Фредерик Пол

День, когда пришли марсиане. В ожидании олимпийцев

День, когда пришли марсиане

Глава первая. Из протокола заседания конгресса

СПИКЕР: С какой целью вы просите слова? КОНГРЕССМЕН ИНГРЭМ (Делавэр): Я хочу выступить в поддержку поправки. СПИКЕР: Вам дается пять минут. КОНГР. ИНГРЭМ: Я прошу позволить мне сверяться с моими пометками.

СПИКЕР: Принимается без возражений. КОНГР. ИНГРЭМ: Господин спикер, достопочтенные члены Палаты Представителей. Поправка A3 к бюджетному законопроекту 1107 Палаты Представителей ставит своей делью лишить так называемый Марсианский Проект всякой финансовой поддержки. Господин спикер, я заседаю в Палате уже восемнадцать лет и уверен, что записи заседаний смогут подтвердить то, что я постоянно поддерживал многие мероприятия, связанные с Американской космической программой, даже если каждый доллар, потраченный на космос означал, что долларом меньше пойдет на высшие национальные приоритеты, такие, как наши школы, наши города, на поддержку находящихся в критическом положении фермерских семей, даже на здоровье наших престарелых граждан. Космическая программа, особенно в том случае, когда она была нацелена на развитие нашей технологии и усиление нашей безопасности, находила во мне самого горячего сторонника. Но всякому терпению приходит конец. Если становится ясно, что предприятие, пусть даже направленное на благие цели, окончилось неудачей, благоразумие требует прекратить его. Настал день, когда мы должны сказать - довольно.

Проект колонизации Марса - есть трата денег, доверенных нам нашими терпеливыми налогоплательщиками. Я настаиваю - нет, требую, чтобы Палата заявила, что на это непростительное разбазаривание наших ресурсов больше не будет субсидировано ни одного доллара!

КОНГР. ГЕЙТЛИН (Алабама): Вы позволите?

КОНГР. ИНГРЭМ: Прошу уважаемую представительницу Алабамы задать свой вопрос.

КОНГР. ГЕЙТЛИН: Уважаемый представитель Делавэра! Если вы поддержите поправку, то не останутся ли наши героические астронавты, ныне находящиеся на Марсе, без средств, гарантирующих им безопасное возвращение домой?

КОНГР. ИНГРЭМ: Благодарю вас за то, что вы дали мне возможность прояснить ситуацию. Мой ответ - нет. Ни одно слово в поправке никоим образом не угрожает безопасности капитана Сирселлера и остальных, оставшихся в живых членов его экспедиции. Поправка направлена на то, чтобы лишить финансовой поддержки дальнейшее развертывание проекта колонизации Марса. О уже потраченных средствах в ней ничего не говорится. Когда через несколько недель расположение планет относительно друг друга станет таким, что астронавты смогут начать свой долгий путь домой, то они и на самом Марсе, и на планетарной орбите будут пользоваться по-прежнему находящимися в их распоряжении и давно оплаченными кораблем, топливом и провиантом. Для спасения этих неудачливых исследователей не понадобится дополнительных расходов. На самом деле поправка ставит своей целью не только прекращение расходования общественных средств на это плохо спланированное предприятие, но и гарантию того, что больше никогда американские юноши и девушки не окажутся в такой трагической ситуации. Господин спикер, в зале шум.

СПИКЕР: Прошу господ конгрессменов успокоиться. Уважаемые члены собрания, если вы желаете продолжить свои разговоры, то не будете ли вы так любезны покинуть зал и выйти в вестибюль? Остальных попрошу занять свои места. Господин представитель Делавэра, пожалуйста продолжайте.

КОНГР. ИНГРЭМ: Господин спикер, позвольте мне говорить прямо. Проект колонизации Марса окончился не просто неудачей - это катастрофа. Двести тридцать восемь человек уже погибли на этой далекой планете. Нам также с прискорбием сообщили, что оставшиеся тридцать восемь погибнут еще до того, как на Марс сможет прибыть следующий корабль. И чего мы достигли потерей этих жизней? У нас появились новые изобретения для нашей промышленности? Новые агротехнические методы для того, чтобы накормить наших людей? Достигли мы хотя бы блистательного триумфа, способного воодушевить нацию? Нет! Нация только погрузилась в уныние и разочарование от того, что экспедиция не достигла какой-нибудь полезной цели.

СПИКЕР: Прошу вас, будьте так любезны немного подождать - в зале по-прежнему шум. Я прошу собрание вспомнить, что у нас до перерыва на обсуждение стоят еще три поправки. Если вы желаете закончить работу до Рождества, то нам необходимо прекратить этот беспорядок. Продолжайте, конгрессмен Ингрэм, прошу вас.

КОНГР. ИНГРЭМ: Я хотел бы остановиться еще на одном вопросе. Как все мы помним, слушание в Специальной Комиссии по Надзору, рассматривавшее причины трагического происшествия на Марсе прервались sine die, поскольку не удалось установить причину крушения транспортной ракеты. Как мы теперь можем быть уверенными в том, что такая же судьба не постигнет любое дальнейшее предприятие такого рода?

КОНГР. ТЭТЧЕР (Иллинойс): Позвольте задать вопрос!

КОНГР. ИНГРЭМ: Прошу вас.

КОНГР. ТЭТЧЕР: Если поправка будет принята, остановит ли это подготовку к полету на Марс других ракет?

КОНГР. ИНГРЭМ: Несомненно. На той стадии, в которой она сейчас находится.

КОНГР. Д'ИТТРИО (Нью-Джерси): Позвольте задать вопрос!

КОНГР. ИНГРЭМ: Прошу вас.

КОНГР. Д'ИТТРИО: Поскольку одна из трех марсианских планетарных ракет разбилась, мы должны принимать во внимание возможность того, что последняя ракета, на которую экспедиция Сирселлера возлагает надежды на возвращение домой, тоже может оказаться неисправной. И если мы не должны больше строить космических кораблей, способных достигнуть Марса, то как мы сможем спасти оставшихся в живых членов экспедиции?

КОНГР. ИНГРЭМ: Никак. Мы не можем их спасти. Если корабль, на котором они будут возвращаться, потерпит аварию, то три года уйдет только на то, чтобы снарядить спасательный корабль, обеспечить удобное окно для посадки и на само длинное путешествие. А поскольку мы не знаем, что вызвало предыдущее крушение, как нам быть уверенными, что и новая ракета не погибнет?

СПИКЕР: Ваши пять минут истекли.

Глава вторая. Марсианское Рождество

За миллионы миль от Земли Марсианская экспедиция Сирселлера готовилась к празднованию Рождества. Никто из них'не писал писем Санта- Клаусу. Никому из них не пришлось выражать пожеланий насчет Подарка, поскольку желание было у всех одно - чтобы дни, оставшиеся до возвращения, - дата была определена исходя из возможности наименьших затрат энергии, - пролетели как можно быстрее и, желательно, без новых смертей.

Покуда оставшиеся в живых считали дни до отлета, на Земле происходило множество событий. Каждый продолжал жить своей жизнью, что бы вокруг ни творилось. В Нью-Йорке один молодой человек обрел Бога. В пригороде Чикаго другой молодой человек приобрел героин. В Афинах и Ост-Индии, на Сансет-стрит в Лос-Анджелесе и на Белтуэе в Вашингтоне, (федеральный округ Колумбия), мужчины, а также женщины и дети за деревьями собственных интересов не видели всего великого леса событий. Если люди даже и уделяли внимание известиям о Марсианской экспедиции, то чрезвычайно небольшое по сравнению с их интересом к заголовкам, кричащим об инфляции или о том, против какой рок-звезды затеяла процесс об авторстве какая-нибудь группка из андерграунда, или какой мировой лидер перещеголял другого в ходе продолжающегося трехстороннего противостояния Вашингтона, Москвы и Пекина.

Таково человечество.

В каждом из людей есть немного от божества, но преобладает питекантроп. Жаль, что в людях меньше от бога, чем от обезьяны. Но они таковы как есть, и ничего тут не поделаешь. Других нет.

Тем временем Рождество все приближалось, это чувствовали и члены Марсианской экспедиции Сирселлера. Изо всех, оставшихся в живых, больше всего думал о нем Генри Стигмен. Правда, Рождество на Марсе всего лишь абстракция. Календари не совпадают. Земной день зимнего солнцестояния никак не связан с марсианским временем года. Но как только экспедиция высадилась - вернее, когда они собрались вместе после катастрофы при посадке, - капитан Сирселлер постановил приказом, что они будут придерживаться земного двенадцатимесячного календаря. Поэтому Генри Стигмен отмечал оставшиеся до Рождества дни, в особенности по той причине, что это будет его последнее в жизни Рождество. Он любил читать о детских Рождественских праздниках у Диккенса и смотреть старые ленты вроде «Чуда на 34-й улице». Когда календарный ноябрь уполз, за ним минул День благодарения, и время стало медленно приближаться к Рождеству, Стигмен все чаще стал задумываться о том, откуда взять рождественскую оберточную бумагу для подарков и рожденственские открытки, но больше всего он думал о рождественской елке. Он мог бы сделать открытки. Можно было бы придумать что-нибудь и с рождественской бумагой, будь у них подарки друг для друга. Но откуда же взять елку на Марсе?

Для экспедиции это было второе Рождество на Марсе. Год назад они собрались всем составом и попытались отметить Рождество. Большинство из них были еще живы и вполне здоровы, поэтому они вместе соорудили нечто елкообразное - точнее, деревообразное - из гнутого пенопласта и прозрачных трубок. После того, как это сооружение обрызгали краской из пульверизатора, оно, по крайней мере, стало казаться зеленым. Но елкой оно не пахло. А как только они увешали его ярко-красными и зелеными микроматрицами, взятыми из ящиков с запасными частями и гирляндами приборных огней, оно хотя бы оживило общую комнату. Они пошли даже дальше. Соорудили костюм для Санта-Клауса из чьего-то длинного красного фланелевого комбинезона, затолкали внутрь чьи-то свитера и сделали волосы и бороду из чьего-то кудрявого парика. В результате волосы и борода получились скорее платиновыми, чем белокурыми, но это было самое несущественное из различий. Даже Санта-Клаус очень мало что мог им подарить. Большинству из них он не мог подарить даже возможности остаться в живых.

Генри Стигмен не был рядовым членом коллектива исследователей Марса. Он не был ни ксеноантропологом ни ксенобиологом (хотя эти профессии оказались не слишком полезными ). Он также не обладал какой-либо особенной специальностью, которая помогла бы сделать существование оставшихся в живых вполне (или хотя бы) терпимым, то есть, он не был ни химиком-пищевиком, ни техником-энергетиком, ни медиком. Стигмен был инженером-строителем. То есть, он управлял тракторами. Он управлял интересными видами тракторов - ядерным, который проползал сквозь марсианские скалы, проплавляя в них туннели, а также двумя моделями на солнечных батареях, которые разровняли поверхность планеты в двадцати метрах под их поселением. Конечно, он не водил их лично. Те места, куда отправлялись его трактора, были не слишком гостеприимны к человеку.

Когда было нужно, он садился перед телеэкраном и управлял своими тракторами дистанционно. Но с тех пор, как капитан и совет решили, что ни к чему строить новые купола и исследовать новые аномалии, существование которых показал гравитометр, это случалось все реже. Это тоже было более-менее по-рождественски. Словно весь огромный мир где-то там, а огромный Марс только поле для игры в электрические поезда. Кроме того, все это выглядело еще так, будто он был хоть чем-то полезен колонии из тридцати девяти - когда-то двухсот семидесяти шести - большей частью больных людей.

Поскольку в его деятельности больше не было необходимости, Стигмен осмеливался играть в свои игрушки когда хотел. Это не давало ему путаться у других под ногами и ничего не стоило. Это не отнимало у остатков экспедиции драгоценного рабочего времени одного из ее членов, поскольку Стигмен все равно уже не мог работать в полную силу. Лучевая болезнь повлияла на его нервную систему. Когда он пытался сделать что-нибудь очень необходимое, его чуть ли не било в припадке. Поскольку землекопальщики были на девяносто процентов автоматическими, он не мог здесь особенно навредить, но ему нельзя было доверить никакой тонкой работы - например, сменить судно умирающему. Кроме того, занятия Стигмена съедали очень мало энергии, по сравнению с энергетическими затратами всей экспедиции. У протовольтаических каскадов пока было полно времени на перезарядку, и они вырабатывали достаточно тока для работающих на поверхности тракторов. Для туннеллера имелся запас топливных стержней, куда больший, чем могло бы понадобиться - его спасли из-под обломков второй ракеты. Оборудование, бывшее на борту ракеты, погибло полностью, но трудно сильно повредить увесистые, изолированные тяжелой оболочкой радионуклидные стержни. Еды, воды, тепла и света также хватало. В этом отношении колония была хорошо обеспечена. Не хватало только трех вещей: людей, цели и надежды. Большинство из них потеряли и надежду, и цель после аварии второй ракеты - экспедиция прибыла сюда, чтобы проводить научные исследования. Когда беспилотная ракета отклонилась от оси и разбилась, ее топливные контейнеры разнесло, все тонкие детали оборудования, из которых оно большей частью и состояло, переломались, и почва пропиталась радионуклидами. И не только почва. Ошибка в траектории была не единственной неудачей. Кто-то в непростительно безумной горячке пытаясь спасти то, что было возможно, принес вниз, в пещеру радиоактивно горячую трубку. Кто-то еще встроил ее в водные рециркуляторы и она кипела там больше суток, а мельчайшие продукты распада просачивались в питьевую воду, пока кто-то из команды не догадался сунуть дозиметр в свой кофе. Из-за этого, естественно, все получили дозу. Они не могли жить без воды. Они пили ее, мрачно глядя на то, как чернеют дозиметры. Они пили насколько могли мало, и, как только смогли, стали вытапливать воду из вечной мерзлоты под марсианской полярной шапкой, что была от них всего в дюжине километров, но к тому времени люди уже начали болеть. Доза была не слишком высока. Ее хватало, чтобы убить, но не слишком быстро.

Было и еще одно негативное последствие. Мощная машина публичной пропаганды НАСА изо всех сил сражалась за них, но силы были слишком неравны. Сколько бы телевидение ни передавало душераздирающих интервью с рыдающими женами и детьми, сколько бы ни делал заявлений президент, сколько бы ни просил - общественное мнение насчет экспедиции не поддавалось пропаганде. Клоунская команда - так о них думала общественность. Пропили свою ракету. Погубили оборудование. Да еще и себя .

К счастью для американского духа, появился новый американский чернокожий теннисист, выигравший в этом году Уимблдонский турнир, а также новая кинозвезда по имени Максимилиан Моргенштерн, который на досуге по-настоящему боролся с гризли. Общество нашло новых героев. И редко теперь вспоминало, если вообще вспоминало о тех, кто погибал на Марсе.

Итак в день, который по календарю был двадцать первым декабря, Генри Стигмен выбрался из койки, ощупал языком десны, чтобы проверить, не кровоточат ли они, и отправился в общую комнату, чтобы, не торопясь, позавтракать. Сначала он заглянул туда, чтобы посмотреть - вдруг капитан Сирселлер пришел сегодня раньше, чем обычно? Но его не было. Была только Шарон баз-Рамирес, биохимик. Взяв из холодильника свою полупротертую еду и, разогрев ее в микроволновой печи, он сел рядом с ней. Шарон баз-Рамирес была из тех немногих, оставшихся в живых, которые обходились с Генри Стигменом как с полезным человеком. Это, несомненно было потому, что он доставил ей пробы скальной породы со следами органики. «Жизнь на Марсе!» - таков был заголовок их сообщения. Они надеялись, что дома это снова вызовет воодушевление. Но то, что нашел Стигмен, не было по-настоящему живым. Это были только химические вещества, которые, возможно, когда-то были чем-то живым и, кроме того, сообщение шло в день, когда кинозвезда убила медведицу гризли с медвежатами.

- Генри, - сказала Шарон баз-Рамирес, - не окажете ли вы мне услугу? Посмотрите, не сможете ли вы добыть образцы получше?

Она казалась очень усталой.

Он ел свою полупротертую пищу очень медленно, рассматривая собеседницу: черные круги под глазами, усталая складка у рта.

- Что значит получше? - спросил он. Она устало пожала плечами.

- Из-за нагрева сверла они спеклись, - пожаловалась она. - Их структура разрушилась.

- Я пытался использовать холодные сверла, Шарон! Я даже сам вышел наружу! И даже использовал взрывчатый порошок и детонатор…

- Не волнуйтесь, Генри, - резко сказала она, протянув руку, чтобы стереть пролитую еду с его комбинезона.

Он пробормотал извинения и взял себя в руки.

- Может, вам удастся где-нибудь найти расщелину, -сказала Шарон. - Вы попытаетесь, да? Я ведь биохимик, а не какой-нибудь офицер-пьяница, да и мне уже порядком надоело кормить больных, из-за того, что у меня нет никакого более серьезного дела .

- Я постараюсь, - сказал он, и всю дорогу к своей операторской обдумывал, как бы ему выполнить это обещание.

Обычно Генри Стигмен проводил время перед пультом управления, бросая свой атомный туннеллер на марсианские скалы, проделывая в них длинные прямые шахты, то и дело останавливаясь, чтобы, повернув туннеллер вокруг его собственной оси, сделать обход или поворот. Не было похоже, чтобы хоть что-нибудь из того, что он делает, когда-нибудь пригодилось на деле. Или для чего-нибудь потребовалось. Но эта работа ничего не стоила. Когда ему надоедал туннеллер, он мог взяться за бульдозеры для работ на поверхности и нагромоздить побольше марсианской почвы на фундамент купола входного шлюза или оборудовать ремонтную платформу и проверить фотобатареи, снабжавшие их энергией для внутренних помещений. Машины были очень хорошо сконструированы и не требовали особого ухода, но эта работа, по мнению Стигмена, была его главным вкладом в благосостояние экспедиции… даже если механизмы со всей очевидностью просуществуют куда дольше, чем колония.

Поразмыслив о том, как бы отблагодарить Шарон баз-Рамирес, он решил на сей раз использовать глубинный туннеллер. Он провел его в глубину марсианской скальной породы в двенадцати километрах к северу от лагеря. Стигмен не очень-то смотрел на то, что делал. Мурлыча под нос «Адест Фидель», он думал отчасти о Шарон баз-Рамирес, отчасти о маленькой бледной слабой Терри Каплан - последней из тех, кто начал быстро терять кровь.

Приборы показали температурный всплеск перед острием сверла. Он тотчас отключил сверло и обследовал скалу перед ним звуковыми зондами. Показания шкалы свидетельствовали, что скала очень тонка. Развертка показала наличие бугорчатого, большей частью сферического образования, весьма объемистого, полного темных, испещренных белыми черточками объектов. Генри Стигмен внезапно улыбнулся. Пещера! Это даже лучше расщелины в скале! Он сможет проникнуть внутрь с одной стороны, дать скале охладиться, и отвести туннеллер назад. Затем он сам сядет в него и вернется, чтобы собрать все образцы - «не спекшиеся», которые могли бы понадобиться Шарон. Он снова поставил сверло на низкий накал и медленно продвинул туннеллер еще на метр. Приборы показали, что он проник внутрь. Стигмен отключил сверло и подумал минуту. Изрядный опыт говорил ему, что нужно сначала подождать полчаса, чтобы скала охладилась, а затем уже раздвигать затвор тонкой и редко используемой оптической системы. Он мог подождать. Или мог отвести туннеллер назад не осматривая пещеры и проникнуть внутрь сам, что в любом случае заняло бы два-три часа. Он пожал плечами, потянулся и откинулся в кресле, с улыбкой пережидая необходимое время. Шарон будет по-настоящему довольна! Особенно, если окажется, что на камне пещеры есть что-нибудь органическое - хотя, предостерег он себя, это, конечно, не гарантировано. Это, в действительности, встречается чертовски редко. Кора планеты Марс была очень холодной и безжизненной. Только в некоторых очень немногочисленных местах, где благодаря случайным возмущениям глубинного тепла на миг, небольшой участок становился теплее, чем его окружение;-можно было надеяться, что хоть это способно как-то поддержать жизнедеятельность микроба. Все-таки они с туннеллером сейчас были под полярной шапкой. Там кое-где, в конце концов, могла быть остаточная вода…

Когда время истекло, он посмотрел на экран и в луче прожектора увидел, что да, вот она, пещера - только не совсем пустая. И это не природное образование. Это был огромный пузырь в теле скалы, окаймленный тем, что могло бы быть узкими карнизами и тем, что выглядело как балконы, и повсюду было нечто вроде полок и столов. На некоторых из них лежали какие-то предметы. Тенри Стигмен не знал, что он обнаружил, но вид всего этого вызывал странное ощущение. Он минут двадцать не мог осознать того, что увидел. К тому времени на его вопли в операторскую сбежались остальные. Они тоже начали вопить. Капитан Сирселлер приказал Генри отойти прочь, потому что, естественно, боялся, что тот разволнуется до такой степени, что сшибет что-нибудь или нажмет какую-нибудь не ту кнопку. И все-таки с порога он мог видеть кое-что из бывшего на экране и слышать то, что каждый кричал другому. Он четко услышал, как Марти Лоулесс прокричал:

- Знаешь, что это? Это же марсианский универмаг Мэйси!

Следующий шаг предпринял капитан Сирселлер - за это капитанам и платят.

- Назад! - приказал он. - Все отошли от пульта! Быстро! Пусть Генри уберет этот чертов бур, чтобы мы могли войти внутрь!

Поэтому Генри снова очутился перед пультом. Капитан навис над одним его плечом, а все прочие, как казалось Генри, - над другим. Генри положил руку на стартовый рычаг и помедлил, оглянувшись на капитана.

- Вы хотите, чтобы я отвел его назад?

- Да, черт возьми, назад! Убери его с дороги, дурень! Стигмен кивнул.

- Отвести его прямо сюда? - спросил он. Капитан объяснял ему, - очень доходчиво - что он может поставить туннеллер где угодно, только бы убрать его с дороги, чтобы первая исследовательская партия могла пройти внутрь и осмотреть находку. Генри молчал и все сильнее сутулился. К тому времени, когда Стигмен с трудом, медленно отвел туннеллер назад на две или три его длины и начал прокладывать боковой туннель, чтобы спрятать его, он остался в комнате почти один. Но не совсем один. Ходячие больные - Терри Каплан и Брюс Де-Анджелис и еще один или двое, кто мог смотреть, но кому было не под силу отправиться в путь к находке, хрипя и задыхаясь стояли у него за спиной. Но те, кто мог добраться до пещеры, уже ушли.

Туннель от базы до «универсального магазина» был немного больше тридцати трех километров, причем пять последних были еще не отглажены. Колесный транспорт не мог проехать по этому отрезку, но никто не захотел ждать, пока туннель будет закончен полностью. Потому две первые партии отправились по шестеро или по восемь человек на колесных туннельных вагонетках до того места, где кончалась гладкая часть туннеля. Затем они пошли пешком. Они шли - в дыхательных масках и с рюкзаками, таща за собой тележки или волокуши с камерами, инструментами и оборудованием. Они должны были идти. Они вынуждены были идти. Каждый из них, кто еще мог ходить, должен был добраться туда и посмотреть своими глазами, потому, что «универсальный магазин» на световой год превосходил все открытия, которые сделала на Марсе экспедиция, и, следовательно, почти искупал смерть чуть ли не всех членов экспедиции.

Они шли почти все. За исключением тех, кто действительно был слишком слаб, чтобы проделать этот путь… и Генри Стигмена. Тому, кто нашел «универсальный магазин» не было разрешено войти в него. И не потому, что он был нужен здесь, чтобы отвести большой туннеллер и позволить людям войти внутрь. Последний приказ капитана Сирселлера очень ясно дал это понять. «Ты остаешься здесь, Стигмен, - сказал он, - ты понял? Остаешься, и все».

Первые десять минут Стигмен и стоящие рядом с ним его товарищи по несчастью не видели на экране ничего кроме развертки показаний звукового зонда, демонстрирующей через какой тип скальных пород прошел туннеллер. Затем Стигмен выключил зонд и переключился на канал переносных камер в первой вагонетке.

- Это оно и есть? - спросила Терри Каплан. Для того, чтобы говорить, ей приходилось задерживать дыхание. -Это совсем… совсем… - она глубоко вздохнула, - совсем не похоже.

- Это только туннель, - рассеянно сказал Стигмен, наблюдая, как головокружительно поворачивается поле обзора. Первая партия вошла внутрь, и тот, кто тащил эту камеру, с облегчением переключил ее на режим автоматического сканирования. Стигмен с завистью смотрел на то, как остальные - один взволнованнее другого - входят в страну чудес, открытую им для них. Марта Лоулесс, шести футов ростом и пятидесяти шести лет от роду всем своим тощим телом залезал в призматическое сооружение в центре пустого пузыря и кричал, вылезая из него:

- Это действительно магазин! Что-то вроде магазина! Или как закрытый рынок! Как огромная рыночная площадь, где можно найти все!

- Это может оказаться товарным складом, - возразил Мануэль Эндрю Эпплгейт, старший из выживших археологов, которого раздражало предположение инженера связи.

- На большей части полок ничего нет, Мэнни-Энни, - заметил капитан Сирселлер.

Лоулесс и на это ответил.

- То, что могло разрушиться, естественно, разрушилось! - прокричал он, - Бог знает сколько веков этому складу! Но это действительно магазин! Восточный рынок! Базар!

В операторской кабине Терри Каплан прошептала Стигмену - казалось, она при последнем издыхании:

- Это на самом деле универмаг Мэйси, Генри. О, как это понравится Мортону!

Ей никто не ответил, потому, что Терри была вдовой. Мортон Каплан уже больше трех месяцев был мертв.

Итак, экспедиция снова ожила - насколько могла, ведь большинство ее членов уже были погребены в марсианской почве. Снимки, образцы, диаграммы, всякого рода данные - каждый хотел сразу же приступить к своей работе. Нет! Но после того, как археологическая группа сделает свои описи! Сейчас! Сначала я! Члены экспедиции на всю катушку получали удовольствие от своей работы не только потому, что их просто лихорадило от находки, но и потому, что впервые за многие месяцы они действительно получили какие-то признаки интереса к ним Земли. Это произошло не сразу. Сообщение дошло до штаба НАСА меньше, чем за полчаса. Но никто в штабе НАСА не удосужился обратить внимания на первые волнующие известия. Несколькими часами позже какой-то, вне всякого сомнения изнывавший от скуки, связист решил, что он, в конце концов, мог бы отработать свой дневной заработок, просмотрев последнюю партию накопившихся сообщений. Он так и поступил. И всю скуку как рукой сняло.

На Земле была подходящая обстановка для того, чтобы снова заинтересоваться Марсом. Кинозвезда проиграла свою последнюю схватку с гризли, причем окончательно. Появился новый югославский паренек, у которого под ногами теннисный корт прямо-таки воспламенялся. Потому новости показывали отснятые на Марсе кадры и ввели ежедневную передачу после вечернего выпуска. Отдел общественной информации НАСА чувствовал себя на седьмом небе. Еще! - умоляли они. Не только зернистые старые археологические фотографии и прорисовки. Хотим личностей! Интервью! Интервью, в первую очередь, с тем героем экспедиции, который первым нашел марсианский универмаг!

Так как капитан был истинным, хорошо подготовленным НАСовцем, он понял в чем его долг и выполнил его. Он отвлек Шарон баз-Рамирес от ее тонкой работы по изучению образцов плесени явно органического состава из «универмага» и приказал ей залатать дырки в старом комбинезоне Стигмена. Единственный оставшийся в живых хирург был оторван от ухода за умирающими, чтобы подстричь и выбрить Генри. Затем Генри поставили перед телекамерой.

Капитан Сирселлер, естественно, сам организовывал это интервью. Он вспомнил все, чему его учили. Нашли два самых приличных во всей колонии стула и поставили их по краям стола перед камерой. На стол положили какую-то причудливую металлическую штуковину. Это был наиболее эффектный предмет из тех, что археологи позволили принести сюда. Затем капитан знаком велел повернуть камеру к нему. Как только это было сделано, он улыбнулся прямо в объектив.

- Приветствую вас, друзья, - сказал он. - Говорит Марс. Под моим руководством экспедиция продолжала исследование этой древней планеты, как на ее поверхности, так и внутри нее. Только что мы сделали величайшее в человеческой истории открытие. По моему указанию Генри Стигмен расширял сеть наших исследовательских туннелей. Он случайно проник в закрытую подземную камеру, объемом примерно в двадцать тысяч кубометров. Она разделена на пять уровней. Все уровни заполнены треугольными призматическими конструкциями. Каждый треугольный отсек заполнен различными видами предметов. По моему приказу наши специалисты провели первичный осмотр. Они сделали предположительный вывод о том, что это товары, а сама пещера является чем-то вроде марсианского торгового склада. Это, - он взял со стола блестящий предмет, - возможно является научным прибором или даже домашней утварью. Конечно, большая часть содержимого этого «склада» заржавела, пришла в негодность или просто рассыпалась - ведь эти предметы пролежали здесь очень-очень долго. Потому я приказал нашим археологам обращаться с ними с величайшей осторожностью, чтобы никакие ценные данные не пропали.

Камера отъехала назад, чтобы показать место, откуда был взят предмет, а также Генри Стигмена, зачарованно слушающего капитана и ковыряющего пальцем в ухе. Стигмен совершенно не знал, что ему делать. Ему была дана одна инструкция - расслабься. Но как тут расслабишься, когда капитан искоса бросает на тебя такие холодные взгляды. Сейчас у него было это странное зудящее ощущение, которое означало, что его расстроенная нервная система снова перевозбуждена. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул.

- Теперь, - подчеркивая каждое слово, сказал капитан, - я хочу представить вам человека, который, следуя моим указаниям, первым проник в это марсианское чудо - Генри Стигмена!

Стигмен резко открыл глаза, посмотрел в камеру и зажмурился. Ему не нравилось, что камера смотрит на него. Он отвел глаза в сторону, но его взгляд упал на монитор, что было еще хуже - он увидел, что дрожит. Он попытался взять себя в руки, но от этого дрожь только усилилась.

- Генри, - сказал капитан, - расскажите нам, что вы почувствовали, когда проникли в пещеру.

Стигмен немного подумал, затем неуверенно сказал:

- Я хорошо себя почувствовал!..

- Хорошо! О, да, мы все ощутили себя точно так же, - терпеливо, что было заметно, сказал капитан. - Но когда вы выполнили задачу, которую я поставил перед вами и впервые увидели доказательство существования на Марсе жизни - даже разумной жизни! - были ли вы удивлены? Взволнованы? Счастливы? Может, вам захотелось рассмеяться от радости? Заплакать? Или сразу и то, и другое?

- Наверное, - сказал, задумавшись, Генри.

- Но осознали ли вы, что все великие жертвы - жизнь стольких из нас и замечательная поддержка американского народа - сделали это возможным? Осознали ли вы, что открытие стоило этого?

Генри сумел найти безопасный ответ:

- Я точно не помню, капитан, - быстро сказал он. Капитан подавил вздох и дал знак Мине Уэндуотер - из выживших женщин она выглядела лучше всех. Она вошла в поле обзора камеры с бутылкой шампанского и стаканом.

- Это вам, Генри, - сказал капитан, наклонившись вперед, чтобы оставаться в поле зрения камеры, пока Мина наполняла стакан.

- Это вам в награду за то, что вы так успешно выполнили мои указания!

Генри осторожно держал стакан, пока Мина наполняла его. Затем она присела в очаровательном реверансе перед ним и капитаном и удалилась. Генри посмотрел на капитана, ожидая указаний.

- Пейте! - напряженно сказал капитан. Временами, думал он, кажется, что приказы отдела общественных связей НАСА о соблюдении гражданских прав слишком дорого обходятся. - Давайте! - приказал он замявшемуся Генри.

- Есть, капитан, - сказал тот.

Он уставился на стакан, затем вдруг резко поднес его к губам. Половина содержимого выплеснулась на него и на пол. Затем - поскольку бутылка-то была от шампанского, но содержимое вовсе им не было, это была некая пузырящаяся жидкость, состряпанная химиками, чтобы наполнить пустую посуду, - Стигмен подавился и стал отплевываться. По его телу прошла судорога, он уронил стакан и сел, разинув рот, тупо глядя в камеру.

Поддержать моральный дух стоит не просто больших хлопот, иногда это вовсе не удается. Капитан широко улыбнулся в камеру и сказал:

- На этом мы заканчиваем наше интервью с Генри Стигменом, который под моим руководством… что там, Генри? - раздраженно спросил он.

Стигмен довольно давно прекратил тыкать пальцем в свой перемазанный комбинезон и махал капитану рукой, как сумасшедший.

- Я хотел только сказать еще одну вещь, - попросил он. - Эй, вы, дома! Знаю, еще рановато, но - с Рождеством!

Стигмена после этого заставили еще раз пройти осмотр у врача, который всю ночь наблюдал за ним в палате лежачих и умирающих. Хирург изучил данные своих тестов и фотопластинки и сухо сказал Генри :

- Боюсь, что вы умираете. Вам осталось несколько недель. Ваши миелиновые оболочки разрушены. Очень скоро все станет хуже… Правда, хорошая прическа получилась?

Когда Генри пришел в кабинет капитана, его там не оказалось. Хирурга тоже не было, хотя его отчет уже прошел по сети, и старший помощник командира изучала его на экране.

- Чего вы хотите, Генри? - спросила она. - Вы хотите пойти в пещеру? Ради Бога, нет! Капитан Сирселлер никогда этого не позволит. Отчет хирурга очень четко показывает это - ваши моторные рефлексы слишком ненадежны, а там очень хрупкое содержимое, и мы не хотим, чтобы вы что-нибудь сломали.

- Я ничего не сломаю, - воспротивился было он, но она уже не слушала его. Она просто от него отмахнулась.

Никто больше не хотел слушать его, хотя некоторые пытались отмахиваться от него более мягко.

- Вы же не хотите испортить ваше собственное открытие, не так ли? - сказала Мина Уэндуотер.

Стигмен признал, что нет.

- Тогда разве не глупо было бы пускать вас туда и портить все дело? Вы же поломаете незаменимые вещи! Приведете их в беспорядок так, что археологи не смогут закончить свои исследования.

- Он нахмурился, и Мина рассудительно добавила:

- Вы же знаете, как важно для археологов и антропологов исследовать вещи в том виде, в каком они были оставлены.

- Я же ни до чего не дотронусь, - взмолился Стигмен.

- Конечно, вы не хотите ничего испортить. Нет, -мягко сказала она, - вы только постоите там не входя, хорошо? Вы же понимаете, мы не можем допустить больше несчастных случаев.

Она ушла прежде, чем он успел напомнить, что это не он разбил транспортную ракету и загрязнил воду продуктами распада. Шарон баз-Рамирес мягче отнеслась к нему, но она была сильнее занята. Она отвлеклась от пробирок с пробами ровно настолько, чтобы сказать:

- Я честно ничем не могу вам сейчас помочь, Генри, но не тревожьтесь. Рано или поздно они позволят вам войти туда, вы же сами понимаете.

Но если это не будет рано, то может стать и поздно. Стигмен сказал отстраненно:

- Вы знаете, что сегодня сочельник?

- О, уже… С Рождеством, Генри! - сказала она, повернувшись на лабораторном стуле к своим пробиркам.

Стигмен медленно зашагал на негнущихся ногах к своей операторской. Этот путь сегодня показался длиннее обычного. Он мимоходом подумал о том, сколько, по словам хирурга, ему осталось. Затем он оставил эти размышления - раз он ничего не может поделать, то нечего и думать об этом.

Коридор не просто казался длиннее обычного, он определенно был длиннее, чем полагалось бы по каким-либо разумным причинам. Четверть километра от одного конца до другого, через каждые пять-шесть метров дверь в чью-нибудь спальную комнату, мастерскую или склад припасов. Большей части припасов уже не было. Как и людей. Поэтому больше половины дверей были забиты.

Стигмен безразлично активизировал туннеллер. Затем безучастно сел перед экраном, не давая приказа двигаться вперед. Иногда ему нравилось выписывать круги и восьмерки под поверхностью Марса, высверливая пустоты в древней планете, пронизывая ее червоточинами и каналами, подобных которым Марс не знал. И, похоже, больше никогда не узнает, но и не забудет. Марсианская кора была слишком толстой, старой и холодной, чтобы сжаться и снова стать непорочной. Артерии, проложенные Стигменом, останутся тут навеки.

Он отключил туннеллер и подумал о поверхностных тракторах. Однако он не слишком любил работать на поверхности. О, как же это захватывало в первые недели после высадки - наперекор смертям и року, что навис над большинством из оставшихся в живых! Ему так нравилось разравнивать вечные, девственные марсианские пески и гравий под фундамент для огромной параболической антенны передатчика, пославшего их сигналы обратно на Землю, или отправляться за пятьдесят, а то и сотню километров, чтобы собирать и привозить образцы для исследований. Даже вид карликового, далекого солнца и то приводил в трепет. А каким удовольствием было смотреть на точечки раскаленного света - на звезды! Как изумлял, странно близкий горизонт… И все это казалось чудом - все время. За каждым холмом таилось чудо - и этим чудом был Марс. Что они найдут, когда окажутся за этим холмом? Город? Оазис? Или… марсиан?

Или - когда иссякли надежды найти хоть что-нибудь из этого… дерево? Или куст?

Или тонкую заплату мха на камне?

Они не нашли ничего. Только те же самые стерильный песок и скалы или загрязненный песком лед у края полярной шапки. Даже слабое солнце и раскаленные добела звезды больше не вызывали восхищения.

Стигмен пнул скальную стену под приборной доской.

Затем он просиял.

В конце концов, сегодня же сочельник!

Итак, Стигмен опять совершил долгий переход в кабинет капитана, зайдя по дороге в свою комнату. Костюм Санта-Клауса все еще был там, в ящике под его койкой! Он вытащил рюкзак, затолкал туда костюм и поспешил по коридору. Капитана Сирселлера не было на месте, а лейтенант Теска не поддержала его.

- Он в универмаге, - сказала она, - и действительно очень занят, как и я - я сама туда собираюсь. Что, Рождественский вечер? Нет-нет, я не могу разрешить этого, правда, Генри, - терпеливо, очень терпеливо говорила она. - Я думаю, вы просто не понимаете, что для нас значит эта находка. И именно сейчас у нас нет времени на эту чепуху.

Однако она не препятствовала Стигмену увязаться в поездку с ней. Вагонетка на больших колесах мягко катилась по туннелю до тех пор, пока они не добрались до невыровненного участка. Там первый помощник капитана выскочила из вагонетки и быстрым шагом преодолела оставшиеся несколько километров. Стигмен терпеливо тащился вслед за ней. Его походка становилась все хуже и хуже, он понимал это. Колени вихляли - это не было больно, просто казалось, что суставы слишком свободно сочленены так, что он не был уверен, что на каком-нибудь шаге ноги не подломятся. Икры начали болеть -теперь он неуклюже ставил ноги и непривычные к этому мускулы растягивались. Дорога заняла у него час, но, когда он добрался до боковой шахты, где оставил туннеллер, он уже мог расслышать впереди голоса. Самый громкий принадлежал капитану Сирселлеру. Он спорил с Мануэлем Эндрю Эпплгейтом перед входом в пещеру. Между ними Стигмену была видна внутренность пещеры - он никогда не смотрел на нее так. В ней размес-тили два десятка ярких ламп, высвечивавших яркие и пастельные цвета, группки давно проржавевших металлических предметов и груды Бог знает чего, превратившегося в черную крошку. Когда капитан заметил Стигмена, он повернулся и набросился на него:

- Что ты тут делаешь? Я же сказал тебе сидеть на месте!

- Я не входил внутрь, капитан, - покорно ответил Генри. - Я только хотел спросить, будем ли мы в этом году праздновать Рождество.

- Рождество? - повторил капитан.

- Что за Рождество? - сказал вслед за ним Эпплгейт. -У нас нет на это времени, Генри. Все слишком заняты!

- Я не слишком занят, Мэнни-Энни, - сказал Стигмен, но капитан оборвал его.

- Так найди себе дело! Выкопай что-нибудь полезное!

- Я уже накопал в шесть раз больше, чем нам когда-нибудь сможет понадобиться.

- Тогда расширь какие-нибудь туннели!

- Но я уже… - начал было Стигмен, попятившись от капитана и поскользнувшись на куче посыпавшихся камней из скальной породы, сквозь которую проникло з пещеру сверло. Он шатнулся к капитану. - Ох, простите,-сказал он, - но расширять ничего не нужно. Даже кладбище.

- Вон! - прорычал капитан.

И Стигмен пошел прочь. Он немного помедлил у туннельного вагончика, еще раз глянув на капитана. Но тот снова погрузился в спор с Мэнни-Энни Эпплгейтом.

Стигмен вздохнул и отправился по длинной неровной дороге к жилому куполу. В конце концов, не мог же он забрать вагончик и оставить прочих на произвол судьбы. Но, пройдя метров двенадцать по туннелю он вдруг просиял, пошел быстрее и свернул в шахту, в которой он оставил туннеллер. Он же сможет поехать домой! Не по этому туннелю, конечно, но что ему помешает сделать другой? Стигмен прижался к исцарапанному металлу туннеллера там, где его корпус закруглялся, переходя в прямую плоскость бока. Нашел утопленный в корпусе запор. В него, конечно, набились осколки камня, но он терпеливо вычистил их оттуда, открыл люк, влез внутрь и пробрался к водительскому креслу. Места здесь было мало, в кабине все еще было слишком жарко после последнего рывка в проделывании туннеля, но это была только его кабина. Он вытащил из рюкзака костюм Санта-Клауса и подложил его под голову. Затем он откинулся в кресле и закрыл глаза.

Он не спал.

Немного погодя он выпрямился, включил работающие сейчас на холостом ходу схемы, проверил приборы. Туннеллер, как и контрольные схемы, имел связь с лагерем, и Стигмен решил было дать знать кому-нибудь из тех, кому до этого было дело, где он находится. Он подумал, что можно было бы оставить еще и сообщение о своем самочувствии, потому, что он действительно начал чувствовать себя очень своеобразно. Но, поскольку очень немногим это было на самом деле небезразлично, Стигмен передумал. Он отключил коммуникационную систему. Затем он перевел рычаг на сверла и включил моторы туннеллера. Раздался рев. Кабина и весь туннеллер коротко, резко тряхнуло. Туннеллер двинулся вперед, в глубину девственных марсианских скал.

Двадцатью минутами позже Стигмена в первый раз вырвало. К счастью, он был к этому готов. Качающиеся движения туннеллера могли бы вызвать тошноту у любого, даже если бы он не пил радиационно-загрязненной воды колонии. Стигмен отыскал резервуар - на самом деле это был контейнер от одного из топливных стержней, чтобы собрать рвоту. Когда его кончило рвать, он был весь в поту, у него кружилась голова, но на душе было спокойно.

Он немного прибавил скорость и начал бурение.

У него не было определенной цели, кроме как продолжать двигаться. Ему нравилось не ставить перед собой цель. Именно так находят неожиданное. На конце бура, где чудовищные, невероятно твердые, крепкие зубья вгрызались в скалу, располагались два утопленных заподлицо звуковых генератора. Каждую секунду, каждый из них производил резкий, словно выстрел, щелчок, причем частота испускания звука у каждого была довольно разная и сильно отличающаяся от звукового спектра работающего бура, что давало возможность акустическому приемнику внутри выделять их. Каждую секунду они испускали звук и улавливали эхо трещин, дефектов и мягких участков и передавали результаты на экран перед Стигменом. Конечно, у Стигмена не было ветрового стекла. Стекла, подходящего по прочности корпусу туннеллера просто не существовало, да и будь таковое, сквозь него, в основном, не на что было бы смотреть. Но акустический экран был не хуже стекла.

Стигмен откинулся назад, глядя, как картинки на дисплее сменяют одна другую. В основном это были мягкие участки в теле скалы перед ним - интрузии более легких пород может быть, или линзы клатрата, загрязненного твердыми включениями льда, самое близкое к жидкой воде из того, что они нашли на Марсе. Или, может - еще одна полость? Жаль, подумал Стигмен, что он так скоро умрет… Это уже не ужасало его. Первое потрясение от осознания этого давно уже улеглось. Уже год он знал, что жить ему недолго, и почти был уверен, что не доживет до взлета, тем более не переживет бесконечного возвращения на околоземную орбиту и домой. Значит, тамошних радостей он больше уже не увидит. Так же как никогда не увидит облаков в синем небе. Никогда не будет плавать. Никогда не увидит чудес, на которые у него не хватало времени - Ниагарский водопад, Стонхендж, Великую Китайскую стену… Никогда не будет больше настоящей полной луны, радуги, грозы. Никогда он не остановит такси на городской улице, никогда не пойдет в кино с хорошенькой женщиной, никогда-Никогда, ничего этого не будет… С другой стороны, успокоил он себя, вряд ли отыщется человек, который когда-нибудь увидит то, что он видел на Марсе! Даже сейчас, когда он смотрел на экран, это было чудесно! Сейчас он был за несколько километров от «универмага», глубоко под тонким пятном сухого и пропитанного водой льда, именуемого Северной Полярной шапкой. Обманчивые цветные изображения на экране складывались в прелестные узоры, постоянно меняющиеся по мере продвижения туннеллера, как только сонары получали более точную информацию о том, что находится перед ними. Если где-то на всем Марсе и была тектоническая активность, то центр ее был неподалеку отсюда, где эхозонды показывали наличие выбросов более теплой, легкой и мягкой субстанции, а в нескольких местах даже жидкой воды. Питер Браганца, главный геолог, уподобил некоторые из них фонтанам белого или черного дыма на дне некоторых земных морей, медленному выходу вверх слабого остаточного тепла из коры старой планеты. Именно из таких выбросов Стигмен и принес образцы, которые привели в такой трепет Шарон баз-Рамирес. Органика! Почти определенно органическое вещество, думала она, - но нагрев туннеллера выпарил из минералов воду и спек углеводородные вещества. Если бы у них было бы хоть что-то из оборудования, которое они должны были бы иметь, в частности, сканнер для ядерного магнитного резонанса, она знала бы наверняка… но оборудование для ЯМР было в разбившейся ракете.

Стигмен наклонился вперед, вглядываясь в экран.

Серый шарик в правом углу стал бледно-голубым, когда сонары получили более точную информацию о нем. Клатрат? Не совсем… Жидкая вода? Может быть. Стигмен не мог получить хоть сколько-нибудь достоверных температурных данных, покуда сверла работали, но рядом с выбросом было теплее. Очень возможно, что там может быть жидкая вода. Он напевал себе под нос «Молчаливую ночь» и изучал экран.

Сейчас картинка была непривычно красивой. Почти голограмма, или, по крайней мере, создавалась иллюзия глубины. Компьютеры сонаров изучали и анализировали данные и создавали перед его глазами изображение. Все, что они показывали, было почти всегда сложнее и красивее, чем то, что он мог бы увидеть, вспарывая кору Земли. Даже куда более гомогенные скалы и камни Земли показывали различие в текстуре и плотности. На Марсе, где чуть ли не вся кора застыла почти навсегда, были бесчисленные расколы, трещины и линии разломов, создававшие приятный узор из цветных полосок и шариков.

Забавно, подумал Стигмен, что они кажутся не совсем хаотичными.

Ему пришлось прервать наблюдения из-за очередного приступа рвоты. Он прижал канистру ко рту - туннеллер жестоко качало.. Когда приступ кончился, он отставил канистру, по-прежнему пристально вглядываясь в экран. Он пытался понять то, что увидел.

Почти прямо по курсу, немного ниже того уровня, где шел бур, открылась призматическая трубообразная структура, светившаяся золотисто-желтым. Это не был клатрат! Даже не жидкая вода. Это тянулось влево в пределах чувствительности акустического зонда в одном направлении. В другом направлении оно простиралось на сотню метров или около того в сторону «универмага», который он давно уже проехал, пока не достигало твердой, новой, геологически молодой, интрузии.

Довольно улыбнувшись самому себе, Стигмен немного опустил острие бура, пустив его по кругу, чтобы посмотреть, что это.

Туннеллер нырнул, режущий конец бура бешено вращался, и это открылось перед Стигменом во всей своей огромности. Туннеллер вошел в пустоту.

Вот это сюрприз! Под марсианской поверхностью было не так уж много полостей. Стигмен быстро выключил бур. Очень медленно, только на тракторных гусеницах, туннеллер прокладывал путь между раскрошившимися краями пролома в скале. Когда путь был свободен, Стигмен отключил все системы и остановился поразмыслить.

Он понял, что действительно очень устал. Хотя он и был рад, что мучительные толчки туннеллера прекратились, его по-прежнему сильно тошнило. Он осторожно позволил себе выпить несколько глотков воды из запаса провианта туннеллера. И приободрился, когда не изверг все сразу же. На мгновение мелькнула мысль снова выйти на связь, чтобы сообщить о своей находке. Геологи несомненно захотят исследовать это необычное образование…

Но Стигмен хотел исследовать его в одиночку.

Он надел дыхательную маску и с меньшим, чем ожидал, усилием, сумел, в конце концов, освободить от накопившегося снаружи гравия передний запор и открыть его. Он был горячим. Когда он осторожно вышел и ступил на отвал, ему обожгло ноги. Он скакнул назад, в туннеллер, потирая стопу и оглядываясь вокруг в поисках того, что ему было нужно. Освещение. У него была наплечная упаковка батарей и ручной фонарик. Также и одежда, потому что вдали от раскаленных сверлом камней в туннеле будет очень холодно.

Он усмехнулся самому себе, взял красное одеяние со спинки кресла и натянул его на себя, даже платиновую бороду. Затем он включил гусеницы и стал медленно двигаться вперед, минуя скалу, сквозь которую проник бур, до тех пор, пока зубья выключенного бура не скрипнули по противоположной стене. Тогда он ступил на гладкий плоский пол туннеля, который вовсе не был геологическим образованием. Хотя в его глазах все расплывалось и было больно дышать, Стигмен был уверен, что туннель такое же искусственное сооружение, как и «универмаг». Стены из незамутненных тысячелетиями кристаллов, отбрасывали свет его ручного фонаря. Туннель был в сечении треугольным, с закругленными углами.

Процессы образования природных формаций таких структур не дают.

Что теперь Ниагара! Стигмен, торжествуя, громко рассмеялся. Ему было ясно, что теперь делать. Надо было прыгнуть в туннеллер и рассказать всем остальным членам экспедиции о том, что он нашел. Они опрометью бросятся сюда, чтобы исследовать туннель, посмотреть, куда он ведет…

Но он тоже этого хотел.

Не оглядываясь, он повернул влево. Поудобнее устроил батареи на лямках и похромал по туннелю. Когда его скрутил очередной приступ рвоты, у него уже не было канистры. С другой стороны, ему мало что было извергать, потому он почти не испачкался. Когда, наконец, он уже не мог идти, он сел. Его пальцы нащупали какие-то осколки, похожие на битый фарфор или какой-то вид камней.

Совершенно счастливый, он закрыл глаза.

Он не скоро снова открыл их, и открыл только потому, что ему показалось, будто его старая собака тычется носом ему в пальцы.

Он очнулся, но ощущение осталось. Кто-то уткнулся носом ему в руку. Но это была не собака. Когда он пошевелился, это отпрыгнуло от света, но последним в своей жизни взглядом он успел хорошо его рассмотреть. Больше всего это походило на белька, которых охотники за мехом забивают дубинками, только на тощих ножках-ходулях.

- С Рождеством, - прошептал Генри Стигмен и умер.

Когда, наконец, кто-то заметил, что Стигмен пропал, капитан приказал Мануэлю Эндрю Эпплгейту пойти по новому туннелю и вернуть, по крайней мере, сам туннеллер. А до Стигмена, сказал капитан, ему дела нет.

Когда Эпплгейт добрался до туннеллера и увидел, куда тот проник, его почти бессвязное сообщение сорвало с места половину колонии, и они бросились туда чуть ли не бегом.

Когда они наконец, заметили меркнущий свет фонарика Стигмена далеко в коридоре и поспешили туда, они увидели, что Стигмен не один. Он сидел, опираясь на стену, в костюме Санта-Клауса - мертвый. Даже под фальшивой бородой им было видно, что он улыбается, а вокруг него, страдальчески посвистывая, пытаясь избежать резкого света приближающихся фонарей, сидели восемь невероятно, совершенно неожиданно, бесспорно живых и дышащих марсиан. И когда, в конце концов, оставшиеся в живых члены экспедиции прибыли на прием к президенту и торжественно проехали по улицам Нью-Йорка, Бродвей по этому случаю был переименован не в авеню Капитана Сирселлера. Его назвали бульваром Генри Стигмена.

Глава третья. Из «Нью-Йорк тайме»: «У марсиан нет разговорного языка, но они создали организованное общество» под научной редакцией-Уолтера Салливэна

Доктор Мануэль Эпплгейт, старший археолог Марсианской экспедиции Сирселлера обнаружил, что живые автохтоны, найденные экспедицией 24 декабря имеют хорошо организованную социальную структуру, основанную на семейных отношениях и очень похожую на человеческие сообщества. Тем не менее,- у них нет разговорного языка. Доктор Эпплгейт говорит, что вопрос о том, как они улаживают свои дела, по-прежнему остается неясным.

Предварительные оценки показывают, что оставшаяся популяция живых марсиан составляет 650 - 700 индивидуумов, большинство из которых взрослые. Марсиане живут в комплексе только что открытых туннелей и пещер, хотя имеются свидетельства, что недавно, возможно, всего лишь несколько столетий назад, по предположению доктора Эпплгейта, были и другие колонии, поддерживавшие контакт с обнаруженной экспедицией Сирселлера группой.

Земные ученые отреагировали на сообщение одновременно с недоверием и радостью. Доктор Карл Саган, с которым мы встретились в его кабинете в Корнеллском университете, так отзывается об этом: «Чудесно! Это самое волнующее событие в моей жизни, может быть, в жизни человечества». Он упрекает тех- из своих коллег, которые сочли находки спускаемого аппарата доказательством того, что Марс - планета безжизненная и называет их «прирожденными пессимистами, которые боятся нового и необычного». Доктор Том Мак-Доно из исследовательского центра Реактивного Движения, Пасадена, Калифорния, соглашается с доктором Саганом, добавляя: «Это как раз тот толчок, который нужен нам, чтобы снова привести в движение нашу забуксовавшую программу космических исследований». В то время как из высокопоставленных источников в Национальном Научном Фонде стало известно, что будут изыскиваться пути перемещения нескольких марсиан на Землю, чтобы представлять их вымирающий народ в нашей более гостеприимной среде.

Даже сенатор Уоррен Брекмейстер (республиканская партия от Род-Айленда), председатель комиссии, расследующей обстоятельства аварии оригинальной транспортной ракеты экспедиции Сирселлера, описывает новые открытия как «приятное изменение в длинном списке неудач и бед НАСА». Когда его спросили о дальнейшем ходе расследования, ныне прерванном на неопределенное время, сенатор заявил, что на встрече членов комиссии будет поставлен вопрос о том, чтобы решить, продолжать ли расследование возможных нарушений или промахов космической программы.

Поскольку времени до возвращения экспедиции Сирселлера остается все меньше, срочно необходимо принять решение о том, следует ли привозить сюда кого-нибудь из марсиан. Известно, что сам капитан Сирселлер настаивает на этом. Близкие к нему источники передают, что было бы непростительно прекратить исследования, и, поскольку новая экспедиция может быть организована и отправлена на Марс в лучшем случае через четыре года, то оставшиеся в живых марсиане могут вымереть до следующего посещения.

Глава четвертая. Печальный сценарист Сэм

Новость о том, что экспедиция Сирселлера обнаружила живых марсиан, застала Сэма Харкоурта врасплох, поскольку он был не из тех, что следят за инопланетными событиями.

Дело было еще и в том, что Сэм вообще не слишком следил за событиями- Он полагал, что это ему и не нужно. Сэм уже давно обнаружил, что большинство людей, с которыми он имел дело, считают, что уже знают все на свете. Так чего же утруждать себя? Ведь так просто жить, следуя двум правилам. Правило первое: слушай все, что тебе говорит какой-нибудь тип. Правило второе: отфутболь все ему назад, приукрасив парой интригующих поворотов и историй, которые помнишь по старым фильмам. Вот и все, а об остальном позаботится твой агент.

Сэму было двадцать семь лет. Росту в нем было пять футов и три дюйма. В сексуальной жизни он был энергичен. Перебивался случайными заработками. Но он был уверен, что настанет день - настанет день, и он поймает удачу за хвост. Большая картина! Заголовки в голливудском «Верайети»! Отдельные титры перед названием картины, такими же большими буквами, как и имена звезд! И Сэм сразу станет десяти футов ростом, а пташечки начнут прямо-таки толпиться вокруг него.

Между тем он вел свой классический старый «Мустанг» с открытым верхом от дома своего агента на улице Говера к Самой Большой в Мире Аптеке, срываясь с места, как только загорался нужный свет. Когда его автомобильный приемник начал передавать на волне станции Топ-40 интервью с рок-звездой, о которой он никогда не слышал, он нахмурился…

И тут, переключив канал, он услышал, как женщина-конгрессмен из Алабамы вещала народу Соединенных Штатов и большинству своих избирателей об обнаружении экспедицией Сирселлера живых марсиан - «созданий таких же, как и мы, - говорила она, - обладающих разумом и цивилизацией, достаточными для того, чтобы построить огромные подземные города», и что это открытие является наиболее важным событием в истории человечества, - по крайней мере, со времен Декларации Независимости, и не могло было бы свершиться без напряженной работы самоотверженных ученых в Хантсвилле - ее избирателей, чем она весьма гордится.

Обычно Сэм не тратил время на всякие там ля-ля, но слово «марсиане» остановило его. Даже Сэм Харкоурт слышал о забавной штучке вроде склада, подвернувшегося на Марсе парням из НАСА, - уж так вышло. Крепко подумав, он даже припомнил, да, точно, что-то было об обнаруженных марсианах, но когда это сообщали, он не очень-то слушал, потому что на носу было Рождество и Дейрдре сказала ему, что она, наверное, беременна, и весь чертов вечер потом пыталась заставить его признать, что отец - он. Ну, потом, когда она, в конце концов, поняла, что пронесло, вопрос перестал стоять так остро. Затем она стала нервничать по поводу того, что он наговорил, - у кого было тогда время следить за новостями?

Короче, это было для него ново. Это не были марсианские окаменелости. Живые марсиане! Как раз сейчас, в эту самую минуту они собраются отправиться на космическом корабле на Землю!

Сэм Харкоурт немедленно погрузился в глубокую задумчивость. Он знал это чувство. У него рождалась Идея.

Сэм знал о марсианах все, хотя, честно говоря, он не слишком много думал о них с тех пор, как ему минуло тринадцать. Но он помнил все эти захватывающие старые рассказы, и ему пришло в голову - как раз когда зажегся зеленый свет и водитель большого фургона фирмы «Кока-кола» позади него начал сигналить, - что как раз сейчас для него эти знания - деньги.

Сэм показал водителю грузовика палец, рванул через перекресток, въехал в зону, запрещенную для парковки, и положил руку на тормоз. Взял автомобильный телефон и набрал номер своего агента.

- Черт возьми, Олег! - закричал он, когда подняли трубку, - у меня идея! Барсум!

Тот отвечал тихо и терпеливо.

- Мне хотелось бы, чтобы ты не звонил мне постоянно, Сэм. Ты ведь только что уехал, и к тому же ты как раз сейчас должен говорить с Чавесом.

- У меня куча времени на Чавеса, а при нынешних обстоятельствах это слишком жирно для него. Он слабак, Олег, а это же перспективы! Весь этот чавесовский хлам, вся эта кровь и демоны - фигня! Ты что, не знаешь, что произошло? Разве ты не включаешь радио, не смотришь телевизор, не слышишь, выходя за двери, о чем говорят люди? Марсиане, Олег! Они нашли живых марсиан и везут их сюда!

- Да, я кое-что видел в новостях, - сказал агент. Затем осторожно спросил:

- А что за идея?

- Я хочу сделать фильм о Барсуме, Олег! Это настоящее название Марса. Ты видишь, какие открываются возможности? Я в первую очередь подумал о Спилберге, или, не знаю, о какой-нибудь большой студии, но они слишком медленно раскачиваются. Они упустят остроту момента, понимаешь, о чем я говорю? Право публикации стоит двадцать миллионов долларов, поэтому надо делать это сейчас!

- Что делать сейчас, Сэм?

- Мой сценарий! У меня в голове целая история! Пышная краснокожая марсианская принцесса! Большая воздушная битва, как в «Битве за Британию», только мечи… Секс! Олег, - кричал в трубку Сэм,одним глазом косясь на медленно приближающуюся к нему по Сансет-стрит полицейскую машину.

- Я сейчас должен кончать, но ты еще не слышал самого главного. Это придумал не Сэм Харкоурт. Это из бестселлера. Это классика, которую читал каждый мальчишка, и вся красота в том, что это, может быть, ничье -потому, что право на издание не было возобновлено!

- Может быть, Сэм?

- Ну, - сказал Сэм, - я вполне уверен, что видел что-то насчет этого. Это было некоторое время назад, но твой юридический отдел может проверить.

- Мой юридический отдел, - сказал агент, - получает сто пятьдесят долларов каждый раз, когда я в него обращаюсь. И у меня есть вопросы поважнее, чем выяснять, не забыл ли кто возобновить права на переиздание. Кроме того, ты сам кое-что забыл. Позволь мне тебе напомнить. Чавес специально приехал из Долины, чтобы выслушать то, о чем ты собираешься написать для него. И, Сэм, пожалуйста не забывай, что Чавес платит наличными восемнадцать тысяч, если ухватится за твое предложение. Это гарантированная сделка, стоит ей только пройти через главный офис! Спустись, с облаков, Сэм, и плюнь на свои двадцать миллионов долларов за право публикации. Если никто им не обладает, то что ты собрался продавать?

- Для этого у меня есть агент, - сказал Сэм. - Я еще позвоню.

Он повесил трубку, отпустил тормоз и тронулся с места, любезно кивнув копу в бело-черной машине, прежде, чем тот успел подъехать к нему сзади.

Для фильмов ужасов Дэниел Чавес значил то же, что Мак Сеннет для комедий. Он работал быстро и дешево. Он специализировался не только на фильмах ужасов, а на всем, что хорошо шло. Первый кассовый успех принес ему фильм «Чудовище Мальстрема». Этот дурной научно-фантастический фильм большей частью снимался в бассейне его шурина с центральным сливом. Фильм стоил ему пятьдесят две тысячи долларов (в основном это были деньги его шурина - специалиста по пластической хирургии, как-никак), и Чавес продал его негатив более крупной студии аж за двести тысяч.

Развивая успех, он понял, что кино - это чудесная машина для производства денег. И он стал искать топливо, чтобы держать ее на ходу. Случилось так, что по соседству с ним жил человек, занимавшийся вязкой колли. Как-то утром, слушая визг, доносящийся с соседского двора и вспомнив о нескольких футах пленки со спецэффектами, за которые он заплатил, но не использовал, Дэниел Чавес задумал следующую свою картину, принесшую ему триумф - «Лесси и чудовище из Мальстрема». Он продал и ее негатив, но потом ему надоело давать студиям зарабатывать для него деньги, когда так просто самому подписать контракт на распространение фильма.

Он почувствовал^ что научная фантастика пережила себя и двинулся дальше. Он успешно взлетал на гребень волны фильмов о серфинге, ловил кайф от наркодетективных сценариев, замахивался на кунг-фу, догола раздевал нудистские сюжеты и, наконец, нашел свое истинное призвание в ужасах. Он даже заработал некоторую репутацию у критиков истинного кинематографического творчества. Он ценил внимание, особенно потому что стал умудренным в смысле финансов, а портативные камеры и дома в Вествуде, за которые платит кто-то другой, были куда привлекательнее, чем профсоюзные шайки и студийные помещения, за которые надо платить. Одним из его принципов были низкие накладные расходы. Он не видел смысла в содержании офиса, когда можно побеседовать и у киоска с содовой.

Когда Сэм Харкоурт ехал в Самую Большую в Мире Аптеку, Чавес подбирал актеров для своей следующей картины.

- Ты подойдешь, дорогуша, - сказал он, шлепнув пониже пояса молоденькую девушку в лосинах, поднявшуюся с кресла рядом с ним. - Не забывай - я заеду за тобой сегодня вечером, чтобы мы могли закончить с образом твоего персонажа. Около половины десятого, -объяснил он, - поскольку у меня деловой ужин.

Она безмятежно воззрилась на Харкоурта сквозь двухфутовую завесу ниспадающих светло-медовых волос и ушла. Он сел на ее место и для начала сказал:

- Чавес, фильмы ужасов изжили себя.

- Забавно, что это сказали именно вы, - проговорил Чавес. - Я согласен с вами. Я собираюсь заняться более уместными фильмами, и эту крошку я ставлю на роль в моей следующей картине «К стенке, кардинал Бернардин!» Думаю, это потенциальный и современный «ключ от королевства».

- Как она будет выглядеть в кирпично-красном гриме, Чавес?

- Нет-нет. Она играет молоденькую монашку, которая хочет быть священником.

- Не бог весть что, - сказал Харкоурт, мотая головой. - Такие картины в любом случае не пойдут. Я говорю о марсианах.

- О Господи, - сказал Чавес, с отвращением глядя на него. - Я же говорил Олегу, что не хочу больше слышать от вас чуши! Я даже не хотел говорить с вами, но он сказал, что у вас есть новая концепция насчет того, как можно было бы запустить демона в кулинарное искусство.

- Да, было. Вам бы понравилось. Но теперь у меня есть кое-что получше.

Чавес вздохнул.

- И мне придется это выслушать? Ладно, только попридержите это при себе, пока я не достану что-нибудь выпить. Хотите солодового с ванилью?

- Нет, шоколад. Вижу, вы не слышали новости, потому мне придется рассказать вам. Астронавты собираются сниматься с Марса, знаете? И они везут с собой настоящих живых марсиан! И сегодня я собираюсь вам предложить сценарий картины о марсианах, которую, если хоть чуть повезет, вы успеете выпустить прежде, чем они выйдут из карантина.

Чавес снова сел. Он дергал себя за бачки, глядя на Сэма, и тот начал смаху:

- Это настоящие марсиане, Чавес! Подлинные! Я не говорю о каком-нибудь пижоне в дурацком костюме монстра, я говорю о случае, которого вы ждали всю жизнь!

Чавес покачал было головой.

- Фантастика! - воскликнул он. - Вы знаете» сколько стоят материалы для спецэффектов?

Однако он слушал.

- Кто говорит о спецэффектах? Вы не слушаете, Чавес. Мы достали настоящих марсиан! Все об этом говорят. Я действительно удивлен, что вы об этом не слышали.

Чавес мгновение подумал, очнувшись при приходе официантки.

- Два солодовых, лапочка. Один черный, один белый. Сэм? Мне это теперь нравится чуть больше.

- Не чуть больше! Это вам очень понравится!

- Мне это достаточно нравится, чтобы спросить вас, как вы собираетесь нанять на работу марсианина. Для начала, говорят ли они по-английски, вы не знаете?

- Это мелочи, Чавес! Разве мы не сможем уладить это? Как бы то ни было, вы слушайте, дайте мне рассказать весь сценарий. Вся суть-то в нем. Сначала человек, герой войны. Он в ловушке в пещере, а эти индейцы - нет, минуточку, эти кубинские солдаты ждут снаружи. Они хотят его убить. Но он на минуту выходит наружу и -назовем его Джон Картер - Картер смотрит на звезды и видит эту большую звезду - Марс. Он протягивает к ней руки. Скажите мне, Чавес, где вы тут видите большие затраты?

- Я здесь не вижу даже сценария, Сэм. Почему вы хотите назвать его Джон Картер? Я бы хотел имечко попривлекательнее - пожалуй, что-нибудь вроде Рик Карстайрс?

- Грандиозно! - в восторге воскликнул Сэм. - Рик Карстайрс! - Если заказчик начинает обсуждать детали, значит, он заглатывает крючок. - Я вижу его этаким самцом - может, мы сможем заполучить на главную роль того парня, который ходил на гризли, ну вы знаете.

- Судя по сведениям из больницы, нет, Сэм. Вы не роли распределяйте, а излагайте сценарий.

- Верно. Значит, Карстайрс простирает руки, как я уже говорил, и каким-то чудесным образом переносится на Марс. Прямо во плоти. Прямо в космос - пшшш - со скоростью света взмывает к звездам. Дальше мы вдруг видим его падающим на Марс, и тут этот здоровенный гнусный зеленокожий марсианин тыкает в него мечом. Тут Карт… Карстайрс вскакивает, и что бы вы думали? Перепрыгивает через этого громадного типа. Тут надо усечь одну техническую закавыку - на Марсе другое притяжение, поэтому он может прыгать как бешеный…

- Сэм, Сэм! - проворчал Чавес. - Вы что, не помните, что я был продюсером «Войны миров»? Мне не надо объяснять подобных вещей. Они на планете без притяжения, продолжайте.

- Хорошо, Чавес. Значит, у них жуткая драка на мечах, и, ха! Карстайрс побеждает. Но тут появляется еще один марсианин. Зеленый, с четырьмя руками, нет-нет, подождите, - торопливо сказал он, увидев, как нахмурился было Чавес. - Не обязательно четыре. Может быть и две, в обычном марсианском комплекте, если вы не хотите слишком много спецэффектов. Короче, Карстайрс делает их всех и освобождает девушку, которую они держали в плену. Она прекрасна, Чавес! Настоящая красавица! Красная кожа. Может, та крошка сможет ее сыграть. Ее зовут Дейя, минуточку - Дейя Торис. Она смотрит на Карстайрса вроде как с благодарностью, и кроме того, он прямо как гора. И тут она говорит: «Икки-пикки ху-ха Барсум!» Карстайрс тоже кладет на нее глаз и говорит: «Мадам, я не понимаю вашего языка, но вы столь очаровательны, что я повергаю свой меч к вашим стопам!» Он так и делает. Ну, она тут вся краснеет. Он не понимает, почему, но… в чем дело?

- Я чего-то не понял. Вы же сказали, что она краснокожая, верно? Так как же вы говорите, что она краснеет?

Сэм замялся. Официантка принесла их напитки. Он разорвал обертку, вытащил соломинку и засосал изрядный глоток, прежде, чем ответить.

- Хорошее замечание, - сказал он. - думаю, я сумею это утрясти, но сейчас оставим это. Короче, она поднимает меч и отдает ему. Затем она ведет себя так, словно ждет от него чего-то, но он не знает, чего. И прямо тут на них нападает еще один марсианин, хватает ее и вместе с ней прыгает черт-те куда через крышу инкубатора - я еще не говорил вам об этом. Карстайрс приземлился рядом с инкубатором, в котором эти зеленые марсиане откладывают свои яйца. Это всего лишь деталь, но в ней есть особый смысл - я имею в виду, комический. Может, этот марсианин есть что-то вроде наркомана, и он теряет это яйцо, а в нем его сын…

Чавес покончил со своим питьем, отер губы и вежливо сказал:

- Давайте сейчас опустим и эту часть, касающуюся яиц, хотя я хотел бы сказать вам, что это, по-моему, затягивает.

Сэм Харкоурт пожал плечами.

- Ладно. Значит, Картер и девушка идут туда, где стоит ее воздушный корабль, за ними охотятся, и тут происходит эта адская воздушная битва… в чем дело?

Чавес помахал пальцем:

- Картер, Сэм?

- Да, верно, Карстайрс. Но то, что происходит потом, самое главное. Воздушная битва в тонкой атмосфере умирающего Марса! Только здесь вам понадобится много спецэффектов, но дело того стоит! И еще, у меня есть идея, которая поможет нам в смысле денег. Как вам это понравится - получить батальный сценарий даром? Я имею в виду - не тратя ни цента, разве что несколько тысяч на покрытие расходов, а может, и без этого, - сказал он, наблюдая за выражением лица Чавеса.

- Говоря начистоту, ни цента наличными, прямое сокращение продюсерских расходов!

Чавес поджал губы, в раздумье прижав к ним кончики пальцев сложенных рук. Затем он отнял от губ пальцы и спросил:

- Насколько большее сокращение, Сэм?

- Мы это обсудим. Черт. Чуть ли не до пятнадцати процентов. Мне все равно, поскольку получается хорошая картина… двенадцать с половиной, может быть, -поправился он, увидев, как нахмурился Чавес. - Честно говоря, я предпочел бы не обсуждать с вами финансовые вопросы. Олег не любит, когда его клиенты так поступают.

- Да, я знаю, чего не любит Олег. - Чавес несколько мгновений усердно поглаживал себя по левой щеке.

Затем он поднял рукав своего пиджака и сверился с часами для подводного плавания на левом запястье.

- Буду с вами откровенен, Сэм. Если затраты будут такими, как сейчас, то такого рода сделка выжмет из меня все до цента. И все-таки, может быть, нам что-нибудь удастся сделать. Не в точности то, что вы предлагаете.

- Я только пытался помочь вам в смысле затрат, -запротестовал Сэм. - А, все равно - слушайте, я доскажу вам. Они выигрывают воздушное сражение. Итак, Карстайрс привозит девушку к ее отцу. Он местный король. Девушка разговаривает с ним, вся в расстроенных чувствах, взволнованная, в слезах, и Карстайрс понимает, что здесь что-то не так. Девушка злится, и вся такая печальная, папаша-король вопит и хватается за лучевое ружье.

Карстайрс ничего не может понять. Что он такого сделал? Папаша-король говорит: «Хуппета-хуппета кранберриз!» Вбегают несколько солдат и, похоже, того гляди будет еще одна схватка. Но тут девушка - он к тому времени научил ее немного говорить по-английски - говорит: «Рик, я не могу тебя понять». А он говорит: «Почему, в чем дело?» И тут все разъясняется. Он вроде как разбил ее сердце. Помните, как он бросил свой меч к ее ногам? На Марсе это означает сделать предложение. Раз он не завершил это дело после того, как она вернула ему меч, то, значит, обошелся с ней как с бродяжкой. Словом, все разъясняется - вот и все. Объятия. Музыка со всех сторон. Под конец немного комического с ее собакой, читающей мысли - я опустил это, но это тоже стоящая задумка.

- Чавес, - горячо сказал он, - Я вижу каждый кадр этого фильма! Я надеюсь только на то, что я смог и вас заставить это увидеть!

Чавес задумчиво допил остатки своей вода со льдом. Когда он поднял взгляд, Сэм укрепился было сердцем, но Чавес сказал:

- Мне это нравится, Сэм.

- Нравится, Чавес - но немного?

- Может, и побольше, чем немного. Я подумаю. Я еще хотел бы раскопать немного побольше насчет этих марсиан. Не обижайтесь, Сэм, но у меня не было возможности в последнее время следить за новостями, поэтому я хочу сам посмотреть на них. Но…

Он обаятельно пожал плечами, улыбнулся и поманил пальцем официантку. Оплатил по карточке «Виза» два солодовых, два чая со льдом и голландский сыр, который они съели вместе с девушкой. Затем сказал:

- Дайте мне ночку поразмыслить об этом, хорошо? Я позвоню Олегу утром. Я вот что хочу сказать, Сэм - не бросайтесь в ту же минуту, как выйдете отсюда, звонить ему, чтобы он перезвонил мне, вы меня понимаете?/ Возможно, что в вашем сценарии что-то есть, так не мешайте его с дерьмом..

На том они и расстались, оба по-своему весьма довольные.

В воображении Сэма фейерверками вспыхивали мечты о том, как он обретет имя как сценарист, и все такое прочее, и - чем черт не шутит? - даже о столике на церемонии вручения Оскара.

Он выехал со стоянки и завернул за угол. Въехал на заправочную станцию на Филипс-66, припарковался и, отмахнувшись от тут же появившегося заправочного служащего, вытащил свой автомобильный телефон.

- Ну, что теперь, черт побери? - раздраженно спросил его агент, когда Сэм назвался. - Можешь не говорить. Чавес рассмеялся тебе в лицо и ты хочешь, чтобы я подыскал тебе другой заработок, так?

- Ты не мог ошибиться сильнее, - хихикнул Сэм. - Он на крючке. На крючке, на крючке! Он практически обещал мне оплатить пятнадцать процентов расходов, правда, он только хочет, чтобы я сделал сценарий бесплатно, а я не могу немедленно приступить к работе, не получив по крайней мере десяти - двенадцати тысяч вперед. Я рассчитываю, что ты уточнишь детали.

Телефон молчал, и тишину нарушило только презрительное фырканье автомобильного двигателя, когда кто-то где-то дал полный газ. Сэм усмехнулся.

- У тебя что, инфаркт, Олег? Удивлен, что я провернул дельце, которое ты не сделал бы и за миллион лет?

- Должен признать, - осторожно сказал агент, - что я действительно не ожидал такого результата, это уж точно.

Если ты говоришь, что он практически пообещал, то насколько практически мы говорим?

- Давай, Олег! Детали - это твое дело, так? Ты так всегда мне говорил: закручивать винты оставь мне, дурень. Но он определенно не сказал «нет»!

- Ох, ты и врешь, парень. - Однако агент говорил так, словно неохотно, но верил ему.

- Так ты позвонишь ему?

Агент вновь прибегнул к так хорошо помогавшему ему скептицизму.

- Может, и позвоню. Наверное. Послушай, я уже кое-кому позвонил и, возможно, у тебя появится парочка небольших проблем, о которых ты еще не знаешь. Ты знаешь, что все материалы о Марсе рассматривает сенатская комиссия и кое-кого уже взяли за задницу?

- О нет! В любом случае, смотри - они же ни в чем. не обвиняют марсиан, так ведь?

- Может и нет, но есть и еще кое-что. Этот барсумский первоисточник. Я говорил с приятелем, который это знает, и он сказал, что дело с правами на издание уже давно улажено.

- Господи, Олег! - взвыл Сэм, - если ты расстроишь эту сделку…

- Что расстрою? Все же в открытом доступе, это можно найти без проблем. Я просто говорю тебе, что эта вещь не является общим достоянием, как ты считал.

- Ладно, - сказал Сэм, не желая сдаваться. - Это не проблема. Сколько это может стоить? Предложи им пятьдесят… двадцать пять процентов от моей доли. Пять сотен долларов за сделку, скажи Чавесу, что и он тоже участвует в этом. Они ухватятся за это. Если ты человек, которому удаются контракты, как ты всегда мне говорил, то они пойдут на это. В любом случае, - сказал он, снова воодушевляясь, - это только начало. На что нам Чавес? Если уж Чавес на это клюнул, так и кто-нибудь из шишек тоже клюнет. Спилберг. Кубрик. При своих достоинствах эта картина принесет сотню миллионов долларов, и это стоит затрат на право издания…

- Да, да, - прервал его Олег. Его голос звучал так, словно он ухмылялся в трубку. - Глядите-ка! Чавес сказал этому парню только «может быть», а он уже учит меня вести посреднический бизнес! - Говорил он, однако, беззлобно, его тон стал определенно заискивающим. -Ладно, Сэм, мы с тобой в паре в этом деле и я помогу тебе. Да, слушай, я нашел кое-что, что может пригодиться. Знаешь Дорфмана, натуралиста? Лучший в стране специалист по тюленям. Обычно он дрессирует их для Тихоокеанского океанариума. Мне как-то довелось устраивать ему выступление.

- Подожди-ка минутку, - сказал Сэм. Непонятная тревога побежала по жилам. - Олег, с чего ты рассказываешь мне об этом дурацком зверском выступлении?

- Я думал, это пригодится для твоих марсиан.

- Не понимаю, о чем ты.

- Ну как же ты не понимаешь, Сэм? Предположим, что ты, может быть, не сумеешь получить с корабля ни одного настоящего марсианина, так? Но я нашел решение. Я только что видел по телевизору их снимки. Убрать эти смешные ручки и зубы, так настоящие тюлени! Если и есть тот, кто сумеет загримировать тюленя под марсианина, то это Херш Дорфман, будь уверен, Сэм.

- Олег! - в муке возопил Сэм. Наступила пауза. Затем агент заговорил.

- Кажется, я начинаю понимать. Ты хочешь сказать, что еще не видел, как выглядят настоящие марсиане, верно?

Снова пауза. Сэм не мог ничего сказать. У него пересохло в горле от ужаса. Агент снова заговорил с обычным раздражением в голосе:

- Сэм, знаешь, у меня встреча. Делай, что я скажу -поезжай домой, включи телевизор и посмотри на своих марсиан. Потом перезвони мне. Конечно, если у тебя будет, что мне сказать.

Если бы на месте Сэма был средневековый самурай, то есть, отважный воин, повергнутый гнусным капризом судьбы накануне победы, то он вспорол бы себе живот в ритуальном акте сеппуку. Коммивояжер, увидевший бы, как рушится Великий Порядок, устроил бы себе пьяную ночку в обществе блондинок.

Харкоурт не сделал ни того, ни другого. Он сидел, ошарашенный, перед своим двадцатисемидюймовым телеэкраном, с яростью и ненавистью глядя на то, что ему показывали. Забытая банка пепси-колы нагревалась и выдыхалась в его руке.

Тюлени? Но марсиане не были даже тюленями! Он свирепо смотрел на кадры, снятые экспедицией Сирселлера. Яркие, живые цвета, чудо технологии, перенесенное в его комнату за сорок миллионов миль. Изображение было четким, насколько позволяли восемнадцать сотен долларов и спутниковая антенна у него за спиной. Он возненавидел то, что увидел. Корабль был готов к отлету. Оставшиеся в живых члены экспедиции, изможденные и больные, тем не менее улыбались, глядя в камеру. У Харкоурта причин для улыбок не было. При всем, что могли сделать телетехники для улучшения их изображения, на экране лучшей в Брентвуд-Хейт телеустановки марсиане выглядели как жирные, тупые, угольно-серые слизняки.

- Дейя Торис, - всхлипнул Сэм. - Ах, вы, ублюдки…

Если бы они были просто уродливы… Если бы они были просто необычны… Но они были омерзительны, отвратительны и, что еще хуже, тупы.

Сэм Харкоурт поставил банку с пепси, ткнул в кнопку монитора. Он сидел, глядя, как гаснет изображение. Когда оно исчезло, вместе с ним ушли и мечты о краснокожих принцессах и воздушных сражениях в небесах Барсума.

- Да что же вы не похожи хоть на что-нибудь! - заорал он в черный экран.

Но они действительно не могли быть похожи ни на что.

Марсиане не могли выбирать своей внешности. Они развивались в соответствии с требованиями окружающей среды более жестокой, чем наша. Они были медлительны, тупы и противны не потому, что хотели такими быть, а потому, что не могли быть иными, чем сделала их окружающая среда… так же, как и Сэма Харкоурта.

Глава пятая. «Вечерние новости Эн-Би-Си»: «Ферди умер»

Брокоу и представитель НАСА:

Ферди умер.

Число марсиан на борту космического корабля «алгонкин 9» уменьшилось с семи до шести после того, как марсианин по имени «ферди» умер от полученных одиннадцать дней назад при взлете травм .

ОФИЦИАЛЬНЫЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ НАСА КАРЛТОН МЭЙФИЛД СЕГОДНЯ В ПОЛДЕНЬ СДЕЛАЛ КРАТКОЕ СООБЩЕНИЕ, ПОДТВЕРЖДАЮЩЕЕ ПЕЧАЛЬНОЕ ИЗВЕСТИЕ.

На экране: МЭЙФИЛД

ДИКТОР: КАПИТАН ГАРРИ СИРСЕЛЛЕР (Расшифровка стенограммы)

СЕГОДНЯ УТРОМ ПЕРЕДАЛ С БОРТА КОРАБЛЯ «АЛГОНКИН-9»… что марсианин «Ф», которого мы все успели полюбить под именем «Ферди», при медицинском обследовании не подал признаков жизни и был объявлен мертвым, оставшимся в живых офицером медицинской службы, доктором Кларой Петтигрю.

Доктор Клара Петтигрю уверена, что причиной смерти послужила травматическая пневмония, возникшая вследствие полученных при старте травм, когда «Ферди», по-видимому, вывернулся из ремней безопасности своего гамака и получил несколько переломов и, возможно, внутренних повреждений своей дыхательной системы.

Капитан Сирселлер говорит, что «было сделано все возможное. Ферди был слишком слаб, чтобы выдержать это. Мы переживаем его смерть так, словно он был человеком».

Я знаю, что говорю от имени всех в Национальном Управлении Аэронавтики и Космонавтики и всех американцев, включая президента…

КОНЕЦ СЮЖЕТА: КОГДА ГОВОРЮ О ТОМ, ЧТО

МЫ РАЗДЕЛЯЕМ ЕГО СКОРБЬ

БРОКОУ :

ХОТЯ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ МЭЙФИЛД

ЯВНО ГЛУБОКО ОПЕЧАЛЕН - ПО

СВЕДЕНИЯМ ИЗ ИСТОЧНИКОВ НАСА ОН

БЫЛ В СЛЕЗАХ ПЕРЕД ТЕМ, КАК СДЕЛАЛ

ЭТО СООБЩЕНИЕ - ОДНАКО ОТ

ОТВЕТОВ НА ВОПРОСЫ ОН УКЛОНИЛСЯ.

НО ВОПРОСЫ ОСТАЛИСЬ.

В БЕЛЫЙ ДОМ, ПАЛАТЫ КОНГРЕССА, ВСЮДУ ПОСТУПАЮТ. ПРОТЕСТЫ ОТ РАЗЛИЧНЫХ ИНСТИТУТОВ И ГРУПП УЧЕНЫХ, В НИХ СОДЕРЖАТСЯ ЗАЯВЛЕНИЯ О ТОМ, ЧТО МАРСИАНЕ БЫЛИ НАСИЛЬНО ОТПРАВЛЕНЫ НА ЗЕМЛЮ И ИХ ЖИЗНЬ НАХОДИТСЯ ПОД ЗНАЧИТЕЛЬНОЙ УГРОЗОЙ ИЗ-ЗА ХРУПКОСТИ ИХ ТЕЛ.

СРЕДИ ПРОТЕСТУЮЩИХ -АМЕРИКАНСКОЕ ОБЩЕСТВО ЗАЩИТЫ ЖИВОТНЫХ, ОБЩЕСТВО Л-5 И РУМЫНСКАЯ ДЕЛЕГАЦИЯ СОВЕТА ООН. ТАК ЖЕ, КАК И ВСЕ ВОСПИТАННИКИ ДЕТСКИХ САДОВ УАКО, ТЕХАС… НЕКОТОРЫЕ ИЗ ПРОТЕСТУЮЩИХ ПРИНИМАЮТ МЕРЫ.

ОТ РЕПОРТАЖА МЫ ПЕРЕХОДИМ К СООБЩЕНИЮ ТОМА ПЕТТИТА ИЗ КОСМИЧЕСКОГО ЦЕНТРА В ХЬЮСТОНЕ.

НА ЭКРАНЕ: ПЕТТИТ

ЛЮДИ, КОТОРЫХ ВЫ

ВИДИТЕ У МЕНЯ ЗА СПИНОЙ… … ПРОХОДЯТ В МАРШЕ ПРОТЕСТА ПРОТИВ ДЕЙСТВИЙ, ПРИВЕДШИХ К СМЕРТИ

МАРСИАНИНА ФЕРДИ. КАК ВИДИТЕ, ЭТО УПОРЯДОЧЕННОЕ ШЕСТВИЕ - НЕ БЫЛО ПРОИЗВЕДЕНО НИ ОДНОГО АРЕСТА И НЕ БЫЛО ПРАВОНАРУШЕНИЙ. ОДНАКО КОЛИЧЕСТВО ДЕМОНСТРАНТОВ ОШЕЛОМЛЯЕТ. ПОЛИЦИЯ ОЦЕНИВАЕТ ЧИСЛО ДЕМОНСТРАНТОВ БОЛЕЕ ЧЕМ В ТРИ ТЫСЯЧИ. ОНИ ПОЮТ И РАЗМАХИВАЮТ ЗНАМЕНАМИ.

АВТОРИТЕТНЫЕ ПРЕДСТАВИТЕЛИ НАСА ПРЕДЪЯВИЛИ ДЕМОНСТРАНТАМ КОПИИ ОТЧЕТА О ВЗЛЕТЕ, ДЕТАЛЬНО ОПИСЫВАЮЩИЕ МЕРЫ, ПРИНЯТЫЕ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ЗАЩИТИТЬ ТЕЛА МАРСИАН ОТ СОКРУШИТЕЛЬНОГО ВОЗРАСТАНИЯ ТЯГОТЕНИЯ ПРИ УСКОРЕНИИ.

ПРЕДОСТОРОЖНОСТИ БЫЛИ ДОВЕДЕНЫ ДО ТАКОЙ СТЕПЕНИ, ЧТО МАРСИАНЕ БЫЛИ ЗАВЕРНУТЫ В ПЛАСТИК И ПОМЕЩЕНЫ В КОНТЕЙНЕРЫ С ВОДОЙ, ИГРАВШИЕ ДЛЯ НИХ РОЛЬ КОЕК. НО ЭТИХ ПРЕДОСТОРОЖНОСТЕЙ ЯВНО ОКАЗАЛОСЬ НЕДОСТАТОЧНО. ПРАКТИЧЕСКИ ОЧЕВИДНО, ЧТО К СМЕРТИ ФЕРДИ ПРИВЕЛИ ТРАВМЫ. ЕЩЕ ОДИН ПОСТРАДАВШИЙ МАРСИАНИН - «МАРСИАНИН.» ИЛИ ГРЕТЕЛЬ, СУДЯ ПО ОТЧЕТУ, ПОЛУЧИЛ В ЭТО ЖЕ ВРЕМЯ ПЕРЕЛОМЫ ДВУХ КОНЕЧНОСТЕЙ, НО СЕЙЧАС СПОКОЙНО ОТДЫХАЕТ И СНОВА ЕСТ.

НЕКОТОРЫЕ ИЗ ДЕМОНСТРАНТОВ ПРЕДУПРЕЖДАЮТ, ЧТО ХУДШЕЕ ЕЩЕ ВПЕРЕДИ. СРЕДИ НИХ МАДАМ

Д'АЛАМБЕР, ПРЕДСТАВИТЕЛЬНИЦА СОСЬЕТЕ ДЕЗ ЭКСПЛОРАСЬОН АСТРОНОТИК В ЛИОНЕ, ФРАНЦИЯ.

НА ЭКРАНЕ Д'АЛАМБЕР: ЭТО ПРОСТО ФАРС, (Стенограмма) КОТОРЫЙ…

разыгрывают перед нами, пытаясь показать, что марсиане осознают опасность и возможность получения травм, подстерегающие их в этом космическом полете. Если даже не выяснено, есть ли у них настоящий язык, то как же они могли дать согласие на полет?

В любом случае надо помнить, что сила тяготения на поверхности Марса во много раз меньше земной, и, таким образом, ускорение, необходимое для взлета с Марса, значительно меньше, чем аналогичные силы, с которыми им придется столкнуться при запланированном приземлении. И что тогда случится с Гретель, Александром, Бобом, Кристофером, Дорис и Эдуардом? Я уже ничего не говорю о том, что они просто недостаточно сильны для того, чтобы по той же самой причине жить, не ощущая огромных трудностей и даже опасности на поверхности нашей планеты. Я не говорю также и о том, что вся их жизнь проходила почти в полной темноте, и потому у них нет природной защиты от возможно опасных для них солнечных лучей.

Если бы марсиане были с нашей собственной планеты, то их несомненно объявили бы находящимися в угрожающем положении и предприняли бы все меры для их защиты. Это просто позорное событие, и оно может представлять угрозу для дальнейшего франко-американского…

КОНЕЦ СЮЖЕТА: СОТРУДНИЧЕСТВА В ОБЛАСТИ ОСВОЕНИЯ КОСМОСА.

НА ЭКРАНЕ ПЕТТИТ: ОФИЦИАЛЬНЫЙ

ПРЕДСТАВИТЕЛЬ НАСА, НЕ ПОЖЕЛАВШИЙ ПРЕДСТАВИТЬСЯ, ЗАВЕРЯЕТ, ЧТО ПРОБЛЕМЫ, СВЯЗАННЫЕ С ВЫСАДКОЙ МАРСИАН НА ЭТУ БОЛЕЕ ТЯЖЕЛУЮ И КРУПНУЮ ПЛАНЕТУ, СЕЙЧАС АКТИВНО ИЗУЧАЮТСЯ, И ЧТО ПЕРЕД ПОСАДКОЙ БУДУТ ПРИНЯТЫ ВСЕ СУЩЕСТВУЮЩИЕ ПРЕДОСТОРОЖНОСТИ, ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ МАРСИАНЕ МОГЛИ ЧУВСТВОВАТЬ СЕБЯ КОМФОРТНО И БЕЗОПАСНО.

СНОВА КАДРЫ НО ДЕМОНСТРАНТОВ ЭТО

С ДЕМОНСТРАЦИЕЙ: ЯВНО НЕ УБЕДИЛО…

БРОКОУ: РЕПОРТАЖ ИЗ КОСМИЧЕСКОГО ЦЕНТРА В ХЬЮСТОНЕ ВЕЛ ТОМ ПЕГГИТ.

БРОКОУ: ЛЮДИ, ВОЗВРАЩАЮЩИЕСЯ НА

КОРАБЛЕ «АЛГОНКИН-9» ЧУВСТВУЮТ СЕБЯ ХОРОШО, НО ТРЕВОЖАТСЯ ЗА МАРСИАН.

НА ЭКРАНЕ КАРТА

СОЛНЕЧНОЙ

СИСТЕМЫ.

КОРАБЛЬ ТОЛЬКО НАЧАЛ СВОЙ ПУТЬ К ЗЕМЛЕ. ЕГО НАЧАЛЬНОЕ

ПОЛОЖЕНИЕ, КАК И САМОЙ ПЛАНЕТЫ МАРС, С ДРУГОЙ ОТ НАС СТОРОНЫ СОЛНЦА ТЕЛЕПЕРЕДАЧИ С БОРТА КОРАБЛЯ ОТРЫВОЧНЫ И НЕРАЗБОРЧИВЫ, ВСЛЕДСТВИЕ ИНТЕРФЕРЕНЦИИ СОЛНЕЧНОЙ РАДИАЦИИ, ПОТОМУ СВЯЗЬ СЕЙЧАС И ЕЩЕ В ТЕЧЕНИЕ НЕДЕЛИ ИЛИ ОКОЛО ТОГО БУДЕТ ВЕСТИСЬ ПРАКТИЧЕСКИ ТОЛЬКО ПО РАДИО.

ПОЯВЛЯЕТСЯ НА КАРТЕ: ОРБИТА КОРАБЛЯ

ПОСЛЕ ЭТОГО ВЫПУСКА МЫ РАССКАЖЕМ О ДРУГИХ НОВОСТЯХ

Глава шестая. Вид с Марсова Холма

Владимир Малженицер не успел позавтракать - до самой последней минуты он сидел в своей комнате, слушая новости по американскому военному радио. Да он и думал о завтраке. Известия с борта «Алгонкина-9» были куда приятнее, чем любая еда, которую он мог бы найти в Афинах. Его распирало от возбуждения. В артериях его мягкого приземистого тела шампанским пенились счастье и надежда, каких он не знал почти за все шестьдесят лет его жизни - правду говоря, куда более чем за шестьдесят. Когда вы - эмигрант без должных документов, вы можете приписать себе какой угодно возраст. Кто узнает, что вы врете?

Малженицер, все еще полный радостного возбуждения, вышел из автобуса у туристского центра. Его хорошее настроение не испортилось даже когда диспетчер Стратос сказал ему, что сегодня он будет сопровождать группу немцев, хотя он уже и был готов впасть в уныние. Он хотел не этого. Он хотел набитый американцами автобус. Возможно, богатыми американцами, и конечно, такими американцами, которые могли бы понять его радость по поводу новостей с Марса. Особенно с американцами, которые были бы рады получить восхваления по поводу великого подвига американцев, пославших корабль на Марс, возвращающийся ныне с невероятно живыми марсианами на борту. В любой другой день, может быть, немцы не показались бы ему второсортным товаром, подумал он, украдкой бросая взгляд на висевшее за плечом менеджера дневное расписание. Немцы тоже бывают богатыми и тоже интересуются космосом. К несчастью они казались уверенными в том, что его изобрели их Опель и фон Браун, и помощь экспатриированного русского им была не нужна.

Американцы были бы лучше.

Он увидел, что счастье вести сегодня англоязычную группу выпало его самому близкому среди прочих гидов другу - на самом деле, не такому уж и другу и не такому уж близкому - Теодоре Сенхилос.

Это можно было исправить. Малженицер знал, где сейчас могла бы быть Теодора. Она, видимо, тоже слишком поздно встала, чтобы позавтракать и, несомненно, заглатывала сейчас последнюю чашечку кофе в маленькой закусочной за утлом. Потому Малженицер весело помахал рукой менеджеру и поспешил туда. Он отмахнулся от официанта, пытавшегося предложить ему настоящий франко-американский тост на завтрак и сел рядом с пожилой женщиной.

- Не поменяетесь ли вы сегодня со мной? - начал улещать он.

- Помните, три недели назад, когда вашему внуку стало плохо в школе, я отвез по вашей просьбе ваших туристов в отель.

- И за эти три недели я трижды делала это для вас, -возразила она. Говорила она язвительным тоном, но она всегда так говорила. - И сколько же раз я должна вам платить за то одолжение? В любом случае, я говорю по-английски лучше вас.

- Но и по-немецки вы говорите лучше меня, - подлизывался Малженицер. Это была чистая лесть и полнейшая неправда. Он очень хорошо изучил немецкий - там, где быстро научиться говорить и понимать по-немецки увеличивало шансы остаться в живых.

Теодора распознала лесть. Ей стало весело, она фыркнула, но не стала опровергать его слов.

- И потому, - продолжал он, - мне нужно попрактиковаться в английском, чтобы к тому дню, когда моя виза будет подтверждена, я был бы готов.

- Ну, для этого у вас куча времени, - сказала она. Не то, чтобы она против обыкновения хотела сказать ему неприятное - она просто констатировала то, что, по ее мнению, было фактом. К несчастью, Малженицер часто думал так же, но не сегодня. Известия от Марсианской экспедиции были слишком восхитительны, чтобы оставлять место таким сомнениям.

- Но это время придет! Вы сегодня слушали радио? Я буду им нужен, Теодора. Где еще они найдут эксперта по советской космической программе?

- Конечно, в Москве! Не в Афинах же.

- Но в Москве нет таких людей, которые могли бы им понравиться, - указал Малженицер.

- Без визы и вы им не понравитесь, - сказала она, но уже мягче. Покачала головой. - Все те же мечты, Воля. Если бы вы были нужны американцам, они приняли бы вас двадцать лет назад, когда вы сбежали из Союза. И вы не были бы полуголодным гидом в Греции, тем более в Афинах, о которых вы так мало знаете. - Однако она смягчилась - немцы или американцы, какая разница? В конце концов, для женщины, свободно говорящей на шести языках, все равно кого вести.

- Хорошо, мы поменяемся, - нехотя сказала она, -Я скажу Стратосу. Но в благодарность вы заплатите за мой кофе.

Стратос был раздосадован сменой назначений.

- Я сам распределяю гидов по группам! - кричал он, как и всегда. Но, как и всегда, оставил все как есть. Стратос недолюбливал Малженицера - по мнению последнего, из-за того, что Стратос всю жизнь состоял в коммунистической партии Греции и потому не мог питать приязни к русскому, сбежавшему со своей родины на загнивающий Запад. Тем не менее, по этой же причине Стратосу приходилось держать в штате хотя бы одного русскоязычного гида. Это был вопрос скорее политики, а не бизнеса. Даже если бы в агентстве сделали вид, что русских вообще не существует, на его финансовые дела это повлияло бы очень мало - за месяц туристов из России не набралось бы даже на автобус. Но директора беспокоили не презренные деньги. Поэтому Стратос смотрел сквозь пальцы на то, что Малженицер говорил по-немецки и английски с сильным акцентом, даже на то, что он вообще не был греком, для того лишь, чтобы, когда торговые представительства Киева и Ленинграда разрешали своим сотрудникам на несколько часов отлучиться, чтобы ознакомиться с историей и культурой древней

Греции, у них был бы во время тура безупречный (и, прежде всего, аполитичный) говорящий по-русски гид.

В этом отношении Малженицер подходил как нельзя лучше. Когда он сопровождал русских, всю злость и обиду на Советы, что жили в его сердце, он прятал за улыбкой. Он понимал, что если Стратос будет им недоволен, то он потеряет работу. А за этим почти наверняка последует еще худшее, потому что правительство Греции скорее всего перестанет смотреть сквозь пальцы на его нелегальное положение.

А в умении скрывать чувства Малженицер был весьма искушен, поскольку это тоже помогло выжить молодому человеку, который, по несчастью, попал в плен при немецком наступлении в 1942 году… и который оказался настолько глуп, что воспользовался лучшим, по его мнению, способом выбраться из нацистского лагеря для военнопленных.

Малженицеру никогда не везло с правительством. Русское правительство отправило его на войну, где он попал в плен. Немецкое сделало все, чтобы уничтожить его. Греческое терпело его только потому, что он изо всех сил старался держаться тише воды, ниже травы. Ему не нравилось ни одно из них. Поэтому, как считал Малженицер, он как нельзя лучше подходил на кандидатуру американского гражданина - он видел, что американцы никогда не соглашаются со своим правительством, что не мешает им каким-то образом оставаться свободными и богатыми.

Малженицер был уверен, что он очень подошел бы Соединенным Штатам Америки, если бы ему удалось убедить этого кретина в консульстве выдать ему визу.

Итак, пока его туристский автобус тяжело протискивался сквозь переполненные афинские улицы, Малженицер оценивающе рассматривал своих сегодняшних клиентов, не забывая, тем не менее, о своей работе. Он не преминул указать на Адрианову Арку и храм Зевса Олимпийского - или на то, что осталось от них за тысячелетие небрежения и пару десятков лет кислых дождей. Он показывал лучшие рестораны и кондитерские, самые модные торговые улицы. Он показывал пассажирам смену караула эвзонов, Парламент и прочие государственные здания. Но все время он обращался к каждому из сидящих в автобусе, пытаясь наметить свою жертву.

В первых трех рядах подходящих людей не было - там сидели австралийские туристы-походники. Нечего было взять и с сидящих в конце автобуса. Правда, все они были американцами, но с виду никому из них не было больше двадцати пяти, и уж конечно, ни один из них не казался человеком, имеющим хоть какой-нибудь вес в государственном департаменте.

К удивлению Малженицера, остальными американцами были три чернокожих пары. Малженицер изучающе разглядывал их, двигаясь по проходу между креслами, держась за поручни. Похоже, черные путешествовали вместе. Что ж, понятно. Может быть, Малженицер не слишком знал, чего ждать от них, поскольку с черными никогда много не общался. Эти были не из тех, кого увидишь в кино - с плейером, танцующих на ходу под джаз. Не похоже и на то, что они были бы способны кого-нибудь пристукнуть. Они были очень модно одеты, согласно стилю американских туристов в жаркой стране - все три женщины и один из мужчин были в шортах, все в солнцезащитных очках. Все равно - надежд на удачу было меньше, чем он надеялся. Из того немногого, что он знал, он мог предположить, что пользы от них ему будет мало. Возможно, это были дантисты или какие-нибудь церковные деятели, поскольку никакие другие чернокожие американцы, по его мнению, не были достаточно богаты, чтобы путешествовать по Греции. В любом случае, они не казались влиятельными в той области, в которой ему было нужно.

Не слишком многообещающая ситуация. Утреннее радостное настроение Малженицера медленно начало ухудшаться. И все же он не собирался отступать. Пока автобус, поскрипывая, поднимался вверх по холму к ступеням Парфенона, Малженицер курсировал по проходу. Ему следовало бы стоять у микрофона, и водитель, глядя в зеркало, удивленно взирал на его спину. Но Малженицер решил сделать то, что обычно оставлял на конец экскурсии. Он прошел по автобусу от сиденья к сиденью, спрашивая, в какой отель хотела бы вернуться каждая из пар, тщательно прислушиваясь к акценту на случай, если вдруг он проглядел удачу. Однако все было как прежде, но Бог нынешним утром все же благоволил ему.

Один из чернокожих хмуро читал «Интернэшнл геральд трибюн», раскрытый на заголовке, гласившем:

«ПРЕЗИДЕНТ ОДОБРЯЕТ ПЛАН СЛЕДУЮЩЕЙ ЭКСПЕДИЦИИ НА МАРС», а его супруга, обернувшись к сидевшей сзади нее другой чернокожей женщине, пожаловалась:

- Я не ожидаю доброжелательного отношения именно потому, что брат Джеффри заседает в Конгрессе, но все же я думаю, что здешнее посольство могло бы дать нам хотя бы компенсацию, как и всем американским гражданам в чужой стране, когда они теряют чемоданы с вещами при полете.

Брат конгрессмена!

Еще никогда Малженицер не был так близок к тому, кто обладал реальной властью в Америке - и как раз в тот день, когда американский президент объявил о начале новой марсианской программы! Как раз в тот день, когда это может оказаться наиболее кстати!

Владимир Малженицер вовсе не собирался предавать свою родину. Он даже-не думал, что сейчас именно это и делает. По мнению Малженицера, его страна сама предала его. Сначала она послала его, шестнадцатилетнего мальчишку, в Красную Армию, чтобы сражаться в Великой Отечественной войне против Адольфа Гитлера. Ну, это можно понять, и он безусловно это признавал. Гитлер двинул против СССР танки и самолеты, а также армии прекрасно обученных убийц, поэтому солдаты были жизненно необходимы. Юный Володя Малженицер был счастлив сражаться за родину. Если быть русским не было для этого достаточной причиной, то быть русским евреем - хотя и не считающим себя избранным, неверующим и даже необрезанным - это несомненно было причиной.

Но затем Верховное командование Красной Армии, следуя непонятно какой стратегии, бросило дивизию Малженицера - одну - против железного удара двух наступающих армий. Приказ был - выстоять любой ценой. Первому же советскому солдату, который посмеет отступить - пуля в лоб. Они не могли отступать. Они также не смогли выстоять против всесокрушающей мощи немецкого удара. Для солдат из дивизии, в которой был Малженицер, оставалось два пути. Можно было сдаться. Или умереть. Малженицер решил не умирать.

Чуть позже, обнаружив, что немецкий лагерь для военнопленных не лучше Освенцима, разве что не так эффективно уничтожает людей, он изрядно разуверился в том, что сделал правильный выбор.

Но затем в один зимний день, когда в будущем виделся только мучительный конец, в лагерь прибыла делегация. Они были одеты в форму, накормлены, важно расхаживали повсюду, щеголяя прекрасно сшитыми мундирами и офицерскими знаками. И они говорили по-русски! Они и были русскими. Эти люди прибыли из штаб-квартиры генерала Власова, и прибыли они с потрясающим известием.

- Храбрые русские солдаты! - призывали они. - Присоединяйтесь к нам! Мы создадим Русскую Освободительную Армию! Мы будем сражаться против предавших нас большевиков, пока не свергнем их порочный режим! Затем мы освободим нашу возлюбленную Россию!

Это звучало очень убедительно, чтобы не сказать великолепно.

Этот генерал Власов, как знал каждый солдат Красной Армии, не был ни хулиганом, ни троцкистом. Генерал Власов был награжден медалью самого Сталина за отвагу и искусство. В своей последней кампании он был взят в плен немцами, но ведь Малженицер и прочие заключенные лагеря тоже.

Поэтому юный Малженицер, уже почти девятнадцатилетний, вступил во власовскую армию, созданную из русских военнопленных и предназначенную сражаться на стороне Германии против своих братьев.

По крайней мере, его кормили. По крайней мере, он получил униформу взамен своих лохмотьев - еще тех, в которых он сдался, пусть даже это была немецкая форма. По крайней мере, по окончании войны Владимир Малженицер был все еще жив, и в этом он оказался счастливее двадцати миллионов своих соотечественников.

Но затем счастье от него отвернулось.

Когда Германия капитулировала, власовцам тоже пришлось капитулировать. Теперь удача повернулась лицом к немцам. Их согнали в лагерь для военнопленных и затем, через действительно очень короткий срок, через год или два, им позволили вернуться по домам. А власовцев погнали в Гулаг.

Вот так девятнадцатилетний Малженицер превратился в тридцатилетнего Малженицера прежде, чем хрущевская амнистия опустошила некоторые лагеря, и совершенно не готовый к этому Малженицер вновь оказался свободным человеком. Или свободным, как и каждый советский гражданин с позорной отметкой в паспорте.

Годы Гулага не пропали для Малженицера впустую. Очень рано он нашел полезного друга в лице пожилого человека по имени Костя Гершуни.

Костя был немолод, но силен, более того - он когда-то был ученым - ракетчиком. Он лично знал Циолковского. Ему даже разрешали выезжать за границу! Долгими лагерными ночами Костя с гордостью рассказывал жадно слушавшему. Малженицеру об этих замечательных днях. Ему было разрешено посетить только что образованное Берлинское Немецкое Ракетное общество. Он даже однажды пересекал Атлантический океан, чтобы побеседовать с американцем Годдардом на его полигоне для игрушечных ракет в Уорчестере, Массачусетс, США. Это были волшебные путешествия, рассказывал старик Малженицеру, улыбаясь сквозь слезы, но они стоили ему слишком дорого. Именно из-за этих связей с Западом он в числе первых попал в лагерь во время параноидальной сталинской чистки в 1930-х.

Но именно эта запись в протоколе сделала его жизнь в лагере сносной для старика. Когда в 1947, после окончания Великой Отечественной войны, вождь решил поддержать обретенный Советским Союзом блестящий статус супердержавы, это означало - готовьтесь к созданию ракетного оружия и космическим полетам. А основой для этого была ракетная техника и сопутствующие науки. Это освободило Костю Гершуни от отупляющего физического труда в тундре и привело его к новому назначению - помочь построить на пустом месте новый космический город Байконур. Поскольку Малженицер блестяще успевал по математике в школе, старик смог взять с собой своего младшего товарища.

Итак, за пару десятков лет со дня своего освобождения Малженицер медленно достиг почти почетного положения. Он никогда не был значительной фигурой в советской космической программе. С тех пор, как он помогал строить Байконур, его оставили работать здесь. Однажды он делал кое-какие расчеты для Шкловского. Он помогал рассчитывать орбиты для дюжины космонавтов. Ему доверили проверять программу отправки первого зонда «Венера» на Венеру - ему и многим другим потому, что проверяющих самих постоянно проверяли. В конце концов, ему даже разрешили присутствовать на заседании Международной Федерации по Космонавтике в Вене. Именно этого случая он и ждал. Он плюнул на пенсию и отправился в американское посольство просить убежища.

Американцы не приняли его.

Есть инструкции, сказали ему, у них связаны руки. Он признал то, что был в армии Власова, так ведь? А власовские армии были на самом деле нацистскими частями СС, разве не так? Что же, иммиграционные законы весьма строги. Никаких бывших нацистов или тех, кто служил в боевых частях нацистской партии, пуритански чистые Соединенные Штаты не принимают… разве что, конечно, какая-нибудь влиятельная персона действительно захочет дать ему гражданство - тогда к чертям все иммиграционные законы. Но никому не была нужна такая мелкая рыбешка как Малженицер. Уходите, сказали ему. Вы ведь еврей? Так попытайтесь уехать в Израиль, там должны принять вас.

Израиль принял его, но Малженицер обнаружил, что там не очень любят бывших эсэсовцев, даже если у них родителями были евреи.. Поэтому Малженицер счел за благо, когда ему удалось бежать в Грецию под прикрытием туристической визы.

С тех пор он там и остался.

В Греции не было работы для специалистов по космосу. С другой стороны у греков человеку, говорящему на нескольких языках, способных запомнить наизусть историю Золотого века Перикла и изложить ее туристам, можно было найти работу, хотя и не высокооплачиваемую. Так Малженицер стал туристским гидом. Он думал, что и умрет гидом. Пока не появились марсиане.

Уродливые, мерзкие твари, нежно думал Малженицер, вряд ли разумные, невзрачные животные размером с терьера, с телом тюленя и паучьими лапками - что за дело?

Это же марсиане!

Они, как ничто со времен первых шагов человека по поверхности Луны, вдохнули жизнь в заглохшее было освоение космоса. Теперь же президент Соединенных Штатов с определенностью заявил - это как раз было в газете, - что будет отправлена еще одна марсианская экспедиция! Самое большее через несколько лет еще один флот космических кораблей поднимется на орбиту с выжженной площадки на мысе Канаверал…

И они унесут - может быть, унесут - Владимира Малженицера из Афин.

На древних неровных камнях площади на вершине Акрополя Малженицер собрал всю паству - точь-в-точь как апостол Павел однажды на Ареопаге, что был как раз напротив.

- Этот храм Парфенон, - пробубнил он, - был построен великим художником Фидием две тысячи пятьсот лет назад. Он жестоко пострадал до время освободительной войны против турок. Затем он был ограблен… пострадал еще больше, - быстро поправил он себя. Он говорил не с немцами или русскими - кое-кому могло не понравиться упоминание о лорде Элджине как о грабителе, - когда многие наиболее ценные фрагменты скульптур были увезены в различные музеи мира. Весь этот мрамор был добыт из горы, которую вы можете увидеть у меня за спиной, и доставлены сюда. Мраморные блоки складывали без известкового раствора, способом, который применялся в течение многих столетий. Почему этот храм зовется Парфеноном? Потому что он был посвящен богине Афине Партенос, что значит - девственница. А почему холм, на котором мы сейчас стоим, зовется Акрополь? Потому что по-гречески это означает высокое место. Это была самая высокая точка древних Афин. Теперь, - закончил он, - у вас есть сорок пять минут чтобы побродить, пофотографировать, может, выпить прохладительного напитка в кабачке у подножья лестницы. Встретимся в автобусе… - обычная лекция еще не была закончена. Он по обыкновению умолял не опаздывать и путал, что автобус уедет без тех, кто опоздает. Но туристы попались опытные, - эту страницу инструкций они знали не хуже его, и группа начала рассасываться.

Это было на руку Малженицеру. Он не спускал глаз с одной из трех пар. Когда они повернулись и зашагали прочь, он ловко встал у них на пути, улыбнулся и обратился к чернокожему брату конгрессмена:

- Не хотите ли пройтись вместе со мной? Здесь наверху есть несколько особенно удачных точек для фотографирования - может, вы хотите, чтобы я щелкнул вас всех вшестером?

Конечно, они хотели.

Среди вещей, которые Малженицер знал очень хорошо, было умение очаровать туристов - это приносило чаевые. Он прочел им свою лучшую лекцию за всю свою карьеру - о Фидии и огромной исчезнувшей статуе, о разрушенном сооружении, которое когда-то было воротами, через которые выходили к Парфенону - об Ареопаге. Ареопаг - вот ключевая точка. Он подвел их к этому моменту с изяществом.

- Именно с этого камня, - показал он, - апостол Петр проповедовал к афинянам, и с этого же камня был проклят за преступление Орест. Вы знаете, почему Ареопаг так называется? Это может быть переведено как «Холм бога войны». Марсов Холм. Возможно, - сказал он, сверкнув глазами, - какой-нибудь богатый американец купит его и увезет в Штаты, поскольку Америка вне всякого сомнения имеет сейчас право на все, что связано с Марсом! О, я действительно в восторге от ваших ученых! Я сам много лет работал на советскую космическую программу прежде, чем мне удалось бежать. Я участвовал в расчетах многих посадок, в расчете марсианской орбиты… Можно сказать, что я, - резко добавил он , - что я практически был в свое время главным специалистом по исследованию Марса. Но теперь…

Он улыбнулся, пожал плечами и перешел к следующим прославленным памятникам Греции. Но он знал, что привлек их интерес.

К тому времени, когда автобус был готов к отправке, он успел обменяться с ними соболезнованиями по поводу недостатков неряшливых приспособленцев-дипломатов, служащих в американском посольстве. Он поразил их кратким курсом истории советских, немецких и американских космических исследований. Он выяснил, что высокий, неприступный человек по фамилии Байард -юрист; полный, с дурацкой маленькой бородкой и почти белой женой - бизнесмен, занимающийся недвижимостью. А человек по имени Тэтчер, слава Богу, действительно был братом конгрессмена от Иллинойса! И еще он получил приглашение - слегка прохладное - посетить их в отеле и выпить с ними сегодня вечером.

Когда тур закончился, сердце Малженицера пело. Наконец-то Америка стала для него возможной! Какими бы марсиане ни были мерзкими и жалкими, они послужили его целям. Американцы хотят высадить на Марс свою следующую экспедицию, и теперь, когда у него нашелся возможный союзник и помощник, он сможет еще в этом поучаствовать!

В отеле Джорджетта Тэтчер заявила мужу:

- Я не хочу связываться с этим человеком, Джеффри. Может, он шпион или еще что-нибудь такое.

- Лапочка, - рассудительно ответил ее муж, - да что мы такого знаем, чтобы за нами шпионить?

- Я имею в виду - не русский шпион. Может, цэрэушник. Или (IRS).

Ее муж как раз пил. Как любой американский бизнесмен, при звуке «IRS» он вздрогнул и чуть не пролил виски. Но это было лишь мгновенное замешательство.

- Нечего беспокоиться, - сказал он.

- Ну, да, - сказала Джорджетта Тэтчер. Затем, быстро меняя мнение, продолжила: - Ладно, в любом случае действительно было бы интересно узнать побольше об этом человеке. Может, я даже смогу прочесть в церкви лекцию о нем.

- Конечно, - согласился Тэтчер. Он привык к тому, что его супруга делает диаметрально противоположные заявления - за и против чего-либо нового, но затем почти всегда выбирает новизну. Джорджетта могла сбить мужа с толку, но никогда не надоедала ему.

Джефф Тэтчер не был ни дантистом, ни министром, но его отец был первым, а отец Джорджетты - вторым. Тэтчеры поженились и начали свою взрослую жизнь как раз вовремя, чтобы воспользоваться благами революции в гражданских правах. Сбережения дантиста и изощренное хитроумие министра позволили этим двоим поступить в Северо-Западный Университет, где они и встретились, а потом поженились. Ни сам Тэтчер, ни его брат не последовали по стопам отца в деле лечения зубов. Старший, Уолтер, выбрал юриспруденцию, затем политику. Он уже второй срок заседал в Палате представителей, и имя сенатора от Иллинойса даже иногда упоминалось. В финансовом смысле Джеффри даже опередил брата. Он специализировался по управлению бизнесом. Благодаря тому, что они родились тогда, когда родились, и благодаря тому, что у них были такие родители, оба брата очень скоро опередили своих предков. Джеффри вместе со своим шефом отметил день перед присуждением степени и в заключение получил отличную работу в большой корпорации, которая хотела улучшить свой имидж в смысле расового равенства.

Это событие стало переломным. Ни Джон Браун, ни Гарриет Бичер-Стоу не могли даже и представить себе, как потом сложилась жизнь Тэтчеров. Федеральное Жилищное Управление дало им ссуду в восемнадцать тысяч долларов на приобретение дома с четырьмя спальнями в северо-западном пригороде - теперь в нем был плавательный бассейн, солярий и инфляция примерно в четверть миллиона. Когда Джеффри решил начать собственное дело, Управление Малого Бизнеса ссудило ему денег, и теперь он был президентом страховой компании, с годовым доходом в шесть миллионов долларов премиальных. Пригородная методистская церковь либерально приняла в ряды своих прихожан первую чернокожую чету (но очень респектабельную чету) из тех, что жили в округе, и очень быстро избрала Джорджетту Тэтчер председательницей своего совета по общественным делам, а вскоре после этого и членом правления местной школы. Детей у Тэтчеров не было. Но они преуспевали, и у них в гараже стояли две последние модели БМВ, к тому же каждый год они отправлялись в тур по Европе.

Они сидели в баре, ожидая Малженицера - типичная пара средних лет - слишком молоды для гольфа, но слишком стары для джаза, и они это осознавали. Джеффри пил коктейль, Джорджетта взяла на пробу оузо. Она была в бледно-голубом шелковом костюме, он - в пиджаке стиля сафари блекло-песчаного цвета - оба одеты так же изысканно, как и другая пара по соседству с ними.

- Мы того гляди пропустим представление на досках,-сказала Джорджетта, наливая немного воды в бокал и глядя, как оузо становится молочно-белым. Она не жаловалась, она только еще раз напоминала.

- Но мы как раз успеем к бузуки, - примирительно сказал ее муж. Они собирались - не по инициативе Малженицера - пройтись по ночным Афинам, пообедать в греческой таверне с музыкой и попасть на представление son et lumiere в одном из древних амфитеатров. Джеффри это казалось более интересным, чем пить с этим противным старым иностранцем, но Байард и Свенсон поговорили с ним, и он изменил свое мнение.

- Вот и он идет, - сказала Джорджетта Тэтчер, уставившись в свой молочно-белый напиток.

- Пусть подойдет, - сказал Джеффри. Он не смотрел по сторонам. Его немного удивлял этот человек, который ясно дал понять, что не ожидает платы за этот вечер, но вне всякого сомнения не отказался бы от чаевых. Или чего-нибудь еще: по опыту Джеффри, всем чего-то было нужно. Но это было правильно - ведь Джефф Тэтчер и сам так поступал.

Время от времени Владимир Малженицер бывал во всех больших отелях Афин, не в тех, что служат причудливой ловушкой для туристов, но в действительно элегантных, которых никогда не заказывают туристские брокеры. Короче говоря, это декадентское изобилие угнетало его. Но сейчас все было по-другому. Он с удовольствием осматривал вестибюль. Его не поражали ни зеркальные стены, ни огромный золотой маятник Фуко, высотой в шесть этажей. Что действительно производило впечатление на Малженицера, так это деньги. Он до гроша знал, сколько стоили комнаты, еда и напитки в таких местах. Американцы! Как чудесно, как по-американски это - иметь средства, чтобы столько переплачивать, да еще почти получать от этого удовольствие!

Он оглянулся, нахмурился, когда портье чуть не назвал его по имени и стал торопливо пробираться между столиками бара к дальнему концу вестибюля.

- Миссис Тэтчер, мистер Тэтчер, - он лучезарно улыбался, стараясь не показывать золотые зубы - американцы это считали вульгарным, и он это знал. Он торжественно вынул маленькую коробочку шоколадных конфет. - Небольшой подарок для еще большего удовольствия от пребывания в Афинах, - сказал он, отдавая ее.

- Как мило, - сказала чернокожая женщина, снимая с коробочки ленточку медного цвета, стараясь не повредить маленькую веточку сирени под бантом. Малженицер одобрительно смотрел, как бережно она открывает коробочку - ведь он заплатил восемьсот пятьдесят драхм за восемь шоколадных конфет, и он оценил ее осторожность.

- Смотри, Джеф, - сказала она, - конфеты!

- Вы очень любезны, - сказал Тэтчер. - Не хотите ли подняться наверх, мистер Солженицын? Наши друзья не простят нам, если мы не дадим и им поговорить с вами.

- О, конечно! - вскричал Малженицер, польщенный тем, что его просили подняться в комнату отеля - это было почти как приглашение в чей-нибудь дом. - Но, могу ли я вас попросить… Моя фамилия Малженицер, а не Солженицын, хотя, честно говоря, - подмигнул он, - очень лестно, когда вас путают с этим великим русским, величайшим из мировых писателей!

- Ваша правда, - сказал Тэтчер. Он записал его имя на чеке и пошел к лифту, Малженицер вслед за ним. Лифт двигался так плавно, что Малженицер вряд ли замечал, как они проезжали этажи. - Это в конце холла, - сказал Тэтчер, указывая путь.

- Да, хорошо, - с удовольствием ответил Малженицер. Все лучше и лучше! Комнаты в конце холла не были просто комнатами - это были номера люкс. О, как же он был прав, выбрав этих черных американцев, убеждал он себя, улыбаясь и болтая, пока они шли через холл.

Это действительно был люкс. Не один из тех больших люксов, в которых останавливаются настоящие богачи или политически важные персоны, но все же эти гостиная и спальня стоили за ночь больше, чем Малженицер зарабатывал за месяц. Здесь были и остальные две пары. Они элегантно поднялись, приветствуя вошедших Тэтчеров и Малженицера. Мужчины пожали друг другу руки.

- Вам надо выпить, - сказал тот, которого звали

Байард. Он показал рукой на буфет. Малженицер увидел виски, бурбон, два сорта ликера, полдюжины этих сладких американских поп-содовых напитков, а рядом с ними блюда с канапе, вафлями или тостами, даже розетку с икрой. - Что вам угодно? Семь и семь будет как раз, мистер Мал… Малжен…

- Малженицер, пожалуйста. Прошу прощения, это такая труднопроизносимая фамилия… - извинился он. -Не могли бы вы называть меня Воля? Это краткая форма моего имени Владимир.

- Конечно! - тепло сказал Байард, но его жена возразила:

- Но не будет ли это звучать так, будто мы обращаемся к вам как к слуге? - Гвен Байард преподавала в чикагской средней школе французский язык до того, как бизнес с недвижимостью, которым занимался ее муж, начал процветать, и она прекрасно понимала разницу между tu и vous. -

- Но я и есть ваш покорный слуга, дорогая моя леди,-галантно сказал Малженицер. - В конце концов, здесь, в Греции, я только жалкий туристский гид, хотя у себя на родине я много лет был в нашей космической программе кое-кем более заметным.

- Да, - сказал Тэтчер. - Я хотел поговорить с вами об этом. Садитесь же! Вы уже выпили, чтобы Тед налил вам еще?

Малженицер моргнул. Он еще даже не пригубил. Считалось ли у американцев оскорблением, если тебе налили, а ты не выпил это сразу? Он глотнул, почти поперхнулся приторно-сладкой содовой, которой было разбавлено виски и все-таки сумел проговорить:

- Да? Вы хотите узнать о советской космической программе? Что ж, хотя я несколько лет не занимаюсь ей, но моя работа состояла в расчете баллистических орбит - о, уверяю вас, для сугубо мирных целей…

- Вы говорили о Марсе, - перебил его Байард.

- Марс? Да-да. Я много занимался расчетом орбиты…

- Я имею в виду Марсов Холм.

- Марсов Холм? - Малженицер потерял нить разговора. Он нахмурился и отпил еще глоток.

- Вы сегодня рассказывали нам об -›том. Тот маленький холм у Акрополя. Вы как-то еще называли его.

- О да, конечно, Ареопаг, - просияв, воскликнул Малженицер.

- Марсов Холм. Холм, с которого проповедовал святой Павел. Конечно, - добавил он, пытаясь разобраться, чего добиваются эти чернокожие. - Но в этом случае Марс обозначал не планету, а древнего бога.

- Но ведь это правильное название? В смысле, по-английски, - напирал Байард. Казалось, что это действительно беспокоит его. Когда Малженицер неохотно кивнул, Байард расслабился и окинул своих друзей торжествующим взглядом. - Что же вы, мистер… Воля, вам же еще осталась пара глотков! Кончайте с этим, и я налью вам еще!

- У них такие прелестные названия, правда? - сказала миссис Свенсон, предлагая Малженицеру поднос с канапе, пока Байард снова наливал ему в бокал.

- Конечно, - сказал Малженицер. Он вовсе не был уверен, что понимает, о чем речь, но его «конечно» можно было расценить как «конечно, я с удовольствием возьму канапе». Он взял ближайшее. Оно оказалось намазанным каким-то сладким мягким сыром с тонким ломтем бледного и почти безвкусного перца сверху. Он куда больше предпочел бы икру, хоть она и была красной, но он не знал, как попросить. И потому он занялся вновь наполненным бок;июм. Напиток был тягучим и сладким, как детское питье, но с привкусом алкоголя, и Малженицер начал ощущать его действие.

- Поговорим о деле, - любезно сказал Джефф Тэтчер.

Малженицер спрятался за еще одним вежливым «конечно». Он даже сумел удержаться от вопроса, хотя и не мог представить себе, о каком деле идет речь, разве что… разве… Он не смел и подумать, что это «разве что» может быть тем самым, о чем он так безнадежно мечтал.

- Мне кажется, что вы говорили, будто вы были специалистом по Марсу в советской космической программе? - резко спросил Тэтчер, почти как судебный следователь, записывающий на пленку основные показания прежде, чем подвести обвиняемого под высшую меру.

- О да! - Затем, взяв себя в руки: - Да, конечно. На Байконуре. Много лет. Я работал по многим направлениям в советской космической программе, в частности рассчитывал марсианскую орбиту. Вы помните наш орбитальный проект?

Было совершенно ясно, что нет. Малженицер внутренне вздохнул, но на его губах по-прежнему была легкая улыбка и говорил он беспечным тоном.

- От нашего марсианского корабля требовалось выйти на сильно наклонную орбиту вокруг планеты. Она не могла быть точно полярной - у нас нет такой маневренности, как у ваших великолепных кораблей - но она была рассчитана так, чтобы за семь недель орбитер мог снять карту примерно 93,8 процентов поверхности планеты. Картографированием, - пояснил он, - я имею в виду, естественно, не обычные съемки. Нет, конечно, нет! В дополнение к оптическим системам у нас были приборы инфракрасного и ультрафиолетового диапазона, также радар для нанесения контуров на карту, магнетометры, всякое тонкое оборудование. И, - добавил он, неодобрительно пожав плечами, - орбиту и коррекцию курса рассчитывал я. - И, если честно, еще сорок пять человек. И все же это не было ложью. Малженицер решил не лгать, по крайней мере в том, где его ложь могли раскрыть. Хотя риск был невелик. Откуда американцам знать в точности, кто и что делал на Байконуре, когда даже Советы не знали своих работников по именам?

- Что это? - удивленно спросил он, когда мистер Свенсон вынул что-то из кейса и протянул ему.

- Если вы знаете Марс, - сказал Свенсон, - то вы знаете, где находятся эти места?

Малженицер уставился на бумажку. Это была карта Марса. Не очень-то хорошая. Ее, наверное, вырвали из международного выпуска «Ньюсуик». Но на ней была вся планета - оба полушария в проекции Меркатора.

Он взглянул на пристально смотрящих на него людей, затем вынул из кармана пенсне. Протер линзы маленькой салфеточкой, которую дал ему мистер Байард и изучил карту.

- Да, это Марс, - нерешительно сказал он, не понимая, чего от него хотят.

- Но конкретные места, - настойчиво повторил Свенсон, - вы знаете, что это за места?

- Он имеет в виду те, у которых приятные названия, Воля, - помогла ему жена Свенсона. - Как вот это, Лакус Солис, видите?

Малженицер уставился на нее, затем склонился над картой.

- Да, Лакус Солис, - сказал он. - Или, по-английски, Озеро Солнца. Конечно, это на самом деле не озеро, вы сами понимаете. Всем этим основным подробностям рельефа названия были даны очень давно астрономами, у которых не было очень хороших телескопов. Они, возможно, считали, что это на самом деле озеро, но мы теперь знаем точно, что на всем Марсе свободной воды в любом состоянии не наберется на такое большое озеро!

- Озеро Солнца, - задумчиво сказал Байард. - Сан-Лейк драйв? - Он пожал плечами и ткнул в карту пальцем. - А это?

Малженицер посмотрел туда, куда указывал палец.

- А, это Олимпус Монс. Это гора, настоящий вулкан,самый высокий из вулканов, обнаруженных в солнечной системе. Сейчас, естественно, потухший.

Миссис Свенсон поджала губы.

- Я не знала об этом «Монсе». Это, знаете, звучит приятно, даже как-то… сексуально.

- Мы можем называть ее горой Олимп. Олимпус Маунтэйн паркуэй? Маунт Олимпус драйв? - сказал ее муж.

- Уже вторая «драйв», дорогой, - заметила миссис Свенсон.

- Запиши названия - попозже разберемся, - скомандовал муж. - О'кей, Воля. А остальные названия?

- Дайте же ему еще выпить, - добродушно сказал Тэтчер. - Вы что, не видите, что слишком рьяно взялись за него?

Пей тут или не пей, решил Малженицер, но насели они на него действительно весьма изрядно, и, что больше всего его тревожило, он не понимал, ради чего он сейчас старается. Каждое название, которое он читал на карте, вызывало некую реакцию. Он не понимал, к чему все это. Валлес Маринерис показалось им скучным, хотя по размеру она далеко превосходила Гранд Каньон. Утопиа Планита - в ответ отрицательно покачали головой.

- Видели мы Утопию в Шомберге, - загадочно сказал Байард, и, когда Малженицер ухватился за Хризе Планита и рассказал им, как там опустился американский «Вайкинг», Байард только и заметил:

-  Как-то религиозно звучит.

Затем мужчины снова сели, глядя друг на друга. Байард кивнул Свенсону. Свенсон кивнул Тэтчеру. Тэтчер сказал:

- Думаю, пора еще выпить. - Казалось, он доволен, хотя Малженицер и не видел для этого причины. Свенсон тоже выглядел довольным, он весело болтал, наливая всем по новой, Байард, вставший, чтобы ему помочь, тоже.

- Надеюсь, я был вам полезен, - уныло сказал Малженицер.

- О да, Воля, - лучезарно улыбнулся Байард. - Идите сюда. Сейчас поговорим о деле. Мне кажется, вы сможете помочь нам в небольшом проекте, который мы собираемся осуществить вблизи Чикаго.

В жизни Малженицера и раньше бывали моменты триумфа - хотя и немного, - но, конечно, ни один не шел в сравнение с этим! Его охватил жар. Малженицер попытался подняться из глубокого кресла, чтобы взять «освежающее» - это уже, кажется, четвертый бокал? - думал он. Но какое это имеет значение! Когда же и отпраздновать это, если не сейчас?' Чикаго! Он смаковал это слово, глотая новый напиток. Он даже не ощущал сладкого лимонного вкуса. Он смаковал это восхитительное слово. Чикаго - это Америка.

Правда, в замешательстве говорил он себе, он не слышал о каких-либо космических сооружениях вблизи Чикаго. Нет. Такое было в Хьюстоне, или на мысе Канаверал, или в Ванденберге в Калифорнии, или в Хантсвилле в Алабаме. А Чикаго, как был почти уверен Малженицер, находился значительно севернее, поэтому там не могло быть, по крайней мере, посадочной площадки - только русские сажали корабли в холодной зоне, потому что выбора не было.

Малженицер ощутил легкое разочарование. Он видел столько снимков мыса Канаверал - с его песками, крокодилами и пальмами, голубым Атлантическим океаном на востоке… Дурак, сказал он сам себе, пальмы есть ив Афинах. Америка - это космос\ Америка - это Америках Он поймал себя на том, что потеет от радости.

Малженицер украдкой вытер лоб салфеткой, волнуясь, как бы кто не заметил. Он старался сидеть прямо, внимательно следя за тем, что происходит. Чернокожий по имени Свенсон взял несколько напечатанных страниц из папки со штампом стенографистки отеля и серьезно заговорил. Малженицер вздрогнул, когда уловил волшебное слово консультант.

- Да-да, - сказал он, сияя, - консультант. Конечно. Если мой опыт может пригодиться. Я был бы счастлив работать для американской космической программы в любом качестве.

Он остановился. Свенсон покачал головой.

- Это не космическая программа, мистер… Воля. Мы говорим о частном бизнесе. Я думал, что ясно дал это понять.

- О, - сказал Малженицер, - А. - Он еще глотнул из бокала. - Да, я понимаю. Я слышал об американских частных космических программах. Чудесно, что они есть. Конечно, поскольку у меня только советские данные, я мало знаю об этих частных проектах…

- Это не космос. Недвижимость.

- А, - слабо кивнул Малженицер. - Строительство. Недвижимость.

- Трое из нас образовали, видите ли, нечто вроде консультационной организации. Чтобы помочь в осуществлении строительства.

- Это первоклассный участок, рядом с Баррингтоном, - вставил Байард. - Тридцать один акр в сельской местности, но со всеми городскими удобствами, такими, как вода, канализация… Все. В основном дома с тремя спальнями, каждый площадью около половины акра. Модели домов почти готовы, и улицы уже проложены. Но, видите ли, я не знаю, как их назвать.

- Да, конечно, - сказал Малженицер, на самом деле ничего не понимая. Он взял бумагу, которую пододвинул к нему Свенсон и посмотрел на заголовок. Он гласил:

ДОГОВОР

между Теодором Байардом, Виктором С. Свенсоном и Джеффри Тэтчером, ассоциация «Марсов Холм», с ограниченным партнерством и (пропуск) Солженицером, постоянным русским представителем в Афинах, Греция.

- Придется изменить имя в контракте, - извинился Свенсон. - Я не был уверен, правильно ли продиктовал.

- Да, для определенности, - кивнул Малженицер, пытаясь понять смысл этого документа.

- Но это прекрасно, - сказал Байард. - Мы назовем все предприятие «Марсов Холм»! Мы назовем улицы согласно марсианской географии - думаю, никто еще не додумался до этого!

- И это так кстати, - добавила его жена. - И в любом случае, хватит называть улицы в честь Гарварда, Принстона, Йеля или именами президентов, или по названию деревьев и птиц. Нам было нужно нечто действительно новое.

- И поскольку мы никогда без вас до этого бы не додумались, - добродетельно закончил Тэтчеру- мы решили, что просто нечестно было бы не взять вас консультантом. С авторским гонораром за каждый проданный дом. И аванс в счет вашего гонорара.

- Итак, - сказал Свенсон, - если вы соблаговолите подписать соглашение…

- Я выдам вам ваш аванс наличными прямо сейчас, -улыбнулся Байард, открывая бумажник. - Двести американских долларов. Посмотрим - по сегодняшнему утреннему курсу за доллар давали примерно триста тридцать песет…

- Драхм, дорогой, - упрекнула его жена.

- Я имел в виду драхмы. - Байард отсчитал двадцать. шесть тысячедрахмовых банкнот. - Мы очень благодарны вам, мистер… Воля. Пожалуйста, укажите в соглашении ваш адрес, чтобы чтобы мы знали, куда высылать ваш гонорар. И… вот так, хорошо. Я был бы рад пригласить вас пообедать с нами, но мы еще раньше запланировали другое…

- Но сначала, - сияя, сказал Тэтчер, - выпьем в последний раз. За Марсов Холм! За лучшее из новых предприятий в северо-западном графстве!

Нетвердо шагнув в плавный до головокружения лифт, Малженицер ощутил настоятельную потребность помочиться. Пошатываясь, он с достоинством пересек вестибюль, холодно кивнув ночному портье, и вошел в мужской туалет.

У него действительно были двадцать шесть тысяч драхм, верно. Почти месячный заработок. Хорошие деньги. Но у него не было визы.

С другой стороны, думал он, опираясь рукой о твердую холодную эмалированную крышку унитаза, чтобы не шататься, он определенно попал в милость, в некую милость у настоящего брата настоящего американского конгрессмена. Так что будут кое-какие основания сослаться на этого конгрессмена при следующем визите в американское консульство. Возможно, что вице-консул, эта баба с каменным сердцем, даже выслушает его.

Торопясь из отеля к площади, где он мог поймать автобус, чтобы добраться до дома, он размышлял: «Сначала новый костюм. Деньги для этого очень кстати! Затем написать письмо конгрессмену. Затем, когда получу ответ, конечно, он будет достаточно вежлив, чтобы ответить мне, еще раз отправлюсь в консульство. И тогда…»

Он не мог представить, что будет за этим «и тогда», но, быстро шагая по жарким влажным улицам Афин к автобусной остановке, он решил, что, в конце концов, счастье, может, и улыбнется ему.

Когда десятью минутами позже три чернокожих пары спустились в вестибюль, они были чрезвычайно довольны собой. В маленьком греческом такси места для всех шестерых не было, поэтому они разделились. Жены поехали первыми. Мужчины, улыбаясь, толпились вокруг швейцара, пока он, неистово свистя, подзывал другое такси. Они не выпивали бокал одним духом, как Малженицер, но все же немного приняли и поэтому были в хорошем настроении.

- Кажется, дождь собирается, - заметил Свенсон.

- А, все равно, - сказал Тэтчер. - Завтра утром будем в Каире.

- Да и какое нам дело до маленького дождичка, когда мы только что выбили у федеральных властей кучу: денег?

Все трое рассмеялись от души, и Свенсон восхищенно произнес:

- И все это нам стоило каких-то двух сотен баксов! Вы, двое, не забудьте внести свою долю!

- В любой момент, - сказал Тэтчер. - Но не забывайте, что мы еще должны выплатить старику Воле его гонорар -как там, пять долларов за дом?

- Я говорил три, - запротестовал Свенсон, оборачиваясь к юристу.

- Да не жадничай, - упрекнул его Байард. - Я написал пять, когда мы составляли контракт. Иначе он вообще никакого гонорара не получил бы, а это выглядело бы незаконно.

- Ну, ладно, - с сомнением сказал застройщик. Затем ухмыльнулся. - Какого черта! Шестьдесят шесть домов. Значит, чуть больше сотни с каждого из нас. Ты уверен, что все в порядке, Тед?

- Абсолютно, - ответил юрист. - Посмотри на факты. Строительство вполне реально. Ты на самом деле собираешься следовать нашим советам как консультантов. Мы совершили поездку в Афины, чтобы привлечь еще и этого консультанта. Мы посвятили ему целый день, все мы, вместе с нашими женами. Мы даже подписали контракт -нет, это железно. Я буду держать под контролем проверку лично для вас двоих, ежели власти будут оспаривать сделку.

- Сотня с мелочью с каждого, и мы окупим всю поездку! - восхищенно сказал Свенсон. - Джефф, это же был прямо-таки мозговой штурм!

- Черт, это блестяще! - согласился Байард. А Тэтчер, наслаждаясь их респектабельностью, энергично пожал плечами.

- Каждая маленькая налоговая скидка идет на пользу,- сказал он. - Особенно в пару тысяч долларов каждая! - Затем, когда такси наконец показалось и вспотевший швейцар открыл перед ними дверь, воскликнул: - Эй!

Остальные остановились.

- Ты что, забыл бумажник? - спросил Свенсон.

-  Нет. Кое-что вспомнил! Каир!

- Ну да, мы летим туда завтра утром. И что? На лице Тэтчера сияла неземная улыбка.

- Пирамиды! Сфинкс! Все эти египетские штучки, понимаете? Вы собираетесь после «Марсова Холма» делать еще одну застройку? Может, мы найдем погонщика верблюдов или кого еще…

- И создадим еще одну консультационную группу? Ох, Тед! - заорал Свенсон. - Слушайте! Вы понимаете, что мы здесь нашли? Каждый год! Китай! Индия! Рио-де-Жанейро, черт побери - ребята, если мы сделаем все

как надо, мы получим налоговые скидки, что окупят наши поездки на десять лет!

- И, - целомудренно сказал Байард, - каждый доллар получен абсолютно законным путем!

Глава седьмая. «Сайнтифик америкэн»: «Блуждания марсианского полюса»

Потрясающая находка экспедиции Сирселлера - обнаружение на Марсе живых марсиан - несомненно является наиболее неожиданным, открытием, которое можно было ожидать от проекта НАСА, но кроме этого есть и множество других открытий. Данные, полученные экспедицией, привели к пересмотру некоторых весьма уважаемых теорий, касающихся строения коры планеты и в то же время послужили новым подтверждением для других теорий.

Даже из предварительных, к сожалению, весьма ограниченных по времени, исследований туннелей и более крупных пустот, населенных марсианами, были получены образцы скальных пород, а также данные по геологическому строению намного более полные и детальные, чем полученные до открытия путем бурения.

В строении коры наблюдается много старых (до миллиарда лет до н. э.) трещин и разломов, многие из них простираются вертикально на два или более километров, судя по данным сейсмозондов. Некоторые из разломов содержат жидкую воду.

Остальные, менее глубокие, находящиеся ближе к поверхности, заполнены льдом и клатратной грязью. Откуда же взялась вода? Северная полярная шапка содержит значительное количество воды, хотя она, в основном, покрыта сезонными накоплениями замерзшей двуокиси углерода, но больше нигде в атмосфере или на поверхности Марса нельзя найти воду. В любом случае, вода в марсианских катакомбах - древняя вода. Хотя определение возраста льда, жидкой воды и клатрата не может быть окончательным до того, как образцы будут доставлены для анализа на Землю, предварительные исследования позволяют предположить, что ископаемая вода имеет примерно тот же возраст, что и разломы. Отсюда следует, что образование разломов и заполнение их водой имело место по крайней мере несколько сотен миллионов лет назад до нашей эры.

Есть и другой вопрос, не менее сложный, чем откуда взялась вода на Марсе. Уже давно известно, что во многих местах на Марсе существуют геологические формации, которые почти полностью идентичны с разрушенными эрозией, вымытыми наводнениями долинами Земли, особенно с имеющимися на северо-западе Соединенных Штатов, но на Марсе неоткуда взяться воде или грязи. Если это действительно флювиальные образования, то куда делась вода?

К счастью, уже существует теория, объясняющая некоторые из этих наблюдений.

В 1980-х Анна Б. Лютц и Петер X. Шульц предположили, что марсианские относительные полюса, привязанные к различным природным объектам на поверхности, последние два миллиарда лет весьма активно перемещались по поверхности планеты. Причина перемещений коры неизвестна, хотя модель Лютц - Шульца предполагает, что это может быть выдавливание лавовых потоков или образование вулканов. В соответствии с их сценарием, около двух миллионов лет назад северный полюс Марса изначально находился примерно на 150 градусе западной долготы и 5 градусе северной широты. Затем он описал петлю вокруг современного положения Олимпус Монс прежде, чем достигнуть своего нынешнего расположения. Это предполагает, что Олимпус Монс, которая сейчас находится неподалеку от марсианского экватора, когда-то находилась вблизи полюса. Соответственно, район нынешней Полярной шапки когда-то находился относительно близко к экватору. Если предположить, что вся вода на Марсе, за исключением той, что на полюсах, испаряется, и вся вода конденсируется на полюсах, оставляя атмосферу сухой, как сейчас, тогда наличие ледяной шапки на полюсах может указывать на то, что в древности в засушливых ныне районах бывали даже наводнения.

Экспедиция Сирселлера предоставила четкие доказательства в пользу этой модели. Они состоят в наличии множества трещин и разломов, открытых Генри Стигменом и прочими членами экспедиции. Возражения, в основном, касаются геометрии. Экваториальный район Марса, как и Земли, выпирает из-за вращения планеты. Из этого следует, что если твердая кора переползает через экваториальный регион с другой, чем в других точках планеты, кривизной радиуса, то напряжение в ней достигает точки разрыва и трещины в ней останутся и после того, как кора сползет на другую сторону поверхности планеты. Действительно, именно это и обнаружила экспедиция Сирселлера.

Модель блуждающих полюсов объясняет многие вещи. Она предсказывает, что запасы воды и конечная цель ее перемещений может находиться на значительном расстоянии от поверхностных образований, свидетельствующих о водной эрозии, как это и наблюдалось. Трещины и разломы свидетельствуют об этом. Даже наблюдаемые статистические данные о том, что образование довольно недавних метеоритных кратеров имеет восточно-западную ориентацию, в то время как древние ориентированы на север и юг, теперь могут быть объяснены: направление ударов метеоритов всегда было в основном восточно-западным, но поскольку поверхность вращалась, полюс сместился. Это изящное решение многих проблем, хотя оно и не проясняет запутанного вопроса о существовании самих марсиан и несоответствии между их нынешним, довольно примитивным состоянием культуры и теми артефактами, которые, предположительно, они когда-то создали - вроде «склада» и сети туннелей.

Глава восьмая. Страсти по тарелке

Девица за конторкой, набиравшая участников передач, была хрупкой, юркой, с густо накрашенными веками и, по мнению Маркезе Бокканегра, очень противной. Он ее просто ненавидел.

Офис ему тоже не нравился. Он был маленьким и пустым. Он не лучшим образом характеризовал одну из богатейших телекомпаний мира, и, кроме того, женщина смотрела не ту программу. Все это не нравилось Маркезе Бокканегра. Не то, чтобы его заботило, что кое-кто из числящихся в платежной ведомости Эн-Би-Эс тайком посматривал на предложения Си-Би-Эс, но программа, которую смотрела,эта противная девица, была трансляцией с «Алгонкина», направляющегося домой с кучкой таких же противных марсиан на борту. Тошнотворные твари! Говорили, что они смахивают на тюленей, но у тюленей, по крайней мере, нет паучьих лапок. Нет, они определенно были отвратительны, хотя Бокканегра невзлюбил их не из-за внешнего вида.

- Они милочки, - хихикнула женщина, обращаясь не то к Бокканегре, не то ни к кому.

Бокканегра молча вздохнул. Он сидел, выпрямившись, на своем деревянном стуле, который никак нельзя было назвать удобным. Руки он спокойно сложил на коленях, с застывшим выражением лица, полузакрыв глаза. Он довольно хорошо мог видеть ее. Нос у нее был едва ли больше чем у мопса, зубы - хотя довольно белые и блестящие - слишком длинными. Она была по меньшей мере так же непривлекательна, как и марсиане, даже если забыть о том, как она обращалась с ним. Сначала он просидел сорок пять минут в приемной вместе со всеми этими фокусниками, конкурирующими комиками и рекламными агентами людей, которые только что написали книгу. Затем, когда она позволила ему войти, ее внимание большей частью было отдано экрану телевизора, а ей бы следовало решать, когда Бокканегра снова появится в шоу «Сегодня» - если вообще появится (но о таком ему и думать не хотелось).

Бокканегра и не заметил, что глаза его совсем закрылись, но тут раздался ее раздраженный голос:

- Да вы что, уснули?

Он медленно открыл глаза и уставился на нее удивленным взглядом, который так хорошо выходил у него на экране.

- Я не сплю, - строго сказал он.

Нахмурившись, она выглядела еще менее привлекательной, чем когда-либо, но, по крайней мере, она выключила телевизор.

- Я надеюсь, в эфире вы не заснете, - фыркнула она. -Прошу прощения, но я должна была посмотреть. Так как вас, вы говорите, зовут?

- Мар-ке-зе Бок-ка-нег-ра.

- Действительно, язык свернешь, произнося такие иностранные имена в эфире, - задумчиво сказала она. -Первая часть - это имя или титул?

Он позволил себе моргнуть.

- Этим именем назвали меня мои родители, - сказал он, хотя и не совсем правдиво. - Это действительно означает маркиз,.но моя семья уже больше сотни лет не называет себя этим титулом. - Это не было неправдой, буквально говоря, потому что эти сто лет они маркизами не были. Да и раньше, так как среди виноградарей вряд ли был хоть один маркиз.

- В любом случае, - гладко продолжал он, - я не знаю, была ли у вас возможность ознакомиться с моим ситрепом. При последнем контакте…

- Что такое ситреп?

- Ситуационный репортаж. Детальное описание моего последнего контакта с Великими Галактами, который был намного более впечатляющим, чем те, которые я имел прежде. Я медитировал перед очагом в моем летнем доме в Эспене, когда пламя внезапно словно бы угасло, и из его языков вышло огромное золотое существо…

- Вы рассказывали мне, - сказала она. - Они говорили с вами. Мне нужно знать, что они рассказывали вам о марсианах.

- Марсианах? Дорогая моя, они не марсиане. Великие Галакты из такой дали - дальше Марса, можно сказать, что из совершенно другой вселенной, которую мы называем тета-полосой сознания…

- О-ох… Как раз сейчас люди не слишком интересуются другими вселенными, мистер… - она сверилась со своими заметками и произнесла его имя на удивление почти правильно, - Бокканегра. Я составляю специальное шоу. У меня три с половиной минуты эфира, и мое шоу посвящено Марсу. У нас уже выступали Саган, Брэдбери, одна женщина из НАСА и нам нужен… кто-то вроде вас, я имею в виду. У вас были и другие встречи с летающими тарелками?

- Летающие тарелки, - терпеливо сказал он, - это газетный термин. Мне он ни к чему. В моей книге «Конечная Истина: Потрясающая разгадка того, что скрывается за люками летающих тарелок» я вскрываю ложь того, что зовется историями о летающих тарелках. На тета-уровне реальности, то, что мы воспринимаем как тарелки…

- Чем бы они ни были, но хотя бы одна из них прилетала с Марса?

- Конечно, нет! - затем он поспешно добавил: -Естественно, с другой стороны, большая часть так называемых марсианских чудес объясняется в моей книге. К примеру, огромное каменное изображение человеческого лица на Марсе…

- Нет-нет, не надо о лице. У нас уже выступал тип, который написал книгу об этом - во вторник, в восемь восемнадцать. Что-нибудь еще о Марсе? - спросила она, глядя на часы.

- Нет, - ответил Бокканегра, принимая решение. Он достаточно долго занимался бизнесом, чтобы знать, как сокращать убытки. Его не купили. Он не будет выступать в шоу «Сегодня», основанном на его интервью. Все, что он мог, так это держать связь на будущее.

Как только она открыла рот, чтобы выпалить «не-звоните-нам-мы-сами-вам-позвоним», он широко открыл глаза и быстро сказал:

- О, минуточку, вы имели в виду следующую неделю? Прошу прощения! Наверное, мой секретарь перепутал даты, на следующей неделе я должен быть на конференции в Вашингтоне. - Он встал с легкой снисходительной улыбкой и, извиняясь, пожал плечами. Взял свои серые замшевые перчатки и трость с золотым набалдашником.

- Ну, я действительно не думала, что мы… - сказала женщина.

- О нет, я настаиваю, - перебил ее Бокканегра. - Это только моя вина. Всего хорошего!

И он ушел, даже не остановившись полюбоваться своим отражением в зеркале в человеческий рост на обратной стороне двери. В любом случае, оно было таким, каким ему следовало быть. Высокая, худощавая фигура в строгом черном костюме, на шее ослепительно-белый широкий галстук, белая гвоздика в петлице - он представлял собой ошеломляющее и неуловимо зловещее зрелище, как это и было задумано. Цвет, говорили ему эксперты с самыми лучшими намерениями. На телевидении сейчас цвет значит все. Так и было, но именно по этой причине Маркезе Бокканегра в своем чисто-черном и белом так выделялся на ток-шоу и дискуссиях. Точнее, всего на одном шоу. Других случаев ему почти не представлялось. Точнее говоря, практически не было, и не последней для этого причиной были марсиане. Как же они всем подгадили!

Пройдя через приемную, Бокканегра коротко махнул секретарше четырьмя пальцами - это было приветствие и благословение Великих Галактов, и он более тринадцати лет демонстрировал его на стадионах. Но, похоже, она не узнала его. Все равно. Бокканегра вынул из петлицы гвоздику и осторожно положил ее перед ней (секретарша, которая вас помнит, может очень пригодиться) прежде, чем выйти в холл, где он нажал кнопку лифта набалдашником своей трости. Дверь открылась, он шагнул внутрь и удивленно произнес:

- Энтони! Не ожидал увидеть тебя здесь!

Стоял июнь, и дни были жаркими, но Энтони Мэйкпис Мур был при полном параде - застегнутое на все пуговицы пальто и черная шляпа с опущенными полями. Он скорее испугался, чем обрадовался, как и Бокканегра, но они велеречиво приветствовали друг друга, как коллеги и соперники.

- Маркезе! - воскликнул Мур, стискивая его руку. -Сто лет не виделись! Полагаю, что и тебе позволили дать интервью?

Бокканегра позволил себе криво улыбнуться.

- Я намеревался появиться в шоу «Сегодня», - сказал он, - но о выступлении, которого они от меня хотят, не может быть и речи. А ты?

- О, ничего такого знаменитого вроде «Сегодня». Я просто записал несколько минут на радио для новостей.

- Обязательно послушаю, - пообещал Бокканегра, и его великодушный тон почти полностью скрыл зависть. Радио! По меньшей мере два года прошли с тех пор, как какие-либо редакции радионовостей хотели, чтобы Маркезе Бокканегра сказал что-нибудь для их слушателей. А теперь, когда они запи amp;али Мура, конечно, пройдет немало времени, прежде чем им понадобится кто-нибудь еще. Было время - давным-давно - когда они оба появлялись на публике вместе. Но это было тогда, когда инопланетный бум был в разгаре. А теперь двоим места мало.

Так что Бокканегра был немало удивлен, когда Мур посмотрел на часы и неуверенно спросил:

- Полагаю, ты очень спешишь на свое следующее выступление?

- Честно говоря, - начал было Бокканегра, замялся, затем закончил:

- Честно говоря, я немного проголодался. Я думал - не перехватить ли где-нибудь сандвич? Не желаешь ли присоединиться?

Мур вежливо уступил ему дорогу, когда лифт остановился на первом этаже.

- С удовольствием, Маркезе, - тепло сказал он. -Какое-нибудь особенное местечко? Что-нибудь национальное? Ты же знаешь, как я люблю необычную еду, а в Оклахоме нам нечасто доводилось ее пробовать.

- Я знаю как раз подходящее местечко! - воскликнул Бокканегра.

Подходящим местечком был «Карнеги Деликатессен», в полудюжине кварталов от здания Эр-Си-Эй, и оба очень хорошо его знали. Пока они шли по Седьмой авеню, люди с удивлением взирали на них. Насколько высоким, хищным и надменным был Бокканегра, настолько же приземистым и полным был Мур. У него были пушистые белые баки, и другой растительности у него на голове не было, если не считать кустистых белых бровей. Наверное, он выглядел бы полным даже в купальном костюме, но в купальном костюме его никто не видел: с октября по май он ходил в свободном пальто, отделанном чем-то вроде горностаевого меха. От этого он казался еще круглее. Более всего Мур напоминал упитанного гнома:

Летом он одевался совсем иначе, поскольку лето он проводил на пяти акрах своего Эвдорпанского Астрального Убежища, как раз по соседству с Энид, Оклахома. Там он носил облачение Эвдорпанских Магистров, как и все обитатели Убежища, только цвета были разные. Искатели (платные гости) носили бледно-лиловый. Адепты (штат) - золотой. Сам же Мур, по примеру Папы Римского, всегда появлялся только в свежевыстиранном девственно-белом облачении.

В «Деликатессене» Бокканегра вежливо дал Муру войти первым. Был полдень, но все же стояла небольшая очередь. Они обменялись удивленными взглядами.

- О, слава, - прошептал Мур, и Бокканегра кивнул.

- Твоя фотография обычно висела здесь, рядом с вентилятором.

- А твоя над дверью, - припомнил Мур. - А теперь они даже не помнят, кто мы такие.

Нечаянно услышавший это кассир с любопытством посмотрел на них, но даже к тому времени, как их столик был готов, никто не узнал их.

Когда Мур снял свой пиджак, под ним оказалась спортивная рубашка в красную и белую клетку.

- Сегодня без облачения? - спросил Бокканегра. В ответ он получил холодный взгляд. Затем Мур погрузился в изучение меню и выражение его лица смягчилось.

- Добрые старые пастрами, - сентиментально произнес он. - Помнишь, как они нам посылали их тоннами во время (WOR)? И Долговязый Джон умолял нас взять немного домой, поскольку завтра вечером будет новая партия.

- Там мы и встретились, верно? - спросил Бокканегра, прекрасно зная, что так оно и было. Ночное «Небесное Шоу Долговязого Джона» действительно ввело их в индустрию контактов с инопланетянами. - Помнишь Мистического Парикмахера, в его вечной короне из фольги?

- И Барни, и Бетти Хилл, и Двоих-в-Черном, и Уилла Оурслера, и - о, Марко, - сказал Мур, закатив глаза, - мы не ценили то, что имели. Мы были так молоды…

- И не было этих чертовых марсиан, отнимающих у нас публику, - проворчал Бокканегра. - Ну, ты готов заказывать?

Ожидая, пока им принесут заказ, они предались воспоминаниям - о Долговязом Джоне и его чудесных закусках, о строительстве «Эмпайр стейт билдинг», о строительстве моста от башни (RCA), и все такое, не только о Долговязом Джоне, но и о самой атмосфере передач. Тогда, казалось, все были готовы предоставить время для разговоров о разуме иных миров, от телесети, до местных радиостанций, где приходилось втискиваться между записывающими дисками и на всех гостей был один микрофон.

- Мы все были так молоды, - мечтательно повторил Мур, наливая кетчуп в картошку фри по-французски.

- Помнишь Лонни Заморру? - спросил Бокканегра.

- А космопорт на Больших Скалах?

- А коров-мутантов? А глохнущие автомобильные двигатели? И, о Господи, Бермудский треугольник! Господи, - горячо сказал Бокканегра, - я могу назвать по крайней мере дюжину людей, кормившихся на Бермудском треугольнике! Знаешь, сколько они получали за одну-единственную лекцию? Не считая книг и семинаров, й… - он не договорил.

- И всего прочего, - мрачно сказал Мур. Несколько мгновений они ели молча, думая о тех днях, когда мир так жаждал услышать о том, что они хотели сказать.

В те дни все хотели дать им слово. Радио, телевидение, обложки журналов и газет. Все, что можно было сказать о летающих тарелках, людях с других планет, чудесных откровениях, полученных путем транса, космических путешествиях в другие миры, находило публику. Публику, готовую платить. И у Мура, и у Бокканегры был свой пик лекций в университетах и прекрасных гонораров, позволивших Бокканегре основать «Конечная Истина Пресс Инкорпорейтед», чтобы печатать его книги, а Муру - купить кусок истощенных пастбищ в Оклахоме, чтобы основать Эвдорпанское Астральное Убежище. Оба пышно процветали. Покупателям книг Бокканегры -более пятнадцати названий - не было числа, равно как и Искателям, которые были счастливы выложить месячный заработок, чтобы неделю проходить в бледно-сиреневых одеяниях, питаясь чечевицей и сырым луком из деревянных чашек ЭАУ (и тайком выбираясь к стоянке грузовиков за гамбургерами и греховным пивом), благоговейно внимая откровениям Мура.

Когда последние пастрами и картошка были доедены, Мур откинулся на спинку стула и знаком попросил подлить кофе. Он задумчиво посмотрел на Бокканегру и сказал:

- Я с нетерпением жду твою новую книгу. Она уже вышла?

- Задерживается, - объяснил Бокканегра. На самом деле она уже год как должна была выйти, но, похоже, не появится, пока счета не будут оплачены все до последнего, чего в ближайшем будущем не предвиделось. - Конечно, - добавил он со своей обычной на публике полуулыбкой, - книга может задержаться и дольше - сейчас всюду одни марсиане, не правда ли?

Мур был ошарашен.

- Ты пишешь книгу о марсианах? - спросил он.

- Я? Конечно, нет, - с благородным негодованием ответил Бокканегра. - О, конечно, есть шарлатаны, которые несомненно напишут об этом. Держу пари, что найдется дюжина писак из старой гвардии, которые попытаются перекроить свои байки, чтобы заработать на марсианах.

- Ужас, - согласился Мур, глядя на него честными глазами.

- Как бы то ни было, я решил устроить себе нечто вроде отпуска. Это увлечение долго не продержится. Может, через несколько месяцев как раз придет время моей книги, которая повествует о том, как Великие Галакты дали нам генетический код, который объясняет все чудеса…

- Да, - сказал Мур, глядя в пространство. Судя по лицу, ему не нравилось то, что он там видел.

Бокканегра внимательно разглядывал своего старого соперника. Внезапное вдохновение, что нахлынуло на Маркезе в лифте, оставило его. Мур казался подавленным. Но, поскольку более подходящего момента могло и не найтись, Бокканегра рванулся вперед.

- Я тут подумал, - сказал Бокканегра.

- Да? - спросил Мур, переводя взгляд на него. Бокканегра неодобрительно махнул рукой.

- Может быть, у меня будет немного свободного времени. Возможно, целое лето. И потому я подумал - может, ты захочешь, чтобы я почитал лекции у тебя в Убежище?

Глаза Мура под кустистыми бровями стали круглыми, но он не сказал ни слова. Бокканегра заискивающе продолжал:

- Я имею в виду, пока я не занят. Конечно, нам придется кое-что специально оговорить. Для меня было бы неуместно присутствовать там в качестве одного из твоих сотрудников. Какая-нибудь новая должность, может быть? Нельзя ли мне будет носить черное облачение? Естественно, можно проработать и финансовую сторону дела - профессиональный этикет и все такое, - закончил он, подмигнув.

Однако этот жест ему не удался. Лицо Мура окаменело.

- Это совершенно невозможно, - сказал он. Бокканегра едва не зарычал от злости.

- Совершенно невозможно, - повторил он, пытаясь сдержать внезапную ярость. - Хорошо, если дело в облачении…

- Нет, не в облачении, - ответил Энтони Мейкпис Мур.

- Нет, этого не может быть. Я полагаю, поскольку мы с тобой были такими прекрасными оппонентами столько лет…

- Марко, - грустно сказал Мур, - в задницу одеяния. Я не могу взять тебя на работу в Убежище потому, что, похоже, в этом году никакого Убежища не будет. Я не набрал клиентов. Сейчас у меня по идее должно бы быть записано человек сорок - пятьдесят -. в прежние годы у меня бывало по сотне! А знаешь, сколько у меня записалось сейчас? Двое! Да и то один из них еще не решил. -Он покачал головой. - Если не случится чуда, все заведение вылетит в трубу. Банки давят на меня с выплатой по залогу, иначе они пустят в ход это междуштатное законодательство. Даже стоянка грузовиков каждую неделю приносит убытки…

- Я не знал, что ты владелец этой стоянки! - удивился Бокканегра.

- Ну, в следующем месяце, возможно, уже не буду. Они даже забрали машину для перевозки кока-колы.

Бокканегра несколько мгновений сидел, размышляя. Затем он громко рассмеялся и дал знак брюзгливой официантке подать еще кофе.

- Значит, и ты, - сказал он. - Что ж, давай-ка вместе подумаем, не сможем ли мы что сделать.

Когда они четвертый раз заказали кофе, официантка начала громко ворчать себе под нос.

Дело не в непостоянстве публики. Дело в марсианах. У публики просто не хватало времени на воображаемые чудеса, когда реальное с каждым днем становилось на сотни тысяч миль ближе к Земле. Единственно неприятным фактом было то, что марсиане были тупы. Они не несли духовного совета миллиардам встревоженных землян. Они не предупреждали о приближении опасности, не несли надежды на спасение. Они просто сидели в загонах на борту «Алгонкина-9», жадно лакая пенистое пойло.

- Ты, небось, просмотрел все свои книги, чтобы выяснить, нет ли в них чего о марсианах? - с надеждой сказал Мур.

-  Да. Ничего, - сказал Бокканегра, покачав головой.

- И я тоже, - вздохнул Мур. - Буду с тобой откровенен, Марко. Я и представить себе не мог, что нас посетят инопланетяне и окажутся такими тупыми! Слушай! -воскликнул он, приподнимаясь, - а что, если мы скажем, что они не настоящие? В смысле, что они вроде домашних зверюшек у настоящих эвдорпанцев?

- У Великих Галактов, - ревниво поправил Бокканегра. - Или, может быть, не домашние зверюшки, а ложные свидетельства, которые оставили высшие существа, чтобы сбить нас со следа?

- И мы можем сказать, что у нас по этому поводу были откровения, и… черт, Марко, - сказал Мур, внезапно вернувшись к реальности. - Поверит ли нам кто-нибудь?

- А разве это имеет значение?

- Нет, но в самом деле было бы хорошо, если бы У нас было, сам понимаешь, какое-нибудь свидетельство.

- Свидетельство, - задумчиво сказал Бокканегра.

- Смотри, марсиане действительно будут здесь через несколько месяцев, так? Еще мы знаем, что они высадятся и будут помещены в зоопарк или вроде этого, где люди смогут сами их увидеть. Они не разговаривают, но, как ты знаешь, они могут как-то общаться, и это поможет нам выплыть.

- Но они действительно тупые, Тони.

- Да,но, Марко, если бы у них было что-нибудь вроде письменности, о которой мы не знаем, поскольку мы видели только то, что передавалось по телевидению с борта корабля…

- Но, может, они выродились, - вскричал Бокканегра, - и потому не знают, чем на самом деле является склад!

- Хорошо, - упрямо сказал Мур. - Может, так оно и есть, все равно. Если мы подождем до посадки… - он покачал, головой. - Нет. Забудь об этом. Мы не можем долго ждать, по крайней мере, я. Я смогу задержать кредиторов на месяц-другой, но корабль не приземлится раньше Рождества.

- А сейчас только июнь, - Бокканегра подумал мгновение - здесь явно что-то было, и они почти подобрались к этому. Но что именно?

- А что, если, - сказал Мур, - мы найдем других марсиан?

- Кроме тех, что они нашли? - нахмурился Бокканегра. - Еще что-нибудь с Марса?

- Не обязательно с Марса. Но тварей такого же типа, может, на Венере или Луне - мы скажем, что они живут в пещерах, понимаешь? Ведь они действительно живут на Марсе в пещерах, так? Они также могли давным-давно жить и на, как его, спутнике Юпитера, на котором постоянно извергаются вулканы, но вулканы погубили их.

- Хм, - сказал Бокканегра. - Да, может быть. - Он сосредоточенно нахмурился, поскольку у него в ушах совершенно явно слышался слабый звон кассового аппарата, только он не мог понять, откуда он. - Не вижу, откуда мы в этом случае возьмем доказательства, - сказал он. - Мне хотелось бы найти чего-нибудь верное здесь, на Земле.

- О'кей, Антарктида! В Антарктиде есть их колония, по крайней мере, была, но они умерли от холода после миграции континентов.

- Да ведь по всей Антарктиде живут люди, Тони. Научные станции. Русские, американские, всякие прочие.

- Ладно, а как насчет морского дна?

- Там все время шныряют автоматические подводные аппараты.

- Верно, - сказал, импровизируя, Мур. - Но они все американские. Но ведь это военные подлодки, так? Подлодки видели все возможные доказательства, но правительство их скрывает.

- Это хорошо, - задумчиво проговорил Бокканегра. -Смотри, какая у меня получилась картина - существа вроде марсиан жили по всей солнечной системе. Естественно, они не настоящие марсиане. Их так называют только потому, что первые живые образцы случайно нашли на Марсе, так? Они жили и на Земле, с тех самых пор, как пришли Великие Галакты - люди с планеты Тета, - быстро добавил он. - Все эти годы они скрывались в глубинах, влияя на то, что происходило с расой людей. Влияние было не всегда добрым - войны, депрессии…

- Сумасшедшие фантазии, наркотики… - вставил Мур.

- Точно! Все пошло наперекосяк потому, что этого хотели марсиане - они дегенерировали и стали злобными. Мы, конечно, не станем называть их марсианами. Мы назовем их Эмиссарами или Стражами, или… как же в дурном смысле назвать стражей?

- Мертвые Души, - торжествующе сказал Мур.

- Да, верно, они Мертвые Души. Звучит несколько по-русски, но это не так плохо. Они сидели в Антарктиде подо льдом и… О нет, - разочарованно сказал он. - Не пойдет. Мы не можем отправиться в Антарктиду.

- И что?

- И как мы получим доказательства того, что Мертвые Души действительно есть на Земле?

- Не понимаю, чего ты так зациклился на доказательствах, - раздраженно сказал Мур.

- Я имею в виду доказательства, как будто мы нашли настоящие, живые Мертвые Души вроде марсиан, -объяснил Бокканегра. - Сам знаешь. Нам нужно нечто вроде послания. Мистические рисунки. Резьба. Что-нибудь вроде рисунков в Наске, или как их там называют, или рунного камня в Миннесоте, - растолковывал он, -чтобы надписи не были ни на одном земном языке. Мы сделаем перевод. Частичный перевод, поскольку мы не дадим всего сразу. Мы будем продолжать выдавать отрывки по мере перевода.

- А ключ мы получили с планеты Тета путем транса, -с надеждой сказал Мур.

- Или в астральной проекции, - кивнул Бокканегра, -от Великих Галактов. - Он мгновение подумал, затем тоскливо сказал: - Но было бы лучше, если бы у нас было что-нибудь, с чего можно сделать снимок. Я всегда печатаю фотографии в своих книгах, это действительно выглядит совсем по-другому, Тони.

- Может, мы сумеем расколоть какие-нибудь булыжники, как Ричард Шэйвер? И найти в их цветовых слоях какие-нибудь мистические рисунки?

- Не люблю повторять чужих приемов, - гордо сказал

Бокканегра. - К тому же я не знаю, где Шэйвер взял булыжники. Может, в пещере, или…

Он замер на полуслове. Звон кассового аппарата теперь слышался громко и ясно! Они уставились друг на друга.

- Пещера, - прошептал Мур.

- Не под водой. Под землей! Тони! Под Убежищем есть какие-нибудь пещеры?

- Ни одной, - с сожалением сказал Мур. - Я не думал об этом, когда покупал землю. Но слушай, ведь на свете миллионы пещер. Все, что нам надо сделать, так это разыскать какую-нибудь достаточно большую, со множеством ходов, в которые никто не заглядывал…

- Таких полно вдоль Миссисипи, - вмешался Бокканегра. - Даже Маммотская пещера или Карлсбад - да и в Пенсильвании есть кое-какие, которые никогда особо не исследовали.

- И я могу затем сказать, что видел вырезанные знаки, будучи в астральной проекции…

- А я могу поехать туда, найти их и сделать снимки! -ликующе закончил Бокканегра. - Я сначала не скажу, где они находятся…

- …пока мы не сможем оставить там рисунки…

- …и никто не будет спорить, потому что все знают, что мы с тобой никогда вместе не работали…

- …и рисунки будут вроде тех, что у Шэйвера были с Дероса…

- …только не чокнутые роботы. Они будут похожи на марсиан, поскольку они и есть те самые Мертвые Души, и они все время мешают землянам, потому что они - зло…

- А деньги мы поделим пополам! - воскликнул Мур. -Ты издаешь свои книги. Я займусь Убежищами. Может, к Дню Труда мы с тобой сможем изобразить публичное примирение, похоронив наши старые размолвки, поскольку мы открыли эту первичную реальность, о которой раньше и не подозревали…

- …а я смогу приехать в Убежище…

- И, конечно, сможешь носить черное облачение, -великодушно позволил Мур. - Марко, это пойдет! Добрые старые времена явно возвращаются!

Они улыбались друг другу, мысли их неслись галопом. Затем Мур сказал:

- Как насчет шоу «Сегодня»? Если бы ты сумел туда пробиться, это было бы хорошее начало.

Бокканегра поджал губы. Благодарение небесам - он ублажил секретаршу. Возможно, она его пропустит и он сможет войти в кабинет той противной девицы, а дальше дело за тем, как он сумеет все изложить.

- По крайней мере, пятьдесят на пятьдесят, - оценил он, - если я успею вернуться в Эн-Би-Эс до закрытия.

- А я пойду прямо в библиотеку и начну там смотреть все о пещерах, - сказал Мур. - Не надо, чтобы нас часто видели вместе. А потом, что ты скажешь, если мы встретимся на минутку сегодня попозже вечером, часиков этак в семь?

- В Вестибюле Гранд Хайатт, - согласился Бокканегра. Он высокомерно хлопнул в ладони, подзывая официантку, мрачно стоявшую в дверях кухни. Она подошла и положила перед ними счет.

- Я дам на чай, - предложил Мур, выгребая из кармана горсть серебра. Бокканегра, не столь шустрый, просто молча кивнул, хотя в душе подсчитывал убыток от своей медлительности: 9,50 долларов за пастрами и только пять четвертьдолларовых монет на чай. В другой раз они пообедают в месте получше, и тогда уж он даст на чай; Ожидая, пока кассир заполнит бланк одной из оставшихся у него действительных кредитных карточек, Бокканегра вдруг сказал:

- Моя трость! - Он поспешил назад к столу, успел прежде, чем официантка, и стянул две из пяти монет. Затем он догнал у двери Энтони Мейкписа Мура и два пророка вышли в мир, который они почти уже завоевали.

Глава девятая. «Нью сайнтист»: «Тема Марса на встрече британской ассоциации развития науки»

После многолюдных, но безрезультатных семинаров, посвященных возможному применению в будущем высоких технологий в Соединенном Королевстве, наиболее посещаемыми оказались заседания прошедшего в прошлом месяце в Честере собрания Британской Ассоциации Развития Науки, посвященные Марсу, марсианам и связанных с ними вопросам.

В ходе заседания было несколько смущающих моментов. Первый - когда суперзвезда Карл Саган на семинаре неожиданно превратился в основного докладчика, заставив нескольких степенных британских ученых разъехаться по домам раньше времени.

- Подобное злорадство невыносимо, - проворчал один из них, прежде чем ретироваться. Но даже наиболее почтенные ученые отдали ему должное, пусть и неохотно, за то, что он последовательно отстаивал возможность существования жизни на Марсе, несмотря на то, что такая возможность оспаривалась в течение последних десятилетий.

«Гвоздем» заседания стал доклад с непривлекательным названием «К вопросу о хиральности ранее неисследованных оптических изомеров». Не из-за предмета исследования, а из-за автора, чтение доклада которого заставило оживиться даже закаленных членов Британской Ассоциации - доклад был зачитан не автором, поскольку присутствовать он никоим образом не мог. Это действительно был первый доклад изо всех, когда-либо представленных на сессиях Британской Ассоциации (а, может, и в мире), который был не только основан на данных внеземных исследований, но и написан в космосе доктором Шарон баз-Рамирес специально для этого случая (как сказала она) в знак признательности БАРН, заседания которой она посещала, будучи в аспирантуре при Лондонском Университете.

«Хиральность оптических изомеров» - термин, относящийся к феномену «правовращающих» и «левовращающих» органических соединений - к примеру, различие между двумя химически идентичными сахарами левулозой и декстрозой состоит в том, что их молекулы являются зеркальным отражением друг друга. Такая хиральность одинакова для Земли и Марса, и из этого факта, согласно баз-Рамирес, можно сделать два важных вывода. Во-первых, прежде биохимики считали, что преимущественное «правовращение» земных органических соединений есть следствие изначальной случайности и дальнейшей эволюционной борьбы за существование. Теперь им придется объяснить, почему та же самая случайность имела место и на Марсе, единственном другом независимом основном источнике органических веществ в обозримой близости. И, во-вторых, говорит баз-Рамирес, это значит, что мы сможем кормить марсиан, когда они будут сюда доставлены.

…Было представлено очень много докладов по марсианской экологии. Возможно, самым выдающимся из них был доклад, представленный иностранными гостями -Э.Кампфером и Т. Волленмутом из Гамбургского Геологического института им. Макса Планка.

На основании признанных предварительными исследований марсианских скальных пород, выполненных неспециалистами из экспедиции Сирселлера (два геолога экспедиции, к несчастью, умерли), немецкая научная группа, по их заявлению, идентифицировала образцы «недавнего» вулканического происхождения видов, вполне ожидаемых в тех местах, где недавно (в геологическом смысле) были основные случаи вулканической деятельности. Они предполагают, что основные источники магмы залегают неглубоко под Северной Полярной шапкой Марса и являются источниками энергии, которые не только делают подземные участки пригодными для жизни марсиан, но даже являются источниками живой материи.

В качестве аналогии они приводят термальные источники горячей воды типа «белый дым - черный дым», обнаруженные на подъеме Восточного Тихоокеанского пласта и в других местах в глубинах морей Земли. Поскольку в создании пищевой цепочки на Марсе солнечный свет не участвует, то один и тот же процесс может вести к образованию органической материи и возникновению живых организмов на дне заполненных водой трещин под поверхностью Марса.

Из исследований экспедиции Сирселлера мы знаем, что живые марсиане получают пищу в основном из так называемой псевдо-водорослевой грязи (и живущих в ней более мелких существ), которая появляется на поверхности из подземных «водоемов».

Не во всех таких водоемах есть съедобная грязь.

Немецкие ученые указывают на то, что сонарные исследования, проведенные экспедицией, хотя и немногочисленные и незавершенные, все же позволяют предположить, что в неглубоких водоемах содержится только вода, в то время как в более глубоких образуется съедобная пена. Эти глубокие, заполненные водой расщелины, которые предположительно простираются на 2,5 или даже 3 километра вглубь, сравнимы, по словам немецких ученых, с «длинными узкими океанами». Также предполагается, что более мелкие водоемы, содержащие только относительно чистую воду, в основном, покрыты льдом, в то время как поверхностная температура более глубоких не ниже 4 °С. Это предполагает существование источников тепла. Таковыми могли бы быть термальные источники на дне водоемов - в силу конвективного перемешивания. Это также может объяснить «вспенивание» живых организмов, по словам немецких ученых - «словно океан перевернулся вниз головой».

Это относится к бентосу, как к источнику пищи, в наших собственных морях. Вдали от термальных источников и редких продуктов их деятельности, вся жизнь на дне океана зависит от частичек материи, мертвых животных, растений и т. д., попадающей туда сверху. Первичные пищевые продукты находятся в нескольких десятках метров от поверхности, где свет позволяет расти мелким растениям. Их пожирают большие и еще большие организмы. Когда они погибают или когда акулы роняют изо рта кусочки мелкой рыбы, крупицы съедобной материи опускаются на морское дно и дают пищу всему, что живет на дне.

Марсианские «моря», по словам немецких ученых, перевернуты вверх тормашками. Основанная на сере органохимия из термальных источников дает органическую материю, которая питает их бентосные растения и животных (если подобные термины применимы к марсианской биологии). Они умирают, и их частички, разлагаясь, дают газы, которые заставляют их всплывать на поверхность. Это и есть та органическая пена, которую едят Александр, Дорис и т. д. (Вместе с ней они случайно заглатывают и маленьких живых существ, обитающих в пене.)

На встрече в Честере рассматривались также и другие вопросы, посвященные марсианской биологии.

Доклад Т. Наксоса из университета Тайна и Уора ссылается на данные, полученные еще при посадке первого «Викинга» в 1976 году, чтобы объяснить присутствие воды и воздуха, которые марсиане, очевидно, как-то должны были сохранять, чтобы выжить. Судя по докладу Наксоса, на несколько метров в глубь поверхности Марса уходят твердые промерзшие слои - так называемая, вечная мерзлота - и дополнительный твердый подпочвенный слой (техническое название - ортштейн), возникший в результате миллиардов лет просачивания подземной воды к поверхности. Вода в тонкой атмосфере Марса быстро испаряется. Неорганические соли, которые она несет с собой, остаются. Они накапливаются, создают прямо под поверхностью плотный, непроницаемый слой, который способен выдерживать значительное давление. Сочетание вечной мерзлоты и ортштейна, по подсчетам Наксоса, может довольно эффективно задерживать достаточное количество воды (и уносимого с ней газа) прямо под поверхностью, чтобы поддерживать существующее парциальное давление в марсианских туннелях.

Опоясывающий планету слой может быть очень эффективным. Даже если, по словам Наксоса, метеоритный удар нарушит его, то вечная мерзлота очень быстро восстановится, а вслед за ней и ортштейн - в течение нескольких месяцев или лет.

В кратком сообщении группы ученых Эдинбургского университета высказывается предположение о том, почему не было обнаружено ни одной окаменелости марсианина (как и какого-нибудь другого из мириадов живых организмов, которые в ходе дблгой эволюции должны были возникать на планете). На основании данных предварительной аутопсии «Ферди», марсианина, погибшего при стартовом ускорении, эдинбургские учные описывают скелет марсиан как «чрезвычайно пористый, материал его более похож на тальк, чем на кости - словно у человека, страдающего смертельной формой остеопориоза». Это, конечно, не является неожиданным, если учитывать меньшую силу тяжести на Марсе. Действительно, это может оказаться эволюционно выгодным для марсиан, поскольку построение твердого костяка для сухопутных земных организмов биологически дорого. Потому у марсиан просто нет твердых костей, которые могли бы сохраниться в виде окаменелостей. Более того, добавляют эдинбургские ученые, есть основание полагать, что современный марсианский климат необычно суров. Они указывают на давно принятые результаты анализа марсианской орбиты и наклона полюса. Оба менялись в течение времени, как и земные. (Однако марсианские отклонения куда более сильные - наклон полюса меняется от 10 до 30 градусов за цикл в миллион лет.) Если их предположения верны, то этот период полон необычайных потрясений для марсианских организмов. Отсюда вытекает, что многие виды, которые могли бы изобиловать и даже жить на поверхности Марса, по крайней мере, в глубоких долинах, где давление воздуха выше в два или более раза, за последний миллион лет могли вымереть или, возможно, отступить в пещеры. Также возможно, добавил один из участников дискуссии, что марсиане доминирующего вида просто сожрали всех прочих. Тот же участник выступал и в последовавшем сразу же после доклада обсуждении, в ходе которого палеонтолог из Кардиффа предположил, что «точечно-равновесная» теория эволюции применима равно как к прогрессу, так и к деградации, и потому относительно примитивное развитие марсиан (находящееся в серьезном несоответствии с развитой сетью туннелей, к примеру) может быть просто последствием случайного эволюционного изменения. Эдинбургский ученый ответил на это: «Чушь! Просто сложились слишком тяжелые для них обстоятельства, как для инуитов и алеутов».

Самое большое количество слушателей, особенно из числа сорокалетних младших членов БАРН, собрал доклад о самих марсианах. Самые горячие научные споры, тем не менее, разгорелись на последнем заседании между соперничающими партиями тектонистов и анти-тектонистов. Те, кто считают кору Марса свидетельством тектонических сдвигов, как например, приверженцы теории «свободно-скользящей оболочки» перемещений марсианского полюса, горячо отстаивали свои взгляды. В то же время те, кто утверждает, что марсианская кора не более подвижна, чем хлебная корка, указывали на то, что «горячие пятна» на поверхности Марса не меняют своего положения уже миллионы, или, возможно, тысячи миллионов лет.

Поскольку ни с одной из сторон не было представлено ни одного ожидаемого нового доказательства, обе партии просто пересказывали старое. Горячие пятна были оспорены как доказательство. Никто сегодня всерьез не оспаривает существования таких стационарных пятен на Земле. То, что, к примеру, вызвало появление «островной дуги» Гавайского архипелага явно остается на том же самом месте несколько десятков миллионов лет. Оно проделало выходы (которые стали вулканами и островами) один за другим по мере того, как на него наползал Тихоокеанский тектонический пласт, к северу и югу. С другой стороны, на Марсе, похоже, все было по-другому. Горячее пятно, создавшее самый большой в солнечной системе вулкан - марсианский Олимпус Монс (если не принимать во внимание того, что горячее пятно, может быть, постоянно поддерживает жизнь марсианской расы), как кажется, породило только одно продолжительное извержение, и нет свидетельств о том, что внутренняя кора планеты сдвигалась. Но в ответ тектонисты предположили, что кора Марса намного толще земной, невозможно, смещаясь, влечет за собой много магмы, включая еще не выясненные источники «горячих пятен» в целом, на какой бы планете они ни были обнаружены.

В чем обе стороны были, тем не менее, единодушны, так это в том, что такие горячие пятна на Марсе редки -предположительно, марсиане, обнаруженные экспедицией Сирселлера, могут быть последними.

Глава десятая. Белтуэйский бандит

Марсиане - вот то слово, что привлекло внимание Бернарда Сэмпсона в радиопередаче. Дэн Разер сказал только, что марсиане на борту «Алгонкина-9», похоже, выздоравливают от легкой формы насморка, но не это было главным. Сэмпсон не пропускал ни одного сообщения о марсианах, где бы он ни был, несмотря на то, что это слово теперь слышалось везде и повсюду, потому что это слово было тем, ради чего Сэмпсон жил. Он был фанатом космоса.

Значительным и положительным аспектом нынешней жизни Сэмпсона было то, что люди охотно платили ему за то, что он был фанатом космоса - по крайней мере, иногда. Честно говоря, для того, чтобы посвятить часть своей трудовой жизни космосу, ему приходилось стократ больше времени посвящать таким мирским делам, как общественное здоровье, реконструкция городов и транспортные потоки. По правде, он и не работал для космоса так, как ему хотелось бы. «Консультант» - звучало плохо. «Астронавт» - было бы в миллион раз лучше.

И все же, если и было какое оправдание для существования Сэмпсона в этом мире, так это участие, которое он и Вашингтонская Белтуэйская консультационная фирма приняли в осуществлении марсианской экспедиции Сирселлера. Это был КОСМОС. И плевать, что экспедиция большей частью загнулась. Как приятно было ощущать радость, переполнявшую сердце, радость от того, что это случилось, что экспедиция возвращается, а с ней - Настоящие, Живые МАРСИАНЕ! И частичка заслуг в этом принадлежала Берни Сэмпсону… К несчастью, и частичка вины. Но об этом он старался не думать.

Пока Разер демонстрировал фильм о марсианах, сидящих в своих вольерах, Сэмпсон практически не видел того, что появлялось на экране телевизора в его спальне, хотя, в принципе, не отрывался от него. Он даже не слышал звука - его слух ловил исключительно отдаленные звуки плеска воды: его очаровательная жена Шейла принимала душ перед вечерним выходом. Эти звуки громко отдавались в голове Сэмпсона. Ему не хотелось отвлекаться от них, но ради передачи Разера о марсианах стоило. И затем, когда передача закончилась, был рад услышать телефонный звонок.

- Это ты, Бенни? - резко спросил голос на другом конце трубки.

Сэмпсону не надо было спрашивать, кто это. Только его партнер по бизнесу, Вэн Попплинер, называл его Бенни.

- Конечно, я, - сказал он. - Какой же еще мужчина может отвечать из спальни моей жены?

- Кончай шутки, - приказал Попплинер. - Бенни, ты слышал передачу Эй-Би-Си? Они нашли новенькое о марсианах. В смысле ускорения. Их засунули в пеностирол или что-то такое.

- Я, похоже, смотрел Си-Би-Эс, - извиняющимся тоном произнес Сэмпсон. - Но я, кажется, слышал что-то в этом духе.

- Будь повеселее, Бенни, - упрекнул его Попплинер. -Так вот, у меня после этого возникла идея. Улавливаешь нить? Здравоохранение для марсиан. Здравоохранение для людей. Я вижу здесь связь, которая нам на руку. Службе Здоровья и Гуманитарного Обслуживания, возможно, нужно узнать, какое отношение такая забота о здоровье марсиан, имеет, скажем, к старушкам с переломом бедра и так далее, понимаешь, что я говорю? Хрупкие кости есть хрупкие кости, правда? Также есть и другой аспект. Видишь ли, НАСА обязано пересматривать все данные, относящиеся к людям.

- Я понимаю, что ты имеешь в виду, Вэн, - осторожно сказал Сэмпсон. - Конечно, я полагаю, мы сможем составить пару отчетов, но не заходим ли мы слишком далеко за рамки нашей законной области экспертизы?

- Бенни, наша область - любая, где мы можем сделать деньги,- терпеливо сказал Попплинер.- К тому же отчеты, которые мы продаем, не касаются каких-либо основ и публиковать их не обязательно. Ты слышал, что я сказал?

- О, конечно, Вэн, - согласился Сэмпсон.

- Хорошо. Дело вот в чем. Мне кажется, что нам надо разработать несколько новых областей. Здравоохранение приносит большие деньги, а мы не получаем своего куска. Марсиане могут помочь нам войти в эту область. Бросай все дела. Я хочу, чтобы ты послушал передачу Мак-Нейла и Лерера, у них отыщется что-нибудь основательное, затем начинай вычислять, где наши базы данных и как нам составить отчет. Понял? И я хотел бы, чтобы предварительная оценка проекта лежала у меня завтра утром на столе к тому времени, когда я приду в свой офис.

- Завтра утром? Ладно, - сказал Сэмпсон, подумав. -Думаю, смогу. Я сегодня вечером не слишком занят. Вот что - я сажусь за предварительные наброски и перезвоню тебе попозже.

- Нет, - сказал Попплинер. - Мне сегодня вечером надо повидаться с парой конгрессменов. Завтра утром будет достаточно времени. Давай, Бенни, это сможет нам принести большой доход.

- Хорошо,- согласился Сэмпсон, прислушиваясь к доносящимся из ванной звукам. Душ перестал шуметь. Шейла того гляди выйдет.

- Завтра поговорим, - торопливо сказал Сэмпсон и бросил трубку.

Он присел на край огромной супружеской постели, которую он делил со своей очаровательной женой - по крайней мере в те ночи, когда она не спала на диване наверху, чтобы не беспокоить его - и снова нажал на пульт и включил телевизор. Программа Мак-Нейла и Лерера на канале Пи-Би-Эс еще не началась. Он приглушил телевизор и снова стал прислушиваться к звукам, доносившимся из ванной, где была его жена.

Их нетрудно было расслышать. В домах за двести двадцать пять тысяч долларов в новостройках Мэриленда не ставят звуконепроницаемых дверей. Открылась и закрылась дверца аптечки - Шейла доставала дезодорант. Тихое шшш - шшш - шшш - Шейла сбрызгивает себя под мышками, по талии, ягодицы. Шорох щетки - Шейла чистит зубы. Короткая тишина - Шейла изучает перед трельяжем каждый дюйм своего лица и шеи, выискивая складочки, мешки, любые недостатки. Громкий долгий шум мотора - сушилка для волос. Сэмпсон знал, что это завершающая часть процесса, но потребуется еще по меньшей мере пять минут, чтобы уложить все прядки надлежащим образом, и, кроме того, Мак-Нейл и Лерер как раз собирались рассказать о том, что произошло с марсианином по имени Грэйс.

Увлечение Бернарда Сэмпсона космосом началось в десять лет с книжки «Звездный След», и с тех пор не кончалось никогда. Он по-прежнему состоял членом Л-5 и Британского Межпланетного Общества, хотя сейчас он был уже полноправным членом Американского Общества Астронавтики и Американского Института Астронавтики и Аэронавтики - как и многие другие. В двадцать лет ему пришлось смириться с горькой истиной, что сам он никогда не выйдет за пределы Здешнего Мира. Однако .здесь, на Земле, были очень нужны разумные люди для нудной работы для космоса. Их требовалось не меньше пяти тысяч на каждого героя или героиню, которые садятся на кучу взрывчатки, чтобы взлететь к звездам. Поэтому он прошел курс астрономии и физики и дотянул до докторской степени, что говорило о его трудоспособности.

И действительно, работа у него была всегда. К несчастью, не в НАСА: Даже не в какой-нибудь из крупных фирм-подрядчиков, производивших топливные баки или ракетные моторы и системы жизнеобеспечения и электронику. Однако он стал партнером в серьезной консультационной фирме на Белтуэе в Вашингтоне, специализирующейся по космосу. Да, они представили результаты расчетов оптимальной марсианской орбиты, да, они сделали обзор исследований по посадочной системе, сделанных другими людьми, для экспедиции Сирселлера (жаль, что так получилось, но ведь они сделали, что могли - разве не так?), и - да, экспедиция возвращается домой. Не все прошло гладко, это правда, но все же она возвращается домой - и с марсианами на борту.

Сэмпсону даже выпало счастье время от времени появляться на телеэкране, когда редакция новостей вставляла десятисекундные выступления того или иного эксперта в свои передачи. На самом деле, они предпочли бы Вэна Попплинера, поскольку он умел говорить, но по некоторым причинам Вэн предпочитал не показываться на публике, и поэтому Сэмпсону приходилось переживать свое появление на экране - перед взлетной полосой на мысе Канаверал, где он объяснял что-то насчет того, почему полет до Марса длился десять с половиной месяцев, а обратно - восемь. Это выглядело неплохо. Честно говоря, это было самым большим счастьем, когда-либо выпадавшим на его долю…

За исключением, конечно (по крайней мере, он всегда предпочитал думать, что это исключение), его невероятно счастливого брака с хорошенькой, сексуальной золотоволосой Шейлой.

Чего Сэмпсон желал почти так же горячо, как и возможности выйти в космос, так это по-прежнему верить, что его брак - великая удача.

К тому времени, как Шейла вышла из ванной, ее муж делал заметки в желтом блокноте, сутуло привалившись к атласным подушкам в изголовье кровати. Натягивая блузу и юбку на нижнее белье, она одарила его сочувствующей снисходительной улыбкой.

- В этом весь мой старый трудоголик Бернард, -всепрощающе вздохнула она и добавила: - Ложись без меня. После того, как я пройдусь по магазинам, я схожу в кино.

- Может быть, я мог бы сходить с тобой? - спросил он, словно ставил эксперимент. Это был эксперимент не из тех, что они проводили на станочном интерфейсе, или в Фермилабе, или в одной из крупных биохимических организаций. Он был больше похож на те, что ставит преподаватель научных классов средней школы, когда заранее в точности известно, что из него выйдет. Эксперимент имел заранее известный результат, и Сэмпсон был достаточно в этом уверен.

- Ты же сам говорил, что не любишь кино, - напомнила она ему, садясь в шезлонг на другом конце комнаты, чтобы надеть босоножки. - Это новая картина Зисси Спасек и, похоже, неплохая. Но ты, кажется, засел тут на весь оставшийся вечер.

Она наконец нашла ключи в своей сумочке.

- Кто звонил? - спросила она, поднимая находку, чтобы показать, что поиски завершились удачей.

- Вэн Попплинер. Он кое-что раскопал и хочет, чтобы я к утру обработал это для него.

- Эксплуататор… Впрочем, лучше сделать это, - практично сказала она, наклонившись, чтобы чмокнуть его в макушку. «Как же она замечательно пахнет», - тоскливо подумал он.

- Всего доброго, - сказала она и ушла.

Бернард Сэмпсон был состоятельным человеком. у него был дорогой дом (хотя восемьдесят процентов его стоимости еще не было оплачено). В гараже на две машины с местечком для яркого «ниссана» его жены стоял его собственный БМВ и опрятный, хотя и подержанный фургон «эконолин», протянувшийся во всю длину дорожки, купленный на случай, если они захотят когда-нибудь возобновить свои поездки на уик-энд. Детей у него не было, но в этом было свое преимущество, объясняла ему жена, поскольку дети, несомненно, будут мешать их деловой жизни. Ему принадлежали двадцать пять процентов акций частной корпорации высокотехнологичных исследований «МакроДинТристикс Лимитед», имеющей дорогие суперсовременные, офисы на Белтуэе в Вашингтоне, в которой он был одновременно исполнительным вице-президентом и исполнительным директором. (Вэн Попплинер, по его словам, не любил титулов. Но решения, конечно, все равно принимал он.) И, что важнее всего, у Сэмпсона былажена - замечательно красивая, - которая готовила ему еду, стирала его белье и никогда не жаловалась на то, что выйдя за него, бросила карьеру танцовщицы в варьете… и уходила бродить по магазинам - она так говорила - пять из семи вечеров в неделю.

Все это у него было. Чего не было - так это душевного покоя.

Было уже за десять, когда Сэмпсон закончил набивать на компьютере предварительные наброски новых проектов. Он вынул дискету, пометил ее заглавием «Марсиане» и положил в кейс, чтобы взять с собой утром в офис. Затем сварил себе чашечку какао. Выпил его на кухне, задумчиво глядя в пространство. Вымыл чашечку и блюдце и задумался: где же сейчас может быть его жена.

Выключив шоу Карсона после монолога, он опустил голову на подушку, пытаясь уснуть, скосил на миг глаза на пустую подушку рядом с ним.

- Ты знаешь, что сейчас делает Шейла? - спросил он вслух. - Она дурью мается.

Однако это уже был другой эксперимент. Он только хотел услышать, как звучат эти слова. Он ни на одну минуту не сомневался в том, что его жена действительно в кино, не усомнился, даже когда, проснувшись утром, обнаружил, что подушка рядом с ним все еще пуста, поскольку слышал, как Шейла напевает на кухне.

- А, дорогой! - сказала она, нежно целуя его, не выпуская из рук лопаточку. - Вчера, когда я вернулась, ты так сладко спал, что у меня не хватило духу тебя потревожить. Потому я легла спать наверху, на диване. Как фильм? О да, прекрасно. Мне кажется, тебе бы надо поскорее умыться, поскольку лепешки почти готовы, и мой маленький гений сейчас уже должен уходить, чтобы этим утром перевернуть мир!

«Перевернуть мир» на самом деле было не слишком удачным выражением, для описания того, что делал Сэмпсон, зарабатывая на жизнь, хотя было время, когда он надеялся, что сможет перевернуть мир таким путем.

Он припарковал БМВ на площадке, помеченной «МакроДинТрйстикс», и поднялся по широким ступеням лестницы, с двух сторон обставленной пальмами в кадках, в чистый, светлый, красивый офис.

Сэмпсон посмотрел на резную дубовую табличку с названием его корпорации на двери. Они долго и с трудом подыскивали для нее верное название. Формула-то была довольно проста: берешь что-нибудь типа Компу, или Тех, или Макро, приделываешь что-нибудь вроде Дата, Сын или Омни и заканчиваешь каким-нибудь Метрике, Дин или Тропике. Самой большой проблемой было удостовериться, что еще никто не использовал до тебя такой же в точности комбинации.

Так случилось с их первым названием ПолиСинТроникс, когда юристы сообщили о наличии корпорации с таким же названием в Массачусетсе на 128 дороге. Потом Сэмпсон решил эту проблему. Он обработал название как простую проекцию в математической конъюгации. Их постоянный программист Мики Воробьев загнал все данные в компьютер и получил все возможные составляющие. Потом им оставалось только выбрать лучшее и немного подредактировать, чтобы получилось название их корпорации - МакроДинТрйстикс.

Попплинер еще не пришел, но его секретарша Роза сказала, что все исследователи уже собрались.

- Я хочу провести небольшое собрание у меня в кабинете минут через десять, - сказал Сэмпсон. - Не приготовите ли чашечку кофе?

Хотя Сэмпсон и был главным исполнительным директором небольшой корпорациии на Белтуэе, деньги добывал именно Попплинер. Как и большинство соседей, «МакроДинТрйстикс Лимитед» существовала за счет государственных дотаций.

Номинально, конечно, компания была частным предприятием. Это означало, что Сэмпсону принадлежала четверть, такой же долей владел Попплинер, а половиной акционерного капитала владели «Благодетели», темная группа инвесторов, которых Попплинер убедил вложить стартовый капитал, позволивший запустить дело. Иногда Сэмпсон интересовался, кто такие «Благодетели», но Попплинер всегда отбивал у него охоту встречаться с ними.

На деле «МакроДинТрйстикс» не была частной компанией, поскольку все свои деньги до цента она получала из карманов американских налогоплательщиков. Самой сложной работой, которую когда-либо делали Сэмпсон и Попплинер, было выдумывание новых планов получения субсидий. Жаль, что не все эти проекты могли относиться к космосу, но Попплинер объяснял это тем, что временами никто не хочет ничего слышать о космосе и в любом случае нужно поддерживать приток денег. Обычной работой Сэмпсона была разработка новых направлений в исследованиях. Затем, если Попплинер их одобрял -обычно одну из пяти лучших идей Сэмпсона - то Вэн сам отправлялся к кому-нибудь из тех, кого знал, к примеру, скажем, приходил в Департамент транспорта и говорил: «Слушайте, я хотел сказать вам, что Бенни - вы знаете моего партнера, Бенни Сэмпсона, он еще делал то исследование по капитальной городской реконструкции для Балтиморы - так вот, Бенни разработал новый процесс, который позволяет моделировать транспортные потоки с помощью матрицы входа-выхода, что позволит вам отбросить факторы, которые могут привести к неприемлемой перегруженности и даже пробкам. Это дешево, это просто, это хорошо, и мы можем сделать для вас исследования почти задаром». Затем, если все шло как надо, парень из Департамента транспорта говорил: «Хорошо, Вэн. Мы, черт с тобой, даем, скажем, две сотни штук». Правительственные чиновники всегда говорили штук вместо тысяч, когда говорили о технологии, чтобы самим казаться технологичнее. Это означало, что фирма «МакроДинТрйстикс Лимитед» железно получит сумму в двести тысяч долларов, которая при перерасходах может вырасти до двух с половиной или даже до трех сотен тысяч.

Это была самая сложная часть их работы - добиться подтверждения гранта. Остальное было просто. Оставалось только составить отчет на пятидесяти пяти страницах, причем десять или около того последних страниц писались легче всего - там была библиография, - и переплести отчет несколькими цветными скрепками в одной из дорогих - или выглядевших дорогими, -изготовленных по заказу пластиковых папок фирмы «МикроДинТристикс».

Вот так это и делалось. Все и всегда. А содержание отчета вовсе не имело значения.

После того, как отдел снабжения Департамента транспорта отметит его для согласования с расходным ордером, никто никогда больше в него не заглянет. Тем не менее, люди из отдела снабжения действительно должны были его получить, и любой из них мог когда-нибудь прочитать его. Что еще хуже, любой из этих чертовых финансовых чиновников мог его заметить, или какой-нибудь помощник конгрессмена мог сунуть туда нос, чтобы найти для своего шефа что-нибудь, что можно полить грязью. Значит, доклад должен был иметь хоть какой-нибудь смысл. Вот для этого «МакроДинТрйстикс» и нужны были четверо постоянных исследователей. Один из них быстренько отправлялся в библиотеку Конгресса, чтобы снять копии последних пяти-шести статей по перегрузкам уличного движения - не столько ради самого содержания, сколько для того, чтобы составить длинную, солидную библиографию. Другой делал несколько страниц «контекста» - в данном конкретном случае, историю компьютеров, начиная с Бэббеджа. Третий составлял каталог всевозможных методов предсказания статистических проблем с особым упором на тренд-экстраполяцию, составление морфологических карт, изучения диаграмм и DELPHI. Когда все это было сделано, предварительная разработка попадала к Попплинеру.

Непосредственная работа Сэмпсона заключалась в обсуждении того, к чему привел поиск литературы и последующему написанию выводов. Вывод - самое легкое. Вообще-то говоря, он мог написать выводы еще задолго до того, как заканчивались литературные изыскания. Последний параграф каждого отчета был, в конечном счете, предопределен. Он всегда выглядел примерно так: «Ясно, что возможности, которые открывает использование методики оптимизации путем компьютерного моделирования (МОКМ), будут приобретать все более важное значение в течение последующих десяти лет, хотя нынешнее состояние этого метода пока еще не дает действующей в масштабе реального времени модели динамики уличного движения».

Это предостерегало от того, чтобы воспринимать отчет как нечто реальное, чтобы никто не попытался бы сделать что-нибудь, основываясь на нем. Все было в порядке - все понимали, что с помощью этого «МакроДинТрйстикс» продержится еще пару месяцев. Это давало Попплинеру время пойти в Пентагон и сказать: «Смотрите, наш гений, Бенни Сэмпсон - вы его знаете, это один из тех, что получил награду Человека года от людей, исправляющих данные - только что закончил работу над очень интересными данными по транспортным потокам, и мы думаем, что она может найти применение в случае срочной военной мобилизации и проблем тылового снабжения». И если хоть немного повезет, пентагоновский чиновник скажет: «Хорошо, мы даем четыреста штук», и Попплинер ясно поймет, откуда. В любом случае, пентагоновские гранты были почти самыми лучшими. Вы всегда можете ввести в отчет несколько параграфов, касающихся чего-нибудь вроде приложения модели транспортных потоков к рандомизации расположения ядерных ракет в силосных ямах. Тогда, представляя отчет, Попплинер мог указать, что в нем явно содержится много данных, которые Пентагон не хотел бы раскрывать русским. Это означало, что при удачном стечении обстоятельств весь документ попадет в разряд секретных, и ни одно недоброжелательное око никогда его не увидит.

Все это абсолютно безобидно, объяснял Вэн Попплинер. Никому от этого не будет вреда. Это дает много работы людям с высокими научными званиями, которым пришлось бы зарабатывать себе на жизнь, если бы они не устроились в ту или иную частную «исследовательскую» компанию, что тянулись вдоль скоростной дороги, опоясывающей Вашингтон, в целом известных как «Белтуэйские Бандиты». Это даже давало таким людям, как сам Бернард Сэмпсон возможность иметь в гараже БМВ и авиабилеты бизнес-класса со скидкой для посещения профессиональных встреч по всему миру. А с деньгами, которые держали на плаву «МакроДинТрйстикс Лимитед», проблем не было - они текли из бездонного рога изобилия, именуемого казной Соединенных Штатов. За все платили налогоплательщики - в конце концов, для чего же еще они существуют?

Сэмпсон вставил дискету, вошел в файл «Марсиане» и стал ждать, когда на экране появятся материалы.

В списке сотрудников «МакроДинТрйстикс» числилось девять человек, включая самого Сэмпсона и Вэна

Попплинера. Две секретарши - одна Попплинера, другая - для любого, кому понадобится написать письмо, плюс секретарша, которая готовила кофе. Остальные четверо были «исследовательской группой».

Сейчас все четверо собрались в кабинете Сэмпсона, более-менее уложившись в десять минут, и ждали дневных распоряжений. Здесь был Михаил Воробьев, только что вернувшийся из Ленинграда - через Вену и Израиль-специалист по математической статистике тридцати одного года, ожидавший, что один из университетов махнет рукой на его корявый английский и он сможет преподавать в Кембридже или Калифорнии. Здесь был высокий и тощий Джек Хорган, в свои двадцать семь все еще прыщавый, единственный, кто получил в Чикагском университете три кандидатские степени одновременно. Здесь был похожий на негра Рэнди Мерфри, всегда носивший серые костюмы-тройки, кроме тех случаев, когда одевался в белый замшевый пиджак и кроссовки «Адидас» - сегодня был день белой замши. И Милдред Мак-Клерг Липпауэр, существо женского пола.

Микки Воробьев вошел, жуя «Твинки», но быстро затолкал остатки в рот и виновато облизал пальцы, когда Сэмпсон начал говорить.

- Итак, братья-разбойники, у нас большое дело. Вы уже знаете о марсианах и их физических проблемах, -сказал Сэмпсон. - Мы собираемся предложить насчет них кое-какой план. Особенно это касается непрочности их скелета, и как это может помочь человеку - о хрупкости костей из-за низкой силы притяжения, остеопориозе и все такое.

Говоря, он расхаживал по комнате. Когда он приблизился к дивану, на котором сидели Рэнди Мерфри и Милдред Мак-Клерг Липпауэр, ему в нос ударил сильный запах мускуса и сигарного дыма - мускусом пахло от Рэнди, сигарами от Милдред.

- Итак, нам сегодня нужны, - закончил он, - резюме. Мы должны раскопать все, что писали о марсианах по этому поводу. Я имею в виду все цитируемые источники, если они имеют отношение к: а) марсианской психологии, б) схожести с человеческими проблемами, в) в каждом случае - технологический подход к проблеме. Это для начала. После того, как я просмотрю резюме, мы соберемся снова, и я дам каждому особое задание. Все понятно? Файл называется «Марсиане». Разделите задание между собой и постарайтесь принести мне материалы после ленча.

То, что он уже сделал, вполне можно было бы назвать дневной нормой, но по некоторой причине Сэмпсон не получал от этого удовольствия. У него не шла из мыслей жена.

Он постарался думать о другом. В конце концов, еще было много работы. Он заставил себя в течение следующего часа заниматься редактированием выводов исследований об экономическом значении возможного продолжения линий вашингтонского метро, наметки которого были у него в компьютере. «Значение анализов затрат и прибылей (АЗП), - писал он, - было установлено в одних и тех же ситуациях, и, похоже, его результаты могут быть применены к данному вопросу в течение ближайших пяти лет. Тем не менее, полученные данные весьма полезны и рекомендуется продолжить исследование не позднее восемнадцати месяцев спустя». Он вернулся к началу параграфа и перечитал его до конца. Решил, что все правильно. Записал его, встал и допил остывший кофе, стоявший у него на подоконнике, думая о том, что он только что сделал.

Это было настоящее исследование. Оно принесет им грант в девяносто пять тысяч долларов, который Попплинер вытянул из экономящей каждый цент администрации округа Колумбия. Но, подумал он, здесь действительно не слишком много средств проявить в полной мере свое умение и ум для человека, который был одним из лучших аспирантов (MIT). И это никак- не было связано с КОСМОСОМ.

Был один тест, с помощью которого Сэмпсон временами проверял свой уровень как специалиста. Возможно, сейчас была пора сделать это еще раз. Он немного подумал, затем опять сел на свое рабочее место. Вздохнул, с несчастным выражением лица зажмурил глаза, его согнутые пальцы зависли над клавиатурой. Затем он стал просматривать индекс цитирования в Филадельфии. Он набрал СА CITESEARC и AUTHOR CITE, затем свое имя.

С тех пор как Сэмпсон последний раз делал эту специфическую операцию, уже прошло некоторое время. Это был вид самопроверки, вроде того, как старый солдат, уединившись в своей спальне, смотрит, сколько отжиманий он еще может сделать. Научная карьера проверяется не тем, сколько вы сделали денег. Даже не количеством наград. Всегда найдется кто-нибудь, готовый выдать вам почетный значок или диплом в рамочке потому, что как бы много ни значила награда для того, кто ее получает, она куда больше значит для того, кто ее дает. Нет, настоящим критерием значимости научных достижений является число других ученых, которые считают сделанное вами достаточно важным, чтобы сослаться на ваши исследования в своих собственных работах. Если вас цитируют, значит, вы что-то значите. Если нет - вы пустое место.

Лучшим способом, пожалуй, даже единственным способом следить за своим уровнем был Индекс Научного Цитирования (ИНЦ). Когда вспыхнул экран с ИНЦ, Сэмпсон мрачно уставился на негр. За год ничего не изменилось. То же число. Ровным счетом три человека ссылались на «Квази-цветовую интерпретацию: Значимость модели локализации ресурсов, разработанной НУОА (Национальным управлением по исследованию океанов и атмосферы)», написанную семь лет назад, когда он делал докторскую на Бостон Рут 128. Четвертый на самом деле цитировал его докторскую диссертацию, но в этом было мало радости - это был его научный руководитель, и статья была написана, чтобы заделать тривиальные прорехи в его продолжающихся исследованиях.

Вот так обстояли дела.

Из двадцати пяти отчетов, которые «МакроДинТрйстикс» выпустила под его именем, ни на один никто никогда не ссылался. Сэмпсон горестно признался себе, что на то были причины. Ведь ни один из этих отчетов не представлял собой никакого настоящего исследования. Они имели такое же значение в великих усилиях ученых мира расширить знание человеком вселенной, как и работа студента-второкурсника по американской литературе - «Сравнение литературной значимости «Гекльберри Финна» и «Моби Дика» - который из них является великим американским романом?»

Когда зазвонил телефон, он облегченно вздохнул. И был приятно удивлен, услышав в трубке голос своей жены.

- Это ты, дорогой? - сказала Шейла. - Я тут подумала -я так давно не видела тебя. Словно потеряла тебя. Как ты посмотришь на то, чтобы пообедать сегодня со своей нареченной? Через двадцать минут? Чудесно, я еще больше нагуляю аппетит!

Когда Шейла приехала, на ней была белая блуза с оборочками и бледно-голубая юбка. Этим утром она была у парикмахерши и выглядела после этого сногсшибательно. Улыбаясь, она вплыла в офис Сэмпсона и впечатала в его щеку поцелуй.

- Я проголодалась, любимый, - заявила она. - Но сначала давай пройдемся по магазинам? Ненадолго, и, кроме того, я ужасно хочу увидеть новую девушку, которую взял на работу Попплинер.

Ленч был великолепен: они распили бутылку вина, и впервые за много месяцев Сэмпсон увидел, что жена целый час с четвертью уделяет ему неподдельный интерес. Он поцеловал ее на прощанье на стоянке и, ошеломленно улыбаясь, смотрел, как она садится в «ниссан» и сигналит ему. Улыбался он недолго. Когда Сэмпсон к полудню вернулся в кабинет, там на краю дивана уже сидел Рэнди Мерфри и вид у него был несчастный. Он снял замшевый пиджак и сидел в мятой розовой рубашке.

- У тебя сложности, - поставил диагноз Сэмпсон.

- Все идет не слишком гладко, - сказал Мерфри, показывая на стопку ксерокопий на столе у Сэмпсона. -В первую очередь я выбрал медицинские отчеты о состоянии марсиан. Ты посмотришь?

- Конечно, но расскажи мне, что в них есть. Мерфри замялся.

- В общем-то, что знают все - что у марсиан мягкие кости и несколько свободное строение тела, сам знаешь. Они никогда не испытывали большего притяжения, чем марсианское. Они приспособились к нему в ходе эволюции, понимаешь, что я говорю? И с самого начала не было никаких сомнений в том, что брать их в космический полет рискованно. Нет, скажу даже, тут не риск, а глупость. Опасная глупость. Они не умеют даже обращаться с ними^ - Он мрачно посмотрел на копии. - Удивительно, что они не погибли еще при взлете.

- А, - сказал Сэмпсон, - понимаю. Это, хм, интересно.

- Я только раскапываю данные для тебя, Бернард, -сказал Мерфри, - и , если надо, накопаю еще больше. Но только мне кажется, что НАСА будет не слишком счастливо, если ты вытащишь все наружу. Они будут очень некрасиво выглядеть в этом случае.

- Грязное дело, - согласился Сэмпсон.

- Да, - рассеянно проговорил Мерфри. - Ладно. -Затем сказал: - Дело в том, что кое-что из того, о чем здесь пишется, могло произойти по нашей вине, понимаешь? В конце концов, мы же делали обзор. Словом, могут сказать, что нам следовало серьезнее к этому отнестись, понимаешь?

Сэмпсона словно током ударило.

- Я посмотрю статьи, - пообещал оц.

Но, прочитав их, он понял, что все куда хуже, чем говорил Мерфри.

Он открыл дверь соседнего кабинета,- кабинета Попплинера. Тот диктовал письма своей новой секретарше, Мэриан, которая по всем параметрам была самой красивой женщиной в офисе, если не во всем штате Мэриленд. Она была даже красивее, чем три предыдущих секретарши Попплинера. Еще точнее, она была почти также красива, как жена Сэмпсона, когда он шесть лет назад на ней женился.

- Садись, Бенни, - сказал Попплинер, даже не подняв взгляда. - Я через минуту кончу.

И - удивительно - действительно, кончил. Когда Мэриан закрыла дверь, Погшлинер задумчиво посмотрел ей вслед. Затем сказал:

- Самое смешное, что она еще и печатать может. Я слышал, Шейла заходила?

- Что? А, Шейла. Да, она хотела посмотреть на твою новую секретаршу.

- Надеюсь, она произвела на нее впечатление, -хмуро сказал Попплинер. - Ну, как наши марсианские дела?

- Ничего, - осторожно сказал Сэмпсон, - похоже, неплохо. По крайней мере, до некоторой степени. Я разослал всех людей, чтобы положить начало, и Рэнди Мерфри уже вернулся с кучей материалов.

- Да? - сказал Попплинер, прищурившись. - А остальные?

- Некоторые из материалов Рэнди не слишком в выгодном свете представляют НАСА. Если ты думаешь продать отчет им…

- Черт побери, я действительно собираюсь продать его им!

- Да, я так и думал. Что же, тогда нам придется следить за тем, что мы говорим - основные документы показывают, что они должны были знать, что взлет для марсиан чреват опасностью. Если не считать того, что с ними будет на Земле.

Попплинер пожал плечами.

- Из твоих слов я вижу только то, что отчет действительно нужен. Смотри, в НАСА обязаны были все это знать.

- В НАСА об этом уже знали, - запротестовал Сэмпсон. - Они даже посылали копии всех отчетов экспедиции

Сирселлера. Он в любом случае с самого начала и потому был знаком с ними. - Он помедлил. - Я чувствую себя несколько ответственным за это, - сознался он.

- За что? За то, что НАСА село в лужу?

- Потому, что обзор всех этих материалов поручен моей компании. Как и в случае моделирования посадочной орбиты. Я до сих пор чувствую себя несколько виноватым…

- Бенни, - скомандовал Попплинер, - насчет этого -заткнись! Понял? Это уже в прошлом. У нас с этим проблем не будет.

- Да, но тут кое-что новое…

- Так уладь это, Бенни!

Когда Попплинер прищуривался и хмурился, это означало, что он злится и намекает вам на то, что хочет некоторое время побыть один. Сэмпсон не захотел понимать намек.

- Но ведь мы делали подробный отчет по этой теме, Вэн, - стойко сказал он. - То есть, ты делал.

- Конечно, делал! Я всегда просматриваю материалы подробных отчетов, так ведь? У тебя есть дела и поважнее.

- Но это делает нас в какой-то мере ответственными, ведь так? Я имею в виду, что мы должны кое-куда стукнуть.

-  Бенни! Ты знаешь, что бывает со стукачами.

- Но все-таки…

- Бенни, - сказал Попплинер таким спокойным тоном, что было понятно, что он почти потерял терпение. -Они наняли нас не для того, чтобы мы говорили им, что этого делать нельзя. Они хотели услышать можно. Мы продаем клиенту то, что он хочет купить, потому делай то, что я сказал, и уладь дело!

Сэмпсон был к этому готов. Он перешел ко второму плану действий.

- Я хотел бы кое-что попробовать, - сказал он. Попплинер устало смотрел на него и ждал.

- У меня был друг, - сказал Сэмпсон. - Я когда-нибудь говорил тебе, что меня чуть было не взяли на работу в НАСА?

Попплинер задумчиво прищурился.

- На этой неделе точно не говорил.

- Ладно, говорю сейчас. У меня до сих пор там остались друзья. Один из них, Делл Хобарт, работает в Отделе, и мне довелось узнать, что он связан с марсианскими делами.

- Да кто там с этим не связан? - спросил Попплинер.

- Нет, я хочу сказать, что он был связан с этим с самого начала. Я думаю позвонить ему, может быть, пригласить на ленч - он обожает мексиканскую кухню, а тут в Джорджтауне есть неплохое местечко - и я смогу поговорить с ним с глазу на глаз об этом фиаско - то есть, об этом инциденте.

- Хм, - строго сказал Попплинер, барабаня пальцами по столу. Он неприязненно смотрел на своего партнера. Как он всегда говорил, Бернард Сэмпсон прекрасно делал работу, но у него не хватало характера для контактов с клиентами.

- Давай на некоторое время оставим эту идею. Как насчет другой стороны? Есть ли в этих материалах что-нибудь, что я мог бы продать Гуманитарной службе и службе Здоровья?

- Боюсь, для нас ничего хорошего там нет. Все исследования направлены на другое. Все рекомендации и анализы, касающиеся марсиан, основаны на экспериментальных данных для человека и земных животных.

Казалось, Попплинер задумался.

- Ладно, - сказал он. - Я уже заключил договор на оба отчета, потому нам придется закончить их в срок. Займись этим, Бенни, это же твоя епархия, не так ли? Я бы остался и помог тебе, но я договорился о встрече, не пойти на которую не могу. - Он помедлил, затем неуверенно спросил: - Ну, что она о ней думает?

- О чем ты? - спросил Сэмпсон, пытаясь разобраться в местоимениях.

- О твоей жене. Что она думает о Мэриан? Она сказала что-нибудь?

- О нет, - ответил Сэмпсон, пытаясь припомнить. Ничего не вспомнил. - Она, по-моему, сказала, что Мэриан действительно хороша, но ты уже это знаешь. Ты же знаешь Шейлу. Ей всегда интересно, что тут у нас творится. Она даже иногда спрашивает, не найдется ли у нас в офисе для нее работы. Ей надоело сидеть дома…

- Бенни, - серьезно сказал Попплинер, - ты же знаешь, что это против политики компании. Это слишком близко подводит к столкновению интересов, если забыть о том, что я не знаю, разрешат ли «Благодетели» вводить в платежные ведомости членов семьи… Значит, -сказал, он задумчиво, - Шейла хотела увидеть новую секретаршу… Откуда же она узнала?

- Разве не ты ей сказал? - Сэмпсон мгновение подумал. - Нет, ты, вроде, не мог, ты же несколько месяцев ее не видел. Так?

Однако, возвращаясь в свой кабинет, Сэмпсон думал, что это очень странно - сколько он ни копался в памяти, он не мог припомнить, чтобы когда-нибудь говорил своей жене о Мэриан.

Вопреки обещанию, данному за обедом, Шейла с сожалением заявила, что у нее разыгралась жуткая мигрень. Она по магазинам не пошла и на диване в гостиной не спала тоже. Но каким-то образом это помогло уснуть на этом диване Сэмпсону.

Он не остался здесь. Когда в одиннадцать закончились новости, он протянул руку выключить свет, но замер на полпути.

Ему не хотелось спать.

Его точила неудовлетворенность. Душа его была неспокойна. Та, которая могла лучше всего успокоить его, уже спала в двуспальной кровати как раз у него над головой, но поскольку она не собиралась успокаивать его, он должен был сам найти способ успокоиться или два-три часа маяться, крутиться в постели и ненавидеть себя за то, что не может уснуть.

Был альтернативный вариант. Хороший вариант. Он довольно давно его не использовал.

Десятью минутами позже Сэмпсон, уже одетый, вышел наружу и завел старый белый «форд эконолин», что стоял рядом с гаражом на две машины. На нем не ездили с тех давних пор, как они с Шейлой бродили по горам и побережьям Вирджинии, полуострову Дель-Мар долгими счастливыми уик-эндами. Картинка с изображением марсианской горы, которую Шейла нарисовала для него на боку фургончика, все еще была яркой. Две койки внутри фургончика были по-прежнему заправлены и ждали их в любой момент, хотя времена, когда они спали на них - чаще на одной, чем на обеих - минули давным давно… А вот аккумулятор сел.

Стартер долго жалобно выл, прежде чем мотор завелся. Он вытянул шею, чтобы посмотреть, не разбудил ли мотор Шейлу - хотя это вряд ли было возможно - и не заставил ли ее выглянуть в окно и посмотреть, что случилось. Может, она бы спустилась и потом, может быть…

Конечно, ничего такого не произошло. Окно оставалось темным.

Когда мотор наконец завелся, он вывел «эконолин» на несколько ярдов вперед на дорожку, туда, где деревья не загораживали вида, заглушил мотор и вытащил из-под правой койки ящичек со старым «Квестаром».

На этот раз в окрестностях Вашингтона небо было почти чистым. Огни баров, скоростной дороги, газовых станций как всегда ужасно отравляли небо, но Сэмпсон был почти уверен, что видит слабое мерцание, нечто вроде сгустков звездного света, облачные пятна там, где должен был находиться Млечный Путь. Наверху большую часть неба занимал яркий летний треугольник Альтаира, Денеба и Веги.

Марс еще не поднялся над верхним краем офисных зданий на востоке.

Это произойдет довольно скоро, да и к тому же много на что еще можно посмотреть в «Квестар». Но, прежде чем смотреть на что-либо, нужно было установить телескоп и сориентировать его, а также завести хронометр. «Эконолин» он подарил Шейле на день рождения в первый год их совместной жизни, а телескоп, установленный на крыше фургона, был ее лучшим подарком ему, Это была прекрасная подставка. Крыша фургончика могла бы послужить основанием для куда большего, чем «Квестар», телескопа, и он планировал, что раньше или позже так и будет. Однако этого не получилось. Отчасти потому, что когда вы живете на дымном, перегруженном светом Востоке, то зачем вам телескоп? И отчасти оттого, что много чего не получилось. Семьи, в частности.

Сэмпсону понадобилось совсем немного времени, чтобы забраться по металлической лесенке наверх и установить «Квестар» на подставке. Хотя с тех пор, как он в последний раз это делал, прошло немало времени, он без труда сумел поймать в объектив Полярную звезду и запустить хронометр.

Он не взял с собой карты звездного неба. В душе он понимал, что многое забыл. Пусть и так, но он все равно в несколько минут нашел чудесную двойную Альбирео между созвездиями Лиры и Орла и с удовольствием стал разглядывать в окуляр две точечки - одна розовая, вторая - льдисто-голубая. Затем был Юпитер, на полпути к закату его найти легче всего. Сразу же появились и три спутника, обнаруженных Галилеем - два слева от планеты, один справа. В прежние времена он мог бы сказать, какой как называется, но сейчас ему было просто приятно смотреть на них. Неплохо было бы просто ради практики посмотреть и на Сатурн, но Сатурна сейчас на небе не было, как и Венеры с Меркурием. А где искать Нептун и Уран, он понятия не имел. Наверное, это было не так и сложно. Ни одна из планет не была демоном, летящим со скоростью Солнца, они из года в год появлялись там, где им было положено, но Сэмпсон, даже если бы и захотел, не смог бы вспомнить, в каком созвездии он видел каждую из них в последний раз.

Было еще много двойных звезд, которые можно было различить, глядя в «Квестар» летней ночью, но Сэмпсон не мог вспомнить, где они находятся. Он прищурился, пытаясь вспомнить, где должна находиться М-31 в туманности Андромеды, посмотрел ниже, но над горизонтом поднималось еще много высотных зданий, и у всех были стоянки, которые всю ночь не гасили огней. Он перестал выискивать конкретные объекты и просто смотрел, некоторое время бесцельно оглядывая гигантский пустынный четырехугольник Геркулеса. Звезды появлялись там, где невооруженным взглядом их различить было невозможно. Это было как никогда расслабляюще и просто спокойно, и умиротворяюще приятно.

Он оторвался от окуляра и осторожно сел на узкой крыше, удовлетворенно вдыхая ночной воздух, полный запаха жимолости, далеких автомобильных выхлопов и запаха горелого мяса, доносившегося с чьего-то затянувшегося пикника.

Он не заметил, как похолодало. Крыша «эконолина» была все еще теплой от солнца, к тому же не было ветра. Он думал: в такой грандиозной задаче, как исследование космоса, следует ожидать несчастных случаев. Даже самых худших. Даже вызванных ошибками, которых можно было бы избежать. Людям свойственно ошибаться, такова человеческая природа. Нужно оставлять ошибки позади и продолжать работу. Тысячу лет никто не вспомнил бы об ошибках, но никогда человечество не забыло бы марсиан.

Он напомнил себе об этом, осторожно лежа на спине, сцепив на затылке пальцы рук, глядя вверх, в звездное небо, ожидая, когда планета Марс поднимется над земной суетой на востоке. Все верно, таковы были факты. Но не все они могли разуверить его.

Когда вы подбираете аргументы и складываете из них целые фрагменты, у всех этих фрагментов есть острые края. Они режутся. Ошибки - это одно, но когда вы подразумеваете мои ошибки, это слово приобретает совсем другой и куда более болезненный смысл.

Сэмпсон беспокойно повернулся на бок.

Действительно, ведь должно же где-то быть место для него - лучшее, чем «МакроДинТрйстикс Лимитед». И должны быть занятия получше, чем изобретение новых способов доения налогоплательщиков. Должен быть путь, на котором он мог бы послужить исследованию космоса не таким способом, который делал из него соучастника, пусть и очень косвенного, того, что привело к крушению ракеты и погубило первых из когда-либо найденных инопланетных существ.

Если бы только он выдержал до конца, как Делл Хобарт, когда НАСА приступило к разработке… Или если бы он только принял предложение от Северо-Западного отдела…

Но Шейла считала, что Северо-Запад платит крохи, и он не сделал ни первого, ни второго.

Он открыл глаза и увидел маленькую оранжевую точку на восточном горизонте. Марс поднялся, пока он не смотрел в телескоп.

Смотреть на Марс было просто приятно для глаз. Он внимательно рассматривал его несколько минут. Хронометрический движок держал планету почти в центре поля. Он ухмыльнулся самому себе, подумав, что Джону Картеру в не слишком отличающихся обстоятельствах достаточно было просто протянуть руки и в следующий момент он уже лежал на песках Барсума, а на него нападал четырехрукий зеленокожий воин с мечом.

Сейчас такого не произошло, да он и не ждал этого. Он не был разочарован. Когда он просто насытился зрелищем планеты, он спокойно встал, сложил телескоп и отвел «эконолин» к тому месту, где он обычно стоял - там вся трава почернела и пожухла. Он наконец был готов лечь спать.

На кухне горел свет.

В конце концов Шейла услышала, как он вывел фургон. Она спустилась, сварила себе чашечку какао, выпила его и снова поднялась наверх, чтобы уснуть в одиночестве. Если бы он остался дома, он мог бы поговорить с ней.

Он не сожалел об этом. Почти счастливый, он растянулся на диване, подсунул руку под подушку и сразу заснул.

Остаток его сна был спокоен, хотя и краток. Утром на работе он был зол, и то, что он услышал от своей исследовательской группы, не улучшило его настроения.

Не то, что они не могли составить сносных документов… Дело было в том, что документы поднимали вопросов больше, чем давали ответов. Почему НАСА позволило марсианской экспедиции привезти на Землю несколько этих смешных созданий? Они обязаны были знать, что для марсиан - по крайней мере, некоторых, - это означало смертный приговор. Попплинер насколько мог изъял из литературы прямые предостережения, потому кое-кого смог обдурить. Причем сильно.

- Я буду обедать с одним человеком, - сообщил Сэмпсон Милдред Мак-Клерг Липпауэр. - Он знает об этом больше, чем я. Я уверен, что всему этому есть основательная причина, знать бы только какая.

Затем, когда Делл Хобарт перезвонил ему, он испытал еще одно разочарование, хотя и не слишком сильное. Мексиканская кухня? О, Иисусе, нет, сказал Хобарт. У него язва, и о мексиканской кухне и речи не может быть. Однако человек из НАСА согласился перекусить вместе с ним где-нибудь неподалеку от офиса Сэмпсона.

- У Говарда Джонса? Почему бы и нет. Молоко с мальтозой - это почти самое лучшее, на что я могу надеяться.

Итак, они вошли в заведение под оранжевой крышей на Белтуэй, не более чем в полумиле от «МакроДинТрйстикс». Они сидели в забегаловке, почти как в старые времена, когда они обедали в «Макдональдсе» и «Тако Белл», а поход куда-нибудь вроде заведения Говарда Джонса был исключением, которое вы могли себе позволить для того, чтобы отметить какую-нибудь дату.

Да вот только все, похоже, поворачивалось не так, как в былые дни. Делл Хобарт был странно замкнут. Это был невысокий толстый улыбчивый человек - менее всего можно было бы ожидать, что у него язва, - но когда они сели, он не улыбался. Его язва не позволяла ему пить коктейль, даже коктейль у Говарда Джонсона, или есть картошку фри по-французски или обожаемых им жареных моллюсков.

- Трудно сидеть на диете, - сказал Сэмпсон, стараясь выразить сочувствие.

- Трудно не это, - ответил Хобарт.

Это было сказано таким тоном, что можно было бы спросить в чем дело или, по крайней мере, ожидать продолжения. Сэмпсон положил вилку.

- В чем дело, Делл?

- Это ты позвонил мне, Бернард. Не я, - понизив голос, сказал Хобарт. - Я сто раз хотел сделать это в течение последних одного-двух месяцев, но мне не нравилось то, как это будет выглядеть. Но поскольку ты сам позвонил, я всегда смогу сказать, что было бы странно, если бы я не захотел пообедать с тобой, поскольку мы старые школьные друзья и все прочее.

- Делл! О чем ты, черт побери!

- Тебя проверяет ОБУ, - сказал Хобарт. - Они получили копии всех отчетов, которые ты когда-либо делал для нас и многое другое. Финансовые отчеты. Много. Я тебе этого не говорил.

- Но, Делл! Эти бюджетники - они же не собираются заявить, что мы слишком много с них запросили?

- Отделение Управления и Бюджета, - терпеливо объяснил Делл, - интересуется не деньгами. Они хотят знать, действительно ли стоящая вещь то, за что мы заплатили, и легально ли заплатили. И еще они хотят знать, кто попал нам в милость за взятку или как еще.

- Но мы никогда такого не делали! - сказал Сэмпсон.. И спросил себя - а так ли это? - В смысле, Вэн Попплинер иногда напорист, но границы не переступает, он слишком умен…

- Да? Я расскажу тебе о Вэне Попплинере, Бернард. Ты когда-нибудь слышал о «Мид-Саус Либерти Инкорпорейтед»?

- Да, конечно. Это какая-то финансовая организация, с которой Вэн имеет дело.

- Это кое-какая финансовая организация, которая и есть Вэн Попплинер. Он владеет большей ее частью. Она владеет частью твоей компании и также четырех других мозговых центров, высокотехнологического менеджмента и консультационных групп по всему Белтуэю. Некоторые из них делали обзоры твоих статей, а ты пересматривал их работы.

- Но, - ошеломленно сказал Сэмпсон, - это же нечто вроде столкновения интересов…

- Да, ты так думаешь? Что ж, ОБУ тоже. Но ты ничего не слышал.

- Господи, - сказал Сэмпсон.

- И потому если ты… - Хобарт замолчал, когда официантка принесла им ленч. Когда она снова ушла, он закончил, понизив голос. - Если у тебя есть уничтожитель документов, то он может тебе понадобиться. Тебе лично - не Попплинеру. Будь любезен, не предупреждай его, хотя решать тебе.

- Делл! Я же никогда… я лично… Хобарт смущенно махнул рукой.

- Конечно, Бернард. Я знаю. Иначе зачем бы я говорил тебе об этом? Но Попплинер-то это делал и знал, что делает. Это не вы парни с Белтуэя. Связи Попплинера идут прямо к некоторым из инвесторов. Смотри, - сказал он, оглядываясь, - вот где собака зарыта. Рука руку моет, всем это ясно. Черт, половина из вас работает по принципу вертушки - человек работает на правительство, которое раздает заказы, затем увольняется и поступает на работу к людям, которые его покупают, затем, когда он идет к правительству за заказом для новой фирмы, человек, который покупает его, является его собственным помощником. Эта система сделала Пентагон великим.

- О, черт, - в отчаянии сказал Сэмпсон. - Я же знал это! Я как раз об этом хотел поговорить с тобой, Делл! Нам же надо было просто орать, когда стали продолжать исследования по доставке марсиан на Землю…

- Марсиане? Дело не только в них, Бернард. Помнишь ракету, разбившуюся при посадке? Твой приятель Попплинер владеет конторой, которая провела посадочные исследования, конторой, которая проверяла предложенное исследование - твоя собственная, так уж получилось, - и компанией, которая сделала посадочную систему, которая не сработала. Это зашло немного далеко, даже для Вашингтона.

- Господи Иисусе… - простонал Сэмпсон.

- Да-да. И никто не забил тревогу. Люди, которые пытались это сделать, либо потеряли работу, либо им приказали заткнуться. Прямо повторение случая с «Шаттлом», - мрачно сказал Хобарт. - Ты собираешься есть свое жаркое по-лондонски?

Сэмпсон покачал головой.

- И у меня что-то нет аппетита, Бернард, - сказал Хобарт. Он взял конверт из манильской бумаги с соседнего стула и протянул его Сэмпсону. - Посмотри, здесь кое-что из попавшего мне на глаза.

- Из расследования ОБУ? Хобарт покачал головой.

- Здесь то, чего ОБУ еще не нашло. Только забудь о том, откуда ты его получил, ладно? И, слушай, убери руки от чека. Сегодня плачу я. Не спорь - я не желаю попасть в расходный счет «МакроДинТрйстикс» именно сейчас.

Когда они шли из ресторана к стоянке, Сэмпсон вдруг резко остановился у дверей вестибюля отеля. Хобарт врезался в него.

- Ты что, Бернард? Забыл что-нибудь?

Сэмпсон торопливо обернулся, встав перед насовцем и загородив от него вход.

- Я… да… я не уверен, - сказал он, выдумывая на ходу. -Слушай, у тебя был портфель?

- У меня? Нет.

- Тогда, может, у меня, ты не помнишь? Ах, - сказал он, с усилием улыбаясь, - я, кажется, совсем потерял голову, Делл. Забудь. Я должен еще кое о чем подумать. -Он посмотрел через плечо. - Пошли-ка на стоянку, -сказал он, потому что лифт мотеля прибыл и унес к номерам на верхнем этаже парочку, которую заметил Сэмпсон - мужчина был его партнером, а женщина - его женой.

Этот полдень был одним из самых занятых во всей карьере Сэмпсона.

В пять часов вечера к нему заглянул Попплинер.

- Ты еще здесь? - весело спросил он. - Твоя хорошенькая женушка того гляди забудет, как ты выглядишь,

- Ненадолго, - сказал Сэмпсон, едва поднимая голову. Попплинер замер на пороге. Выглядел он озадаченно.

- Над чем ты сейчас работаешь, Бенни? - дружески спросил он.

- Ты знаешь. Над материалами по Марсу.

- О-о. Ну и как?

- Прекрасно, - сказал Сэмпсон. - Здесь куча материалов. Я хочу как-нибудь оформить их, покуда есть время.

- Что ж, хорошо, - сказал Попплинер, все еще медля. Он, прищурившись, побарабанил пальцами по косяку.

Что-то в этой ситуации беспокоило его, но затруднение было в том, что он не знал в точности, что именно. - Ну, доброй ночи, - сказал он, наконец. - Не засиживайся допоздна, слышишь?

Сэмпсон не ответил. По сути дела, он сейчас не думал о Вэне Попплинере или, по той же причине, о своей жене, которая уже вне всякого сомнения приехала домой и ломала голову над посланием, записанным на автоответчике. Не то, чтобы он совсем о них не думал. Какой-то частью своего разума он, к прискорбию, помнил об их существовании, но сейчас эта часть была словно отгорожена стеной - позже еще будет время столкнуться со всем этим. Может, правда, гораздо позже.

Между тем были еще бумаги из НАСА. Много бумаг. Материалы, которые его сотрудники раскопали для него, те, что Делл Хобарт передал ему в конверте за ленчем… и те, что он распечатал на компьютере - из персональных данных Вэна Попплинера, как только понял (после того, как перебрал все очевидные варианты), что кодовым словом была дата рождения самого Попплинера.

К полуночи Сэмпсон закончил: снял восемь ксерокопий каждого документа, а лазерный принтер в кабинете Сэмми Лу выплюнул последнюю копию его сопроводительных примечаний.

Пока он работал, телефон звонил шесть раз, последний раз минуты две, пока звонивший не сдался. Сэмпсон не отвечал. Он уже надписал восемь конвертов из манильской бумаги: председателю Палаты и сенатской комиссии по космосу, в «Нью-Йорк тайме» и «Вашингтон пост», в отделы новостей трех ведущих телекомпаний и, немного подумав, в офис журнала «Прогрессив» в Мэдисоне, штат Висконсин.

По пути домой он остановился у почты на Белтуэе, купил в автомате восемь марок и, насвистывая, бросил в почтовый ящик восемь конвертов.

Когда он въехал в дверь гаража, в доме было не совсем тихо. Прежде всего он услышал тихое бормотание телевизора в спальне, где Шейла, несомненно, раздраженно подтачивала пилкой ногти перед экраном. Она не спустилась. Сэмпсон не поднялся наверх.

Кухонный стол был накрыт на одного - остывший кусок бифштекса и сырые овощи были оставлены словно в укор ему. Он не посмотрел на них. Сварил себе чашку какао, вернулся в гараж и еще раз вывел «эконолин» на дорожку.

Прошел почти час, прежде чем он услышал, что Шейла зовет его, стоя в дверях гаража.

- Бернард, ради всего святого! Где ты был? Что ты тут делаешь?

Он не поднял головы от окуляра телескопа.

- Я смотрю на Марс, - сказал он.

- Но где же, черт побери, ты был?Я все звонила и звонила в офис…

- Я был занят, - рассеянно сказал он. - Важная работа, но теперь все уже сделано.

Он чувствовал на себе ее взгляд, но это уже не имело значения.

- О да, - сказала она, - догадываюсь. Ты опять не в духе. Наверное, съел слишком много острого перца за ленчем. Испортил себе желудок.

Он обдумал эту мысль.

- На самом деле, - сказал он, - я не ел чилли. Мы были у Хо-Джо. Там я, собственно говоря, видел тебя.

Он не поднял взгляда, даже когда молчание слишком затянулось.

- Бернард, - сказала, наконец, его жена, совсем другим голосом, - если ты хочешь поговорить, то давай поговорим.

- Да, нам надо поговорить, - сказал он, наконец посмотрев с «эконолина» на нее. Он улыбнулся ей. - Но не сейчас, если ты не против. Я не хочу ни о чем говорить, пока письма не дойдут по назначению.

- Письма? Бернард, я не понимаю, о чем ты, но, честно говоря, ты иногда сводишь меня с ума! О каких письмах ты говоришь?

Он был занят разборкой телескопа.

- Я разослал один отчет, - объяснил он, укладывая «Квестар» в ящик. - Важный отчет и, к тому же, последний, который я сделал для «МакроДинТрйстикс». И потому я хочу, чтобы он попал куда надо. - С этими словами он спрыгнул на землю, положил упакованный телескоп на сиденье справа от места водителя. Шейла отошла в сторону, уставившись на него.

-  Последний? Бернард! Вы с Вэном что, подрались что ли?

Он сел за руль и улыбнулся ей.

- Еще нет, - сказал он, заводя мотор. - Думаю, это случится попозже. Когда он выйдет из тюрьмы.

Глава одиннадцатая. Пресс-конференция президента

На пресс-конференции прошлым вечером президенту был задан вопрос о недавно открывшихся фактах, касающихся опасности, грозящей при посадке «Алгонки-ну-9», экспедиции Сирселлера и марсианам. Ниже приводятся вопросы, заданные президенту, и его ответы на них.

ВОПРОС: Мистер президент, Бернард Сэмпсон раскрыл документы, которые, по-видимому, свидетельствуют о том, что посадочная система для экспедиции Сирселлера была плохо разработана, а процедура проверки была опущена. Если эти документы действительно причастны к делу, то авария посадочной системы является прямым последствием некоторых сомнительных решений. Нам, конечно, известно, что это привело к гибели более чем двухсот астронавтов. Как вы можете это прокомментировать?

ПРЕЗИДЕНТ: Все мы глубоко скорбим о гибели этих отважных исследователей. Я намерен сделать все, чтобы эти обвинения были расследованы до конца.

ВОПРОС: Не можете ли вы что-нибудь сказать по этому поводу прямо сейчас?

ПРЕЗИДЕНТ: С моей стороны было бы некорректным говорить что-либо, пока не станет ясно, к чему приведет расследование. После этого у меня будет много что сказать. И вам не удастся заткнуть мне рот!

ВОПРОС: Имеется еще один аспект. Хотелось бы узнать, как вы относитесь к критике того, что марсиан везут на Землю. Некоторые ученые утверждают, что путешествие будет для них фатальным.

ПРЕЗИДЕНТ: Опять началось…

ВОПРОС: Но, мистер президент, разве не правда, что в ходе эволюции жизнь на Марсе приспособилась к меньшему тяготению, и потому они не смогут выдержать тяготения на поверхности Земли, даже если не думать о том, что произойдет при посадке?

ПРЕЗИДЕНТ: Ну, вы знаете, у меня всегда были сомнения насчет эволюции…

ВОПРОС: Но как же их сломанные кости, мистер президент?

ПРЕЗИДЕНТ: Конечно, мы предпримем все меры предосторожности, чтобы оберегать здоровье наших марсианских гостей. Они очень хрупки, вы сами знаете, и требуют специального обхождения. Мы разработали для них то, что называется экзоскелетом. Его изобрел доктор Либер несколько лет назад для возвращавшихся с Луны людей.

ВОПРОС: Это нечто вроде того, что репортеры называют «скорлупой омара»?

ПРЕЗИДЕНТ: Ученые называют это экзоскелетом. Они говорят, между прочим, что он получит большое применение среди людей, страдающих параличом или подобными болезнями. Кстати, вы кое о чем мне напомнили. Эта экспедиция является не только огромным научным достижением, она сыграет чрезвычайную роль в оздоровлении нашей экономики. Не знаю, все ли вы это знаете, но недавно были проведены исследования, которые показали, что на одной только розничной торговле марсианскими игрушками, пластинками и всем таким прочим можно получить более восемнадцати миллионов долларов. И, поверьте мне, это еще не все. Не забывайте, что благодаря космической программе мы получили такие вещи, как регулятор сокращений сердечной мышцы, домашний компьютер и тефлоновую сковороду. И потому, когда вы спрашиваете о том, следует ли нам поднять налоги для осуществления новой космической экспедиции и поддержания бюджетного баланса, я отвечаю - в результате этого и других грандиозных успехов мы получим столько новых прибылей, что нам просто не нужно будет поднимать налоги. Догадываюсь, что это огорчит наш расточительный Конгресс. Но это его проблема.

Глава двенадцатая. Слишком много вербейника

Соломон Сэйр слушал пресс-конференцию президента по радио, сидя за рулем своего большого серого старого боевого «линкольна» с откидным верхом, древнего, жрущего неимоверно много бензина, с неровными тормозами и невероятного размера приборным щитком. Он ехал по пятьдесят пятой зоне со скоростью восемнадцать миль в час. Сэйр включил радио на полную мощность. Он не слишком прислушивался к передаче. Он боялся, что может умереть за рулем. Пресс-конференция разбудила его.

«…Появление туманной фигуры этого таинственного человека, Вэна Попплинера, - говорил диктор, - может разъяснить некоторые вопросы, например, как могли допустить, чтобы дела экспедиции Сирселлера пошли так плохо. Комиссия сенатора Брекмейстера сегодня в течение пяти часов допрашивала Попплинера на своем закрытом заседании, но не добилась от него никаких показаний…» Это слишком плохо для марсиан, подумал Сол Сэйр. Он очень сочувствовал хрупким, ранимым созданиям, жизни которых, как и его собственная, были погублены. Но лишь часть его сознания думала об этом. Остальная часть сконцентрировалась на том, чтобы он не заснул и живым доехал туда, куда ему было нужно.

Было четыре часа жаркого августовского утра. Если не считать восемнадцати колесных тягачей, он был на шоссе почти один. Ему это было нужно. Он знал, что его водит из стороны в сторону по его полосе и иногда заносит на встречную. Он знал, если его заметит полицейская машина, то его, конечно же, сразу остановят. И насколько он знал, последует только одно - он умрет. Он не сможет выжить, если его вытащат, потребуют документы и продержат, покуда полицейский не потребует его права и заполнит бланк. А это было еще самое лучшее, на что он мог надеяться. Худшее было куда хуже. Скорее всего полицейский заберет его, обвинив в том, что он находится за рулем под влиянием незаконных веществ - если бы только это было правдой! Но полицейским нет дела до этого. Затем - участок, камера и, по крайней мере, шесть-семь часов домки, пока ему не удастся выбраться, чтобы добыть то, что ему нужно.

- Медленнее! Медленнее! - бормотал Соломон своим ногам, но они все сильнее давили на газ, и мили проносились одна за другой.

«…Живые марсиане по-прежнему остаются загадкой»,-вещало радио. «Ученые давно утверждали, что жизнь на Марсе невозможна, и до случайного открытия в сочельник данные самой экспедиции Сирселлера, казалось, подтверждали это…»

Сол резко надавил на тормоз. Он почти пропустил поворот к городу. Огромная старая машина вильнула, изношенные тормоза сработали не сразу, но Соломон Сэйр уже поднимался по городской улице.

Чудо! Ни один фараон не попался навстречу. А ему оставалось проехать всего несколько кварталов. И, что было лучше всего, подъехав к столовой, Сол увидел, что его поставщик еще на месте. Он сидел спиной к зеркальному окну и соскребал со своей сковородки подгоревшую еду.

Все путем. Все будет прекрасно! Впервые за несколько часов Соломон Сэйр чувствовал себя почти хорошо. Он думал, что его не будет рвать прямо сейчас. Подмышки и макушка по-прежнему потеют, но хуже, вроде, не будет.

Он поставил машину на ближайшее свободное место на стоянке, откинулся на спинку кресла и выпрямился. Ему на самом деле было нужно время на то, чтобы выпрямиться, прежде, чем отключить зажигание. «…Наиболее свежие снимки, полученные в лаборатории Реактивного Движения, - тараторило радио, - еще более подробно представляют внешний вид этих созданий, более всего похожих на тюленей. Конечно, говорят ученые, они не могут на самом деле быть водными животными! Это было бы невоз…»

Сол ухмыльнулся, и голос, взвизгнув, умолк. С той же ухмылкой Сол распахнул дверь столовой.

За одним из столиков, шепотом переругиваясь, сидела молодая парочка. За другим водитель грузовика осторожно пил из чашечки кофе. Никто не сидел настолько близко к стойке, чтобы создать проблему.

- Привет, Рэйзор, - сказал Сэйр человеку за стойкой. - Ты слушаешь о марсианах?

Поставщик не ответил. Он посмотрел на Сэйра, затем на трех человек в столовой. Без просьбы протянул Сэйру кофе.

- Чего ты хочешь, парень? - тихо спросил он.

- Ты знаешь, чего я хочу, Рэйзор, - так же тихо ответил Сэйр. - Я добыл деньги. - Он показал сложенную десятидолларовую бумажку, прежде чем подсунуть ее под кофейное блюдечко.

Теперь оставалось только ждать, пока Рэйзор не закончит свой обычный обряд. Повернется спиной: Немного поскребет по сковородке. Зевнет, потянется и на мгновение исчезнет на кухне. Вернется и методично протрет стойку, начиная с дальнего от Сэйра конца. На четверть секунды покажет маленький целлофановый пакетик, прежде чем подсунуть его под тарелку с влажно блестящим голландским сыром. Быстро унесет чашку и блюдце Сэйра, чтобы налить еще кофе. Когда он снова поставит чашку, денег уже не будет.

Сэйр откусил кусочек сыра, отпил пару глотков кофе. Это было так театрально. Ему не хотелось ни кофе, ни сыра, но если бы он отступил от навязанного Рэйзором ритуала, с ним в другой раз не стали бы говорить.

Сэйр бросил на стойку рядом с тарелками доллар и встал. Маленькие пакетики были на месте, в кармане пиджака, и мир снова был полон надежд. Он было ушел, но остановился и спросил:

- Ты не сказал мне, что ты думаешь насчет марсиан. Поставщик посмотрел на него без всякого выражения.

Затем сказал:

- На кой черт они мне сдались? Мне и ваших поехавших крыш хватает.

Когда следующим утром Соломон Сэйр отчитывался о проделанной работе, даже профессор Мариано говорила о марсианах, как всегда взволнованная, еще более раздраженная, чем обычно. Сэйр все еще медленно спускался с высокого пика прекрасной дозы. Мир был чудесен, и ему невыносимо было видеть, что она в нем несчастна.

- Вы не должны плохо об этом думать, док, - запротестовал он. - Это же здорово! В смысле, марсиане. Словно все эти старые фильмы стали реальностью, понимаете?

Профессор посмотрела на него, взгляд ее смягчился. Как он догадывался, Мариетта Мариано была по меньшей мере на тридцать лет старше его. Возможно, как раз на столько лет, во сколько он уволился со службы. Он вел себя с ней не как с ученым или боссом. Он вел себя с ней как и с любой женщиной, невзирая на возраст, цвет кожи, семейное положение или внешность. Он говорил с ней и смотрел на нее так, как будто они раньше были любовниками и, может быть, будут ими снова. Казалось, ей это нравится. Женщинам это в основном нравится, даже если за этим ничего больше не последует.

Профессор Мариано разогнала добровольцев по местам - их работа состояла в том, чтобы приветствовать посетителей природного заповедника или составлять каталоги уже определенных растений и животных. Она знаком позвала Сола в свой кабинет.

- Марсиане или нет, - сказала она, - нам еще надо насыпать опилок по краям и покосить траву в древесном питомнике. Как сегодня ваша спина?

- Прекрасно, - сказал он.

Ложь. Они оба знали, что это ложь, поскольку никогда больше спина Сэйра не будет в порядке, но в его крови оставалось еще достаточно наркотика, и он, по крайней мере, не кричал от боли.

- Может, сначала я выпью кофе?

Конечно, он получил кофе. Так было всегда. Она каждое утро наливала ему кофе из своей кофеварки, даже тогда, когда ни его спина и никакая другая часть его организма не были в порядке. И, как и каждым утром, она внимательно смотрела на него, пока он пил.

- Хотите горячую булочку? - спросила она. Он хотел было отказаться, но она уже клала ее в духовку. - Вы слишком мало спали, - укоряюще сказала она через плечо.- Вы вчера всю ночь бодрствовали и слушали про марсиан, да?

Он усмехнулся, признавая несуществующую вину. Он не знал, догадывается ли Мариетта Мариано о настоящей его вине?

- Ну, док, такое не каждый день случается, - схитрил он.

- Слишком часто, - жестко сказала она. - То же самое произошло с водяным гиацинтом и пурпурным вербейником. Откуда мы знаем, каких зверюшек они привезут с Марса? Ладно, Сол. Вы же сами знаете, что вам нужен отдых, много свежего воздуха и физических упражнений, иначе вы снова попадете в госпиталь.

- Обещаю, что не попаду, - улыбнулся он.

Он не сомневался в этом, потому что в одном Соломон Сэйр был твердо уверен - госпиталь Управления по делам ветеранов сделал последнюю попытку. Поставщик наркотиков лучше справлялся с его «трудноизлечимой болезнью», чем они. Кроме того, не надо было носить этот дурацкий халат.

Благодаря своей стопроцентной нетрудоспособности Сэйр мог существовать, и у него еще оставалось достаточно, чтобы покупать товар у Рэйзора. Но это даже не было последствием настоящей войны. Победоносная прогулка по маленькому, крошечному дрянному островку, который оказался на пути американского бульдозера. Официально потери были «очень немногочисленными». Может, и так, если смотреть только на количество. Но даже немногочисленные убитые и раненые были такими же убитыми и такими же ранеными, как любой убитый в Нормандии. Просто так стопроцентную нетрудоспособность не получают. А иногда и стопроцентной нетрудоспособности мало. Ожоги были довольно тяжелыми. Рваные раны куда тяжелее. Но калечить жизнь Сола до самого конца будет то, что сделал с его позвоночником взрыв бронетранспортера, в котором был Сол. Шесть раз хирурги пытались уменьшить давление на его позвонки. Шесть раз он выходил из полного гипса покалеченным еще сильнее, чем раньше.

- Док, - сказал он Мариано, похлопывая ее по руке со взбухшими венами под кожей, усеянной старческими пигментными пятнами, которых, казалось, становится больше с каждым днем, - эта работа как раз то, что доктор прописал. Даже еще лучше. Работать с вами так приятно.

Она вспыхнула и отдернула руку. Он говорил в ее глухое ухо, и она не все расслышала, но все-таки достаточно, чтобы смутиться.

- Графство платит вам не за то, что вы кофе тут распиваете, - резко сказала она. - Заберите булочку с собой и выводите машину для рассыпания опилок. Попробуйте до ленча вычистить дорожки в восточной части прерии.

- Конечно, док.

Затем он поднялся и, помедлив, спросил:

- Вас марсиане действительно беспокоят? Казалось, она внезапно рассердилась - не на него, как понял Сэйр.

- Меня беспокоит все, - сказала она. - И если у вас есть разум, то и вам следовало бы побеспокоиться.

Давным-давно, двести или более лет назад, на всей этой части штата была прерия, бесконечные травы и реки, изредка попадались леса. Эта была самая большая равнина на свете. Здесь не было гигантских рек или больших озер. От горизонта до горизонта раскинулось море ходивших волнами трав - и больше ничего.

Индейцы не приносили вреда прерии. Иногда они поджигали ее, загоняя на охоте бизонов, но для прерии было полезно временами выгорать. Сами бизоны жили прерией и удобряли ее своим навозом и, в конечном счете, своими разлагающимися трупами. Прерия и бизоны были созданы друг для друга, и небольшое вмешательство индейцев не нарушало баланса. Прерия начала исчезать только с приходом европейцев. Ее перепахали под кукурузу, залили цементом под аэродромы, закатали асфальтом под автострады. Во всем Иллинойсе, Индиане или Айове осталось не более тысячи акров изначальной прерии.

И потому профессор решила воссоздать ее.

Как профессор и глава факультета университета она имела связи. Она их использовала. Она выпросила восемнадцать сотен акров у одного богатого бездетного землевладельца, выторговала еще шестьсот акров у застройщика, которому нужно было рассчитаться с налогами, выиграла у штата несколько процессов, чтобы соединить отдельные участки и создала природный заповедник имени Джона Джеймса Одубона. Это была не прерия -участок в две квадратных мили, который предстояло вернуть к дикому состоянию.

Хотя и не целиком.

Рощу фруктовых деревьев на двенадцати акрах пришлось сохранить, потому что капризный старый помещик посадил их еще мальчишкой. Был еще питомник деревьев, который создал и подарил штату некий филантроп, и штат заставил доктора Мариано принять его взамен двухрядной сельской дороги. Были еще тропы, и растущие в этих местах деревья, и старый фермерский дом со старыми посевами, которые до сих пор обрабатывали раздражительные арендаторы, которые понимали, что оказались в положении зверей в зоопарке и не считали, что им за это платят достаточно. Это было вовсе не то, что задумала профессор. Но именно на них больше всего смотрели дети, приезжавшие из центральных городских школ, словно из гетто. А без этих детей профессор не получила бы федеральных грантов, которых все равно не хватало, чтобы оплатить все долги за то, что хотела бы сделать она.

Но сделать она могла многое. По ее указаниям добровольцы яростно вырубали завезенный сюда из Англии грецкий орех, шелковицу и сажали родные для этих мест дубы и березы. Остатки старых цветников вывели начисто. Высадили травы прерий и дикие цветы. За два года прерия стала выглядеть почти как столетие назад, и потому доктор Мариетта Мариано оставила звание и должность и рано ушла на пенсию, чтобы отправиться в природный заповедник имени Джона Джеймса Одубона.

Около полудня Сол Сэйр вернулся весь мокрый от пота, с дурными известиями.

- Вдоль ручья появились два новых пятна вербейника, - доложил он.

Она оторвала взгляд от стеклянного улья, от вентиляционных отверстий которого она пыталась оторвать жевательную резинку: видимо, утром здесь побывала еще одна школьная экскурсия.

- Ешьте свой ленч, - мрачно велела она. - Затем я пойду вместе с вами и посмотрю.

- Я не взял с собой ленч. Я не хочу есть.

- Сол, Сол! Вы не бережете… ладно. Идемте сейчас же, -сказала она, уступая. Но когда они вышли по Вествудской тропе в прерию, где он оставил сенокосилку, она сказала:

- Давайте поедем.

Солу Сэйру было все равно, будет ли его спина испытывать тряску при езде или толчки при ходьбе - и так и этак больно. Он заспорил было с доктором Мариано, пытаясь еще раз ей это объяснить, но решил оставить это - если бы она действительно знала, каково ему ездить на электрокосилке, она бы не позволила ему этого. У него за спиной было достаточно места, чтобы пожилая дама могла там стоять, пока он ведет косилку по проезжей дороге медленнее, нежели бы они шли пешком. Времени посмотреть по сторонам было предостаточно.

- Деревья, - раздраженно сказала она. - Надо посадить деревья по северной границе, чтобы, когда начнут застройку, мы не видели домов.

Но на самом деле ее раздражала невероятная застройка возле заповедника. Она устремила взгляд вперед, где во влажной прерии весь берег был испещрен пурпурно-алыми пятнами, и тот же цвет тянулся вдоль ручья, к которому они приближались. Он почувствовал, как ее пальцы впились ему в плечо. Она ничего не сказала. Просто соскользнула с косилки, сбросила сандалии и босиком спустилась к грязному берегу ручья.

В красном пятне было двадцать растений - всего несколько недель назад их не было. Они действительно довольно красивы, подумал Сол, глубоко дыша, с зелеными стеблями и узкими листьями, с красновато-пурпурными цветами, вытянутыми кверху, словно факелы.

Профессор Мариано сорвала один стебель и раскрыла бутон.

- Пурпурный вербейник, - мрачно определила она. -Lithrum salicaria. Ни на что не годен. Никто его не ест, а сам он вытесняет остальные виды. Дайте мне руку.

Сол помог ей взобраться на берег.

- Я видел, как пчелы прилетали к нему за нектаром,-сказал он. - Бабочки тоже.

- Может, они от этого заболеют. И к тому же он не отсюда.Он чужой. Занесен откуда-то из Азии.

- Я могу опылить его, - сказал он.

- Нет! - затем более сдержанно: - Мы не должны использовать в заповеднике гербициды, вы сами это знаете. Может, стоит послать кого-нибудь из добровольцев вырвать их - но они тут же снова появятся…

Она сидела на краешке сиденья косилки и качала головой.

- Теперь вы понимаете, почему меня не радует прибытие марсиан? Это же творится повсюду на земле. Люди привозят растения и рыб, которые им нужны. Они попадают туда, где у них нет естественных врагов, и сами становятся врагами всего, что там живет! Как на Гавайях…

Сол терпеливо облокотился на капот косилки, чтобы выслушать привычную лекцию. Водяные гиацинты во Флориде. Кролики в Австралии.

- И этот бурый речной рак, Ornocentes rusticus - знаете, что он натворил в Висконсине? В некоторых озерах даже плавать невозможно, потому что он вцепляется во все, что движется. Он пожирает все, и озера умирают! Вязы в Англии, американский орех, скворцы в Америке, африканские пчелы-убийцы, огненные муравьи…

- Не надо так волноваться, док, - ласково сказал Соломон.

Она положила руку ему на плечо. Сначала он подумал, что это жест симпатии, но рука была слишком тяжела. По ее побледневшему лицу он понял, что она сейчас упадет.

- Помочь вам подняться в кабину? - встревожено спросил он.

- Вы тоже забирайтесь, - сказала она.

Большую часть пути назад по тряской проезжей дороге она молчала. Он не остановился у лесной дорожки, а продолжал ехать вперед по объездной дороге, чтобы выехать на главный путь. Она не остановила его.

Когда они оказались на стоянке, румянец стал возвращаться на ее лицо. Выходя из кабины, она пожала ему руку.

- Я уже в порядке, - сказала она. - Вы-то как?

- О, прекрасно, - усмехнулся он.

- Врете, - вздохнула она. - Но вы можете вернуться к работе. - Она окинула его взглядом с ног до головы. - Вы хороший мальчик, Сол. Если бы вы нашли настоящую работу…

- Мне и тут хорошо, доктор Мариано.

Она кивнула - не в знак согласия, а лишь показывая, что знала его ответ заранее.

- Мне хотелось бы, чтобы вы встретили красивую молодую женщину. Вам нужно общаться с девушкой, а не с такой старой летучей мышью, как я.

Он продолжал улыбаться, хотя это было нелегко.

- Когда мне понадобится девушка, я позабочусь об этом, - ответил он.

Отчасти это была правда. Если бы ему это понадобилось, он бы позаботился об этом, это правда, поскольку ему казалось, что вряд ли когда-нибудь у него возникнет потребность в женщине. У него была потребность в другом, гораздо худшем.

Когда Сэйра вызвали на окончательный консилиум в госпиталь Управления по делам ветеранов, армейские врачи были с ним откровенны. Словно кто-то написал КОНЕЦ поверх истории его жизни.

Это было не только из-за его спины. Спина всего лишь болела. Было еще кое-что, не позволявшее найти для него в будущем ничего, ради чего стоило бы пытаться выжить.

- У вас, - сказал хирург, - то, что мы называем травматической орхидектомией. Это, однако, не имеет ничего общего с орхидеями. - Возможно, он пытался изобразить нечто вроде юмора. - Это значит…

- Это значит, что я лишился мошонки, - сказал Сэйр, кивнув в знак того, что понимает. - Это я уже знаю. Но неужели нельзя имплантировать или, может, есть какие-нибудь гормоны…

Врач покачал головой.

- Только не в вашем случае, - с сожалением сказал он.- Но у вас все-таки есть немного остаточных тестикулярных тканей. Этого хватит для определенного функционирования. Вы, возможно, даже сумеете стать отцом.

- О да, возможно, - сказал Сэйр. Когда у него еще была отчаянная надежда на то, что трансплантация сможет ему вернуть то, что никогда уже не вырастет, ему рассказали, что он и возможная мать должны будут делать, чтобы зачать ребенка. Он не мог этого себе представить.

- Как бы то ни было, - утешающе сказал доктор Хасти,- боюсь, что при нынешнем состоянии вашего позвоночника любое нормальное половое сношение будет чрезвычайно болезненным.

- Да, - сказал Сэйр, понимая, что это правда, поскольку уже сейчас ему было слишком больно. Только морфий помогал это выдерживать.

- В любом случае, - сказал доктор Хасти, - остальные прогнозы тоже не слишком хороши.

- Мне говорили, - ответил Сэйр.

- Да. Значит, вы знаете, что хотя мы и можем прописать вам тестостерон или какой-нибудь другой стероид…

- Да, они, возможно, вызовут у меня рак. - Сэйр устал от разговора. Ему хотелось уйти куда-нибудь, где никто не сможет увидеть его лица, и подумать о том, каким будет остаток его жизни. - Значит, я должен соблюдать этот ограничивающий режим. Не поднимать тяжестей. У меня будут все виды расстройства желез. При тяжелой физической работе возможны обмороки. Мне нужно следить за сердцем. Возможно, я никогда не смогу работать полный рабочий день.

- Ну, это еще не окончательно.

-  Окончательно, поскольку никто не станет нанимать меня с таким букетом болезней.

Доктор нахмурился.

- Вы должны постараться не быть столь пессимистичным, капрал. Возможно, вам поможет психотерапия… может, несколько занятий с психоаналитиком…

- Я подумаю об этом, - сказал Сэйр, вставая. Он был капралом, а доктор - майором, но Сэйр тотчас же повернулся к нему спиной и вышел.

Что они теперь смогут с ним сделать? Он пошел назад в палату. На другой день он закончил дела со своим увольнением, надел гражданскую одежду и, прихрамывая, вышел из госпиталя в пустую гражданскую жизнь.

Единственное, думал он, о чем ему не надо беспокоиться, - деньги. У него была пенсия по стопроцентной нетрудоспособности, восемьдесят долларов в месяц по почти забытому школьному страховому полису и еще две тысячи долларов жалованья за вынужденный прогул лежали в банке. И еще боль.

Полные безделья дни и хроническая боль добавили кое-чего нового в его жизнь. За несколько месяцев он приобрел одну вещь, которая во многом изменила его жизнь - он приобрел привычку.

Одной из перемен было то, что очень скоро его снова стали заботить деньги, причем очень.

За работу в природном заповеднике платили немного, но каждый доллар помогал добыть сумму, которую забирал поставщик наркотиков. К тому же, доктор Мариано была лучшим в мире боссом.

Искалеченному ветерану и старому профессору было чрезвычайно хорошо вместе, хотя различие между ними было огромным, Сэйр был молод. Мариано было за шестьдесят. Сэйр бросил колледж, чтобы пойти в армию. Мариано имела три докторских степени. Мариано была почти слепа на один глаз и абсолютно глуха на одно ухо. Если бы вы заговорили с ней со стороны ее глухого уха, она стала бы осматриваться вокруг своим зрячим глазом, чтобы понять, откуда идет звук, прежде чем осознать, что это голос и что, возможно, он говорит нечто стоящее того, чтобы разобрать речь. С другой стороны, Сэйр имел великолепное зрение, слух летучей мыши и обоняние, которое позволяло ему уловить запах женских духов за полквартала. Это была одна из его проблем. Это постоянно напоминало ему о том, чего он никогда не сможет иметь. И если бы он искал дополнительную причину, чтобы сесть на иглу, то этого бы хватило. Но ему не были нужны дополнительные причины. У него и так их было целых две, и весьма основательных.

Первая - неутихающая боль, которую героин мог хоть на время притупить.

И вторая - после того, как он принимал дозу, спустя некоторое время приходила еще более сильная боль, если он не успевал вовремя наскрести деньги, чтобы на день или два избавиться от нее.

Это даже не совсем боль. Это было отвратительнее, чем боль. Это было уничижение. Оно было болезненным и мучительным, его рвало, он обливался потом и заходился в кашле. Хуже всего было сознавать, что если бы у него были деньги, то всего лишь через мгновение он был бы снова здоров и счастлив.

А затем, не так уж и много времени спустя, снова начнет подкрадываться боль, а с нею дрожь и страшная, жгучая, отчаянная потребность.

Летом природный заповедник имени Джона Джеймса Одубона не закрывался до заката. Это происходило изрядно позже восьми часов, но посетители редко приезжали позже семи. Профессору Мариано тоже редко приходилось возвращаться в хижину после своего короткого одинокого обеда, но когда она зашла сюда сегодня, она застала Соломона Сэйра за своим столом. Он сидел, подпирая рукой подбородок, и неотрывно смотрел на экран черно-белого переносного телевизора, который она держала для того, чтобы узнавать прогноз погоды и иногда узнавать из новостей об основных событиях.

- Сол, вам не платят сверхурочных, - ласково пожурила его она. - Идите домой. Добровольцы закроют заповедник.

- У Люси сын температурит, - рассеянно сказал он. -Я сказал ей, что обо всем позабочусь. Я смотрю специальный выпуск о марсианах.

- Марсиане, - фыркнула она и отвернулась. Она порылась на библиотечных полках в поисках «Перечня исконных североамериканских растений», надеясь, что найдет в шестом томе, какой именно вид Ленты Королевы Анны, Daucus carota, она сегодня нашла на стоянке у . «Бургер Кинг», где она обедала.

- Все говорят, что они похожи на тюленей, - сказал из-за ее спины Сол Сэйр. - А по-моему, больше на этих австралийских зверюшек, на утконосов…

-  Ornithorhynchus anatinus,. - машинально произнесла Мариетта Мариано. - Нет, на самом деле нет, Сол. У них нет этого утиного носа или перепончатых лап, да и не могло быть - откуда им взяться на Марсе?

Однако она перестала искать книгу, подошла к нему и встала рядом. Она смотрела скорее не на телеэкран, а на своего помощника. Ей не нравился его вид - безразличный, раздраженный, подавленный. Более чем когда-либо ей казалось, что он недосыпает. Под глазами круги, морщинки боли залегли на молодом лице. Она надеялась, что это не приближение одного из тяжелых периодов его жизни. Она полагала, что просто разболелись его травмы, или он опять думает о том, как тяжело все это на нем сказалось… Ей захотелось потрепать его по плечу. Но вместо этого она сказала:

- Скоро эти марсиане прилетят сюда?

- О, думаю, еще не скоро, - мечтательно сказал Сэйр. -Этой ночью умер еще один.

- Еще один марсианин? Так в живых осталось пять?

- Нет-нет, еще один из команды. Вы же знаете, многие из них очень слабы.

Профессор Мариано кивнула. Всех, по ее мнению, чересчур беспокоили проблемы марсиан и астронавтов, и мало кого тревожили проблемы Земли.

- Ох-ох, - сказала она. - Опять залепили выходные отверстия в ульях. Я отчистила их. Думаю, сегодня это была пластинка «Херши». Дети, - сказала она, поворачиваясь к стеклянному улью с прямыми стенками, стоящему в противоположном конце комнаты. Насекомые без конца ползали в нем, перебираясь друг через друга. -Правильно бы сделали, - сказала она, - если бы, скрещенные с африканскими пчелами, закусали бы нас до смерти. Сол! Что это?

Она только сейчас заметила стоящее в горшке на окне растение с красными бутонами. Несколько часов назад его не было.

- О, - сказал, не оборачиваясь, Сэйр, - я принес образец вербейника. Я подумал, что если изучу его, то выясню, для чего он годится.

- Вы ищете чем бы заняться, верно? Но было бы лучше, - резко сказала она, - если бы вы нашли способ уничтожать его. Он - чужой здесь. - Она вздохнула и задумалась. - Вот если бы дети решили, что смогли бы хорошенько побалдеть с него? Пробрались бы ночью и повыдергали бы? Не могли бы федеральные власти распространить это по всей стране на рекламных щитах?-она рассмеялась, довольная тем, что нашла что-то, чтобы развеселить Сола… И ей стало неприятно, очень неприятно, когда она увидела, что он не улыбается.

Соломону Сэйру мало чему было улыбаться именно сейчас, когда его проблема все еще не была решена. Поскольку он не знал, как ее решить, он попытался забыть о ней. Он занимался делами, которые не входили в его обязанности или которые не нужно было делать. Когда делать было нечего, он плюхался на стул перед телевизором, чтобы марсиане попытались отвлечь его от проблем. Он смотрел видеоклипы и теледискуссии с участием специалистов - Карла Сагана, Рея Брэдбери и еще какого-то русского, чье имя он не смог уловить, - они говорили о спутниках. Он не всегда слушал то, о чем они говорили, но продолжал смотреть. Он смотрел даже тогда, когда марсиан давно перестали показывать, и станция перешла к передаче четвертого периода баскетбольного матча недели, когда «Маринерс» выиграли у «Чикаго» пять - ноль.

Баскетбол не был решением его проблем. Проблема была в том, что тормоза «линкольна» окончательно вышли из строя, и наладка их съела те деньги, которые он собирался потратить на наркотики. У него в кармане лежали три доллара и сорок центов, а деньги он получит только через два дня.

Невозможно долгий срок.

Сол больше не мог заставить себя сидеть спокойно ни минуты. Трех долларов было мало. Этого хватило бы только на бензин, чтобы добраться до торговца. Он даже не был уверен, что при нынешнем самочувствии сможет довести машину до города. Но если он сможет, думал он, может, Рэйзора хоть на этот раз удастся уговорить.

Он должен был успокоиться.

Ну, конечно, профессор только пошутила, сказал он себе. И все равно - он начал срывать листья сорняка с пурпурными лепестками. Он положил их в духовку, которую доктор Мариано держала, чтобы подогревать сосиски к обеду. Когда они начали, судя по запаху, подгорать, он растолок их и набил ими свою дешевую трубку.

Они хотя бы горели. Вот и все. Запах был ужасный, он хрипло закашлялся. Когда трубка выгорела, у него было такое ощущение, что он проглотил колючую проволоку. Никакого ощущения эйфории, даже намека… Проблема осталась.

Сол никогда ничего не крал из природного заповедника. В этом была его гордость - он никогда ничего не крал для того, чтобы заплатить за наркотики и не собирался это делать.

Но все же… если что-нибудь позаимствовать и отдать назад прежде, чем кто-нибудь заметит… Он знал, что в нижнем ящике стола у профессора лежит маленькая коробочка для денег.

Ящик был заперт. Сол терпеливо засунул в скважину ножницы для бумаги. Ящик не отпирался. По крайней мере, так. Когда, наконец, он плюнул на осторожность и тишину и взломал его отверткой, он обнаружил там двенадцать центов, полдоллара с профилем Кеннеди и собственноручную долговую расписку профессора на двадцать пять долларов. Решения не было и здесь.

Нигде, насколько мог видеть Соломон Сэйр. Если и была надежда, так только на сочувствие и человеческую порядочность торговца наркотиками.

Сол с великой осторожностью вел свою машину по перегруженным улицам. Поздние пассажиры ехали из города, жители пригородов ехали в город, чтобы провести вечер. Он поехал по длинному пути, поскольку мелких денег на штраф у него не было, и к тому же его начала бить дрожь.

Судьба была к нему милостива. В столовой не было никого кроме Рэйзора, сидевшего сгорбившись над чашкой холодного кофе у края стойки.

Рэйзор не был милосерден.

- В кредит не даю, парень, - сказал он, даже не поднимая глаз от кофе.

- Но я хороший клиент, приятель. Ты же знаешь, я всегда плачу. Послезавтра…

- Послезавтра можешь прийти, если захочешь, -сказал Рэйзор, уткнувшись в чашку.

- Я не могу столько ждать, - объяснил Сол. Он очень убедительно объяснил, считал Сол, если бы только продавец это понял. - Понимаешь? Дело в том, что я не смогу достать денег раньше послезавтра, понимаешь? Я же сломаюсь.

Рэйзор, наконец, посмотрел на него.

- Пойди и достань деньги, - посоветовал он.

- О нет, - взмолился Сол. - Если я попытаюсь кого-нибудь ограбить или сделать что-то в этом роде, меня же точно возьмут. И у меня в тюрьме будет ломка, понимаешь? Я же умру! Я… я не знаю, что мне делать, - в отчаяньи сказал он. - А что, если я не сумею держать рот на замке? То есть, если они предложат мне сделку…

Рэйзор встал. Быстро глянул в окно на пустую стоянку.

- Что ты сказал? - тихо спросил он. - Ты меня сдашь?

- Я не говорил этого! Я не хочу никаких сложностей, но… пожалуйста, - униженно сказал он. - Я заплачу вдвое. Клянусь.

Торговец оценивающе посмотрел на него. - Посмотрим, как ты сдержишь слово, - сказал он наконец.

Сол не мог заставить себя доехать до дома. Он повернул «линкольн» к природному заповеднику, выбежал открыть ворота, въехал внутрь, не позаботившись закрыть их за собой. В домике он зажег весь свет и рывком распахнул дверь в уборную. Закатал рукав рубашки и пережал руку резиновым жгутом. Вены вспухли, как на руках профессора Мариано. Пришлось поискать неисколотый участок, но когда наступила эйфория, он сполз по стене на пол рядом с унитазом, чтобы насладиться ею.

Вокруг него мир менял цвет. Маленький туалет с голыми стенами стал теплым и милым, даже у розового пластикового стульчика появился красивейший из тех, какие он когда-либо видел, оттенок. Даже его позвоночник не болел. О, конечно, поправил себя Сол, улыбаясь, он болел,но боль была не из тех, которую можно назвать сильной.Он некоторое время сидел, позволяя теплому оцепенению проникнуть в себя. Затем встал и пошел, неестественно переставляя ноги, по заповеднику.

Он мельком глянул на «линкольн», стоящий снаружи со все еще зажженными фарами, и ухмыльнулся - если его оставить так, то, когда он вернется, батареи сядут. Также было забавно, что он оставил свои инструменты в уборной, где их найдет утром первый же, кто войдет туда. Он напомнил себе, что надо поскорее позаботиться об этих мелочах. Громко рассмеялся или подумал, что рассмеялся, когда шел мимо несчастного лысого вербейника в горшке рядом с ульем. Ободрать листья, чтобы покурить! Вот дурак-то!

Он перестал улыбаться. Творилось что-то новое и что-то не то. Пурпурные цветки, росшие у стебля, не менялись. Нижняя часть стебля по-прежнему была голой. Но прямо под цветами появилось нечто новое. Там был зеленый клубок, сочный и плотный, почти как птичье гнездо или плетеная корзина. И внутри его, видел Сол, что-то шевелилось, что-то, чего здесь не было раньше. Оно было живым. С головой крысы, хрупким гладким телом ласки и тонкими жеребячьими ножками. - Марсианин, - прошептал, моргая, Сэйр.

Профессор была права. Он рылся в беспорядке на ее столе, пока не нашел ножницы. Он набросился на растение, отсек его от корней. Он чувствовал, как маленькая тварь корчится в своем гнезде, когда, содрогаясь, он нес ее к духовке. Оскалившись, как берсерк, он затолкал ее внутрь и поставил тумблер на «ЖАРКУ». Огонь убьет ее! И пока тварь обгорала и подпрыгивала внутри, он смотрел, как она бросается на закопченную стеклянную дверцу.

Тяжело дыша, Соломон Сэйр задумался. Если появилась одна тварь, могли быть и другие. Он прыгнул к окну.

Точно - в нескольких ярдах у заросшего зелеными водорослями пруда было целое новое пятно вербейника, достаточно близко, чтобы он мог увидеть, что на каждом из них под цветками была зеленая опухоль, пульсировавшая, как чрево беременной женщины.

Огонь убьет и этих.

Проблема была чисто технической, и он вмиг решил ее. Огнемет. Что он может приспособить к делу? Вдохновленный, похожий на божество в мощи своей, Сол вытряхнул жидкое удобрение из опрыскивателя и, залив туда керосин, выскочил в ночь. Он нажал кнопку до отказа, поджег струю зажигалкой и направил ее на растения.

Они рассыпались и тлели. Он слышал, как крошечные марсианские недоноски визжали в бессильной ярости, когда он поджигал их. Когда они превратились в угли, он поспешил назад в дом, точно зная, что он должен делать дальше. Мир должен быть предупрежден!

Пока он был снаружи, пришла профессор. Мариано. Она сидела за столом и глядела на него с любовью и восхищением.

- Я хочу созвать конференцию, - отрывисто сказал он. - Я требую, чтобы главы управлений по рыбному хозяйству и дикой природе от каждого штата были сейчас же уволены! Да, а вам лучше позвонить об этом в Белый дом!

- Прямо сейчас, Сол, - прошептала она, поднимая трубку.

Он сел, успокоенный и доверчивый, глядя на нее, пока она набирала номер.

- Вы прекрасно выглядите, - сказала она ему, покраснела от смущения и начала говорить по телефону.

Она тоже великолепно выглядит, заметил он. Он не помнил, почему он думал, что она стара. Она распустила волосы и надела белое платье с красным поясом. Морщины исчезли с ее милого, нежного лица.

- Они ждут, Сол, - сказала она, протягивая ему трубку.

Он точно знал, что скажет.

- Общенациональная тревога, - сказал он. - Марсиане принесли с собой чужеродные биологические виды. Единственная защита - сразу сжечь. Всех! Все внедрившиеся чужие виды - водяные гиацинты, чужеродных птиц и насекомых, все, что живет не там, где должно! Сжечь их! Медлить нельзя, немедленно начинайте организацию огнеметных команд!

Он не спрашивал, есть ли у них вопросы. Не нужно было. Это были находчивые, хорошо подготовленные люди. Они поняли его сразу, без разговоров.

- Есть, мистер Сэйр, - ответили ему. Он услышал, как повесили трубку - раздались короткие гудки. Затем он услышал последний голос:

- Мистер Сэйр, я не хотел бы отвлекать вас, но это говорит президент. Я только хотел сказать, что все дело держится на вас.

- Благодарю вас, мистер президент, - сказал глубоко тронутый Сэйр.

- О Сол, - сказала Мариетта Мариано, поднимая губы к его губам. - Ты спас всех нас.

Но потянувшись к ней, он вдруг замер. Что-то было не так. Он это слышал.

Точно! Пчелы! Жужжание в стеклянном улье звучало на новой, зловещей ноте. Он дерзко улыбнулся женщине.

- Подожди, - сказал он, повернувшись и прыгнув к улью.

Сомнений не оставалось. Пчелы превращались в марсиан. Он видел их - маленьких крысоподобных тварей на ножках-ходулях среди ползающей, кишащей массы насекомых. Сол громко рассмеялся. Для этих ему даже не нужно будет огня - он просто сжал кулак и одним сильным ударом разбил стекло. Разъяренные насекомые разлетелись во все стороны. Но большинство осталось внутри - они зловеще, угрожающе жужжали, когда он просунул руку внутрь. Он сгреб горстью маленькие тела, подбросил их в воздух, несмотря на укусы. Было важно переловить крошечных новорожденных марсиан. Они извивались, но убежать не могли. Он одного за другим зажимал их между указательным и большим пальцами… и давил - хлоп!

Когда последний кошмар был мертв, он вытер пальцы о край стола и, улыбаясь, повернулся к Мариетте Мариано.

- Бедный мой, - прошептала она. Ее голубые глаза переполняли слезы. - Они миллион раз ужалили тебя.

Торжествующий, богоподобный, он протянул к ней руки. Он увидел яростно-красные пятна, покрывшие его руки, но боли совсем не чувствовал…

Ни тогда и никогда больше.

Когда первый доброволец приехал утром, чтобы открыть домик, первое, что он заметил, была уродливая полоса, которую кто-то выжег на стене здания. Были и еще выжженные пятна. Второе - то, что внутри домика было полно пчел.

Третьим было тело Соломона Сэйра.

Когда приехала профессор Мариано, там уже была полиция и следователь. Лицо профессора казалось еще более старым - она горько плакала всю дорогу.

- Это не пчелы его закусали, мэм, - сказал полицейский. - Врач сказал, что они могли бы его убить, но он был уже до того мертв. Передозировка героина.

- Героин! - задохнулась профессор Мариано. - О Господи! Какое ужасное несчастье!

Полицейский покачал головой.

- Паталогоанатом назвал это убийством, мэм. Кто-то очень невзлюбил его, поэтому ему дали лошадиную дозу, и он умер от передозировки. - Он помолчал. - Посмотрите на его лицо, мэм. Он все еще улыбается. Это убило его, верно, но ему было действительно хорошо, когда он умирал.

Глава тринадцатая. «Опра Уинфри»

УИНФРИ: Сегодня утром к нам пришли люди, которые собираются поговорить о марсианах. Я знаю, что вы слышите о марсианах каждую минуту, начиная с Рождества, но, по-моему, сегодня у нас в гостях те, кто сможет поведать нам о них с различных позиций.

Справа от меня сидит Маркезе Бокканегра - надеюсь, я правильно произнесла ваше имя, - автор книги «Окончательная истина: Потрясающая загадка, скрытая за иллюминаторами летающих тарелок». Его заявление о том, что марсиане уже много раз бывали на Земле, напечатано в заголовках всех газет. Следующий - Билл Уэкслер, президент общества Л-5 в Терр-От, Индиана, бывший консультант космической программы «Шаттла», за ним -Потрясающий Рэнди, знаменитый иллюзионист, посвятивший себя делу разоблачения людей, которых он называет жуликами и шарлатанами. Слева от меня прославленный ученый Карл Саган и, наконец, Энтони Мейкпис Мур из Эвдорпанского Астрального Убежища. Я рада всех вас видеть сегодня.

МУР: А я не рад, мисс Уинфри. Вы не сказали мне, что на эту передачу приглашены другие люди, иначе бы я не согласился прийти.

САГАН: Я тоже не в восторге от вас, мистер Мур. И я должен начать с заявления, что я уверен в том, что чепуховые «сенсации» людей вроде вас наносят большой урон научным исследованиям космоса.

РЭНДИ: Вы слишком снисходительны, Карл. Это хуже, чем чепуха. Это чистое, неприкрытое жульничество.

УИНФРИ: Продолжайте, джентльмены. Я собрала вас вместе потому, что каждый из вас по-своему очень интересуется марсианами. Я знаю, что между вами существуют разногласия. Именно потому я пригласила вас всех. Но зрители имеют право выслушать каждого из вас. Начнем, пожалуй, с наименее из вас склонного к спорам Билла Уэкслера. Билл, как марсиане повлияли на ваше стремление основывать космические поселения Л-5?

УЭКСЛЕР: Они только лишний раз подтвердили, что жизнь может существовать и процветать вне пределов нашей планеты. Разрабатывая нашу программу поселений, мы знали об этом уже много лет, с тех пор, как. доктор О'Нейл из Принстонского университета впервые подробно изложил требования к строительству огромных орбитальных поселений на самообеспечении. Практические преимущества, конечно, очевидны. Это спутники, работающие на солнечных батареях, дающие дешевую электроэнергию для освещения наших домов и работы заводов на Земле, не загрязняя окружающей среды и не создающие угрозы радиоактивного заражения, как атомные станции. Всевозможные производства в космосе. Снижение перенаселенности городов - космос дает нам практически бесконечное пространство для увеличения численности населения. Если вдруг разразится ядерная война, то человечество сможет безопасно процветать в космосе…

УИНФРИ: Но сегодня нас интересуют марсиане.

УЭКСЛЕР: Я как раз перехожу к этому. Имея вокруг земли поселения Л-5, достаточно только снабдить их моторами, и можно лететь, куда пожелаешь. Если бы начали в 1965, когда профессор О'Нейл впервые разработал свой план, у нас давным-давно уже было бы поселение на орбите Марса. И мы бы уже давно нашли этих марсиан. Сейчас мы бы уже знали о них все, включая и то, какими научными знаниями они могли бы с нами поделиться…

БОККАНЕГРА: У них нет никаких научных знаний. Они не достигли тета-уровня сознательности.

УЭКСЛЕР: Я не знаю ни о каком тета-уровне, но мы должны начинать строить поселения прямо сейчас. Мы могли бы через восемь лет иметь поселение на орбите Марса! Частые рейсы челноков могли бы помочь там все изучить - затем Венера, Меркурий, луны Сатурна…

МУР: Не тратьте времени на Венеру. Она мертва. Эвдорпанские владыки вынуждены были уничтожить ее обитателей одиннадцать тысяч лет назад из-за того, что их лженаука приобрела вредоносное материалистическое направление.

РЭНДИ: О, давайте-давайте! Опра, мы что, должны спокойно это слушать?

БОККАНЕГРА: Прислушайтесь к голосу профессионального скептика! Самая страшная слепота - добровольная! Но правда восторжествует. Мистер Рэнди, вы знаете, что между мной и мистером Энтони Мэйкписом Муром в прошлом были большие разногласия…

РЭНДИ: Это уж точно. Вы обвиняли друг друга в мошенничестве.

БОККАНЕГРА: Это замечание даже не достойно презрения. Пожалуйста, выслушайте меня. Я хочу воспользоваться этой возможностью и публично подтвердить, что магистр Мур помог нам прозреть истину столь важную и разоблачительную, что она стала поворотной точкой в деяниях духа человеческого, и я только что нашел независимое подтверждение его заявлений!

МУР: Благодарю вас, доктор Бокканегра, хотя, должен сказать, я несколько удивлен. Я не знал, что вы стали обучаться Эвдорпанскому просветлению. О каких подтверждениях вы говорите?

САГАН: Ну, послушаем. Я уже много недель не смеялся как следует.

БОККАНЕГРА: Вам уже всем известно, что благодаря своей Эвдорпанской технике астральной проекции, магистр Мур вступил в контакт с Древним Разумом предыдущей марсианской расы…

РЭНДИ: Нет, расскажите нам об этом. Я сегодня утром еще не читал «Нэшнл инкуайрер».

УИНФРИ: Подождите минутку, Маркезе. Вы хотите нам сказать, что эти тупые создания имеют разум?

БОККАНЕГРА: Нет-нет, не эти жалкие последыши, которых обнаружила экспедиция Сирселлера. Это выродившиеся животные. Я говорю об изначальных жителях этой планеты. Они населяли не только Марс, но и нашу Луну, юпитерианскую луну Каллисто, даже нашу собственную планету…

МУР: Извините, Маркезе. Не путаете ли вы Эвдорпанских Владык с этими первоначальными обитателями?

БОККАНЕГРА: Вовсе нет, магистр Мур. В этом и состоит чудесная новость, которую я хотел вам сообщить. Путем анализа тета-уровня бытия я сумел локализовать один из существующих Гармонических Центров, использованных этими высокоразвитыми существами во время пребывания на нашей планете. Он находится на берегу реки, которую мы называем Миссисипи, хотя в их записях это называется Ур - Папагат. Они оставили нам пиктограмму, которую я видел собственными глазами.

МУР: Потрясающе, Маркезе!

РЭНДИ: Дерьмо все это, Маркезе… Извините за выражение, Опра. И что вы теперь собираетесь делать? Билеты продавать?

БОККАНЕГРА: Конечно, нет. Я собираюсь попросить магистра Мура исследовать вместе со мной это потрясающее доказательство его теорий… МУР: Конечно, Маркезе!

БОККАНЕГРА: … как только мы уладим дела с финансированием приобретения необходимого оборудования для измерения электромагнитных, оптических и астральных свойств этих реликвий.

РЭНДИ: О, я понял. Вы собираетесь просить делать пожертвования на ваши так называемые исследования, так?

УИНФРИ: Джентльмены, джентльмены! У всех будет возможность высказаться. Может быть, нам пора начать принимать вопросы от слушателей - сразу после выпуска новостей.

Глава четырнадцатая. Марсиане из Ириадески

Чарли Сэнфорд все время предвкушал, что окажется в необычных местах, что будет совершать необычные поступки, поскольку именно в этом и состояла служба общественной информации. Он, однако, не ожидал, что будет плыть по илистой речке в Юго-Восточной Азии на узенькой лодочке с ревущим подвесным мотором, втрое мощнее, чем надо, «инспектировать» плантацию, принадлежащую армии Ириадески, находившуюся вне столичного города Пник. Было очень жарко. То, что ириадески говорили, что сейчас 25 градусов, дела не меняло: переносились эти 25, как все девяносто по старому доброму Фаренгейту, к тому же при высокой влажности.

- Уже скоро! - проорал ему в ухо майор Дулатхата и ободряюще улыбнулся.

Сэнфорд кивнул, вцепился в ветровое стекло, когда водитель свернул, чтобы прорваться сквозь плавучий зеленый ковер водяного гиацинта. На ветровом стекле висела кукла Минди Марс, плюшевая игрушка, такая же мокрая от брызг, как и сам Сэнфорд. Он удивился, увидев ее здесь. Ее еще не было даже в магазинах. Так как же она так скоро попала в этот забытый Богом утолок мира?

И почему веселый майор Дулатхата многозначительно подмигивает и погладывает каждый раз, когда перехватывает взгляд Сэнфорда?

- Вот чего я не понимаю, - попытался перекричать рев мотора Сэнфорд, - так это, почему мы копаемся здесь? Мне ведь нужно на встречу в Пник!

Он прибыл в аэропорт Пник сегодня в пять часов утра. После долгого перелета с посадками на Гавайях, в Маниле и Сингапуре у него жутко кружилась голова. Временной сдвиг дорого обошелся Сэнфорду, не имевшему опыта долгих перелетов. Полет был не только нескончаемым -двадцать семь бесконечных часов - за это время самолет пересек десять временных поясов и Международную Линию Смены Дат. Сэнфорд даже не мог точно понять, какой сегодня день.

Майор Дулатхата пнул лодочника, и тот сразу же приглушил мотор - теперь он тихо мурлыкал. Майор Дулатхата не любил повышать голос.

- Этого хочет от вас генерал Пхенобумгарат, - объяснил он.

То же объяснение, что и раньше; казалось, другого Сэнфорд не получит.

Лодка снова начала набирать скорость, и Сэнфорд закрыл глаза. Все равно лучше было не смотреть - от такого вождения только нервы можно испортить. Лучше было бы, когда появилась идея этой поездки, сказать Старику: «Извините, шеф, но я не знаю ничего об Ириадеске и, кроме того, я как раз по уши занят посредничеством для Ассоциации Поставщиков Уксуса и Приправ», - это в некотором отношении было бы лучше, хотя скорее всего он сейчас был бы уже без работы. И не так уж и много было рабочих мест с оплатой в сорок тысяч долларов в год для молодых специалистов по общественным связям, всего три года как вышедших из Нью-Йоркского университета.

Чарлз, - ласково сказал Старик, - это один из тех случаев, что выпадает раз в жизни. Хватайся за него, парень! Это большая удача для агентства, поскольку это наша первая настоящая возможность выйти на международный уровень. И большая удача для тебя, поскольку в ближайшие дни мы собираемся открыть международный отдел. И кому его возглавить как не тебе, если ты справишься с этим?

Для главы агентства в семь человек, самыми большими удачами которого до этого дня были заходящая кинозвезда, производитель игрушек и Ассоциация Поставщиков Уксуса и Приправ, это был большой замах. Но это могло случиться! За один вечер карлики общественной информации и рекламы становились титанами, и шестерки, которых они использовали, возносились на головокружительную высоту.

Итак, Сэнфорд собрал чемодан и прыгнул в самолет, чтобы отправиться в свой «ориентировочный тур», касавшийся разносторонних аспектов организации, которую он, по-видимому, должен был представить в привлекательном виде, а именно, армию Ириадески. Даже после всего нескольких мгновений сна он по-прежнему был в боевой готовности и глаза его горели.

То, чем была армия Ириадески, оказалось для него большим сюрпризом. Это не была армия в полном смысле этого слова. Практически, это был конгломерат. Как и всякая огромная корпорация, она была пестрой по составу. Это была не совсем боевая сила - в самом деле, не было оснований полагать, что это вообще может быть боевой силой, поскольку Ириадеска никогда не воевала. У нее все же были танки и пушки. Но, кроме этого, она также владела рядом предприятий «Фортуна-400», плантациями, как та, через которую он плыл, газетами, радио и телестанциями, даже своими собственными банками - Первым, Вторым и Третьим Военными и трастовыми компаниями. Все они процветали на американских оффшорных депозитах, о которых явно никогда не будет доложено ни одному обладающему принудительной властью агентству Соединенных Штатов или кому-нибудь еще, имеющему власть заставить платить. Банки и промежуточные компании особенно интересовали Старика.

- Дай им понять, Чарлз, - инструктировал он, - что мы контролируем рекламный бюджет многих наших клиентов, кроме того, мы даем им советы по инвестициям. Скажи, как бы между прочим, что уксусники даже не прочь появиться на рынках Юго-Восточной Азии. Несомненно, они тратят большие баксы на радио, телевидение и космос - почему бы им не потратиться на предприятия армии Ириадески?

Конечно, агентство Старика на самом деле мало что «контролировало». Заведение жило крохами, которые не удосуживались поднимать большие парни. Но вряд ли в Ириадеске кто-нибудь об этом знал. Особенно тот ириадеск, который вошел в дверь с этим сообщением -военный представитель Ириадески в ООН. Сэнфорд был уверен - если бы этот человек хоть немного соображал, он никогда бы не обратился в первую очередь в агентство Старика.

У Сэнфорда было не слишком много возможностей для распространения благой вести Старика. Ему еще не подвернулся какой-нибудь достаточно важный чин, которому стоило бы преподнести эту ложь. Майор Дулатхата приехал забрать его из аэропорта, и с тех пор он занимался осмотром каучуковых, сахарных плантаций и плантаций какао армии Ириадески, называемых лагерем Тхунгоратакма. Он наблюдал за сотней низкорослых, жилистых ириадесков в набедренных повязках и резиновых сандалиях, акр за акром вырубавших сахарный тростник и еще сотню, быстрым движением делавших спиральные надрезы на испещренной шрамами коре каучуковых деревьев и собиравших млечный вязкий сок, который в конечном счете превратится в автомобильные покрышки, грелки и презервативы для всего мира. Он протарахтел, отмахиваясь от туч насекомых, много миль по этим вонючим речушкам, зажмуривая глаза, когда лодочник врезался в заросли диких трав, чувствуя, что его макушка, там, где волосы начали редеть, с каждой минутой все больше накаляется и краснеет. Он…

- Что? - ошеломленно спросил он. Лодочник приглушил мотор, и майор Дулатхата сказал:

- Я говорил, - хихикнул он, - вон один из наших марсиан.

Впереди, из самой середины зарослей водяных гиацинтов на них безмятежно пялилась широкая тупая морда.

- Черт, что это? - спросил Сэнфорд.

- Мы называем его чупри, - провозгласил майор. - Еще его называют маната или дуджонг. Говорят, что чупри послужил прообразом для легендарных русалок, хотя на мой взгляд он не слишком похож на прекрасную женщину. А как по-вашему?

Сэнфорд покачал головой и майор снова захихикал.

- Возможно, они больше всего похожи на то, с чем вы очень хорошо знакомы, мистер Сэнфорд, - лукаво добавил он.

- На что это? - рассеянно спросил Сэнфорд, рассматривая эту тварь. Огромная, как у коровы и усатая как у кота голова отвернулась от них, решив пожевать траву. Тварь явно не походила на русалку. Она была даже противнее морского слона и куда менее грациозна. Это был ком ворвани размером с небольшую машину.

Майор неторопливо расстегнул свой блестящий атташе-кейс свиной кожи и вытащил мягкую, потертую копию «Эдвертайзинг Эйдж».

- Вы, конечно, помните это, мистер Сэнфорд. Конечно, мистер Сэнфорд помнил. Такого он забыть

не мог. Впервые в жизни его фотографию напечатали на обложке хоть чего-нибудь. Честно говоря, это была не совсем его фотография, это был снимок всех сотрудников агентства, представляющих на Ярмарке Игрушек куклу Минди Марс и следующих из этой серии, и он был лишь одним из группы. Заголовок гласил: «Руководители фирмы начинают выпуск марсианских бесхребетников», и это было не слишком далеко от истины, даже слово руководители,поскольку каждый служащий агентства был руководителем или, по крайней мере, назывался Директором или Кем-там-еще, или Руководителем Проекта Того-или-сего - все, кроме секретарши Кристи, но она была слишком хорошенькой, чтобы не оставить ее на снимке.

- Ну, да, Ярмарка Игрушек, - сказал, вспоминая, Сэнфорд. Все они лихорадочно работали, чтобы подготовить к этому сроку марсианскую куклу. Если не выставишься на Ярмарке, вряд ли что получишь к Рождеству. Потому они все вместе взялись за дело, даже Сэнфорд, хотя ему платили не за это. Он был одним из тех, кто стоял над душой у художников, когда те из пульверизаторов раскрашивали чудовищно увеличенную НАСовскую фотографию марсианина, которая служила задником для ярмарочного балагана. Перед задником стояли подставки для Минди Марс и Макса Марса.

Майор еще раз понимающе подмигнул ему и осторожно убрал газету назад.

- Сейчас об этом больше говорить не будем, - предупредил он. - Теперь мы должны спешить назад на встречу в Пник.

Лодочник сразу же прибавил оборотов подвесному мотору и, хотя Сэнфорд сразу же спросил, к чему такая внезапная спешка, майор только пожал плечами и снова подмигнул. Сэнфорд изогнул шею, чтобы еще раз посмотреть на дуджонга, пока лодка разворачивалась, прежде- чем пуститься в обратный путь. Что-то шевельнулось у него в голове. На что же это постоянно невразумительно намекал майор… Щелчок. Он наклонился к майору и заорал:

- Он же действительно похожна марсианина! Майор просиял, затем предостерегающе нахмурился, покачав головой. Сэнфорд, сбитый с толку, смотрел, как тварь скрылась с глаз. Добавить только ножки-ходули, с которыми столько мучились, изготовляя Минди и Макса (нельзя было делать их слишком жесткими. Дети могут попасть ими себе в глаза. Но они должны были быть достаточно твердыми, чтобы эта проклятая тварь могла стоять)… немного изменить морду, особенно глаза… да, он действительно слегка походил на марсианина. И что из этого?

Они добрались до пристани. Сэнфорд, озираясь, выскочил на берег. Вокруг никого не было, никто их не встречал. Майор Дулатхата разразился градом яростных ругательств на пронзительном ириадескском, и лодочник опрометью бросился к стоянке за пальмами.

- Машина сейчас будет, - извинился он. - Что за народ! На них просто нельзя положиться!

- Да, - рассеянно проговорил Сэнфорд. Он снова был в недоумении. На огромном заваленном грузами причале в нескольких ярдах ниже по реке из маленькой лодки высаживались работники с плантаций. Они сходили на берег в своих набедренных повязках и один за другим строевым шагом подходили к длинному столу, заваленному одеждой. Форменной одеждой. Каждый из этих низкорослых человечков брал по очереди блузу, шорты, стальной шлем и ботинки, надевал их по мере получения и, таким образом, подходившие от реки к столу рабочие, минуя его, преображались в верных долгу солдат армии Ириадески. Они шеренгой проходили сквозь деревья к едва видневшимся за ними автобусам и, хотя четко не было видно, Сэнфорду показалось, что каждый, войдя в автобус, выходил из него уже со смертоносным маленьким скорострельным карабином.

Майор смотрел, как Сэнфорд наблюдает за людьми.

- Видите, - гордо сказал майор Дулатхата,- эти люди -очень стойкие солдаты. Командовать ими - большая честь.

- Я думал, они сельскохозяйственные рабочие, -сказал Сэнфорд.

- Конечно, естественно сельскохозяйственные рабочие! - захихикал майор. - И в то же время боевые солдаты. Кому же, как не солдатам, работать на полях армии Ириадески?

Сэнфорд улыбнулся. Для этого понадобилось некоторое усилие - как бы не раздражал его майор Дулатхата, с этим человеком нужно было поддерживать хорошие отношения.

- И что же, теперь они направляются куда-нибудь на закрытые учения или что-то в этом роде?

- Что-то вроде этого, - согласился майор Дулатхата. -А, вот и ваша машина. Теперь мы очень быстро доставим вас в Пник на встречу с генералом Пхенобумгаратом.

На самом деле это заняло целый день. Когда они достигли штаб-квартиры Четвертой танковой армии, их встретила женщина-офицер с нашивками полковника, которая тут же вступила с майором в долгий нервный разговор по-ириадескски. Майор, явно разозленный, отошел в сторону и полковник повернулась к Сэнфорду.

- Генерала Пхенобумгарата отозвали по важному делу, - сказала она на превосходном разговорном американском английском. - Я отвезу вас в ваш отель, где вы сможете отдохнуть и насладиться превосходным обедом, пока вас не позовут.

«Что ж, придется вести себя по-ириадескски», - смиренно подумал Сэнфорд. По крайней мере, отдохнуть было бы неплохо. А пообедать - еще лучше, поскольку у Сэнфорда не было даже времени позавтракать и его одурманенный желудок говорил ему, что, какой бы сейчас ни был час или день, а самое время поесть.

- Как вас зовут? - сказал он, когда машина повернула к реке.

- Не думаю, чтобы вы сумели произнести мое имя, мистер Сэнфорд, - ответила девушка, - но вы можете называть меня Эмили. Расскажите, как дела в Америке? Что-нибудь о новой музыке. Есть ли новые хорошие фильмы?

Сэнфорд не ожидал, что ему придется в Ириадеске отвечать на такие вопросы, но личико полковниа под армейским кепи было таким хорошеньким, и военная форма, как сообщил Сэнфорду его нос, не помешала ей слегка надушиться «Шанелью». В машине она куда меньше была офицером чужестранной армии, чем привлекательной молодой женщиной. Сэнфорд рассказал как мог о концерте в Мэдисон-сквер Гарден, на котором он был месяц назад, о том, что обозреватели говорят о последних фильмах Голливуда… и они приехали в отель куда раньше, чем Сэнфорд успел к этому подготовиться.

У регистрационного стола она снова стала офицером. Жестко поговорила с клерком, безапелляционно - с метрдотелем ресторана отеля - со всеми, естественно, по-ириадескски. Затем повернулась к Сэнфорду.

- Я оставлю вас, чтобы вы смогли насладиться своей трапезой. Все расходы, конечно, за счет армии Ириадески, и потому не позволяйте им требовать с вас деньги. Никаких чаевых! Особенно чаевых, поскольку американцы всегда дают слишком много, и эти люди становятся недоброжелательными, когда им приходится обслуживать ириадесков.

- Мне бы было приятнее обедать, ели бы вы составили мне компанию, - предложил Сэнфорд. Когда она с улыбкой покачала головой, он стал несколько настойчивей: - У меня столько вопросов насчет моих обязанностей здесь…

- Например?

- Например, это дело с марсианами. Меня удивляет… Но она внезапно посуровела.

- Пожалуйста, будьте осторожны в разговорах здесь, в отеле! Вам все объяснят, мистер Сэнфорд. Теперь я должна вернуться к своим обязанностям.

Сэнфорд вздохнул, глядя ей вслед, затем позволил метрдотелю показать ему его столик.

Ресторанный зал отеля был большим, мраморным, увешанным коврами и почти пустым. Сэнфорд несколько минут растерянно и беспомощно взирал на копию меню, пытаясь прикинуть, что в перечне блюд, таких, как «дважды жареный фиатхиа с семимесячым рисом» и «коричный окунь в раковом соусе», может оказаться съедобным. Затем после перебранки с изнывавшей от безделья кучкой официантов в дальнем углу зала, он получил меню размером с газетную страницу, на английском и французском. Однако дело этим не кончилось.

Официант отрицательно покачал головой, когда Сэнфорд заказал грудку утки с мадагаскарским перечным соусом - сегодня утки нет, показал он. Также и ягнячьих отбивных в собственном соку с медом, и отварного филе ириадескской горной форели. Когда Сэнфорд, наконец, ткнул пальцем в клубный сандвич a'la Americain, официант просиял - иностранец, наконец-то, попал в точку.

У Сэнфорда хватило ума заказать к обеду чай вместо кофе. Чай подали в оловянной кружке, снаружи которой болтался ярлычок «Липтона». По крайней мере, он был хоть известного качества. Клубный сандвич вдохновлял меньше. Один из слоев был с виду чем-то вроде яичного салата с красными и коричневыми крошками непонятного происхождения. Следующим слоем было мясо на подкладке из листьев латука, но кем было это мясо, покуда еще бегало, Сэнфорд определить не мог. Но его, по крайней мере, можно было хотя бы жевать и с виду оно не было тухлым. И вообще, голод Сэнфорда оказался сильнее его опасений. Он даже начал было расслабляться -впервые за много часов. Будущее было туманным, но, в конце концов, говорил себе Сэнфорд, он выполняет важное задание в крайне экзотическом месте. Он попытался вспомнить, кто из его высокопоставленных знакомых когда-нибудь упоминал, что бывал в Ириадеске и не мог вспомнить. Если бы он взял с собой камеру! Стоило бы сделать это, чтобы как-нибудь при случае сказать: «О, послушайте, я тут сделал слайды - храмы, Будды, слоны…» Он действительно видел все это, хотя и мельком, в окно автомобиля. Может, если бы все с самого начала пошло хорошо, то у него нашлось бы время поснимать. Время, чтобы выбрать ракурс получше для съемки этих смешных идолов в цилиндрах времен Эйба Линкольна - если бы идолы были тем, чем они были, а не просто украшениями - и время выбраться за город, чтобы снять слонов за работой… может, с ним бы поехала полковник Эмили…

Он заметил, что у него появилась компания. В обеденный зал вошли два монаха в шафранно-желтых одеяниях. Один молодой, поджарый, другой постарше, невероятно жирный. Оба несли перед собой чаши для подаяния. Шестеро немедленно материализовавшихся официантов поклонились им и взяли их чаши, провели их к столу Сэнфорда и забегали, ставя на стол бокалы, кувшины с ледяной водой - принесли даже вазу с орхидеями. Монахи сели без приглашения. Жирный старый монах лучезарно улыбнулся Сэнфорду и молодой тощий сказал на прекрасном английском:

- Это Ам Саттарутхата. Он желает вам доброго утра.

- И вам доброго утра, - неуверенно сказал Сэнфорд. Может, им надо было дать денег? Или это будет страшной, непростительной ошибкой? И принадлежат ли они к той категории людей, которых упоминала полковник Эмили, говоря о «чаевых»?

Молодой монах продолжал, ритуально складывая соприкасающиеся подушечками пальцев руки, когда называл имя:

- Ам Саттарутхата очень мудрый и святой человек, имеющий очень, очень много преданных последователей. Он также с обеих сторон является братом генерала Пхенобумгарата. Более того, Ам Саттарутхата, - подушечки пальцев прижались друг к другу, - желает, чтобы я уведомил вас, что он вовсе не питает предубеждений против американцев.

Довольное хрюканье Ама Саттарутхатты избавило Сэнфорда от ответа на эти слова. Официанты вернулись, неся наполненные чаши для подаяния. На самом деле, «наполненная» можно было сказать только о чаше жирного монаха. В чаше младшего лежало только немного чечевицы, чуть-чуть риса - можно сказать, несколько зерен - и тонкая полоска чего-то, что можно было бы назвать сушеной рыбой. Чаша Ама Саттарутхаты, с другой стороны, была прямо симфонией. Хрустящие стебли сельдерея, нарезанные ломтиками, морковь и другие сырые овощи, со вкусом уложенные вокруг канапе, искусно сооруженных из паштета и маленьких ярко-розовых креветок, сверху украшенных розетками из сыра, красных перчиков, и чего-то еще, очень похожего на икру. Ам Саттарутхата хрюкнул молодому монаху, чтобы тот продолжал, пока он будет есть.

- Именно Ам Саттарутхата, - сказал молодой монах, решительно не глядя в чашу своего наставника, - выбрал вашу фирму для того, чтобы помочь нам в сложившейся у нас здесь, в Пнике ситуации с общественной информацией, мистер Сэнфорд. Он был весьма разочарован в неудаче, постигшей ваших предшественников, оказавшихся неспособными понять безотлагательность дела.

- Нет, минуточку, - вскричал внезапно встревожившийся Сэнфорд. - Что за безотлагательность? Какие еще предшественники? Мне никто не говорил, что здесь был кто-то еще из общественной информации!

Молодой монах казался обеспокоенным. Он умоляюще повернулся к Аму Саттарутхате. Он так сильно стиснул кончики пальцев, что Сэнфорд увидел, как темная кожа вокруг ногтей побелела. Он что-то настойчиво зашептал по-ириадескски. Ам Саттарутхата выслушал его, затем пожал плечами. Как только молодой монах снова обратился к Сэнфорду, Ам Саттарутхата небрежно бросил взгляд через плечо. Этого было достаточно. Они тотчас же забрали его пустую чашу и через несколько секунд вернули ее - чистую, без единого пятнышка - вместе с бутылкой вина. Сэнфорд едва успел прочесть на этикетке «Mouton Rotshield», как один из официантов быстро вынул ее из чаши, откупорил корковую пробку, другой в это время поставил перед монахом хрустальный бокал на длинной ножке, а оставшийся унес пустую чашу.

Покуда официант с бутылкой наливал Аму Саттарутхате немного вина на пробу, второй монах начал объяснять.

- Шесть месяцев назад, мистер Сэнфорд, - сказал он,-еще до того, как возник этот вопрос с марсианами…

Ам Саттарутхата гневно взревел, изрыгнув вино, и молодой монах в ужасе посмотрел на него.

- Марсиане - это не так уж и важно, мистер Сэнфорд, - проговорил он, съежившись от страха. - Позвольте мне все изложить вам по порядку. В это время было решено, что наша храбрая армия, непобедимая в битве, не смогла завоевать сердца и умы ириадесков в той мере, которая была бы ее достойна за ее храбрость, твердость, усердие и неослабевающую верность государству. - Он бросил взгляд на наставника, который вроде бы успокоился, затем посмотрел с тоской на скудное и по-прежнему нетронутое содержимое своей чаши. - Мистер Сэнфорд, американская информационно-рекламная фирма была нанята, чтобы помочь донести это послание до нашего народа, и стоило это много десятков тысяч рупийитов.

Ам Саттарутхата, рассеянно потягивавший вино, повелительно хрюкнул. Молодой монах вздрогнул и заговорил быстрее.

- Короче говоря, мистер Сэнфорд, две недели назад, как раз тогда, когда они были более всего нужны, эти другие американцы отказались от денег и уехали без предупреждения, тем самым причинив нам большие неудобства и поставив наши планы в критическое положение…

- Помолчите-ка, - резко сказал Сэнфорд, положив на тарелку недоеденный безвкусный сандвич. - Я хочу побольше узнать об этой другой группе, мистер… как, кстати, вас зовут?

Молодой монах, униженно повернувшись к другому за инструкциями, получил в ответ пренебрежительный кивок.

- Я Ам Бхопру, мистер Сэнфорд, - ответил он, - но это неважно. Я могу продолжать? Ам Саттарутхата хочет, чтобы я рассказал вам сразу и о вашей миссии и о важных государственных целях, которым она послужит.

- Черт, - выругался себе под нос Сэнфорд. Ситуация была не нова. Он именно так чувствовал себя, когда был первокурсником колледжа и впервые попытался использовать компьютер, чтобы составить обзорный отчет по развитию маркетинга для своей первой курсовой по управлению бизнесом. Это дало бы ему всю информацию, которую он хотел. Но компьютер делал это со своей скоростью и согласно своему собственному стилю, и как только он попытался сократить процесс, он просто загубил программу.

- Продолжайте, - угрюмо сказал он, отвлекаясь на официантов, спешащих обратно с чашей Ама Саттарутхаты. Теперь в ней лежало то, что Сэнфорд признал грудкой утки под мадагаскарским перечным соусом, обрамленной прекрасно сваренными на пару брокколи и цуккини. Поперек чаши были со вкусом уложены две орхидеи.

Сэнфорд с отвращением посмотрел на остатки своего желтого сандвича, едва прислушиваясь к велеречивым объяснениям Ама Бхопру.

Молодой монах в своей манере отвечал на его вопрос. Оказалось, что предыдущая команда информационщиков была от одной из мощных информационных фирм с Мэдисон-авеню.

Они взялись за работу с огромным размахом, начав с полного статистического анализа общественного мнения.

- За неделю с начала работы они это сделали, - сказал Ам Бхопру, - и, конечно, вам будет выдана полная расшифровка их исследований.

- Кто собирал голоса? - спросил Сэнфорд.

- О, это очень просто. Ам Саттарутхата велел пятидесяти своим последователям просветляться таким образом.

Сэнфорд пожал плечами. Давать заинтересованным сторонам собирать для вас голоса редко бывало хорошей идеей. И очевидно, что здесь были приложены по меньшей мере значительные усилия. Монахи охватили большую часть пригородов Пника и даже рыбацкие деревушки, сельские общины и городишки в холмах.

- Так было услышано биение сердца народа ириадесков, - сказал Ам Бхопру и горделиво добавил: - Конечно, все данные находятся в нашем компьютере, а здесь распечатки.

Он вытащил из складок своей рясы толстую пачку бумаги для принтера, и протянул ее через стол.

- Не будете ли вы столь любезны просмотреть их прямо сейчас, - сказал он и затем, извиняющимся жестом коснувшись кончиками пальцев Ама Саттарутхаты, начал жадно запихивать в рот чечевицу и рис из своей чаши.

Сэнфорд попытался разобраться в сложенных листах. Они были полны таблиц, графиков и хотя каждая страница была тщательно пронумерована, не было даже и намека на указатель, который помог бы ему найти какое-нибудь резюме или обзор. Как бы то ни было, времени ему не хватило. Он едва начал читать «Основные политические выводы, первый обзор», когда Ам Саттарутхата, выковыряв из зубов остатки утиного мяса, дал знак официантам. Они немедленно сбежались, чтобы забрать его чашу. Через мгновение чашу вернули, вымытую дочиста и наполненную маленькими пирожными и ломтиками свежего ананаса, но монах отрицательно покачал головой.

Ам Бхопру отважно попытался одновременно запихнуть в рот остатки своего риса и заговорить. Ему это удалось.

- Пора, мистер Сэнфорд, - чавканье, глоток. - Пора нам отправляться в штаб-квартиру генерала Пхенобумга-рата. Машина уже ждет.

Он умудрился затолкать в рот последнюю горсть и быстро вытер свою чашу салфеткой, в то время как четверо официантов встали по двое с каждого бока Ама Саттарутхаты и помогли ему, хрюкающему от усилий, подняться на ноги.

Машина была обычным «кадиллаком», добрых футов четырнадцати длиной. Уселись в нее согласно рангу - Ам Саттарутхата развалился на огромном заднем сиденье, для Ама Бхопру открыли откидное сиденье, Сэнфорд с десятью ярдами распечатки сел впереди рядом с водителем.

Как и в любом азиатском городе, улицы Пника были забиты людьми, использующими всевозможные виды транспорта. Здесь были огромные туристские автобусы, большей частью пустые, и крикливо раскрашенные городские автобусы, почти столь же забитые. Здесь были открытые грузовики с деревянными скамьями в кузове -это называлось мини-автобусами - обычные, как и повсюду в мире, такси и их сородичи другого вида - трехколесные, которые назывались тук-тук, с мотоциклетным мотором и открытым сиденьем. Были здесь мопеды и мотороллеры. Ездили и на велосипедах - обычно по двое - один бесстрастно сидел на раме. И повсюду кишели пешеходы. Миллионы пешеходов. Они бесцельно слонялись у дверей открытых магазинов и быстро пересекали улицы, торговались с лоточниками, что стояли вдоль обочин. Они были повсюду. Почти повсюду. Хотя улицы были узкими и почти полностью забитыми, огромный лимузин, негромко рыча, кое-как продвигался вперед. Вокруг него образовывалось свободное пространство -словно речное такси вспарывало заросли водяного гиацинта на реке Чумли. Сэнфорд не мог в точности сказать как это получалось. Казалось, пешеходы не замечают автомобиля. Они вроде бы даже и не смотрели на него, но солдат-водитель ни разу не гудел. Однако, куда бы он ни поворачивал, сразу же появлялись свободные окошки.

Сэнфорд не долго смотрел на окружающее. Его больше интересовала кипа бумаги. Во время езды его постоянно неуклюже бросало то вперед, то назад, пока он пытался найти ответ или, по крайней мере, нить. Эти бумаги были прямо-таки подарком судьбы… но как же их было много! и не только текста. Здесь была куча карт, графиков и гистограмм, большей частью цветных, длинные таблицы цифровых данных и изобилующие вводными предложениями выводы из статистических исследований, представленных в виде хи-распределения, и еще более сложные, сделанные в дополнение к выводам.

И еще там были окончательные выводы.

Отыскав их, Сэнфорд облегченно вздохнул. Но радовался он недолго. Выводы были достаточно четкими - его предшественники исследовали общественное мнение по многим вопросам. И именно вопросы были удивительнее всего.

Основных пунктов опроса было десять:

1. Высокие цены.

2. Рост национальной задолженности.

3. Коррумпированность правительства.

4. Увеличение ножниц в уровнях зарплат.

5. Городская преступность и пиратство на реках и озерах.

6. Нехватка работы по специальности для выпускников колледжей.

7. Отношение правительства Ириадески к марсианам.

8. Крах попыток построить еще несколько храмов.

9. Несоблюдение основных религиозных праздников.

10. Нехватка фондов на должную подготовку и обмундирование отважных воинов Блистательной Армии Ириадески.

Сэнфорд, нахмурившись, уставился в окно. Однако! Первые пять вопросов его, естественно, не удивили - они касались проблем, которые интересовали практически всех жителей любой страны в мире, включая и его собственную. Но, судя по ответам, они были на последнем месте в ряду тревоживших ириадесков проблем! Еще более странным было то, что когда респондентов просили расположить по порядку те проблемы, которые их более всего тревожат, то на первое место ставилось в большинстве случаев то, что армия не получает достаточно денег, и почти сразу за этим шло неодобрение отношения правительства к марсианам!

Просто поражало, как часто здесь упоминали марсиан - и положительно раздражало то, что никто, казалось, не желает об этом говорить.

Сэнфорд повернулся в кресле, размахивая связкой бумаг.

- Эй! - крикнул он. - При чем тут марсиане?

Он не сумел закончить. Ам Бхопру быстро наклонился вперед и зажал ему рот ладонью - она пахла рыбой, гвоздикой и сигаретным дымом - заставив Сэнфорда замолчать посреди фразы.

- Прошу вас! - торопливо зашептал монах. - Не надо сейчас разговаривать. Ам Саттарутхата медитирует.

Это отнюдь не было похоже на медитацию. Жирный монах, скорее, спал, склонив бритую голову. Даже слышался слабый храп. Закурив, Сэнфорд снова занялся распечаткой.

Роясь в бумагах, он нашел если и не совсем ответы, то по крайней мере вспомогательные данные. Это был не единичный опрос. Видимо, он проводился каждые десять дней, и с каждым разом порядок расположения основных тревожащих ириадесков проблем значительно менялся.

К примеру, была графа, в которой показывался рост интереса к марсианскому вопросу - почти нулевой несколько месяцев назад, он постоянно поднимался при каждом последующем опросе, пока не приблизился к первому по важности вопросу о деньгах для армии. Вопрос об армейском бюджете с самого начала стоял остро - на третьей позиции после двух религиозных - и под конец стал еще острее, заняв первое место. Это хотя бы можно понять, подумал, нахмурившись, Сэнфорд. Вопрос об армии ставился чрезвычайно тенденциозно -он вынуждал давать соответствующий ответ, что было плохо для опроса. Он был удивлен, что известное агентство по общественной информации формулировало вопрос таким образом, нарушая все установленные процедуры… хотя, несомненно, на них оказывалось определенное давление, раз Блистательная Армия Ириадески была их, равно как и его, работодателем. Это, очевидно, означало довольно высокую возможность ошибочности полученных данных…

Но недостаточную для того, чтобы изменить тот факт, что ириадески очень хотят, чтобы их армия получала больше денег.

И это никоим образом не объясняло важности марсианского вопроса.

Сэнфорд сложил бумаги и невидящим взглядом уставился на толпы людей вокруг. Что-то крутое заваривалось в Ириадеске. Но что?

Он попытался вычислить. Самые ранние опросы проводились четыре месяца назад. Значит, июнь. Может, в июне с армией Ириадески произошло что-то необычное? Если так, понял он, то хоть кол ему на голове теши, догадаться о том, что это было, он не сможет, если ему не скажут прямо, что же все-таки произошло в Ириадеске в июне. Может, кто и ответит, если он правильно задаст вопрос, но придется подождать, пока ему не позволят открыть рот. Ладно, займемся марсианами. Что случилось с ними в июне? Он не мог припомнить ничего такого. Стартовали в январе. Через месяц один из них умер. Экспедиция должна была очень скоро прибыть на Землю - в следующем месяце или около того, если он правильно помнит. Но как все это могло повлиять на внезапный взрыв интереса к ним четыре месяца назад, когда они только и делали, что болтались в космосе во время бесконечного полета на Землю?

Была одна вещь, которая могла способствовать внезапному интересу к какой-нибудь проблеме. Он знал, что это - именно этим он зарабатывал на жизнь. Это называлось гласностью.

Может, армия Ириадески по непонятным причинам наняла информационную фирму для того, чтобы подхлестнуть интерес к марсианам так же, как и к себе? Но, черт побери, почему?

- Мистер Сэнфорд?

Он моргнул и обернулся. Ам Бхопру, наклонившись, назойливо зашептал ему в ухо.

- Мы почти приехали, - сказал он, умудряясь одновременно беспокойно поглядывать на спящего старшего монаха и говорить с Сэнфордом. - Когда мы будем проезжать мимо часовых ко входу на огороженную территорию, пожалуйста, постарайтесь не делать резких движений.

Резких движений?

У Сэнфорда в животе появилось неприятное ощущение. Что это за место, где резкие движения могут выйти ему боком? Он моргнул и посмотрел в окно. Они по-прежнему ехали по узким улочкам, но движения на них почти уже не было. Никаких разномастных автобусов, только несколько велосипедистов, которые шустро рассыпались в стороны, и пешеходы, которые попрятались по домам. Большой «кадиллак» ехал по улице почти в одиночестве, если не считать случайных спешащих тук-туков. И, странно - тук-туки были похожи по трем параметрам - видимо, все они ехали в одном и том же направлении - к армейскому лагерю, вместе с экипажем Сэнфорда; на лице у каждого из водителей было одно и то же тревожное выражение, и у каждого за спиной сидел один-единственный пассажир - солдат армии Ириадески, причем у каждого на коленях лежал очень неприятный карабинчик.

Молодая женщина с нашивками полковника молча провела Сэнфорда в здание штаб-квартиры. На его приветствие она не ответила. Даже не улыбнулась. Просто провела его к двери и распахнула ее. Сложив ладони кончиками пальцев вместе, она сказала:

- Генерал Тупалакули и генерал Пхенобумгарат, это мистер Чарлз Сэнфорд.

Сэнфорд подумал - может, он должен поклониться? Или пасть на колени? Или ползти на брюхе, как червяк? Он принял компромиссное решение - коротко кивнул и посмотрел на своих работодателей. Генерал Пхенобумгарат был низеньким и толстым, генерал Тупалакули был низеньким и тощим. Оба носили расшитую золотом форму офицеров армии Ириадески и сидели за одинаковыми тиковыми столами, размером с бильярдный. Оба стола были поставлены немного под углом, так, что они сходились на пятачке, где стоял Сэнфорд, в центре комнаты. На подставке между ними стоял флаг Ириадески - три широких полосы зеленого, белого и фиолетового цвета, с двадцатью семью звездочками, олицетворявшими двадцать семь островов архипелага Ириадеска.

Полковник - вроде, она говорила, что ее зовут Эмили - почтительно сложила ладони перед грудью и сказала Сэнфорду:

- Генерал Пхенобумгарат и генерал Тупалакули приветствуют вас от имени Блистательной Армии Ириадески. Генерал Тупалакули и генерал Пхенобумгарат хотят уведомить вас, что вы получите любую помощь, которая вам потребуется для выполнения вашей миссии. Генерал Пхенобумгарат и генерал Тупалакули спрашивают, сколько вам потребуется времени, чтобы написать ваше первое воззвание, выражающее необходимость пятидесятипятипроцентного повышения годового бюджета Блистательной Армии Ириадески с учетом инфляции?

Сэнфорд сглотнул и оглянулся. Он увидел еще одну дверь из комнаты, которую не заметил сразу. Она была полуоткрыта, и за ней он увидел двух монахов - толстый сидел, откинувшись, в двойном кресле, а над ним беспокойно склонился тощий. Ам Саттарутхата ободрил Сэнфорда лучезарной улыбкой. Ам Бхопру просто казался перепуганным тем, что присутствует на встрече в столь высоких сферах.

Сэнфорд вновь посмотрел на полковника Эмили. Облизнул губы и постарался как мог ответить на ее вопрос.

- Ну, - сказал он, - будь у меня машинистка и немного бумаги, и еще кто-нибудь, кто бы замещал меня, когда я буду выходить, то, думаю, часа за два.

Полковник была шокирована. Она бросила взгляд на двух генералов и понизила голос, хотя никто из них не выказал ни малейших признаков того, что понимает разговор, и еще меньше - встревоженности.

- Какие часы, мистер Сэнфорд! Нужно много, много воззваний, и это только первое! Разве вы не можете печатать быстро? Помните - то, что вы напишете, я должна буду перевести на ириадескский и представить генералу Пхе… генералу Тупалакули и генералу Пхенобумга-рату, - поправила себя она, запоздало вспомнив, что она должна периодически оказывать каждому равное почтение. - Нет, ни о каких часах…

Она остановилась, не успев выговорить «не может быть и речи» - очевидно, времени оказалось еще меньше, чем она думала. Телефоны на столах обоих генералов одновременно зазвонили. Каждый взял трубку и мгновение молча слушал, затем оба посмотрели друг на друга.

- Иом? - спросил генерал Пхенобумгарат.

- Иом, - ответил генерал Тупалакули.

- Иом, - сказали оба и одновременно бросили трубки.

- Начинается, - прошептала полковник.

Снаружи, со двора послышался внезапный рев моторов, глухой звук дизелей, тявканье двигателей маленьких автомобилей. В комнате открылась еще и третья дверь, и внутрь вошел лейтенант со свернутым знаменем. Он, словно извиняясь, отдал честь каждому генералу и начал убирать флаг Ириадески.

- Что тут творится? - в отчаянии спросил Сэнфорд. Полковник бросила взгляд на обоих генералов, затем

сказала:

- Ну, народ Ириадески под мудрым руководством генерала… то есть генералов Пхенобумгарата и Тупалакули, собирается отнять власть у коррумпированных бюрократов. Сами увидите.

Она кивнула на окно, выходящее во двор.

Сэнфорд ошеломленно смотрел на развертывающуюся перед ним сцену. Взревывали танки - большие, числом не меньше двадцати, зловеще поводя пушками, пока танки с ворчанием ползли вперед. Высоко и пронзительно верещали тук-туки. Казалось, тут были сотни этих трехколесных экипажей. Каждый экипаж вел солдат, а на сиденье у него за спиной теснились еще по три солдата, каждый со скорострельным оружием.

- О Господи, - прошептал Сэнфорд.

- Теперь вы видите, почему дело надо сделать сейчас же, - раздраженно сказала полковник. - Пожалуйста, станьте смирно!

Сэнфорд, моргая, уставился на нее. Она стояла по-военному прямо. Как и два генерала за своими столами. В полуоткрытую дверь он увидел, как Ам Бхопру помогает своему наставнику подняться на ноги. Все подняли, салютуя, правые руки. Лейтенант снял старое знамя и повесил на его место новое.

Сначала Сэнфорд подумал, что никакой разницы нет - те же широкие полосы, рисунок на знамени был скрыт складками ткани.

Лейтенант благоговейно растянул его, поднимая руку в салюте.

Двадцати семи звезд не было. На их месте в переплетении серебряных нитей было изображение… маната? Минди Марс? Нет. Это было изображение похожего на тюленя создания с ножками-ходульками новорожденного жеребенка, в точности такого же, как те, что сейчас на корабле экспедиции Сирселлера медленно спускались к посадочной площадке на Земле. Это был марсианин.

Вместо машинистки ему дали текстовой процессор. А комната не была офисом - это была телестудия. Телестанция размещалась в центре военного лагеря, на конце ее антенны вспыхивали красные огоньки. Она была здесь самым высоким зданием. Вокруг нее стояли приземистые бараки, оружейные склады, штабные помещения. Высотой телебашня была в добрых семь этажей, если не считать еще сотни футов скелетообразной антенны.

Сэнфорду и полковнику, когда они шли к студии через плац, приходилось уворачиваться от идущих колоннами тяжелых танков, которые на марше перестраивались в ряд, чтобы пройти в главные ворота. Их сопровождала мотопехота на тук-туках, следующая за бронетехникой, чтобы занять свои позиции. На каждом экипаже гордо развевался новехонький флаг Ириадески. И на каждом знамени было изображение марсианина.

Сэнфорда распирало от вопросов. Полковник запретила ему спрашивать сейчас.

- Позже, - отрывисто сказала она. - Сначала воззвание! В любой момент могут дать приказ к выступлению, и радиостанция должна быть готова!

Это было не так просто. С таким типом текстового процессора Сэнфорд не был знаком. Полковнику пришлось подготовить его для Сэнфорда и стоять у него над душой, пока он печатал, хватая его за руку каждый раз, как он тянулся не к той клавише, грозя стереть все, что уже сделано или вызвать зависание программы, когда она дублировала запись, или, возможно, переключиться на совершенно другой режим. Но как только он понял, как с этим обращаться, он стал печатать очень быстро.

Воззвание было составлено в лучших традициях его ремесла. Часто бывало, что его Старик, или какой-нибудь другой Старик с сияющей улыбочкой приходил в машинописный отдел в конце рабочего дня и говорил:

- Ребятки, надо поддать огоньку! Можете позвонить жене и сказать, что ужин будет попозже. - Сколько Сэнфорд набил версток - для экстренных новостей или чтобы не позволить конкуренту внезапно вырваться вперед. Хотя никогда не приходилось делать такого, как сейчас. Никогда прежде Сэнфорду не приходилось писать яркой прозы - яркой прозы для перевода, поскольку он не знал ни слова на том языке, на который его воззвание должны были перевести. Следовательно, нельзя было увлекаться игрой слов или шутками на тему, о которой он ничего не знал, работая для аудитории, которой он никогда не видел, на машине, на которой он никогда прежде не работал. Когда он умудрился нажать на клавишу отмены за миг до того, как полковник успела остановить его и стер три строки, она скрипнула зубами и спихнула его со стула.

- Диктуйте, - приказала она. - Я буду печатать. Вы должны сказать, что новое Народное Правительство Реформ, отвечая справедливым нуждам и пожеланиям народных масс Ириадески, вырывает власть из рук коррумпированной засевшей в верхах старой правящей элиты, чтобы ознаменовать новую эру мира, реформ и процветания нации ириадесков под мудрым руководством Блистательной Армии Ириадески.

- Ого! - сказал Сэнфорд. - Это и так неплохо звучит. Я-то вам зачем?

-  Диктуйте! - приказала она, и после нескольких фальстартов они выдали Коммюнике №.1:

Народ Ириадески!

Для Ириадески наступает новый день! Новое Народное Правительство Реформ, мудро откликнувшись на стремления и нужды народа Ириадески, вышвырнуло вон ничтожных бюрократов и коррумпированных чиновников скандальных и некомпетентных узурпаторов власти. Это первый день триумфального возрождения нации ириадесков, быстро и уверенно идущей к миру, процветанию, свободе и реформам, направленным на благо всех ириадесков.

Да здравствует Блистательная Нация Ириадесков и ее возлюбленные далекие союзники!

-  Как насчет далеких союзников? - спросил Сэнфорд, заглядывая через плечо полковника.

- Потом, потом, - рассеянно ответила она, принимаясь за перевод на ириадескский. Он отошел назад, оставив ее за этим занятием. Он был не слишком расстроен. Это не было блестящей прозой. Это не было даже его прозой, или большей частью не было, поскольку полковник редактировала по мере печатания. Но, в конце концов, это была очень неплохая первая попытка для человека, чьей основной работой до недавнего времени было убедить американских потребителей в том, что если на столе нет банки маринованных огурцов или хотя бы какой-нибудь консервированной приправы, то это не стол.

Полковник кусала костяшки пальцев, пока принтер с визгом печатал слова на бумаге. Затем, не говоря ни слова, она схватила копию и рванулась прочь из комнаты.

Несколькими минутами позже Сэнфорд имел удовольствие увидеть на экране настольного телевизора самого Ама Саттарутхату, громко зачитывающего воззвание по-ириадескски. Он внимательно прислушивался к незнакомым словам, которые хотя бы отчасти были плодом его ума. Когда старый монах кончил читать, он уставился в камеру добрым взглядом и смотрел так несколько минут, пока играла музыка - несомненно, национальный гимн Ириадески. Экран погас.

Сэнфорд запоздало подумал - к чему там катится революция? В звукоизолированной телестудии не было слышно ничего из того, что творилось снаружи.

Однако прямо за дверью был холл, а в конце его окно.

А еще там была пара ириадескских солдат с винтовками наготове - он обнаружил это, как только открыл дверь. Хотя они едва посмотрели на него, снова повернувшись к лифту, возможно, готовясь отразить нападение любых скандальных и коррумпированных некомпетентных бюрократов, ежели таковые решатся это сделать. Сэнфорд осторожно подошел к окну и выглянул во двор.

Он думал, что танковые колонны уже ушли выполнять свое задание. Не тут-то было. Все танки и тук-туки по-прежнему были на месте, разве что они не двигались и их моторы, похоже, были выключены.

Охранники выпрямились, салютуя винтовками. Сэнфорд с недобрым предчувствием в душе повернулся как раз, чтобы увидеть появившуюся на лестнице полковника Эмили.

- Ох, вот вы где, - еле дыша, сказала она. - Я как раз пришла сказать вам, что есть некий политический вопрос, который нужно уладить. Устраивайтесь поудобнее. Изучите старые воззвания, пока будете ждать. Я скоро вернусь.

Она повернулась и снова убежала.

«Скоро» растянулось довольно надолго. Сэнфорд минут двадцать гадал, глядя на последнюю обойму коммюнике, выпущенных Новым Народным Революционным Правительством Чего-Бишь-Там, чего, собственно, от него ждут. Многие из коммюнике касались того, что выяснили из опроса его предшественники - больше денег для армии, работа для безработных выпускников колледжей, храмы, субсидии для молодых людей, когда они традиционно проводят год в монашестве. Но некоторые были очень странными, особенно то, которое гласило:

Благочестивые и скромные ириадески!

Слониха есть наша Матерь и Возлюбленная! Все поклоняются Слонихе за ее мудрость, доброту и милосердие! Слониха - символ нашей силы и славы! Да не осмелится никто порочить драгоценное Создание, поскольку как Слониха есть любящая охранительница Человека, так и Священное Движение национального Реформаторского Просветления есть любящий слуга, учитель и вечно правый поводырь благочестивых и послушных народных масс Ириадески.

Возможно, решил он, по-ириадескски это звучит лучше - но все равно не слишком вдохновляюще. Да и полковник все еще не вернулась.

Сэнфорд рискнул еще раз выглянуть в окно холла. Ничего не изменилось. Казалось, ничего и не собирается меняться. Танки словно вросли в плац намертво, как военные памятники. Солдаты кучками сидели на корточках по всему двору, курили толстые желтые сигареты и о чем-то болтали между собой.

Сэнфорда начала одолевать усталость.

Он посмотрел На свои часы, все еще показывавшие американское время. Восточное время. Он отчаялся перевести их на какое-нибудь, принятое в Ириадеске, но часы недвусмысленно сказали ему, что прошло уже и двадцать девять и сорок один час с тех пор, как он поднялся на борт своего первого самолета в аэропорту Кеннеди с головой, забитой наставлениями Старика, которые он дал ему в последний момент.

- Первое, что ты сделаешь, - приказал он, - это отправишь мне полный отчет о ситуации. Не упускай ни одной мелочи, не позволяй загружать себя работой, которая не даст тебе сделать это в первую очередь.

Что же, все явно пошло не так, как предполагалось. Кончатся ли его неприятности, когда он вернется? Мог ли он что-нибудь сделать по-другому? Старик продолжал:

- Это может быть Большой Случай, Чарли! Потому дай мне знать что есть что. Я хочу знать все, что можно о ситуации в Иране.. Идериан…

- Ириадеске, - подсказал Сэнфорд. - Есть, шеф! Но говорить Старику «да» и выполнять его приказы -

вещи разные, к тому же никто не говорил ему о марсианах, слонах или вооруженном перевороте. И что же должен был теперь написать в отчете Сэнфорд (если ему дадут написать хоть что-нибудь), чтобы объяснить Старику, сидящему в своем большом пустом кабинете, глядя сверху на оживленное движение на Пятьдесят седьмой улице, какой клубок проблем приходится распутывать Сэнфорду в этой парилке на другом краю света? Да он же не поверит! Сэнфорд выдавил кривую усмешку, представив себе, каким будет выражение лица Старика, когда он получит этот отчет… Если бы можно было написать правдивый отчет, и не разорвать раз и навсегда взаимоудобную связь агентство - клиент, которой так жаждал Старик… Если бы вообще можно было сделать хоть один отчет без возможных очень неприятных последствий для самого Сэнфорда…

Он замер, глядя вниз на плац.

Там, в свете прожекторов, среди машин и солдат изящно пробирался низенький поджарый человечек в генеральском мундире. За ним шли два солдата. Они держали карабины наизготовку и следили за каждым движением генерала.

Если человек в генеральском мундире был под арестом, а это казалось очевидным, то это ничуть не нарушало его презрительного самообладания. Но это явно нарушило самообладание Сэнфорда. И даже очень. Потому, что даже издали, даже в таком неопределенном освещении он видел почти точно, что человек, которого вели под стражей, был вторым лидером этого бунта или революции, или стихийного восстания людей против коррумпированных бюрократов, или во что он там еще вляпался. А именно - генерал Тупалакули.

Хотя в студии не было дивана, кресла оказались довольно сносные. И уж, конечно, они были куда лучше, чем кресла в самолете, в которых Сэнфорд совсем недавно провел столько времени. Когда полковник Эмили вернулась, он уже спал.

- Вставайте, вставайте, - раздраженно сказала она, и Сэнфорд проснулся. Она принесла чашки, термос с горячей водой - чуть ли не кипяток - и приготовила кофе -или то, что она называла кофе. Это помогло Сэнфорду пробудиться окончательно.

К тому времени, как Сэнфорд справился с половиной чашки обжигающе-горячего пойла, он уже был в состоянии задавать вопросы. Хотя ответы он получил не слишком вразумительные. Да, согласилась Эмили, человек под стражей был действительно генералом Тупалакули. Почему его арестовали? Почему, - передразнила она. Он разоблачил себя как враг народных масс и потому Новому Народному Правительству Реформ пришлось сместить его с доверенного поста. Но это не может помешать успеху восстания, объяснила она. Генерал Пхенобумгарат и его брат, монах Ам Саттарутхата сейчас ведут политические переговоры на высшем уровне, которые еще более усилят непобедимое Новое Народное Правительство Реформ…

Она замолчала и глотнула кофе, глядя на Сэнфорда поверх чашки. Наконец, она улыбнулась.

- Впрочем, - сказала она, - это не совсем правда. Главное - вопрос о ключевых постах.

- То есть? - спросил Сэнфорд.

- Генерал Тупалакули хотел, чтобы дядя его жены был назначен представителем Ириадески в ООН, поскольку штаб-квартира ООН находится в Нью-Йорке, а он всегда был поклонником бродвейских мюзиклов. А генерал Пхенобумгарат уже пообещал этот пост брату тещи своего второго сына.

- Вы это серьезно? - изумленно спросил Сэнфорд. Полковник пожала плечами и он, наконец, от души рассмеялся. - С волками жить… - сказал он и подумал минутку. Нахмурился. - Брат жены генерала Тупалакули, вроде бы, более близкий родственник, - заметил он.

- О конечно. Но есть и другие соображения. Дело в том, что брат тещи второго сына генерала Пхенобумгарата имеет три земельных участка в Калифорнии и часть застроек в Коннектикуте. Он хочет присматривать за ними. Всегда полезно иметь что-то вроде этого, - объяснила она. - Если восстание терпит неудачу и кому-нибудь приходится отправляться в изгнание, то хорошо бы иметь куда отправиться.

Сэнфорд открыл было рот, затем опять закрыл. Он с удивлением посмотрел на нее и перехватил ее взгляд - она смотрела на его часы.

- Эти переговоры на высшем уровне, - спросил он, -Сколько они еще будут длиться?

- По крайней мере еще пару часов, - сказала она. -Главный маршал авиации Питтикудару должен подняться на вертолете со своей базы в дельте реки Чумли, но он не желает лететь, пока не удостоверится в том, что генералы Четвертой и Седьмой парашютно-десантной бригад поддерживают восстание. И еще они дожидаются, пока Его Величество встанет на чью-либо сторону.

- А он встанет?

- Его Величество? О, - задумчиво сказала она, - может, и нет. У него на каждой из сторон полно родственников. Но никто не может быть уверен, поскольку он находится с государственным визитом в Америке и еще ничего не сказал. Если он встанет на нашу сторону или примет нейтралитет, то все пойдет как было задумано, если не считать генерала Тупалакули, хотя впоследствии он сможет снова вступить в дело. Но если король будет против, тогда все будет иначе. Возможно, в конечном счете придется включить кого-нибудь из королевской семьи, поскольку, видите ли, отец генерала Тупалакули был первым премьер-министром отца его величества и весьма близок ко двору. С другой стороны, Его Величество иногда бывает вспыльчив.

- И потому он может примкнуть к той или иной стороне? - предположил Сэнфорд, пытаясь держатся бодро.

- Нет-нет! Не примкнуть. Его Величество не вмешивается в политику. Он… ох, я не знаю, как вам объяснить… король считается высшим авторитетом в вопросах традиции, религии и… хорошего вкуса, вы понимаете?

- Не понимаю, - безнадежно сказал Сэнфорд. -Может, объясните все с самого начала?

К счастью, полковник Эмили не поймала его на слове. История Ириадески насчитывала семнадцать столетий, и все они были полны заговорами, интригами и государственными переворотами. Она начала только со Второй мировой войны, когда король был необычайно популярным - можно сказать, сказочно популярным - и относительно благополучным монархом, который, однако, сделал одну маленькую ошибку. Когда японцы одолели французов и англичан, пару столетий деливших между собой Ириадеску, он счел, что японцы останутся здесь навсегда. Капитуляция 1945 года стала для него сокрушительным ударом. Он думал, что возвратившиеся европейцы не оставят его на престоле, и не ошибся. Они так и сделали. Итак, король-коллаборационист отрекся от престола и довольно счастливо провел остаток своих дней на Антибах. Корону получил его племянник. Когда разразилась война, юноша учился в Оксфорде. Всю войну он провел там же, в форме Королевских ВВС, по счастью, на земле. Он показал себя верным подданным британской короны.

К несчастью для династии, это ей не помогло. Грянула независимость. Молодого короля не сместили. У него просто потребовали, чтобы он передал бразды правления Совету Министров. С тех пор все так и оставалось. Члены Совета менялись в зависимости от борьбы фракций за власть. Или, по крайней мере, за барыши.

В Ириадеске не знали многих путаных понятий демократии. Здесь довольно часто проводились выборы, но кандидаты всегда были из небольшого списка элиты. Никто из тех, кто состоял хотя бы в отдаленном родстве с королевской семьей, никогда не служил в Ириадеске ни начальником полиции, ни дипломатом, ни военным и, тем более, не заседал в Совете Министров. И все равно оставались огромные возможности для приложения таланта на любом вообразимом государственном посту, поскольку в течение семнадцати столетий королевская семья разрослась до нескольких тысяч, и все они были гражданами Ириадески. Всего же ириадесков было где-то за двенадцать миллионов, и это по-прежнему оставалось фактом. И большая часть этих миллионов ни с какой стороны к королевской семье отношения не имела. Это были люди, рубившие сахарный тростник, надрезавшие кору каучуковых деревьев, служившие клерками в банках, осуществлявших оффшорную торговлю, работавшие на новых фабриках и обслуживавшие туристские отели, короче, делавшие в Ириадеске все, что приносило деньги. Некоторые из них делали для этого очень много. Особенно члены китайской общины, среди которых было много владельцев частных предприятий оптовой торговли, брокерских контор и компаний по морским перевозкам. Никто из этих людей, даже богатых, никогда не мог бы занять какого-нибудь ответственного поста в правительстве Ириадески, но это не умаляло их важности. Какое бы правительство ни стояло у власти в Ириадеске, китайцам всегда отводилась очень важная роль - они платили налоги.

Сэнфорд качал головой, не зная - смеяться ему или возмущаться.

- Значит, спустя сорок лет кто-то захотел перераспределить барыши? - сказал он.

Эмили в замешательстве посмотрела на него.

- Сорок лет? Что вы имеете в виду? Последняя попытка государственного переворота была, дайте-ка подумать, двадцать два месяца назад, а вовсе не сорок лет. Тогда для захвата власти объединились два командира авиакрыльев Королевских Военно-воздушных сил Ириадески и адмирал флота Ириадески. Они потерпели поражение, поскольку им не удалось привлечь наземные войска для захвата дворца. За последние сорок лет такие попытки имели место, по-моему, минуточку… да, около тридцати трех раз.

- Господи, - сказал Сэнфорд, - это прямо-таки ежегодное событие, вроде Парада Роз.

- Мне кажется, - жестко сказала Эмили, - что наша национальная борьба гораздо важнее этого. В любом случае я держу пари, что на вашем параде куда больше народу получает ранения.

- В самом деле? Бескровные перевороты? И сколько же из них удались?

- Ах, да вы что, не видите что ли? Вы здесь как раз для этого. Обычно ни один не удается. Потому Ам Саттарутхата убедил генерала Пхенобумгарата, что мы сможем установить стабильный режим, если у нас будет хорошее управление общественной информацией. Потому они вас и наняли.

Она быстро встала, выплеснула то, что он не допил и снова положила ему в чашку растворимого кофе, налив из термоса все еще очень горячей воды.

- Может, вернемся к работе? - спросила она. - Как бы ни шли переговоры, может понадобиться еще много коммюнике, так давайте напишем их.

- О пятидесятипятипроцентном повышении ассигнований на армию?

- О да, - согласилась она. - Об этом и о многом другом. О выравнивании бюджетного баланса. О сокращении торгового дефицита. О снижении срока заключения без предварительного обвинения до шести месяцев, а также об ограничении прав полиции на произвольный арест. И во что бы то ни стало о рабочих местах для выпускников высших учебных заведений. Вы не представляете себе, сколько наших соотечественников отправляются учиться в Европу и Америку, и не находят себе применения, возвращаясь домой. Я сама…

Она замолкла, на лице ее было написано замешательство.

- Ну, так и что? - подбодрил ее Сэнфорд. - Вы сами из таких или вы американка-полукровка по имени Эмили?

Казалось, она была удивлена.

- Мои родители дали мне имя Аррагингама-улутхиата, мистер Сэнфорд. Да, я из тах. Когда я изучала английский в Беннингтоне, мы ставили пьесу Торнтона Уайлдера. Она называлась «Наш город». Я играла роль Эмили, молодой жены, которая умирает, и ее хоронят на кладбище. Большинству моих университетских друзей было трудно выговаривать Аррагингама-улутхиата, и они обычно называли меня Эмили. За годы, проведенные в Вермонте, я стала большой поклонницей всего американского, мистер Сэнфорд, и с тех пор я ношу это имя.

- И когда вы вернулись в Ириадеску, вы не смогли найти работы? - настаивал Сэнфорд.

- Нет. Для специалиста по английской литературе, по поэтам «Озерной школы» работы не было. Никакой -сначала. - Она с удовольствием окинула взглядом армейскую телестудию. - Затем появилась возможность поступить на службу в армию и получить такого типа работу. Кстати, нам неплохо бы снова приступить к ней и довести ее до конца.

- О, да, - согласно кивнул Сэнфорд, хотя в душе не слишком этого жаждал. Сидеть и разговаривать с хорошенькой молодой женщиной, которая чем больше он ее узнавал, тем мягче становилась, было гораздо приятнее.

- И все-таки объясните мне одну вещь.

- Пожалуйста, мистер Сэнфорд.

- Может, будете называть меня Чарли? - Она улыбнулась и кивнула. - Насчет этого слоновьего сообщения. Коммюнике номер семь.

Она взяла у него бумагу. Он с удовольствием смотрел на ее склоненную голову, пока она читала. С учетом всего происходящего, он чувствовал себя совсем неплохо. Не было похоже, чтобы революция собиралась прибегнуть к жестокостям. После короткого сна он приободрился -или, может, это было действие кофе. В присутствии Эмили его настроение все больше улучшалось, так что теперь ему казалось, что она просто затмевает звезды.

Она подняла глаза.

- Да, два переворота назад эту идею выдвинул маршал Питтикудару. А в чем дело?

- Я не понимаю, каким боком слоны причастны к революции, - извиняясь, сказал Сэнфорд.

- Это потому, что вы не ириадеск. Но вы все же поняли, что это старое воззвание? К тому, что происходит сейчас, это не имеет никакого отношения.

- Да-да, но все-таки… слоны…

- Слоны очень популярны в Ириадеске! Тот переворот проходил под знаком слона, поскольку слон - слуга человека, так же, как и новое правительство собиралось провозгласить себя слугой народа Ириадески. За ними на самом деле пошли, хотя сам маршал Питтикудара отказался от попытки переворота, когда прочие не захотели сделать его еще и адмиралом. Только вот некоторые из племен холмов, - вздохнула она, - считали слонов священными. Они не захотели, чтобы их втягивали в политику.

Сэнфорд был удивлен.

- Мне казалось, то, что люди думают, не столь важно для, хм, более-менее самозваного правительства.

- Не столько то, что они думают, сколько то, что они делают. Племена холмов составляли большую часть Восьмой и Девятой бронетанковых дивизий, и все они сразу разбежались - танки и прочее, пока все не кончилось. Вот так переворот потерпел неудачу, а адмирал Пилакхата и генерал Мунтиласа до сих пор в Швейцарии. - Она вздохнула и потянулась. Затем с грустью добавила: - Как бы то ни было, его величество был согласен с племенами холмов. А что касается религии или этикета, то если Его Величество скажет «да», то кто скажет «нет»? За ним последнее слово. Потому на сей раз мы и выбрали марсиан. Никто не считает их священными.

- Я все равно не понимаю, чего ради надо было изображать марсиан на знамени, - с сомнением в голосе сказал Сэнфорд.

- Да потому, конечно, что они очень похожи на наших чупри. Чупри или маната силен, миролюбив, добр и ласков. Он очищает наши каналы и водные пути, поедая водяные гиацинты. Он друг ириадесков, так же, как будет им другом Новое Народное Движение Реформ, если не считать, что оно уже и сейчас заслуживает внимания.

- Похоже, я не понимал, что ириадески так интересуются космосом, - извиняющимся тоном произнес Сэнфорд.

- Космосом? Вряд ли они вообще о нем думают. Но, видите ли, им интересуется Его Величество. Именно поэтому он сейчас в Америке.

- Вы же сказали, что он там с государственным визитом!

- Да, так и есть. Завтра он выступит с речью в ООН, затем посетит Атлантик-Сити, где у него вложены деньги в казино. Потом ему обещали день в Диснейлэнде, а затем он отправится на мыс Канаверал, где в качестве гостя президента будет приветствовать на Земле экспедицию Сирселлера. Мне кажется, - резко сказала Эмили, - что уж если сам король отправляется за двенадцать тысяч миль, чтобы посмотреть на прибытие марсиан, то это придает им значительности, не так ли?

- Я думаю. Я не слишком много знаю о марсианах, извинился он и заморгал, когда увидел, какой эффект произвели на нее эти слова.

- Вы …что? - в шоке вскричала она.

- Я сказал, что не слишком много знаю о марсианах,-растерянно повторил он.

- Но вы… ваша фотография была на первой странице газеты! Шеф вашего агентства сказал, что вы полностью в курсе этой кампании…

- А, так вы имеете в виду Макса и Минди Марс. Да, я занимался этим, но только одну-две недели. И я ничего не знаю о марсианах. Это же были только куклы, а не настоящие марсиане.

- Чертово дерьмо, - прошептала бывшая студентка Беннингтонского университета. Сэнфорд захлопал глазами. - Ох, Чарли, - грустно сказала она, - вы понимаете, что вы говорите?

- Но ведь я ничего не говорил такого, чтобы меня могли бы принять за специалиста по марсианам! - стал отпираться он.

- Говорили? Да не в этом дело! Ам Саттарутхата сказал генералу Пхенобумгарату, что надо вас пригласить, потому что нам нужен специалист по марсианам! Да вы понимаете, вы можете себе только представить, что значит сказать, что Ам Саттарутхата ошибся!

- Черт побери, Эмили, - примирительно сказал Сэнфорд, - я уверен, это вызовет только небольшое замешательство…

- Замешательство? Замешательство? О. нет, Чарли, тут пахнет не замешательством. Я скажу вам, что произойдет… это будет…

Полковник Эмили осеклась на половине слова. Она слушала. Сэнфорд тоже вдруг прислушался, поскольку уже давно, даже сквозь звуконепроницаемые стены телестудии пробивался некий звук, к которому стоило прислушаться. Само здание содрогалось от постоянного громоподобного рева танков.

Они выступали. К добру или худу, переворот, наконец, начался.

Они смотрели с телебашни. Перед ними в дымке влажного ириадескского утра раскинулся Пник. К западу от них протекала река Чумди, окаймленная бахромой многоэтажных туристских отелей. Когда в плотинах на каналах открылись для утреннего движения шлюзы, то ярко-зеленые островки водяных гиацинтов устремились в реку и, кружась, поплыли вверх по течению. На севере стояли высотные государственные здания, такие же новые и сверкающие стеклом, как и повсюду в мире. На востоке простирался старый город с его храмами и башнями. В лучах солнца вспыхивали золотом статуи Будды и погребальные колонны. К югу лежал аэропорт. На летном поле стояли неподвижно неуклюжие реактивные и частные самолеты. Куда ни глянь, все было пустынно. Казалось, когда наступающие колонны, выйдя из лагеря, пошли через Пник, они высосали из него всю жизнь. Сэнфорд не увидел на улицах ни единого человека.

Ни единого звука не слышалось с улиц, даже от аэропорта с его самолетами международных линий. И, чего менее всего можно было ожидать, ни звука пушек, ни рева танковых моторов, ни криков раненых, ни одного из тех звуков, которых ожидал приученный к ним двадцатью годами военных фильмов Сэнфорд.

- Они что, не будут сражаться? - спросил он полковника Эмили. Она с легким удивлением посмотрела на него.

- К атаке уже все готово, - заверила она, - Может быть, готово. Словом; маршал Питтикудару практически пообещал нам, что пустит самолеты над зданием Верховного Суда, как только Седьмая парашютно-десантная бригада займет вокруг него позиции. Значит, надо ожидать появления самолетов с той стороны.

- Не вижу, - сказал он, прищуриваясь.

- Да, и я тоже! - набросилась она на него. - Нам остается только терпеливо ждать, пока не станет ясно, что происходит. И не начинайте снова о связи по радио. Мы не держим связи, потому, что иначе все нас услышат - мы ведь на одних и тех же командных частотах.

- Я только хотел сказать…

- Замолчите! - Она стала вглядываться, перегнувшись через перила. - Забавно, - сказала она, скорее, себе самой.

Сэнфорд вцепился в горячий выложенный плиткой край и нагнулся вперед, чтобы увидеть то, на что смотрела она. Внизу что-то происходило. На плацу по-военному прямо и хладнокровно стоял в ожидании человек, в расшитом мундире и фуражке. Это был генерал Тупалакули. Его окружал взвод суровых с виду солдат с карабинами наизготовку. С противоположной стороны плаца появился другой генерал и быстрым строевым шагом направился к ним.

Это был генерал Пхенобумгарат.

Весь этот оперно-комический сценарий для Сэнфорда вмиг превратился в кошмар - было весьма похоже на то, что сейчас он первый раз в жизни станет свидетелем расстрела.

- Его нельзя расстреливать! - крикнул он Эмили. - Он военнопленный! Он же под защитой конвенции!

Она непонимающе посмотрела на него.

- Вы о чем?

- Да вы что, не видите? Это же взвод для расстрела генерала Тупалакули! Слушайте, дело зашло слишком далеко! Я хочу…

Он не успел сказать о том, чего он хочет. На четырехугольном плацу разыгрался маленький спектакль. Генерал Тупалакули отдал честь генералу Пхенобумгарату. Генерал Пхенобумгарат ответил тем же. Взвод солдат отошел от генерала Тупалакули и перестроился в каре вокруг генерала Пхенобумгарата. И они зашагали вместе с ним… прямо к дверям военной тюрьмы, которую только что покинул Тупалакули.

- О дьявол, - простонала полковник Эмили. На крыше у них за спиной открылась дверь. Появился тот же самый лейтенант, который менял знамя в комнате при двух генералах - тогда они временно были на одной и той же стороне. Он небрежно отсалютовал Эмили и подошел к флагштоку.

Знамя Нового Народного Правительства Реформ с изображением марсианина поползло вниз. А вверх взметнулось старое двадцатисемизвездное знамя коррумпированных кровопийц и тиранов.

Сэнфорд в ужасе посмотрел на Эмили.

- Значит, случилось то, о чем я подумал? - спросил он.

- А что же еще это, по-вашему? - всхлипнула она. -Мы проиграли!

Лимузин был по-прежнему вместительным, просто сегодня в нем было куда больше народу. Ам Саттарутхата и генерал Пхенобумгарат сидели сзади, Ам Бхопру на переднем сиденье, Эмили и Сэнфорд - на откидных.

Вокруг них Пник возвращался к своей обычной жизни. Снова поднялись металлические решетки и уютные магазинчики вновь стали по мелочам собирать свои капиталы, торгуя тканями на дюймы, а мясом и птицей на унции. В тук-туках опять сидели пассажиры в гражданском. Перед ними даже грохотал огромный кричаще раскрашенный туристский автобус, обдавая их удушающим выхлопом, пока он не свернул к храму Десяти Тысяч Будд.

Генерал Пхенобумгарат беседовал с Амом Саттарутхатой так, словно они обсуждали результаты теннисного матча. Сэнфорд не понимал ни слова, но Эмили переводила ему их разговор.

- Правительство обещало сдаться как только ВВС пролетят над зданием Верховного Суда, - говорила она, -но Главный маршал Авиации Питтикудару ждал, пока Седьмая парашютно-десантная бригада займет позиции, чтобы окружить здание, а их генерал не выступил потому, что услышал репортаж о том, что Его Величество сказал, что детская игрушка на знамени есть оскорбление гордых обычаев Ириадески.

- Что, король на самом деле так сказал? - спросил Сэнфорд.

- О, кто знает? Он мог сказать что-нибудь в этом роде, но достаточно просто подумать, что он так сказал, и у всех сразу возникает следующая мысль, потому что в вопросах этикета и религии…

- Знаю, - кивнул Сэнфорд. - Слово Его Величества -как вы тогда сказали? Последнее слово?

- Точно, - мрачно сказала она. - Потому генерал Пхенобумгарат освободил генерала Тупалакули и передал ему командование войсками… и вот мы здесь.

- На пути в аэропорт и в изгнание, - закончил Сэнфорд. Эмили кивнула, довольная его понятливостью. - Надеюсь, мы сумеем тайком выбраться из страны прежде, чем кто-нибудь нас заметит, - добавил он, но она с возмущением посмотрела на него.

- Тайком? Никто никуда не выбирается тайком! Чиновники аэропорта никогда ни у кого не требуют разрешения на выезд, пока не пройдет двенадцати часов со времени попытки переворота. Иначе, - объяснила она, - как бы лидеры могли бежать?

- Бежать куда?

Она пожала плечами.

- Куда хотят. Аму Саттарутхате, конечно, надо только пересидеть за рубежом несколько месяцев, пока все не уляжется - он говорит, что все равно хотел навестить своих сингапурских брокеров. Генерал Пхенобумгарат, как и Его Величество, имеет кое-какой интерес в казино в Атлантик-Сити. Вероятно, туда он и поедет.

- А вы?

- О, я тоже поеду в Атлантик-Сити. Несомненно, им нужен кто-то вроде личного менеджера… возможно, я смогу вернуться в институт и получить степень магистра. А вы? Снова вернетесь в агентство?

- Если меня еще не уволили, - проворчал Сэнфорд. -Вряд ли я покрыл себя славой, выполняя это задание.

Казалось, Эмили сочувствует ему. Сэнфорд вовсю упивался этим - сочувствие не было ни успехом, ни работой, но это было лучшее из того, что досталось ему сегодня.

Эмили задумалась.

- Чарли, - рассеянно сказала она, - а у вашего агентства есть связи с казино?

- Вы имеете в виду азартные игры? О, нет. Я в этом ничего не понимаю и не думаю, чтобы Старик понимал. Кроме того, у него есть кое-какие забавные моральные принципы…

Он замолчал - она больше не слушала его. Она сложила ладони кончиками пальцев вместе и что-то почтительно шептала Аму Саттарутхате и генералу. Они рассеянно слушали. Затем монах пожал плечами, а генерал сказал: - Йом, - так, словно то, что она ему говорила, утомляло его.

Эмили поклонилась и снова повернулась к Сэнфорду.

- Триста миллионов долларов, - улыбаясь, сказала она.

- Что?

- Это оборот наших казино. Значит, есть деньги на расширение дела, понимаете? Этого хватит, чтобы заинтересовать вашего шефа - если вы будете вести дело?

- Я думаю, что смогу очень быстро освоиться, - сразу же ответил Сэнфорд.

- Я тоже так думаю, - сказала Эмили. - Я даже подозреваю, что могла бы помочь вам в обучении.

Глава пятнадцатая. Заметки Британского межпланетного общества

Из «Спэйсфлайт», сообщение председателя. Марсианская экспедиция Сирселлера, ныне находящаяся в завершающей стадии, настолько полно освещалась «Спэйсфлайтом» и «Журналом Британского Межпланетного общества» что, как может показаться, мало что осталось сказать об этом. Конечно, мы приносим поздравления нашим коллегам с другого берега Атлантики по поводу их огромного триумфа. И, конечно, мы желаем им так же успешно разобраться в том, почему при решении некоторых технических вопросов были допущены такие нарушения.

Но в то же самое время наш неутомимый председатель хотел бы обсудить некоторые отклоняющиеся от этой темы вопросы. Он обнаружил кое-какие исторические документы, которые демонстрируют замечательное сходство, равно как и расхождения с нынешней высадкой на Марс, а также планами и предсказаниями, касающимися подобного проекта, сделанными на заре Космического Века.

Покойный доктор Вернер фон Браун был, возможно, первым, кто детально рассмотрел материально-технические аспекты и цели подобной миссии. Отвечая перед Конгрессом США в августе 1968, всего год спустя после того, как Нейл Армстронг стал первым человеком, ступившим на поверхность Луны, доктор фон Браун заявил, что высадка на Луну всего лишь первый шаг. Следующий шаг будет уже по поверхности Марса, сказал он, и описал конгрессменам, как это будет.

Это была бы экспедиция с не столь далеко идущими целями, как экспедиция Сирселлера, состояться она должна была лет через пятнадцать после 1968. По расчетам доктора фон Брауна, экспедиция могла стартовать в ноябре 1981 и вернуться на Землю в августе 1983. Его предсказания были с энтузиазмом восприняты многими членами американского Конгресса. К несчастью, их внимание (и ресурсы страны) было в то время куда более поглощено событиями, происходившими в двенадцати тысячах миль от Америки, во Вьетнаме, чем в сорока миллионах миль от Земли, и потому проект заглох.

Он вновь возобновился в 1978 году. Тогда Национальное Управление по Аэронавтике и Космосу (НАСА) пересмотрело исследования фон Брауна - на современном уровне и более детально. НАСА представляло себе флот из нескольких кораблей, точно таких, которые были у экспедиции Сирселлера. Для начального ускорения и при посадке использовались химические ракеты, а в полете корабли должны были получать энергию от солнечных батарей. (Опять же как при полете экспедиции Сирселлера.)

Исследования НАСА, проведенные в 1978 году опять же имели относительно небольшой размах. Представлялось, что общая численность экипажа будет шесть человек, на поверхность высадятся трое (все - мужчины) и в течение шестидесяти дней они будут проводить осмотр и исследования, в то время, как остальные трое, тоже мужчины, будут оставаться на орбите. (В данном случае в экспедиции Сирселлера на момент взлета было сто девять женщин и сто шестьдесят семь мужчин, из которых все высадились на поверхность планеты… хотя из-за произошедшей трагедии до сего дня дожили только девятнадцать женщин и шестнадцать мужчин.)

Физические параметры флота в исследовании 1978 года также были занижены. По плану 1978 года на орбиту требовалось вывести общую массу порядка 1 миллиона килограммов (против почти 9,5 миллионов экспедиции Сирселлера). По оценке НАСА, требовалась солнечная батарея на 2 мегаватта - сейчас на корабле для экипажа стоит батарея на 3,3 мегаватта (и 4,3 мегаватта для транспортной ракеты, которая, к несчастью, разбилась при посадке).

И план НАСА 1978 года, и настоящая экспедиция Сирселера включали такие факторы, как наличие транспортного корабля для оборудования и продовольствия, сборку и заправку топливом на низкой околоземной орбите (НОО) и использование челнока большой грузоподъемности для доставки на орбиту материалов с Земли.

По оценке НАСА общая длительность экспедиции должна была составлять от 600 до 700 дней. Экспедиция Сирселлера по завершении будет иметь за плечами 1,058 дней. Разница, конечно, возросла из-за сильно увеличившегося срока пребывания Сирселлера и его команды на Марсе.

Конечно, существуют и гораздо более сильные различия между гипотетической экспедицией и той, которая идет сейчас к завершению у нас на глазах. Трагическая катастрофа при посадке ракеты, обнаружение невообразимой халатности и даже попытки ее скрыть, все, что начинает сейчас всплывать - конечно, ничего такого не ожидалось.

Но самое большое различие все же в лучшую сторону. Это совершенно неожиданное обнаружение живых и, по крайней мере, полуразумных марсиан! Ни фон Браун, ни один из других НАСовских ученых не осмеливался говорить о вероятности такого открытия - по крайней мере, публично!

По-видимому, приземление корабля экспедиции Сирселлера состоится на мысе Канаверал в начале декабря этого года. Сейчас придется построить совершенно новую взлетно-посадочную полосу, чтобы корабль мог приземлиться. Конечно, будет традиционная НАСовская шумиха с присутствием различных сановников, собирающихся приветствовать возвращающихся землян и их марсианских пассажиров, и - последняя хорошая новость, которую сообщает вам ваш председатель - он тоже приглашен!

Честно говоря (председатель хочет, чтобы об этом знали все), он осознает, что эта честь оказана Не лично ему, а всем членам Британского Межпланетного Общества, которое в течение полувека всегда было на переднем крае кампании по освоению космоса. Тем не менее, если его здоровье позволит (всегда неопределенный вопрос, поскольку даже наш председатель признает, что он слегка староват), то он обязательно там будет!

Глава шестнадцатая. Миссионер

Точно в пять пятнадцать по коридорам старой гостиницы забегали вестники, крича у двери каждой комнаты:

- Доброе утро! Да благословит вас Господь! Восхвалим Его Преподобие!

Молодые люди в комнате Сета, открывая глаза, отзывались, отвечая в обратном порядке:

- Восхвалим Его Преподобие! Да благословит вас Господь! Доброе утро!

Еще один благословенный день забрезжил для Сета. Именно Сета. Не Сета Джонса или Сета Робинсона -больше не было даже Сета Маренгета - это имя он носил от рождения. Служа Его Преподобию вы не употребляете фамилий, поскольку все вы на самом деле родные и возлюбленные чада самого Его Преподобия. Восхвалим Его Преподобие, машинально подумал Сет, спуская ноги с края койки. Он нашел башмаки, потянулся за скромной фланелевой рясой. (Ее называли - скромность, скромной она и была - но в позднем ноябре, в святом убежище преподобного отца она еще и спасала, ежели по телу шли мурашки от холода. Преподобный не верил в то, что погоду посылает не Господь). Сет встал и начал заправлять постель, в то время как Джейкоб, чья кровать была ближе всех к холлу, уже входил в ванную, а Джимми, который спал на кровати посередине, преклонил колена для утренней молитвы. К тому времени, когда Сет аккуратно натянул покрывало поверх единственной подушки, Джейкоб уже вышел из ванной и начал заправлять свою койку, а Джимми схватил зубную щетку и расческу и в свою очередь пошел в уборную, пока Сет опускался на колени.

- О, святой преподобный отец, - молился он, - избавь меня от соблазнов, что терзают меня. Помоги мне преодолеть грехи моих прежних дней. Не дай мне свернуть с пути праведного, по коему с тобою идут братья и сестры мои. Научи меня пренебрегать плотью и возвышать дух свой, святой преподобный отец, во имя Его и твое.

Как всегда, он окончил вовремя. Как только он произнес заключительные слова благодарности и хвалы Преподобному, как раз настало его время идти в ванную. Точно через шесть минут после того, как вестники впервые прокричали в открытую дверь, все трое молодых людей, занимавших комнату 2143 Центральной Обители Преподобного стояли у своих кроватей, натягивая брюки, прежде, чем снять рясы. Они надели рубашки, галстуки, носки совершенно синхронно, словно по распорядку «Рокетс» в старом «Радио Сити Мюзик-Холле». В пять минут шестого перед лифтом в порядке стояла улыбающаяся очередь, и лифт отвозил их наверх, на утренний молебен перед завтраком.

Этим утром в Центральной Обители все было как всегда, за исключением одной маленькой детали. Это обнаружилось, когда они по порядку вежливо вошли в огромную трапезную.

Преподобного там не было.

Большое золотое кресло за Святым Столом было пусто. Куда святые дела увели Преподобного, никто из сидевших за столом Сета не знал.

Были времена, когда Центральная Обитель была вселенским местом - нет, не то слово, она была не просто вселенским местом, но и воистину местом скандальным. Прежде, чем Преподобный купил его и превратил в место святое, был он одним из оплотов греха - привокзальной гостиницей посреди города, где разные люди искали убежища на ночь. Добрая их часть, как говорится, приходила сюда не столько в поисках убежища, сколько ради того, чтобы предаться одному из этих особо ужасных пороков, на которые всегда обрушивался Преподобный. В этих комнатах молодые девушки торговали своим телом! В этих комнатах семейные мужчины и женщины возлегали с другими мужчинами и женщинами, не с теми, с которыми их связывал брак! Еще хуже, здесь бывали пары - половина слушателей краснела еще до того, как Преподобный успевал рассказать что именно они делали - пары одною пола, которые делили ложе и творили над телами друг друга такое зло, что и словами не выскажешь. В комнатах жили люди, которые пили, курили табак и кое-что похуже. Наверху, под самой крышей Центральной Обители, где теперь Преподобный устроил свою радиостудию, дабы весь мир мог услышать его воскресную утреннюю проповедь, раньше был так называемый ночной клуб - место, где выставляли себя напоказ едва одетые женщины и распутные комики разговаривали дурным языком, пока саксофоны и барабаны громко играли разжигающую чувства непотребную музыку, под которую танцующие страстно сжимали друг друга в объятиях. Даже в Содоме не было столь нечистого места, как старая гостиница!

Теперь, конечно, все изменилось. Все, что осталось, было очищено от греха ради служения Преподобному и Господу. Огромный танцевальный зал на первом этаже, прежде соперничавший с клубом под крышей в отчаянном стремлении к пороку, был ныне убран как столовая в коллежде или монастыре. На полу бывшего танцзала стояли столы на козлах. Стулья с золочеными спинками и вышитыми сиденьями, на которых когда-то сидели бражничавшие гости, заменили скамьями. Возвышение, на котором курившие марихуану музыканты играли дикую музыку, ныне стоял только Святой Стол.

Каждый день в столовой питались более четырех сотен самых стойких последователей Преподобного, и каждую ночь они спали в комнатах наверху. Комнаты, конечно, были тщательно изолированы. Этажи с восьмого по семнадцатый были отведены для женщин, с восемнадцатого до двадцать восьмого - для мужчин. Но все последователи Преподобного трапезничали в одном и том же месте. Они даже сидели за одними и теми же столами -юноши с одной стороны, девушки с другой. Восхвалим же за это Его Преподобие, думал Сет, жадно рассматривая молодых девушек, по очереди подходивших к своим местам. Каждая из них, как он знал, была блаженной служительницей Преподобного, и все они в очах его были равны. Тем не менее, была одна девушка-миссионер, напротив которой Сету было особенно приятно сидеть.

Поскольку рассаживались за столом служительницы по очереди, а положение в ней определялось в основном тем, в каком порядке вестники отправляли лифт на каждый этаж, и потому шанс каким-либо определенным людям оказаться друг напротив друга был весьма невелик. И непохоже было, чтобы продолжительная привязанность могла возникнуть за обеденным столом. Напротив Сета могла сесть любая девушка, и, по статистике, вероятность того, что она снова окажется напротив него, могла осуществиться месяца через четыре или больше. В Обители четыре месяца казались вечностью. Средний срок пребывания каждого служителя в Обители редко достигал года, поскольку всегда была срочная необходимость отправляться по требованию в какой-либо другой город. Потому Сет понимал, что статистическая вероятность того, что сегодня утром напротив него будет именно та, которую он хотел увидеть, была почти равной нулю…

Но статистика почти явно существует для того, чтобы ее законы нарушались, поскольку именно эта девушка и оказалась напротив него! Сестра Эванджелина! Она почти сразу же потупила голову и смиренно сложила руки на коленях, ожидая знака к началу трапезы. Но прежде, чем склонить голову, она украдкой бросила взгляд на Сета.

Этот взгляд был отнюдь не недружелюбным. Это придало ему отваги.

- Доброе утро, - прошептал он, получив неодобрительный взгляд от сидевшего по соседству Джейкоба.

Эванджелина, должно быть, ощутила холод этого взгляда. Но ее это явно не заботило. Невзирая на правила, не думая о том, что ее могут услышать, она прошептала в ответ:

- Доброе утро, Сет.

Сета внезапно обдало жаром. Его переполняла радость. Он улыбнулся Джейкобу, и выражение упрека исчезло с лица его товарища по комнате. Он даже улыбнулся вестнику, сидевшему во главе стола и сурово наблюдавшему за завтраком. Сет запоздало осознал, что не они одни с Эванджелиной перешептываются за столом. На самом деле весь зал был полон гула - очень тихого, приглушенного, но все равно Сет никогда раньше не замечал этого за завтраком перед молитвой. Странно, но вестники не пытались пресечь это. Не веря глазам своим Сет увидел, как один из них перестал надзирать за залом и склонился, говоря что-то на ухо сидящему за столом вестнику. Сет вытянул шею, пытаясь расслышать… и сумел уловить два слова. Одно - «Преподобный», другое -«марсиане».

Насколько Сет помнил, слово «марсиане» никогда прежде в Обители не произносилось, хотя во всем мире газеты были полны известий о них. Преподобный не был противником науки. Он просто был против наиболее тлетворных ее приложений. (Например, таких, как кондиционирование воздуха или отопление, когда зима формально еще не наступила.) Преподобный был, вероятно, даже не против прогресса - фактически, он никогда и не упоминал его.

Весь мирской мир только и говорил о марсианах! Даже более - на марсианах расцвела индустрия, столь же широкая, как производство хулахупов или леденцов. Дальше по улице, на которой стояла Обитель, универмаг Мэйси «по-марсиански» обставил свою витрину. Уличные торговцы на Сорок первой улице вовсю продавали марсианских кукол, как раз между карточными шулерами и продавцами фальшивых цифровых часов. На стене призывного пункта ВВС под надписью «Sustineo alas - и прямо на Марс!» висели увеличенные снимки «Алгонки-на-9».

Но в Обители!

Но это действительно произошло! Такого возбуждения в Святой Обители не было уже несколько месяцев. Сет ничего не мог поделать - он тоже был возбужден. Это же так необычно, что служители Господни интересуются столь мирской - нет, не совершенно мирской, но уж точно не духовной материей, как полдюжины необычных существ, обнаруженных на Марсе и сейчас летящих на Землю. Он чуть не извивался от любопытства, когда один из вестников, сидевших за Святым Столом встал и ударил в серебряный колокол, призывая к молитве.

Четыре сотни человек в трапезной покорно повторили утреннюю молитву. Голоса их сливались в едином хоре. Затем вестник знаком руки позволил им сесть, но вместо того, чтобы произнести перед трапезой благодарственную молитву, он снова ударил в колокол.

- Братья и сестры мои во служении Его Преподобию,-сказал он с улыбкой. Его тихий голос ясно слышался в притихшем зале.

- Добрую весть несу я вам нынешним утром. Его Преподобия нет с нами, поскольку он сейчас направляется во Флориду. Он приглашен лично президентом Соединенных Штатов присутствовать при встрече космических путешественников и марсианских созданий, которых они везут с собой на Землю. Хвала Его Преподобию!

И все четыре сотни голосов подхватили эхом:

- Хвала Его Преподобию!

- Да благословит Господь астронавтов!

- Да благословит Господь астронавтов!

-  И да благословит Господь марсиан!

-  И да благословит Господь марсиан! - послышалось в ответ, правда, слегка неровно, поскольку они впервые услышали, что у марсиан есть души, кои можно было бы благословить.

Трапеза в тот день была торопливой и неорганизованной, поскольку перешептывание никак не кончалось. Даже те, кто сидел во главе стола занимались этим, или делали вид, что не замечают, как их подопечные нарушают тишину за столом. Какая честь! Не для Его Преподобия, ибо он не нуждается в земной славе, а для президента, раз Его Преподобие оставил на время тяжкий груз своих забот ради того, чтобы встретить этих странных созданий с другой планеты и призвать на них благословение Господне. Лица всех, собравшихся в трапезной, сияли радостью, даже лица почти мирян - тех, которые, вероятно, слушали радио и даже читали мирские газеты и говорили, что приглашен не только Его Преподобие. Нет, осведомленно говорили они, это большой вселенский сбор католических епископов и вновь появившихся баптистских священников, раввинов и адвентистов Седьмого Дня и даже имамов двух мусульманских общин - из Нью-Йорка и с Запада. Но никто из миссионеров не считал, что это имеет хоть какое-нибудь значение. Главная ответственность будет лежать на плечах Его Преподобия.

- О, благослови Господь марсиан, - прошептал Сет через стол. Он не смотрел на Эванджелину, но ответила ему именно она.

- Да, и восхвалим Его Преподобие, ибо он благословит их!

Это был самый лучший день в жизни Сета, даже по сравнению со всеми теми чудесными, благословенными днями, начиная с того, когда он прочел на конечной остановке автобуса о приглашении на одну из трапез всеобщей любви, которые устраивал Преподобный для усталых и павших духом, и пошел туда. Он записался в служители Преподобного еще до конца того вечера. С тех пор его жизнь была сплошным счастьем, - ну, скажем, почти сплошным счастьем: Преподобный говорил, что ко всяческим трудностям и разочарованиям следует относиться как к испытанию веры, и подобные мелкие испытания время от времени могут встретиться даже на службе у Преподобного. Но, сравнивая свою жизнь в Святой Обители с тем пустым и бесплодным существованием, которое он вел прежде, Сет знал в сердце своем, что устами Преподобного воистину говорит глас Божий.

Сет был уверен в этом абсолютно и окончательно.

Он не ведал сомнений… ну, разве что иногда, когда какой-нибудь несведущий чужак хватал его за рукав и начинал толковать что-то насчет офисных зданий и акций рудников, принадлежащих Преподобному, и еще двух личных ?? но потом сомнения проходили.

В то утро в душе Сета не было никаких сомнений. Каким же чудесным обещал быть этот день!

А когда Сет получил назначение на день, все стало совсем чудесно. Когда утром вестник (распорядитель) стал отбирать миссионеров в аэропорт Ньюарк, первой он взял Эванджелину. Сет дрожал - молился - надеялся -и вот, когда он почти утратил надежду, вестник глянул в его сторону и произнес:

- И ты, брат Сет.

О да, несомненно, - этот день был настолько прекрасен, насколько это вообще возможно по сю сторону благословенных Небес Преподобного. Аэропорт Ньюарк -лучшее назначение, о каком можно мечтать!

Ну да, конечно - любое поручение замечательно, если выполнять его вместе с Эванджелиной, но все же бывают поручения более и менее приятные. Например, братьям и сестрам, назначенным на автовокзал при аэропорту?? или на железнодорожные вокзалы, приходилось добираться до места пешком. Как и тем, кто проповедовал на Пятой Авеню или у отелей - только этим в это время года приходилось еще и конкурировать со всеми этими уличными Санта-Клаусами с их дурацкими колокольчиками. На Уолл-стрит ездили в подземке. В аэропорты имени Кеннеди и Ла-Гуардиа - тоже, только тогда еще приходилось пересаживаться на автобус, и до Кеннеди добирались больше часа.

Ньюарк, конечно, лучше всего. Туда отправлялись семь миссионеров: там были очень большие залы ожидания. Зал ожидания - это место, где можно не торопясь поговорить с людьми. Свободных мест много. Можно спокойно ходить с буклетами и говорить на ходу. В старом здании было тесно, и все куда-то торопились, так что им некогда было взять цветок и ответить на вопрос, действительно они счастливы, счастливы по-настоящему. Но зато авиалинией, примыкавшей к старому зданию, пользовались молодые люди из тех, которые часто прислушиваются к посланию надежды из уст Преподобного.

Но для Сета в Ньюарке в тот день важнее всего было то, что туда миссионеров отвозили на одном из микроавтобусов, и ехали в них по двое на сиденье. И очень может быть, что он окажется на одном сиденье с Эванджелиной!

Нет, Сет был совершенно убежден, что это, должно быть, счастливейший день в его жизни.

На самом деле все вышло немножко не так, как могло бы.

Для начала, когда Сет собрался получить задание, оказалось, что все говорят о марсианах. И Тад, вестник группы, не сразу вспомнил, что у него есть поручение для Сета.

- Не знаю, чего им надо, но лучше иди прямо сейчас -да побыстрее, мы через пять минут выезжаем.

Сета хотел видеть вестник-казначей. А надо ему бьгло поговорить о наследстве, недавно полученном Сетом.

- Восхвалим Его Преподобие, - сказал он. - Адвокаты сообщили тебе об этом, брат Сет?

- Нет, брат вестник, - тотчас ответил Сет. Хотя вообще-то вопрос был дурацкий: как это ему, Сету, могли что-то сообщить, так, чтобы вестники не узнали об этом раньше него?

- Я думаю, - рассудительно заметил вестник, - что, если ты в ближайшие два-три дня не получишь письма, тебе следует им позвонить. В конце концов, какое право они имеют удерживать эти деньги, если твоя тетя Эллен хотела отдать их тебе, не так ли? Сколько там всего, чуть больше шести тысяч восьмисот долларов?

- Тетя еще собиралась оставить мне серебряный чайный прибор.

- Ах да! Этот прибор будет замечательно смотреться на Святом Столе! Преподобный, несомненно, похвалит тебя, Сет, за то, что ты так хорошо распорядился своим наследством. Не исключено, он даже пожелает сделать это лично! Возможно, он призовет тебя к Святому Столу, прямо посреди трапезы, на глазах у всех, и сам станет говорить с тобой!

- Восхвалим Его Преподобие! - воскликнул Сет. -Я позвоню адвокатам.

- Да, так будет лучше. Скажем, в тот понедельник -если тебе не сообщат раньше. Я договорюсь, чтобы меня вызвали, и я помогу тебе разобраться с ними, если они полезут не в свое дело - ты ведь знаешь, на что они способны, эти адвокаты!

Разговор не занял много времени; но к тому времени, как Сет вышел на дорогу, где ждал автобус, остальные уже столпились у двери.

Среди них был один незнакомец, высокий, краснорожий человек, похожий на футболиста, лет десять как потерявшего форму. Он явно не принадлежал к служителям Преподобного, но почему-то стоял на тротуаре и смотрел на них. Стоял он на дороге у Сета.

- Извините, сэр, - сказал Сет, прошмыгнув мимо. Краснорожий ухмыльнулся. Сет сразу же узнал эту презрительную ухмылку мирянина, насмотревшегося непотребных телепередач о Преподобном.

Он к этому привык. Среди мирян всякого насмотришься. Большинство ньюйоркцев, каждый день торопливо проходивших мимо отеля, понятия не имели о том, кто теперь его занимает, а если бы и знали, им было бы все равно. Но были и другие, любопытные. Всегда находились проныры, которые так и норовили пролезть во входную дверь или заглянуть за занавешенные окна, высматривая Бог знает что. Стоит только выйти за дверь, исполняя святое поручение Преподобного, как сразу же наверняка наткнешься на полдюжины зевак и бездельников, что пялятся на тебя, высматривая, не похож ли ты на зомби и не остекленевшие ли у тебя глаза. Если это туристы, то они просто щелкнут тебя на пленку. Местный заржет и отвернется с наглым видом нью-йоркского всезнайки - видали, мол, и похлеще.

Краснорожий с виду не походил ни на тех ни на других. Сет решил, что он относится к третьей разновидности, самой худшей. Фанатик, ненавидящий Преподобного и все его труды, тот, что плюет тебе в лицо, когда ты предлагаешь ему Цветок Мира.

Сет встал рядом с Эванджелиной, прикрывая ее от чужака - хотя, возможно, делать этого и не стоило: тот равнодушно отвернулся и пошел прочь. Сет смотрел ему вслед, но незнакомец, не оборачиваясь, скрылся в толпе.

- Сет! - нетерпеливо окликнул его вестник группы. -Мы ждем!

Так и вышло, что Сет вошел в автобус последним. И Место рядом с Эванджелиной оказалось занято. Он, разочарованный, пролез в конец салона.

Ужасно обидно, что он оказался сзади. В центре салона шла оживленная беседа.

- Преподобный будет рядом с президентом Соединенных Штатов и всякими иностранными шишками, -сообщила сестра Миранда. А брат Эверетт объявил:

- Его по телевизору покажут! Ей-Богу, нам тоже разрешат посмотреть!

Эванджелина - Сет мог поклясться, что это ее голос, хотя лица он не видел, - спросила:

- А эти существа - они на самом деле марсиане?

Не успела она договорить, как ей ответили сразу двое или трое:

- Конечно, марсиане! Сам Преподобный сказал! Преподобный бы не стал говорить такого, если бы не знал точно!

Служители были как никогда близки к ссоре, но вестник, сидевший за рулем, не дал ей разгореться. Тад управлял не только группой, работавшей в аэропорту Ньюарк, - он окончил управленческий колледж Преподобного, расположенный где-то на ферме в графстве Сассекс, а, стало быть, должен был занять высокий пост в церкви.

- Споем, братья и сестры! - воскликнул он, когда автобус влился в поток машин, двигавшихся к въезду в тоннель Линкольна, и голоса спорящих слились в дружном хоре.

Сет добросовестно старался присоединиться к любимым старым евангелическим гимнам Преподобного. Но это было не так-то просто. Он то и дело зевал. Даже здоровый человек на третьем десятке не может постоянно спать меньше шести часов в сутки. Задолго до того, как они выехали из туннеля на шоссе, ведущее к аэропорту (незачем тратить деньги Преподобного на штрафы, что пойдут в карман порочного штата Нью-Джерси), Сет уронил голову на грудь и закрыл глаза.

Он проснулся от толчка, когда автобус въехал на свободное место на подземной стоянке аэропорта. Они были у зала ожидания номер два. Эванджелины не было -все миссионеры, кроме Тада и его самого ушли.

- Ох, Сет, - сказал он, - ты ведь проспал сегодняшнюю проповедь Преподобного, так?

Полуощарашенный Сет открыл было рот, но Тад прервал его и тем избавил от соблазна солгать.

- Конечно, проспал, - сказал он, вынимая кассету из автомагнитолы. - Проповедь была о Марсе, Сет. Преподобный желает, чтобы мы распространили благую весть о том, что спастись могут все. Вообще все! Даже любая тварь, Сет, ибо бесконечно милосердие Господне. Оно простирается на Луну, на Марс, на все дальние галактики. Вот почему Преподобный лично отправился встретить этих марсиан, дабы поведать им о любви и всепрощении Господнем. Ты понял это, Сет? Ты понимаешь, что ты должен проповедовать?

- Думаю, да, брат Тад - пробормотал Сет.

- Тогда иди и говори! Возьмешь на себя кафе и один из выходов на посадку от зоны проверки билетов вплоть до контрольного пункта службы безопасности. Я пойду к пункту выдачи багажа.

- Хвала Преподобному, - машинально ответил Сет и, выскользнув из автобуса, отправился работать.

Было время, когда Сет Маренгет не служил проповедником добродетелей Преподобного.

На самом деле в свои юные годы Сета вообще очень мало волновала добродетель. Он был мирянином. Еще в начальной школе он пил пиво. В старших классах он курил марихуану. Он думал, что в колледже ему будет интереснее, поскольку специализировался по астрономии и физике, которые для него были полны романтики, но все получилось совсем не так. Вылетев с первого курса, он попытался глотать транквилизаторы, чтобы не думать о том, что скажет его отец по поводу его оценок, и амфетамин, чтобы аврально подготовиться к экзаменам, которые он так и так бы не сдал. Тогда он и понял, что ему больше нравится курить марихуану, чем ходить в колледж. Его отец постарался смириться с тем, что его сын никогда не окончит колледж. Это было нелегко, да и недостаточно - реальный мир был куда более взыскателен. В нем не было хорошей работы для юноши без высшего образования и без опыта работы в бизнесе.

Кроме того Сету казалось, что отцу и Грейс - его мачехе -не слишком нравится, что он слоняется по дому и ждет, пока что-нибудь не произойдет.

Он все же работал, но недолго. Он пытался работать в «Макдональдсе» и «7-11», но это было не особо лучше, чем вовсе не иметь работы. Затем он подался в кришнаиты.

Некоторое время это внушало надежды. Ему многое нравилось у кришнаитов, но он не мог полностью отказаться от мяса. Еще ему не нравилось брить голову. Уйдя из кришнаитов он оказался на перелутье. Он мог бы ступить на куда более опасный путь, если бы в один благословенный день не обрел благословенного Преподобного.

Чудесный, благословенный день! (Сету время от времени приходилось напоминать себе об этом.) Преподобный дал ему цель в жизни и причину жить. Более того. Преподобный дал ему кров.

Для Сета это было даже лучше, чем для прибывавших с каждым днем новообращенных - с влажно блестящими глазами, полных надежды и восхищения, поскольку Сет стал в Обители своего рода знаменитостью.

Собственно, сам Сет был тут ни при чем - прославиться ему помогло поведение его отца. Когда после первой недели пребывания в Обители Сет послушно позвонил домой - по прослушиваемому телефону - чтобы его родители не заявили о нем как о без вести пропавшем, он был уверен, что его отец будет вне себя от ярости. Но отец удивил его. После первого минутного изумления и испуга на другом конце провода замолчали. Такое молчание бывает, когда человек прикрывает трубку, чтобы обсудить вопрос с кем-нибудь еще. Затем отец Сета заговорил снова и поздравил его. Отцу и Грейс не понадобилось даже минуты, чтобы решить, что с учетом всего Сет, может быть, сделал как раз то, к чему всегда стремился.

Потому с самой первой недели пребывания в Обители Сета выделили как нечто особенное. Он был почти единственным среди молодых мужчин и женщин, чьи родители не противились его решению. Когда же родители действительно были против, то временами доходило до судебных разбирательств или нанимали этих сатанинских депрограммеров, о которых шептались в минуты перед вечерней молитвой. Из-за этого Сет рано получил признание у вестников, и они часто давали ему поручения в мир. Когда мамаши средних лет со слезами, а папаши с угрозами приходили требовать права на разговор по душам со своими отпрысками, Сет, вежливо отказывая им в свидании, мог, по крайней мере, предложить им позвонить своему собственному отцу, чтобы те успокоились.

Конечно, Сет никогда в точности не знал, что может сказать его отец, если кто-нибудь из них когда-нибудь позвонит. Но это помогало отделаться от родителей.

Что сказала бы его настоящая мать, не знал никто, тем более Сет. Он не видел ее с тех пор, как она сбежала вместе с мужем соседки. Сету тогда было три. Он считал, что именно это событие изменило его жизнь. В отношении религии точно, потому что отец вышел из католичества, когда женился на Грейс - та не желала ходить к мессе. Вопрос о католическом воспитании больше в доме Маренгетов не поднимался никогда. Однако в Святой Обители он то и дело возникал в разговорах. Среди последователей Преподобного были бывшие приверженцы чего угодно - от унитариев до баптистов и, конечно, весьма много бывших католиков. Сет знал, по меньшей мере, двоих, которые раньше даже собирались пойти в священники, пока не познакомились со столь же упорядоченным, но несколько менее суровым образом жизни Преподобного. Если не считать девушек вроде Эванджелины, которая твердо была намерена вернуться к своему старому пресвитерианскому священнику и, рыдая и всхлипывая, провести три часа в собрании, прежде чем окончательно решилась переступить порог Обители. В первую очередь именно это свело Сета и Эванжделину вместе - до некоторой степени «вместе», пока Преподобный не прикажет (если только прикажет) им как-либо сблизиться. Отец Эванджелины был из тех папаш, которых Сет вежливо и ласково посылал - это было нелегко, поскольку тот был разъярен до белого каления.

- Не хочет меня видеть? Что значит не хочет видеть! Я Тим Верди!Я тебе не сопляк какой, чтобы меня выпихивать! Я ее отец!

Но Сет был непреклонен, и под конец этот человек ушел, угрожая. Когда он рассказал об этом Эванджелине, она поблагодарила его.

Сет нежно улыбнулся, вспоминая об этом. Какая же Эванджелина стойкая! Какой чудесной женой была бы она ему… если только Преподобный в неизмеримой мудрости своей решит, что быть посему.

По аэропорту в ожидании ранних рейсов слонялось множество народу, но это не значило, что здесь было много возможностей для проповедников. Пассажиры ранних рейсов всегда торопились. Сет работал вовсю, но не слишком преуспел, поскольку нужного для работы сырого материала ему не попадалось. Туристы чартерных рейсов сбивались в стадо и разговаривали только между собой, сторонясь чужаков, так как ужасно боялись пройти не через тот выход или прослушать объявление о том, где они могут получить свои бесплатные фишки для казино и билеты в ночной клуб. Бизнесмены, спешащие на ранние встречи в другие города, ничего не желали видеть, с головой уйдя в предварительную работу над документами из своих атташе-кейсов. Девятичасовыми утренними рейсами летела, в основном, именно такая публика. К десяти тридцати Сет раздал меньше дюжины поникших Цветов Мира. В кармане его не было и десяти долларов, вырученных за цветы, и ни один человек не сказал, даже и не солгал, что ему было бы интересно побывать на братской трапезе.

Был такой момент, когда во всем зале в поле зрения не оказалось буквально никого, кроме неподвижных предметов обстановки вроде клерков в кассах предварительной продажи билетов и охранников службы безопасности. Предлагать кому-нибудь из них Цветок Мира было бесполезно. К ним уже столько раз приставали с этим, что они, не глядя, качали головой.

У Сета начали ныть ноги.

Он знал, что ему следует сделать - пойти в другой конец зала, в кафе. Там кто-то должен быть. Может, даже там будет сидеть довольно много людей, слишком усталых для того, чтобы завязывать с ними разговор. Хотелось же ему совсем другого - сесть и дать отдохнуть своим ногам.

Он понимал, что для бизнеса это такое «ай-ай-ай», что дальше некуда. Это шло вразрез с наставлениями вестников и даже в какой-то мере было противозаконно. В конце концов, именно за этим и наблюдала служба безопасности аэропорта. Разница между осуществлением права человека на свободу вероисповедания и свободу собраний, с одной стороны, и бездельем - с другой была в данном случае очень небольшой. А если сидеть, так вообще никакой разницы не будет.

Что было еще хуже - для Сета - так это то, что перед ближайшим рядом пустых кресел стояли платные телевизоры, и кто-то оставил один из них включенным.

Когда-то, в дни своей мирской жизни, до знакомства с Преподобным, Сет обычно убивал бесконечно тянущееся между пробуждением и вечерним сном время, сидя перед телевизором. Теперь телевидение практически исчезло из его жизни. Иногда он бросал короткий взгляд на экран в витрине универмага на углу, когда выходил на проповедь, но в этом случае не расслышишь звука. Неприятно. Еще реже бывали и без того весьма нечастые случаи, когда некоторых счастливчиков-служителей приглашали в общую комнату вестников посмотреть новости или даже повторение «Я люблю Люси» или «Шоу Мэри Тейлор Мур» в драгоценные дозволенные вестникам часы между ужином и вечерними молитвами. Вытянув шею, Сет увидел, что на маленьком экране показывали одну из старых мыльных опер. Может, «Все мои дети» или «Пока Земля вертится» - если не следить за персонажами, не поймешь, что именно. Кроме того, Сет уже несколько месяцев не смотрел ни того, ни другого сериала.

Он благочестиво отвернулся. Долг призывал его идти в кафе, а не убивать в безделье те драгоценные часы, что принадлежали Преподобному!

Проходя мимо длинного рядя пустых телефонных кабинок, он замедлил шаг. Не то, чтобы он подумал о наследстве тетушки Элен. Он уже и так подробно обдумал все это, когда получил известие о ее завещании - он действительно очень много об этом думал, а вестники Преподобного помогали ему разобраться в его мыслях.

«Она хочет, чтобы на свадьбу ты получил серебряный чайный сервиз? Да, Сет, это очень мило, но ведь когда мы заводим семью, мы не должны жить, как все миряне, ведь так? А деньги - о, Сет, сколько же добра можно сделать на эти деньги, распространяя по усталому миру проповедь Его Преподобия о спасении!»

- Хвала Его Преподобию, - сказал он тогда, и на этом все закончилось. Почти закончилось. Когда он вошел в кабинку, закрыл дверь и с удовольствием сел на маленькое сиденье, вопрос еще не сложился у него в голове. Он просто хотел отдохнуть минутку, пока его никто не видит.

Почти не думая, он засунул руку в карман, позаимствовал четверть доллара из тех денег, что собрал для Преподобного и набрал номер для междугородных переговоров - с оплатой за счет абонента.

Телефон в адвокатской конторе ответил сразу же, через секунду сам адвокат взял трубку. У него был приятный высокий голос, и на робкий вопрос Сета он ответил немедленно:

- А, мистер Маренгет! Я счастлив сообщить вам, что суд по делам об опекунстве подтвердил завещание. Мы ждем только официальных документов. Через несколько дней мы, видимо, сможем распределить наследство. Скажите, мистер Маренгет, у вас что, проблемы с налогами? Я думаю, мы сможем получить ваше наследство еще до конца года, если дело в этом.

- Нет, дело не в налогах.

- Понимаю. - На другом конце провода несколько мгновений была тишина. - Ну, если вам, мистер Маренгет, нужны деньги прямо сейчас, я уверен, что вполне можно было бы, в конце концов, выдать вам часть вашего наследства. Конечно, сумма не может быть выше тысячи долларов - если вас это устроит.

- Пока не надо, - сказал Сет, поблагодарил адвоката и повесил трубку. Он положил в карман четверть доллара и задумчиво поджал пальцы. Ноги уже не болели, пора было приниматься за дело Преподобного. Кафе…

В кафе на самом деле возможностей для работы было полным-полно, и он на некоторое время нашел себе занятие. Там была группа японских туристов. Хотя они и не слишком хорошо говорили по-английски, они определенно не были враждебно настроены. Когда он вышел из кафе, началась посадка на огромный толстобрюхий самолет восточного направления в Орландо, еще один летел в Пуэрто-Рико, и народу там было слишком много, чтобы хоть немного поговорить с ними. Пока он медленно прокладывал себе путь вдоль очередей, выстроившихся перед пунктом рентгеновской проверки, затем шел по залу ожидания, разговор с адвокатом выветрился у него из головы.

Судьба благоволила ему. Когда он добрался до зала ожидания, там вокруг телевизора сгрудились трое молодых людей с привязанными у них за спиной конструкциями в форме буквы «А».

Они смотрели передачу о Марсе. Великолепно!

- Возьмите цветок, - сердечно сказал Сет и продолжил на одном дыхании: - Собираетесь посмотреть, как высадятся марсиане?

- Считайте, что так, - улыбнулась одна из бывших в группе девушек - та, у которой волосы были покороче.

Сет почувствовал твердую почву под ногами.

- Я держу пари, - с вызовом сказал он, - что вы не знаете о том, что сам президент пригласил Его Преподобие встречать марсиан! Президент! Я не знаю, как вы относитесь к президенту, - он не мог понять их реакции, потому решил не вдаваться в крайности, - но что бы вы о нем ни думали, он не мог бы поступить лучше. Его Преподобие собирается передать этим бедным, заблудшим марсианским душам благую весть Господню о любви, милосердии и прощении. - Он уже воткнул цветок в украшенный бахромой жилет третьего из них - бородатого, но с виду миролюбивого мужчины. - Ведь это всем нам нужно, правда? - спросил он. Один из риторических вопросов, подразумевающих положительный ответ, который задается, чтобы настроить обрабатываемого на согласие. Ответа он не стал ждать. - Что вы собираетесь делать? Разобьете палатки за Банана-ривер и будете наблюдать за приземлением корабля? Черт, это здорово! Ладно, давайте я оставлю вам адрес. Если вам понадобится хорошая домашняя еда и уютное местечко для ночлега, то у Его Преподобия в Орландо есть Обитель. Вас там встретят с распростертыми объятиями. Никто не станет вас беспокоить. Вам ни за что не придется платить и ничего не придется делать. Это просто приятное место, где хорошо кормят и где полно доброжелательных людей. Что вы теряете?

Объявили о посадке. Но все трое взяли адрес и выслушали его. Когда они ушли, Сет увидел, что передача о Марсе все еще продолжается.

Это был соблазн, даже более сильный, чем мыльная опера! Сету было трудно устоять.

Когда-то его мысли и его любовь были отданы космическим полетам так же, как сейчас - Преподобному. Может, это была не столь же сильная привязанность, но почти такая же. В детстве он был самым ярым фанатом космоса во всем квартале. В школьной библиотеке он перечитал все о Луне, Марсе и всех чудесах вселенной. Это так и осталось увлечением - Сет не посвятил свою жизнь этому - но тем не менее интерес к космосу никогда не покидал его. Три года назад, когда Сет был еще мирянином, экспедиция Сирселлера на двух космических кораблях вышла на низкую околоземную орбиту и направилась к Красной Планете. Он был потрясен до глубины души. Всем сердцем он желал очутиться там. Он даже некоторое время подумывал еще раз поступить в колледж - пройти курс астрономии и физики или чего-нибудь, что позволит и ему, Сету Маренгету, получить шанс попасть в одну из этих чудесных экспедиций, полных приключений и открытий.

Конечно, он ничего такого не сделал. Но до сих пор он помнил, с каким благоговением и восхищением он смотрел, как стартовали два огромных корабля экспедиции Сирселлера, величественной процессией покидая орбиту один за другим, а расплывающиеся хвосты почти незаметного ионизированного газа мягко и необратимо подталкивали их по направлению к Марсу.

Гибель при посадке ракеты с экспедиционным оборудованием и запасными частями стала для него личным горем, болезненной, незаживающей раной.

А вместе с ней погибли и последние мечты Сета стать астронавтом. Для чего? Это же очевидно, что и на Земле, и на Марсе дела одинаково идут вкривь и вкось.

И все равно Сет помнил это очарование. Он нерешительно остановился перед телевизором. Передача шла прямо с мыса Канаверал. За спиной у телекомментатора, рассказывающего о подготовке к завтрашней встрече, Сет видел огромную посадочную полосу, на которую сядет уцелевший корабль.

Это все решило для Сета. Встреча! Конечно же! Разве сам Преподобный не собирался присутствовать среди всех этих великих и прославленных людей, собравшихся приветствовать космических путешественников? Никто не сможет его упрекнуть, если он минуточку послушает то, что скажет о присутствии Преподобного мирской комментатор…

Насчет этого он ошибался. Только он сел в маленькое тесное кресло, как сзади послышался укоризненный голос Тада.

- Ох, Сет, что Же ты делаешь? Сет быстро встал.

- Я думал, что смогу увидеть самого Его Преподобие…

- И ты обязательно увидишь Его Преподобие, -сказал Тад, - в надлежащем месте и в надлежащее время. Но не сейчас и не здесь.

- Простите, - извинился Сет.

Вестник принял его извинения и сказал только:

- Пора обедать.

И, когда они пошли прочь, чтобы собрать остальных и перекусить сандвичами в автобусе - у них было на то законных двадцать минут - добавил:

- Я изменил назначения на сегодня. Мне придется после ленча съездить в Обитель, чтобы привезти еще книг. Вместо меня с тобой во втором зале ожидания будет работать сестра Эванджелина.

Сет редко столь горячо присоединялся к общей молитве перед едой.

Обеденный перерыв был, конечно, весьма недолгим. Миссионеры никогда не тратили на еду больше двадцати минут. Да никто и не хотел большего. Вестники Преподобного не раз ясно давали понять, что каждый миг на этой земле есть особый и неповторимый дар Господень. И ни одно из этих мгновений не должно тратить на такие мирские вещи, как бездельное сидение за едой. Но никогда прежде эти двадцать минут не пролетали так быстро. И никогда не были полны такой нежности, поскольку сестра Эванджелина коснулась его пальцев, когда передавала ему горчицу. Сет всем телом впитывал исходящее от нее тепло - она сидела прямо рядом с ним, а впереди был еще целый многообещающий день!

Перекусывая, миссионеры отчитывались о проделанной работе. Тад тщательно подсчитывал добровольные пожертвования на глазах у всех, чтобы все могли подписать квитанции, которые потом попадут к вестнику -казначею Обители. Когда черед дошел до Сета, у Тада челюсть отвисла.

- Сет! У тебя же здесь восемьдесят три доллара! - еле дыша, произнес он. - Это же пятидесятидолларовая бумажка!

- Ну, да. Я думаю, что этим благословенным жертвователем был японец, - гордо сказал Сет, ощущая восхищение Эванджелины. - Он не слишком хорошо говорил по-английски, но я уверен, что он хотел, чтобы я взял эти деньги на благо дела Его Преподобия.

- Не вижу в твоем списке ни одной японской фамилии, - недовольно сказал Тад. - Разве тебе так часто приходится встречать таких щедрых людей, Сет? Таких людей надо запоминать и благодарить - может, сам Его Преподобие написал бы ему письмо.

- Он не понял меня, когда я спросил, как его зовут, - объяснил Сет. Он подумал было добавить, что этот человек, похоже, не слишком был уверен в достоинстве бумажки, когда вытащил ее из пачки. - А потом, он уже должен был спешить на свой самолет.

Тад поджал губы, затем все же решил расщедриться на похвалу.

- Ты хорошо поступил, Сет, - сказал он, - хотя в другой раз Его Преподобие может захотеть, чтобы ты усерднее спрашивал имена.

Он повернулся к квитанциям.

- Я никогда не собирала таких пожертвований, Сет,-прошептала Эванджелина. А девятнадцатилетний Бруно сказал с завистью:

- Ты рассказывал о проповеди Его Преподобия о марсианах, Сет? Я пытался, но надо мной только смеялись.

- Да, конечно. Я объяснял, что марсиане тоже достойны милости Господней, хотя Христос пришел сначала к нам, чтобы отдать Свою жизнь, дабы искупить грехи наши.

- Его Преподобие не говорил этого, - Тад оторвался от квитанций и остро посмотрел на него.

- Нет, но это разумно, - заспорил Бруно, быстро изменяя своей лояльности, - разве можно вообразить, что Спаситель принял бы образ одного из этих тупых животных?

И это тоже было хорошо - о, в этот прекрасный день все было прекрасно - потому что Тад теперь набросился на мальчишку.

- Животные? Да как они могут быть животными, если сам Его Преподобие сказал, что у них есть души? Он сказал, что и они могут спастись, значит, у них есть души. Значит, они не животные - что говорит Его Преподобие о различии между человеком и животным?

- У человека есть душа, - мрачно проговорил Бруно. -Ладно, если они не животные, то кто они?

- Марсиане, - сурово сказал Тад, объясняя этим все.

Пока Бруно получал взбучку, а остальные зачарованно слушали, Эванджелина встала, чтобы собрать вощеную бумагу и пластиковые стаканы из-под «Кул-Эйд». Сет вскочил, чтобы помочь ей. Хотя сейчас их руки встречались как никогда часто, вестник был слишком увлечен чтением нотаций Бруно.

Сет же считал каждое мгновение, когда их руки встречались. Он ощущал эти мгновения необыкновенно остро. Каждый нерв кончиков его пальцев отзывался покалыванием на каждое ее прикосновение. И своим полным блаженства сознанием он отмечал, что она не пытается избегать этих прикосновений.

В такой благословенный день возможно все!

Возможно даже, что тайные планы, которые Сет проворачивал у себя в голове, смогут осуществиться на деле. Сейчас четверг, думал Сет. В субботу ему предстоит еженедельная беседа с глазу на глаз со своим духовным наставником из вестников. Это вестник, Эндрю, сам однажды поставил вопрос о том, что рано или поздно Сету обязательно придется жениться - не столько ради блага самого Сета, и, уж конечно, не ради страсти или похоти, а потому, что таково желание Преподобного. Об этом говорил и Преподобный. Он учил, что женитьба есть дело благое, ни в коей мере не противное вере и преданности Высшему Царствию, если, конечно, она устроена надлежащим образом. Преподобный определил, что есть надлежащий образ. Он сам решал, кто из его последователей когда и на ком женится.

С этим, конечно, не поспоришь. Но, конечно же, нет никакого греха в том, если Сет напомнит Эндрю, что он ощутил зов, и что, по его мнению, сестра Эванджелина -скромная и преданная девушка…

Весь этот день, проведенный в зале ожидания номер два, Сет строил планы и мечтал. Когда автобус уехал к залу ожидания номер один, сестра Эванджелина предложила благословить его по-сестрински на миссионерское подвижничество. Едва Сет, вынырнув из своих чудесных грез открыл рот, чтобы ответить тем же, звук его голоса перекрыл рев мотора другой машины, и все мечты мигом развеялись.

К ним на полной скорости подкатил, взвизгнув тормозами, огромный черный лимузин. Машину занесло. Она остановилась у бордюра. Из нее выскочили трое мужчин. Один грубо отшвырнул Сета, двое других схватили девушку. Сет ни минуты не сомневался в том, что происходит. Любой миссионер сразу разобрался бы в этой ситуации - их все время предупреждали, что такое может произойти с любым из них в любой момент.

Депрограммеры. И когда двое мужчин попытались затащить визжавшую и отбрыкивавшуюся Эванджелину в машину, он прыгнул сзади на ближайшего из них и во все горло стал звать на помощь.

- Похищение! - вопил он. - Кто-нибудь! На помощь! Полиция!

Мужчины были рослыми и сильными, к тому же их было трое. Но Эванджелина отбивалась от них изо всех сил - царапалась, лягалась, стараясь не позволить затащить себя в открытую дверь лимузина, в то время как Сет катался по земле, сцепившись с громадным краснорожим мужчиной, которого он однажды видел у Обители. Конечно, двое молодых людей не смогли бы справиться с противниками. Они столкнулись с профессионалами, которые зарабатывали себе на жизнь, похищая молодых людей из сект Муни, кришнаитов или наукологов и бились над ними до тех пор, пока они не соглашались вернуться к родителям. Но, какими бы здоровенными ни были эти похитители, ломать им кости они не хотели… И - о, чудо! Из-за угла медленно выехал старый ржавый военный фургон, из которого выскочили и побежали к ним четверо новобранцев, направлявшихся к новому месту службы. Это решило дело. Мужчины, ругаясь, отшвырнули Эванджелину и Сета и вскочили в лимузин прежде, чем солдаты успели подбежать к ним.

- Что тут стряслось? - крикнул один из солдат.

- Я запомнил номер! Идем, найдем полицейского! -ответил другой.

Эванджелина и Сет, как могли, убедили новобранцев, что все уже в порядке, и что не надо звать полицию (поскольку указания Преподобного на этот счет были весьма ясны)… и что им действительно нужно, так это позвонить по телефону в Обитель и рассказать о случившемся… если, конечно, кто-нибудь из солдат одолжит им несколько монет для телефона…

…Когда, наконец, они связались с Тадом и другими миссионерами, работавшими в аэропорту, и спешно прибежавшие Сет и Эванджелина с благодарностью забрались в автобус, все они согласным хором воздали хвалу Его Преподобию и Господу, и восславили служение во имя Господне. После этого Тад и еще один старший вестник по имени Уэнделл попросили прощения и вышли на минутку. Прочие умоляли Сета и Эванджелину рассказать им все, до самой последней мелочи, о том, что депрограммеры делали, говорили и чего хотели.

Вернувшись, Тад открыл дверь и заглянул внутрь. Вид у него был весьма серьезный. Сет машинально чуть было не выпустил руку Эванджелины, затем снова воинственно вцепился в нее, но вестник думал не об этом.

- Ты хорошо поступил, Сет, - сказал он. - Его Преподобие очень доволен.

- Так Его Преподобие знает? - изумился Сет.

- Его Преподобие знает все, - сурово ответил Тад. -И он желает наградить тебя за твое мужество и самоотверженность. Кроме того, неплохо бы увезти сестру Эванджелину на время из этих мест. Уэнделл?

Уэнделл сунулся в дверь и неприветливо посмотрел на Сета, подав ему два конверта с билетами на самолет.

- Это тебе, Сет, - ласково сказал Тад. - Вы вдвоем летите во Флориду следующим рейсом.

- Во Флориду? - хлопая от удивления глазами, повторил Сет.

- Конечно, во Флориду! Сейчас это лучшее место для вас, кроме того, там нужны миссионеры, чтобы встречать марсиан. Вы будете служить Его Преподобию на мысе Канаверал!

Глава семнадцатая. «Тайм мэгэзин»: «Мы ждем с нетерпением и радостью»

Капитан Сирселлер, с вами говорит президент. Капитан Сирселлер, я хочу вам сказать, что вся Америка, весь мир молится за вас сейчас, когда вы уже почти на пороге нашей любимой Земли. Мы приветствуем вас как героического руководителя экспедиции и раскрываем дружеские объятия вашим необычным пассажирам.

Капитан Сирселлер, мы с нетерпением и радостью ждем того момента, когда сможем сказать вам: «Добро пожаловать домой».

Когда фантастические марсиане Джорджа Герберта Уэллса прибыли в Англию в 1897 году, они несли с собой тепловые лучи, словно вампиры, высасывали кровь порабощенных землян и разрушали все, созданное человеком (сорок один год спустя они вызвали вторую волну паники - уже в Америке, в результате знаменитой радиопостановки другого Уэллса, уже Орсона). Нынешние пришельцы с Красной Планеты не таковы. Наших теперешних марсианских гостей зовут Александр, Боб, Кристофер, Дорис, Эдуард и Гретель и, по словам пандитов, они принесли нам очень необходимое вливание средств в экономику, блестящее зрелище для зачарованных толп и - кто знает? - быть может, новое предназначение нации.

Начнем с того, что вдруг, откуда ни возьмись, появились деньги для развития нашей застопорившейся экономики. Последнее, самое большое ассигнование на возрождение американской космической программы составило сумму в сорок два миллиарда долларов. В этом году Санта Клаус пришел в Хьюстон, графство Ориндж и в Хантсвилл в штате Алабама раньше обычного. А шесть новых полнометражных фильмов о Марсе и марсианах, принесших общий доход в 225 миллионов долларов! Расширяющееся производство игрушек, игр и кукол только от розничной продажи в третьем квартале принесло свыше 380 миллионов, а тут еще и Рождество на носу - соперничество Милашки Дорис и Минди Марс будет самым ярким событием рождественской распродажи.

Но, как говорят ученые, это только начало. Химики-пищевики горят желанием заполучить образцы «водорослевой грязи» - бульона из плесенеподобных живых организмов, благодаря которой марсиане смогли выжить в течение нескольких эпох. Можно ли вырастить такие организмы на Земле? Почему бы и нет, говорят агрономы, и видят в этом возможность дешевого, эффективного и окончательного решения проблемы голодающих в слаборазвитых регионах нашего голодного старого мира. Предстоит еще выяснить, что можно позаимствовать из непонятной пока науки и техники марсиан. Какие могут здесь быть открытия, не может пока сказать ни один землянин. Несомненно, медлительные, флегматичные обитатели пещер мало могут способствовать быстрому развитию высокотехнологических наук, но все же есть свидетельства того, что некогда марсиане обладали знаниями, необходимыми для того, чтобы вырыть обширные катакомбы и лабиринты переходов. Марсианский «универмаг Мейси», видимо, содержит когда-то произведенные товары. Это означает, что когда-то здесь должны были существовать фабрики для их производства и соответствующие технологии. Поскольку процесс производства не мог быть позаимствован с Земли, то он почти очевидно основан на совершенно иных технологиях. И, возможно, нам удастся расшифровать какие-то записи вымершего народа и узнать, как вновь запустить наши простаивающие заводы.

Но эти подарки принесут нам рождественские праздники грядущих лет. А нынешним приближающимся Святкам придаст блеска широкая и разносторонняя подготовка к встрече нас, землян, с космическими братьями. В Пасадене, Калифорния, из 456 тысяч розовых бутонов сооружены гигантские фигуры марсианских путешественников для предстоящего Парада Роз. В Ганнибале, штат Миссури, два старинных врага - Маркезе Бокканегра и Энтони Мейкпис Мур зарыли томагавк и объединились для «научных» исследований (весьма прибыльных) того, что они называют остатками пребывания на Земле обитателей Ура - Марса. Даже Папа Римский заразился марсианским безумием - в своем еженедельном газетном столбце в 500 слов он упрекает нас в том, что «марсиане, в отличие от нас, сумели выжить в течение столетий, не боясь перенаселения и не прибегая к помощи искусственного контроля за рождаемостью, точнее, к убийству нерожденных младенцев, называемому абортом». Но все громы и молнии Его Святейшества превосходит то блистательное зрелище, которое будет разыгрываться в следующий четверг на мысе Канаверал, поскольку впервые в истории человечества Земля принимает гостей с другой планеты.

Но кто же будет, как обещал президент, приветствовать путешественников? Для начала, там будут те, кто получил приглашение с золотым обрезом на трибуны для почетных гостей на самом мысе. Таковых шестьдесят шесть тысяч, и плотники до сих пор сколачивают сиденья, с которых они будут наблюдать за приземлением. Ближе всего к посадочной полосе - в двух милях от нее -будут сидеть 104 посла, 26 глав государств, 31 Нобелевский лауреат, 460 членов Конгресса и 1 115 их жен, мужей, родителей, сестер и братьев, 11 тысяч духовных лиц от каждого религиозного направления, 3 200 университетских профессоров, 850 звезд сцены, экрана, телевидения и звуковой дорожки, 19 800 представителей прессы и других средств массовой информации, а также еще 33 914 других Очень Важных Персон будут приветствовать прибывающих исследователей, придавая новый, более широкий смысл термину «очень важный».

Здесь ничего не говорится о примерно 50 000 австралийцев, 500 000 гавайцев, 115 000 жителей Мехико, жителях крайнего юга Техаса и западного побережья Флориды, которые имеют возможность увидеть, как корабль вспыхнет при входе в атмосферу и разделится на ступени при снижении как раз перед посадкой. Также не учитывается примерно миллион (точно никто не знает) гостей, что в палатках, фургонах и спальных мешках обосновались за Банана-ривер прямо напротив мыса - наиболее ранние поселения уже начинают приобретать скваттерский статус. И конечно, в число приглашенных не входят сотни миллионов - возможно, дойдет и до миллиарда -тех, кто сможет наблюдать это зрелище на телеэкране в своей спальне, гостиной или в соседней уютной пивной.

Какие же огромные изменения произошли за этот год! Двенадцать месяцев назад, на этой самой неделе конгрессмен Фил Ингрэм пытался лишить Марс бюджетного финансирования. В ответ на стоны находившейся при последнем издыхании Комиссии по расследованию крушения транспортного корабля, так и не пришедшей ни к какому выводу, Ингрэм высказал мнение, что « катастрофа, произошедшая с экспедицией Сирселлера, означает непростительную трату денег на эту дурацкую затею. Я больше никогда не проголосую за то, чтобы хоть один доллар пошел на такие разорительные расходы». Может, и так, но на прошлой неделе он был внесен в список спонсоров, дающих 42 миллиона долларов по законопроекту «Марс есть Небо». Даже стервятники из комиссии сенатора Брекмейстера приветствовали откровения стукача Сэмпсона по поводу коррупции и сокрытия фактов лишь прохладными возгласами да адвокатскими разговорами о законодательном ограничении. Если бы сейчас и появились какие-нибудь дурные новости с Марса, никто не стал бы слушать.

Мир хочет услышать, что марсиане благополучно приземлились, как и люди, что их нашли. Старик Бродвей наряжается для торжественного проезда героев, самого грандиозного с тех пор, как в 1927 году из Парижа прибыл Линдберг, и уже сейчас команды обеспокоенного Санитарного Департамента устанавливают мусорные баки и рисуют красные, соответствующие цвету родной планеты марсиан, разграничительные линиии вдоль всего маршрута.

Герберт Джордж Уэллс не заходил так далеко в своих представлениях о покорении Красной Планеты. Судя по телефонному опросу «Тайм», проведенному в прошлый четверг, большинство людей знают Александра, Боба, Кристофера, Дорис, Эдуарда и Гретель лучше, чем собственных сенаторов. Марсиане на этой неделе завоевали не только место на обложке «Тайм». Они завоевали наши сердца.

Глава восемнадцатая. За рекой

Весь мир хотел посмотреть на прибытие марсиан. Большая часть жителей Земли это и делала. Когда «Алгонкин-9» вышел на посадочную орбиту, готовясь к приземлению на мысе Канаверал, телестанции всего мира прекратили свои обычные передачи. По всем каналам третьей от Солнца планеты показывали подготовку к встрече гостей с четвертой. Дневные покупатели на лондонской Оксфорд-стрит и парижских Елисейских полях останавливались у витрин магазинов, чтобы посмотреть передачу с мыса. В московских троллейбусах возвращавшийся по домам рабочий люд в меховых шапках следил за полетом корабля, слушая маленькие транзисторные приемники, как и загорелые жители Кейптауна. Дети в домах токийских служащих засыпали перед своими телевизорами, а в Перте детишки, которым позволили не ложиться спать в обычное время, закинув голову, смотрели в небо.

Это была, если так можно выразиться, электронная публика. Но было и много других. Тем, которые могли по-настоящему присутствовать на мысе, радио и телевидения было недостаточно. Нужно было оказаться на том или ином берегу Банана-ривер, и все, у кого были колеса, бензин и время для поездки, в эти дни направлялись туда.

Святая Обитель Преподобного тем утром опустела в шесть часов. В четверть восьмого четыре укомплектованных микроавтобуса пробирались по переполненному шоссе к берегу реки. Сорок два постоянно улыбающихся миссионера, среди которых были Сет Маренгет и Эванджелина Берди, выгрузились из автобусов Преподобного и смешались с готовящейся к встрече толпой на берегу Банана-ривер.

Сета трясло от возбуждения. Он почти забыл о депрограммерах, о беседе с адвокатом по имущественным делам, почти совсем забыл о своих надеждах, связанных с Эванд-желиной. Он глубоко вдохнул знойный воздух флоридского утра и устремил взгляд за реку, туда, где вдали стоял Космический центр имени Кеннеди.

- Ты сюда не баклуши бить приехал! - крикнул ему вестник, возглавлявший их группу. - Давай, принимайся за дело Его Преподобия!

- Хвала Его Преподобию, - по привычке сказал Сет, однако бросил еще один, последний взгляд на громадные здания и остроконечные башни взлетно-посадочного комплекса. Как же все это было чудесно!

Как жаль, что все было так далеко и казалось таким маленьким! Но он был здесь, во Флориде! Ждал прибытия марсиан! Здесь были пальмы! Здесь были яркие тропические лианы - каким-то чудом сотни тысяч ног не растоптали их.

И еще здесь была Эванджелина, которая коснулась его руки и улыбнулась ему, прежде чем отправиться на назначенный ей пост на берегу.

А там за какие-то дни вырос целый город - по подсчетам, там уже было с полмиллиона народу, а люди все прибывали и прибывали. По забитым дорогам ползли всевозможные машины - домики на колесах, жилые автоприцепы, фургончики, иногда семейные автомобили со специальной кроваткой для младенца на заднем сиденье и припасенными в багажнике одеялами для мамы и папы. В счастливой толпе были дети всех возрастов - от грудных младенцев до почти уже вышедших из подросткового возраста тинейджеров со спальными мешками и переносными стереоприемниками на плече. Почти у каждого был телевизор на батарейках, чтобы постоянно быть в курсе того, что творится за рекой, а также портативные кухонные плитки, пластиковые стаканчики и холодильные ящики с бутылками пива и содовой.

Среди них парами ходили дорожные полицейские штата Флорида, которые по возможности отлавливали карманников и утихомиривали пьяниц. Для встречи потока фанатов космоса штат Флорида организовал не только полицейский контроль. Приезжие действительно причиняли штату много хлопот, но они были здесь и желанными гостями. Большой бизнес! По расчетам, каждый из этих тысяч приезжих оставит примерно девяносто пять долларов на бензозаправках, в закусочных «7-11» и «Бургер Кингз». Штат устроил торговлю питьевой водой, привлек к работе полицейские радиофицированные фургоны и организовал по крайней мере три передвижных пункта первой помощи. На берегу реки были поставлены несколько сотен передвижных туалетов, и перед ними уже выстроились очереди неловко переминавшихся с ноги на ногу людей. Были устроены огороженные площадки для потерявшихся детей. Здесь были даже бойкие девочки-гиды из туристского бюро Флориды в белых шапочках домиком и красных, белых и синих шортах, которые ходили в толпе и отвечали на любые вопросы насчет того, где можно устроиться, как найти дорогу и на прочие всевозможные вопросы, которые пожелали бы задать девяностопятидолларовые гости.

Сет с завистью смотрел на мужчину, спокойно гревшегося на солнце на крыше «Эконолина» и смотревшего на экран переносного телевизора. Из телевизора доносился голос Питера Дженнингса, убивавшего время в трансляционном командном центре в ожидании события.

«…«Алгонкин-9» должен сделать еще три витка вокруг Земли, прежде чем ляжет на курс, необходимый для посадки на мысе Канаверал, - вещал он. - Когда корабль приземлится, первым прибывших встретит президент Соединенных Штатов. Затем астронавтов немедленно доставят в карантинное помещение, где НАСовские врачи осмотрят их, чтобы выяснить, насколько их самочувствие позволяет им принять участие в последующих торжествах. В то же время специально подготовленная команда экзобиологов взойдет на борт «Алгонкина» и приступит к деликатной работе по переноске марсиан в специально приготовленные для них передвижные жилища. Но сейчас им, как и всем нам, остается только ждать».

Но затянувшееся ожидание, казалось, никого не беспокоило. Всем хотелось, чтобы этот день никогда не кончался.

В Лос-Анджелесе, Сиэтле и Мехико ранние пташки (или наоборот, те, кто поздно ложится), позевывая, уже настраивались на передачи с мыса. В Нью-Йорке начали открываться офисы, но только самые дисциплинированные из служащих пришли сегодня без портативных телевизоров или транзисторных радиоприемников. В Атлантик-Сити, Нью-Джерси…

В Атлантик-Сити в казино «Юбилей» с доходом в 40 миллионов долларов исполнительный вице-президент спорила со своим боссом, председателем правления.

Спор велся на английском, чтобы мог понять ее муж, что стоял рядом с ней.

- Я же только прошу вас на три часа включить телевизоры, - убеждала Эмили Сэнфорд, бывший полковник Блистательной Армии Ириадески Аррагингама-улутхиата. - Это же историческое событие!

- Да ты знаешь, что за три часа мы потеряем на одних только платных телевизорах более сорока пяти тысяч долларов? Что может быть более историческим, чем сорок пять тысяч долларов США? - ответил бывший генерал (ныне просто мистер) Пхенобумгарат.

- В «Ура» показывают посадку, - ответила Эмили. -В «Алмазной подкове», наверное, тоже. Вы хотите, чтобы наши игроки отправились в «Ура» или «Триумф»?

Пхенобумгарат содрогнулся. Он посмотрел на ее мужа.

- Что скажет наш директор по общественной информации?

- Включите, - немедленно ответил Чарли Сэнфорд. -Не забывайте, сейчас еще утро. Мы пока работаем только на девятнадцать процентов наших возможностей и… - он замялся, затем упрямо закончил: - И, между прочим, это настоящие марсиане, дядюшка Пхенобумгарат. Прошу вас, мне бы хотелось, чтобы мы поступили правильно.

Бывший генерал помедлил. Затем, приняв решение, сказал только одно:

- Йом.

Подумал еще немного и добавил:

- Ладно, но только в комнатах платного телевидения. В конце концов, игроки вполне могут потянуть за рычаг пару раз, пока будут смотреть за посадкой. К тому же, как ты говоришь, моя дорогая Аррагингама-улутхиата, это историческое событие.

Как всегда, объясняли на занятиях вестники Преподобного, для установления контакта требуется: пять секунд - чтобы подойти, пять секунд на то, чтобы прикрепить Цветок Мира на груди возможного клиента и, самое большее, десять секунд для того, чтобы выяснить, хочет ли клиент побеседовать. Даже в худшие времена миссионер мог установить до трех контактов в минуту, и, согласно статистике, из сотни контактов в среднем восемь заканчивались удачно. На каждый такой контакт требовалось - опять же, в среднем, - минут семь: чтобы принять пожертвования, пригласить посетить Обитель или продать книгу. Вдобавок, хороший миссионер в хорошей толпе за час мог установить двадцать пять контактов, из которых, по крайней мере, четыре или пять были удачными.

Однако после часа работы Сету удалось раздать только четыре Цветка Мира. Пожертвований же не было вовсе. Никому это не было интересно. Поговорить хотели почти все - с ним, с кем-нибудь еще, с кем угодно - но только о марсианах.

Когда он сделал круг по отведенному участку, он снова оказался у белого «Эконолина». Подойдя к фургону с другой стороны, он увидел, что на нем кто-то нарисовал потухший марсианский вулкан, Олимпус Монс. Как красиво, с завистью подумал Сет.

Хозяин фургона вытаскивал что-то из задней дверцы. Он бросил взгляд на Сета.

- Вы мне не поможете? - по-дружески попросил он. Сету следовало бы предложить ему цветок, но он не

сделал этого. Он положил букетик в тени фургона и взял у мужчины тяжелый ящичек. Это был телескоп «Квестар». Когда мужчина забрался на крышу фургона и протянул руку за телескопом, Сет жадно спросил:

- Можно, я вам помогу его установить?

- Конечно, - ответил мужчина. - Забирайтесь. Меня зовут Бернард Сэмпсон.

Он сказал это так, словно ожидал, что его узнают. Сет немного покопался в своей памяти. Миссионеры не следили за последними мирскими новостями, но когда человек укрепил телескоп на подставке, Сет вдруг вспомнил.

- О! - изумленно сказал он, - вы же знаменитость! -Он с удивлением показал рукой на огромные трибуны для ОВП. - Почему же вы не там, среди всех этих важных людей?

- Стукачей на приемы не приглашают, - сказал Сэмпсон без всякой злобы или обиды - он просто констатировал факт. - Меня довольно охотно допрашивали по поводу подделки исследований для марсианской экспедиции, но когда все закончилось, я стал непопулярным.

Казалось, это не заботило его. Он повернул «Квестар» так, чтобы можно было смотреть за реку, затем с улыбкой поднял взгляд.

- Хотите посмотреть?

- О, да!

Сет удивился, увидев перевернутое изображение, но через минуту сориентировался. Огромные трибуны за рекой были пока почти пустыми. ОВП было незачем приезжать заранее. Им не нужно было пихать друг друга локтями, чтобы занять себе местечко - им места зарезервировали. Наиболее важные из Очень Важных Персон, как видел Сет, все еще прибывали на лимузинах и даже на вертолетах, что кругами заходили на посадку прямо за трибунами.

С экрана маленького портативного телевизора вещал Дэн Рэйзер:

«…теперь перенесемся на борт «Алгонкина-9», экипаж которого готовится к возвращению на Землю».

Оторвавшись от окуляра, Сет увидел на экране размером с ладонь изображение в необычном ракурсе плавающих в невесомости людей, которые проверяли пенопластовый гамак, в котором безропотно лежал марсианин, глядя в камеру своими печальными глазами.

- Ублюдки, - беззлобно сказал Сэмпсон. - Знаете, почему они задерживают посадку? Они ждут, пока в Калифорнии все проснутся, чтобы избиратели могли видеть, куда пошли их деньги. После этого витка будут еще два.

- А мы увидим в телескоп, как они выйдут? - волнуясь, спросил Сет.

- Боюсь, что нет. Их никуда не выпустят, пока… О, черт! - выругался он, глядя вниз, на берег. По узкой полосе дороги, которую полиция освободила для проезда автомашин, медленно ехал большой голубой фургон телекомпании Тернера. Гулявшие тут и там зрители неторопливо отходили с дороги, стараясь помахать рукой и улыбнуться в камеры на его крыше, дававшие панораму толпы.

- Что случилось, мистер Сэмпсон?

- Послушайте, не могли бы вы посидеть немного здесь наверху, пока я, хм, побуду в фургоне?

- Конечно, - ответил Сет, но Сэмпсон уже спускался. Однако недостаточно быстро. Кто-то из телевизионщиков узнал его, и фургон остановился прежде, чем Сэмпсон успел спуститься по лесенке. Приятный чернокожий мужчина спрыгнул вниз с микрофоном в руке, и камеры резко нацелились на них.

- Бернард Сэмпсон? - сказал телевизионщик. - Я из программы Всемирных Новостей. Не могли бы вы сказать несколько слов нашим телезрителям?

- Я не хотел бы… - начал было Сэмпсон, но телевизионщик уже говорил в микрофон.

- Рядом со мной доктор Бернард Сэмпсон, имя которого прошлым летом было в заголовках всех газет, поскольку он сделал заявление по поводу фальсификации данных исследований, проведенных для осуществления посадки первого корабля экспедиции капитана Сирселлера. - Он ободряюще посмотрел на Сэмпсона. - Я уверен, что сейчас вы полны гордости, доктор Сэмпсон… Сэмпсон повернулся и посмотрел прямо в камеру.

- Честно говоря, да, - ответил он. - Я до чертиков горд. Естественно, не за себя, - быстро добавил он, - а за все человечество.

- Я удивился, увидев вас на этом берегу реки, -продолжал телевизионщик. - Почему вы не на трибуне для ОВП?

- Здесь компания получше, - сказал Сэмпсон, улыбнувшись Сету. - Конечно, есть и другая причина. Не в обиду будет сказано, но мне ради разнообразия захотелось побыть вдали от телекамер. Они мне до черта надоели еще во время допроса.

Репортер кивнул.

- Мы не будем беспокоить вас дольше, чем нужно. Не могли бы вы сказать нам, какие результаты вытекают из ваших показаний?

Сэмпсон пожал плечами.

- А что вы можете сказать о вашем партнере?

- Моем бывшем партнере, - вяло сказал Сэмпсон. -Мой бывший партнер сейчас где-то в Европе, пытается скрыться от выдачи. Вместе с моей бывшей женой. Я думаю, что больше никого из них никогда не увижу.

- А вы, доктор Сэмпсон?

- Что же, мне дали место в Северо-Западном университете. Я буду возглавлять специальный институт марсианских исследований. Он начнет работу в начале года, а сейчас я провожу собеседования с кандидатами.

- Мы желаем вам всего наилучшего, - тепло сказал телевизионщик. - Теперь мы расстаемся с вами, так что отдыхайте на здоровье!

Как только фургон уехал, Сэмпсон снова забрался на крышу. Он с любопытством посмотрел на Сета.

- Что-то не так? - спросил он.

- Нет. Вовсе нет. Только… - замялся Сет. Он действительно не понимал до конца, что сейчас творится у него в голове, где теснились всевозможные за и против. И то, что он хотел спросить у Сэмпсона, совершенно расходилось с его прежними планами на оставшуюся жизнь. И все же он спросил:

- Доктор Сэмпсон! А с какими именно кандидатами вы ведете собеседования?

Даже в вестибюле афинского отеля «Интерконтиненталь» телевизор показывал царившее на мысе возбуждение, хотя зрителей было не так уж и много. Большинство гостей сидели в баре, потягивая перед ужином аперитив.

Владимир Малженицер подошел к консьержу, чтобы сообщить, что готов сопровождать пару, нанявшую его на этот вечер. Походя он бросил взгляд на телеэкран. За этот месяц он никогда еще не был в таком хорошем настроении. Счастье на самом деле повернулось к нему лицом! Эти туристы были не просто американцами, а американцами из Вашингтона, к тому же они были явно каким-то образом связаны с космической программой. Значит, еще не поздно. И пусть «Алгонкин-9» готовился к приземлению, американцам еще предстоит свершить великие дела по освоению космоса. Какая удача, что он встретил этих двух людей! Это будет воздаянием за все его прежние несчастья.

Малженицер, донельзя довольный, прошел через вестибюль прямо к телевизору. С экрана говорил чернокожий человек, показавшийся Малженицеру почти знакомым.

«Как известно моим избирателям, никогда у космической программы не было в Конгрессе более горячего сторонника, чем я…»

Малженицер осознал, что никогда прежде его не видел, но совершенно определенно встречался с его братом. На прошлой неделе он получил чек на сорок пять долларов, и это было последним, что он слышал о торговце недвижимостью, но приложенное к чеку письмо было достаточно теплым, хотя давало ясно понять, что программа застройки уже выполнена и гонораров больше не будет. Малженицер философски пожал плечами. В конце концов, ему это ничего не стоило, да к тому же оставалась надежда, что брат бизнесмена на самом деле может походатайствовать за него, равно как и та пара, для которой он нынешним вечером собирался провести одну из своих наиболее выдающихся частных экскурсий по Афинам.

К нему спешил управляющий отелем, негромко окликая его по имени. Малженицер обернулся.

- Господин Сериакис! - сказал он. - Добрый вечер. Я жду двух ваших гостей, мистера и миссис Уильям Уайт…

Управляющий был мрачен. Он покачал головой.

- Выписаны, - сказал он. - Уехали.

- Уехали? - поперхнулся Малженицер. - Но это же невозможно! Мы же договаривались…

- Они не по своей воле уехали, - печально сказал Сериакис. - Час назад их забрали в кутузку. И зовут их вовсе не мистер и миссис Уильям Уайт, Малженицер, а мистер Вэн Попплинер и мисс Бернард Сэмпсон. Представляете! Здесь, в моем отеле! Вы помните эти имена?

Малженицер в ужасе уставился на него. - Попплинер? Жулик? Тот, что фальсифицировал научные исследования?

- Он самый, - сурово сказал управляющий. - Так что сегодня вечером они с вами не пойдут. Не тратьте время, Малженицер. Идите домой.

Когда он добрался до своей комнаты, думая, что сегодня больше уже ничего не случится, его ждал сюрприз. Домохозяйка с ворчанием поднялась к нему, чтобы передать посылку из американского посольства. Из посольства! Лично для него, с печатью Соединенных Штатов на ярлыке! Неужели еще возможно?..

Малженицер, уже почти осмелившийся поверить, вскрыл жесткую коробку… набор стаканов, на которых было вырезано изображение «Алгонкина-9» на поверхности Марса и записка на почтовой бумаге Палаты Представителей США. Она была подписана Уолтером Таргудом Тэтчером, эсквайром, конгрессменом от 24 округа штата Иллинойс.

«Уважаемый мистер Малженицер!

Я весьма опечален тем, что вынужден сообщить вам о том, что мы не имеем возможности изменить решение Иммиграционной службы Соединенных Штатов в отношении вашей просьбы о выдаче визы. Но, зная о вашем интересе к нашей космической программе, я подумал, что вам будет приятно получить этот памятный подарок.

Примите мои поздравления с Рождеством и Новым годом. Желаю вам всего наилучшего.

Сердечно ваш Уолтер Таргуд Тэтчер».

Хотя и стоял декабрь, солнце на мысе Канаверал припекало все сильнее. Сет оглянулся по сторонам, но вестников не было видно, и он стянул с себя белую рубашку с длинными рукавами.

- Так вы всерьез намерены расстаться с Преподобным? - спросил Сэмпсон.

- Я сам хотел бы это знать, - с несчастным видом ответил Сет.

Сэмпсон кивнул и протянул ему пластиковую бутылочку с солнцезащитным кремом.

- Помажьтесь-ка, - посоветовал он.

Толпа внезапно взорвалась возгласами, и Сэмпсон быстро посмотрел на экран. По всем четырем каналам одновременно сообщили, что «Алгонкин» вышел на последний виток.

- Теперь недолго, - усмехнулся Сэмпсон, затем спросил: - Сет, ничего, если я спрошу вас, как вы попали на крючок к Преподобному?

Сет подумал. Затем медленно ответил:

- Я искал цель в жизни, доктор Сэмпсон.

- Ну и как? Нашли? Сет нахмурил лоб.

- Не окончательно. - Он подумал еще немного, глядя на толпы людей под палящим солнцем. - Тем не менее, почти нашел. Я сейчас скажу вам, что я нашел. Я встретил множество людей, которые, как и я, пытались понять суть вещей. Так приятно было находиться среди людей, которые стремились стать порядочными…

- На свете много порядочных людей, которые не идут на службу к таким, как ваш Преподобный.

- Я знаю. Наверное, они мне просто не попадались. -Он замотал головой и поправился: - Или когда я встречался с ними, я не считал их достойными людьми. Похоже, они казались мне слабаками.

- Но когда вас возводят в культ… - начал было Сэмпсон, но замолчал на середине фразы. Он усмехнулся Сету. - Я не критикую вас, - сказал он. - Многие из нас совершают ошибки. Вам повезло. Вы еще молоды, но уже поняли, в чем ошибались. Я имею в виду, - торопливо добавил он, - если вы сами решили, что сделали ошибку.

На миг воцарилось неловкое молчание. Затем его глаза округлились, и он сказал, глядя через плечо Сета:

- Вон та хорошенькая девушка, что машет нам рукой - она не вас ли зовет?

Конечно, это была Эванджелина. Она вся раскраснелась от возбуждения и счастья, и Сет с первого же взгляда увидел, что в ее руках тоже больше нет Цветов Мира.

На борту «Алгонкина-9» капитан Сирселлер еще раз проплыл по вонючим, загроможденным помещениям корабля, проверяя, хорошо ли упакованы измученные безропотные марсиане и хорошо ли пристегнуты ремнями безопасности еще более измученные оставшиеся в живых члены его экипажа. Люди сейчас тоже были относительно безропотны - по сравнению с последними несколькими годами. Шарон баз-Рамирес даже потянулась поцеловать его в знак прощения.

- Мы почти дома, - прошептала она. - Еще час…

- Еще час, - пробормотал сидевший рядом с ней Мануэль Эндрю Эпплгейт, - пожалуй, больше я не выдержу! Господи Иисусе! Неужели мы когда-нибудь снова станем чистыми?

Капитан моргнул. Сирселлер почти забыл о том, что все эти месяцы после взлета с поверхности Марса они жили в невероятной, всепроникающей, почти болезнетворной вони. Теперь Эпплгейт об этом напомнил. Воняли люди, марсиане, изношенные механизмы и электроприборы, но больше всего воняло разлагающейся плотью. Если бы за шесть недель до приземления не вышла из строя холодильная система…

Однако это случилось. Еще и по этому поводу будут неприятности, подумал Сирселлер. Да и не только по этому. Как только они вернутся, неприятностей будет выше крыши, и по многим причинам. Сирселлер очень внимательно слушал передачи о расследовании, проводившемся на Земле, и потому смел надеяться, что, поскольку вину за фальсификацию данных повесят явно на кого-то другого, то он после приземления, может, и не угодит под суд.

Но этого было недостаточно. Обвинений хватит с лихвой. В конце концов, это была его экспедиция. Он капитан. Капитан не должен принимать на веру чьи-либо заверения о том, что его расчеты и планы полета правильны. Капитан обязан дважды все проверить, и если все пойдет черт знает как, то подставлять свою задницу потом придется именно капитану.

Сирселлер вздохнул, больше не замечая вони.

Сидевшая рядом с ним Шарон баз-Рамирес вдруг зашевелилась.

- Что такое? - спросил он, увидев, как она расстегивает пояс. - Вы что?

- Вы разве не слышите? Кричат со стороны склада. Кристофер снова выбрался из своей тары!

Прислушавшись к крикам из помещения, где содержали марсиан, он понял, что так и есть - Кристофер выбрался из слоев пенопласта, в которые его завернули, чтобы уберечь от перегрузок при вхождении в атмосферу. От контейнеров с водой отказались, поскольку марсиане слишком много ее выплеснули в атмосферу корабля. Пенопласт был последней надеждой. Передние ноги Кристофера все еще были в пенопласте, но все остальное свободно плавало в невесомости. Он качался вверх-вниз, глядя на капитана своими кроткими спокойными глазами. Самка Гретель тоже начала яростно выбираться наружу.

- О дьявол, - простонал Сирселлер, - они же минуту назад были в порядке! Шарон, немедленно вытащите их и перепакуйте снова.

- С какой стати я? - спросила она с затравленным видом.

- Ну не я же! - резонно заметил капитан. - Возьмите себе в помощь грузовую команду. И поторопитесь - у нас осталось мало времени!

Сирселлер поспешно ретировался на свое сиденье у пульта управления на случай, если нужно будет передать на мыс что-нибудь еще. Но сейчас они вышли из зоны радиовидимости и потому сбежать на законном основании ему не удалось. Когда он вернулся на место, вонь была сильнее, чем прежде. К сожалению, при конструировании гамаков, которые должны были уберечь марсиан от перегрузок, не приняли в расчет их естественных отправлений. Пенопласт был пропитан их экскрементами, и люди, перепаковывавшие марсиан, естественно, перемазались.

- О Господи! - простонал капитан. - Да посмотрите же на себя! Как это будет выглядеть, когда мы выйдем наружу! Там же повсюду телекамеры, там президент и все такое!

- Если вы думаете, что можете справиться с этим лучше, так, может, сами попробуете? - отрезала Шарон. -А если нет, так отойдите с дороги!

Сирселлер послушался, и довольно охотно, насколько это было возможно в загроможденном помещении. Все марсиан© тихонько, печально перешептывались, шевелясь в своих путах. Кристофер и Гретель, освобожденные от своих уз на время, пока команда старалась снова привести в порядок их койки, плавали вокруг, вцепившись друг в друга. Но то, как они вылизывали и обхаживали друг друга, заставило Сирселлера присмотреться к ним повнимательнее.

Кристофер перекинул одну из своих длинных лапок через Гретель.

- Прекратить! - заорал капитан. - Эй вы, остановите этих грязных тварей! Вы что, не видите, что они пытаются заниматься любовью?

До приземления оставалось только двадцать минут, и все люди на мысе Канаверал - по обе стороны реки - и почти повсюду на Земле забыли о своих собственных делах и, перешептываясь, смотрели, чувствуя, как колотится от возбуждения сердце.

Тем не менее, Сет и Эванджелина были сейчас в своем собственном мире. Они сидели, болтая ногами, на краю крыши фургончика Бернарда Сэмпсона и шептались. Сэмпсон старался не прислушиваться к шепоту у себя за спиной.

- Знаешь, Сет, - серьезно сказала Эванджелина, - ты так храбро дрался с этими депрограммерами. Я не знаю, как и благодарить тебя.

- А, с этими ублюдками, - проворчал он. Он не хотел сквернословить, просто не смог удержаться, когда подумал, что они посмели прикоснуться к Эванджелине.

Она, похоже, не заметила.

- Дело в том, - мрачно сказала она, - что они делали это не по собственной воле. Это папа их послал. Может, мне стоило с ними поговорить…

- Но они же хотели похитить тебя! Да к тому же ты так и так знаешь, что они могли бы тебе сказать. Они просто попытались бы уговорить тебя оставить служение Преподобному.

- Сет, - очень серьезно сказала она, - я по своей воле последовала за Его Преподобием. По своей воле и уйду.

Сет выпрямился и посмотрел на нее.

-  Неужели ты…

Она не стала дожидаться, пока он договорит, продолжая рассказывать о своем.

- Сет, папа всегда обращался со мной, как с пятилетней девочкой. Мне кажется, он просто ничего не мог с собой поделать. Может, он любил меня так. Но я не могла этого вынести. Мне нужно было уйти. Вот так я пришла к Его Преподобию.

- Чтобы убежать от невыносимой домашней обстановки, да? - кивнул ей Сет. Она посмотрела на него.

- Да, но потом… Ну, раз ты прямо об этом заговорил, Сет, то подумай - как обращается с нами Его Преподобие? Может, даже хуже, чем с пятилетними. Ох, Сет! Я ведь действительно люблю всех своих дорогих братьев и сестер. Они самые милые, самые добрые люди на свете. Но они же все как дети, Сет. Может, я хочу перестать взрослеть…

Сет глубоко вздохнул и коснулся руки Эванджелины прежде, чем заговорить.

- Эванджелина… Когда ты сказала, что любишь всех своих братьев, может, ты думала о ком-то одном?

Она бросила на него долгий взгляд. Но только она открыла рот, как толпа снова зашумела. У них за спиной Бернард Сэмпсон сказал, извиняясь:

- Только что пришло еще одно сообщение с борта «Алгонкина». Они почти пересекли Тихий океан и уже видят мексиканское побережье. Через несколько минут они будут здесь.

- Спасибо, - вежливо ответила Эванджелина и снова повернулась к Сету. - Так о чем мы говорили?

В двадцати девяти сотнях миль оттуда, в деловой части Лос-Анджелеса, Сэм Харкоурт стоял в очереди в закусочной торгового центра «Арко» за сандвичами с чили и прочим. Со всех сторон доносилось бормотание телевизоров, установленных по всему подземному торговому залу. Но Сэм не слушал. Голова у него была занята более важными вещами.

На него снова снизошло вдохновение. Конечно, никто в Лос-Анджелесе не ходил обедать в деловую часть города, но Сэм сделал для себя исключение. Этот поход он предпринял с целью рассмотрения своего нового замысла - марсиане живут под землей и врываются в торговый центр вроде «Арко». Сэм абсолютно точно знал, что это очень хорошая идея, хотя Олег отказывался браться за нее. Это показывало только, какой тупица его агент. Но Сэм был уверен, что он сразу же изменит свое мнение, как только увидит набросок того, что собирался сделать Сэм, только вот наберется впечатлений в «Арко».

Тем не менее, и гению надо кушать. Когда Сэм Харкоурт получил свой чили, он стал подыскивать место, где бы сесть. Все столики в закусочной были заняты. В основном здесь сидели люди, смотревшие вверх на экраны телевизоров, передававших репортаж из Флориды. Сэм презирал их. Он знал, где найти местечко, надо было только пройти несколько шагов.

Через минуту Сэм сидел перед радиотрансляционной рубкой зала. Здесь было не слишком много конкурентов. Все те, кто хотел убить время за какой-нибудь электронной развлекаловкой, отправились к телеэкранам. Конечно, даже маленькая радиостанция УКВ передавала что-то о марсианах. Поскольку всю программу транслировали через громкоговорители, установленные за стеклянной стеной, Сэм все-таки кое-что слышал.

Сэм знал ведущего передачи. Его звали Джонни Труба. Когда-то он был джазовым музыкантом, теперь вел передачу, специализирующуюся на борьбе с фреонами, на людях, пишущих книги о коммунистических шпионах и женщинах, твердящих о соответствии права и жизни. Сегодняшние его гости, как видел Сэм через стеклянную стену, были несколько более необычными. Один из них был лысым кругленьким человечком в сиреневом одеянии, другой - в черно-белом, с тростью с золотым набалдашником.

Сэма как током ударило. Он ведь и их знал! На самом деле знал, хотя до этой минуты ничто не могло заставить его признаться в этом вслух - это были те самые люди, которые способствовали рождению идеи фильма о живущих под землей марсианах. Он хмуро уставился на них. Что они делают в Лос-Анджелесе? Почему они не копаются где-нибудь в своих пещерах? Вдруг кто из них пронюхал о замысле Сэма и, черт его знает, затеял против него какой-нибудь сумасшедший, совершенно безосновательный процесс об авторских правах? Он смотрел на них с подозрением и ненавистью… и вдруг через мгновение к нему из ниоткуда или из волшебного откуда-то, откуда берутся все великие, сногсшибательные идеи, снизошла мысль - снизошла и двинула его прямо промеж глаз. Он понял, как сделать свой замысел совершенно окупаемым.

Тридцатью секундами позже Сэм был в телефонной кабине в нескольких ярдах от столика. Он звонил своему агенту, не сводя глаз с дверей студии.

- Олег, это ты? Слушай, Олег, ты помнишь ту историю о марсианах под землей, которую ты не знал, как продать?

- Ох, Сэм, - послышался измученный голос его агента, - Сэм, Сэм… Когда ты очнешься? Марсиане уже здесь, Сэм. Практически уже здесь. И дешевых фильмов о них никто смотреть не захочет, поздно, Сэм! Когда же ты поймешь, что если кончено, то кончено?

- Еще не кончено, Олег, если учесть ту концепцию, которую я разработал. Дело даже еще и не начиналось. Давай сейчас забудем о театральной постановке, ладно? Займемся телевидением. Конечно, - продолжил он, воодушевляясь, - после телепостановки, которая в любом случае пойдет минисериалом, будет театральная постановка в Канаде и по всему миру, и кто знает, может, даже в США…

-  Сэм!

- Ладно, ладно, ты только послушай! Эти два типа, Маркезе Бокканегра и Как-его-там-Мур - мы пригласим их в качестве ведущих шоу! Понимаешь, что мы получим? Имена! Научное одобрение всему, что мы скажем! Мы запустим их в дело со всем их роковым видом и …

- Сэм! - вскричал Олег. - Прекрати! Ты когда-нибудь слушаешь, о чем я тебе говорю?

- Слушаю, - сказал, поутихнув, Сэм.

- Тогда послушай-ка это! Эти двое, Сэм, они бывшие. Все это знают. Они жулики! Джонни Карсон больше даже не пародирует их в монологах. Кому нужны двое ведущих, над которыми все смеются?

- Они прямо сейчас в студии, и над ними никто не смеется, Олег, - весело возразил Сэм. - Ты слышал, что я сказал? Они прямо сейчас выступают в радиошоу Джонни Трубы, это же престижно, ты сам можешь их послушать!

- Сэм, Сэм, - устало сказал агент. - Что ты считаешь престижным? «Сегодня» престижно. Шоу Донахью престижно. Вечерние новости Си-Би-Эс престижны. А участие в передаче какой-то пятиваттной УКВ-станции, транслирующей свои передачи из клетушки - не престижно. Отстань от меня, Сэм. Почему ты не пытаешься найти верный путь?

Мрачно повесив трубку, Сэм сразу же отмел мысль о верном пути. Во всем происходящем здесь что-то было. Это можно было увидеть. Почти ощутить запах. Он чувствовал, что это нечто вроде большой сделки с заурядными людьми всего мира, людьми, которые, как видел Сэм, не имели ни гроша на жизнь, независимо от того, прилетели ли марсиане или нет.

Он непонимающе уставился на окружавших его людей, таких воодушевленных, таких радостно возбужденных. Он задумался. Как же отразить это… как же это назвать… эти чистые эмоции! В сценарии фильма? В телесериале? Может, так он и сам сможет хотя бы немного ощутить эти эмоции?

Но дело в том, что он не знал - как.

На маленьком экранчике телевизора Сэмпсона они увидели минутную панораму огромных трибун для ОВП. Они стояли втроем - Сет и Эванджелина обнимали друг друга за талию, рядом с ними улыбался Сэмпсон.

- Это он! - вскричала Эванджелина.

Сет посмотрел - действительно, он. Он появился на экране только на какой-то миг, но это был Преподобный собственной персоной - единственный на трибуне, кто сидел, в то время как все вокруг него то и дело вскакивали, всматриваясь в небо. Он ел сандвич с сосиской и вовсе не казался святым. У негр не стоило бы покупать даже подержанный автомобиль, не то что надежду на вечное спасение. Это был просто маленький пожилой человечек, который никак не может до конца понять, чего это тут все так радуются.

- Бедный старый Преподобный, - спокойно сказала Эванджелина.

Сет нежно посмотрел на нее. Затем он наклонился и прошептал ей на ухо:

- Эванджелина, я хочу жениться на тебе.

Она подняла на него взгляд. Казалось, это ее не удивило. Она смотрела на него тепло и слегка насмешливо:

- Сет, милый, - сказала она, - а ты знаешь, что до вчерашнего дня мы с тобой и пяти минут не разговаривали друг с другом?

- А мне больше и не нужно. Я и так знаю. Доктор Сэмпсон говорит, что на время, пока я буду заканчивать учебу, он даст мне работу на полставки в своем институте… а еще я получил шесть тысяч восемьсот долларов в наследство от тети Элен. Если, конечно, не считать серебряного чайного сервиза. Правда, он не полностью серебряный, но вроде трижды посеребренный, увесистая штука…

Он замолчал, увидев, что она смеется над ним. Дружески, может, даже любя. Но прежде, чем он окончательно разобрался, толпа взревела. Все, кто был рядом с портативным телевизором или приемником, услышали одно и то же:

- Вот они!

На маленьком экране телевизора Сэмпсона они увидели «Алгонкин-9», маленькую точку в небе среди светлых легких перистых облаков где-то над Мексиканским заливом.

- Ребята, они летят! - орал с экрана голос Тома Брокоу. - Как сообщают из Космоцентра имени Кеннеди, примерно через семь минут корабль коснется новой взлетно-посадочной полосы, проложенной специально для этого случая!

Сет, Эванджелина и Сэмпсон обнимали друг друга. Сет удивился, увидев, что щеки доктора Сэмпсона мокры от слез. Тот коснулся своего лица, усмехнулся.

- Понимаете, - сказал он извиняющимся тоном, -право же, так забавно видеть всех этих людей, таких счастливых… я хочу сказать, вы же знаете, каковы люди.

У них свои заботы и маленькие секреты, свои подлости… и вдруг случается нечто вроде этого. И тогда хотя бы на миг…

- Я понимаю, - сказала Эванджелина. - В конце концов, люди не так уж и плохи, правда?

Там, за рекой, президент Соединенных Штатов отодвинул от своего лица руки визажистки.

- Хватит, хватит, - проворчал он, поднимаясь с кресла.

- Еще минуточку - я поправлю вашу прическу, -взмолилась она, но он покачал головой.

- Пора выходить, - сказал он, тоскливо оглядывая комнату.

Это было его личное убежище под огромными трибунами, со своим телетайпом и красным телефоном и еще четырьмя помощниками. Он страшно не хотел выходить отсюда, но выбора у него не было. Когда откроется дверь корабля, он должен быть там, наверху, на своем месте. Там, наверху, были люди из разведки и газетчики. Там, наверху, была огромная трибуна, где в президентской ложе уже сидели пятьдесят Самых Важных из Очень Важных Персон. Он бросил взгляд на телемонитор, на котором заходил на посадку над мысом «Алгон-кин-9».

- Теперь на нас повесят еще и марсиан - вместе с этими гаитянами, вьетнамцами, кубинцами и русскими евреями, - сказал он с кислой миной. - Этот чертов Сирселлер! Сначала он прошляпил всю экспедицию, а теперь тащит с собой этих чудищ, с которыми нам придется возиться. Мне бы этого сукиного сына под трибунал надо отдать! Какого черта он не оставил их там, где нашел?

Марсианин по имени Кристофер ощутил тошнотворные толчки корабля, входившего в атмосферу Земли. Ему было больно и страшно, но он переносил их со спокойствием, выработанным тысячами поколений, чьей главной задачей было выжить.

Он с тоской подумал о тех кратких мгновениях, когда он и самка, которую земляне называли Гретель, прикасались друг к другу. Кристоферу не приходило даже в голову, что то, что они с Гретель делали, могло показаться землянам оскорбительным. Почему? Он кротко удивлялся, почему их так долго держали отдельно друг от друга в этих гамаках. Ему это казалось совершеннейшей дикостью. Неужели земляне думают, что они смогут долго прожить в одиночестве, лишенные общения друг с другом? Неужели они думают, что марсиане общаются только с помощью звука? Ведь при этом теряется богатейший и полный оттенков язык движений и прикосновений, ухаживания и сексуального наслаждения, ощущения запаха и вкуса? Кристофера это немного удивляло, но не слишком. Марсиане были существами, не слишком склонными к удивлению.

Марсиане были существами терпеливыми. У них в данном случае выбора не было. Какими бы ни были их древние предки, те, что прокладывали туннели и пытались приспособить окружающую среду к своим нуждам, эти их последние потомки были другого склада. Нетерпение в них давным-давно выродилось. Нетерпение ни к чему хорошему не приведет. Нетерпение не поможет их водорослевой пене вырасти хоть на миг быстрее, поскольку ритм их жизни полностью зависит от медленного подъема пищи со дна их вертикальных морей к поверхности, где они могли ее подобрать и съесть. Вот что в понятиях марсиан означало «зарабатывать себе пропитание». Им не нужно было строить дома, потому что они больше не жили в домах, они ничего не производили, потому что им ничего не было нужно. И потому у них было полно времени для того, что они выше всего ценили - для долгих бесед - один на один, или втроем, вчетвером, вдвенадцатером - мыча и постанывая, все равно каким образом, щекоча и серьезно толкаясь, вопросительно покусывая и дружески полизывая. Люди могли бы это понять, если бы попытались. Некоторые люди - особенно молодые, или влюбленные, или коллеги - могли проговорить так всю ночь и считали эти минуты лучшими в своей жизни. Но затем людям приходилось снова окунаться в повседневность, возвращаясь к учебе или работе. Марсианам не к чему было возвращаться. И потому вся их жизнь состояла из лучших минут… за исключением этого бесконечного полета, когда люди держали их слишком далеко друг от друга, чтобы прикоснуться, ощутить вкус. Даже запах едва можно было уловить - совершенно невозможно поговорить об интересных вещах.

Это было воистину прискорбно.

Это было совершенно неожиданно. Тот первый человек, который вошел в их туннель, вроде бы понимал, как разговаривают культурные существа. Он принял уютные объятия марсиан, обнаруживших его. Он даже почтил их тем, что умер у них на руках. Почему же другие не похожи на него?

Сейчас они по очереди смотрели в «Квестар», и за свои законные десять секунд Сет смог увидеть слабый отблеск солнца, отражавшегося от коротких крыльев поворачивающего «Алгонкина». Он и не подумал передавать теле-скоп Сэмпсону. На экране сейчас все равно лучше видно. Сейчас не было никакого хвоста ракетного выхлопа. «Алгонкин» скользил по инерции. На последнем этапе возвращения сверкающего космического корабля скорость регулировал капитан, осторожно снижая ее с помощью клапанов и спойлеров.

Когда корабль коснулся земли, толпа в один голос издала какой-то невообразимый звук - не то крик, не то вздох, не то хрип. Это было что-то вроде звуковых помех - без формы и содержания. Это был просто одновременный удовлетворенный выдох миллионов легких.

Корабль приземлился четко и правильно. Когда он прорвал тридцать тормозных щитов, установленных на посадочной полосе, ошметки пластиковых сетей и тросов полетели во все стороны. Некоторые из них волочились за кораблем, пока он окончательно не остановился в какой-то сотне ярдов от красной отметки «X» на взлетно-посадочной полосе. Там уже стояли наготове автоцистерны. В одно мгновение команды с брандспойтами стали поливать охлаждающей пеной и горячей водой тормозные двигатели, чтобы окончательно устранить ядовитый пар.

Толпа оглушительного заорала. Волна за волной накатывались приветствия, перекрывавшие рев ракетных двигателей, и конца этому не было. Толпа продолжала шуметь, пока бригады делали свою работу. Сет вдруг осознал, что он тоже радостно кричит. Он осекся, ощутив руки Эванджелины на своих плечах и осознав, что она шепчет ему на ухо.

- Что? - проорал он, полуобернувшись к ней.

- Я говорю, - сказала она, - что мне всегда хотелось иметь в своем доме настоящий серебряный чайный сервиз.

Он поцеловал ее, едва заметив, как выехал открытый лимузин президента и как наземные команды подкатили трап к входу корабля. И затем они оба, обняв друг друга, радостно завопили вместе со всей толпой, когда медленно открылась дверь корабля и измученный капитан Сирселлер высунул наружу голову, чтобы посмотреть, какой прием его ожидает.

«Алгонкин-9» был дома.

В пригороде Чикаго дюжина выдающихся покровителей Национального Природного Заповедника имени Джорджа Джеймса Одубона также рукоплескала космическим путешественникам. Но не доктор Мариетта Мариано, вытиравшая бегущие по щекам слезы. Она просто стояла позади них, улыбаясь сквозь слезы. Она знала, что по крайней мере еще полчаса никто из них не вернется на свое место, чтобы продолжить сегодняшнюю важную церемонию - официальное открытие Мемориальной Тропы Соломона Сэйра.

На экране президент прикреплял к грязному комбинезону капитана Сирселлера медаль Свободы.

- Этот героический подвиг, это великое достижение американского мастерства и отваги, - вещал президент, -заслуживает благодарственной молитвы и признательности каждого из нас, каждого представителя человеческой расы, - казалось, он начал воодушевляться. Доктор Мариетта Мариано полагала, что президент проговорит по крайней мере еще минут десять, потом Бог знает что еще произойдет, прежде чем гости вернутся к тому, ради чего они сюда приехали. Это протянется еще довольно долго.

Но она охотно подождет. Тропа была уже закончена. Она носила имя Сола. Он не будет совсем забыт. Солу она бы понравилась, доктор Мариано знала это, как понравился бы ему весь этот чудесный день.

Доктор Мариетта Мариано ощущала мир в душе.

И каким-то чудом, по крайней мере, этот один-единственный день весь мир тоже жил мирно.

Глава девятнадцатая. День после пришествия марсиан

В каждой комнате мотеля на Какао-Бич стояло по две раскладушки сверх обычного количества кроватей. Управляющий, мистер Мандала, хотел избавиться от всех сразу.

Это было не так просто, поскольку большинство комнат были все еще заняты. Прошло двенадцать часов, и миллионный поток приезжих, хлынувший во Флориду для встречи марсиан, повернул обратно. Все шоссе были забиты, поезда, самолеты и автобусы перегружены. Для того, чтобы вывезти всех сразу, транспорта по-прежнему не хватало. Всякие томы брокоу, сенаторы, главы иностранных государств давно уже улетели в своих личных или зафрахтованных самолетах. Но не они жили в мотеле мистера Мандалы. Здесь жили звукооператоры и третьеразрядные репортеры третьеразрядных радиокомпаний, те, кто был счастлив, что удалось раздобыть хоть какую постель. И все они понимали, что им придется подождать, пока настанет их очередь ехать домой.

Самой сложной проблемой для мистера Мандалы сейчас было решить, что делать с раскладушками, которые он поставил в номерах, пока был этот дикий наплыв посетителей. Он попытался заставить своих чернокожих посыльных освободить багажную комнату и свалить там раскладушки. Они отказались.

- Нет, мистер Мандала, - сказал главный посыльный, перекрывая шум в холле, где несколько задержавшихся репортеров терпеливо ожидали своих автобусов, - вы сами знаете, если бы мы могли, мы бы это сделали. Но мы не можем, потому что у нас больше нет ни одной комнаты, считая и ту, где вы приказали сложить запасы на случай урагана.

- Мы не можем это выбросить, Эрнест. Может случиться еще один ураган, и тогда нам понадобятся брезент, фонари и прочее.

Эрнест кивнул.

- Это уж точно, мистер Мандала, но раскладушкам там, где они сейчас стоят, не место.

- Тогда куда мы их денем, Эрнест? - спросил мистер Мандала.

- Вы можете вернуть их, мистер Мандала.

- Нет. О нет. За них мне пришлось выложить наличные, только так мне удается что-нибудь достать. Они не вернут мне денег.

- Да вы уже и так сделали деньги на этих раскладушках, мистер Мандала. Выкиньте их, и все.

Мистер Мандала горько посмотрел на него.

- Вы спорите со мной, Эрнест, - недовольно сказал он. - Я же говорил вам, чтобы вы не спорили со мной. -Он побарабанил пальцами по регистрационному столу и окинул холл сердитым взглядом. Там все еще было, по меньшей мере, человек сорок, которые разговаривали, читали, играли в карты или дремали. Некоторые смотрели стоявший в холле телевизор, где шел повтор вчерашнего приземления, а также все прочие кадры об экспедиции Сирселлера, которые все уже видели сотни раз. На экране марсианка по кличке Дорис смотрела в камеру непонимающим взглядом и плакала большими вязкими слезами.

Мистер Мандала повернулся как раз вовремя, чтобы заметить, что главный посыльный тоже смотрит на экран.

- А ну-ка прекратите, Эрнест, - приказал он. - Я вам плачу не за то, чтобы вы смотрели телевизор. Выносите раскладушки и складывайте их во внутреннем бассейне.

- Постояльцам не понравится, что они теперь не смогут поплавать, мистер Мандала.

- Постояльцы не обязаны пользоваться внутренним бассейном. Повесьте на дверь объявление, что он закрыт на ремонт. Постояльцам и во внешнем бассейне будет неплохо, так ведь? Здесь же Флорида. Давайте, Эрнест. И вы тоже, Би-Джи, - приказал он другому посыльному.

Он мрачно смотрел, как они уходят в служебное помещение. Как бы он хотел так же легко отделаться от всей этой толпы подзадержавшихся постояльцев, торчавших в холле! Им же вовсе не обязательно сидеть именно здесь. Пошли бы посидели на солнышке, вместо того, чтобы толпиться в его холле… По мнению мистера Мандалы, еще лучше было бы, если бы они покупали выпивку в баре мотеля и обедали бы в здешнем кафе, но он знал, что вряд ли кто из них это сделает. Теперь, после приземления, они жили здесь за собственный счет, а значит, больше не будет больших доходов.

Судя по регистрационным бланкам, почти все они были из газет, радио- и телестанций и компаний. Едва ли кто-нибудь из них платил из собственного кармана. Почти на каждое забронированное место приходилось выписывать специальный счет для Эн-Би-Си или «Вашингтон пост» или на какую-нибудь зарубежную компанию. Мистер Мандала нахмурился, подумав обо всей этой дополнительной бухгалтерии, если, конечно, не учитывать того, что все инструкции ставили условием не включать в общий счет счета бара, поэтому все ресторанные чеки придется пересматривать один за другим.

Мистер Мандала был очень доволен тем количеством долларов, которое олицетворяли его постояльцы, но сейчас поток долларов иссяк, и теперь он хотел, чтобы они уехали.

По телевизору только что закончили передавать торжественный проезд космонавтов по Бродвею - нет, напомнил себе мистер Мандала, по бульвару Генри Стигмена. Героев космоса - по крайней мере, тех из них, что были в состоянии все это выдержать, - согнали на торжественный обед с мэром Нью-Йорка и кардиналом местной епархии. Пока телестудии ожидали начала речей, на экране показывали прямую передачу из Космического центра имени Кеннеди, где под наблюдением лучших НАСовских специалистов почти не существующей еще науки экзобиологии, проводили свою первую ночь на Земле марсиане. Когда показывать стало нечего, стали передавать старые, весьма невысокого качества, кадры о крушении при посадке грузового корабля «Алгонкин-8». Их никто не стал смотреть. Напоминание о катастрофе просто казалось уже неуместным, но когда на экране появился марсианин, похожий на печальную таксу, с удлиненными ластами тюленя вместо лап, один из игроков в покер вдруг дернулся и крикнул:

- Эй! Я придумал анекдот о марсианах!

- О черт, - простонал кто-то. - Еще один…

- Хороший анекдот, - настаивал игрок. - Слушай. Почему марсиане не плавают в Атлантическом океане?

- Твой ход, - сказал сдающий. Больше никто ничего не сказал.

- Потому, что они над ним летают! - сказал репортер, складывая свои карты и оглядываясь вокруг. Никто не засмеялся, даже мистер Мандала. Про себя он подумал, что некоторые из их анекдотов весьма забавны, но он уже начал от них уставать. Как и от репортеров в холле… как и от всего остального.

Мистер Мандала облокотился о регистрационный стол, подпер руками подбородок и стал смотреть на экран. Он спрашивал себя, почему же миллион человек приехали на мыс, чтобы посмотреть на этих тварей, а миллионы других прилипли к телеэкранам. Кому, на самом деле, интересно, что этот парень Генри Стигмен нашел на Марсе какой-то вид животных? Когда впервые была назначена дата посадки и владельцы отелей взвинтили ради этого случая цены, мистера Мандалу не удивило бы, если бы не нашлось ни одного желающего снять комнату. Но когда потоком хлынули заказы на номера, мистер Мандала понял, насколько он ошибался. Он был этим доволен, но марсиане интересовали его только в этом аспекте.

Телеэкран потемнел, и на нем появилась надпись: «Сводка новостей Эн-Би-Эс».

Игроки мгновенно забыли о покере. В холле воцарилась почти полная тишина, когда невидимый диктор передавал новости НАСА:

«Доктор Хьюго Бэйч, профессор ветеринарной медицины из Техасского центра Сборки и Обслуживания, вызванный в Национальное Управление по Аэронавтике и Космонавтике, составил предварительный отчет, который только что был представлен полковником Эриком Т. Передачу из НАСА ведет Счастливчик Уингертер».

- Прибавь звук! - завопил электрик. В холле возникла судорожная толкотня вокруг телевизора. На секунду звук пропал совсем, затем телевизор оглушительно заорал:

«Марсиане - существа позвоночные, теплокровные, и, скорее всего, млекопитающие. Внешний осмотр показывает очень низкий уровень метаболизма, хотя доктор Бэйч утверждает, что, возможно, это явилось следствием их тяжелого 137-миллиономильного путешествия в тесном помещении для образцов на борту «Алгонкина-9». Переломы, которые получил марсианин Гретель, судя по данным рентгеновского обследования, успешно заживают, и нет, повторяю, нет никаких свидетельств о наличии какой-либо болезни, передающейся контактным путем, хотя обычные карантинные предосторожности все еще…»

- Какого черта, - закричал микрофонщик из «Эн-Би-Эс ньюс», - мы брали интервью у парня из клиники Майо, и он сказал…

- Заткнись! - взревела в ответ дюжина голосов, и снова стало возможно слушать телевизор.

«…теперь перенесемся туда»: На экране было помещение, почти такое же, как зал Центра Управления Полетом в Хьюстоне или, по крайней мере, как операторская в телестудии. Техники в белых халатах и в наушниках осматривали столы, проверяли печатающие устройства, следили за экранами, на которых вспыхивали и извивались синусоиды. А за ними была огромная стеклянная стена, по другую сторону которой…

- Зоопарк! - вскричал кто-то.

- Это не зоопарк. Как раз здесь они держат марсиан, - поправил его кто-то другой. Полдюжины человек закричали в один голос:

- Да заткнитесь же!

С экрана телевизора слышался голос ветеринара: «…крови и биопсия были сделаны практически безболезненно медицинскими специалистами в стерильных костюмах с антибактериальным покрытием. Марсиане могут довольно свободно передвигаться по своему помещению с помощью строп, прикрепленных к рамам на колесах, несмотря на то, что их вес сильно возрос. Также в помещении устроен пруд, содержащий их водорослеобразную пищу. В нем поддерживается такая же температура, как и в их собственных так называемых океанах, чтобы они могли в нем плавать и для еще большего уменьшения тяготения…»

Ветеринару не нужно было рассказывать обо всем этом. На экране сквозь стеклянную стену было видно марсиан, флегматично передвигавшихся внутри с помощью опоясывавших их холщовых строп. Медик в комбинезоне с капюшоном вводил одному из них ректальный термометр, поглаживая его, чтобы успокоить. Марсианин с изумлением посмотрел на него, затем попытался перекинуть через него ногу.

На этом трансляция закончилась. Пока диктор, читавший сводку новостей, закруглялся, кто-то из игроков в покер сказал:

- Они же озабоченные, эти дьяволята! Придется им это дать!

Затем диктор нашел нужное место во вспомогательном сценарии и усталым, но боевым голосом дал резюме полудюжины предыдущих сюжетов. Игроки снова принялись за покер, пока комментатор рассказывал об интервью «Новостей» с доктором Сэмом Салливэном из Института Лингвистики при университете штата Индиана и о его выводах насчет того, что звуки, издаваемые марсианами, действительно могут оказаться формой выродившегося языка.

- Что за куча чепухи, - пробормотал мистер Мандала принтеру для кредитных карточек. - Тоже мне, язык, Господи помилуй! Всем же ясно, что они животные.

Кто-то засмеялся. Он возмущенно обернулся.

- Вы не могли бы потише? - спросил он. Репортеры едва посмотрели в его сторону.

- Да-да, - бросил через плечо один из них, - минутку. Мне одну. Как по-марсиански «высотный дом»?

- Сбрасываю, - сказала рыжеволосая девушка из «Мэгэзин».

- Двадцать семь подвальных этажей!

- Идет, - со смешком ответила девушка, - но я тоже возьму одну. Почему марсианская религия предписывает женщине закрывать глаза во время полового акта? - Она немного подождала, затем раскрыла смысл анекдота: - Не дай Бог увидеть, как наслаждается ее муж!

- Мы играем в покер или нет? - проворчал один из игроков, но он оказался в меньшинстве. Шутки так и сыпались со всех сторон.

- Кто выиграет марсианский конкурс красоты? Никто!

- Как заставить марсианку отказаться от секса? Жениться на ней!

Мистер Мандала поймал себя на том, что громко смеется над этой шуткой, и когда один из репортеров подошел попросить у него огоньку, он дал ему целый коробок спичек.

- Ну что, - сказал репортер, дымя своей трубкой, -небось, радуетесь, что уезжаем, да?

- Ну, я буду рад когда-нибудь снова всех вас увидеть,-сказал мистер Мандала, как мог изображая радушие. Но улыбка его была неподдельной, поскольку человек бросил ключи на стол, а за ним к столу направлялась женщина с чемоданом и кейсом для кратковременных поездок. Еще двое выписываются - двумя отнимающими у него время бездельниками меньше. Мистер Мандала полез за своей папкой. Мужчина повернулся к женщине.

- Куда сейчас? Домой, в Чикаго? - спросил он. Она кивнула. Он продолжил: - Шутки в сторону, тебе не кажется, что это огромное потрясение?

- Как это? - оценивающе посмотрела она на него.

- Ну, все эти люди, понимаешь? - сказал репортер. -То, что с ними всеми случилось, ну, как это описать? Они же почти прилично вели себя друг с другом! Ты знаешь, что полиция Флориды за весь день произвела только четыре ареста среди всех людей, что были на берегу реки?

- Может, полиция просто плохо работала, - ответила женщина.

- Нет, правда же, - настаивал мужчина. - Здесь творилось что-то необычное. Я ощущал нечто вроде… назовем это чувством братства. Что-то вроде этого. Ты чувствовала это?

- Я ничего не чувствовала, - решительно сказала женщина. - Ты что, мечтатель? Ты же видел подобные вспышки и раньше. Ребенок, которого вытащили из колодца, или параплегик, который летит через Атлантику, и - Господи Иисусе, на минуту все вокруг становятся такими хорошими. Затем это кончается. Это никогда не длится долго. Завтра они снова начнут рвать друг другу глотки, и… ой, мистер Выписыватель, рассчитайтесь со мной поскорее, там меня машина ждет!

По телевизору четвертый раз за этот час крутили запись приземления. Мистер Мандала безучастно смотрел на экран и зевал. Один из игроков рассказывал долгую, запутанную историю о марсианском эквиваленте бар-митцвы. Мистер Мандала с отвращением посмотрел на него. Он не особенно любил евреев, но очень хорошо знал, что управляющему отелем невыгодно проявлять какую-либо предвзятость по отношению к ним. Или по отношению к кубинцам, или к выходцам с Востока, или даже по отношению к чернокожим - по крайней мере, по отношению к тем из них, кто твердо забронировал место, и у кого была действующая кредитная карточка. Те, кто у него работает - другое дело.

Однако где-то в безразличном и, большей частью бездеятельном мозгу, мистера Мандалы засело смутное ощущение, что не надо рассказывать анекдоты, в которых марсиан ставят на одну доску пусть даже с евреями. Марсиане ведь не люди, разве не так? Так с чего же весь этот сыр-бор? Он уставился на этих тварей на экране сейчас их показывали, перечисляя выживших - не в силах представить, кому они нужны. Архивная лента показывала, как они неуклюже ползали по своему загону на борту «Алгонкина-9» на своих длинных слабых лапах, похожих на вытянутые тюленьи ласты, глядя своими длинными глупыми глазами. Они вовсе не казались Достойными внимания.

- Тупые маленькие педики, - сказал оператор репортеру «Темз Телевижн», курившему трубку. - Знаете, что я слышал? Мне говорили, что капитан Сирселлер держал их в заднем отсеке корабля потому, что они воняли.

- Возможно, они даже и не замечали своего запаха у себя дома, на Марсе, - рассудительно заметил тот. -Разреженный воздух, понимаете ли.

- Замечали? Бьюсь об заклад, он им нравится! -Оператор бросил долларовую бумажку на стол мистера Мандалы. - Не разменяете ли - я хочу выпить кока-колы из автомата.

Мистер Мандала молча отсчитал двадцатипятицентовики, хотя даже не был уверен, что это зарегистрированный постоялец. Ему не приходило в голову, что марсиане могут плохо пахнуть, но только потому, что он не слишком о них думал. Он именно так бы и подумал, если бы вообще о них думал.

Мистер Мандала выудил несколько монет для себя самого и вместе с газетчиком пошел к аппарату. На экране были кадры, отснятые экспедицией Сирселлера прямо на Марсе. На них была странная угловатая подземная пещера со стеллажами и колоннами, которую назвали марсианским «универмагом». Изображение сменилось угловатыми туннелями и пещерами, в которых жили марсиане.

- Не знаю, - сказал наконец оператор. - Как по-вашему - они разумны?

- Трудно сказать наверняка, - сказал человек с «Темз», вынув трубку изо рта. Он выглядел, как англичанин, он и был типичным англичанином, таким, каким представляет себе английского сквайра американец - широколицый, краснощекий. - Все же они строят жилища.

- Гориллы, между прочим, тоже что-то такое строят,-ответил оператор, который однажды ездил со своей группой снимать вымирающих среброспинок.

- Несомненно, несомненно, - согласился англичанин. Затем он вдруг просиял. - О, мне тут кое-что пришло в голову, - сказал он, - правда, мы это обычно рассказываем об ирландцах. Прилетает как-то на Марс корабль -скажем, следующий после «Алгонкина», все равно - и видят, что все марсиане подхватили оспу от каких-то сирселлеровых шмоток. Вся раса вымерла, кроме одной старой самки. Те, которые на Земле, тоже умерли. Осталась только она одна. Ну, «Гринпис» и все в этом роде поднимают страшный шум, требуют от ООН принять закон против геноцида и сделать что-нибудь, чтобы восстановить марсианскую расу. Понимаете? Ну, Америка выделяет в виде компенсации двести миллионов долларов, чтобы нанять мужика, который пойдет на то, чтобы спариться с этой выжившей марсианкой.

- Дерьмо, - сказал человек из «Тайм», смотревший во время рассказа на экран, где показывали марсиан.

- Да-да. Значит, пришли тогда к старику Пэдди О'Шонесси, без гроша в кармане и малость того, и говорят ему: «Давай-ка, Пэдди, залезай в эту клетку. Там тебя ждет вот эта самочка, и всего-то надо, чтобы ты сделал ей ребенка. Понимаешь?» Тут О'Шонесси говорит: «Да, а что я с этого буду иметь?» Ну, они дают ему тысячу фунтов. Он, конечно, сразу соглашается. Но, когда он открывает дверь в клетку и видит эту красотку, его оттуда сразу выносит. - Англичанин смял банку из-под колы и бросил ее в корзину, скорчив физиономию, чтобы изобразить отвращение Пэдди. - И говорит он тут: «Святые угодники! Я не думал, что тут будет такое. Я бы лучше с гризли переспал». И тут…

- У нас тут один уже воевал с гризли, - заметил один из картежников. - Помнишь? Максимилиан Морген-штерн. Что с ним стало?

- Он проиграл, - сказал кто-то еще.

- Ну, слушайте же! - недовольно сказал англичанин. -Вы хотите дослушать до конца или нет? Короче, он не хочет этого делать. «Но тысяча фунтов, Пэдди!» - говорят ему. Тут ему показывают бутылку, смотрит он и облизывается. «Ладно, - говорит, - но только при одном условии». «Какое условие?» - спрашивают его. «Вы дадите мне слово, что детей будут воспитывать в лоне церкви».

- Да, я слышал такой анекдот, - сказал оператор. Прикончил свою колу, смял банку и бросил ее в корзину. Промахнулся.

- Эрнест! - сердито закричал мистер Мандала. Такую неряшливость этих уже нежеланных гостей он не мог вынести. Эрнест появился минут через пять. Вместе с ним пришел другой посыльный, Би-Джи. Оба выглядели обиженными.

- Я сто раз говорил вам, чтобы вы убирали вестибюль!- распекал их мистер Мандала. - Посмотрите сюда! Тут повсюду банки валяются! Пепельницы переполнены!

- Мистер Мандала, мы перетаскивали раскладушки в бассейн…

- Сначала вы уберите этот беспорядок! Затем уже покончите с раскладушками. Как бы там ни было, чего вы там тянули, когда я вас позвал?

Он осекся, когда сообразил, что слишком повысил голос. Некоторые газетчики смотрели на него. Эрнест и Би-Джи принялись подбирать банки, искоса поглядывая на него - один черно-лиловый, как слива, другой по-арабски золотисто-песчаный.

Мистер Мандала угрожающе посмотрел на них. Показал на часы в вестибюле.

- Время выписки, - раздраженно и с полным сознанием своей правоты провозгласил он.- Все, кто еще не закончил с выпиской, пожалуйста, сделайте это.

Некоторое время он был сильно занят, пока эти увальни подходили подписывать свои счета. Подъехали два больших грузовика с яркими изображениями Эн-Би-Эсовских павлинов на боках, загруженных доверху камерами и осветителями, и с полдюжины постояльцев забрались в них, набившись в кабины водителей. Эрнест, кончавший уборку, крикнул от дверей:

- Автобус в аэропорт! - и они вместе с Би-Джи выскочили наружу, чтобы закинуть чемоданы в автобус. Надо же, рассеянно подумал мистер Мандала, сейчас они куда веселее работают. Ну конечно же, это для них самые лучшие минуты за день - чаевые дают.

Наконец-то лесосплав начался. Последние постояльцы уезжали вместе с заехавшими за ними друзьями в мотели получше или пытались поймать транспорт. Кое-кто просто ушел. В отеле восстанавливалась привычная спокойная обстановка.

Иногда хорошо вот так спокойно посидеть, решил мистер Мандала, встал из-за стола, прошелся по уже пустому холлу, подобрал две причудливо смятые сигаретные пачки с дивана, вынул пустую банку из пепельницы.

- Идите перекусите, - сказал он Би-Джи. Затем обратился к Эрнесту: - Хотите колы?

- Не знаю, - безразлично сказал посыльный. Мистер Мандала достал из автомата пару банок, сам открыл одну и протянул ее Эрнесту. Уж он-то знал, как вести себя с чернокожими. Жестко, справедливо и дружелюбно -жестко и справедливо всегда, а дружелюбно - время от времени, чтобы показать, что вы считаете его таким же человеком.

- Банда психов, - сказал он, имея в виду своих уехавших постояльцев, а заодно и миллион этих дураков, что убивали время на берегу Банана-ривер. - Столько шума из ничего. Вы слышали все эти бородатые анекдоты?

- Я все-таки услышал один хороший, мистер Мандала, - сказал Эрнест, искоса посмотрев на него над краем банки. - Хотите послушать? Что вы скажете семифутовому марсианину с копьем?

- О Господи, Эрнест, этот анекдот все знают. Вы скажете ему «сэр», так? Я так и думал. Я-то думал, что должны появиться какие-нибудь новые анекдоты, но слышал только старые. Только поляков, евреев, католиков и прочих заменили на марсиан. Знаете, что я думаю, Эрнест? Я думаю, что появление этих марсиан ни на грош ничего ни для кого не изменило.

Эрнест допил колу.

- Мне очень не хочется с вами спорить, мистер Мандала, - кротко сказал он, - но, по-моему, для некоторых людей все же кое-что изменится. Для меня - очень даже изменится.

Глава двадцатая. Снова вместе

По крайней мере, все они снова были вместе, впервые после самого долгого на их памяти перерыва. Постоянное сокрушающее тяготение причиняло боль, пугающе изнуряло. Тем не менее, все марсиане выбрались из своих строп. Преодолевая боль, они ползли по стерильному полу к краю своего бассейна. Они лежали там, сплетаясь в узел тел, голов и лап.

Они понимали, что не одни. Они не могли видеть сквозь стену из зеркального стекла и потому совершенно не знали о том, что происходит по другую её сторону. А там лингвисты и дешифровщики пытались с помощью своих компьютеров и частотных анализаторов понять, как марсиане общаются друг с другом. Экзомедики, экзобиологи экзо-бог-знает-кто ломали голову над каждым звуком или движением. Марсиане все же знали, что там, за стеной, находятся человеческие существа, поскольку они могли ощущать слабое тепло, исходящее от их тел, но это не имело значения. Имело значение то, что они снова вместе, что они рядом, что они прикасаются друг к другу.

- Ууф, - проворчал марсианин по имени Эдуард. - Ну и место! Такое угнетающе-широкое… - единственной слышимой частью этой фразы было «ууф». Медленное раздувание брюха, гримаса, язык, на миг высунувшийся изо рта, показывая в неопределенном направлении и легкий, мягкий извив тела - и мысль выражена.

Гретель, чьи лапы, зафиксированные шинами, жестко торчали из груды тел, лизнула его, затем себя, затем застонала, что означало:

- Мне так тебя жаль - и себя тоже!

За этим последовал шквал лизаний и щекотаний - все соглашались с ее словами. Они некоторое время поговорили об этом, тихо напевая, извиваясь и толкая друг друга, но об этом они уже все сказали, да и предмет разговора не был приятным.

Боб снова предложил Гретель помочь снять с ее лап эти жесткие негибкие штуки, но Александр сказал, что люди сразу же наденут их опять, и Гретель лизнула его в

знак благодарности, но отказалась от помощи. Воцарилось молчание, пока всегда жизнерадостная Гретель не начала вспоминать, когда она последний раз ела, и все они вступили в общий разговор, делясь своими собственными приятными воспоминаниями - о еде, о сне в объятиях друг друга, о любви, обо всех этих приятных вещах, которые они так любили обсуждать. Марсиане снова медленно начинали ощущать себя счастливыми. Несмотря на страх, на чудовищное тяготение, на яркий свет вокруг, они снова были спокойны - ведь они были вместе, они общались, а разве не в этом смысл жизни?

Они почти засыпали, когда Александр встряхнулся и вяло протянул:

- Бедные люди. Мы никогда не видели, чтобы они говорили. Интересно, сколько из них умеют беседовать по-настоящему?

Вопрос был достаточно интересным, чтобы вся группа пробудилась - ненадолго. Они вопросительно толкались и ласкали друг друга, пока Дорис не подняла голову. Она лизнула пару ближайших боков, вздохнула, согнула лапу и мягко выдохнула по очереди в лицо каждому. Они сразу же поняли ее.

- Возможно, никто. По-видимому, им просто не о чем беседовать.

THE DAY THE MARTIANS CAME © By F. Pohl, 1988 r.

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

03.03.2009

В ожидании Олимпийцев

1. ЧТО ТАКОЕ НЕ ВЕЗЕТ...

Если бы я описывал все это в романе, то главу о последнем дне своего пребывания в Лондоне назвал бы «Что такое не везет...». А денек был самый препаршивейший: конец декабря, самый канун праздников. Холодно, мокро и вообще — паршиво (я уже упоминал, что это был Лондон?), но все были охвачены ажиотажем, связанным с ожиданием: буквально только что объявили, что Олимпийцы прибудут не позднее августа будущего года, так что каждый заранее балдел от восторга. Свободного такси мне найти не удалось, так что на встречу с Лидией я опоздал.

— Ну, как там в Манахаттане? — спросил я, садясь рядом с ней в кабинке, сразу же после скорого поцелуя в знак приветствия.

— Так себе, — ответила она, наливая мне выпить. Лидия тоже была писательницей... Во всяком случае, они называют себя так. Она из тех, кто волочится хвостом за всякими знаменитостями, записывает все сплетни и анекдоты про них, а потом все это публикует в книжках для простаков. Но ведь это не настоящий писательский труд, в нем нет ни капельки творчества. Правда, бабки это дает приличные, да и сам сбор данных, как называет этот процесс Лидия, сплошное удовольствие. Сама она тратила на шастание за знаменитостями массу времени, что совершенно не способствовало нашему собственному роману. Лидия подождала, пока я выпью первый стакан, после чего спросила:

— Ты уже закончил свою книжку?

— Не называй ее «моей книжкой», — ответил я. — У нее имеется название — «Ослиная олимпиада». После обеда я иду по поводу нее к Маркусу.

— Я бы не назвала это потрясающим, — заметила Лидия. Она всегда охотно делится своим мнением относительно того, что ей не нравится. — Тебе не кажется, что уже поздно писать еще один научный роман про Олимпийцев? — Потом она умильно улыбнулась и добавила: — Юл, мне надо тебе кое-чего сказать. Только сначала выпей.

Я уже знал, что меня ждет, и это была первая на сегодня невезуха.

А ведь я своими глазами наблюдал весь процесс. Еще перед ее последней «исследовательской» поездкой за океан я стал подозревать, что поначалу пламенное чувство Лидии ко мне слегка притухло, посему не был обескуражен, когда теперь, без всяких предисловий, она заявила:

— Юл, у меня есть другой.

— Понял, — сказал я. Нет, я и вправду понимал, поэтому налил себе еще один, третий стаканчик, в то время, как она рассказывала:

— Это бывший космический пилот, Юл. Бывал на Марсе, на Луне, везде. И вообще, парень чудесный. Ты не поверишь, но он у нас еще и чемпион по борьбе. Ясное дело, такое частенько случается, он женат, но поговорит про развод, когда дети немного подрастут.

Тут она с вызовом поглядела на меня, явно желая, чтобы я назвал ее дурой. Но я не собирался чего-либо говорить вообще, но, на тот случай если бы собрался, Лидия тут же добавила:

— Только не надо говорить, что ты об этом думаешь.

— А я ничего и не думаю, — запротестовал я. Она вздохнула.

— Ты хорошо перенес это, — сказала она, но прозвучало это так, будто я ее разочаровал. — Выслушай меня, Юлий. Я вовсе не подстраивала все это заранее. Можешь поверить, я испытываю к тебе массу симпатии. Мне бы хотелось, чтобы мы оставались друзьями...

Где-то с этого места я перестал ее слушать. Она говорила еще о чем-то, в том же духе. Но если что и застало меня врасплох, то это подробности. В принципе, осознание конца нашего романа я принял даже чересчур спокойно. Мне всегда было известно, что Лидия питает слабость к сильным людям. Хуже того, она никогда не уважала того, что я писал. Как и многие другие, она презирала научные романы, изображающие будущее и приключения на дальних планетах — так чего мне было ожидать?

Поэтому я попрощался с ней улыбкой и поцелуем (и то, и другое не было слишком уж сердечным) и направился в контору к своему издателю. А вот там уже меня встретила другая неудача. И от нее стало действительно больно.

Редакция Марка располагалась в старом Лондоне, над рекой. Это старая фирма, в старом здании, и люди, работающие здесь, тоже немолодые. Когда фирме нужны были для работы чиновники или редакторы, сюда обычно принимают бывших преподавателей, ученики и студенты которых уже выросли и в них не нуждаются. Фирма переподготавливает их для новой деятельности. Понятное дело, это относится только лишь к низшим должностям; высшие, как, например, сам Маркус — это свободные работники управляющего звена с постоянным жалованием, с правом на вечные, обильно подливаемые спиртным обеды с авторами, которые заканчиваются чаще всего уже значительно позже обеденного времени.

Мне пришлось ожидать целый час: явно, что сегодня случился именно такой обед. Я не сердился, так как был свято уверен, что наша встреча будет краткой, приятной и выгодной в финансовом отношении. Мне было хорошо известно, что «Ослиная олимпиада» — один из лучших моих научных романов. Даже название было хитро продумано. У книжки был подтекст в классике, аллюзия к «Золотому Ослу» Луция Апулея двухтысячелетней почти давности. Классические сюжеты я превратил в комический, приключенческий рассказ о пришествии истинных Олимпийцев. Я заранее могу определить, понравится книжка или нет, и в данном случае уже знал, что читатели буквально набросятся на нее.

Когда, в конце концов, я добрался до Маркуса, у того были остекленевшие глаза, как и всегда после обеда с автором. На столе лежала машинопись моей книги.

И вот тут-то я увидал приколотую к ней карточку с красной каймой, и это был первый знак плохих вестей. Карточка была заключением цензора, а красная кайма означала запрет на издание.

Марк не стал меня томить.

— Мы не можем это издать, — сказал он, ложа руку на машинопись. — Цензоры наложили запрет.

— Они не имели права! — взвизгнул я, из-за чего сидящая в углу пожилая секретарша окинула меня неприязненным взглядом.

— Но ведь посмели, — парировал Марк. — Могу даже сказать, что тут написано: «...характер романа может оскорбить членов делегации Галактического Консорциума, которых принято называть Олимпийцами...» И еще: «...что угрожает безопасности и спокойствию Империи...» Тут имеется еще целая куча различных слов, в сумме означающих «Нет!». Ни о каких переделках нет и речи, абсолютное вето. Теперь это уже макулатура, Юл. Забудь о ней.

— Но ведь все пишут про Олимпийцев! — простонал я.

— Все писали, — поправил меня Марк. — Сейчас, когда «они» уже близко, цензоры предпочитают не рисковать.

Маркус развалился в кресле, потирая глаза. Он явно жалел, что не отправился вздремнуть, вместо того, чтобы рвать мне сердце. А потом добавил усталым голосом:

— Так что ты собираешься делать, Юл? Напишешь для нас что-нибудь вместо этого? Только, понимаешь, надо будет сделать быстро. Секретариат не любит, когда кто-нибудь затягивает сроки выполнения договора больше чем на месяц. И это должно быть что-то приличное. Ни в коем случае для отмазки не пытайся вытащить какое-нибудь старье из ящика своего письменного стола. Впрочем, я и так уже все видел.

— Демон подери, да как же я смогу написать совершенно новую книжку за месяц?! — воскликнул я.

Маркус пожал плечами. Сейчас он выглядел еще более сонным и еще менее заинтересованным моими проблемами.

— Не можешь, так не можешь. Остается только вернуть аванс.

Я тут же сбавил обороты.

— Да нет, в этом необходимости нет. Хотя и не знаю, закончу ли я за месяц...

— А я знаю, — перебил он меня, снова пожав плечами. — Идея у тебя имеется?

— Марк, — терпеливо сказал я, — у меня всегда есть идеи для новых книг. Таков уж профессиональный писатель. Это же машинка для производства идей. У меня всегда идей больше, чем я могу использовать...

— Так что? — уперся он на своем.

Тут уж я сдался, поскольку, если бы сказал «да», ему сразу же захотелось бы узнать, а что это за идея.

— Ну, еще не совсем... — признался я честно.

— В таком случае, — решил он, — направляйся-ка сразу же туда, где берешь свои идеи. В любом случае, то ли на предоставление книжки, то ли на возврат аванса — у тебя всего тридцать дней.

Вот вам и издатель! Все они одним миром мазаны. Сначала такие милые да говорливые во время долгих обедов с винцом да с оптимистическими разговорчиками о миллионных тиражах, когда тебе тут же суют договор на подпись. А потом сразу же хамеют, требуют, чтобы им еще и готовый материал предоставляли. А если его не получают, или же когда цензоры дают запрет, то нет уже никаких приятных пирушек, одни лишь размышления на тему, как это будет выглядеть, когда эдилы бросят тебя за долги в тюрьму.

Пришлось воспользоваться советом Марка. Я знаю, куда надо бежать за идеями, и это не Лондон. Впрочем, никакой разумный человек и не останется в Лондоне на зиму в связи с погодой и нашествием чужеземцев. Лично я до сих пор никак не привыкну к виду рослых, туповато-деревенского типа приезжих с Севера или же смуглых индусок или арабок в самом центре города. Говоря по правде, меня часто привлекает этот их красный кастовый знак и парочка черных глазок, блещущих из подо всех их одеяний и заслон. Можно сказать так: то, что мы придумываем, всегда волнует сильнее, чем то, что видим. В особенности же, к примеру, когда лицезреем низкую и плотную британку типа Лидии.

Поэтому я купил билет на ночной экспресс в Рим, где собирался пересесть на водолет до Александрии. Упаковывался я серьезно, не позабыв о соломенной шляпе от солнца, с модными широкими полями; про жидкость, отгоняющую насекомых, и — а как же! — о табличках и стилосе, на тот случай, если в голову все же забредет какая-нибудь идея для книжки. Египет!... Город, где как раз начинается зимняя сессия конференции, посвященной Олимпийцам... где я буду находиться среди ученых и астронавтов, несомненно пышущих идеями для новых научных романов, которые я напишу... и где будет тепло...

И где эдилы моего издателя с трудом найдут меня, в том случае, если никакая идея меня не посетит.

2. ТАМ, КУДА ИДУТ ЗА ИДЕЯМИ

И никакая идея так меня и не посетила. Я был несколько разочарован. Кое-какие из моих лучших романов родились в поездах, самолетах и на кораблях, потому что никто не мешает, да и я сам никуда не могу удрать, поскольку идти-то некуда. На этот раз ничего из этого не вышло. Все время, пока поезд волочился по мокрой и пустынной зимней английской равнине, я сидел, держа табличку перед собой и приготовив стилос к незамедлительному действию. Но даже и тогда, когда мы въехали в тоннель, поверхность таблички оставалась девственно чистой.

Творческий ступор случался в моей карьере уже не в первый раз. Это как бы профессиональная болезнь любого писателя. Но на этот раз было паршивей всего. Я ведь и вправду возлагал большие надежды на «Ослиную олимпиаду», даже рассчитывал, что она выйдет в свет как раз в те чудесные дни, когда Олимпийцы лично появятся в нашей Солнечной системе, что само по себе будет шикарной рекламой, и книжка разойдется сумасшедшим тиражом... А что самое паршивое, я уже растратил весь аванс. У меня оставался кое-какой совершенно скромненький кредитец.

Уже не в первый раз я стал подумывать над тем, как бы оно было, если бы мне заняться другим делом. Пойти, например, на государственную службу, как хотел мой отец.

Впрочем, особого выбора у меня и не было. Родился я в трехсотую годовщину с начала покорения космоса, и мать рассказывала, что первым сказанным мною словом было «Марс». Еще она говорила, что это вызвало некое недоумение, так как она сразу же подумала про бога, а не про планету, и они с отцом стали серьезно подумывать, а не послать ли меня по духовной линии. Но когда я уже научился читать, все прекрасно знали, что я свихнулся на космосе. Как и большинство ровесников (тех, что до сих пор любят мои книги) я воспитывался на отчетах космических экспедиций. Мне исполнилось чуть больше десяти лет, когда были получены первые снимки с зонда, посланного к Юлии, планете, кружащей в системе Альфы Центавра. На снимках были кристаллические структуры и деревья с серебряными листьями. Я переписывался с одним парнем, проживавшим в одной из пещерных колоний на Луне, и буквально запоем вчитывался в сообщения о погонях эдилов за преступниками на спутниках Юпитера. Я не был единственным из ровесников, кого очаровал космос, только никогда уже не вырос из этого.

Естественно, я стал писать научные романы; больше ни о чем понятия у меня не было. Как только заработал первые деньги за фантастику, тут же бросил должность секретаря посла с западного полушария и попытался жить исключительно литературным трудом.

И мне это даже неплохо удавалось. Скажем, могло быть и хуже. А уж говоря точнее, я держался на некотором, пусть не всегда и ровном по значимости, но уровне — два романа в год. Причем, свое хобби — красивых женщин, как, например, Лидия — мог удовлетворять благодаря дополнительному заработку, когда мои книжки дожидались театральной или телевизионной постановки.

Именно тогда и стали поступать сигналы от Олимпийцев, и производство научных романов предстало в совершенно новом свете.

Понятно, это было самым сенсационным известием за всю историю человечества. Выходит, существуют и другие разумные существа, населяющие окрестности звезд нашей Галактики. Только мне никогда не приходило в голову, что это событие повлияет на меня непосредственно, если не считать первоначальной радости и восторга.

А ведь сначала, действительно, была радость. Мне удалось проникнуть в ту самую радиообсерваторию в Альпах, где были записаны первые сигналы, и я слыхал их собственными ушами:

бип УА бип бип ИИ бип УА бип бип бип ИИ бип ИИ бип УА бип бип бип бип ИИ бип ИИ бип ИИ бип УА УУУУ бип ИИ бип ИИ бип ИИ бип ИИ бип УА бип бип бип бип бип

Это сейчас все кажется совсем простым, но понадобилось какое-то время, прежде чем кто-то додумался, что означают эти первые сигналы Олимпийцев. (Понятное дело, тогда еще Олимпийцами их не называли. Их и сейчас не называли бы так, если бы какое-то влияние имели священники, до сих пор считающие, что это чуть ли не святотатство. Ну а как, в конце концов, прикажете называть подобных богам существ с неба? Название принялось сразу же, а священникам оставалось только согласиться.) Не стану скрывать, что первым, кто расшифровал эти сигналы и приготовил ответ, был мой добрый приятель Флавий Сэмюэлус бен Сэмюэлус. Этот ответ мы и послали — тот самый ответ, что через четыре года проинформировал посылавших сигнал Олимпийцев, что их услыхали.

Тем временем, все привыкали к волшебной новой истине: мы не одиноки во Вселенной! Рынок поглощал абсолютно любое количество научных романов. Моя следующая книжка называлась «Боги из радио», и типографиям не удавалось удовлетворить спрос.

Мне казалось, что так будет всегда. Так и могло быть... если бы не пугливые цензоры.

Тоннель я проспал, впрочем, и все остальные, включая и трансальпийский, а когда проснулся, поезд уже подъезжал к Риму.

Хотя таблички оставались такими же девственно чистыми, я чувствовал себя значительно лучше. Воспоминания о Лидии уходили, до предоставления нового научного романа у меня было еще двадцать девять дней; причем, Рим — это всегда Рим! Пуп Вселенной! Ну, если не считать всех тех новых астрономических знаний, которые могли сообщить Олимпийцы. Во всяком случае, это самый замечательный и великолепный город в мире. Здесь происходит все!

Не успел я послать стюарда за завтраком и переодеться в свежую одежду, как мы уже были на месте, и надо было выходить из поезда под крышу громадного, шумного вокзала.

Я уже несколько лет не видел Рима, но Вечный Город со временем не меняется. Тибр все так же вонял. Новые жилые небоскребы все так же эффективно закрывали древние руины, разве что подойти слишком уж близко; все так же досаждали мухи, а молодые римляне все так же осаждали вокзал, навязывая свои услуги в качестве проводников по Золотому Дому (как будто кто-то из них мог пройти сторожевые посты Легионов), предлагая попутно купить священные амулету или собственную их сестру.

Поскольку когда-то я работал здесь одним из секретарей проконсула народа чирокезов, в Риме у меня оставались друзья. Но, так как мне не пришло в голову предупредить их о своем приезде, я никого из них не застал. Выбора не оставалось, пришлось ночевать в многоэтажном постоялом дворе на Палатинате.

Комната была бессовестно дорогой. В Риме вообще все дорого — и поэтому, люди вроде меня живут в глухой провинции типа Лондона. Но я пришел к мысли, что пока придут счета, то либо найдется способ удовлетворить Маркуса, а значит получить и остальные деньги, либо дела пойдут настолько паршиво, что несколько дополнительных долгов погоды не изменят.

Придя к этому выводу, я решил себе позволить роскошь нанять слугу. Выбрал улыбчивого, мускулистого сицилийца, ожидающего в бюро по найму прямо в вестибюле постоялого двора, дал ему ключи от багажа, приказал отнести все в номер, а потом заказать билеты на завтрашний водолет в Александрию.

И вот тут счастье стало ко мне милостивей. Когда сицилиец вернулся ко мне за следующими поручениями в винный погребок, где я проводил время, он сообщил:

— Гражданин Юлий, я узнал, что некий гражданин завтра тоже поплывет в Александрию. Не желаешь ли ты разделить с ним каюту?

Это приятно, когда наемный слуга старается сэкономить твои расходы.

— А кто он такой? — спросил я, хотя своим тоном уже выражал согласие. — Не хотелось, чтобы попался какой-нибудь зануда.

— Можешь проверить сам, гражданин Юлий. Он сейчас в бане. Это иудей по имени Флавий Сэмюэлус.

Через пять минут я уже разоблачился и, завернувшись в простыню, осматривался по тепидарию.

Сэма я заметил сразу же. Он лежал, вытянувшись и прикрыв глаза, в то время, как массажист разминал его старое, жирное тело. Не говоря ни слова я растянулся на соседнем каменном столе. Когда Сэм со стонами перевернулся на спину и открыл глаза, я сказал:

— Привет, Сэм!

Чтобы узнать меня, ему понадобилось какое-то время, так как перед баней он снял контактные линзы. Но после усиленной мимики лица расцвел улыбкой:

— Юл! — воскликнул он. — Как тесен мир! Я ужасно рад тебя видеть!

И протянул руку, чтобы взять меня под локоть, по-настоящему сердечно, как я и ожидал. Помимо всего прочего в Флавии Сэмюэлусе мне нравится то, что он меня любит.

А другая его черта, которая мне тоже страшно нравится в нем — это факт, что хоть мне он и конкурент, при всем при том является для меня живым и неисчерпаемым источником идей. Дело в том, что Сэм тоже пишет научные романы. Но, тем не менее, он не раз помогал мне разобраться в научной проблематике моих произведений. Посему, когда я услыхал от сицилийца имя Сэма, мне сразу же пришло в голову, что именно он более всего и пригодился бы мне в сложившихся обстоятельствах.

Сэму уже как минимум семьдесят лет. Он совершенно лысый, а на макушке у него большое коричневое старческое пятно. Кожа на горле обвисла, а веки сами падают на глаза. Но, разговаривая с ним по телефону, ни за что об этом не догадаешься. У Сэма энергичный, звучный голос двадцатилетнего юноши, равно как и ум: ум исключительно интеллигентного двадцатилетнего юноши. Он весьма легко приходит в восторг.

Это усложняет массу вещей, поскольку ум Сэма работает быстрее, чем следует. Поэтому с ним бывает очень трудно объясняться, так как он обычно забегает на три-четыре предложения перед собеседником. Случается, что то, о чем он говорит с тобой — это не ответ на твой последний вопрос, но на тот, о котором ты еще не успел и подумать.

Истина неприятная, но романы Сэма продаются лучше моих, и только его очаровательная личность — причина того, что я еще не возненавидел его за это. Над всеми нами Сэм имеет то преимущество, что он профессиональный астроном. Научные романы же пишет исключительно ради развлечения, в свое свободное время, которого много не бывает. Свою работу он посвятил, в основном, управлению полетом собственного космического зонда, что кружит над Дионой, планетой Эпсилона Эридана. Я могу согласиться с его успехами (и, следует признать, его талантами), поскольку он никогда не скупился для меня на идеи. Поэтому, когда мы уже согласовали, что возьмем общую каюту на водолете, я поставил вопрос напрямую. Ну ладно, почти напрямую:

— Сэм, — обратился я к нему, — меня беспокоит одна вещь. Когда Олимпийцы приземлятся, что это будет означать для всех нас?

Я знал, что направляю вопрос нужному лицу. Сэм знал про Олимпийцев больше всех на свете. Но от него не следовало ждать простого ответа. Он поднялся, обтягивая простыню, жестом отослал массажиста, весело поглядел на меня своими умными черными глазами, выглядывавшими из под кустистых мохнатых бровей и спадающих век.

— А что, тебе нужна идея для нового научного романа? — спросил он.

— Сотня подземных демонов! — выругался я мрачно и решил не ходить вокруг да около. — Сэм, я прошу тебя не в первый раз. Но теперь мне и вправду нужна помощь. — И я рассказал ему всю историю о романе, на который цензоры наложили запрет, про издателя, который тут же потребовал что-то взамен — или же моей крови, на выбор.

Он стал задумчиво жевать сустав большого пальца.

— А про что была эта твоя книжка? — спросил он, явно заинтересовавшись.

— Сэм, это сатира. «Ослиная олимпиада». Про то, как Олимпийцы прибывают на Землю с помощью телепортера, но сигнал при этом искажается, и один из них случайно превращается в осла. Там есть парочка неплохих шуток.

— А как же, Юл. Смеются уже двадцать с лишним веков.

— Нуууу... Я же и не говорил, что это совершенно оригинальная идея, а только...

Сэм покачал головой.

— Мне казалось, что ты умнее. А чего ты ожидал от цензоров: чтобы они позволили сорвать самое важное событие в истории человечества ради какого-то глупого научного романа?

— Он не такой уже и глупый...

— Глупо рисковать тем, что Олимпийцы смогут обидеться, — решительно перебил меня Сэм. — Лучше уж вообще о них ничего не писать.

— Но ведь все это только и делают!

— Их никто не превращал в ослов, — заметил мой приятель. — Придумки в научных романах тоже имеют свои границы. А когда пишешь про Олимпийцев, находишься с такой границей совсем рядом. Любая случайность может послужить поводом отказа от встречи с нами, и такой шанс для нас может уже не повториться никогда.

— Они этого не сделают...

— Ой, Юл, — сказал Сэм, скривившись. — Ну что ты можешь знать о том, что они сделают или не сделают? Так что цензоры приняли самое правильное решение. Кто знает, какие они, Олимпийцы?

— Ты знаешь, — сказал я. Он рассмеялся, хотя смех этот был чуточку деланным.

— Я бы очень хотел этого, Юл. Мы знаем о них лишь то, что это не обычная разумная древняя раса; у Олимпийцев имеются собственные моральные нормы. Честно говоря, что это за нормы, нам не известно. Допустим, что ты в своей книжке предполагал то, как Олимпийцы дадут нам кучу различных вещей, таких как лекарство против рака, новые наркотики или даже вечную жизнь...

— А какие именно наркотики они могли бы нам дать? — заинтересовался я.

— Молчи, пацан, и выбей у себя из головы подобные идеи. Дело в том, что для Олимпийцев твои безрассудные идейки могут быть аморальными и отвратительными. А ведь ставка слишком высокая! Для нас это единственный шанс, и нам нельзя его профукать.

— Но мне же нужен замысел, — простонал я.

— Нуу... — согласился он, — видимо так. Мне надо подумать над этим. Давай помоемся и пойдем отсюда.

Под душем, во время одевания, во время легкого обеда Сэм говорил только о приближающейся конференции в Александрии. Я слушал его с удовольствием. Помимо того, что ему всегда было что рассказать, у меня уже затеплилась надежда, что я-таки напишу новую книгу для Маркуса. Если мне кто и мог помочь, так это Сэм. Он всегда принимал вызов, никакая проблема не могла его смутить.

Несомненно, именно потому он первым разгрыз загадку этих многочисленных ИИ и УА Олимпийцев. Если принять, что бип это «1», ИИ — это «плюс», а УА — это «равняется», тогда бип ИИ бип УА бип бип означает попросту: «1 плюс 1 равняется 2».

Это было совершенно просто. Но нужно было обладать супермозгом Сэма, чтобы подставить под сигналы числа и объявить всему миру, что это банальнейшие арифметические задания — за исключением таинственного УУУУ.

бип ИИ бип ИИ бип ИИ бип УА УУУУ

Что должно было означать это УУУУ? Особый способ представления числа «четыре»?

Сэм, конечно же, догадался сразу. Как только он услышал сигналы, то сразу же послал телеграфом из своей библиотеки в Падуе решение:

«Сообщение требует ответа. “УУУУ” — это знак вопроса. Ответ такой — “4”».

И к звездам выслали следующее послание:

бип ИИ бип ИИ бип ИИ бип УА БИП БИП БИП БИП

Тем самым человечество сдало вступительный экзамен, и начался медленный процесс установления контакта.

Ответ Олимпийцев пришел только через четыре года; стало ясно, что они находились не очень близко. Стало ясно и то, что они не были дурачками, чтобы посылать сигналы с планеты, обращающейся вокруг земли, находящейся в двух световых годах от нас, потому что такой звезды попросту нет. Ответ пришел к нам из космоса, где наши телескопы и зонды ничего не нашли.

За эти четыре года Сэм увяз во всем этом по уши. Он первым доказал, что что существа со звезд специально выслали слабый сигнал, дабы удостовериться, что на него сумеют ответить представители расы, стоящей на соответствующем техническом уровне. Он был из числа тех нетерпеливых, которые уговорили власти Коллегиума начать передачу всякого рода математических формул, а потом и простых словосочетаний, чтобы посылать Олимпийцам хоть что-то, пока радиоволны доберутся до места пребывания межзвездных путешественников и вернутся с ответом.

Понятное дело, Сэм был не единственным. Он даже не стал руководителем исследований по разработке общего словаря. Помимо Сэма есть более лучшие языковеды и криптоаналитики.

Но это именно он, уже в самом начале, обратил внимание на то, что время ответа на наши сигналы неустанно сокращается. А это означало, что Олимпийцы летят к нам.

Вскоре началась передача мозаичных образов. Они поступали в виде последовательностей сигналов «бии» и «баа», причем каждая последовательность насчитывала 550564 группы. Кто-то довольно скоро вычислил, что это 742 в квадрате. Тогда последовательность представили в виде квадратной матрицы, меняя все «бии» на белые точки, а «баа» — на черные. На экране возникло изображение первого Олимпийца.

Эту картинку помнит каждый. Все на Земле, кроме совсем уж слепых, видели ее. Ее передавали все станции мира, но даже слепые слушали анатомические описания, даваемые комментаторами. Два хвоста. Мясистый, похожий на бороду клочок, свисающий с подбородка. Четыре ноги. Игольчатый гребень вдоль... скорее всего, позвоночника. На отростках скульных костей широко расставленные глаза.

Первый Олимпиец не имел ни на грамм пристойности, но уж чужим был несомненно.

Когда дальнейшая последовательность оказалась очень похожей на первую, именно Сэм сразу же заявил, что это чуть-чуть повернутое изображение того же существа. Олимпийцам понадобилось 41 изображение, чтобы представить полнейшее подобие одного из них...

А потом они стали транслировать изображения остальных. До сих пор никому, даже Сэму, не приходило в голову, что мы будем иметь дело не с одной сверхрасой, но, как минимум, с двадцатью двумя. Потому что именно столько изображений различных существ было нам показано, и каждое последующее было страшнее и удивительнее предыдущего.

В этом один из поводов, почему священники и не любят, когда этих небесных гостей называют Олимпийцами. По отношению к римским богам мы довольно экуменичны, но ни один из них ни в малейшей степени не походит на кого-нибудь из тех, так что некоторые, особенно пожилые, служители культа никогда не переставали бубнить о кощунстве и святотатстве.

На половине третьей перемены блюд нашего обеда и второй бутылки вина Сэм прервал описание последнего сообщения от Олимпийцев (в котором те подтверждали прием наших передач, касающихся истории Земли), поднял голову и послал мне лучистую улыбку.

— Есть! — сказал он. Я глянул на него, непонимающе хлопая глазами. Честно говоря, я не слишком обращал внимания на то, что он рассказывает, потому что сам присматривался к смазливой официанточке из страны киевлян. Она привлекла мой взгляд, поскольку... ну, я хочу сказать, не только потому, что у нее была великолепная фигура и совсем немного одежд, закрывающих ее, но потому, что на шее у нее был золотой амулет гражданки. То есть, она не была рабыней, что меня заинтриговало еще сильнее. Я не люблю ухаживать за рабынями, в том мало чести; но вот эта девушка меня заинтересовала.

— Ты меня слушаешь? — поинтересовался Сэм.

— А как же. Что у тебя есть?

— У меня есть решение твоей проблемы, — радостно объявил тот. — Причем, идея не только для одного научного романа, а для целого нового их вида! Почему бы тебе не написать, что произойдет, если Олимпийцы вообще не прилетят?

Мне очень нравится то, как одна половина мозга Сэма занимается решением проблем, в то время как другая делает нечто совершенно другое, вот только сам я не всегда успеваю успеть за ним.

— Не очень понял, что ты имеешь в виду. Если я напишу о том, что Олимпийцы не прилетят, будет ли это так же плохо, как если напишу, что они прилетят?

— Нет, нет! — замахал он руками. — Слушай меня внимательно. Отвлекись от Олимпийцев вообще. Напиши про будущее, которое могло бы наступить, но не наступит.

Официантка склонилась над нами, забирая грязную посуду. Я знал, что ей слышно, когда прозвучал мой с достоинством произнесенный ответ:

— Сэм, вот это уже совершенно не мой стиль. Возможно мои романы продаются и не так хорошо как твои, но какая-то толика чести во мне еще осталась. Я никогда не пишу о том, что сам считаю совершенно невозможным.

— Юл, да перестань ты думать только лишь о своих гонадах. — Ага, так он заметил мой интерес к официантке. — И постарайся пошевелить своими птичьими мозгами. Я говорю про то, что могло бы произойти в альтернативном будущем, понял?

Я совершенно ничего не понял.

— А что это такое: «альтернативное будущее»?

— Это будущее, которое могло бы наступить, но не наступит, — объяснил Сэм. — Как если бы Олимпийцы к нам не летели.

Совершенно сбитый с толку я потряс головой.

— Но ведь мы же знаем, что они летят, — осмелился заметить я.

— А если бы не летели? Если бы много лет назад мы не установили с ними контакта?!

— Так ведь установили же, — сопротивлялся я, пытаясь разгадать ход его мыслей. Сэм только вздохнул.

— Я вижу, что до тебя ничего не доходит, — сказал он, плотнее запахиваясь в одежды и поднимаясь из-за стола. — Ладно уж, занимайся своей официанткой, а мне надо послать парочку телеграмм. Увидимся на корабле.

Не знаю по какой причине, но моим планам относительно киевлянской официанточки не суждено было сбыться. Она заявила, что счастлива в своем моногамном супружестве. По-правде, я не мог понять, как это свободный, правопослушный гражданин посылает свою жену на подобную работу, но меня удивило, что девушка не обратила особого внимания на мое происхождение...

Тут лучше объяснить поподробнее. Видите ли, моя семья претендует на звание знаменитой. Генеологи сообщают, что наш род идет от самого Юлия Цезаря.

Я и сам тоже вспоминаю об этих претензиях на славу, особенно если хорошенько дерябну. Думаю, что это причина того, что Лидия, большая снобка, заинтересовалась мною. Особо серьезного здесь ничего нет: все-таки Юлий Цезарь умер более двух тысяч лет назад. С тех пор сменилось шестьдесят или семьдесят поколений. И не надо забывать, что хотя Предок Юлий и оставил многочисленное потомство, но не от своих жен. Я даже и не слишком-то похож на римлянина. Где-то в моем роду должен был появиться какой-то предок с Севера, а то и парочка, потому что я высокий и светловолосый, совершенно не похожий на уважающего себя римлянина.

Но если я даже и не легальный наследник божественного Юлия, все равно — мой род — это старинная и уважаемая семья. Каждый посчитал бы, что официантка примет это во внимание, прежде чем мне отказать.

И все-таки отказала. Когда я проснулся на следующее утро — сам — моего приятеля на постоялом дворе уже не было, хотя корабль на Александрию должен был отходить только вечером.

Сэма я не видел в течение целого дня. Впрочем, специально я его и не разыскивал, потому что мне было немного стыдно за себя. Ведь как это: взрослый человек, уважаемый автор сорока с лишним превосходно (ну ладно, неплохо) продающихся романов должен выискивать, выпрашивать идею у кого-то другого?

Посему я отдал багаж слуге, рассчитался на постоялом дворе и поехал на метро в Римскую Библиотеку.

Рим — это не только столица Империи. Кроме всего прочего — это еще и крупнейший научный центр. Громадные старинные телескопы, стоящие на холмах, уже мало на что пригодны, поскольку городские огни мешают наблюдениям. Впрочем, все равно, все используемые телескопы находятся в космосе. Но эти, наземные, весьма пригодились Галилею, когда он открывал первую планету, не входящую в нашу Солнечную систему, а так же Тихо, чтобы сделать те самые, знаменитые спектрограммы последней большой Сверхновой в нашей Галактике, буквально через пару десятков лет после первого космического полета. Научные традиции сохранились до настоящего времени. Рим все так же остается штаб-квартирой Научного Коллегиума.

Потому-то Римская Библиотека весьма полезна для таких как я. Там имеется прямой доступ к базе данных Коллегиума, и даже не надо платить за соединение. Я вписался в реестр, положил таблички и стилос на выделенный мне стол и стал просматривать кипы материалов.

Ведь должен где-то обнаружиться замысел научного романа, который еще никто не написал...

Он наверняка где-то был, только мне его найти не удалось. Обычно, можно попросить помощи у библиотекаря-специалиста, но, похоже, совсем недавно в Библиотеку пришло много новых людей, в основном, проданных в рабство иберийцев, которые участвовали в прошлогоднем восстании в Лузитании. С той поры на рынке появилось столько иберийцев, что цены совершенно упали. Я и сам бы купил парочку ради спекулятивных целей, зная, что через какое-то время цена поднимется; в конце концов, восстания случаются не каждый год, а спрос имеется постоянный. Но тогда у меня не было денег, а ведь рабов надо еще и кормить. К тому же, если все они были такими же поворотливыми, как те, что работали в Римской Библиотеке, больших бы денег я не заработал.

В Библиотеке я разочаровался. К тому же погода поправилась настолько, что стоило рискнуть прогуляться по городу, поэтому я направился в сторону монорельса на Остию.

Как и всегда, Рим кипел жизнью. В Колизее проходили бои быков, а в Цирке Максимусе — гонки. Через узкие улочки протискивались туристические автобусы. Вокруг Пантеона двигалась длиннющая процессия, но я не был достаточно близко, чтобы понять, в честь какого она была бога. Я терпеть не могу больших сборищ. Особенно в Риме, поскольку здесь чужеземцев больше, чем даже в Лондоне: африки, инды, хани и норды — все расы Земли посылают своих туристов посетить Имперский Город. Зато Рим предоставляет им зрелища. Я остановился возле одной из туристических приманок — смена караула перед Золотым Домом. Понятное дело, ни Императора, ни его супруги нигде не было видно; наверняка они были в одном из бесчисленных своих церемониальных путешествий, а может открывают где-то хотя бы новый супермеркатус. И все же, стоящие передо мной алгонкины с дрожью эмоций глядели на парад Почетных Легионов, вышагивающих под своими орлами. Я немного помню язык чирокезов, достаточно, чтобы спросить, откуда эти алгонкины родом. Но оба эти языка не слишком похожи друг на друга, а чирокезский, которым они пользовались, был еще хуже моего. Тогда мы просто улыбнулись друг другу.

Как только Легионы прошли, я отправился к поезду. Где-то в голове крутилась еще мыслишка, что следовало бы поближе заняться своей финансовой ситуацией. Тридцать дней спокойствия уплывали минута за минутой. Но я не беспокоился, меня поддерживала вера. Вера в моего доброго приятеля Флавия Сэмюэлуса, который наверняка — как и всегда, делая что-либо большей частью своего мозга — в каком-то его закуточке уже выдумывал для меня идею для нового научного романа.

Мне и в голову не могло прийти, что даже у Сэма могут быть какие-то ограничения мыслительного процесса. Или же, что его внимание будет приковано к чему-то более важному, и на меня, на мои проблемы у него уже не будет времени.

Я не заметил его при посадке на корабль, в кабине тоже не застал. Даже когда громадные воздушные пропеллеры завертелись, и мы выплыли в Тирренское море, его не было. Я лег спать, слегка напуганный тем, что он, может, не успел на корабль, но поздно ночью проснулся, услышав, как он вошел в каюту.

— Я был на капитанском мостике, — ответил Сэм, когда я что-то пробормотал. — Спи. Утром увидимся.

Когда же я проснулся, то подумал, будто все это мне привиделось, так как Сэма в каюте не было. Но постель на его кровати была смята, и уже окончательно меня успокоил стюард, принесший утренний кубок с вином. Да, гражданин Флавий Сэмюэлус точно на борту. А вернее, в капитанской каюте, хотя стюард и не мог сказать определенно, что он там делает.

Утро я провел, отдыхая на палубе и вылеживаясь на солнце. Корабль уже не шел на воздушной подушке; ночью мы прошли Сицилийский пролив, и теперь, в открытом море капитан приказал опустить подводные крылья, а пропеллеры, укоротив лопасти, превратить в винты. Сейчас водолет мчался со скоростью в сотню миль в час. Плавание было весьма приятным: подводные крылья погружались под воду на двадцать стоп, так что никакие волны не могли нас раскачивать.

Лежа на спине и искоса поглядывая на теплое, южное небо, я заметил трехкрылый самолет, поднявшийся за нами над горизонтом. Он постепенно нагнал нас, чтобы потом исчезнуть перед нашим носом. Самолет не двигался значительно быстрее нас — но наше путешествие было намного комфортнее, в то время, как авиапутешественники платили в два раза больше.

Заметив, что кто-то стоит рядом, я широко открыл глаза. Узнав Сэма, я тут же уселся. Он выглядел так, будто этой ночью почти не спал.

— Где ты был? — спросил я его.

— Ты не смотрел новости? — ответил он вопросом на вопрос. — От Олимпийцев перестали поступать сигналы.

Теперь я раскрыл глаза еще шире, потому что это была неприятная неожиданность. Но Сэм, похоже, особо взволнованным не был. Да, обиженным, несколько озабоченным, но не потрясенным, как можно было ожидать.

— Скорее всего, ничего страшного. Возможно, это помехи от Солнца. Оно сейчас в знаке Стрельца, то есть, почти между нами и ними. Уже несколько дней у нас проблемы с шумами.

— То есть, можно рассчитывать, что сигналы вскоре появятся снова? — рискнул спросить я.

Сэм пожал плечами и дал знак стюарду, чтобы заказать один из тех горячих напитков, которые иудеи так любят.

— По-видимому, мне вчера не удалось объяснить тебе, что я имел в виду, — неожиданно сказал он. — Попытаюсь сказать, что я понимаю под «альтернативным миром». Историю помнишь? Как Форний Велло победил майя и романизировал Западные Континенты шесть или семь веков тому назад? Давай предположим, что он этого не сделал.

— Сэм, но ведь он сделал это!

— Я знаю. — Сэм еще не потерял терпения. — Ведь я же сказал: предположим. Допустим, в битве за Техультапек Легионы были разбиты.

Я рассмеялся. Было очевидно, что он шутит.

— Легионы? Разбиты? Никто и никогда не мог победить Легионы.

— Это неправда, — укоризненно заметил Сэм. (Он терпеть не может людей с пробелами в образовании). — Вспомни Варус.

— Сотня подземных демонов! Сэм, ведь это же древняя-древняя история! Ведь это же когда было? Две тысячи лет назад! При императоре Августе! Да и полным поражением это тоже назвать нельзя. Император Друзус вернул орлов назад. А в придачу — и всю Галлию для Империи: это было одно из крупнейших завоеваний за Альпами. Сегодня галлы даже более римские, чем сами римляне, особенно это касается потребления вина.

Сэм покачал головой.

— Скажем так, что Форний Велло тоже понес «временное поражение».

Я попытался проследить за ходом его рассуждений, но это было нелегко.

— А какая разница? Раньше или позднее Легионы победили бы. И ты прекрасно знаешь, что они побеждали всегда.

— Это так, — рассудительно сказал Сэм. — Но если бы это конкретное завоевание не произошло бы тогда, весь ход истории изменился бы совершенно. У нас не было бы большой миграции на запад с целью заселения тех громадных континентов. Хани с хиндами не были бы окружены, и, кто знает, у них до сих пор были бы независимые государства. Это был бы совершенно иной мир. Ты понимаешь, к чему я веду? Именно это я и называю «альтернативным миром»: мир, который мог бы существовать, но его нет.

Мне хотелось быть с ним честным.

— Сэм, — сказал я. — Только что ты весьма образно представил мне разницу между фантазиями и научными романами. Я фантазиями не занимаюсь. Кроме того, — продолжал я, стараясь не слишком задевать его чувства, — я не вижу особой возможности проявления значительных различий между нашим и тем миром. Во всяком случае, они не будут настолько велики, чтобы построить на этом научный роман.

Какое-то время мой приятель молча глядел на меня, после чего отвернулся и уставился на море. И вдруг, как будто мы совершенно не меняли темы, сообщил:

— Самое смешное, наши колонии на Марсе тоже не принимают сигналы, а ведь им Солнце не мешает.

— И что это значит, Сэм? — наморщил я брови. Он потряс головой.

— Я бы и сам очень хотел это знать.

3. В СТАРОЙ АЛЕКСАНДРИИ

Фаросская башня блистала отраженным светом заходящего солнца, когда мы пристали в александрийской гавани. Мы снова двигались на воздушной подушке, достаточно медленно. Волны бросали кораблем. Но, как только вошли в собственно порт, вода стала спокойной.

Все послеобеденное время Сэм провел в капитанской каюте, поддерживая постоянный контакт с Научным Коллегиумом, но, как только мы причалили, очутился рядом со мной. Увидал, как я гляжу в сторону бюро по найму жилья рядом с причалом, и покачал головой.

— Не морочь себе голову, Юл, — приказным тоном заявил он. — Передай багаж слуге моей племянницы; будем жить у нее.

Вот это уже было приятно: комнаты на постоялых дворах Александрии не дешевле римских. Я поблагодарил Сэма, но тот почти и не слушал. Он передал наши сумки носильщику из дома племянницы, низенькому арабу, что был гораздо сильнее, чем казалось, а потом направился в здание египетского Нижнего Сената, где должна была проходить конференция.

Я же подозвал трехколесный экипаж и дал водителю адрес племянницы Сэма.

Что бы там египтяне не представляли, Александрия — это грязный, провинциальный городишко. У чоктавов столица больше, у киевлян — чище. Кроме всего, знаменитая Александрийская Библиотека — это сплошной обман. Когда мой (хотелось бы верить) предок приказал ее сжечь, египтяне ее вообще-то отстроили. Но она настолько старомодна, что кроме книжек там ничего нет.

Дом племянницы Сэма находился в самом захолустном квартале этого захолустного города, всего лишь в паре перекрестков от берега. Здесь был слышен грохот товарных кранов из порта, хотя, может, и не слишком сильно, поскольку его заглушал шум самих улиц, забитых грузовиками и водителями, проклинающими друг друга во время маневрирования на крутых поворотах. Сам дом был больше, чем я ожидал, но это было его единственным достоинством, во всяком случае, судя по его внешнему виду. Облицован он был, скорее всего, дешевой египетской штукатуркой, а не мрамором, и находился рядом с конторой по поднайму рабов.

Ладно уж, все-таки на шару, сказал я себе. Стукнул ногой двери и позвал слугу.

Но дверь мне открыл не слуга, а племянница Сэма собственной персоной; ее вид был для меня приятной неожиданностью. Она была почти как я высокой и почти такой же светловолосой. А помимо того, молодой и весьма красивой.

— Наверняка ты — Юлий, — сказала она. — Меня зовут Рахиль, я племянница гражданина Флавия Сэмюэлуса бен Сэмюэлуса. Приветствую тебя в своем доме.

Я поцеловал ей руку. Это киевский обычай, который мне весьма помогает, особенно в контактах с красивыми девушками, которых я пока знаю не слишком хорошо, хотя и надеюсь узнать получше.

— А ты не похожа на иудейку, — сказал я.

— А ты не похож на писаку, пекущего роман за романом как блины, — не осталась она в долгу. Тон ее голоса был не таким холодным как слова, но не сильно. — Дяди Сэма в доме нет, а у меня много работы. Базилий укажет тебе твои комнаты и предложит что-нибудь выпить.

Обычно я при первой встрече вызываю в женщинах лучшее впечатление. Правда, к первой с ними встрече я и готовлюсь получше, а Рахиль застала меня врасплох. Скорее всего, я ожидал, что она будет похожа на Сэма, разве что без лысины и морщин на лице. Сильнее ошибиться я не мог.

Что касается дома, то и здесь я ошибался: дом на самом деле был большой. В нем было около десятка комнат, не считая помещений для слуг. Атриум сверху был накрыт полупрозрачной особенной пленкой, что смягчало даже самую большую жару.

Когда Базилий, слуга Рахили, показывал выделенные мне комнаты, знаменитое египетское солнце стояло еще высоко. Они были довольно светлыми и проветриваемыми, но Базилий предложить отдохнуть снаружи. И он был прав. Он подал мне вино и фрукты в атриуме, где был фонтан и удобная лавка. Сквозь пленку солнце выглядело лишь бледным, приятным диском, а не смертельным, горячим чудовищем. Фрукты были свежайшими: ананасы из Ливана, апельсины из Иудеи, яблоки откуда-то издалека, скорее всего, из Галлии. Мне не нравилось лишь то, что Рахиль оставалась в своих комнатах, поэтому мне не представилась возможность показаться ей в лучшем виде.

Но она оставила инструкции относительно удобств моего здесь пребывания. Базилий хлопнул в ладони, и появился другой слуга, неся стилос и таблички на тот случай, если мне захотелось бы поработать. Я был удивлен, что Базилий и второй слуга — африки; этот народ нечасто вмешивается в политические авантюры или стычки с эдилами, посему мало кто из них теряет свободу.

Фонтан был сделан в виде Купидона. В иных обстоятельствах я бы посчитал это добрым предзнаменованием, но здесь мне не показалось, что это имеет какое-то особенное значение. Нос Купидона был отбит; фонтану наверняка было лет больше, чем Рахили. Я решил оставаться на месте, пока девушка не появится вновь, но когда спросил Базилия, может ли это произойти и в какое время, тот поглядел на меня с некоторым превосходством.

— Гражданка Рахиль после обеда всегда работает, гражданин Юлий, — сообщил он мне.

— Ах, так? И над чем же она работает?

— Гражданка Рахиль — известный историк, — объяснил он мне. — Очень часто случается, что работает до тех пор, когда уже пора ложиться. Но для тебя и для ее дяди ужин будет подан в ту пору, к которой вы привыкли.

Весьма полезный тип, нечего и говорить.

— Спасибо, Базилий, — сказал я. — Думаю, что сейчас я на несколько часов выйду. — И уже потом, когда слуга приготовился уходить, я спросил:

— Ты не похож на ужасного преступника. Можно ли спросить, за что тебя продали в рабство?

— О, вовсе не за преступления, гражданин Юлий, — заверил он меня. — Всего лишь за долги.

Я легко нашел дорогу к зданию египетского Нижнего Сената; туда направлялось множество экипажей и пешеходов. Все-таки это было одно из самых интересных мест в Александрии.

Нижний Сенат не заседал. Впрочем, для его работы и не было никакой необходимости. И вообще, зачем египтянам какой-либо Сенат. Времена, когда они сами принимали решения по собственным вопросам, закончились уже много веков назад.

Но они решились провести конференцию. Святыня Сената располагала нишами как минимум для полусотни богов. Обычно в них стояли статуи Амона-Ра и Юпитера, а так же всех более-менее важных представителей пантеона, но, чтобы сделать приятное гостям, туда сейчас поместили Ормузда, Яхве, Фрейю, Кетцалькоатля и более десятка других богов, которых я не распознал. Их украшали пожертвования из свежих цветов и фруктов, тем самым доказывая, что туристы — если не сами астрономы — не упускали ни малейшей возможности вернуть контакт с Олимпийцами. Обычно, ученые — это агностики (как, впрочем, и большинство образованных людей, ведь правда?), но даже агностик всегда принесет в жертву цветок или несколько фруктов, чтобы задобрить бога на тот случай, если бы оказалось, что агностик ошибается.

Возле здания Сената перекупщики уже устанавливали свои лавки, хотя первое заседание должно было начаться лишь завтра. Я купил там горсть фиников и прогуливался туда-сюда, кушая их и приглядываясь к мраморному фризу на стене. На нем были волнующиеся хлебные поля и посадки картофеля, которые вот уже две тысячи лет делали Египет житницей Империи. Ясное дело, здесь не было даже упоминания про Олимпийцев — египтяне не слишком-то интересуются космосом. Они предпочитают глядеть в свое славное (это они называют его славным) прошлое. Никто из ученых и не подумал бы организовывать здесь конференцию по Олимпийцам, если бы не то, что никому не хотелось переться в декабре в какой-нибудь северный город.

Огромный зал был пуст внутри, если не считать рабов, устанавливающих ложа и плевательницы для участников. Выставочные залы были наполнены шумом рабочих, устанавливавших здесь экспонаты, но посторонних лиц туда не пускали; в кулуарах для участников было темно.

По счастью, я заметил открытое помещение для журналистов. Это всегда прекрасное место для того, чтобы выпить на шару, а кроме того, мне хотелось знать, куда это все подевались. Дежурный раб объяснить мне этого не смог.

— Где-то проходит закрытое заседание организаторов, вот и все, что я знаю... Ну а журналисты шастают, выискивая кого-нибудь, с кем можно было бы поговорить и взять интервью. — А уже потом, глядя мне через плечо, когда я записывался, раб добавил: — А, так ты пишешь научные романы, так? Может кто из журналистов заинтересуется и тобой.

Конечно, это не назовешь слишком восторженным приглашением, но я согласился. Маркус всегда уговаривал меня принимать участие в рекламных акциях, поскольку это, по его мнению, подымает объем продаж, так что хотя бы в этом я мог пойти ему на руку.

Журналист, правда, не выглядел особенно счастливым встречей со мной. В подвальных помещениях Сената было наскоро устроено несколько студийных помещений, и когда я появился в том, куда направил меня дежурный раб, там перед зеркалом сидел только один журналист, издеваясь над своей прической. Техники столпились у телеэкрана и смотрели какую-то развлекательную программу. Когда я представился, репортер отвел взгляд от своего отражения в зеркале лишь настолько, чтобы с сомнением поглядеть на меня.

— Ты же не настоящий астроном, — сказал он мне.

Я пожал плечами. Отрицать очевидное было бы глупо.

— Тем не менее, лучше синица в руках, — буркнул он. — Ладно уж, садись тут и постарайся, чтобы голос у тебя звучал так, будто ты знаешь, о чем говоришь. — После этого он стал выдавать инструкции техникам.

Все это было довольно странно. Я уже заметил, что техники носили золотые эмблемы граждан. У журналиста такого амулета не было, но, тем не менее, именно он отдавал приказы.

Мне это нисколько не нравилось. Меня вообще достают большие коммерческие станции, которые возносят рабов на такие должности, где те отдают приказы свободным гражданам. Это нехорошая практика. Места учителей, преподавателей, воспитателей — это дело другое: рабы могут исполнять данные обязанности так же хорошо, как и свободные граждане, причем, за гораздо меньшие деньги. Но в данном случае мы имеем дело с проблемой морали. Раб обязан иметь хозяина, иначе, как тогда можно считать его рабом? Но если рабу позволяется исполнять роль хозяина, пусть даже в таком маловажном деле, как запись телепрограммы — это уже покушение на самые устои общества!

Помимо всего, это еще и бесчестный конкурентный трюк. Эта работа нужна для свободных граждан. Нечто подобное пару лет назад произошло и в моей специальности: несколько авторов-рабов строчило приключенческие повестушки, но все мы собрались и положили этому конец — особенно, когда Маркус купил одну рабыню и сделал ее редактором. Ни один из авторов-граждан не хотел с ней работать. В конце-концов, Марку пришлось отослать ее в отдел рекламы, где она уже никому не наступала на мозоль.

Посему я начал интервью скованно, а первый же вопрос раба-журналиста только ухудшил положение. Он сразу же атаковал:

— Выпекая все эти свои научные романы, стараешься ли ты хотя бы поддерживать контакт с научной общественностью? Например, знаешь ли ты, что Олимпийцы прервали сообщение с нами?

Не обращая внимания на камеры, я сделал сердитое лицо:

— Научно-приключенческие романы как раз и касаются научной действительности. Олимпийцы же вовсе не «прервали сообщение». Просто возникли какие-то технические сложности, вызванные, по-видимому, помехами со стороны нашего же Солнца. Как я уже писал в одном из своих предыдущих романов — «Боги из радио» — электромагнитные импульсы поддаются...

Он перебил меня:

— Прошло уже, — тут он поглядел на часы, — двадцать девять часов с того момента, как они замолчали. Не похоже на обычные технические трудности.

— Да все ясно, это из-за них. Нет никакой причины, чтобы они «прерывали сообщение». Мы уже представились им как существа действительно цивилизованные. Во-первых, потому что у нас развитая техника. Во-вторых, поскольку мы уже не ведем войн... впрочем, про это мы сообщили им еще в первый год. Как я уже упоминал в своем романе «Боги из радио»...

Он укоризненно посмотрел на меня, потом повернулся и подмигнул оператору.

— Писатель не может говорить ни о чем другом, только про свои книжки, не так ли? — весело заметил он. — Но, похоже, не любит он тратить свое богатое воображение понапрасну, если за это ему не платят. Я его попросил всего лишь высказать соображения, почему Олимпийцы прервали с нами связь, а он занимается саморекламой.

Как будто существует какой-то другой повод для интервью!

— Послушай-ка, — резко сказал я ему. Если ты не умеешь обращаться к гражданину соответствующим образом, я не собираюсь продолжать этот разговор.

— Ладно, старик, — ответил он спокойно и повернулся опять к техникам: — Выключайте камеры. Возвращаемся в студию. Мы только зря теряем время.

Мы расстались в настроении взаимоотвращения. Еще раз я сделал то, за что мой издатель с охотой бы меня прибил.

В тот вечер, за ужином, Сэм никак меня не утешил.

— Понятное дело, тип неприятный, — сказал он. — Но дело в том, что он прав.

— Так значит они и вправду перестали?

Сэм пожал плечами.

— Мы уже не находимся на одной линии с Солнцем, так что это не может быть причиной. О боги преисподней, а я так надеялся, что причина в этом!

— Мне очень жаль, дядя Сэм, — мягко заметила Рахиль. Она была одета в простое белое платье, на вид из ханьского шелка, без всяких украшений. Но ей в нем было к лицу. Я представлял, что под этим платьем не было ничего кроме великолепных форм женского тела.

— Мне тоже очень жаль, — буркнул Сэм. Правда, его озабоченность совершенно не повлияла на аппетит. Он как раз собирался заняться первым блюдом — куриным бульоном с кусочками теста. Честно говоря, я и сам был не прочь поесть. Если бы даже в Рахили и было множество недостатков, следовало признать, что готовила она отменно. Это была простая домашняя еда, без всяких выкрутасов типа кабана, фаршированного зайцем, наполненного, в свою очередь, фаршем куропатки. Все было прекрасно приготовлено и великолепно подано слугой Базилием. — Во всяком случае, — сказал Сэм, заканчивая бульон, — у меня уже есть все.

— Так ты знаешь, почему Олимпийцы прервали передачи? — спросил я, желая, чтобы мой приятель выдал секрет.

— Нет. Я имею в виду твой роман, Юл. Моя идея с альтернативным миром. Если не хочешь писать о совершенно другом будущем, напиши об отличающемся настоящем.

Я не успел спросить, что он имеет в виду, как Рахиль опередила меня.

— Но ведь настоящее только одно, дорогой дядя, — заметила она. Я и сам не сказал бы лучше.

— Тебя еще не хватало, — крякнул Сэм. — Я говорю про новый вид научных романов, моя дорогая.

— Я не очень часто читаю научные романы, — стала оправдываться она совершенно не оправдывающимся тоном.

Сэм не обратил внимания на этот факт.

— Ведь ты историк, правда? — Рахиль и не собиралась подтверждать или отрицать это. По-видимому, история уже повлияла на ее жизнь. — Представь, если бы вся история пошла другим путем!

Сэм так довольно улыбнулся нам, как будто сказал что-то чрезвычайно умное. Но никто из нас не ответил ему улыбкой. Рахиль указала ему на ошибку в рассуждениях:

— Но ведь не пошла же.

— Ну а если бы! Ведь это не единственное возможное настоящее, а то, которое наступило случайно. Могло быть миллион других! Вы только поглядите на те события прошлого, которые могли продолжиться по-другому. Представим, что Анний Публий не открыл Западные Континенты в 1820 году от основания Рима. Предположим, что император Публий Терминус не декларировал программу покорения космоса в 2122 году... Вы хоть понимаете, к чему я веду? В каком мире вы жили бы, если бы всего этого не произошло?!

Рахиль уже открыла рот, чтобы ответить, но ее спас слуга. Он остановился в дверях, с выражением немой просьбы на лице. Когда Рахиль, извинившись, вышла, чтобы узнать, зачем ей необходимо быть на кухне, пришлось отреагировать мне:

— Я никогда не писал чего-либо подобного, Сэм. И не слыхал, чтобы писал кто-то другой...

— К этому я и веду. Ведь это будет нечто совершенно новое в написании научных романов. Разве ты не желаешь стать пионером нового рода литературы?!

Мой жизненный опыт подсказал мне ответ:

— Сэм, пионеры очень редко зарабатывают большие деньги. — Он сердито глянул на меня. — Вот сам бы ты мог написать такое, — тут же предложил я.

Его обида проявилась в мрачном настрое.

— Мне бы очень хотелось. Но пока не выяснится вопрос с Олимпийцами, у меня не будет времени на научные романы. Нет, Юл, это задание для тебя.

В этот миг вернулась Рахиль, явно довольная собой, а за ней вошел Базилий, неся серебряный поднос с основным блюдом.

Сэм тут же повеселел, равно как и я. Главным блюдом был зажаренный целиком козленок. Мне стало понятно, что Рахиль пригласили на кухню, чтобы она сама украсила маленькие рожки козленка цветочными гирляндами. Потом пришла служанка с кувшином вина, наполнив всем кубки. У нас не было особой возможности поговорить, не оставалось ничего, кроме как хвалить кулинарное искусство хозяйки.

Потом Сэм поглядел на часы.

— Великолепный ужин, Рахиль, — сказал он. — Но мне пора возвращаться. А ты сама как считаешь?

— О чем это ты?

— О том, что надо помочь несчастному Юлу поискать какие-нибудь исторические верстовые столбы, которые он смог бы использовать в своем романе.

Выходит, он не слышал ни слова из того, о чем я ему говорил. Впрочем, можно было и не делать ему замечания на этот счет, потому что сама Рахиль выглядела озадаченной. Несколько неуверенно она сказала:

— Я не слишком хорошо разбираюсь в упомянутых тобою периодах: временах Публия Терминуса и тому подобных. Я специализируюсь на временах, непосредственно последующих императору Августу, когда Сенату была возвращена власть.

— И прекрасно, — сказал Сэм, явно довольный собой. — Это такой же хороший период, как и любой другой. Поразмысли, какими могли быть последствия, если бы какое-то незначительное событие пошло по-другому. Если бы, скажем, Август не женился на Ливии и не усыновил ее Друзуса, который стал его наследником. — Он обратился ко мне, как бы предлагая зажечь огонь моего воображения от искры его вдохновения. — Наверняка тебе удастся найти скрытые в этом возможности, Юл! Подскажу, что тебе надо сделать. Еще довольно-таки рано. Возьми Рахиль, сходите куда-нибудь потанцевать, выпейте винца, а ты послушай, что она тебе расскажет. Что в этом плохого? Двое молодых людей должны радоваться жизни!

Наверняка, это было самое умное предложение Сэма за последние несколько дней. Во всяком случае, мне так казалось, а Рахиль была настолько послушной племянницей, что согласилась с дядей. Так как я в Александрии был впервые, ей самой пришлось предложить, куда нам пойти. Уже по первым ее замечаниям, я понял, что она жалеет мой кошелек. Я же не мог позволить ей этого. Была не была, но вечер с Рахилью обошелся бы дешевле и уж наверняка интереснее, чем наем комнаты на постоялом дворе и столование в ресторанах.

Мы выбрали местечко в портовом квартале, неподалеку от волнолома. Это было вращающееся ночное заведение на крыше постоялого двора, выстроенного в стиле древних пирамид. По мере вращения, перед нами открывались огни Александрии, работы в порту, а потом и открытое море с невысокими, отражавшими свет звезд волнами.

Я собирался как можно быстрее позабыть о концепции «альтернативных миров», но Рахиль была гораздо обязательнее. После первого же танца она начала:

— Мне кажется, я смогу тебе помочь. Был один случай, произошедший в правление Друзуса...

— Нам обязательно говорить про это сейчас? — спросил я, наполняя ее бокал.

— Но ведь дядя Сэм, это он говорил, что надо... Мне казалось, что ты хочешь попробовать силы в новом виде научных романов.

— Нет, этого хочется твоему дядюшке. Видишь ли, тут есть одна проблема. Это правда, что издатели всегда требуют чего-нибудь новенького и оригинального. Но если автор будет настолько глуп, что попытается дать им нечто подобное, они этого просто не поймут. Когда они требуют «оригинальные» произведения, то имеют в виду «оригинально» шаблонные.

— Я считаю, — сообщила она с уверенностью, достойной пророчицы, но гораздо понятней, — что замыслы дяди, обычно, плохими не бывают. — Мне не хотелось с ней спорить, поэтому я даже и не пытался протестовать, во всяком случае, открыто. Просто я позволял ей высказаться. — Видишь ли, — продолжила Рахиль, — я занимаюсь проблемами наследования власти в ранний период истории Римской Империи. Сейчас я изучаю вопросы, связанные с еврейской диаспорой в период после правления Друзуса. Я думаю, тебе известно, когда это произошло?

Я действительно знал, хотя и без особых подробностей.

— Это было восстание в Иудее, правильно?

Она кивнула. Выходило это у нее чрезвычайно привлекательно: светлые волосы переливались, а в глазах появлялись искорки.

— Знаешь, для иудеев это было страшной трагедией, и, как говорит дядя, она могла не произойти вообще. Если бы наместник Тиберий был тогда жив, ничего бы не случилось.

Я закашлялся.

— Не уверен, что помню, кто такой Тиберий, — кающимся тоном признался я.

— Он был наместником Иудеи, причем очень хорошим, честным и справедливым. Он был братом императора Друзуса, дядя упоминал о нем, сына Ливии, приемного наследника императора Августа. Того, что вернул власть Сенату, когда на какое-то время Август забрал ее исключительно себе. Во всяком случае, Тиберий был самым лучшим наместником, которого когда-либо имели иудеи, равно как Друзус был самым лучшим императором. Тиберий умер за год до восстания. Поговаривали, что поводом его смерти стали подпорченные фиги, которые он съел перед этим. Хотя, это могла сделать и его жена Юлия, дочь Августа от его первой жены...

Я подал сигнал тревоги:

— Что-то все эти имена смешались у меня в голове, — признался я.

— Самый главный, которого тебе стоит запомнить — это Тиберий, о котором я уже говорила. Если бы он жил, восстания бы не было. Но тогда бы не появилась и диаспора.

— Понял, сказал я. — Потанцуем?

Она нахмурила бровки, но потом улыбнулась.

— Возможно, это и не самая интересная тема... вот если бы ты сам был иудеем... Ладно, пошли танцевать.

До сих пор это было ее лучшее предложение. Оно дало мне возможность с помощью пальцев убедиться в том, о чем уже давно говорили глаза, уши и нос: Рахиль была очень красивой, очень привлекательной девушкой. Перед тем, как выйти из дома, она пошла переодеться, но, по счастью, новое одеяние было таким же мягким и прилегающим к телу, так что мои ладони наслаждались тонким удовольствием прикосновений к ее плечам и рукам.

— Прости, — шепнул я ей на ухо, — если показался тебе глуповатым. Я и правда немного знаю о древней истории... о первом тысячелетии от основания Города.

Рахиль тактично не обратила моего внимания на то, что ей это известно. Вместе со мной она с явным удовольствием двигалась в такт музыке. Через некоторое время она заявила:

— У меня появилась новая идея. Давай вернемся к столику. — И, не успели мы еще сойти с танцевального подиума, как она уже говорила:

— Давай вспомним о твоем предке, Юлии Цезаре. Он завоевал Египет именно здесь, в Александрии. А что, если бы случилось наоборот, если бы египтяне победили его, что чуть и не произошло?

Теперь я слушал ее очень внимательно — значит она заинтересовалась мною настолько, чтобы задать Сэму пару вопросов о моем прошлом!

— Это невозможно, — ответил я ей. — Юлий никогда не проигрывал войн. Впрочем... — К своему изумлению я заметил, что начинаю всерьез относиться к безумному предложению Сэма. — Ведь нечто подобное было бы трудно написать, ведь так? Если бы Легионы были побеждены, образ мира изменился бы совершенно. Ты можешь представить себе мир, который не был бы римским?

— Нет, — ответила она сладеньким голоском, — но ведь это уже твои проблемы, не так ли?

Я отрицательно покачал головой.

— Нет, это слишком глупо, — засомневался я. — Читатели в это не поверили бы.

— Юлий, но ты можешь попробовать, — заявила Рахиль. — Видишь ли, тут у нас появляется интереснейшая возможность. Друзус мог и не дожить до вступления на императорский трон. Еще при жизни Августа он был серьезно ранен в Галлии. Тиберий... Помнишь Тиберия?

— Да, его брата. Того, что так тебе нравится. Которого Друзус сделал наместником Иудеи.

— Именно его. Так вот, Тиберий день и ночь мчался на коне, чтобы доставить Друзусу самых лучших врачей из Рима. Все висело на волоске. Друзус еле-еле остался в живых.

— Да?! — прибавил я, самим тоном прося продолжения. — И что тогда?

На ее лице появилось сомнение.

— Не знаю, что тогда.

Я подлил ей вина.

— Мне кажется, следует придумать какое-то продолжение, и я смогу это сделать, — сказал я, глубоко задумавшись. — Особенно, если ты поможешь мне с подробностями. Наверняка Тиберий стал бы императором вместо Друзуса. Ты говоришь, что это был добрый человек; то есть, он сделал бы приблизительно то же, что и Друзус — вернул бы власть Сенату после того, как Август и мой уважаемый предок Юлий сделали его практически безработным...

Вдруг я замолчал, удивленный своими словами. Все шло так, будто я уже совершенно серьезно принял сумасшедший замысел Сэма.

С другой стороны, все было не так уж и плохо. Похоже, что и Рахиль начинает воспринимать меня серьезно!

Тут уж я почувствовал себя значительно лучше, сохраняя прекраснейшее настроение во время последующих танцев и почти часовой исторической лекции из ее прекрасных губок... вплоть до того момента, когда по возвращению домой прокрался на цыпочках от своей до ее двери и обнаружил, что на коврике у ее спальни спит ее слуга Базилий, держа в руках огромную и тяжеленную дубинку.

Ночь я провел отвратительно. Отчасти, виною всему были мои гормоны. Голова моя прекрасно понимала, что Рахиль и не хотела, чтобы я прокрадывался к ней в спальню, иначе и не оставляла бы на пороге слугу. Но вот мои железы совершенно не чувствовали себя счастливыми. Только что они упаивались ее запахами, видом, прикосновениями, а теперь злились, что их сокровенные желания не были удовлетворены.

Но самое паршивое было, просыпаться каждый час и размышлять о своем финансовом крахе.

И сама бедность не была так уж страшна. Каждый писатель должен был научиться жить в бедности между выплатами гонорара. Это еще не катастрофа, только неудобство. Из-за бедности рабом не становишься. Но на мне висело несколько весьма приличных долгов. А вот из-за них гражданин может и рабом сделаться.

4. КОНЕЦ МЕЧТАМ

На следующее утро я проснулся поздно и с больной головой, пришлось взять трехколесный экипаж, чтобы он подвез меня к зданию Нижнего Сената.

Ехать удавалось только медленно; чем ближе к цели, тем медленнее. Я видел, как Легион формирует ряды для почетной встречи, когда приближался эскорт правительницы Египта — женщины-фараона, чтобы начать церемонию открытия Конференции. Водитель экипажа не захотел подвезти меня ближе, чем к окружавшему здание базару, поэтому пришлось толкаться среди туристов, высматривающих, как правительница выходит из своей царской лектики.

Раздался тихий возглас удовлетворения, нечто среднее между вздохом и смехом. Туристы прибыли сюда увидеть именно это. Они напирали на барьеры легионеров, в то время как царица с непокрытой головой и в тянущимся по земле платье приближалась к святыням, расположенным снаружи здания Сената. С надлежащим уважением и без спешки она провела обряд возложения жертв. В это время туристы щелкали фотоаппаратами, а я стал беспокоиться о времени. Что будет, если в силу экуменической терпимости она решит посетить все пятьдесят святилищ? Но, уделив внимание лишь Изиде, Амону-Ра и Матери Нил, царица зашла вовнутрь здания, чтобы открыть сессию Конференции. Легионеры несколько расслабились. Туристы стали растекаться по автобусам, фотографируя теперь уже друг друга, а я тоже прошел в здание.

Царица провозгласила хорошую, то есть краткую, вступительную речь. Вся проблема была в том, что говорила она, в основном, для пустых стульев.

Большой зал александрийского Нижнего Сената вмещает две тысячи человек. Сейчас здесь находилось не более полутора сотен, в большинстве своем стоящих небольшими группками в проходах и задней части зала, совершенно не обращая внимания на выступление царицы. Мне показалось, она это заметила и потому сократила выступление. Только что она говорила нам, как научные исследования внешнего пространства совпадают с древнейшими традициями Египта (чего совершенно никто не слушал), а в следующий момент ее голос уже замолк, и она вручила своим ассистентам скипетр и державу. Шествуя гордо, как пристало самодержице, она спустилась с подиума и удалилась.

Но гул разговоров вовсе не утих. Понятное дело, все говорили только об Олимпийцах. Даже когда Президор Коллегиума выступил и объявил о начале первого заседания, зал так и не заполнился. Но большая часть присутствующих, по крайней мере, уселась — все так же по группкам — гул разговоров не утих.

Даже ораторы, как могло показаться, не слишком думали о том, что говорили. Первым из них был почетный Президор-Эмеритус, родом с южных египетских гор. Он резюмировал все известное до сих пор об Олимпийцах.

Свою речь он провозгласил так быстро, как будто диктовал ее скрибе. Впрочем, она и не была такой уж интересной. Понятно, дело было в том, что сама речь приготовлена была несколько дней назад, когда сигналы от Олимпийцев все еще приходили, и никто не мог ожидать, что сообщение будет прервано. Теперь все это уже не имело никакого значения.

На научных конгрессах больше всего меня привлекает не содержание зачитываемых рефератов — ту же самую информацию легче и удобнее найти в научной периодике любой библиотеки. Дело даже не в вопросах и ответах после каждого выступления, хотя здесь можно встретить презабавнейший материал. Нет, больше всего меня привлекает «звучание науки», своеобразный жаргон сокращений, которым ученые пользуются, говоря о своей специальности. Посему обычно я сажусь где-нибудь сзади, подальше ото всех, и стилосом по табличке записываю фрагменты бесед, одновременно придумывая, как воткнуть их в свой новый научный роман.

Сегодня об этом не могло быть и речи. Дискуссия никак не могла стронуться с места. Докладчики вставали поочередно, читали свои рефераты, давали необязательные ответы на несколько таких же необязательных вопросов, после чего спешно покидали зал. После каждого такого ухода число присутствующих таяло, и в конце концов до меня дошло, что сюда пришли лишь те, кому сегодня выпало выступать.

Когда, озверев от скуки, я решил, что, чем сидеть с пустой табличкой, лучше выпить вина и чего-нибудь перекусить, то заметил, что и в кулуарах мало кто остался. Никого знакомого я не встретил. Я даже понятия не имел, где можно найти Сэма. В самый полдень Президор, уступая перед неизбежным, сообщил, что до особого объявления все последующие заседания временно откладываются.

Этот день пошел псу под хвост.

Что же касается ночи, тут надежд у меня было больше. Рахиль приветствовала меня сообщением, что Сэм прислал весточку о том, что задерживается и на ужин прийти не сможет.

— Он хотя бы сказал, где его искать? — Рахиль отрицательно покачала головой. — Наверняка пошел к кому-то очень важному, — догадался я. Потом рассказал Рахили о провале конференции, и только после этого ко мне вернулось хорошее настроение. — Значит, можно будет сходить куда-нибудь поужинать, — предложил я.

Рахиль решительно отказалась. У нее было достаточно такта, чтобы не говорить о деньгах, хотя Сэм наверняка посвятил ее в секреты моей деликатной финансовой ситуации.

— Гораздо больше мне нравится еда, приготовленная моим поваром, чем все то, что подают в ресторанах, — заявила она. — Так что поужинаем дома. Ничего шикарного не обещаю, обычный ужин для двоих.

Больше всего мне понравилось это «на двоих». Базилий поставил софы в виде буквы V, так что мы чуть ли не сталкивались головами, а под руками у нас были низенькие столики, куда мы ставили блюда. Улегшись на софе, Рахиль сразу же заявила:

— Сегодня я совершенно не могла заниматься. Никак не идет из головы этот твой замысел.

Вообще-то идея исходила от Сэма, но я не видел повода ее поправлять.

— Мне это лестно, — сказал я. — Жаль только, что это помешало тебе работать.

Она лишь пожала плечами и продолжила:

— Я почитала кое что о том периоде, в особенности же, о некоей маловажной личности, иудейском религиозном предводителе по имени Иешуа из Назарета. Ты слыхал о нем? Большинство людей не слыхало, хотя у этого человека было довольно-таки много сторонников. Они называли себя христианами. Но это была всего лишь банда дикарей, не больше.

— К сожалению, я плохо знаю историю Иудеи, — ответил я по-правде, а потом добавил: — Но, хотелось бы узнать и побольше. — А вот это уже правдой не было, во всяком случае, тогда.

— Ну конечно же, — сказала Рахиль. — Ей, несомненно, казалось совершенно естественным, что я желаю получше ознакомиться с временами, наступившими после смерти Августа. — Так вот, этот Иешуа был предан суду за разжигание бунта, после чего его приговорили к смерти.

Я захлопал глазами.

— А не на рабство?

Рахиль отрицательно покачала головой.

— В те времена наказывали не только тем, что продавали в рабство, но и карали физически. Даже смертью, причем, довольно-таки часто, преступника умерщвляли очень варварскими способами. Но Тиберий, будучи наместником, решил, что это слишком суровое наказание для бунтовщика. Поэтому он смягчил приговор, приказав преступника лишь бичевать, а потом отпустить. Мне кажется, это было очень разумным решением. Ведь иначе, этот Иешуа стал бы мучеником, и одни только боги знают, что произошло бы потом. А так христиане постепенно отошли от него, и очень скоро течение распалось... Базилий, можешь подавать следующее блюдо!

Я с интересом приглядывался, как Базилий выполняет приказ. Оказалось, что подает он жаворонков с оливками! Мне это понравилось не только потому, что я обожаю это кушанье. «Простой ужин» оказался куда более изысканным, чем прием для нас с дядей вчера вечером.

Дела шли все лучше и лучше.

— Рахиль, ты можешь мне кое-что сказать? — спросил я. — Мне казалось, что ты тоже иудейка.

— Естественно, что это так.

— Вот это меня несколько и удивляет, — признался я честно. — Мне казалось, что иудеи верят только в единственного бога — Яхве.

— Так оно и есть, Юл.

— Но... — заколебался я. Мне так не хотелось испортить того, что, быть может, рождалось сейчас между нами, но любопытство побеждало. — Ведь ты сказала «боги». Разве это не противоречит твоей вере?

— Нисколько, — ответила она очень спокойно. — Наш великий пророк Моисей принес нам заповеди Яхве с вершины большой горы, в этом нет никаких сомнений. Первая же заповедь гласит: «Да не будет у тебя других богов пред лицем моим»* [Исход, 20:3]. Понял? Яхве наш первый бог. Перед ним нет никого. Обо всем этом сказано в книгах наших раввинов.

— И вы их слушаете?

Она задумалась.

— В каком-то смысле, да. Юл, мы традиционалисты. Ведем себя согласно традиций, а раввинские книги их только поясняют.

Рахиль уже не кушала; я тоже перестал есть и протянул руку, чтобы погладить ее по щеке.

Она не отодвинулась, но нельзя сказать, что и отреагировала благосклонно. Через какое-то время, не глядя на меня, она сказала:

— Существует, например, такая иудейская традиция, чтобы женщина до свадьбы оставалась девственницей.

Моя рука улетучилась сама, без всякого приказа с моей стороны.

— Да?

— Раввинские книги лишь уточняют все эти дела. Говорят, что в течение первого часа каждой ночи на страже у двери комнаты незамужней женщины должен стоять сам хозяин дома, но если его нет в живых, это делает самый доверенный невольник.

— Понятно, — сказал я. — Так у тебя до сих пор еще не было мужчины, правда?

— Еще нет, — ответила Рахиль и снова взялась за еду.

Я тоже не был еще женат, хотя, говоря честно, и девочкой меня не назовешь. Но дело было в том, что жизнь автора научных романов трудно считать финансово стабильной; опять же, я еще не нашел женщину, с которой хотел бы связать жизнь... Если цитировать Рахиль, я считал, что «еще нет».

Я пытался не думать об этом. Ясно было одно, если раньше моя финансовая ситуация была деликатная, то теперь она превратилась в трагическую.

На следующее утро я размышлял о том, чем заняться в течение всего дня, но решение за меня приняла Рахиль. Она ожидала в атриуме.

— Садись рядом, Юл, — сказала она, указывая на лавку. — Я долго не могла заснуть, размышляла, и думаю, что у меня для тебя кое-что имеется. Представим, что этого Иешуа все-таки казнили...

Не такого приветствия я ожидал, ни на мгновение все темы вчерашнего разговора не напоминали мне о себе этим утром. Но я с удовольствием сел рядом с девушкой в прелестном садике, под смягченными защитой лучами утреннего солнца.

— Так что? — сказал я не совсем внимая ее словам и целуя руку Рахили в знак приветствия. Руку она отняла не сразу.

— Эта идея дает парочку интересных возможностей развития действия. Понимаешь, Иешуа становится мучеником. Я могу хорошо представить, что в таких обстоятельствах христиане создали бы гораздо более сильное движение. Оно даже могло иметь существенное значение. В те времена в Иудее постоянно царило замешательство — время от времени появлялись пророчества и слухи о мессиях, о каких-то изменениях в обществе. Христиане могли бы даже стать самой важной силой в Иудее и захватить там власть.

Я попытался быть тактичным.

— Не удивляюсь, что ты так гордишься предками, Рахиль. Но, по сути, какая в том разница? — По-видимому, такта все же было маловато. Она повернулась ко мне, и я заметил, как ее брови начали сурово морщиться. Тогда я стал думать быстрее и обратился к защитной тактике: — А с другой стороны, почему бы не предположить, что его теория вышла за границы Иудеи?

Морщинка все же появилась, но выражая, скорее, удивление, а не гнев.

— Как это понять: за границы Иудеи?

— Ну, представим, что эта иудейско-христианская... как ее назвать? Философия? Религия?

— Мне кажется, что это, понемногу, и то, и другое.

— Значит, религиозная философия. Допустим, что она распространилась по всему миру, а не только в Иудее. Вот это могло бы стать интересным.

— Так ведь ничего подобного не произо...

— Рахиль, Рахиль, — нежно сказал я, ложа палец ей на губы. — Мы же говорим о том, что было бы, если бы... Помнишь? Каждый автор научных романов имеет право на свою большую ложь. Скажем так: это мой обман, моя ложь. Допустим, этот христиано-иудаизм стал мировой религией. Ей поддался даже Рим. Возможно даже, что Город станет местом для... ну, как его... синедриона христиано-иудеев. И что тогда произойдет?

— А уж это ты мне скажи, — ответила она, наполовину подозрительно, наполовину с интересом.

— Нууу, тогда... — начал я, напрягая воображение опытного автора научных романов. — Тогда может возникнуть ситуация, которую ты описывала, рассказывая о древней истории Иудеи. Возможно, что весь мир разделился бы на секты и направления, сражающиеся друг с другом.

— В войнах? — недоверчиво спросила она.

— В больших войнах. А почему бы и нет? Ведь нечто подобное уже было в Иудее, правда? И сражения продолжались бы все время, вплоть до наших дней. Ведь, в конце концов, это Пакс Романум удерживает весь мир в единстве уже более двух тысяч лет. А без этого... без этого... — продолжал я все быстрее, делая в памяти заметки того, о чем говорю, — все племена Европы превратились бы в независимые города-государства. Как греческие, только крупнее. И сильнее. И они бы дрались: франки против виков с севера, против бельгов, против кельтов...

Рахиль покачала головой.

— Люди не были бы настолько глупыми, — заметила она.

— Откуда ты знаешь? Так или иначе, это всего лишь научный роман, дорогая. — Тут я не замолчал, чтобы поглядеть, как она отреагирует на это «дорогая». Я упрямо шел дальше, оценив и ее замечание: — Люди будут такими глупыми, какими я их придумаю... до тех пор, пока читатели сами будут принимать это условие. Но ты еще не услыхала от меня самого интересного. Скажем так, эти иудейские христиане будут очень серьезно относиться к своей религии. Они ничего не станут делать без воли своего бога. Сказанное Яхве и сейчас является законом, что бы не произошло. Ты понимаешь? Это значит, что их совершенно не интересовали бы, к примеру, научные открытия.

— Тут ты пересолил! — внезапно обидевшись, перебила она меня. — Или ты считаешь, что мы, иудеи, не интересуемся наукой? Я? Или дядя Сэм? А ведь мы наверняка иудеи!

— Так ведь не христиане, дорогая моя. А это огромная разница! Почему? А потому, что я так решил. Это мой роман! Так, минуточку... — прервался я, чтобы немного подумать. — Ладно, представим, что христиане вступают в долгий период интеллектуального застоя, и вот тогда... — Я замолчал, но вовсе не из-за того, что не знал, о чем говорить дальше, а ради усиления эффекта. — И вот тогда появляются Олимпийцы!

Она поглядела на меня, ничего не понимая.

— И что, — без всякого энтузиазма попросила она продолжать.

— Ты что, не понимаешь? И вот тогда, весь этот христианский мир, погруженный в темноту, без самолетов, без радио, даже без типографского пресса или судна на воздушной подушке — внезапно встречается с представителями сверхтехнической цивилизации из Космоса! — Рахиль все так же морщила лоб, забыв о еде и пытаясь догадаться, к чему же я веду. — Это будет чудовищный культурный шок, — объяснил я. — И не только для Землян. Возможно, что Олимпийцы прилетели, чтобы приглядеться к нам. Но когда они увидят, какие мы технически отсталые, разделенные на воюющие друг с другом народы, то... что они сделают? Понятное дело, сами уберутся подальше, а нас оставят самим себе! И это уже конец книжки.

Рахиль надула губы.

— Может быть, и сейчас произошло нечто подобное, — осторожно сказала она.

— Но уж наверняка не по этой причине. Мы же не говорим о нашем мире. Мы рассуждаем о мире выдуманном.

— Все-таки фантазия тебя чуточку понесла, — заметила Рахиль.

— А это моя специальность, — парировал я, ужасно довольный собой. — Ведь ты же не знаешь, да и откуда тебе знать, как рождается научный роман. Автор обязан дать волю фантазии — до самых границ вероятного — пока не дойдет до такого места, откуда всего один шажок дальше вызовет то, что целое распадется на кучу бессмысленной лжи. Поверь мне, Рахиль, я умею делать так, что читатели мне верят.

Она все так же выпячивала свои пухленькие красивые губки, но на сей раз я уже не ждал, когда мне ответят. Воспользовался оказией влет. Я склонился и поцеловал эти чудные уста, как хотел сделать уже давно. А только потом сказал:

— Надо выйти и нанять скрибу; пока не забыл, надо все записать. Вернусь как можно быстрее, а тем временем...

Я снова поцеловал ее, ласково крепко и долго, и Рахиль тоже дала мне понять, что отвечает на поцелуй.

Соседство с бараками для рабов имеет свои хорошие стороны. Я быстро нанял скрибу за умеренную цену, а управляющий даже предоставил мне на время один из залов, где я мог бы диктовать. На рассвете у меня уже были готовы первые две главы и наброски всех остальных к научному роману под названием «Путешествие в христианский мир».

Когда я глубоко погружаюсь в процесс написания, развитие сюжета уже не представляет никаких трудностей. Общая концепция определена, персонажи хорошо известны, так что достаточно ненадолго закрыть глаза, чтобы увидать, что произойдет дальше, а потом надиктовать это скрибе. В данном случае — скрибам, так как первый устал еще до полудня, поэтому пришлось нанять второго, а потом и третьего.

Я не сомкнул глаз, пока все не было записано. Мне показалось, что это заняло пятьдесят два часа — за много лет самый долгий период работы без отдыха. Когда все уже было готово, я оставил текст на переписку. Управляющий согласился передать его потом в экспедиционное бюро в порту и переслать воздушным экспрессом Маркусу в Лондон.

Только после всего этого я поплелся в дом Рахили, чтобы лечь спать. С изумлением я понял, что еще темно, хотя до восхода солнца оставалось менее часа.

Меня впустил Базилий, удивленно присматривающийся к моей щетине и впавшим глазам.

— Не буди меня, пока я не проснусь сам, — попросил я. Рядом с кроватью лежала газета, но я даже не глянул на нее. Завалился на постель, пару раз повернулся и провалился глубоко-глубоко...

Проснулся я, самое малое, часов через двенадцать, приказав Базилию принести хоть что-нибудь поесть и побрить меня. Когда же я спустился в атриум, был почти вечер, и Рахиль ожидала меня. Я рассказал ей о своей работе, а она упомянула про последнее сообщение Олимпийцев.

— Как это последнее?! — воскликнул я. — Откуда ты можешь знать, что оно последнее?

— Потому что они сами так сообщили, — печально ответила она. — Подтвердили, что разрывают всяческие контакты.

— Вот это да! — сказал я, размышляя обо всем этом, а потом: — Бедный Сэм! — теперь уже думая о Флавии Сэмюэлусе, Рахиль же была настолько опечалена, что не оставалось ничего другого, как обнять ее.

Утешения перешли в поцелуи, а когда их стало даже слишком много, Рахиль с улыбкой отпрянула от меня.

И вот тут — ничего не поделаешь — у меня вырвалось. Я и сам удивленно слушал, как слова сами вылетают у меня изо рта:

— Знаешь, Рахиль, было бы здорово, если бы мы поженились.

Она взволнованно глядела на меня, но в то же время, как будто я застал ее врасплох.

— Это что, предложение?

Я очень тщательно подбирал слова:

— Это было условное предложение, дорогая. Я сказал: «если бы мы поженились».

— Это я поняла. А теперь скажи, ты хочешь, чтобы твое желание исполнилось?

— Нет... О, демоны преисподней, да! Но сначала хотелось бы иметь право просить тебя об этом. Авторы научных романов, как правило, не имеют солидного финансового положения, и ты об этом знаешь. А ты привыкла к таким условиям...

— За эти условия и удобства я плачу из денег, оставленных мне отцом, — перебила она меня. — После свадьбы они не исчезнут.

— Но ведь это же твои деньги, моя дорогая. Мне случалось голодать, но я никогда не был паразитом.

— Ты не будешь паразитом, — мягко сказала она, и я понял, что она тоже тщательно выбирает слова.

И все же, следовало проявить сильную волю.

— Рахиль, — сказал я. — Мой издатель вскоре должен связаться со мной. Если он примет этот мой новый научный роман... Если он будет хорошо продаваться...

— Ну? — подбодрила она меня.

— Ну, может тогда я и смогу попросить твоей руки. Но сейчас ничего сказать не могу. Маркус наверняка уже получил посылку, но вряд ли прочитал рукопись. А про его решение я узнаю еще позже. В связи с Олимпийцами это может тянуться несколько недель...

— Юл, — сказала мне Рахиль, положив мне палец на губы. — А ты позвони ему.

Все линии были постоянно заняты, но мне как-то удалось пробиться. Поскольку время было послеобеденное, удалось даже застать Маркуса в конторе. Более того, он даже был совершенно трезвым.

— Юл, сукин ты сын! — заорал он, взбешенный. — Ты куда подевался? Придется приказать тебя выпороть!

Но про эдилов он не упомянул.

— Ты уже прочитал «Путешествие в христианский мир»? — спросил я.

— Какое еще путешествие? А, это! Нет, еще и не глянул. Естественно, я его беру, но сейчас меня интересует «Ослиная олимпиада». Теперь цензоры уже не будут иметь никаких претензий, понял? Правда, придется кое-что переработать, добавить этому Олимпийцу глупости, дурости, злости... Юл, это будет ударная штука! Мне кажется, что из этого даже будет постановка. Когда ты можешь быть здесь, чтобы взяться за дело?

— Как тебе сказать... Думаю, что скоро, но я еще не знаю расписания кораблей...

— Никаких кораблей! Возвращайся немедленно, и самолетом! Расходы берем на себя! Кстати, аванс мы тебе удвоили. Деньги на твоем счету будут уже сегодня.

А через десять минут, когда я уже безоговорочно сделал Рахили предложение, она тут же и безоговорочно согласилась. И хотя полет в Лондон продолжается девять часов, все время пребывания в салоне я улыбался.

5. КАК СЕБЯ ЧУВСТВУЕШЬ, ВЫИГРАВ ГЛАВНЫЙ ПРИЗ В ЛОТЕРЕЕ

Писательский труд дает некую свободу. Может и не в плане денег, зато во многих других вещах. Не надо каждый день ходить в контору, а кроме того, чертовски приятно, когда сидишь в поезде или, там, на корабле с воздушной подушкой, и видишь, как совершенно чужой тебе человек читает твои собственные слова. Но когда ты становишься автором потенциальной сенсации, дела принимают совершенно иной оборот. Маркус поместил меня на постоялом дворе неподалеку от конторы редакции и висел над душой, пока я превращал своего выдуманного Олимпийца в самого тупого, неуклюжего и отвратительного типа, которого только видела Вселенная. Чем более презрительно комичным становился Олимпиец, тем больше нравился Маркусу. Равно как и всем остальным сотрудникам издательства, как и руководителям филиалов в Киеве, Манахаттане, Калькутте и парочке других городов мира. Маркус с гордостью сообщил мне, что моя книга выйдет во всех этих городах одновременно.

— Юл, с этим мы будем первыми в мире! — восторгался он. — Ведь это же золотая жила! Деньги? Естественно, что я стану платить тебе еще больше. Ты же сейчас на волне!

Понятное дело, телестанции тоже заинтересовались, причем до такой степени, что подписали договоры еще до завершения переделок. Сенсацию вынюхали газеты, каждую минуту присылавшие ко мне журналистов, и это занимало каждое мое свободное мгновение, не занятое переделками, корректурой, позированием на обложки и заключением договоров на авторские встречи. Короче, некогда было в гору глянуть, пока я, наконец, не очутился на борту самолета, чтобы лететь в Александрию, к своей невесте.

Сэм встретил меня в аэропорту. Он выглядел еще более постаревшим и уставшим, к тому же, махнувшим на все рукой. Когда мы ехали в дом Рахили, где уже начали собираться свадебные гости, я попытался его развеселить. Меня буквально переполняла радость, хотелось ею поделиться. Наудачу я сказал:

— Во всяком случае, теперь ты можешь вернуться к своей настоящей работе.

Он поглядел на меня как-то странно.

— Это что, писать научные романы?

— Да нет же! Это моя работа. А у тебя есть личный межзвездный зонд, так что работы хватает.

— Юл, — печально сказал он. — Ты что, только проснулся? Разве ты не знаешь последнего сообщения Олимпийцев?

— Ясное дело, что знаю, — обиженно ответил я. — О нем все знают. — А потом задумался, и до меня дошло, что это Рахиль сказала мне про него, сам же я его напечатанным не видел. — Я был очень занят, — неуклюже стал оправдываться я.

Сэм посмурнел еще больше.

— Так ты не знаешь их сообщения, что они не только порывают с нами контакт, но и отключают все наши зонды?

— Но, Сэм! Если бы наши зонды не передавали информацию, я бы услыхал про такое.

— Не услыхал бы и не знал, — терпеливо стал объяснять Сэм. — Сигналы от них пока еще идут к нам, и так будет продолжаться еще пару лет. Нас выкинули из космического пространства! Нас там не хотят!

Он прервался, выглянул в окно.

— Вот как обстоят дела, — закончил он. — Но мы уже на месте, и лучше будет, если мы зайдем в дом. Рахиль не должна долго сидеть одна под свадебным балдахином.

Если автор популярной книги любит путешествовать, то ему весьма подходит ситуация, когда он катается по всему миру, а за билеты платит кто-то другой. Рекламный отдел издательства Маркуса устроил все. Авторские встречи, раздача автографов в книжных лавках, академические лекции, передачи на телевидении, встречи с издателями, приемы — все это продолжалось добрый месяц, совсем пристойный медовый месяц.

Понятное дело, любой медовый месяц был бы прекрасным с такой женой как Рахиль, но если бы издатели не платили за все, у нас не было бы возможности посетить шесть или семь континентов (на Поларис Аустралис мы не поехали, там нет ничего кроме пингвинов). Зато по пути мы останавливались то там, то тут: на пляжах Индии и островах Ханя, в великолепных магазинах Манахаттана и более десятка других городов Западных Континентов. Мы побывали везде.

Когда мы вернулись в Александрию, строители уже закончили перестройку дома Рахили — мы решили, что он станет нашим постоянным зимним домом, хотя теперь самым главным было найти подходящий дом в Лондоне на лето. Сэм снова поселился у Рахили и вместе с Базилием торжественно приветствовал нас на пороге.

— А я думал, что ты будешь в Риме, — сказал я ему, когда мы уже уселись, а Рахиль пошла проверить, как теперь выглядит ванная.

— Я не поеду туда, пока не узнаю, почему все так произошло, — ответил он. — Исследования ведутся именно здесь, откуда мы вели передачи.

Я пожал плечами и отпил глоток вина, которое поставил перед нами Базилий. Я поглядел на кубок против света, вино было несколько мутноватым, наверняка перестояло с суслом. И вдруг улыбнулся: еще несколько недель назад даже такое вино было бы мне за счастье.

— Но мы же знаем причину, — сказал я. — Просто они решили, что мы не можем быть их партнерами.

— Это так, — взволновался Сэм. — Но почему?! Я попытался выяснить, какие именно наши сигналы они получили непосредственно перед самым отказом контактировать с нами.

— Считаешь, мы чем-то их оскорбили?

Он почесал то место на лысине, где было пятно, поглядел на меня, потом вздохнул.

— А что бы предложил ты, Юл?

— Не знаю, может то же самое, — согласился я. — Так что же это были за сообщения?

— Я не могу сказать точно. Пришлось помучиться. Насколько тебе известно, Олимпийцы подтверждали прием каждой передачи повтором последних ста сорока групп...

— Об этом я не знал.

— Было так. Последним подтвержденным сообщением была история Рима. К сожалению, это шестьсот пятьдесят слов...

— И теперь придется перечитать всю историю?

— Не только перечитать, Юл. Надо попытаться определить, что там было такое, чего мы не передавали раньше. Две, а то и три сотни исследователей сравнивают все предыдущие сообщения, и пока выясняется, что новыми были только лишь социологические данные. Мы передавали результаты всеобщей переписи: столько-то солдат, столько-то граждан, вольноотпущенников, рабов... — Тут он замялся, и после некоторого раздумья сказал: — Паулюс Магнус, не знаю, слыхал ты о нем, это алгонкин, указал на то, что в этом сообщении мы впервые упомянули о рабстве.

Он замолчал. Я ждал, потом сам попросил его продолжать:

— Ну?

Сэм пожал плечами:

— А ничего. Паулюс сам раб, так что это его мания.

— Не могу понять, что общего имеет с этим рабство? — заметил я. — А другого ничего не было?

— Ой, да тысячи теорий. В том сообщении были еще и медицинские данные, и некоторые считают, будто Олимпийцы внезапно испугались возможности, что их атакует какой-нибудь неизвестный им микроорганизм. А может, мы не проявили достаточно вежливости... А может, кто его знает, среди них идет какая-то борьба за власть, и в конце концов победила та партия, которая не желает введения новых рас в их общество...

— Так мы окончательно и не знаем, что послужило причиной?

— Хуже, Юл, — мрачно ответил Сэм. — Мне кажется, мы уже никогда не узнаем, какой была причина, почему они расхотели общаться с нами.

И вот здесь опять же видно, насколько умным человеком был Флавий Сэмюэлус бен Сэмюэлус. Мы, и вправду, так никогда этого и не узнали.

Content

Фредерик Пол
День, когда пришли марсиане. В ожидании олимпийцев

День, когда пришли марсиане

Глава первая. Из протокола заседания конгресса

Глава вторая. Марсианское Рождество

Глава третья. Из «Нью-Йорк тайме»: «У марсиан нет разговорного языка, но они создали организованное общество» под научной редакцией-Уолтера Салливэна

Глава четвертая. Печальный сценарист Сэм

Глава пятая. «Вечерние новости Эн-Би-Си»: «Ферди умер»

Глава шестая. Вид с Марсова Холма

Глава седьмая. «Сайнтифик америкэн»: «Блуждания марсианского полюса»

Глава восьмая. Страсти по тарелке

Глава девятая. «Нью сайнтист»: «Тема Марса на встрече британской ассоциации развития науки»

Глава десятая. Белтуэйский бандит

Глава одиннадцатая. Пресс-конференция президента

Глава двенадцатая. Слишком много вербейника

Глава тринадцатая. «Опра Уинфри»

Глава четырнадцатая. Марсиане из Ириадески

Глава пятнадцатая. Заметки Британского межпланетного общества

Глава шестнадцатая. Миссионер

Глава семнадцатая. «Тайм мэгэзин»: «Мы ждем с нетерпением и радостью»

Глава восемнадцатая. За рекой

Глава девятнадцатая. День после пришествия марсиан

Глава двадцатая. Снова вместе

В ожидании Олимпийцев

1. ЧТО ТАКОЕ НЕ ВЕЗЕТ...

2. ТАМ, КУДА ИДУТ ЗА ИДЕЯМИ

3. В СТАРОЙ АЛЕКСАНДРИИ

4. КОНЕЦ МЕЧТАМ

5. КАК СЕБЯ ЧУВСТВУЕШЬ, ВЫИГРАВ ГЛАВНЫЙ ПРИЗ В ЛОТЕРЕЕ