Джорджия Хантер

День, когда мы были счастливы

Моему дедушке Адди, с любовью и изумлением.

И моему мужу Роберту, от всего сердца.

Основано на реальных событиях

К концу Холокоста из трех миллионов польских евреев было уничтожено девяносто процентов. Из тридцати с лишним тысяч евреев, которые проживали в Радоме, уцелело меньше трехсот.

Часть первая

Глава 1

Адди

Париж, Франция

начало марта 1939 года

Он не планировал не спать всю ночь. Собирался уйти из «Гранд-Дюк» около полуночи и урвать несколько часов сна на Северном вокзале перед отправлением поезда до Тулузы. А теперь – он бросил взгляд на часы – почти шесть утра.

Это все Монмартр. Джаз-клубы и кабаре, толпы парижан, молодых и дерзких, которым ничто, даже угроза войны, не может испортить настроение. Это опьяняет. Он допивает коньяк и встает, борясь с искушением остаться еще на один, последний сет; наверняка есть поезд и позже. Но он думает о письме в кармане пальто, и дыхание перехватывает. Надо идти. Он берет пальто, шарф и кепку, прощается со спутниками и пробирается к выходу между столиками, еще наполовину занятыми посетителями, которые курят «Житан»[1] и покачиваются под песню Билли Холидей[2] Time on My Hands.

Когда двери за ним закрываются, Адди глубоко вдыхает, наслаждаясь свежим воздухом, сырым и прохладным. Иней на рю Пигаль начинает таять, и камни мостовой переливаются всеми оттенками серого под небом уходящей зимы. Чтобы успеть на поезд, придется поторопиться. Поворачиваясь, он украдкой бросает взгляд на свое отражение в витрине клуба: на него смотрит молодой человек приличного вида, несмотря на бессонную ночь. Уверенная поза, брюки высоко на талии, по-прежнему подвернутые и отутюженные, темные волосы зачесаны назад, как ему нравится, аккуратно, без пробора. Обернув шарф вокруг шеи, он направляется к вокзалу.

В других частях города улицы, наверное, еще тихие и пустынные. Большинство закрывающих витрины решеток не откроются до полудня. Некоторые, чьи владельцы сбежали в сельскую местность, не откроются вовсе. «Закрыто на неопределенный срок» – гласят таблички в витринах. Но здесь, на Монмартре, суббота плавно перешла в воскресенье, и на оживленных улицах полно художников и танцоров, музыкантов и студентов. Они вываливаются из клубов и кабаре, смеются и ведут себя так, будто ничто в мире их не волнует. Адди опускает подбородок в воротник пальто и поднимает глаза как раз вовремя, чтобы не налететь на девушку в платье из серебристой парчи.

– Извините, мсье, – покраснев, улыбается она из-под желтого берета с пером.

Певица, догадывается Адди. Неделю назад он завел бы с ней разговор.

– Здравствуйте, мадмуазель, – кивает он, не останавливаясь.

Адди заворачивает на рю Виктор Массе, где около круглосуточной закусочной «Митчеллс» уже начинает собираться очередь. От аромата жареной курицы в животе бурчит. Сквозь стеклянную дверь ресторана видны посетители, болтающие над дымящимися кружками с кофе и тарелками с плотным американским завтраком. «В другой раз», – говорит он себе, направляясь на восток, к вокзалу.

Едва поезд отъезжает от станции, Адди достает из кармана письмо. Поскольку оно пришло вчера, он читал его уже раз шесть и не может думать ни о чем другом. Он проводит пальцами по адресу отправителя: «Польша, г. Радом, ул. Варшавская, 14».

Адди явственно видит свою маму: вот она сидит с ручкой за письменным столом из атласного дерева[3], и солнце освещает ее круглый подбородок. Он даже не представлял, что будет так сильно скучать по ней, когда шесть лет назад уезжал из Польши во Францию. Тогда ему было девятнадцать и он всерьез подумывал остаться в Радоме, чтобы быть рядом с семьей и сделать карьеру на музыкальном поприще. Он сочинял музыку еще с подросткового возраста и не представлял лучшего занятия, чем проводить дни за клавишами, сочиняя песни. Именно мама убедила его послать заявление в престижный Политехнический институт Гренобля, а когда его приняли, она же настояла, чтобы он поехал.

– Адди, ты прирожденный инженер, – сказала она, напомнив, как в семилетнем возрасте он разобрал старый радиоприемник, рассыпал детали по обеденному столу и снова собрал его, как новенький. – Занимаясь музыкой, много не заработаешь. Я знаю, что это твоя страсть. У тебя талант, развивай его. Но сначала получи образование.

Адди понимал, что мама права, поэтому отправился в университет, пообещав вернуться домой после окончания обучения. Но как только он покинул провинциальный Радом, ему открылась новая жизнь. Через четыре года он получил диплом и предложение хорошо оплачиваемой работы в Тулузе. У него были друзья по всему миру: в Париже, Будапеште, Лондоне, Новом Орлеане. У него появились новые взгляды на искусство и культуру, он пристрастился к паштету фуа-гра и мягкому совершенству свежеиспеченного круассана. У него была собственная квартира (хоть и малюсенькая) в самом сердце Тулузы, и он мог позволить себе роскошь вернуться в Польшу, когда пожелает, что он и делал по меньшей мере два раза в год: на Рош ха-Шана и Песах[4]. Свои выходные он проводил на Монмартре – районе, настолько насыщенном музыкальными талантами, что для местных жителей вполне в порядке вещей пропустить стаканчик с Коулом Портером в «Хот клаб», наблюдать за импровизацией Джанго Рейнхардта в «Бриктопс» или, что довелось Адди лично, с восторгом смотреть, как Жозефина Бейкер[5] танцует фокстрот на сцене в «Зеллис» с гепардом в бриллиантовом ошейнике. Адди не помнил, когда еще в жизни испытывал большее вдохновение – настолько, что начал задумываться, каково будет переехать в Соединенные Штаты, родину великих, колыбель джаза. Возможно, в Америке, мечталось ему, он сможет попытать счастье и добавить к современному канону собственные произведения. Это было соблазнительно, но означало еще большее расстояние между ним и семьей.

Адди вытряхивает мамино письмо из конверта, и по его позвоночнику пробегает дрожь.

«Дорогой Адди, спасибо за письмо. Нам с папой понравилось описание оперы во дворце Гарнье[6]. У нас все хорошо, хотя Генек все еще в ярости из-за понижения в должности, и я его не виню. Халина такая же, как всегда, такая вспыльчивая, что я часто боюсь, как бы она не взорвалась. Мы ждем, когда Яков объявит о помолвке с Беллой, но ты же знаешь своего брата, его нельзя торопить! Я с удовольствием провожу дни с малышкой Фелицией. Жду не дождусь, когда ты с ней познакомишься, Адди. У нее начали расти волосы – ярко-рыжие! Когда-нибудь она проспит всю ночь. Бедняжка Мила совершенно измотана. Я повторяю ей, что дальше будет легче».

Адди переворачивает письмо и меняет положение. На этом месте мамин тон мрачнеет.

«Должна сказать, дорогой, что за последний месяц кое-что изменилось. Ротштайн закрыл свой металлургический завод – трудно поверить, после почти пятидесяти лет в бизнесе. Косман тоже перевез семью и торговлю часами в Палестину, после того как его магазин разгромили. Адди, я передаю эти новости не для того, чтобы ты волновался, просто мне кажется неправильным скрывать это от тебя. Что подводит меня к главной цели этого письма: мы с папой считаем, что на Песах тебе лучше остаться во Франции и повременить с визитом к нам до лета. Мы будем ужасно скучать, но считаем опасным путешествовать сейчас, особенно через Германию. Пожалуйста, Адди, подумай об этом. Дом никуда не денется – мы будем здесь. А пока что посылай нам новости, когда сможешь. Как продвигается новая мелодия?

С любовью, мама».

Адди вздыхает, снова пытаясь осознать написанное. Он слышал, что магазины закрываются, что еврейские семьи переезжают в Палестину. Мамины новости не стали для него неожиданностью. Его тревожит ее тон. До этого она упоминала, как все вокруг начало меняться – она была вне себя, когда Генека лишили юридической степени, – но в большинстве своем письма Нехумы были бодрыми и жизнерадостными. Еще в прошлом месяце она спрашивала, пойдет ли он с ней на концерт Монюшко в Большой театр в Варшаве[7], и рассказывала про ужин, которым они с Солом наслаждались у Вержбицкого на свою годовщину, как Вержбицкий лично приветствовал их при входе и предложил приготовить для них что-нибудь особенное, не указанное в меню.

Это письмо другое. Адди понимает, что его мама напугана.

Он качает головой. Ни разу за свои двадцать пять лет он не видел, чтобы Нехума чего-то боялась. И ни разу ни он, ни его братья и сестры не пропустили Песах в Радоме. Для мамы нет ничего важнее семьи, а теперь она просит его остаться в Тулузе. Поначалу Адди убедил себя, что она преувеличивает. Но так ли это?

Он смотрит в окно на знакомый французский пейзаж. Из-за облаков проглядывает солнце, в полях появляются робкие намеки на весенние цветы. Мир выглядит безобидным, как всегда. И тем не менее материнское предостережение поколебало его уверенность, выбило из равновесия.

Закрыв глаза, Адди вспоминает свой последний приезд домой в сентябре в поисках подсказки, чего-то, что он мог пропустить. Отец сыграл свою еженедельную партию в карты в компании приятелей-торговцев – евреев и поляков – под фреской с белым орлом на потолке аптеки Подворского. Отец Кроль, священник из церкви святого Бернадина и почитатель Милиного таланта, зашел послушать ее игру на рояле. На Рош ха-Шана кухарка испекла халу[8] в медовой глазури и Адди допоздна слушал Бенни Гудмена[9], пил Кот-де-Нюи и смеялся с братьями. Даже Яков, как обычно замкнутый, отложил свою фотокамеру и присоединился к веселью. Все казалось относительно нормальным.

У Адди вдруг пересыхает в горле. Что, если подсказки были, но он не обратил на них внимания? Или еще хуже: что, если он не заметил их просто потому, что не хотел замечать?

Мысленно он возвращается к свеженарисованной свастике, которую видел на стене сада Годуи в Тулузе. К тому дню, когда подслушал, как его начальники в инженерной фирме шептались, считать ли его обузой, – они думали, что он не слышит. К магазинчикам, которые закрываются по всему Парижу. К фотографиям во французских газетах после ноябрьской «Хрустальной ночи»[10]: разбитые витрины, сожженные дотла синагоги, тысячи бегущих из Германии евреев, которые везут на тачках ночники, картошку и своих стариков.

Конечно, все признаки были налицо. Но Адди не придал им значения, отмахнулся. Он сказал себе, что в граффити нет никакого вреда; если он потеряет работу, то найдет новую; события в Германии, хоть и тревожные, происходят за границей и не выйдут за ее пределы. Однако теперь, держа в руках мамино письмо, он с пугающей ясностью видит предупреждения, которые предпочел игнорировать.

Адди открывает глаза, его тошнит от понимания: «Тебе следовало вернуться домой много месяцев назад».

Он складывает письмо обратно в конверт и убирает его в карман пальто. Он напишет маме. Как только доберется до своей квартиры в Тулузе. Напишет, чтобы она не волновалась, что он приедет в Радом, как и планировалось, что теперь он хочет быть с семьей больше, чем когда-либо. Напишет, что новая мелодия пишется хорошо и что ему не терпится сыграть для нее. Эта мысль немного успокаивает, он представляет себя за клавишами родительского «Стейнвея», в кругу семьи.

Адди бросает еще один взгляд на безмятежную сельскую местность. Завтра он купит билет на поезд, выправит проездные документы, соберет вещи. Он не станет ждать Песах. Начальник будет недоволен, что он уедет раньше намеченного, но Адди плевать. Важно только, что через несколько коротких дней он будет на пути домой.

15 марта 1939 года. Через год после аннексии Австрии Германия вторгается в Чехословакию. На следующий день, почти не встретив сопротивления, Гитлер провозглашает в Праге Протекторат Богемии и Моравии. Благодаря этой оккупации Рейх получает не только территорию, но и квалифицированную рабочую силу, а также солидную огневую мощь в виде производимого в этих регионах оружия, достаточную, чтобы вооружить почти половину вермахта на тот момент.

Глава 2

Генек

Радом, Польша

18 марта 1939 года

Генек поднимает подбородок, и струйка дыма из его рта устремляется к выложенному серой плиткой потолку бара.

– Последняя партия, – объявляет он.

Сидящий напротив Рафал смотрит ему в глаза.

– Так быстро? – он затягивается собственной сигаретой. – Твоя жена пообещала что-то особенное, если ты придешь домой не слишком поздно?

Рафал подмигивает, выдыхая. Херта ужинала вместе со всеми, но ушла рано.

Генек смеется. Они с Рафалом дружат с начальной школы. Тогда, склонившись над подносами с обедом, они обсуждали, кого из одноклассниц пригласить на школьный бал в конце года или кого они предпочли бы увидеть обнаженной: Эвелин Брент или Рене Адоре. Рафал знает, что Херта не похожа на девушек, с которыми Генек встречался раньше, но любит дразнить его, когда Херты нет рядом. И Генек его не винит. До встречи с Хертой женщины были его слабостью (карты и сигареты тоже, если уж начистоту). Голубоглазый, с ямочками на щеках и неотразимым голливудским шармом, после двадцати он наслаждался ролью самого желанного холостяка Радома. В то время он вовсе не возражал против внимания. Но потом появилась Херта, и все изменилось. Теперь все по-другому. Она другая.

Что-то задевает икру Генека под столом. Он смотрит на сидящую рядом молодую женщину.

– Жалко, что ты уходишь, – говорит она, заглядывая ему в глаза.

Клара – Генек только сегодня с ней познакомился. Нет, Кара. Он не помнит. Она подруга жены Рафала, приехала из Люблина. Она лукаво улыбается уголком губ, мысок ее оксфорда[11] все еще упирается ему в ногу.

В прошлой жизни он мог бы остаться. Но флирт Генеку больше не интересен. Он улыбается девушке, немного жалея ее.

– На самом деле, мне пора, – говорит он, кладя карты на стол.

Он тушит свой «Мурад»[12], оставляя окурок торчать в переполненной пепельнице, словно кривой зуб, и встает.

– Джентльмены, леди, всегда рад. До встречи. Ивона, – добавляет он, обращаясь к жене Рафала, и кивает на друга, – следи, чтобы он не попал в беду.

Ивона смеется. Рафал снова подмигивает. Генек салютует двумя пальцами и идет к выходу.

Мартовская ночь на редкость холодна. Генек сует руки в карманы пальто и быстро шагает в сторону Зеленой улицы, предвкушая возвращение домой, к любимой женщине. Каким-то образом он понял, что Херта – его девушка, как только увидел ее два года назад. Он до сих пор ясно помнит те выходные. Они катались на лыжах в Закопане – курортном городке в долине гор Татры. Ему было двадцать девять, Херте – двадцать пять. Они случайно оказались на одном сиденье подъемника, и уже на десятой минуте поездки к вершине Генек в нее влюбился. Сначала в ее губы, потому что они были полными и в форме сердечка, и это все, что он мог видеть между светло-кремовой вязаной шапочкой и шарфом. Сыграл роль и ее немецкий акцент, из-за которого Генеку приходилось прислушиваться к ней так, как он не привык, и непринужденная улыбка, и то, как на полпути к горе она запрокинула голову, закрыла глаза и сказала:

– Разве можно не любить запах сосны зимой?

Генек рассмеялся, на мгновение подумав, что она шутит, но понял, что это не так. Ее искренность вызывала у него восхищение, как и ее нескрываемая любовью к природе и умение видеть красоту в самых простых вещах. Генек последовал за ней вниз по склону, стараясь не слишком думать о том, что она катается в сто раз лучше, затем пристроился рядом с ней в очереди на подъемник и пригласил на ужин. Когда Херта засомневалась, он улыбнулся и сказал, что уже оплатил конные сани. Она засмеялась и, к восторгу Генека, согласилась на свидание. Через полгода он сделал ей предложение.

Войдя в квартиру, Генек с радостью замечает свет под дверью спальни. Херта лежит в кровати с любимым томиком стихов Рильке на коленях. Она родилась в Бельско, городе в западной Польше, большая часть населения которого говорила на немецком. Теперь она редко разговаривает на родном языке, но с удовольствием читает на нем, особенно поэзию. Она, похоже, не замечает, когда Генек входит в комнату.

– Должно быть, захватывающее стихотворение, – поддразнивает он.

– Ой! – поднимает глаза Херта. – Я не слышала, как ты пришел.

– Я волновался, что ты будешь спать, – улыбается Генек.

Он снимает пальто и бросает его на спинку стула, дышит на руки, чтобы согреть их.

Херта улыбается и кладет книгу на грудь, заложив пальцем страницу.

– Ты вернулся намного раньше, чем я думала. Проиграл все деньги? Тебя выгнали?

Генек снимает ботинки и блейзер, расстегивает манжеты рубашки.

– Вообще-то, я выиграл. Сегодня хороший вечер. Просто скучно без тебя.

В бледно-желтой сорочке, с глубоко посаженными глазами, идеальными губами и рассыпавшимися по плечам темно-русыми волосами, на фоне белого белья Херта выглядит явившейся из сна, и Генек снова напоминает себе, как безмерно ему повезло ее найти. Он раздевается до нижнего белья и забирается к ней в кровать.

– Я скучал по тебе, – говорит он, опираясь на локоть и целуя ее.

Херта облизывает губы.

– Твой последний напиток, дай угадаю… «Биша».

Генек кивает, смеется и снова целует ее. Их языки встречаются.

– Любимый, нам надо быть осторожнее, – шепчет Херта, отстраняясь.

– Разве мы не всегда осторожны?

– Просто… то самое время.

– Ох, – говорит Генек, наслаждаясь ее теплом, сладким цветочным ароматом шампуня на ее волосах.

– Было бы глупо допустить это сейчас, – добавляет Херта, – как ты считаешь?

Несколько часов назад за ужином они с друзьями разговаривали об угрозе войны, о том, как легко Австрия и Чехословакия упали в руки Рейха и какие изменения начались в Радоме. Генек громко возмущался своим понижением до помощника в юридической конторе и грозился переехать во Францию.

– По крайней мере там, – кипятился он, – я смогу использовать свою степень.

– Не уверена, что во Франции тебе будет лучше, – сказала Ивона. – Фюрер теперь нацеливается не только на немецкоговорящие территории. Что, если это только начало? Что, если Польша следующая?

На миг за столом воцарилась тишина.

– Невозможно, – нарушил ее Рафал, пренебрежительно мотнув головой. – Он может попытаться, но ему не дадут.

– Польская армия никогда этого не допустит, – согласился Генек.

Теперь он вспоминает, что во время этого разговора Херта извинилась и ушла.

Конечно, его жена права. Им следует быть осторожными. Было бы неразумно и безответственно привести ребенка в мир, который кажется настораживающе близким к краху. Но лежа так близко к Херте, Генек не может думать ни о чем, кроме ее кожи, изгиба ее бедра рядом с его. Ее слова, словно крошечные пузырьки из последнего бокала шампанского, поднимаются от ее губ и растворяются где-то у него в горле.

Генек целует ее в третий раз, и Херта закрывает глаза. «Она не на полном серьезе», – думает он и тянется через нее к выключателю, ощущая под собой ее мягкость. Комната погружается в темноту, и он скользит ладонью под ее сорочку.

– Холодный! – визжит Херта.

– Прости, – шепчет он.

– Генек…

Он целует ее скулу, мочку уха.

– Война, война, война. Я уже устал от нее, а она даже не началась.

Он проходится пальцами по ее ребрам вниз к талии.

Херта вздыхает, потом хихикает.

– Вот что я думаю, – добавляет Генек, округляя глаза, словно на него только что снизошло озарение. – А если войны не будет? – он недоверчиво качает головой. – Мы зря будем отказывать себе. И Гитлер, мелкий ублюдок, выиграет.

Он сверкает улыбкой.

Херта проводит пальцем по его щеке.

– Эти ямочки меня погубят, – качает она головой. Улыбка Генека становится шире, и Херта кивает. – Ты прав, – неохотно соглашается она. – Это было бы трагедией.

Ее книга с глухим стуком падает на пол, и Херта поворачивается на бок лицом к мужу.

– Bumsen den krieg[13].

Генек смеется.

– Согласен. К черту войну, – говорит он, накрывая их обоих одеялом с головой.

Глава 3

Нехума

Радом, Польша

4 апреля 1939 года, Песах

Нехума сервировала стол лучшим фарфором и приборами, расставив каждый как полагается на белой кружевной скатерти. Сол сидит во главе стола, держа в одной руке старенькую Агаду[14] в кожаном переплете, а в другой – начищенный серебряный бокал для кидуша[15]. Он прочищает горло и поднимает взгляд на знакомые лица за столом.

– Сегодня мы чтим самое важное: нашу семью и наши традиции.

Его глаза, обычно окруженные морщинками от смеха, серьезны.

– Сегодня, – продолжает он спокойным баритоном, – мы отмечаем праздник мацы[16], время нашего освобождения. – Он смотрит на свой текст. – Аминь.

– Аминь, – вторят остальные и выпивают вино.

По кругу передается бутылка, и бокалы наполняются вновь.

В тишине Нехума встает и зажигает свечи. Подойдя к середине стола, она чиркает спичкой и, закрыв ее ладонью, быстро подносит к каждому фитилю, надеясь, что остальные не заметят, как огонек дрожит между ее пальцами. Когда свечи зажжены, она трижды проводит над ними ладонью, закрывает руками глаза и произносит благословение. Заняв свое место за столом напротив мужа, она складывает руки на коленях, встречается глазами с Солом и кивает ему, давая знак начинать.

Комнату вновь наполняет голос Сола, Нехума переводит взгляд на пустой стул, который оставила для Адди, и на сердце становится тяжело от знакомой боли. Ее угнетает его отсутствие.

Письмо от Адди пришло неделю назад. Он благодарил Нехуму за честность и просил не волноваться. Писал, что вернется домой, как только оформит проездные документы. Эта новость принесла Нехуме одновременно облегчение и беспокойство. Приезд сына домой на Песах был ее самым заветным желанием, разве что за исключением того, чтобы он оставался в безопасности во Франции. Она старалась быть честной в надежде, что он поймет: сейчас Радом – зловещее место, путешествие по оккупированным Германией территориям не стоит риска, – но, наверное, слишком о многом умолчала. Ведь сбежали не только Косманы, а еще полдюжины семей. Она не рассказала ему о польских клиентах, которые перестали ходить к ним в магазин, о произошедшей неделю назад кровавой драке между двумя футбольными командами Радома, польской и еврейской, и о том, что юноши из обеих команд до сих пор ходят с разбитыми губами и синяками, обмениваясь свирепыми взглядами. Она умолчала об этом, чтобы уберечь его от боли и волнений, но, поступая так, не подвергла ли она его еще большей опасности?

Нехума ответила на письмо Адди, умоляя быть осторожным во время путешествия, а потом предположила, что он уже в пути. С тех пор каждый день она вздрагивала при звуке шагов в прихожей, сердце колотилось при мысли, что Адди появится в дверях с улыбкой на красивом лице и саквояжем в руках. Но шаги всегда оказывались не его. Адди не приехал.

– Может, ему пришлось завершать что-нибудь по работе, – предположил Яков на неделе, чувствуя ее растущее беспокойство. – Не думаю, что начальник разрешил бы ему уехать, не предупредив за пару недель.

Но Нехума думает только об одном: «Что, если его задержали на границе? Или хуже?». Чтобы добраться до Радома, Адди придется ехать на север через Германию или на юг через Австрию и Чехословакию, а обе эти страны попали под власть нацистов. Мысль о том, что сын окажется в руках немцев – судьба, которой можно было бы избежать, если бы она была с ним более откровенной, более настойчиво попросила оставаться во Франции, – не дает ей заснуть по ночам.

Глаза щиплет от слез, и мысли Нехумы возвращаются к другому апрельскому дню, во время Великой войны четверть века назад, когда они с Солом были вынуждены провести Песах, съежившись в подвале. Их выгнали из квартиры, и им, как и многим их друзьям в то время, было некуда идти. Она вспоминает удушающий смрад человеческих испражнений, неумолчные стоны пустых желудков, гром далеких пушек, ритмичный скрип ножа Сола, которым тот вырезал из старого полена фигурки для детей и вытаскивал занозы из пальцев. Праздник наступил и прошел незамеченным, не говоря уже о традиционном седере[17]. Каким-то образом они прожили в том подвале три года, дети питались ее грудным молоком, пока венгерские офицеры располагались в их квартире наверху.

Нехума смотрит через весь стол на Сола. Те три года чуть не сломали ее, но теперь они настолько далеки, словно все это случилось с кем-то совсем другим. Ее муж никогда не говорит о том времени, у детей, слава Богу, не сохранилось отчетливых воспоминаний. Потом были погромы – погромы будут всегда, – но Нехума отказывается даже думать о возвращении к такой жизни – жизни без солнечного света, без дождя, без музыки и искусства, без философских споров, простых благ, которыми она привыкла дорожить. Нет, она не вернется в подвал, словно какое-то бездомное животное, она больше никогда не будет жить так снова.

Невозможно, чтобы до этого дошло.

Она обращается мыслями к собственному детству, к голосу матери, которая рассказывает о том, что во времена ее детства польские мальчишки частенько швыряли камни в ее покрытую платком голову, что, когда построили первую синагогу, по всему городу прокатились беспорядки. Мама Нехумы спокойно относилась к этому. «Мы просто научились не поднимать головы и держать детей рядом», – говорила она. И действительно, нападения, погромы – они прошли. Жизнь продолжалась, как и раньше. Как всегда.

Нехума знает, что германская угроза, как и другие угрозы до нее, тоже пройдет. И к тому же их теперешнее положение сильно отличается от того, которое было во время Великой войны. Они с Солом без устали трудились, чтобы заработать себе на жизнь, закрепиться среди лучших профессионалов города. Они говорят на польском даже дома, в то время как многие евреи в городе общаются только на идише. И живут не в Старом городе, как большинство менее состоятельных евреев, а в собственной внушительной квартире в центре города, с кухаркой и горничной, и позволяют себе такую роскошь, как домашний водопровод, ванну, которую они сами привезли из Берлина, холодильник и – особо почитаемую в их доме вещь – кабинетный рояль «Стейнвей». Их магазин тканей процветает: Нехума в своих поездках за покупками тщательно отбирает высококачественные ткани, и их клиенты, как поляки, так и евреи, приезжают даже из Кракова, чтобы приобрести женскую одежду и шелка. Их дети учились в элитных частных школах, где, благодаря сшитым на заказ рубашкам и прекрасному польскому языку, без проблем сливались с католическим большинством учеников. Сол и Нехума хотели не только обеспечить детям лучшее образование, но и надеялись дать им возможность обойти антисемитские настроения, которые с незапамятных времен определяли жизнь евреев в Радоме. Несмотря на то что их семья с гордостью почитала свое происхождение и участвовала в жизни местной еврейской общины, для своих детей Нехума выбрала путь, который, она надеялась, даст им больше возможностей и убережет от гонений. И этот путь она отстаивала, даже когда время от времени в синагоге или в одной из еврейских пекарен в Старом городе ловила на себе неодобрительные взгляды наиболее ортодоксальных евреев Радома. Как будто ее решение жить среди поляков каким-то образом уменьшает ее веру. Она отказывается волноваться из-за таких случаев. Она тверда в своей вере и, кроме того, считает, что религия – личное дело каждого.

Она расправляет плечи, и грудь перестает тянуть ее вниз. Так терзаться совсем не похоже на нее. «Соберись, – журит она себя. – С семьей все будет хорошо». У них изрядные сбережения. У них связи. Адди появится. На почту нельзя полагаться; скорее всего, письмо, объясняющее его отсутствие, прибудет со дня на день. Все будет хорошо.

Сол благословляет карпас[18], Нехума обмакивает побег петрушки в соленую воду и задевает руку Якова. Она вздыхает, чувствуя, как расслабляются напряженно сжатые челюсти. Милый Яков. Он ловит ее взгляд и улыбается, и сердце Нехумы наполняется радостью от того, что он еще живет под ее крышей. Она обожает его общество, его спокойствие. Он отличается от других ее детей. Его братья и сестры пришли в этот мир с красными личиками и громкими криками, а Яков родился белым, как ее больничная простыня, и молчаливым, словно подражая гигантским снежинкам, мирно падавшим за окном тем февральским утром двадцать три года назад. Нехума никогда не забудет мучительные мгновения перед тем, как он наконец закричал – в тот момент она была уверена, что он не проживет и дня, – или как она взяла его на руки и посмотрела в черные глазки, а он уставился на нее, наморщив лобик, будто глубоко задумался. Именно тогда она и поняла, какой он. Тихий, да, но смышленый. Как братья и сестры, родившиеся до и после него, крошечная версия человека, которым вырастет.

Нехума смотрит, как Яков наклоняется прошептать что-то Белле на ушко. Белла подносит к губам салфетку, пряча улыбку. Пламя свечей отражается на брошке у нее на воротнике. Золотая роза с кремовой жемчужиной в центре – подарок Якова, который он сделал через несколько месяцев после их первой встречи в гимназии. Ему было пятнадцать, а ей – четырнадцать. Тогда Нехума знала только, что Белла серьезно относится к учебе, что семья ее скромного достатка (Яков говорил, что ее отец, дантист, до сих пор выплачивает займы, которые брал, чтобы оплатить образование дочери) и что она сама шьет себе одежду. Последнее произвело на Нехуму сильное впечатление, и с тех пор она пыталась угадать, какая из элегантных блузок Беллы была покупной, а какая – сшитой дома. Вскоре после того, как Яков подарил Белле брошь, он объявил ее своей невестой.

– Яков, дорогой, тебе пятнадцать… и вы только недавно познакомились! – воскликнула Нехума.

Но Яков не из тех, кто преувеличивает, и вот, восемь лет спустя, они с Беллой неразлучны. Нехума думает, что лишь вопрос времени, когда они поженятся. Наверное, Яков сделает предложение, когда утихнут разговоры о войне. Или, может быть, он ждет, пока накопит достаточно, чтобы позволить себе собственное жилье. Белла тоже живет с родителями – всего в нескольких кварталах на запад, на бульваре Витольда. Как бы там ни было, Нехума уверена, что у Якова есть план.

Во главе стола Сол аккуратно разламывает мацу надвое. Одну половину кладет на блюдо, а вторую заворачивает в салфетку. Когда дети были младше, Сол неделями подыскивал идеальное место, чтобы спрятать мацу, и когда приходило время искать спрятанный афикоман[19], дети, словно мыши, разбегались по квартире на поиски. Тот, кому повезло, безостановочно хвастался, после чего неизменно уходил с гордой улыбкой и достаточным количеством злотых в кулачке, чтобы купить мешок сливочной помадки в кондитерской Помяновского. Сол был бизнесменом и играл жестко – его называли Королем торга, – но его дети прекрасно знали, что глубоко в душе он мягкий, как горка свежесбитого масла, и что при достаточном терпении и обаянии они могут выманить у него из карманов все до последнего злотого. Конечно, он уже давно не прячет мацу. В подростковом возрасте его дети стали бойкотировать ритуал («Папа, тебе не кажется, что мы уже взрослые для этого?» – сказали они), но Нехума знает: как только их внучка Фелиция научится ходить, он возобновит традицию.

Теперь очередь Адама читать вслух. Он берет свою Агаду и смотрит в нее через очки в толстой оправе. У него узкий нос, высокие, точеные скулы и гладкая кожа, которую подчеркивает свет свечей. Он выглядит почти царственно. Адам Эйхенвальд появился в доме Курцей несколько месяцев назад, когда Нехума разместила в витрине магазина тканей объявление «Сдаю комнату». Недавно умер ее дядя, и после него осталась свободная спальня, а квартира, хотя в ней еще жили двое младших, стала казаться Нехуме пустой. Больше всего Нехума любит, чтобы за обеденным столом было многолюдно. Когда Адам заглянул в магазин, чтобы узнать условия, она пришла в восторг и тут же предложила ему комнату.

– Какой симпатичный молодой человек! – воскликнула Терза, сестра Сола, когда он ушел. – Ему тридцать два? Выглядит на десять лет моложе.

– Он еврей, и он умный, – добавила Нехума.

Каковы шансы, шептались женщины, что юноша – выпускник архитектурного факультета Львовского политеха – покинет дом 14 по Варшавской улице неженатым? И действительно, через несколько недель Адам и Халина стали парой.

Халина. Нехума вздыхает. Обладательница необъяснимой гривы медово-светлых волос и сверкающих зеленых глаз, Халина самая младшая и самая миниатюрная из ее детей. Однако недостаток роста она десятикратно компенсирует характером. Нехума никогда не встречала настолько упорного ребенка, способного уговорить кого угодно. Она вспоминает, как пятнадцатилетняя Халина, пустив в ход свое обаяние, упросила профессора математики не выносить ей выговор, когда он обнаружил, что она пропустила урок, чтобы попасть на утренний сеанс «Неприятностей в раю»[20] в день премьеры, и как в шестнадцать она за несколько минут до отправления убедила Адди поехать с ней на ночном поезде в Прагу, чтобы встретить их общий день рождения в Городе тысячи шпилей. Адам, благослови Бог его сердце, явно очарован ею. К счастью, в присутствии Сола и Нехумы он исключительно почтителен.

Когда Адам заканчивает читать, Сол произносит благословение над оставшейся мацой, отламывает кусочек и передает блюдо дальше. Нехума слушает тихий хруст пресного хлеба, совершающего свой путь вокруг стола.

– Благословен ты, – поет Сол, но внезапно замолкает, когда его прерывает пронзительный плач.

Фелиция. Покраснев, Мила извиняется и встает, чтобы взять малышку из колыбели в углу комнаты. Пританцовывая, она тихо шепчет на ушко Фелиции что-то успокаивающее. Как только Сол начинает снова, Фелиция изгибается в своих пеленках, ее личико кривится и краснеет. Когда она плачет во второй раз, Мила извиняется и торопливо уходит по коридору в спальню Халины. Нехума идет за ней.

– Что такое, любимая? – шепчет Мила, потирая пальцем верхнюю десну Фелиции. Она видела, как Нехума делала так. Фелиция поворачивает головку, выгибает спину и плачет еще громче.

– Может, она голодная? – спрашивает Нехума.

– Я недавно покормила ее. Думаю, она просто устала.

– Давай, – говорит Нехума, забирая внучку у Милы.

Глазки Фелиции крепко зажмурены, ручки сжаты в кулачки. Ее рыдания выходят короткими пронзительными криками.

Мила тяжело опускается в изножье кровати Халины.

– Мама, мне так жаль, – говорит она, стараясь не перекрикивать плач Фелиции. – Так неудобно, что мы нарушаем порядок. – Она трет глаза основанием ладоней. – Я едва слышу собственные мысли.

– Никто не возражает.

Нехума прижимает Фелицию к груди и тихонько покачивает. Через несколько минут крики переходят в хныканье, и скоро малышка снова затихает с умиротворенным лицом. «Это завораживает, радость держать младенца на руках», – думает Нехума, вдыхая сладкий миндальный аромат Фелиции.

– Глупо было думать, что будет легко, – говорит Мила.

Она поднимает покрасневшие глаза, кожа под ними прозрачно-фиолетовая, как будто недостаток сна оставил синяки. Она старается, Нехума это видит. Но быть молодой матерью тяжело. Период адаптации ее вымотал.

Нехума качает головой.

– Мила, не будь так строга к себе. Все оказалось не так, как ты думала, но этого и следовало ожидать. С детьми всегда все не так, как ты себе представляешь.

Мила смотрит на свои руки, и Нехума вспоминает, как в детстве ее старшая дочь больше всего на свете хотела быть матерью: как она ухаживала за куклами, качала их на ручках, пела им, даже понарошку кормила грудью; с какой гордостью она заботилась о младших братьях и сестрах, предлагала завязать им ботинки, перевязать марлей разбитые коленки, почитать перед сном. Но сейчас, когда у нее появился собственный ребенок, Мила, похоже, ошеломлена этим, как будто в первый раз держит ребенка на руках.

– Хотела бы я знать, что делаю не так, – говорит Мила.

Нехума тихонько садится радом с ней в ногах кровати.

– Мила, ты все делаешь так. Я говорила тебе, с детьми трудно. Особенно с первыми. Когда родился Генек, я чуть с ума не сошла, пытаясь разобраться. Просто нужно время.

– Прошло уже пять месяцев.

– Потерпи еще немножко.

Мила молчит.

– Спасибо, – наконец шепчет она, глядя на спокойно спящую Фелицию на руках у Нехумы. – Я чувствую себя жалкой неудачницей.

– Это не так. Ты просто устала. Почему бы тебе не позвать Эстию? Она управилась на кухне и может помочь, пока мы закончим трапезу.

– Хорошая идея, – вздыхает Мила с облегчением.

Она оставляет Фелицию с Нехумой и идет искать горничную. Когда они с Нехумой возвращаются за стол, Мила смотрит на Селима.

– Все хорошо? – одними губами спрашивает он, и она кивает.

Сол кладет на мацу ложку хрена, и остальные делают то же самое. Вскоре он снова поет. Когда благословение на корех[21] завершено, наконец настает время трапезы. Блюда передаются из рук в руки, и столовая наполняется гулом разговоров и звяканьем серебряных ложек по фарфору, на блюдах горкой лежат засоленная сельдь, жареный цыпленок, картофельный пудинг и сладкий яблочный харосет[22]. Члены семьи пьют вино и тихо разговаривают, опасливо избегая упоминаний о войне и громко интересуясь местонахождением Адди.

При упоминании Адди в сердце Нехумы возвращается боль, принеся с собой целый хор тревог. Его арестовали. Бросили в тюрьму. Депортировали. Ему больно. Страшно. Он не может с ней связаться. Она снова бросает взгляд на пустой стул сына. «Где ты, Адди?» Она прикусывает губу. «Не смей», – предупреждает она, но уже поздно. Она слишком быстро пила свое вино и утратила равновесие. Горло сжимает спазм, и стол превращается в размытую белую полосу. Слезы грозят пролиться, когда под столом ее пальцы накрывает чья-то ладонь. Яков.

– Это все хрен, – шепчет Нехума, махая свободной рукой перед лицом и моргая. – Каждый раз пробирает.

Она украдкой промокает уголки глаз салфеткой. Яков понимающе кивает и крепко сжимает ее руку.

Через несколько месяцев, в другом мире, Нехума оглянется на этот вечер, последний Пейсах, когда они почти все были вместе, и каждой клеточкой тела пожелает прожить его вновь. Она вспомнит знакомый запах фаршированной рыбы, звон серебра по фарфору, вкус петрушки на языке, соленый и горький. Она будет тосковать по прикосновению нежной кожи малышки Фелиции, по тяжести руки Якова на ее руке под столом, по вызванному вином теплу в животе, которое убеждало ее поверить, что в итоге все действительно может закончиться хорошо. Вспомнит, как счастливо Халина смотрела на рояль после трапезы, как они все танцевали, как говорили о том, что скучают по Адди, и уверяли друг друга, что он скоро будет дома. Она будет снова и снова мысленно проигрывать каждый прекрасный момент этого вечера и смаковать их, как последние в сезоне сладкие груши.

23 августа 1939 года. Нацистская Германия и Советский Союз подписывают пакт Молотова-Риббентропа о ненападении – секретное соглашение, определившее границы будущего раздела большей части Северной и Восточной Европы между Германией и Советами.

1 сентября 1939 года. Германия вторгается в Польшу. В ответ на это через два дня Великобритания, Франция, Австралия и Новая Зеландия объявляют войну Германии. В Европе начинается Вторая мировая война.

Глава 4

Белла

Радом, Польша

7 сентября 1939 года

Белла сидит, притянув колени к груди, зажав в кулаке носовой платок. Возле двери спальни еле видны очертания прямоугольного кожаного чемодана. На самом краешке кровати у ее ног сидит Яков, холодный ночной воздух еще цепляется за его твидовое пальто. Слышали ли родители, как он поднимался к ним на второй этаж и на цыпочках крался по коридору в ее комнату? Она уже давно дала Якову ключ от своей квартиры, чтобы он мог приходить, когда захочет, но он никогда не был настолько дерзким, чтобы явиться в такой час. Белла сует пальцы ног между матрасом и его бедром.

– Нас отправляют сражаться во Львов, – запыхаясь, говорит Яков. – Если что-нибудь случится, давай встретимся там.

Белла пытается рассмотреть в полутьме его лицо, но видит только очертания подбородка и затененные белки глаз.

– Львов, – шепчет она и кивает.

Во Львове, городе в трехстах пятидесяти километрах к юго-востоку от Радома, живет младшая сестра Беллы, Анна, со своим мужем Даниелом. Анна уговаривала Беллу подумать о переезде поближе к ней, но Белла знала, что не сможет оставить Якова. За восемь лет своего знакомства они никогда не жили дальше, чем в четырехстах метрах друг от друга.

Яков переплетает ее пальцы со своими, подносит их к губам и целует. Этот жест напоминает Белле о том дне, когда он впервые признался ей в любви. Они так же держались за руки, переплетя пальцы, сидя лицом друг к другу на одеяле, расстеленном на траве в парке Костюшко. Ей было шестнадцать лет.

– Я люблю тебя, красавица, – нежно сказал Яков.

Его слова были такими чистыми, а выражение ореховых глаз таким искренним, что ей захотелось плакать, несмотря на то что тогда она подумала: что такой молодой юноша может знать о любви. Сегодня, в свои двадцать два, она уверена как никогда. Яков тот мужчина, с которым она проведет свою жизнь. А теперь он покидает Радом, без нее. Часы в углу бьют один раз, и они с Яковом вздрагивают, словно их ужалила пара невидимых ос.

– Как… как вы туда доберетесь?

Ее голос звучит тихо. Она боится, что если будет говорить громче, то сорвется и рыдание, застрявшее в горле, вырвется наружу.

– Нам сказали собраться на вокзале в четверть второго, – говорит Яков, бросая взгляд на дверь и отпуская ее руки. Он накрывает ее колени ладонями, и сквозь хлопок ночной сорочки Белла чувствует, какие они холодные. – Мне пора.

Яков прислоняется грудью к ее коленям и прижимается своим лбом к ее.

– Я люблю тебя, – выдыхает он, их носы соприкасаются. – Больше всего на свете.

Белла закрывает глаза, когда он целует ее. Все кончается слишком быстро. Когда она открывает глаза, Якова уже нет, а ее щеки мокрые.

Белла вылезает из кровати и подходит к окну, деревянные половицы под голыми ступнями холодные и гладкие. Слегка отодвинув занавеску, она смотрит со второго этажа вниз на бульвар Витольда в поисках признаков жизни: мигания фонарика, чего угодно, – но в городе уже несколько недель режим светомаскировки, даже уличные фонари не горят. Ей ничего не видно. Как будто она вглядывается в бездну. Белла открывает окно, прислушиваясь к шагам, к далекому вою немецкого пикирующего бомбардировщика. Но улица, как и небо над ней, пуста, тишина лежит тяжелым одеялом.

Так много произошло за одну неделю. Всего шесть дней назад, первого сентября, немцы напали на Польшу. На следующий же день, перед рассветом, на предместья Радома посыпались бомбы. Временный аэродром был уничтожен, а вместе с ним десятки кожевенных заводов и обувных фабрик. Ее отец заколотил окна, и они укрылись в подвале. Когда взрывы закончились, жители Радома копали траншеи – поляки и евреи плечом к плечу – в последнем усилии защитить город. Но траншеи оказались бесполезны. Белла с родителями были вынуждены снова прятаться, когда начали падать новые бомбы, на этот раз среди бела дня из низко летевших «Штук» и «Хейнкелей», в основном на Старый город. Некоторые разрывались метрах в пятидесяти от квартиры Беллы. Авианалеты продолжались несколько дней, пока немцы не захватили Кельце, город в шестидесяти пяти километрах к юго-западу от Радома. Тогда и поползли слухи, что скоро прибудет вермахт, вооруженные силы Третьего Рейха, а на всех углах по радио стали громко передавать приказ всем молодым и дееспособным записываться в армию. Тысячи мужчин покидали Радом и направлялись на восток, торопясь на соединение с польской армией, их сердца были полны патриотизма и неопределенности.

Белла представляет, как Яков, Генек, Селим и Адам молча идут мимо городских магазинчиков одежды и металлоизделий в сторону вокзала, который каким-то образом уцелел во время бомбежек. В их чемоданах минимум вещей. Яков сказал, что во Львове ждет пехотная дивизия. Но правда ли это? Почему Польша так долго тянула с мобилизацией? С момента вторжения прошла всего неделя, а сводки уже обескураживают: армия Гитлера слишком велика, слишком быстро продвигается и больше чем в два раза превосходит польскую по численности. Великобритания и Франция обещали помощь, но до сих пор Польша не видит признаков военной поддержки.

Белле становится нехорошо. Такого не должно было случиться. К этому времени они уже должны были жить во Франции. Они планировали переехать, как только Яков окончит юридическую школу. Он нашел бы место в какой-нибудь конторе в Париже или Тулузе, поближе к Адди, а параллельно работал бы фотографом, совсем как его брат, который в свободное время сочиняет музыку. Они с Яковом очарованы рассказами Адди про Францию и ее свободы. Там они поженились бы и завели семью. Если бы только им хватило предусмотрительности уехать до того, как путешествие во Францию стало слишком опасным, до того, как мысли оставить семьи стали слишком пугающими. Белла пробует представить Якова с винтовкой в руках. Способен он застрелить человека? Невозможно. Это же Яков. Он не создан для войны, в нем нет ни капли агрессии. Единственный спусковой крючок, который ему суждено нажимать, находится в его фотокамере.

Она осторожно опускает окно. «Пусть только мальчики невредимыми доберутся до Львова», – снова и снова молится она, глядя на бархатную черноту внизу.

Три недели спустя измотанная, но не способная заснуть Белла лежит на узкой деревянной лавке вдоль борта конной повозки. «Сколько времени?» Где-то после полудня, решает она. Под брезентовой крышей повозки недостаточно света, чтобы увидеть стрелки на наручных часах. Даже снаружи это почти невозможно. Когда дождь заканчивается, небо, плотно затянутое тучами, остается свинцово-серым. Как возница выдерживает столько часов под дождем, Белла понятия не имеет. Вчера лило так сильно и долго, что дорога скрылась под потоками жидкой грязи, и коням с трудом удавалось удержать равновесие. Дважды повозка чуть не опрокинулась.

Белла отсчитывает дни по вареным яйцам, оставшимся в корзинке с едой. В начале поездки их было двенадцать, а сегодня утром осталось последнее, значит, сегодня двадцать девятое сентября. В обычное время дорога на повозке до Львова заняла бы самое большее неделю. Но непрерывные дожди усложнили продвижение. Воздух внутри повозки влажный и пахнет плесенью. Белла уже привыкла к ощущению липкой кожи и постоянно влажной одежды.

Под скрип повозки она закрывает глаза и думает о Якове, вспоминает ночь, когда он пришел попрощаться, его холодные ладони на своих коленках, тепло его дыхания, когда он целовал ее пальцы.

Восьмого сентября, всего на следующий день после его отправления во Львов, в Радом вошли силы вермахта. Сначала немцы послали одинокий самолет, и Белла с отцом следили, как он летел низко над городом, сделал круг и выпустил оранжевую ракету.

– Что это значит? – спросила Белла, пока самолет удалялся, чтобы исчезнуть в сером скоплении набрякших, низко висевших туч.

Отец молчал.

– Папа, я взрослая женщина. Просто скажи, – прямо попросила Белла.

Генри отвел глаза в сторону.

– Это значит, что они идут, – ответил он, и Белла заметила на его лице – в опущенных уголках плотно сжатых губ, в складках морщин между бровей – то, чего никогда раньше не видела. Отец боялся.

Через час, как раз когда начался дождь, Белла смотрела из окна квартиры, как в Радом, не встретив никакого сопротивления, входят колонны наземных частей. Она услышала их раньше, чем увидела: танки, лошади и мотоциклы с грохотом продвигались по грязи с запада. Когда они показались, она задержала дыхание, боясь смотреть и одновременно боясь отвернуться. Ее взгляд прикипел к ним, когда они проезжали по бульвару Витольда, в форме бутылочно-зеленого цвета и испещренных каплями дождя защитных очках. Такая мощь, такая лавина. Они наводнили пустые улицы города и к наступлению ночи заняли правительственные учреждения, объявив город своим и развесив повсюду флаги со свастикой, сопровождая это пылкими возгласами «Хайль Гитлер!». Белла никогда не забудет этого зрелища.

Когда город официально оккупировали, насторожились все, и евреи, и поляки, но с самого начала стало очевидно, что главными целями нацистов были евреи. Тот, кто осмеливался выйти на улицу, рисковал подвергнуться травле, унижениям, побоям. Жители Радома быстро научились покидать свои дома, где они чувствовали себя в безопасности, только по самым неотложным делам. Белла вышла только один раз, купить хлеба и молока, но обнаружила, что еврейский рынок в Старом квартале, на который она часто ходила, разграблен и закрыт, так что пришлось идти в ближайшую польскую бакалейную лавку. Она старалась идти по задворкам быстрым, целеустремленным шагом, но на обратном пути наткнулась на сцену, которая еще много недель стояла перед глазами. Солдаты вермахта окружили раввина со связанными за спиной руками. Старик безуспешно пытался освободиться, бешено тряся головой из стороны в сторону, а они смеялись. И только проходя мимо, Белла поняла, что солдаты подожгли старику бороду.

Через несколько дней после занятия Радома немцами пришло письмо от Якова. «Любимая, – писал он торопливым почерком, – приезжай во Львов как можно скорее. Нас расселили по квартирам. Моя достаточно большая для двоих. Мне плохо, когда ты так далеко. Ты нужна мне здесь. Пожалуйста, приезжай».

Яков приложил адрес. К удивлению Беллы, родители согласились ее отпустить. Они знали, как сильно она скучала по Якову. И по крайней мере во Львове, рассуждали Генри и Густава, Белла и ее сестра Анна смогут присматривать друг за другом. С огромным облегчением и благодарностью Белла прижала к щеке отцовскую ладонь. На следующий день она отнесла письмо Якова его отцу, Солу. У ее родителей не было денег, чтобы нанять возницу. Семья Курцей, напротив, обладала средствами и связями, и Белла была уверена, что они согласятся помочь.

Однако поначалу Сол выступил против.

– Ни в коем случае. Путешествовать одной слишком опасно, – сказал он. – Я не могу этого разрешить. Если с тобой что-нибудь случится, Яков никогда мне этого не простит.

Львов еще не сдался, но ходили слухи, что немцы окружили город.

– Пожалуйста, – умоляла Белла. – Хуже, чем здесь, быть не может. Яков не просил бы меня приехать, если бы не верил, что это безопасно. Я должна быть с ним. Мои родители согласились… Пожалуйста, пан Курц. Проше.

Три дня Белла упрашивала Сола, и три дня он отказывался. Наконец на четвертый день он уступил.

– Я найму повозку, – сказал он, качая головой, словно недовольный собственным решением. – Надеюсь, что не пожалею об этом.

Меньше чем через неделю все устроилось. Сол нашел пару коней, повозку и возницу – сговорчивого старика по имени Томек, с ногами колесом и седеющей бородой. Томек работал на него летом и хорошо знал маршрут. Сол сказал, что ему можно доверять и он хорошо управляется с лошадьми. Томеку же Сол пообещал, что тот может оставить себе коней и повозку, если доставит Беллу во Львов целой и невредимой. У старика не было работы, и он ухватился за предложение.

– Надень вещи, которые хочешь взять с собой, – сказал Сол. – Так будет менее приметно.

Перемещение гражданских лиц по бывшей территории Польши еще разрешалось, но нацисты каждый день издавали новые ограничения.

Белла сразу же написала Якову о своих планах и на следующий день уехала, надев две пары шелковых чулок, темно-синюю юбку-годе до колен (любимую юбку Якова), четыре хлопковые блузки, шерстяной свитер, желтый шелковый шарф (подарок от Анны на день рождения), фланелевое пальто и золотую брошку, которую повесила на цепочке на шею и спрятала под блузки, чтобы не увидели немцы. Она сунула в карман пальто маленький швейный набор, расческу и семейное фото вместе с сорока злотыми, взять которые настоял Сол. Вместо чемодана она несла зимнее пальто Якова и буханку крестьянского хлеба без мякиша, в которой был спрятан принадлежавший Якову фотоаппарат «Роллейфлекс».

Выехав из Радома, они миновали четыре немецких пропускных пункта, и каждый раз Белла засовывала хлеб под пальто и притворялась беременной.

– Пожалуйста, – умоляла она, положив одну руку на живот, а второй держась за поясницу, – я должна приехать к мужу во Львов до того, как родится ребенок.

До сих пор солдаты вермахта жалели ее и пропускали повозку.

Голова Беллы тихо покачивается на лавке. Они тащатся на восток одиннадцать дней. У них нет радио, а потому и доступа к новостям, но они привыкли к грозному рычанию самолетов люфтваффе, далеким хлопкам взрывов, предположительно во Львове. Несколько дней назад звуки были такими, словно город находился в осаде. Однако последовавшая затем тишина больше сбивала с толку. Город пал? Или полякам удалось отогнать немцев?

Белла постоянно думает, цел ли Яков. Ведь его наверняка послали защищать город. Дважды Томек спрашивал Беллу, не хочет ли она повернуть назад и попытаться поехать в другое время. Но Белла настаивала, чтобы они продолжали путь. Она написала Якову, что едет. И должна сдержать обещание. Отказаться сейчас, несмотря на неизвестность впереди, казалось ей трусостью.

– Тпру, – кричит Томек с козел, и его голос сразу же заглушают крики.

– Halt! Halt sofort![23]

Белла садится и опускает ноги на пол. Засунув хлеб под пальто, она отодвигает брезентовый клапан повозки в сторону. Снаружи заболоченный луг кишит мужчинами в зеленых мундирах, перетянутых ремнями. Вермахт. Солдаты повсюду. Это не пропускной пункт, понимает Белла. Должно быть, это немецкий фронт. По позвоночнику ползет холодок, когда к ним приближаются трое солдат с суровыми лицами, в серых фуражках и с карабинами в руках. Все в них: напряженные лица, твердая поступь, тщательно отутюженная форма, – неумолимо.

Белла вылезает из повозки и ждет, приказывая себе сохранять спокойствие.

Идущий первым солдат сжимает ружье в одной руке, а другой тыкает в их сторону.

– Ausweis! – приказывает он и поворачивает руку ладонью вверх. – Papiere![24]

Белла холодеет. Она почти не знает немецкого.

– Белла, ваши документы, – шепчет Томек.

Второй солдат подходит к козлам, и Томек передает ему свои документы, оглядываясь через плечо на Беллу. Она медлит, потому что в ее удостоверении недвусмысленно указано, что она еврейка, – а это принесет ей, скорее, больше вреда, чем пользы, – но выбора нет. Она протягивает удостоверение и, затаив дыхание, ждет, пока солдат внимательно его рассматривает. Она не знает, куда смотреть, глаза перебегают со знаков различия на воротнике на шесть черных пуговиц на мундире, затем на выбитые на пряжке слова «Gott mit uns». Их она понимает: с нами Бог.

Наконец солдат поднимает глаза, серые и безжалостные, как облака над головой, и поджимает губы.

– Keine Zivilisten von diesem Punkt![25] – рявкает он, возвращая ей удостоверение.

Что-то про гражданских. Томек убирает свои документы в карман и берет поводья.

– Подождите! – выдыхает Белла, положив ладонь на живот, но первый солдат взводит курок и указывает подбородком на запад, откуда они приехали.

– Keine Zivilisten! Nach Hause gehen![26]

Когда Белла открывает рот, чтобы возразить, Томек едва заметно качает головой. «Не надо». Он прав. Поверят они в ее беременность или нет, эти солдаты не станут нарушать правила. Белла разворачивается и, опустошенная, забирается обратно в повозку.

Томек разворачивает коней, и они возвращаются по своим следам на запад, прочь от Львова, прочь от Якова. Голова у Беллы идет кругом. Она не находит себе места, слишком раздосадованная, чтобы оставаться спокойной. Вытащив хлеб из-под пальто, она садится на лавку, подползает к заднему клапану и выглядывает через щель наружу. Мужчины на лугу кажутся маленькими, как игрушечные солдатики, особенно по сравнению с нависающими сверху огромными тучами. Белла отпускает тяжелый брезент и снова погружается в полутьму.

Они уже столько проехали. Они так близко! Белла прижимает пальцы к вискам в поисках решения. Можно вернуться на следующий день и попытать удачу с менее строгими немцами. Нет. Она качает головой. Они на фронте. Каковы шансы, что им разрешат проехать? Внезапно почувствовав приступ клаустрофобии, она стягивает фланелевое пальто и передвигается по лавке к переду повозки, где еще один брезентовый клапан отгораживает ее от Томека. Подняв его, Белла, щуря глаза, смотрит на козлы. Начинает моросить.

– Мы можем попробовать завтра? – перекрикивает она глухой стук копыт по размытой дороге.

Томек качает головой:

– Не получится.

Белла, чувствует, как по шее к ушам поднимается жар.

– Но мы не можем вернуться! – она смотрит на коробку с продуктами у своих ног. – Нам не хватит еды еще на одиннадцать дней!

Плечи Томека покачиваются вперед-назад вместе с повозкой, его голова мотается, как будто он пьян. Он не отвечает.

Белла закрывает клапан и плюхается на лавку. После отъезда из Радома они с Томеком почти не разговаривали. В начале путешествия Белла пыталась завести беседу, но ей было странно разговаривать с едва знакомым человеком, и, кроме того, ей было нечего сказать. Наверняка Томек хочет добраться до Львова так же сильно, как и она. Он всего в нескольких километрах от обещанной Солом награды. Белла решает, что напомнит ему об этом, но когда снова тянется к клапану, кони резко сворачивают с дороги. Вцепившись в лавку, Белла старается удержаться, пока повозка подпрыгивает и трясется на неровной поверхности. «Что происходит? Куда мы едем?» Ветки трещат под колесами, словно петарды, и царапают крышу повозки сверху. Должно быть, они в лесу. Мысли Беллы принимают мрачное направление: «Томек же не бросит ее здесь, одну в лесу?» Достаточно просто солгать Солу, что он без происшествий доставил ее во Львов. Сердце Беллы срывается в галоп. Нет, решает она. Томек не посмеет. Но по мере того как повозка, шатаясь, едет дальше, ее одолевают сомнения. Или посмеет?

Наконец кони постепенно останавливаются, и Белла быстро выбирается из повозки. Небо потемнело на несколько оттенков, скоро оно станет одного цвета с гладкими черными шкурами коней. Томек слезает с козел. В своей черной шляпе и темном плаще он почти не различим в тенях. Белла смотрит на него, сердце все еще колотится, а он начинает распрягать коней.

– Извините за молчание, – говорит он, вынимая удила из конских ртов. – Никогда не знаешь, кто может подслушивать.

Белла кивает и ждет продолжения.

– Мы в трех километрах от объездной дороги, которая ведет во Львов. Впереди есть поляна. Луг. Думаю, там никого нет, но на всякий случай вам придется ползти. Трава достаточно высокая, чтобы скрыть вас из виду.

Белла, прищурившись, смотрит в сторону поляны, но ничего не видит – слишком темно. Томек кивает, словно убеждая самого себя, что план сработает.

– Когда пересечете луг, надо будет примерно час идти через лес на юго-восток, и вы выйдете на дорогу. К тому времени вы должны обогнуть фронт… – он замолкает. – Если только немцы не окружили город… в таком случае вам придется ждать, пока они продвинутся вперед, или пересекать линию фронта самой. Так или иначе, – говорит он, наконец глядя ей в глаза, – думаю, вам будет лучше без меня.

Белла таращится на Томека, переваривая его план. Путешествовать одной и пешком – звучит дико. Безумие даже рассматривать такую возможность. Она представляет, как объясняет эту идею Якову или его отцу. Их ответы звучали бы одинаково: «Не делай этого».

– Или же мы разворачиваемся и возвращаемся как можно скорее, а еду ищем по дороге, – тихо говорит Томек.

Вернуться домой безопаснее, но Белла знает, что не сможет. Мысли мечутся в голове. Она пытается сглотнуть, но горло похоже на наждачную бумагу, и получается кашель. Томек прав. Без повозки она будет вызывать меньше подозрений. И если она наткнется на немцев, они скорее отпустят ее одну, чем старика, молодую женщину и повозку с двумя конями. Она закусывает уголок нижней губы и минуту молчит.

– Так, – наконец говорит она, глядя в сторону поляны.

Да, решает она. Какой у нее выбор? Она всего в нескольких часах от Львова. От Якова. Своего ukochany[27], своего любимого. Она не может повернуть назад. Белла опирается на повозку, руки-ноги вдруг тяжелеют под грузом ее решения. Если луг патрулируют военные, вряд ли она пересечет его незамеченной. И если она все-таки доберется до противоположного края… невозможно сказать, кто или что может скрываться под пологом леса. «Довольно, – мысленно ворчит она. – Ты уже так близко. Ты сможешь».

– Так, – выдыхает она, кивая. – Да, должно получиться. Должно сработать.

– Тогда хорошо, – тихо говорит Томек.

– Хорошо. – Белла проводит по своим темно-рыжим волосам, которые после стольких дней без мытья стали похожи на шерсть; она уже оставила попытки их расчесать. – Я пошла.

– Лучше идти утром, – говорит Томек, – когда не так темно. Я побуду с вами до рассвета.

Конечно. Ей понадобится свет, чтобы найти дорогу.

– Спасибо вам, – шепчет Белла, понимая, что Томеку тоже предстоит опасное путешествие.

Она забирается в повозку и шарит в коробке с едой в поисках последнего яйца. Чистит найденное яйцо и возвращается к Томеку.

– Берите, – говорит она, разламывая яйцо пополам.

Помедлив, Томек берет половинку.

– Спасибо.

– Скажите пану Курцу, что вы сделали все возможное, чтобы доставить меня во Львов. Если… – она выпрямляется. – Когда я доберусь, то напишу ему, что я в безопасности.

– Я передам.

Белла кивает, и оба замолкают. Она размышляет, на что только что согласилась. Вдруг Томек проснется и одумается, осознав, что план слишком рискованный? Попытается ли он отговорить ее утром?

– Отдохните пока, – предлагает Томек, возвращаясь к коням.

Белла выдавливает улыбку.

– Попробую.

Но перед тем как залезть в повозку, останавливается.

– Томек, – окликает она, чувствуя себя виноватой за то, что сомневалась в его намерениях. Томек поднимает глаза. – Спасибо вам… за то, что довезли нас так далеко.

Томек кивает.

– Спокойной ночи, – говорит Белла.

Внутри повозки она расстилает на полу пальто Якова и вытягивается на нем, лежа на спине. Одну ладонь она кладет на сердце, вторую на живот и делает медленные вдохи и выдохи, заставляя себя расслабиться. «Это верное решение», – говорит она себе, моргая в темноте.

Следующим утром Белла просыпается на рассвете после неглубоко беспокойного сна. Потирая глаза, она нащупывает брезентовый клапан. Снаружи сквозь тучи пробиваются несколько солнечных лучей, едва освещая просветы между ветвями деревьев над головой. Томек уже сложил свою палатку и матрас и запряг коней. Он кивает ей и возвращается к своему занятию. Судя по всему, он не передумал. Белла сует в карман вареную картошку, оставив три для Томека. Она застегивает свое пальто, сверху надевает пальто Якова, берет хлеб и выбирается из повозки. Каким бы трудным ни было предстоящее путешествие, она не прочь оставить позади тесный, пораженный плесенью закуток, который почти две недели называла домом.

Томек чинит уздечку одного из коней. Белле хотелось бы знать его достаточно хорошо, чтобы обняться на прощание – какое-никакое объятие придало бы ей сил, наполнило храбростью, необходимой, чтобы осуществить план. Но она не знает. Она вообще едва его знает.

– Я хочу сказать, как сильно ценю то, что вы для меня сделали, – говорит она, протягивая руку. Ей вдруг очень важно признать скромную, но неизмеримо важную роль, которую Томек сыграл в ее жизни. Он пожимает ее руку. Его хватка на удивление сильная. Кони рядом с ними начинают волноваться. Один трясет головой, звеня поводьями; второй фыркает и бьет копытом. Они тоже готовы закончить путешествие.

– Ой, Томек, чуть не забыла, – добавляет Белла, доставая из кармана купюру в десять злотых. – Вам понадобится еда, пара картофелин не в счет. – Она протягивает ему деньги. – Возьмите. Прошу.

Томек опускает глаза, потом поднимает их на Беллу, берет деньги.

– Удачи вам, – желает Белла.

– И вам. Да хранит вас Господь.

Белла кивает, разворачивается и идет под деревьями в сторону луга.

Через несколько минут она выходит на край поляны и останавливается, высматривая признаки жизни на открытом пространстве. Насколько ей видно, луг пуст. Она оглядывается через плечо: смотрит ли Томек, но под дубами только тени. Он уже уехал? Белла дрожит, понимая, что осталась совсем одна. «Ты согласилась на это, – напоминает она себе. – Одной тебе будет лучше».

Она поднимает юбку выше колен, завязывает ее узлом на бедре, потом прячет хлеб под пальто Якова и передвигает его за спину. Вот так. Теперь ей будет легче двигаться. Она садится на корточки, затем опирается ладонями на землю и опускается на колени.

Пока она ползет, земля под ней чавкает, холодная грязь просачивается между пальцами, пачкает руки и ноги. Травинки высокие, острые и мокрые от росы, они постоянно лезут в лицо и царапают шею. Через несколько минут одна щека начинает кровить, а сама Белла промокает до нижнего белья. Не обращая внимания на грязь, сырость и боль в щеке, она на мгновение встает на колени, чтобы осмотреть линию деревьев в ста метрах впереди, а затем оглядывается через плечо. «Немцев по-прежнему не видно. Хорошо». Она снова опускается на руки, жалея, что не надела брюки, и понимая, каким бесполезным и тщеславным было ее желание хорошо выглядеть для Якова.

Хлюпая, она ползет по лугу и вспоминает родителей, последний семейный ужин перед отъездом. Мама приготовила вареники с грибами и капустой, ее любимые, и они с папой жадно на них набросились. А вот Густава едва притронулась к своей тарелке. Сердце Беллы сжимается, когда она мысленно видит маму, сидящую над нетронутыми варениками. Она всегда была худенькой, но после прихода немцев стала изможденной. Белла винила в этом переживания из-за войны, но уходить, оставляя мать такой слабой, было больно. Она вспоминает, как на следующий день, залезая в повозку Томека, подняла голову и увидела в окне родителей: отец обнимал одной рукой тонкую фигурку матери, а мама прижимала ладони к стеклу. Белла видела только их силуэты, но по тому, как вздрагивали плечи Густавы, поняла, что та плачет. Ей очень хотелось помахать им, подарить родителям улыбку, говорящую, чтобы они не беспокоились, что все будет хорошо, она обязательно вернется. Но на бульваре Витольда было полно солдат вермахта, она не могла выдать своего отъезда прощанием. Вместо этого она отвернулась, отодвинула брезентовый клапан и залезла в повозку.

Белла ударяется коленкой обо что-то твердое – камень – и морщится. Глубоко дыша, она пережидает боль и ползет дальше, осознавая, как быстро развивались события в последние две недели. Отъезд Якова, немецкое вторжение, письмо, договоренность с Томеком. Она была сама не своя, когда покидала Радом, думая только о том, как попасть во Львов к Якову. А как же родители? Справятся ли они одни? Что, если с ними что-то случится, пока ее не будет? Как она им поможет? Что, если с ней что-нибудь случится? Что, если она так и не доберется до Львова? «Стоп, – одергивает она себя. – С тобой все будет хорошо. С родителями все будет хорошо». Она повторяет это снова и снова, пока в мыслях не остается никаких других сценариев.

Пока ползет, Белла прислушивается к звукам опасности, но в ушах грохочет пульс. Она и подумать не могла, что для того, чтобы ползти на четвереньках, требуется столько усилий. Все налилось тяжестью: руки, ноги, голова. Как будто она прикована к земле, прижата весом своих конечностей, бесчисленных слоев одежды, фотоаппарата Якова, мышц, которые крепятся к костям, пота, который покрывает кожу, несмотря на утреннюю прохладу. Суставы болят, все до одного: тазовые, колени, локти, даже пальцы, – и с каждой минутой все больше коченеют. Проклятая грязь. Остановившись, Белла вытирает лоб тыльной стороной руки и выглядывает из травы: она на полпути к деревьям. Осталось пятьдесят метров. «Ты почти доползла, – говорит она себе, сопротивляясь желанию прилечь на несколько минут. – Сейчас нельзя останавливаться. Отдохнешь, когда доберешься до леса».

Сосредоточившись на дыхании – вдох через нос на два счета, выдох через рот на три, – Белла поглощена исступленным ритмом, когда тишину разбивает резкий хлопок, прокатившийся под утренним небом. Белла быстро падает на живот и прижимается к земле, прикрывая голову руками. Она безошибочно узнает звук. Выстрел. Последуют ли за ним еще? С какой стороны он раздался? Целились в нее? Напрягшись всем телом, она ждет, решая: бежать или прятаться дальше? Интуиция подсказывает ей притвориться мертвой. И она лежит, почти уткнувшись носом в дерн, вдыхая запах страха и влажной земли, считая секунды. Проходит минута, затем вторая, Белла напряженно прислушивается. Луг дурачит ее: это шаги или ветер шуршит травой?

Наконец она не выдерживает и, вжав ладони в грязь, медленно приподнимается. Осматривает горизонт сквозь траву. Насколько она видит, все чисто. Может быть, звук выстрела показался ближе, чем на самом деле? Игнорируя вероятность того, что выстрел раздался с той стороны, куда ей надо, Белла снова ползет, теперь быстрее, мышцы больше не тяжелеют от усталости, их подстегивает ужасающее ощущение срочности.

«Ты сможешь. Осталось немного. Яков, только будь там, когда я приду. По адресу, который ты прислал. Дождись меня, – она повторяет эти слова с каждым вдохом. – Прошу, Яков. Только будь там».

12 сентября 1939 года. Оборона Львова. Битва за контроль над городом начинается со столкновений между польскими и осаждающими их немецкими силами, которые значительно превосходят поляков по численности как пехоты, так и боевой техники. Поляки выдержали почти две недели наземных боев, артобстрелов и бомбардировок люфтваффе.

17 сентября 1939 года. Советский Союз разрывает все договоры с Польшей и вторгается в нее с востока. Красная армия полным ходом продвигается ко Львову. Поляки сопротивляются, но к 19 сентября советские и немецкие войска берут город в кольцо.

Глава 5

Мила

Радом, Польша

20 сентября 1939 года

Едва открыв глаза, Мила сразу чувствует: что-то не так. В квартире слишком тихо. Резко вдохнув, она садится. Фелиция. Она выбирается из кровати и босиком пробегает по коридору в детскую.

Дверь беззвучно открывается, и Мила моргает, вглядываясь в темноту, понимая, что забыла посмотреть на часы. Она тихонько подходит к окну и отодвигает плотную штору из дамаста, в комнату падает луч мягкого света, в котором пляшут пылинки. Должно быть, сейчас рассвет. За деревянными решетками кроватки угадываются очертания комочка. Мила на цыпочках подходит к кроватке.

Фелиция лежит на боку, не шевелясь, личико заслоняет розовое одеяльце, накинутое на голову. Мила поднимает маленькое хлопковое одеяло, осторожно кладет ладонь на затылок Фелиции и напряженно ждет дыхания, шороха, чего угодно. И почему, даже когда дочь спит, она беспокоится, что с ней случилось что-то ужасное? Наконец Фелиция вздрагивает, вздыхает и переворачивается на другой бок; через несколько секунд она снова неподвижна. Мила выдыхает и выскальзывает из комнаты, оставив дверь приоткрытой.

Касаясь пальцами стены, она тихонько идет в кухню, бросив взгляд на часы в конце коридора. Без малого шесть утра.

– Дорота? – тихонько зовет Мила.

Чаще всего по утрам она просыпается от свиста чайника, когда Дорота готовит себе чай. Но сейчас еще рано. Дорота, которая на неделе живет в маленькой комнатке рядом с кухней, обычно начинает свой день в половине седьмого. Должно быть, она еще спит.

– Дорота? – снова окликает Мила, понимая, что не хорошо ее будить, но не в состоянии избавиться от чувства, что что-то не так.

Наверное, находит объяснение Мила, ей еще не привычно просыпаться без Селима. Прошло почти две недели с тех пор, как ее мужа вместе с Генеком, Яковом и Адамом отправили во Львов на соединение с польской армией. Селим обещал написать сразу же, как только они прибудут на место, но письма до сих пор нет.

Мила пристально следит за новостями из Львова. Газеты пишут, что город в осаде. И, как будто мало угрозы от немцев, два дня назад по радио передали сообщения, что Советский Союз присоединился к нацистской Германии. Подписанные с Польшей мирные договоры расторгнуты, и теперь, говорят, Красная армия Сталина наступает на Львов с востока. Без сомнений, скоро поляки будут вынуждены сдаться. Втайне Мила надеется на это: может быть, тогда ее муж вернется домой.

После отъезда Селима из Радома Мила отказывалась спать, потому что, заснув, просыпалась в холодном поту, дрожа от страха, уверенная в том, что ее кровавые кошмары реальны. В одну ночь это был Селим, в другую – один из ее братьев. Мертвые тела, пропитанная кровью форма. Мила находилась на грани срыва, и именно Дорота, чьего сына тоже призвали, спасла ее от дальнейшего падения в бездну.

– Нельзя так думать, – упрекнула она, когда Мила ковыряла свой завтрак после очередной беспокойной ночи. – Твой муж врач, его не пошлют на фронт. А твои братья умные. Они присмотрят друг за другом. Думай о хорошем. Ради себя. И ради нее, – кивнула она в сторону детской.

– Дорота? – зовет Мила в третий раз, включая в кухне свет. На плите стоит холодный чайник. Мила тихонько стучит в дверь Дороты. Но на стук никто не отвечает. Мила дергает за ручку и, приоткрыв дверь, заглядывает внутрь.

Комната пуста. Постельное белье и одеяло сложены аккуратной стопкой в ногах кровати. Из противоположной стены торчит одинокий гвоздь, на котором висело распятие, а маленькие полки, повешенные Селимом, пусты. Только на одной – сложенный треугольником листок бумаги. Мила опирается рукой о косяк, у нее вдруг слабеют ноги. Через минуту она заставляет себя взять записку и развернуть. Дорота оставила всего два слова: «Przykro mi». Прости меня.

Мила закрывает рот ладонью.

– Что ты наделала? – шепчет она, словно Дорота стоит рядом, в своем заляпанном едой переднике, с убранными в тугой пучок тронутыми сединой волосами.

Мила слышала разговоры об увольнениях среди прислуги: некоторые бежали из страны до того, как она оказалась в руках немцев, а некоторые уходили просто потому, что семьи, в которых они работали, были евреями. Но она даже не рассматривала возможность, что Дорота ее бросит. Селим хорошо ей платил, и она казалась искренне довольной своей работой. Они ни разу не сказали друг другу плохого слова. И она обожает Фелицию. Но еще важнее то, что за прошедшие десять месяцев, пока Мила пыталась справиться с новым для нее материнством, Дорота стала для нее не только служанкой, она стала наперсницей, другом.

Мила медленно садится на кровать, матрас Дороты стонет под ней. «Но что же я буду делать без тебя?» – думает она. Глаза медленно наполняются слезами. Радом в состоянии хаоса, сейчас ей как никогда нужен союзник. Мила опирается ладонями о колени и опускает голову, чувствуя, как от тяжести головы тянет мышцы между лопатками. Сначала Селим, братья, Адам, а теперь Дорота. Ушли. Где-то глубоко прорастает зернышко паники, и пульс Милы учащается. Как она прокормится в одиночку? Солдаты вермахта показали себя извергами, и непохоже, чтобы они собирались уходить в ближайшее время. Они осквернили прекрасную кирпичную синагогу на Подвальной улице, ограбили ее и переделали в конюшни; они закрыли все еврейские школы; они заморозили банковские счета евреев и запретили полякам вести с ними дела. Каждый день бойкотируют еще один магазин: сначала это была булочная Фридмана, потом магазин игрушек Бергмана, потом ремонт обуви Фогельмана. Куда ни посмотри, повсюду висят красные флаги со свастикой, расклеены плакаты «Иудаизм – преступление» с отвратительными карикатурами, изображающими крючконосых евреев, на окнах надписи Jude, как будто еврейство – это какое-то проклятье, а не часть личности человека. Часть ее личности. Раньше она назвала бы себя матерью, женой, одаренной пианисткой. А теперь она просто-напросто еврейка. Она больше не может пойти куда-то не став свидетельницей, как кого-то травят на улице или выволакивают из домов, грабят и избивают ни за что. Все, что она считала само собой разумеющимся, например прогулки в парке с Фелицией – да и просто выйти из квартиры, – теперь небезопасно. В последнее время именно Дорота покупала продукты, забирала почту в отделении, носила записки ее родителям на Варшавскую улицу и обратно.

Мила таращится в пол, слушая тихое тиканье часов в коридоре, звук уходящих секунд. Через три дня Йом-Киппур[28]. Хотя это не имеет значения: немцы разбросали по городу листовки с распоряжением, что евреям запрещено совершать обряды. То же самое они сделали и в Рош ха-Шана, однако Мила нарушила запрет и после наступления темноты пробралась к родителям. Позже она пожалела об этом, когда услышала рассказы о других, совершивших то же самое и попавшихся. Одного мужчину, ровесника ее отца, заставили бежать по центру города, держа над головой тяжелый камень; другим приказали тащить металлические каркасы кроватей из одного конца города в другой, а по дороге били метровыми дубинками; одного юношу затоптали. Мила решает, что на этот Йом-Киппур они с Фелицией будут поститься у себя дома, одни.

«Что же теперь будет?» По щекам текут слезы. Она тихо всхлипывает, не в силах вытереть глаза и нос. Мила обводит комнату взглядом, она знает, что должна быть в ярости – Дорота ее бросила. Но она не злится. Она в ужасе. Она потеряла единственного человека под своей крышей, которому могла доверять и на которого могла полагаться. Человека, который, похоже, лучше нее понимал, как заботиться о ее ребенке. Мила жалеет, что не может спросить у Селима, что делать. В конце концов, это Селим настоял, чтобы они наняли Дороту, когда Фелиция только родилась и Мила сходила с ума. И теперь Мила снова в кризисе, но без твердой руки мужа, чтобы направлять ее. Реальность ситуации обрушивается на нее, и Милу бросает в дрожь: ее безопасность, а вместе с ней и безопасность Фелиции, теперь полностью в ее руках.

К горлу подступает тошнота, Мила чувствует ее вкус, резкий и едкий. Желудок скручивает спазмом, когда перед глазами мелькает несколько картин. Первая – фотография, которую она видела в «Трибьюн» вскоре после захвата Чехословакии: рыдающая моравская женщина покорно вскидывает руку в нацистском приветствии; вторая – сцена из ее кошмаров: военный в зеленой форме вырывает Фелицию у нее из рук. «О, Боже милостивый, прошу, не дай им забрать ее у меня». Милу тошнит. Рвота с влажным звуком приземляется на линолеум между ее ступнями. Зажмурив глаза, она кашляет, борясь с новым приступом тошноты, а заодно и сожаления. «И о чем ты только думала, когда торопилась создать семью?» Когда она забеременела, они с Селимом были женаты меньше трех месяцев. Тогда она была уверена, что больше всего на свете хочет ребенка. Много детей. Целый оркестр детей, бывало, шутила она. Но Фелиция оказалась таким беспокойным младенцем, и материнство отнимало больше сил, чем она ожидала. А теперь война. Если бы она знала, что еще до первого дня рождения Фелиции Польша может прекратить свое существование… Милу снова рвет, и в этот ужасный, неприятный момент она понимает, что делать. Когда Селим уехал во Львов, родители уговаривали ее переехать обратно на Варшавскую улицу. Но Мила предпочла остаться. Теперь эта квартира была ее домом. И кроме того, она не хотела быть обузой. Она сказала, что война скоро закончится. Селим вернется, и они начнут с того места, где остановились. Они с Фелицией справятся сами, и, кроме того, у нее есть Дорота. Но теперь…

Тишину нарушает плач Фелиции, и Мила вздрагивает. Вытерев рот рукавом халата, она сует записку Дороты в карман и встает, придерживаясь за стену, когда комната начинает кружиться. «Дыши, Мила». Она решает, что уберет позже, и осторожно перешагивает через лужу на полу. В кухне она прополаскивает рот и брызгает на лицо холодной водой.

– Иду, любимая! – кричит она, когда Фелиция снова плачет.

Фелиция стоит в кроватке, крепко держась за перекладину обеими ручками, одеяло валяется на полу. Увидев мать, она радостно улыбается, показывая четыре крохотных прорезавшихся зуба – по два на верхней и нижней десне.

Плечи Милы расслабляются.

– Доброе утро, сладкая девочка, – шепчет она, подавая Фелиции ее одеяльце и вынимая ее из кроватки.

Два месяца назад, когда Мила перестала кормить ее грудью, Фелиция начала спать всю ночь. Получив дополнительный отдых, мать и дочь преодолели кризис; Фелиция стала более счастливым ребенком, а Миле больше не казалось, что она на грани нервного срыва. Фелиция обнимает маму за шею, и Мила наслаждается тяжестью дочкиной щеки и теплом у своей груди. «Вот о чем я думала, – напоминает она себе. – Об этом».

– Я держу тебя, – шепчет она, придерживая ладонью спинку Фелиции.

Подняв голову, Фелиция поворачивается к окну и показывает маленьким пальчиком.

– Э? – тянет она; такой звук она издает, когда ее что-то заинтересовало.

Мила следит за ее взглядом.

– Там, – говорит она. – На улице?

– Та, – повторяет за ней Фелиция.

Мила подходит к окну, чтобы начать свою обычную игру – показывать все, что видит: четыре крапчатых голубя на дымоходе, матово-белый шар уличного фонаря, три каменных арки подъездов через дорогу, а над ними три больших балкона с коваными решетками, две лошади, запряженные в коляску. Мила игнорирует свисающий из открытого окна флаг со свастикой, разрисованные витрины, свежую табличку с названием улицы (теперь они живут не на улице Жеромского, а на Рейхштрассе). Фелиция смотрит, как внизу бредут лошади. Мила целует ее в лоб, и пушок цвета корицы на головке дочери щекочет ей нос.

– Папа, наверное, сильно скучает по тебе, – шепчет она, думая о том, как Селим может заставить Фелицию смеяться, уткнувшись носом в ее животик и притворно чихая. – Скоро он к нам вернется. А пока мы с тобой вдвоем, – добавляет она, переваривая значительность этих слов и стараясь игнорировать привкус рвоты, все еще царапающий горло.

Фелиция смотрит на нее широко раскрытыми глазками, словно понимая, потом накрывает ушко одеяльцем и опять прижимается щекой к материнской груди.

Мила решает, что позже уложит кое-какую одежду, зубную щетку, одеяльце Фелиции и стопку подгузников и пойдет к родителям на Варшавскую улицу, что в шести кварталах от ее дома. Пора.

Глава 6

Адди

Тулуза, Франция

21 сентября 1939 года

Адди сидит в кафе, выходящем на огромную площадь Капитоль, перед ним лежит открытая нотная тетрадь на спирали. Он кладет карандаш на стол и разминает сведенную спазмом мышцу между большим и указательным пальцем.

У него вошло в привычку проводить выходные, сочиняя музыку за столиком кафе. Больше никаких поездок в Париж: ему казалось слишком легкомысленным окунаться в шумное веселье ночной жизни Монмартра, когда родина ведет войну. Вместо этого он посвящает себя своей музыке и еженедельным походам в польское консульство в Тулузе, где он уже несколько месяцев пытается получить въездную визу – документ, необходимый для возвращения в Польшу. Пока что все его усилия раздражающе безрезультатны. В первый его визит в марте, за три недели до Песаха, чиновнику хватило одного взгляда на паспорт Адди, чтобы покачать головой, подвинув к нему карту и показав на страны, отделяющие Адди от Польши: Германия, Австрия, Чехословакия.

– Вы не пройдете дальше пропускных пунктов, – сказал он, постучав пальцем по строчке в паспорте Адди, где было указано вероисповедание.

«Zyd», гласила строка, сокращение от Zydowski. Еврей. Мама была права, понял Адди, злясь на себя за то, что сомневался в ней. Путешествие через границу Германии было для него не только опасным, но и, очевидно, незаконным. И все же Адди раз за разом возвращался в консульство, надеясь убедить сотрудника дать ему некоторое послабление, извести его настойчивостью. Но каждый раз ему говорили одно и то же. Невозможно. Поэтому впервые за двадцать пять лет жизни он пропустил Песах в Радоме. Рош ха-Шана наступила и прошла точно так же.

Когда он не на работе, не сочиняет музыку и не надоедает секретарям консульства, Адди изучает заголовки «Дипеш де Тулуз». С каждым днем война набирает обороты и его тревога возрастает. Сегодня утром он прочитал, что советская Красная армия вторглась в Польшу с востока и попыталась захватить Львов. Мама писала, что его братья во Львове, их призвали в армию вместе с остальными молодыми мужчинами Радома. Похоже, город капитулирует в любой день. Польша капитулирует. Что станет с Генеком и Яковом? С Адамом и Селимом? Что станет с Польшей?

Адди увяз. Его жизнь, его решения, его будущее – он ничего не контролирует. Он не привык к таким ощущениям и ненавидит их. Ненавидит, что нет способов попасть домой, нет способов связаться с братьями. Слава Богу, он хотя бы переписывается с мамой. Они часто пишут друг другу. В последнем письме, отправленном через несколько дней после захвата Радома, она описывала горькое прощание с Генеком и Яковом в ночь, когда они уезжали во Львов, как больно было видеть расставание Халины и Милы с Адамом и Селимом и каково было смотреть, как немцы входят в Радом. Город заняли за несколько часов, писала она. «Солдаты вермахта повсюду».

Адди перелистывает ноты, просматривая свою работу, благодарный музыке за возможность отвлечься. По крайней мере она принадлежит ему. Никто не сможет отнять этого у него. С начала войны в Польше он пишет упорно и почти закончил новое произведение для фортепиано, кларнета и контрабаса. Закрыв глаза, он барабанит пальцами по бедру, проигрывая аккорд на воображаемой клавиатуре и решая, обладает ли он потенциалом. Одно из его произведений уже имело коммерческий успех – песня, исполненная талантливой певицей Верой Гран[29], о том, как юноша пишет своей возлюбленной. «List»[30]. Письмо. Адди сочинил «Письмо» перед отъездом из Польши в университет и никогда не забудет чувств, которые испытал, впервые услышав песню по радио. Закрыв глаза, он слушал, как созданная им мелодия льется из динамиков приемника, и грудь раздувалась от гордости, когда после песни объявили имя композитора – его имя. Может быть, фантазировал он тогда, со временем «Письмо» принесет ему признание в музыкальном мире.

«Письмо» стало хитом в Польше, настолько популярным, что Адди стал в Радоме кем-то вроде знаменитости, что, конечно, вызвало бесконечное поддразнивание братьев.

– Братец, пожалуйста, дай автограф! – просил Генек, когда Адди приезжал домой.

В то время Адди был не против внимания, а кроме того, в подначиваниях красивого старшего брата он чувствовал намек на зависть. Несомненно, родные были счастливы за него. И гордились им; они видели, как он сочинял музыку с тех пор, когда его ноги едва доставали до педалей родительского рояля. Они понимали, как много значит для него этот первый успех. Адди знал, что брат втайне завидовал его жизни в большом городе. Генек приезжал в Тулузу, один раз встречался с Адди в Париже и каждый раз, уезжая, ворчал, насколько гламурной выглядела жизнь Адди во Франции по сравнению с его собственной. Теперь, конечно, все по-другому. Нет ничего гламурного в жизни в провинции, где Адди фактически заточен. Даже несмотря на то, что его дом заполонили немцы, он сделает все что угодно, чтобы вернуться.

На улице последние лучи солнца бросают розовый отсвет на мраморные колонны Капитолия. Стая голубей срывается с места, испугавшись пожилой женщины, которая идет к крытым аркадам на западной стороне, и Адди вспоминает вечер прошлого лета, когда они с друзьями сидели на закате в кафе на похожей площади на Монмартре, потягивая семильон. Адди возвращается мыслями к разговору, вспоминает, как его друзья закатывали глаза, когда речь зашла о войне. Гитлер – фигляр, говорили они.

– Все эти разговоры о войне просто пустяки, сотрясание воздуха. Из этого ничего не выйдет. Le dictateur déteste le jazz![31] – заявил один из друзей. – Он ненавидит джаз еще больше, чем евреев! Только представьте, как он ходит по площади Клиши, заткнув уши руками.

Сидевшие за столом разразились смехом. Адди смеялся вместе со всеми.

Взяв карандаш, он возвращается к нотному блокноту. Он сочиняет мелодическую фразу, затем следующую, записывая быстро, заставляя карандаш успевать за музыкой в своей голове. Проходит два часа. Столики вокруг начинают заполнять мужчины и женщины, пришедшие поужинать, но Адди едва замечает их. Когда он наконец поднимает голову, небо потемнело до глубокого фиолетово-голубого цвета. Становится поздно. Адди оплачивает счет, зажимает блокнот под мышкой и идет через площадь к своей квартире на рю Ремюза. Он входит во дворик своего дома, открывает почтовый ящик и быстро просматривает небольшую стопку писем. Из дома ничего. Разочарованный, он поднимается на четыре лестничных пролета, вешает берет, снимает ботинки и аккуратно ставит их на соломенный коврик возле двери. Он бросает почту на стол, включает радио, наливает воду в чайник и ставит его на плиту.

Его квартира маленькая и чистая, всего с двумя комнатами: крохотной спальней и кухней, в которой поместился только круглый столик на одной ножке, – но она его устраивает. Он единственный из своих братьев и сестер до сих пор одинок, несмотря на мамины усилия. Открыв холодильник, он просматривает его содержимое: унция мягкого камамбера, пол-литра козьего молока, два яйца в крапинку, красное яблоко (похожие мама нарезала и поливала медом, когда он был маленьким, и с тех пор Адди любит, чтобы дома всегда было хотя бы одно), обернутый в пергамент кусок вареного говяжьего языка, половинка плитки темного швейцарского шоколада. Он берет шоколад. Аккуратно, чтобы не порвать, открывает серебристую фольгу и отламывает квадратик горько-сладкого шоколада, дав ему растаять во рту.

– Merci, la Suisse[32], – шепчет он, садясь за стол.

Наверху почтовой стопки лежит последний выпуск «Джаз Хот». Адди просматривает заголовки. Один из них гласит: «Творческое сотрудничество Стрейхорна и Эллингтона». Два его любимых джазовых композитора. Он делает мысленную заметку следить за их работой. Под «Джаз Хот» лежит бледно-голубой листок, который он не заметил раньше. Когда он его видит, сердце пропускает удар, и остатки шоколада на языке вдруг приобретают резкий привкус. Адди берет листок, переворачивает его. Сверху напечатаны три слова: «Commande de Conscription». Это повестка о призыве в армию.

Адди дважды читает текст. Ему приказано присоединиться к польской дивизии французской армии. Он должен незамедлительно явиться в больницу Ла Грав для медосмотра и оформления документов; его служба начнется 6 ноября в Партене. Адди кладет повестку на стол и долго смотрит на нее. Армия. Подумать только, еще сегодня утром он горевал о братьях, представлял их в военной форме, с ужасом думая об их судьбе. И вот, его положение не отличается от их.

В ушах звенит, и ему требуется несколько мгновений, чтобы понять, что это закипела вода в чайнике. Проведя рукой по волосам, он встает выключить горелку. Свист чайника затихает, и Адди пораженно думает, насколько быстро все может измениться в его новой реальности. Как в одно мгновение его будущее решают за него. Взяв повестку со стола, он подходит к кухонному окну, выходящему на угол площади Капитоль, и прижимается лбом к стеклу. В динамиках тихо поет кларнет Сиднея Беше, но Адди его не слышит. Армия. Нескольких его друзей призвали, но все они французы. Он надеялся, что как иностранец не подлежит призыву. Вероятно, этого можно избежать, думает он. Но мелкий шрифт внизу страницы утверждает обратное. «Неявка повлечет за собой арест и заключение в тюрьму». Merde[33]. Он здоров. Призывного возраста. Нет, выхода нет. Merde. Merde. Merde.

Внизу выложенный на мостовой окситанский крест Моретти отражает свет уличных фонарей, словно гигантская гранитная татуировка. В небе поднимается половинка луны. Как такое возможно, удивляется Адди: вокруг такая безмятежность, а за границей идет война. Где сейчас Генек и Яков? Ожидают приказа? Или сражаются в этот самый миг? Адди поднимает глаза к небу, представляя своих братьев плечом к плечу в окопе, они не замечают восходящую луну, думая только о свистящих над головой снарядах.

Глаза Адди наполняются слезами. Он достает из кармана брюк носовой платок, мамин подарок. Она подарила его год назад, когда он в последний раз был дома на Рош ха-Шану. Сказала, что нашла эту ткань во время одной из своих поездок в Милан – мягкое белое полотно, на котором сама вышила кайму и его инициалы в углу. ААИК. Адди Авраам Израэль Курц.

– Красивый, – сказал Адди, когда мама вручила ему платок.

– О, это пустяк, – ответила Нехума, но Адди знал, как она старалась и как гордилась своей работой.

Он проводит подушечкой большого пальца по вышивке, представляя маму за работой в задней комнате магазина, перед ней лежит рулон ткани, сбоку сантиметр, ножницы и красная шелковая подушечка для булавок. Он видит, как она отмеряет нить, крутит кончик между пальцами и подносит к губам, чтобы намочить, прежде чем вставить в невероятно маленькое игольное ушко.

Адди глубоко дышит, чувствуя, как поднимается и опускается грудная клетка. «Все будет хорошо», – говорит он себе. Гитлера остановят. Франция еще не участвовала в боях; кто знает, может быть, война закончится до того, как это случится. Может быть, его тулузские друзья, которые называют ее «drôle de guerre» – странной войной – правы, и только вопрос времени, когда он сможет вернуться в Польшу, к своей семье, к жизни, которую оставил позади, когда переехал во Францию. Адди думает о том, что, если бы год назад ему предложили работу в Нью-Йорке, он воспользовался бы возможностью. Теперь, конечно, он сделает что угодно – все – чтобы просто вернуться домой, сидеть за маминым обеденным столом в окружении родителей, братьев и сестер. Он убирает платок обратно в карман. Дом. Семья. Нет ничего важнее. Теперь он это знает.

22 сентября 1939 года. Львов сдается советской Красной армии.

27 сентября 1939 года. Польша капитулирует. Гитлер и Сталин сразу же делят страну: Германия оккупирует западную часть (включая Радом, Варшаву, Краков, Люблин), а Советский Союз – восточную (включая Львов, Пинск, Вильно).

Глава 7

Яков и Белла

Львов, оккупированная Советами часть Польши

30 сентября 1939 года

Белла проверяет латунный номер на красной двери.

– Тридцать два, – шепчет она себе под нос, дважды сверившись с адресом, нацарапанным почерком Якова на письме, которое захватила из Радома: «Улица Калинина, 19, квартира 32».

На шее у нее висит фотокамера Якова, через руку переброшено его пальто, сложенное так, чтобы скрыть слои грязи, налипшие по пути. Никогда в жизни Белла не была такой грязной. Она сняла пару драных чулок, ругаясь из-за потери, и изо всех сил потопала ногами, чтобы стряхнуть грязь с подошв. Облизав большой палец, она вытерла щеки, но без зеркала все ее усилия тщетны. Волосы стали похожи на колючий кустарник, а под слоями одежды она до сих пор мокрая. Когда она поднимает руки, запах отвратительный. Ей очень нужно помыться! Должно быть, выглядит она ужасно. «Неважно. Ты здесь. Ты дошла. Просто постучи».

Ее кулак замирает в нескольких сантиметрах от двери. Белла медленно набирает в грудь побольше воздуха, облизывает губы и тихонько стучит в дверь, наклонившись вперед, прислушиваясь. Ничего. Она стучит еще, на этот раз сильнее. Она уже готова постучать в третий раз, когда слышит приглушенные шаги. Сердце стучит в унисон с этими приближающимися шагами, и на какое-то мгновение Белла поддается панике. Что, если, проделав такой путь, она встретит не Якова, а незнакомца?

– Кто там?

С губ срывается резкий выдох – смех, впервые за эти недели, – и Белла понимает, что все это время не дышала. Это он.

– Яков! Яков, это я! – говорит она двери, поднимаясь на цыпочки, вдруг ощущая себя легкой как перышко.

Не успевает она добавить: «Это Белла», как раздается металлический щелчок засова и дверь рывком распахивается, затягивая воздух. И вот он, ее любовь, ее ukochany, смотрит на нее, в нее, и каким-то образом, несмотря на слои грязи, пот и плохой запах, Белла чувствует себя красавицей.

– Ты! – шепчет Яков. – Как ты… Заходи, быстро.

Он втягивает ее внутрь и запирает дверь. Белла опускает его пальто и фотокамеру на пол, а когда выпрямляется, его ладони ложатся на ее плечи. Он нежно держит ее, внимательно оглядывая с головы до ног. В его глазах Белла видит беспокойство, усталость, недоверие. Что бы ни произошло здесь, во Львове, это оставило на нем свой след. Такое впечатление, что он не спал много дней.

– Куба, – начинает она, называя его, как иногда делает, еврейским именем, желая только одного – заверить его, что с ней все в порядке, что сейчас она здесь и ему не нужно беспокоиться.

Но Яков еще не готов разговаривать. Он притягивает ее к себе, обнимая так крепко, что она едва может дышать, и в этот миг Белла понимает: она правильно сделала, что приехала.

Она утыкается лицом в такой знакомый изгиб его шеи, проводя руками вверх по его узкой спине. Он пахнет, как всегда, древесной стружкой, кожей и мылом. Белла чувствует биение его сердца напротив своего, тяжесть его щеки на своей голове. Под рубашкой его лопатки торчат, как бумеранги, еще острее, чем она помнит. Они стоят так целую минуту, пока Яков не отклоняется назад, поднимая Беллу вместе с собой, выше и выше, пока ее ноги не отрываются от пола. Он смеется и кружит ее, и скоро комната становится размытой и Белла тоже смеется. Когда ее носки касаются пола, Яков наклоняется вперед. Она позволяет своему телу расслабиться в его руках и, когда он наклоняет ее назад, откидывает голову, чувствуя, как кровь приливает к ушам. На мгновение Яков замирает, бережно держа ее на весу – заключительное торжественное па бального танца, – прежде чем поставить ее на ноги.

Яков снова вглядывается в нее, сжимая обе ее руки в своих, его лицо вдруг становится серьезным.

– Ты приехала, – говорит он, качая головой. – Я получил твое письмо сразу после начала боев. А потом нас мобилизовали, и когда я вернулся, тебя все еще не было. Белла, если бы я знал, что все будет настолько плохо, клянусь, я бы никогда не попросил тебя приехать. Я так волновался.

– Знаю, любимый. Знаю.

– Поверить не могу, что ты здесь.

– Мы несколько раз чуть не повернули назад.

– Ты должна мне все рассказать.

– Расскажу, но сначала, пожалуйста, ванну, – улыбается Белла.

Яков вздыхает, его глаза смягчаются.

– Что бы я делал, если бы…

– Тише, кохане. Все хорошо, дорогой. Я здесь.

Яков опускает голову, касаясь лба Беллы своим.

– Спасибо, что приехала, – шепчет он, закрыв глаза.

Они сидят за маленьким квадратным столом в кухне, держа в ладонях чашки с горячим черным чаем. Волосы Беллы еще мокрые после ванны, кожа на шее и щеках порозовела. Она отскребала себя и отмокала целых три минуты, прежде чем Яков легонько постучал в дверь ванной, разделся и забрался к ней.

– Я честно не думала, что все получится, – говорит Белла.

Она только что закончила рассказывать про план Томека, про то, как цепенела при мысли о том, что ее обнаружат, завернут обратно или возьмут в плен. Оказалось, что Томек был прав насчет немецкой линии фронта: она сумела обогнуть ее по лугу, где он ее оставил. Но когда она добралась до леса на другой стороне, то потеряла чувство направления и отклонилась к северу. Она шла много часов, пока наконец не наткнулась на рельсы, по которым вышла к маленькой станции в предместьях города. Там, несмотря на свой грязный жалкий вид, ей удалось уговорить военных пропустить ее через последний пропускной пункт, купить на оставшиеся злотые билет в один конец и проехать последние несколько километров до Львова на поезде.

– Я удивилась, когда приехала, – говорит Белла. – Я не видела на улицах солдат вермахта, хотя думала, что их тут полно.

Яков качает головой.

– Немцы ушли, – тихо говорит он. – Теперь Львов оккупировал Советский Союз. Гитлер отозвал своих солдат за несколько дней до капитуляции Польши.

– Подожди… что?

– Львов сдался всего за три дня до Варшавы…

– Польша… сдалась?

Кровь отливает от щек Беллы.

Яков берет ее за руку.

– Ты не слышала?

– Нет, – шепчет Белла.

Яков сглатывает, как будто не зная, с чего же начать. Он прочищает горло и вкратце рассказывает все, что Белла пропустила. Рассказывает, как поляки во Львове много дней ждали помощи от Красной армии, которая стояла на востоке от города; как они думали, что Советы пришли защитить их, и как через некоторое время стало ясно, что это не так. Он описывает, насколько сильно противник превосходил их численностью. Когда город наконец сдался, генерал Сикорский, командующий обороной, заключил договор, по которому польским офицерам разрешалось покинуть город.

– Генерал сказал: «Зарегистрируйтесь у советских властей и отправляйтесь по домам», – Яков замолкает на мгновение, уставившись в свою кружку. – Но как только немцы ушли, десятки польских офицеров без объяснений были арестованы советской полицией. Тогда-то я и выбросил свою форму, – добавляет Яков, – и решил, что лучше буду скрываться здесь и дожидаться тебя.

Белла смотрит, как кадык Якова поднимается и опускается. Она ошеломлена.

– Через несколько дней после сдачи Варшавы, – продолжает Яков, – Гитлер и Сталин разделили Польшу на две части. Прямо посередине. Нацисты забрали запад, Красная армия – восток. Львов на советской стороне… вот почему ты не видела ни одного немца.

Белла едва может говорить. Советский Союз заодно с немцами. Польша сдалась.

– Ты… тебе пришлось…

Но она затихает, слова застревают под небом.

– Были бои, – говорит Яков. – И бомбежки. Немцы сбросили много бомб. Я видел, как умирали люди, я видел ужасные вещи… но нет, – он вздыхает, глядя на руки. – Мне не пришлось… Я не смог никому навредить.

– А твой брат Генек? А Селим? А Адам?

– Генек и Адам здесь, во Львове. А Селим… после ухода немцев мы ничего не слышали о нем.

Сердце Беллы ухает вниз.

– А арестованные офицеры?

– С тех пор их никто не видел.

– Боже мой, – шепчет Белла.

В спальне темно, но по дыханию Якова рядом Белла понимает, что он тоже не спит. Она почти забыла, как приятно спать на матрасе – рай по сравнению с деревянным полом повозки Томека. Перекатившись набок лицом к Якову, она закидывает голую голень на его ногу.

– Что нам делать? – спрашивает она.

Яков зажимает ее ногу между своими. Белла чувствует его взгляд. Он находит ее руку, целует ее и прижимает ладонью к своей груди.

– Нам надо пожениться.

Белла смеется.

– Я скучал по этому звуку, – говорит Яков, и Белла слышит, что он улыбается.

Конечно, она имела в виду, что им делать дальше: например, остаться во Львове или вернуться в Радом? Они еще не обсудили, что безопаснее. Она прижимается носом, а потом и губами к его губам, продлевая поцелуй на несколько секунд, прежде чем отстраниться.

– Ты серьезно? – выдыхает она. – Не может быть.

Яков. Она не ожидала, что речь зайдет о браке. По крайней мере не в первую ночь после разлуки. Похоже, война придала ему смелости.

– Конечно серьезно.

Белла закрывает глаза, тело все глубже погружается в перину. Планы можно обсудить и завтра, решает она.

– Это предложение?

Яков целует ее подбородок, щеки, лоб.

– Полагаю, это зависит от твоего ответа, – наконец говорит он.

Белла улыбается.

– Ты знаешь мой ответ, любимый.

Она перекатывается обратно, и он обнимает ее со спины, окутывая своим теплом. Они идеально подходят друг другу.

– Тогда договорились, – говорит Яков.

Белла улыбается:

– Договорились.

– Я так боялся, что ты не доедешь.

– Я так боялась, что не найду тебя.

– Давай больше не будем так делать.

– Как?

– В смысле… давай больше не расставаться, никогда. Это было… – голос Якова опускается до шепота. – Это было ужасно.

– Ужасно, – соглашается Белла.

– Отныне всегда вместе, хорошо? Что бы ни случилось.

– Да. Что бы ни случилось.

Глава 8

Халина

Радом, оккупированная Германией часть Польши

10 октября 1939 года

Зажав нож в свободной руке, Халина сдувает упавшую на глаза белокурую прядь и подается вперед на коленях. Прижав розовые стебли свекольной ботвы к земле, она стискивает зубы, поднимает лезвие и со всей силы опускает его. Чвак. В начале дня она поняла, что если приложить достаточно силы, то можно отрубить ботву за один раз, а не за два. Но это было много часов назад. Сейчас она вымоталась. Руки кажутся вырубленными из дуба и готовы отвалиться в любой момент. Теперь ей требуется две, а то и три попытки. Чвак.

Братья недавно прислали письмо из Львова, в котором сообщили, что советские власти определили их на кабинетную работу. Кабинетную работу! Новость начинает бесить ее. Кто бы мог подумать, что именно она окажется в поле? До войны Халина работала помощницей в медицинской лаборатории своего зятя Селима, где носила белый халат и латексные перчатки, и уж точно ей никогда не приходилось пачкать руки. Она вспоминает свой первый день в лаборатории. Она была уверена, что работа окажется скучной, но спустя неделю поняла, что исследования – повседневная рутина, таящая возможность новых открытий, – приносят удивительное удовлетворение. Она была готова на что угодно, чтобы вернуться к прежней работе. Но лабораторию, как и родительский магазин, конфисковали, а если ты еврей без работы, то немцы быстро назначат тебе новую. Ее родителей направили в немецкую столовую, сестру Милу – в швейную мастерскую чинить форму с немецкого фронта. Халина понятия не имеет, почему ей дали именно это назначение; поначалу она подумала, что это шутка, даже рассмеялась, когда служащий временной городской биржи труда вручил ей бумажку с надписью «Свекольная ферма». У нее нет ни капли опыта в уборке овощей. Но очевидно, это не имеет значения. Немцы хотят есть, а урожай готов к уборке.

Глядя на свои руки, Халина хмурится от отвращения. Она едва узнает их: свекла окрасила их в насыщенный цвет фуксии, а в каждую складочку забилась грязь – под ногти, в маленьких складках вокруг суставов, под кожей прорвавшихся мозолей, усеявших ее ладони. Однако еще хуже дела обстоят с одеждой. Она практически испорчена. Халина не особенно переживала за брюки (слава Богу, что она решила надеть их, а не юбку), но она очень любила свою шифоновую блузку, а ботинки – вообще отдельная тема. Это ее самая новая пара, броги[34] на шнуровке, со слегка тупым носком и маленьким плоским каблуком. Она купила их летом у Фогельмана и надела сегодня, предполагая, что ей поручат работу в конторе фермы, возможно, связанную с бухгалтерией, и что лучше выглядеть собранной, чтобы произвести впечатление на новое начальство. Когда-то красивые начищенные мыски из коричневой кордовской кожи покрылись царапинами и испачкались, а затейливую декоративную перфорацию по бокам почти не видно. Это трагедия. Придется потратить несколько часов, вычищая из дырочек грязь швейной иглой. Завтра, решает Халина, она наденет самую поношенную одежду, может быть, позаимствует что-нибудь у Якова.

Она садится на пятки, вытирает пот со лба тыльной стороной руки и, выпятив нижнюю губу, снова сдувает упрямый локон, щекочущий лицо. Когда теперь она сможет подстричься? Радом оккупирован тридцать три дня. Теперь ее салон закрыт для евреев, а это проблема, потому что она отчаянно нуждается в стрижке. Халина вздыхает. Первый день на ферме, а ее уже тошнит. Чвак.

Кажется, что день начался целую вечность назад. Утром ее забрал офицер вермахта в отутюженной зеленой форме, с повязкой со свастикой на рукаве и такими тонкими усиками, что они казались просто линией, нарисованной угольным карандашом над его губой. Он поприветствовал ее взглядом из-под козырька фуражки и одним-единственным словом: «Papiere!» (очевидно, евреи не заслуживали даже простого «здравствуйте»). Затем ткнул большим пальцем себе за плечо:

– Садитесь.

Халина с опаской забралась в кузов грузовика и села среди восьми других работников. Она узнала всех, кроме одного. Проезжая под каштанами вдоль Варшавской улицы – Халина отказывалась называть ее новым немецким Постштрассе, – она держала голову низко опущенной, боясь, что ее узнают. Будет ужасно неловко, думала она, если кто-нибудь из старых знакомых увидит, что ее так вывозят.

Но когда грузовик остановился на углу Костельной улицы, она подняла голову и к, своему ужасу, встретилась взглядом со школьной подругой, которая стояла у входа в кондитерскую Помяновского. Во время учебы в гимназии Сильвия ужасно хотела подружиться с Халиной: она почти год следовала за ней по пятам, прежде чем они сблизились. Они вместе делали домашние задания и ходили друг к другу в гости по выходным. Однажды Сильвия пригласила Халину к себе домой на Рождество; по настоянию Нехумы Халина принесла с собой жестяную коробку с маминым миндальным печеньем в форме звездочек. После окончания школы они не виделись; Халина знала только, что Сильвия устроилась на работу санитаркой в одну из городских больниц. Все это пронеслось у нее в мыслях, пока грузовик стоял на холостом ходу и старые подруги смотрели друг на друга через мостовую. На секунду Халина подумала помахать рукой, как будто для нее совершенно нормально тесниться в кузове грузовика с восемью другими евреями, пока их везут на работы, но не успела поднять руку, как Сильвия прищурилась и отвернулась. Она сделала вид, что не знает ее! Кровь Халины вскипела от унижения и ярости, и когда грузовик наконец тронулся, следующие полчаса она придумывала все, что выскажет Сильвии при следующей встрече.

Они ехали и ехали, город быстро растворялся вдали, улицы с двухсторонним движением и кирпичными фасадами семнадцатого века сменились лоскутным одеялом садов и пастбищ и узкими проселочными дорогами, окаймленными соснами и ольхой. К тому времени, как они приехали на ферму, Халина остыла, но отбила зад из-за кочек, отчего день стал еще ненавистнее.

Когда они остановились, то не увидели ни одного здания, только землю и бесконечные ряды ботвы. Тогда-то, глядя на гектары поля, Халина и поняла, что это не кабинетная работа. Офицер построил их в ряд около грузовика и бросил к их ногам корзины и мешки.

– Stämme, – сказал он, показывая на мешки. – Rote rüben, – добавил он, пнув корзину.

Хотя Халина достаточно знала немецкий, чтобы объясняться, в ее словаре не было слов «ботва» и «свекла», но расшифровать указания было нетрудно. Ботву в мешок, свеклу в корзину. Затем офицер выдал каждому еврею по ножу с длинным тупым лезвием, сердито глянув на Халину, когда она взяла свой.

– Für die stämme, – сказал он, положив ладонь на потертую деревянную рукоять висевшего у него на ремне пистолета. Его усики изогнулись вместе с верхней губой, став похожими на коготь.

«Смело с его стороны дать нам такие большие ножи», – подумала Халина.

И началось. Чвак, оторвать, отряхнуть, сложить. Чвак, оторвать, отряхнуть, сложить.

Наверное, надо бы спрятать в карман пару корнеплодов и принести домой маме. До того как еду стали выдавать по нормам, Нехума потерла бы запеченную свеклу, приправила хреном и лимоном и подала бы с копченой селедкой и вареной картошкой. У Халины потекли слюнки, она уже несколько недель не ела нормально. Но в глубине души она знает, что лишняя свекла на ужин не стоит последствий, если ее поймают на краже.

Раздается пронзительный свист, и Халина поднимает голову. Примерно в сотне метров от нее стоит грузовик, а рядом с ним немецкий офицер, надо полагать тот, который привез их, и машет фуражкой над головой. Со своего места она видит, как двое других рабочих уже идут к нему. Когда она встает, мышцы болят. Слишком много времени она провела, согнувшись под прямым углом. Халина бросает нож поверх свеклы в корзине и вешает плетеную ручку на согнутую руку. Поморщившись, она наклоняется за набитым ботвой мешком, закидывает веревочную лямку на другое плечо и ковыляет к грузовику.

Солнце опустилось за деревья, окрасив небо в розоватый оттенок, как будто испачкав соком растений, которые Халина собирала целый день. Она понимает, что скоро ей понадобится более теплое пальто. Офицер снова свистит, делая ей знак пошевеливаться, и она вполголоса ругает его. Корзина тяжелая, наверное килограмм пятнадцать. Халина идет так быстро, насколько позволяют суставы, гадая, окажется ли свекла, которую она собрала, в столовой, где работают ее родители. Они там уже неделю.

– Не так уж плохо, – сказала мама после первого дня, – за исключением того, что приходится готовить прекрасную еду, которую мы никогда не попробуем.

У грузовика офицер с тонкими усиками ждет, протянув руку.

– Das messer[35].

Халина отдает ему нож, ставит мешок и корзину в кузов и забирается сама. Остальные уже заняли свои места, и все выглядят такими же грязными, как она. Они забирают последнего рабочего и, сгорбившись, едут домой, слишком уставшие, чтобы разговаривать. В ногах лежит результат их труда.

– Завтра в это же время, – рявкает немецкий офицер, когда грузовик останавливается у четырнадцатого дома по Варшавской улице.

Почти стемнело. Офицер отдает Халине через окно кабины ее документы и маленький стограммовый ломтик черствого хлеба, ее плата за день.

– Danke[36], – говорит Халина, взяв хлеб и стараясь скрыть сарказм за улыбкой, но офицер даже не смотрит на нее и уезжает до того, как слово сорвалось с ее губ.

– Шкоп[37], – шепчет она, поворачиваясь, и хромает к дому, нащупывая ключ в кармане пальто.

В прихожей Халина застает Милу. Та только что вернулась из швейной мастерской и вешает свое пальто. Фелиция сидит на персидском ковре, размахивая серебряной погремушкой и улыбаясь ее звонкому звуку.

– Батюшки, – ошарашенно ахает Мила. – Что тебя заставили делать?

– Я занималась сельским хозяйством, – говорит Халина. – Весь день ползала по полям. Можешь в это поверить?

– Ты – на ферме, – язвит Мила, борясь со смехом. – Вот это да.

– Знаю. Это было кошмарно, – говорит Халина, стоя на одной ноге около двери, снимая ботинок и морщась, когда отрывает мозоль. – Я все время думала: если бы только Адам видел, как я ползаю по грязи на четвереньках, словно животное! Вот бы он посмеялся. Посмотри на мои ботинки! – восклицает она. – Боже, какой ужас.

Она рассматривает свои носки, поражаясь, что и туда набилась грязь, и осторожно стягивает их, чтобы не запачкать пол.

– Что это? – спрашивает она, показывая на кусок материи, свисающий с шеи Милы.

– Ой, – Мила опускает глаза на грудь. – Совсем забыла, что ношу это. Это я сделала. Не знаю, как назвать. Наверное, упряжь? – она поворачивается, показывая, как материя перекрещивается между ее лопаток. – Я могу посадить сюда Фелицию, – она снова поворачивается и хлопает по петле, свисающей спереди. – Тут она прячется по дороге в мастерскую и обратно.

Мила берет Фелицию с собой на работу каждый день, хотя официально это запрещено. В производственные помещения не допускаются лица моложе двенадцати лет – это один из многих немецких указов, невыполнение которых карается смертью. Но Мила не может не работать – все должны работать, – и не может оставить Фелицию, которой нет даже года, одну на весь день дома.

Халина восхищается находчивостью сестры, ее смелостью. Будь она на месте Милы, хватило бы ей наглости прийти в мастерскую с незаконно привязанным ребенком у груди? После отъезда Селима Мила изменилась. Халина часто думает, как трудно давалось Миле материнство, когда все было проще, а теперь, когда все трудно, у нее получается более естественно. Как будто у нее открылось какое-то шестое чувство. Больше Халина не беспокоится, что Мила психанет после очередной бессонной ночи.

– И Фелиции нравится ее… упряжь? – спрашивает Халина.

– Похоже, она не против.

Халина на цыпочках проходит в кухню, а Мила начинает накрывать стол к ужину. Несмотря на то что их пища уже не та, к которой они привыкли, Нехума настаивает, чтобы они использовали столовое серебро и фарфоровую посуду.

– Что Фелиция делает целый день, пока ты шьешь? – кричит Халина.

– В основном играет под моим рабочим столом. Спит в корзинке с лоскутами. Она поразительно терпелива, – добавляет Мила уже без всякой радости в голосе.

Склонившись над кухонной раковиной, Халина моет руки до локтей, представляя, как ее одиннадцатимесячная племянница играет под столом часами напролет. Она жалеет, что ничем не может помочь.

– От Селима ничего? – спрашивает она.

– Нет.

Вода стучит по металлической раковине, и Халина замолкает. Генек, Яков и Адам – все написали, указав свои новые адреса во Львове. В своих письмах они сообщали, что не видели Селима с прихода Советов. Сердце Халины болит за сестру. Должно быть, невыносимо не знать, где ее муж, даже если он жив. Она несколько раз пыталась утешить Милу со своей точки зрения: отсутствие новостей лучше, чем плохие новости; но даже она понимает, что исчезновение Селима не сулит ничего хорошего.

В последнем письме Адам подтвердил то, что они читали в «Трибьюн» и «Радомер Лейбен» – газеты были единственным источником новостей, поскольку радио конфисковали, – что польская армия во Львове распущена, и немцы отошли, оставив город в руках Красной армии. «Не ужасно» – так Адам описывал жизнь при Советах. Он сообщал, что работы много. Собственно, он нашел себе работу. Плата мизерная, но это работа. Он мог бы найти работу и Халине. И у него есть новости – кое-что, чем он должен поделиться лично. Он подписал письмо «С любовью» и добавил постскриптум: «Думаю, тебе надо приехать во Львов».

Несмотря на страх жить под властью Советов, мысль о переезде во Львов будоражит Халину. Она сильно скучает по Адаму, по его спокойному, надежному характеру, по его нежным, уверенным прикосновениям – прикосновениям, которые заставили ее понять, что юноши, с которыми она встречалась до него, совершенно никуда не годились по сравнению с этим мужчиной. Она готова на все, чтобы снова быть с ним. Халина гадает, не являются ли его новости предложением. Ей двадцать два, ему тридцать два. Они вместе уже довольно давно, и брак кажется логичным следующим шагом. Она часто думает об этом, сердце переполняется при мысли о том, как он попросит ее руки, а затем опустошается, когда она понимает, что жизнь с Адамом означает переезд из Радома. Как бы она ни прокручивала ситуацию, ей кажется неправильным бросать родителей. Кто будет присматривать за ними, ведь Яков и Генек тоже во Львове? Мила должна заботиться о Фелиции, а Адди до застрял во Франции. В последнем письме он написал, что получил повестку о призыве и в ноябре будет зачислен в армию. Остается только она. И вообще, даже если бы она могла обосновать короткий визит во Львов с намерением вернуться, сама поездка будет практически невозможной, поскольку последний из нацистских указов лишил ее права покидать дом и ездить в поезде без специального пропуска. Пока что у нее нет выбора. Она останется здесь.

Гремит замок, и через мгновение в квартире раздается голос Сола, зовущего внучку.

– Где мой персик?

Фелиция широко улыбается, неуверенно встает и ковыляет из столовой в коридор, выставив ручки вперед, как магниты, которые притягивают ее в объятия дедушки. Халина и Мила идут следом. Фелиция смеется, когда Сол подхватывает ее, шаловливо рыча и прикусывая плечико, пока ее смешки не переходят в визги. Позади мужа появляется Нехума, и Халина с Милой здороваются с родителями, обмениваясь поцелуями.

– Боже мой, – выдыхает Нехума, уставившись на одежду Халины. – Что случилось?

– Я собирала урожай. Ты когда-нибудь видела меня такой грязной?

Нехума рассматривает младшую дочь и качает головой.

– Никогда.

– А вы? Столовая? – спрашивает Халина, вешая мамино пальто.

Нехума показывает большой палец, завязанный окровавленным бинтом.

– За исключением этого, было скучно.

– Мама!

Халина берет Нехуму за руку, чтобы взглянуть поближе.

– Я в порядке. Если бы немцы давали нам нормальные ножи, я не резалась бы так часто. Но знаете что? Немного крови в картофлянке[38] никого не убьет.

Она улыбается, довольная своим секретом.

– Ты должна быть осторожнее, – ворчит Халина.

Нехума убирает руку и игнорирует замечание.

– У меня есть угощение, – говорит она, доставая из-под блузки носовой платок, в который завернута горсть картофельных очисток. – Всего чуть-чуть, – говорит она, заметив поднятые брови Халины. – Я срезала много. Смотрите, у нас почти половина картофелины.

Халина округляет глаза.

– Ты их украла? Из столовой?

– Меня никто не видел.

– А если бы увидели?

Тон Халины резок, возможно даже слишком. Не в ее правилах так разговаривать с матерью, и она знает, что должна извиниться, но не делает этого. Одно дело, когда Мила тайком проносит ребенка на рабочее место – у нее просто нет выбора, и совсем другое, когда ее мама ворует у немцев и не воспринимает это серьезно.

В комнате тихо. Халина, Мила и их родители переглядываются. Наконец Мила говорит:

– Халина, все нормально, нам это нужно. Фелиция похожа на скелет, посмотри на нее. Спасибо, мама. Идемте варить суп.

Глава 9

Яков и Белла

Львов, оккупированная Советами часть Польши

24 октября 1939 года

Белла осторожно шагает, чтобы не наступить на пятки Анне. Сестры идут медленно, но решительно, разговаривая шепотом. Время девять вечера, и на улицах пусто. Во Львове нет комендантского часа, как в Радоме, но режим светомаскировки еще в силе, поэтому фонари на улицах не горят и почти ничего не видно.

– Поверить не могу, что мы не взяли фонарик, – шепчет Белла.

– Я прошлась по маршруту днем, – говорит Анна. – Просто держись рядом, я знаю, куда иду.

Белла улыбается. То, как они крадутся задворками в бледно-голубом свете луны, напоминает ей о ночах, когда они с Яковом на цыпочках выбирались из своих квартир, чтобы заняться любовью в парке под каштанами.

– Это здесь, – шепчет Анна.

Они поднимаются по маленькой лестнице и входят в дом через боковую дверь. Внутри даже темнее, чем на улице.

– Постой тут, пока я зажгу свечку, – говорит Анна, копаясь в сумочке.

– Да, мэм, – смеется Белла.

Всю жизнь она командовала Анной. Анна малышка, любимица семьи. Но Белла знает, что за милым личиком и тихим нравом сестры скрывается острый ум и способность добиться всего, чего пожелает. Анна младше сестры на два года, но вышла замуж первой. Они с Даниелом живут во Львове на одной улице с Беллой и Яковом – это обстоятельство смягчило боль от разлуки с родителями. Сестры часто видятся и много обсуждают, как убедить родителей переехать во Львов. Но Густава в письмах настаивает, что они с Генри справляются в Радоме. «Отцовская стоматология еще приносит кое-какие деньги, – сообщала она в последнем письме. – Он лечит немцев. Нам нет смысла переезжать, по крайней мере пока. Просто обещайте по возможности навещать нас и пишите почаще».

– Как ты нашла это место? – спрашивает Белла.

Анна не назвала адрес, просто велела идти с ней. По пути они петляли по стольким узким темным проулкам, что Белла потеряла чувство направления.

– Его нашел Адам, – говорит Анна, снова и снова безрезультатно чиркая спичкой, и добавляет: – Через подполье. Определенно, они раньше использовали его в качестве конспиративной квартиры. Дом заброшен, так что нежданные гости нам не грозят.

Наконец спичка загорается, образовав резко пахнущее облачко серы и янтарный кружок света.

– Адам сказал, что оставил свечу около крана, – бормочет она и, закрывая огонек ладонью, шаркает к раковине.

Раввина тоже нашел Адам, и Белле известно, что это непросто. После сдачи Львова Советы лишили городских раввинов их званий и запретили исполнять свои обязанности. Те, кто не смог найти другую работу, начали скрываться. Йоффе – единственный раввин, которого Адаму удалось найти и который, по его словам, не побоялся совершить тайный обряд бракосочетания.

В слабом свете спички комната начинает приобретать форму. Белла осматривается вокруг, на плите темнеет чайник, на столешнице вырисовывается емкость с деревянными ложками, на окне над раковиной висит плотная штора. Похоже, обитатели уходили отсюда в спешке.

– Так любезно со стороны Адама сделать это для нас, – говорит Белла больше себе, чем сестре.

Она познакомилась с Адамом год назад, когда он снял у Курцей комнату. В основном она знала его в качестве молодого человека Халины, спокойного, невозмутимого и довольно тихого – зачастую его голос был едва слышен за обеденным столом. Но после ее приезда во Львов Адам удивил Беллу способностью организовать невозможное: изготовить фальшивые удостоверения личности для семьи. Насколько было известно русским, Адам работает во фруктовом саду за пределами города, собирает яблоки, но для подполья он стал ценным фальсификатором. К настоящему времени у сотен евреев в карманах лежат его удостоверения, которые он делает с такой тщательностью, что Белла могла бы поклясться, что они настоящие.

Однажды она спросила, как у него получается делать их такими похожими на настоящие.

– Они и есть настоящие. По крайней мере печати, – сказал он и объяснил, как обнаружил, что можно перенести официальные правительственные печати с настоящих удостоверений при помощи очищенного только что сваренного яйца. – Я снимаю оригинал, пока яйцо еще горячее, а потом прижимаю яйцо к новому удостоверению. Не спрашивай как, но это работает.

– Нашла!

Темнота вновь окутывает их, пока Анна ищет новую спичку. В следующее мгновение загорается свеча.

Белла снимает пальто и вешает его на спинку стула.

– Здесь холодно, – шепчет Анна. – Извини.

Со свечой в руках она подходит к Белле.

– Все нормально. – Белла подавляет дрожь. – Яков уже здесь? А Генек? Херта? Тут так тихо.

– Все здесь. Думаю, собрались в передней.

– Значит, я выйду замуж не в кухне?

Белла смеется, а потом вздыхает, понимая, что хотя и говорила себе, что готова выйти замуж за Якова где угодно, но от мысли пожениться здесь, в темном, призрачном доме, принадлежавшем незнакомой семье, чувствует себя не в своей тарелке.

– Я тебя умоляю. Ты слишком хороша для свадьбы на кухне.

Белла улыбается.

– Не думала, что буду нервничать.

– Это день твоей свадьбы, конечно ты нервничаешь!

Слова эхом отзываются у нее в голове, и Белла замирает.

– Я бы хотела, чтобы мама и папа были здесь, – наконец говорит она, и от собственных слов ее глаза наполняются слезами.

Они с Яковом хотели подождать до конца войны, чтобы устроить традиционную церемонию в Радоме вместе с семьями. Но никто не знает, когда эта война кончится. Они решили, что и так ждали достаточно. Татары и Курцы прислали свои благословения из Радома. Они практически умоляли Якова и Беллу пожениться. И все равно Белле не нравится, что родители не могут быть с ней, не нравится, что, несмотря на счастье быть с Яковом, она испытывает чувство вины. Правильно ли, размышляет она, устраивать праздник, когда ее страна воюет? Когда ее родители одни в Радоме – родители, которые всю жизнь отдавали ей так много, хотя имели так мало. Память переносит Беллу в день, когда они с Анной вернулись домой из школы и обнаружили отца в гостиной с лохматой собакой у ног. Щенок оказался подарком, сказал их отец, от одного из его пациентов, который переживал трудные времена и не мог заплатить за вырванный зуб. Белла и Анна, просившие собаку с самого детства, завизжали от восторга и бросились обнимать отца, который, смеясь, обнимал их, а щенок игриво прикусывал их за щиколотки.

Анна стискивает ее ладонь.

– Знаю, и мне хотелось бы. Но они так хотели этого для тебя. Ты не должна волноваться за них. Не сегодня.

Белла кивает.

– Просто все совсем не так, как я представляла, – шепчет она.

– Знаю, – ласково повторяет Анна.

Будучи подростками, Белла с Анной часами лежали в кровати, придумывая истории про свои свадьбы. В то время Белла ясно представляла себе сладкий аромат букета белых роз, который составит ее мама; улыбку на папином лице, когда он поднимет ее вуаль, чтобы поцеловать в лоб под хупой[39]; трепет, когда Яков наденет ей на указательный палец[40] кольцо, символ их любви, который она будет носить до конца жизни. Она знает, что ее свадьба, если бы она проводилась в Радоме, была бы далеко не пышной. Она была бы скромной. Красивой. И совершенно точно она не была бы тайной церемонией в холодном остове заброшенного, отключенного от электричества дома за пятьсот километров от родителей. Но, напоминает себе Белла, она ведь сама выбрала поехать во Львов. Они с Яковом вместе решили пожениться здесь. Сестра права: родители много лет хотели этого. Она должна сосредоточиться на том, что имеет, а не на том, чего нет, особенно этим вечером.

– Никто не мог предвидеть такого, – добавляет Анна. – Но только подумай, – говорит она, и ее голос звучит жизнерадостнее, – когда увидишь маму и папу в следующий раз, ты уже будешь замужней женщиной! Сложно поверить, правда?

Белла улыбается, прогоняя слезы.

– Правда, в каком-то смысле, – шепчет она, думая о папином письме, которое пришло два дня назад. В нем Генри описывал, как безмерно они с Густавой радовались, узнав, что она собирается замуж. «Мы очень любим тебя, дорогая Белла. Твой Яков – славный мальчик из хорошей семьи. Мы отпразднуем вместе, когда снова соберемся». Белла не стала показывать письмо Якову, а спрятала его под подушку и решила, что даст ему прочитать позже вечером, когда они вернутся в квартиру в качестве супругов.

Втянув живот, Белла проводит руками по кружевному лифу платья.

– Я так счастлива, что оно подошло, – говорит она, выдыхая. – Оно такое же красивое, каким я его помню.

Когда Анна обручилась с Даниелом, их мама, зная, что они не могут позволить себе заказать у портнихи такое платье, которое Анне хотелось бы, решила сшить его сама. Они вместе с Белой и Анной рассматривали понравившиеся модели в журналах «Макколлс» и «Харперс базар». Когда Анна наконец выбрала то, которое понравилось ей больше всех – вдохновленное фотографиями со съемок Барбары Стэнвик[41], – женщины семейства Татар полдня провели в магазине тканей Нехумы, разглядывая рулоны разного атласа, шелка и кружев, потирая их между пальцами и восхищаясь, какие все они роскошные на ощупь. Нехума продала им выбранные наконец ткани по себестоимости, и только через месяц Густава закончила платье. Треугольный вырез, отделанный кружевом лиф, длинные присобранные рукава буф, пуговки на спине, юбка в форме колокола до самого пола и пудрово-белый атласный пояс, завязанный на бедрах. Анна была в восторге и объявила его шедевром. Белла втайне надеялась, что когда-нибудь ей доведется его надеть.

– А я счастлива, что взяла его с собой, – говорит Анна. – Я чуть не оставила его у мамы, но не смогла с ним расстаться. О, Белла, – Анна отходит назад, чтобы видеть ее целиком. – Ты такая красивая! – говорит она, поправляя золотую брошь на цепочке вокруг шеи Беллы, чтобы та легла ровно во впадинку между ключиц. – Идем, пока я не заплакала. Готова?

– Почти.

Белла достает из кармана пальто металлический тюбик. Она снимает крышку, поворачивает нижнюю половину и аккуратно наносит на губы помаду цвета красного перца, сожалея об отсутствии зеркала.

– Я рада, что ты принесла и ее, – говорит она, смыкая губы, прежде чем убрать тюбик обратно в карман. – И что согласилась поделиться, – добавляет она.

Когда помада исчезла из продажи – нефть и касторовое масло требовались армии, – большинство знакомых женщин отчаянно цеплялись за остатки своей косметики.

– Конечно, – говорит Анна. – Ну… готова?

– Готова.

Держа свечу в одной руке, Анна аккуратно провожает Беллу к двери.

Передняя тускло освещена двумя маленькими свечами, установленными на балясинах лестницы. Яков стоит у подножия. Сначала Белла видит только его силуэт, его узкий торс, пологий скат плеч.

– Сохраним эту на потом, – говорит Анна и задувает свою свечу. Она целует Беллу в щеку. – Я люблю тебя, – говорит она, лучезарно улыбаясь, и уходит поздороваться с остальными.

Белла их не видит, но слышит шепот:

– Ох, jaka piękna![42] Красавица!

Рядом с ее женихом неподвижно стоит еще одна фигура, свечи освещают курчавую серебристую бороду. Должно быть, это раввин, понимает Белла. Она шагает в неровный свет свечей и, беря Якова под руку, чувствует, как исчезает стесненность в груди. Она больше не нервничает и не мерзнет. Она парит.

Яков смотрит ей в глаза, и в его глазах блестят слезы. В сестринских туфлях цвета слоновой кости она почти с него ростом. Он целует ее в щеку.

– Привет, солнышко, – улыбается он.

– Привет, – отвечает Белла с широкой улыбкой. Кто-то из гостей смеется.

Раввин протягивает руку. На его лице лабиринт морщинок. Должно быть, ему за восемьдесят, предполагает Белла.

– Я раввин Йоффе, – говорит он. Его голос, как и борода, грубоватый.

– Рада знакомству, – говорит Белла, беря его руку и наклоняя голову. Его пальцы на ощупь кажутся хрупкими и узловатыми, словно пучок веток. – Спасибо за это, – говорит она, зная, на какой риск он пошел.

Йоффе прочищает горло.

– Что ж. Начнем?

Яков и Белла кивают.

– Якуб, – начинает Йоффе, – повторяй за мной.

Яков изо всех сил старается не исковеркать слова раввина Йоффе, но это сложно, отчасти потому, что его иврит далек от совершенства, но в основном потому, что слишком отвлекается на свою невесту, чтобы мысль в голове удерживалась больше нескольких секунд. Она выглядит ошеломительно. Но его привлекает не платье. Он никогда еще не видел ее кожу такой гладкой, глаза такими яркими, ее улыбку, даже в полутьме, такой совершенной и сияющей. На черном как смоль фоне заброшенного дома, окутанная золотым сиянием свечей, она кажется ангелом. Он не может отвести от нее глаз. Поэтому он с горем пополам произносит молитвы, думая не о словах, а своей будущей жене, запоминая каждый ее изгиб, жалея, что не может сфотографировать ее, чтобы позже показать ей, как прекрасно она выглядела.

Йоффе достает из нагрудного кармана платок и кладет его на голову Белле.

– Обойди семь раз вокруг Якуба, – велит он, указательным пальцем очерчивая воображаемый круг на полу.

Белла отпускает локоть Якова и подчиняется, ее каблуки тихо цокают по деревянным доскам. Она делает один круг, второй. Каждый раз, когда она проходит перед ним, Яков шепчет:

– Ты восхитительна.

И каждый раз Белла краснеет. Когда она встает рядом с Яковом, Йоффе читает короткую молитву и снова сует руку в карман, на этот раз достает сложенную пополам полотняную салфетку. Он открывает ее, показывая маленькую перегоревшую лампочку – те, что работают, сейчас имеют слишком большую ценность, чтобы их бить.

– Не беспокойтесь, она больше не работает, – говорит он, заворачивая лампочку и медленно наклоняясь, чтобы положить ее им под ноги. Что-то щелкает, и Яков гадает: это доски пола или суставы раввина.

– В разгар этого счастливого события, – говорит Йоффе, выпрямляясь, – не следует забывать о том, как хрупка в действительности жизнь. Разбивание стакана – символ разрушения Иерусалимского храма, мимолетности человеческой жизни на земле.

Он показывает на Якова, потом на пол. Яков осторожно опускает ногу на салфетку, сдерживая порыв наступить сильнее из-за страха, что кто-нибудь услышит.

– Мазаль тов![43] – тихонько кричат остальные из тени, тоже стараясь сдерживать восклицания.

Яков берет руки Беллы в свои и переплетает их пальцы.

– Прежде чем мы закончим, – говорит Йоффе и переводит взгляд с Якова на Беллу, – я бы хотел добавить, что даже в темноте я вижу вашу любовь. Она наполняет вас изнутри и сияет в ваших глазах.

Яков сильнее сжимает руку Беллы. Раввин улыбается, у него не хватает двух зубов, затем начинает петь финальное благословение:

– Благословен Ты, Господь, наш Бог, Царь Мироздания, сотворивший веселье и радость; жениха и невесту; ликование, пение, торжество и блаженство; любовь, и братство, и мир, и дружбу…

Остальные подпевают, тихо хлопая, а Яков и Белла завершают обряд поцелуем.

– Моя жена, – говорит Яков, обводя взглядом лицо Беллы.

Слово звучит на губах чудесно и по-новому. Он крадет второй поцелуй.

– Мой муж.

Рука в руке, они поворачиваются поприветствовать гостей, которые вышли из тени передней, чтобы обнять новобрачных.

Через несколько минут все собираются в столовой на импровизированный ужин, еду для которого они пронесли под своими пальто. Ничего изысканного, но тем не менее угощение: бифштекс из конины, вареная картошка и домашнее пиво.

Генек тихонько стучит вилкой по одолженному стакану и прочищает горло.

– За пана и пани Курц, – говорит он, поднимая бокал. – Мазаль тов!

Яков прямо ощущает, как трудно Генеку говорить тихо.

– Мазаль тов, – отзываются остальные.

– И это заняло всего девять лет! – добавляет Генек, усмехаясь. Рядом с ним смеется Херта. – Но серьезно. За моего младшего брата и его очаровательную невесту, которую мы все обожаем с самой первой встречи. Пусть ваша любовь длится вечно. Лехаим![44]

– Лехаим, – в унисон вторят остальные.

Яков поднимает стакан, улыбаясь Генеку и жалея, как часто это делает, что не сделал предложения раньше. Попроси он руки Беллы год назад, у них была бы настоящая свадьба, с родителями, братьями и сестрами, тетями и дядями. Они бы танцевали под песни Поплавского, пили шампанское из высоких тонких бокалов и поглощали пряничный бисквит. Под конец, без сомнения, Адди, Халина и Мила по очереди играли бы на рояле, услаждая слух гостей джазовыми мелодиями и ноктюрнами Шопена. Яков поглядывает на Беллу. Они согласились, что это правильно – пожениться здесь, во Львове, и хотя она никогда этого не говорила, он знает, что она испытывает такую же тоску – по свадьбе, о которой они мечтали. Свадьбе, которой она достойна. «Перестань», – говорит себе Яков, прогоняя знакомый укол сожаления.

За столом стаканы соприкасаются краями, в их донышках отражается пламя свечей, когда невеста с женихом и их гости пьют пиво. Белла закашливается и прикрывает рот ладонью, выпучив глаза, и Яков смеется. Последний раз они выпивали много месяцев назад, а пиво терпкое.

– Крепкое! – замечает Генек, его ямочки создают тени на щеках. – Мы все не заметим, как опьянеем.

– По-моему, я уже пьяная, – вставляет Анна, сидящая на другом конце стола.

Все смеются. Яков поворачивается и кладет ладонь на колено Беллы под столом.

– Твое кольцо ждет тебя в Радоме, – шепчет он. – Прости, что не отдал его раньше. Я ждал идеального момента.

Белла качает головой.

– Перестань. Мне не нужно кольцо.

– Я знаю, это не…

– Тихо, Яков, – шепчет она. – Я знаю, что ты хочешь сказать.

– Любимая, я заглажу свою вину. Обещаю.

– Не надо, – улыбается Белла. – Честно, все идеально.

Сердце Якова готово лопнуть. Он наклоняется ближе, касаясь губами ее уха.

– Все не так, как мы себе представляли, но я хочу, чтобы ты знала: я никогда не был счастливее, чем сейчас, – шепчет он.

Белла снова краснеет.

– Я тоже.

Глава 10

Нехума

Радом, оккупированная Германией часть Польши

27 октября 1939 года

Нехума собрала принадлежащие семье ценные вещи и разложила их аккуратными рядами на обеденном столе. Вместе с Милой они проводят инвентаризацию.

– Нужно взять с собой как можно больше, – говорит Мила.

– Да, – соглашается Нехума. – Еще я оставлю кое-что у Лилианы.

Сыновья Нехумы выросли, играя во дворе вместе с детьми Лилианы, Курцы и Собчаки дружат семьями.

– Поверить не могу, что мы уезжаем, – шепчет Мила.

Нехума кладет ладони на резную спинку обеденного стула из красного дерева. Еще никто не произносил этих слов, по крайней мере вслух.

– Я тоже.

Рано утром в их дверь постучали двое солдат вермахта и сообщили новости.

– Вы должны до конца дня собрать свои личные вещи и выехать, – сказал один из них, сунув в лицо Солу бумажку, на которой был напечатан их новый адрес. – На работу вернетесь завтра.

Нехума сердито смотрела на мужчину из-за спины мужа, тот так же сердито смотрел на нее, скривившись, будто проглотил что-то тухлое.

– Мебель оставить, – добавил он и, развернувшись, ушел.

Как только дверь закрылась, Нехума погрозила в воздухе кулаком и шепотом заругалась, потом, пыхтя, пошла по коридору на кухню, чтобы положить на шею прохладную ткань.

Конечно, визит солдат не стал сюрпризом. Нехума чувствовала, что рано или поздно нацисты заявятся. В Радоме пребывало много немцев, они нуждались в жилье, а квартира Курцей с пятью спальнями была просторной и находилась на одной из самых престижных улиц. Когда неделю назад из этого же дома выселили две еврейские семьи, они с Солом начали готовиться. Пересчитали и начистили серебро, спрятали несколько рулонов ткани за фальшивой стеной в гостиной и даже связались с комиссией, которая распределяла выселенных евреев по новым адресам, чтобы попросить жилье чистое и достаточно большое, чтобы вместить всех, включая Халину, Милу и Фелицию. И все же ничто не могло по-настоящему подготовить Нехуму к чувствам, которые она будет испытывать, покидая дом четырнадцать по Варшавской улице, в котором прожила более тридцати лет.

– Давайте быстро соберемся и покончим с этим, – объявила она, когда успокоилась.

Нехума с Милой раскладывали по кучкам самое ценное имущество, а Сол и Халина перевозили в выделенную им на Любельской улице в Старом квартале квартиру с двумя спальнями медные котлы и прикроватные лампы, персидский ковер, любимую картину маслом, купленную много лет назад в Париже, набитый постельным бельем мешок, швейный набор, маленькую жестянку с приправами. Не зная, когда смогут вернуться домой, они набили чемоданы одеждой для всех сезонов.

К полудню Сол объявил, что квартира почти забита.

– Когда мы принесем ценности, места больше не останется.

Это не стало шоком, но сердце Нехумы упало. Она знала, что ванну, ее письменный стол и рояль придется оставить, так же как и старинную банкетку для туалетного столика, которую она обила французской шелковой парчой; медное изголовье кровати с красивыми литыми узорами и круглыми столбиками – неожиданный подарок от Сола на десятилетие их свадьбы; китайский шкафчик с зеркалом, который принадлежал еще ее прабабушке; кованую корзину на балконе, куда она каждую весну высаживала герань и крокусы – их ей тоже будет не хватать. Но как можно оставить портрет отца Сола, Гершона, который висел в гостиной? Скатерть цвета индиго и статуэтки из слоновой кости, которые она годами привозила из поездок? Хрустальную супницу с дутым виноградом, которую она поставила на подоконник гостиной, чтобы та ловила утренний свет?

Миновал полдень, Нехума бродила по квартире, проводя пальцами по корешкам любимых книг и копаясь в коробках с рисунками и заданиями, которые хранила со времен учебы детей в школе. Хотя они не принесут никакой пользы на новой квартире, это важные вещи, поняла Нехума, переворачивая их в руках. То, что сформировало их. В итоге она позволила себе один чемодан памятных вещей, с которыми просто не могла расстаться: собрание вальсов Шопена для фортепиано, стопку семейных фотографий, книгу стихов Переца. Она сложила ноты колыбельной Брамса, которую Адди выучил в пять лет, с написанной на полях пометкой от учительницы: «Очень хорошо, Адди, продолжай упорно работать». Позолоченную рамку с выгравированными цифрами 1911 и фотографией Милы, лысой и с огромными глазами, не старше, чем Фелиция сейчас. Крошечные ботиночки из красной кожи, в которых делали свои первые шаги Генек, потом Адди, а потом и Яков. Выцветшую розовую заколку, которую Халина упорно носила каждый день в течение многих лет. Остальные вещи своих детей она аккуратно разложила по коробкам, которые затолкала в самую даль самого глубокого шкафа, молясь, что скоро вернется к ним.

Теперь на обеденном столе Нехума откладывает для Собчаков серебряную супницу и половник. Остальное они заберут с собой.

– Давайте начнем с фарфора.

Она поднимает со стола чашку с золотым ободком и нежно-розовыми пионами. Они заворачивают каждую чашку и блюдце в льняные салфетки и укладывают в коробку, потом берутся за столовое серебро, два комплекта: один достался им по наследству от мамы Сола, второй – от мамы Нехумы.

– Я подумала, что заверну их в ткань и пришью к блузке, чтобы выглядело как пуговицы, – говорит Нехума, показывая на две золотые монеты сверху солидной стопки купюр злотых – крупица сбережений, которые они сумели обналичить до того, как их банковские счета заморозили.

– Хорошая идея, – говорит Мила.

Она берет серебряное зеркальце с ручкой и мгновение всматривается в свое отражение, морща нос при виде темных кругов под глазами.

– Оно принадлежало твоей маме, да?

– Да.

Мила осторожно кладет зеркальце в коробку, накрывая сверху несколькими слоями итальянского шелка цвета слоновой кости и белого французского кружева.

Нехума складывает злотые, закатывает их вместе с золотыми монетами в салфетку и кладет ее в свою сумочку.

Теперь на столе остается только черный бархатный мешочек. Мила берет его.

– Что это? Тяжелый.

Нехума улыбается:

– Сейчас. Я тебе покажу.

Мила передает мешочек ей, и Нехума развязывает тесемки, стягивающие верх.

– Подставь руку, – говорит она, высыпая содержимое на ладонь Милы.

– О, – выдыхает Мила. – Вот это да!

Нехума смотрит на кулон, сверкающий на ладони дочери.

– Это аметист, – шепчет она. – Я нашла его несколько лет назад в Вене. Есть в нем что-то такое… Я не устояла.

Мила поворачивает фиолетовый камень, и ее глаза округляются, когда он отражает свет люстры над головой.

– Он прекрасен.

– Правда?

– Почему ты никогда его не надевала? – спрашивает Мила, прикладывая золотую цепочку к своим ключицам и ощущая вес камня.

– Не знаю. Мне это казалось тщеславным. Мне всегда было неловко его надевать.

Нехума вспоминает день, когда она впервые увидела кулон; от мысли обладать такой экстравагантной вещью у нее ослабели колени. Это было в тридцать пятом году, она ездила в Вену покупать ткани и увидела кулон в витрине ювелирного магазина, когда шла на вокзал. Она померила его и, повинуясь не свойственному ей порыву, решила, что должна его купить, и уже на выходе из магазина подумала, не пожалеет ли о своем решении. Это инвестиция, сказала она себе. И кроме того, она его заработала. К тому времени ее магазин уже много лет приносил прибыль, а дети стали по большей части независимыми, заканчивали обучение в университете, зарабатывали сами. Да, цена была заоблачная, но она вспоминает, как думала, что это первый раз в жизни, когда она может оправдать транжирство.

Нехума вздрагивает, услышав удары в дверь. Она потеряла счет времени. Должно быть, вернулись солдаты вермахта, чтобы выпроводить их. Мила быстро опускает кулон обратно в мешочек, и Нехума прячет его под блузку, между грудей.

– Видно? – спрашивает она.

Мила отрицательно качает головой.

– Оставайся здесь, – шепчет Нехума. – Не спускай глаз с этого, – добавляет она, ставя свою сумку поверх коробки с ценностями у их ног.

Мила кивает.

Нехума разворачивается и расправляет плечи, глубоко вдыхает, собираясь с духом. Перед дверью она поднимает подбородок, почти незаметно, когда говорит солдатам вермахта на несовершенном немецком, что ее муж и дочь скоро вернутся, чтобы помочь отнести последние вещи.

– Нам нужно еще пятнадцать минут, – невозмутимо говорит она.

Один из солдат смотрит на часы.

– Fünf minuten, – рявкает он. – Schnell[45].

Нехума ничего не говорит. Она отворачивается от двери, едва сдерживаясь, чтобы не плюнуть на начищенные кожаные сапоги офицера. Сжав пальцы вокруг ключа от квартиры – она еще не готова его отдать, – она в последний раз обходит дом, быстро заходя в каждую комнату, осматривая, не забыла ли чего, заставляя взгляд перепрыгивать через вещи, которые решила не забирать; если она посмотрит подольше, то засомневается и расставание с ними превратится в мучение. В спальне она поправляет лампу, чтобы основание стояло параллельно краю комода, и разглаживает складки на простыне. Снова и снова складывает полотенце в уборной. Подтягивает штору в комнате Якова, чтобы та висела симметрично со второй. Она наводит порядок, как будто ожидает гостей.

В гостиной, которую она оставила напоследок, Нехума задерживается подольше, глядя на место, где ее дети часами упражнялись за роялем, где столько лет они собирались после трапезы. Подойдя к инструменту, она проводит рукой по полированной крышке. Медленно, беззвучно опускает ее на клавиши. Повернувшись, она обводит взглядом дубовые панели на стенах, письменный стол у окна, выходящего на двор, где она больше всего на свете любила сидеть и писать, голубой бархатный диван и такие же кресла, мраморную облицовку камина, полки от пола до потолка, заполненные нотами Шопена, Моцарта, Баха, Бетховена, Чайковского, Малера, Брамса, Шумана, Шуберта и произведениями их любимых польских авторов: Сенкевича, Жеромского, Рабиновича, Переца. Тихо подойдя к письменному столу, Нехума стирает пыль с атласного дерева, радуясь, что не забыла упаковать канцелярские принадлежности и любимую перьевую ручку. Завтра она напишет Адди в Тулузу и сообщит новый адрес и новое положение дел.

Адди. Нехуму очень беспокоит, что скоро он покинет Тулузу, чтобы вступить в армию. Она и так уже подверглась стрессу, отправив двоих сыновей в армию. По крайней мере, служба Генека и Якова оказалась короткой, Польша сдалась быстро. Франция, наоборот, еще не вступила в войну. Если французы начнут боевые действия, а это всего лишь вопрос времени, никто не сможет сказать, сколько они продлятся. Адди может носить форму месяцами. Годами. Нехуму пробирает дрожь, она молится, чтобы письмо застало его до отъезда в Партене. Надо будет написать Генеку и Якову во Львов тоже. Ее сыновья придут в ярость, когда узнают, что семью выгнали из дома.

Нехума поднимает полные слез глаза к потолку. «Это ненадолго», – говорит она себе. Выдохнув, она смотрит на портрет свекра, он взирает на нее сверху вниз, грозно и проницательно. Она сглатывает и почтительно склоняет голову.

– Присмотрите за нашим домом, ладно? – шепчет она.

Она касается пальцами губ и прикладывает их к стене, а затем медленно идет к двери.

Глава 11

Адди

Пуатье, Франция

15 апреля 1940 года

Под темно-зелеными пиками бесконечного ряда кипарисов скрипят по пыльной дороге двенадцать пар кожаных подошв. Люди идут с самого рассвета, а скоро уже начнет смеркаться.

Последние несколько часов Адди слушал синхронный ритм шагов позади, игнорируя мозоли на ногах и думая о Радоме. Вестей от мамы не было уже полгода, в конце октября, перед самым отъездом из Тулузы, он получил ее последнее письмо. Она сообщала, что семья в порядке, за исключением Селима, который пропал без вести; что его братья все еще во Львове; что Яков и Белла собираются вскоре пожениться. «Магазин закрыли. Нас направили на работу», – писала Нехума, рассказывая о новых назначениях. Введены комендантский час и выдача продуктов по нормам, а немцы омерзительны, но главное, настаивала Нехума, что все здоровы и в основном обеспечены. В конце, перед самой подписью, она сообщила, что две еврейские семьи из их дома выселили и отправили в крохотные квартирки в Старом городе. «Я боюсь, – писала она, – что мы станем следующими».

В ответном письме Адди умолял маму сразу же сообщить ему, если их заставят переехать, и написать адреса Якова и Генека, но так и не получил ответа до своего отъезда из Тулузы. Теперь он на марше, вне досягаемости. С каждым днем, с каждой проходящей неделей узел в груди затягивается все туже. Адди не нравится ощущать себя таким далеким, таким беспомощно оторванным от своей семьи в Польше.

Адди включает головной фонарь, приказывая себе верить в лучшее. Стало так легко представлять себе самое ужасное. Он не должен попадаться в эту ловушку. И поэтому, вместо того чтобы представлять родителей и сестер изгнанными из дома и обреченными на рабский труд на какой-нибудь кухне или фабрике под надзором вермахта, он думает о Радоме – о старом Радоме, каким его помнит. Весна всегда была его любимым временем года в родном городе, потому что это время седера и дней рождения, его и Халины. Весной реки Радомка и Млечна разливаются, напитывая водой ржаные поля и фруктовые сады, а на раскидистых каштанах вдоль Варшавской улицы распускаются листья, обеспечивая тенью покупателей, внимательно изучающих магазинчики кожгалантереи, мыла и часов. Весной цветочные ящики на балконах на улице Мальчевского переполнены алыми маками – долгожданная передышка после длинных серых зим; в парке Костюшко по четвергам кишат торговцы, продающие соленые огурцы, шинкованную свеклу, копченый сыр и кислое ржаное сусло; сосед Курцей Антон приглашает соседских детей посмотреть на птенцов, которые еще и на птиц-то непохожи, такие крохотные и покрытые белесым пушком, не умеющие даже держать голову. В детстве Адди нравилось смотреть, как стая Антоновых голубей взлетает из окна на карниз остроконечной крыши и там тихо воркует, несколько минут возвышаясь над двором, прежде чем вернуться через окно в деревянный вольер, который смастерил для них владелец.

Адди улыбается воспоминаниям, но образы исчезают, когда в его сознание врывается звук и резко возвращает его в настоящее. Треск. Он напрягается и останавливается, вскидывая согнутую в локте руку ладонью вверх. Моментально солдаты за его спиной замирают. Адди наклоняет голову, прислушиваясь. Вот опять, треск раздается из старых кустов у подножия кипариса в нескольких метрах впереди. Адди снимает винтовку с предохранителя.

– Приготовиться, – шепчет он на польском, плавно кладя указательный палец на спусковой крючок и направляя ствол на кусты. Позади него тихо щелкают двенадцать предохранителей. Треск прекращается. Адди подумывает выстрелить, но решает подождать. Что, если это всего лишь енот… или ребенок?

Год назад он мог по пальцам одной руки пересчитать случаи, когда держал в руках оружие. Раньше дядя иногда приглашал его с братьями на фазанью охоту, и хотя Генеку нравилось, Адди и Яков предпочитали оставаться у костра, находя весь процесс вспугивания птицы из убежища непривлекательным. Теперь от мыслей об ответственности, которую он берет на себя каждый раз, когда наводит куда-то винтовку, у него голова идет кругом.

Он и его люди наводят стволы на заросли кустарника и ждут. Через минуту под одним из кустов появляется что-то маленькое, треугольное, черное и блестящее. В следующее мгновение нижние ветки раздвигаются и появляется охотничья собака. Пес принюхивается к темнеющему небу, затем невозмутимо оглядывается через плечо на уставившихся на него людей, на тринадцать нацеленных на него винтовок. Адди выдыхает, радуясь, что не поторопился с выстрелом. Он опускает винтовку.

– Вы нас напугали, капитан, – говорит он, но собака равнодушно поворачивается и трусит по дороге на восток.

– У нас новый проводник, – шутит Кир из задних рядов. – Капитан Лапкин.

Вокруг раздаются смешки.

– Идем, – приказывает Адди.

Винтовки снова поставлены на предохранители, и мужчины маршируют дальше, воздух вокруг них снова наполняется ровным ритмом стука ботинок о землю.

Над головой толстый слой облаков. Прохладный воздух пахнет дождем. Через километр или два Адди решает, что пора устраивать лагерь, пока еще светло и не начался дождь. При этом его память возвращается в Тулузу, и он думает, как сильно изменилась его жизнь за полгода.

Пятого ноября Адди скрепя сердце покинул свою квартиру на рю Ремюза и шестого, как и было приказано, прибыл в Партене в расположение второй польской пехотной дивизии французской армии. После восьми недель начальной подготовки его наградили официальной формой французской армии и присвоили, благодаря его инженерному образованию, свободному владению французским и польским, звание сержанта, что поставило его во главе двенадцати прапорщиков. Адди радовался обществу молодых поляков, которое хоть немного заполняло пустоту, поглотившую его с тех пор, как его лишили права вернуться домой – но это и все, что его устраивало в армии. Он изо всех сил старался это скрывать, но винтовка лежала в руках неловко, а когда капитан рявкал приказы, его тянуло смеяться. Во время учений он мысленно сочинял музыку, чтобы отвлечься от монотонности во время бега с ускорением и учебных стрельб. Однако, несмотря на свою неприязнь к военной жизни, он обнаружил, что дни проходят веселее, если следовать режиму. Через некоторое время он носил свои шевроны с толикой гордости и выяснил, что на самом деле весьма неплохо командует своим маленьким подразделением. По крайней мере в том, что касается логистики – привести своих людей из точки А в точку Б, между делом узнавая их сильные стороны и делегируя задания. Например, на марше Бартек каждую ночь разжигал костры в лагере. Падло готовил. Новицкий забирался на самое высокое дерево в окрестностях, чтобы убедиться, что на горизонте чисто. Слобода учил всех, как без риска выдернуть чеку гранат wz. 33, которые они носили на ремнях, и что делать, если пуля застряла в канале их винтовок Бертье при выстреле в ствол. Кир же, лучший из отряда, по мнению Адди, выбирал походные песни, чтобы убить время. На данный момент популярностью пользовались «Марш Первой бригады» и, конечно, самый патриотичный польский гимн «Боже, храни Польшу».

Пару дней назад взводу Адди, как и остальным во второй пехотной, было приказано пройти маршем пятьдесят километров до Пуатье. Адди полагает, им осталось пройти еще километров двадцать. Из Пуатье они с военным конвоем преодолеют еще около семисот километров до Бельфора на границе со Швейцарией, а от Бельфора должны направиться на соединение с восьмой армией в Коломбе-ле-Бель, городке недалеко от немецкой границы, который лежит на французской оборонительной линии Мажино. Адди никогда не бывал в Пуатье, Бельфоре или Коломбе-ле-Бель, но изучал их на карте. Они далеко друг от друга.

– Кир! – кричит Адди через плечо, ему нужно отвлечься. – Музыку, пожалуйста.

Из хвоста колонны доносится «Есть, сэр!» и после небольшой паузы свист. При звуке первых нот Адди навострил уши. Он моментально узнает мелодию. Песня называется «Письмо». Это его музыка. Другие тоже ее узнают и присоединяются, и скоро свист становится громче.

Адди улыбается. Он никому не рассказывал, что мечтает стать композитором и о песне, музыку к которой написал до войны и которая, определенно, пользуется успехом, потому что его взвод знает ее наизусть. Возможно, это знак, думает Адди. Возможно, то, что он услышал ее сейчас, говорит о том, что воссоединение с семьей всего лишь вопрос времени. Ведь, в конце концов, это песня о письме. Узел в груди Адди расслабляется. Он мурлычет вместе со своими людьми, на ходу мысленно составляя следующее письмо домой: «Мама, ты не поверишь, что я сегодня услышал…».

10 мая 1940 года. Нацисты вторгаются в Нидерланды, Бельгию и Францию. Несмотря на действия союзников, Нидерланды и Бельгия капитулируют в течение месяца.

3 июня 1940 года. Нацисты бомбят Париж.

22 июня 1940 года. Правительства Франции и Германии заключают перемирие, разделив Францию на свободную зону на юге под управлением марионеточного режима маршала Петена со столицей в городе Виши и подконтрольную Германии оккупированную зону на севере и вдоль Атлантического побережья.

Глава 12

Генек и Херта

Львов, оккупированная Советами часть Польши

28 июня 1940 года

Стук раздается среди ночи. Генек распахивает глаза. Они с Хертой садятся в кровати, моргая в темноте. Еще стук, а затем приказ.

– Откройте!

Генек откидывает ногами простыню, нащупывает цепочку прикроватной лампы и прищуривается, пока глаза привыкают к свету. Воздух в маленькой комнатке горячий и спертый: во Львове еще действует режим светомаскировки, поэтому шторы у них постоянно опущены. Больше не поспишь с открытыми окнами. Генек проводит тыльной стороной руки по лбу, вытирая пот.

– Как думаешь… – шепчет Херта, но ее прерывает следующий крик.

– Народный комиссариат внутренних дел!

Голос снаружи достаточно громкий, чтобы разбудить соседей.

Генек ругается. Глаза Херты огромные от страха. Это они. Тайная полиция. Они встают с кровати.

За девять месяцев, что они живут во Львове, Генек и Херта слышали истории о таких ночных вторжениях: мужчин, женщин и детей вытаскивали из постели за незаконные денежные средства, за якобы участие в подполье, просто за то, что они поляки. Соседи обвиняемых рассказывали, что слышали стук, шаги, собачий лай, а с утра ничего, дома были пусты. Люди исчезали целыми семьями. Никто не знал, куда их забирали.

– Лучше открыть, – говорит Генек, убеждая себя, что ему нечего бояться. Что может быть на него у тайной полиции? Он не сделал ничего плохого.

Он прочищает горло и кричит:

– Иду.

Он тянется за халатом и в последнюю минуту захватывает с комода бумажник и кладет в карман. Херта накидывает свой халат поверх ночной сорочки и идет следом за ним по коридору.

Как только Генек отпирает дверь, в квартиру врывается орава солдат с винтовками и встает полукругом. Генек чувствует, как Херта берет его под руку, а сам считает нарукавные знаки с серпом и молотом, синие фуражки с краповыми околышами – всего восемь человек. Почему так много? Он исподлобья смотрит на незваных гостей, сжав кулаки, волосы на загривке стоят дыбом. Солдаты смотрят на него, сурово сжав зубы, наконец один из них выходит вперед. Генек смеривает его взглядом. Маленького роста, коренастый, как борец, с важным видом – командир. Маленькая красная звезда над его козырьком прыгает вверх-вниз, когда он кивает своим людям, которые послушно разворачиваются на каблуках и проходят мимо них в коридор.

– Стойте! – возражает Генек, сердито глядя на спины их гимнастерок. – Какое право вы… – он чуть не произносит «тараканы», но вовремя прикусывает язык. – По какому праву вы обыскиваете мой дом?

Он чувствует, как в висках начинает стучать кровь.

Офицер достает из нагрудного кармана бумагу, аккуратно разворачивает и читает.

– Герзон Курк?

– Я Гершон.

– У нас ордер на обыск квартиры.

Офицер плохо говорит по-польски, с сильным акцентом. Он на мгновение тыкает бумагой Генеку в лицо, как будто доказывая ее достоверность, затем складывает и убирает обратно в карман. Генек слышит погром в соседних комнатах: из комода вытаскивают ящики, по паркету двигают мебель, разбрасывают бумаги.

– Ордер? – прищуривается Генек. – На каких основаниях?

Он смотрит на винтовку, висящую на плече офицера. В армии ему показывали фото советских карабинов, но Генеку еще не доводилось видеть их вблизи. Это, похоже, М38[46]. Или, возможно, М91/30[47]. Он знает, где искать предохранитель. Тот снят.

– Что происходит?

Офицер игнорирует вопрос.

– Ждите здесь, – говорит он, засовывая пальцы за ремень портупеи, и проходит в коридор, неспешно, как у себя дома.

Они остаются в прихожей одни, Херта отпускает Генека и обнимает себя обеими руками, морщась, когда что-то тяжелое падает на пол с характерным звуком.

– Сволочи, – шепчет Генек себе под нос. – Что они о себе возомнили…

Херта встречается с ним взглядом.

– Не надо, услышат, – шепчет она.

Генек прикусывает язык, тяжело дыша через раздувающиеся ноздри. Молчание стоит ему неимоверных усилий. Он ходит взад-вперед, уперев руки в бока. Внутренний юрист велит потребовать показать ордер – он не может быть настоящим, – но что-то подсказывает ему, что ничего хорошего из этого не выйдет.

Через несколько минут толпа мужчин в форме снова собирается у двери. Они стоят, ноги на ширине плеч, выпятив грудь, как петухи, все еще сжимая свое оружие. Командир тычет пальцем в Генека:

– Курк, мы забираем вас на допрос.

– За что? – спрашивает Генек сквозь зубы. – Я ничего не сделал.

– Просто несколько вопросов.

Генек сердито смотрит на русского сверху вниз, наслаждаясь тем, что выше него на целую голову, так что офицер вынужден поднимать свою, чтобы посмотреть ему в глаза.

– И потом я смогу вернуться домой?

– Да.

Херта делает шаг вперед.

– Я иду с тобой.

Это утверждение, ее тон не терпит возражений. Генек смотрит на нее, обдумывая аргументы, но она права: лучше, если она пойдет. Что, если НКВД вернется?

– Она идет со мной, – говорит Генек.

– Хорошо.

– Нам надо одеться, – говорит Херта.

Офицер смотрит на часы и показывает на пальцах:

– У вас три минуты.

В спальне Генек надевает брюки и рубашку. Херта застегивает молнию юбки и наклоняется достать из-под кровати чемодан.

– На всякий случай, – говорит она. – Кто знает, когда мы вернемся.

Генек кивает и достает свой чемодан. Не хочется признавать, но Херта может оказаться права, предполагая худшее. Он кладет в чемодан нижнее белье, новенькие армейские ботинки, фотографию родителей, карманный нож, черепаховый гребень, колоду карт, записную книжку. Достает из халата бумажник и перекладывает его в карман брюк. Херта берет маленькую стопку чулок, белье, щетку для волос, две пары брюк, шерстяную кофту. В последнюю минуту они решают взять зимние пальто, затем спешат по коридору в кухню забрать из кладовки остатки хлеба, яблоко и немного соленой рыбы.

– Кошелек, – шепчет Херта. – Чуть не забыла.

Она возвращается в спальню. Генек идет за ней, хмурясь, потому что его собственный бумажник почти пуст.

– На выход! – рявкает офицер из прихожей.

– Нашла? – спрашивает Генек. Но Херта не отвечает. Она стоит у раскрытой двери шкафа, обхватив руками голову, каштановые волосы струятся между пальцев.

– Его нет, – шепчет она.

Генек подносит кулак ко рту, чтобы не выругаться.

– Что в нем было?

– Мое удостоверение, деньги… много денег, – Херта касается левого запястья. – Часы тоже пропали. Они лежали… кажется, на тумбочке.

– Гады, – шепчет Генек.

Офицер кричит еще раз, и Генек с Хертой молча возвращаются в прихожую.

Через двадцать минут они сидят за маленьким столом напротив офицера в такой же синей фуражке с красным околышем, как у того, который их привез. Комната пуста, за исключением висящего на стене портрета Иосифа Сталина. Генек чувствует, как Генеральный секретарь впивается в него взглядом из-под кустистых бровей, словно коршун, и борется с желанием сорвать портрет со стены и разорвать на клочки.

– Вы говорите, что вы поляк.

Офицер напротив них даже не пытается скрыть отвращения в голосе. Прищурившись, он смотрит на лист бумаги перед собой. Генек гадает: наверное, это так называемый ордер.

– Да. Я поляк.

– Где вы родились?

– Я родился в Радоме, это триста пятьдесят километров отсюда.

Офицер кладет на стол еще один лист, и Генек сразу же узнает собственный почерк. Это бланк анкеты, которую его заставили заполнить при подписании договора на аренду с хозяином квартиры на Зеленой улице вскоре после того, как Советы взяли Львов под контроль в сентябре. Соглашение было написано на советском бланке, тогда Генек не придал этому значения.

– Ваша семья до сих пор в Радоме?

– Да.

– Польша капитулировала девять месяцев назад. Почему вы не вернулись?

– Я нашел работу здесь, – говорит Генек, однако это правда лишь наполовину.

Положа руку на сердце, ему не хотелось возвращаться. Мамины письма рисовали ужасную картину: повязки на рукава, которые евреев заставляли носить всегда, комендантский час во всем городе, двенадцатичасовые рабочие дни, законы, запрещающие ей пользоваться тротуарами, ходить в кино, ходить на почту без особого разрешения. Нехума писала о том, как их, вместе с тысячами других евреев, живших в центре города, выселили из квартир и заставляли оплачивать аренду крошечной квартирки в Старом городе. «Как нам платить аренду, если они отняли наш бизнес, конфисковали сбережения и заставляют работать, словно рабов, практически за бесценок? – сердилась она. Она убеждала его остаться. – Вам будет лучше во Львове».

– Какую работу?

– Я работаю в юридической конторе.

Офицер смотрит на него с подозрением.

– Вы еврей. Евреи не могут быть юристами.

Слова обжигают, как капли воды на горячей сковородке.

– Я помощник, – говорит Генек.

Офицер подается вперед на своем деревянном стуле и кладет локти на стол.

– Вы понимаете, Курц, что теперь находитесь на советской земле?

Генек открывает рот, его так и подмывает дать себе волю – «Нет, сэр, вы ошибаетесь, это вы на польской земле», – но вовремя спохватывается, и в этот момент понимает причину своего ареста. В анкете была клеточка, которую надо было отметить, чтобы принять советское гражданство. Он оставил ее пустой. Ему казалось притворством называть себя иначе, чем поляком. Как можно? Советский Союз – враг его родины, и всегда им был. И кроме того, Генек всю жизнь провел в Польше, сражался за Польшу и ни за что не собирался отказываться от своей национальности только потому, что граница изменилась. Генек чувствует, как у него поднимается температура, когда понимает, что анкета не была простой формальностью, это была своеобразная проверка. Способ Советов отделить гордых от слабых. Отказавшись от гражданства, он показал себя сопротивленцем, человеком, который может быть опасным. Почему бы еще они пришли за ним? Он молчит, отказываясь признать, что в словах офицера есть правда, и вместо ответа спокойно и упрямо смотрит ему в глаза.

– И тем не менее, – продолжает офицер, тыкая пальцем в анкету, – вы продолжаете утверждать, что вы поляк.

– Я же сказал вам. Я из Польши.

Вены на шее офицера становятся одинакового цвета с пурпурной окантовкой его воротника.

– Нет больше никакой Польши! – ревет он, брызжа слюной.

Появляется пара солдат, и Генек узнает в них тех, кто обыскивал его квартиру. Он злобно смотрит на них, думая, не один ли из них украл кошелек Херты. Бандиты. И все заканчивается. Офицер отпускает их кивком головы, и Генека с Хертой под конвоем сопровождают из милиции на железнодорожный вокзал.

Внутри товарного вагона темно и жарко, душный воздух провонял человеческими испражнениями. Внутри теснятся, должно быть, три дюжины человек, но сложно сказать наверняка, к тому же, они потеряли счет умершим. Заключенные сидят плечом к плечу, их головы качаются вперед-назад в унисон с грохотом поезда по кривым рельсам. Генек закрывает глаза, но спать сидя невозможно, а его очередь лечь наступит еще не скоро. Мужчина сидит на корточках над прорубленной в центре вагона дырой, и Херта давится рвотными позывами. Вонища невыносимая.

Сегодня двадцать третье июля. Они провели в товарном вагоне двадцать пять дней: каждый день Генек вырезал карманным ножом засечку на полу. В некоторые дни поезд мчит с утра до ночи, не сбавляя скорости. В другие останавливается, и двери распахиваются, за ними видны маленькие станции и вывески с неизвестными названиями. Время от времени храбрая душа из ближайшей деревни приближается к путям и сочувственно спрашивает: «Бедные люди… куда их везут?». Некоторые приносят ломоть хлеба, бутылку воды, яблоко, но русские охранники быстро их прогоняют, ругаясь и держа карабины на изготовку. На некоторых станциях несколько вагонов отцепляют и заворачивают на север или на юг. Но вагон Генека и Херты едет дальше. Конечно, им не сказали, когда или где их высадят, но, если прижаться лицом к щелям в стенах вагона, видно, что они едут на восток.

Когда они в самом начале сели в вагон во Львове, Генек с Хертой постарались познакомиться с остальными. Все поляки, есть и католики, и евреи. Большинство, как их самих, взяли посреди ночи, все истории похожи: арест за отказ от советского гражданства, как в случае с Генеком, или по какому-либо сфабрикованному обвинению, когда невозможно доказать, что ты ничего не совершал. Кто-то один, с кем-то рядом брат или жена. Есть несколько детей. Какое-то время Генек и Херта находили утешение в разговорах с другими заключенными, делясь историями о жизнях и семьях, которые остались позади; это помогало им не чувствовать себя одинокими. Что бы ни уготовила им судьба, узникам становилось легче от мысли, что они встретят ее вместе. Но через несколько дней темы закончились. Разговоры стихли, и вагон накрыла траурная тишина, словно пепел поверх умирающего костра. Кто-то плакал, но большинство спали или просто молча сидели, все глубже погружаясь в себя, придавленные страхом перед неизвестностью, осознанием того, что куда бы их ни отправили, это очень-очень далеко от дома.

Поезд скрипит тормозами, и у Генека урчит в животе. Он не помнит, каково это – не быть голодным. Через несколько минут металлическая щеколда поднимается и тяжелая дверь вагона откатывается в сторону, пропуская внутрь солнечный свет, в котором купаются узники. Они трут глаза и, щурясь, выглядывают наружу. Обрамленный дверью пейзаж уныл: плоская бесконечная тундра, а вдалеке лес. Они единственные люди куда ни глянь. Никто не встает. Все знают, что без приказа не стоит и пытаться вылезти из вагона.

В вагон влезает охранник в фуражке со звездой, перешагивая через ноги и завшивевшие тела. В дальнем углу он останавливается, наклоняется и тыкает в плечо узника, который сидит у стены, опустив подбородок на грудь. Старик не реагирует. Охранник снова пихает его, и на этот раз тело мужчины наклоняется влево, его лоб тяжело падает на плечо сидящей рядом женщины, она ахает.

Охранник кажется раздраженным.

– Степан! – кричит он, и скоро в дверях появляется его товарищ в такой же фуражке. – Еще один.

Новый охранник забирается внутрь.

– Двигайтесь! – рявкает он, и поляки в углу с трудом поднимаются на ноги.

Херта отворачивается, когда советские солдаты поднимают безвольное тело и тащат его к двери. Когда они проходят мимо, Генек поднимает голову, но лица старика не видно, и он видит только руку, свисающую под неестественным углом, кожа болезненно желтая, цвета слизи. У двери охранники считают до трех и, крякнув, выбрасывают труп из поезда.

Херта прикрывает уши, боясь, что закричит, если услышит, как еще один труп ударяется о землю. Это третий, кого выкидывают таким образом. Словно мусор, оставляя гнить возле железнодорожных путей. Некоторое время у нее получалось отрешиться от этого, от этой гнусности. Она позволила себе стать бесчувственной. Иногда она притворялась, что все это фарс, что-то из фильма ужасов, и позволяла сознанию воспарить над телом, наблюдая за собой сверху. Иногда мысли совсем уносили ее из поезда, вызывая образ альтернативной реальности, обычно сохраненный из прошлого, из жизни в Бельско: роскошная синагога на улице Мая с богато украшенным неороманским фасадом и двумя башнями в мавританском стиле; вид на долину и прекрасный Бельский замок с горы Шиндзельня; ее любимый тенистый парк в паре кварталов от реки Бяла, где они с семьей устраивали пикники, когда она была маленькой. Она оставалась там, сколько могла, в окружении воспоминаний. Но на прошлой неделе, когда умер ребенок, маленькая девочка не старше племянницы Генека, Херта не выдержала. Девочка умерла от голода. У матери пропало молоко, она несколько дней ничего не говорила, просто молча сидела, склонившись над безжизненным свертком в руках. Однажды днем охранник заметил. И когда они отняли младенца у матери, остальные закричали: «Пожалуйста! Это несправедливо! Оставьте ее, пожалуйста!» Но охранники отвернулись и выбросили крошечное тельце из вагона, как и другие трупы, а мольбы узников скоро заглушил отчаянный вой женщины, чье сердце разорвали надвое, женщины, которая будет отказываться от еды, чье горе будет слишком невыносимым и чье безжизненное тело выбросят из вагона четыре дня спустя.

Именно тихий удар детского тельца о землю сломал Херту, и оцепенение сменилось ненавистью, которая горела так глубоко, что она думала, как бы не загорелись внутренние органы.

В вагон входит третий охранник с ведром воды и корзиной хлеба – твердыми как кора ломтиками размером с пачку сигарет. Генек берет один, отламывает кусочек и передает оставшееся Херте. Она качает головой, ее слишком тошнит.

Дверь закрывается, и в вагоне снова темно. Генек чешет голову, и Херта берет его за руку.

– Будет только хуже, – шепчет она.

Генек сутулится, не зная, что ему противно больше: что он заперт в мире неминуемого разложения или армия вшей, расплодившихся на его грязной голове. Он поправляет чемодан под собой и дышит через рот, чтобы избежать зловония смерти и гниения. В следующее мгновение его хлопают по плечу. До него дошла общественная жестянка с водой. Он вздыхает, макает хлеб в протухшую воду и передает жестянку Херте. Она делает маленький глоток и передает воду сидящему справа.

– Отвратительно, – шепчет Херта, вытирая рот тыльной стороной кисти.

– Это все, что у нас есть. Без нее мы умрем.

– Я не про воду. Про остальное. Про все.

Генек берет Херту за руку.

– Знаю. Нам нужно только слезть с поезда, а дальше мы справимся. Все будет хорошо.

В темноте он чувствует взгляд Херты.

– Будет?

Его охватывает уже знакомое чувство вины, когда Генек задумывается о том, что именно он несет ответственность за их пребывание здесь. Подумай он на секунду о возможных последствиях отказа от советского гражданства, поставь добровольно галочку в анкете в тот роковой день, все было бы по-другому. Они, скорее всего, до сих пор жили бы во Львове. Он упирается затылком в стену вагона. Тогда все казалось таким очевидным. Отказаться от польского гражданства было бы предательством. Херта клянется, что тоже не стала бы заявлять о своей лояльности Советам, что поступила бы точно так же, будь она на его месте, но если бы только можно было повернуть время вспять.

– Будет, – кивает Генек, глотая угрызения совести. Куда бы они ни направлялись, там должно быть лучше этого поезда.

– Будет, – повторяет он, желая хоть немного свежего воздуха. Хоть какой-то ясности.

Он закрывает глаза, мучимый ощущением беспомощности, которое угнездилось в нем, как горсть камней, с тех пор как они сели в вагон. Он его ненавидит. Но что тут сделаешь? Его остроумие, обаяние, привлекательность – все, на что он полагался всю свою жизнь, чтобы избегать неприятностей – какая от них польза сейчас? Он всего лишь раз улыбнулся охраннику, думая, что сможет задобрить его любезностями, так эта гнида пригрозила разбить его красивое личико.

Должен быть способ выбраться. Внутренности завязываются узлом, и Генека охватывает внезапный порыв молиться. Он не религиозен, безусловно, не проводит время в молитвах, не видит в этом смысла, по правде говоря. Но он также не привык чувствовать себя таким беззащитным. Если и бывает время просить о помощи, решает он, то оно наступило. Не повредит.

И Генек молится. Молится о том, чтобы их исход длиной в месяц подошел к концу; чтобы условия жизни в том месте, где они окажутся, когда им разрешат покинуть поезд, были приемлемыми; за здоровье свое и Херты; за благополучие родителей, за благополучие братьев и сестер, особенно Адди, которого он не видел больше года. Он молится о том дне, когда снова сможет быть вместе с семьей. Если война скоро закончится, фантазирует он, может быть, он увидит их в октябре, на Рош ха-Шану. Как здорово будет начать еврейский новый год вместе.

Генек молча повторяет свои молитвы, снова и снова, пока кто-то в вагоне не начинает петь. Гимн «Боже, храни Польшу». Остальные присоединяются, и песня звучит громче. Слова отдаются в темном сыром вагоне, Генек тихо подпевает:

– Прошу, Господи, храни Польшу. Храни нас. Храни наши семьи. Прошу.

Ноябрь 1939 года – июнь 1940 года. Более миллиона польских мужчин, женщин и детей депортированы Красной армией в Сибирь, Казахстан и Советскую Азию, где их ждут тяжелый физический труд, нищенские условия жизни, суровый климат, болезни и голод. Они умирают тысячами.

7 сентября 1940 года. Лондонский блиц. На протяжении пятидесяти семи ночей немецкие самолеты сбрасывают бомбы на столицу Великобритании. Более тридцати семи недель люфтваффе наносит авиаудары по пятнадцати другим британским городам. Отказываясь капитулировать, Черчилль приказывает Королевским военно-воздушным силам предпринимать непрерывные контратаки.

27 сентября 1940 года. Германия, Италия и Япония подписывают Тройственный пакт, создав альянс стран «оси».

3 октября 1940 года. Правительство Виши во Франции издает декрет – Statut des Juifs, – лишающий живущих во Франции евреев гражданских прав.

Глава 13

Адди

Виши, Франция

декабрь 1940 года

Адди меряет шагами тротуар перед ступеньками отеля «Дю Пар». Еще нет восьми часов утра, но он полон энергии, каждая клеточка его тела заряжена. Надо было поесть, понимает он, спасаясь от холода ходьбой. Похоже, это будет одна из самых холодных зим в истории Франции.

Из отеля выходит коротко стриженный светловолосый мужчина в костюме, и Адди на мгновение останавливается, вспоминая свежее фото Луиса Мартинса де Соуза Дантаса, которое видел в газете. Не он. Луис Мартинс де Соуза Дантас, бразильский посол во Франции, брюнет с крупными чертами лица. И более плотного телосложения. За прошедший месяц Адди выучил про него все, что мог. Судя по тому, что он выяснил, посол пользуется популярностью. Особенно его любят в Париже, где он является своеобразной знаменитостью в кругах светской и политической элиты. Соуза Дантас был переведен из Парижа в Виши после капитуляции Франции в июне – вместе с другими послами дружественных странам «оси» государств: Советского Союза, Италии, Японии, Венгрии, Румынии, Словакии. Его новый офис находится на бульваре Итез-Юни, но до Адди дошли слухи, что он ночует в отеле «Дю Пар» – и что он негласно, и незаконно, выдает евреям визы в Бразилию.

Адди смотрит на часы: почти восемь. Скоро откроется посольство. Он выдыхает сквозь сжатые губы, размышляя о последствиях, если его план не сработает. Что тогда? Как ни больно ему признавать, о возвращении в Польшу не может быть и речи. Франция в руках нацистов, невозможно не только получить транзитную визу, сама идея остаться на месте тоже кажется невозможной. В Европе, находящейся под контролем стран «оси», для него нет безопасного будущего.

Адди дважды подумал, прежде чем подать заявление на бразильскую визу, поскольку поговаривали, что бразильский квазифашистский диктатор Жетулиу Варгас симпатизирует нацистскому режиму. Но ему уже отказали в визах в Венесуэлу, Аргентину и, после двух дней ожидания в очереди, растянувшейся вокруг квартала американского посольства, в США. У него больше нет вариантов.

Конечно, бегство в Бразилию будет означать, что между Адди и его семьей ляжет целый океан, и эта мысль бесконечно мучает его. Уже тринадцать месяцев он ничего не слышал от мамы из Радома. Он часто задумывается, дошло ли до нее хоть одно из его писем, сочла бы она обидой или предательством его план покинуть Европу. «Нет. Конечно нет», – уверяет он себя. Мама хотела бы, чтобы он выбрался, пока может. К тому же, в Бразилии он будет не более недосягаем, чем в последние несколько месяцев во Франции. И все-таки уезжать, не будучи уверенным, что родные в безопасности, кажется неправильным, ведь они даже не знают про его план и как с ним связаться. Чтобы успокоить совесть, Адди напоминает себе, что, если ему удастся получить визу – и благодаря ей постоянный адрес, – он сможет направить всю свою энергию на поиски семьи, как только устроится где-нибудь в безопасности.

Если бы только добыть бразильскую визу было проще. Его первая попытка провалилась. Он десять часов прождал под ледяным дождем около посольства Бразилии вместе с десятками других отчаянно стремящихся заполучить разрешение отплыть в Рио, только чтобы одна из сотрудниц Соуза Дантаса извиняющимся тоном сообщила, что визы закончились. Адди вернулся в хостел и следующие несколько вечеров провел, лежа без сна и размышляя о том, каким образом убедить молодую женщину сделать исключение, но по ее глазам было видно, что ничто не заставит ее нарушить правила. Ему придется обратиться к ее начальству, к самому послу.

Адди репетирует свою просьбу, трогая лежащую в кармане бумагу – удостоверение от польского посольства в Тулузе, дающее ему разрешение эмигрировать в Бразилию, если Бразилия сочтет его достойным визы.

– Monsieur Souza Dantas, je m’appelle Addy Kurc, – повторяет он себе под нос, жалея, что не умеет говорить на родном для посла португальском. – Plaisir de vous rencontrer[48]. Вы чрезвычайно занятой человек, но, если уделите мне минуту вашего времени, я бы хотел рассказать вам, почему в ваших интересах выдать мне визу в вашу прекрасную страну.

Слишком напористо? Нет, он должен быть напористым. Иначе зачем Соуза Дантас станет тратить на него свое время? Если он сумеет рассказать про свое образование, свой опыт работы в электротехнике, посол отнесется к нему серьезно. Бразилия – развивающаяся страна – им должны быть нужны инженеры.

Поправляя шарф между лацканами пальто, Адди замечает свое отражение в одном из окон отеля, его тревога моментально отступает, когда он видит себя глазами посла. Он выглядит строго, собранно, профессионально. Костюм был правильным решением. Адди подумывал надеть военную форму, которую берет с собой, куда бы ни пошел. С солидными тремя лычками старшего сержанта, до которого его повысили вскоре после прибытия в Коломбе-ле-Бель, форма часто приходится кстати. Иногда он надевает ее под гражданскую одежду, на случай если понадобится быстро переодеться. Но в костюме он больше похож на себя и чувствует себя более уверенно. Кроме того, если бы он надел форму, то рисковал бы нарваться на расспросы Соуза Дантаса о том, как и где он демобилизовался. А этого, строго говоря, не было.

Для Адди процесс увольнения из армии совершился быстро и нетрадиционно. Он ушел вскоре после того, как Франция капитулировала и Германия приказала распустить французскую армию, кроме некоторых частей. Те, кто остался, переходили под власть Германии. Он подождал бы официального документа о демобилизации, но узнал, что с вступлением в действие недавнего гитлеровского «Декрета о евреях» французских евреев лишали всех прав, тысячами арестовывали и депортировали. Поэтому Адди решил не ждать ареста, а позаимствовал печатную машинку и документы о демобилизации у друга в качестве образца и состряпал собственные – опасный ход, но он чувствовал, что времени в обрез. Слава Богу, до сих пор его документы работали. Никто особо их не разглядывал, ни командир его подразделения, ни сотрудник польского посольства в Тулузе, где он просил разрешения эмигрировать из Польши, ни водитель французского военного грузовика, на котором он добрался до Виши. И тем не менее он не собирался испытывать удачу с Соуза Дантасом.

Услышав шаги на ступеньках сверху, Адди вытягивается по стойке «смирно» и разворачивается. К нему приближается широкоплечий джентльмен с крупным лицом, и Адди сразу же понимает: это он. Соуза Дантас. Все в мужчине просто и скромно: отутюженные темно-синие брюки и шерстяное пальто, кожаный портфель, даже походка его собранная, деловитая. Сердце Адди начинает биться чаще. Он прочищает горло.

– Сеньор Соуза Дантас, – окликает он, приветствуя посла у подножия лестницы крепким рукопожатием и приказывая замолчать голосу в голове, который напоминает, что ему уже отказали в бразильской визе. Что его никто не примет. Что этот план просто обязан сработать; это его единственный вариант.

«Сохраняй спокойствие, – напоминает себе Адди. – Этот мужчина может быть самым важным человеком в твоей жизни в данный момент, но ты не должен выглядеть отчаявшимся. Просто будь собой».

Глава 14

Халина

Река Буг, граница между немецкой и советской частями Польши

январь 1941 года

Халина поднимает подол шерстяного пальто и тыкает палку в воду, продвигаясь к противоположному берегу Буга. Студеная вода струится вокруг колен и тянет брюки вниз. Остановившись, Халина смотрит через плечо. Полночь миновала, но луна, полная и круглая, как шарлотка, все равно что прожектор на безоблачном небе: Халина прекрасно видит свою кузину Франку.

– Ты уверена, что в порядке? – спрашивает она, дрожа.

Веснушчатое лицо Франки напряженно сосредоточено. Она идет медленно, вытянув одну руку для равновесия, на второй висит плетеная корзинка, которую она крепко прижимает к боку.

– Я в порядке.

Халина предложила понести корзинку, но Франка упорствовала.

– Ты иди впереди, – сказала она, – проверяй ямы.

Халину волнует не столько сама корзина, сколько деньги внутри. Они завернули свои пятьдесят злотых в полосу пропитанного воском холста и просунули сверток в маленькую дырочку под обивку корзины, надеясь, что там они будут сохраннее и незаметнее в случае обыска. Наклонившись навстречу течению, Халина думает о том, какой малостью были пятьдесят злотых до войны. Новый шелковый шарф. Вечер в Большом театре в Варшаве. Теперь это продукты на неделю, билет на поезд, путь из тюрьмы. Теперь это надежда на спасение. Халина с силой вжимает палку в речное дно и делает следующий осторожный шаг, бело-голубое отражение луны танцует на волнах вокруг нее.

В своих письмах Адам убеждает, что во Львове ей будет лучше, что жизнь при Советах и близко не так плоха, как жизнь в Радоме под немцами, судя по ее описаниям. Халина знала, что он прав. Она терпеть не могла тесную маленькую квартирку в Старом городе, где Мила с Фелицией спали в одной спальне, ее родители – в другой, а сама она – на слишком маленькой кушетке в гостиной. Ее раздражало, что там не было холодильника и часто отключали воду на несколько дней. Они постоянно наступали друг на друга. И, что еще хуже, вермахт начал огораживать веревками соседние кварталы. Еще ничего не объявляли, но они строили гетто. Тюрьму. Скоро городских евреев полностью изолируют от неевреев. Если верить Исааку, другу, который служил в еврейской полиции, то же самое уже сделали в Люблине, Кракове и Лодзи. Евреям Радома еще разрешалось входить и выходить из Старого города, но все знали, что только вопрос времени, когда веревки заменят стенами и район будет заперт.

«Приезжай во Львов, и мы начнем все сначала, – писал Адам. – Белла нашла способ. Ты тоже сможешь. А потом мы заберем твоих родителей и Милу».

Начнем сначала. Звучало многообещающе, даже романтично, несмотря на обстоятельства. Теперь Халина была твердо уверена, что они с Адамом скоро поженятся. Однако она также знала, что совесть не позволит ей бросить родителей и сестру в Радоме, какими бы ужасными ни были условия жизни.

Неделями Халина говорила себе, что о Львове не может быть и речи. Но все изменилось, когда она получила письмо от Адама, в котором он просил ее встретиться с его товарищем на ступенях мавзолея Чаховского в определенное время в определенный день. С трепещущим сердцем она пошла на встречу и там узнала, что Адам завербовался в подполье.

– Он уже заработал репутацию лучшего подделывателя во Львове, – сказал его товарищ; он не назвал своего имени, а Халина не спрашивала. – Он хотел, чтобы вы знали, и просил, чтобы вы приехали во Львов. Думаю, есть смысл поехать, – добавил он, прежде чем исчезнуть на Костельной улице.

Должно быть, это те «новости», о которых упоминал Адам и которыми, конечно, не мог поделиться в письме. Халину это не удивило. Адам был самым скрупулезным человеком, которого она знала. «Безукоризненно», помнится, подумала она, когда он впервые показал ей один из своих архитектурных чертежей – вестибюль железнодорожного вокзала. Его линии были четкими и современными, эстетика идеальной практичности.

– Я стараюсь проектировать «без обмана», – сказал он, цитируя знаменитого модерниста и своего идола, Вальтера Гропиуса.

После этой новости Халина решила, что отправится во Львов. Она поехала бы и одна, но ее кузина Франка не позволила.

– Я еду с тобой, – заявила она, – хочешь ты этого или нет.

Родители пришли в ужас, это и понятно. Яков писал, что однажды ночью в конце июня из Львова пропал их брат Генек. О Селиме тоже ничего не было слышно. В Радоме тяжело, признавали родители, но они хотя бы вместе и обеспечены. И вообще, это казалось слишком рискованным, ведь евреям запрещено путешествовать под страхом смерти. Но Халина клялась, что найдет способ добраться до Львова невредимой, и обещала, что не задержится надолго.

– Адам говорит, что может найти мне работу, – сказала она. – Я вернусь в Радом через несколько месяцев с деньгами и удостоверениями, чтобы нам дышалось полегче. И с помощью Адама, – добавила она, – возможно, я смогу узнать, что случилось с Генеком и Хертой и Селимом.

Халина была настроена решительно, и Сол с Нехумой неохотно уступили, поскольку знали, что переубеждать ее бесполезно.

Вода подобралась к бедрам. Халина ругается, жалея, что ее рост не такой, как у Франки. Проклятье, холодно. Если станет еще глубже, ей придется плыть. Они с Франкой хорошо плавают – они вместе учились летом на озере под присмотром отцов, – но эта вода совсем не такая, как прекрасная вода в озере Гарбатка. Эта вода по-январски ледяная, черная как смоль и с сильным течением. Плыть в ней опасно. Они рискуют переохладиться. А корзина? Останется ли она сухой? Халина снова думает о деньгах, о том, чего стоило ее маме наскрести пятьдесят злотых. «Еще одной причиной больше добраться до Львова, пополнить наши сбережения. Холод – ерунда, – говорит она себе. – Это все часть плана».

Предыдущую ночь они провели в городе Лиски у Салингеров, друзей семьи, с которыми Халина впервые познакомилась в магазине тканей около десяти лет назад. Пани Салингер была единственной женщиной, которая могла сидеть и часами говорить о шелке. Нехума ее обожала и с нетерпением ждала ее визитов дважды в год, пока магазин не закрыли.

Небольшой городок Лиски стоит в пятнадцати километрах от Буга, объявленного линией раздела между немецкой и советской частями Польши. Пани Салингер сказала Халине и Франке, что мосты через реку с обоих концов охраняются военными и что самый безопасный способ пересечь реку – вброд.

– Река узкая, и мы слышали, что у Зосина неглубоко, – объяснила пани Салингер. – Но в Зосине полно нацистов, – предупредила она, – и сильное течение. Вам надо быть осторожными, чтобы не упасть. Вода ледяная.

Пани Салингер рассказала, что неделю назад ее племянник совершил такое же путешествие с той стороны.

– Юрек говорит, после того как переправитесь, вы можете идти вдоль реки на юг до Устилуга, а там поймать попутку до Львова.

Утром пани Салингер положила девушкам в корзинку небольшую краюху хлеба, два яблока и вареное яйцо – на что Халина воскликнула: «Пиршество!» – и, шепотом пожелав удачи, расцеловала их в обе щеки перед уходом.

Халина и Франка шли до Зосина проселочными дорогами, чтобы их не обнаружили и не допросили немецкие солдаты, и старались не слишком задумываться о том, что будет, если их поймают без аусвайсов[49], специальных разрешений, необходимых, чтобы путешествовать за пределы своего населенного пункта. Дорога заняла почти три часа. Они пришли в Зосин в сумерках и обыскали берег в поисках самого узкого места, потом подождали, пока стемнеет, и начали переправляться.

Выбранный ими участок реки не шире десяти метров, Халина полагает, что они почти на полпути к противоположному берегу.

– Все еще в порядке? – спрашивает она, опираясь на палку и снова оглядываясь через плечо.

Франка начала отставать. Она на мгновение поднимает голову и кивает, белки глаз подпрыгивают вверх и вниз в свете луны. Вернувшись к водной бездне перед собой, Халина замечает краем глаза вспышку. Маленький огонек. Она замирает, напряженно вглядываясь в ту сторону. На мгновение огонек исчезает, но потом она видит его снова. Точка. Две точки. Три! Фонарики. На востоке, между деревьями, окаймляющими поле на противоположном берегу. Должно быть, они принадлежат советским солдатам. Кто еще будет бродить по холоду в такое время ночи? Халина смотрит, заметила ли Франка, но подбородок кузины прижат к груди, она с трудом продвигается по реке. Халина прислушивается, но слышит только монотонное журчание воды. Она ждет еще минуту, в итоге решив ничего не говорить. «Нет причин паниковать», – говорит она себе. Не надо отвлекать Франку. Скоро они пересекут реку, а на твердой земле смогут затаиться и переждать, пока хозяева фонариков пройдут мимо.

Под ногами илистое дно уступает место камням, и через несколько шагов Халине кажется, что она идет по шарикам. Она подумывает повернуть назад и поискать место получше, помельче. Может быть, они смогут вернуться завтра или в какой-нибудь дождливый день, когда облака будут плотнее и будет легче скрыться. Но смысл? Неважно, где переходить, потому что они не знают местных глубин. Плюс у них нет знакомых в Зосине. Где они будут жить? Они замерзнут до смерти, если попробуют провести ночь на улице. Халина всматривается в линию деревьев. Слава Богу, огоньки исчезли. Им осталось пройти всего четыре метра, самое большее пять. «На русской стороне нам повезет больше», – уверяет она себя, двигаясь вперед.

– Мы на половине… – подает голос Халина, но ее прерывает резкое «Ой!» и отчетливый всплеск упавшего в воду тела.

Халина резко поворачивает голову и видит, как Франка исчезает под водой, ее губы сложены в идеальную «о», а крик заглушают волны.

– Франка! – ахает Халина, задерживая дыхание.

Проходит секунда, другая. Ничего.

Только журчание воды, покрытое рябью отражение луны и ночного неба, да несколько пузырьков на том месте, где стояла кузина. Халина лихорадочно рыщет глазами по реке, отчаянно высматривая движение.

– Франка! – шепчет она.

Наконец в нескольких метрах ниже по течению из воды выныривает Франка, хватая ртом воздух, пряди волос облепили лицо.

– Корзинка! – орет Франка, пытаясь дотянуться до бежевого круга, который всплыл перед ней. Она бросается к ручке, но течение слишком быстрое. Погружаясь и качаясь на бегущих волнах, корзина исчезает в темноте.

– Нет! – паника в голосе Халины рассекает воздух.

Не думая, она бросает палку, задерживает дыхание и, вытянув руки, ныряет в воду. Холод обжигает. Режет щеки, обнимает ее, словно доспех, и на мгновение она парализована, тело застывает, как влекомое потоком бревно. Подняв голову, Халина глотает воздух и яростно гребет, выгибая шею, чтобы удерживать голову над водой. Она едва видит корзину, ее ручка покачивается, как буй в бурном море, в нескольких метрах.

– Стой, – кричит за спиной Франка. – Оставь!

Но Халина гребет сильнее, мольбы кузины удаляются все дальше и дальше, пока не остается только дыхание и шум воды в ушах. Она отчаянно гребет, царапая колени о дно. Она могла бы встать, но знает, что если сделает это, то корзина уплывет. Двигая ногами по-лягушачьи, она не отводит глаз от корзины, сражаясь с охватывающим тело окоченением и желанием остановиться, поплыть к берегу и отдохнуть.

После небольшой излучины река становится шире, и на короткий миг течение ослабевает. Корзина замедляется, спокойно скользя в потоке, поверхность воды сейчас гладкая и блестящая, как лакированная крышка старого родительского «Стейнвея». Халина сокращает расстояние. Когда река сужается и течение снова набирает скорость, до корзины уже рукой подать. Выжимая из протестующих мышц последние капли сил, она выталкивает торс из воды и бросается вперед, вытянув руку и широко расставив пальцы.

Открыв глаза, она с удивлением обнаруживает корзину в руке. Ее отчаянный рывок с тем же успехом мог оказаться бесполезным, она ничего не чувствует. Халина опускает ноги и упирается ими в дно. Медленно встает и, держась поглубже в воде, чтобы сопротивляться течению, с трудом продвигается по скользким камням к дальнему берегу, так сильно сжимая ручку корзинки, что побелевшие пальцы начинает сводить и, выбравшись, приходится разжимать их свободной рукой.

На твердой земле Халина валится на грязный берег, тяжело дыша, сердце колотится в груди. Сев на корточки, она заглядывает в корзинку. Еды нет. Она просовывает пальцы под подкладку и чувствует сверток вощеной ткани. Злотые!

– Они здесь! – шепчет она, на мгновение забыв, как чудовищно замерзла.

Она снимает пальто и выбивает о валун, потом набрасывает обратно на плечи. Дрожь прокатывается по ней волнами. Скоро им понадобится найти укрытие.

Она спешит вверх по реке и через несколько минут слышит крик Франки.

– Я здесь! – окликает Халина, маша рукой, по телу еще гуляет адреналин.

Франка тоже перебралась через реку и бежит вдоль берега навстречу Халине. Халина победно поднимает корзину над головой.

– Мы потеряли еду, но злотые на месте! – широко улыбается она.

– Слава Богу! – Франка тяжело дышит, захлебываясь от радости. Она обнимает Халину обеими руками. – Я поскользнулась на камне. Прости! – она оглядывает Халину. – Посмотри на себя, ты похожа на мокрую кошку!

– Ты тоже! – отзывается Халина, и под стальным голубым светом, онемев от холода, помокшие и дрожащие с головы до ног, они смеются, сначала тихонько, потом громче, пока из глаз не брызгают слезы, теплые и соленые, и не перехватывает дыхание.

– Что теперь? – спрашивает Франка, когда они наконец успокаиваются.

– Теперь идем.

Халина берет Франку под руку, согревая дыханием свободную руку, и они идут на восток, к деревьям.

Но Франка почти сразу же останавливается.

– Смотри! – ахает она. Она больше не улыбается. – Фонари!

Их по меньшей мере шесть.

– Красная армия, – шепчет Халина. – Должно быть. Курва. Я надеялась, что они уже ушли. Наверное, услышали нас.

– Ты знала, что они там? – округляет глаза Франка.

– Не хотела тебя пугать.

– Что нам делать? Бежать?

Халина больно прикусывает щеку изнутри, чтобы не стучали зубы. Она тоже думала о побеге. Но что потом? Нет, они уже далеко зашли. Она расправляет плечи, решив оставаться сильной, по крайней мере внешне, ради Франки и ради себя.

– Мы обратимся к ним. Идем. Нам надо найти тепло. Может быть, они нам помогут.

Халина крепче стискивает локоть Франки и тянет ее вперед.

– Помогут? А если нет? Что, если они станут стрелять? Мы можем проплыть дальше по реке, спрятаться.

– И замерзнуть до смерти? Посмотри на нас: на таком морозе мы не протянем и часа. Смотри, они уже нас заметили. Все будет хорошо, просто сохраняй спокойствие.

Они робко идут навстречу созвездию мигающих фонариков.

Когда до солдат остается десять метров, один из темных силуэтов кричит:

– Стоять!

Халина медленно ставит корзинку у ног, и они с Франкой поднимают руки над головой.

– Мы союзники! – кричит Халина на польском. – У нас нет оружия!

Горло пересыхает, когда она насчитывает десять человек в форме. У каждого в одной руке длинный металлический фонарик, в другой винтовка, и все они направлены на Халину и Франку. Халина отворачивается в сторону, чтобы яркий белый свет не резал глаза.

– Я пришла искать своего жениха и брата во Львове, – говорит она, заставляя голос звучать ровно.

Солдаты подходят ближе. Халина смотрит на свою мокрую одежду, на Франку, которая трясется от холода.

– Пожалуйста, – говорит она, щурясь от света, – мы голодные и замерзаем. Не могли бы вы помочь нам найти еду, одеяло, какое-нибудь укрытие на ночь?

В свете фонариков ее дыхание вырывается сизыми облачками пара.

Военные окружают девушек. Один из них берет корзинку и смотрит внутрь. Халина перестает дышать. «Отвлеки его, – думает она. – Пока он не нашел злотые».

– Я бы предложила вам поесть, – продолжает она, – но к этому времени наше единственное яйцо подплывает к Устилугу.

Она театрально дрожит, стуча зубами, как кастаньетами. Солдат поднимает глаза, и она улыбается, пока он рассматривает ее лицо, потом Франку, оглядывает их мокрую одежду, пропитанную грязью обувь. «Он не старше меня», – понимает Халина. Может быть, даже младше. Лет девятнадцать-двадцать.

– Вы идете к семье. А она? – спрашивает молодой солдат на плохом польском, направив фонарик на Франку.

– Она…

– У меня во Львове мать, – говорит Франка, не дав Халине ответить. – Она очень больна, и о ней некому позаботиться.

Ее тон такой искренний, такой спокойный, что Халине приходится постараться, чтобы не выдать удивления. Франка – открытая книга, искусство притворства никогда ей не давалось. По крайней мере до сих пор.

Солдат молчит. Речная вода стекает с локтей девушек, капая на землю у их ног. Наконец солдат качает головой, и в его лице Халина видит намек на сочувствие и даже удивление. Она чувствует, как напряжение покидает шею, на щеки возвращается слабый румянец.

– Идемте с нами, – приказывает солдат. – Почистите картошку, переночуете в нашем лагере. Утром обсудим, можно ли вам уйти.

Он отдает корзину Халине. Она неспешно принимает ее и вешает на локоть, потом наощупь находит руку Франки, и они идут на север в сопровождении мужчин в форме. Никто не говорит. Воздух полон только ритмом их шагов – топотом тяжелых ботинок и хлюпаньем мокрых подошв по траве. Через несколько минут Халина поглядывает на Франку, но кузина смотрит только вперед с ничего не выражающим лицом. И только потому, что Халина слишком хорошо ее знает, она видит легкое подрагивание ее челюсти. Франка в ужасе. Халина сжимает ее ладонь, давая понять, что все будет хорошо. По крайней мере она на это надеется.

Они идут почти час. Адреналин рассасывается, и Халина может думать только о холоде – о боли в суставах, в кистях рук и ступнях, и в кончике носа, который больше не мерзнет, а горит. Интересно, беспокоится она, можно ли получить обморожение, когда двигаешься? Придется ли ей ампутировать нос, если после прихода в лагерь он почернеет? «Хватит», – говорит она себе, заставляя себя думать о другом.

«Адам. Думай об Адаме». Она представляет себя у двери его квартиры во Львове, как обнимает его за шею и рассказывает о падении Франки, о своем собственном ледяном заплыве по Бугу. Когда она повторяет это в уме, получается безрассудно. О чем она думала, ныряя в воду вот так? Поймет ли Адам? Она уверена, что родители не поняли бы, но он поймет. Может быть, даже восхитится ее поступком.

Халина бросает взгляд на солдата справа. Он тоже молод. Чуть старше двадцати. И тоже замерз. Он дрожит под своей армейской шинелью и выглядит плачевно, словно предпочел бы оказаться где угодно, только не здесь. Наверное, думает Халина, за большими винтовками и придающей важности формой эти юноши безобидны. Может быть, они с таким же нетерпением, как и она, ждут, когда закончится война. Она могла бы поклясться, что один из них, самый высокий, украдкой посматривает на Франку. Ей знакомы такие взгляды, отчасти любопытство, отчасти желание, обычно они направлены на нее. Халина решает включить обаяние. Она похвалит патриотизм солдат, с улыбкой убедит их, что в их же интересах отпустить их восвояси. Может быть, Франка пофлиртует немного с высоким, пообещает писать, поцелует на прощание. Поцелуй! Как давно она не ощущала губы Адама на своих. Кровь Халины немного теплеет, когда она убеждает себя, что ее план сработает. Конечно, им придется быть начеку, но она получит то, что хочет – всегда получает; в этом она лучшая.

Это их третья ночь во временном лагере. Под шерстяным одеялом в палатке Халина слушает, как Франка и Юлиан шепчутся у костра. Халина покинула парочку несколько минут назад, оставив их сидеть у гаснущего костра. Зимняя шинель Юлиана была наброшена на плечи Франки. Франка еще раз удивила Халину своим кокетством. Халина видела, какой она была раньше с мальчиками. Рядом с объектом влюбленности или с тем, на кого она хотела произвести впечатление, Франка частенько размахивает руками. Определенно, изумляется Халина, у нее не возникает таких проблем с юношами, когда она притворяется. Интересно, поймет ли Юлиан со временем, что он всего лишь высокая кочка на дороге, которая, молится она, приведет их во Львов.

Она надеялась, что к этому времени они будут уже далеко. Последние дни выдались утомительными. Солдаты обращались с ними с грубоватой учтивостью, но Халина слишком остро осознавала, что они с Франкой – две хорошенькие девушки далеко от дома, в окружении одиноких мужчин; ее беспокоит, что может случиться, если солдаты решат отринуть вежливость. Пока что Юлиана, кажется, устраивают разговоры.

Халина дышит на пальцы, шевелит пальцами ног, чтобы согреть их. Одеяло помогает, но она все равно сильно мерзнет. Ее одежда наконец высохла, и она не решается снимать ее на ночь, нужен каждый слой. Закрыв глаза и дрожа, она погружается в полудрему, только чтобы через несколько минут проснуться от того, что в палатку кто-то вползает. Она резко садится, инстинктивно сжав кулаки, ожидая увидеть силуэт пришедшего за ней советского солдата. Но это всего лишь Франка. Халина вздыхает и ложится обратно.

– Ты меня напугала, – шепчет она с колотящимся сердцем.

– Извини.

Франка забирается под одеяло и натягивает его на головы, чтобы никто не услышал их разговор.

– Юлиан сказал мне, что вытащит нас отсюда, – шепчет она. – Завтра. Сказал, что уже разговаривал с капитаном о том, чтобы нас отпустили, – Халина слышит в голосе Франки облегчение. – Он сказал, что утром подвезет нас до ближайшей железнодорожной станции.

– Отличная работа, – шепчет Халина.

– Я пообещала, что буду поддерживать связь.

Халина улыбается:

– Ну еще бы.

– Знаешь, он не так уж плох, – говорит Франка, и Халина не сразу понимает, шутит Франка или действительно прониклась к нему. – Можешь представить меня с Юлианом? Наши дети будут гигантами, – говорит она, и эта мысль вызывает у девушек приступ приглушенного смеха.

– Лучше не буду, – наконец говорит Халина, опуская одеяло им до подбородков. Она переворачивается на бок и тесно прижимается к Франке.

– Я шучу, – шепчет Франка.

– Знаю.

Халина закрывает глаза, позволяя мыслям перенестись, как это бывает в темноте, к Адаму. Какими будут их дети? Преждевременно загадывать так далеко, но она не может удержаться. Она надеется, что завтра они с Франкой отправятся в путь. Наконец-то. «Еще одна ночь, Адам. Я иду к тебе».

Часть вторая

Глава 15

Адди

Средиземноморье

15 января 1941 года

На пирсе не протолкнуться. Кто-то кричит, охваченный паникой, пока проталкиваются к трапу, кто-то говорит только шепотом, как будто повышение голоса может лишить их привилегии сесть на корабль – одно из последних пассажирских судов, как им сказали, которому разрешено покинуть Марсель с беженцами на борту. Адди монотонно движется вместе с толпой, сжимая в одной руке вещмешок из коричневой кожи, а в другой – билет во второй класс в одну сторону. Январский холод кусает щеки, но он едва его замечает. Каждые несколько минут он вытягивает шею и осматривает толпу, молясь увидеть знакомое лицо. Невозможное желание, но он продолжает цепляться за ничтожную вероятность, что мама получила его последнее письмо и вместе с семьей добралась до Франции. «Чего бы это ни стоило, – писал он, – пожалуйста, доберитесь до Виши. Там есть человек по фамилии Соуза Дантас. Он тот, с кем вам нужно поговорить насчет виз». Он приложил подробные адреса Соуза Дантаса, и в отеле, и в посольстве. Адди вздыхает, понимая, каким нелепым сейчас выглядит его план. Уже пятнадцать месяцев он ничего не слышал от мамы. Даже если она получила письмо, каковы шансы, что вся семья выберется из Польши? Если по счастливой случайности маме и удалось бы найти способ уехать, она никогда не оставит остальных, это-то он знает.

С каждым шагом к трапу узел в груди Адди затягивается сильнее. Он подносит ладонь к ребрам слева, туда, где болит. Под пальцами он чувствует биение сердца, пульс, словно часы, отсчитывает секунды до его исчезновения с континента. До того, как океан разлучит его с теми, кого он любит больше всего. Что еще хуже, группа польских беженцев, которых он встретил на пирсе, – те, кому повезло не потерять связь с оставшимися дома семьями, – описывают то, что им известно о положении в их стране, в выражениях, которые Адди даже представить не может: перенаселенные гетто, публичные избиения, евреи, тысячами умирающие от холода, голода и болезней. Одна молодая женщина из Кракова рассказала Адди, что ее мужа, профессора поэзии, забрали вместе с десятками городских интеллигентов к стене Вавельского замка, там выстроили в ряд и расстреляли. После чего, сказала она, их тела скатили вниз по холму и бросили в Вислу. Адди обнимал ее, пока она рыдала у него на плече, а потом изо всех сил старался стереть этот образ из памяти. Это было слишком невыносимо.

Постепенно продвигаясь к кораблю, Адди определяет языки, на которых говорят вокруг: французский, испанский, немецкий, польский, голландский, чешский. Большинство его собратьев-пассажиров несут маленькие мешки, как у него, в них горстка вещей, с которыми они надеются начать новую жизнь. В мешке Адди лежит свитер с высоким горлом, рубашка с воротником, майка, запасная пара носков, частый гребень, маленький кусок армейского мыла, немного бечевки, бритва, зубная щетка, ежедневник, три блокнота в кожаных обложках (уже заполненные), его любимая граммофонная пластинка с полонезом Шопена соч. 40 № 1 и фотография родителей. В кармане рубашки у него наполовину заполненный блокнот, в кармане брюк – несколько монет и мамин носовой платок. Полторы тысячи злотых и две тысячи франков – все его сбережения – хранятся в бумажнике из змеиной кожи вместе с шестнадцатью документами, которые он собрал, чтобы покинуть армию и заполучить визу в Бразилию.

Встреча Адди с послом Соуза Дантасом в Виши была короткой.

– Оставьте свой паспорт у моего секретаря, – сказал Соуза Дантас, когда они отошли на достаточное расстояние от отеля, чтобы их не могли подслушать. – Скажите ей, что это я вас отправил, и приходите за ним завтра. Ваша виза будет ждать вас в Марселе. Она будет действительна девяносто дней. Около двадцатого января в Рио отплывает корабль, по-моему, «Альсина». Не знаю, когда будет, и будет ли, другой. Вы должны попасть на него. После прибытия в Бразилию вам потребуется обновить визу.

– Конечно, – сказал Адди, поблагодарив посла и потянувшись за бумажником. – Сколько я вам должен?

Но Соуза Дантас только покачал головой, и тогда Адди понял, что посол рискует своей работой и своей репутацией не ради денег.

На следующий день Адди забрал паспорт. Сверху рукой посла было написано: «Действительна для поездки в Бразилию». Он поцеловал слова и руку секретарши Соуза Дантаса, похватал пожитки и поехал на попутках на юг. Он надел военную форму, надеясь, что она поможет ему поймать машину; поездом было бы быстрее, но он хотел избежать контрольно-пропускных пунктов на станциях.

По прибытии в Марсель Адди сразу же отправился в посольство, где, поразительно, его ожидала виза. На ней стоял номер 52. Он долго смотрел на нее, потом убрал в паспорт и почти побежал в порт. Завидев огромный черный корпус «Альсины», нависающий над бухтой, он одновременно засмеялся и заплакал, переполненный надеждой и предвкушением того, что принесет свободный мир, и убитый горем от того, что приходится покидать Европу, а вместе с ней и родных.

– Вы не знаете, в ближайшие месяцы в Бразилию поплывут еще корабли? – спросил он в морской конторе.

– Сынок, – покачал головой сотрудник в окошке, – считай, что тебе повезло отплыть на этом.

Он оказался прав. Все меньше и меньше судов получали разрешение плыть в Америку. Но Адди отказывался расставаться с надеждой. Вторую половину дня он провел в углу кафе, составляя письмо матери.

«10 января 1941 года.

Дорогая мама, молюсь, чтобы мои письма дошли до тебя и чтобы у тебя и остальных все было хорошо. Я купил билет в Бразилию, на судно под названием «Альсина». Мы отплываем через пять дней, 15 января, в Рио-де-Жанейро. Капитан рассчитывает достичь Южной Америки через две недели. Как только мы прибудем, я сразу же напишу адрес, чтобы вы могли со мной связаться. Помни, что я говорил про посла Соуза Дантаса в Виши. Пожалуйста, береги себя. Считаю минуты до того, как получу весточку от вас.

Люблю всегда, Адди».

Перед тем как уйти из кафе, Адди зашел в туалет и переоделся из формы в костюм. Но вместо того чтобы сложить форму в мешок, как он обычно делал, он скомкал ее и сунул в мусорное ведро.

Каюта Адди очень маленькая. Он снимает ботинки и протискивается боком, стараясь не задеть расшатанную койку, чье обшитое ореховым шпоном изголовье и желтое махровое покрывало которой знавали лучшие времена. Напротив продавленного матраса стоит маленькая скамейка красного дерева и несколько узких полок. Адди ставит ботинки на нижнюю полку, а мешок – на скамейку, вешает пальто и шляпу на крючок на двери в ванную, затем заглядывает туда. Ванная – причина, по которой он потратился на второй класс, – тоже невозможно маленькая. Душевая лейка на металлическом шланге, прикрепленном к стене над унитазом, и маленькое круглое зеркало над крошечной фарфоровой раковиной. Кожа Адди зудит при мысли о горячем душе – с последнего прошла почти неделя. Он тут же раздевается.

Сложив рубашку, жилет и брюки аккуратной стопкой на кровати, он берет мыло, гребень и бритву и заходит в ванную в нижнем белье и в носках. Он вставляет лейку в держатель на стене и поворачивает металлический рычаг в положение «горячая». Напор слабый, но вода теплая, и Адди чувствует, как расслабляется напряжение в плечах. Напевая, он трет себя, вместе с нижним бельем, пока не получает достаточно пены, потом медленно поворачивается по кругу, ополаскиваясь. Когда на трусах не остается пены, он снимает их и вешает над раковиной, потом снова намыливается и позволяет воде омыть его голую кожу, прежде чем выключить душ. Он тянется за одиноким белым полотенцем, висящим на перекладине на двери ванной и вытирается, продолжая напевать. Возле зеркала он чистит зубы, расчесывает волосы и бреется, проводя пальцами по линии челюсти и внимательно глядя, не пропустил ли чего. Наконец он выжимает свои влажные трусы и, смастерив из принесенной бечевки бельевую веревку, вешает их сушиться. Надев сменное белье и костюм, он улыбается: он чувствует себя заново родившимся.

На палубе Адди пробирается на нос сквозь толпу беженцев, кивая в знак приветствия и улавливая обрывки разговоров. «Вы слышали, Самора на борту?» – спрашивает кто-то, когда он проходит мимо. Адди интересно, узнает ли он Самору, если столкнется с ним. Наверняка бывший президент Испании купил билет в первый класс, палубой выше. Большинство разговоров, которые слышит Адди, о том, сколько изобретательности и неустанных усилий потребовалось, чтобы получить визы. «Простоял в очереди восемнадцать дней подряд». «Заплатил работнику посольства». «Ужасно, что приходится оставить сестер».

Некоторые высказывают предположения о том, сколько всего беженцев на борту: «Я слышал, шесть сотен… судно рассчитано на триста… не удивительно, что оно так переполнено… беднягам в третьем классе, должно быть, совсем тяжко». На палубе второго класса тесно, но это не идет ни в какое сравнение с самым нижним уровнем.

Примерно половина беженцев, которые встречаются Адди, евреи, некоторые из них упоминают имя Соуза Дантаса. «Если бы не посол…» Остальные – испанцы, бегущие от режима Франко, французские социалисты и так называемые дегенеративные художники и прочие «нежелательные элементы» со всей Европы – все они ищут убежища в Бразилии. Многие оставили семьи: братьев и сестер, родителей, кузенов, даже взрослых детей, – и ни одна душа не знает, что готовит им будущее. Но, несмотря на неопределенность, когда все поднялись на борт, общее настроение изменилось на счастливое предвкушение. «Альсина» должна отплыть в пять часов вечера, и в воздухе носится аромат надежды и свободы.

Адди проходит вдоль всего судна до носа, где обнаруживает темно-синюю дверь с латунной табличкой, и радуется своей удаче: «Salon de Musique, premiere classe». Музыкальный салон! Затаив дыхание, он берется за ручку и с грустью обнаруживает, что дверь заперта. «Может, кто-нибудь откроет ее», – говорит он себе, отступая к поручням и наблюдая за прогуливающимися мужчинами и женщинами. И действительно, через несколько минут синяя дверь распахивается, и из нее выходит молодой член экипажа в белой форме. Адди ждет, пока тот исчезнет в толпе, и успевает остановить дверь носком ботинка за миг до того, как она закроется. Внутри он видит лестницу и поднимается, перешагивая через две ступеньки.

В салоне пусто. Пол из вишневого дерева поблескивает между пересекающимися ковровыми дорожками из красной, золотистой и синей шерсти. Окна от пола до потолка, выходящие на правый борт, открывают вид на порт, а на противоположной стене висят зеркала, делая помещение больше, чем на самом деле. По углам стоят полированные деревянные колонны, а широкий арочный проем ведет, по предположениям Адди, в каюты первого класса. Кожаный диван, несколько круглых столиков и дюжина стульев в одном конце салона, а в другом конце, в углу – сердце Адди подпрыгивает в груди – концертный рояль «Стейнвей».

Адди направляется к инструменту, рассматривая его. Изготовлен, предположительно, в начале века, до Великой депрессии, когда производители переключились на кабинетные рояли. Адди дует на крышку и моргает, когда над инструментом поднимается облачко пыли, сверкая в солнечном свете. Рядом изящный круглый табурет с резными ореховыми ножками и литыми лапами в форме дельфинов так и манит сесть. Адди мягко вращает табурет, чтобы настроить высоту, и опускается на гладкое, слегка потертое сиденье. Он поднимает крышку рояля и опускает руки на клавиши, неожиданно переполненный ностальгией по дому. Повернув щиколотку, он заносит мысок над правой педалью. Прошло много месяцев с тех пор, как он мог позволить себе роскошь играть, но он даже не сомневается, что исполнит первым.

В салоне звучат первые ноты вальса Шопена фа минор, Адди наклоняет голову вперед и закрывает глаза. В тот же миг ему двенадцать лет, он сидит за родительским роялем в Радоме, где они с Халиной и Милой по очереди репетировали по часу каждый день после школы. После достаточной подготовки они выучили Шопена, чье имя в доме Курцей было почти священным. Адди до сих пор помнит чувство удовлетворения, наполнившее сердце, когда он сыграл свой первый этюд без единой ошибки.

– Маэстро Шопен гордился бы, – тихо сказала мама, похлопав его по плечу.

Когда Адди открывает глаза, то с удивлением обнаруживает, что вокруг собралась небольшая толпа. Все зрители одеты очень изысканно. На женщинах шляпки-колокол и элегантные пальто с бобровыми воротниками, на мужчинах мягкие фетровые шляпы, котелки и сшитые на заказ костюмы-тройки. В воздухе витает аромат одеколона – приятное отличие от застоявшегося запаха пота, пронизывающего места общего пользования на палубе ниже. Беженцы другого класса, да, но Адди знает, что все пассажиры корабля, даже одетые в шикарные меха и твид, одинаково бегут от ужасной судьбы.

– Bravo! Che bello[50], – сияет улыбкой итальянец сзади, когда по салону проносится последняя нота.

– Encore![51] – восклицает женщина рядом.

Адди улыбается и поднимает руки.

– Pourquoi non?[52] – пожимает он плечами. Его не надо просить дважды.

Когда он заканчивает одно произведение, его просят исполнить следующее, и с каждым разом слушателей, как и энтузиазма, становится все больше. Он играет классику: Бетховена, Моцарта, Скарлатти. Вспотев, он снимает пальто, расстегивает воротник рубашки. Зрители продолжают прибывать, он переключается на популярные мелодии своих любимых американских джазовых композиторов: Луи Армстронга, Джорджа Гершвина, Ирвинга Берлина. Во время Caravan Дюка Эллингтона звучит корабельный гудок.

– Мы отплываем! – вопит кто-то.

Адди завершает Caravan импровизацией и встает. Салон гудит от разговоров. Адди берет пальто и вместе с толпой выходит на правый борт, чтобы посмотреть, как «Альсина» отходит от пристани, рыча двигателями. Снова звучит гудок, длинное, гортанное прощание, которое на несколько секунд зависает в воздухе, прежде чем уплыть в море.

И вот они двигаются, сначала медленно, словно в замедленной съемке, навстречу оранжевому солнцу, висящему низко над сверкающими водами Средиземного моря. Несколько человек ликуют, но большинство, как и Адди, просто смотрят. Корабль движется на запад, мимо роскошного дворца Фаро, построенного Наполеоном Третьим в девятнадцатом веке, мимо фортов из розового камня и одинокого маяка у входа в Старый порт. К тому времени как «Альсина» выходит в более глубокие воды, солнце село и море скорее черное, чем голубое. Судно заворачивает к югу, и окружение меняется на бесконечную гладь открытого моря. Где-то за горизонтом, понимает Адди, пока корабль набирает скорость, находится Африка. А еще дальше Америка. Он оборачивается через плечо на длинный пенный след, тающий позади них, и миниатюрный Марсель.

– Адью до поры, – шепчет он, когда город исчезает.

Они находятся в море больше недели, и он уже постоянный посетитель музыкального салона первого класса, который превратился в своеобразный концертный зал – сцену, где каждый вечер собираются пассажиры, чтобы петь, танцевать, играть на разных инструментах, место, где они могут потеряться в музыке, искусстве и хотя бы на время забыть про мир, который оставили позади. Рояль выкатили из угла на середину помещения, несколько рядов стульев установили полукругом, появились и другие инструменты: африканский барабан, альт, саксофон, флейта. Количество музыкальных талантов на борту поражает. Однажды вечером Адди чуть не упал с табурета, когда поднял глаза и увидел в толпе не только братьев Кранц – он вырос, слушая их концертное фортепиано по радио, – но рядом с ними первоклассного польского скрипача, Генрика Шеринга. Сегодня, прикидывает Адди, в салоне собралось больше сотни человек.

Но он видит только ее.

Она сидит справа и наискосок от него, во втором ряду, рядом с женщиной с такими же светлыми глазами, матовой кожей и самоуверенным, властным выражением лица. Без сомнения, мать и дочь. Адди напоминает себе, что пялиться неприлично. Прочистив горло, он решает, что финальной мелодией вечера будет его собственное «Письмо». Время от времени он поглядывает на нее. На борту десятки хорошеньких женщин, но эта другая. Ей не больше восемнадцати. На ней белая блузка с воротником, а в вырезе сверкает нитка жемчуга. Ее пепельные волосы с холодной завивкой собраны в свободный узел на затылке. Интересно, откуда она и как он не замечал ее раньше. Он решает, что представится до конца вечера.

Адди завершает свое выступление поклоном, и салон разражается аплодисментами, пока он встает из-за рояля. Петляя по тесному залу, он снова поглядывает на девушку, и их взгляды встречаются. Адди широко улыбается, сердце несется вскачь. Она отвечает на улыбку.

Уже полночь, когда Зембиньский, режиссер и актер, которого публика тоже полюбила, наконец завершает вечер сценическим исполнением стихов Виктора Гюго из сборника «Внутренние голоса». Толпа начинает расходиться, и Адди тихо ждет у самого арочного прохода к каютам первого класса, отводя глаза, чтобы проходящие мимо не завели с ним разговора, – не самое легкое задание. Через несколько минут появляется девушка с матерью. Адди расправляет плечи и, когда они проходят мимо, протягивает руку матери.

– Вот что отличает джентльменов от мальчиков, – когда-то сказала ему Нехума. – Только когда мать одобрит, ты можешь представиться ее дочери.

– Bonsoir, Madame[53]… – начинает Адди, не убирая руки.

Мать девушки резко останавливается, с виду раздраженная тем, что ее побеспокоили. Ее осанка, расправленные плечи и крепко сжатые губы напоминают Адди его старую учительницу музыки в Радоме – потрясающую женщину, чьи жесткие стандарты сподвигли его стать тем музыкантом, каким он является сегодня, но с которой он не пожелал бы выпить. Женщина неохотно принимает его руку.

– Лоубир, – говорит она с легким акцентом, ее льдисто-голубые глаза осматривают Адди. – De Prague[54], – говорит она, наконец глядя ему в глаза.

У нее вытянутое лицо, губы накрашены пурпурной помадой. Они из Чехословакии.

– Адди Курц. Plaisir de vous rencontrer[55].

Интересно, насколько хорошо они понимают французский.

– Plaisir, – отвечает мадам Лоубир и после секундного молчания поворачивается к дочери. – Puis-je vous présenter ma fille, Eliska[56].

Элишка. Теперь Адди видит, что ее блузка из тонкого льна, а темно-синяя юбка до колен из дорогого кашемира. Мама была бы впечатлена, думает он, и сглатывает знакомое чувство, беспокойство, которое сжимает сердце каждый раз, когда его мысли обращаются к маме. «Сейчас ты ничего не можешь сделать, – говорит он себе. – Напишешь ей еще раз из Рио».

Элишка протягивает руку. Ее глаза, бледно-голубые, как у матери, снова встречаются с Адди.

– Votre musique est très belle[57], – говорит она, глядя ему в глаза.

Ее французский идеален, а рукопожатие крепкое. Ее уверенность одновременно и привлекает, и пугает Адди. Он понимает, что эта девушка больше, чем красивое личико. Он отпускает ее руку и тут же жалеет об этом. Прошел целый год с тех пор, как он ощущал женское прикосновение – он не понимал, как ему этого не хватало. Кончики пальцев наэлектризованы. Наэлектризовано все тело.

– На борту вас прозвали конферансье, вы знаете?

Элишка улыбается, и в уголках ее губ появляются две маленькие ямочки. Она подносит руку к жемчужинам у себя на ключице.

– Так я слышал, – отвечает Адди, отчаянно стараясь не выглядеть смущенным. – Рад, что вам нравится рояль. Музыка всегда была моей страстью.

Элишка кивает, продолжая улыбаться. Ее щечки раскраснелись, хотя, кажется, румян на ней нет.

– Прага – очаровательный город. Значит, вы из Чехословакии, – говорит Адди, отрывая взгляд от Элишки и обращаясь к ее матери.

– Да, а вы?

– Я из Польши.

Как удар в живот. Адди даже не знает, существует ли еще его родина. И снова он отгоняет беспокойство, не давая испортить момент.

Мадам Лоубир морщит нос, как будто собираясь чихнуть. Польша явно не тот ответ, которого она ожидала или, возможно, на который надеялась. Но Адди все равно. Он переводит взгляд с матери на дочь, в голове теснится шквал вопросов. «Как вы оказались на «Альсине»? Где ваша семья? Где мсье Лоубир? Какая ваша любимая песня? Я разучу ее и сыграю сотню раз, если завтра вы снова будете сидеть и смотреть на меня!»

– Что ж, – произносит мадам Лоубир с натянутой улыбкой, – уже поздно. Нам пора спать. Спасибо за чудный концерт.

Коротко кивнув Адди, она берет дочь под руку, и они уходят через арку к своей каюте, каблуки их лакированных туфель с застежками на щиколотках глухо стучат по паркету.

– Bonne nuit[58], Адди Курц, – желает Элишка через плечо.

– Bonne nuit! – отвечает Адди несколько громче, чем принято.

Он каждой клеточкой желает, чтобы Элишка осталась. Может, попросить ее? Было так приятно флиртовать с ней. Так… нормально. Нет, он подождет. «Имей терпение, – говорит он себе. – В другой вечер».

Глава 16

Генек и Херта

Алтынай, Сибирь

февраль 1941 года

Ничто не могло подготовить Генека и Херту к сибирской зиме. Все покрыто льдом. Земляной пол бараков. Солома на их сколоченной из бревен кровати. Волоски в носах. Даже плевок замерзает до того, как упадет на землю. Чудо, что на дне колодца еще есть вода.

Генек спит в одежде. Сегодня на нем ботинки, шапка, пара перчаток, которые он купил, когда в октябре выпал первый снег, и зимнее пальто – счастье, что он в последнюю минуту додумался взять его с собой из Львова, – и все равно ему больно от холода. Эта боль вездесущая. Она совсем не похожа на ноющую боль между лопаток после долгих часов работы топором, а скорее на глубокую бесконечную пульсацию, идущую от самых пяток вверх по костям ног к животу, а оттуда расходящуюся по рукам, вызывая судорожную непроизвольную дрожь во всем теле.

Генек сгибает и разгибает пальцы рук и сжимает пальцы ног, испытывая тошноту при мысли о потере хотя бы одного. Почти каждый день, начиная с ноября, кто-нибудь в лагере, проснувшись, обнаруживает почерневший от обморожения палец. В таких случаях часто не остается выбора, кроме как позволить собрату-заключенному ампутировать его. Генеку однажды довелось видеть, как мужчина корчился от боли, пока ему отпиливали мизинец на ноге тупым лезвием карманного ножа. Тогда он чуть не упал в обморок. Он прижимается ближе к Херте. Кирпичи, которые он нагрел у огня и, завернув в полотенце, положил в ноги, уже остыли. Его подмывает подкинуть еще дров, но они уже потратили два положенных полена, а выбираться наружу во время дежурства Романова, чтобы украсть дополнительное из поленницы, слишком рискованно.

Эта забытая Богом земля ополчилась на них. Шесть месяцев назад, когда они только прибыли, стояла такая жара, что воздух с трудом проходил в легкие. Генек никогда не забудет день, когда их поезд наконец со скрежетом остановился и двери распахнулись, явив сплошной сосновый лес. Генек спрыгнул на землю, сжимая в одной руке кулак Херты, а в другой свой чемодан, на голове кишели вши, кожа на позвоночнике покрылась струпьями от того, что сорок два дня и ночи приходилось опираться на шершавую деревянную стену вагона. «Хорошо», – подумал он, осматривая окрестности. Они оказались одни посреди леса, немыслимо далеко от дома, но по крайней мере здесь можно было размять ноги и сходить в туалет не при всех.

Два дня они шли пешком по раскаленной августовской жаре, обезвоженные и теряющие сознание от голода, прежде чем вышли на поляну с длинными одноэтажными бараками из бревен, которые, казалось, строили второпях. Их измученные тела дурно пахли и были липкими от пота. Когда они наконец поставили свои чемоданы на землю, Романов, черноволосый охранник со стальными глазами, приставленный к их лагерю, поприветствовал их несколькими тщательно подобранными словами.

– Ближайший город в десяти километрах к югу. Местных жителей предупредили о вашем приезде. Они не захотят иметь с вами никаких дел. Это, – рявкнул он, показывая на землю, – ваш новый дом. Здесь вы будете работать, здесь вы будете жить; вы больше никогда не увидите Польшу.

Генек отказывался верить этому: не может быть, чтобы Сталину такое сошло с рук, говорил он себе. Но когда дни превратились в недели, а затем в месяцы, бремя неизвестности в отношении их будущего начало подрывать его уверенность. Неужели это все? Неужели так им суждено провести свои жизни, валя лес в Сибири? Неужели они, как и обещал Романов, никогда не увидят дом? Если это так, Генек не был уверен, что сможет с этим жить. Потому что не проходило ни дня, чтобы он не вспоминал, что именно из-за него они оказались в этом ужасном лагере, – правда, которая давила на него так сильно, что он боялся, что скоро сломается.

Однако больше всего Генека мучает то, что теперь он несет ответственность не только за свою жену. Тогда она этого не знала, но, когда они покидали Львов, Херта была беременна. Разумеется, это оказалось сюрпризом, который они отпраздновали бы, если бы жили в Польше. Но к тому времени, когда они это узнали, они уже несколько недель теснились в вагоне поезда. Перед самым арестом Херта обмолвилась, что у нее задержка, но учитывая стресс, с которым они столкнулись, это не показалось им странным. Через месяц менструация так и не началась. Еще через шесть недель Херта, несмотря на недоедание, раздалась в талии достаточно, чтобы беременность стала очевидной. Теперь до рождения их ребенка осталось всего несколько недель – посреди сибирской зимы.

Включается репродуктор, шипя помехами в морозном воздухе. Генек вздрагивает и рычит. Целыми днями до самой ночи репродукторы изрыгают пропаганду; можно подумать, бесконечные громкие лозунги убедят узников, что коммунизм – решение их проблем. Фанатичная революционная идеология льется им в уши весь день, и теперь почти свободно владеющий русским Генек понимает большую часть вздора, поэтому невозможно от него отрешиться. Он аккуратно обнимает жену и кладет ладонь ей на живот, ожидая удара – Херта говорит, что малыш активнее всего по ночам, – но все спокойно. Херта глубоко дышит. Как она умудряется спать в холоде и под рев репродуктора – загадка для Генека. Должно быть, вымоталась. Их дни полны лишений. По большей части они рубят деревья на сильном морозе, тащат бревна из леса по скользким замерзшим болотам и продуваемым всеми ветрами снежным дюнам на поляну, где грузят их на сани, запряженные лошадьми. К концу каждой двенадцатичасовой смены Генек истощен почти до беспамятства, а он не вынашивает ребенка. В последние две недели он умоляет Херту оставаться на месте по утрам, боясь, что она перенапряжется на работе, что роды начнутся, пока она будет посреди леса по колено в снегу. Но они уже обменяли все памятные вещи и одежду, без которой могут прожить, на лишние продукты, и оба знают, что как только Херта перестанет работать, их паек станет вполовину меньше. «Кто не работает, тот не ест», – частенько напоминает им Романов. И что тогда?

Наконец громкоговорители замолкают, и Генек выдыхает, расслабляя стиснутую челюсть. Глядя в темноту, он дает молчаливое обещание, что это первая и последняя зима, которую они проведут в ледяном аду. Еще одну он не переживет. «Ты завел нас сюда, ты сможешь найти способ выбраться». Он найдет. Может быть, у них получится сбежать. Но куда они пойдут? Он что-нибудь придумает. Способ защитить свою семью. Свою жену, своего нерожденного ребенка. Они все, что имеет значение. А ведь всего-то надо было поставить галочку – притвориться лояльным к Советам, пока не кончится война. Но нет, он был слишком гордым. Вместо этого он обозначил себя сопротивленцем. Черт, во что он их втянул?

Генек зажмуривается, всеми фибрами души желая повернуть время вспять. Перенестись в лучшее, безопасное место. Теплое место. Мысленно он путешествует к чистым водам озера Гарбатка, где летом вместе с братьями и сестрами проводил бесконечные дни, плавая и играя в прятки в ближайших яблоневых садах. Он навещает солнечные берега Ниццы, где однажды они с Хертой неделю нежились на черном галечном пляже, потягивая игристое вино и наслаждаясь щедрыми порциями жареных мидий. Наконец память переносит его в Радом. Он бы многое отдал за шикарный ужин у Вержбицкого или просмотр фильмов вместе с друзьями в местном кинотеатре.

На мгновение Генек забывается, воспоминания укутывают его, словно одеяла, прогоняя холод. Но его тут же выдергивает обратно в ледяной барак, когда где-то вдалеке воет волк. Тоскливый зов эхом разносится среди деревьев на окраине лагеря. Генек открывает глаза. В лесу полно волков – он периодически видит их во время работы, – и в последнее время их вой стал громче, ближе. Насколько должна оголодать стая, думает он, прежде чем осмелится войти в лагерь? Страх быть разорванным на куски и съеденным волком кажется детским, так в шутку мог пригрозить отец в детстве, когда он отказывался есть капусту, но здесь, в лесах заваленной снегом Сибири, это кажется пугающе возможным.

Пока Генек размышляет, как именно избавиться от голодного волка, сердце начинает колотиться о ребра и в голову приходят ужасающие сценарии. Что, если у него просто недостаточно сил и в итоге волк победит? Что, если во время схваток у Херты случится осложнение? Что, если ребенок, как и последние трое, родившиеся в лагере, не выживет? Или хуже, что, если ребенок выживет, а Херта нет? В живых остался всего один доктор. Дембовский. Он пообещал принять роды. Но Херта… Шансы выжить у среднестатистического заключенного в Алтынае уменьшаются с каждым днем. Из трех с лишним сотен поляков, прибывших в лагерь в августе, более четверти умерли – от голода, пневмонии, переохлаждения, и одна женщина, на этом он старается не зацикливаться, во время родов, – их тела отнесли в лес, оставив снегу и волкам, потому что земля слишком промерзла для достойного погребения.

Снова вой. Генек поднимает голову и смотрит на дверь. Под ней видна узкая полоска лунного света. Под потолком видны очертания свисающих с балок сосулек, как кинжалы нацеленных на земляной пол. Опускаясь щекой обратно на соломенный тюфяк, Генек теснее прижимается дрожащим телом к жене, приказывая себе спать.

Глава 17

Адди

Дакар, Западная Африка

март 1941 года

Адди с Элишкой сидят и смотрят на море. Расплавленное солнце опускается за горизонт. Прохладный ветерок шелестит гигантскими листьями кокосовых пальм позади них. Это их третий визит на похожий на полумесяц пляж Золотой парус. Зажатый между зоологическим садом и старинным христианским кладбищем, пляж находится в часе ходьбы от порта Дакара. Каждый раз он в их полном распоряжении.

Адди стряхивает несколько серебристых песчинок с предплечий, которые за последние десять недель потемнели до цвета поджаренного хлеба. Отплывая из Марселя в январе, он не представлял, что окажется в Африке, с загаром. Но поскольку «Альсина» была задержана в Сенегале британскими властями («Это французский корабль, а Франция больше не друг союзникам», – сказали их капитану), кожа Адди привыкла к безжалостному солнцу Западной Африки.

«Альсина» стоит на якоре два месяца. Пассажиры понятия не имеют, когда им позволят, и позволят ли вообще, снова отплыть. Единственное, что Адди знает наверняка и о чем прекрасно осведомлен, это что через две недели его виза закончится.

– Я бы все отдала за возможность поплавать, – говорит Элишка, задевая Адди плечом.

Сначала они не поверили, когда местные жители рассказали, что море кишит белыми акулами. Но потом увидели заголовки в газете – «Нападения акул», «Число жертв растет» – и начали замечать с носа «Альсины» тени под водой, длинные и серые, похожие на подводные лодки. На пляж выносило десятки острых зубов в форме сердца, которые кололи ступни, если не смотреть, куда наступаешь.

– Я тоже. Подразним судьбу, как говорят американцы?

Адди улыбается, вспоминая ночь два с половиной года назад, когда он узнал это выражение. Он был в кабаре на Монмартре и сидел рядом с саксофонистом, который оказался из Гарлема[59]. Вилли. Адди хорошо помнит разговор. Он сказал Вилли, что его отец недолго жил в Штатах – это путешествие всегда сильно интриговало Адди, – и засыпал беднягу Вилли бесконечными вопросами про жизнь в Нью-Йорке. Через несколько часов, к величайшему удовольствию Адди, Вилли предложил несколько чисто американских идиом, которые Адди записал в блокнот. «Дразнить судьбу», «сломать ногу» и «почти, но не сигара»[60] были среди его любимых.

Элишка смеется, качая головой.

– Подразним судьбу? Ты правильно понял?

Адди обожает американские выражения и не спешит признаваться, что иногда искажает их.

– Наверное, нет. Но что скажешь, попробуем?

– Я согласна, если ты тоже, – говорит Элишка, с прищуром глядя на него, как будто бросая ему вызов.

Адди качает головой, восхищаясь тем, с какой легкостью Элишка способна смеяться над опасностью. Кроме жалоб на жару, она, кажется, ни капли не обеспокоена их двухмесячной задержкой в Дакаре. Он поворачивается к ней, игриво дуя на светлый локон над ушком и изучая кожу головы, как, бывало, его мама рассматривала кожу куриц на рынке в Радоме.

– Ты выглядишь в самый раз, – говорит он, складывая кисть в виде пасти. – Как раз время ужинать. Уверен, акулы голодные.

Он хватает Элишку за колено.

– Netvor[61]! – визжит Элишка, шлепая его по руке.

Адди ловит ее ладонь.

– Netvor! Это что-то новенькое.

– Ты netvor, – говорит она. – Чудовище! Понимаешь?

Между собой они разговаривают на французском, но Элишка каждый день учит Адди примерно десятку чешских слов.

– Чудовище? – поддразнивает Адди. – Это пустяки!

Он обнимает ее и покусывает ушко, откидываясь назад, их головы мягко приземляются на песок.

Они нашли пляж две недели назад. Свежий воздух и уединение – настоящий рай. Остальные пассажиры не отваживаются забредать так далеко поодиночке, а местных, похоже, пляж мало интересует.

– У них и так кожа черная, зачем им? – как-то съязвила Элишка, на что Адди спросил, видела ли она раньше чернокожего человека. Оказалось, что до высадки в Дакаре нет, как большинство остальных на борту «Альсины». На самом деле, большинство европейских беженцев с «Альсины» отказывались разговаривать с африканцами. Адди находил такое поведение абсурдным. Ведь именно расизм – самый корень нацистской идеологии – стал причиной их бегства из Европы.

– С чего мне не хотеть узнать африканцев? – удивился он, когда Элишка поинтересовалась, почему он считает необходимым общаться с местными. – Мы ничем не лучше них. А кроме того, люди – это все, через них узнаешь место.

С момента прибытия он подружился с несколькими владельцами магазинчиков в гавани, даже выменял у одного из них цветной плетеный браслет, который завязал на запястье Элишки, на фото Джуди Гарленд[62], вырванное из журнала, оставленного кем-то из пассажиров «Альсины» в салоне первого класса.

Адди смотрит на часы, встает и поднимает Элишку на ноги.

– Уже пора? – дуется она.

– Да, дорогая.

Неся обувь в руках, они идут обратно по пляжу в ту сторону, откуда пришли.

– Так не хочется уходить отсюда, – вздыхает Элишка.

– Знаю. Но нам нельзя опаздывать.

Они уговорили караульного на особое разрешение сойти с «Альсины» на берег с полудня до шести вечера. Если они нарушат комендантский час, их лишат этой привилегии.

– Как мадам Лоубир сегодня? – спрашивает Адди на ходу.

Элишка смеется.

– Гранд-дама! Она… как это сказать… a bourru[63]. Брюзга.

За последний месяц мать Элишки ясно дала понять, что ей не угодны ухаживания Адди за ее дочерью. Это не имеет никакого отношения к тому, что он еврей, заверяет его Элишка – в конце концов, Лоубиры тоже евреи. Дело в том, что он поляк, а по мнению Магдалены, ее получившая образование в частном швейцарском пансионе дочь, которую ждет блестящее будущее, слишком хороша для поляка. Однако Адди твердо намерен переубедить мадам Лоубир и изо всех сил старается обращаться с ней с предельным уважением и почтительностью.

– Не волнуйся насчет моей мамы, – фыркает Элишка. – Ей никто не нравится. Она смягчится. Просто надо подождать. Обстоятельства немного… необычные, не правда ли?

– Наверное, – говорит Адди, хотя он еще не встречал человека, которому не понравился бы.

Они медленно идут, наслаждаясь простором, болтая о музыке, фильмах и любимых книгах. Элишка вспоминает, как росла в Чехословакии, о своей подруге Лорене из заграничной школы в Женеве, о летних каникулах в Провансе. Адди рассказывает про свои любимые кафе в Париже, про мечту посетить Нью-Йорк и джаз-клубы в Гарлеме, вживую услышать великих исполнителей. Именно так приятно они могли бы беседовать до того, как их миры перевернули с ног на голову.

– По чему из довоенной жизни ты скучаешь больше всего? – спрашивает Элишка, поднимая на него глаза.

Адди не колеблется ни секунды.

– По шоколаду! Темному, швейцарскому, – широко улыбается он.

Запасы шоколада на «Альсине» закончились неделю назад. Элишка смеется.

– А ты? – спрашивает Адди. – По чему ты скучаешь больше всего?

– Я скучаю по своей подруге Лорене. Я могла рассказать ей все. Я и сейчас рассказываю, но письма – это совсем другое.

Адди кивает. «Я тоже скучаю по людям. Я скучаю по семье», – хочет сказать он, но не говорит. Родители Элишки живут раздельно, и она не близка с отцом, который сейчас в Англии, как и многие ее друзья, включая Лорену. В Бразилии живет ее дядя. Вот и вся ее семья. Адди знает, что, несмотря на ежедневные жалобы, Элишка сильно любит мать. Она не представляет, каково жить без Гранд-дамы. Она не лежит по ночам без сна, как Адди, страшно волнуясь о судьбе оставшихся дома любимых. Для него все по-другому. Иногда невыносимо. Он понятия не имеет, где находятся его родители, братья и сестры, кузины и тети с дядями, его маленькая племянница – он даже не знает, живы ли они. Он знает только то, что печатают в газетах, и все это не вселяет надежды. Последние заголовки подтверждают то, что рассказывали ему поляки на «Альсине»: нацисты начали сгонять евреев в кучу, заставляя жить по четыре-пять человек в одной комнате в огороженных районах. Гетто. Они теперь есть в большинстве крупных городов, в некоторых по два. От мысли, что его родителей выгнали из их квартиры – заставили покинуть дом, в котором он провел первые девятнадцать лет своей жизни, дом, который они с таким трудом приобрели, – Адди становится не по себе. Но он не может обсуждать заголовки или свою семью с Элишкой. Он пытался несколько раз, зная, что даже если просто произнесет их имена вслух, они станут более настоящими, более живыми, по крайней мере в его сердце. Но каждый раз, когда он поднимает эту тему, она отмахивается.

– Ты выглядишь таким печальным, когда говоришь о своей семье, – говорит она. – Адди, я уверена, что с ними все хорошо. Давай говорить только о том, что делает нас счастливыми. О том, что ждет впереди.

И поэтому он уступает ей и, если быть совершенно честным, разрешает себе отвлечься, находя в их легкомысленной болтовне минутное облегчение от давящей тяжести неизвестности.

Миновав поворот, они видят над горизонтом силуэты паровых труб «Альсины». Издалека корабль кажется игрушечным по сравнению со стоящей рядом громадой, линкором длиной двести пятьдесят метров с четырьмя орудийными башнями размером с четырехэтажный дом. Британцы задержали «Ришелье» так же, как и «Альсину». Позволят ли судам продолжить плавание – остается загадкой.

– Мы должны быть благодарными, – говорит Адди, когда мадам Лоубир жалуется на безнадежность ситуации. – У нас есть крыша над головой, еда. Могло быть и хуже.

На самом деле, могло быть гораздо хуже. Они могли голодать, выпрашивать объедки, копаться в сточных канавах в поисках испорченного риса, как некоторые западно-африканские дети, которых они видели неделю назад. Или они могли застрять в Европе. Здесь им хотя бы есть куда приклонить голову по ночам, бесконечные запасы нута и, что самое главное, виза в страну, где они смогут жить свободно. Начать с начала.

В порту Адди снова смотрит на часы. У них в запасе есть несколько минут, и они останавливаются у газетного киоска на обочине. При виде заголовков сердце Адди уходит в пятки. «Люфтваффе бомбит Глазго» – гласит первая полоса «Вест-Африка джорнэл». С каждым днем новости о войне в Европе становятся хуже. Страны капитулируют одна за другой. Сначала Польша, потом Дания и Норвегия, части Финляндии, Голландии, Бельгии, Франции и балтийских государств[64]. Италия, Словакия, Румыния, Венгрия и Болгария присоединились к странам «оси». Адди подумал, где теперь Вилли и его друзья с Монмартра, которые так весело смеялись над возможностью войны. Остались ли они во Франции или сбежали, как он?

Адди понимает, что через несколько недель Песах – третий Песах, который он вынужден проводить вдали от дома. Попытается ли его семья найти способ отпраздновать в этом году? В горле встает ком, и Адди отворачивается, надеясь, что Элишка не заметит печали в его глазах. Элишка. Он влюбляется. Влюбляется! Как можно испытывать такое чувство, когда его поглощает беспокойство? Он ничего не может с этим поделать, другого объяснения нет. Это приятно. И учитывая все происходящее, это само по себе дар. Адди тянется к маминому носовому платку, украдкой промокает слезы, собравшиеся в уголках глаз.

Элишка берет его под локоть.

– Готов?

Адди кивает, выдавливая улыбку, и они продолжают свой путь к кораблю.

7 апреля 1941 года. Ворота двух радомских гетто запирают, заточив около 27 000 евреев в главном гетто на Валовой улице и еще 5000 в маленьком гетто в Глинице сразу за городом. На оба гетто приходится 6500 комнат, они чудовищно перенаселены. Условия жизни и продуктовые пайки ухудшаются с каждым днем, быстро распространяются болезни.

Глава 18

Мила и Фелиция

Радом, оккупированная Германией часть Польши

май 1941 года

Среди рабочих прокатился шепот, как дуновение ветерка в высокой траве.

– Schutzstaffel[65]. Они идут.

Эсэсовцы.

Кровь отливает от лица Милы. Она поднимает глаза от шитья и второпях колет указательный палец иглой.

Больше месяца назад ворота двух радомских гетто заперли. Большинству городских евреев – тем, которые еще не переселились в гетто, – в конце марта велели в десятидневный срок покинуть свои дома. Некоторым везунчикам удалось поменяться квартирами с поляками, чьи дома попали в границы гетто. Но большинству пришлось спешно искать жилье, что было чрезвычайно непросто, поскольку гетто уже были слишком переполнены даже до того, как сюда потянулись еврейские беженцы из Пшитыка, близлежащей деревни, которую немцы превратили в военный лагерь. Курцей, как известно, выселили из их квартиры в Старый квартал полтора года назад. В определенном смысле им повезло не участвовать в безумной гонке в поисках крыши над головой. Вместо этого они смотрели из окна своей квартиры с двумя спальнями на Любельской улице, как другие тысячами стекаются в гетто.

Однако вскоре после того как в апреле гетто закрыли, стоявшие в городе войска вермахта сменили отряды охраны, принесшие с собой новую эру зла. Их было легко узнать по черной форме и эмблеме с двумя буквами S в виде молний. Эсэсовцы гордились чистейшим арийским происхождением. Среди евреев быстро распространился слух, что для поступления в СС офицеры обязаны предоставить сведения о своем происхождении до 1700 года.

– Эти парни – настоящие фанатики, – предупредил Исаак, друг Милы. – Мы для них ничто. Помни об этом. Мы хуже собак.

Как служащий еврейской полиции, Исаак оказался в незавидном положении, ему приходилось тесно сотрудничать с СС – он воочию видел, на что они способны.

По мастерской ходили слухи про облаву. Такое часто случается – эсэсовцы без предупреждения врываются в одно из производственных помещений гетто и приказывают евреям выстроиться в ряд, чтобы сосчитать их и проверить разрешения. Чтобы жить в гетто, евреи обязаны иметь документы, признающие их годными к работе. Большинство не имеющих документов: стариков, больных или очень маленьких – уже депортировали. Те немногие, кто остался, скрываются; они предпочитают идти на риск быть обнаруженными – и убитыми на месте, – чем лишиться семьи, особенно сейчас, когда на Валовую улицу начали просачиваться слухи об условиях в рабских трудовых лагерях, куда отправляют депортированных. Стараясь не думать о том, что будет, если Фелицию обнаружат, последние несколько недель Мила разрабатывала план, как спрятать дочь в случае облавы, – и молилась о возвращении сестры.

Халина писала в феврале. Они с Франкой добрались до Львова, она нашла работу в госпитале и собиралась вернуться домой как можно скорее с кое-какими сбережениями и «чертежами», которые обещал Адам. Мила надеялась, что «скорее» – это в следующие несколько недель. Их месячных пайков хватало самое большее на десять дней. С каждым днем голод становился все сильнее, с каждым днем позвоночник Фелиции казался все острее, когда Мила проводила пальцами по ее спине, уговаривая ее заснуть. Иногда Нехуме удавалось достать на черном рынке яйцо или два, но это стоило пятьдесят злотых, или скатерти, или одной из фарфоровых чашек. У них кончаются сбережения, и они отдали почти все вещи, которые принесли из дома – тревожная действительность, учитывая, что этой жизни в неволе не видно конца.

Это ужасно: вошедший в привычку голод, работа, жизнь на головах друг у друга в замкнутом пространстве. Больше нет такого понятия, как уединение. Нет места подумать. С каждым днем улицы становятся все грязнее и зловоннее. Единственные существа, процветающие в гетто, это вши, которые вырастают такими крупными, что евреи прозвали их «блонди». Поймав такую, ее надо сжечь и надеяться, что она не была разносчицей тифа. Мила и ее родители впадают в отчаяние. Халина нужна им как никогда: им нужны деньги и удостоверения, но больше всего им нужна ее уверенность. Ее воля. Им нужен кто-то, способный поднять дух, посмотреть им в глаза и твердо заявить, что у него есть план. План, который вызволит их из гетто.

Мила кладет шитье на стол, петля для пуговицы на гимнастерке наполовину готова, и слизывает с пальца капельку крови.

– Фелиция, – шепчет она, отодвигая стул от рабочего стола и глядя между ног.

Под столом Фелиция поднимает глаза от катушки ниток, с которой играет, перекатывая ее из одной руки в другую.

– Tak?[66]

– Иди ко мне.

Фелиция протягивает ручки, и Мила аккуратно поднимает ее к себе на колени, потом быстро идет к дальнему углу комнаты, к стене, вдоль которой лежат длинные рулоны вискозы, шерсти и искусственной шерсти, а рядом с ними стоят в ряд бумажные мешки размером в два раза больше Фелиции, наполненные обрезками ткани. Поставив Фелицию на пол, Мила оглядывается через плечо на дверь в противоположном углу. Несколько человек поднимают головы от работы, но не вмешиваются.

Мила садится на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с Фелицией и берет руки дочки в свои.

– Помнишь, как мы играли в прятки? – спрашивает она, стараясь дышать спокойно и не торопиться. У нее мало времени, но Фелиция должна четко понять то, что скажет Мила. – Помнишь, ты спряталась здесь и притворилась статуей?

Мила смотрит на бумажные мешки. Когда они тренировались в первый раз, ей пришлось показать, что значит «быть статуей», и Фелиция хихикала, глядя, как мама стоит не шевелясь, словно вырезанная из куска мрамора.

Фелиция кивает, ее личико внезапно становится серьезным, как у ребенка, которому намного больше, чем два с половиной года.

– Любимая, мне нужно, чтобы ты спряталась, – Мила открывает мешок, который пометила крошечным крестиком в нижнем углу, снова поднимает Фелицию и осторожно прячет ее внутрь. – Садись, дорогая.

В мешке Фелиция прижимает коленки к груди и чувствует, как пол под ней двигается, когда мама пихает мешок вплотную к стене.

– Обопрись спинкой, – говорит мама сверху.

Фелиция робко прислоняется спиной к холодному бетону.

– Я крепко завяжу тебя. Будет темно, но недолго. Сиди неподвижно, как мы тренировались. Как статуя. Не издавай звуков, не шевелись, пока я не приду за тобой, хорошо? Ты поняла, любимая?

Мамины глаза широко распахнуты и не моргают. Она говорит слишком быстро.

– Да, – шепчет Фелиция, хотя не понимает, зачем маме оставлять ее здесь, в темноте, одну.

В прошлый раз все казалось игрой. Она помнит, как мама изображала статую, как глупо это выглядело. Сегодня в мамином напряженном голосе нет ничего смешного.

– Хорошая девочка. Как статуя, – шепчет мама, прижимая палец к губам, и наклоняется поцеловать ее в макушку. «Она дрожит, – думает Фелиция. – Почему она дрожит?»

В тот же миг мешок закрывается, и в ушах Фелиции стоит хруст, а мир вокруг поглощает чернота. Она старается уловить удаляющийся слабый стук маминых каблуков, но слышит только стрекот швейных машинок и едва различимый шелест бумажного мешка возле губ, шевелящегося от ее дыхания.

Однако в следующее мгновение появляются новые звуки. Открывается дверь. Внезапная суматоха: мужские голоса кричат незнакомые слова, стулья скрипят по полу. Потом слышатся шаги, много ног проходит мимо нее к дальней стене помещения. Люди, работники, они уходят! Мужчины продолжают кричать, пока не затихают последние шаги. Хлопает дверь. И становится тихо.

Фелиция ждет несколько ударов сердца, изо всех сил напрягая слух. Обрезки хлопка щекочут локти и щиколотки, и ей очень хочется пошевелиться, почесать там, где чешется, позвать. Но она до сих пор ощущает мамину дрожь и решает, что лучше сидеть тихо, как ей было велено. Она моргает в темноте. Через какое-то время, как раз когда попа начинает болеть, щелкает входная дверь. Снова шаги. Фелиция замирает, сразу понимая, что шаги не мамины. Люди бродят по комнате, их ботинки тяжело стучат по полу.

Скоро к шагам присоединяются голоса. Еще больше незнакомых слов. Сердечко Фелиции громко бьется в груди, так громко, что она боится, как бы не услышали люди снаружи. Крепко зажмурив глаза, она потихоньку втягивает темный воздух, повторяя про себя: «Неподвижно как статуя, неподвижно как статуя, неподвижно как статуя». Шаги приближаются. Теперь пол под ней дрожит с каждым шагом. Наверное, человек в каких-то сантиметрах от нее! Что они сделают, если найдут ее? А потом она слышит ужасный хруст – что-то тяжелое, наверное сапог, врезается в бумажный мешок рядом с ее. Фелиция резко вдыхает и быстро прижимает ладошки ко рту. Дрожа, она чувствует между ног что-то теплое и мокрое, слишком поздно понимая, что описалась.

Мужчины снова начинают кричать нараспев.

– Выходи, выходи оттуда, где сидишь! – подначивают они.

По щеке Фелиции стекает слеза. Как можно тише она закрывает лицо ладошками, готовясь к удару, который наверняка последует. Когда это случится, ее обнаружат и вытащат – куда они ее заберут? Затаив дыхание, она всей своей двухлетней душой желает, чтобы мужчины прошли мимо.

Глава 19

Халина и Адам

Львов, оккупированная Советами часть Польши

май 1941 года

Халине снится, что ее брат Генек сбежал из того ада, куда, без сомнения, попал, и вернулся во Львов. Он у двери в ее квартиру, стучит, потому что его квартиру конфисковали и ему нужно где-то остановиться. Халина перекатывается на бок, чувствуя рядом тепло Адама, а потом ее живот сжимается, потому что она понимает, что не спит. Стучат по-настоящему.

Ничего не соображая, она садится и касается руки Адама.

– Сколько времени? Ты слышал? Кто это может быть?

Часть ее еще верит, или хочет верить, что это Генек.

Адам тянется к прикроватной лампе.

– Может, Франка? – предполагает он, протирая сонные глаза основанием ладоней.

Когда Халина и Франка приехали во Львов в январе, Франка нашла жилье через два дома на юг от Адама. Она часто приходит в гости, но никогда посреди ночи. Халина встает с кровати, надевает халат и смотрит на часы – полвторого ночи. Замерев, она ждет следующего стука. Он раздается мгновением позже, на этот раз быстрее – тук-тук-тук-тук – так колотят мясистой стороной кулака по дереву.

– НКВД!

Халина распахивает глаза.

– Kurwa[67], – ругается она вполголоса.

Насколько ей известно, прошло уже несколько месяцев с тех пор, как Сталин отправил на восток последний состав, набитый «нежелательными лицами». НКВД забрал Генека – его соседи подтвердили, что после полуночи слышали такой же стук. Скорее всего, Селима тоже забрали они – она искала, искала, но не нашла никаких следов. Теперь они пришли за ней? За Адамом?

Именно по этой причине сначала Халина и Адам обсуждали раздельное проживание. Работа Адама на подполье сопряжена с риском: если его поймают, то, без сомнения, депортируют или убьют. Но Халина была непреклонна.

– Я не для того перешла вброд реку и чуть не умерла от переохлаждения, чтобы мы жили в разных местах, – сказала она. – У тебя идеальное фальшивое удостоверение. Если они придут за тобой, используй его.

Адам согласился, и скоро они поженились во время тихой пятнадцатиминутной церемонии с Яковом и Беллой в качестве свидетелей. Теперь Халина думает, нужно ли было так упрямиться и настаивать на общем жилье.

Адам вскакивает с кровати и натягивает рубашку через голову.

– Давай я схожу посмотрю, что…

– Халина Эйхенвальд! – раздается за дверью второй голос, более глубокий, тоже на русском. – Открывайте немедленно или вас арестуют.

– Я? – шепчет Халина. Начав работать в госпитале, она научилась понимать и говорить по-русски. – Что им может быть нужно от меня?

Она заправляет волосы за уши, пульс грохочет. Они подготовились к стуку в дверь за Адамом, но не продумали, что делать, если придут за ней.

– Дай я… – снова пытается Адам, но на этот раз его перебивает Халина.

– Иду, минутку! – она поворачивается к Адаму, завязывая пояс халата, и шепотом говорит: – Они знают, что я здесь. Нет смысла прятаться.

– Теперь знают, – шепчет Адам, его щеки горят. – Наши удостоверения, мы можем их использовать.

Халина понимает свою ошибку.

– Уверена, это ерунда. Идем.

Вместе они спешат по коридору.

До сих пор жизнь во Львове была относительно беспроблемной. Они не скрывают своих настоящих имен, потому что к евреям здесь относятся так же, как к местным полякам. Они работают: Франка горничной, Адам железнодорожным инженером, а Халина помощницей лаборанта в городском военном госпитале. Они живут в квартирах в центре города, в отличие от Радома, во Львове еще нет гетто. Их дни проходят просто. Они ходят на работу, возвращаются домой, они достаточно зарабатывают. Халина откладывает крохи, которые удается сэкономить, для возвращения в Радом. И конечно, в свободное время Адам работает над удостоверениями. По большей части жизнь во Львове проходила без особых событий. Их никто не трогал. До сих пор.

Перед дверью Халина собирается с духом. Выпрямившись, насколько позволяет ее миниатюрное телосложение, она отодвигает засов. Снаружи два офицера НКВД коротко кивают в знак приветствия.

– Чем могу помочь? – спрашивает Халина на русском, одной рукой все еще сжимая дверную ручку.

– Пани Эйхенвальд, – начинает один из офицеров, – нам нужно, чтобы вы сейчас же поехали с нами в госпиталь.

– В чем дело?

– Нам нужна ваша кровь. Доктор Левенхед ждет нас в лаборатории.

Левенхед – руководитель Халины. Он целыми днями изучает кровь: ищет совпадения для переливания и исследует образцы на инфекционные заболевания. Работа Халины – помогать с подготовкой проб и записывать результаты, пока Левенхед разглядывает пластинки в микроскоп.

– Что значит «моя кровь»? – недоверчиво спрашивает Халина.

– К нам поступил генерал. Он потерял много крови. Левенхед говорит, что ваша подходит.

При поступлении на работу весь персонал госпиталя был обязан сдавать кровь на анализы. Халине не сообщили, какая у нее группа крови, но очевидно, что информацию внесли в личное дело.

– И никто в госпитале не может сдать кровь?

– Нет. Идемте.

– Прошу прощения, но сейчас неподходящее время. Я плохо себя чувствую, – врет Халина. Она им не верит. Что, если все это только уловка, хитроумный прием с целью выманить ее за дверь, чтобы арестовать и выслать прочь?

– Боюсь, это не наше дело. Вы нужны немедленно. Одевайтесь быстрее.

Халина подумывает о сопротивлении, но знает, что это бесполезно.

– Хорошо, – шепчет она.

Она идет обратно в спальню, Адам следом. «Это не хитрость», – уговаривает она себя. Зачем НКВД придумывать такую навороченную историю, если, судя по всему, что она слышала, им нет нужды притворяться, чтобы арестовать ее? И почему тогда пришли только за ней, а не за Адамом, если бы их хотели депортировать?

– Я иду с тобой, – заявляет Адам в спальне.

– Я уверена, что они не разрешат, – говорит Халина. – В госпитале будет Левенхед. Адам, я ему доверяю. И если им нужна только моя кровь, к утру я вернусь.

Адам качает головой, и Халина видит в его глазах страх.

– Если ты не вернешься через несколько часов, я пойду за тобой.

– Хорошо.

Халина думает про русского генерала, гадая, за что он несет ответственность. Если она отдаст ему свою кровь и спасет жизнь, станет ли соучастницей его дел? Она отмахивается от этой мысли, напоминая себе, что у нее нет выбора. У нее получалось избегать проблем до сих пор, потому что она делает то, что говорят. Если им нужна ее кровь, пусть будет так.

В госпитале все происходит быстро. Ее провожают в лабораторию, и по дороге она узнает, что генерала привезли чуть раньше ночью для экстренной операции. Халина садится, и доктор в белом халате велит ей закатать рукава.

– Оба? – спрашивает Халина.

– Да.

Халина закатывает рукава блузки чуть выше локтей и смотрит, как мужчина в халате, которого она приняла за доктора, укладывает на металлический поднос рядом с ней пару игл, резиновый жгут, ватный тампон, два бинта, пузырек медицинского спирта и маленькую армию пробирок – она насчитала двенадцать. В следующую минуту он подносит к ее руке иглу и вставляет в вену. Халине больно, больнее, чем должно быть, но она стискивает зубы, отказываясь морщиться. Для этих людей она марионетка, но хотя бы это – сила духа, которую выражает ее лицо – находится в ее власти. Через несколько секунд первая пробирка приобретает густой пурпурно-красный оттенок. Доктор одной рукой развязывает жгут и меняет полную пробирку на пустую, игла так и торчит в руке Халины. За спиной доктора ждет медсестра, и каждый раз, когда пробирка заполняется, она торопливо уносит ее. К шестой пробирке кровь Халины вытекает по капле, и доктор просит ее сжимать и разжимать кулак, пока пробирка не наполнится. Наконец он вытаскивает иглу и перевязывает локоть Халины бинтом, затем молча принимается за вторую руку.

В три часа утра Халине разрешают идти домой. Она отдала почти литр крови. У нее кружится голова, и она понятия не имеет, пережил ли генерал эту ночь, удалось ли переливание. Но ей все равно. Она просто хочет вернуться к Адаму. Перед уходом доктор пишет записку и вручает ей.

– Если кто-нибудь спросит, почему вы на улице, – говорит он.

Забравшие ее сотрудники НКВД привезли ее на машине. Судя по записке, домой ее никто не повезет. «Ну и ладно», – думает Халина. Она рада отделаться от них. Она берет записку и уходит, не сказав ни слова.

Ее квартира через семь кварталов от госпиталя. Она каждый день ходит этой дорогой, хорошо ее знает. Но под покровом ночи город кажется чужим. На улицах темно, пусто. С каждым ударом каблучков по мостовой ей все больше кажется, что кто-то идет следом или ждет впереди, в тенях. «Ты просто устала, – говорит она себе. – Перестань параноить». Но это невозможно. В таком истощенном состоянии она сама не своя. Для начала, она замерзла – сейчас май, но ночи еще холодные. Она не переставая дрожит. Вдобавок у нее кружится голова, а руки-ноги кажутся тяжелыми, как будто она пьяная. На полпути к дому, в ужасе от ощущения, что за ней следят, она снимает туфли и из последних сил пробегает трусцой оставшиеся три дома до своей квартиры.

Не успевает она достать из кармана ключ, как дверь распахивается и появляется Адам, по-прежнему одетый.

– Слава Богу, – говорит он. – Я собирался выходить. Заходи, быстро.

Он берет ее за руку, и она морщится, когда его большой палец надавливает на синяк на сгибе локтя.

– Халина, ты в порядке?

– Все хорошо.

Она улыбается в слабой попытке скрыть боль и обморочное состояние. Если Адам узнает, сколько они взяли у нее крови, он разозлится, а еще больше разозлится из-за того, что оказался бессилен это предотвратить.

– Просто устала, – добавляет она.

Адам запирает за ней дверь и прижимает к себе, и она чувствует, как под рубашкой бьется его сердце.

– Я так волновался, – шепчет он.

Последние резервы энергии, собранные Халиной, чтобы добежать до дома, иссякают, и она внезапно чувствует, будто вот-вот потеряет сознание.

– Утром я буду в порядке, – говорит она, – но мне нужно лечь.

– Да, конечно.

Адам помогает ей лечь в кровать. Он поправляет подушку и накрывает ее одеялом до плеч, затем приносит и ставит на тумбочку стакан воды и несколько долек яблока.

– Ты хорошо заботишься обо мне, – шепчет Халина. Ее глаза уже закрыты, дыхание глубокое. – О нас.

Адам убирает волосы с ее лба и целует.

– Я просто рад, что ты вернулась.

Он раздевается, выключает свет и забирается в кровать.

– Ты меня до смерти напугала.

Халина чувствует, как ее затягивает в сон.

– Адам?

Через несколько секунд она отключится.

– Да, любимая.

– Спасибо.

Май 1941 года. Бразильский диктатор Жетулиу Варгас ограничивает количество разрешений на въезд для евреев, называя их «нежелательными и неассимилируемыми». Разъяренный числом виз, которые Соуза Дантас без разрешения выдал во Франции, Варгас начинает отправлять обратно беженцев, ищущих свободы в Бразилии, принимает закон 3715 и вынуждает посла Соуза Дантаса уволиться.

Глава 20

Адди

Касабланка, Французское Марокко

20 июня 1941 года

Адди осматривает порт Касабланки, колонну автобусов, припаркованных возле самой пристани, темнокожих солдат, образовавших людской коридор у подножия трапа. Капитан «Альсины» сказал своим пассажирам, что корабль отправляют на север из Дакара в Касабланку «для ремонта». Но вооруженные до зубов мужчины, приказавшие беженцам сойти с корабля, даже отдаленно не похожи на ремонтную команду.

«Значит, это Марокко», – думает Адди.

В итоге «Альсина» провела в порту Дакара почти пять жарких месяцев. К тому времени как в июне она подняла якорь, срок девяностадневных виз в Южную Америку у большинства пассажиров давно истек. «Что нам делать? Что, если Варгас не возобновит наши документы? Куда мы пойдем?» Вероятность возвращения тем же маршрутом на север, в Европу, не улучшает настроения на борту, и оно с каждым днем становится все более отчаянным. Никто не верил, что они идут в Касабланку по техническим причинам. Чтобы успокоить истерию беженцев, капитан «Альсины» пообещал связаться с уполномоченными органами, чтобы гарантировать проезд до Рио. Он сказал, что телеграфирует в бразильское посольство в Виши с просьбой продлить визы пассажиров в качестве компенсации за недели вынужденного простоя. Но никто не знает, была ли телеграмма отправлена или получена, потому что вскоре после прибытия в Касабланку капитану вместе с экипажем и пассажирами приказали оставить корабль. Тем немногим, кто мог заплатить за гостиницу, предложили остановиться в центре города, но большинство сопроводили в лагерь для интернированных ожидать решения дружественного «оси» правительства Марокко касательно разрешения на отплытие «Альсины».

Адди спускается по трапу, солдаты показывают ружьями на автобусы и кричат выливающейся на пристань толпе иностранцев:

– Allez! Allez![68]

Адди поднимается в автобус и занимает место у окна, выходящего на пристань. Он высматривает Лоубиров, которые, несомненно, среди горстки пассажиров первого класса, собравшихся в тени носа «Альсины» в ожидании транспорта в город. Он вглядывается в толпу, но сквозь заляпанное грязью стекло мало что видно. Встав на колени на сиденье, он опускает окно на несколько дюймов и выглядывает в щель. Автобус трогается, и Адди видит Элишку, по крайней мере ему так кажется, ее светловолосую макушку; похоже, она стоит на цыпочках, глядя в его сторону. Высунув руку в щель, Адди машет ей, гадая, поймет ли она, что это он. В следующее мгновение автобус резко набирает скорость, оставляя за собой облако пыли и выхлопных газов.

Через сорок пять минут караван автобусов замедляется и останавливается у клочка пустыни, огороженного колючей проволокой. Проходя внутрь, Адди бросает взгляд на деревянную табличку над входом: Kasha Tadla. Лагерь кишит мухами и окутан всепроникающей вонью экскрементов благодаря нескольким выкопанным в земле ямам, которые служат туалетами. Адди хватило двух неприятных ночей сна валетом с парой испанцев в одноместной палатке, после чего он решил, что с него хватит. Утром третьего дня он подкрадывается к охраннику у входа в лагерь и на идеальном французском просит отпустить его в город за предметами первой необходимости.

– У нас кончилась туалетная бумага и мыло. У нас опасно мало воды. Без этого люди заболеют. Они умрут.

Он открывает страницу своего блокнота, на которой написал «papier hygiénique, savon, eau embouteillée[69]».

– Я говорю на вашем языке, и я знаю, что нам нужно. Отвезите меня в город, я куплю немного продуктов. – Адди звенит мелочью в кармане и добавляет: – У меня есть несколько франков, я куплю, что поместится в мой мешок, и заплачу за все сам.

Он улыбается и пожимает плечами, как будто предложил щедрую услугу: хотите – соглашайтесь, хотите – нет. После секундной паузы охранник соглашается.

Адди высаживают в начале бульвара Зирауи и велят возвращаться с покупками через час на это же место.

– Через час! – кричит Адди, уходя, уворачиваясь от повозок с осликами и вдыхая резкие незнакомые ароматы разноцветного рынка специй, прокладывая путь по центру Касабланки.

Конечно, он не вернется через час. Его единственное стремление – отыскать Лоубиров, что, к счастью, оказывается не так сложно, как он боялся. Они в уличном кафе потягивают из высоких бокалов коктейль «Французский 75»[70]. Среди узколицых мужчин в балахонах с кружками чая они выделяются, как пара попугаев в стае голубей. Заметив Адди, Элишка вскакивает со стула. Наскоро отпраздновав воссоединение, Адди предлагает вернуться в их гостиницу, где он мог бы спрятаться. Просить их защиты кажется нахальным, но охранник, который ждет его на бульваре Зирауи, наверняка скоро отправится на поиски, поняв, что его одурачили. Мадам Лоубир нехотя соглашается при условии, что Адди будет спать на полу, пока они ждут новостей о судьбе «Альсины».

Через пять дней власти Марокко объявляют «Альсину» враждебным судном, утверждая, что обнаружили на борту контрабанду. Адди и Лоубиры не верят в эти обвинения, но независимо от того, везло на самом деле судно незаконный груз или нет, власти приняли решение. «Альсина» не покинет Касабланку. Задержанных пассажиров освобождают из Kasha Tadla и возмещают всем, включая тех, кто избежал палаточного лагеря, семьдесят пять процентов стоимости билетов. Пассажиры оказываются предоставленными сами себе. Адди и Лоубиры обсуждают возможность остаться в Касабланке, на случай если власти выдадут им марокканские визы, но потом передумывают. Касабланка уже повидала военные действия, а Марокко под властью Виши, скорее всего, не намного безопаснее Франции.

Им приходится действовать быстро. В городе шесть сотен беженцев, большинство из которых отчаянно стремятся покинуть его. Им нужен план – и быстро. После нескольких дней сбора информации из всех доступных источников: экспатриантов, чиновников, портовых рабочих, журналистов, – они узнают, что корабли в Бразилию отплывают из Испании. Если верить газетам, Испания и Португалия сохраняют нейтралитет. Адди и Лоубиры решают ехать на север, на Пиренейский полуостров. После дальнейших исследований они выясняют, что единственный порт, из которого суда отправляются в Южную Америку, – Кадис в западной Испании. Однако, чтобы добраться туда, сначала нужно оказаться в Танжере, городе на северном побережье Африки за триста сорок километров от Касабланки, а затем пересечь Гибралтар, узкий пролив, через который проходит практически весь транспортный поток из Средиземного моря в Атлантику – пролив, который год назад сильно бомбили вишистские воздушные силы Франции и который теперь находится под пристальным наблюдением и защитой Британского военно-морского флота. Если они смогут переплыть пролив до Тарифы, им придется проехать еще сотню километров на север до Кадиса. Будет нелегко. Но, судя по всему, это единственный вариант. Они быстро собирают вещи, и Адди уходит искать транспорт до Танжера.

Порт Танжера переполнен судами, совершающими рейсы через пролив в Тарифу. Адди насчитывает три британских авианосца, горстку грузовых судов и десятки рыбацких лодок. Он с Лоубирами идет по пристани, споря о том, к какому судну подойти. В дальнем конце порта стоит билетная касса, но чтобы купить билет, наверняка потребуется виза. Они решают, что лучше сами наймут капитана.

– Как насчет него? – показывает Адди на рыбака с потрескавшейся от солнца кожей и клочковатой бородой, сидящего на квадратной корме своей лодки и поедающего обед.

Ялик маленький, с плоским дном и облупившейся голубой краской – достаточно невзрачный, надеется Адди, чтобы пересечь пролив незамеченным, и достаточно исправный, чтобы безопасно доставить их в Тарифу. На узком носу вяло колыхается выцветший испанский флаг. Однако на первое предложение мадам Лоубир рыбак качает головой:

– Peligroso[71].

Мадам Лоубир снимает свои часы.

– Esto también[72], – говорит она, удивив Адди знанием испанского.

Рыбак, прищурившись, осматривает пристань, как будто проверяя, не следит ли кто-нибудь из официальных властей, а затем коротко смотрит на троицу перед собой, прикидывая варианты. Адди рад, что они прилично выглядят: может быть, они и беженцы, но, безусловно, достаточно собраны, чтобы выглядеть заслуживающими доверия.

– El reloj[73], – наконец пыхтит рыбак.

Мадам Лоубир опускает часы в сумочку и холодно говорит:

– Primero, Tarifa[74].

Рыбак ворчит и знаком велит садиться в лодку.

Адди спускается в ялик первым, чтобы помочь погрузить их вещи. Хорошо, что в Касабланке мадам Лоубир решила отправить три своих массивных чемодана к брату в Бразилию. Сейчас они путешествуют с кожаными саквояжами размером как у Адди. Когда вещи уложены, Адди протягивает руку и женщины опасливо садятся в лодку, глядя на лужицу маслянистой воды на дне у кормы.

Плавание бурное. Мадам Лоубир дважды рвет за борт. Щеки Элишки приобрели призрачный оттенок белого. Все молчат. Адди много раз задерживает дыхание в полной уверенности, что их маленький ялик вот-вот поглотит кильватерная волна проходящего мимо грузового судна. Он не отрывает взгляда от скалистой береговой линии Тарифы, молясь, чтобы они незамеченными – и сухими – добрались до испанской земли.

22-30 июня 1941 года. В результате неожиданного поворота событий Гитлер отворачивается от Сталина, разрывая советско-германский договор о ненападении и атакуя по всему восточному фронту, включая оккупированную русскими Польшу. Огромное по масштабам вторжение носит кодовое название операция «Барбаросса». После недели ожесточенных боев Советы оставляют Львов, однако перед отступлением НКВД устраивает массовые расстрелы содержащихся в городских тюрьмах тысяч польских, еврейских и украинских интеллигентов, политических активистов и преступников. Немцы публично обвиняют в этих казнях евреев, заявляя, что большинство жертв украинцы. Это, конечно, приводит в ярость прогерманскую украинскую милицию[75], которая вместе с айнзацгруппами (отрядами смерти СС) проводит карательные операции против живущих в городе евреев. С не успевших спрятаться мужчин и женщин срывают одежду, избивают и тысячами убивают на улицах.

Глава 21

Яков и Белла

Львов, оккупированная Советами часть Польши

1 июля 1941 года

Львов сошел с ума. Безумие началось в конце июня, вскоре после неожиданного нападения Гитлера на Советский Союз. Тогда-то Якову, Белле, Халине и Франке пришлось скрываться.

Больше недели они отсиживались в подвале своего дома. Польский друг по имени Петр, когда мог, приносил новости и еду – такая вот импровизированная гуманитарная организация из одного человека.

– Город кишит айнзацгруппами и, похоже, украинской милицией, – сказал Петр, когда пришел проведать их в первый раз. – Они нападают на евреев.

Когда Яков спросил почему, Петр объяснил, что перед отступлением НКВД расстрелял большинство заключенных в городских тюрьмах, тысячи из которых были украинцами, и что в этом обвиняют евреев.

– Сотни заключенных были евреями, но это, кажется, никого не волнует.

Наверху раздается однократный стук. Петр. Не секрет, что он тоже станет мишенью для немцев, если выяснится, что помогает евреям. Яков встает.

– Я пойду, – предлагает он, зажигая свечу и на цыпочках подходя к лестнице.

Вместе с новостями о погроме Петр часто приносит еду – маленькие свертки с хлебом и сыром. Его стук раздается обычно раз в день, вечером.

– Будь осторожен, – шепчет Белла.

Вчера, через десять дней после начала погрома, Петр сказал, что по приблизительным оценкам городской газеты погибло три с половиной тысячи евреев. Десять, двадцать, даже сто – в это Белла могла бы поверить. Но тысячи? Эта статистика слишком ужасна для нее, и она постоянно думает о том, что ничего не слышала о сестре с самого начала вторжения. Снова и снова она представляет прекрасное тело Анны среди усеявших улицы – Петр говорит, что ему приходится перешагивать через трупы, чтобы добраться до их порога. Белла умоляла Петра зайти на квартиру к Анне; он ходил дважды и дважды возвращался с известием, что на его стук никто не ответил.

Она слушает, как Яков поднимается по лестнице. Скоро раздается еще один стук, на это раз от Якова, за которым следуют четыре быстрых ответных удара – знак от Петра, что можно открывать дверь. Скрипят петли, и этажом ниже Белла выдыхает, прислушиваясь к еле слышным голосам.

– Все будет хорошо, – говорит Халина, садясь рядом.

Белла кивает, восхищаясь силой своей золовки. Адам тоже пропал. Он настаивал, что во время погрома должен оставаться наверху, утверждая, что теперь нужен сопротивлению как никогда. Халина ничего не знает о нем и все-таки утешает Беллу.

Женщины тихо сидят, прислушиваясь. Через некоторое время разговор смолкает, и Бела напрягается. Тишина наверху длится две секунды, три, четыре, потом почти полминуты.

– Что-то случилось, – шепчет она.

Растущий в груди ужас подсказывает: что бы это ни было, она не хочет знать. Наконец дверь наверху скрипит, засов задвигается, и на лестнице раздаются медленные шаги. К тому времени как Яков возвращается в подвал, Белла едва дышит.

Яков отдает Халине свечу и ломоть хлеба, а сам садится рядом с Беллой.

– Белла, – мягко говорит он.

Белла поднимает глаза и качает головой. «Пожалуйста, нет». Но по лицу Якова видит, что предчувствия ее не обманули. «О Боже, нет».

Яков сглатывает и пару секунд смотрит в пол, а потом разжимает пальцы. На его ладони лежит записка.

– Петр нашел, торчала из-под двери Анны. Белла, мне так жаль.

Белла таращится на смятый клочок бумаги, словно на готовую вот-вот взорваться бомбу. Она вжимается поясницей в стену позади, отталкивая руку Якова, когда он тянется к ней. Яков и Халина обеспокоенно переглядываются, но Белла не замечает. Она парализована осознанием: то, что принес ее муж, то, что ему известно, уничтожит ее. Через мгновение все изменится. Яков терпеливо, молча ждет, пока Белла наконец набирается смелости взять записку. Держа смятую бумажку обеими руками, она сразу узнает почерк сестры.

«Они пришли за нами. Думаю, они собираются нас убить».

Белла напрягается, вдруг потеряв опору, словно земля ушла из-под ног. Она сминает записку, стены начинают кружиться и мир поглощает темнота. Она прижимает кулак ко лбу и воет.

Глава 22

Халина

Львов, оккупированная Германией Польша

18 июля 1941 года

– Готовы? – спрашивает Вольф.

Они остановились на углу улицы, через дом от рабочего лагеря. Халина кивает, рассматривая лагерь – убогое бетонное здание, окруженное забором с колючей проволокой сверху. У входа – охранник с немецкой овчаркой. Халина понимает: если что-то пойдет не по плану, она проведет ближайшее будущее, глядя на этот забор изнутри. Но разве у нее есть выбор? Она больше не может сидеть сложа руки. Это ее уничтожит. И Адама, скорее всего, тоже, если уже не уничтожило.

– Вам лучше идти, – говорит Вольф. – Пока они не решили, что мы что-то затеваем.

Халина смотрит на столики возле кафе через два дома от них – место встречи.

– Верно.

Она набирает воздух в грудь и расправляет плечи.

– Уверены, что хотите сделать это одна? – Вольф качает головой, словно приказывая ей сказать «нет».

Халина снова поворачивается к лагерю.

– Да. Я уверена.

Вольф, знакомый Адама по подполью, проводил ее до лагеря из центра города, но Халина настояла, чтобы он отстал, когда они придут, – по крайней мере так, доказывала она, если ее план провалится, он сможет вернуться в город за помощью.

Вольф кивает. Мимо, держась за руки, проходит польская парочка. Вольф ждет, пока они пройдут, потом наклоняется, как будто поцеловать Халину в щеку.

– Удачи, – шепчет он, потом выпрямляется и возвращается в кафе.

Халина сглатывает. «Это безумие». Она должна быть на пути в Радом, думает она, и жаркий воздух вдруг застревает в легких. Ее отец прислал грузовик. «Ходят слухи об очередном погроме во Львове, – написал Сол, узнав про первый. – Приезжайте в Радом. Вам будет лучше здесь с нами». Яков, Белла и Франка уехали этим утром. Халина осталась.

Она была дома семь недель назад, в начале июня. Привезла удостоверения и немного злотых, которые удалось сэкономить. Правда, ничего из этого не пригодится ее родителям и Миле в гетто: черный рынок почти иссяк, а арийские удостоверения в стенах Валовой бесполезны. Халина думала остаться в Радоме, но ее работа в госпитале обеспечивала некоторый доход – было бы глупо ее лишиться, – и Адам слишком нужен львовскому подполью, чтобы возвращаться обратно. И вообще, в крохотной квартирке в гетто нет места для них двоих. Она приехала ненадолго и вернулась во Львов с проездными документами, одобренными ее начальником в госпитале, и маминым набором столового серебра, аккуратно завернутым в салфетку.

– Возьми, – настояла Нехума перед ее отъездом. – Может быть, у тебя получится использовать их, чтобы помочь вытащить нас отсюда.

А потом Гитлер нарушил свой пакт со Сталиным и натравил на Львов свои айнзацгруппы, последовали массовые убийства, и отец прислал грузовик, чтобы вывезти семью. Ей было больно не внять его мольбе вернуться домой и мучительно думать о том, сколько стоил грузовик. Она знает, что нужна семье. Но она не может покинуть Львов без Адама. А Адам пропал.

Халина вспоминает день, чуть больше двух недель назад, когда бойня во Львове прекратилась и наконец можно было выйти из укрытия. Она пробежала полкилометра до своей старой квартиры, только чтобы обнаружить, что та пуста. Адама не было. Похоже, он уходил в спешке: забрал свой чемодан, кое-какую одежду и поддельное удостоверение из-за акварели на кухне. Халина искала записку, хоть какой-то намек, что угодно, что могло бы подсказать, куда он отправился, но не нашла ничего. В следующие три дня она по десять раз обошла все места, которые они назначили для встреч в экстренных случаях: арка под лестницей, ведущей в собор Святого Юра, каменный фонтан перед университетом, бар в задней части шотландского кафе, – но Адама нигде не было.

Пока Вольф не постучал в ее дверь, Халина не могла понять, что произошло. Вольф сказал, что, по-видимому, однажды ночью во время погрома немцы явились на квартиру к Адаму. Его забрали в трудовой лагерь недалеко от центра города – Вольф знал это только потому, что кто-то из подполья смог подкупить охранника лагеря, чтобы передавать записки через забор. Записка Адама оказалась в руках Вольфа неделю назад. «Пожалуйста, узнайте, что с моей женой». Он подписал записку фамилией, которую они с Халиной использовали в своих поддельных документах, – Бжоза. Подполье пыталось найти способ вытащить его, но безуспешно. Эта новость стала для Халины огромным облегчением – по крайней мере Адам жив, – но ей было не по себе, потому что она не знала, что немцы приготовили для него. Если они узнают о его подпольной деятельности, он труп.

– У меня есть серебро, – сказала она Вольфу, – столовые приборы.

Вольф неуверенно кивнул:

– Это может сработать. Стоит попробовать.

Халина сжимает в пальцах кожаные ручки висящей на ее плече сумочки. «У тебя только одна попытка, – напоминает она себе. – Не испорти ее». Она идет к охраннику у входа в лагерь, сердце бьется с удвоенной скоростью, словно перед выходом на сцену, чтобы выступать перед безжалостными зрителями.

Немецкая овчарка замечает ее первой и лает, натягивая поводок, коричневая с черным шесть на загривке встает дыбом. Халина даже не морщится. Она высоко держит голову, изо всех сил стараясь выглядеть целеустремленной. Охранник, широко расставив ноги для равновесия, удерживает собаку на поводке, который обмотан вокруг запястья. К тому времени как Халина подходит к нему, немецкая овчарка почти в истерике. Халина натянуто улыбается охраннику и ждет, пока собака успокоится. Когда лай стихает, она роется в сумочке в поисках удостоверения.

– Меня зовут Халина Бжоза, – говорит она по-немецки.

Как и русский, немецкий дался ей легко; она довела его до совершенства, когда немцы заняли Радом. Она редко говорит на нем, но, к ее удивлению, слова естественно срываются с языка.

Охранник молчит.

– Боюсь, моего мужа по ошибке приняли за еврея, – продолжает Халина, давая охраннику фальшивое удостоверение. – Он внутри, я пришла за ним.

Она прижимает сумочку к боку, ребрами ощущая сверток со столовым серебром. В последний раз она пользовалась этими ножами и вилками за родительским обеденным столом. Тогда она засмеялась бы, если бы кто-то сказал, что однажды они могут спасти жизнь ее мужу. Она наблюдает за охранником, который рассматривает ее удостоверение. Он не похож на некоторых немцев в городе, у которых шея кажется такой же широкой, как и череп. Этот высокий и худой. В глазницах и под скулами лежат тени. У него всегда были такие острые черты или он голодает так же, как и она? Как и вся Европа?

– Почему я должен вам верить? – наконец спрашивает охранник, отдавая ей удостоверение.

На верхней губе Халины выступает пот. Соображать приходится быстро.

– Да ладно, – фыркает она, словно охранник ее оскорбил. – Я похожа на еврейку?

Она пристально смотрит на него своими зелеными глазами, не моргая, молясь, чтобы настойчивость, на которую она привыкла полагаться, помогла.

– Это явно ошибка, – говорит она. – И вообще, откуда у еврея серебро такого качества?

Она достает из сумочки сверток и отворачивает уголок салфетки, показывая ручку ложки. Серебро сверкает на солнце.

– Это принадлежало прапрабабушке моего мужа. Которая, кстати, была немкой, – добавляет Халина. – Ее фамилия была Бергхорст.

Она проводит большим пальцем по выгравированной «Б», мысленно благодаря маму за то, что та настояла, чтобы она взяла приборы, и прося прощения у покойной бабули, которая выросла с гордой фамилией Баумблит.

При виде серебра охранник моргает. Он оглядывается, удостоверяясь, что зеваки не видели того, что видел он. Возвращаясь глазами к Халине, он наклоняет голову, его пыльно-серые глаза встречаются с ее.

– Слушайте меня, – говорит он, понизив голос почти до шепота. – Я не знаю, кто вы, и, откровенно говоря, мне все равно, еврей ваш муж или нет. Но если вы говорите, что ваш муж имеет немецкое происхождение, – он замолкает, глядя на серебро в руках Халины, – я уверен, что начальник может помочь вам выбраться.

– Тогда отведите меня к нему, – говорит Халина без колебаний.

Охранник качает головой.

– Никаких посетителей. Отдайте это мне, и я передам ему.

– Не обижайтесь, герр…

Немец колеблется.

– Рихтер.

– Герр Рихтер. Но я не расстанусь с этим, пока вы не доставите мне моего мужа.

Халина убирает серебро в сумочку и крепко прижимает ее локтем к боку. Внутри ее всю трясет, но она напрягает колени и сохраняет спокойный вид.

Охранник прищуривается, затем моргает. Похоже, он не привык, чтобы ему указывали. По крайней мере гражданские.

– Он снимет с меня голову, – невозмутимо говорит Рихтер.

– Тогда сохраните свою голову. И сохраните серебро. Для себя, – отвечает Халина. – Похоже, оно вам не помешает.

Она задерживает дыхание, думая, не слишком ли далеко зашла. Она не хотела, чтобы последняя фраза прозвучала, как оскорбление, но вышло именно так.

Мгновение Рихтер разглядывает ее.

– Его имя, – наконец говорит он.

Халина чувствует, как плечи немного расслабляются.

– Бжоза. Адам Бжоза. Круглые очки, бледная кожа. Он там единственный, кто совсем не похож на еврея.

Рихтер кивает.

– Ничего не обещаю. Но возвращайтесь через час. И захватите серебро.

Халина кивает.

– Хорошо.

Она разворачивается и быстро идет прочь от лагеря.

В кафе Вольф сидит за уличным столиком, перед ним чашка кофе из цикория, он с притворным интересом читает газету. К тому времени как Халина садится напротив него, охранника на посту уже нет.

– У вас есть час? – спрашивает Халина, сжимая сиденье стула, чтобы не дрожали руки, и радуясь тому, что столики вокруг них пусты.

– Конечно, – говорит Вольф и понижает голос. – Что случилось? Я ничего не видел.

Халина на секунду закрывает глаза и выдыхает, заставляя пульс замедлиться. Когда она поднимает глаза, Вольф бледен и так же нервничает, как она.

– Я предложила ему серебро, – говорит она. – Он попытался взять его сразу, но я сказала, что он получит его, только когда приведет моего мужа.

– Похоже, что он выполнит свое обещание?

– Сложно сказать.

Вольф качает головой.

– Адам всегда говорил, что вы смелая.

Халина сглатывает, ощущая внезапную усталость.

– Это все притворство. Будем надеяться, он поверил.

Вольф подзывает официантку, а Халина размышляет о том, насколько до последнего времени война казалась во многом нереальной. Какое-то время ее семья справлялась. Она часто говорила себе, что скоро жизнь войдет в привычное русло. С ней все будет хорошо. С ее семьей все будет хорошо. Ее родители пережили Великую войну. Со временем они сбросят ужасные карты, которые им выпали, обратно в колоду и начнут заново. Но потом все пошло вразнос. Сначала пропал Селим, потом Генек и Херта. Просто исчезли. Потом сестра Беллы, Анна. И вот теперь Адам. Кажется, все евреи вокруг исчезают. И вдруг последствия этой войны стали неоспоримо реальными – понимание, от которого становилось все хуже и хуже, как бы она ни сопротивлялась правде, которую одновременно боялась и ненавидела: она бессильна. С тех пор она начала представлять худшее: Селима и Генека с Хертой, запертых в советские тюрьмы, умирающих от голода, и длинный список ужасных вещей, с которыми, несомненно, Адам столкнулся в рабочем лагере; если уж он со своей внешностью и удостоверением не смог к этому времени выбраться из заключения, тогда, должно быть, все очень плохо.

И что с Адди? Они не слышали о нем с тех пор, как семья переехала в гетто почти два года назад. Вступил он в армию, как сообщал? Франция капитулировала. Существует ли еще французская армия? Халина часто роется в памяти в поисках голоса Адди, но прекращает, когда понимает, что не может вспомнить его. Она вопреки всему надеется, что где бы ни были Генек, Херта и Селим, они в безопасности. Что они чувствуют, как семья скучает по ним.

Официантка приносит вторую чашку кофе и ставит ее на блюдце перед Халиной. Она благодарно кивает и смотрит на часы, удрученная тем, что прошло всего лишь пять минут. Это будет долгий час, понимает она, снимая часы и кладя их рядом с блюдцем, чтобы незаметно следить за временем. И начинает ждать.

Глава 23

Генек и Херта

Алтынай, Сибирь

19 июля 1941 года

Херта тащит ствол маленькой сосны к поляне в лесу. Четырехмесячный Юзеф привязан к ее груди простыней. Она шагает осторожно, высматривая на земле спящих змей и прячущихся скорпионов, мурлыча себе под нос, чтобы отвлечься от урчания в животе. Еще несколько часов до того, как она получит свой кусок хлеба и, если повезет, тонкую полоску сушеной рыбы.

Юзеф вертится, и Херта опускает ветку на землю, вытирает лоб пропитанным потом рукавом рубашки и, прищурившись, смотрит на небо. Солнце прямо над головой. Наверное, Зе, как они привыкли называть малыша, проголодался. Она осторожно садится по-турецки в тенек под высокой лиственницей на краю поляны. С ее места видно, как метрах в пятидесяти Генек и еще несколько человек тащат стволы к реке. В июльском мареве их силуэты кажутся размытыми, как будто они тают.

Херта аккуратно вынимает Юзефа из его перевязи и кладет к себе на ноги лицом вверх, устроив его головку на своих щиколотках. На нем только матерчатый подгузник, а кожа, как и у нее самой, розовая и липкая на ощупь.

– Жарко тебе, малыш, – нежно говорит Херта, мечтая, чтобы пекло прекратилось, но зная, что оно продлится еще по меньшей мере месяц и что летняя жара, несмотря на силу, гораздо более терпима, чем холод, который придет в октябре.

Юзеф поднимает отцовские небесно-голубые глаза, глядя на нее с единственным известным ему выражением, не мигая и не осуждая, и на мгновение Херта просто улыбается. Расстегивая блузку, она следит, как он рассматривает ветви лиственницы над собой.

– Птички? – спрашивает она, улыбаясь.

Хотя Генек никогда не признает этого (он называет Алтынай «сраной сибирской дырой»), лес, несмотря на удушающую жару и адские обстоятельства, несомненно прекрасен. Здесь, вдали от цивилизации, в окружении сосен, елей и лиственниц – всех оттенков зеленого, какие только можно представить, – огромного пустого неба и рек с темной водой, которые петляют между деревьями по пути на север, Херта всего лишь песчинка на фоне природы. Она ощущает покой. Пока Юзеф сосет грудь, она закрывает глаза и наслаждается легким ветерком, щебетом ласточек и трясогузок в ветвях над головой, испытывая благодарность за счастье иметь здорового ребенка у своей груди.

Юзеф родился перед самой полночью семнадцатого марта на обледеневшем земляном полу барака. Днем Херта таскала бревна, стараясь дышать во время схваток, которые шли каждые десять, потом семь, потом пять минут, прежде чем наконец попросила свою подругу Юлию разыскать Генека, поскольку не была уверена, что сможет добраться до лагеря самостоятельно.

– Когда насчитаете между схватками три минуты, – сказал доктор Дембовский, – значит, ребенок на подходе.

Юлия вернулась одна и объяснила, что Генека отправили в город по какому-то поручению и что ее муж Отто прикроет его, как только он вернется. Юлия помогла Херте встать на ноги и, держа за руку, медленно отвела обратно в лагерь, где позвала Дембовского.

Когда через два часа пришел Генек, он едва узнал Херту. Несмотря на арктический холод, она взмокла от пота и, крепко зажмурившись, свернулась калачиком, часто дыша через открытый рот, словно пытаясь задуть упрямое пламя. Ко лбу прилипли мокрые темные пряди. Юлия сидела рядом и массировала ей спину между схватками.

– Ты успел, – выдохнула Херта, перекатившись, чтобы посмотреть на Генека, и крепко стиснула его ладонь обеими руками.

Юлия пожелала им удачи и ушла, и Херта еще шесть часов страдала от разрывающей нутро боли, прежде чем наконец наступило время тужиться. Без пятнадцати двенадцать ночи Генек сидел рядом с Хертой, а Дембовский скрючился между ее ног. Юзеф сделал свой первый вдох. Услышав плач своего ребенка и слова Дембовского «то хлопец» – мальчик, – Херта и Генек просияли и посмотрели друг на друга влажными усталыми глазами.

Той ночью они положили Юзефа на соломенный тюфяк между собой, запеленав его в шерстяной шарф Херты и закутав в две запасные рубашки Генека и маленький вязаный чепчик, передающийся от одного родившегося в лагере младенца к другому. Им было видно только его глазки, которые он редко открывал, и розовые губки. Они волновались, достаточно ли ему тепло и не задавят ли они его ночью. Но скоро их одолела глубокая усталость, заслонив страхи, словно снежные тучи солнце, и через несколько минут все трое Курцей крепко спали.

За считаные дни Юзеф начал набирать вес, Херта вернулась к работе, и они с Генеком привыкли спать с комочком между ними. Единственная серьезная проблема случалась по утрам, когда Юзеф просыпался с плачем, оттого что его глазки смерзались. Херта наклонялась над ним и втирала в его веки теплые капли грудного молока, чтобы разлепить их.

Теперь Херта изумлялась, как трудно поверить, что после рождения ее сына прошло уже четыре месяца. Она отмечала время по его первой улыбке, первому зубику, по дню, когда он впервые сумел перекатиться с животика на спинку. Что дальше? Будет он сосать большой пальчик? Начнет ползать? Скажет первые слова? Про каждый из этих этапов она писала домой, до боли тоскуя по новостям о своей семье из Бельско. Однако она ничего не знала о них с того момента, как они с Генеком покинули Львов. Последнее полученное письмо было от ее брата Зигмунда, и новости были печальные. «В Бельско остается все меньше и меньше евреев», – писал он. Некоторые уехали в самом начале войны, чтобы присоединиться к польской армии. Других отправили куда-то поездом, и они больше не возвращались. «Я умолял семью, – писал Зигмунд, – упрашивал их уехать или спрятаться, но у Лолы слишком большой срок, чтобы путешествовать без риска для здоровья». Херта понимает, что к этому времени ребенку ее сестры уже почти год. «И наши родители, – добавлял Зигмунд, – слишком упрямы, чтобы уехать. Я предложил переехать к тебе во Львов, но они отказались». Херта думает о малыше, с которым еще не знакома, гадая, мальчик это или девочка, и придет ли день, когда Зе познакомится с родственниками. Сейчас это кажется невероятным, между ними такое огромное расстояние, а мир вокруг рушится.

Херта часто молится за свою семью. И как бы ни приспособилась она здесь, в Алтынае, больше всего на свете ей хочется вернуться к свободной жизни. Иногда ей хочется перенестись в будущее и увидеть конец войны. Но одновременно хочется остановить время. Потому что невозможно предсказать, что принесет будущее. Что, если в конце войны она вернется в Польшу и обнаружит, что ее семьи больше нет? Эта мысль невыносима. Это как смотреть на солнце. Невозможно. И она не будет этого делать. Поэтому она отгоняет эти мысли, находя утешение в том, что сейчас, по крайней мере в этот момент, они с Генеком здоровы и их сын прекрасно себя чувствует.

Вечером в бараке Херта видит улыбающегося Генека.

– Хорошие новости? – спрашивает она.

Она отвязывает Юзефа от груди, раскладывает простыню на земляном полу и опускает на нее сына. Выпрямившись, она кладет ладонь на щеку мужа, понимая, как здорово видеть его ямочки.

Глаза Генека сверкают.

– Думаю, ветер наконец переменился, – говорит он. – Херта, скоро Советы могут быть на нашей стороне.

Месяц назад они узнали, что Гитлер нарушил свой пакт со Сталиным и напал на Советский Союз. Новости, определенно, ошеломили весь мир, но никак не повлияли на их положение в Алтынае.

Херта склоняет голову набок.

– Мы точно так же думали в начале войны, да?

– Правда. Но сегодня днем мы с Отто слышали, как охранники шептались насчет перевода заключенных на юг для создания армии.

– Армии?

– Дорогая, думаю, Сталин объявит нам амнистию.

– Амнистию.

Херта поражается слову. Прощение. За что? За то, что они поляки? Это сложно постичь. Но если это значит, что они получат свободу, решает Херта, тогда, безусловно, она будет рада амнистии.

– Куда мы отправимся? – вслух интересуется она.

Судя по тому, что они слышали, Польши больше нет.

– Возможно, Сталин хочет отправить нас сражаться.

Херта смотрит на мужа, на его костлявую фигуру, недавно появившиеся залысины, ямочку над ключицами. Он все еще красив, несмотря на все это, но они оба знают, что он не в состоянии сражаться. Она думает о других узниках, большинство из которых либо больны, либо голодают, либо и то и другое. Кроме Отто, который от рождения обладает комплекцией боксера тяжеловеса, ни один из заключенных не годится для боя. Она открывает рот, чтобы озвучить свои сомнения, но, видя надежду в глазах Генека, проглатывает слова, вместо этого встав на колени рядом с Юзефом, который усердно отрабатывает свое новое умение перекатываться на животик. Херта пытается представить, как Генек вместе с советскими людьми сражается за Сталина – человека, который отправил их в ссылку, обрек на рабский труд. Это кажется неправильным. Она гадает, что это будет значить для нее с Юзефом: что будет с ними, если Генека отправят на войну?

– Ты хотя бы приблизительно представляешь, когда может быть объявлена эта амнистия? – спрашивает она, нежно переворачивая Юзефа на спинку.

Юзеф счастливо размахивает ручонками, показывая две миниатюрные копии отцовских ямочек.

– Нет, – говорит Генек, садясь рядом с нею. Он сжимает коленку Юзефа, и Юзеф влюбленно воркует. Генек улыбается. – Но, думаю, скоро. Скоро.

Глава 24

Адди

Илья-дас-Флорис, Бразилия

конец июля 1941 года

У Адди вошло в привычку вставать рано, задолго до остальных задержанных, и прогуливаться по тропе, опоясывающей крошечный остров. Ему нужна физическая нагрузка, а еще больше – возможность час побыть одному – все вместе это помогает ему сохранить рассудок. Пейзаж тоже помогает. Залив Гуанабара прекрасен на рассвете, когда его спокойные воды отражают небо. К десяти утра по нему уже снуют лодки, направляющиеся в оживленный порт Рио-де-Жанейро.

Этим утром Адди проснулся до восхода солнца под пронзительную каватину зимородка, устроившегося на подоконнике. Его подмывало снова заснуть, потому что во сне он был в Радоме и видел родных такими, какими их оставил. Отец за обеденным столом читал воскресный выпуск «Радомер Лебен», напротив него сидела мама и, что-то напевая себе под нос, пришивала кожаную заплатку на локоть свитера. В гостиной Генек с Яковом играли в карты, Фелиция ковыляла вокруг, таща за ноги тряпичную куклу, а Мила и Халина по очереди играли на рояле, на пюпитре перед ними была открыта «Лунная соната» Бетховена. Единственным, кого не хватало во сне, был он. Но он не возражал: его вполне устраивало часами смотреть на эту сцену со стороны, купаясь в тепле, в простом знании, что все хорошо. Но зимородок оказался настойчивым, и постепенно сон растаял. Адди встал, со вздохом протер сонные глаза, оделся и отправился на прогулку.

По дороге он срывает цветы, чьи названия за последние три недели стали ему привычными: амариллис, гибискус, азалия и его любимый райский цветок с листьями веером и яркими красными и синими лепестками, напоминающими птицу в полете. На острове растет один вид лилий, на который у него, похоже, аллергия. Когда он натыкается на такой цветок, то потом пятнадцать минут чихает в мамин платок, который всегда носит с собой, словно талисман.

Вернувшись в столовую, Адди ставит букет в стакан с водой на столик, за которым обычно они с Лоубирами завтракают. Появляется работник столовой, и Адди приветствует его улыбкой и первыми португальскими словами, которые выучил после приезда:

– Buon dia, tudo bem?[76]

– Estou bem, si, senhor[77], – отвечает работник, подавая Адди чашку чая мате.

Адди выходит с чашкой на крыльцо, где разворачивает стул лицом к западу, к берегу Рио. С тех пор как их корабль приплыл в Южную Америку, он полюбил горький вкус мате. Он подносит чашку к губам и впитывает безмятежное утро, аромат тропиков, вездесущее птичье пение. В нормальных обстоятельствах он закрыл бы глаза и наслаждался красотой. Но обстоятельства, конечно, далеки от нормальных. Слишком многое стоит на кону, чтобы он мог действительно расслабиться. И поэтому он всматривается в береговую линию, вспоминая последние несколько месяцев: чего ему стоило добраться до этого острова у берегов Бразилии.

Как оказалось, рыбак, которого он выбрал в Танжере, несмотря на убогость своего ялика, смог доставить Адди и Лоубиров до Тарифы. Оттуда они на автобусе поехали на север, в Кадис, где им сказали, что через неделю в Рио отплывает испанское судно «Мыс Горн».

– Я продам вам билеты, – сказал агент в Кадисе, – но не могу гарантировать, что вам разрешат сойти на берег с просроченными визами.

Они не это хотели услышать, но, насколько они знали, «Горн» был их единственной надеждой. Это предположение подтвердилось, когда они начали узнавать в порту лица других пассажиров «Альсины» – пассажиров, которым тоже посчастливилось пересечь Гибралтарский пролив и добраться до Кадиса. Адди и Лоубиры, не теряя времени, купили билеты в один конец на «Горн», успокаивая себя тем, что, если доберутся до Южной Америки, их не отправят обратно.

Когда они наконец поднялись на борт корабля, Адди был вынужден признать, что у него за душой осталась лишь горстка франков. В Бразилии ему придется начинать практически с пустыми руками – правда, с которой он боролся, пока «Горн» шел на юго-запад в сторону Рио. Плавание заняло десять дней. Беженцы на борту почти не спали, поскольку при посадке их предупредили, что как минимум полдюжины судов до них отправили обратно в Испанию – эта весть породила у некоторых мысли о самоубийстве.

– Я спрыгну, клянусь, – сказал один испанец Адди, – я убью себя, прежде чем это сделает Франко.

Адди, Элишка и мадам Лоубир цеплялись за свои просроченные визы и упорную надежду, что капитан «Альсины», как и обещал, смог отправить телеграмму в бразильское посольство в Виши. Может быть, если петиция достигла Соуза Дантаса, посол поможет. Даже если не достигла, всегда есть шанс, что президент Бразилии, Жетулио Варгас, войдет в их положение и продлит их документы по прибытии. В конце концов, не их вина, что путешествие так затянулось.

Семнадцатого июля «Мыс Горн» наконец пришвартовался в Рио, и, по какой-то счастливой случайности, пассажирам разрешили сойти на берег. Адди был на седьмом небе от счастья. Однако свобода оказалась недолгой. Через три дня к порогу Адди, Лоубиров и еще тридцати семи пассажиров «Альсины», прибывших на «Горне» с просроченными визами, пожаловала бразильская полиция и препроводила их обратно в порт, где их посадили на грузовое судно и отправили за семь километров от берега, на Илья-дас-Флорис, где они теперь содержатся.

– Нас держат в заложниках, – возмущалась мадам Лоубир после первого дня на острове. – C’est absurde[78].

Им не объяснили причин задержания. Они могли только предполагать, что это из-за просроченных виз, и это подозрение подтвердилось, когда один из пассажиров, свободно говоривший на португальском, подсмотрел письменное уведомление, в котором говорилось о намерении Варгаса отправить беженцев обратно в Испанию.

Адди делает еще глоток чая. Он отказывается верить, что после шести месяцев закончит там же, откуда начал, в раздираемой войной Европе. Пассажиры «Альсины» смогли добраться сюда. Наверняка кто-нибудь убедит президента разрешить им остаться. Может быть, дядя Элишки – в те первые дни в Рио они жили у него. Он производил впечатление хорошего человека. У него есть деньги. Но, с другой стороны, какой доступ у обычного человека к президенту? Им нужен кто-то влиятельный. Как часто говорит мадам Лоубир: «Когда смажут нужные руки, мы получим наши визы». У Лоубиров есть средства на взятку, но кому принадлежат эти «нужные» руки, Адди понятия не имеет. Он уверен, что, не имея контактов в Бразилии, без знания языка и без сбережений мало чем может помочь. Он сделал все что мог, чтобы доставить их сюда, остальное, как ни тяжело ему это признавать, не в его власти.

Лоубиры говорят, что на данный момент вся их надежда на Хагенауэра, пассажира «Альсины», чей дед в Рио имеет отдаленное отношение к бразильскому министру иностранных дел. Неделю назад Хагенауэр дал взятку охраннику на острове, чтобы тот передал его деду письмо с описанием ситуации, в надежде, что его дед затем передаст просьбу министру иностранных дел от имени беженцев. По всеобщему мнению, план выглядел перспективным. Однако, пока он не будет реализован, оставалось только ждать.

Адди допивает чай и держит чашку в ладонях, его мысли обращаются к Элишке, к месту в основании шеи, куда она поцеловала его прошлым вечером, прощаясь, чтобы получить свой «сон красоты». В Дакаре они решили, что им суждено пожениться. Мадам Лоубир была крайне возмущена этой идеей. Но Адди не смущает ее неодобрение. Со временем, уверяет он себя, он убедит Гранд-даму в том, что достоин руки ее дочери.

Он наблюдает за идущей к порту баржей и гадает, как это частенько бывает, что его семья подумает об Элишке. Она умна, и она еврейка. Она неравнодушная и правильно говорит, умеет спорить. Наверняка его братья и сестры высоко ее оценят. Папа тоже. Но вот мама? Иногда он слышит голос Нехумы, говорящий ему, что он вляпался по полной, – предупреждающий, что Элишка слишком избалованная, чтобы стать Адди такой женой, которую он заслуживает. Она избалована, это он признает, но понимает, что это не истинная причина, по которой его мама была бы против.

– Отношения начинаются с честности, – когда-то сказала ему Нехума. – Это основа, потому что любить – значит делиться всем: мечтами, неудачами, самыми глубокими страхами. Без этих истин отношения разрушатся.

Адди провел много часов, обдумывая мамины слова, стыдясь признать, что, несмотря на все их с Элишкой разговоры о Праге, Вене и Париже – этих ярких кадрах их довоенной жизни, – он все еще не способен свободно говорить с ней о своей семье. Прошло почти два года с тех пор, как он последний раз получал весточку от родителей. Два года! Внешне он сохраняет свойственную ему жизнерадостность, но внутри неопределенность разрывает его на части. Он теряет голову. Элишка, наоборот, бойкая и остроумная и, похоже, уверена в своем будущем. Адди инстинктивно знает, что она не сможет понять, почему ночами ему снится Радом, а не Рио, почему он часто мечтает проснуться дома, в своей старой спальне на Варшавской улице, несмотря на обстоятельства. Он проводит большим пальцем по ободку чашки. Элишка тоже пережила потери, он знает. Она тяжело переживала уход отца – и, возможно, поэтому убедила себя, что нет смысла жить прошлым. Адди начал понимать, что мир Элишки не предназначен для размышлений о прошлом, для печали.

«Тебе не нужно выбирать между Радомом и Рио, – напоминает себе Адди. – По крайней мере сейчас. Сейчас ты здесь, на почти пустынном острове в Южной Америке, с любимой женщиной». Адди закрывает глаза, пробуя на миг представить жизнь без Элишки. Жизнь, в которой ничто не связывает его с их общими европейскими корнями. Жизнь без ее улыбки, ее прикосновения, ее непоколебимой способности находить радость во взгляде вперед, а не назад. Но не может.

Глава 25

Яков и Белла

Окрестности Радома, оккупированная Германией Польша

конец июля 1941 года

Яков и Белла скрючились за продуктами у заднего борта грузовика, прижав колени к груди и опираясь друг на друга, чтобы не упасть. Франка, ее родители Моше и Терза и брат Салек прячутся у противоположного борта. Впереди ругается водитель. Скрипят тормоза, и грузовик начинает останавливаться. После выезда из Львова они останавливались всего два раза, чтобы заправиться. В остальном, согласно указаниям Сола, они двигались на северо-запад, к Радому.

Теперь грузовик медленно ползет. Через борта слышны голоса. Немцы.

– Anhalten![79] Остановить машину!

– Не останавливайтесь, – громко шепчет Яков. – Пожалуйста, не останавливайтесь.

Что будет, если их обнаружат? У них с собой фальшивые документы, но очевидно, что их перевозят незаконно. Зачем еще им прятаться?

Рядом с Яковом невозмутимо молчит Белла. Как будто, потеряв Анну, она стала невосприимчива к страху. Яков никогда не видел ее такой безутешной. Он готов на что угодно, чтобы помочь ей. Если бы только она поговорила с ним. Но он до сих пор видит по ее глазам, что ей еще слишком больно, рана слишком свежа. Ей нужно время.

Он обнимает Беллу одной рукой, прижимая ближе, пока грузовик останавливается, и мысленно готовится просить. Он предложит немцам фотоаппарат, если они разрешат им ехать дальше. Но так же быстро, как грузовик остановился, он кренится, взревев двигателем. Их резко наклоняет, и на секунду кажется, что они балансируют на двух колесах. Под действием силы тяжести коробки начинают падать. Снаружи голоса немцев становятся громче, злые и угрожающие. Грузовик набирает скорость, раздаются выстрелы, пули пробивают деревянные борта в нескольких дюймах над головой Якова, оставляя за собой две маленькие дырочки. Посреди этого хаоса они с Беллой пригибаются как можно ниже, опустив головы между колен. Яков одной рукой прикрывает свою голову, а другой – голову Беллы, молясь под натужный рев и хлопки мотора. «Быстрее. Езжай быстрее». Треск выстрелов преследует их еще долго после того, как стихают крики.

Сначала Белла возражала против возвращения в Радом, цепляясь за надежду, что Анна еще может быть жива.

– Я должна разыскать сестру, – рявкнула она, удивив Якова злостью в голосе.

Когда стало безопасно выйти из укрытия, они обнаружили, что немцы устроили вокруг Львова концентрационные лагеря, куда заключали всех «подозрительных» на неопределенный срок. Белла зациклилась на мысли, что необходимо посетить каждый из этих лагерей на случай если ее сестра попала в один из них. Якову не хотелось, чтобы Белла приближалась к немецким концентрационным лагерям, но он понимал, что возражать бесполезно. Поэтому неделю Белла обходила их, рискуя сама попасть в заключение. В итоге она не нашла никаких записей об Анне или ее муже Даниеле. И только от их соседки Белла наконец узнала, что именно произошло. Анна и Даниел тоже скрывались, вместе с братом Даниела Симоном, когда немцы только вошли во Львов. На вторую ночь погрома в их квартиру ворвался отряд солдат вермахта с ордером на арест Симона, в котором он именовался «активистом». Но Симона не было – он ушел на поиски еды.

– Тогда мы заберем тебя, – сказали военные, схватив Даниела за руку.

Ему ничего не оставалось, кроме как подчиниться, и Анна настояла, что пойдет с ним. Соседка сказала, что тогда забрали десятки других, что ее подруга живет на ферме неподалеку и видела, как поздно ночью людей выводили из каравана грузовиков к краю леса, слышала звуки выстрелов, похожих на фейерверки.

Неохотно и с болью в сердце Белла прекратила поиски, наконец согласившись на предложение Сола прислать грузовик. С тех пор она почти не разговаривала.

Грузовик немного замедляется, и Яков поднимает голову. «Пожалуйста, только не снова». Он прислушивается, нет ли выстрелов или криков, но слышит только урчание дизельного двигателя. Он закрывает глаза, молясь, чтобы они были в безопасности. Чтобы жизнь в гетто оказалась лучше, чем та, что была во Львове. Трудно представить, что может быть хуже. По крайней мере они будут рядом с семьей. С тем, что от нее осталось.

Рядом с ним Белла гадает, доберутся ли они до Радома живыми. Если доберутся, ей придется посмотреть в глаза родителям. Генри и Густаву приписали к маленькому гетто в Глинице, в нескольких километрах от города. Ей придется рассказать им, что случилось с их младшей дочерью.

После исчезновения Анны прошло почти три недели. Белла закрывает глаза, ощущая знакомую боль в груди, глубокую и пустую, как будто отсутствует часть ее. Анна. Сколько она себя помнит, Белла представляла, что ее дети будут расти рядом с детьми Анны – эта фантазия казалась почти достижимой, когда перед самым погромом Анна намекнула, что у них с Даниелом есть волнительная новость. На короткое время Белла прогнала мысли о войне и отдалась мечтам о детях, двоюродных братьях и сестрах, которые будут расти бок о бок. Теперь ее сестра никогда не станет матерью и не узнает детей Беллы. Новые слезы сбегают по подбородку, когда она проглатывает эту жестокую, немыслимую истину.

25-29 июля 1941 года. Второй погром во Львове. Предположительно, организованный украинскими националистами и поощряемый немцами, этот погром, известный как Дни Петлюры, направлен против евреев, которых обвиняли в сотрудничестве с Советами. По приблизительным оценкам, убито две тысячи евреев.

Глава 26

Адди

Илья-дас-Флорис, Бразилия

12 августа 1941 года

– Что это за корабль? – спрашивает Элишка.

Адди заметил маленькое серое судно утром, во время прогулки вокруг острова. Как только Элишка проснулась, он привел ее к причалу, где оно было пришвартовано, чтобы она сама увидела.

– Похоже на военный корабль.

– Думаешь, он за нами?

– Не представляю, за кем еще.

Адди и Элишка придумывают бесконечные сценарии о том что, куда корабль может отвезти их. Доставит ли он их в Рио – «пункт прибытия», отмеченный на их билетах на «Альсину» рядом с датой в начале февраля, – с опозданием на полгода? Или это судно – всего лишь способ доставить их на более крупный пассажирский корабль, отправляющийся в Европу? И если последнее, вернутся ли они в Марсель? Или их высадят где-то еще? Смогут ли они подать заявления на новые визы? И если смогут, то разрешено ли еще пассажирским судам отправляться из Европы через Атлантику?

Днем задержанных пассажиров «Альсины» собирают в столовой, и Адди с Элишкой наконец получают ответы на свои вопросы.

– Сегодня ваш счастливый день, – объявляет офицер в белом, хотя по его тону сложно понять, шутит он или нет.

Хагенауэр переводит.

– Президент Варгас, – продолжает офицер, – разрешил вам продлить визы.

Беженцы коллективно выдыхают. Кто-то издает радостный крик.

– Собирайте вещи, – приказывает офицер. – Вы отправляетесь через час.

Адди широко улыбается. Он обнимает Элишку и поднимает ее.

– Конечно, хочу сразу внести ясность, – добавляет офицер, поднимая ладонь, словно чтобы сдержать готовое разразиться бурное веселье, – президент может в любой момент и по любой причине отменить это право.

– Всегда есть оговорка, – шипит мадам Лоубир.

Но беженцам все равно. Им разрешили остаться. В столовой раздаются энергичные хлопки ладонями по спинам и чмоканье в щеки, мужчины и женщины обнимаются, смеются, плачут.

Два часа спустя Адди и Лоубиры стоят на извилистой дороге, которая змеится вдоль островной пристани. Слухи о том, кто наконец убедил Варгаса пустить группу скитальцев, безвизных беженцев в страну, передаются тайком из уст в уста, хотя никто еще не набрался достаточно смелости, чтобы выйти и спросить. Лучше не поднимать этот вопрос.

Поднявшись на борт, Адди и Элишка складывают свои мешки, помогают мадам Лоубир найти место внутри и идут на нос судна. Там, схватившись за металлическое ограждение, они наблюдают, как один из членов команды разматывает трос на крепительной утке на причале. Пробуждаясь к жизни, урчит двигатель, и они отчаливают. Адди бросает последний взгляд на крошечный остров, который был его домом последние двадцать семь дней. Он отчасти будет скучать по нему, понимает Адди, когда судно медленно двигается задом, бурлящая вода под ним меняет синий цвет на белый. Остров, с его благоухающими дикими цветами и нескончаемой птичьей симфонией, подарил ему чувство покоя. На Илья-дас-Флорис Адди было нечего делать, кроме как прогуливаться, пить мате и ждать. Как только он прибудет свободным человеком в Рио, его судьба снова окажется в его собственных руках. Ему нужно будет учить язык, подавать заявление на разрешение на работу, искать жилье, работу, способ содержать себя. Будет непросто.

Судно завершает полуразворот и устремляет нос на запад, к континенту. Адди и Элишка вдыхают соленый воздух и наклоняются над блестящим морем, прищурив глаза, глядя на гранитные купола горы Пан-ди-Асукар, возвышающейся над заливом Гуанабара. Плавание короткое – не больше пятнадцати минут, – но секунды ползут медленно.

– Это действительно происходит, – восторженно объявляет Элишка, когда судно пристает. – Все ожидание, предвкушение… здесь заканчивается наше путешествие. Поверить не могу, что прошло семь месяцев с тех пор, как мы покинули Марсель.

– Действительно происходит, – эхом отзывается Адди, притягивая Элишку к себе и наклоняясь для поцелуя. Ее губы теплые, и когда она смотрит на него снизу вверх, ее кристально-голубые глаза сияют.

После высадки беженцев загоняют в белое кирпичное здание таможни и приказывают ждать – почти невозможное задание. Через три часа, когда их документы наконец оформлены, Адди, Элишка и мадам Лоубир торопливо выходят на авенида Родригеша Алвеша. Адди подзывает такси, и в мгновение ока они уже мчатся на юг, в сторону апартаментов Элишкиного дяди в Ипанеме.

На следующее утро Адди просыпается от того, что его кто-то хлопает по плечу. Тело затекло от сна на полу.

– Идем исследовать! – шепчет Элишка, вскакивая на ноги, чтобы приготовить кофе.

Адди одевается и выглядывает в окно вниз на брусчатку руа Редентор, а потом наверх в утреннее небо, звеня горсткой монет в кармане. Он почти без денег, но отказывается жить за счет Лоубиров. Но день солнечный, а они на много месяцев опоздали с празднованием.

– Vamos[80], – говорит он.

Элишка оставляет матери записку, пообещав вернуться до захода солнца.

– Куда? – спрашивает она, когда они выходят из дядиного дома. По тому, как она подпрыгивает рядом, Адди понимает, с каким восторгом она готова знакомиться со своим новым домом.

– Как насчет Копакабаны? – предлагает он, говоря себе, что это нормально – разделить Элишкино возбуждение, ее восторг от возможности начать с чистого листа.

«Вперед, прими это. Хотя бы ради нее». Завтра он сможет беспокоиться по поводу работы, квартиры, о своей семье и о том, как найти их теперь, когда он наконец добрался до города с почтой. До города, в котором, он надеется, ему позволят остаться без ограничения по времени.

– Копакабана. Parfait![81]

Они идут на юг к берегу, потом на восток вдоль рельефной береговой линии Ипанемы и через несколько минут оказываются на большой шлемовидной горе и понимают, что никто из них не знает, где находится Копакабана. Элишка предлагает купить карту, но Адди показывает на женщину на пляже в типичной для Рио одежде: купальник, хлопковая туника и кожаные сандалии.

– Давай спросим у нее.

Женщина улыбается на их вопрос и поднимает два пальца, указывая на указательный палец.

– Aqui estamos en Ipanema, – объясняет она. – A próxima praia é Copacabana[82], – говорит она, показывая на огромную скалу в конце пляжа.

– Obrigado, – говорит Адди, кивая, чтобы показать, что понимает. – Muito bonita[83], – добавляет он, обводя ладонью береговую линию, и женщина улыбается.

Адди и Элишка огибают гору с названием Арпоадор и через несколько минут оказываются на южном конце длинной бухты в форме полумесяца – идеальное место, где соединяются золотой песок и кобальтовый прибой.

– Думаю, мы пришли, – тихо говорит Адди.

– Ces montagnes![84] – шепчет Элишка.

Они на мгновение замирают, разглядывая очертания покрытых зеленью вершин.

– Смотри, на ту можно подняться, – говорит Адди, показывая на самую высокую гору, где к вершине ползет фуникулер.

Они идут дальше. Тротуар под ногами, мозаика из черных и белых камней, напоминает гигантскую волну. Адди некоторое время всматривается в мозаику, поражаясь, сколько труда было вложено в то, чтобы уложить так много камней, которые при ближайшем рассмотрении удивительно неровные по форме и расположению. Места, где черное встречается с белым, идеальные края, вызывающие ощущение гармонии. «Мы идем по произведению искусства», – размышляет Адди, глядя вдоль берега и воображая, как этот пейзаж будет выглядеть в глазах его мамы, папы, братьев и сестер. «Им бы тут понравилось», – думает он, и так же быстро, как появляется эта мысль, его заполняет чувство вины. Как получилось, что он здесь – в раю! – а его семья переживает бог знает какие непостижимые ужасы? По его лицу пробегает тень меланхолии, но прежде чем она захватывает его, Элишка показывает на пляж.

– Нам определенно надо поработать над своим загаром, – говорит она, смеясь над тем, насколько их кожа, бронзовая по их европейским стандартам, бледна по сравнению с коричневыми фигурами, пинающими футбольные мячи на песке.

Адди сглатывает, глядя в ту сторону и наслаждаясь радостью в голосе Элишки.

– Копакабана, – шепчет он.

– Копакабана, – мурлычет Элишка, сжимает его щеки ладонями и целует.

Адди смягчается. Ее поцелуи способны остановить время. Когда ее губы касаются его, разум испаряется.

– Хочешь пить? – спрашивает Элишка.

– Всегда, – кивает Адди.

– Я тоже. Давай попьем.

Они останавливаются у маленькой голубой тележки, где под красным зонтиком с надписью «Bem vindo ao Brasil!»[85] продают прохладительные напитки.

– Кокосы! – восклицает Элишка. – Есть или пить?

Она жестами изображает разницу в надежде, что продавец поймет.

Молодой бразилец под зонтиком смеется, веселясь над Элишкиным энтузиазмом.

– Para beber[86], – говорит он.

– Вы принимаете франки? – спрашивает Адди, показывая монетку.

Продавец пожимает плечами.

– Прекрасно. Мы возьмем один, – говорит Адди, и они с Элишкой с восхищением смотрят, как продавец выбирает кокос, быстрым взмахом длинного мачете срезает верхушку, вставляет в орех две соломинки и вручает им.

– Agua de coco[87], – победно провозглашает он.

Адди улыбается.

– Primeira vez que visita o Brasil?[88] – спрашивает продавец.

Должно быть, обычный прохожий принял бы их за отдыхающих.

– Si, primeira visita[89], – говорит Адди, подражая акценту продавца.

– Bem vindos[90], – улыбается тот.

– Obrigado[91], – отвечает Адди.

Элишка держит кокос, пока Адди расплачивается. Они еще раз благодарят продавца и идут дальше по мозаичному тротуару. Элишка делает первый глоток.

– Необычно, – говорит она через секунду и передает кокос Адди.

Адди берет орех двумя руками – тот мохнатый и тяжелее, чем он ожидал. Он осторожно подносит кокос к носу, вдыхая тонкий ореховый аромат, и снова поднимает глаза к горизонту. «Вам тут понравилось бы, – думает он, посылая мысль через Атлантику. – Тут совсем не похоже на дом, но вам понравилось бы». Он делает глоток, наслаждаясь удивительно молочным, неуловимо сладким и совершенно чуждым вкусом кокосовой воды на языке.

30 июля 1941 года. В Лондоне подписано соглашение Сикорского – Майского, договор между Советским Союзом и Польшей.

12 августа 1941 года. Советский Союз объявляет амнистию выжившим польским гражданам, которые содержались в трудовых лагерях Сибири, Казахстана и Советской Азии, при условии, что они будут сражаться за Советы, которые теперь на стороне союзников. Тысячи поляков начинают исход в Узбекистан, где, как им сказали, формируется армия (также известная как второй польский корпус) под командованием генерала Владислава Андерса. Андерса самого недавно освободили после двухлетнего заключения в московской тюрьме на Лубянке.

Глава 27

Генек и Херта

Актюбинск, Казахстан

сентябрь 1941 года

Они покинули свой лагерь три недели назад, в августе, спустя почти ровно год после приезда. Генеку и Херте путешествие из Алтыная во многом напоминает то, которое привело их туда, только на этот раз верхние половины дверей их товарных вагонов оставлены открытыми и число больных превышает здоровых. Два вагона в хвосте поезда предназначены для заразившихся малярией и тифом, и за двадцать один день больше десятка из них умерли. Генеку, Херте и Юзефу пока удается избегать болезни: они завязывают рты и носы носовыми платками и держат полугодовалого Юзефа в перевязи у груди Херты столько часов в день, сколько он выдерживает. Оголодавшие и недосыпающие, они изо всех сил стараются сохранять оптимизм – как-никак они больше не заключенные.

– Где мы? – вслух интересуется один из изгнанников, когда поезд медленно останавливается.

– Написано Ак-тю-бинск, – отвечает кто-то.

– И где находится этот Актюбинск?

– Вроде бы в Казахстане.

– Казахстан, – шепчет Генек, вставая, чтобы осмотреть окрестности.

Земля, такая же непривычная для него, как роскошь пользоваться туалетом, чистая рубашка, приличная еда, удобный ночной сон. Станция похожа на остальные: неприметная, с длинной деревянной платформой и несколькими коваными газовыми фонарями.

– Видно что-нибудь? – спрашивает Херта.

Она сидит на полу и из-за спящего у нее на руках Юзефа не рискует двигаться.

– Не особо.

Генек уже готов вернуться на свое место рядом с Хертой, когда что-то привлекает его внимание. Высунув голову из вагона, он моргает, потом еще раз. «Будь я проклят». На платформе, в нескольких метрах, два человека в военной форме катят тележку, переполненную, похоже, свежеиспеченным хлебом. Однако его восторг вызывает не хлеб. А белые эмблемы орлов, вышитые на четырехугольных фуражках. Польские военные. Поляки!

– Херта! Ты должна это увидеть!

Он помогает Херте подняться, и она протискивается рядом с ним к двери, где собрались еще полдюжины человек, чтобы хоть мельком взглянуть на то, что увидел Генек. Так и есть, польские военные здесь, в Актюбинске. В сердце Генека расцветает надежда. Кто-то за его спиной издает радостный клич, и моментально атмосфера в вагоне электризуется. Дверь отпирают, и пассажиры высыпают наружу, ощущая большую гибкость, чем за много прошедших месяцев.

– Одна буханка на человека, – кричат лейтенанты с двумя звездочками, без сомнения, на польском, когда толпа исхудавших до костей людей окружает их тележки.

Следом еще пара солдат толкает блестящий серебристый сосуд, на котором неровной кириллицей написано «Кофе». Два года назад Генек воротил бы нос от мысли пить растворимый кофе. Но сегодня он не мог бы придумать более идеального подарка. Напиток горячий и сладкий, а в сочетании с еще теплым хлебом идет на ура.

Людей переполняют вопросы.

– Почему вы здесь? Здесь армейский лагерь? Нас сейчас зачислят в армию?

Лейтенанты у тележек качают головами.

– Не здесь, – объясняют они. – Лагеря в поселке Вревский и в Ташкенте. Наше дело только накормить вас и удостовериться, что вы отправились дальше на юг. Вся польская армия в СССР передислоцируется. Мы переформируемся в Центральной Азии.

Ссыльные кивают, их лица мрачнеют, когда раздается гудок паровоза. Они не хотят уезжать. Неохотно они забираются в вагоны и перегибаются через ограждения, неистово размахивая руками, пока поезд отправляется. Один из лейтенантов салютует двумя пальцами по-польски, вызывая у людей восторженный рев, они все разом возвращают салют, их сердца бьются в унисон с перестуком колес набирающего скорость поезда. Генек одной рукой обнимает Херту, целует Юзефа в макушку и сияет, его дух воспрял от вида строго одетых соотечественников, согревающего кровь кофе, хлеба в животе и ветра в лицо.

Хлеб и кофе в Актюбинске оказались самым похожим на еду еде в этом путешествии. По пути в Узбекистан люди по много дней не видят еды. Генек и Херта понятия не имеют, когда или где остановится поезд. Когда он останавливается, те, у кого осталось немного денег или что-нибудь на обмен, торгуются с местными жителями, которые стоят вдоль рельс с корзинами деликатесов: круглые лепешки, катык, тыквенные семечки, красный лук, а дальше к югу – сладкие дыни, арбузы и сушеные абрикосы. Однако большинство изгнанников, включая Генека и Херту, не теряют время попусту, глядя голодными глазами на еду, которую не могут себе позволить. Они выпрыгивают из вагонов и выстраиваются в очередь к туалету и водоразборному крану – или кипятку, как его называют узбеки, – и терпеливо ждут, пока у их ног кружится шелуха от семечек, внимательно прислушиваясь к шипению пара – первому усилию двигателя, означающему, что поезд уезжает, как это часто бывает, без предупреждения. Как только они слышат оживление поезда, тут же бегут обратно по вагонам, независимо от того, удалось или нет воспользоваться туалетом или наполнить ведра водой. Никому не хочется остаться.

Еще через три недели путешествия Генек наконец оказывается в очереди к временному вербовочному пункту во Вревском. За столом сидит молодой польский офицер.

– Следующий! – кричит офицер.

Генек продвигается на шаг вперед, всего два человека отделяют его от будущего во втором польском корпусе. Когда утром он занимал очередь, она дважды огибала маленькое городское здание, но Генек не возражал. Потому что впервые, сколько он себя помнит, его переполняет ощущение цели в жизни. Возможно, думает он, такова была его судьба с самого начала – сражаться за Польшу. Если угодно, это шанс на искупление – исправить необдуманное решение, которое стоило им с Хертой года жизни.

Генеку еще не сказали, когда или куда должны прибыть принятые рекруты. Он надеется, они недолго пробудут в Узбекистане. Однокомнатная квартира, в которую их поселили, хоть и лучше, чем бараки в Алтынае, но в ней жарко, грязно и полно грызунов. Первые несколько ночей они с Хертой постоянно просыпались от неприятного ощущения, что по груди бегают маленькие лапки.

– Должно быть, это какая-то ошибка, – говорит рекрут в начале очереди.

– Сожалею, – отвечает офицер за столом.

Генек наклоняется, чтобы подслушать.

– Нет, это наверняка ошибка.

– Нет, сэр, боюсь, что нет, – виновато качает головой офицер. – Армия Андерса не принимает евреев.

У Генека скручивает живот. Что?

– Но… – бормочет мужчина, – вы хотите сказать, что я проделал весь этот путь… но почему?

Генек смотрит, как офицер берет лист бумаги и читает:

– «Согласно польским законам, человек еврейского происхождения принадлежит не к польскому народу, а к еврейскому». Извините, сэр.

Он произносит это без злорадства, но с деловитостью, которая подсказывает, что ему не терпится продолжить работу.

– Но что мне теперь…

– Сожалею, сэр, это не в моей компетенции. Следующий, пожалуйста.

Поскольку вопрос закрыт, мужчина покидает очередь, что-то бормоча себе под нос.

«Армия Андерса не принимает евреев». Генек качает головой. Он не удивился бы, если бы немцы лишили евреев права сражаться за его страну, но поляки? Если он не сможет записаться в армию, невозможно сказать, что будет с ним и Хертой. Скорее всего, их бросят обратно к волкам, к жизни принудительного труда. К черту все, закипает Генек.

– Следующий.

Теперь всего один человек отделяет его от вербовочного стола, от документов, которые его попросят заполнить. Он сжимает кулаки. На лбу собираются капельки пота. «Эта форма – необходимое условие, – объявляет внутренний голос. – Жизнь или смерть. Ты уже сталкивался с таким. Думай. Ты не для того приехал так далеко, чтобы тебя завернули».

– Следующий.

Прежде чем мужчина перед ним отходит от стола, Генек надвигает кепку на глаза и тихо выскальзывает из очереди. Он бесцельно бродит по сухому рассыпающемуся поселку, мозг лихорадочно работает. Большей частью он злится. Он тут предлагает свою силу, может быть даже жизнь, чтобы сражаться за Польшу. Как смеет его страна отказать ему в этом праве из-за его религии! Он изначально не оказался бы в этом дерьме, если бы упрямо не называл себя поляком. Ему хочется орать, бить стену. Но потом ему вспоминается год в Алтынае, и он приказывает себе мыслить ясно. «Мне нужна армия, – напоминает он себе. – Это единственный выход».

Он останавливается на углу улицы, у входа в маленькую мечеть. И при взгляде вверх на ее толстый золотой купол его озаряет. Андрески.

Формально между Генеком и Отто Андрески мало общего. Отто глубоко верующий католик, бывший заводской рабочий, вечно хмурый, с грудной клеткой огромной, словно басовый барабан. Генек худощавый еврей с ямочками на щеках, чья карьера до недавнего времени проходила за письменным столом в юридической конторе. Отто грубиян, Генек обаяшка. Но, несмотря на различия, дружба, выкованная в сибирских лесах, крепка. В последнее время, в редкие свободные минуты, они повадились бросать кости ручной работы или играть в червы Генековой колодой, которая теперь в жалком состоянии из-за частого использования, но каким-то образом еще полная. Херта и Юлия Андрески тоже стали близкими подругами и даже выяснили, что во время учебы в университете выступали за соперничающие лыжные команды.

– Мне нужно, чтобы ты научил меня быть католиком, – говорит Генек позже тем же вечером.

Он только что закончил объяснять Отто и Юлии, что произошло в вербовочном пункте.

– С этого момента, – объявляет он, – мы с Хертой католики, если кто спросит.

Генек хороший ученик. За несколько дней Отто научил его читать – «Отче Наш» и «Аве Мария», креститься правой рукой, а не левой, без запинки произносить имя действующего Папы Пия Двенадцатого, урожденного Эудженио Мария Джузеппе Джованни Пачелли. Через неделю, когда Генек наконец набрался смелости вернуться в вербовочный пункт, он приветствует молодого офицера за столом крепким рукопожатием и уверенной улыбкой. Его голубые глаза смотрят прямо, а рука не дрожит, когда он выводит печатными буквами «римский католик» в строке «вероисповедание» в анкете. И когда его имя, а также имя Херты и Юзефа, как членов семьи, заносят в список как официального служащего второго польского корпуса Андерса, он благодарит офицера салютом и словами «Да хранит Вас Господь».

Накануне их первого дня в качестве новобранцев Отто приглашает Генека и Херту к себе в гости отпраздновать. Генек приносит свои карты. Они передают по кругу припасенную Отто водку, глотая прямо из металлической фляги между сдачами в очко.

– За наших новых друзей-христиан, – произносит тост Отто, делает глоток и передает флягу Генеку.

– За Папу, – добавляет Генек, выпивает и передает Херте.

– За новую главу, – говорит Херта, глядя на Юзефа, который спит в маленькой корзине рядом с ней, и на мгновение все четверо замолкают и каждый думает, что именно принесут им следующие месяцы.

– За Андерса, – щебечет Юлия, разряжая обстановку, берет флягу и победно поднимает ее над головой.

– За победу в этой чертовой войне! – ревет Отто, и Генек смеется, потому что вероятность победить в войне, которая идет за тридевять земель от Вревского – пыльного поселка в Центральной Азии, название которого он едва может произнести, – кажется нереальной и абсурдной.

Водка возвращается к Генеку.

– Niech szczes´cie nam sprzyja, – произносит он, подняв флягу. «И пусть удача будет на нашей стороне». Похоже, им ее очень не хватает. И что-то подсказывает ему, что скоро она им понадобится.

7 декабря 1941 года. Япония бомбит Перл-Харбор.

11 декабря 1941 года. Адольф Гитлер объявляет войну Соединенным Штатам; в тот же день Соединенные Штаты объявляют войну Германии и Италии. Через месяц в Европу прибывают первые американские войска и высаживаются в Северной Ирландии.

20 января 1942 года. На Ванзейской конференции в Берлине один из руководителей Рейха, Рейнхард Гейдрих, излагает план по «Окончательному решению еврейского вопроса» путем депортации миллионов евреев, оставшихся на захваченных Германией территориях, в лагеря смерти на востоке.

Глава 28

Мила и Фелиция

Окрестности Радома, оккупированная Германией Польша

март 1942 года

В вагоне тепло, несмотря на холодный мартовский воздух, бьющий по щекам из открытого окна. Мила и Фелиция больше часа стоят на ногах, слишком тесно, чтобы сидеть, но настроение приподнятое, голова чуть не кружится от возбуждения. По вагону ходят шепотки о свободе, о ее вкусе и ощущении. Они счастливчики, сорок с лишним евреев из гетто на Валовой улице, кто попал в список: доктора, дантисты, юристы – наиболее либеральные и образованные профессионалы Радома, – выбранные для эмиграции в Америку.

Сначала Мила не поверила. Никто не поверил. В декабре Америка объявила войну странам «оси». В январе отправила войска в Ирландию. Зачем Гитлеру отправлять группу евреев в страну, которая назвала себя врагом? Но месяц назад он отправил группу в Палестину, и, несмотря на общее мнение, что наверняка на самом деле евреев отправили не в Палестину, а на смерть, по гетто начали распространяться слухи, что они целыми и невредимыми добрались до Тель-Авива. И поэтому, когда представилась возможность, Мила поспешила внести свое имя в список. Она верила: это ее шанс.

Фелиция стоит, обняв материнское бедро и полагаясь на мамино равновесие.

– Что там видно сейчас, Mamusiu[92]? – спрашивает она каждые несколько минут. Она слишком мала и не достает до окна.

– Только деревья, любимая. Яблони. Пастбища.

Время от времени Мила берет ее на ручки, чтобы Фелиция увидела. Мила объяснила, куда они едут, но слово «Америка» мало что значит в трехлетнем разуме Фелиции.

– А папа? – спросила она, когда Мила впервые рассказала ей о плане, и эмоции чуть не разбили Миле сердце.

Несмотря на то что она его не помнила, Фелиция волновалась, что Селим вернется в Радом и обнаружит, что они с мамой исчезли. Мила как могла заверила ее, что отправит адрес, как только они прибудут в Америку, чтобы Селим мог найти их там, или они смогут вернуться в Польшу, когда закончится война.

– Просто сейчас, – сказала Мила, – здесь опасно.

Фелиция кивнула, но Мила знала, что ребенку трудно осознать все это. На самом деле Мила и сама понятия не имела, чего ожидать.

Единственное, что было несомненно – как опасно стало для Фелиции в гетто. Спрятать ее в мешке с обрезками ткани и потом уйти стало самым тяжелым испытанием в жизни Милы. Она никогда не забудет, как ждала около мастерской, пока эсэсовцы проводили обыск, и молилась, чтобы Фелиция сидела неподвижно, как она ей велела, молилась, чтобы немцы прошли мимо ее мешка, молилась, что поступила правильно, оставив свою малышку там, одну в мастерской. Когда эсэсовцы ушли и Миле вместе с остальными работниками наконец разрешили вернуться на свои места, она рванула к стене с обрезками, почти в истерике, роняя горячие слезы радости, когда вытаскивала свою дрожащую и мокрую дочь из мешка.

В тот день в мастерской Мила поклялась найти для Фелиции более безопасное место – где-нибудь за пределами гетто, где эсэсовцам не придет в голову ее искать. Через несколько месяцев, в декабре, она посадила дочь в набитый соломой матрас и, затаив дыхание, сбросила его из окна второго этажа. Их дом стоял на границе гетто. Внизу ждал Исаак. Как служащему еврейской полиции ему разрешалось выходить за стены гетто. План заключался в том, что он отведет Фелицию в дом католической семьи, где она сможет жить под их присмотром, притворяясь арийкой. К счастью, ужасный бросок со второго этажа оказался успешным. Матрас, как и планировалось, не дал Фелиции разбиться. Мила плакала, прижав кулак ко рту, глядя, как Исаак за ручку уводит Фелицию, и до смерти боясь отдавать дочь чужим людям, но одновременно чувствуя облегчение от того, что Фелиция пережила падение. Однако в любом месте будет безопаснее, чем в гетто, где болезни распространялись, словно лесной пожар, и, похоже, каждый день обнаруживали еврея без соответствующих документов, или слишком старого, или слишком больного и убивали – выстрелом в голову или избивали и оставляли умирать на улице в назидание остальным. Она поступила правильно, раз за разом повторяла себе Мила той ночью, не в состоянии уснуть.

Однако на следующий день Мила обнаружила под дверью квартиры записку от Исаака. «Предложение отклонено. Верну посылку в 22 часа». Мила так никогда и не узнает, что пошло не так: то ли люди передумали, то ли посчитали, что Фелиция слишком похожа на еврейку и не сойдет за их ребенка. В десять часов вечера она вернулась в гетто, побелевшими пальцами цепляясь за связанные простыни, свисающие из того же окна второго этажа. В довершение всех бед, через неделю у охваченной жаром и задыхающейся Фелиции диагностировали тяжелый случай пневмонии. Еще никогда Мила так не желала возвращения Селима: наверняка он ухаживал бы за дочкой лучше, чем любой врач из клиники на Валовой. Фелиция выздоравливала медленно, дважды Мила думала, что потеряет ее. В итоге пар от кипевшей в воде ветки эвкалипта, которую тайком принес Исаак, наконец освободил ее трахею, позволив снова дышать и со временем вылечиться.

Через несколько дней после того, как Фелиция встала на ноги, эсэсовцы объявили, что отправят группу евреев из Валовой в Америку. И вот они здесь. Мила пытается представить, каково быть американкой, воображает теплые дома с полными кладовыми, счастливых здоровых детей и улицы, по которым, еврей ты или нет, можно ходить, где можно работать и жить, как все. Положив ладонь на головку Фелиции, она смотрит, как за окном вагона проносятся голые кроны берез. Перспектива новой жизни в Штатах вызывает трепет. Но, конечно, и расстраивает, поскольку означает, что придется оставить семью. У Милы перехватывает горло. Прощание с родителями в гетто едва не сломало ее решимость. Она кладет ладонь на грудь, где боль все еще сильна, словно свежая колотая рана. Она очень старалась убедить родителей записаться в список, но они отказались.

– Нет, они не возьмут пару старых торговцев. Вы езжайте, – настаивали они. – Фелиция заслуживает лучшей жизни, чем эта.

Мысленно Мила перечисляет родительские драгоценности. У них осталось двадцать злотых, и они продали большую часть фарфора, шелка и серебра. У них есть рулон кружева, который можно обменять при необходимости. И, конечно, аметист – хорошо, что Нехуме еще не пришлось с ним расстаться. И лучше всякого богатства, теперь у них есть Халина. Халина и Адам вернулись в Радом вскоре после приезда Якова и Беллы. Они живут за пределами гетто с фальшивыми удостоверениями и через Исаака могут время от времени передать в гетто яйцо или пару злотых. Также теперь рядом с родителями Яков. Он рассказал Миле перед ее отъездом, что планирует попроситься работать на военное предприятие за городом, где работает Белла. Он будет не дальше двадцати километров и обещал часто навещать Сола и Нехуму. Ее родители не одиноки, напоминает себе Мила, и это немного успокаивает ее.

Снаружи раздается шипение, скрипят тормоза. Поезд замедляется. Мила выглядывает в окно и с удивлением видит с обеих сторон голые поля. «Странное место для остановки». Возможно, их должен встретить другой поезд и доставить в Краков, откуда, как им сказали, группа американцев из Красного Креста сопроводит их в Неаполь. Дверь откатывается, и пассажирам приказывают выходить из вагона. Снаружи Мила смотрит на бегущие к горизонту рельсы, они пусты. Сердце подскакивает к горлу. И одновременно с пониманием, что что-то неладно, группу окружают. Она сразу понимает, что это украинцы. Дюжие, темноволосые и широкоплечие, они совсем не похожи на светлокожих немцев с резкими чертами, которые сажали их в вагоны на вокзале в Радоме. Украинцы выкрикивают приказы, и Мила крепче сжимает ладошку Фелиции, их положение сразу становится ей кристально ясным. Конечно. Как она могла быть такой наивной? Они сами вызвались, думая, что это их билет на свободу. Фелиция поднимает широко распахнутые глаза на мать, и это единственное, что удерживает Милу на ногах. Это было ее решение. Она обрекла их на это.

Евреев выстраивают в два ряда, отводят на двадцать метров в поле и вручают лопаты.

– Копайте! – кричит один из украинцев по-русски, сложив ладони рупором возле рта. Металлический ствол его винтовки отражает угасающие лучи послеполуденного солнца. – Копайте или мы будем стрелять!

Евреи начинают копать, украинцы обходят их кругами, ощерившись, словно дикие псы, и выкрикивая приказы или оскорбления через плечо.

– Кто с детьми, – кричит один из них. Мила и еще три женщины с детьми поднимают головы. – Работайте быстрее. Вам копать две ямы.

Мила велит Фелиции сесть у ее ног. Она низко опускает голову, одним глазом постоянно следя за дочерью. Время от времени она поглядывает на остальных. Кто-то плачет, слезы беззвучно катятся по их щекам на холодную землю. Кто-то потрясен, их глаза остекленели, в них поражение. Никто не поднимает головы. Никто не разговаривает. Единственный звук в прозрачном мартовском воздухе – скрип металла по холодной твердой земле. Вскоре ладони Милы покрываются трещинами и кровоточат, поясница мокрая от пота. Она снимает шерстяное пальто и складывает его на землю рядом с собой, через секунду его подхватывают и добавляют к куче одежды рядом с поездом.

Украинцы пристально следят, чтобы руки двигались, а люди были заняты. Стоя около поезда, за происходящим следит офицер в форме. Похоже, немец, эсэсовец. Оберштурмфюрер[93], наверное. Мила научилась определять немецкие военные звания по знакам различия, но она слишком далеко, чтобы понять наверняка. Кем бы он ни был, очевидно, что руководит всем он. Что он подумал, когда ему поручили это дело? Мила морщится, когда налегает на деревянную ручку лопаты и на ладони лопается еще одна мозоль размером с монету. «Не обращай внимания», – велит она себе, отказываясь поддаваться боли. Отказываясь жалеть себя. Земля еще мерзлая, и дело продвигается медленно. Хорошо. Это даст ей немного времени. Еще несколько минут с дочкой.

– Мамусю, – шепчет Фелиция, дергая Милу за брючину. Она сидит по-турецки у ног матери. – Мамусю, смотри.

Мила следит за взглядом Фелиции. Один из евреев на поле бросил лопату и идет к немцу у поезда. Мила узнает доктора Фридмана, до войны тот был известным дантистом в Радоме. Селим, бывало, ходил к нему. Пара украинцев тоже замечают его и направляют на него винтовки. Мила задерживает дыхание. Его же убьют! Но капитан дает подчиненным знак опустить оружие.

Мила выдыхает.

– Что случилось? – шепчет Фелиция.

– Тихо, chérie[94]. Все хорошо, – Мила дышит, надавливая ногой на лопату. – Сиди тихо, хорошо? Оставайся тут, чтобы я тебя видела. Я люблю тебя, моя дорогая. Просто держись рядом со мной.

Мила смотрит, как доктор Фридман беседует с немцем. Кажется, он говорит быстро, показывает на щеку. Через минуту капитан кивает и показывает за плечо. Доктор Фридман кивает, потом быстро идет к пустому вагону и забирается в него. Его пощадили. Но почему? В Радоме евреев из гетто часто вызывали, чтобы помогать немцам. Наверное, думает Мила, доктор Фридман раньше лечил капитану зубы, и немец понял, что ему снова понадобится его помощь.

Внутренности завязываются узлом. Она точно не оказывала никаких услуг. Ей лучше схватить Фелицию и бежать со всех ног. Она бросает взгляд на деревья, но до них двести метров от рельсов. Нет. Бежать нельзя. Их моментально застрелят.

Порыв ветра гонит по полю облако пыли, и Мила склоняется над лопатой, в глазах песок. Моргая, она обдумывает действительность: ждать ответных услуг неоткуда. Бежать некуда. Они попались.

Пока она осмысливает неизбежное, в воздухе раздается выстрел. Мила резко поворачивает голову. Через ряд от нее на земле лежит мужчина. Он пытался бежать? Мила прикрывает рот и смотрит на Фелицию.

– Фелиция!

Но ее дочь как зачарованная смотрит на тело, лежащее лицом вниз, на кровь, вытекающую из затылка.

– Фелиция! – снова окликает Мила.

Наконец дочка поворачивается. Ее глаза огромные, а голосок тоненький.

– Мамусю? Почему они…

– Дорогая, посмотри на меня, – просит Мила. – Смотри на меня, только на меня. Все будет хорошо.

Фелиция дрожит.

– Но почему…

– Не знаю, любимая. Иди. Сядь ближе. Рядом с моей ногой, и смотри на меня. Хорошо?

Фелиция подползает ближе к материнской ноге, и Мила протягивает ей руку. Фелиция вкладывает в нее свою, и Мила быстро наклоняется, чтобы поцеловать ее.

– Все хорошо, – шепчет она.

Когда она выпрямляется, вокруг раздаются крики.

– Кто побежит следующим? – подначивает кто-то. – Видите? Видите, что будет? Кто следующий?

Фелиция смотрит на мать полными слез глазами, и Мила прикусывает внутреннюю сторону щеки, чтобы не сорваться. Нельзя плакать, не сейчас, не перед дочерью.

Глава 29

Яков и Белла

Armee-Verpflegungs-Lager (AVL), окрестности Радома, оккупированная Германией Польша

март 1942 года

Приближаясь к воротам, Яков размахивает носовым платком.

– Schießen Sie nicht! Не стреляйте! – запыхаясь, просит он между частыми рваными вдохами.

Он пробежал трусцой почти восемнадцать километров с чемоданом и фотокамерой и ужасно выдохся. Мышцы правой руки будут болеть неделю, а ступни опухли и нарывают, но он пока не заметил.

Охранник из СС кладет ладонь на пистолет и, прищурившись, смотрит на Якова.

– Не стреляйте, – повторяет Яков, когда подходит достаточно близко, чтобы вручить охраннику свое удостоверение. – Пожалуйста, я пришел повидать жену. Она… – Он бросает взгляд на кинжал, висящий на цепочке на ремне охранника, и внезапно лишается дара речи. – Онаменяждет, – выпаливает он на одном дыхании.

Охранник рассматривает документы Якова. Они настоящие; в гетто и здесь нет смысла притворяться тем, кем ты не являешься.

– Откуда, – спрашивает охранник, изучая удостоверение Якова, хотя это больше утверждение, чем вопрос.

– Радом.

– Возраст.

– Двадцать шесть.

– Дата рождения.

– Первое февраля тысяча девятьсот шестнадцатого года.

Охранник расспрашивает Якова до тех пор, пока не становится уверен в том, что молодой человек перед ним именно тот, чьи документы предъявил.

– Где ваш аусвайс?

Яков сглатывает. У него нет аусвайса.

– Я подал заявку, но… Пожалуйста, я пришел к жене… Ее родители, они очень больны. Она должна знать.

Интересно, его ложь так же очевидна со стороны, как ему кажется? Охранник наверняка догадается.

– Пожалуйста, – умоляет Яков. – Все очень плохо.

На лбу выступил пот, он блестит под жаркими полуденными лучами.

Охранник мгновение пристально смотрит на него.

– Стойте здесь, – наконец ворчит он, показывая глазами на землю, прежде чем исчезнуть за дверью без опознавательных знаков.

Яков повинуется. Он ставит чемодан на землю и ждет, сжимая в руках фетровую шляпу. Последний раз он видел Беллу пять месяцев назад, в октябре, перед тем как ее назначили работать на Armee-Verpflegungs-Lager, который все называли попросту АВЛ. Тогда они жили с ее родителями в гетто Глинице, неподалеку от склада. Белла все еще была сама не своя. Дни тянулись долго и горестно, и он мало что мог сделать, чтобы утешить ее, пока она погружалась в глубины отчаяния из-за потери сестры. Яков никогда не забудет день, когда она уезжала. Он стоял у входа в гетто, вцепившись пальцами в железные прутья ворот, и смотрел, как ее вели в ожидающий грузовик. Перед тем как забраться внутрь, Белла обернулась и выглядела такой печальной, что Яков послал ей воздушный поцелуй. Сквозь слезы он смотрел, как она поднесла руку к губам, но так и не понял, хотела она вернуть поцелуй или же пыталась не заплакать.

Вскоре после того как Белла уехала на склад, Яков попросил перевести его в гетто на Валовой, чтобы жить со своими родителями. Они с Беллой переписывались. Ее письма приносили Якову некоторое успокоение: после исчезновения Анны она почти не разговаривала, но, похоже, переносить слова на бумагу ей было легче. На складе ее определили чинить кожаные ботинки и поврежденные кобуры с немецкого фронта. «Тебе надо приехать ко мне, – уговаривала она в своем последнем письме. – Здешний мастер неплохой. А в бараках больше места, чем в гетто. Я скучаю по тебе. Очень сильно. Пожалуйста, приезжай».

Прочтя эти слова – «Я скучаю по тебе» – Яков понял, что найдет способ быть с ней. Это значит, что ему придется покинуть родителей, но у них есть Халина. Поддельные удостоверения, если понадобится. Небольшой запас картошки, муки и капусты, припрятанный мамой на зиму. Аметист. Да и он будет близко. Восемнадцать километров. Он может писать им, навещать, если надо.

Однако оставался вопрос с работой, и перспектива бросить ее пугала. В гетто работа была жизненно важной: если тебя признали достаточно квалифицированным для работы, то ты, как правило, достоин жить. Когда немцы узнали, что Яков умеет обращаться с камерой, его назначили фотографом. Каждое утро ему разрешалось выходить за арочные ворота Валовой и фотографировать все, что велело начальство: оружие, арсеналы, военную форму, иногда даже женщин. Частенько его начальник нанимал пару светловолосых польских девушек, которые за несколько злотых или ужин были не прочь позировать Якову в драных мехах, хранившихся для этих целей. В конце дня он возвращался и отдавал пленку, понятия не имея, кто и зачем будет смотреть его фотографии.

Однако сегодня будет по-другому. Он, как всегда, получил задание, но вышел из кабинета начальника с полным карманом сигарет «Юнак», не собираясь его выполнять. Если ему придется вернуться на Валовую с катушкой неотснятой пленки, этот план, скорее всего, будет стоить ему жизни.

Яков смотрит на часы. Два часа дня. Через три часа начальство обнаружит его отсутствие.

Дверь склада распахивается, и появляется Белла в тех же темно-синих брюках и белой блузке с воротником, которые были на ней в день отъезда. Желтый шарф покрывает волосы почти полностью. Она улыбается, когда видит Якова, и на сердце у него теплеет. Улыбка.

– Привет, солнышко, – говорит он. Они быстро обнимаются.

– Яков! Я не знала, что ты приедешь.

– Знаю, прости, я не хотел… – Яков замолкает, и Белла понимающе кивает. Их письма прочитывают: было бы глупо писать ей про свои планы.

– Я пойду поговорю с мастером, – говорит Белла, оглядываясь через плечо на охранника в нескольких метрах за нею. – Твоей сестре удалось уехать?

В последнем письме Яков рассказал Белле про план Милы перебраться в Штаты.

– Она уехала этим утром. С Фелицией.

– Хорошо. Это утешает. Я рада, что ты пришел, Куба. Стой здесь.

Охранник провожает ее обратно внутрь, и Яков с секундным опозданием вспоминает о сигаретах – он должен был тайком передать их Белле для взятки. Он молча ругает себя, снова оставшись ждать на холоде, со шляпой в руках.

Внутри Белла подходит к столу мастера, офицера Мейера, крупного немца с широким лбом и густыми ухоженными усами.

– Из гетто пришел мой муж, – начинает она, решив, что лучше перейти сразу к делу. Теперь она свободно говорит на немецком. – Он здесь, снаружи. Герр Мейер, он прекрасный работник. Здоровый и очень ответственный. – Белла замолкает. Евреи не просят немцев об услуге, но у нее нет выбора. – Пожалуйста, умоляю вас, не могли бы вы найти для него работу здесь?

Мейер хороший человек. За последние три месяца он несколько раз демонстрировал хорошее отношение к Белле: в Йом-Киппур разрешил есть после наступления темноты, часто отпускал навестить родителей в гетто Глинице, которое находится недалеко. Белла квалифицированный работник, ее производительность почти в два раза больше, чем у других. Может быть, поэтому он хорошо к ней относится.

Мейер разглаживает усы большим и указательным пальцем. Он поднимает прищуренные глаза на Беллу, словно ища скрытый мотив.

Белла снимает с цепочки на шее золотую брошь, которую давным-давно подарил ей Яков.

– Пожалуйста, – говорит она, кладя маленькую розу с жемчужиной на ладонь и протягивая ее Мейеру. – Это все, что у меня есть. Возьмите. – Белла ждет с протянутой рукой. – Пожалуйста. Вы не пожалеете.

Наконец Мейер наклоняется вперед, опираясь локтями на стол, и смотрит ей в глаза.

– Курч, – говорит он с сильным немецким акцентом. – Оставьте, Курч. – Он вздыхает и качает головой. – Я сделаю это для вас, но больше ни для кого.

Он поворачивается к охраннику, стоящему по стойке смирно у двери в кабинет.

– Впустите его.

Глава 30

Мила и Фелиция

Окрестности Радома, оккупированная Германией Польша

март 1942 года

Куча земли рядом с ямой, которая, Мила знает, станет ее могилой, выросла на полметра в высоту.

– Глубже, – кричит украинец, с важным видом проходя мимо.

Ладони Милы уже покрыты кровью, все тело взмокло от пота, несмотря на мартовский холод. Она снимает свитер, накидывает Фелиции на плечи и крепко перевязывает шарфом правую руку, которая болит сильнее. Нажимая ступней на лопату, она игнорирует жгучую боль и снова бросает взгляд на рельсы.

Офицер стоит перед поездом, сложив руки на груди. Через несколько вагонов от него с десяток украинцев маются от скуки, вертя в руках кепки, винтовки висят за спинами. Некоторые пинают землю. Другие болтают, их плечи трясутся в ответ на что-то сказанное одним из них. Варвары. К доктору Фридману присоединились еще двое евреев. Судя по всему, они тоже оказывали особые услуги и их пощадили. Стиснув зубы, Мила поднимает из ямы очередную горку земли и кладет наверх кучи.

– Смотрите, – шепчет кто-то сзади.

Молодая светловолосая женщина бросила свою лопату. Она быстро и уверенно идет к рельсам, к немцу, расправив плечи, черное пальто плотно охватывает талию, его фалды развеваются сзади. Сердце Милы пропускает удар при мысли о Халине – единственной знакомой ей женщине, которая обладает такой смелостью. Остальные начинают перешептываться и показывать пальцами. Один из украинцев у поезда поднимает винтовку и целится в женщину, и все следуют его примеру. Молодая беглянка поднимает руки.

– Не стреляйте! – кричит она на русском, переходя на бег.

Украинцы не опускают оружие, и Мила перестает дышать. Фелиция тоже смотрит. Стрелки смотрят на немца, ожидая его одобрения, но тот опускает подбородок и пристально смотрит на изящную бесстрашную еврейку. Он качает головой и говорит что-то неразборчивое, и украинцы медленно опускают винтовки.

Мила улавливает профиль молодой женщины, когда та добирается до рельсов. Она красивая, с тонкими чертами лица и фарфоровой кожей. Даже издалека легко увидеть, что ее светлые волосы с рыжеватым отливом могут быть только натуральными. Обесцвеченные волосы, которые теперь были распространены в гетто – что угодно, лишь бы меньше походить на евреев, – легко определить. Мила смотрит, как женщина небрежно взмахивает рукой, второй упираясь в бедро, и говорит что-то, отчего немец смеется. Мила моргает. Она его завоевала. Вот так запросто. Что она предложила? Секс? Деньги? Внутри Милы кипит смесь отвращения к немцу и ревности к красивой бесстрашной блондинке.

Охранники по периметру кричат, и евреи молча возвращаются к рытью. Мила пробует представить, как сама с дерзким и соблазнительным видом пересекает луг. Но, ради всего святого, она же мать. И даже в юности у нее не было таланта к флирту, как у Халины. Ее застрелят прежде, чем она доберется до поезда. А если у нее получится оказаться в пределах слышимости немца, что может она сказать, чтобы убедить его спасти ее? «Мне нечего предложить…»

И тут ее осеняет. Она резко выпрямляется.

– Фелиция!

Фелиция поднимает голову, удивленная напряженностью в ее голосе. Мила говорит тихо, чтобы не услышали остальные.

– Смотри мне в глаза, любимая… Видишь женщину там, около поезда?

Мила смотрит на вагон, и Фелиция следует за ее взглядом. Она кивает. Дыхание Милы поверхностное. Ее колотит. «Нет времени сомневаться, ты втянула дочь в это, можешь по крайней мере попытаться вытащить ее». На мгновение Мила опускается на колени, притворяясь, что вытаскивает камушек из ботинка, так чтобы оказаться на одном уровне с Фелицией. Она медленно говорит:

– Я хочу, чтобы ты побежала к ней и притворилась, что она твоя мама.

Фелиция в замешательстве сводит бровки.

– Когда добежишь, – продолжает Мила, – схватись за нее и не отпускай.

– Нет, мамочка…

Мила подносит палец к губам дочери.

– Все хорошо, с тобой все будет хорошо, просто делай как я говорю.

Глаза Фелиции наполняются слезами.

– Мамочка, ты тоже пойдешь?

Ее голосок едва слышен.

– Нет, дорогая, не сейчас. Мне надо, чтобы ты сделала это одна. Понимаешь?

Фелиция кивает, опустив глаза. Мила поднимает ее подбородок, чтобы их глаза опять встретились.

– Да?

– Да, – шепчет Фелиция.

Мила едва дышит, легкие забивает от тоски в дочкиных глазах, от плана, который вот-вот реализуется. Она кивает как можно бодрее.

– Если мужчина спросит, та женщина – твоя мамочка. Хорошо?

– Моя мамочка, – повторяет Фелиция, но слова кажутся ей незнакомыми и неправильными, как что-то ядовитое.

Мила встает и снова бросает взгляд на женщину, которая, похоже, что-то рассказывает. Немец поглощен ею. Мила снимает свитер с плеч Фелиции.

– Беги, любимая, – шепчет она, кивая на поезд.

Фелиция поднимается на ножки, глядя на маму, взглядом умоляя: «Не заставляй меня!» Мила садится на корточки и быстро чмокает дочку в лоб. Встав, она опирается на лопату, она не чует собственных ног, и все вдруг кажется неправильным. Она открывает рот, все материнское в ней вцепляется в горло, умоляя передумать. Но она не может. Другого плана нет. Это все, что у нее есть.

– Беги! – приказывает Мила. – Быстро!

Фелиция разворачивается к поезду, оглядывается через плечо, и Мила снова кивает.

– Сейчас! – шепчет Мила.

Фелиция бежит, Мила пытается снова копать, но все ее тело парализовано, и она может только смотреть, не дыша, как задуманное ею медленно разворачивается перед глазами. Несколько бесконечных секунд кажется, что никто не замечает бегущую через луг малышку. Фелиция уже преодолела треть расстояния до поезда, когда один из украинцев наконец замечает ее и показывает рукой. Остальные поднимают головы. Один из них выкрикивает приказ, который Мила не понимает, и поднимает винтовку. Внезапно все взгляды прикованы к маленькому телу ее дочери, которая бежит, высоко поднимая коленки и широко раскинув руки, растерянная, словно может упасть в любой момент.

– Мамочка! – разрывает прозрачный воздух крик Фелиции, пронзительный и отчаянный.

Мила ждала этого, но все равно сердце разрывается от того, что ее дочь называет мамой светловолосую женщину. Ее глаза мечутся между Фелицией, немцем и украинцем с поднятой в ожидании команды винтовкой.

– Мамо! Мамо! – рыдает Фелиция между всхлипами, приближаясь к рельсам.

Немец смотрит на Фелицию, качая головой, похоже в замешательстве. Молодая женщина смотрит на Фелицию, затем ей за спину. Она тоже сбита с толку. Украинцы по периметру вертят головами и осматривают луг, пытаясь определить, откуда бежит ребенок. «Не смейте показать», – мысленно приказывает Мила, радуясь, что не начала копать вторую яму, для Фелиции. Никто не двигается. Через несколько секунд Фелиция добегает до поезда, и ее крики затихают, когда она обхватывает руками ноги красивой блондинки и утыкается лицом в ее пальто.

Мила знает, что должна копать дальше, но не может перестать смотреть. Молодая женщина опускает глаза на цепляющуюся за ее бедра кроху. Подняв голову, она смотрит на луг, в сторону Милы. «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – говорит Мила одними губами. – Возьмите ее. Поднимите на руки. Пожалуйста». Проходит секунда, вторая. Наконец женщина наклоняется и берет Фелицию на руки. Она говорит что-то неслышное и кладет ладонь на затылок Фелиции, целует ее в щечку. Украинцы переглядываются, потом рявкают на засмотревшихся евреев, чтобы те возвращались к работе. Мила выдыхает, опускает голову, успокаивается. «Все хорошо. Теперь можешь дышать», – говорит она себе. Когда она поднимает глаза, Фелиция обнимает женщину за шею, положив голову ей на плечо, она еще тяжело дышит после бега.

– Раздевайтесь! Все! Быстро!

Евреи в панике оглядываются. Медленно они кладут лопаты и начинают развязывать шнурки, расстегивать юбки и ремни на брюках. Мила поднимает трясущиеся руки к верхней пуговице блузки. Несколько человек уже наполовину разделись, их бледная кожа резко выделяется на фоне коричневой земли под ногами.

– Быстрее!

Евреи стоят, вяло пытаясь прикрыть наготу руками, а украинцы наклоняются, чтобы собрать их одежду. Мила отказывается раздеваться. Она знает, что через считаные секунды ее кто-нибудь заметит, заставит раздеться, но как только она снимет блузку, все будет кончено. Ее дочь увидит, как мать застрелят на ее глазах. Она крутит обручальное кольцо и на краткий миг позволяет себе слабость вспомнить, как Селим надел толстый золотой ободок ей на палец, какими полными надежд они были – а потом она моргает.

Не раздумывая, она бросается в сторону поезда, бежит по обезображенной ямами земле, повторяя путь дочки. Она несется изо всех сил. Пирамиды свежевыкопанной земли, темные могилы, солдаты в форме и белокожие тела сливаются в одно размытое пятно, пока она бежит, впившись взглядом не в дочь, а в единственного человека, который может ей помочь, – в немца. В любой момент, понимает она, прозвучит выстрел и пуля отправит ее кубарем по земле. Зрение сузилось до узкой полоски, Мила считает уходящие секунды, чтобы сохранять хладнокровие. «Только доберись до поезда», – велит она себе. Холодный воздух обжигает легкие, икры горят от напряжения. Молодая женщина возле поезда, все еще держа Фелицию на руках, отвернулась, чтобы девочка не увидела приближения Милы.

И вот, каким-то чудом двадцать метров позади. Мила у поезда, невредимая, стоит рядом с немцем и тяжело дышит, ноги трясутся, а она вжимает свое обручальное кольцо в мясистую ладонь.

– Очень дорогое, – говорит она, стараясь отдышаться, приказывая себе не встречаться глазами с Фелицией, которая повернулась на звук ее голоса.

Немец смотрит на Милу, вертит в пальцах золотое кольцо, кусает его. Теперь по серебряным лычкам на плечах Мила видит, что он гауптштурмфюрер[95]. Она жалеет, что ее телу не хватает изгибов или пухлых губ, что она не способна сказать что-то забавное или кокетливое, что убедило бы пощадить ее. Но чего нет, того нет. Все, что у нее есть, это кольцо.

Раздается треск выстрела. Колени Милы подгибаются, и она инстинктивно прикрывает затылок руками. Стреляли, понимает она, не в нее, а скорее всего в кого-то на лугу. На этот раз в женщину. Как и Мила, та попыталась сбежать. Мила медленно встает и сразу же смотрит на Фелицию. Женщина, которую она назвала мамой, успела закрыть ей глаза свободной рукой и сейчас что-то шепчет ей на ушко, и сердце Милы переполняется благодарностью. Украинцы по периметру с криками набрасываются на последнюю жертву, которая исчезает, когда один из них ногой сбрасывает труп в яму.

– Проклятый бардак, – произносит немец, убирая кольцо Милы в карман. – Ждите здесь, – раздраженно пыхтит он, оставив женщин одних у поезда.

Мила, еще тяжело дыша, смотрит на молодую блондинку.

– Спасибо, – шепчет она, и женщина кивает.

Фелиция поворачивается и встречается глазами с Милой.

– Мамочка, – шепчет она, по носу ползет слезинка.

– Тише, тише, все хорошо, – шепчет Мила. Она еле сдерживается, чтобы не потянуться к дочери, не обнять ее. – Я здесь, любимая. Все хорошо.

Фелиция снова зарывается личиком в лацкан пальто незнакомки.

В поле солдаты продолжают орать.

– Построиться! – приказывают они.

Их голоса холодны и беспристрастны. Пока евреи, дрожа, стоят у своих могил, гауптштурмфюрер приказывает украинцам тоже выстроиться в ряд.

– Идем, – говорит Мила, обнимая женщину за талию.

Они торопливо забираются в почти пустой вагон к остальным помилованным. Как только они скрываются из поля зрения солдат, Мила забирает Фелицию и прижимает к себе, наслаждаясь ее теплом, запахом волос, прикосновением ее щеки к своей. Группа забивается в угол, повернувшись спинами к лугу. Снаружи слышны рыдания. Мила закрывает ушко Фелиции ладонью и прижимает ее головку к груди, стараясь заглушить звуки.

Фелиция крепко зажмуривается, но она все понимает. Она знает, что сейчас произойдет. И при звуке первого приглушенного выстрела понимает своим трехлетним умишком, что никогда не забудет этот день: запах холодной безжалостной земли, как задрожала под ней почва, когда мужчина через ряд попытался сбежать, как его кровь вытекала из дырки в голове, словно вода из опрокинутого кувшина, боль в груди, когда она со всех ног бежала к женщине, которую никогда до этого не видела, и теперь звуки выстрелов, один за другим, снова и снова.

Глава 31

Адди

Рио-де-Жанейро, Бразилия

март 1942 года

С момента прибытия в Бразилию в августе Адди понял, что лучший способ не слишком зацикливаться на неизвестности, на альтернативной вселенной, которую он оставил позади, – это двигаться дальше. Если он достаточно занят, то может видеть Рио таким, какой он есть. Может оценить дома из известняка и поросшие деревьями горы, отроги Серра-ду-Мар позади прекрасной береговой линии; вездесущий соблазнительный запах жареной, соленой трески; узкие многолюдные мощеные улочки центра, где разноцветные португальские колониальные фасады соседствуют с современными серийными многоэтажками; пурпурные жакаранды, которые цветут, если верить календарю, осенью, но на самом деле в Бразилии это весна.

Почти каждые выходные после приезда Адди и Элишка исследуют улочки Ипанемы, Леме, Копакабаны и Урки, следуя за запахами к различным лоткам, на которых продают все – от кукурузных тамалес до пряных креветок на шпажках, острые блюда и творог на гриле. Когда они проходят мимо клуба самбы, Адди записывает адрес в блокнот, и вечером они возвращаются туда, чтобы выпить кайпириньи со льдом с местными, которых они находят очень дружелюбными, и послушать музыку, такую свежую, живую и не похожую ни на что слышанное раньше. Чаще всего платит Элишка.

Когда Адди сам по себе, его жизнь поглощают более практические заботы, например сможет ли он оплатить аренду за следующий месяц. Чтобы получить разрешение на работу, потребовалось почти семь месяцев. За эти месяцы он едва сводил концы с концами, берясь за любую случайную работу, за которую платили из-под полы, сначала в переплетной мастерской, а позже в рекламном агентстве, куда его наняли в качестве проектировщика. Платили мало, но без разрешения на работу ему оставалось только ждать. Он спал на полу своей студии в двадцать пять квадратных метров в Копакабане, раскинувшись на хлопковом коврике (подарок от нового друга за установку электрической системы в доме), пока не накопил на матрас. Мылся в общественном душе на пляже Копакабана, пока не заработал на оплату счетов за воду. К северу от города Адди нашел склад пиломатериалов, где ему согласились почти за бесценок продать отходы древесины, и он смастерил каркас кровати, стол, два стула и полки. На блошином рынке в Сан-Кристоване он убедил продавца отдать ему набор тарелок и столовых приборов за сумму, которую мог себе позволить. В прошлом месяце, несмотря на то что Элишка подбивала его потратиться на приличный ужин в чураскарии[96], он купил кое-что более ценное, что прослужит долго – ламповый радиоприемник «Super Six Crosley». Приемник был не новым. Он был сломан и, к восторгу Адди, продавался по сниженной цене. Адди потребовалось двадцать минут, чтобы разобрать его и найти неполадку – на самом деле пустяк, всего лишь немного нагара на резисторе. Легко решаемо. Он слушает радио с благоговением. Слушает новости из Европы и, когда они становятся слишком мрачными, переключает станции, пока не находит классическую музыку, которая его успокаивает.

Как и на Илья-дас-Флорис, в Рио Адди просыпается рано и начинает день с утренней гимнастики, которую выполняет на коврике возле кровати. Сегодня еще нет семи часов, а он уже вспотел. В Рио конец лета и очень жарко, но ему это даже нравится. Он лежит на спине, крутя ногами велосипед, и слушает лязг поднимаемых металлических решеток, это тремя этажами ниже на авенида Атлантика открываются кафе и газетные киоски. Через квартал на восток яркое палящее солнце поднимается над белым песком Копакабаны. Через несколько часов бухту в форме полумесяца заполнит обычная для субботы толпа: бронзовые женщины в обтягивающих купальниках растянутся под красными зонтиками, а мужчины в коротких купальных трусах начнут бесконечную игру в футбол.

– Eins, zwei, drei… – считает Адди, держа руки за головой и наклоняя торс влево и вправо, касаясь локтями коленей.

Как-то Элишка спросила его, почему он всегда считает на немецком.

– Учитывая все, что происходит в Европе… – сказала она, свесившись с кровати и вопросительно глядя на него.

Это самое близкое, когда они подошли к теме войны. На самом деле у Адди не было объяснения, кроме того, что, воображая инструктора по строевой подготовке, который подгонял его закончить упражнения, он всегда представлял немца с квадратной челюстью.

Закончив качать пресс, Адди встает и хватается за деревянную перекладину, которую повесил в дверном проеме, подтягивается десять раз, потом дает себе повисеть, расслабившись и наслаждаясь ощущением того, как вытягивается позвоночник. Довольный, он быстро принимает душ, надевает льняные шорты, белую хлопковую футболку с треугольным вырезом, парусиновые тенниски и соломенную панаму. Цепляет на воротник недавно купленные солнечные очки в тонкой металлической оправе, берет лежащий на кровати конверт, сует его в задний карман и выходит из квартиры, заперев дверь.

– Bom dia![97] – поет Адди под навесом своего любимого уличного фреш-бара на руа Санта-Клара.

Футболка уже липнет к вспотевшей спине. За прилавком сияет Рауль. Адди познакомился с ним на пляже во время игры в футбол.

– Вы не местный, да? – хохотнул Рауль, мельком увидев бледную грудь Адди.

Позже, узнав, что Адди никогда не пробовал гуаву, он настоял, чтобы тот на следующий день пришел в его бар свежевыжатых соков. С тех пор Адди старается заглядывать в бар как можно чаще. Он никак не может привыкнуть к разнообразию имеющихся вкусов. Манго. Папайя. Ананас. Маракуйя. У Рио совсем не такой вкус, как у Парижа.

– Bom dia! Tudo bem?[98]

– Tudo bem, – отвечает Адди. Он стал свободно говорить на португальском. – Você?[99]

– Не жалуюсь, друг. Солнце светит, жарко как в аду, а значит, день будет напряженный. Посмотрим, – говорит себе Рауль, оглядывая выставленные на прилавке перед ним продукты, – а! Сегодня у меня для тебя особое угощение – асаи. Тебе понравится, бразильская диковинка. Не пугайся цвета.

Они болтают, пока Рауль готовит сок.

– Итак, куда сегодня? – спрашивает Рауль.

– Сегодня я праздную, – торжественно отвечает Адди.

Рауль выдавливает сок из апельсина с помощью пресса и смешивает его с темно-фиолетовым пюре асаи в стакане Адди.

– Да? Что празднуешь?

– Ты же знаешь, что я наконец получил разрешение на работу? Что ж, я нашел работу. Настоящую работу.

Рауль выгибает брови и поднимает стакан.

– Parabéns![100]

– Спасибо. Через неделю я начинаю работать в Минас-Жерайс. Они хотят, чтобы я пожил там несколько месяцев, так что я на время прощаюсь с тобой, мой друг, и с Рио.

Адди услышал про работу во внутренних областях Бразилии несколько месяцев назад. Проект под названием «Риу-Доси» включал постройку больницы для маленькой деревушки. Адди сразу же подал заявление на должность ведущего инженера по электрике, но когда встретился с руководителями проекта, те покачали головами, сказав, что без соответствующих документов у них связаны руки.

– Совершенствуйте свой португальский и возвращайтесь, когда получите разрешение на работу.

На прошлой неделе, в день получения разрешения, Адди связался с руководителями. Они сразу же наняли его.

– Мы в Копакабане будем скучать по тебе, – говорит Рауль и достает из-за спины банан, бросает его Адди и подмигивает. – За мой счет.

Адди ловит банан, кладет на прилавок монетку и пробует напиток.

– А-а, – говорит он, слизывая фиолетовый сок с верхней губы. – Прелесть.

За ним начинает собираться очередь.

– Ты популярен, – добавляет Адди и собирается уходить. – Увидимся через несколько месяцев, амиго.

– Чао, амиго! – кричит ему вслед Рауль.

Адди сует банан в задний карман к письму и, взглянув на часы, идет по руа Санта-Клара. До трех часов он предоставлен сам себе, а потом должен встретиться с Элишкой на пляже Ипанема, чтобы поплавать. Оттуда они направятся обедать в гости к такому же экспатрианту, с которым познакомились несколько недель назад в самба-баре в Лапе. Но сначала надо отправить письмо.

Его уже узнают в почтовом отделении Копакабаны. Он заходит каждый понедельник с конвертом, адресованным родителям на Варшавскую улицу, и всегда спрашивает, не пришло ли что-нибудь на его имя. Пока что в ответ раздается неизменное и сочувствующее «нет». Прошло два с половиной года с тех пор, как он получал новости из Радома. Как бы он ни пытался не задумываться об этом, его походы на почту – постоянное напоминание. Проходят недели и месяцы, и агония от беспокойства о том, что случилось с семьей, становится только хуже. Иногда она лишает его аппетита и тупая боль в животе не проходит всю ночь. В другие дни грудь словно сжимает стальной провод, и он уверен, что в любой миг плоть рассечется, искромсав его сердце на куски. Заголовки «Рио Таймс» только усугубляют тревогу: тридцать четыре тысячи евреев убиты под Киевом, пять тысяч мертвых в Белоруссии и еще тысячи в Литве. Эти массовые убийства намного крупнее любого погрома, цифры слишком ужасны, чтобы их осознать; если Адди будет слишком долго об этом думать, он начнет представлять своих родителей, своих братьев и сестер частью статистики.

Бразилия тоже готовится к войне. Варгас, который, как и Сталин, перешел на сторону союзников, сражается с немецкими подлодками на юге Атлантики, поставляет в Соединенные Штаты железо и каучук и в январе разрешил строительство авиабаз США на северном побережье. Бразилия всерьез вступила в войну, но Адди частенько удивляет, насколько это незаметно в Рио. Как и Париж в предвоенные дни, город полон жизни и музыки. Рестораны заполнены, пляжи забиты, самба-клубы вибрируют. Иногда Адди хочется отключиться, как, похоже, умеют местные, – окунуться в окружающее и полностью забыть о войне, смутном мире смерти и разрушения, который гибнет за девять тысяч километров. Но так же быстро, как эта мысль приходит ему в голову, он корит себя, полный стыда. Как он смеет не обращать внимания? День, когда он отстранится, когда выбросит это из головы, станет днем, когда он примирится с жизнью без семьи. Сделать так – значит списать их как мертвых. И потому он занимает себя. Отвлекает себя работой и Элишкой, но никогда не забывает.

Адди достает из заднего кармана письмо, проводит пальцами по своему старому адресу в Радоме, думая о маме. Чтобы не представлять худшего, он мысленно воспроизводит свой утраченный мир. Он думает о том, как по воскресеньям, когда у кухарки был выходной, Нехума готовила семейный обед, тщательно растирая семена тмина между пальцами над мелко порезанной краснокочанной капустой с яблоками. Как в детстве она поднимала его каждый раз, когда они входили и выходили из квартиры, чтобы он мог провести пальцами по мезузе[101], которая висела над арочным подъездом их дома. Как по утрам она наклонялась над его кроватью и целовала в лоб, чтобы разбудить, и от нее едва уловимо пахло сиренью от кольдкрема[102], который она втирала в щеки прошлым вечером. Адди задается вопросом, беспокоят ли маму колени в холодное время года, потеплело ли достаточно, чтобы она высадила крокусы в железную корзину на балконе – и есть ли у нее еще балкон? «Где ты, мама? Где ты?»

Весьма возможно, что в разгар войны его письма не доходят до мамы. Или они до нее доходят, а ее письма не доходят до него. Адди жалеет, что у него нет друга в нейтральной европейской стране, который мог бы переправлять его корреспонденцию. Конечно, существует вероятность, что письма приходят по старому адресу, но семья там больше не живет. Невыносимо представлять родителей заключенными в гетто или хуже. Он начал писать своему врачу, своей старой учительнице музыки и управляющему их дома, прося каждого поделиться новостями, передать его послания, если вдруг им известно местонахождение его родных. Пока он ни от кого не получил ответов, но отказывается прекращать попытки. Записывать слова на бумагу, ведя своего рода диалог, видеть слово Радом на конверте – вот что не дает ему отступать.

Адди толкает дверь почтового отделения Копакабаны и вдыхает знакомый запах бумаги и чернил.

– Bom dia, Senhor Kurc, – окликает его подруга Габриэла со своего обычного места за конторкой.

– Доброе утро, Габи, – отвечает Адди.

Он отдает ей письмо уже с марками. Габриэла берет его, качая головой. Ему больше не нужно спрашивать.

– Сегодня ничего, – говорит она.

Адди понимающе кивает.

– Габи, на следующей неделе я уезжаю работать на несколько месяцев вглубь страны. Можно хранить мою почту, если что-нибудь придет, пока я в отъезде?

– Конечно, – сердечно улыбается Габриэла, и ее улыбка говорит ему, что он не единственный, кто ждет новостей из-за границы.

Адди покидает почту с тяжелым сердцем, понимая, что его угнетает не только судьба семьи, но и что-то еще. Дважды на прошлой неделе Элишка поднимала вопрос о свадьбе. Она просила его подумать, какие блюда они могли бы подать, а позже предложила обсудить медовый месяц. Оба раза он сменил тему, понимая, что не может думать о свадьбе, пока его семья не найдена.

Адди позволяет мыслям вернуться назад во времени, на пляж Дакара, где они с Элишкой цеплялись друг за друга так же отчаянно, как за идею свободной жизни, их любовь несло стремительное течение опасности и неопределенности… Доберутся ли они до Рио? Отправят ли их обратно в Европу? Что бы ни случилось, говорили они друг другу, они будут вместе!

Теперь они наконец-то в безопасности. Больше не нужно подкупать рыбаков, страдать над просроченными визами, идти пешком целый час на пустынный пляж, чтобы заняться любовью в уединении. Но теперь, впервые с начала отношений, они спорят. Они спорят, кого включить в планы на обед: с ее друзьями веселее, говорит Элишка, а его слишком интеллектуальные.

– Никому не хочется сидеть и разговаривать про Ницше, – как-то фыркнула она.

Они бодаются по поводу пустяков, вроде самой короткой дороги на рынок и стоит ли тратиться на увиденные в витрине эспадрильи.

– Я думаю, что нет, – говорит Адди, зная, что Элишка неминуемо придет на следующее свидание в них.

Они спорят о том, какую станцию слушать по радио.

– Забудь о новостях, Адди, – сердито сказала Элишка однажды. – Они слишком мрачные. Можем мы послушать музыку?

Адди вздыхает. Он отдал бы все что угодно, чтобы провести часик с мамой, получить ее совет насчет женщины, на которой собирается жениться.

– Поговори с ней, – сказала бы Нехума. – Если ты ее любишь, то должен быть честным с ней. Никаких секретов.

Но они говорят. Они честны друг с другом. Они говорят о том, что в Южной Америке между ними что-то изменилось. Однажды они даже обсуждали разрыв помолвки. Но пока еще никто из них не готов сдаваться. Адди – Элишкин якорь, а Элишка – связь Адди с миром, который он оставил. В ее глазах он видит Европу. Видит напоминание о своей прежней жизни.

Бессознательно идя к городскому театру, Адди вспоминает слова, сказанные Элишкой на прошлой неделе, когда он снова поделился с ней своей тревогой из-за потери связи с семьей.

– Ты слишком переживаешь, – сказала она. – Мне это не нравится, Адди. Мне не нравится видеть тоску в твоих глазах. Здесь мы свободны как птицы, давай расслабляться, получать удовольствие.

«Свободны как птицы». Но он не чувствует себя свободным, когда отсутствует большая часть него.

Глава 32

Мила и Фелиция

Радом, оккупированная Германией Польша

апрель 1942

После массового убийства, как все начали называть произошедшее, когда Мила, Фелиция и четверо остальных вернулись в гетто, эсэсовцы будто с цепи сорвались. Возможно, они поняли, на что способны, или просто сдерживались раньше. Больше они не сдерживаются. Жестокость на Валовой растет с каждым днем. За несколько недель после возвращения Милы было еще четыре облавы. В одном случае евреев отвели на железнодорожную станцию и загнали в товарные вагоны; в другом просто поставили к стене периметра и перестреляли. Больше никаких списков, никаких фальшивых обещаний свободной жизни в Палестине или Штатах. Вместо этого облавы и обыски на производстве, когда евреев выстраивают в ряд и пересчитывают. Немцы всегда считают. И каждый день убивают евреев, которые прячутся или не имеют соответствующих рабочих документов. Некоторых даже расстреливают просто так. На прошлой неделе, когда Мила и ее подруга Антония возвращались после работы из мастерской, пара эсэсовцев, проходивших по улице, как ни в чем не бывало достали пистолеты, встали на колено и принялись палить, словно на учебных стрельбах. Мила молча нырнула в проулок, благодаря бога за то, что с ней не было Фелиции, а вот Антония запаниковала и побежала прямо на них. Мила упала на колени, молясь, пока звуки еще нескольких выстрелов эхом отражались от кирпичных стен двухэтажных зданий вдоль улицы. Когда топот немецких ботинок наконец затих, она вышла. В нескольких метрах от нее Антония неподвижно лежала ничком на мостовой с пулевым отверстием между лопаток. «Это могла быть я», – подумала Мила, испытывая тошноту при мысли об отсутствии даже того незначительного порядка, который существовал, когда гетто только образовалось. Теперь немцы убивали ради забавы. Она знала, что любой день может стать для нее последним.

– Запомни: ходи только в носочках и играй очень тихо, – наставляет Мила.

Она смотрит на часы. Ей нельзя опаздывать. Охваченная паникой от того, что может случиться, если Фелицию обнаружат в мастерской, Мила начала оставлять ее дома.

– Пожалуйста, мамусю, можно мне пойти с тобой? – умоляет Фелиция.

Ей не хочется оставаться дома одной. Но Мила непреклонна.

– Прости, любимая. Здесь тебе лучше, – уговаривает она. – Я говорила, ты уже большая девочка и с трудом помещаешься под моим столом в мастерской.

– Я могу быть маленькой! – упрашивает Фелиция.

Глаза Милы наполняются слезами. Это повторяется каждое утро, и Мила чувствует себя ужасно от отчаяния в голосе дочки, от того, что разочаровывает ее. Но уступать нельзя. Слишком велика опасность.

– Это опасно, – объясняет Мила. – И это ненадолго. Я обдумываю новый способ выбраться отсюда. Нам обеим. Нужно потерпеть. Приготовления займут некоторое время.

– Мы будем с папой? – спрашивает Фелиция.

Мила моргает. Это третий раз за последнюю неделю, когда Фелиция спрашивает о Селиме. Мила не может винить ее за это. В моменты самого глубокого отчаяния она часами рассказывала Фелиции про Селима, внушая себе, что если о нем говорить, то Селим вернется, даст ей какие-то ответы, какой-нибудь совет, как выжить, как уберечь Фелицию. Она рассказывала Фелиции бесчисленные истории про ее красивого отца-врача: как он поправлял очки на переносице, как поднялись уголки его рта, когда Мила впервые сказала ему, что забеременела через несколько месяцев после свадьбы – как будто сила их любви нуждалась в физическом воплощении – и позже, когда родилась Фелиция, как он заставлял ее смеяться, считая пальчики на ногах, целуя в животик и без конца играя в ку-ку. Фелиция может пересказать эти истории, включая черты его лица, как будто вызывая их из своей собственной памяти.

Мила так много надежд вкладывала в возвращение Селима, неудивительно, что ее дочь предположила, что любой план, касающийся их безопасности, будет включать его. Но вероятность того, что ее муж жив, кажется слишком маленькой, и Мила знает: чем дольше она цепляется за эту фантазию, тем более опасной та становится. Два года постоянного беспокойства. Постоянной боязни худшего. С Милы хватит. Она больше не может. Она должна его отпустить, взять ответственность за себя и Фелицию. Будет менее мучительно, понимает она, скорбеть по нему, чем постоянно тревожиться. Пока они не окажутся в безопасности, решила она, она должна верить, что он мертв. Это единственный способ сохранить здравомыслие.

Но как сказать такое Фелиции? Как объяснить своей почти четырехлетней дочке, что она может никогда не увидеть своего отца?

– Ты должна ее подготовить, – снова и снова говорит Нехума. – Нельзя питать ее надежды, потом она будет обижаться на тебя.

Мама права. Но Мила еще не готова: к разговору, к последующему за ним горю. Она попробует другую линию. Скажет часть правды. Она берет ручки Фелиции в свои.

– Я очень хочу верить, что твой папа вернется к нам. Но я… я не знаю, где он, любимая.

Фелиция мотает головой.

– С ним что-то случилось?

– Нет. Не знаю. Но знаю, что если он здоров, то, где бы он ни был, он думает о тебе. О нас, – Мила выдавливает улыбку. Ее голос звучит мягко. – Мы попробуем его найти, обещаю. Будет намного легче навести справки, когда мы выберемся из гетто. Но до тех пор мы должны думать о том, что лучше для нас. Для тебя и меня. Хорошо?

Фелиция смотрит в пол.

Мила вздыхает. Она садится на корточки перед Фелицией, нежно берет ее за плечи и ждет, пока дочка поднимет голову. Когда это происходит, в глазах Фелиции слезы.

– Я знаю, ужасно быть одной целый день, – тихо говорит Мила. – Но ты должна знать, что так лучше. Здесь ты в безопасности. Там… – Мила смотрит на дверь и качает головой. – Ты понимаешь?

Фелиция кивает.

Мила снова смотрит на часы. Она опаздывает. Ей придется бежать до мастерской. Она напоминает Фелиции про хлеб в кладовке, про правило ходить в носочках, про тайник в кабинете, где она должна спрятаться и сидеть неподвижно, как статуя, если кто-нибудь постучит в дверь, пока Мила на работе.

– До свидания, любимая, – говорит Мила, целуя Фелицию в щеку.

– До свидания, – шепчет Фелиция.

Снаружи Мила запирает дверь в квартиру и на мгновение закрывает глаза, молясь, как она делает каждое утро, чтобы немцы не вломились в квартиру, пока ее не будет, чтобы через девять часов она вернулась и нашла свою дочь там же, где оставила.

Фелиция хмурится. Голова гудит от мыслей. Ее папа где-то там, она уверена. Он вернется к ним. Мама может не верить в это, но она верит. В миллионный раз она задается вопросом, каково будет встретиться с ним, представляет, как он подхватит ее на руки, магическим образом уменьшит ее голод, наполнит счастьем. Мама упоминала способ выбраться из гетто. Может быть, ее новая идея приведет их к папе. Плечики Фелиции опускаются, когда она вспоминает два предыдущих плана. Матрас. Список. Оба были ужасными. И каждый раз она в итоге оказывалась там, откуда начинала, и в еще худшем положении. Мама часто говорит, что надо подождать. Набраться терпения. Фелиция ненавидит это слово.

Миле требуется несколько недель, чтобы собрать все необходимое для своего плана: пару перчаток, старое одеяло, ножницы, две иголки, несколько мотков черных ниток, две пуговицы, кучку обрезков ткани и газету. То, что выносит из мастерской, она прячет в лифчик или за пояс, остро осознавая, что последнего рабочего, у которого при обыске в кармане зимнего пальто обнаружили катушку ниток, убили на месте.

Каждый вечер она прижимается носом к окну и оглядывает кирпичные здания по периметру гетто, изучая каждую из трех арок главных ворот на углу Валовой и Любельской улиц – широкая арка для автомобилей и две поменьше по бокам для пешеходов. И каждый вечер одно и то же: незадолго до шести часов приходят жены немцев в элегантных пальто и фетровых шляпках. Они входят через транспортные ворота и собираются на мостовой, ожидая, пока освободятся их мужья, охранники гетто. Некоторые качают на руках младенцев, другие держат за руки малышей. Пока женщины общаются, около трех сотен евреев, которые возвращаются из дневных трудовых лагерей за пределами гетто, загоняют через боковые ворота. Ровно в шесть часов охранники вместе с женами и детьми выходят через большую арку, и все трое ворот во внешний мир накрепко запирают до утра.

Мила проверяет время. Без десяти шесть. У ворот гетто маленький мальчик отбегает от матери, чтобы обнять за ногу одного из охранников. Кто из этих незнакомцев живет в бывшей родительской квартире? Какая женщина купается в маминой фарфоровой ванне? Кто из детей разучивает гаммы на их любимом «Стейнвее»? От мысли об уютно устроившейся на Варшавской, 14 нацистской семье ее тошнит.

Мила смотрит, как закрываются ворота гетто. Ровно шесть часов.

На этот раз, решает она, ее план сработает. Они с Фелицией убегут. И сделают это при свете дня, на глазах у всех проклятых охранников.

Начался комендантский час, и в гетто тихо. Мила с матерью стоят у маленького кухонного стола, перед ними аккуратно разложены припасы. Горит одна-единственная свеча.

– Жалко, что я оставила выкройки в магазине, – тихо говорит Нехума, вырезая из газеты детали пальто. – Ты должна тепло одеться. У нас нет ничего на подкладку.

Мила кивает, опускаясь на колени, чтобы аккуратно приколоть булавками мамину самодельную выкройку к расстеленному на полу шерстяному одеялу. Они с Нехумой передают друг другу ножницы, повторяя процесс с рукавами, лацканами, воротником и карманами. А потом, сидя друг напротив друга за столом, они начинают шить.

Проходит час за часом. Время от времени женщины поднимают друг на друга блестящие глаза и улыбаются – давно они не шили вместе и сейчас получают удовольствие. Это напоминает им о днях задолго до рождения Фелиции, когда они садились подшить подол или залатать шов, и часто именно в эти вечера, сидя бок о бок, они вели самые важные разговоры.

Около трех часов утра Нехума на цыпочках подходит к кладовке и вытаскивает ящик, открывая спрятанный под ним сейф. Она возвращается с четырьмя купюрами по пятьдесят злотых.

– Вот. Тебе понадобятся.

Мила берет две банкноты и отодвигает оставшиеся две по столу.

– Оставь эти. Я справлюсь. Скоро я буду с Халиной.

Халина уехала из Радома три недели назад, когда Адама направили работать на железной дороге в Варшаве, чинить пути, уничтоженные люфтваффе до падения города. Франка, ее брат и родители уехали с ней. Халина написала, как только устроилась, и звала Милу в Варшаву. «Мы нашли квартиру в центре города, – писала она. Мила знала, это значит, что они живут за стенами гетто как арийцы. – Я пытаюсь организовать нашим родителям места на оружейном заводе в Пёнках. Для тебя в Варшаве полно работы. Франка работает поблизости. Здесь у нас есть все, что тебе нужно. Пожалуйста, найди способ приехать!»

Нехума двигает банкноты обратно по столу.

– Тут у нас есть работа и продуктовые карточки. Ты какое-то время будешь сама по себе, – говорит она, кивая в сторону окна. – Тебе нужнее, чем нам.

– Мама, это последние…

– Нет, не последние.

Нехума тихонько постукивает указательным пальцем по груди. Мила почти забыла. Золото. Две монеты, зашитые в хлопок цвета слоновой кости, – мама замаскировала их под пуговицы.

– И еще аметист, – добавляет Нехума. – Если понадобится, мы его используем.

То, что осталось от столового серебра, купило жизнь Адаму. Все остальное они продали или обменяли на дополнительные продукты, одеяла и лекарства. К счастью, им еще не пришлось расстаться с фиолетовым камнем Нехумы.

– Тогда ладно.

Мила прячет по две купюры с каждой стороны воротника и пришивает его.

Продумывая свой план в первый раз, Мила упрашивала родителей бежать в Варшаву вместе с ней, но они считали, что это слишком опасно.

– Найди свою сестру и Франку, отвези Фелицию в безопасное место, – говорили они. – Мы будем только мешать.

Как ни мучительно Миле это признавать, но они правы. Без них ее шансы на успешный побег выше. Родители теперь двигаются медленно и все еще говорят с легким еврейским акцентом из своего детства. Им будет сложнее притворяться арийцами. В письме Халина упоминала про завод в Пёнках, про план перевести Сола и Нехуму туда. А пока они все еще работали, и все знали, что работа – единственное, что имеет значение в гетто.

Когда комнату наполняет скупой серебристый свет, Нехума откладывает иглу. Мила сметает оставшиеся обрезки ткани со стола в ладонь и прячет их под раковину. Их работа закончена. Мила оборачивает шею шарфом, сшитым из лоскутов эсэсовской формы, и сует руки в рукава своего нового пальто. Нехума встает, проводит пальцами по швам, по петлям в поисках торчащих ниток, смотрит на подол, который заканчивается в сантиметре от пола. Она разглаживает лацкан и дергает рукав, чтобы тот лежал идеально ровно. Наконец она делает шаг назад и кивает.

– Да, – шепчет она. – Хорошо. Это сработает.

Она вытирает слезу в уголке глаза.

– Спасибо тебе, – выдыхает Мила, крепко обнимая мать.

На следующий день Мила торопится домой из мастерской в половине шестого. Она одевает Фелицию в прихожей, когда Нехума возвращается из столовой.

– Где папа? – спрашивает Мила, надевая на Фелицию через голову третью рубашку.

Она всегда волнуется, если родители задерживаются больше чем на несколько минут.

– Сегодня его поставили мыть посуду, – говорит Нехума. – Пришлось остаться, чтобы прибрать. Он придет.

– Мамусю, зачем мне столько одежды? – спрашивает Фелиция, с любопытством глядя на мать.

– Затем, – шепчет Мила, приседая на корточки, чтобы их лица оказались на одном уровне. Она заправляет несколько локонов цвета корицы за ушко Фелиции. – Сегодня вечером мы уходим, шери.

Она специально до последнего не рассказывала подробности плана дочке: сама достаточно нервничала и не хотела, чтобы Фелиция нервничала тоже.

Личико Фелиции загорается восторгом.

– Уходим из гетто?

– Так, – улыбается Мила. Но затем сжимает губы. – Но очень важно, чтобы ты делала, как я скажу, – добавляет она, хотя и знает, что Фелиция будет.

Мила застегивает вторую пару штанов вокруг тоненькой талии дочки, помогает ей надеть зимнее пальто и натягивает на ее руки пару носков, как варежки. Наконец она надевает на голову Фелиции маленькую шерстяную шапку и убирает волосы под нее.

Нехума передает Миле носовой платок с завернутой в него дневной нормой хлеба. Мила сует ее в рубашку.

– Спасибо, – шепчет она.

В кухне она достает из ящика с фальшивым дном удостоверение, которое изготовил для нее Адам, и убирает его в сумочку. Вернувшись в прихожую, она надевает новое пальто, шарф, шляпку и перчатки. Наконец, вместо того чтобы, как обычно, закрепить на рукаве повязку, она зажимает ее в зубах и рвет по шву. Фелиция ахает.

– Не волнуйся, – говорит Мила.

Хоть она и слишком мала, чтобы носить повязку, Фелиция знает, что случается с евреями в гетто, если их поймают без повязки. Мила прижимает белую полоску хлопка к рукаву, чтобы было видно голубую звезду Давида[103], и поднимает локоть. Нехума заново сшивает концы двумя маленькими стежками и обрывает нить, не завязав ее узелком. Поправляя повязку, Мила слышит на лестнице отца.

– Вот она! – сияет Сол, вваливаясь в дверь, и протягивает руки.

Он наклоняется, чтобы поднять Фелицию, и кружит ее, целуя в щечку.

– Боже мой, – говорит он, – ты весишь как слоник во всей этой одежде!

Фелиция хихикает. Она обожает своего дедушку, любит, когда он так крепко обнимает ее, что она едва может дышать, когда он поет ей колыбельную про котенка с мигающими глазами – ту самую, которую пела его мама, когда он был маленьким, как-то сказал он – когда он кружит ее, пока у нее не начинает кружиться голова, и подбрасывает ее в воздух, так что ей кажется, будто она летает.

– Тебе же это не понадобится? – спрашивает Сол, когда опускает Фелицию на пол, и показывает на руку Милы, его глаза внезапно становятся серьезными.

– Только до ворот, – говорит Мила, сглотнув.

– Точно. Конечно, – кивает Сол.

Мила смотрит на часы. Без четверти шесть.

– Нам пора. Фелиция, обними бабушку и дедушку.

Фелиция поднимает голову, расстроившись. Она не понимала, что бабушка с дедушкой остаются. Нехума опускается на колени и прижимает Фелицию к груди.

– Do widzenia[104], – бубнит Фелиция, целуя бабушкину щеку.

Нехума на долгий миг закрывает глаза. Когда она встает, Сол наклоняется, и Фелиция обнимает его ручонками за шею.

– Do widzenia, dziadku[105], – говорит она, уткнувшись носом в ямочку между его ключиц.

– До свидания, тыковка, – шепчет Сол. – Я тебя люблю.

Мила едва сдерживает рыдания. Она обнимает отца, потом мать, прижимая их к себе, надеясь, молясь о том, чтобы это был не последний раз.

– Я люблю тебя, Мириам, – шепчет мама, называя ее еврейским именем. – С Богом.

И Мила с Фелицией уходят.

Мила осматривает улицу в поисках эсэсовцев. Не увидев ни одного, она берет Фелицию за руку, и вместе они идут к воротам гетто. Они двигаются быстро, ветер кусает за щеки. Почти стемнело, и прозрачный серый пар от их дыхания растворяется в ночи.

Когда до ворот остается один дом и уже видно охранников, Мила расстегивает пальто.

– Иди сюда, – тихо говорит она, показывая на свой ботинок. – Встань на мою ногу и держись.

Мила чувствует, как худенькое тельце Фелиции прижимается к ней, обняв руками за бедро.

– Теперь держись.

Фелиция поднимает широко распахнутые глаза и кивает. Мила застегивает пальто. Теперь они идут к воротам гораздо медленнее. Мила изо всех сил старается не хромать из-за дополнительных одиннадцати килограмм на одной ноге.

Пятнадцать, может двадцать, охранников стоят у двух пешеходных ворот в гетто, у каждого на плече висит ружье. Несколько считают вслух, пока толпа евреев шаркающей походкой проходит в арки, ничего не видя от усталости после целого дня работы за пределами гетто.

– Быстрее! – кричит один из охранников, вращая над головой дубинку, словно лассо.

Мила вытягивает шею, вглядываясь в проходящих мимо евреев с замученными взглядами, как будто ждет кого-то конкретного: может быть, мужа или отца. Кажется, никто не замечает, как она медленно пробирается сквозь толпу в сторону ворот. Скоро она уже в нескольких метрах от больших транспортных ворот в центре, где, как она и ожидала, собрались около дюжины немецких жен, закутанных в пальто, с розовощекими детишками.

Нога болит от веса Фелиции. Мила останавливается посмотреть на часы. Без семи минут шесть. Дрожа, она в тысячный раз обдумывает последствия неудачного побега. «Я совсем лишилась разума? Стоит ли это риска?» А потом ее мир поглощает тьма, и она снова в окружении, съежилась в пустом вагоне, обнимает руками голову Фелиции в тщетной попытке уберечь ее от чудовищной сцены, хотя они обе слышат выстрелы, глухие удары, когда хилые обнаженные тела падают на мерзлую землю всего в двадцати метрах от них.

На верхней губе Милы выступил пот.

– Ты сможешь, – шепчет она, прогоняя сомнения.

«Просто считай», – думает она. Это папин прием, который он использовал, когда она была маленькой. «На счет три», – говорил он, и любое пугающее дело: выдернуть зуб, вытащить занозу из-под ногтя, полить перекисью кровящую коленку, – становилось легче.

Справа, через транспортные ворота громыхает конная повозка с едой от юденрата и останавливается. С полдюжины эсэсовцев с криками обыскивают ее, шум у ворот нарастает. Вот он, понимает Мила, необходимый ей отвлекающий маневр.

«На счет три». Мила задерживает дыхание и считает. Один… два… На три она поворачивается к воротам спиной, расстегивает пальто и дотрагивается до головы Фелиции. Через секунду Фелиция стоит рядом и держит ее за руку. Свободной рукой Мила срывает с рукава белую повязку, чувствуя, как трещат два маминых стежка. Она комкает повязку в кулаке и быстро прячет в карман. «Никто не видел, – говорит она себе. – С этой секунды ты немецкая домохозяйка, пришедшая встречать одного из охранников. Ты свободный человек. Думай так. Веди себя соответствующе».

– Держись возле меня, – спокойно велит Мила. – Смотри прямо перед собой, в гетто. Не оглядывайся.

Боковым зрением Мила видит, что несколько немецких женщин слева от нее встретили своих мужей. Парочки болтают, скрестив руки на груди, чтобы согреться. Она сжимает руку Фелиции.

– Медленно, – шепчет она, и вместе они начинают потихоньку перемещаться спиной в сторону ворот, двигаясь как в замедленной съемке, чтобы оставаться незамеченными. Мила пытается хоть немного расслабить натянутые, словно канаты, мышцы шеи и челюсти, изобразить беспечное выражение лица и манеры окружающих ее немецких женщин. Но когда они оказываются близко от ворот, она чувствует спиной чье-то присутствие. Она разворачивается, и молодая женщина, вытянув шею в другую сторону, врезается в нее сзади.

– Entschuldigen Sie mich[106], – извиняется женщина, поправляя шляпку. От нее пахнет шампунем.

Мила улыбается и взмахивает рукой.

– Es ist nichts[107], – тихо говорит она, качая головой.

Мгновение женщина всматривается в Милу кристально-голубыми глазами, потом опускает их на Фелицию. И уходит, затерявшись в толпе. Мила выдыхает и еще раз стискивает ладошку Фелиции. Они продолжают продвигаться спиной к транспортным воротам. Сзади приходит все больше жен, иногда они кивают Миле, но смотрят словно сквозь нее. «Ты одна из них», – напоминает себе Мила. Пока они стоят спиной ко входу и передвигаются незаметно, они сливаются с толпой. «Медленно. Правая нога, левая нога. Пауза. Правая нога, левая нога. Пауза. Не так крепко, – говорит она себе и расслабляет хватку на облаченной в носок ручке Фелиции. – Правая. Левая. Правая. Левая. Спокойно, почти пришли».

В гетто входит последний еврей, и Мила краем глаза видит, как ворота для пешеходов закрывают и запирают на замки. Когда мимо нее неожиданно протискивается охранник, ударив по локтю чем-то твердым, она сжимает губы в самый последний момент, чтобы сдержать готовый вырваться вскрик.

– Проходим! – орет охранник, но даже не останавливается.

Наконец Мила чувствует над головой арку. Они под главными воротами – транспортными. Порыв ветра ударяет им в спины, и Мила придерживает шляпку, чтобы не сдуло. Она надвигает шляпку низко на лоб и смотрит вниз на Фелицию, чье личико побледнело, но на удивление спокойно. «Сосредоточься, – напоминает себе Мила. – Вы так близко! Считай шаги. Один… два…» Они пятятся назад. «Три… четыре…» Сделав пятый шаг, Мила видит внешние стены ворот и вывеску, на которой написано «Опасность инфекционных заболеваний. Вход воспрещен».

Она с трудом верит. Они выбрались за стены гетто! Но следующие несколько шагов самые главные. Именно этот момент она раз за разом проигрывала в мыслях, как сцену из кинофильма, пока не убедила себя, что ее план может сработать.

Собрав последние крохи мужества, Мила резко вдыхает. Сейчас.

– Идем! – шепчет она.

Она разворачивается на сто восемьдесят градусов и тянет Фелицию за собой.

И, оставив гетто позади, они идут. «Правой, левой. Медленно, не слишком быстро, – думает Мила, сопротивляясь инстинкту бежать. – Правой, левой, правой, левой». Она старается расправить плечи, высоко держать голову, но сердце словно отбойный молот, а в животе комок колючей проволоки. Мила ждет криков, выстрелов. Но слышит только звуки их шагов, три шага Фелиции на ее два, каблуки их ботинок тихо стучат по тротуару Любельской улицы, теперь немного быстрее, прочь от охранников и их жен, прочь от мастерской, грязных улиц и якобы инфекционных заболеваний.

Первый поворот направо, на улицу Ромуальда Траугутта, они молча проходят шесть домов, после чего ныряют в пустой переулок. Там, в сумраке, сердце Милы начинает успокаиваться. Мышцы шеи расслабляются. Немного погодя, собравшись с духом, она вернется на Варшавскую улицу, к старому родительскому дому, где постучится к своим соседям и друзьям, Собчакам, и, если они позволят, переночует. Завтра она воспользуется своим фальшивым удостоверением и попытается устроить поездку до Варшавы. До безопасности еще далеко – если их поймают, то убьют, – но они вырвались из заключения в гетто. Ее план, по крайней мере его первая фаза, сработал. «Ты сможешь», – говорит себе Мила. Она оглядывается назад, чтобы удостовериться, что за ними никто не идет, потом останавливается и, наклонившись, кладет ладонь на щеку Фелиции и прижимается губами к лобику дочки.

– Молодец, – шепчет она. – Умница.

Глава 33

Сол и Нехума

Радом, оккупированная Германией Польша

май 1942 года

Нехума и Сол без сна лежат на своем матрасе, переплетя пальцы. Они таращатся в потолок, слишком подавленные, чтобы уснуть.

В гетто шепчутся, что скоро Валовую ликвидируют. Никто точно не уверен, что это значит, но слухи один ужаснее другого с недавних пор усугубляются новостями о том, что случилось в Лодзи. Согласно подполью, там немцы депортировали тысячи евреев из гетто гораздо крупнее радомского в концентрационный лагерь в расположенной неподалеку деревне Хелмно. Евреи думали, что их отправляют в рабочий лагерь. Но через несколько дней пара сбежавших узников появилась в Варшаве с рассказами, настолько леденящими кровь, что Нехума не могла думать ни о чем другом. В Хелмно не было работы, сообщили они. Вместо этого евреев загнали, иногда по сто пятьдесят человек за раз, в грузовики и удушили выхлопными газами: мужчин, женщин, детей и младенцев – всего за несколько часов.

До этого Нехума уговаривала себя, что они уже переживали погромы раньше, что со временем избиения и кровопролитие прекратятся. Но после новостей о Лодзи она поняла, что их нынешнее положение совсем другое. Их не просто обрекают на голод и нищету. Это не гонения. Это уничтожение.

– Нацисты не преуспеют, – говорит она. – Их остановят.

Сол не отвечает.

Нехума медленно выдыхает и в удушающей тишине понимает, что у нее все болит. Даже веки воспалены, словно умоляют об отдыхе. Собственное тело неприятно поражает ее. Она часто думает, откуда вообще у них с Солом берутся силы. Они живут в состоянии постоянной боли, усталости и голода – их истощают долгие дни в столовой, жалкие пайки, ментальные уловки, к которым они прибегают, чтобы игнорировать окружающие ежедневные ужасы. Они уже почти привыкли к постоянному теску ружейных выстрелов в стенах гетто, привыкли обходить трупы и тела умирающих на улицах, прикрывать глаза, проходя мимо ворот в гетто, где эсэсовцы взяли в привычку вешать рядами евреев, медленно удушая, как можно дольше продлевая их агонию, чтобы остальные видели и знали: вот что случается, когда нарушаешь правила. Вот что случается с дерзкими, непокорными или просто невезучими. Однажды Нехума видела, как мальчик не старше пяти или шести лет висел таким образом, казалось, в нескольких минутах от смерти. И хотя она не могла заставить себя посмотреть ему в глаза, она взглянула на его босые ноги, такие маленькие и бледные, судорожно дергающиеся от боли. Она пожалела, что не может прикоснуться к нему, чтобы как-то утешить, потому что знала: это означает пулю в голову или веревку вокруг ее собственной шеи.

– По крайней мере американцы вступили в войну, – говорит она, повторяя слова, гуляющие по гетто как искорка надежды, за которую можно уцепиться. – Может быть, немцев можно остановить.

– Может быть, – соглашается Сол. – Но для нас будет слишком поздно, – его голос срывается, и Нехума понимает, что он сдерживает слезы. – Если они возьмутся за радомские гетто, мы будем одними из первых. Они могут пощадить молодых. А может, и нет, кто знает.

В глубине души Нехума знает, что муж прав, но не может заставить себя признать это, по крайней мере вслух. Она берет Сола за руку, целует ее и прижимает ладонью к своей щеке.

– Любовь моя. Я больше не знаю, что будет дальше, но что бы ни было нам уготовано, по крайней мере мы есть друг у друга. Мы будем вместе.

Месяц назад один из детей мог бы им помочь. Но теперь они одни в гетто. Яков с Беллой на армейском складе рядом с гетто Глинице, а Мила, Нехума молится об этом, на пути в Варшаву к Халине. После побега они с Фелицией не вернулись на Валовую, но это может означать что угодно. Теперь, когда ситуация с каждым днем становится хуже и хуже, Халина – их единственная надежда. Но пока что ей не удалось выхлопотать им работу на оружейном заводе в Пёнках, а время уходит.

«Я продолжаю работать над переводом, – пообещала Халина в последнем письме. – Оставайтесь сильными, не теряйте веру».

Они хотя бы на связи с Халиной – могут общаться через письма, тайком прибывающие в гетто при помощи Исаака. Нехуме невыносимо думать о судьбах своих пропавших детей. Она ни слова не слышала от Генека с тех пор, как они с Хертой исчезли из Львова два года назад, и скоро будет четыре года, как она не видела Адди. Она отдала бы что угодно, даже жизнь, лишь бы узнать, что они живы и здоровы.

Нехума подносит руку к сердцу. Нет ничего хуже для матери, и даже ежедневный ад в гетто не в счет, чем жить в таком страхе и неизвестности о судьбе детей. Проходят недели, месяцы, годы, а мучения растут и жгут изнутри, крещендо страданий грозит разорвать ее. Она начинает задумываться, сколько еще сможет выносить эту боль.

Кончиками пальцев Нехума ощущает слабое биение сердца. Ей хочется плакать, но глаза сухие, горло как бумага. Она моргает в темноте, в голове звучат слова дочери. «Оставайтесь сильными, не теряйте веру».

– Халина найдет способ перевести нас на завод, – говорит она почти шепотом после долгой паузы.

Но Сол не отвечает, и по его медленному дыханию Нехума понимает, что он спит.

«Наша судьба, – думает она, – в руках Халины». Мысли Нехумы обращаются к самой младшей из ее детей. К тому, как, еще не умея говорить, Халина требовала внимания, а когда не получала, ее решением было найти что-нибудь хрупкое и сломать. Или просто закричать. Как, учась в гимназии, Халина частенько заявляла, что слишком больна, чтобы идти учиться. Нехума трогала ладонью ее лоб и иногда разрешала остаться дома, только чтобы через несколько минут увидеть, как та шмыгает по коридору в гостиную и там часами лежит на животе, листая один из журналов Милы, вырывая картинки с понравившимися платьями.

Она так повзрослела, ее Халина. Может быть, она действительно сможет вытащить их отсюда. Халина. Нехума закрывает глаза и пытается отдохнуть. Погружаясь в сон, она представляет, как стоит у окна своей старой квартиры и смотрит на верхушки каштанов вдоль Варшавской улицы. Дорога внизу пуста, но в небе летают птицы. В полусне Нехума следит за тем, как они ныряют в облака и выныривают из них, время от времени садятся на ветки, чтобы осмотреться, и снова взлетают. Ее дыхание замедляется. Она засыпает с мыслями о Халине, парящей над ней, широко раскинув руки, словно крылья, ее яркие глаза полны тревоги, пока она придумывает способ спасти всех.

Глава 34

Халина и Адам

Варшава, оккупированная Германией Польша

май 1942 года

– Думаешь, кто-то донес на нас? – шепчет Халина.

Они с Адамом сидят за маленьким столом на кухне в мансардной квартире, которую снимают в Варшаве.

Адам снимает очки и трет глаза.

– Мы почти никого не знаем в Варшаве, – говорит он.

Они живут в этой квартире месяц, и поначалу чувствовали себя в безопасности. Но вчера жена хозяина заявилась без предупреждения, все вынюхивала, словно взявшая след гончая, и засыпала их вопросами про семьи, работу и воспитание.

– И наши документы идеальны, – добавляет Адам.

Их удостоверения он изготавливал с особенной тщательностью. Выбранная ими фамилия, Бжоза, римско-католическая, кем они и притворяются. Благодаря фальшивым документам и своей внешности – светлым волосам и зелеными глазам Халины и высоким скулам и бледной коже Адама – они легко сходят за арийцев. Но это не отменяет того, что они в Варшаве недавно, без друзей и семьи, и одно это уже вызывает подозрения.

– Что будем делать? Переедем?

Адам надевает очки обратно на нос и смотрит на Халину через круглые стекла в толстой оправе.

– Так мы как будто признаем себя виновными. Кажется… – он замолкает, стуча указательным пальцем по скатерти в бело-голубую клетку. – Кажется, у меня есть план.

Халина кивает. Им отчаянно нужен план. Иначе это вопрос времени, когда жена хозяина донесет на них в полицию.

– Александра подозревает, что мы евреи, несмотря на наши документы… Я пытался придумать, как можно объяснить, что это не так, и единственный способ доказать, я имею в виду действительно доказать… это дать ей увидеть, что мы не евреи. Ну, что я не еврей.

Халина качает головой.

– Не понимаю.

Адам вздыхает, ерзая на стуле.

– Я пробовал…

Он смущенно смотрит на свои колени, но его прерывает новый звук. Кто-то поднимается по лестнице. Адам резко поворачивает голову в сторону двери:

– Это она.

Шаги приближаются. Адам и Халина смотрят друг на друга. Адам показывает на лампочку над раковиной.

– Свет!

Халина непонимающе смотрит на него.

– Лампа над раковиной, выключи ее.

Он расстегивает ремень.

– Зачем? – спрашивает Халина, метнувшись к раковине.

В дверь стучат.

– Иду, – кричит Адам.

Халина дергает за цепочку, и свет гаснет. Адам шарит руками в брюках.

– Ради Бога, что… – выдыхает Халина.

– Верь мне, – шепчет Адам.

Стук становится громче. Адам встает и идет к раковине, застегивая ремень. Халина кивает и идет к двери.

– Вы здесь? Впустите меня!

Голос за дверью пронзительный, на грани истерики. Адам показывает Халине большой палец. В следующее мгновение Александра вваливается в квартиру, сердито глядя на них.

– Здравствуйте, Александра, – произносит Халина, бросая взгляд на Адама, чьи руки как ни в чем не бывало лежат на фарфоровой раковине позади него.

Александра игнорирует приветствие и идет прямиком к Адаму, окруженная недовольством, словно тучей.

– Буду краткой, – говорит она, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки от него и сузив глаза до щелочек. – Кое-кто навел меня на мысль, что вы нас обманываете. Говорят, что вы евреи! И знаете что? – она тыкает длинным пальцем в Адама. – Я защищала вас: назвала вашу фамилию, заверила, что вы хорошие христиане, как и все мы, но теперь я уже не так уверена. – На ее верхней губе застывает белая капелька слюны. – Это правда? – рявкает она. – Вы евреи, да?

Адам поднимает руки.

– Пожалуйста…

– Пожалуйста что? Простить вас за то, что подвергли наши жизни опасности? Разве вы не знаете, что нас могут арестовать и повесить за укрывательство евреев?

Адам напрягается.

– Тот, с кем вы разговаривали, ошибается, – холодно говорит он. – И честно говоря, я оскорблен. В нашей семье нет ни капли еврейской крови.

– Почему я должна вам верить? – ворчит Александра.

– Вы называете меня лжецом?

– У меня есть источник, – Александра упирает руки в бока, отчего локти формируют треугольники. – Вы говорите, что не еврей. Но не можете этого доказать.

Адам сжимает губы в тонкую линию.

– Я не обязан ничего вам доказывать, – возражает он, заставляя себя говорить медленно.

– Вы так говорите, потому что врете! – выплевывает Александра.

Адам выдерживает ее взгляд.

– Хорошо. Вам нужны доказательства?

Он берется за ремень. Халина так и стоит у двери. За спиной Александры она ахает, закрыв рот ладонями. Пока Адам возится с пряжкой, Александра издает странный звук, похожий на икание. Но не успевает запротестовать, как Адам в приступе ярости расстегивает брюки, сует большие пальцы за пояс и одним движением спускает их до колен вместе с трусами. Халина закрывает глаза, не в силах смотреть.

У Александры отваливается челюсть. Она замирает.

Адам поднимает рубашку.

– Такого доказательства вам достаточно? – кричит он, а брюки кучкой ложатся вокруг щиколоток.

Он смотрит вниз, ожидая, что маскировка отвалилась. Утром он прилепил бинт под цвет кожи раствором из сырого яичного белка и воды, глядя на себя в зеркало, надеясь, что в темноте сойдет за крайнюю плоть. К его облегчению, бинт на месте.

Халина смотрит между пальцев на силуэт мужа возле раковины. В полутьме она едва различает очертания его гениталий. Теперь она понимает, почему он попросил ее выключить свет над раковиной.

– Боже всемогущий, хватит! – наконец пыхтит Александра, отворачиваясь с отвращением. Она делает шаг назад и выглядит так, будто ее сейчас стошнит.

Халина выдыхает, ошарашенная тем, что план Адама сработал, и гадая, сколько времени он проходил с прилепленным к паху бинтом. Она прочищает горло и открывает дверь, давая понять Александре, что ей пора уходить.

– Назвать нас евреями, – бурчит Адам себе под нос, наклоняясь, чтобы натянуть брюки обратно.

Жена хозяина нервно ощупывает блузку, кожа на шее пошла красными пятнами. Она избегает смотреть в глаза Халине и, не говоря ни слова, выходит на лестницу. Халина запирает дверь и ждет, пока затихнут шаги, потом поворачивается к Адаму и качает головой.

Адам разводит руками и пожимает плечами.

– Я не знал, что еще делать.

Халина прикрывает рот. Адам смотрит в пол, потом снова на нее, и когда их глаза встречаются, уголки его губ приподнимаются в улыбке, а Халина молча смеется в ладонь. Ей требуется время, чтобы взять себя в руки. Вытирая слезы, она идет к нему.

– Мог бы предупредить, – говорит она, положив руки на грудь Адама.

– У меня не было времени, – шепчет он, обнимая ее за талию.

– Жалко, что я не видела лица Александры. Она выглядела скверно, когда шла обратно.

– Ее челюсть чуть не упала на пол.

– Ты храбрый мужчина, Адам, – нежно говорит Халина.

– Я везучий мужчина. На самом деле я удивлен, что бинт не отвалился.

– И слава Богу. Ты заставил меня понервничать.

– Прости.

– Оно еще… там?

Халина смотрит вниз между ними.

– Снял, когда Александра уходила. Бинт сводил меня с ума. Я носил его несколько часов. Удивлен, как ты не заметила, что я странно хожу.

Халина снова смеется, качая головой.

– Больно было отдирать? Там внизу… все в порядке?

– Вроде да.

Халина прищуривается. От адреналина кожу покалывает и вдруг становится невозможно сопротивляться теплу Адама.

– Я лучше проверю, – говорит она и, потянувшись к ремню, расстегивает его. Она целует Адама и закрывает глаза, когда его брюки опять падают на пол.

4 августа 1942 года. Поздним вечером гетто в Глинице окружают кордоном из полиции и освещают прожекторами. 100–150 детей и стариков убивают на месте, на следующий день около 10000 оставшихся отправляют по железной дороге в лагерь уничтожения Треблинка.

Глава 35

Яков и Белла

Armee-Verpflegungs-Lager (AVL), Радом, оккупированная Германией Польша

6 августа 1942 года

Шатко стоя на унитазе в мужском туалете, Белла ждет стука Якова. Одной рукой она держится за стенку кабинки, через локоть перекинуто зимнее пальто, а второй сжимает ручку маленького кожаного чемодана. Дверь кабинки маленькая, Белле неудобно стоять: если она выпрямится, то голову будет видно над кабинкой, если слезет с унитаза – внизу будет видно ноги, да и вообще, если она пошевелится, то рискует упасть или, того хуже, соскользнуть в зловонную дыру между ее ног. Хорошо, что за последние полчаса никто не пришел проверить туалет. Но Белла все равно держится, изо всех сил стараясь не обращать внимания на духоту, боль в пояснице, невыносимую вонь фекалий и застоявшейся мочи. «Быстрее, Яков. Почему так долго?»

Они планируют, если получится, незамеченными сбежать со склада и добраться до расположенного рядом гетто Глинице. Белла все еще цепляется за ниточку надежды, что найдет там своих родителей, живых. Что их пощадили. Но она чувствует. Их нет.

Гетто ликвидировали. Беллу с Яковом предупредили об этом. Друг из польской полиции. Они дружили с Рубеном в школе и были полны надежд, когда его назначили патрулировать территорию. Они думали, он сможет им как-то помочь. Но оба раза, когда Белла сталкивалась с Рубеном, он проходил мимо, даже не кивнув и не взглянув в ее сторону. Конечно, это было неудивительно: теперь это в порядке вещей, такие новые отношения между старыми друзьями. Поэтому для Беллы стало неожиданностью, когда неделю назад Рубен взял ее за руку, втолкнул в кладовку и вошел следом, закрыв за собой дверь. Белла, которая к этому моменту ожидала худшего, молилась, чтобы то, что он задумал сотворить с ней, хотя бы закончилось быстро. Вместо этого Рубен удивил ее, повернувшись к ней с выражением крайнего сожаления на лице.

– Белла, прости, что не замечал тебя, – сказал он едва слышным шепотом. – С меня бы сняли голову, если… в общем, у тебя в гетто семья, да? – спросил он в темноте.

Белла кивнула.

– Я сегодня слышал, что в течение недели Глинице ликвидируют. Останутся какие-то вспомогательные работы, кого-нибудь могут пощадить, отправить на Валовую, но остальных…

Он посмотрел в пол.

Когда Белла спросила, куда отправят евреев, Рубен ответил так тихо, что ей пришлось напрячься, чтобы разобрать слова.

– Я слышал, как офицеры СС говорили про лагерь рядом с Треблинкой, – прошептал Рубен.

– Трудовой лагерь? – спросила Белла, но Рубен не ответил, только помотал головой.

Узнав такие новости, Белла умолила Майера, начальника склада, разрешить ей привести родителей сюда. Каким-то образом он согласился и даже выдал ей аусвайсы, чтобы она могла пройти два километра до Глинице. Рубен ее сопровождал. Но родители отказались уходить.

– Если ты думаешь, что отсюда можно просто так уйти, то ты сошла с ума, – сказал отец. – Этот герр Майер говорит, что мы можем работать на него, но скажи это охранникам гетто, скажи, что мы бросаем свою работу здесь, чтобы работать на кого-то другого, и они рассмеются, а потом пустят нам пули в голову, и тебе тоже. Мы уже видели такое.

Белла видела ужас в глазах отца, но продолжала настаивать.

– Пожалуйста, папа. Они уже забрали Анну. Не позволяй им забрать и вас тоже. Вы должны хотя бы попытаться. Рубен может помочь, – умоляла она, сдавленный отчаянием голос звучал неестественно высоко.

– Это слишком опасно, – сказала мама, качая головой. – Иди, Белла. Иди. Спасай себя.

Белла злилась на родителей за то, что отвергли ее план, что оставили надежду. Она дала им шанс бежать, взять судьбу в свои руки, но вместо того, чтобы схватить поводья, они упустили их и сгорбились в седле, охваченные страхом.

– Пожалуйста! – просила Белла, рыдая в материнских объятиях, слезы текли по щекам, но по их сутулым плечам и опущенным глазам она видела, что они потеряли волю к борьбе. Оставшаяся в них сила иссякла, когда пропала Анна. Они напоминали лишь оболочки себя прежних, пустые, истощенные и напуганные. Когда Белла и Рубен наконец ушли из Глинице без них, Белла была сама не своя.

Через несколько дней, в полночь четвертого августа началась ликвидация Глинице, как и предсказывал Рубен. За два километра, на складе, Белла слышала далекие выстрелы и последовавшие за ними леденящие кровь крики. Беспомощная, отчаявшаяся и почти без сил после бессонных ночей, она сломалась. Яков нашел ее в бараке, Белла свернулась калачиком и отказывалась говорить и даже смотреть на него. Она могла только рыдать. Не находя слов утешения, Яков лег рядом с ней, обнял со спины и держал, пока она плакала. Прошли часы, прежде чем выстрелы наконец прекратились. Белла тоже затихла.

На рассвете следующего дня Яков помог Белле лечь на койку и сказал приставленному к бараку охраннику, что его жена слишком больна, чтобы работать.

– Ты уверен, что она жива? – спросил охранник, заглянув в барак и обнаружив, что Белла без движения лежит на спине с мокрой тряпкой на лбу.

Через час Майер по громкоговорителям объявил, что склад закрывают, что евреев отправят на другое предприятие и им нужно собрать вещи. Они должны быть готовы к отъезду, сказал Майер, на следующее утро ровно в девять часов. Но Яков точно знал, куда их отправят. Им нужно бежать. Той ночью Яков заставил Беллу съесть корочку хлеба и умолял собраться с силами.

– Ты нужна мне, – сказал он. – Нам нельзя здесь оставаться, понимаешь?

Белла кивнула, и Яков рассказал свой план, в который входили кусачки для проволоки, хотя Белла с трудом понимала. Перед уходом Яков просил встретиться с ним утром в половине девятого в мужском туалете. А уже почти девять.

Летнее солнце раскалило рифленую металлическую крышу над головой, в уборной душно. Белла боится упасть в обморок. Утром ей потребовались все силы, чтобы подняться, а когда она это сделала, ей показалось, что она больше не внутри своего тела, как будто ее мышцы отказали. Когда раздается треск репродуктора, она моргает, радуясь отвлечению. Это голос Майера.

– Рабочие, подходите ко входу для получения пайка. Возьмите вещи с собой.

Белла закрывает глаза. Скоро перед зданием выстроится очередь. Она представляет охранников, которые должны отконвоировать евреев на железнодорожную станцию, и гадает, те ли это охранники, которые следили за путем ее родителей на верную смерть. У нее сводит желудок. Где Яков? Она сумела пробраться в уборную в восемь двадцать пять, на пять минут раньше. Прошло как минимум полчаса. Он уже должен быть здесь. «Пожалуйста», – молится Белла, слушая, как каждые несколько секунд пот с тихим шлепком капает с подбородка на цементный пол и борясь с порывом выбежать из уборной и крикнуть охранникам, чтобы забрали и ее тоже. «Пожалуйста, Яков, поторопись».

Наконец раздается тихий стук в дверь. Белла выдыхает и осторожно слезает с унитаза. На ее двойной стук сразу же раздаются четыре ответных. Она отпирает дверь. Яков кивает с очевидным облегчением от того, что нашел ее здесь.

– Прости, я опоздал, – шепчет он.

Он берет у нее чемодан и выводит из уборной, прижимаясь к стене. Вытирая пот с лица, Белла глотает свежий воздух, с радостью передав себя в руки Якова, чтобы просто идти следом.

– Видишь поле сразу за мужским бараком? – спрашивает Яков, показывая пальцем. – Нам туда. Но сначала нужно добраться до барака.

Белла, прищурившись, смотрит на длинное приземистое здание, до которого метров тридцать. Позади него забор, окружающая территорию стена из металлической сетки и колючей проволоки, а за ней их цель – поле переспелой пшеницы.

– Нам придется бежать, – шепчет Яков. – И надеяться, что никто не увидит.

Он опасливо выглядывает из-за угла здания с туалетами и пересказывает, что видит: хвост очереди, тянущейся вокруг склада от входа, трое замыкающих охранников, подгоняющих последних нескольких рабочих. Через несколько долгих минут Яков тянется за спину и берет Белу за руку.

– Они ушли, – говорит он. – Быстро. Бежим!

Он дергает Беллу вперед, и скоро они, поднимая пыль, бегут к полю, повернувшись спиной к складу. Через несколько секунд легкие Беллы горят, но она думает только о том, чтобы держаться за Якова. И еще ей хочется оглянуться и посмотреть, не заметил ли их кто-нибудь, но она боится, что если обернется, то может запаниковать и встать как вкопанная. Тридцать метров сжимаются до двадцати, потом десяти, пяти, и потом они замедляются, забежав за мужской барак, прижимаются спиной к деревянной стене, втягивая воздух в горящие легкие. Белла наклоняется вперед и упирается ладонями в колени, чувствуя, как сердце колотится в груди. Бег чуть не стал последней каплей, но при этом расшевелил что-то в ней. По крайней мере на мгновение вернул ее в собственное тело.

Они дышат как можно тише, несмотря на нагрузку, боясь услышать шаги, крики, треск выстрелов. Ничего. Яков выжидает целую минуту, прежде чем высунуть нос за угол. Похоже, их никто не заметил.

– Идем, – говорит Яков, и они идут к забору, теперь их не видно.

Возле забора Яков встает на колени и достает кусачки. На лбу выступает пот, пока он методично перерезает стальную поволоку, делая достаточно большую дыру, чтобы они смогли пролезть.

– Любимая, ты первая, – говорит он, поднимая сетку.

Белла на животе проползает в дыру, Яков передает ей чемодан и лезет следом, опуская за собой металлическую сетку на место.

– Пригнись, – говорит он.

Они пробираются к полю, после чего опускаются на четвереньки и ползут, их окружают стебли перезревшей пшеницы, которая качается, пока они потихоньку удаляются от недавно перерезанного забора, от склада и товарных вагонов, куда сажают мужчин и женщин, которые еще ночью спали бок о бок с ними. Белла вспоминает, как так же утром ползла через луг ко Львову в начале войны. В то время ей казалось, что так много поставлено на карту – впереди ждала неизвестность. Но по крайней мере тогда у нее была сестра. У нее были родители.

Через несколько минут они с Яковом останавливаются, встают на колени, чтобы посмотреть сквозь колосья назад. Они проползли довольно много – склад кажется маленьким, как бежевый кирпич на горизонте.

– Думаю, мы в безопасности, – говорит Яков.

Он приминает колосья вокруг, чтобы можно было вытянуться и полежать. Пшеница высокая, они могут сидеть, а их головы не будет видно. Белла, липкая от пота, расстилает пальто на земле и садится на него. Яков бросает еще один взгляд на склад.

– Нужно подождать до темноты.

Белла кивает, Яков садится рядом с ней и достает из кармана половинку вареной картофелины.

– Сохранил после ужина, – говорит он, разворачивая носовой платок.

Белла не голодна. Она качает головой и подтягивает ноги к груди, кладет щеку на колено. Яков рядом с ней хмурится, кусая губу. Они не разговаривали о том, что случилось прошлой ночью в Глинице. Что тут скажешь? Белла думала попробовать, объяснить, что чувствуешь, потеряв мать, отца, сестру – всю семью, каково думать, насколько все было бы по-другому, если бы во время погромов во Львове они с Анной прятались вместе и если бы она уговорила родителей перевестись на склад. Склад, как и гетто, скоро ликвидируют, но если бы родители согласились работать здесь, они по крайней мере могли бы попытаться сбежать вместе. Однако Белла не может заставить себя говорить об этом. Ее горе больше, чем слова.

Вокруг них шепчет пшеница, раскачиваясь на ветру. Яков обнимает Беллу за плечи. Она закрывает глаза, на ресницах повисают слезы. Они сидят молча, минуты растягиваются в часы, им нечего делать, только ждать, пока янтарный вечерний свет переходит в темноту.

Глава 36

Халина

Сельская местность недалеко от Радома, оккупированная Германией Польша

15 августа 1942 года

Отец ведет машину, напевая себе под нос и барабаня большими пальцами по деревянному рулю маленького черного «Фиата». Сзади рядышком сидят Халина и Нехума, взяв друг друга под локоть. К счастью, старые друзья и соседи Собчаки снова выручили их и одолжили для поездки свою машину. Халина подумывала везти родителей из Радома в Вилянув поездом, но беспокоилась, что придется проходить слишком много пропускных пунктов на станциях. Машина надежнее, хотя это и значит, что придется искать топливо, которое дорого и почти невозможно достать. Халина пообещала заполнить бак «Фиата» перед тем, как отдать его Собчакам, и настояла, чтобы в обмен Лилиана оставила себе серебряные супницу и половник, которые Нехума отдала им перед переездом.

С заднего сиденья Халина смотрит, как папа наслаждается видом: лазурным небом, зеленым ландшафтом, сверкающим отражением солнечного света в извилистой Висле. Она предложила повести машину, но Сол настоял.

– Нет, нет. Позволь мне, – сказал он, кивая, как будто это его долг, но на самом деле она знала, что ему очень хотелось сесть за руль.

Четырнадцать месяцев они с Нехумой жили в мире, ограниченном кирпичными стенами и колючей проволокой, нарукавными повязками с голубой звездой, монотонностью и изнурением принудительного труда. Халина улыбается, зная, как хорошо должно быть им здесь, на открытой дороге. Вместе они упиваются недолгим запахом свободы, в открытые окна вливается сладкий и спелый аромат липового цвета.

Нехума только что закончила рассказывать про жизнь и работу на заводе в Пёнках.

– Там мы чувствовали себя такими старыми. Остальные были практически детьми. Ты бы слышала разговоры: я влюбилась… она даже не симпатичная… он не разговаривает со мной много дней. Ревность, трагедии. Я уже и забыла, как утомительно быть такой молодой. Хотя, – признается она, понизив голос и наклонившись к Халине, – иногда было довольно забавно.

Халина не может сдержать смех, вообразив своих родителей среди легкомысленной болтовни. Она рада слышать, что в Пёнках им было лучше, чем в гетто, и была бы спокойна, что они переждут войну в изоляции на заводе, если бы неделю назад Адам не предупредил ее о грядущем закрытии.

– Извини, что не выяснил раньше, – сказал он. – Это может случиться в любой день.

Халина знала, что обязана вытащить родителей до того, как они окажутся в одном из ужасных лагерей, куда отправляют евреев, когда их труд больше не нужен.

Конечно, получить разрешение вывезти родителей из Пёнок не было никакой надежды. Халина понимала, что ей придется действовать вне системы. Неделю назад, вооружившись своими арийскими документами и пачкой злотых, она посетила завод с намерением подкупить охранника на входе, чтобы он дал ее родителям незаметно уйти в конце рабочего дня. Она собиралась сказать, что они ее старые друзья, которых по ошибке приняли за евреев. Но в ту пятницу ее мать вместе с другими женщинами повели в душ. Вечером Халине надо было на работу, и она не могла опоздать. Этим утром, чувствуя, что времени в обрез и сотни злотых может оказаться мало, она решила взять с собой последнее мамино украшение – аметист. Нехума тайком сунула цепочку Исааку в день перевода из гетто в Пёнки и попросила побыстрее передать Халине. Исаак сразу же написал Халине в Варшаву, что у него особенная фиолетовая посылка и ей нужно приехать за ней как можно скорее.

Гитлер лишал жизни немцев, которые брали взятки у евреев, но, как узнала Халина в трудовом лагере Адама, многих нацистов это не останавливало. И действительно, стоило ей в Пёнках показать охраннику на входе сверкающий фиолетовый камень, как у того загорелись глаза. Через пятнадцать минут он вернулся с ее родителями.

– Здесь налево, – подсказывает Халина у деревянного указателя на Вилянув, маленькую фермерскую деревушку в окрестностях Варшавы.

Они сворачивают с главной магистрали, асфальт меняется на проселок, и Сол с улыбкой смотрит в зеркало заднего вида на сидящих рядышком Халину с Нехумой, которые наслаждаются близостью.

– Расскажи нам про себя, про остальных, – просит Нехума.

Халина медлит. Ее родители еще не слышали о Глинице, о семье Беллы. Ей не хватило духу рассказать им. Прошедшие часы были такими приятными, разговоры с мамой о пустяках, это казалось почти обычным. Она еще не готова впускать обратно всю горечь мира. Поэтому она рассказывает родителям о недавнем рискованном столкновении Адама с женой хозяина, пересказывая историю ради смеха и умолчав о том, что тогда она испугалась до смерти. Она рассказывает им про свою работу в Варшаве в качестве кухарки у немецкого бизнесмена и о том, что Мила недавно нашла работу, тоже притворяясь арийкой, в доме состоятельного немецкого семейства.

– А Фелиция? – спрашивает Сол через плечо. – Я так по ней скучаю.

– Хозяин Милиной квартиры с самого начала с подозрением отнесся к Фелиции, – объясняет Халина. – Ему хватило одного взгляда в ее печальные темные глаза, чтобы понять, что она еврейка. Милу выручают ее документы, но с Фелицией все намного сложнее. Я нашла друга, который готов ее прятать.

Халина старается говорить легко, хотя знает, как мучается Мила из-за своего решения отдать дочь на попечение чужих людей.

– Она там одна, без Милы? – спрашивает Сол, и по отражению отцовских глаз в зеркале заднего вида Халина понимает, что он больше не улыбается, что он догадался о том, чего она не договаривает.

– Да. Это тяжело для них обеих.

– Сладкая девочка, – нежно говорит Нехума. – Должно быть, Фелиции так одиноко.

– Да. Она очень скучает. Но так лучше.

– А Яков? – спрашивает Нехума. – Он еще на складе?

Халина опускает глаза.

– Он еще там, да, насколько я знаю. Я написала ему, что вы уехали с Валовой, и он спросил, не могу ли я также помочь родителям Беллы выбраться из гетто в Глинице, но…

Халина сглатывает. В машине тишина.

– Я пыталась, – шепчет Халина.

Нехума качает головой.

– Что ты имеешь в виду?

– Они… Их… Глинице ликвидировали, – голос Халины едва слышен за шумом мотора. – Исаак говорит, что некоторых оставили, но остальных… – она не может произнести слова.

Нехума подносит ладонь ко рту.

– О нет. А Валовая?

– Определенно, Валовая на очереди.

Халина слышит, как дыхание сидящего впереди отца становится тяжелее. По маминой щеке катится слеза. Радость, которую они испытывали от воссоединения в начале поездки, улетучилась. Несколько минут все молчат. Наконец Халина нарушает тишину.

– Папа, сбрось скорость, следующий поворот налево наш.

Она показывает через его плечо на узкую дорожку. Они едут по ней двести метров до маленького домика с соломенной крышей.

Нехума промокает глаза, шмыгает носом.

– Это здесь? – спрашивает Сол.

– Да, – говорит Халина.

– Напомни, как их зовут? – спрашивает Нехума. – Хозяев.

– Горские.

Адам нашел Горских через подполье в списке поляков, которые за деньги готовы прятать евреев. Халина даже не знала, действительно ли их фамилия Горские, знала только, что они могут принять ее родителей и, имея стабильную работу, она может им заплатить.

Халина знакома с домиком: она уже приезжала сюда, чтобы представиться и проверить условия проживания. Жены хозяина не было дома, но Халина и пан Горский, который еще не назвал своего имени, нашли общий язык. Среднего возраста, темные волосы с проседью, птичье телосложение и добрые глаза.

– И вы уверены, что ваша жена не против такой договоренности? – упорно спрашивала Халина перед отъездом.

– О да, – сказал он. – Конечно, она нервничает, это нормально, но она в деле.

Рядом с домиком Сол сбрасывает скорость. Вокруг, насколько хватает глаз, других домов нет.

– Ты хорошо выбрала, – кивает Нехума.

Халина смотрит на маму, позволяя себе момент детской гордости от ее одобрения. Она следит за ее взглядом на приземистый квадратный коттедж с обшивкой из кедровых досок и белыми ставнями. Она выбрала Горских в том числе потому, что они показались ей достойными доверия, и потому, что они живут в часе езды от Варшавы. Халина надеется, что отсутствие соседей снизит риск того, что их предадут.

– Ничего особенного, но тут уединенно, – говорит Халина. – Однако не слишком расслабляйтесь. Пан Горский говорит, что «Синяя полиция»[108] уже дважды приходила в поисках беглецов.

Они слышали, что за пойманного еврея можно получить мешок сахара или дюжину яиц. Поляки серьезно относились к этой охоте. Немцы тоже. У них даже было название для нее – Judenjagd. Охота на евреев. Пойманного еврея можно доставить живым или мертвым, без разницы. Также немцы установили смертную казнь для поляков, у которых найдут евреев.

– Конечно, Горские пообещали никому не рассказывать, даже членам семьи и близким друзьям. Но все время держите при себе фальшивые удостоверения, – продолжает Халина. – Просто на всякий случай. Нельзя ожидать, что к ним вообще никто не будет приходить.

Нехума сжимает локоть Халины.

– Не волнуйся за нас, дорогая. С нами все будет в порядке.

Халина кивает, хотя и не представляет, как не волноваться за родителей. Забота о них стала второй натурой. Это все, о чем она думает.

Сол поворачивает ключ в замке зажигания, мотор чихает, и в машине становится тихо. Сол и Нехума смотрят сквозь заляпанное насекомыми лобовое стекло на свой новый дом. Дорожка из голубого сланца ведет к входной двери, где блестит на солнце медный дверной молоток в форме стремени.

– Подходит, – говорит Сол и смотрит на Халину в зеркало. У него красные глаза.

– Надеюсь, – выдыхает Халина. – Нам надо внутрь.

Сол выдвигает водительское сиденье вперед, чтобы Нехума и Халина выбрались, потом открывает багажник «Фиата», чтобы достать то, что осталось от их вещей: небольшую парусиновую торбу со сменой белья для каждого, несколько фотографий, свою Агаду, сумочку Нехумы.

– Сюда, – говорит Халина, и ее родители следом за ней обходят дом, за которым на веревке, натянутой между двумя кленами, висит полдюжины посеревших рубашек и разбит небольшой огород с горошком, капустой и томатами.

Халина дважды стучит в заднюю дверь. Через минуту в окне появляется лицо пана Горского, и в следующую секунду дверь открывается.

– Входите, – приглашает он.

Они тихо входят в темную комнату, и Сол закрывает дверь за собой. Комната такая, какой ее запомнила Халина: маленькая, с низким потолком, кресло с обивкой «пейсли», старый диван, книжный стеллаж у дальней стены.

– Вы, должно быть, пани Горская, – говорит Халина, улыбаясь худощавой женщине, которая стоит рядом с мужем. – Я Халина. Это моя мама Нехума и мой папа Сол.

Женщина коротко кивает, ее пальцы сцеплены в замок перед животом.

Халина переводит взгляд с Горских на своих родителей. Несмотря на заключение, тела Сола и Нехумы сохранили пышные округлости. По сравнению с ними Горские со своими узкими талиями и торчащими лопатками выглядят скелетами.

Сол опускает торбу на пол и делает шаг вперед, протянув руку.

– Спасибо вам, пани Горская. Вы очень великодушны и смелы, что согласились приютить нас. Мы сделаем все возможное, чтобы не быть в тягость.

Пани Горская мгновение смотрит на Сола, прежде чем протянуть руку, которая тонет в ладони Сола. «Будь осторожнее, – молится Халина, – а то сломаешь ей кости».

– Мадам, – произносит Нехума, также протягивая руку, – дайте знать, чем мы можем помочь по дому.

– Вы очень любезны, – говорит пан Горский, бросая взгляд на жену. – И, пожалуйста, зовите нас по имени: Альберт и Марта.

Марта согласно кивает, но ее челюсти крепко стиснуты. Что-то в поведении этой женщины не нравится Халине. Она гадает, какой разговор произошел между Горскими перед их приездом.

– Мне скоро нужно возвращаться, – говорит Халина и показывает на стеллаж. – Вы можете показать моим родителям, как это работает, перед тем как я уйду?

– Конечно, – говорит Альберт.

Сол и Нехума смотрят, как Альберт обхватывает корпус стеллажа и осторожно отодвигает его вдоль стены.

– Он на колесах, – догадывается Сол. – Я не заметил.

– Да, их не видно, но так легче сдвигать. И тише.

Альберт кладет ладонь на стену.

– В стене восемь досок от пола до потолка. Если отсчитать третью снизу и нажать вот здесь, около этих двух гвоздей, – говорит он, проводя по двум вбитым в стену шляпкам, – вы услышите щелчок.

Сол, прищурившись, всматривается в стену, когда Альберт с силой нажимает на нее. И действительно, стена щелкает, и распахивается маленькая квадратная дверца.

– Я подогнал петли под шов между досками, так что если не знать, то дверь не видна.

– Тонкая работа, – шепчет Сол с неподдельным уважением, и Альберт довольно улыбается.

– Там три ступеньки, которые ведут в тайник. Вы не сможете там стоять, – предупреждает Альберт, пока Сол и Нехума, вытянув шеи, всматриваются в черный квадрат за стеной, – но мы положили туда одеяла и оставили вам фонарик. Внизу темно как ночью.

Сол несколько раз открывает и закрывает дверцу.

– Это, – Альберт показывает на металлическую щеколду, – позволит вам запираться изнутри.

Он закрывает дверь до щелчка, а потом двигает стеллаж на место.

– Теперь идемте, – говорит Альберт, махнув за плечо, – покажу вашу комнату.

Марта отходит в сторону и замыкает процессию, пока ее муж ведет Курцей по короткому коридору в спальню.

– Когда безопасно, вы можете спать здесь.

Сол и Нехума оглядывают комнату с белыми оштукатуренными стенами и двумя кроватями. Над простым дубовым комодом висит тронутое ржавчиной зеркало.

– Мы предупредим, когда будем ждать гостей. Роза, сестра Марты, приходит два раза в неделю. Если кто-нибудь появится без предупреждения, мы задержим их у двери, чтобы дать вам время спрятаться. Конечно, вам придется забирать все свои вещи, так что лучше не распаковываться.

– У вас есть сын? – спрашивает Сол, глядя на пару боксерских перчаток в углу.

Марта вздрагивает.

– Да. Захариаш, – говорит Альберт. – Он присоединился к Армии Крайовой[109].

– Но мы уже несколько месяцев ничего о нем не слышали, – тихо добавляет Марта, глядя в пол.

Они молча возвращаются в общую комнату.

Нехума кладет ладонь на плечо Марте.

– У нас трое сыновей, – говорит она.

Марта поднимает голову.

– Правда? Где… где они?

– Один, – объясняет Нехума, – по последним сведениям, работает на предприятии в пригороде Радома. Но про двух остальных мы не слышали с начала войны. Одного взяли русские, а наш средний сын жил во Франции, когда началась война. Теперь мы не знаем…

Марта качает головой.

– Сочувствую, – шепчет она. – Ужасно не знать, где они, здоровы ли.

Нехума кивает, и между женщинами проскакивает что-то, отчего у Халины становится легче на сердце.

Альберт подходит к жене, кладет ладонь ей на поясницу.

– Скоро, – заявляет он с неожиданной непреклонностью, – эта проклятая война закончится. И все мы сможем вернуться к нормальной жизни.

Курцы кивают, молясь, чтобы его слова оказались правдой.

– Мне действительно пора, – говорит Халина, доставая из сумочки конверт с двумя сотнями злотых и передавая его Альберту. – Я вернусь через месяц. У вас есть мой адрес. Пожалуйста, если что-то случится, – говорит она, избегая смотреть в глаза родителям, – сразу же пишите мне.

– Обязательно, – говорит Альберт. – Увидимся через месяц. Берегите себя.

Горские выходят из комнаты, оставляя Курцей одних.

Оставшись наедине, Сол улыбается Халине, а потом и комнате вокруг него, подняв ладони к потолку.

– Ты хорошо о нас заботишься.

В уголках его глаз собираются морщинки, и в сердце Халины растет тоска по отцу, по улыбке, по которой она будет скучать, как только выйдет за дверь. Она тянется к нему, прижимается щекой к его мягкой груди.

– До свидания, папа, – шепчет она, наслаждаясь теплом его объятий и надеясь, что он не отпустит ее первой.

– Береги себя, – говорит Сол, когда они отстраняются, и отдает ключи от «Фиата».

Пелена слез усиливает зелень ее глаз, Халина поворачивается к матери. Хорошо, что в комнате темно, ведь она пообещала себе не плакать. «Будь сильной. Здесь они в безопасности. Ты увидишь их через месяц».

– До свидания, мама.

Они обнимаются и целуют друг друга в щеки, и по тому, как вздымается мамина грудь, Халина понимает, что Нехума тоже изо всех сил сдерживает слезы.

Халина оставляет родителей около стеллажа и идет к двери.

– Я вернусь в сентябре, – говорит она, положив ладонь на ручку двери. – Постараюсь привезти новости.

– Да, давай, – говорит Сол, беря Нехуму за руку.

Если ее родители так же нервничают из-за ее ухода, как она, то они хорошо скрывают это. Халина открывает дверь и щурится от солнечного света, боясь обнаружить, что кто-то следит за ними из-за одной из сохнущих рубашек Альберта. Она выходит на улицу и поворачивается посмотреть на своих родителей. Их лица скрываются в тени.

– Я люблю вас, – говорит она их силуэтам и закрывает за собой дверь.

17–18 августа 1942 года. Радомское гетто на Валовой ликвидировано. Восемьсот жителей, включая обитателей приюта для стариков и инвалидов и пациентов больницы гетто, убиты в течение двух дней. Приблизительно 18 000 оставшихся депортированы на поезде в Треблинку. Около 3000 молодых квалифицированных рабочих оставляют в Радоме для принудительных работ.

Глава 37

Генек и Херта

Тегеран, Персия

20 августа 1942 года

Между лопаток ударяет оранжевая вспышка. Генек морщится. Херта инстинктивно прикрывает глаза Юзефа ладонью. Они в числе двадцати польских новобранцев теснятся в кузове старого пикапа, сидя вплотную друг к другу на листах фанеры, уложенных на дно кузова. Все они из разных лагерей, отпущены, как и Генек с Хертой, по амнистии, чтобы сражаться на стороне союзников. Выглядят они ужасно: все покрыты гнойниками, лишаем, коростой, мокрые от пота и населенные вшами волосы прилипли ко лбам. Лохмотья свободно висят на костлявых торсах, и гнилостный запах окружает их, следуя за пикапом, как отвратительная смердящая тень. Несколько самых больных лежат, скрючившись, в ногах у Генека и Херты, не в состоянии самостоятельно сидеть, и, похоже, жить им осталось несколько часов.

Они едут три дня, огибая побережье Каспийского моря по узкой проселочной дороге, окруженной дюнами с изредка попадающимися пальмами.

– Полагаю, мы почти доехали до Тегерана, – говорит Генек.

Они широко распахнутыми глазами таращатся на персов, стоящих вдоль пыльной дороги, а те в свою очередь таращатся на них.

– Наверное, у нас жалкий вид, – шепчет Херта.

Тегеран означает конец – пока что – их путешествия в пять тысяч километров. Прошел год после освобождения из лагеря в Алтынае и девять месяцев с тех пор, как они наконец покинули Вревский в Узбекистане, где были вынуждены провести зиму. Январь и февраль выдались тяжелыми. Получая паек в восемьдесят грамм хлеба и миску водянистого супа в день, они потеряли четверть своего веса. Если бы не выданные Андерсом одеяла, они бы замерзли до смерти.

Но им повезло. Сотни других, приехавших в Узбекистан, как и они, чтобы присоединиться к армии, остались лежать во Вревском. Каждую неделю по поселку громыхала повозка, собирая похожие на скелеты трупы тех, кто проиграл битву с малярией, тифом, пневмонией, дизентерией, голодом. Мертвецов поднимали вилами и складывали кучами за пределами поселка. Когда кучи стали слишком высокими, кто-то полил трупы неочищенной нефтью и поджег, отчего тошнотворный запах висел в воздухе еще долго после того, как тела превратились в пепел.

К марту стало ясно, что Сталин либо не может, либо не хочет должным образом кормить или экипировать ссыльных, завербовавшихся в армию Андерса. Согласно документам, в Узбекистане ждали приказов сорок четыре тысячи новобранцев, однако выдаваемые Советами пайки были рассчитаны на двадцать шесть тысяч. Возмущенный Андерс требовал от Сталина разрешения эвакуировать свои войска в Персию, где они перейдут на содержание Великобритании. Когда Сталин наконец согласился, Генек и Херта отправились в очередной четырехмесячный исход: две тысячи четыреста километров по бесконечным степям и пустыням через Самарканд и Чиракчи к порту Красноводск в Туркменистане на восточном берегу Каспийского моря. Там их окружили сотрудники НКВД с большими холщовыми мешками.

– Бросайте вещи, которые не можете нести, – сказали им.

Довольно бессмысленный приказ, поскольку у большинства не было за душой ничего, кроме одежды.

– Деньги и документы тоже, – их предупредили, что будут обыскивать при посадке. – Любой, кто попытается вывезти из страны деньги или документы, будет арестован.

Генек и Херта потратили последние злотые много месяцев назад. Их польские паспорта конфисковали во Львове. Они попрощались со справками об амнистии и удостоверениями иностранцев, выданными в Алтынае, а также с иностранными паспортами, выданными во Вревском. Без единой монеты и хоть какого-то удостоверения личности в карманах они были настоящими бродягами. Но все это не имело значения – они были готовы выполнить любые требования, лишь бы вырваться из хватки Железного Кулака в заботливые руки британцев и генерала Андерса. И только взойдя наконец по крутому трапу на борт «Кагановича», ржавого грузового судна, которое должно было доставить их в персидский порт Пехлеви, они уловили в горячем соленом воздухе первое дуновение свободы.

Однако после нескольких дней в море этот запах быстро уступил место вони рвоты, фекалий и мочи. Сорок восемь адских часов они стояли бок о бок с тысячами других пассажиров, их обувь пропиталась экскрементами, головы жгло беспощадное солнце, желудки выворачивало от бесконечной качки. Каждый квадратный сантиметр на борту был занят: трюм, палуба, лестницы, даже спасательные шлюпки. Люди умирали десятками, безвольные тела передавали на вытянутых руках над головами к ближайшему проему в ограждении, чтобы бросить за борт, где их поглощало море.

Наконец в августе Генек и Херта прибыли в Пехлеви, персидский порт на южном берегу Каспийского моря. Онемевшие от усталости, с головокружением от голода, жажды и морской болезни, они узнали, что последнее судно, пересекавшее Каспийское море с тысячей с лишним душ на борту, утонуло. Две ночи они спали на пляже Пехлеви под открытым небом, пока не приехал караван пикапов, чтобы отвезти их в Тегеран, где, как им сказали, ожидала дивизия польской армии.

Над головой проносится второй шар, и на этот раз Генек на автомате ловит его. Зачем местным дразнить такую жалкую на вид группу людей? Но когда он разжимает пальцы, то видит апельсин. Спелый. Свежий. Сочный. Первый фрукт за два с лишним года. Он оборачивается посмотреть, кто бросил апельсин, и ловит взгляд молодой женщины в темно-бордовом хиджабе. Она стоит на тротуаре, положив ладони на плечи двух мальчиков перед нею. Она улыбается, ее добрые карие глаза полны жалости, и вдруг становится понятно: апельсин бросили не в знак оскорбления – это дар. Поддержка. Глаза Генека наполняются слезами, пока он катает фрукт в ладонях. Дар. Он машет рукой персидской женщине, и она машет в ответ и исчезает в облаке пыли. Генек не помнит, когда в последний раз незнакомый человек сделал для него что-то хорошее, не ожидая ничего взамен.

Он впивается грязным ногтем в апельсин, чистит его и дает крупную дольку Херте. Она откусывает кусочек и подносит оставшееся к губам Юзефа, тихо смеясь, когда он морщит носик.

– Зе, это апельсин, – говорит она. Новое для него слово. – Pomarańcza[110]. Скоро ты научишься его любить.

Генек чистит дольку для себя и, закрыв глаза, жует. Вкус взрывается на языке. Это самое сладкое, что он пробовал в жизни.

Их лагерь смотрит на север, на берег Каспийского моря и фиолетово-серые горы Эльбурс за ним.

– Мы в раю? – шепчет Херта, беря Генека за руку, пока они приближаются к лагерю.

Две молодые англичанки в армейских фуражках кивают им и направляют к ряду длинных узких палаток с открытыми и закрепленными клапанами, чтобы обеспечить циркуляцию воздуха.

– Мужчины направо, женщины налево, – объясняют они, показывая на две палатки с надписью «Стерилизация».

Внутри мужской палатки Генек с готовностью раздевается: он обменял всю лишнюю одежду, какую мог, на дрова и дополнительные пайки, чтобы пережить сибирскую зиму, и с тех пор почти каждый день носит одни и те же брюки, рубашку и белье. Голый, он идет к шлангу, из которого разбрызгивается что-то, от чего щиплет в носу.

– Лучше закройте глаза, – советует новобранец, закончивший прямо перед ним.

Стерилизационный душ жалит, но Генек наслаждается холодными уколами раствора, стекающего по ребрам, смывающего грязь с кожи, очищающего его от времени, проведенного в ссылке. Когда все кончено, он открывает глаза и с облегчением видит, что маленькую кучку его изношенной одежды унесли, чтобы, без сомнения, сжечь. Он стряхивает несколько капель резко пахнущего раствора с конечностей и присоединяется к другим новобранцам у бадьи с водой, похожей на морскую, где ополаскивается с помощью губки. Губки! Позади ждут остальные, так что ему приходится приложить всю силу воли, чтобы не потратить лишнюю минуту или две, наслаждаясь первой настоящей ванной за много месяцев. Теперь он пахнет смесью хлорки и моря, ему вручают полотенце и направляют в следующую палатку, забитую аккуратными стопками новой одежды: трусы, майки и обмундирование разных форм и размеров. Он выбирает пару легких штанов хаки и натягивает через голову рубашку с короткими рукавами, хлопок с роскошной мягкостью прилегает к телу. В третьей палатке ему вручают пару парусиновых ботинок, пробковый шлем, мешок фиников, шесть сигарет и чек на небольшую сумму.

– Завтрак ровно в семь, – говорит ему интендант, когда он поворачивается уходить.

– Завтрак?

Генек так привык питаться один раз в день, что сама мысль о том, чтобы положить в желудок что-то питательное на рассвете, кажется чуждой.

– Ну знаете, хлеб, сыр, джем, чай.

Сыр, и джем, и чай! Генек кивает, захлебываясь слюной, слишком ликующий, чтобы говорить.

На пляже он находит Херту. Она сидит, держа Юзефа на руках, рядом стоит корзина апельсинов. Ей выдали такие же брюки хаки и рубашку, только женские. На Юзефе только тканевый подгузник и носовой платок, который Херта намочила в воде и положила ему на голову. Он пинает ножками песок, очарованный ощущением горячих крохотных песчинок. Мимо идет персидский мальчик, продающий виноград. Некоторое время они сидят молча, глядя на горизонт, на блестящую гладь Каспийского моря и возвышающиеся над ним похожие на зубья пилы горы Эльбурс.

– Думаю, мы попали в правильное место, – улыбается Генек.

Август 1942 года, Тегеран. Вскоре после того, как люди Андерса достигли Тегерана, Сталин настойчиво требует, чтобы поляков послали в бой, но Андерс настаивает на том, что им нужно больше времени на восстановление сил. В Тегеране многие умирают: кто-то слишком ослаб и заболел во время перехода, кто-то не может переварить резкое введение в рацион жирной пищи. Другие, благодаря персам и поставкам из Британии, становятся сильнее. Когда в октябре прибывают обмундирование и настоящие кожаные ботинки, боевой дух в палаточном лагере Тегерана достигает небывалых высот.

23 августа 1942 года. Начинается Битва за Сталинград. Нацистская Германия при поддержке стран «оси» расширяет границы своих европейских территорий и пытается овладеть Сталинградом на юго-западе России в сражении, которое станет одним из самых кровопролитных в истории.

Глава 38

Фелиция

Варшава, оккупированная Германией Польша

сентябрь 1942 года

Фелиция тихонько напевает себе под нос песенку про котенка, которой ее научил дедушка. Сидя на корточках в кухне, она строит пирамиду из металлических мисок. Каждые несколько минут она поглядывает на круглые часы, висящие рядом с плитой (недавно мама научила ее определять время), считая минуты до пяти часов, когда должна прийти Мила. Квартира принадлежит другу ее тети Халины. Она намного лучше, чем квартира в гетто, но в гетто мама возвращалась к ней каждый вечер. Здесь, в Варшаве, по причинам, которые Фелиция все еще не понимает, мама живет в другой квартире на этой же улице. Они вместе проводят выходные, и раз в неделю Мила приносит деньги хозяину. Хозяева работают, поэтому Фелиция привыкла проводить дни одна. Есть еще один жилец, старик по имени Карл, который прибыл несколько недель назад, но она мало общается с ним: он в основном читает или сидит в своей комнате, что устраивает Фелицию, потому что она не любит, когда незнакомые люди, особенно мужчины, задают ей вопросы.

Дребезжит замок входной двери, и Фелиция смотрит на часы, на большую стрелку. Слишком рано. Мама обычно приходит после пяти, а не до, а хозяева возвращаются домой не раньше шести. На мгновение она воображает, что это ее папа.

– Я нашел вас! – скажет он, вбегая в дверь в своей военной форме.

Но потом она застывает, думая, не надо ли спрятаться. Ей велели быть осторожной с незнакомыми людьми. Дверь квартиры открывается и закрывается, и через мгновение раздается голос. Фелиция расслабляется, когда понимает, что это мамина кузина Франка.

– Фелиция, солнышко, это я. Франка. Твоя мама не смогла прийти, – объясняет она, проходя из прихожей в кухню.

– Вот ты где, – говорит она, обнаружив Фелицию на полу в кухне в окружении мисок. – С мамой все хорошо, просто сегодня она работает допоздна.

Франка ставит на кухонный стол коробку и наклоняется обнять Фелицию.

– Работает допоздна? – спрашивает Фелиция, глядя мимо Франки, как будто заклиная мать появиться.

– Она попытается навестить тебя завтра, – Франка встает. – У тебя все хорошо? Здесь все в порядке?

Фелиция поднимает глаза на Франку. Та кажется нервной, как будто торопится.

– У меня все хорошо. Ты побудешь со мной? – спрашивает девочка, хотя знает, каким будет ответ.

– Мне бы хотелось, любимая. Но я сегодня вечером работаю, и внизу меня ждет Сабина. Она пришла со мной, чтобы посторожить, пока я отнесу деньги. Меня не должны здесь видеть.

Фелиция вздыхает и встает, чтобы получше рассмотреть коробку, которую Франка поставила на кухонный стол.

– Что это? – спрашивает она.

Приближается ее четвертый день рождения, и она просит у мамы новое платье. Может быть, Франка принесла его?

– Это туфли. Я подумала, что лучше сделать вид, будто я пришла доставить их, если кто-нибудь спросит, почему я здесь, – говорит Франка.

– Ох.

Глаза Фелиции как раз на уровне коробки. Она встает на цыпочки, чтобы заглянуть под крышку, гадая, как выглядит пара новых туфель, какой у них запах. Но оксфорды внутри старые и поцарапанные.

– Тебе что-нибудь нужно? – спрашивает Франка, доставая из-за пазухи конверт.

Фелиция смотрит в пол. Ей много чего нужно. Она не отвечает.

Франка прячет конверт на обычное место – за картину над плитой.

– Где пан… как его зовут? – спрашивает она, поглядывая на коридор.

Фелиция не успевает сказать, что Карл еще не выходил из своей комнаты, как в дверь громко стучат. Сначала Фелиция думает, что это подруга Франки, Сабина. Но Франка вздрагивает. Она смотрит на часы, потом на Фелицию. Они уставились друг на друга, не зная, что делать. После очередного удара в дверь Франка поднимает скатерть.

– Прячься, быстро! – шепчет она.

Фелиция заползает под стол. В дверь снова стучат, и в этот раз, похоже, чем-то железным. Если никто не откроет, они выломают дверь, понимает Фелиция.

Франка поправляет скатерть, чтобы та свисала до пола.

– Иду! – кричит она, а потом садится на корточки и шепчет через скатерть: – Если они тебя найдут, ты дочка консьержки.

«Я дочка консьержки». Эти слова она должна повторять, если ее обнаружат. За те месяцы, что она живет в этой квартире, ей еще не приходилось использовать их: до сегодняшнего дня никто, кроме хозяина, не приходил без предупреждения.

– Я дочка консьержки, – шепчет она, привыкая ко лжи.

Как только Франка открывает дверь, Фелиция слышит голоса. Трое или четверо кричат на языке, который она научилась распознавать как немецкий. Голоса принадлежат мужчинам. Они топают из прихожей в кухню. Фелиция под столом вздрагивает от страха, когда ее миски с металлическим грохотом разлетаются по полу.

Среди хаоса она различает голос Франки, та быстро объясняет, что не живет здесь, потом что-то про туфли, но немцам, похоже, это не интересно.

– Halt die Schnauze![111] – рявкает один, и Фелиция перестает дышать, когда они удаляются по коридору к спальням.

На мгновение все стихает. Фелицию подмывает бежать или позвать Франку, но она решает считать про себя. «Один, два, три». Не успевает она досчитать до четырех, как снова раздаются крики, и она вздрагивает, услышав голос Карла. Это за ним они пришли?

Скоро ботинки грохочут по коридору обратно в ее сторону, и вот на кухне трое, крики становятся все громче, Карл плачет и жалостливо умоляет:

– Пожалуйста, не надо, пожалуйста! У меня есть документы!

Фелиция молится за него, молится, чтобы немцы проверили его документы и ушли, но это бесполезно. Гремит выстрел. Франка кричит, и в следующий миг покрытый линолеумом пол трясется от чего-то тяжелого, упавшего с неприятным звуком.

Фелиция прижимает ладони ко рту, пытаясь сдержать испуганный вскрик. Ее сердце бьется так часто и сильно, что кажется, будто в любой момент выскочит из горла.

Один из незнакомцев смеется. Фелиция старается выровнять дыхание, ее тельце дрожит от усилий. Слышно шуршание. Потом смех. Что-то про злотые.

– Видишь? – хрипит кто-то на ломаном польском, видимо, обращаясь к Франке. – Видишь, что случается, когда они пытаются прятаться? Скажи хозяевам, что мы еще вернемся.

Краем глаза Фелиция ловит какое-то движение. Ярко-алая лента медленно затекает к ней из-под скатерти. Ее чуть не рвет, когда она понимает, что это. Она бесшумно отползает в дальний угол, подтягивает колени к груди и крепко зажмуривается.

– Да, герр.

Голос Франки едва слышен.

Наконец голоса и шаги удаляются, и дверь в квартиру со щелчком закрывается. Немцы ушли.

Инстинкт велит Фелиции двигаться, как можно быстрее выбраться из-под стола, прочь от кровавого зрелища, но она не может. Она опускает голову на колени и плачет. В следующий момент Франка уже рядом с ней под столом, обнимает ее съежившееся тельце.

– Все хорошо, – шепчет она, прижимаясь губами к ушку Фелиции и качая ее взад-вперед, взад-вперед. – Ты в порядке. Все будет хорошо.

Глава 39

Адди

Рио-де-Жанейро, Бразилия

январь 1943 года

Первым делом после возвращения в Рио-де-Жанейро из Минас-Жерайса после окончания работы Адди отправляется в почтовое отделение Копакабаны. В Минасе он каждую ночь молился о том, чтобы пришло письмо, но его надежды вырваны с корнем, как только он входит и встречается взглядом с Габриэлой.

– Сожалею, Адди, – говорит Габриэла из-за стойки. – Я надеялась, что у меня будет что-нибудь для вас.

Видно, что ей искренне жаль сообщать такие новости.

Адди выдавливает улыбку.

– Все в порядке. Тешил себя иллюзиями.

Он проводит пальцами по волосам.

– Хорошо, что вы вернулись, – говорит Габриэла, когда он разворачивается к выходу.

– Увидимся на следующей неделе, – отвечает Адди с натянутым оптимизмом.

Выйдя из почты, он опускает голову. В груди начинает болеть. Он так надеялся. Адди шмыгает носом, борясь со слезами, потом расправляет плечи. «Слезами делу не поможешь, – говорит он себе. – Нужно делать больше. Что-то. Что угодно». Днем он пойдет в библиотеку. Будет листать иностранные газеты в поисках подсказок. Может быть, найдет какие-нибудь новости, поднимающие настроение. То, что он читал в Минасе, вызывало тревогу, а иногда приводило в замешательство. В одной статье попытки Гитлера уничтожить евреев в Европе назывались «умышленным массовым убийством» и приводилось немыслимое количество жертв. В другой статье говорилось, что «еврейский вопрос» слишком преувеличен, что евреев не уничтожают, а просто притесняют. Адди не знал, чему верить. И его раздражало, что даже те крохи информации, которые он находил, обычно помещали где-то в середине, как будто редакторы и сами не были уверены в правдивости фактов, как будто заголовок «Более миллиона смертей с начала войны» не просится на первую страницу. Определенно, в Бразилии уделяли мало внимания судьбе евреев в Европе. Но сам Адди только об этом и думал.

Он надевает солнечные очки и машинально сует руку в карман, чтобы нащупать мамин носовой платок, и трет мягкую белую ткань между пальцами, пока глаза не высыхают. Он смотрит на часы. Через пятнадцать минут он обедает с Элишкой.

Элишка приезжала к нему в Минас один раз, но эта встреча не помогла восстановить то, что казалось разорванными отношениями. Элишка пришла в отчаяние, когда он рассказал ей, что поглощен только мыслями о семье и не может думать ни о чем другом.

– Хотела бы я понимать, что ты испытываешь, – сказала она, и впервые Адди увидел, как она плачет. – Адди… что, если ты никогда не найдешь свою семью? Что тогда? Как ты будешь жить?

Адди не понравились эти слова и то, что они означали, он обиделся на Элишку за них, хотя и сам задавал себе те же вопросы.

– У меня будешь ты, – мягко сказал Адди, но вышло как-то безжизненно.

Теперь это было очевидно. Элишка так же, как и он, понимала, что, пока о его семье ничего не известно, он не сможет полностью посвятить себя построению жизни с ней – любить ее всем сердцем. Элишка плакала не по нему, понял Адди, а по себе. Она уже начала представлять будущее без него.

В конце квартала Адди подходит к уличным столикам кафе «Кампана». Он пришел раньше. Элишки еще нет. Он садится за столик, гадая, приведет ли предстоящий разговор к разрыву помолвки и если да, то что это будет значить для них обоих. С тяжелым сердцем он достает из нагрудного кармана кожаный блокнот. Он уже много месяцев не записывал нот на бумагу, но мысли о семье и Элишке, о том, что значит любить и быть любимым, пробудили мелодию. Он чертит на пустой странице нотный стан и добавляет привычные значки размера три четверти. Эта новая мелодия, решает он, записывая на бумагу первые ноты, будет медленным вальсом в минорной тональности.

Глава 40

Мила

Варшава, оккупированная Германией Польша

январь 1943 года

Эдгар, которому неделю назад исполнилось пять лет, подпрыгивает рядом с Милой. Его нос течет и розовый от холода.

– Фрау Кремская, это дорога не в парк.

Он говорит так, будто умнее ее.

– Знаю. Мы зайдем в одно место по дороге. Это займет всего секунду.

Проведя последние четыре месяца в Варшаве, работая на семью нацистов, Мила научилась свободно говорить по-немецки.

В доме Бэкеров (который, как узнала Мила, принадлежал семье евреев, теперь, скорее всего, живущих в варшавском гетто) Милу знают как Изу Кремскую. Отец Эдгара высокопоставленный чиновник в гестапо. Его мать Гундула ленива, как домашняя кошка, но с лихвой восполняет недостаток активности вспыльчивым характером и абсолютной уверенностью, что ей все должны, этакая всезнайка со склонностью хлопать дверями и тратить деньги мужа. Работа Милы далека от идеала, но за нее платят, и несмотря на то, что каждый день сердце разрывается от того, что она заботится не о своем ребенке, ей нравится Эдгар, хоть он и избалованный. К тому же эта работа намного лучше старой, в мастерской гетто. По крайней мере здесь, в Варшаве, в отличие от гетто, у нее есть хоть какое-то подобие независимости.

По утрам Мила протирает мебель влажной тяпкой, отскребает плитку в ванной комнате и готовит. Днем она водит Эдгара в парк. Независимо от погоды – мороз ли, дождь или снег – Гундула настаивает, чтобы сын проводил час на свежем воздухе. И поэтому каждый день Мила с мальчиком идут по одному и тому же маршруту от порога Бэкеров по Степинской улице к южному краю парка Лазенки. Однако сегодня Мила свернула и прошла несколько домов на запад до улицы Збиерской. Это рискованно – она еще не знает, как убедит Эдгара молчать про отклонение от маршрута, – но Эдит сказала ей приходить днем, а ей позарез нужно увидеться с ней.

Мила познакомилась с Эдит, портнихой, когда начала работать у Бэкеров. Эдит приходит к ним каждую неделю пошить скатерть или платье для фрау Бэкер, пиджак для герра Бэкера, бриджи для Эдгара. Вчера Гундулы не было дома, Эдит пришла, когда Мила полировала столовое серебро, и женщины разговорились. Они нашли общий язык, приглушенно разговаривая на родном для обеих польском. Мила не могла отделаться от ощущения, что Эдит тоже еврейка, притворяющаяся арийкой, и это подозрение подтвердилось, когда Эдит мимоходом упомянула, что выросла к востоку от Окоповой улицы – в районе, который, как знала Мила, был частью еврейского квартала и теперь входил в городское гетто. Когда Мила рассказала ей про Фелицию, Эдит упомянула про католический монастырь за городом, который принимает сирот.

– Я могу узнать, есть ли место еще для одного ребенка, – предложила она, но тут как раз вернулась Гундула, и остаток дня женщины работали молча.

Перед уходом Эдит сумела передать Миле свой адрес, написанный на уголке, оторванном от какой-то газеты Бэкеров.

– Я живу чуть дальше по улице, – прошептала она. – Приходи днем, когда мои соседи на работе: они… бдительные.

Мила смотрит на треугольный клочок бумаги в ладони, проверяя адрес: «Збиерская, 4».

– В какое место? – интересуется Эдгар. – Я хочу в парк.

– Твоя мама попросила меня зайти к Эдит, портнихе, – врет Мила. – Ты ее знаешь, видел дома. На прошлой неделе она снимала с тебя мерки для рубашки.

– Зачем?

– Неважно. Это займет одну секунду.

Мила нажимает кнопку звонка рядом с фамилией Эдит, радуясь, что портниха указала ее вместе с адресом, и в следующее мгновение в динамике раздается голос Эдит.

– Кто там? – спрашивает она на польском.

Мила прочищает горло.

– Эдит, это… это Иза. Со мной Эдгар. Пожалуйста, можно нам войти на минутку?

Через секунду дверь жужжит, и Мила с Эдгаром поднимаются по узкой лестнице к двери с номером «3В».

Эдит встречает ее с улыбкой.

– Привет, Иза. Эдгар. Пожалуйста, проходите.

Эдгар хмурится, когда они входят внутрь.

– Прошу прощения за внезапное вторжение, – говорит Мила. Она смотрит на Эдгара, гадая, насколько хорошо он понимает польский, и поднимает глаза обратно на Эдит. – Вчера ты упоминала про монастырь…

Эдит понимающе кивает.

– Да. Это в городке Влоцлавек, около восьмидесяти километров отсюда. На самом деле сегодня я отправила письмо, чтобы уведомить их, что есть нуждающийся ребенок. Я сообщу тебе, как только получу ответ.

– Спасибо, – Мила выдыхает. – Я… очень благодарна за помощь.

– Конечно.

Эдгар дергает Милу за юбку.

– Мы можем идти? Минута уже прошла.

– Да, мы можем идти. Мы идем в парк, – разворачиваясь к двери, добавляет Мила, переходя на немецкий и стараясь, чтобы голос звучал непринужденно.

– Спасибо, что пришла, Иза, – говорит Эдит. – Не замерзните.

– Постараемся.

На следующий день, уже вешая свое пальто на вешалку в прихожей Бэкеров, Мила чувствует, что что-то не так. В квартире мертвая, пугающая тишина. Герр Бэкер уже должен быть на работе, но чаще всего к приходу Милы Гундула слоняется без дела, пишет список поручений, а Эдгар играет с мячом или носится по квартире в воображаемой битве, крича «Пиф! Паф!» и сложив пальцы пистолетом. Однако сегодня тишина в квартире заставляет кровь Милы похолодеть.

Ее пронимает дрожь, пока она идет по коридору в гостиную. Там пусто. Она идет в сторону кухни, но замирает у двери в столовую. В дальнем углу комнаты во главе стола неподвижно сидит Гундула. Даже из коридора Мила видит, что у нее красные щеки, а глаза горят от гнева. Сражаясь с порывом бежать так же быстро, как пришла, Мила поворачивается к Гундуле, но стоит в дверях.

– Фрау Бэкер? Все в порядке? – спрашивает она, сцепив руки у талии.

Мгновение Гундула сердито смотрит на нее, а когда говорит, ее губы едва шевелятся.

– Нет, Иза, не все в порядке. Эдгар рассказал мне, что вчера по пути в парк вы заходили домой к портнихе.

У Милы перехватывает дыхание.

– Да, заходили. Прошу прощения, я должна была вам рассказать.

– Да, ты должна была мне сказать, – голос Гундулы вдруг становится громче и суровее, чем Мила когда-либо слышала. – Что, скажи на милость, послужило причиной такого визита?

Мила предполагала, что Эдгар может проболтаться, и придумала отговорку.

– Я спросила, не сможет ли она прийти ко мне на неделе, – начинает Мила, – поскольку мне крайне нужна новая юбка. Мне было неловко говорить вам, – Мила опускает глаза. – Я ношу эту уже несколько лет, потому что… не могу позволить себе купить новую. Эдит однажды упомянула, что у нее есть лишняя ткань, которую она может продать за малую долю того, что она стоила бы в магазине.

Гундула пристально смотрит на Милу и медленно поводит головой слева направо.

– Юбка.

– Да, мадам.

– И где эта юбка?

– Она кроит ее для меня. Сказала, что принесет на следующей неделе.

– Я тебе не верю.

Самообладание, которое Гундула сохраняла минуту назад, начало трещать по швам.

– Простите?

– Ты врешь! По глазам вижу! Врешь про юбку, про свое имя, про все!

В дверном проеме позади Гундулы показывается лицо Эдгара.

– Mutter?[112] Что…

– Я велела тебе оставаться в комнате, – рявкает Гундула. – Иди!

Эдгар исчезает, и Гундула встает, громко скрипя ножками стула по доскам пола.

– Ты держишь меня за дуру, Иза? Если это вообще твое имя.

Мила опускает руки вдоль тела.

– Конечно это мое имя, мадам. И конечно вы правы, что сердитесь, но только насчет того, что я не рассказала вам о нашем визите к портнихе. Об этом я искренне сожалею. Но вы ошибаетесь, обвиняя меня во лжи про мою личность. Меня оскорбляет, что вы так говорите.

Гундула идет к ней, и Мила замечает, как у нее на шее выпирает вена, словно фиолетовая змея. Она делает шаг назад, инстинкт снова умоляет ее развернуться и бежать прочь. Но она твердо стоит на месте – побег только подтвердит правду.

Гундула останавливается так близко, что Мила чувствует запах ее дыхания, сжимает руки в кулаки и в ярости выдыхает. Получается похоже на рычание.

– Я рассказала мужу, – выплевывает она. – Сказала, что тебе нельзя доверять. Вот увидишь, он тебя арестует, увидишь!

Мила медленно пятится в коридор.

– Мадам, – спокойно говорит она, – вы слишком бурно реагируете. Возможно, вам стоит выпить воды. Я налью.

Поворачиваясь в сторону кухни, Мила ловит краем глаза что-то опасное – тень объекта, быстро летящего над головой. Она наклоняется, но поздно. Ваза со звонким стуком врезается ей в затылок. К ногам падают осколки стекла.

На мгновение у Милы темнеет в глазах. Боль пронзительная. Закрыв глаза, она нащупывает дверной косяк, чтобы удержаться. Открыв глаза, она трогает затылок свободной рукой. Там, куда угодила ваза, наливается шишка. Мила смотрит на пальцы. Удивительно, но крови нет. Только боль. «Надо было бежать».

– Боже мой. Боже мой, – Гундула плачет. – Ты в порядке? Ach mein Gott[113].

Восстановив равновесие, Мила осторожно перешагивает кучу осколков и идет по коридору в кладовку за шваброй. Когда она возвращается, Гундула стоит на том же месте, качая головой, с дикими глазами, как у сумасшедшей.

– Я не хотела… прости меня, – скулит она.

Мила не отвечает. Она подметает. Гундула опускается на стул, бормоча себе под нос.

Когда совок полный, Мила относит его на кухню, ссыпает осколки в мусорное ведро под раковиной и возвращает швабру в кладовку. Взяв со столешницы по пустой крынке в каждую руку, она идет обратно, изо всех сил стараясь игнорировать пульсацию, ползущую от затылка к глазницам. Внутренний голос умоляет ее убираться оттуда и поскорее.

– Я иду за молоком, – говорит она ровным голосом, проходя мимо столовой.

И так же тихо, как и пришла, уходит, не собираясь возвращаться.

Глава 41

Белла

Варшава, оккупированная Германией Польша

январь 1943 года

Это мать и дочь, понимает стоящая за кассой Белла, разглядывая двух женщин, выбирающих платья. У них одинаковая кожа цвета слоновой кости и резкая линия челюсти, одинаковая манера держаться, наклонять голову, проводя пальцами по платьям, рядами висящим в магазине. Белла смаргивает навернувшиеся на глаза слезы.

– Это будет хорошо на тебе смотреться, – говорит девушка, прикладывая к груди матери голубое шерстяное платье. – Цвет в самый раз. Подчеркивает твои глаза.

Белла с Яковом живут в Варшаве шесть месяцев. Они думали остаться в Радоме, но по сравнению с Варшавой Радом – маленький город, и они боялись, что их узнают. Все равно там не было никакой работы. Оба гетто ликвидировали, оставив только некоторых молодых рабочих. И, конечно, родителей Беллы не было. Их депортировали вместе с остальными, как и предупреждал Рубен, и ни для кого больше не было тайной: если тебя отправляют в Треблинку, ты не вернешься.

И поскольку больше никто не охранял ворота гетто, Белла с Яковом сложили то немногое, что сумели забрать из своих пустых квартир, помолились, чтобы удостоверения послужили им, и сели на поезд до Варшавы, потратив на проезд почти все отложенные злотые.

Поначалу Белла надеялась, что смена обстановки хоть немного облегчит горе. Но казалось, куда бы она ни отправилась, все напоминало о ее потере. Три сестры, играющие в парке. Отец, помогающий маленькой дочке забраться в подводу. Матери с дочками, часто посещающие магазин, где она работала. Это была пытка. Много недель Белла не могла спать. Не могла думать. Не могла есть. Не то чтобы у них в принципе было много еды, но сама мысль о еде казалась ей отвратительной, и она отказывалась. У нее заострились скулы, а под блузкой ребра выпирали, словно черные клавиши рояля. Она словно держалась на плаву с привязанными к запястьям гирями и в любой момент могла утонуть. Белла была несчастна и злилась, когда Яков постоянно спрашивал ее, в порядке ли она, как всегда старался уговорить ее съесть хотя бы кусочек.

– Вернись ко мне, любимая, – умолял он. – Ты кажешься такой далекой.

Но она не могла. Единственное время, когда она чувствовала себя хоть немного прежней, только когда они занимались любовью, но даже тогда ощущение было недолгим. Прикосновение его кожи к ее напоминало о том, что она жива, а после накатывало такое мощное чувство вины, что ее тошнило.

В те первые недели в Варшаве Белла понимала, что нельзя больше жить, погрузившись в море печали. Она очень хотела снова быть собой. Быть лучшей личностью, лучшей женой. Принять случившееся. Жить дальше. Но потеря сестры, а потом и родителей была сокрушительна. Их смерти терзали ее днем и преследовали во сне. Каждую ночь она видела, как сестру волокут в лес, видела, как родителей сажают в поезд, который увезет их навстречу смерти. Каждую ночь ей снились способы, которыми она могла бы им помочь.

В ноябре она начала подкалывать пояс своей юбки, чтобы та не сваливалась. Тогда-то она и поняла, что у нее проблемы, что Яков прав. Ей нужно есть. Заботиться о себе. Ей нужен он. Однако она сомневалась, не слишком ли поздно. Они много месяцев жили врозь: Яков сказал, что так безопаснее, так их фальшивые удостоверения будут убедительнее. Но Белла знала, что он не может просто стоять и смотреть, как она гибнет. Как она может его винить? Она так глубоко погрузилась в скорбь, что забыла о том, что значит любить мужчину, который до того, как ее мир рухнул, был для нее всем. Она поклялась постараться взять себя в руки.

– Мы его возьмем, – говорит мать, положив платье на прилавок.

Белла глубоко вдыхает, прогоняя слезы.

– Конечно, – говорит она. Ее немецкий теперь идеален. – Хороший выбор.

Она выдавливает улыбку. «Не позволяй ей увидеть, что ты расстроена». Она отдает женщине сдачу.

Когда пара уходит, Белла закрывает глаза, опустошенная от усилий сохранять спокойствие. «Всегда будут напоминания, – думает она. – Будут неплохие дни, и будут дни невыносимые». Важно, говорит она себе, что даже в самые трудные дни, когда горе так тяжело, что едва можешь дышать, нужно жить дальше. Она должна вставать, одеваться и идти на работу. Она будет проживать день за днем. Будет жить дальше.

Глава 42

Мила и Фелиция

Варшава, оккупированная Германией Польша

февраль 1943 года

Когда мама сказала ей, что наконец нашла для нее безопасное место – монастырь, как она его назвала, – Фелиция сомневалась.

– Там будут другие дети, – сказала Мила, стараясь приободрить ее. – Девочки всех возрастов. И добрые монашки, которые станут заботиться о тебе. Тебе больше не придется сидеть одной.

Фелиции действительно очень не хватало компании, но именно маминой. Ей не нравилось, что Мила снова оставит ее.

– А остальные будут как… как я? – спросила она, на самом деле задаваясь вопросом, захочет ли вообще кто-нибудь из девочек в этом месте, о котором говорила мама, дружить с ней. Они католички, сказала Мила и объяснила, что там Фелиция тоже будет католичкой. Конечно, другие девочки захотят с ней дружить.

– Просто делай, что скажут монахини, любимая, и обещаю, что они будут хорошо о тебе заботиться.

В первый день в монастыре рыжие волосы Фелиции перекрасили в светлый. Она больше не Фелиция Кайлер – она Барбара Чедранска. Ее научили креститься и причащаться. Она провела в монастыре неделю, когда одна из монахинь заметила, как Фелиция произносит свои молитвы, и потащила ее в кабинет матери-настоятельницы, чтобы потребовать объяснений насчет ее происхождения. Фелиция удивилась, услышав уверенность в голосе матери-настоятельницы, когда та отрезала:

– Я давно знаю семью этой девочки. Мы относимся к ней так же, как к остальным.

На самом деле, к отощавшей Фелиции относятся немного лучше, чем к остальным. Мать-настоятельница частенько сует ей кусочек пирога, когда другие не видят, позволяет несколько лишних минут в день побыть на солнышке и внимательно следит в свободное время, вмешиваясь, если старшие девочки, которые назначили худенькую новенькую заморышем, бросают оскорбления или палки.

Низко надвинув шерстяную шапку на лоб, Мила идет вдоль деревянного забора монастырского сада, пытаясь разглядеть лица играющих внутри детей. Ей разрешен один визит в неделю, но сегодня она приехала без предупреждения. Это выше ее сил. Ей тяжело дается разлука с дочерью. Она осматривает сад, стараясь разгадать, кто из закутанных малышей – Фелиция. В темных зимних пальто и шапках дети похожи друг на друга. Они бегают и кричат, их дыхание быстро тающими облачками срывается с розовых губ. Мила улыбается. Что-то в их смехе на мгновение наполняет ее надеждой. Наконец она замечает девочку тоньше остальных, которая, замерев, смотрит в ее сторону.

Мила неспешно подходит к забору, подавляя порыв помахать рукой, перепрыгнуть деревянные перекладины, подхватить дочку на руки и увезти обратно в Варшаву. Фелиция тоже подходит к забору, склонив голову набок и удивляясь, почему мама приехала. Она внимательно считает дни и понимает, что для следующего еженедельного визита слишком рано. Мила улыбается и ласково кивает. «Нет причин волноваться», – говорят ее глаза.

Фелиция тоже кивает в знак того, что поняла. На расстоянии броска камня от мамы она останавливается возле скамейки, ставит на нее ногу и наклоняется, как будто завязывая шнурок. Шапка падает с опущенной головы, и осветленные волосы рассыпаются, обрамляя ее маленькое веснушчатое личико. Она смотрит на маму из-под ноги и, зная, что никто не увидит, машет ей рукой.

«Я люблю тебя», – произносит одними губами Мила и посылает ей воздушный поцелуй.

Фелиция улыбается и возвращает поцелуй. «Я тоже тебя люблю».

Мила смотрит, борясь со слезами, как Фелиция встает, поправляет шапку и бежит обратно к остальным детям.

Глава 43

Генек

Тель-Авив, Палестина

февраль 1943 года

У Генека снова болит живот. Когда это происходит – каждые тридцать минут или около того в самом худшем случае, – он, скривившись, сгибается пополам.

– На что это похоже? – спросила Херта, когда боли впервые начались прошлой зимой.

– Как будто кто-то наматывает мои кишки на вилы.

Херта умоляла его показаться врачу, но Генек отказывался. Он считал, что его пищеварительной системе просто нужно время привыкнуть к нормальной еде.

– Все будет хорошо, – настаивал он.

К тому же, в Тегеране полно людей, которым было гораздо хуже, и казалось несправедливым тратить драгоценное время и ресурсы медиков.

Но это было в Персии. Теперь они в Палестине, в распоряжении британской армии, он и его польские сослуживцы из армии Андерса имеют доступ к дюжине медицинских палаток, уйме припасов и команде врачей. Теперь боли стали непрерывными и усилились до такой степени, что Генек гадает, не проела ли язва слизистую желудка.

– Пора, – сказала Херта накануне, в ее тоне было больше раздражения, чем жалости. – Пожалуйста, Генек, покажись кому-нибудь, пока не стало слишком поздно. Не позволяй тому, что еще можно исправить, свалить тебя сейчас, после всего, через что мы прошли.

Генек сидит на краю койки, касаясь пальцами ног земли, одетый только в белую хлопковую рубашку, открывающую спину. Сзади врач прижимает к его ребрам холодный кругляшок стетоскопа, хмыкая себе под нос, пока Генек отвечает на вопросы.

– Ложитесь, – велит доктор.

Генек закидывает ноги на койку и ложится на спину, морщась, когда доктор нажимает пальцами на его бледный живот.

– Полагаю, у вас язва, – говорит он. – Не употребляйте цитрусовые и все кислое. Никаких апельсинов, лимонов. Старайтесь есть только неострую пищу. У меня также есть лекарства, чтобы помочь нейтрализовать кислоту. Давайте начнем с этого и посмотрим, как вы будете чувствовать себя через неделю.

– Хорошо, – кивает Генек.

Доктор поправляет стетоскоп вокруг шеи и кладет ручку в нагрудный карман халата.

– Я вернусь. Побудьте тут.

Генек смотрит, как он уходит. Последний раз он носил больничную одежду в четырнадцать лет, когда ему удаляли гланды. Он плохо помнит операцию, за исключением того, как потом наслаждался неограниченным доступом к свежевыжатому яблочному соку и мама целую неделю его баловала. Его накрывает волна тоски. Он готов на что угодно, чтобы увидеть маму. Прошло три с половиной года с тех пор, как он покинул дом.

Дом. Он думает о том, как далеко его забросило за последние сорок два месяца. О своей квартире во Львове и ночи, когда в дверь постучали сотрудники НКВД, как он собрал чемодан, каким-то образом зная, что они уже не вернутся туда. Он думает о темных, сырых, изобилующих болезнями товарных вагонах, в которых провел много недель подряд, и о своем бараке в Сибири и морозной ночи, когда родился Юзеф. Обо всех трупах, которые видел во время исхода из Сибири через Казахстан, Узбекистан и Туркменистан в Персию, о военном лагере в Тегеране, который четыре месяца называл домом, и о путешествии из Тегерана в Тель-Авив. О том, как их грузовик полз по узким дорогам горного хребта Загрос, а сам Генек прокручивал в голове очень реальный сценарий падения кубарем на дно долины с высоты полутора тысяч метров. Он думает о прекрасных пляжах Палестины и о том, как сильно будет по ним скучать, когда отправится на войну: в последнее время ходит много разговоров о том, что армию Андерса пошлют в Европу сражаться на итальянском фронте.

Конечно, его настоящим домом всегда будет Радом. Это он знает. Он скрещивает лодыжки и закрывает глаза, и в тот же миг его сознание покидает медицинскую палатку и переносится в хорошо знакомое место: семья собралась на Варшавской улице, в квартире, в которой он вырос. Он в гостиной, сидит на голубом бархатном диване под портретом прадедушки Гершона, в честь которого его назвали. Рядом Херта кормит грудью Юзефа. Адди за «Стейнвеем» играет импровизацию «Anything Goes» Коула Портера. Халина и Адам танцуют. Мила и Нехума болтают рядом с каминной полкой из орехового дерева и смеются, глядя, как Сол кружит Фелицию в воздухе. В углу Яков стоит на стуле и фотографирует своим «Роллейфлексом».

Генек сделал бы что угодно, чтобы вновь пережить вечер с ужином и музыкой дома в довоенном Радоме. Но так же быстро, как сцена в родительской гостиной возникла в его воображении, его посещает новая мысль, недавнее воспоминание. Желудок скручивает спазмом, вызывая резкую боль в животе, при воспоминании о разговоре, который он услышал на неделе, проходя мимо кабинета капитана.

– Должно быть, это преувеличение, – сказал один из капитанов. – Более миллиона?

– Некоторые говорят, два, – ответил другой голос. – Они ликвидировали сотни лагерей и гетто.

– Больные ублюдки, – объявил первый голос.

На мгновение воцарилось молчание, и Генеку пришлось побороть порыв войти и потребовать больше информации. Но он знал, что нельзя. Паника в глазах могла его выдать, ведь считалось, что он католик. Но миллионы? Они наверняка говорили о евреях. Его мама, отец, сестры и маленькая племянница – насколько он знал, все они жили в гетто. Дяди, тети и кузены тоже. Он много раз писал домой, но не получил ответа. «Пожалуйста, – молится он, – пусть это будет преувеличением. Пусть семья будет жива. Пожалуйста».

С комом в горле Генек напоминает себе, что должен быть благодарен: он с Хертой и Юзефом. Они вместе и, в основном, здоровы. Кто знает, как долго они тут пробудут, но пока ему повезло называть своим домом Тель-Авив. Город, расположенный на белом песке и окаймленных пальмами берегах сине-зеленого Средиземного моря, прекраснее всего, что он когда-либо видел. Даже воздух здесь приятный, почему-то всегда пахнет сладкими апельсинами и олеандром. В день приезда Херта подытожила это все одним словом – Рай.

В сознание Генека пробивается шум медицинской палатки: приглушенные голоса, скрип материи, когда его сосед поворачивается на бок, лязг поставленного под койку горшка – и что-то среди всего этого привлекает его внимание. Голос. Знакомый. Из прежней жизни. Голос, который напоминает ему о доме. О настоящем доме. Генек открывает глаза.

Большинство пациентов в палатке спят или читают. Несколько человек тихо разговаривают с врачами. Генек осматривает помещение, внимательно прислушиваясь. Голоса не слышно. Ему показалось: часть его все еще застряла в воспоминаниях о Радоме. Но потом он снова слышит голос, и на этот раз садится. Там, понимает он, глядя через плечо: со стороны врача, который стоит спиной через три койки от его. Заинтригованный, Генек спускает ноги с койки. Врач на голову ниже Генека, с прямой спиной и коротко стриженными темными волосами. Генек всматривается, пока наконец мужчина не поворачивается, глядя сквозь идеально круглые очки на то, что записывает на планшете. Генек сразу же узнает его. Сердце подскакивает к горлу, он встает.

– Эй! – кричит Генек.

Две дюжины пациентов, полдюжины врачей и горстка медсестер в палатке на миг прекращают свои занятия и смотрят на Генека.

Он снова кричит:

– Эй, Селим!

Врач поднимает голову от планшета, оглядывая палатку, пока наконец его взгляд не останавливается на Генеке. Он моргает, мотает головой.

– Генек?

Генек вскакивает с койки, забыв про голый зад, и бежит к зятю.

– Селим!

– Что… – Селим запинается. – Что ты здесь делаешь?

Генек, слишком охваченный эмоциями, чтобы говорить, обнимает Селима и чуть не отрывает его от пола. Остальные смотрят на них и улыбаются. Несколько медсестер за голой спиной Генека переглядываются и хихикают, прежде чем вернуться к своим делам.

– Ты даже не представляешь, как я рад тебя видеть, брат, – говорит Генек, качая головой.

Селим улыбается.

– Я тоже рад.

– Ты пропал во Львове. Мы думали, что потеряли тебя. Что случилось? Погоди, Селим… – Генек отстраняет его на вытянутых руках и смотрит в лицо. – Скажи, ты слышал что-нибудь от семьи?

Встреча с зятем зажгла в нем что-то – смесь надежды и тоски. Возможно, это хороший знак. Возможно, если Селим жив, то и остальные тоже.

Плечи Селима опускаются, и Генек роняет руки вдоль тела.

– Я собирался спросить у тебя то же самое, – говорит Селим. – Меня отправили в Казахстан, из лагеря не разрешалось писать. А на те письма, что я отправлял потом, ответа не было.

Генек понижает голос, чтобы не услышали остальные в палатке.

– На мои тоже, – тихо говорит он, расстроившись. – Последние новости я получил как раз перед тем, как нас с Хертой арестовали во Львове. Тогда Мила была в Радоме, жила в гетто с родителями.

– Гетто, – шепчет Селим. Его лицо становится белым.

– Знаю, это трудно представить.

– Они… они ликвидируют гетто, ты слышал?

– Слышал, – говорит Генек.

На мгновение мужчины замолкают.

– Я все время повторяю себе, что с ними все хорошо, – добавляет Генек, поднимая глаза к потолку палатки, словно в поисках ответов. – Но хотелось бы знать наверняка, – он смотрит Селиму в глаза. – Неизвестность ужасна.

Селим кивает.

– Я часто думаю про Фелицию, – говорит Генек, понимая, что еще не рассказал зятю про Юзефа. – Ей уже должно быть… три года?

– Четыре.

Голос Селима кажется далеким.

– Селим, – начинает Генек.

Он замолкает, облизывает губы, испытывая неловкость за свое счастье, в то время как Селим, возможно, потерял всех.

– У нас с Хертой сын. Он родился в Сибири. В марте ему будет два года.

Селим кажется довольным. Он улыбается.

– Мазаль тов, брат. Как назвали?

– Юзеф. Мы зовем его Зе.

Некоторое время мужчины смотрят в пол, не зная, что еще сказать.

– Как назывался твой лагерь в Казахстане? – наконец спрашивает Генек.

– Долинка. Я был врачом там и в ближайшем городке.

Генек кивает, пораженный мыслью, что понадобились лагерь для военнопленных, амнистия и армия, чтобы Селим мог заниматься профессией, которую ему запрещали в Радоме.

– Жалко, что у нас в лагере не было парочки таких врачей, – говорит он, качая головой.

– Где ты был?

– Честно говоря, понятия не имею. Ближайший город назывался Алтынай. Сраная дыра. Единственное, что там случилось хорошего, это Зе.

Селим вопросительно смотрит на исхудавшего Генека.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Ой. Да, хорошо, только живот болит. Алтынай меня доконал. Проклятые Советы. Доктор думает, что это язва.

– Я лечил много таких. Если не станет лучше, дай мне знать. Посмотрю, чем смогу помочь.

– Спасибо.

С другого конца палатки Селима зовет пациент, и он машет планшетом.

– Мне надо идти.

– Конечно, – кивает Генек.

Но когда Селим поворачивается, ему в голову приходит кое-что и он снова касается плеча зятя.

– Подожди, Селим, пока ты не ушел. Я думал, что надо написать в Красный Крест, теперь, когда меня можно найти через армию.

Друг Генека, Отто, именно так сумел связаться со своим братом, и Генека не оставляла мысль, что и ему может повезти.

– Может, пойдем вместе? Заполним бумаги, отправим телеграммы?

Селим кивает.

– Стоит попытаться.

Они договариваются встретиться через несколько дней в отделении Красного Креста в Тель-Авиве. Селим сует планшет под мышку и снова поворачивается.

– Селим, – говорит Генек, позволяя улыбке расплыться на лице. – Я правда очень рад тебя видеть.

Селим возвращает улыбку.

– И я, Генек. Увидимся в воскресенье. С нетерпением жду знакомства с твоим сыном.

Возвращаясь на свою койку, Генек качает головой. Селим в Палестине, кто бы мог подумать. Это хороший знак, по-другому просто не может быть. Он не ограничит поиски одной Польшей, решает Генек. Он отправит телеграммы в отделения Красного Креста по всей Европе, Ближнему Востоку и обеим Америкам. Если родные живы, они тоже обязательно будут на связи с местными службами.

Он забирается обратно на койку и ложится, положив одну руку на сердце, а вторую – на живот, где боль на мгновение утихла.

19 апреля – 16 мая 1943 года – восстание в Варшавском гетто. В процессе ликвидации Варшавского гетто Гитлер вывез и уничтожил около 300 000 евреев. Оставшиеся 50 000 тайно планировали вооруженный ответный удар. Восстание началось накануне Песаха, в начале завершающего этапа ликвидации. Жители гетто отказывались уезжать и сопротивлялись немцам почти месяц, пока нацисты не прибегли к планомерному разрушению и поджогам. Тысячи евреев погибли в боях и заживо сгорели или задохнулись. Переживших восстание отправили в Треблинку и другие лагеря смерти.

Сентябрь 1943 года. Солдат Андерса, расквартированных в Тель-Авиве, мобилизуют и отправляют в Европу на итальянский фронт. Жены и дети остаются в Тель-Авиве.

Глава 44

Халина

Варшава, оккупированная Германией Польша

октябрь 1943 года

– Садитесь, – шипит офицер, показывая на металлический стул напротив своего стола в маленьком полицейском участке вокзала.

Халина сердито поджимает губы. Стоя она чувствует себя более уверенной.

– Я сказал: садитесь.

Халина подчиняется. Теперь ее глаза на одном уровне с дулом пистолета на поясе у немца.

Всего лишь вопрос времени, понимает она, прежде чем ее удача закончится.

Уходя из квартиры в центре Варшавы этим утром, она поцеловала на прощание Адама и напомнила ему, что вернется поздно. Она планировала после работы отправиться на вокзал, доехать до Вилянува, потом пройти четыре километра от станции до дома Горских, чтобы увидеться с родителями и отдать Горским плату за октябрь. Она собиралась побыть часик и вернуться в Варшаву. Она уже три раза ездила в Вилянув, и до сих пор фальшивые документы, необходимые для покупки билетов, посадки на поезд и выхода из него, работали без осечек.

Однако сегодня она успела только купить билеты на вокзале Варшавы и ждала поезда, когда к ней подошел служащий гестапо, тайной полиции Гитлера, и потребовал показать документы.

– Зачем они вам? – спросила Халина на польском (она свободно говорит по-немецки, но знает, что гестапо с подозрением относится к полякам, говорящим на немецком).

– Обычная проверка, – ответил гестаповец.

Он изучил ее удостоверение и попросил назвать фамилию и дату рождения.

– Бжоза, – уверенно ответила она. – Семнадцатое апреля тысяча девятьсот семнадцатого года.

Но при подходе поезда офицер покачал головой.

– Вы идете со мной, – сказал он, взяв Халину за предплечье и ведя ее по вокзалу.

– На кого вы работаете? – интересуется офицер.

Он остался стоять.

Халина познакомилась со своим новым работодателем, герром Деном, всего две недели назад. Он присутствовал на званом ужине в доме ее предыдущего нанимателя, где она работала горничной и помощницей по кухне. Ден – австриец, успешный банкир шестидесяти лет. Халина вспоминает вечер, когда впервые подавала ему ужин, как внимательно он следил за ее работой. Он, определенно, был впечатлен, что неудивительно: Халина выросла в доме с кухаркой и горничной, она знает толк в хорошем обслуживании. Позже тем же вечером Ден удивил Халину. Она стояла у кухонной раковины и не заметила, что он вошел, пока он не оказался рядом.

– Шопен? – спросил он, застав ее врасплох.

– Простите?

– Мелодия, которую вы только что напевали, это Шопен?

Она даже не осознавала, что напевает.

– Да, – кивнула она. – Полагаю, что так.

Ден улыбнулся.

– У вас хороший музыкальный вкус, – сказал он, прежде чем повернуться и уйти.

На следующий день она получила уведомление от своего агентства по трудоустройству, что со следующей недели начинает работать на Дена. Подозревает он о том, что она еврейка, или нет – Халина понятия не имеет. Кажется, пока она ему нравится.

– Я работаю на герра Герарда Дена, – говорит Халина, вздыхая, словно вопрос ее раздражает.

– Чем он занимается?

– Глава Банка Австрии в Варшаве.

– В чем заключаются ваши обязанности?

– Я горничная.

– Его телефон?

Халина называет номер телефона банка по памяти и ждет, пока офицер звонит. Проклятые проверки. Проклятое гестапо. Проклятые поляки, которые постоянно стучат немцам, выдают евреев. За что? За килограмм сахара? Дружба больше ничего не значит. Она поняла это в Радоме, в тот день, когда ее школьная подруга Сильвия сделала вид, что не знает ее, когда она проезжала мимо по дороге на свекольную ферму, – и часто видела напоминания здесь, в Варшаве, когда ее несколько раз обвиняли в том, что она еврейка.

Не только подозрительная жена хозяина квартиры. Еще была знакомая ее предыдущего нанимателя, немка, которая однажды проследила за ней и, проходя вплотную по тротуару, злобно прошептала:

– Я знаю твою тайну!

Не подумав, Халина потащила ее в переулок, сунула в руку недельную плату и сквозь зубы велела держать рот на замке, и только потом поняла, что безопаснее было бы не признаваться никому. Вскоре после этого, опасаясь, что если не давать ей еще денег, то женщина раскроет ее личность работодателю, Халина нашла новую работу.

Еще был солдат вермахта, который знал Халину по Львову, до того, как она взяла новую фамилию. Она выбрала осторожный способ прощупать его и пригласила выпить чашечку эспрессо в нацистском кафе на улице Пекной. Она врубила очарование на полную катушку и болтала с ним целый час, так что под конец солдат выглядел более влюбленным, чем любопытным по поводу ее прежней жизни. На прощание она поцеловала его в щеку, интуиция подсказывала, что если он и помнит ее настоящее имя, то сохранит его в тайне.

Конечно, она ничего не могла поделать с поляками, которых услышала на Хлодной улице в мае, когда в последнем отчаянном усилии подавить восстание СС разрушило гетто до основания и ликвидировало оставшихся жителей.

– Эй, смотрите, евреи горят, – сказал один из поляков, когда Халина проходила мимо.

– Они получили по заслугам, – провозгласил другой.

Халине потребовалась вся сила воли, чтоб не схватить мужчину за грудки и не тряхнуть. В тот день она чуть не отбросила свою арийскую личину, чтобы сражаться вместе с евреями в восстании. Сопротивляться немцам независимо от того, насколько обреченной была попытка. Но она напомнила себе, что должна думать о родителях. О сестре. Она должна оставаться в безопасности, чтобы уберечь семью. И поэтому она смотрела издалека на горящее гетто, и сердце ее переполняли скорбь и ненависть, но еще и гордость: никогда до этого она не видела такого героического акта самообороны.

Офицер прижимает трубку к уху и сердито смотрит на нее. Она отвечает таким же вызывающим гневным взглядом. Через минуту на другом конце провода отвечают.

– Я бы хотел поговорить с герром Деном, пожалуйста, – говорит офицер.

Следует долгая пауза, затем в трубке раздается другой голос.

– Герр Ден. Прошу прощения за беспокойство. У меня на вокзале есть кое-кто, утверждающий, что работает на вас, и у меня есть причины считать, что она не та, за кого себя выдает.

Молчание. Халина перестает дышать. Она сосредотачивается на своей позе: плечи вниз, спина прямая, колени и ступни плотно прижаты друг к другу.

– Она утверждает, что ее фамилия Бжоза. Б-Ж-О-З-А.

На линии тихо. Ден повесил трубку? Какой у нее запасной план? Она слышит голос своего работодателя, но не может разобрать слова. Что бы он ни говорил, тон у него сердитый.

Должно быть, связь не слишком хорошая, потому что офицер говорит медленно, отчетливо произнося каждое слово.

– По документам она христианка.

Ден снова говорит. Теперь громче. Офицер, хмурясь, относит трубку от уха, пока рык не замолкает. Халина улавливает некоторые слова: «стыдно… уверен… лично».

– Вы уверены. Хорошо, хорошо, нет, не приезжайте. В этом нет необходимости. Я… да, я понимаю, сделаем, герр Ден, сейчас же. Еще раз прошу прощения, что побеспокоил вас.

Офицер с силой кладет трубку на место.

Халина выдыхает. Встав, она хлопает ладонью по столу.

– Мои документы, – говорит она с отвращением.

С хмурым лицом офицер пододвигает к ней удостоверение. Халина хватает его.

– Возмутительно, – ворчит она достаточно громко, чтобы офицер услышал, после чего разворачивается и уходит.

Январь-март 1944 года. Союзники в попытке обеспечить наступление на Рим начинают серию безуспешных атак на немецкие укрепления в Монте-Кассино в регионе Лацио в центральной Италии.

Глава 45

Генек

Река Сангро, центральная Италия

апрель 1944 года

– Надеюсь, это важно, – говорит Отто, откидываясь на спинку стула и складывая руки на груди.

Генек кивает, подавляя желание зевнуть. Из-за монотонного баюканья дождя и горохового супа в желудке – эта последняя порция была такой густой, что ложка стояла в миске, как древко, – его клонит в сон. У входа в столовую палатку Павляк, их командир, с серьезным лицом поднимается на деревянную платформу в метр высотой, что-то вроде трибуны, с которой произносит все свои речи.

– Похоже, сегодня он по делу, – замечает Генек.

Разговоры в палатке стихают, и все глаза обращаются на широкоплечего капитана.

– Ты и в прошлый раз так говорил. И в позапрошлый, – фыркает Отто, качая головой.

Весь апрель Генек и Отто вместе с прочими сорока тысячами солдат Андерса просидели на берегах итальянской реки Сангро. Их позиция, как показал Павляк на карте, когда они прибыли, стратегическая – в двух днях пути от Монте-Кассино, немецкой крепости в ста двадцати километрах на юго-восток от Рима. Кассино – старинный каменный монастырь, построенный более тысячи четырехсот лет назад на высоте пятьсот двадцать метров над уровнем моря. Но, что более важно, это важный узел оборонительной линии нацистов. Немцы используют его в качестве наблюдательного пункта, чтобы высматривать и убивать любого, кто приблизится. Союзники трижды пытались захватить его, но пока монастырь остается неприступным.

– Может быть, сегодня будут другие новости, – предполагает Генек.

Отто закатывает глаза.

Несмотря на жалобы Отто, Генек рад, что друг рядом. Он – единственная постоянная в его жизни с тех пор, как они оставили Херту, Юзефа и жену Отто, Юлию, в Тель-Авиве, чтобы вместе с армией пересечь Египет и Средиземное море на британском корабле до Италии. Они стреляли из своих автоматов только на учениях, но мужчины без слов понимают, что, когда наконец придут приказы и им придется целиться в живых людей, они будут присматривать друг за другом и за семьями, если с одним из них что-нибудь случится во время боя.

– Джентльмены! – восклицает Павляк. Мужчины первой разведывательной бригады польского корпуса садятся ровнее. – Слушайте! У меня новости. Приказы. Наконец то, чего все мы так ждали.

Отто поднимает брови и смотрит на Генека. «Ты был прав», – говорит он одними губами и улыбается. Генек убирает ногу с колена и подается вперед на стуле, его чувства вдруг обостряются.

Павляк прочищает горло.

– Союзные войска и президент Рузвельт встречались, чтобы обсудить четвертое массированное наступление на Монте-Кассино. Первый этап плана – кодовое название «операция «Диадема» – предусматривает крупномасштабную дезинформацию, направленную на фельдмаршала Кессельринга. Цель: убедить Кессельринга, что союзники оставили попытки атаковать монастырскую гору и теперь наша миссия – высадиться в Чивитавеккье.

Генека и Отто в подробностях проинформировали о трех предыдущих атаках на Монте-Кассино, каждая из которых закончилась горьким кровавым поражением. Первая состоялась в январе, когда британцы и французы попытались обойти монастырь с запада и востока, пока на севере Французский экспедиционный корпус сражался на льду и снегу против немецкой пятой горной дивизии. Но британцы и французы были встречены сильным артиллерийским огнем, и обмороженные бойцы экспедиционного корпуса, несмотря на близкую победу, были задавлены числом. Вторая попытка состоялась в феврале, когда сотни бомбардировщиков раз за разом сбрасывали 450-килограммовые бомбы на Кассино и превратили монастырь в руины. Новозеландский корпус отправили занять развалины, но из-за сложной гористой местности они не смогли подняться к монастырю, и немецкие парашютисты первыми добрались до лишившегося крыши строения. Через месяц, во время третьего наступления на Монте-Кассино, новозеландский корпус сбросил на Кассино тысячу двести пятьдесят тонн бомб, разрушив город и чуть не прорвав немецкую оборону. Индийская дивизия подошла вплотную к монастырю, но после девяти дней обстрела из гаубиц, реактивных минометов Nebelwerfer и дымснарядами союзники были вынуждены снова отступить.

Генек подсчитывает в уме. Три неудачных наступления. Тысячи погибших. Что дает командованию уверенность в том, что четвертая попытка будет успешной?

– Обманная тактика, – кричит Павляк, – включает в себя зашифрованные сообщения, специально предназначенные для перехвата немецкой разведкой, и переброску союзнических войск из Салерно в Неаполь, где их заметят «отрабатывающие», – он выделяет слово воздушными кавычками, – высадку морского десанта. Сюда также входят очевидные разведывательные полеты авиации союзников над пляжами Чивитавеккьи и дезинформация, сливаемая немецким шпионам. Эта тактика – ключ к успеху миссии.

Люди Павляка кивают, коллективно затаив дыхание в ожидании самых важных новостей – приказов. Павляк прочищает горло. Дождь барабанит по вощеной парусине над головой.

– В этом четвертом наступлении на Монте-Кассино, – говорит Павляк уже тише, – приказы получат тринадцать дивизий с целью окружить Кассино. Второй корпус США атакует с запада вдоль побережья и седьмого шоссе, ведущего к Риму. На востоке от него Французский экспедиционный корпус попытается преодолеть горы Аурунци. В центре предусмотрено наступление тринадцатого английского корпуса через долину Лири. Однако армии Андерса поручена, как я считаю, самая важная задача миссии. – Он замолкает, оглядывая своих людей. Они молчат, внимательно слушают, их спины прямые, как ствол ружья, челюсти крепко сжаты. Павляк тщательно формулирует каждое слово. – Джентльмены, нам, солдатам второго польского корпуса, поручено взять Монастырскую гору.

Слова бьют Генека, как удар в солнечное сплетение, лишая дыхания.

– Мы сделаем то, что не удалось в феврале четвертой индийской дивизии: изолируем монастырь и, обогнув его, выйдем в долину Лири. Там мы соединимся с тринадцатым корпусом. Первый канадский корпус остается в резерве для развития прорыва. В случае успеха, – добавляет Павляк, – мы прорвем линию Густава и вклинимся в позиции десятой немецкой армии. Мы откроем дорогу на Рим.

Палатку наполняет гул голосов – солдаты переваривают важность своей миссии. Генек с Отто переглядываются.

– Я полностью уверен в этой армии, – кивает Павляк. – Этот момент в истории принадлежит Андерсу. Это время Польши блистать. Страна будет гордиться нами!

Он подносит два пальца к фуражке, и палатка взрывается, когда мужчины вскакивают со стульев, улюлюкая, потрясая кулаками в воздухе, салютуя и крича.

– Это наше время! Наш миг славы! Боже, храни Польшу! – кричат они.

Генек встает вслед за всеми, но не может заставить себя присоединиться к веселью. У него слабеют колени, а желудок крутит, угрожая извергнуть ужин.

Пока мужчины рассаживаются по местам, Павляк объясняет, что Французский экспедиционный корпус уже начал скрытно сооружать замаскированные мосты через реку Рапидо, которые армии Андерса придется пересечь, чтобы добраться до монастыря.

– Пока мосты не обнаружили, – объясняет он. – Как только закончат последний, мы выдвинемся со своей позиции здесь и передвинемся на восток к Рапидо. Чтобы сохранять секретность, будем передвигаться по ночам, небольшими отрядами, при полном радиомолчании. Пакуйте вещи, джентльмены, и готовьтесь к битве. Приказ выступать придет в любую секунду.

Сидя по-турецки в походной палатке, Генек скатывает запасные носки и майку в тугие влажные колбаски и укладывает их на дно мешка. Он поправляет головной фонарь, в голове крутятся слова Павляка. Это случилось – он отправляется в бой. Как пойдет миссия? Конечно, предсказать невозможно, и именно неизвестность пугает его больше всего, даже больше, чем мысль о том, что придется карабкаться пятьсот двадцать метров вверх по горе навстречу армии немцев, целящихся в него из-за стен каменной крепости.

Генек знает, что польская – одна из примерно двадцати союзнических дивизий, среди которых американцы, канадцы, французы, англичане, новозеландцы, южноафриканцы, марокканцы, индийцы и алжирцы, стоящих вдоль тридцатикилометровой линии от Кассино до Гаэтанского залива. Почему из всех армий союзники именно полякам поручили то, что можно назвать самой устрашающей задачей? Почему выбрали не солдат, прошедших элитные учебные части, а людей из трудовых лагерей – людей, которым потребовался почти год отдыха и восстановления на Ближнем Востоке, прежде чем их лидер посчитал их пригодными для войны? Это не имеет никакого смысла. Потому что если мир так искренне верит в армию Андерса, то это в равной степени и большая честь, и помрачение ума. И, конечно, есть мнение, в которое Генек отказывается верить: что разношерстная компания поляков не имеет никакой ценности, что их лучше использовать в качестве пушечного мяса в заведомо самоубийственной миссии. Нет, напоминает себе Генек, их выбрали не просто так; они поляки, и недостаток подготовки они компенсируют воодушевлением.

Он укладывает в мешок пару шерстяных кальсон и перчатки, а также дневник и колоду карт. Глядя на потрепанную книгу Ясенского «Я жгу Париж» рядом со своим матрасом, он вытаскивает из-под обложки армейский бланк для письма и достает из нагрудного кармана ручку. Сделав перерыв в сборах, он ложится на бок и кладет пустой лист на книгу.

«Дорогая Херта», – пишет он и останавливается. Было бы легче, если бы он мог рассказать ей про приказ – его первый приказ: захватить Кассино! Ключевой элемент немецкой обороны! Генек пытается представить себя в бою, но образ кажется нереальным, как кадр из фильма. Произвело бы это на нее впечатление? Понимание того, что он будет частью чего-то настолько выдающегося? Настолько грандиозного. Или по крайней мере того, что может стать грандиозным. Или она пришла бы в ужас, как и он, от значительности задачи – от перспективы оказаться в неудачное время в неудачном месте? Генек знает, что она пришла бы в ужас. И умоляла бы его поберечь себя. Но Херта никогда не узнает, напоминает себе Генек. Им запрещено писать обо всем, что в случае перехвата намекало бы на их план.

Поэтому он пишет: «Как в Тель-Авиве? Надеюсь, солнечно. Мы все еще Италии. Дождь не кончается. Палатка, одежда – все постоянно мокрое. Я не помню, каково надеть сухую рубашку. Делать нечего, кроме как сидеть под крышей и ждать, так что я часами играю в карты и перечитываю те немногие книги, которые ходят по кругу: Струг, Ясенский, Штерн, Ват. Здесь есть книжка стихов Лесьмяна, называется «Лесное действо», тебе бы понравилось. Можешь поискать».

Генек слушает, как дождевые капли барабанят по скатам палатки, и вспоминает выходные в горах, когда впервые увидел Херту. Он видит себя в вязаном белом свитере и английских твидовых штанах, Херта сидит рядом в модной лыжной куртке на гусином пухе, ее щеки порозовели от мороза, недавно вымытые волосы пахнут лавандой. Каким нереальным все это кажется теперь, когда оглядываешься назад, – как будто ему все приснилось.

«Несмотря на дождь, – продолжает Генек, – боевой дух на удивление высок. Даже Войтек, похоже, в хорошем настроении, счастливо ковыляет по лагерю в поисках подачек. Ты бы видела, как он вырос».

Рядовой Войтек, единственный официальный четвероногий член армии Андерса, – медведь. Осиротевшим медвежонком его подобрали в Иране. Теперь Войтек, что на польском значит «улыбающийся воин», неофициальный талисман второго польского корпуса. Он вместе с армией путешествовал из Ирана через Ирак, Сирию, Палестину Египет и наконец оказался в Италии. За это время он выучился подавать снаряды и отдавать честь; он любит бороться и одобрительно кивает, когда его награждают бутылкой пива или сигаретой, которые он с радостью поглощает. Понятно, что Войтек – самый популярный член второго польского корпуса.

Генек перекатывается на живот и перечитывает написанное. Увидит ли его жена между строк? Херта знает его достаточно хорошо, чтобы чувствовать, когда он что-то скрывает. Он открывает последние страницы «Я жгу Париж» и достает фотографию. Херта сидит на низкой каменной ограде в Тель-Авиве в новом сером платье с воротничком. Он стоит рядом в военной форме. Он помнит, как Отто делал эту фотографию. Юлия держала Юзефа, а Отто считал до трех и перед тем, как он щелкнул затвором, Херта взяла Генека под руку, придвинулась к нему и игриво взмахнула ножкой, как школьница на свидании.

Он скучает по ней, больше чем считал возможным для человека. И по Юзефу тоже.

«Не знаю, когда смогу написать в следующий раз. Скоро нас передислоцируют. Напишу, как только смогу. Пожалуйста, не волнуйся».

Конечно, Херта будет волноваться, думает Генек, сожалея о выбранных словах. Он и сам волнуется. Боится до смерти. Он кусает ручку. Три неудачи. Армия бывших заключенных. Шансы не в пользу второго польского корпуса.

«Как ты? – заключает он. – Как Зе? Ответь поскорее. Люблю тебя и скучаю больше, чем ты можешь представить. Твой Генек».

Глава 46

Адди

Рио-де-Жанейро, Бразилия

апрель 1944 года

Вечером того дня, когда он вернулся из Минас-Жерайса, они с Элишкой разорвали помолвку. Оба согласились, что им не суждено пожениться. Это было нелегко: они не хотели оставаться одинокими и не хотели выглядеть людьми, которые добровольно сдались, хотя оба знали, что в их случае сдаться к лучшему. Они решили остаться друзьями. И как бы трудно ни было, как только решение было принято, Адди почувствовал, что с плеч будто свалилась тысяча килограмм.

Мадам Лоубир, конечно, обрадовалась отмене помолвки и очень скоро, какая ирония, по-новому взглянула на Адди. Определенно, когда перспектива заиметь его в качестве зятя официально исчезла, Гранд-дама оказалась способна общаться с поляком. Она начала приглашать Адди к себе в гости по выходным поиграть на пианино и обращаться к нему за помощью, когда у нее ломалось радио. Она даже предложила свести его с кем-то в «Дженерал Электрик» в Штатах, если он когда-нибудь решит эмигрировать на север.

В следующий месяц Адди сосредоточился на работе, на своих еженедельных походах на почту и радиопередачах и газетах, которые доносили до него новости о войне. И все они были безрадостными. Непрерывные бои под Анцио и Монте-Кассино в Италии; бомбардировки южной части Тихого океана и Германии – Адди тошнило от всего этого. Единственная попавшаяся ему на глаза новость заключалась в том, что американский президент Франклин Рузвельт издал указ о создании Комитета по военным беженцам, на который возложили ответственность за «спасение жертв вражеского угнетения, которым угрожает неминуемая смерть», как гласила статья. По крайней мере хоть кто-то где-то пытается помочь, думал Адди, гадая, каковы шансы, что его родные окажутся среди спасенных.

Адди совсем пал духом, когда в дверь его квартиры в Копакабане постучал его приятель Джонатан.

– В следующие выходные я устраиваю вечеринку, – сказал Джонатан со своим изящным британским акцентом. – Приходи. Если я правильно помню, не за горами твой день рождения. Ты уже достаточно провел в спячке.

Адди протестующе махнул рукой, но не успел отказаться, как Джонатан добавил:

– Я пригласил девушек из посольства.

Его улыбка говорила: «Тебе не помешает свидание, братишка». Адди много слышал о девушках из американского посольства – в узком кругу экспатриантов Рио они были известны своей привлекательностью и любовью к приключениям, – но он никогда не встречал ни одну из них.

– Я серьезно. Приходи, – настаивал Джонатан. – Просто выпить. Будет весело.

В субботу вечером Адди стоит в углу квартиры Джонатана в Ипанеме, потягивая кашасу[114] с водой и время от времени вставляя словечко в общий разговор. Его отвлекают мысли о доме. Через два дня ему исполнится тридцать один. Халине, где бы она ни была, исполнится двадцать семь. Прошло шесть лет с тех пор, как они отмечали этот день вместе. Адди вспоминает, как в тот последний день рождения, двадцать пятый для него, они с Халиной провели вечер в одном из новых клубов Радома, где выпили слишком много шампанского и танцевали, пока не заболели ноги. Он тысячу раз перебрал в уме подробности того вечера, чтобы они не утратили четкости: характерное послевкусие лимонного бисквита, который они ели; ощущение ладоней сестры в своих, когда они танцевали; волнующий хлопок пробки второй бутылки «Рюинар», пузырьки, от которых щекотало в горле и через несколько глотков немел язык. В предыдущий вечер был Песах. Семья праздновала обычным шумным образом, сначала собравшись вместе за обеденным столом, а затем вокруг рояля в гостиной на Варшавской улице.

Адди взбалтывает напиток, глядя, как единственный кубик льда вращается в бокале, и гадая, думает ли о нем Халина где-то. Когда он поднимает глаза, его внимание привлекает фигурка в другом конце комнаты. Брюнетка. Она стоит у окна с бокалом вина в руке и слушает подругу – единственный островок спокойствия среди какофонии. Девушка из посольства? Должно быть. Вдруг все остальные в комнате становятся невидимыми. Адди рассматривает высокую стройную девушку, изящный изгиб ее скул, непринужденную улыбку. На девушке бледно-зеленое платье с лямкой на шее, пуговицами спереди и поясом на талии, часы с простым ремешком, коричневые кожаные сандалии с тонкими ремешками вокруг изящных щиколоток. У нее добрые глаза, открытое лицо, словно ей нечего скрывать. Она красива – поразительно красива, но сдержанно. Даже издалека Адди чувствует ее скромность.

«Какого дьявола», – решает он. Может, Джонатан был прав. С волнительной дрожью в животе Адди ставит бокал и идет через комнату. При его приближении девушка поворачивается. Он протягивает ей руку.

– Адди, – говорит он и тут же на одном дыхании: – Прошу прощения за свой английский.

Брюнетка улыбается.

– Приятно познакомиться, – говорит она, пожимая его руку. Адди был прав: она определенно американка. – Я Кэролайн. Не извиняйтесь, ваш английский очарователен.

Она говорит медленно, мягко и округло произнося слова, так что он не может сказать, где заканчивается одно и начинается другое, и от этого рядом с ней Адди чувствует себя как дома. Эта женщина, понимает он, излучает благожелательность и покой – похоже, ее совершенно устраивает жизнь. Что-то екает в сердце Адди, когда он понимает, что когда-то был таким же.

Кэролайн терпеливо относится к ломаному английскиму Адди. Когда он запинается на слове, она ждет, пока он соберется с мыслями, попробует еще раз, и Адди вспоминает, что не страшно замедлиться, не спешить. Когда он спрашивает, из какой части Штатов она, Кэролайн рассказывает ему про свой родной город в Южной Каролине.

– Мне нравилось расти там, – говорит она. – Клинтон был дружным городом, и мы много занимались в школах и церкви… но, думаю, я всегда знала, что не останусь. Просто… я должна была выбраться. Он начал казаться таким маленьким. Бедная моя мамочка, – вздыхает Кэролайн, описывая мамино потрясение, когда та услышала, что дочь вместе с лучшей подругой, Вирджинией, собираются путешествовать по Южной Америке. – Она подумала, что мы сошли с ума, что оставляем свою прежнюю жизнь в Южной Каролине.

Адди кивает, улыбаясь.

– Ты… как вы говорите? Ты не имеешь страха.

– Полагаю, можно сказать, что мы поступили смело, приехав сюда. Однако думаю, нам просто хотелось приключений.

– Мой отец тоже оставил свой дом в Польше, – говорит Адди. – Ради Америки. Ради приключений. Когда был молодым. У него еще не было детей. Он всегда говорит, как сильно мне понравится Нью-Йорк.

– Почему он вернулся? – спрашивает Кэролайн.

– Помогать своей маме. После смерти его отца она осталась дома с пятью детьми, совсем одна. Мой отец хотел помочь.

Кэролайн улыбается.

– Похоже, твой отец – хороший человек.

Их разговор кончается, когда подруга, которую Кэролайн представила как Вирджинию и которая называет себя Джинна, уводит ее. Они идут на другую вечеринку, говорит Джина, беря Кэролайн под руку и подмигивая Адди голубым глазом. Адди смотрит на затылки женщин, пока те идут к двери, и жалеет, что разговор так быстро закончился.

Вскоре он тоже уходит, по дороге дружески похлопав Джонатана по спине.

– Спасибо, амиго, – говорит он. – Я рад, что пришел.

Он думает о Кэролайн по пути домой и почти каждую минуту всю следующую неделю. Было в ней что-то, отчего ему очень хотелось узнать ее поближе. И поэтому, узнав ее адрес в Леме, он набирается смелости оставить под ее дверью записку, написанную при помощи только что купленного французско-английского словаря.

«Дорогая Кэролайн, я получил удовольствие от нашей беседы в прошлые выходные. Если вы сделаете одолжение, мне будет приятно пригласить вас на ужин в ресторан «Бельмонд», рядом с отелем «Копакабана Палас». Предлагаю встретиться в «Паласе» на аперитив в восемь часов в субботу, 29 апреля. Надеюсь на встречу.

Ваш Адди Курц»

Через несколько дней в свежевыглаженной рубашке и с фиолетовой орхидеей, которую выбрал в цветочном киоске по дороге, Адди приходит в «Копакабана Палас», ощущая внутри тот же трепет, что и в первую встречу. Он смотрит на часы – восемь часов минута в минуту, когда Кэролайн входит через вращающуюся стеклянную дверь фойе. Увидев его, она машет рукой, и в тот же миг Адди перестает нервничать.

В баре отеля они говорят о том, чем занимаются, и о том, что любят в Рио. Английский Адди становится лучше – никогда до этого он не был так мотивирован учиться, но все еще хромает. Однако Кэролайн как будто не замечает.

– В первый раз, когда я ела в чураскарии, – краснеет она, – я объелась до тошноты. Мне было так неловко оставлять мясо на тарелке, что я заставляла себя доедать, а они приносили еще!

Адди шутит про убийственную медлительность местных жителей, шагая двумя пальцами вдоль барной стойки, чтобы продемонстрировать свой ритм по сравнению с типичным бразильцем.

– Никто здесь не торопится, – говорит он, качая головой.

Позже в «Бельмонде» Кэролайн просит Адди заказать для них обоих. За разговорами над тарелками с moqueca de camarão, креветками в кокосовом молоке, Адди узнает, что фамилия Кэролайн Мартин и у нее трое старших братьев, чьи имена – Эдвард, Тейлор и Венейбл – он просит ее повторить снова и снова, и они по-прежнему живут в Клинтоне.

– В детстве у нас на заднем дворе жила корова, – говорит Кэролайн, и ее глаза загораются от воспоминаний.

Адди чуть не давится, когда она говорит, что корову звали Сара, и поясняет, что это еврейское имя его младшей сестры Халины. Кэролайн краснеет.

– Ой, надеюсь, я тебя не оскорбила, – говорит она. – Сара была частью семьи! Мы ее доили и иногда даже ездили на ней в школу.

Адди улыбается.

– Похоже, что ваша Сара была гораздо менее упрямой, чем моя.

Он рассказывает Кэролайн про Халину, вспоминая, как, посмотрев фильм «Это случилось однажды ночью»[115], та настояла на короткой стрижке, чтобы выглядеть как Клодетт Колбер, и как потом несколько дней отказывалась выходить из квартиры, вбив себе в голову, что стрижка ей не идет. Смеясь, Адди понимает, как приятно рассказывать о своей семье, произнося их имена вслух, он как будто подтверждает их существование.

Кэролайн тоже рассказывает ему про свою семью, про отца, профессора математики в Пресвитерианском колледже в Клинтоне, который преподавал до самой своей смерти в тысяча девятьсот тридцать пятом году.

– Мы росли без роскоши, – говорит она, – за исключением образования. Можешь представить, как отец-профессор относился к нашему образованию.

Адди кивает. Его родители не были профессорами, но хорошее образование считалось в их семье чрезвычайно важным.

– Как ты звала своего отца? – спрашивает Адди. – Как его имя?

Кэролайн улыбается.

– Его звали Абрам.

Адди смотрит на нее.

– Абрам? Похоже на Авраам?

– Да, Абрам. Производное от Авраама. Это семейное имя. Передается от моего прадедушки.

Адди улыбается и достает из кармана мамин носовой платок. Он кладет его на стол между ними.

– Моя мама, она… – он изображает шитье иголкой с ниткой.

– Она шьет?

– Да, она шила это для меня, перед тем как я уехал из Польши. Вот, – показывает Адди, – это мои… как вы их называете?

– Инициалы.

– Это мои инициалы: «А» означает мое еврейское имя, Авраам.

Кэролайн склоняется над платком, рассматривая вышивку.

– Ты тоже Авраам?

– Si.

– У наших семей очень хороший вкус в выборе имен, – улыбается Кэролайн.

Адди складывает платок и убирает его обратно в карман. Возможно, они сотканы из одной нити, решает он.

На мгновение Кэролайн замолкает. Она опускает глаза на колени.

– Моя мама умерла три года назад, – говорит она. – Больше всего я жалею, что меня не было рядом.

Это признание удивляет Адди, поскольку они с Кэролайн только познакомились. За годы, что он был с Элишкой, она почти не рассказывала о своем прошлом, не говоря уже о сожалениях. Он понимающе кивает, думая о собственной маме и желая сказать что-то утешающее. Может быть, Кэролайн будет не так одиноко, если она узнает, что он тоже ужасно скучает по маме. Конечно, он не рассказал ей о том, что потерял связь с семьей. Он так привык молчать об этом, что даже не был уверен, сможет ли заставить себя заговорить о прошлом. С чего начать?

Он поднимает голову и встречается глазами с Кэролайн. Есть в ней что-то искреннее, что-то ласковое. «Ты можешь рассказать ей, – понимает он. – Попробуй».

– Я знаю, что ты чувствуешь, – говорит он.

Кэролайн кажется удивленной.

– Ты тоже потерял маму?

– Не совсем. Видишь ли, я не знаю. Думаю, моя семья все еще в Польше.

– Думаешь?

Адди опускает глаза.

– Я не знаю наверняка. Мы евреи.

Кэролайн со слезами на глазах тянется к его руке через стол, и внезапно история, о которой он молчал много лет, рассказывается сама собой.

Через две недели Адди и Кэролайн сидят за письменным столом у выходящего на пляж Леме восточного окна квартиры Кэролайн, а перед ними лежит стопка бумаги. После первого ужина в «Бельмонде» они видятся почти каждый день. Идея обратиться в Красный Крест за помощью с розысками его семьи принадлежит Кэролайн. Адди диктует, наклонившись над рукой Кэролайн, пока она записывает. Ее оптимизм добавил ему энергии, и слова срываются с губ быстрее, чем она успевает записывать.

– Подожди, подожди, помедленнее, – смеется Кэролайн. – Можешь еще раз написать имя твоей мамы?

Она поднимает глаза, и свет отражается в коричневом бархате ее зрачков. Перьевая ручка зависает над бумагой. Адди прочищает горло. Ее мягкий взгляд, запах мыла от каштановых волос сбивают с мысли. Он пишет «Нехума», стараясь не исказить английское произношение букв, потом имя отца и каждого из братьев и сестер. Почерк Кэролайн, замечает он, по сравнению с его легкий и элегантный.

Когда письмо готово, Кэролайн достает из сумочки клочок бумаги.

– Я спросила в посольстве, – говорит она, кладя бумажку между ними и проводя пальцем по списку городов, – и, похоже, отделения Красного Креста есть повсюду. Мы должны отправить твое письмо в несколько на всякий случай.

Адди кивает, просматривая пятнадцать городов, которые записала Кэролайн, от Марселя, Лондона и Женевы до Тель-Авива и Дели. Рядом с каждым она написала адрес.

Они тихо разговаривают, пока Кэролайн переписывает пятнадцать копий письма. Когда она заканчивает, то складывает листочки и аккуратно стучит по столу, чтобы выровнять края, а затем вручает стопку Адди.

– Спасибо. Это так важно для меня, – говорит он, положив руку на сердце и жалея, что не может лучше выразить, как много значит для него ее помощь.

Кэролайн кивает.

– Я знаю. То, что происходит там, просто ужасно. Надеюсь, ты получишь ответ. По крайней мере ты будешь знать, что сделал все возможное.

Выражение ее лица искреннее, слова несут утешение. Адди познакомился с ней всего несколько недель назад, но уже понял, что не нужно догадываться, о чем хочет сказать Кэролайн. Она просто говорит то, что думает, без прикрас. Он находит эту черту поразительной.

– У тебя золотое сердце, – говорит Адди, и как только слова срываются с губ, понимает, как шаблонно они звучат, но ему все равно.

У Кэролайн длинные, тонкие пальцы. Она машет ими перед своим лицом и качает головой. Адди также узнал, что ей неловко, когда ее хвалят.

– Отнесу на почту завтра.

– Дашь мне знать, как только узнаешь что-нибудь?

– Да, конечно.

Адди смотрит в окно, на восток, поверх горы Леме и глубокой синевы Атлантического океана в сторону Европы.

– Со временем, – говорит он, стараясь не терять надежду, – со временем я их найду.

11 мая 1944 года. Начинается четвертый – и последний штурм Монте-Кассино. Как и надеялись, союзники застали немцев врасплох. Французский экспедиционный корпус уничтожает южный край немецкой обороны. Тринадцатый корпус восьмой английской армии движется вглубь, захватывая город Кассино и атакуя немецкие силы в долине Лири. Первая атака поляков на Кассино отбита, число погибших приближается к 4000, два батальона полностью уничтожены. Несмотря на непрерывные атаки, монастырь остается неприступным.

Глава 47

Генек

Монте-Кассино, Италия

17 мая 1944 года

Над головой свистит снаряд. Генек накрывает ладонями затылок шлема и всем телом вжимается в горный склон. Он привык к острой боли в коленях и локтях, когда падает на безжалостный камень, к скрипу пыли на зубах, к постоянным разрывам и свисту снарядов, которые гудят в ушах в очень некомфортной близости. В четырехстах метрах выше остатки врагов – полк из, предположительно, восьмисот немецких парашютистов – ведут из развалин монастыря непрерывный артиллерийский огонь. Генек не перестает гадать, откуда у них столько боеприпасов. «Наверняка они скоро должны закончиться».

Полякам удалось застать немцев врасплох, но, хотя они намного превосходили нацистов числом, армия Андерса все еще явно в невыгодном положении. После многодневных бомбардировок с воздуха горный склон превратился в щебень, отчего подниматься по нему чрезвычайно сложно. Они не видят врагов, и поэтому должны добраться до вершины, чтобы нормально прицелиться. А пока, без надежного укрытия они по большей части как на ладони.

Все еще прижимаясь к склону, Генек ругается сквозь зубы. Предполагалось, что армия будет беспроигрышным вариантом. Способом выбраться из Сибири. Сохранить семью вместе. И какое-то время так и было. Теперь он в такой же безопасности, как мишень на стрельбище, а его семья за четыре тысячи семьсот километров, в Палестине. Генек не может не думать о том, что первая атака поляков на Монте-Кассино пять дней назад, как и три штурма до нее, оказалась сокрушительной неудачей. Встреченные минометами, ружейным огнем и 75-миллиметровыми танковыми пулеметами, передовые дивизии Андерса были практически стерты с лица земли всего лишь за несколько часов боя. Так же быстро, как операция началась, второй польский корпус был вынужден отступить, сообщив о потере почти четырех тысяч человек. Генек и Отто сказали спасибо, что их определили в пехотную дивизию в тылу, и прокляли тот факт, что, несмотря на потери, которые враг тоже понес, монастырь все еще находился в руках немцев. Пока что единственные воодушевляющие новости они получили от генерала Жюэна, командующего Французским экспедиционным корпусом, который доложил, что его люди заняли Монте-Майо и теперь могут оказать содействие английскому тринадцатому корпусу, стоявшему в долине Лири. Однако поляки все еще должны были взять монастырь. Тем утром они пошли на второй штурм.

Снова миномет. Треск артиллерии над головой. Барабанная дробь зенитных снарядов, разбивающих камень. Кто-то ниже по склону кричит. Генек не поднимает головы. Он думает о Херте, о Юзефе, мечтает найти валун и спрятаться под ним до конца боя. Но потом в мыслях мелькает образ: его семья в лапах нацистов, отправленная в лагерь смерти. Его семья в числе миллионов погибших. К горлу подступает ком, а щеки горят от стыда. Он не может прятаться. Он здесь. Если они успешно выполнят задачу, он поможет сломить немцев и напомнить миру, что Польша, несмотря на поражение в Европе, еще является силой, с которой надо считаться. Проглотив металлический привкус страха, он понимает: какой бы самоубийственной ни была миссия, если есть шанс помочь положить конец этой проклятой войне, он не сдастся.

Генек ждет затишья артиллерийского огня и карабкается на несколько метров вверх по горе, прижимаясь к склону и внимательно высматривая мины и растяжки. Защищая подходы к крепости, немцы установили уйму мин-ловушек, которые стоили жизни десяткам его товарищей. Его учили обезвреживать мины, но он гадает, справится ли с этим, если напорется на мину в сложившейся ситуации. Еще один оглушительный выстрел и страшный взрыв где-то справа. Генека вжимает в гору, почти выбивая воздух из легких. Что за черт? В ушах звенит. Солдаты армии Андерса много гадали, есть ли у вражеских десантников в Кассино 280-миллиметровые железнодорожные орудия К5, применявшиеся в Анцио. Немцы называют орудие «Леопольд». Союзники окрестили его «Анцио Энни». Его снаряды весят четверть тонны, а дальность стрельбы составляет больше ста тридцати километров. «Им ни за что не затащить эту штуковину на гору», – рассуждает Генек, стараясь выровнять дыхание. Если б им это удалось, то его уже наверняка разметало бы на кусочки. Вокруг снова автоматный огонь. Генек приподнимает голову, набирает воздуха в грудь и проползает еще несколько метров вверх по склону.

18 мая 1944 года. Во время второй атаки на Монте-Кассино второй польский корпус встречает непрекращающийся артиллерийский и минометный огонь из хорошо укрепленных немецких позиций выше. Естественных укрытий в рельефе мало, и яростный бой иногда переходит врукопашную. Однако в результате успешного наступления Французского экспедиционного корпуса в долине Лири немецкие парашютисты отступают из Кассино на новые оборонительные позиции на «линии Гитлера» на севере. Рано утром 18 мая поляки занимают монастырь. Они настолько измотаны, что только у нескольких человек хватает сил вскарабкаться последние сто метров и водрузить над руинами польский флаг. В честь этой победы исполняется песня «Красные маки на Монте-Кассино». Дорога на Рим открыта.

6 июня 1944 года – день «Д». Битва за Нормандию под кодовым названием операция «Оверлорд» начинается с массированного десантного штурма, когда около 156 000 солдат союзников под руководством генерала Эйзенхауэра атакуют хорошо укрепленный участок береговой полосы Нормандии длиной в пятьдесят миль. Отлив, плохая погода и план по дезинформации противника позволили союзникам застать нацистов врасплох.

Глава 48

Яков и Белла

Варшава, оккупированная Германией Польша

1 августа 1944 года

При звуке первого взрыва сердце Беллы ухает в пятки. Не думая, она падает на четвереньки за стойку с кассой в дальней части магазина. За взрывом – достаточно близким, чтобы в ящике кассы зазвенели монеты, – раздаются крики и частые автоматные очереди. Белла подползает к углу стойки и выглядывает из-за нее в стеклянную витрину. Мимо пробегают трое мужчин в форме с автоматами «Блискавица». Падает еще одна бомба, и Белла инстинктивно закрывает голову руками. Началось. Восстание Армии Крайовой. Ей надо уходить. Быстро.

Белла ползет в маленькую комнатку, которую снимает в задней части магазина, лихорадочно соображая, что взять. Сумочку, щетку для волос – нет, не щетку, не важно, – ключи, хотя и сомневается, будет ли здание стоять через день. В последнюю секунду она поднимает матрас, достает две фотографии – на одной ее родители, на второй они с Анной в детстве – и сует их под подкладку жакета. Она подумывает запереть дверь в магазин, но когда мимо проносятся еще четверо мужчин в форме, не решается. Быстро пройдя в конец магазина, она тихо выходит через черный ход.

На улице пусто. Белла останавливается перевести дыхание. В ушах звенят слова Якова.

– В моем доме есть надежное убежище, – сказал он ей неделю назад, когда восстание казалось неизбежным. – Если начнется сражение, встретимся там.

Для этого ей потребуется пересечь Вислу.

Белла трусцой направляется на северо-восток к мосту за Вуйтовским бульваром, ныряя в переулок, когда слышит гул приближающегося самолета люфтваффе. Прижавшись всем телом к кирпичам, она вытягивает шею и насчитывает шесть самолетов. Они летят низко, как грифы. Она думает, не лучше ли переждать и бежать со всех ног, когда в небе будет чисто, но решает не тратить время. Ей нужно быть с Яковом. «Ты десятки раз ходила этим маршрутом, – убеждает она себя, – здесь всего десять минут. Просто иди».

Белла ускоряется, стараясь изо всех сил одним глазом следить за небом, но на неровной брусчатке это сложно. Дважды она чуть не подворачивает лодыжку и наконец решает, что лучше будет следить за дорогой и прислушиваться к самолетам, чем идти вслепую, задрав голову к небу. Она проходит шесть зданий, когда рев «Штуки» возвращается. Белла ныряет в еще один переулок, как раз когда над головой мелькает тень. «Пожалуйста, Боже, нет», – молится она, зажмурившись, прижимаясь спиной к стене. Рев затихает. Она открывает глаза и снова бежит. Где все? Улицы пусты. Должно быть, прячутся.

Восстание не стало неожиданностью. Все в Варшаве слышали о том, что оно готовится, и у всех был план на случай, когда этот день наконец придет, хотя никто точно не знал, когда именно. Белле с Яковом повезло с Адамом, который делился с ними новостями от подполья.

– Начаться может в любой день, – сказал он в прошлые выходные. – Армия Крайова ждет только подхода Красной армии.

Как сообщал «Информационный бюллетень», страны «оси» наконец начали слабеть. Союзные войска прорвали оборону нацистов в Нормандии, и ходили разговоры о масштабной кампании в Италии. Польская Армия Крайова, как объяснил Адам, надеялась при поддержке Красной армии вытеснить немцев из своей столицы и, в свою очередь, склонить чашу весов в пользу победы союзников в Европе.

Звучало благородно. Яков и Адам обсуждали возможность податься в Армию Крайову – они отчаянно хотели помочь. Теперь Белла благодарна, что Халина их отговорила. Она тоже больше всего на свете хотела освобождения Польши, но напомнила, что в Армии Крайовой к евреям относились отрицательно, и не только это. Поляки находились в меньшинстве. В Варшаве еще было полно немцев.

– Посмотрите, что случилось после восстания в гетто, – напомнила она. – И что, если Красная армия не захочет сотрудничать?

Армия Крайова рассчитывает на помощь Сталина, но раньше он уже предавал их, предостерегала Халина, умоляя Якова и Адама мыслить рационально.

– Пожалуйста, – сказала она, – вы нужны подполью. Есть много способов бороться с врагом.

Белла резко сворачивает направо и бежит на восток по Вуйтовскому бульвару, с радостью видя впереди воду. Однако, подбежав ближе, она тормозит. Где мост? Его… нет. Разрушен. На его месте груда шипящего железа и вода. С новой скоростью она сворачивает на север, вдоль изгиба Вислы, молясь, чтобы там мост был невредимым.

Через десять кварталов ее легкие горят, а блузка пропиталась потом, но Белла с облегчением видит, что Торуньский мост еще стоит. Однако в небе кишат «Юнкерсы». Игнорируя их и жгучую боль в груди, горящие квадрицепсы, внутренний голос, кричащий найти какую-нибудь канаву и укрыться, она бежит изо всех сил.

На середине моста появляется дюжина мужчин. Они бегут к ней, беспорядочно петляя. Ноги Беллы перестают слушаться, пока она не понимает по одежде, что они поляки. Гражданские. У некоторых на шее висят ружья. Другие вооружены вилами и лопатами. Несколько человек сжимают мясницкие тесаки. Они с криками бегут в ее сторону, но Белла слишком устала и слишком громко дышит, так что не может разобрать слов. И только когда они почти поравнялись с ней, она понимает, что мужчины кричат на нее.

– Ты не туда бежишь! – кричат они, подняв оружие над головой, словно воины. – Идем сражаться с нами! За Польшу и за победу!

Белла качает головой и проносится мимо, глядя под ноги, чтобы не упасть. Она не поднимает головы, пока не добирается до двери Якова.

Они прячутся уже восьмой день, бомбежки не прекращаются. Белла с Яковом непрестанно мучаются, гадая, нашли ли остальные – Халина, Адам, Мила, Франка и ее семья – убежище и как будет выглядеть Варшава, когда наконец перестанут бомбить.

Они делят убежище с парой, которая принесла с собой восемнадцатимесячного ребенка, тюк сена и, к изумлению Якова и Беллы, привела молочную корову. Пришлось потрудиться, но они наконец уговорили упрямую корову спуститься по лестнице в подвал. От коровы воняет – приходится складывать навоз в углу, но зато ее вымя всегда полное. Дважды в день они носят свежее молоко в ведре наверх, чтобы прокипятить на плите.

– Чтобы можно было пить ребенку, – сказала мать малыша, хотя Белла убеждена, что свежее коровье молоко не навредит ребенку.

Она думала возразить – подниматься наверх опасно и в сложившейся ситуации попросту глупо, но придержала язык, не желая нарушать сложившуюся дружескую обстановку. Сегодня ее очередь кипятить молоко.

Она смотрит на часы. С последнего взрыва прошло почти тридцать минут. Затишье. Стоящий рядом с ней у подножия лестницы Яков кивает.

– Будь осторожна, – говорит он.

Она кивает в ответ и поднимается по лестнице с ведром в руке, потом торопливо проходит по коридору на кухню. У плиты она переливает молоко в сотейник, чиркает спичкой и поворачивает черную ручку под конфоркой, чтобы зажечь газ. Пока молоко закипает, она на цыпочках подходит к окну. Городской пейзаж нереальный. Каждое третье здание на улице Дануси разрушено до основания. Остальные стоят, но лишившись крыш, как будто им отрубили головы. Она оглядывает небо и ругается, завидев гудящий рой самолетов люфтваффе. Проклятье. Сначала самолеты кажутся маленькими, но они приближаются, а потом меняют курс и исчезают. Белла отходит от окна, жалея, что не может следить за ними. Она внимательно прислушивается, сердито поглядывая на молоко и мысленно приказывая ему закипеть. В следующее мгновение гул моторов над головой становится громче. Она слышит, как Яков стучит снизу ручкой швабры, подавая сигнал возвращаться в подвал. Должно быть, он тоже слышит самолеты. А потом где-то неподалеку падает бомба, и комнату трясет, отчего на полках звенят фарфоровые тарелки. Яков снова стучит, на этот раз сильнее. Сквозь доски пола Белла слышит, как он зовет ее.

– Белла!

– Иду! – кричит она, выключая плиту.

Еще одна бомба. Уже ближе. Возможно, в их квартале. Ей следует бросить все и бежать, но она решает сначала забрать молоко и оборачивает руку полотенцем. Протянув руку к сотейнику, она слышит какой-то новый звук. Сначала он похож на утробное кошачье мяуканье. «Забудь про молоко», – ругает она себя и разворачивается, бросив полотенце. Но слишком поздно. Она едва успевает добраться до двери, как окно взрывается. В кухне становится темно от сажи, и Беллу сбивает с ног. Она беспомощно молотит руками воздух, двигаясь медленно, как будто под водой, как будто пытаясь сбежать из плохого сна. Осколки стекла. Шрапнель. Разбитые тарелки разлетаются с полок. Белла падает на живот и лежит неподвижно, закрывая затылок руками, стараясь дышать, но из-за дыма это трудно. Взрывается еще одна бомба, и пол под Беллой ходит ходуном.

Яков уже кричит, но его голос звучит глухо, издалека. Зажмурившись, Белла проверяет, цела ли она. Шевелит пальцами рук, ног. Конечности на месте и, похоже, работают. Но она мокрая. Это кровь? Она не чувствует боли. Что горит? Сбитая с толку, она садится, кашляя, и открывает глаза. Кухня в тумане, как будто Белла смотрит на нее через грязное стекло. Она моргает. Когда мир приобретает четкость, она замечает серый шлейф, тянущийся к потолку от задней части плиты. Белла замирает: она выключила конфорку? Выключила же? Да, да, конфорка выключена. Белла смотрит на обломки на полу: осколки окна, разбитые тарелки, щепки, десяток больших оплавленных кусков шрапнели. Сотейник лежит на боку в луже молока. Белла смотрит на свою одежду – крови нет, она мокрая из-за молока.

– Белла! – кричит Яков, и его голос дрожит от страха.

Неожиданно он оказывается рядом, садится на корточки, ощупывает ее плечи, щеки.

– Белла! Ты в порядке?

Белла слышит его, но слабо. Она кивает.

– Да, я… я в порядке, – бубнит она.

Яков помогает ей встать. Запах такой, будто что-то горит.

– Плита? – спрашивает Яков.

Слышится шипение.

– Я ее выключила.

– Давай выбираться отсюда.

Ноги Беллы шатаются, как ходули. Яков помогает ей встать и закидывает ее руку себе на плечо, почти волоча ее к лестнице в подвал.

– Ты уверена, что в порядке? Я думал… думал…

– Все хорошо, любимый. Я в порядке.

17 октября 1944 года. «[Варшава] должна исчезнуть с лица земли и служить только транспортной станцией для вермахта. Не должно остаться камня на камне. Все здания до единого разрушить до основания» (шеф СС Генрих Гиммлер на совещании офицеров СС).

Глава 49

Мила

Пригород Варшавы, оккупированная Германией Польша

конец сентября 1944 года

С начала августа, когда на Варшаву начали падать бомбы, прошло почти восемь недель. Когда упала первая, Мила подумывала одолжить машину, чтобы забрать Фелицию из монастыря во Влоцлавеке, но понимала, что не доберется туда. По крайней мере живой. Варшава превратилась в гигантское поле боя. Все попрятались. Окружившие город немцы сидели в бункерах, готовые атаковать, как только Армия Крайова покажет слабость. Покинуть город было невозможно. Поэтому она побежала на квартиру к Халине, в центре города на улице Ставки, где дни и ночи напролет, сбившись в кучу с сестрой и Адамом в подвале их дома, они в темноте слушали, как над ними уничтожают город.

Раз в неделю или около того друг из подполья приносил небольшой сверток с едой и новости. Все они были неутешительными: поляков превосходили числом, им не хватало оружия; в Воле убили десять тысяч жителей, в Старом городе – семь тысяч; десятки тысяч увезли в лагеря смерти; не пощадили даже больных – были убиты почти все пациенты Вольской больницы. Осада продолжалась, и Армия Крайова начала отчаиваться.

– Сталин прислал подкрепление? – спрашивал Адам каждый раз, когда ему приносили новости от подполья.

Ответ всегда был отрицательный – никаких признаков помощи от русских. Бомбежки продолжались, и постепенно когда-то процветающая столица Польши исчезала. Через неделю была разрушена треть города, потом половина, потом две трети.

Разлука с дочерью убивает Милу. Она не знает, подвергся ли Влоцлавек бомбардировкам, и не додумалась спросить, есть ли в монастыре бомбоубежище. Еды мало, аппетита еще меньше, и брюки начали спадать с талии. Она застряла. И с каждым проходящим днем – она насчитала пятьдесят два – ее отчаяние растет. Кажется, что каждые несколько минут пол ходит ходуном, когда стальные бомбы обрушиваются на землю, разрывая на куски дома, магазины, школы, церкви, мосты, машины и людей. И она ничего не может сделать, только слушать и ждать.

Глава 50

Халина

Тюрьма Монтелюпих, Краков, оккупированная Германией Польша

7 октября 1944 года

Халину вырывает из сна металлический щелчок ключа в замке и звук скребущей по бетонному полу решетки, когда дверь в камеру рывком открывается. Она прищуривает незаплывший глаз.

– Бжоза! – брызжет слюной Бетц. – Вставай. Быстро.

Халина медленно встает, стараясь дышать ровно, несмотря на резкую боль в спине. За четыре дня заключения ее допрашивали более десяти раз. И после каждого допроса она возвращалась в камеру с новыми синяками, каждый из которых был более фиолетовым, чем предыдущий. Она на грани. Но знает, что должна проглотить боль, унижение, кровь, капающую из носа, лба, верхней губы. Нельзя сломаться. Ей хватает ума понять, что те, кто сдался, не возвращаются. И она отказывается делать последний вдох в этой богом забытой тюрьме. Она не может позволить – и не даст – гестапо победить.

Халину задержали через несколько дней после того, как генерал Бур выбросил белый флаг, объявив, что восстание в Варшаве закончено. Войска Сталина, стоявшие недалеко от города, так и не прибыли; после шестидесяти трех дней боев Армия Крайова была вынуждена сдаться. Второго октября, впервые за много месяцев, в городе стало тихо. Когда Халина вышла на улицу, контуженная, грязная и полумертвая от голода, Варшаву, все еще охваченную огнем, было не узнать. Их дом был одним из двух уцелевших на улице Ставки. Остальные уничтожили. Некоторые снесло наполовину, и было видно квартиры, в которых унитазы, изголовья кроватей, фарфор, чайники и кушетки беспорядочно перемежались с искривленным металлом и кирпичом. Но большая часть походила на оболочки, пустые внутри, словно выпотрошенная рыба. Халина пробиралась по городу в попытках отыскать Якова и Франку – задача почти невозможная, поскольку большинство дорог стали непроходимы. Сначала она пришла к дому Франки и упала на колени, потому что дома не было. Она не нашла никаких следов Франки, ее родителей и брата. Через час, добравшись наконец до дома Якова, она обнаружила, что он тоже разрушен. И чуть не потеряла сознание, когда из-под обломков выбрался Яков, а следом за ним Белла. Они выжили. Но тоже оголодали.

К тому времени Халина почти ничего не соображала. Франка с семьей пропала. Халина знала, что не сможет покинуть Варшаву, не попытавшись отыскать их. Но им с Адамом, Яковом и Беллой самим угрожала опасность. Они были голодны и сломлены, а скоро зима. Перед восстанием работодатель Халины, герр Ден, сказал ей, что запросил перевод в Краков.

– Если вам что-нибудь понадобится, найдите меня в банке в центре города, на площади Клепарский рынок, – сказал он.

У Халины не оставалось другого выхода, кроме как обратиться к нему за помощью. Адам, конечно, возражал, сказав, что Халине небезопасно ехать в Краков одной. Но она настаивала. В Варшаве еще функционировала подпольная ячейка, и Адам был нужен им как никогда. А еще была Мила, которая впала в панику из-за невозможности добраться до Фелиции.

– Если ты останешься, то поможешь Миле добраться до Влоцлавека и сможешь продолжать поиски Франки, – сказала Халина. – Пожалуйста, со мной все будет хорошо.

Она пообещала, что сразу же вернется, с деньгами, которых хватит, чтобы пережить зиму. В конце концов Адам согласился. Тогда, отдав свое пальто еврейскому подростку в обмен на мешок картошки, чтобы остальным было что есть в ее отсутствие, Халина отправилась в Краков.

Однако на следующий же день ее хорошо продуманный план внезапно оборвался на железнодорожном вокзале Кракова, когда через несколько мгновений после выхода из поезда ее арестовали. Сотрудника гестапо, который ее арестовал, не интересовала ни ее история, ни возможность связаться с герром Деном, чтобы ее подтвердить.

– Тогда разрешите мне телеграфировать мужу, – сказала Халина, даже не пытаясь скрыть гнев.

И снова гестаповец ее проигнорировал. Через час ее провезли в полицейской машине через центр Кракова к печально известной тюрьме Монтелюпих. Проходя в ворота из красного кирпича, она подняла глаза на колючую проволоку и битые стекла вокруг здания и поняла, что не вернется в Варшаву. По крайней мере в ближайшее время. И что Адам сойдет с ума от горя.

– Бжоза!

– Иду, – кряхтит Халина.

Она хромает к двери, перешагивая через ноги и руки.

На удивление, из почти трех десятков женщин, что сидят в камере, евреек всего несколько, по крайней мере о которых она знает. Она одна из четырех, может, пяти. Похоже, большинство заключенных в женской камере Монтелюпиха – воровки, контрабандистки, шпионки, члены различных организаций сопротивления. Согласно гестапо, ее вина в ее вере. Но она никогда этого не признает. Ее религия никогда не будет преступлением.

– Убери свои лапы, – рычит она, когда Бетц запирает за ними дверь камеры и заламывает одну руку ей за спину, толкая по коридору впереди себя.

– Заткнись, Голди.

Сначала Халина думала, что получила такое прозвище за свои светлые волосы, но быстро поняла, что это из-за желтых звезд, которые заставляли носить евреев в Европе.

– Я не еврейка.

– Твой друг Пинкус говорит иначе.

Сердце Халины колотится о ребра. Пинкус. Откуда они знают его имя? Пинкус – еврейский мальчишка, у которого она выменяла картошку на пальто перед отъездом из Варшавы. Должно быть, его поймали, и он выдал ее имя в надежде, что это как-то поможет ему. Она проклинает его глупость.

– Я не знаю никакого Пинкуса.

– Пинкус, еврей, который взял твое пальто. Он утверждает, что знает тебя. Утверждает, что ты не та, за кого себя выдаешь.

«Пинкус, бесхребетное ты дерьмо».

– Зачем еврею выдавать другого еврея? – фыркает Халина.

– Это происходит все время.

– Ну, я сказала вам, что не знаю этого человека. Он врет. Он скажет вам что угодно, чтобы спасти свою жизнь.

В забрызганной кровью камере без окон, которую гестапо предназначило для допроса, она повторяет то же самое объяснение, снова и снова, на этот раз двум громилам, которых знает по прошлым допросам – одного по жуткому шраму над глазом, другого – по хромоте.

– Ты отдала ему свое пальто, – орет тот, что со шрамом. – Если ты полька, как утверждаешь, зачем тебе иметь дела с евреем?

– Я не знала, что он еврей! – встает в позу Халина. – Я не ела несколько недель. Он предложил картошку. Что мне было делать?

Внезапно ее ноги отрываются от пола, ее поднимают за шкирку и швыряют о стену.

– Я не знала, что он еврей, – хрипит она.

Ее лоб с треском врезается в стену.

– Хватит врать!

Боль ослепляет. Тело Халины не слушается.

– Вы… что, не видите? – зло говорит она. – Это месть! Евреи… пытаются отомстить… полякам!

Снова треск, по носу стекает что-то теплое, во рту резкий вкус крови. «Нельзя сдаваться».

– Он поклялся могилой матери, – шипит один из гестаповцев. – Что ты скажешь на это?

– Евреи… нас ненавидят, – удар. Она говорит сквозь зубы, вжимаясь одной щекой в стену. – Всегда ненавидели… это расплата!

Пощечина. Приглушенный хруст челюсти.

– Посмотри на себя… ты выглядишь как еврейка!

Дыхание Халины тяжелое, влажное.

– Не… оскорбляйте… меня. Посмотрите на себя… на своих женщин. Блондинки… с голубыми… глазами. Они еврейки?

Хрясь. Снова ее череп о стену. Теперь кровь заливает ресницы и щиплет глаза.

– Почему мы должны тебе верить?

– А почему нет? Мои… мои документы не врут! И… мой начальник тоже… герр Ден. Позвоните ему. Он в банке на Клепарском рынке. Я вам говорила… я ехала на встречу с ним, когда вы, сволочи, меня арестовали.

Эта часть ее истории, конечно, правда.

– Забудь про Дена. Он нам ни к чему, – шипит хромой.

– Тогда свяжитесь с моим мужем.

– Нам нужна только ты, Голди, – кричит гестаповец со шрамом. – Ты говоришь, что полька. Тогда прочти «Отче наш»!

Халина качает головой, изображая раздражение и мысленно благодаря родителей за то, что решили отправить ее в польскую гимназию, а не одну из радомских еврейских школ.

– Опять. Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое…

– Хорошо, хорошо, достаточно.

– Позвоните моему начальнику, – умоляет обессиленная Халина.

Он – единственная оставшаяся у нее карта, ее последняя надежда. Интересно, они хотя бы пытались? Может быть, герр Ден застрял в Варшаве во время восстания и не добрался до Кракова. Или, может быть, они позвонили, а ему надоело ручаться за нее. Но он казался таким уверенным: «Приезжайте в Краков. Найдите меня, я помогу». Она пыталась. И теперь она здесь. И недели не прошло, а ее тело уже искалечено. Она не знает, сколько еще таких допросов сможет вынести. Она слышала от одной из новеньких заключенных в женской камере, что Варшава до сих пор дымится. Она постоянно волнуется за Адама, который придет в отчаяние, если она не вернется, за Милу, которая была едва жива, когда Халина уезжала, за Франку, но больше всего она волнуется за родителей. Горские ждут деньги каждый месяц за то, что прячут ее родителей, и уже почти два месяца ничего не получали. Можно ли рассчитывать на их доброту? Она видела их скромный дом, они себя-то едва могут прокормить. Халина невольно представляет, как Альберт выводит ее родителей из дома, не глядя им в глаза: «Извините, мне бы хотелось, чтобы вы могли остаться, но либо вы уходите, либо мы все умрем с голода». Конечно, со временем Горские решат, что она мертва. Семья решит, что она мертва.

«Я вернусь к вам», – молча обещает она, отчасти себе, а отчасти Адаму и родителям, если вдруг они слушают, пока ее наконец ведут обратно в камеру.

Глава 51

Мила

Пригород Варшавы, оккупированная Германией Польша

октябрь 1944 года

Ехать до монастыря пришлось в два раза дольше, чем обычно. Многие улицы непроходимы, и Мила вынуждена долго объезжать их. Все, что когда-то выглядело знакомым по пути, исчезло: бочарная фабрика в Юзефине, кожевенный завод в Мщонуве – вокруг только бесконечное лоскутное одеяло из развалин.

Мила наклоняется вперед, прищурившись, смотрит в лобовое стекло украденного автомобиля. Они с Адамом нашли его лежащим на боку в квартале от дома Халины, понадобилось шесть человек, чтобы перевернуть его обратно на колеса. Адам помог ей завести его с толкача. Всех четырех окон не было, но это неважно. Бензобак, по счастливой случайности, оказался еще на четверть полон – как раз достаточно, чтобы доехать до монастыря и обратно.

Она нервно барабанит большими пальцами по рулю, осматривая развалины перед собой. Должно быть, она приехала не туда. Перепутала поворот? Она много недель плохо спала, вполне возможно, что она заблудилась. Монастырь должен быть здесь, впереди, она может поклясться, что… и затем взгляд ловит что-то черное, торчащий из земли обломок. К горлу подступает рвота, когда она узнает в обломке бывшую грифельную доску. Она в нужном месте. Просто монастыря нет. Он исчез. Его разнесло на куски.

Ничего не соображая, Мила выходит из машины, не заглушив двигатель, и бежит по участку земли, где в последний раз видела дочь, перепрыгивая через валяющиеся кирпичи и сломанные перекладины забора в высокой траве. Заметив перевернутый вверх тормашками маленький стул, она падает на колени. Рот широко открыт, но она не может дышать, теряет сознание. А потом ее крики, словно ножи, пронзают октябрьское небо, с каждым отчаянным вздохом становясь все надрывнее.

– Пани, пани.

Милу трясет молодой человек. Она едва слышит его, несмотря на то что он стоит на коленях рядом.

– Пани.

Мила чувствует ладонь на своем плече. В горле дерет, щеки залиты слезами, а голос в голове безжалостно произносит: «Посмотри, что ты наделала! Ты не должна была оставлять ее здесь!». Ее сердце пульсирует, словно пронзенное дротиком.

Мила поднимает глаза, моргает, прикладывает руку к груди, другую – ко лбу. Кто-то выключил двигатель машины.

– Там есть подвал, – объясняет молодой человек. – Я много дней пытаюсь добраться до них. Меня зовут Тимотеуш. Моя дочь Эмилия тоже там. А ваша?..

– Фелиция, – шепчет Мила, от отчаяния позабыв, что в монастыре ее дочь звали Барбарой.

– Идемте, поможете мне, еще есть надежда.

Мила с Тимотеушем по очереди разбирают обломки на том месте, где когда-то стоял монастырь.

– Видите, – объясняет Тимотеуш, показывая пальцем, – это похоже на лестницу. Если мы ее расчистим, то, может быть, найдем дверь в бункер.

Они работают почти два часа, когда Тимотеуш останавливается, встает на колени и прижимается ухом к земле.

– Я что-то слышу! А вы слышите?

Мила падает на колени и, затаив дыхание, прислушивается. Но через несколько мгновений качает головой.

– Я ничего не слышу. На что был похож звук?

– Похоже на стук.

Пульс Милы учащается. Они встают и снова раскидывают обломки, на этот раз с новыми силами, ниточкой надежды. И вот, наклонившись за бетонным блоком, Мила замирает. Вот он. Звук. Да, стук, идущий у нее из-под ног.

– Я слышу! – ахает она. Она прижимается лицом к развалинам и кричит как можно громче: – Мы вас слышим! Мы здесь! Мы идем за вами!

В ответ на ее крики раздается новый стук. Приглушенный крик. На глаза моментально наворачиваются слезы.

– Это они.

Она одновременно и рыдает, и смеется, а потом напоминает себе, что стук может означать что угодно. Он может означать единственного выжившего.

Теперь они работают быстрее, Мила смахивает с щек слезы и пот, Тимотеуш тяжело дышит, сосредоточенно сведя брови. Они расцарапали руки до крови. Мышцы спины сводит спазмами. Они прерываются лишь на минуту или две, не больше, и переговариваются, чтобы не воображать худшее.

– Сколько лет Эмилии? – спрашивает Мила.

– Семь. А Фелиции?

– В ноябре будет шесть.

Мила спрашивает, где живет Тимотеуш, но обходит стороной вопрос о матери Эмилии в надежде, что он не станет расспрашивать про отца Фелиции.

Они очистили лестницу наполовину, когда солнце заходит, а значит, у них остался максимум час при свете. Однако оба знают, что не уйдут, пока не освободят лестницу.

– Я принес фонарик, – говорит Тимотеуш, словно читая мысли Милы. – Мы вытащим их оттуда. Сегодня.

Когда они наконец добираются до двери бункера, над головами горят звезды. Мила думала, что тот, кто стучал раньше, будет и дальше кричать, пытаться связаться, но после первого контакта не слышала ничего, ни звука. И внезапно ее пугают не завалы, не темнота или как им взломать дверь, а тишина. Наверняка тот, кто внутри, уже слышит их, так почему молчит? Сжимая фонарик обеими дрожащими руками, она светит на ручку двери, едва глядя, как Тимотеуш рывком открывает ее.

– Вы в порядке? – спрашивает он.

Мила не уверена, что в состоянии пошевелиться.

– Кажется, да, – шепчет она.

Тимотеуш берет ее за руку.

– Идемте, – говорит он, и они вместе шагают в темноту.

Мила светит узким лучом на метр впереди, и они молча бредут внутрь. Сначала не видно ничего, кроме цементного пола, усеянного трещинами и пылью. Но затем в круг света попадают следы ног, и в следующую секунду Мила вздрагивает, услышав голос совсем недалеко от них. Это мать-настоятельница.

– Мы здесь.

Мила направляет фонарик в сторону голоса. Там, вдоль дальней стены бункера, она различает очертания тел, больших и маленьких. Маленькие по большей части лежат не шевелясь. Несколько садятся, трут глаза. «Беги к ним! – кричит сердце Милы. – Найди ее! Она здесь, должна быть». Но она не может. Ноги приросли к полу, а легкие отказываются вдыхать воздух, который вдруг пахнет экскрементами и чем-то еще, чем-то ужасным. Смертью, понимает Мила. Здесь пахнет смертью. Мысли несутся с бешеной скоростью. Что, если Фелиции здесь нет? Что, если она была на улице, когда начали бомбить? Или что, если она здесь, но среди тех, кто не двигается? Слишком больная, чтобы встать, или хуже?..

– Идемте, – подталкивает ее Тимотеуш, и Мила идет рядом с ним, не в состоянии вдохнуть.

Кто-то кашляет. Они ковыляют к матери-настоятельнице, которая так и сидит, явно не в состоянии подняться. Подойдя к ней, Мила освещает фонариком остальных. Здесь по меньшей мере дюжина тел.

– Мать-настоятельница, – шепчет Мила. – Я Мила… мама Фелиции… то есть Барбары. И… и Тимотеуш…

– Отец Эмилии, – подсказывает Тимотеуш.

Мила светит на себя и Тимотеуша.

– Дети. Они…

– Папа? – раздается из темноты тихий испуганный голосок, и Тимотеуш застывает.

– Эмилия!

Он падает на колени перед дочерью, которая исчезает в его объятиях. Они оба плачут.

– Простите, что не добрались до вас раньше, – шепчет Мила матери-настоятельнице. – Как… как долго…

– Мамусю.

Фелиция. Мила быстро проводит лучом фонаря по стене тел, пока наконец он не падает на ее дочь. Она моргает, борясь со слезами. Фелиция силится встать. В свете фонарика ее глазницы на маленьком личике кажутся слишком запавшими, и даже издалека Мила видит, что щеки и шея дочери покрыты жуткими волдырями.

– Фелиция!

Мила сует фонарик в руку матери-настоятельнице и бежит к дочке.

– Моя дорогая.

Она опускается на колени рядом с Фелицией и берет ее на руки, подхватив под шею и ноги. Девочка почти ничего не весит. Она горячая. Слишком горячая, понимает Мила. Фелиция что-то бормочет. Болит, говорит она, но ей не хватает слов или сил объяснить, что именно. Мила осторожно укачивает ее.

– Я знаю. Прости меня. Мне так жаль. Теперь я здесь, любимая. Ш-ш-ш. Я здесь. Все хорошо. Все будет хорошо, – повторяет она, баюкая горячую дочку на ручках, как младенца.

Кто-то за спиной обращается к ней. Тимотеуш.

– Я знаю доктора в Варшаве. Вам нужно к нему, – мягко, но настойчиво говорит он. – Срочно.

17 января 1945 года. Советские войска занимают Варшаву. В этот же день немцы отступают из Кракова.

18 января 1945 года. В связи с наступлением союзных войск Германия предпринимает отчаянную попытку эвакуировать Аушвиц и лагеря вокруг него. Около 60 000 узников отправляют пешком в город Водзислав на юго-западе Польши. Позднее это назовут «маршем смерти». Тысячи людей убивают перед маршем, и больше 15 000 погибают в пути. Из Водзислава оставшихся в живых узников поездами отправляют в концентрационные лагеря Германии. В следующие недели и месяцы такие же марши выйдут из лагерей Штуттгоф, Бухенвальд и Дахау.

Глава 52

Халина

Тюрьма Монтелюпих, Краков, оккупированная Германией Польша

20 января 1945 года

Переливающийся всеми цветами радуги луч света проникает в камеру сквозь малюсенькое зарешеченное окошко в трех метрах над головой, освещая квадрат бетона на противоположной стене. По его положению Халина понимает, что день подходит к концу. Скоро стемнеет. Она закрывает глаза, веки тяжелые от изнеможения. Прошлой ночью она совсем не спала. Сначала она винила во всем холод. Ее одеяло ветхое, а соломенный тюфяк совсем не защищает от леденящего январского холода, идущего от пола. Но даже по стандартам Монтелюпиха ночь была беспокойной. Кажется, каждые несколько минут ее будили пронзительные крики в камере этажом выше или чьи-то рыдания дальше по коридору. Страдания удушают; кажется, что они поглотят ее в любую секунду.

Число сокамерниц Халины сократилось с тридцати двух до двенадцати. Группу тех, в ком признали евреек, забрали несколько месяцев назад. Другие появлялись и исчезали каждый час. На прошлой неделе привели женщину, обвиняемую в шпионаже в пользу Армии Крайовой. Через два дня ее выволокли из камеры до рассвета, а когда солнце начало вставать, Халина услышала вопль, а затем треск выстрелов – женщина так и не вернулась.

Свернувшись на боку, зажав ладони между коленей, она балансирует на грани сна, иногда улавливая шепот двух сокамерниц на соседних тюфяках.

– Что-то происходит, – говорит одна из них. – Они ведут себя странно.

– Да, – соглашается вторая. – К чему бы это?

Халина тоже заметила перемены. Немцы ведут себя по-другому. Некоторые, как Бетц, испарились, что для нее подарок судьбы – ее уже несколько недель не вызывали на допрос. Охранники, которые теперь подходят к двери забрать заключенную или выдать оловянную миску с водянистым супом, в те короткие мгновения, что она их видит, выглядят спешащими. Рассеянными. Даже нервничающими. Ее сокамерницы правы. Что-то происходит. Ходят слухи, что немцы проигрывают войну. Что Красная армия входит в Варшаву. Могут слухи оказаться правдой? Халина постоянно думает о скрывающихся родителях, об Адаме, Миле, Якове и Белле, которые, предположительно, до сих пор в Варшаве. О Франке и ее семье. Получилось ли у Адама отыскать их? Неужели Варшаву скоро освободят? Будет ли Краков следующим?

Открывается дверь.

– Бжоза!

Халина вздрагивает. Она садится, затем медленно встает, все тело затекло, и идет через камеру.

От немца у двери разит несвежим алкоголем. Он крепко сжимает ее локоть, пока они идут по коридору, но вместо поворота направо, к допросной, он толкает дверь на лестницу – ту самую лестницу, по которой она спустилась почти четыре месяца назад, в октябре, когда ее впервые вели в утробу женской части Монтелюпих.

– Herauf, – приказывает немец, отпустив ее локоть. Наверх.

Халина хватается за металлические перила, крепко сжимая их с каждым шагом из-за страха, что ноги ее не удержат. На верхней площадке ее проводят в другую дверь, а затем по длинному коридору в кабинет, на непрозрачной стеклянной двери которого черными буквами написано «Hahn». За столом сидит мужчина – герр Хан, предполагает Халина, – в форме полиции безопасности с двойной молнией на петлицах. Он кивает, и в ту же секунду дрожащую Халину оставляют в дверях одну.

– Садитесь, – говорит Хан на немецком, глядя на деревянный стул напротив своего стола.

У него уставшие глаза, а волосы в некотором беспорядке.

Халина осторожно опускается на краешек стула, мысленно гадая, как именно гестапо планирует ее убить, будет ли это быстро или придется мучиться. Узнают ли когда-нибудь родные, если они еще живы, о ее участи?

Хан подвигает по столу лист бумаги.

– Фрау Бжоза. Ваши документы об освобождении.

Мгновение Халина таращится на него. А потом на документы.

– Фрау Бжоза, похоже, ваш арест был необоснованным.

Она поднимает глаза.

– Мы несколько месяцев пытались связаться с вашим боссом, герром Деном. Оказалось, что его банк закрылся. Но мы наконец нашли его, и он подтвердил, что вы та, за кого себя выдаете. – Хан крепко сцепляет пальцы. – Похоже, произошла ошибка.

Халина выдыхает. По позвоночнику ползет закипающий гнев, пока она смотрит на мужчину перед собой. Она провела в заключении почти четыре месяца, ее били и морили голодом. Она непрерывно беспокоилась о семье. И что теперь? Равнодушное извинение? Она в ярости открывает рот, но слова не идут. Вместо этого она сглатывает. И когда ее накрывает облегчение, смягчая гнев, у нее кружится голова. Кабинет вращается. Впервые в жизни у нее нет слов.

– Вы свободны, – говорит Хан. – Можете забрать свои вещи перед выходом.

Халина моргает.

– Вы понимаете? Вы можете идти.

Она упирается обеими руками в подлокотники стула и встает.

– Спасибо, – шепчет Халина, обретя равновесие.

«Спасибо, – шепчет она, на этот раз мысленно, – герр Ден». Он снова это сделал. Спас ей жизнь. Она не знает, сможет ли когда-нибудь отплатить ему. Ей нечего дать ему. Как-нибудь, когда-нибудь она найдет способ. Но сначала нужно связаться с Адамом. «Прошу, пусть он будет жив. Пусть семья будет жива».

В тюремной конторе она забирает свою сумочку и одежду и идет в уборную переодеться. Блузка и юбка кажутся коже роскошью, но внешний вид повергает ее в шок.

– О боже, – шепчет Халина, заметив свое отражение в зеркале над раковиной.

Глаза красные, кожа под ними цвета баклажана. Синяки на скулах побледнели до бледно-зеленого, но порез над правой бровью, широкий и покрытый черной коркой, вокруг которой кожа покраснела от воспаления, выглядит страшно. Волосы просто катастрофа. Наклонившись над раковиной, Халина складывает ладони ковшиком и умывается. Наконец она достает из сумочки заколку и, несколько раз расчесав пальцами белокурую прядь, закалывает ее сбоку в попытке прикрыть рану над бровью.

Сложив потрепанный тюремный комбинезон, она кладет его на пол, потом роется в сумочке, где каким-то чудом находятся часы и бумажник. Денег, которые предназначались Горским, конечно же, нет. Но ее фальшивое удостоверение на месте. Разрешение на работу. Карточка с адресом Дена. И – сердце уходит в пятки, когда она чувствует его под мягкой подкладкой, – удостоверение Адама. Его настоящее удостоверение. С настоящей фамилией – Эйхенвальд. Халина и Адам обменялись своими удостоверениями в начале войны, вскоре после свадьбы. Это была идея Адама.

– Никогда не знаешь, когда они могут снова понадобиться, – сказал он, – а до тех пор лучше не давать никому шанса найти их у нас.

Халина распорола подкладку сумочки и зашила удостоверение Адама под нее. У нее не было времени достать его после ареста, перед тем как сдать сумку гестапо. Немцы его не нашли. Вздохнув от облегчения из-за их оплошности, Халина покидает тюрьму так быстро, как только позволяют распухшие суставы.

На улице январский ветер хлещет в лицо. Булыжную мостовую покрывают пятна снега и льда. Она приехала в начале октября, когда погода еще была относительно теплой, к тому же, отдала свое зимнее пальто Пинкусу. Ее легкий плащ не справляется с зимним холодом. Халина поднимает воротник и сует руки в карманы, недовольно щурясь на яркое солнце. Не обращая внимания на режущий щеки ветер и стреляющую боль в коленях, она быстро идет, стремясь как можно больше увеличить расстояние между собой и Монтелюпих и обдумывая, что делать дальше.

На улице Каменной она останавливается возле газетного киоска и в первый раз после выхода из тюрьмы понимает, что не видела на улицах ни одного немца. Она просматривает газеты, с восторгом читая, что три дня назад советские войска взяли Варшаву. Что нацисты начали отступать из Кракова. Что во Франции немцы покидают Арденны. Это хорошие новости! Может быть, гулявшие по Монтелюпих слухи, правда, может быть, скоро война закончится.

Халина высматривает в небольшой толпе собравшихся около киоска поляков кого-нибудь, кто мог бы направить ее по адресу герра Дена. Хан сказал, что банк закрылся, но, может быть, в связи с отступлением немцев его снова открыли. Ведь они же смогли с ним связаться. Если его нет в банке, ей придется разузнать его домашний адрес. Она пойдет к нему. Поблагодарит. Пообещает возместить расходы, а потом попросит взаймы. Только чтобы хватило на еду и проезд до Варшавы, где она найдет свою семью невредимой.

Глава 53

Халина и Адам

Вилянув, оккупированная Советами Польша

февраль 1945 года

– Вот здесь налево, – говорит Халина, и Адам поворачивает «Фольксваген» на узкий проселок, ведущий к домику Горских.

– Спасибо, что поехал, – добавляет она.

Сидящий за рулем Адам смотрит на нее и кивает.

– Не за что.

Халина кладет руку ему на колено, глубоко признательная сидящему рядом мужчине. Она никогда не забудет тот день, когда вернулась из Кракова в свою квартиру в Варшаве, где он ждал ее. Мила, Фелиция, Яков и Белла тоже были там. Ее чувства, когда она увидела их, своих родных, не поддаются описанию. Однако эйфория испарилась, когда Адам сказал, что ничего не знает про Франку и ее семью. Они все еще не нашлись. Его собственные родители, два брата и сестра с двухлетним сыном тоже пропали, вскоре после того как Халина уехала в Краков. Адам отчаянно пытался найти их, но безуспешно, и Халина чувствовала, как он страдает.

Сначала она пожалела, что попросила его поехать с ней в Вилянув, но понимала, что он ни за что не отпустит ее одну и что, если она приедет в пустой дом или Горские сообщат ей плохие новости, у нее не будет сил вернуться в Варшаву.

Адам останавливает «Фольксваген», и Халина смотрит на домик Горских сквозь запыленное лобовое стекло. Он выглядит поврежденным, как будто его потрепала война. На крыше не хватает с десяток досок, а белая краска начала облезать со ставней, как кора с березы. На ведущей к двери дорожке из голубого сланца проросли сорняки. У Халины скручивает желудок. Дом выглядит заброшенным. Адам сказал, что зимой дважды писал Горским, чтобы проверить, как у них дела, обещая прислать деньги, как только появится возможность, но ответа так и не получил.

Халина проводит пальцами по безобразному шраму над бровью, а потом убирает руку в карман, где лежит конверт со злотыми – половина суммы, которую одолжил ей герр Ден, когда она наконец-то нашла его в Кракове. Семь месяцев прошло с тех пор, как она отвозила Горским деньги, как в последний раз видела родителей, и она изо всех сил старается не бояться, что худшие из ее кошмаров сбылись.

– Только будьте там, – шепчет Халина, отгоняя ужасные сценарии, придумывать которые поднаторел ее мозг: что Горские, не имея средств, были вынуждены оставить ее родителей на железнодорожном вокзале на произвол судьбы с фальшивыми удостоверениями; что сестра Марты, шныряя вокруг, обнаружила ложную стену за книжным стеллажом и пригрозила выдать Альберта за укрывательство евреев, если он от них не избавится; что сосед увидел на заднем дворе развешенное для просушки белье ее родителей, подозрительно большее по размеру, чем у Горских, и донес на них в «Синюю полицию»; что неожиданно явились гестаповцы и обнаружили ее родителей до того, как они успели спрятаться в тайнике. Варианты были бесконечны.

Адам выключает двигатель. Халина набирает воздуха в грудь и выдыхает через приоткрытые губы.

– Готова? – спрашивает Адам.

Халина кивает.

Она вылезает из машины и идет вперед, ведя Адама вокруг дома. У двери она поворачивается и качает головой.

– Не знаю, смогу ли.

– Сможешь, – говорит Адам. – Хочешь, я постучу?

– Да, – шепчет Халина. – Два раза. Стучи два раза.

Адам тянется мимо нее, а Халина переводит взгляд с двери на свои ноги, на линию крошечных черных муравьев, марширующих через каменный порог. Адам дважды стучит в дверь и берет Халину за руку. Халина задерживает дыхание и слушает. Где-то за спиной кричит дикий голубь. Лает собака. Ветер шуршит похожей на чешуйки листвой кипариса. И, наконец, шаги. Если шаги принадлежат Горским, их лица скажут все, понимает Халина, теперь с ожиданием глядя на дверную ручку.

Дверь открывает Альберт, еще более худой и серый, чем в их последнюю встречу. Увидев ее, он вскидывает брови.

– Это вы! – говорит он и прижимает руку ко рту, недоверчиво качая головой. – Халина, – говорит он сквозь пальцы. – Мы думали…

Халина заставляет себя посмотреть ему в глаза. Она открывает рот, но не может ничего произнести. Ей не хватает смелости спросить у него то, что нужно. Она ищет ответ в его глазах, но видит только удивление от того, что она у его порога.

– Пожалуйста, заходите, – говорит Альберт, жестом приглашая их в дом. – Я так волновался, узнав про Варшаву. Такое разорение. Как вы…

Адам представляется, Альберт закрывает дверь, и в то же мгновение их поглощает темнота.

– Вот, – говорит Альберт, включая лампу. – Здесь ужасно темно.

Моргая, Халина высматривает в комнате признаки, любой знак присутствия своих родителей, но все так же, как она помнит. Голубая керамическая ваза на подоконнике, зеленая обивка «пейсли» на кресле в углу, Библия на дубовом приставном столике рядом с диваном – ничего необычного. Она переводит взгляд на книжный стеллаж с невидимыми колесиками у противоположной стены.

Альберт прочищает горло.

– Точно, – говорит он, подходя к полкам.

Халина сглатывает. Проблеск надежды.

– Когда я увидел вашу машину и не узнал ее, – говорит Альберт, аккуратно отодвигая стеллаж вдоль кедровой стены, – то подумал, что им лучше спрятаться. На всякий случай.

«Им лучше спрятаться».

Альберт стучит по стене в том месте, где были полки.

– Пан и пани Курц, – тихо зовет он.

Щеки Халины неожиданно горят. Кожу покалывает от ожидания. Позади Адам кладет ладони ей на плечи и наклоняется, так что его подбородок задевает ее ухо.

– Они здесь, – шепчет он.

Под полом движение. Халина напряженно прислушивается – к приближающемуся шарканью, приглушенному звуку кожаных подошв по дереву, щелчку открывающейся щеколды.

И вот они выходят. Сначала отец, потом мама. Щурясь, они вылезают, сначала скрючившись, из тайника Горских в ярко освещенную комнату. Странный звук вырывается изо рта Нехумы, когда она выпрямляется и видит перед собой Халину. Альберт отходит в сторону, и женщины бросаются друг к другу.

– Халина, – шепчет Сол.

Он обхватывает руками обнимающихся жену и дочь и закрывает глаза, уткнувшись носом между их макушками. Так они стоят довольно долго, слившись в одно целое, тихо плача, пока наконец не разъединяются, вытирая глаза. Сол кажется удивленным, заметив Адама.

– Пан Курц, – кивает Адам, улыбаясь. Когда он в последний раз видел своего теперь уже тестя, они с Халиной еще не были женаты.

Сол смеется, протягивает руку и обнимает Адама.

– Пожалуйста, сынок, – говорит он, и морщинки окружают глаза, – зови меня Сол.

Часть третья

8 мая 1945 года. День Победы. Германия капитулирует, и в Европе объявлена победа союзников.

Глава 54

Семья Курцей

Лодзь, Польша

8 мая 1945 года

Адам возится со шкалой настройки радио, пока в динамиках не раздается голос.

– Через несколько минут, – говорит диктор на польском языке, – мы будем передавать прямую трансляцию из Белого дома в Соединенных Штатах. Оставайтесь с нами.

Халина открывает окно гостиной. Бульвар внизу совершенно пуст. Похоже, все собрались вокруг своих приемников, чтобы услышать новости, которые в Лодзи – во всей оккупированной Европе, да во всем мире, если уж на то пошло, – ждали больше пяти лет.

Решение Халины перевезти семью в Лодзь было продиктовано практичностью. Некоторое время они перебивались в Варшаве, но город, точнее то, что от него осталось, стал непригоден для жизни. Они обсуждали возвращение в Радом и даже решились съездить туда и переночевать у Собчаков, но обнаружили, что квартира на Варшавской улице и магазинчик родителей теперь принадлежат полякам. Халина не была готова встретить на пороге своего старого дома незнакомцев – незнакомцев, которые хмуро смотрели на нее и заявляли, что не собираются уходить, которым хватило наглости считать, что то, что когда-то принадлежало ее семье, теперь принадлежит им.

Эта встреча так разозлила Халину, что она пришла в ярость, и Адаму пришлось взывать к ее здравому смыслу, напомнив, что война еще не закончилась, что они еще выдают себя за арийцев и скандал только привлечет ненужное внимание. Она покинула Радом с разбитым сердцем, но решила найти город, где они могли бы устроиться, по крайней мере до конца войны – город с достаточно развитой промышленностью, чтобы можно было найти работу и квартиру для проживания того, что осталось от семьи, включая ее родителей, которых на уговорила остаться в Вилянуве до официального окончания войны. Халина слышала, что в Лодзи есть квартиры, работа и отделение Красного Креста. И действительно, когда они приехали, то довольно быстро нашли жилье. Городское гетто ликвидировали позже других, поэтому в старом еврейском квартале остались сотни пустующих квартир, а поляков было слишком мало, чтобы занять их. Мысли о том, что случилось с семьями, которые жили в этих квартирах раньше, вызывали тошноту, но Халина знала, что они не могут позволить себе снимать жилье в центре. Она выбрала две квартиры по соседству, самые просторные из тех, что смогла найти. Там отсутствовала половина мебели, но пустующих квартир было так много, что она смогла собрать достаточно там и сям, чтобы сделать их пригодными для жилья.

Семья молчит, пока Яков ставит полукругом пять стульев около камина, над которым стоит радио, словно надгробный камень.

– Садись, любимая, – говорит он Белле.

Та осторожно садится на стул и кладет ладонь на едва заметный животик. Она на шестом месяце беременности. Мила, Халина, Адам и Яков тоже садятся, а Фелиция сворачивается калачиком на полу, морщась, когда подтягивает коленки к груди. Мила пропускает сквозь пальцы ее волосики, которые у корней природного рыжего цвета. Ей мучительно видеть, что дочке больно. Цинга, которой она заболела в бункере монастыря, в основном прошла, но Фелиция еще жалуется на боль в суставах. По крайней мере, вздыхает Мила, к ней вернулся аппетит – когда Мила забрала ее, Фелиция неделями отказывалась есть, говоря, что это слишком больно.

Наконец в динамиках раздается голос Гарри Трумэна, нового президента Соединенных Штатов, и вся семья подается вперед.

– Это скорбный, но знаменательный час, – выступает Трумэн сквозь помехи. Местный диктор переводит. – Генерал Эйзенхауэр сообщает мне, что немецкие войска сдались Объединенным Нациям, – он выдерживает эффектную паузу и добавляет: – Флаги свободы реют по всей Европе!

Слова «свобода» и «реют» эхом отдаются в комнате, паря в воздухе, словно конфетти.

Курцы смотрят на радио, потом друг на друга, пока пышная речь президента робко опускается им на колени. Адам снимает очки и поднимает лицо к потолку, сжав пальцами переносицу. Белла утирает слезу, и Яков берет ее за руку. Мила закусывает губу. Фелиция с любопытством смотрит на остальных, потом на мать, не понимая, почему они плачут от такой хорошей новости.

Халина пытается представить американского президента, торжественно восседающего за письменным столом в шести тысячах километров на запад от них. «День победы в Европе», сказал он. Но для Халины слово «победа» кажется пустым. Даже фальшивым. Нет ничего победного в разрушенной Варшаве, которую они покинули, или в том, что о многих родственниках нет вестей, или в том, как повсюду, где когда-то было крупное лодзинское гетто, они ощущают призраки двухсот тысяч евреев, большинство из которых, по слухам, встретило смерть в душегубках и газовых камерах Хелмно и Аушвица.

Из соседней квартиры слышны радостные возгласы. В окна проникают крики с улицы. Лодзь начинает праздновать. Мир начинает праздновать. Гитлер побежден – война окончена. А значит, они снова могут быть Курцами, Эйхенвальдами и Кайлерами. Снова быть евреями. Но настроение в квартире не праздничное. Ведь судьба остальных родных не известна. И так много погибших. Каждый день предварительные оценки потерь растут. Сначала это был миллион, потом два – цифры так велики, что их чудовищность невозможно постичь.

Когда речь Трумэна заканчивается, польский диктор объявляет, что Красный Крест будет и дальше открывать отделения и лагеря для перемещенных лиц по всей Европе, и призывает выживших регистрироваться. Адам выключает радио, и в гостиной снова наступает тишина. Что тут сказать? Наконец Халина нарушает молчание.

– Завтра, – заявляет она, заставляя голос звучать ровно, – я вернусь в Красный Крест и перепроверю, чтобы все наши имена были зарегистрированы. Узнаю про лагеря для перемещенных лиц и когда именно мы получим доступ к списку имен. И договорюсь о связи с мамой и папой в деревне.

Внизу, на улице, радостные крики становятся громче. Халина встает, подходит к окну и осторожно закрывает его.

Глава 55

Семья Курцей

Лодзь, Польша

июнь 1945 года

Каждый день Халина идет знакомым маршрутом от квартиры в Лодзи сначала до временной штаб-квартиры Красного Креста в центре города, потом до недавно построенного здания Общества помощи еврейским иммигрантам и наконец в Американский еврейский объединенный распределительный комитет, или Джойнт, как все его называют, в надежде узнать новости о пропавших родственниках. Если не делает обход, она шерстит местную ежедневную газету, которая начала публиковать списки имен и частные объявления выживших о розыске родственников. На радио тоже есть станция, посвященная помощи в воссоединении выживших; она дважды звонила туда. На прошлой неделе надежды Халины стремительно возросли, когда она нашла имя Франки в списке, опубликованном Центральным комитетом польских евреев – организацией, которую финансирует Джойнт. Франку вместе с братом и родителями отправили в лагерь Майданек неподалеку от Люблина. Необъяснимой волею случая она, Салек и Терза выжили. Однако ее отцу Моше так не повезло. Халина взялась за организацию переезда тети и кузенов в Лодзь, но ей сказали, что на это могут уйти месяцы; они в числе тысяч беженцев, ждущих помощи в лагере для перемещенных лиц. По крайней мере Нехума и Сол теперь в Лодзи, она наконец сумела вывезти их из деревни.

«Наверное, я им уже надоела», – думает Халина, подходя к Красному Кресту, где волонтеры хорошо ее знают. Как правило, они приветствуют ее полуулыбкой, покачиванием головы и печальным «Простите, новостей нет». Но сегодня не успела закрыться алюминиевая дверь, как к ней подбегает одна из волонтеров.

– Это вам! – кричит женщина, размахивая над головой маленькой белой бумажкой.

Дюжина человек оборачиваются к ним. В обычно полном печали помещении восторг женщины вызывает диссонанс.

Халина останавливается, оглядывается через плечо и смотрит обратно на женщину.

– Мне? Что… что мне?

– Вот! – волонтер держит телеграмму на вытянутых руках и читает вслух: – «В Италии с Селимом. Ищите через 2-й польский корпус. Генек Курц».

Имя брата лишает ее равновесия, и Халина инстинктивно расставляет руки, чтобы не упасть.

– Что? Где он? – ее голос дрожит. – Дайте посмотреть.

Она тянется за телеграммой, голова кружится. Второй польский корпус? Это же армия Андерса? С Селимом, которого они все считали мертвым? Халина едва дышит. Про генерала Андерса в Лодзи говорят все – он и его солдаты – герои. Они взяли Монте-Кассино. Сражались на реке Сенио, в битве за Болонью. Халина качает головой, пытаясь представить Генека и своего зятя Селима в военной форме, в бою, творящими историю. Но не может.

– Посмотрите сами.

Халина так крепко сжимает телеграмму, что белеют ногти. Она молится, чтобы это не оказалось ошибкой.

«В ИТАЛИИ С СЕЛИМОМ. ИЩИТЕ ЧЕРЕЗ 2-Й ПОЛЬСКИЙ КОРПУС. ГЕНЕК КУРЦ»

Действительно, внизу напечатано имя брата. Она поднимает глаза. Остальные смотрят, ожидая реакции. Халина открывает рот и закрывает его, проглатывая то ли рыдание, то ли смех – она и сама не понимает.

– Спасибо! – наконец хрипит она, прижимая телеграмму к груди. – Спасибо!

Халина подносит телеграмму к губам и целует снова и снова, помещение наполняется радостными возгласами. По щекам бегут слезы, но она не обращает на них внимания. В голове только одна мысль. «Это не ошибка. Они живы». Она кладет телеграмму в карман блузки, выбегает из кабинета и несется домой. Через двенадцать домов она поднимается по лестнице в квартиру, перескакивая через две ступеньки за раз. Родители на кухне готовят обед.

Тяжело дыша, Халина смотрит на них, стоя в дверях, ее щеки раскраснелись. Мама поднимает голову.

– Ты в порядке? – встревоженно спрашивает Нехума, замерев с ножом над морковкой. – Ты плачешь?

Халина не знает, с чего начать.

– Мила дома? – спрашивает она, запыхаясь.

– Она с Фелицией пошла на рынок, вернется через минуту. Халина, что такое?

Нехума кладет нож и вытирает руки о полотенце, заправленное за пояс юбки.

Рядом с ней замирает Сол.

– Халина, скажи нам, что случилось?

Он внимательно смотрит на Халину, обеспокоенно сведя брови.

– Я… у меня новости, – восклицает Халина. – Когда Мила…

Она замолкает при звуке открывающейся двери.

– Мила!

Выбежав в прихожую, она здоровается с сестрой и забирает у нее из рук холщовую сумку.

– Слава богу, ты пришла! Идем, быстрее.

– Ты чего такая запыхавшаяся? – спрашивает Мила. – Ты вся мокрая от пота!

– Новости! У меня есть новости!

Глаза Милы вылезают из орбит, ее ореховые зрачки вдруг окружены морем белого.

– Что? Какие новости?

Новости могут значить что угодно. Они с Фелицией идут следом за Халиной по коридору.

В дверях кухни Халина делает знак родителям присоединиться к ней в гостиной.

– Идемте, – зовет она.

Когда семья наконец в сборе, она набирает воздуха в грудь. Она еле сдерживается.

– Я только что вернулась из Красного Креста, – говорит она, доставая телеграмму из кармана блузки. Она поднимает бумажку вверх, приказывая рукам не дрожать. – Это пришло сегодня из Италии.

Она читает телеграмму вслух, старательно произнося каждое слово:

– «В Италии с Селимом. Ищите через 2-й польский корпус», – она смотрит на маму, отца, сестру, Фелицию, ее глаза перебегают с одного на другого, снова наполняясь слезами. – Подпись «Генек Курц», – добавляет она сорвавшимся голосом.

– Что?

Мила притягивает Фелицию к себе, прижимая ее головку к животу.

Нехума берется за руку Сола, чтобы не упасть.

– Прочитай еще раз, – шепчет Сол.

Халина читает телеграмму еще раз, потом еще. К третьему чтению Нехума в слезах, и в маленькой квартирке раздается глубокий смех Сола.

– Это лучшая новость, что я слышал с тех пор… Даже не помню, – говорит он, его плечи трясутся.

Они обнимаются парами, Сол с Нехумой, Мила с Фелицией, Мила с Халиной, Халина с Нехумой, а потом все вместе, словно большое колесо, обняв друг друга за талии и прижавшись лбами. Фелиция где-то в середине. Время словно исчезает, пока они обнимаются, смеются и плачут, Сол снова и снова повторяет одиннадцать прекрасных слов телеграммы.

Халина первая размыкает круг.

– Яков! – кричит она. – Надо сказать Якову!

– Да, иди, – говорит Нехума, вытирая глаза. – Скажи, чтобы приходили вечером на ужин.

– Хорошо, – кричит Халина, убегая по коридору.

Дверь открывается и закрывается, и скоро в квартире воцаряется тишина.

– Мамусю? – шепчет Фелиция, глядя снизу вверх на маму, словно ожидая объяснений.

Но Мила молчит. Ее глаза мечутся по комнате, как будто в поисках чего-то невидимого. Призрака, быть может.

Заметив это, Нехума кладет руку на плечо Сола.

– Можешь заварить чай с Фелицией? – шепчет она.

Сол смотрит на Милу и кивает, поманив Фелицию на кухню.

Когда они остаются одни, Нехума поворачивается к Миле и касается ее руки.

– Мила, дорогая, что такое?

Мила моргает и качает головой.

– Ничего, мама… я просто…

– Идем, – предлагает Нехума, ведя Милу к небольшому столу в гостиной, за которым они едят.

Мила идет медленно, ее мысли где-то далеко. Она садится, кладет локти на стол, сжимает ладони вместе в огромный кулак и опускает подбородок на большие пальцы. Некоторое время обе женщины молчат.

– Ты не ожидала, что он найдется, – наконец говорит Нехума, тщательно подбирая слова. – Ты думала, что его нет в живых.

– Да.

Из уголка глаза вытекает слеза и катится по щеке. Нехума нежно смахивает ее.

– Но ты рада, да?

Мила кивает.

– Конечно, – она поднимает голову и поворачивается лицом к матери. – Просто… я шесть лет думала, что он… что он мертв. Я привыкла к этому. Даже смирилась, как бы ужасно это ни звучало.

– Понимаю. Ты должна была жить дальше ради Фелиции. Ты поступила так, как любая мать.

– Я не должна была сдаваться. Мне следовало больше надеяться. Что за жена ставит крест на муже?

– Перестань, – говорит Нехума мягко и понимающе. – А что тебе было думать? Ты не получала известий от него. Мы все думали, что он погиб. Кроме того, сейчас все это не имеет значения.

Мила оглядывается через плечо на кухню.

– Мне надо поговорить с Фелицией.

Мила все реже и реже говорила о Селиме после того, как призналась Фелиции, что не знает о его судьбе, после того, как решила, ради себя самой, верить, что его нет. Но Фелиция отказывалась забывать. Весь прошедший год она задавала вопросы, выпытывая у матери подробности.

– Она создала его в своем воображении, – добавляет Мила. – Что, если она… разочаруется? Когда он ушел, она была совсем крохой, здоровой, с розовыми щечками… Что, если… – Мила замолкает, не в состоянии описать, насколько сильно изменилась Фелиция.

Нехума накрывает ладонями сцепленные руки дочери.

– Мила, дорогая, я понимаю, все это слишком внезапно, но подумай вот о чем: тебе выпал шанс, бесценный, невероятный шанс начать снова. И Селим – отец Фелиции. Она полюбит его. И он ее полюбит так же, как ее любишь ты. Безоговорочно.

Мила кивает.

– Ты права, – шепчет она. – Просто мне грустно, что он ее не знает.

– Дай ему время, – говорит Нехума, – и себе тоже. Снова научиться быть семьей. Будь терпелива. Постарайся не слишком сильно беспокоиться об этом. Ты уже напереживалась на целую жизнь.

Мила вынимает руки из-под материнских, чтобы вытереть слезу с щеки. «Что значит, – думает она, – прожить хотя бы день, не тревожась? Не имея плана?» С самого начала войны каждую минуту каждого дня ей приходилось принимать решения, чтобы устроить жизнь по мере своих возможностей. Способна ли она вообще пустить события на самотек?

Позже тем же вечером, когда Фелиция спит, Курцы собираются за обеденным столом и изучают развернутую перед ними карту. Халина отправила Генеку телеграмму, сообщив, что большая часть семьи жива и здорова. «От Адди по-прежнему ни слова, – написала она. – Когда тебя демобилизуют? Где нам встретиться?»

Решить, куда ехать дальше, сложно. Потому что это, вероятнее всего, значит новую жизнь. Это значит, что надо думать, где устроиться. С чего начинать. Пока шла война, выбор был невелик, ставки высоки, а задача одна-единственная. В каком-то смысле было проще. Не высовываться и быть начеку. Быть на шаг впереди. Пережить еще один день. Не дать врагу победить. Продумывать долгосрочный план оказывается сложно. И тяжело, как шевелить атрофированной мышцей.

– Первый вопрос, – говорит Халина, обводя взглядом сидящих за столом, – остаемся ли мы в Польше?

Сол качает головой. Его взгляд суров. Не считая новостей от Генека, в последнее время у него мало причин улыбаться. Две недели назад, вскоре после новости о смерти своего зятя Моше, он узнал, что его сестру, двух братьев, четырех кузенов и полдюжины племянников и племянниц, живших накануне войны в Кракове, тоже убили. Его когда-то большая семья сократилась до нескольких человек. Эта новость его сломала. Он тычет указательным пальцем в стол.

– Здесь, – говорит он, нахмурившись, – нам не безопасно.

Остальные сидят молча, обдумывая, что знают и чего не знают. Да, немцы капитулировали, но для евреев война еще далеко не закончена. Курцы уже слышали рассказы о том, как евреи возвращаются в свои дома, а им не дают прохода, грабят, иногда убивают. Группа местных жителей обвинила вернувшегося еврея в похищении польского ребенка, и его повесили на дереве, в мгновение ока разгорелся погром, и в течение нескольких дней еще десятки евреев застрелили на улицах. Похоже, мнение Сола оправдано.

Все поворачиваются к Нехуме. Она согласно кивает, глядя на мужа, а потом обратно на карту.

– Согласна. Нам надо уехать.

Слова даются тяжело, лишают ее дыхания. Она и помыслить не могла, что скажет такое. Шесть лет назад заявления Гитлера об избавлении континента от евреев казались абсурдом. Никто не верил, что такие жестокие планы могут стать явью. Но теперь они знают. Они видят газеты, фотографии, начинают постигать цифры. Теперь нет сомнений в том, на что способен враг.

– Думаю, так будет лучше, – добавляет она, сглатывая.

Мысль о том, чтобы бросить все, что когда-то им принадлежало: дом, улицу, магазин, друзей, – почти невозможна. Но Нехума напоминает себе, что это все осталось в прошлом. В жизни, которой больше нет. Теперь в ее квартире живут чужие люди. Смогут ли они с Солом вернуть ее, даже если хотели бы? И кто из друзей остался? Гетто пустует несколько лет. Насколько им известно, в Радоме не осталось евреев. Сол прав. Оставаться в Польше глупо. История имеет свойство повторяться. В этой истине она уверена.

– Я тоже так думаю, – говорит Мила. – Я хочу, чтобы Фелиция росла в таком месте, где будет чувствовать себя в безопасности, где сможет чувствовать себя… нормальной.

Мила хмурится, гадая, что вообще значит для ее дочери «нормально». Единственная жизнь, которую знает Фелиция, – это постоянная травля. Когда она вынуждена скрываться. Тайком бежать из гетто. Жить у чужих людей. Ей почти семь лет, и все они, кроме первого года, прожиты во время войны, с жутким осознанием того, что существуют люди, которые желают ей смерти только за то, что она родилась. Мила и ее братья и сестры хотя бы знают, что так было не всегда. Но война, гонения, ежедневная борьба за выживание – вот что «норма» для Фелиции. На глаза наворачиваются слезы.

– Все, что пережила Фелиция. Невозможно стереть то, что здесь случилось, – она мотает головой. – Слишком много призраков, слишком много воспоминаний.

Сидящая рядом с Милой Белла кивает, и у Якова болит душа за нее. Ей не обязательно озвучивать свое мнение: они все знают, что для Беллы возвращение в Радом невозможно. Без родителей и сестры для нее там ничего не осталось. Яков находит руку Беллы и сжимает ее пальцы, невольно вспоминая, как за месяцы глубочайшего отчаяния чуть не потерял ее. Как она вытеснила его из своей жизни. У него разрывалось сердце, когда он видел ее такой, смотрел, как она тает. Он никогда не ощущал такой беспомощности. И никогда не испытывал такого облегчения, как когда она наконец сделала над собой усилие и мало-помалу начала жить дальше. В Варшаве он видел проблески старой Беллы, но, похоже, именно беременность, эта новая жизнь внутри нее помогла восстановить силу, необходимую для того, чтобы наконец исцелиться.

Яков поднимает глаза на родителей. По тому, как мама будто готовится к чему-то, он понимает, что она знает, что он скажет. Это не новость, он уже рассказал ей, что они с Беллой подумывают переехать в Соединенные Штаты, но слова даются нелегко.

– Дядя Беллы в Иллинойсе, – тихо начинает он, – согласен поручиться за нас. Конечно, это не гарантирует визу, но это начало. И мне кажется разумным принять его предложение.

Безусловно, остальные понимают, что в Штатах Белла по крайней мере будет окружена тем, что осталось от ее семьи.

– Как только доберемся до Чикаго, – говорит Белла, переводя взгляд с Нехумы на Сола, – мы сможем запросить визы для остальных членов семьи. Если захотите.

– Мы пока останемся в Польше, – добавляет Яков, – по крайней мере, до рождения ребенка.

Поручительство американца. Эта мысль ложится на сердце Нехумы свинцовым грузом. Будь ее воля, она прожила бы все отведенные ей на земле часы рядом с детьми. Но она не может спорить с Яковом. С его стороны было бы глупо не принять помощь от Беллиного дяди. Без поручительства получить американскую визу практически невозможно.

Яков продолжает объяснять, что сейчас судам не разрешается отправляться из Европы в Штаты, но скоро эти ограничения отменят.

– Пассажирские суда отплывают из Бремерхафена, – говорит он, наклоняясь над картой и показывая город на северо-западе Германии. – Когда родится ребенок, мы планируем временно поселиться в лагере для перемещенных лиц здесь, в Штутгарте. Там у нас будет больше шансов получить визу.

Халина смотрит на Якова через стол, брезгливо поджав губы. Ей отвратительна мысль о переезде брата в Германию.

– В Польше что, нет лагерей для перемещенных? – она с негодованием качает головой, вызывающе глядя на него своими зелеными глазами. – Я лучше перережу себе горло, чем ступлю в утробу зла.

Тон Халины резок, и если раньше это возмутило бы Якова, то теперь нет. Защита семьи стала ее работой, понимает он, она просто заботится о нем. Он с пониманием встречает ее сердитый взгляд, соглашаясь, что идея переехать в Германию нервирует.

– Поверь мне, Халина, будет непросто. Но если это значит, что мы будем на шаг ближе к новой жизни в Штатах, то мы готовы к нему. В данный момент можно с уверенностью утверждать, что мы переживали и худшее.

На мгновение в комнате становится тихо, пока Халина не заговаривает снова.

– Тогда хорошо, – признает она. – Яков, у вас с Беллой есть причина остаться. Но у нас нет. Думаю, мы все с этим согласны. Я за то, чтобы поехать в Италию. К Генеку и Селиму. Там мы все вместе, как одна семья, сможем решить, куда ехать дальше.

Она смотрит на родителей.

Нехума с Солом переглядываются.

– Жаль только, что мы понятия не имеем, что… – говорит Нехума, но останавливается, чтобы поправиться, – где Адди.

Остальные молчат, потерявшись в собственных страхах. Но Нехума кивает.

– Италия.

– Нельзя забывать, что во время войны Муссолини был союзником Гитлера, – предостерегает Сол. – Предлагаю проложить маршрут с как можно меньшим количеством гражданских пунктов пропуска.

Итак, решение принято: Яков и Белла через несколько месяцев переезжают из Лодзи в Штутгарт, а со временем, бог даст, и в Америку, а остальные отправляются в Италию.

Вся семья склоняется над картой. Адам ведет пальцем от Лодзи на юго-запад Италии, перечисляя города, в которых точно будут отделения Красного Креста: Катовице, Вена, Зальцбург, Инсбрук. Он не упоминает Краков, поскольку твердо уверен, что его жене лучше никогда не приближаться к тюрьме Монтелюпих ближе, чем на пятьдесят километров. Путь пролегает через Чехословакию и Австрию. Они согласны, что это единственный хороший выбор.

– Я напишу Терзе, Франке и Салеку о наших планах, – вслух рассуждает Халина. – Поинтересуюсь в Джойнте, помогут ли они оплатить их поездку, чтобы мы могли встретиться в Италии. И поговорю с девушками в Красном Кресте: может, они помогут нам спланировать маршрут или расскажут об отделениях Красного Креста по пути, о которых мы не знаем. Нам понадобятся водка и сигареты. Для пунктов пропуска.

Нехума смотрит на Сола, представляя себе путешествие. Добраться до Италии будет нелегко. Но если они смогут, она воссоединится со своим первенцем. И у Фелиции будет отец! От этой мысли ее настроение улучшается. В начале войны они с Солом понятия не имели, доживут ли до ее окончания, доживут ли до этого ее дети, соберутся ли они когда-нибудь вместе, как единое целое. В день, когда немцы вошли в Радом, ее мир рухнул. Она наблюдала, как все основополагающие истины жизни, которую она знала: ее дом, семья, безопасность – бросают на ветер. Теперь эти осколки ее прошлого начали опускаться обратно на землю, и впервые за пять лет она позволила себе поверить в то, что со временем, проявив терпение, она сможет сшить подобие того, что было когда-то. Как раньше, никогда не будет, она достаточно мудра, чтобы понимать это. Но они здесь, и по большей части вместе, что кажется каким-то чудом.

Конечно, она не может не обращать внимание на отсутствующие фрагменты: на Моше и родне, которую потерял Сол, и на родственниках Адама, о которых все еще ничего не известно, и особенно на зияющей пустоте на месте ее среднего сына. Что стало с ее Адди? Настроение Нехумы портится, пока она пытается примириться с неизвестностью, с вероятностью, что может так никогда и не узнать о нем, – и ее мир, ее гобелен, никогда не будет полным без него.

Глава 56

Халина

Австрийские Альпы

июль 1945 года

Через просвет между деревьями видно только сине-стальное небо. Уже перевалило за восемь часов вечера, но света еще достаточно, чтобы почитать книгу, если бы она у нее была. Уставшие за день, родители, Мила и Фелиция спят, раскинувшись на привале и положив под головы сумки и небольшие кожаные ранцы с тем, что осталось от их вещей. Слушая стук дятла по стволу ближайшей осины, Халина вздыхает. Пройдет еще час, прежде чем стемнеет, и два – она знает, – прежде чем она заснет. Можно с тем же успехом воспользоваться последними лучами света, решает она и достает из внутреннего кармашка своей сумочки носовой платок. Она разворачивает его, раскладывает оставшиеся сигареты в ряд перед собой и пересчитывает. Двенадцать. Она надеется, что этого хватит, чтобы подкупить охрану на следующем пропускном пункте.

«Встретимся в Бари», – написал Генек в последнем сообщении. Несмотря на строгие ограничения на перемещения гражданских лиц, Халина, Нехума, Сол, Мила и Фелиция не стали задерживаться в Лодзи. Адам остался.

– Ты иди, – сказал он Халине. – Я останусь, заработаю немного денег, – он нашел постоянную работу в местном кинотеатре. – Догоню вас в Италии, когда устроитесь.

Халина не спорила. За несколько недель до этого Адам узнал через Международную поисковую службу, что имена его родителей, братьев, сестры и племянника в списке подтвержденных погибших. Других сведений там не было, только имена на бумаге среди сотни других. Адам был убит горем, и то, что ему не дали объяснений о том, как или когда они погибли, сводило его с ума. Халина понимала, что он остался не из-за работы. Ему нужны были ответы.

Поэтому Халина и остальные отправились в путь, захватив столько сигарет и бутылок водки, сколько могли унести. Халина наняла водителя, чтобы тот довез семью до Катовице, города в двухстах километрах к югу от Лодзи. Там Халина, все еще свободно говорившая по-русски, устроила, чтобы их подвезли в кузове грузовика, доставлявшего обеспечение Красной армии в Вену. Поездка заняла несколько дней. Курцы прятались, забившись между ящиками с военной формой и мясными консервами, боясь, что если их поймают при пересечении границ Чехословакии или Австрии без соответствующих документов, то оправят обратно, или, того хуже, посадят в тюрьму.

Из Вены они на попутках доехали до Граца, где их высадили у подножия Южных Известняковых Альп, исполинской покрытой снегами гряды, тянущейся на юго-запад, по Австрии на территорию Италии. Халина задумалась, выдержат ли родители или Фелиция, еще болезненно худенькая, поход: Альпы были грандиозны, выше, чем любые горы, что она видела раньше. Но если они не хотят столкнуться с дюжиной пропускных пунктов на железнодорожных станциях и границе, пеший переход остается их лучшим вариантом. Отдохнув неделю в Граце, Курцы избавились от некоторых вещей, заполнив освободившееся в сумках место хлебом и водой, и на последние сбережения (Адам настоял, чтобы они взяли и его деньги) наняли проводника – австрийского юношу по имени Вильгельм, – чтобы тот показал им путь через горы.

– Вам повезло, что лето пришло раньше, – сказал Вильгельм в день выхода. – Южные Альпы покрыты снегом десять месяцев в году и в это время года обычно непроходимы.

Они шли пешком каждый день с семи утра до семи вечера. Вильгельм оказался чрезвычайно полезным проводником, пока однажды утром они не обнаружили, что он исчез. К счастью, он оставил еду и свою карту. Проклиная трусость юного австрийца, Халина не мешкая назначила главной себя.

Она заворачивает сигареты в платок и убирает обратно в сумку, потом достает из нагрудного кармана карту и аккуратно разворачивает за уголки. Из-за частого использования ее края стали мягкими, как бархат, а сгибы – пугающе тонкими. Она убирает с земли несколько камешков и раскладывает карту, проводя грязным ногтем между их приблизительным местоположением и ближайшим городком у подножия Южных Альп. Филлах – деревня у самой итальянской границы. Она прикидывает, что им идти еще сорок часов, строго на юг, а значит, они смогут быть в Италии через четыре дня. Будет трудно. Их легкие привыкли к высоте в три тысячи метров, но подошвы ботинок, не предназначенные для такого интенсивного грубого использования, начинают разваливаться. Им нужно быть предельно осторожными, особенно во время спуска. Халина задумывается о том, чтобы прервать путешествие и дать отдых ногам. Вчера Сол споткнулся о корень и чуть не подвернул ногу. Они все устали до изнеможения. Двенадцать часов пешком каждый день – это слишком. К тому же, у них мало еды: хлеба и воды хватит самое большее на четыре-пять дней. Так что они пойдут дальше, решает Халина. Лучше всего добраться до итальянской земли. Остальные наверняка согласятся.

Над головой кружит белохвостый орлан, и Халина восхищается размахом его больших крыльев, потом смотрит на мешок с припасами, который повесила на ближайшей ветке, чтобы удостовериться, что крепко завязала его. «Закрывай глаза», – говорит она себе. Убрав карту обратно в карман рубашки, она сплетает пальцы и закидывает руки за голову. Тело измотано за день, но она слишком нервничает, чтобы заснуть. Ее мысли, как непрерывная дробь местного дятла, бегут с утроенной скоростью. Что, если она выберет неверный путь для спуска с горы? Они могут потеряться, остаться без еды и никогда не добраться до Италии. Что, если они доберутся до Италии, а власти завернут их обратно? Всего месяц назад страна была оккупирована нацистами. Что, если с Адамом в Лодзи что-то случится? Пройдет несколько недель, а может, и больше, прежде чем она сможет написать ему и указать обратный адрес.

Халина таращится в темнеющее небо. Не только сомнения не дают ей уснуть. Отчасти она слишком взбудоражена, чтобы спать. Через несколько дней она встретится со старшим братом! Она представляет, каково будет увидеть Генека впервые за столько лет. Услышать его смех. Поцеловать ямочки на щеках. Сесть вместе, одной семьей, и разработать план, куда отправиться дальше. Думать о будущем без войны волнительно, пьяняще – от одной мысли об этом сердце Халины учащенно бьется. Может, Белла права, и ее родственники смогут поручиться за всю семью Курцей, тогда они смогут переехать в Штаты. Или отправятся на север, в Соединенное Королевство, или на юг, в Палестину, или на другой конец планеты, в Австралию. Конечно, их решение будет зависеть от того, какая страна согласится открыть двери.

«Заканчивай думать и спи», – говорит себе Халина. Она перекатывается на бок, кладет согнутую руку под голову и подносит ладонь к животу. У нее задержка две недели. Она пытается подсчитать, когда они с Адамом виделись в последний раз, но это почти невозможно. Она так много лет думала наперед, что ее мозг забыл, как смотреть назад. Дни перед отъездом из Лодзи словно смазаны. Может она быть беременной? Наверное. Это возможно. Но также возможно, что это просто задержка. Такое случалось раньше. Во время заключения в Кракове у нее ни разу не было месячных. Слишком много стресса. Слишком мало еды. «Почем знать? – заключает Халина. Все возможно. – А пока просто доставь семью в целости и сохранности в Италию. Сосредоточься на деле. На следующих четырех днях». Сейчас, решает она, приказывая мозгу отдыхать, это все, что имеет значение.

Глава 57

Семья Курцей

Адриатическое побережье Италии

июль 1945 года

Фелиция спит, свернувшись калачиком на сиденье рядом с Милой, положив щеку матери на колени. Мила, слишком нервная, чтобы закрыть глаза, кладет ладонь на плечо Фелиции и прижимается лбом к окну, глядя на лазурь Адриатического моря. Поезд едет на юг вдоль каблука итальянского «сапога» в сторону Бари. Мила в тысячный раз репетирует, что скажет мужу, когда увидит его. Это должно быть очевидно. «Я скучала по тебе. Я люблю тебя. Так много всего произошло… С чего начать?» Но даже в мыслях слова кажутся натянутыми.

Нехума сказала ей запастись терпением. Попытаться не переживать так сильно. Но Мила не может. Она гадает, будет ли Селим тем же мужчиной, которого она знала до войны, пытается представить возвращение к роли мужа и жены, когда Селим снова станет главой семьи, добытчиком, хранителем их судьбы. Сможет ли она? Научится ли держаться в тени, снова зависеть от него? Они с Фелицией так долго были вдвоем, что она не уверена, готова ли передать поводья кому-то другому. Даже если этот кто-то – отец Фелиции.

Через проход Халина обмахивается газетой. В начале пути она сидела напротив Милы и они болтали, но от бегущего задом наперед пейзажа за окном ее затошнило, и она пересела лицом по ходу движения. Она беременна. Теперь она уверена в этом. Ее тошнит, если в желудке пусто, грудь увеличилась и стала чувствительной, а брюки слишком плотно сидят в талии. Беременна! Это одновременно пугает и вызывает трепет. Она еще ничего не говорила семье. Планирует сказать им после приезда в Бари. И ей придется придумать способ сообщить новость Адаму в Лодзь – возможно, она разорится на телефонный звонок. «Я только что перешла Альпы, и я беременна», – скажет она. Если бы перед войной кто-нибудь сказал ей, что в двадцать восемь лет она проведет семью через горный хребет, пешком, да еще и беременная, она бы от души посмеялась. Она же не какая-нибудь сельская девчонка! Три недели ходить по горам, спать на земле, питаться черствым хлебом и водой? И все это вынашивая ребенка? Ни за что.

Халина мысленно проигрывает последние недели их путешествия, восхищаясь тем, что, несмотря на обстоятельства, не услышала ни одной жалобы. Ни от Милы, которая по много часов несла на спине Фелицию, ни от родителей, которые с каждым днем хромали все заметнее и ни даже от Фелиции, чьи ботинки были так малы, что натертый большой палец в итоге проделал дыру в одном, и которой приходилось, когда мама не несла ее, делать в два раза больше шагов, чтобы успевать за взрослыми.

К счастью, итальянскую границу они пересекли без происшествий.

– Siamo italiani[116], – соврала она британцам, охранявшим пункт пропуска в Тарченто. Когда охрана уперлась, она открыла сумочку. – Возвращаемся домой к своим семьям, – сказала она, доставая оставшиеся сигареты.

Было странно впервые шагнуть на итальянскую землю. Нехума единственная из них бывала здесь раньше: два раза в год она ездила в Милан покупать шелк и полотно для магазина. Чтобы убить время и отвлечься от боли в коленях, во время спуска она рассказывала о своих путешествиях: как торговцы на миланских рынках дали ей прозвище la tigre cieca, слепой тигр, потому что она переходила от лотка к лотку, щупая образцы тканей с закрытыми глазами, прежде чем сделать предложение. Когда дело касалось качества, ее было не обмануть.

– Я могла угадать цену с точностью до лиры, – с гордостью говорила она.

Как только они оказались в Италии, Халина спросила, как пройти в ближайшую деревню. Потом они шли еще шесть часов, у них закончилась вода, стемнело, и все они были близки к обмороку, когда постучали в дверь маленького домика на окраине. Халина понимала, что они не в состоянии провести еще одну ночь на открытом воздухе, с одной-единственной коркой хлеба и без воды, и молча молилась, чтобы тот, кто откроет им дверь, отнесся к их грязной потрепанной компании с сочувствием, а не подозрением. Она облегченно выдохнула, когда молодой фермер с добрыми глазами и его жена открыли дверь и пригласили их войти. Нехума сумела объясниться с ними, воспользовавшись своими скудными познаниями в итальянском, и скоро они поглощали из мисок теплую острую пасту с чесноком. Той ночью все пятеро Курцей спали лучше, чем много месяцев до этого, на одеялах, которые семейная пара расстелила на полу.

На следующее утро, от души поблагодарив хозяев, они отправились пешком к железнодорожной станции. По дороге они встретили группу американских солдат, которые вышли из своих зеленых армейских джипов, когда Халина улыбнулась и помахала рукой. Американцы, один из которых, к счастью, говорил по-французски, стремились узнать новости о ситуации в Польше. Они качали головами, не веря своим ушам, когда Халина коротко рассказала о немыслимой разрухе в Варшаве и о пути, который пришлось проделать ее семье, чтобы сбежать с родины в Италию.

Перед тем как разойтись, голубоглазый сержант с нашивкой «Т. О’Дрисколл» на форме сунул руку в карман и присел на корточки перед Фелицией.

– Держи, милая, – сказал он на языке, которого Фелиция никогда не слышала.

Она покраснела, когда красивый американец дал ей конфету в коричневой с серебром обертке.

– Это батончик «Хершис»[117]. Надеюсь, тебе понравится, – сказал сержант О’Дрисколл.

– Мерси, – сказала Мила, сжав свободную ладошку Фелиции.

– Мерси, – тихо повторила Фелиция.

– Куда вы отсюда? – спросил американец и встал, погладив Фелицию по головке.

Говоривший на французском солдат перевел.

– К семье, в Бари, – объяснила Халина.

– Далековато от Бари.

– Мы научились хорошо ходить, – улыбнулась Халина.

– Подождите.

Сержант О’Дрисколл отошел и через несколько минут вернулся с пятидолларовой купюрой.

– На поезде быстрее, – сказал он, улыбнувшись в ответ и отдав деньги Халине.

Напротив Халины дремлют Сол и Нехума, их подбородки качаются в такт поезду. Рассматривая их глазами Генека, Халина видит, как сильно их состарила война. Они выглядят лет на двадцать старше, чем до того, как их заперли в гетто, вынудили скрываться и чуть не умереть от голода.

– Bari, cinque minuti![118] – кричит кондуктор.

Мила проводит пальцами по отметинам после цинги, все еще усеивающим шею и щеки дочери. Ее волосы отросли уже до плеч, но от ушей по-прежнему светлые. Глаза Фелиции двигаются под веками. Лобик морщится. Мила понимает, что даже во сне ее дочь выглядит испуганной. Прошедшие пять лет лишили ее наивности. Из уголка глаза Милы вытекает слеза, скользит по щеке и падает на воротник блузки Фелиции, оставляя на хлопке маленькое мокрое пятнышко.

Мила вытирает глаза, ее мысли возвращаются к Селиму. К вопросам, которые она не может игнорировать. Что он подумает о Фелиции, о дочери, которую никогда не знал? Что Фелиция подумает о нем? Вчера она спросила, как ей называть Селима.

– Как насчет папы для начала? – предложила Мила.

Через несколько минут поезд начинает снижать скорость, а сердце Милы бьется все чаще. Она призывает себя принять дар – мужа и отца, которого они с Фелицией вот-вот обретут. Бог знает, что случилось с его семьей – отцом, небогатым часовщиком, и восемью братьями и сестрами. Последнее, что ей известно: сестра Евгения эмигрировала в Париж, брат Давид – в Палестину, остальные, насколько она знала, оставались в Варшаве. Она пыталась разыскать их перед восстанием, но они либо уехали сами, либо их куда-то увезли – она не нашла их следов. Это благословение, понимает она, скорое воссоединение с мужем посреди немыслимых трагедий, которые оставила за собой война. Очень многие отдали бы что угодно, чтобы оказаться на ее месте.

Скрипят тормоза. Мелькание пейзажа за окном замедляется. Мила видит в ста метрах впереди вокзал Бари и ожидающих на платформе людей. Она нежно гладит плечико Фелиции, чтобы разбудить, и обещает себе, что примет мужа с открытым сердцем. Она нарисует картину стабильности, как бы трудно ни было. Ради Фелиции. А что будет дальше: что подумает Селим о спящей у нее на коленях девочке с двухцветными волосами и некрасивыми шрамами на лице, научится ли Фелиция любить отца, которого совсем не помнит, – это, говорит себе Мила, лучше оставить на волю судьбы.

Глава 58

Семья Курцей

Бари, Италия

август 1945 года

На вокзале Бари хаос. Люди на платформе стоят в три ряда: мужчины в военной форме, маленькие дети крепко держатся за руки дедушек и бабушек, женщины в своих лучших платьях машут руками, встают на цыпочки, на икрах у них нарисованы черные линии, чтобы создать иллюзию чулок.

Курцы спускаются с поезда. Халина идет впереди, следом за ней – Сол и Нехума, замыкает Мила, закинув на плечо лямки кожаного мешка и крепко держа за руку Фелицию. Они еле передвигают ноги, чтобы не наступить друг другу на пятки, впятером двигаясь как одно целое.

– Давайте подождем здесь, – кричит Халина через плечо, пробираясь сквозь толпу под навес с надписью «Центральный вокзал Бари», рядом с которой указатель «Римская площадь». Они тесной группкой встают под навесом и осматривают платформу в поисках знакомых лиц. Не зная, как Генек и Селим выглядят в военной форме, они напоминают себе искать мужчин только в польской форме.

– Kurde[119], – ворчит Халина, – я слишком маленькая. Ничего не вижу.

– Слушай польскую речь, – предлагает Нехума.

На платформе разговаривают на разных языках: конечно же, на итальянском и немного на русском, французском, венгерском. Но польского пока не слышно. Самые громкие – итальянцы. Они двигаются медленно и разговаривают, бешено жестикулируя.

– Вы что-нибудь видите? – перекрикивает Халина шум толпы.

Мила качает головой.

– Пока нет.

Она самая высокая. Поворачиваясь на месте, она обшаривает взглядом море незнакомых людей вокруг. Иногда ее глаза задерживаются на чьем-нибудь затылке, пока человек не поворачивается и оказывается совсем не похожим на ее мужа или брата, и быстро перескакивают на следующего.

– Мамусю, – зовет Фелиция, сжимая ее руку.

– Да, дорогая.

– Ты его видишь?

Мила качает головой и пытается улыбнуться.

– Пока нет, любимая. Но я уверена, что он здесь.

Она быстро наклоняется и целует Фелицию в щеку.

Выпрямившись, она улавливает что-то в толпе, и ее сердце замирает. Мужчина в профиль. Красивый. Высокий. Темноволосый, но линия волос выше, чем она помнит… может это быть он?

– Генек! – кричит она, размахивая рукой над головой.

Рядом с ней ахает Нехума. Генек поворачивается, осматривая лица в той стороне, откуда крикнули его имя, и наконец его яркие глаза встречаются с Милиными.

– Где? Где ты увидела? – кричит Халина, подпрыгивая на месте.

Голос Генека гремит над головами, каким-то образом слышный среди суеты.

– Мила!

Он поднимает руку, сбив кепку с кого-то перед собой. На мгновение он исчезает, чтобы поднять головной убор, а когда показывается снова, то уже двигается в их сторону.

– Стойте там! – кричит он. – Я приду к вам!

– Это он! Это он! Это он! – в один голос восторженно повторяют Халина, Сол и Нехума, нетерпеливо подпрыгивая на месте.

Голос Генека – достаточный повод для праздника.

Мила опускает мешок на платформу и поднимает Фелицию. Девочка еще не набрала вес, который потеряла в монастырском бункере, так что Мила с легкостью держит ее у бедра одной рукой. Мила показывает на Генека.

– Видишь? Вон там. Твой дядя Генек. Красивый, с широкой улыбкой и ямочками. Помаши!

Фелиция улыбается и машет вместе с матерью.

– А папа? Он с ним? – голос Фелиции почти поглощает какофония.

Милу поразила мысль, словно молотом по гонгу: что, если Селима нет? Что, если что-то случилось после их последнего письма? Что, если он уехал? Что, если ему не хватило смелости встретиться с ними? Селим, где ты?

– Я пока не вижу твоего папу, – начинает она, но по мере того, как брат приближается, замечает идущего следом мужчину. Темноволосый, на голову ниже Генека. Она не заметила его сначала. – Подожди. Кажется, я его вижу! Он идет за твоим дядей.

Фелиция вытягивает шею.

– Сначала ты поздоровайся, – говорит она, внезапно смущаясь.

Мила кивает, опускает Фелицию на землю и берет ее за руку.

– Хорошо.

– Генек… он близко? – спрашивает Нехума. – Селим тоже с ним?

Мила поворачивается к матери.

– Да, Селим с ним. Идем, – говорит она и мягко тянет Нехуму вперед. – Генек почти здесь. Ты должна первой поздороваться с ним.

Генек застрял за группой местных. Мила смотрит, как он теряет терпение и протискивается боком мимо них. Пара мужчин ругаются на итальянском, но он невозмутим.

Слезы, скопившиеся в глазах Нехумы, бегут по лицу, как вода из разбитой дамбы, когда она наконец видит, как ее старший сын идет к ней, в военной форме еще более привлекательный, чем она помнит.

– Генек! – только и может произнести она, когда он замечает ее.

У него глаза тоже на мокром месте. Они тянутся друг к другу и обнимаются, трясясь от смеха, и печали, и чистой, несдерживаемой радости. Нехума закрывает глаза, ощущая, как в нее проникает тепло сына, пока он нежно качает ее из стороны в сторону.

– Я так скучал, мама.

Нехума слишком взволнована, чтобы говорить. Когда она наконец отлепляется от сына, Генек вытирает глаза ладонями и радостно смотрит на семью. Он не успевает вымолвить ни слова, как к нему в объятия прыгает Халина.

– Вы добрались, – Генек смеется. – Поверить не могу, как далеко вы зашли.

– Ты даже не представляешь, – говорит Халина.

– А ты… – с восхищением смотрит он на племянницу. – Посмотри на себя! Когда я в последний раз видел тебя, ты была не больше котенка!

Фелиция краснеет. Генек садится на корточки и обнимает ее, а потом и Милу, которая крепко сжимает его.

– Ох, Генек, как хорошо видеть тебя, – говорит Мила.

Когда Генек наконец добирается до отца, то оказывается в самых долгих и крепких объятиях в своей жизни.

– И по тебе я тоже скучал, папа, – говорит он, чувствуя, как перехватило горло.

Пока отец и сын обнимаются, Мила обращает внимание обратно на толпу. Селим стоит в метре от них, держа фуражку в руках. Мгновение они смотрят друг другу в глаза, и Мила неловко поднимает руку, словно помахать, а потом манит Фелицию за собой.

– Не хотел мешать, – говорит Селим, шагая к ним.

Мила, едва дыша, рассматривает стоящего перед ней мужчину: его темные, коротко стриженные волосы, круглые очки, идеальную выправку. Она ожидала, что он будет выглядеть по-другому, но на самом деле он выглядит так же. Она открывает рот.

– Я… Селим, я…

Но после стольких недель размышлений о том, что сказать в нужный момент, она обнаруживает, что слова оставили ее.

– Мила, – говорит Селим, делая шаг к ней.

Мила закрывает глаза и прижимается к нему. Он пахнет мылом. После коротких объятий она отстраняется и наклоняется, беря ладошку дочери в свои.

– Фелиция, дорогая, – мягко говорит она, переводя взгляд с дочери на Селима, – это твой папа.

Фелиция следует за маминым взглядом и останавливает свой на отце.

Селим откашливается, переводя взгляд с Фелиции на Милу. Мила встает. «Давай», – кивает она. Селим опускается на колено, чтобы Фелиции не приходилось задирать голову.

– Фелиция… – начинает он, потом сглатывает. Набирает воздуха и начинает снова. – Фелиция, я кое-что принес для тебя.

Он сует руку в карман, достает чеканную серебряную монету и дает Фелиции. Она разглядывает монетку у себя на ладони.

– Ее дала мне одна молодая семья в Персии, после того как я помог родиться их ребенку. Видишь льва? – он показывает на чеканку. – У него меч. А сверху корона. А на обороте… – он осторожно переворачивает монету на ладошке Фелиции. – На фарси это означает цифру пять. Но я думаю, что больше похоже на сердце.

Фелиция трет чеканку большим пальцем.

Селим снова смотрит на Милу, которая улыбается.

– Это очень особенный дар, – говорит она, кладя руку Фелиции на плечо.

Фелиция поднимает глаза на мать, потом опять смотрит на отца.

– Спасибо, папа.

Мгновение Селим молчит, разглядывая девочку перед собой.

– Фелиция, можно я тебя обниму?

Фелиция кивает. Селим нежно обнимает худенькое тельце дочери, а Фелиция кладет щеку ему на плечо, и Миле приходится прикусить губу, чтобы не заплакать.

Глава 59

Яков и Белла

Лодзь, Польша

октябрь 1945 года

Это немецкий поезд. На потрескавшихся, покрытых ржавчиной товарных вагонах белой краской наскоро намалевано KOBLEN, значит он прибыл из Кобленца.

Военный в форме Армии Крайовой идет вдоль рельсов, закрывая двери вагонов по мере того, как оставшимся на платформе пассажирам помогают забраться внутрь. Яков и Белла – последние.

– Готова? – спрашивает Яков.

Белла кивает. У нее на руках спит их двухмесячный сын Виктор.

– Ты первый.

Кто-то подставил к их вагону деревянный ящик, чтобы было легче залезать. Яков отдает свой чемодан наверх, вдыхая спертый запах пыли и гнили. Вздрогнув, он подтягивается с ящика и садится на край вагона, стараясь прогнать образ сотен, тысяч, а может и больше, тех, кто, несомненно, садился в этот вагон до него, направляясь в такие места, как Треблинка, Хелмно и Аушвиц, чьи названия теперь стали синонимами смерти. В груди у него все сжимается от мысли о том, что родители Беллы, наверное, тоже ехали в таком поезде.

Стоящая на платформе Белла поднимает к нему лицо и улыбается, и Яков чуть не плачет. Он восхищается ее силой. Два года назад она чуть не утратила волю к жизни. Он едва узнавал ее. Сегодня она напоминает ему девочку, в которую он влюбился. За исключением того, что теперь их не просто двое. Теперь они семья. Яков протягивает руки.

– Поднимаемся, – шепчет Белла. – Держишь? – спрашивает она, прежде чем разжать руки.

– Держу.

Яков целует Виктора в щеку, потом кладет его на одну руку, а свободную протягивает Белле. Когда все трое внутри, остальные пассажиры вагона сразу же собираются вокруг. Есть в Викторе что-то такое, аромат молока и атласная кожа, что вселяет надежду в измученных людей вокруг.

Раздается свисток.

– Две минуты! – кричит кондуктор. – Поезд отправляется через две минуты!

Вагон полон, но не перегружен. Яков и Белла знают большинство пассажиров – несколько человек из Лодзи, совсем мало из Радома. Большинство евреи. Их отправляют в лагерь для перемещенных лиц в Штутгарте, в Германии. Им сказали, что там Администрация помощи и восстановления Объединенных Наций, которую все называют по аббревиатуре ЮНРРА[120], и «Джойнт» начали работу по обеспечению беженцев благоприятными жилищными условиями и, впервые на памяти большинства из них, обильными запасами продовольствия. Яков и Белла надеются, что, если в Штутгарте все пойдет хорошо, со временем им разрешат эмигрировать в Соединенные Штаты. В Америку. Когда они произносят его, слово поет – о свободе, о перспективах, о возможности начать заново. Америка. Иногда оно звучит слишком идеально, как последняя нота ноктюрна, которая замирает во времени, прежде чем неминуемо утихнуть и исчезнуть. Но это возможно, напоминают они себе. Они надеются, что их поручительство скоро будет одобрено, и тогда им будут нужны только три визы.

Яков и Белла часто разговаривают о том, что их сын, если их план воплотится в жизнь, вырастет американцем. А значит, Виктор привыкнет к совершенно другой жизни, языку, культуре. Конечно, так будет лучше для него, говорят они, хотя и сами понятия не имеют, что значит расти американцем.

Раздается второй свисток, и Белла вздрагивает.

– Ох, – восклицает Яков, – чуть не забыл!

Он передает Виктора Белле, берет камеру и быстро спрыгивает на платформу.

Белла качает головой, глядя на него из дверей вагона.

– Ты куда? Мы вот-вот отправимся!

– Я хотел сделать фото, – говорит Яков, махая рукой. – Ну-ка, быстро, посмотрите все сюда.

– Сейчас? – спрашивает Белла, но не спорит.

Она подзывает остальных к себе, и они быстро собираются у открытой двери, встают во весь рост и улыбаются.

Яков рассматривает их в объектив своего «Роллейфлекса». Прихорошившиеся, в плащах с воротниками, закрывающих колени шерстяных платьях, строгих блузках и кожаных туфельках с закрытым носком, они выглядят намного лучше, чем можно было бы ожидать в сложившихся обстоятельствах, понимает он, настраивая фокус. Изможденные. Но при этом – Яков поднимает глаза и улыбается – гордые. Щелк. В этот же миг колеса поезда начинают крутиться.

– Любимый, быстрее! – зовет Белла, и Яков подтягивается обратно в вагон.

Подходит солдат Армии Крайовой и задвигает нижнюю половину двери.

– Оставить? – спрашивает он, показывая на верхнюю.

– Оставить, – быстро соглашаются пассажиры.

– Как скажете.

Поезд начинает ползти. Яков с Беллой стоят у двери и смотрят, как мимо движется мир, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее. Одной рукой Яков держится за деревянную дверь, а другой обнимает Беллу. Она прижимается к нему для устойчивости и наклоняется поцеловать головку Виктора. Тот смотрит на нее, не моргая.

– До следующей встречи, Польша, – говорит Яков, хотя они с Беллой хорошо знают, что это вряд ли случится.

Поезд набирает скорость. Белла смотрит на убегающий городской пейзаж: каменные фасады семнадцатого века, красные черепичные крыши, позолоченный купол собора Святого Александра Невского.

– Прощай, – шепчет она, но ее слова теряются в ритмичном перестуке поезда, все быстрее едущего на запад, в сторону Германии.

Лагерь для перемещенных лиц в Штутгарт-Вест совсем не лагерь, а городской квартал. Там нет заборов, нет границ, просто двухполосная улица на вершине холма с трех– и четырехэтажными зданиями по обеим сторонам. Квартира Якова и Беллы полностью меблирована. Они узнали, что это благодаря генералу Эйзенхауэру, который после европейского Дня Победы посетил концлагерь рядом с городом Файхинген-на-Энце. Потрясенный и разъяренный тем, что там происходило, Эйзенхауэр попросил жителей Штутгарта предоставить убежище евреям, которые дожили до конца войны. Когда те отказались, он потерял терпение и потребовал, чтобы они покинули дома.

– Берите личные вещи, но оставьте мебель, фарфор, столовое серебро и все остальное, – приказал он, добавив: – У вас двадцать четыре часа.

Хотя большинство евреев, оказавшихся в Штутгарт-Вест, лишились практически всего: домов, семьи, имущества, – лагерь олицетворяет желанное чувство обновления. К тому же, на Бисмаркштрассе живет горстка уцелевших из Радома, включая доктора Баума, который лечил маленькую Беллу от тонзиллита, а теперь каждый месяц осматривает Виктора. Также помогает, что переселенцы наконец могут чтить традиции и праздники, которые так долго им запрещались. Они ликовали, когда в конце ноября еврейские капелланы американской армии пригласили их отметить первую ночь Хануки в здании штутгартской оперы. Вместе с сотнями других беженцев Яков и Белла поехали на трамвае в центр города на службу, где яблоку негде было упасть. После ухода их впервые, сколько они себя помнили, охватило острое чувство сплоченности.

Никто в лагере не говорил о войне. Как будто переселенцы спешили забыть потерянные годы и начать новую жизнь. Что они и делали. По весне в лагере вместе с огненными лилиями расцвела любовь. По выходным играли свадьбы, и каждый месяц рождалось по полудюжине детей. Также создавалась система образования – еще одна роскошь, которая во время войны по большей части была отринута, – для подростков лагеря. Квартиры переделали в классы, где дети изучали все – от сионизма до математики, музыки, рисования и портновского дела. Были классы и для взрослых: стоматология, слесарное и кожевенное дело, ювелирное искусство, шитье. Белла вела уроки по пошиву нижнего белья, корсетов и изготовлению шляп.

В те первые месяцы в Штутгарте Яков с Беллой большую часть времени метались между отделением ЮНРРА, где группа американцев выдавала еду, одежду и прочие товары, и Генеральным консульством США, чтобы проверить статус своих эмиграционных документов.

– Есть что-нибудь от моего дяди, Фреда Татара? – спрашивала Белла каждый раз.

Пока что они получили только одну телеграмму после приезда в лагерь. «Работаю над поручительством», – писал дядя Беллы. Но с тех пор вестей от него не было.

Теплым субботним днем Белла с Виктором сидят на одеяле у края импровизированного футбольного поля недалеко от Бисмаркштрассе.

– Видишь там папу? – спрашивает Белла, наклонившись к головке Виктора и показывая пальцем.

Яков стоит, уперев руки в бока, рядом с воротами противника. Он смотрит в их сторону и машет рукой. Яков помог создать в лагере футбольную лигу, это поддерживало физическую форму и отвлекало от ожидания эмиграционных документов. Они с командой тренируются каждый день, а два раза в неделю устраивают матчи, в основном с командами других еврейский лагерей, но иногда и с местными. Матчи против немцев проводятся на гораздо лучшем поле, чем у них, но Яков привык к такому, играя против польских команд еще в Радоме. Он также осознает, как быстро матч может испортиться, и с момента выхода игроков на поле умеет различать немцев, которые приходят играть из спортивного интереса, и тех, кто до сих пор испытывает к евреям очевидную неприязнь. В матчах с последними оскорбления начинают сыпаться уже через несколько минут: «грязные евреи», «коварные воры», «свиньи», «вы получили по заслугам». Мужчины из команды Якова выросли привычными к враждебности и, хотя часто вполне способны победить, в перерыве неминуемо решают, что в их интересах дать ублюдкам выиграть, потому что всем известно, на что способна группа разъяренных немцев, на поле или нет.

Звучит свисток. Матч закончен. У Якова ободрана коленка, а на фуфайке грязные пятна, но он сияет. Он пожимает руки команде противника (дружественной – Белла ходит только на матчи с еврейскими командами) и подбегает к бровке.

– Привет, солнышко! – говорит он, целуя Беллу в губы, и тянется к Виктору. – Ты видел мой гол, большой парень? Сделаем круг почета?

Он трусит прочь с Виктором на руках.

– Осторожнее, дорогой! – кричит Белла вслед. – Он едва держит голову!

– Он в порядке! – отзывается Яков через плечо, смеясь. – Ему нравится!

Белла вздыхает, глядя, как подпрыгивает почти лысая головка Виктора, пока Яков пробегает круг и возвращается к одеялу. Виктор так широко улыбается, что Белла видит все его четыре зуба.

– Как думаешь, когда он подрастет достаточно, чтобы пинать мяч? – спрашивает Яков, завершив круг почета, и аккуратно опускает Виктора на одеяло рядом с Беллой.

– Скоро, любимый, – смеется она. – Скоро.

Глава 60

Адди

Рио-де-Жанейро, Бразилия

февраль 1946 года

Адди идет по черно-белой набережной авенида Атлантика, болтая с одним из поляков, с которым поддерживает связь еще с «Альсины». Себастьян – писатель родом из Кракова. Он, как и Адди, сумел нанять перевозчика через Гибралтарский пролив и купить билет на «Мыс Горн». «Продав дедушкины золотые запонки прямо с рук». В Рио они с Адди встречаются не часто, но при случае наслаждаются возможностью поговорить на родном языке. Язык детства чем-то успокаивает – это дань тем главам их жизни, временам и местам, которые теперь существуют лишь в воспоминаниях. Во время таких встреч разговоры неизбежно сворачивают к мелочам, по которым они скучают больше всего: для Себастьяна это аромат маков по весне, вкус пончиков с начинкой из розового джема, возбуждение от поездки в Варшаву, чтобы посмотреть новую оперу в Большом театре; а для Адди – удовольствие от прогулки летней ночью до кинотеатра, чтобы успеть на последний фильм Чарли Чаплина, по пути останавливаясь послушать плывущие из открытых окон мелодичные переливы скрипки Романа Тотенберга, соблазнительный вкус маминых печений в форме звездочек, которые обмакивались в густое сладкое какао после дня катания на коньках по замерзшему пруду в парке «Старый сад».

Конечно, больше, чем по пончикам и конькам, Адди и Себастьян скучают по своим семьям. Некоторое время они подолгу говорили о своих родителях и братьях с сестрами, сравнивая бесконечные сценарии того, кто где мог оказаться; но проходили месяцы, а потом годы без новостей о родственниках, которых они оставили, и стало слишком трудно вслух размышлять об их судьбе, так что они свели разговоры о семье к минимуму.

– Слышал что-нибудь из Кракова? – спрашивает Адди.

Себастьян отрицательно качает головой.

– А ты из Радома?

– Нет, – говорит Адди, прочищая горло, стараясь, чтобы голос не звучал уныло.

После Дня Победы в Европе, как назвал его американский президент Гарри Трумэн, Адди с удвоенной силой переписывался с Красным Крестом, надеясь, мечтая, молясь, что теперь, когда война наконец окончена, его семья объявится. Но пока что единственная новость, которую он узнал, – это шокирующее количество концентрационных лагерей, обнаруженных по всей Европе, особенно в Польше. Кажется, каждый день войска союзников натыкаются на очередной лагерь, очередную горстку полумертвых выживших. Газеты начали публиковать фотографии. Изображения вселяют ужас. На них оставшиеся в живых больше похожи на мертвецов. Их тела почти прозрачные, запавшие глаза и щеки, торчащие ключицы. Большинство одеты в полосатые пижамы, которые жалко висят на слишком острых лопатках. Босые, лысые. Те, кто без рубах, настолько изнурены, что, выпирают ребра и кости таза. Когда Адди натыкается на фотографии, то не может заставить себя оторваться, кипя от гнева и отчаяния, с ужасом ожидая найти знакомое лицо.

Вероятность того, что его семья сгинула в одном из гитлеровских лагерей, слишком реальна. Его братья в полосатых робах. Его прекрасные сестры обриты и похоронены. Его мать и отец обнимают друг друга, делая последние вдохи, пока ядовитые газы забивают их легкие. Когда эти образы прокрадываются в его мысли, Адди отказывается верить им, вместо этого представляя своих родных такими, какими оставил: вот Генек достает сигарету из серебряного портсигара; улыбающийся Яков обнимает Беллу за плечо; Мила за клавишами рояля; Халина откинула блондинистую голову в приступе смеха; мама с ручкой в руке за своим письменным столом; отец следит из окна за голубями и напевает отрывок из «Казановы» Ружицкого, оперы, которую они вместе слушали в Варшаве на двадцатилетие Адди. Он отказывается помнить их другими.

Себастьян меняет тему, и мужчины продолжают беседу, щурясь на отражение послеполуденного солнца в пенном прибое Копакабаны.

– Присядем перекусить? – спрашивает Адди, когда они подходят к горе Леме на северной оконечности пляжа.

– Безусловно. От этих разговоров о пончиках я проголодался.

Возле горы они поворачивают налево, на руа Анчиета, и Адди показывает квартиру Кэролайн, выходящую на пляж Леме.

– Как Кэролайн? – спрашивает Себастьян.

– Хорошо. Хотя все чаще говорит о возвращении в Штаты.

– Полагаю, она берет тебя с собой? – улыбается Себастьян.

Адди смущенно улыбается.

– Таков план.

Летом Адди решил, что больше не может тянуть с предложением. Они поженились в июле, свидетелями стали Себастьян и подруга Кэролайн, Джина. Улыбка Адди тает, когда он представляет, каково будет Кэролайн вернуться в Штаты, где ее не встретят родители. Она сказала, что ее отец умер перед войной. Мама умерла вскоре после того, как Кэролайн переехала в Бразилию. Что хуже? Не проститься с родителями или потерять с ними связь, не имея представления, увидишь ли – и когда – их снова. По пути он переваривает дилемму. По крайней мере у Кэролайн есть ответы. У него нет. Что, если он никогда их не получит? Что, если всю оставшуюся жизнь он будет гадать, что случилось с его семьей? Или хуже, что могло бы случиться, если бы он остался во Франции и нашел способ вернуться в Польшу?

Воспоминания Адди возвращаются к тому дню, когда он в последний раз видел маму на вокзале в Радоме. Это было в тысяча девятьсот тридцать восьмом году. Почти десять лет назад. Ему было двадцать пять. Он приезжал домой на Рош ха-Шану, и утром мама провожала его на вокзал. Сунув руку в карман, он проводит пальцами по носовому платку, который она подарила ему в тот приезд, и вспоминает, как крепко она держала его под локоть, пока они ждали поезд, как просила беречь себя и целовала в щеки, крепко обнимая на прощание, потом махала своим платком над головой, когда поезд отъезжал – махала и махала, пока не стала всего лишь точкой на платформе, крошечной фигуркой, не желавшей уходить, пока поезд не исчезнет из вида.

– Давай сядем в «Поркао», – предлагает Себастьян, и Адди моргает, возвращаясь в настоящее. Он кивает.

Еще нет и пяти вечера, а пластиковые столики перед «Поркао» уже заняты бразильцами, которые болтают и курят, перед– ними стоят тарелки с жаренными во фритюре фрикадельками из трески и бутылки пива. Адди смотрит на столик, за которым сидят три привлекательные парочки. Женщины, собравшиеся с одной стороны, кажется, увлечены разговором, они говорят быстро, их брови подпрыгивают и опускаются в такт беседе, а напротив их темноволосые спутники вальяжно откинулись на спинки стульев, поглядывая вокруг, держа сигареты между пальцев. Один из мужчин выглядит таким расслабленным, что Адди боится, что тот заснет и свалится со стула.

Адди и Себастьян делают знак официанту, который показывает широко расставленные пять пальцев, значит, столик снаружи будет через пять минут. Пока они ждут, обсуждают планы на выходные. Себастьян вечером уезжает навестить друга в Сан-Паулу. Единственный план Адди – провести время с Кэролайн. Он смотрит на часы – почти пять. Скоро она вернется домой из посольства. Адди собирается расспросить Себастьяна про его впечатления от Сан-Паулу, в котором никогда не бывал, когда кто-то хлопает его по плечу. Адди оборачивается. Рядом стоит юноша лет за двадцать, приятный, с бледно-зелеными глазами, которые сразу напоминают ему сестру Халину.

– Простите, сэр, – начинает незнакомец.

Адди смотрит на Себастьяна и улыбается.

– Поляк! Ну ты подумай!

Юноша выглядит смущенным.

– Извините, что беспокою вас. Я случайно услышал, что вы говорите на польском, и должен спросить… – он смотрит сначала на Адди, потом на Себастьяна. – Кто-нибудь из вас, случайно, не знает джентльмена по имени Адди Курц?

Адди откидывает голову и издает «Ха!», но больше похоже на крик, нежели на смех, и люди за ближайшими столиками пугаются. Юноша опускает глаза в пол.

– Я понимаю, это маловероятно, – говорит он, качая головой. – Но в Рио не так много поляков, а я никак не могу найти этого мистера Курца, вот и все. Похоже, адрес, который есть у нас, устарел.

Три недели назад Адди переехал в новую квартиру на Карвалью Мендонса. Он протягивает руку.

– Приятно познакомиться.

Юноша моргает.

– Вы… вы Адди?

– В какие неприятности ты вляпался? – спрашивает Себастьян с притворным беспокойством.

– Не уверен, – шутит Адди, его ореховые глаза смеются. Он смотрит на Себастьяна, подмигивает и снова поворачивается к молодому поляку перед ними. – Вы мне скажите.

– О, сэр, никаких неприятностей, – говорит юноша, все еще тряся руку Адди. – Я работаю в польском консульстве. Мы получили телеграмму для вас.

При слове «телеграмма» у Адди подгибаются колени. Юноша крепко сжимает его руку, чтобы не дать упасть.

– От кого телеграмма? – Адди резко становится серьезным. Он всматривается в лицо незнакомца, словно пытаясь решить загадку.

Молодой поляк объясняет, что не имеет права разглашать информацию, пока Адди не придет в посольство, которое находится в получасе ходьбы от Леме.

– Офис закрывается через десять минут, – добавляет он. – Лучше прийти…

Но не успевает он произнести «в понедельник», как Адди и след простыл.

– Спасибо! – кричит он на бегу через плечо. – Себастьян, с меня пиво!

– Иди! – отвечает Себастьян, хотя Адди уже слишком далеко, чтобы услышать.

Его макушка то исчезает, то появляется, когда он мчится между загорелыми людьми, которые неспешно прохаживаются по набережной.

Когда Адди прибегает в посольство, он весь потный до самой белой хлопковой майки. Время десять минут шестого. Дверь в здание заперта. Он стучит по дереву, пока ему наконец не открывают.

– Пожалуйста! – умоляет он, тяжело дыша, когда ему говорят, что посольство закрыто. – Мне пришла телеграмма. Это очень важно.

Сотрудник посольства смотрит на часы.

– Извините, сэр, но… – начинает он, но Адди перебивает.

– Пожалуйста, – запинается он. – Я все сделаю.

Обоим очевидно, что Адди не устроит ответ «посольство закрыто». Наконец джентльмен в дверях кивает, ослабляя галстук.

– Хорошо.

Он вздыхает и делает знак следовать за ним.

Они останавливаются у маленького кабинета, рядом с которым висит табличка «М. Сантос».

– Вы Сантос? – спрашивает Адди.

Джентльмен качает головой, и Адди следом за ним заходит в кабинет.

– Я Роберто. Сантос отвечает за входящие телеграммы. Те, что не подшиты в дела, он хранит здесь.

Роберто обходит стол.

– Присаживайтесь, – говорит он, показывая на стул.

Достает из кармана рубашки очки, надевает их и таращится на шестидюймовую стопку свеженаписанных бумаг.

Адди слишком сильно нервничает, чтобы сидеть.

– Я Адди, – говорит он. – Адди Курц.

– Напишите ваше имя. Сначала фамилию.

Роберто облизывает большой палец, подвигает очки к переносице.

Адди пишет свое имя и, прикусив язык, начинает расхаживать туда-сюда. Он сдерживается из последних сил. Наконец Роберто останавливается и достает из стопки лист.

– «Адди Курц», – читает он и поднимает голову. – Это вы?

– Да! Да!

Адди тянется за бумажником.

– Не надо удостоверения, – отмахивается Роберто. – Я вам верю.

Он смотрит на телеграмму и протягивает ее Адди через стол.

– Похоже, она пришла две недели назад, из Красного Креста.

Адди берет лист и готовится. Плохие новости пришли бы из газеты, из списка погибших, но телеграмма… Он говорит себе, что телеграмма не может оказаться плохой новостью. Сжимая тонкую бумагу обеими руками, он подносит ее к самому носу и читает.

«ДОРОГОЙ БРАТ. СЧАСТЛИВЫ НАЙТИ ТЕБЯ СПИСКЕ КРАСНОГО КРЕСТА. Я С БРАТЬЯМИ И СЕСТРАМИ В ИТАЛИИ. ЯКОВ ЖДЕТ ВИЗУ В США. СООБЩИ НОВОСТИ. ЛЮБЛЮ ГЕНЕК»

Адди смакует слова на бумаге. Письма, которые Кэролайн написала в отделения Красного Креста по всему миру. Должно быть, одно из них каким-то образом отыскало его брата. Он мотает головой, моргает и внезапно словно парит отдельно от тела. Откуда-то из-под потолка посольства он смотрит на кабинет, на Роберто, на себя, все еще с телеграммой в руках, на крошечные черные буквы на бумаге. И только звук собственного смеха возвращает его на землю.

– Сэр, окажите мне услугу, – говорит Адди, отдавая телеграмму Роберто. – Прочтите мне? Хочу убедиться, что не сплю.

Роберто читает вслух, и смех Адди замолкает, голова становится легкой. Одной рукой он опирается на стол, а другую подносит ко рту.

– Вы в порядке? – вдруг беспокоится Роберто.

– Они живы, – шепчет Адди сквозь пальцы. Слова проникают в сердце, и он резко выпрямляется, сжимая виски ладонями. – Они живы. Можно… можно мне посмотреть еще раз?

– Она ваша, – говорит Роберто, возвращая телеграмму Адди.

Адди на мгновение прижимает лист к груди и закрывает глаза. Когда он поднимает голову, в уголках глаз блестят слезы и вместе с каплями пота скатываются по щекам.

– Спасибо!

29 марта 1946 года. Группа из 250 немецких полицейских с американским оружием входит в штутгартский лагерь для перемещенных лиц, заявляя, что уполномочены американскими военными обыскать здания. Завязывается потасовка, несколько евреев получают травмы. Убит Шмуэль Данцигер из Радома. Его смерть наряду с нападением широко освещается в американской прессе. Вскоре после этого Соединенные Штаты проводят более либеральную политику по открытию своих дверей еврейским беженцам.

Глава 61

Яков и Белла

Северное море

13 мая 1946 года

Стоя на носу «Морского окуня», Яков поднимает свой «Роллейфлекс» и возится с диафрагмой, глядя через объектив на жену и сына. Постоянный ветер с моря, соленый и холодный, приносит дыхание весны. Белла качает Виктора на руках и улыбается, когда раздается щелчок затвора.

Утром они отплыли из Бремерхафена по реке Везер к Северному морю. К вечеру «Окунь», как его любовно называли, повернет на запад, готовясь пересечь Атлантику.

Три недели назад они получили из Генерального консульства Соединенных Штатов в Штутгарте подтверждение, что они могут проходить медицинский осмотр (беженцам в тяжелом состоянии въезд в США не разрешался), за это время их поручительство одобрят и визы будут ожидать их в Бремерхафене. Осмотр проводил доктор Баум и поставил Якову, Белле и Виктору идеальные оценки. Их сфотографировали и выдали удостоверения личности. Через две недели они попрощались со своими друзьями в Штутгарте и сели на ночной поезд. В Бремерхафене они неделю спали на полу под вывеской «Пункт сбора эмигрантов», пока «Морской окунь» не вошел в порт и им не разрешили подняться на борт.

«Окунь», старый военный транспорт на тысячу пассажиров, один из первых начал возить беженцев из Европы в Америку. Судно типа «Либерти». Поскольку у Якова и Беллы не было за душой ни гроша, «Джойнт» оплатил их билеты за сто сорок два доллара; он также выдал по пять долларов карманных денег каждому беженцу на борту. До отъезда из Штутгарта Яков с Беллой откладывали свои пайки кофе от ЮНРРА и обменяли дефицитный продукт на чистую одежду – крахмальную голубую рубашку для Якова и белую блузку с фестончатым воротничком для Беллы. И новый белый хлопковый чепчик для Виктора. Они хотели выглядеть наилучшим образом, когда дядя Фред будет приветствовать их на земле США.

Подходит молодая женщина и ласково воркует с Виктором. Вообще, после того как они поднялись на борт, не проходит и минуты без того, чтобы кто-нибудь не остановился спросить про возраст Виктора, где он родился или просто поздравить Белу и Якова с юным путешественником, плывущим вместе с ними в Штаты.

– Quel âge a t’il?[121] – спрашивает женщина, наклонившись к малышу.

– В августе будет год, – отвечает Белла на французском.

Женщина улыбается.

– Как его зовут?

– Мы зовем его Виктор.

Белла проводит указательным пальцем по нежной щечке Виктора. Им с Яковом не потребовалось много времени, чтобы решить, как назвать своего первенца. Виктор воплотил ликование, которое они ощущали, когда война, наконец, закончилась и они осознали, что, несмотря на кажущиеся непреодолимыми сложности, с которыми они столкнулись за это время, они не только выжили, но и сумели привести в мир новую жизнь. Когда-нибудь, когда он станет постарше, частенько рассуждали Яков и Белла, их сын поймет знаковость своего имени.

Женщина склоняет голову набок и кивает, глядя на розовые губки Виктора в форме сердечка, слегка приоткрытые во сне.

– Он прекрасен.

Белла тоже смотрит на сына.

– Спасибо.

– Так сладко спит.

Белла кивает, улыбаясь.

– Да, как будто ничто в мире его не тревожит.

Глава 62

Семья Курцей

Рио-де-Жанейро, Бразилия

30 июня 1946 года

– Тебе лучше поторопиться, – говорит Кэролайн, улыбаясь Адди с кровати в послеродовой палате Самаритянской больницы. – Иди, – добавляет она своим лучшим учительским тоном, давая понять, что не примет нет в качестве ответа. – С нами все будет хорошо.

С ее южным акцентом слово «хорошо» получается долгим и расслабленным.

Адди смотрит на нее, потом на Кэтлин, спящую в инкубаторе в ногах кровати. Она родилась два дня назад, на три недели раньше срока и весом всего два килограмма. Доктора уверяют их, что она здорова, но ей необходимо тепло и кислород инкубатора как минимум неделю, прежде чем ее выпишут. Адди целует жену.

– Кэролайн, – говорит он с мокрыми глазами, – спасибо.

Кэролайн не только помогла ему найти семью через Красный Крест, она также обналичила облигации военного займа, свои единственные сбережения, чтобы помочь оплатить им проезд из Италии. Адди умолял ее не делать этого, клялся, что придумает способ заплатить за билеты самому, но она настояла.

Кэролайн качает головой.

– Адди, прекрати. Я так счастлива за тебя. А теперь иди! – торопит она, сжимая его ладонь. – Пока не опоздал.

– Я тебя люблю! – сияет Адди и выбегает за дверь.

Корабль с его родителями прибывает в Рио в одиннадцать часов. Нехума писала, что вместе с ней и Солом плывут его сестра Халина и зять Адам, кузина Ала, которая в самом начале войны потеряла связь с семьей, но сумела выжить, скрываясь, и брат Херты Зигмунд, которого Адди видел всего один раз до войны. Генек с Хертой и сыном Юзефом, Мила, Селим и Фелиция, а также кузены Адди, Франка и Салек с тетей Терзой отправятся в Рио на следующем корабле из Неаполя. Пятнадцать родственников. Адди не до конца осознает реальность всего этого. Это была его единственная мечта с тех пор, как он прибыл в Бразилию: найти семью живой и здоровой, перевезти их в Рио, вместе начать новую жизнь. Он снова и снова повторял себе, что такой сценарий возможен, но всегда существовала и противоположная вероятность: что его мечта так и останется мечтой, которая однажды превратится в кошмары и будет преследовать его до конца дней.

А потом пришла телеграмма, и Адди неделями смеялся и плакал, не зная, как вести себя без груза вины и тревоги, которые неотвязно были с ним почти десять лет. Теперь он будто стал легче, избавился от бремени. «Я свободен», – как-то сказал он Кэролайн, когда она спросила, что он чувствует. Это был единственный способ описать чувство. Наконец-то, свободен всем сердцем верить, что не одинок. Адди сразу же ответил на телеграмму Генека, умоляя его приехать в Рио – пока Варгас снова открыл двери Бразилии для беженцев. Родные с готовностью согласились. Генек написал, что они сразу же подадут заявления на визы. Конечно, процесс оформления документов и проезда в Южную Америку будет медленным, но это даст Адди время подготовиться к их приезду.

Как только решение было принято, Адди занялся поисками жилья. Для родителей он нашел квартиру на авенида Атлантика, для Халины и Адама – студию с одной спальней недалеко от себя на Карвалью Мендоса, для кузенов и тети Терзы – квартиру с двумя спальнями на руа Белфорт Рошу. Для каждой из квартир он своими руками сделал самую необходимую мебель: каркасы кроватей, письменный стол, пару стеллажей. С помощью Кэролайн он собрал разномастные тарелки, столовые приборы, несколько кастрюль и сковородок, а также купил на блошином рынке в Сан-Кристоване парочку саронгов и недорогих картин, чтобы повесить на стены. Квартиры спартанские, они не идут ни в какое сравнение с прекрасным домом на Варшавской улице, где прошла его юность, но это лучшее, что он смог сделать.

– Надеюсь, они не против некоторое время пожить как студенты, – сказал Адди со вздохом, осматривая квартиру, в которой скоро поселятся его родители.

Простой письменный стол из клееной фанеры, который он смастерил неделю назад, выглядел комично по сравнению с красивым столом из атласного дерева, который он помнил в маминой гостиной в Радоме.

– О, Адди, – заверила его Кэролайн, – уверена, они будут только благодарны.

Пальмы вдоль руа Бамбина сливаются в зеленые штрихи по краям зрения Адди, пока он несется в «Шевроле», который по этому случаю одолжил у Себастьяна. Он качает головой. Отчасти ему до сих пор кажется, что это фантазия. Два дня назад он впервые в жизни почувствовал, как крошечная ручка его первенца обхватывает его мизинец, – и скоро он почувствует прикосновение матери, отца, сестер, братьев и кузенов, племянницы, которую еще ни разу не видел, нового племянника. Он снова и снова представляет себе встречу. Но ничто – ничто в мире, понимает он, – не подготовило его к тому, каково будет увидеть свою семью вживую. Почувствовать тепло их щек своей. Услышать их голоса.

Пока Адди ведет машину, его мысли перескакивают назад во времени к мартовскому утру в Тулузе в тридцать девятом году, когда он открыл мамино письмо, в котором она писала об изменениях в Радоме. Он вспоминает свое пребывание во французской армии, как подделал документы о демобилизации, которые до сих пор носит в бумажнике из змеиной кожи. Вспоминает, как они с Элишкой держались за руки на борту «Альсины», как он болтал с местными в Дакаре, как обманом выбрался из палаточного лагеря в Касабланке и оказался на борту «Мыса Горн». Вспоминает плавание через Атлантику, недели заключения на Илья-дас-Флорис, свою первую работу в переплетной мастерской в Рио, свои бесчисленные визиты в почтовое отделение Копакабаны и отделения Красного Креста. Он думает о вечеринке Джонатана, о том, как быстро и сильно колотилось в груди сердце, когда он набрался смелости представиться Кэролайн. Он думает о зеленоглазом сотруднике консульства, который подошел к ним перед «Поркао», о словах, отпечатанных на тонкой бумаге телеграммы – словах, которые в один миг изменили все. Он не видел семью почти восемь лет. Восемь лет! Им предстоит наверстать почти десятилетие. С чего им вообще начинать? Столько всего надо узнать и рассказать.

Адди приезжает в порт ровно в одиннадцать. Он наспех паркуется, чуть не выдернув ручной тормоз из гнезда, и бежит к белому кирпичному зданию таможни, отделяющему его от залива Гуанабара. Он был здесь уже четыре раза: дважды, когда впервые приехал в Рио, и дважды за последний месяц, чтобы узнать подробнее о том, что именно произойдет, когда его семья прибудет. Ему сказали, что их проводят с корабля на паспортный контроль, а затем в другой кабинет, где зададут несколько вопросов, прежде чем подтвердить и проштамповать визы. Ему не разрешат приветствовать их, пока не завершатся все процедуры.

Слишком возбужденный, чтобы ждать внутри, Адди обходит здание таможни и резко останавливается, когда перед ним внезапно открывается вид на залив. В гавани десятки маленьких рыбацких суденышек и пара грузовых судов, но только одно везет его родных. Не дальше пятисот метров навстречу ему плывет транспортное судно, выпуская в безоблачное небо пар из двух больших турбин. Оно огромное. «Герцог Кашиас». Должно быть оно!

По мере того, как судно подходит ближе, Адди различает вдоль носа крошечные силуэты пассажиров, но разглядеть отдельных людей невозможно. Он прикрывает глаза от солнца и прищуривается, идя по причалу между остальными встречающими. «Герцог» движется невыносимо медленно. Адди ходит туда-сюда на краю причала. Наконец он больше не может выносить ожидание.

– Ола! – кричит он рыбаку, гребущему мимо в своей шлюпке. Старик поднимает голову. Адди достает из кармана пять крузейро. – Можно позаимствовать вашу лодку?

Сидя на деревянной лавке в шлюпке спиной к «Герцогу», Адди гребет, глядя, как уменьшается белое здание таможни. Он проплывает буй, отмечающий границу зоны, где запрещено создавать волнение, и идущий в сторону берега капитан свистит ему – «Perigoso!»[122] – но Адди только усерднее гребет, время от времени оглядываясь назад, чтобы оценить расстояние.

Когда собравшиеся на причале превращаются в точки на горизонте, Адди складывает весла. Сердце в груди колотится как метроном, отмеряя сто двадцать ударов в минуту. Тяжело дыша, он перекидывает ноги через лавку и поворачивается лицом к «Герцогу». Снова прикрыв глаза от солнца, он медленно встает, широко расставив ноги для устойчивости, и внимательно осматривает нос судна. Что угодно отдал бы, лишь бы мелькнуло знакомое лицо! Безуспешно. Он еще слишком далеко. Адди садится, разворачивается спиной к кораблю и гребет ближе.

Он в тридцати метрах от «Герцога», когда его барабанные перепонки оживают, посылая по телу разряд энергии. Он узнает голос – голос, который больше пяти лет слышал только во снах.

– А-а-а-дди!

Он бросает весла на дно шлюпки и неловко встает, чуть не опрокинувшись, прежде чем восстановить равновесие. И видит ее, машущую над головой платком, совсем как в тот день, когда он оставил ее на железнодорожном вокзале. Мама. И рядом с ней отец поднимает и опускает трость, как будто делая дыры в небе, а рядом с ним его сестра бешено машет одной рукой, держа в другой большой сверток, возможно ребенка. Это так похоже на его младшую сестренку – захотеть удивить его своими новостями. Адди вытягивает шею и смотрит на свою семью, широко раскинув руки над головой: еще чуть-чуть – и он дотронется до них. Он кричит их имена, а они кричат в ответ, и он плачет, и они тоже, даже отец.

Глава 63

Семья Курцей

Рио-де-Жанейро, Бразилия

6 апреля 1947 года

Адди и Кэролайн втиснули в свою гостиную три сдвинутых вместе карточных стола, восемнадцать стульев, два детских кресла и колыбель. Большая часть мебели взята взаймы. Духовка включена большую часть дня, испуская жар, который превращает их маленькую квартиру в подобие сауны, но похоже, что никто этого не замечает, а если и замечает, то им все равно. Квартиру заполняют разговоры, звон фарфора и аромат свежеиспеченной мацы. Семейство добавляет последние штрихи к долгожданной трапезе – первый Песах после войны, который они отмечают вместе. Шесть месяцев назад корабль под названием «Кампана» привез в Рио оставшихся родственников. Не хватает только Якова, Беллы и Виктора. Яков часто пишет. В последнем письме он сообщил, что нашел в Штатах работу фотографом. Обычно он вкладывает в конверт фотографию или две, чаще всего с Виктором, которому через несколько месяцев исполнится два года. На торжественные даты он посылает телеграммы. Одну они получили чуть раньше сегодня.

«ДУМАЕМ О ВАС В ИЛЛИНОЙСЕ. ЛЕХАИМ. Я»

Адди решает, что они позвонят ему от соседей после ужина.

Сол накрывает на стол, напевая под нос, разглаживает скатерть, сшитую Нехумой из небольшого отреза кружева, который они привезли из Неаполя. Он кладет Агаду рядом со своим местом во главе стола, а рядом с остальными – книги молитв, которые они сумели собрать.

На кухне Нехума с Милой наполняют миски соленой водой, чистят яйца и каждые несколько минут заглядывают в духовку, чтобы не пересушить мацу. Мила зачерпывает деревянной ложкой суп из кастрюли и, подув на прозрачный бульон, протягивает матери на пробу.

– Чего не хватает?

Нехума вытирает руки о передник и направляет ложку ко рту. Она улыбается.

– Только того, что я съела!

Мила смеется. Она много лет не слышала от мамы эту присказку.

За столом Генек разливает вино, время от времени поглядывая на Юзефа, который недавно отметил свой шестой день рождения и сейчас играет со старшей кузиной Фелицией, которой в ноябре будет девять лет. Они сидят на полу у окна, поглощенные игрой в микадо, и спорят на португальском, задел или нет Юзеф голубую палочку мизинцем в свой последний ход.

– Задел, я видела, как она сдвинулась! – сердится Фелиция.

– Нет, – настаивает Юзеф.

Адам тоже сидит на полу, рядом со своим годовалым сыном Рикардо, который, кажется, вполне доволен наблюдением за своей десятимесячной кузиной Кэтлин, которая ползает кругами вокруг него.

– Она будет бегать раньше, чем ты научишься стоять, – дразнит Адам, сжимая пухленькое бедро Рикардо.

Рикардо родился первого февраля в больнице Федерико Второго в Неаполе. Однако в сентябре, через несколько месяцев после прибытия семьи в Рио, Халина очень кстати «потеряла» его итальянское свидетельство о рождении и подала заявление на новое. Когда бразильский чиновник по принятию в гражданство спросил возраст ее сына, Халина соврала и сказала, что он родился в августе, на бразильской земле. Халина и Адам согласились: для Рикардо будет лучше оставить свое европейское происхождение позади. Поскольку семья Адама погибла – он в конце концов узнал, что они умерли в Аушвице, – а семья Халины теперь в Бразилии и Штатах, больше ничего не связывает их с родиной. Если бы бразильские чиновники повнимательнее посмотрели на пухлые щечки Рикардо, то, несомненно, догадались бы, что он слишком крупный, чтобы родиться всего месяц назад. Но Рикардо спал в коляске, укрытый грудой одеял, так что чиновники не обратили на него внимания. Через месяц ему выдали второе свидетельство о рождении, на этот раз бразильское, в котором стояла дата рождения «15 августа 1946 года». Настоящую дату его рождения было решено сохранить в тайне.

Рядом с Адамом на коленях стоит Кэролайн и показывает Херте, как пеленать ее младшего, Михеля, которому всего две недели.

– Нехума научила меня, когда родилась Кэтлин, – тихо говорит она, поправляя мягкую муслиновую пеленку под Михелем.

Перед их приездом Кэролайн переживала, что подумает о ней семья Адди: об американке, которую их сын пригласил в свою жизнь, которая ничего не знала о страданиях и трудностях, которые они перенесли. Адди снова и снова заверял ее, что они полюбят ее.

– Уже любят, – сказал он. – Ты причина, по которой они здесь, помнишь?

Херта благодарно кивает, и Кэролайн улыбается, довольная тем, что, несмотря на языковой барьер, оказалась полезной.

– Весь фокус в том, чтобы зафиксировать ручки, – добавляет она и тут же показывает.

В углу комнаты, где стоит проигрыватель, на который Адди потратился в последнюю минуту перед приездом семьи, они с Халиной перебирают небольшую коллекцию пластинок, обсуждая, какую поставить следующей. Адди предлагает Эллингтона, но Халина возражает:

– Давай послушаем что-нибудь местное.

Они сходятся на молодом бразильском композиторе и скрипаче Клаудио Санторо. Адди регулирует громкость, когда начинается первое произведение – соло на фортепиано с современной джазовой темой, – и с улыбкой смотрит, как в другом конце комнаты отец обнимает маму за талию и, закрыв глаза, качается с ней под музыку.

Ужин готов незадолго до шести часов. Снаружи небо начало темнеть. В Рио самый конец осени, и дни короткие, а ночи холодные. Адди уменьшает громкость проигрывателя, прежде чем убрать иглу, и в комнате становится тихо, пока все рассаживаются по местам. Кэролайн и Халина сажают Рикардо и Кэтлин в детские стульчики и заправляют им за воротники хлопковые салфетки. Напротив них Генек хлопает по стулу рядом с собой и щипает Юзефа за ребра, когда его старший сын садится. Юзеф отбивает руку Генека, сузив голубые глаза и сверкая ямочками на щеках. Херта осторожно укладывает уютно запеленутого младшего брата Юзефа, Михеля, в старую колыбельку Кэтлин.

Напротив Генека сидят Мила с Селимом и Фелицией.

– Ты красавица, – шепчет Селим Фелиции. – Замечательный бант.

Фелиция поднимает руку к темно-синей ленте – подарку Кэролайн, – которая держит ее хвостик. Она робко улыбается, до сих пор не зная, как принимать комплименты от отца, но наслаждаясь его словами, они имеют свойство наполнять ее счастьем.

На остальных стульях сидят Терза, Франка, Салек, Ала и Зигмунд.

Сол занимает место во главе стола, Нехума подает Кэролайн коробок спичек. Обычно свечи зажигала бы Нехума – такова традиция: в Песах это делает старшая женщина в доме, – но Нехума настояла.

– Это твой дом, – сказала она, когда Адди спросил, не окажет ли она им честь. – Я могу произнести благословение, но мне будет очень приятно, если свечи зажжет Кэролайн.

Сначала Кэролайн опасалась брать на себя такую ответственность. Это не только ее первый Песах, но и первый праздник с новой семьей. Она сказала, что будет всячески помогать, но предпочитает делать это тихо.

– Это не мой праздник, – настаивала она.

Адди уговорил ее, сказав, как много это будет значить для него и для его мамы.

Кэролайн чиркает спичкой и подносит огонек к двум фитилям. Рядом с ней Нехума произносит благословение. Когда она заканчивает, женщины возвращаются на свои места: Кэролайн рядом с Адди, а Нехума на другом конце стола, напротив своего мужа, и все внимание обращается на Сола.

Сол обводит взглядом стол, молча приветствуя каждого, его глаза блестят в свете свечей. Наконец он смотрит на Нехуму. Нехума набирает воздуха в грудь, расправляет плечи и кивает, что можно начинать. Сол кивает в ответ. Нехума видит, как поднимаются и опускаются его плечи, и на мгновение ей кажется, что ее муж заплачет. Если так, понимает она, и к горлу подступает комок, то и она тоже расплачется. Но в следующую секунду Сол улыбается. Он открывает Агаду и поднимает бокал.

– Благословен Ты, Господь… – начинает Сол своим баритоном, и сразу же по рукам всех взрослых, присутствующих в комнате, бегут мурашки.

Благословение Сола короткое:

– Благословен Ты, Господь, наш Бог, Царь Мироздания, давший нам жизнь, поддержавший нас и давший дожить нам до этого времени.

Слова деликатно задерживаются во влажном воздухе, пока вся семья вслушивается в глубокий голос Сола, в смысл его молитвы. «Давший нам жизнь. Поддержавший нас. Давший дожить до этого момента».

– Сегодня, – добавляет Сол, – мы отмечаем праздник мацы, время нашего освобождения. Аминь.

– Аминь, – хором повторяют остальные, подняв бокалы.

Сол читает благословение на карпас, и семья обмакивает веточки петрушки в миски с соленой водой.

Напротив него Нехума обводит взглядом прекрасные лица своих детей, их супругов, пятерых внуков, своих кузенов и родственников, на мгновение задержавшись на пустом стуле, оставленном для Якова. Она смотрит на часы, подарок от Адди («За все дни рождения, что я пропустил», – сказал он), и не сомневается, что в этот самый миг далеко в Иллинойсе Яков сидит за собственным пасхальным ужином и празднует с семьей Беллы.

Когда Нехума поднимает голову, в ее глазах стоят слезы и лица вокруг расплываются. Ее дети. Все. Здоровые. Живые. Родившие собственных детей. Она много лет боялась худшего, представляла невообразимое, ее сердце замирало от ужаса. Сейчас это кажется нереальным, все места, где им довелось побывать, хаос, смерть и разрушение, которые следовали за ними по пятам, решения, которые они принимали, и планы, которые разрабатывали, когда она сама не знала, выживет ли, чтобы вновь увидеть свою семью, и выживут ли они, чтобы увидеться с ней. Они делали что могли, потом ждали и молились. Но сейчас – сейчас ожидание закончилось. Они здесь. Ее семья. Наконец-то, каким-то чудом, вся. Слезы катятся по щекам Нехумы, пока она возносит молчаливые благодарности.

В следующее мгновение она ощущает тепло. Ладонь на своем локте. Адди. Нехума улыбается и кивком дает понять, что все хорошо. Он улыбается, его собственные глаза на мокром месте, и дает ей свой носовой платок. Промокнув слезы, она расправляет платок на колене и проводит пальцами по белым вышитым буквам «ААИК», вспоминая, как аккуратно их вышивала и тот день, когда подарила платок Адди.

Напротив нее Сол с хрустом разламывает мацу, чтобы отложить в сторону афикоман. Мила шепчет что-то на ушко Фелиции. Халина качает Рикардо на колене и занимает его тем, что макает палец в блюдце с соленой водой рядом со своей тарелкой и дает ему попробовать. Генек обнимает Юзефа и Херту, положив ладони им на плечи. Херта улыбается, и они все вместе смотрят на Михеля, мирно спящего в колыбельке.

Херта поняла, что беременна, вскоре после того, как узнала, что ее родители, сестра Лола, зять и племянница – все, кроме брата Зигмунда, – были убиты в концентрационном лагере рядом с Бельско. Новость сломала ее, и она думала, как можно продолжать жить, зная, что была тетей маленькой девочки, которую никогда не встретит, зная, что Юзеф будет знать бабушку и дедушку с маминой стороны только по именам. Несколько месяцев она была слепа от горя, злости и чувства вины, лежала ночами без сна и задавалась вопросом: могла ли она как-то помочь им? Беременность помогла ей снова обрести ясность, стойкость, которая поддерживала ее все годы в ссылке в Сибири, в Палестине, когда молодая мать осталась одна, ожидая новостей с фронта. И когда в марте родился их второй сын, они с Генеком быстро пришли к согласию назвать его Михелем, в честь ее отца.

Вокруг стола передают тарелку с мацой, и Фелиция ерзает на своем стуле. Как самую младшую из умеющих читать, дедушка попросил ее задать четыре вопроса. Несколько недель они репетировали каждый день, Фелиция задавала вопросы, а Сол пел ответы.

– Готова? – ласково спрашивает Сол.

Фелиция кивает, делает глубокий вдох и начинает.

– Чем этот вечер отличается… – поет она.

Ее голос, нежный и чистый, словно мед, завораживает присутствующих. Все в восторге.

Под конец маггида Сол произносит благословение на второй бокал вина, затем на мацу, от которой отламывает уголок и съедает. Миски с хреном и харосетом передаются для благословения на марор и корех.

Когда наконец наступает время трапезы, суп с шариками мацы разливают по тарелкам, передают друг другу блюда с фаршированной рыбой, запеченным с тимьяном цыпленком и пряной говяжьей грудинкой.

– Лехаим! – провозглашает Адди, пока наполняются тарелки.

– Лехаим, – вторят остальные.

Насытившись, семья убирает со стола, а Сол выскальзывает со своего места. Он неделями подбирал идеальное место, чтобы спрятать афикоман, и поскольку это будет первый традиционный Песах на памяти Юзефа и Фелиции, днем он объяснил им значение ритуала. Он прячет мацу за книгами на нижней полке в спальне Адди и Кэролайн – не слишком сложно для Юзефа и не слишком легко для Фелиции. Когда он возвращается, дети убегают по маленькому коридору, а взрослые улыбаются их быстрым удаляющимся шагам. Сол сияет, и Нехума качает головой. Наконец, его желание сбылось: праздновать среди детей, которые получают удовольствие от охоты. Она представляет, сколько ему придется думать над тайником в следующем году, когда Рикардо и Кэтлин тоже смогут принимать участие.

Через несколько минут Фелиция возвращается с салфеткой в руке.

– Это было слишком просто! – восклицает Сол, когда она показывает ему мацу.

– Идем, – говорит он, подзывая Юзефа и Фелицию к своему месту во главе стола.

Внуки встают по бокам от него, и он обнимает их.

– А теперь скажите мне, мадемуазель Кайлер, – говорит он, внезапно посерьезнев и понижая голос на несколько октав, – сколько вы попросите за этот афикоман?

Фелиция не знает, что сказать.

– Как насчет крузейро? – предлагает Сол, доставая из кармана монету и кладя ее на стол.

Фелиция широко раскрытыми глазами таращится на монету и в конце концов тянется к ней.

– Это все? – дразнит Сол, прежде чем она забирает ее.

Фелиция теряется. Она смотрит на деда, все еще занеся пальцы над крузейро.

– Не думаешь, что заслуживаешь большего? – спрашивает Сол, подмигивая остальным.

Фелиция никогда раньше не торговалась. Это ее первый урок. Она замирает, потом с улыбкой убирает руку.

– Mais[123]! Он стоит больше! – заявляет она и краснеет, когда за столом раздается смех.

– Что ж, если вы настаиваете, – вздыхает Сол и кладет на стол второй крузейро.

Фелиция снова инстинктивно тянется к монетам, но на этот раз останавливается, взглянув на Сола. Она опускает руку и качает головой, гордясь своей выдержкой.

– А с вами сложно торговаться, – говорит Сол, надувая щеки и громко вздыхая, и опять лезет в карман. – А вы что думаете, молодой человек? Должны мы предложить ей больше? – спрашивает он, поворачиваясь к Юзефу, который завороженно следит за происходящим.

– Si, dziadek, si! – восклицает он на смеси польского и португальского, восторженно кивая.

Когда карман Сола пустеет, он поднимает руки в знак поражения.

– Вы забрали все, что у меня было! – признает он. – Но, юная леди, – добавляет он, положив ладонь на рыжую головку Фелиции, – вы это заработали.

Фелиция улыбается и целует деда в щеку.

– А вы, сэр, – говорит Сол, поворачиваясь к Юзефу. – Вы тоже старались, я уверен. Может быть, в следующем году афикоман найдете вы! – он достает из кармана рубашки последнюю монетку и кладет в ладонь Юзефа. – А теперь ступайте. Садитесь на места. Мы почти закончили.

Дети возвращаются на свои места за столом, Юзеф сияет, Фелиция крепко сжимает в кулачке собранные крузейро, слегка приоткрывая его, чтобы показать отцу. Селим тихо ахает, вытаращив глаза.

Бокалы наполняют вином в третий раз, а затем в четвертый, когда Сол произносит молитву пророку Элияу, для которого оставили открытой дверь в квартиру. Они поют «Элияу Ха-Нави», и Адди, Генек, Мила и Халина по очереди поют псалмы.

Сол ставит на стол пустой бокал и, улыбаясь, еще раз оглядывает всех собравшихся.

– Наш седер окончен! – говорит он, в его голосе слышится гордость и некоторая расслабленность из-за вина.

Без колебаний он заводит гимн «Адир Ху», и остальные подхватывают, их голоса с каждым припевом становятся громче и выразительнее.

Yivneh veito b’karov,

Bim’heirah, bim’heirah, b’yameinu b’karov.

Ei– l b’neih! Ei– l b’neih!

B’neih veit’kha b’karov!

Да восстановит Он свой дом,

Как можно скорее и в наши дни.

Боже, восстанови! Боже, восстанови!

Скорее восстанови свой дом!

– Уже можно? – спрашивает Халина. – Можно танцевать?

Как по команде, ее братья вскакивают со стульев и отодвигают столы к стенам, открывают окна, насколько позволяют узкие рамы. Снаружи уже темно.

Адди высовывается в окно и вдыхает ночной воздух. Над ним полная луна отбрасывает свой серебристый свет на бархатное небо и булыжную мостовую внизу. Адди щурится на луну, улыбается и возвращается в комнату.

– Мила первая, – командует Генек.

– Я давно не играла, – говорит Мила, садясь на табурет за пианино, – но постараюсь.

Она играет мазурку си-бемоль мажор Шопена – популярный жизнерадостный мотив, в котором ощущается такая польская по природе энергия, что Курцы на мгновение замирают, когда ноты наполняют их сердца воспоминаниями о доме. Несмотря на годы, проведенные вдали от клавиш, исполнение Милы безупречно. Потом играет Халина, и наконец очередь Адди. Он поднимает семью на ноги бойким исполнением Strike Up the Band Гершвина. На улице прохожие поднимают головы и улыбаются, слыша смех и музыку, льющиеся из открытых окон Курцей на четвертом этаже.

Уже заполночь. Они разбрелись по гостиной, развалились на стульях, растянулись на полу. Дети спят. Проигрыватель играет Shine Луи Армстронга.

Адди сидит на диване рядом с Кэролайн. Она откинула голову на спинку и закрыла глаза.

– Ты святая, – шепчет Адди, переплетя свои пальцы с ее, и Кэролайн улыбается, не открывая глаз.

Она не только организовала звонок в Штаты Якову – вся семья набилась в гостиную к соседям, чтобы передать привет, – но и оказалась вежливой, терпеливой хозяйкой, спокойно и невозмутимо обслуживающей шумных полиглотов, наводнивших ее маленькую квартиру. Этим вечером в ее квартире звучали три языка: польский, португальский и идиш, и ни слова на английском. Но даже если это и выбивало Кэролайн из колеи, она ничем этого не выдала.

Кэролайн открывает глаза и поворачивает голову к мужу. Ее голос нежный и искренний.

– У тебя прекрасная семья.

Адди сжимает ее руку и сам откидывает голову на мягкую спинку, тихо постукивая носком ботинка в такт музыке.

– Потому что я всегда улыбаюсь, люблю одеваться по последней моде, потому что радуюсь жизни и отношусь ко всем проблемам с улыбкой, – поет Адди себе под нос, желая, чтобы эта ночь никогда не кончалась.

От автора

Когда я была маленькая, дедушка Эдди (Адди Курц в моей истории) казался мне американцем до мозга костей. Он был успешным бизнесменом. На слух его английский казался мне совершенным. Он жил недалеко от нас, в большом современном доме с панорамными окнами от пола до потолка, идеальным для развлечений крыльцом и «Фордом» на подъездной дорожке. Я не обращала внимания на то, что все детские песенки, которым он меня учил, были французскими, что кетчуп («un produit chimique», как он его называл) был в его доме под запретом или что половину вещей в доме он сделал сам (магнитный держатель для мыла, чтобы оно не размокало; глиняные бюсты его детей на лестнице; сауна из кедра в подвале; шторы в гостиной, сотканные на самодельном станке). Мне казалось странным, когда за обедом он говорил что-то вроде «Don’t parachute on your peas» (что это вообще значит?), или слегка сердило, когда он притворялся, что не слышит, если ему отвечали «ага» – «да» единственный утвердительный ответ, удовлетворявший его грамматическим стандартам. Оглядываясь назад, полагаю, другие могли бы назвать такие привычки необычными. Но я, будучи единственным ребенком с единственным живым дедушкой, не знала другого. Так же, как я не слышала в его английском произношении легкого акцента, который все-таки присутствовал, по маминым словам, я не замечала его причуд. Я очень любила дедушку, для меня он был таким, каким был.

Конечно, многое в дедушке производило на меня мощное впечатление. Для начала его музыка. Я никогда не встречала человека, настолько преданного своему искусству. Его полки ломились от грампластинок, расставленных по алфавиту по фамилиям композиторов, и нот для фортепиано. В его доме всегда играла музыка: джаз, блюз, классика, иногда его собственные альбомы. Частенько я заставала его за клавишами «Стейнвея», с карандашом за ухом, пока он сочинял новые мелодии, играл, вносил правки и снова играл, пока не был удовлетворен. Иногда он просил меня посидеть рядом, и мое сердце колотилось, пока я внимательно следила за ним, ожидая еле заметного кивка, который означал, что пора переворачивать страницу с нотами.

– Мерси, Джорджи, – говорил он, когда мы заканчивали, и я поднимала на него сияющее лицо, гордая от того, что оказалась полезной.

Много раз, закончив со своей работой, он спрашивал, не хочу ли я позаниматься, и я всегда говорила да – не потому, что разделяла его любовь к фортепиано (я никогда не была хороша в этом), но потому, что знала, как ему нравится меня учить. Он брал с полки ноты для начинающих, и я осторожно касалась пальцами клавиш, чувствуя бедром его тепло и изо всех сил стараясь не наделать ошибок, пока он терпеливо вел меня по нескольким тактам симфонии «Сюрприз» Гайдна. Мне очень хотелось произвести на него впечатление.

Кроме музыкального мастерства дедушки, меня восхищала его способность разговаривать на семи языках. Я объясняла это тем, что у него были отделения по всему миру, а также родня в Бразилии и во Франции, хотя единственной родственницей его поколения, которую я знала по имени, была Халина, сестра, с которой они были особенно близки. Она приезжала к нам несколько раз из Сан-Паулу, да еще иногда на несколько недель летом из Парижа приезжала кузина моего возраста погостить и поучить английский. Казалось, что всем в его семье приходилось говорить как минимум на двух языках.

Но чего я не знала о дедушке, так это того, что он родился в Польше, в городе, где когда-то жили более тридцати тысяч евреев; что на самом деле его звали не Эдди (как он позднее переименовал себя), а Адольф, хотя в детстве все звали его Адди. Я понятия не имела, что он был средним из пяти детей или что почти десять лет жизни провел, не зная, пережила ли его семья войну, погибла в концентрационных лагерях или среди тысяч других была убита в польских гетто.

Дедушка не скрывал это от меня специально, просто это были подробности жизни, которую он решил оставить в прошлом. В Америке он начал новую жизнь, полностью посвятив свою изрядную энергию и творчество настоящему и будущему. Он был не из тех, кто живет прошлым, и мне не приходило в голову расспрашивать его.

Дедушка умер в 1993 году от болезни Паркинсона, когда мне было четырнадцать лет. А через год школьный учитель английского задал нашему классу проект, призванный развить наши исследовательские умения путем выяснения деталей прошлого наших предков. Поскольку воспоминания о дедушке были еще свежи, я решила провести интервью с бабушкой Кэролайн, которая была его женой почти пятьдесят лет, чтобы узнать о нем побольше.

И во время этого интервью я впервые услышала о Радоме. Тогда я понятия не имела, какое значение это место когда-то имело для моего дедушки или каким важным оно станет для меня – настолько, что двадцать лет спустя меня потянет приехать в этот город, пройтись по мощеным улицам, представляя, каково было расти там. Бабушка показала мне Радом на карте, и я вслух поинтересовалась, возвращался ли дедушка после войны в свой родной город. «Нет, – сказала бабушка. – Эдди никогда не интересовало возвращение». Дальше она объяснила, что Эдди повезло жить во Франции, когда нацисты заняли Польшу в 1939 году, и что он был единственным членом семьи, которому удалось покинуть Европу в начале войны. Она рассказала, что когда-то он был помолвлен с чешской девушкой, с которой познакомился на борту корабля «Альсина»; что сама она впервые увидела его в Рио-де-Жанейро, на вечеринке в Ипанеме; что их первый ребенок, Кэтлин, родился в Рио всего за несколько дней до того, как он воссоединился с семьей – родителями, братом и сестрами, тетями, дядями и кузенами, которых не видел и не слышал почти десять лет. Каким-то чудом они все пережили войну, которая уничтожила больше девяноста процентов польских евреев и (как я позже узнала) всех, кроме трехсот человек, из тридцати тысяч евреев Радома.

Когда его семья поселилась в Бразилии, объяснила бабушка, они с дедом переехали в Соединенные Штаты, где родились моя мама Изабель и мой дядя Тим. Недолго думая дедушка сменил имя с Адольфа Курца на Эдди Кортс и принял американское гражданство. «Для него это была новая глава», – сказала бабушка. Когда я спросила, сохранил ли он какие-нибудь обычаи из Старого Света, она кивнула. «Он мало говорил о своем еврейском происхождении, и никто не знал, что он родился в Польше, но у него были свои причуды». Так же как пианино было неотъемлемой частью его собственного воспитания, дедушка настаивал, чтобы его дети каждый день занимались за инструментом. Разговоры за обеденным столом должны были вестись на французском. Он варил эспрессо задолго до того, как большинство его соседей услышали о нем, и любил торговаться с уличными продавцами на площади Хэймаркет в Бостоне (откуда частенько возвращался с завернутым в бумагу говяжьим языком, утверждая, что это деликатес). Единственной разрешенной в доме сладостью был темный шоколад, который он привозил из поездок в Швейцарию.

После интервью с бабушкой у меня голова шла кругом. Как будто кто-то поднял завесу, и я впервые ясно увидела дедушку. Эти странности, эти черты, которые я записала в причуды, – многие из них, поняла я, можно отнести к его европейским корням. Интервью также вызвало множество вопросов. Что случилось с его родителями? Его братьями и сестрами? Как они пережили войну? Я выпытывала у бабушки подробности, но она могла поделиться со мной лишь некоторыми деталями. «Я познакомилась с его семьей после войны, – сказала она. – Они почти не разговаривали о своей жизни». Дома я попросила маму рассказать все, что она знает. «Дедушка когда-нибудь рассказывал тебе о детстве в Радоме? Он рассказывал тебе о войне?» Все ответы были отрицательными.

Потом, летом 2000 года, через несколько недель после моего выпуска из колледжа, мама предложила устроить у нас дома семейный сбор Курцей. Ее двоюродные братья и сестры согласились – они не так часто виделись друг с другом, а многие из их детей даже не были знакомы. Настало время встречи. Как только идея была посеяна, родственники начали готовиться к поездке, и в июле вся семья слетелась из Майями, Окленда, Сиэтла и Чикаго, а также из далеких Рио-де-Жанейро, Парижа и Тель-Авива. Вместе с детьми и супругами нас набралось тридцать два человека.

Каждый вечер после ужина поколение моей мамы вместе с бабушкой собирались на заднем крыльце и разговаривали. Большинство вечеров я зависала с кузенами, развалившись на диванах в гостиной, мы сравнивали хобби и вкусы в музыке и кино. (Как оказалось, что мои бразильские и французские кузены знали американскую поп-культуру лучше меня?) Однако в последний вечер я вышла на улицу, села на скамью для пикника рядом с тетей Кэт и слушала.

Мамины кузены беседовали с легкостью, несмотря на совершенно разное воспитание, родные языки и то, что многие не виделись друг с другом десятилетиями. Они смеялись, пели – польскую колыбельную, которую Рикардо и его младшая сестра Анна помнили с детства (они говорили, что их научили бабушка с дедушкой), – шутили, снова смеялись, произносили тосты в честь моей бабушки, единственной представительницы своего поколения. Часто посреди предложения они переключались с английского на французский или португальский, так что мне было непросто уследить за разговором. Но я сумела, и когда разговор коснулся моего дедушки, а потом и войны, я подалась вперед.

Бабушка с сияющими глазами вспоминала первую встречу с дедушкой в Рио. «Мне потребовалось несколько лет, чтобы выучить португальский, – сказала она. – Эдди выучил английский за несколько недель». Она рассказывала, что он был без ума от американских идиом и ей не хватало духу поправлять его, когда он не к месту ляпал одну из них. Тетя Кэт, качая головой, вспоминала дедушкину привычку мыться в белье – способ одновременно мыться и стирать одежду в поездке. «Ради эффективности он был готов почти на все», – говорила она. Дядя Тим вспоминал, как смущался в детстве, когда дедушка заводил разговоры с незнакомцами, от официантов до прохожих на улицах. «Он мог разговаривать с кем угодно», – рассказывал он, и остальные смеялись, кивали, и по тому, как блестели их глаза, я понимала, как обожали дедушку его племянницы и племянники.

Я смеялась вместе с остальными, жалея, что не знала дедушку молодым человеком, а затем притихла, когда бразильский кузен Юзеф начал рассказывать истории о своем отце, старшем брате моего дедушки. Я узнала, что Генек и его жена Херта во время войны были сосланы в лагерь в Сибири. По рукам побежали мурашки, когда Юзеф рассказывал, что родился в бараке в разгар зимы, что там было так холодно, что его ресницы смерзались вместе, и каждое утро его мать смачивала их теплым грудным молоком, чтобы аккуратно разлепить.

Услышав такое, я едва удержалась, чтобы не крикнуть: «Она что?». Но за этим шокирующим откровением последовали и другие, не менее поразительные. Была история о переходе беременной Халины через Австрийские Альпы, о тайной свадьбе в обесточенном доме, о фальшивых удостоверениях и последней отчаянной попытке скрыть обрезание, о дерзком побеге из гетто, о спасении от массового истребления. Моей первой мыслью было: «Почему я узнаю об этом только сейчас?». И следом: «Кто-то должен записать эти истории».

Тогда я не знала, что этим кем-то стану я. Той ночью я не думала, что должна написать книгу истории моей семьи. Мне был двадцать один год, я только что получила степень и была сосредоточена на поисках работы, квартиры, своего места в «реальном мире». Пройдет почти десять лет, прежде чем я отправлюсь в Европу с диктофоном и пустым блокнотом, чтобы опрашивать родственников про приключения семьи во время войны. Той ночью я засыпала взбудораженной. Окрыленной. Заинтригованной. У меня было полно вопросов, и я жаждала ответов. Понятия не имею, сколько было времени, когда мы наконец разошлись по комнатам, помню только, что последней говорила Фелиция, одна из маминых кузин. Я заметила, что она была чуть более замкнутой, чем остальные. В отличие от своих общительных и непринужденных кузенов и кузин Фелиция держалась серьезно и сдержанно. Когда она говорила, в ее глазах стояла грусть. Тем вечером я узнала, что ей не было и года, когда началась война, и почти семь, когда она закончилась. Похоже, ее память была еще ясной, но ей было непросто делиться своими впечатлениями. Пройдут годы, прежде чем я осторожно открою ее историю, но я помню, как подумала, что какие бы воспоминания она ни хранила, они, должно быть, болезненные.

– Наша семья, – спокойным тоном сказала Фелиция с сильным французским акцентом, – мы не должны были выжить. По крайней мере не так много из нас.

Она замолчала, слушая, как ветер шелестит листьями дубов возле дома. Остальные молчали. Я задержала дыхание, ожидая, что она продолжит, предложит какое-то объяснение. Фелиция вздохнула и коснулась пальцами места на шее, где на ее коже до сих пор сохранились отметины, как я потом узнаю, от цинги, которой она заболела во время войны и чуть не умерла.

– Это во многом чудо, – наконец сказала она, глядя на деревья. – Нам повезло.

Эти слова останутся со мной до тех пор, пока жгучее желание узнать, как же мои родственники сумели одолеть такие трудности, наконец не пересилит меня и мне не останется ничего другого, кроме как начать копать в поисках ответов. «День, когда мы были счастливы» – история о выживании моей семьи.

Что было дальше

К тому времени как я гуляла по улицам Радома в процессе написания этой книги, родной город Курцей отстроили заново и он выглядел дружелюбным, причудливым; но зная то, что знала я, про опустошительную историю Холокоста, не удивительно, что в конце войны мои родственники даже не рассматривали возвращение в Польшу. Ниже я вкратце расскажу, где Курцы решили поселиться, когда добрались до берегов Америки. (Обращаю внимание, что здесь я использую настоящее имя Беллы, Марыля. В книге я его изменила, потому что мне казалось, что фонетически Марыля слишком близка к Миле, и читатели могут их перепутать).

После войны «домом» для Курцей стали Бразилия, Соединенные Штаты, а позже Франция. Они поддерживали тесную связь, в основном при помощи писем, и навещали друг друга как можно чаще, часто на Пейсах.

Мила и Селим остались в Рио-де-Жанейро, где Фелиция училась в медицинской школе. После выпуска она познакомилась с французом и через несколько лет переехала в Париж, чтобы завести семью. После смерти Селима Мила переехала к дочери во Францию. Сегодня внук Милы живет в ее старом доме в шестнадцатом округе Парижа, через несколько домов от Фелиции и ее мужа Луи, чья элегантная квартира смотрит на Эйфелеву башню. Мила поддерживала связь с монахиней, которая заботилась о Фелиции во время войны. В 1985 году по представлению Милы сестре Зигмунте посмертно присвоено звание Праведника народов мира.

Халина и Адам пустили корни в Сан-Паулу, где в 1948 году у Рикардо родилась сестра Анна. Они жили в одном доме с Нехумой и Солом, а рядом жили Генек и Херта с двумя сыновьями, Юзефом и Михелем. Чтобы отплатить герру Дену за спасение ее жизни во время войны, Халина регулярно отправляла в Вену чеки на его имя. Они с Адамом никогда не рассказывали своему первенцу про его настоящий день рождения. Рикардо было уже за сорок и он жил в Майами, когда узнал, что родился на итальянской земле, а не в Бразилии, и его свидетельство о рождении восстановлено со слов.

В Штатах Яков и Марыля обосновались в Скоки, штат Иллинойс, где родился младший брат Виктора, Гари, и где Яков (Джек для своих американских друзей и родственников) продолжил карьеру фотографа. Они плотно общались с Адди (который сменил имя на Эдди) и Кэролайн, которые в 1947 году поселились в Массачусетсе, где у Кэтлин родились сестра Изабель (моя мама) и брат Тимоти. Эдди часто ездил навестить родственников в Иллинойс, Бразилию и Францию и продолжал заниматься музыкой; он выпустил много записей, как популярных, так и классических, сочиняя до самой смерти.

На 2017 год внуки Нехумы и Сола вместе со своими супругами и потомством насчитывают больше сотни человек. Теперь мы живем в Бразилии, Соединенных Штатах, Франции, Швейцарии и Израиле, наши семейные встречи – поистине глобальные события. Среди нас есть пианисты, скрипачи, виолончелисты и флейтисты; инженеры, архитекторы, юристы, доктора и банкиры; плотники, мотоциклисты, кинематографисты и фотографы; военно-морские офицеры, организаторы мероприятий, рестораторы, диджеи, учителя, антрепренеры и писатели. Когда мы собираемся вместе, наши встречи громкие и сумбурные. Мало кто из нас выглядит или одевается похоже или даже вырос, разговаривая на одном языке. Но все мы разделяем чувство благодарности за тот простой факт, что мы вместе. Разделяем любовь. И всегда с нами музыка.

Благодарности

Эта книга начиналась как простое обещание записать историю семьи, мне хотелось это сделать для себя, для Курцей, для моего сына и его детей, и их правнуков и так далее – однако я плохо представляла себе, что повлечет за собой этот проект и к помощи скольких людей мне придется обратиться.

Костяк «Дня, когда мы были счастливы» сложился прежде всего из устных рассказов, передаваемых в моей семье. Благодаря историям и воспоминаниям, которыми мои родные с готовностью делились, я собрала много часов голосовых записей и заполнила десятки блокнотов именами, датами и личными рассказами. Особенно признательна я своей покойной бабушке Кэролайн за то, что она тихо сберегла крохи дедушкиной истории, пока не настало подходящее время передать их. И еще Фелиции, Михелю, Анне, Рикардо, Виктору, Кэт и Тиму за то, что пригласили меня к себе домой, показали свои прекрасные города и терпеливо отвечали на бесконечный шквал моих вопросов. Также спасибо Элишке, которая открыла окно в жизнь беженцев в те ужасные первые месяцы 1940 года и чьи глаза даже в восемьдесят восемь лет блестели при воспоминаниях о моем молодом дедушке.

Годами я летала по миру, встречалась с семьей и друзьями Курцей – всеми, кто был связан с моей историей. Там, где в моих исследованиях были провалы, я находила выживших с похожими судьбами и связывалась с учеными, которые специализируются на Холокосте и Второй мировой войне. Я читала книги, смотрела фильмы и рылась в архивах, библиотеках, министерствах и магистратах, следуя за любой ниточкой, какой бы призрачной она ни казалась, в поисках подробностей о путешествии семьи. Я постоянно поражалась, какие записи можно отыскать, если копнуть поглубже, и готовности людей и организаций по всему миру помогать. И хотя тех, кто помогал, слишком много, чтобы перечислять всех поименно, я бы хотела выразить свою признательность некоторым из них.

Спасибо Якубу Митеку из культурного центра Resursa Obywatelska в Радоме, который любезно потратил день, сопровождая меня по улицам родного города моего дедушки и чьи энциклопедические знания о городе и его истории добавили моей истории глубины и цвета. Сьюзан Вейнберг за ее работу с Radom KehilaLinks и Доре Зайденвебер за то, что рассказала, каково было расти в довоенном Радоме. Фабио Койфману, чья книга о после Соуза Дантасе и помощь в получении записей в Бразильском национальном архиве были неоценимы. Ирене Черниховской из Гуверовского института, которая помогла мне (помимо прочего) обнаружить девятистраничную рукопись двоюродного дедушки Генека о годах, проведенных в ссылке, и службе в армии. Барбаре Кролл из Министерства обороны Соединенного Королевства, которая прислала мне стопки военных записей и помогла получить невостребованные почетные медали для родственников, сражавшихся на стороне союзников. Яну Радке из Международного Красного Креста, который лично доставил десятки важных документов. Библиотекарям и сотрудникам архива Мемориального музея Холокоста в США, которые отвечали на мои многочисленные вопросы; USC Shoah Foundation за то, что записали интервью с тысячами переживших Холокост (для меня эти видеоматериалы на вес золота); членам Kresy-Siberia Yahoo group, которые поделились своими рассказами из первых уст и направили меня в нужную строну для понимания Второй мировой войны со стороны Сталина; Polish Home Association в Сиэтле, через которую я связалась с группой переживших лагеря, и Александре, переводчице, ставшей подругой, с которой я тесно работала во время своих исследований; Хэнку Гринспану, Карлу Шулькину и Боазу Талу, которые так великодушно поделились своим временем и колоссальными познаниями; и множеству людей, которые помогали каталогизировать и оцифровать обширные базы данных в таких организациях, как JewishGen, Яд ва-Шем, Американский еврейский объединенный распределительный комитет, Международная поисковая служба, Мемориальный музей Холокоста, Польский институт и музей Сикорского и Поисковый центр жертв Холокоста и войны. Огромное количество информации, доступной для поиска благодаря этим ресурсам, поражает воображение.

Задолго до того, как моя книга хоть отдаленно стала похожа на книгу, среди моих первых помощников были члены моей писательской группы в Сиэтле: Кристина, Алисия, Чед, Джон и Джанет; они давали содержательные замечания и, что, возможно, более важно, поддержку, так необходимую мне, чтобы писать месяц за месяцем. Общение с Жанной Корс Эсарей вдохновило меня составить свой список Больших Пугающих Дерзких Целей (включая завершение этой книги). Некоммерческая организация «826 Seattle» поверили в мою работу и включили ознакомительный фрагмент в свою антологию за 2014 год «Что почитать в дождь». Приглашение поучаствовать стало для меня честью и мотивацией, необходимой, чтобы довести свою работу до совершенства.

Джон Шерман, дорогой друг и коллега-писатель, был одним из первых, кто прочел мою книгу от корки до корки; его неизменное одобрение и глубокое понимание помогали все эти годы поддерживать уверенность в себе и перевести работу на новый, лучший уровень.

Редакторское мастерство Джейн Френсон сотворило с моей книгой чудо. Ее искреннее восхищение историей моей семьи и вера в меня как писателя зажгли во мне запал и помогли подвинуть проект в следующую фазу его жизни.

Спасибо Саре Доукинс за ее дружбу и дельные советы на пути к публикации, а также моим подругам, близким и далеким, которые за последнее десятилетие всем сердцем ждали выхода этой книги (молюсь, чтобы она оправдала ожидания!) и обеспечивали меня любовью и поддержкой, когда я больше всего в них нуждалась.

Если бы у книг были родственные души, то для «Дня, когда мы были счастливы» таким человеком стала бы мой агент Бреттне Блум из The Book Group. Бреттне сразу же искренне прониклась моей книгой. Ее гениальный ум и ласковый, но зоркий взгляд направляли мой мыслительный процесс и прозу во время бесчисленных обсуждений и редакций. Я каждый день благодарна Бреттне за дружбу, за ее выдающийся талант и за тонны энергии и заботы, которые она вложила в этот проект.

Когда рукопись попала в заботливые руки Сары Штейн, моего редактора в издательстве Viking, я поняла, что книга обрела дом. Сара приняла мою историю и мое видение с безудержным энтузиазмом и бесконечным терпением, раз за разом предлагая объемные и необыкновенно меткие замечания. Наше сотрудничество подняло мою историю, и мое писательское мастерство, на такую высоту, которой я никогда бы не достигла сама.

Также огромная благодарность всей команде Viking и творческим личностям, которые вместе подарили этой книге жизнь и превратили ее в кропотливо отредактированное и тщательно сверстанное произведение, которым она является сейчас: Андреа Шульц, Брайану Тарту, Кейт Старк, Линдси Преветт, Мэри Стоун, Шэннон Туоми, Оливии Тауссиг, Лидии Хирт, Шэннон Келли, Райану Бойлу, Найон Чо и Джейсону Рамиресу. Также мои благодарности Алиссе Зельман и Райану Митчеллу за их вклад в художественное оформление.

За прошедшие десять лет бывали дни, когда я сомневалась, стоят ли мои исследования и писанина всех усилий. И именно мой муж продолжал подталкивать меня к финишной черте. Роберт Фаринхольт, спасибо от всего сердца за твою непоколебимую веру в меня и мой проект (у «Дня, когда мы были счастливы» нет сторонника активнее), за неиссякаемый оптимизм (именно Роберт следил за тем, чтобы мы праздновали каждую важную веху) и за то, что настоял, чтобы мы проводили летний отпуск, не расслабляясь на песочке, а повторяя маршрут семейства Курцей по Польше, Австрии и Италии. На земле нет другого человека, с которым я предпочла бы пройти эти тысячу сто миль.

Я должна поблагодарить своих сыновей. Уайата, которому уже шесть лет и который вырос бок о бок с этим проектом и обладает энергией и знакомой целеустремленностью – качествами, которыми, хочется думать, его прадедушка гордился бы и на которые, надеюсь, он будет полагаться и дальше, как это делаю я, чтобы выдерживать жизненные взлеты и падения. И недавно родившегося члена нашей семьи, Рэнсома, который появился на свет всего через несколько недель после выхода книги. Спасибо, мальчики, за то, что опускаете меня на землю, учите скромности и дарите больше радости и перспектив, чем я могла бы представить.

Конечно, благодаря своих детей, я не могу не сказать спасибо «нашей Лиз», как ее называет Уайат, нашей любимой няне, которая тихо сохраняла нашу семью на плаву, пока я закопалась в работе.

Наконец я хотела бы особенно поблагодарить своих родителей. Сначала моего отца, Томаса Хантера, который написал свой дебютный роман (после долгой и успешной карьеры актера и сценариста), когда мне было три года – я никогда не забуду стрекота его пишущей машинки наверху нашего маленького домика в дебрях Массачусетса или того, как волнительно было держать в руках свежеотпечатанную копию его «Softly Walks the Beast». С тех пор как я накарябала свою собственную первую работу (мне было четыре года, и я назвала свой «роман» «Charlie Walks the Beast»), папа страстно верил в мои тексты. Он постоянный, придающий энергии источник вдохновения.

И наконец, человек, который много-много лет назад посеял зерно этого проекта и с тех пор был со мной на каждом шагу, – моя мама, Изабель Хантер. Невозможно достаточно отблагодарить ее за то, что она сделала, чтобы помочь мне воплотить в жизнь «День, когда мы были счастливы». Моя мама выросла в окружении персонажей книги и поделилась бесценными личными историями, освещавшими уникальные семейные отношения Курцей. Она читала и перечитывала мою рукопись и предлагала въедливые редакторские замечания, она проверяла для меня факты и выуживала подробности и множество раз бросала все, чтобы прочитать главу, часто отправляя мне комментарии ни свет ни заря, чтобы я уложилась в сроки. Мамина увлеченность этим проектом, как и моя, имеет глубокие корни. Она постоянно и неотлучно присутствовала в нем от начала и до конца, и я чрезвычайно благодарна не только за ее время и вдумчивые замечания, но и за огромную любовь, которую она вложила в меня и в эту книгу.

1

Gitanes (в пер. с фр. «цыганка») – культовая марка французских сигарет, основанная в 1910 году. Она является своеобразной частью французского стиля. – Здесь и далее – прим. пер.

2

Билли Холидей, настоящее имя Элеанора Фейган (1915–1959) – американская певица, во многом повлиявшая на развитие джазового вокала своим оригинальным стилем пения.

3

Атласное, или сатиновое, дерево растёт в сухих листопадных лесах юга Индии и острова Шри-Ланка. Используется в технике для изготовления некоторых деталей, а также для производства резной и инкрустированной мебели, паркета, панелей, декоративного облицовочного шпона и т. п.

4

Рош ха-Шана (в пер. с ивр.‏‎, букв. «голова года») – еврейский Новый год, который празднуют два дня подряд в новолуние осеннего месяца тишрей по еврейскому календарю (приходится на сентябрь или октябрь). Песах – центральный иудейский праздник в память об Исходе из Египта. Начинается на четырнадцатый день весеннего месяца нисан (март – апрель) и празднуется в течение 7 дней в Израиле и 8 – вне Израиля.

5

Коул Портер (1891–1964) – один из выдающихся американских композиторов легкого жанра. Джанго Рейнхардт (1910–1953) – французский джазовый гитарист-виртуоз, один из основателей стиля «джаз-мануш». Жозефина Бейкер (1906–1975) – американо-французская танцовщица, певица и актриса.

6

Парижская опера (также Гранд-опера, Опера Гарнье) – театр в Париже, один из самых известных и значимых театров оперы и балета мира. Расположена во дворце Гарнье в IX округе Парижа. Здание считается эталоном эклектической архитектуры в стиле боз-ар.

7

Станислав Монюшко (1819–1872) – польский композитор; автор песен, оперетт, балетов, опер; творец польской национальной оперы, классик вокальной лирики. «Большой театр – Национальная опера», также Театр Вельки – оперный театр в Варшаве, построенный на Театральной площади в 1825–1833 годах по проекту Антонио Корацци. Полностью уничтожен немцами в период Второй мировой войны, восстановлен в 1965 году.

8

Хала – еврейский традиционный праздничный хлеб, который готовят из сдобного дрожжевого теста с яйцами, а также часть теста, отделяемая в пользу священников. Хлеб-халу едят в шаббат и на праздники. Отделение халы – один из видов жертвоприношения.

9

Бенни Гудмен (1909–1986) – американский джазовый кларнетист и дирижёр, имевший прозвище «Король свинга».

10

Хрустальная ночь, или Ночь разбитых витрин, – еврейский погром по всей нацистской Германии, в части Австрии и в Судетской области 9–10 ноября 1938 года. В результате нападений многие улицы были покрыты осколками витрин принадлежавших евреям магазинов, зданий и синагог.

11

Оксфорды – стиль обуви, полуботинки с «закрытой» шнуровкой. Женщины впервые стали носить оксфорды в 1920-х годах.

12

Murad – турецкие сигареты из душистого табака, которые изготавливались вручную. Бренд прославился благодаря уникальному дизайну пачек и широкой рекламной кампании.

13

К черту войну (нем.)

14

Агада – большая область талмудической литературы, содержащая афоризмы и притчи религиозно-этического характера, исторические предания и легенды.

15

Кидуш – особое благословение в иудаизме, которое произносится по праздникам и в Шаббат. Чтение этого благословения, как правило, проводится над бокалом вина.

16

Маца – лепешки из теста, не прошедшего сбраживание, разрешенного к употреблению в течение еврейского праздника Песах.

17

Седер Песах – ритуальная семейная трапеза, проводимая в начале праздника Песах. Время проведения – вечер на исходе 14-го числа месяца нисана по еврейскому календарю.

18

Карпас – один из ингредиентов, обязательно присутствующих на пасхальном блюде (кеаре). Это овощ или зелень, которые едят руками, обмакивая в соленую воду.

19

Афикоман – завершающее блюдо во время седера. В начале пасхального вечера ведущий его берёт три листа мацы, вынимает средний лист и ломает его пополам. Потом он берёт большую часть разломанной мацы и откладывает ее в сторону. Это афикоман. По традиции ведущий прячет афикоман от детей, которые потом его ищут. Нашедший получает маленький подарок.

20

«Неприятности в раю» (англ. Trouble in Paradise) – романтическая комедия Эрнста Любича, вышедшая на экраны в 1932 году, свободная экранизация пьесы Аладара Ласло «Честный искатель».

21

Корех – «бутерброд» из мацы и марора (горькой зелени).

22

Харосет – смесь из тертых яблок, орехов, специй и красного вина.

23

Стоять! Стоять немедленно! (нем.)

24

Удостоверение! Документы! (нем.)

25

Гражданским сюда нельзя! (нем.)

26

Никаких гражданских! Идите домой! (нем.)

27

Возлюбленный (польск.)

28

Йом-Киппур – в иудаизме самый важный из праздников, день поста, покаяния и отпущения грехов.

29

Вера Гран, настоящее имя Вероника Гринберг (1916–2007) – польская певица еврейского происхождения, актриса кабаре и кино.

30

Письмо, послание (польск.)

31

Диктатор ненавидит джаз! (фр.)

32

Спасибо, Швейцария (фр.)

33

Дерьмо (фр.)

34

Броги – туфли или ботинки с декоративной перфорацией, которая может располагаться вдоль швов, на носках и задниках.

35

Нож (нем.)

36

Спасибо (нем.)

37

Презрительное прозвище немцев, особенно солдат вермахта, в Польше во времена Второй мировой войны.

38

Картофлянка – польский картофельный суп.

39

Хупа – балдахин, под которым еврейская пара стоит во время церемонии своего бракосочетания.

40

По еврейским традициям невесте надевают кольцо на указательный палец.

41

Барбара Стэнвик (1907–1990) – американская актриса, которая была особенно популярна в 1930—1940-х годах.

42

Какая красивая (польск.)

43

Фраза на иврите, которая используется для поздравления в честь какого-либо события в жизни человека.

44

Традиционное еврейское пожелание, произносимое при совместном поднятии бокалов, «за жизнь».

45

Пять минут. Быстро. (нем.)

46

Карабин Мосина образца 1938 года.

47

Винтовка Мосина образца 1891/1930 года.

48

Мсье Соуза Дантас, меня зовут Адди Курц. Приятно познакомиться. (фр.)

49

Аусвайс – временный паспорт, выданный немецкими властями на оккупированных территориях.

50

Браво! Прекрасно (итал.)

51

Еще! (фр.)

52

Почему нет? (фр.)

53

Добрый вечер, мадам (фр.)

54

Из Праги (фр.)

55

Приятно познакомиться (фр.)

56

Взаимно. Позвольте представить мою дочь, Элишку (фр.)

57

Вы прекрасно играете (фр.)

58

Спокойной ночи (фр.)

59

Гарлем – район в северной части нью-йоркского боро Манхэттен, известный как район проживания афроамериканцев.

60

В оригинале: tempt fate («искушать судьбу»), break a leg (пожелание удачи, аналогичное нашему «ни пуха, ни пера»), close but no cigar («чуть-чуть не дотянуть, чуть-чуть не считается»).

61

Чудовище, изверг (чеш.)

62

Джуди Гарленд (1922–1969) – американская актриса и певица. Лауреат премий «Золотой глобус», «Грэмми», «Тони» и Молодежной награды киноакадемии, дважды номинировалась на премию «Оскар».

63

Угрюмый, ворчливый (фр.)

64

Дания капитулировала 9 апреля 1940 года, Норвегия – 10 июня 1940 года. Финляндия до лета 1941 года, официально не участвуя в войне, действовала как союзник Германии. Голландия капитулировала 15 мая, Бельгия – 17 мая, Франция – 22 июня 1940 года. Балтийские государства (Эстония, Латвия и Литва) летом 1940 года входят в состав СССР.

65

СС (нем. SS, аббр. от нем. Schutzstaffel «отряды охраны») – военизированные формирования Национал-социалистической немецкой рабочей партии (НСДАП). В 1933–1945 годах в ведении СС находились концентрационные лагеря и лагеря смерти, в которых погибли миллионы людей.

66

Да (польск.)

67

Польский вульгаризм и нецензурное ругательство, имеющее несколько значений.

68

Вперед! Вперед! (фр.)

69

Туалетная бумага, мыло, вода в бутылках (фр.)

70

«Французский 75» – алкогольный коктейль на основе джина, шампанского и лимонного сока.

71

Опасно (исп.)

72

Вот еще (исп.)

73

Часы (исп.)

74

Сначала Тарифа (исп.)

75

Народная милиция Организации украинских националистов была создана в июне 1941 года.

76

Добрый день, все хорошо? (португ.)

77

У меня хорошо, да, сеньор (португ.)

78

Это абсурд (фр.)

79

Стоять! (нем.)

80

Идем (португ.)

81

Идеально (фр.)

82

Мы на Ипанеме. Следующий пляж – Копакабана. (португ.)

83

Спасибо. Очень красиво. (португ.)

84

Эти горы! (фр.)

85

«Добро пожаловать в Бразилию!» (португ.)

86

Пить (португ.)

87

Кокосовая вода (португ.)

88

Первый раз в Бразилии? (португ.)

89

Да, первый раз (португ.)

90

Добро пожаловать (португ.)

91

Спасибо (португ.)

92

Мамочка (польск.)

93

Оберштурмфюрер – звание в СС, соответствовало званию обер-лейтенанта (младшего офицера) в вермахте.

94

Милая, дорогая (фр.)

95

Гауптштурмфюрер – командир роты в СС.

96

Чураскария – типичный бразильский ресторан-гриль, где подают множество видов мяса.

97

Добрый день (португ.)

98

Добрый день! Все хорошо? (португ.)

99

Все хорошо. У тебя? (португ.)

100

Поздравляю! (португ.)

101

Мезуза – прикрепляемый к внешнему косяку двери в еврейском доме свиток пергамента духсустуса из кожи ритуально чистого животного, содержащий часть текста молитвы Шма.

102

Кольдкрем – мазь для смягчения кожи, состоящая из спермацета, воска, миндального масла и других примесей.

103

Звезда Давида – древний символ, эмблема в форме шестиконечной звезды (гексаграммы), в которой два одинаковых равносторонних треугольника (один развернут вершиной вверх, другой – вершиной вниз) наложены друг на друга, образуя структуру из шести одинаковых углов, присоединенных к сторонам правильного шестиугольника. С XIX века считается еврейским символом.

104

До свидания (польск.)

105

До свидания, дедушка (польск.)

106

Извините (нем.)

107

Ничего (нем.)

108

Синяя полиция – неформальное название коллаборационистских подразделений польской полиции на оккупированных немцами территориях Польши.

109

Армия Крайова – подпольная польская военная организация времен Второй мировой войны, действовавшая в 1942–1945 годах в пределах довоенной территории польского государства, а также в Литве и Венгрии. Была основной организацией польского Сопротивления, боровшегося против немецкой оккупации.

110

Апельсин (польск.)

111

Заткнись! (нем.)

112

Мама (нем.)

113

Боже мой (нем.)

114

Кашаса – крепкий алкогольный напиток, получаемый путем дистилляции чистого экстракта сахарного тростника. Крепость – 39–40 градусов.

115

«Это случилось однажды ночью» – романтическая комедия режиссера Фрэнка Капры, снятая в 1934 году, с Клодетт Колбер и Кларком Гейблом в главных ролях.

116

Мы итальянцы (итал.)

117

«Хершис» – американская кондитерская компания, крупнейший производитель шоколадных батончиков в Северной Америке.

118

Бари через пять минут! (итал.)

119

Дерьмо (польск.)

120

От англ. UNRRA – United Nations Relief and Rehabilitation Administration.

121

Сколько ему? (фр.)

122

Опасно! (португ.)

123

Больше (португ.)

Content

Джорджия Хантер
День, когда мы были счастливы

Часть первая

Глава 1 Адди

Глава 2 Генек

Глава 3 Нехума

Глава 4 Белла

Глава 5 Мила

Глава 6 Адди

Глава 7 Яков и Белла

Глава 8 Халина

Глава 9 Яков и Белла

Глава 10 Нехума

Глава 11 Адди

Глава 12 Генек и Херта

Глава 13 Адди

Глава 14 Халина

Часть вторая

Глава 15 Адди

Глава 16 Генек и Херта

Глава 17 Адди

Глава 18 Мила и Фелиция

Глава 19 Халина и Адам

Глава 20 Адди

Глава 21 Яков и Белла

Глава 22 Халина

Глава 23 Генек и Херта

Глава 24 Адди

Глава 25 Яков и Белла

Глава 26 Адди

Глава 27 Генек и Херта

Глава 28 Мила и Фелиция

Глава 29 Яков и Белла

Глава 30 Мила и Фелиция

Глава 31 Адди

Глава 32 Мила и Фелиция

Глава 33 Сол и Нехума

Глава 34 Халина и Адам

Глава 35 Яков и Белла

Глава 36 Халина

Глава 37 Генек и Херта

Глава 38 Фелиция

Глава 39 Адди

Глава 40 Мила

Глава 41 Белла

Глава 42 Мила и Фелиция

Глава 43 Генек

Глава 44 Халина

Глава 45 Генек

Глава 46 Адди

Глава 47 Генек

Глава 48 Яков и Белла

Глава 49 Мила

Глава 50 Халина

Глава 51 Мила

Глава 52 Халина

Глава 53 Халина и Адам

Часть третья

Глава 54 Семья Курцей

Глава 55 Семья Курцей

Глава 56 Халина

Глава 57 Семья Курцей

Глава 58 Семья Курцей

Глава 59 Яков и Белла

Глава 60 Адди

Глава 61 Яков и Белла

Глава 62 Семья Курцей

Глава 63 Семья Курцей

От автора

Что было дальше

Благодарности

1