Анна Данилова

Париж на час

1

Седов

— Вот интересно, что же такого он мог совершить, что его зарезали, как поросенка…

Валерий Седов, следователь следственного комитета, пожал плечами, глядя на то, как подошвы новеньких кроссовок судмедэксперта Алика Гарина, хрупкого брюнета с копной черных кудрей, окрашиваются разлившейся по паркету кровью жертвы — крупного мужчины с яйцеобразной головой с полными щеками, большими ушами и сверкающей во время вспышки фотоаппарата бледной лысиной. Алик не был циником и ко всем жертвам относился с сочувствием, поэтому оброненная им фраза о поросенке не произвела на Седова никакого впечатления. Чего нельзя было сказать о самой жертве — вот она точно впечатлила. Жестокое убийство! Убийца просто исколол его ножом. Четыре удара были нанесены в живот, в разные его места, когда же труп перевернули, оказалось, что еще один удар пришелся в спину, в область правой почки.

— Это могла сделать женщина? — спросил Седов у Гарина.

— Могла, но только в том случае, если она накачана, как мужик, или же, если первый удар был нанесен, скажем, неожиданно и сзади, и это он свалил жертву с ног, а остальные она наносила в порыве ярости, куда придется.

— Понимаю.

Большая трехкомнатная квартира производила впечатление нежилой. Какое-то все было грязноватое, непромытое и унылое. Цветов на подоконниках не было, шторы казались пыльными, ковры — вытертыми, на кухне — какая-то случайная посуда, коричневый изнутри заварочный чайник, пожелтевшая занавеска на окне, а в углу за холодильником с просроченными продуктами (мясными и сырными нарезками, засохшим тортом и кистью вялого винограда) целое войско пустых бутылок из-под пива, вина, водки и шампанского.

В спальне в шкафу Седов нашел несколько новых самых дешевых комплектов постельного белья в целлофане, а в ванной комнате в корзине для грязного белья — ворох использованных простыней и наволочек.

В прикроватной тумбочке — разноцветные пачки презервативов, тюбик с гелем и разные штуки, секс-игрушки, о предназначении которых можно было только догадываться.

В прихожей вдоль плинтусов искрились мелкие зеркальные осколки. Вероятно, на стене когда-то, вернее, совсем еще недавно, висело зеркало. Вот и гвоздь, на котором оно могло висеть. Кто-то подмел, но особо не парился, крупные куски зеркала вынес из дома (в мусорном ведре не нашлось ни одного осколка), стеклянная мелочь застряла в коврике и в углах прихожей. Там же Седов увидел зуб. Неестественно белый резец.

— Посмотри на его зубы, передние…

— Это импланты, все на месте, — отрапортовал Алик, заглянув в рот трупа.

В квартире было много чего интересного, что предстояло изучить, чтобы больше понять как о самой квартире, так и о ее обитателях. Но самым интересным было содержимое мусорного ведра. Эксперт Сережа Сторожев, вывалив на пол дурно пахнущий влажный растрепанный ком мусора, опустился перед ним на корточки и внимательнейшим образом принялся его изучать.

— Ищите орудие убийства, — твердил, как заклинание, Седов, осматривая каждый сантиметр квартиры. — Найдем нож — найдем и убийцу.

— Да нет его нигде… Убийца же не дурак, ясное дело, забрал с собой, чтобы потом выбросить.

— А по мне, так он дурак. Зачем было убивать в квартире? Наш убийца — человек вспыльчивый, злобный, доведенный до крайней точки. А потому, предполагаю, убийство непреднамеренное, он к нему не готовился. Не планировал. Скорее всего, он находился в невменяемом состоянии, а потому, если и понимал, что от ножа нужно избавиться, мог сунуть его в самое глупое место. К примеру, просто выбросить в окно. Или, как это нередко делается, в мусоропровод.

Убитого звали, судя по тем документам, что были найдены в кармане его джинсовой куртки, Михаил Юрьевич Вершинин, 1984 года рождения. Несколько ярко-желтых, канареечного цвета визиток указывали на то, что господин Вершинин был директором мебельной фабрики «Соренто» («Sorento»).

— Может, какой-нибудь клиент, купив его диван, провалился на пол или поцарапал задницу торчащей пружиной? — мрачновато пошутил Сергей, разглядывая визитки.

— Да, поцарапался пружиной и разозлился так, что нашел Вершинина и набросился на него с ножом. Ничего так версия. Сильная.

Спустя время он уже знал, что квартира принадлежит гражданке Екатерине Борисовне Рыжовой, 1988 года рождения. Здесь же, по этому адресу, она была и зарегистрирована.

— Может, и зарегистрирована, да только не проживала она здесь, — сказал Сергей, покончив возиться с мусором и упаковав в пакеты все то, что показалось ему полезным и интересным, что могло бы пролить свет на убийство. — В ванной комнате есть несколько женских вещей, халат, коробка с прокладками, шампунь и прочее. Но всем этим могли пользоваться разные женщины. Это я к тому, что, скорее всего, эту квартиру снимали для свиданий, и вполне вероятно, что снимал ее как раз наш труп… Вершинин.

— Что с замком, Сережа?

— Чисто внешне все выглядит так, как если бы его не взламывали, но точнее я скажу после экспертизы.

— Вот, держи, я собрал несколько осколков зеркала. Обрати внимание на вот этот, он довольно крупный, отлетел за напольную вазу. Видишь, на нем красный след? Это не кровь, сам можешь убедиться. Предполагаю, что это губная помада. Возможно, на зеркале была сделана надпись губной помадой.

Труп гражданина Вершинина обнаружили не соседи (как это чаще всего случается), а разносчик пиццы. Молодой паренек, доставивший пиццу заказчику с этого же этажа, обратил внимание, что дверь соседней квартиры приоткрыта. Может, он и прошел бы мимо, если бы любопытство не взяло верх и он не открыл дверь шире. Вот тогда он и увидел лежащего в луже крови мужчину. Вызвал полицию.

Заказчика пиццы, молодого парня, звали Станислав. Провода от плеера, похоже, вросли в его уши, он, даже разговаривая с полицейским, продолжал слушать какую-то свою ритмичную музыку. На все вопросы, связанные с соседней квартирой, он, пальцами нервно расчесывая свою светлую гриву, отвечал однозначно: нет, не знаю, нет, нет… Ничего не видел, не слышал, незнаком. Он даже не знал в лицо хозяев квартиры!

Седов спросил, он сам-то снимает квартиру или является собственником. Станислав с кислым видом, — мол, отстаньте уже от меня, — сказал, что живет он здесь, на Руставели, с самого рождения, что «родаки» на даче, а он отдыхает от них дома.

Седов подумал, что будь Вершинин убит выстрелом, вот тогда бы Станислав, возможно, и услышал звук. А так — вскрик, стон… Конечно, если он весь в музыке или режется в компьютерную игру, то на самом деле мог ничего и не услышать.

В этой старой, советских времен, многоэтажной постройке из темного кирпича было два входа. С самой улицы Руставели невозможно было войти не замеченным камерой видеонаблюдения, установленной как раз над парковкой автомобилей. Однако с другой стороны дома, с черного, так сказать, входа, можно было войти незаметно — там камер почему-то не было. Поэтому заниматься этой темой было абсолютно бесполезно. Хотя Алик считал как раз наоборот:

— Если убийство было совершено в состоянии аффекта, как ты и сам не отрицаешь, то вполне возможно, что убийца вошел, как и полагается, с центрального входа в дом, не подозревая о том, что вскоре прирежет Вершинина, а вот выходил, уже по уши в крови, — точно через черный ход.

— Тоже правильно, — как-то сразу согласился с ним Седов.

Никто из его окружения не знал, чем обеспокоен в последнее время Валерий, о чем думает и переживает. Еще не так давно он был абсолютно счастлив со своей женой Сашей и маленькой дочерью Машей, и все было прекрасно. Никаких ссор, конфликтов. Саша была понимающей женой, редко когда упрекала его за долгое отсутствие дома, работу допоздна, ночные вызовы, словом, старалась не трепать ему нервы и, даже наоборот, пыталась сделать так, чтобы дома Валера чувствовал себя спокойно. Окружала его заботой и нежностью.

И вот в какой-то момент с ней что-то произошло. Однажды она сказала ему за ужином, что так больше не может. И что дело не в нем и его работе, а в ней самой. Что она чувствует, как стала деградировать. Что устала сидеть дома с дочкой и заниматься исключительно домашними делами, которым нет конца. Что она уже не может видеть кухню, кастрюли, котлеты и супы. Что хочет вернуться на работу, что ей уже несколько раз звонили потенциальные заказчики, которые хотели, чтобы она, художница по интерьеру, расписала им стены. Что она ночами, когда Валерия не бывает дома, рисует эскизы будущих работ, что она просто задыхается дома, что ей плохо, что ее уже тошнит от быта… Словом, она затронула тему, весьма болезненную для Седова — няня. Не так давно он расследовал одно убийство, где подозреваемой проходила как раз няня одного семейства, и там вскрылись такие вещи, от которых у него, у мужика, просто крышу сносило. К счастью, выяснилось, что хозяйку дома убила не она; но в материалах дела были такие фотографии и видео, где няня издевается над маленьким ребенком, что просто мороз по коже. Седова просто распирало от желания показать их жене, чтобы ей больше никогда в голову не приходило доверить Машеньку постороннему человеку, но он только рассказывал ей обо всем этом в красках. А когда Саша все же завела разговор о няне, пожалел, что в свое время не показал ей этот материал, не желая травмировать: возможно, после этого жена не стала бы поднимать этот вопрос.

Ему, следователю, часто сталкивавшемуся со злом, с преступниками, конечно, было спокойнее знать, что его жена сидит дома с дочкой. Что в стенах своей квартиры они защищены. Ему казалось, что Саша счастлива в своем материнстве, и совсем не ревновал ее к дочери, как это случалось в других семьях, где муж переживал по поводу того, что жена растворилась в детях и перестала обращать внимание на него, на мужчину. Наоборот, Седов, занятый на работе и много времени проводящий вне дома, постоянно думал о своей семье, и это придавало ему сил, и домой он просто летел, стремился поскорее увидеть Сашу с Машей, обнять их, прижать к себе. Они были смыслом его жизни. И если его знакомые мужчины в разговорах сетовали на то, что их жены, родив, переставали следить за собой, и это ставилось им в вину, а мужьям развязывало руки, и они спокойно позволяли себе ходить налево, то Седову нравилось в своей жене абсолютно все. Да, располнела, руки не ухожены, волосы иногда растрепаны, да и устает сильно, вечером уже едва добирается до кровати, ну и что? Она — родной ему человек, и он спокойно переживет какие-то временные особенности ее положения, да он вообще не обращает внимания на все те мелочи, которые другие мужчины используют, как козыри, позволяющие им с легкостью предавать своих жен, изменяя им.

Но это он, Седов, принимал все происходящее с Сашей как должное, а вот она сама — нет. Конечно, он понимал ее; до родов она была другая, погруженная в творчество, энергичная, окруженная состоятельными заказчиками и какая-то летящая, переполненная идеями, и взгляд ее был загадочный, словно она смотрела на Седова из своего, скрытого ото всех мира. С рождением дочери она изменилась, но взгляд ее по-прежнему оставался таким же, и в нем светилось счастье. Сейчас же, когда она, возможно, пресытилась этим своим новым ощущением, ей захотелось большего — вернуться в мир, к людям, захотелось относительной свободы, творчества, признания.

— Саша, ты готова доверить Машу чужому человеку?

— Я постараюсь найти хорошую няню, — уклончиво ответила она, отводя от него взгляд.

Он понимал, что жена не является его собственностью и не принадлежит ему. Ни один человек не может всецело принадлежать другому. Хотя, вот если взять, к примеру, самого Седова, то он хотел бы быть собственностью Саши и принадлежать ей. Или это только слова, за которыми прячется его личная свобода, оправданная его профессией? Что, если его самого запереть в квартире с дочерью, лишив работы и той привычной, пусть и полной опасностей, жизни? Как он бы себя повел? И как долго бы продержался?

Сослаться на нехватку средств он не имел права — Саша до родов успела заработать столько на своих заказах, сколько он не заработал бы и за несколько лет работы в следственном комитете.

Он не имел права запретить ей жить так, как ей хочется, это означало бы, что он запрещает ей быть счастливой.

— Хорошо, ищи хорошую няню, — сказал он с тяжелым сердцем.

…Дело Вершинина обещало быть сложным. Седов это чувствовал. Убийца на самом деле действовал под влиянием сильнейших эмоций. По мнению следователя, смерть Вершинина была связана с чувственной стороной его жизни. Это не деньги, не профессия… Он сделал что-то такое в своей жизни, что разрушило другую жизнь, сделало ее невыносимой.

Ревность. Седов довольно часто сталкивался в своей практике с убийствами на почве ревности. Ревность, как предательство. Убитый изменил женщине, разрушив ее мир. Он предал ее. Она, живя с ним или общаясь, представляла себе его другим, ею же наделенным несуществующими качествами, и была счастлива с ним ровно до тех пор, пока не убедилась собственными глазами (или ушами) в том, что жила со скотом, снимавшим квартиру для своих свиданий со шлюхами. Или же, что еще хуже, с самой близкой подругой или, скажем, сестрой той, что стала сегодня утром убийцей. Возможно, в этой истории вскоре появится и еще один труп — женский.

Седов в очередной раз обошел квартиру. Грязное белье — вот что может стать уликой. И хотя копаться в грязном белье считается неприличным, но только не для следователя, расследующего убийство. На белье убийца, а скорее всего, свидетель, мог оставить свой автограф — ДНК. Вот только с чем его сравнивать? С ДНК самого Вершинина или женщин из его близкого окружения… Сколько же людей ему придется допрашивать, присматриваться к ним, изучать их образ жизни. Кто-то да проговорится о любовницах Вершинина.

В дверях квартиры появился оперативник, рядом с ним Седов увидел молодую женщину. Невысокого роста, с ярко-рыжими растрепанными волосами и темными, какими-то страшными глазами. На ней было надето короткое черное платье с белым воротничком, смахивавшее на форменную одежду.

— Рыжова, хозяйка квартиры, — доложил опер Седову.

2

Катя

Мила. Я поначалу и не поняла, что дело пахнет жареным. Ну, пришел следователь, начал задавать какие-то вопросы о Кате, ну, я так поняла, как о хозяйке той самой квартиры, где произошло убийство. А что я-то, ее соседка, могла о ней рассказать? Да ничего. Все-таки мы подруги, а потому я на всякий случай решила держать язык за зубами. Особенно тогда, когда он заинтересовался ею как личностью, что ли. Спрашивается, какая ему разница, какая она личность, если она проходит по делу просто как хозяйка квартиры? Ну да, в квартире полно ее следов. А как же иначе-то? Я знаю, что Катя время от времени приходила туда, причем в отсутствие жильцов, чтобы проверить, как там да что. Ключи-то запасные у нее были.

К тому же у нее и право такое было, войти туда, она заранее предупреждала всех своих жильцов, что в кладовке хранятся ее личные вещи. Конечно, ничего важного у нее там не было, это она нарочно так говорила, чтобы, в случае если она войдет в квартиру и в этот момент вернутся жильцы, она спокойно могла бы там себя чувствовать, мол, зашла за какой-то вещью, книгой там…

С одной стороны, я понимаю ее. Все-таки ее квартира, и она должна знать, какие люди там живут, что делают. С другой, конечно же, ей было просто любопытно подсмотреть чужую жизнь, своей-то, как таковой, у нее никогда не было. Она вообще неблагополучная, но об этом, по большому счету, знаю только я. Хотя у нее есть еще одна подруга, Аля, они вместе работают в парфюмерном магазине. Ох, вы бы видели, какие они там, в этом магазине! Расписанные, как куклы, не лица — маски, напудренные, накрашенные! А что им не краситься, когда в их распоряжении полно тестеров, можно самой лучшей косметикой бесплатно пользоваться и обливаться дорогими духами. Да и форма у них красивая, такое платьице черное маленькое в стиле Шанель, с белым воротничком, и туфельки на шпильках. Да любую одень так и накрась, будет красавицей смотреться. Вот и Катя моя тоже, посмотришь на нее и подумаешь, что все-то у нее хорошо, что вся такая благополучная, ухоженная, при деньгах. А на самом деле — несчастная она очень. Я всегда жалела ее.

А познакомились мы с ней по-настоящему очень странно. Так не бывает. Ну, представьте себе московское метро. Вот сколько там людей ездит, да? И вот однажды сижу я себе в метро, читаю «Девушку в поезде», вы читали? Нет? Почитайте. Страшная вещица. Не для слабонервных. Так вот, уткнулась в свой планшет, читаю, ехать еще долго. Я от сестры возвращалась, помогала ей с детьми. Народу в вагоне было мало, и я никого не разглядывала. И вот мой взгляд случайно скользнул по сидящей напротив меня девушке. Меня зацепили ее ноги. Было холодно, на мне-то были шерстяные колготки, и вообще погода была мерзкая, дождь со снегом, уже поздняя осень, кажется, ноябрь. А девушка была с голыми ногами! И там, где выше колен, ну, бедра, в синяках и кровоподтеках. Думаю, все, кто тогда находился в вагоне рядом с ней, пялились на эти синяки и все понимали. Ужасались. Одежда на ней была вроде бы нормальная, на бомжиху не похожа, правда, юбка коротковата, хотя, если разобраться, она же молодая еще, ей недавно тридцатник стукнул, да и ноги красивые, так что может себе позволить и такую длину. Ну, ясно же, что с ней делали перед тем, как спустили в метро. Почему «спустили», а не «спустилась»? Да потому, что она так выглядела, как будто бы из нее всю душу вынули, а заодно и все силы. И голова моталась на шее, словно она не могла ее держать. Глаза с черными потеками туши — потухшие, мертвые, и полуприкрыты. Я даже и не могу сказать, что поначалу испытала к ней, но чувство жалости пришло позже, когда я попыталась представить себе, что же с ней было, что ей пришлось вытерпеть. Честно скажу, подумала, что она опустившаяся бл…дища, которой уже все до лампочки. Ну и к пьяницам ее причислила. А что можно испытывать к таким особам? Чувство презрения, и это в лучшем случае. Еще предположила, что она вообще давно уже катается по кругу на метро, не соображая, куда и зачем едет.

Волосы ее были огненного цвета, но грязные, какие-то сальные, спутанные. И я почему-то сразу вспомнила свою соседку по лестничной клетке, Катю, с которой мы просто здоровались. Я недавно переехала в этот дом, мало кого знала. Но не трудно же сказать «доброе утро» соседке. С соседями вообще нужно дружить. Иногда они становятся куда ближе кровных родственников. Но случая как-то не представлялось. Так вот, у нее тоже были такого же цвета волосы. Да только ухоженные, блестящие, волосок к волоску. Представляю, сколько времени у нее по утрам уходит на укладку феном.

И тут я, разглядывая украдкой эту мадам, вдруг поняла, что она как-то уж очень сильно смахивает на эту мою соседку. Быть может, я бы так и не решилась к ней подойти, если бы вагон как-то неожиданно не опустел, словно все москвичи передумали в него садиться. Или время уже было позднее, и все уже вернулись с работы. Словом, когда в вагоне остались всего три подростка, о чем-то оживленно спорящих в дальнем углу, которым уж точно не было никакого дела до этой рыжей (а потому я не рисковала быть осужденной посторонними за то, что заговорила с ней), я встала, присела рядом и, не глядя на нее, тихо спросила:

— Вы — Катя?

Вместо ответа она застонала, как-то моментально сдвинув расслабленные до этого бедра, сомкнула их и принялась одергивать юбку.

— Добрый вечер, — проговорила она, разлепив губы.

В это время вагон как раз прибывал на нашу станцию, женщина с трудом поднялась и, придерживаясь за живот, направилась к дверям. Только тогда я обратила внимание на то, что у нее нет при себе ни сумки, ни пакета, ничего! Темная куртка, синяя юбка, голые ноги и черные кожаные сапоги на каблуках.

Да, это точно была она. Когда мы вышли на перрон, где я смогла ее рассмотреть получше, сомнений уже не оставалось.

Я решительно подхватила ее под руку, и мы отправились к эскалатору.

— Я помогу вам…

Вот так мы с ней и познакомились по-настоящему. Я привела ее к себе домой и даже позволила пройти обутой в кухню. Ничего, подумала я, потом полы подотру.

— Катя, что с вами случилось? Может, вызвать полицию?

Она подняла голову, посмотрела на меня и сразу же заплакала, словно, оказавшись в безопасности и осознав это, позволила себе выразить свои чувства. Слезы покатились по ее щекам.

— Нет-нет, я не стану заявлять.

Я не стала ее ни о чем спрашивать, ясно же было, что ее изнасиловали. Иначе откуда эти голые ноги в холод и синяки на ляжках. Я наполнила ванну горячей водой и сначала подумала, что она постесняется при мне раздеваться, но потом поняла, что она нуждается в моей помощи. Словом, я раздела ее в ванной комнате, с ужасом отмечая какие-то жуткие пятна на ее несвежем белье (стоимость которого я профессиональным взглядом продавца торгового центра оценила довольно-таки высоко!), посиневшую ссадину на пояснице и множество других следов на теле, и помогла забраться в ванну.

Потом сама лично намыливала губку и осторожно, покрываясь сама мурашками от чужой боли, проводила ею по телу Кати. Она была очень слаба.

— Уж не знаю, что там с вами случилось, — в какой-то момент меня все-таки прорвало, — но надо было бы сначала все-таки поехать в больницу, снять побои, сдать анализы… Надо наказать этого гада!

— Га-дов, — уточнила она, горько усмехаясь. — Их было трое. Хотя я приехала на свидание с одним. Познакомилась на сайте. Он привез меня домой, за город, а потом приехали его друзья.

— Ты имя-то его хотя бы запомнила? Фамилию?

— Только имя. Михаил. Но я заявлять не буду, они же потом меня убьют. Они на все способны, эти богачи, чтобы только не сесть в тюрьму. Кто же не побеспокоится о своем будущем? И вообще, я сама во всем виновата. Столько уже разных шоу посмотрела на эту тему, столько сериалов, сами знаете. Но всегда же кажется, что со мной этого случиться не может. Мне бы как-нибудь забыть все это и жить дальше — вот что сейчас самое главное.

— Забудешь, обязательно забудешь, — уверенно сказала я, потому что и сама тоже прожила какую-то жизнь, и в ней тоже было немало боли и разочарований. Правда, от такой трагедии, что пришлось пережить Кате, меня бог уберег. — Ты мне только покажи на сайте этого Михаила, чтобы я сама не вляпалась…

Почему-то от этих слов Катя поморщилась, как от боли. И отмахнулась от меня. Ладно, решила я, сама потом все расскажешь, как успокоишься.

Вот тогда-то и всплыло это имя — Михаил. Убитого, кажется, тоже так звали. Что ж, собаке — собачья смерть.

3

Седов

Жену он застал за работой, она разложила на обеденном столе эскизы, карандаши, гуашь. Лицо ее, едва он вошел, осветила улыбка. Она была счастлива, а это значит, что был счастлив и он.

— Привет, дорогая! — Он поторопился обнять ее, словно боясь, что ее хорошее настроение инерционно хорошее от красиво нарисованных лимонов и каких-то узоров, а не от него самого.

— Валера, привет! — Нет, эта улыбка все же была обращена к нему. — Ты сегодня так рано. А у меня еще ничего не приготовлено. Зато Манечка спит. Разоспалась что-то. Так что я мигом приготовлю салат, пюре…

— Мне так нравится, когда ты улыбаешься, — сказал Седов. — Пюре! Отлично. Хочешь, я тебе помогу?

Все в этот вечер было, как в первые месяцы их совместной жизни — нежно, ласково, мило. Как бы ему хотелось, чтобы так и было всегда!

— Ну что, ты нашла няню?

— Ищу! — бодро ответила она, сгребая все рисунки со стола. — Я так рада, что ты согласился на няню. Вот увидишь, все будет замечательно!

И она, чуть ли не пританцовывая, отправилась на кухню — чистить картошку.

За ужином за столом их было уже трое — Манечку, розовощекую малышку, посадили на свой высокий стульчик, пододвинули ей тарелку с кашей. Она весело била ложкой по каше и хохотала, показывая мелкие зубки.

— Какое счастье, что дети долгое время ничего не понимают из разговоров взрослых, — сказала Саша, слушая рассказ мужа об убийстве Вершинина. Она уже успела привыкнуть к подобным разговорам и вполне нормально к ним относилась. Возможно, это ее спокойное восприятие было связано с тем, что все те уголовные дела, которыми занимался Валерий, представлялись ей как нечто абстрактное, не совсем реальное и происходящее в каком-то другом, взрослом, мужском полицейском мире и очень далеко от нее.

— Да уж… — ухмыльнулся Седов, с аппетитом поедая пюре. — Конечно, надо дождаться результатов вскрытия и других экспертиз, но я уже и сейчас могу сказать, вернее, предположить, что это убийство связано, скорее всего, с ревностью.

— Потому что квартира съемная, Вершинин в ней не жил и держал ее для свиданий? Думаешь, его убила жена? Вот так, ножом… несколько раз?

— Вполне может быть.

— Странно это как-то…

— Что — странно?

— Что ты, рассказывая мне об этом, постоянно твердишь о ревности, о чувствах… Это потому, что такие странные удары?

— Ну согласись, что действовал не профессионал, так? Так. Удары наносились хаотично, куда придется, словно в отчаянии и со злостью. Однако первый удар, возможно, был решающим, он-то и свалил Вершинина с ног. Да и удар тоже случайный, в область почки. Сама подумай, если бы его пришли убивать за какой-то проступок, грубо говоря, за то, что он перешел кому-то дорогу, кому-то насолил, то могли бы подкараулить его где-нибудь на улице, выманить из квартиры и пристрелить. Но его убили в съемной квартире, где он проводил время с любовницей или любовницами, где повсюду следы женщин. Да еще это разбитое зеркало!

— Знаешь, что мне пришло с голову… Маня! Прекрати! — Саша зажмурилась, так как ошметок густой каши залепил ей глаз. Она взяла салфетку и вытерла. — Конечно, зеркало могло упасть само, такое бывает, ты проверь гвоздь.

— Гвоздь сидит в стене крепко, мы проверяли.

— Получается, что его разбили. И что-то подсказывает мне, что его разбила женщина. В сердцах! Ну, типа, в него, гад такой, смотрелось такое количество твоих любовниц…

— Вот видишь, и ты думаешь о ревности, о том, что там, на месте преступления, разыгралась настоящая драма, сцена, и что женщина была разъярена, что она была в таком состоянии, что ничего уже не соображала. Ну, думаю, ты поняла. Да, кстати, на зеркале было что-то написано губной помадой.

— Что и требовалось доказать! Возможно, там одна из его любовниц написала свой номер телефона, к примеру. Какой цвет у помады?

— Ярко-красный.

— Неплохо было бы выяснить, что это за помада, какой состав, я имею в виду, дешевая или дорогая. Ну и сравнить ее с помадой, которой пользуется жена этого самого Вершинина. Кстати, а где она? Ты уже видел ее? Ей сообщили о смерти мужа? — Она по обыкновению активно входила в тему.

— Она, по словам соседей, за городом. Кстати говоря, коллега твоя, художница.

— Бедняжка… Теперь вдова. Или вдова-убийца.

— Ладно, не будем пока торопиться с выводами. Спасибо тебе, дорогая, за ужин. Все было очень вкусно!

После ужина Седов по обыкновению прилег в гостиной на диване, включил телевизор. Саша принесла ему умытую дочку, устроила рядом с ним и вернулась на кухню мыть посуду.

У нее на самом деле было отличное настроение. Утренний звонок и последовавшая за ним встреча с заказчиком, хозяином большого загородного дома, который хотел заказать ей роспись стен, — все это не могло не радовать. Некоторые художники-дизайнеры охотятся за такими вот клиентами, ей же он, что называется, упал с неба. Доверительный разговор с одной дамой на детской площадке — и вот, пожалуйста, ее сын согласился оформить свой дом росписью. Завтра утром она должна прибыть на место, осмотреть дом, предложить свой предварительный вариант оформления. Пока она не увидит хозяина, не поговорит с ним и не поймет, что он за человек и какой у него вкус, пока не осмотрит дом — трудно определиться со стилем оформления. Но на всякий случай она привезет ему эскизы в стиле «ботаника», а заодно покажет альбомы с фотографиями своих прежних работ, которые она выполняла в других домах.

Даму звали Ольга Дмитриевна, очень приятная женщина, бабушка симпатичного белокурого мальчика Даника. Пока Маня с Даней играли в песочнике на детской площадке, женщины разговорились, и Саша, воспользовавшись возможностью выговориться, призналась совершенно посторонней женщине в том, как она страдает без своей любимой работы, как тяготит ее быт.

— Вы понимаете, Ольга Дмитриевна, ведь то время, что я трачу на уборку или готовку, не говоря уже о других своих хозяйственных обязанностях, я могла бы тратить на что-то другое, полезное для людей, заняться творчеством, без которого я просто задыхаюсь! Ведь когда Манечка спит, я постоянно что-то делаю по дому, потому что конца домашним делам нет, сами знаете. И, что самое обидное — деньги-то у меня есть, чтобы нанять няню или домработницу, но где найти слова, чтобы убедить моего мужа в том, что мне легче заплатить за весь этот домашний труд, чем круглые сутки носиться по квартире с тряпкой в руке?! К тому же мое творчество хорошо оплачивается!

Ольга Дмитриевна была нарядно одета в светлый хлопковый костюм и удобные светлые лодочки. Высокая, стройная брюнетка с красиво уложенным каре. Синие глаза, чудесная улыбка. В ней чувствовалась порода, и это сразу расположило Сашу к этой женщине. Возможно, и разговор-то этот серьезный состоялся именно потому, что на соседней скамейке появилась Ольга Дмитриевна. Будь на ее месте одна из многочисленных мамочек, с которыми Саша каждый день встречалась на детской площадке, она ни за что не стала бы заговаривать о наболевшем. Всех вполне устраивала их жизнь, и многие бы просто не поняли ее стремления работать, когда есть возможность просто заниматься ребенком и домом.

— А чем вы занимаетесь, Сашенька?

Ей было под шестьдесят, возраст чувствовался в ее манере разговаривать и держаться, но не во внешности. Кожа ее была довольно свежа, да и морщин было не так много. Конечно, она не бедствовала, об этом свидетельствовали сверкающие брильянты в ушах, да и автомобиль, на котором она потом увезла внука домой, также указывал на то, что она живет в достатке и ни в чем не нуждается. Вполне возможно, что она прибегала к пластической хирургии, подтянула себе лицо, омолодилась. Ну и что ж? Это ее дело. Главное, что выглядела она ухоженной, даже холеной, и уж точно не на свой возраст.

Саша, разговорившись с ней, разоткровенничавшись, только потом поняла, что все время, что они находились вместе на скамейке, говорили только о ней, о Саше. Как-то невежливо получилось, эгоистично. Она даже не успела спросить, чем занималась до пенсии сама Ольга Дмитриевна.

Поверила ли Саша в обещание новой знакомой поговорить об оформлении загородного дома со своим сыном? Нет. Вернее, поговорить-то она может, конечно, тем более что Саша прямо там же, не откладывая, отправила ей с телефона свое портфолио с работами, которые должны были произвести на нее хорошее впечатление. Поговорит, да только дальше разговора дело может и не пойти. Далеко не всякий владелец загородного дома желает, чтобы стены его дома были расписаны. У каждого свои предпочтения и вкус.

И вдруг этот утренний звонок. Мужчина представился сыном Ольги Дмитриевны, сказал, что готов поговорить с Сашей и даже показать свой дом, чтобы она сама уже решила, уместно ли будет его оформлять росписью. Больше того, он сам предложил заехать за ней домой.

Все складывалось настолько гладко, что Саша восприняла это как хороший знак. Значит, она делает все правильно. И все ее мысли постепенно станут реальны, материальны (в Интернете было полно блогов как раз о материальности мыслей и желаний, только плати блогерам деньги и станешь счастливой).

Хозяина, сына Ольги Дмитриевны, звали Игорь. Очень занятой человек, бизнесмен, он, может, и обладал каким-то вкусом, но дом его об этом молчал. Снаружи похожий на небольшой дворец с башенками, внутри — огромная белая коробка с множеством пустых, с белыми стенами, комнат, мраморной лестницей, светлой плиткой. Дом представлялся Саше белым, чистым листом бумаги или холстом, который ждал, когда же им, наконец, займутся и вдохнут в него жизнь, краски. Только войдя в этот новый дом, практически нежилой, где обитали сама Ольга Дмитриевна и Игорь, она не ощутила ни одного запаха — даже чай с лимоном, которым Игорь угостил ее, словно не спешил отдать свой аромат.

Находясь под впечатлением от возможности получить такой серьезный заказ, Саша даже не сразу и сообразила поначалу, кто с кем живет. И только уже на обратном пути в город, в машине, Игорь, сорокалетний красивый брюнет с темными глазами и бледной кожей, рассказал, что построил этот дом недавно, для своей семьи — матери и сестры. Однако мама большую часть времени проводит все-таки в городе, с Леной — нянчит внука. О том, женат ли он сам, Игорь, конечно, ничего не сказал, словно Саша сама должна была догадаться, что он холост. Или разведен, или вдовец. Во всяком случае, в доме она не увидела ни одного предмета, который свидетельствовал бы о том, что там проживает молодая женщина. И опять — это отсутствие запаха обитаемого жилища. В доме пахло еще свежей краской, штукатуркой, свежей доской и моющими средствами. Хотя Игорь вполне мог обитать с женой и детьми в московской квартире…

Они договорились о том, что Саша завтра приедет в дом еще раз (ей доверили ключи) и уже спокойно осмотрит его, прикинет, что там можно будет сделать, пофотографирует комнаты, чтобы в дальнейшем подготовить эскизы будущей росписи. И если Игорю и Ольге Дмитриевне понравится ее проект, они, сделав заказ на роспись, поручат ей к тому же еще найти хорошего ландшафтного дизайнера, который, опираясь на стиль дома, займется благоустройством сада. Словом, все складывалось самым благоприятным образом. Главным теперь для Саши было добиться того, чтобы муж понял ее, смирился с надвигающимися переменами в их семейной жизни. Ведь если она возьмется за проект, то ее подолгу не будет в доме, и воспитанием маленькой дочери займется няня. Причем няня, которую ей только еще предстояло найти.

И хотя няни еще и в помине не было, Саша чувствовала себя счастливой. И, складывая тарелки в посудомоечную машину, она улыбалась.

4

Лариса

Ее лицо сначала побледнело, затем пошло красными пятнами, при этом она продолжала смотреть на Седова во все глаза, словно в ожидании каких-то подробностей, продолжения. Он так и не понял, дошло до нее, что ее мужа убили, или нет.

Жену Вершинина звали Лариса. Это была миловидная, хрупкая шатенка лет двадцати пяти. Дверь она открыла ему в шелковой, шоколадного цвета пижаме. Высокая, стройная, холеная.

Его так и подмывало спросить ее, почему она так легко открывает дверь постороннему, ведь, даже заглянув в глазок, она увидела лишь мужчину с какой-то там «корочкой» в руке. И не факт, что человек, представившийся следователем, является таковым. Но, конечно, он ни о чем таком ее не спрашивал. Он принес в дом скорбную весть, и сейчас она заполонит собой всю жизнь этой молодой красивой женщины.

Ему показалось или нет, что она, даже услышав от него о смерти мужа, машинально подула на свои свеженакрашенные ногти? Нет, не показалось, его звонок на самом деле прервал этот важный маникюрный процесс — в квартире все еще крепко пахло ацетоном.

— Я пройду?

— Да… — очнулась она и снова подула на свои розовые перламутровые ноготки. — Проходите, пожалуйста. Кофе? Чай? Есть еще компот из груш, я сама варила.

Нет, она, похоже, ничего пока не соображает. Действует и говорит машинально, произнося дежурные фразы. Зачем-то про компот вспомнила. Другая бы на ее месте в обморок упала или сползла бы по стеночке, на грани истерики.

— Компот из груш, — зачем-то сказал он.

Они расположились в гостиной в мягких креслах напротив друг друга.

— Лариса, вы поняли, что я вам сейчас сказал?

— Да-да, — нервным фальцетом выстрелила она, и он увидел, как ее тонкие пальцы впились в мякоть белых пухлых подлокотников. — Вы сказали, что Мишу убили. И как его убили? Застрелили, что ли?

Она бросила на него какой-то странный, почти недоверчивый взгляд, словно все еще сомневаясь в том, что ей сказали правду.

— Нет, ему нанесли несколько ударов ножом.

— Какой ужас… И что с машиной? Он недавно купил машину, там сиденья кожаные, кремовые… Думаю, теперь не отмыть, — как-то слишком уж серьезно произнесла она.

— С чего вы взяли, что его убили в машине?

— Я? Я не знаю… — быстро ответила она. — Просто представила себе… Он же отправился на работу на машине, вот я и подумала…

Вот теперь ему предстоит озвучить адрес, где был найден труп ее мужа.

— Руставели? Да?! — Брови ее тонкие, изогнутые, взлетели вверх. — Там? Ну надо же! Как неожиданно… И что же он там делал?

— Вам знаком этот адрес? — Он повторил номер дома и квартиры.

— Да нет… Не знаю… — И вот тут она густо покраснела. И было от чего. Просматривая записи видеокамер, установленных на стене дома со стороны парадного подъезда, сделаные в течение последней недели, Седов увидел женщину, удивительным образом похожую на Ларису. Сначала, когда помощник принес ему флешку с записями, он хотел отложить просмотр на потом, поскольку первым делом надо было навестить вдову Вершинина. Однако какое-то внутреннее чувство подтолкнуло его к тому, чтобы воспользоваться флешкой без промедления. Он именно просматривал ее, а не изучал. И просматривал мельком.

Кого он надеялся там увидеть? И самого Вершинина, и всех тех, кто входил в дом с утра и до предполагаемого момента убийства. Среди них вполне мог быть убийца. Но в основном, конечно, в утренние часы дом покидали — жильцы отправлялись на работу. В 10.48 в подъезд вошел сам Михаил Вершинин, в 11.52 женщина преклонного возраста в сумкой-тележкой и в 11.58 — дама, приехавшая на красно-белом «Ситроене». Валерий Седов решил заглянуть в папку с видеозаписями предыдущего дня. Тогда-то и заметил женщину, похожую, как сейчас выяснилось, на Ларису Вершинину. Хотя он мог и ошибиться. Надо бы еще раз взглянуть, увеличить кадр…

— Лариса, я понимаю ваше состояние, но мне надо задать вам несколько вопросов.

— Задавайте, — она вся подобралась, напряглась и теперь смотрела на него с болью во взгляде.

— Вы не знаете, кто и за что мог убить вашего мужа?

— Нет. Понимаете… Миша… Не могу сказать, что он был человеком простым… Я бы даже сказала, что он был конфликтным и сложным. Но, говоря об этом, я имею в виду его профессиональную деятельность. Он был строг на работе, понимаете? Со своим персоналом. Мог наорать на человека, который сорвал поставку мебели… Тщательно подбирал себе персонал… Ох, я не знаю, что говорю… Словом, не представляю себе, кто и за что мог желать ему смерти и тем более убить.

— Когда вы видели его в последний раз?

— Говорю же — утром, когда провожала его на работу.

Седов задавал простые, можно даже сказать, дежурные вопросы, какие и задают в подобных случаях, но ничего интересного для себя не узнал. Михаил Вершинин помимо того, что изготовлял на своей фабрике дешевую мебель, закупал еще и итальянскую, продавал ее, зарабатывая на этом неплохие деньги, и практически целыми днями пропадал на работе. У супругов не было детей, но, если верить Ларисе, никто из них особо не переживал по этому поводу. Ни Ларисе, ни Михаилу дети не были нужны. Они жили для себя, и, возможно, каждый жил вообще своей жизнью. Доказательством того, что между супругами не было даже привязанности, не говоря уже о любви, было отсутствие нормальной реакции Ларисы на смерть мужа. Ну, убили и убили, что ж, грустновато, конечно. Первое, что ей пришло в голову — кровь в новой машине, которую будет трудно отмыть. С таким Валерий сталкивался впервые. И с чего она взяла, что его застрелили, да еще и в машине? А может, она сказала так нарочно, потому что отлично знала, где и как был убит супруг? Хотя нет, про кровь в машине она сказала, находясь в шоке, все еще не осознав масштаба трагедии.

— Где вы были сегодня между одннадцатью и двенадцатью часами?

— Дома. Можете проверить записи камер наблюдения — я вышла утром вынести мусор и больше не выходила. А вы что, меня подозреваете?

— Вы готовы опознать тело вашего мужа?

Да, она была вполне готова. Сказала, что ей нужно только переодеться. Она вышла к нему во всем черном, элегантном. Стояла в дверном проеме, покачиваясь на тонких каблуках, и смотрела на него как-то странно, словно ждала от него каких-то действий. Мысль, что она пыталась соблазнить его, Седов настойчиво гнал от себя.

Уходя, он незаметно прихватил с полки в прихожей женскую щетку для волос, сунул в карман. Конечно, он мог сделать это официально, для проведения экспертизы, чтобы выяснить, была ли в квартире Рыжовой Лариса. Но на это ушла бы уйма времени, а ему просто не терпелось узнать правду.

Одно он знал точно: женский передний зуб-резец, найденный на полу в квартире, вряд ли принадлежал Вершининой — она всю дорогу демонстрировала ему свои ровные белые зубки.

5

Иван. Вера

Я очень хорошо помню тот день. Она, эта стерва, позвонила ему. И он сразу же вышел из кухни. Почти выбежал. Я жарила рыбу, а Ваня сидел с ноутбуком на кухне и что-то там печатал, какой-то договор. Он вообще часто приносит работу домой, любит заниматься с ноутбуком за кухонным столом, в самом углу на мягком диванчике, как будто бы в квартире нет места получше.

Он говорит, что нет никакого смысла сидеть в офисе, когда можно подготовить все документы дома, тем более что директор не против. Да почти все в их конторе работают на дому и встречаются, лишь когда нужно действительно что-то обсудить, какие-то поставки, деловые встречи, командировки. Они торгуют промышленным оборудованием, редким и очень дорогим. Офис маленький, руководство на всем экономит. Но это вообще не важно.

Говорю же, я помню этот день, даже запах рыбы запомнила, он у меня теперь плотно ассоциируется с образом тюрьмы. Скотина, стерва! Прилипла к Ване намертво. Не знаю, что она вообще в нем нашла. Он некрасивый, какой-то невзрачный, невысокий, полноватый, да и говорит тихо, хотя в то же самое время с важностью, словно все должны к нему прислушиваться. Думаю, это все комплексы.

Короче, раздался звонок, мой Ваня встрепенулся, захлопнул свой ноутбук, словно боялся, что я прочту его договор (как будто бы я в этом что-то понимаю!), и выбежал из кухни. Я слышала, как он говорит с ней тихо, шепчет. И шепот этот какой-то тревожный, нехороший. Я прямо кожей почувствовала беду и порывалась уже распахнуть дверь и крикнуть ему, что я все знаю, что их уже многие видели вместе, но сдержалась. Ну и что дальше, сразу же спросила я себя. Предположим, я скажу, что знаю о его связи с этой Лариской, этой шлюхой, и что он мне ответит? Что, если он не станет ничего отрицать и скажет (как это зачастую происходит в кино, в тех самых мелодрамах, где часто проигрываются подобные ситуации), что, мол, я давно собирался тебе рассказать, Вера, да все не мог решиться, но вот теперь ты сама, наконец, все знаешь, а потому, типа, давай разведемся по-быстрому, и все! А вот развод-то мне как раз и не был нужен. Мне незачем разрушать нашу семью. У нас сын-подросток, которому нужен отец. Да и зарабатывает Ваня прилично, ни в чем мне не отказывает. Разве мои амбиции стоят того, чтобы лишиться всего этого, я имею в виду безбедного существования, и стать, как прежде, гордой нищебродкой, какой я была, скажем, когда жила еще со своими родителями? Нет-нет, я лучше потерплю. Тем более что мы давно уже спим с ним в разных комнатах, вернее, мы только пару месяцев нашей супружеской жизни и спали вместе. Как только я забеременела, так сразу же прогнала Ваню в проходную комнату. Потом родился Илья…

Это сейчас у нас большая квартира, и у каждого по своей комнате… Да и вообще все это не важно. Меня эта сторона семейной жизни вообще никогда не интересовала. Моя подруга Тая, с которой я всегда всем делюсь, считает меня фригидной женщиной. Думаю, она права. Возможно, я этой своей фригидностью сделала несчастливым своего мужа…

Кажется, я отвлеклась. Так вот, она позвонила ему, что-то сказала, и он вернулся на кухню бледный. Я сразу поняла, что что-то стряслось, что кто-то умер. Ну или произошло что-то непоправимое, понимаете? Непоправимое, это когда уже ничего нельзя сделать, поправить. Вот такое у него было лицо. Я спросила его, конечно, что случилось и кто звонил. Было бы неправильно промолчать. К тому же любопытно было. Ваня ответил, что его друг умер.

Не скажу, что знаю всех его друзей, но тех, с кем он играет по выходным в преферанс, знаю. Все молодые, крепкие мужчины. Холеные такие. Ненавижу! Сидят себе, попивают коньячок, закусывают лимончиком. Вот уверена, что у каждого из них есть любовницы, что все они ведут двойную, а то и тройную жизнь, развлекаются, как хотят, пока жены воспитывают их детей и стирают им рубашки. Нет, я понимаю, конечно, что дело не в рубашках и не в тарелке супа, что все это глупости. Тут в другом дело.

У большинства нас, женщин, все-таки чувство ответственности развито больше, чем у мужиков. Все-таки у нас дети, и мы, так уж заложено в нас самой природой, несем за них ответственность. Это мужчина может прийти домой под утро, и от него будет нести алкоголем и женскими духами, а женщина — она же должна накормить детей, уложить их спать, прибраться и выспаться перед новым рабочим днем…

— Убили его, — вдруг сказал он, возможно, неосознанно желая поделиться со мной, причем поделиться не только своей бедой, но и собственным удивлением, мол, представляешь — убили! Убийство — это же криминал, такое случается нечасто и заставляет задумываться окружающих: за что? Когда человек умирает от болезни, все вокруг него тоже, конечно, задумываются, мол, вот, проглядел человек, вовремя не обратился к врачу. Но это все размышления, своеобразная примерка ситуации на свою жизнь, на свое здоровье. А вот убийство…

— Я знаю его?

— Нет, — замахал Ваня руками, — нет, не знаешь. Так, один знакомый.

— И как же его убили и, главное, за что?

— Зарезали… Да кто ж знает, за что… Но все равно страшно… Вот жил человек, и вдруг его нет.

— На улице напали, пырнули ножом?

Я иногда задаю такие вопросы, от которых сама же и прихожу в ужас. Словно вылетающие из моего рта слова не проходят через мозг. Вот с чего я, к примеру, взяла, что его пырнули ножом на улице? Думаю, сработали время от времени возникающие в моей голове картинки из сериалов. А что, да, я смотрю сериалы и нисколько не стесняюсь этого. Это Ваня путь стесняется того, чем он занимается с этой шлюхой Лариской, а сериалы — что в них плохого?

И тут вдруг Ваня подошел ко мне и заглянул мне в глаза. Он долго так смотрел, и я испугалась еще больше.

— Ты чего? Ваня?! — меня тогда просто мороз по коже пробрал.

— Это Вершинина убили.

Он сказал это так, словно это должно было произвести на меня впечатление. Но я не знала на тот момент никакого Вершинина.

— Мужа Ларисы убили, — Ваня тогда своей откровенностью и желанием взвалить на меня свой страх все равно что зарезал и меня. Он признался мне в том, что убили мужа его любовницы, признался, как близкому человеку. Как если бы я была его сестрой, к примеру. И чего он тогда ждал от меня? Сочувствия? Я тогда не сразу, конечно, поняла, чего он испугался и как далеко (он же шахматист!) ушли его мысли. Подумала, что я должна пожалеть его любовницу. Кажется, я тогда выругалась матом. Резко так, жестко.

— Дура, они же сразу подумают на меня! Что это я его убил!

— А это ты его убил? — снова сказал мой рот.

— Вера, — он взял меня за плечи, и я почувствовала, как сильно его пальцы впились в меня, он явно хотел причинить мне боль. — Ты чего несешь-то? Я никого не убивал! Ты слышишь, дура?! Я никого не убивал! Я вообще был дома!

И тут я вдруг поняла, чего он по-настоящему испугался. Ведь он в тот момент оказался в моей власти! Я могла уничтожить его, избавиться от него! Отомстить ему, наконец, за все те унижения, которым он подвергал меня последние годы, изменяя мне.

— Ну, не убивал и не убивал, — сказала я, чувствуя, как мой рот злорадно улыбается. Думаю, что в тот момент он как раз действовал в полном согласии с моей головой.

6

Седов

На улице потемнело, Седов машинально включил лампу. Большая, с блестящим, изумрудного цвета продолговатым плафоном, она как ни старалась, не могла добавить уюта в казенную холодноватую обстановку кабинета следователя следственного комитета.

Дело только открыто, а документов уже целая папка, и это самое начало! Можно себе представить, что будет дальше. Опросы свидетелей, результаты экспертиз, протоколы допросов…

Первым человеком, с которым Седову удалось побеседовать о жертве, была его жена, точнее — теперь уже вдова, Лариса. Задавая ей вопросы и не всегда получая ответ, Валерий предположил, что супруги жили каждый своей жизнью, хотя что-то все-таки удерживало их друг возле друга. Возможно, привычка, даже привязанность, но, скорее всего, устроенный быт, комфорт, теплая и уютная нора, куда каждый может возвратиться после пережитых страстей, чтобы прийти в себя, отдохнуть, а то и зализать раны, нанесенные кем-то другим, третьим.

Итак, супружеская пара Михаил Вершинин и Лариса, его жена. Как это ни странно, но похищенная, вернее, добытая незаконным путем женская щетка для волос из квартиры Вершининых сыграла довольно важную роль в сборе информации об этой паре. Следов Вершинина в квартире нет, не считая его крови на полу да смазанных отпечатков пальцев на ручке входной двери. А вот «пальчики» его супруги Ларисы повсюду: на посуде в кухне, в ванной комнате, в спальне… Создавалось такое впечатление, будто бы Лариса вообще там проживала, пользовалась зубной щеткой, касалась мыльницы, дверных косяков, чашек и рюмок, ручек буфета и сахарницы, некоторых предметов интимного характера, точнее, сексуального, которых было немало в спальне. Что она, такая чистая с виду женщина, могла делать в этой берлоге разврата и грязи? Только одно — встречаться там со своим любовником. Или любовниками. Может, это она снимала эту квартиру для встреч? Но тогда что помешало ей превратить эту квартиру в уютное чистое гнездышко?

Так рассуждал Седов поначалу, до того, как второй раз допросил хозяйку квартиры — Катю.

— Да, я сдавала квартиру, но не этому мужчине… — Лицо Екатерины Рыжовой, белое в тот момент, когда она увидела распростертое на полу тело мужчины, порозовело, она часто задышала. Все, кто видел ее в этот момент, подумали, что ей стало плохо, что еще немного и она лишится чувств. Алик Гарин даже потянулся к своему чемоданчику за нашатырем.

— А кому? — Седов вывел ее из комнаты в кухню, усадил за стол. Со стороны могло показаться, что это он хозяин, а не наоборот, настолько неуверенно она себя вела в собственной квартире.

— Его зовут Иван, фамилию не знаю.

Она сидела напротив Валерия и хлопала густо накрашенными ресницами. Ярко-оранжевая помада на губах была слегка размазана. Большие черные глаза смотрели испуганно.

— Я правда не знаю, я паспорт не смотрела. Он показался мне таким серьезным человеком, солидным. Денег вперед дал за полгода. С чего бы мне интересоваться его фамилией? Вы же понимаете меня?

— Как вы с ним связываетесь?

— Он просто переводит мне деньги на карточку, вот и все. Хотя… Постойте! Я вспомнила! Его фамилия Халин.

— Вы все-таки видели его паспорт?

— Нет, конечно. Просто однажды, когда я пришла сюда, мне нужно было взять кое-что с антресолей, я увидела на зеркале… Ох… зеркала-то нет…

Она приподнялась со стула, чтобы выглянуть в прихожую и проверить, не ошиблась ли она. — А куда оно делось-то?

— Так что вы увидели на зеркале?

— Надпись! Кто-то написал красной помадой: «Ваня Халин — дурак!».

— И как вы думаете, кто это мог быть?

— Да откуда ж мне знать? — фыркнула она, отворачиваясь от Седова. — Женщина, кто ж еще!

— И вы запомнили такую сложную фамилию?

— Так я же сфотографировала ее.

— Зачем?

— Чтобы показать Миле, — густо покраснела Катя. — Подружке своей. Просто так. Потому и запомнила.

— А у вас сохранилось это фото?

— Думаю, да. В гугл-фото. Могу найти.

— Пожалуйста. И как давно это было?

— Примерно с неделю тому назад.

— А что вам показалось интересным в этой надписи?

— Честно?

Тут она усмехнулась, проворно достала из кармашка своего платья маленькую пачку сигарет, зажигалку и закурила.

— Здесь хоть какая-то движуха. Какие-то отношения. Чувства. Любовь. Ненависть…

— Ненависть? — перебил он ее. — С чего вы взяли?

— Так его же убили!

— В смысле? Кого?

— Как кого? Мужика этого… Думаете, он здесь оказался случайно? Уж точно связан как-то со всеми теми, кто бывал здесь, в этой квартире.

— Вы так спокойно говорите об этом, словно вам что-то известно.

— Вы такой странный… — Она снова усмехнулась, затянулась дымом и выпустила его куда-то в сторону, чтобы подальше от Седова. — Мужчины снимают квартиры для встреч с женщинами. Ведут параллельную жизнь. Уж так они устроены. Вот и Ваня этот…

— Так у вас есть какие-то предположения, кем этот человек, я имею в виду жертва, мог приходиться Халину?

— Уверена, что они никак не могли поделить женщину. Вы так смотрите на меня, словно я сморозила какую-то глупость.

Седов не нашелся, что ей ответить. Она была права. Даже среди знакомых Седова было немало мужчин, его коллег или друзей, которые снимали квартиры для свиданий. И не всегда это делалось ради какой-то одной женщины.

— Вы, Катя, сказали все это… о мужчинах, потому что разозлились на своего квартиранта?

— Ну да! — Она нервно дернулась и запустила пальцы в густую рыжую шевелюру, в другой руке у нее по-прежнему дымилась сигарета. — Зачем, вот скажите мне на милость, все это?! (Она обвела рукой вокруг себя). Не хватало еще и меня приплести ко всему этому…

— Вы не могли бы хоть как-то охарактеризовать вашего квартиранта?

— Нет. Обычный человек. Не знаю, чем занимается. Женат или нет. Хотя, скорее всего, женат.

Она на самом деле, похоже, не знала ничего о своем квартиранте. И если сначала, едва переступив порог квартиры, выглядела испуганной: все-таки в ее квартире произошло убийство, то потом просто откровенно злилась на квартиранта, поэтому ее скупые характеристики относительно него были окрашены во все скверные тона неприязни.

— Скажите, Катя, вы когда-нибудь видели здесь женщин? Ну, может, вот так пришли неожиданно, а в квартире ваш квартирант не один…

— Я что-то не пойму никак, на что вы намекаете. Вы думаете, что Ваня открыл бы мне, если бы был в квартире не один? С какой стати? Я же сказала вам, что деньги он мне присылает на карту, у нас как бы нет причин видеться лично, и я уважительно отношусь к тайне его личной жизни…

Она приготовилась уже выдать Седову очередную чуть ли уже не обвинительную тираду, как он остановил ее:

— Но вы же видели зеркало с надписью губной помадой. Значит, вошли сюда самостоятельно, пользуясь собственными ключами, так? Катя, пожалуйста, не отпирайтесь. Вы что, думаете, что мне интересно копаться в вашей жизни? Поверьте, мне от вас нужно только одно — узнать как можно больше информации о вашем квартиранте и обитателях этой квартиры, то есть о его любовнице или любовницах. Вы же сами понимаете, что это убийство может быть как-то связано с ними.

— Вы — полиция, вот и ищите убийцу, — она вдруг потеряла всякий интерес к разговору, окончательно расслабилась, успокоилась и захлопнулась, как раковина-беззубка.

— Хорошо, мы так и поступим, — вздохнул Седов, почувствовавший вдруг сильную усталость и готовый вот прямо сейчас, когда за посетительницей захлопнется дверь, прилечь на кожаном диване в кабинете и поспать. — Рассмотрим вторую версию.

— В смысле? — напряглась она.

— Судите сами: убийство произошло в вашей квартире, и вы только что подтвердили, что у вас есть ключи и вы можете свободно в отсутствие Ивана Халина войти туда. Получается, что к убийству может быть причастен как Иван, так и вы, гражданка Рыжова.

— Но я не убивала его! — вдруг воскликнула она со слезами на глазах. — Я и видела-то его всего один раз!

— Кого? — Седов очнулся, желание спать пропало. Он словно проснулся от колокольного звона, а то и от набата. — Вершинина?

— Его звали Михаилом, больше я о нем ничего не знаю. Разве только то, что он большая сволочь!

…

— И что, ты задержал ее? — спросила Саша, ставя перед Седовым тарелку с супом с фрикадельками. — Вот так запросто подловил ее, и она, говоря вашим языком, раскололась?

Он после допроса подозреваемой в убийстве Рыжовой вернулся домой поздно ночью и был удивлен тем, с какой нежностью и любовью встретила его жена. Ни слова упрека, ни лишнего вопроса, ничего — только забота и желание доставить ему удовольствие. Она ведь и суп ему приготовила его любимый. И глядя на него, улыбалась, то и дело наклонялась к нему, стараясь лишний раз прикоснуться, поцеловать, приобнять. Они не виделись всего лишь сутки, а Саша за это время словно помолодела.

— Ты сегодня какая-то не такая… — Он поймал ее, схватил за руку и усадил к себе на колени. — И пахнешь, как апельсин, и сияешь… Разрумянилась, а волосы… Что ты сделала со своими волосами? Покрыла их золотом?

— Покрасила, — сказала она, краснея. — Нравится?

— Очень. Ты помолодела, в тебе появилось что-то такое… Не знаю, как и сказать. Может, я что-то пропустил? Может, у нас праздник и ты приготовилась по этому поводу, а я забыл?

— Нет, Валера. Просто у меня приняли мои эскизы, и уже с завтрашнего дня я начинаю работать.

— Не понял… А Маша? Ты нашла няню и мне ничего не сказала? — От этой мысли он даже есть расхотел и отодвинул от себя тарелку.

— Нет-нет, она не няня… Это мама моего заказчика, Ольга Дмитриевна. Она сказала, что присмотрит за Машенькой. У нее внук примерно такого же возраста, и она нянчится с ним, заодно побудет с Машей. Я договорилась.

— И кто такая эта Ольга Дмитриевна? Можно поподробнее?

— Она — потрясающая женщина! Вот посмотришь на нее и ни за что не дашь ей ее возраст…

И Саша, забывшись, принялась рассказывать ему о своей новой знакомой, которой, оказывается, можно доверять, как самой себе. Она так долго и в подробностях рассказывала ему об этой даме, что он даже как-то успокоился. Что ж, если женщина серьезная, может, ей действительно можно доверить дочку?

— Ты можешь почитать о ней в интернете, — продолжала заливаться Саша, ухаживая за ним, подкладывая жаркое и подливая коньяк. — Она — владелица клининговой компании, кроме этого у нее несколько магазинов итальянской одежды и бижутерии.

— Так ты будешь работать в ее доме? Расписывать стены?

— Нет, в доме ее сына. Он тоже бизнесмен, и его никогда не бывает дома. Да и дом-то его какой-то весь белый, бездушный, словно необитаемый, — захлебываясь эмоциями, рассказывала Саша. — Вот мне и поручили вдохнуть в него жизнь, понимаешь! Дом — как чистый лист бумаги! Ты представляешь, какое поле деятельности! Как я могу там развернуться! Тебе чай с лимоном?

И только уже перед самым сном, когда Валерий прилег на диване в гостиной, сморенный обильным ужином и коньяком, Саша, завершив все свои дела на кухне и сняв фартук, присела к нему и спросила, как продвигается дело Вершинина.

— Я же тебе говорил, что оно обещает быть сложным, — вздохнул он. — Представляешь, сначала хозяйка квартиры, увидев труп, сказала, что не знает этого человека. Она и вела-то себя относительно спокойно, как человек, который на самом деле ни в чем не виноват. Я и хотел-то от нее одного — побольше узнать о квартиранте, его зовут Иван Халин. Но она вдруг начала мне дерзить, как-то странно и очень уж смело себя повела, мол, вы полиция, вот и занимайтесь, ищите убийцу. Ну, тогда я и сказал, что следствие подозревает не только Халина, но и ее саму, хозяйку квартиры. И тогда она вдруг призналась мне, причем совершенно неожиданно, что знакома с Вершининым…

Седов рассказывал жене о своих делах, о Рыжовой, а сам смотрел на нее и чувствовал, как она почему-то отдаляется от него. Вроде бы совсем рядом, вот она, сидит на диване, и его рука обнимает ее за талию, и она такая красивая, милая, вроде бы полностью принадлежит ему и все делает для него, а за стеной спит маленькая Маша, но что же тогда так напрягает? Что? Неужели он постепенно превратился в собственника, которому важно, чтобы его жена сидела дома (какое хрестоматийное понятие!) и не работала? Чтобы никто из мужчин не мог ею любоваться так, как он. Чтобы никто не видел ее каштановых кудрей, нежной матовой кожи, блестящих сияющих глаз, сочных губ… Но когда, когда он сам-то обратил внимание на нее? Что в ней изменилось, когда она превратилась в прежнюю, юную Сашу? Ведь еще пару дней тому назад она была другая, домашняя, пропахшая запахом молока, слегка растрепанная, во фланелевых штанах и футболке, а сейчас на ней какая-то длинная зеленая юбка, белая трикотажная блузка с большим декольте… Одежда домашняя, но в то же самое время какая-то кокетливая, яркая, привлекающая внимание.

— …получается, что эта твоя Рыжова была любовницей Вершинина и его убили в квартире, которую она сдавала Ивану Халину?

— Да. — Он улыбнулся, еще не понимая, искренне ли Саша интересуется этим делом или расспрашивает его из вежливости. Хотя разве Саша вообще когда-либо была с ним не искренна?

— Странно…

— Что странно?

— Да все! Зачем ей было признаваться в том, что она была любовницей Вершинина? Ведь она могла бы промолчать! А так… ты задержал ее?

— Пока нет.

— Значит, отпустил все-таки, да? Подписка о невыезде?

Он рассмеялся. Так странно было слышать от Саши эти слова.

— Да. Задержал ее, чтобы взять отпечатки пальцев, а потом отпустил, конечно.

— Но ты мог бы представить ее в роли убийцы?

— Мог. Убийцы подчас выглядят такими беззащитными, хрупкими и нежными…

— Ты так смотришь на меня… Думаешь, я способна была бы на убийство?

— Не знаю… Никто не знает. Это очень сложный вопрос. Саша, ты счастлива? — спросил он и сразу же смутился. Он никогда еще не задавал ей таких вопросов. Все эти разговоры о любви и счастье он считал пустыми, подброшенными в воздух затасканными словами, поскольку любовь должна была, по его мнению, проявляться чувствами и действиями, а счастье — просто сиять в глазах. Вот как у Саши сейчас.

— Очень, — сказала она. — А ты?

Вместо ответа он привлек ее к себе и обнял.

7

Лера

— Ты почему постоянно прикрываешь рот рукой?

— Я же тебе с самого начала сказала, что не могу встретиться с тобой, потому что у меня проблема с зубами. Но ты настоял, теперь мы с тобой здесь, и я просто не знаю, как себя вести.

Разговор происходил в ресторане, в маленькой кабинке, отгороженной бархатными, винного цвета портьерами. За столиком сидели двое: Лера Самсонова, зрелая ухоженная блондинка в черном вечернем платье, и ее молодой любовник Макс, белобрысый парень с крепкими белыми зубами и мощной челюстью.

Она на самом деле не знала, как ей себя с ним вести. Не приди она на свидание — он может обидеться. Объяснять по телефону, что у нее проблемы со здоровьем, означало напомнить ему о большой разнице в возрасте между ними. А рассказать ему правду — он просто посмеется над ней.

Он молодой, грубый и глупый. И ничего уже тут не поделаешь. Высокий, видный, красивый и очень сексуальный Макс привносил в жизнь Леры столько эстетического и физического наслаждения, что отсутствие у него мозгов ему прощалось. Успешный риелтор, хозяйка небольшой конторы по продаже недвижимости, Лера, несколько лет тому назад обустроив свой быт и купив роскошный красно-белый «Ситроен», теперь все свои лишние деньги тратила на удовольствия, в число которых входил и Макс.

— Пару дней мы не будем с тобой встречаться, — волнуясь, проговорила Лера, продолжая прикрывать пальцами губы. Она уже сто раз пожалела, что согласилась встретиться с Максом. Почему-то именно сейчас, когда она чувствовала себя уязвимой, травмированной, когда ей захотелось от молодого любовника не секса, а нормального человеческого сочувствия, нежности и заботы, он, вероятно, не способный на такие чувства, вдруг вызвал в ней отвращение. Он сидел перед ней, расправляясь с огромным куском жареного мяса, разрывая его своими белыми зубами-имплантами, подаренными ему, возможно, прежней любовницей, и ей показалось, что он, бросая на нее насмешливые взгляды, как-то нехорошо улыбается, смеется над ней. Над ее возрастом (хотя ей всего-то 42 года), над ее любовью к нему, привязанностью и желанием принадлежать ему.

Внезапно она чихнула, да так неловко, открыв некрасиво рот и издав громкий, похожий на резкий крик звук, схватила рукой, той самой, что прикрывала губы, салфетку, и тут Макс, увидев черную дыру между ее двумя передними резцами, от удивления открыл рот, и кусок мяса, который он жевал, упал к нему на тарелку, прямо в вырезанную из помидора розу. В другой ситуации Лера бы расхохоталась, но только не сейчас, когда он, увидев ее без зуба, произнес, растягивая гласные, мерзкое матерное слово — долгое и отвратительное, как повисший в воздухе плевок. У этого распространенного в просторечье матерного слова много значений и эмоциональных оттенков, его произносят зачастую просто как грязноватую связку между словами. На этот раз оно выражало одновременно досаду и насмешку.

Лера почувствовала, как покраснела, ее бросило в жар, она схватила еще одну салфетку и прикрыла ею весь свой рот, после чего вскочила из-за стола, открыла сумочку, достала деньги, швырнула их на стол и, бросив на ходу: «Исчезни из моей жизни!», быстрым шагом направилась к выходу. Ее корежило от рыданий, горло сдавило, плечи сжались, а челюсти свело, словно судорогой. Обида, копившаяся все эти месяцы общения с Максом, просто парализовала ее, когда она поняла, что мужчина, к которому она относилась с такой нежностью и заботой, на которого тратила так много денег, выполняя все его желания, совсем не видит в ней человека. Мало того, что он сейчас глумился над ее беззубостью, он даже не спросил, как это могло произойти, что она потеряла зуб. Хотя, конечно, вряд ли ему в голову могло прийти, что это случилось не по вине стоматолога, который недостаточно хорошо вправил ей имплант, а в результате нападения на нее… Кто знает, расскажи она ему правду, может, он посмеялся бы над ней с еще большей степенью цинизма.

Какое счастье, что она не сделала ни одного глотка шампанского и ей не придется вызывать такси, а утром возвращаться на эту парковку за своим автомобилем!

Лера села в машину, завела ее, но тут же выключила, обняла руль и разрыдалась уже страшно, закатываясь, захлебываясь в слезах. И только немного успокоившись, смогла взять себя в руки и завести мотор. Как ни странно, но она почувствовала облегчение. Все, Макса она послала куда подальше. Теперь она сможет наконец спокойно пожить, не напрягаясь. Просто расслабиться, ходить по дому в пижаме, без макияжа или с маской на лице или волосах, есть то, что ей нравится, смотреть фильмы, которые ей нравятся, и просто наслаждаться тишиной в доме. И чистотой, кстати. Хотя Макс и не жил у нее, но часто бывал и ночевал, с его присутствием в квартире нарушался привычный порядок вещей, появлялось много мусора, посторонних неприятных запахов, исходящих от переполненных пепельниц, туалета, носков (которые сам Макс называл «сырками»), соленой рыбы… А заплеванная раковина! И грязные потеки в ванне? А россыпь черных волосков на итальянской кружевной скатерти, над которой неряха Макс подстригал свои усики?!

Лера была уже рада поскорее вернуться в свою квартиру, некогда оскверненную появлением этого отвратительного Макса, и чуть ли не извиниться перед ней за всю ту грязь, что он принес своим появлением. Но больше всего хотелось, конечно, расположиться на диване, укрыться пледом, включить телевизор и просто отдохнуть, расслабиться.

Она приняла душ, надела халат и хотела уже было прилечь, как раздался звонок в дверь. Она вздрогнула, словно ее кто-то толкнул. Неужели это Макс пришел извиняться? До него дошло, предположила она с горечью, что захлопнулась кормушка, что теперь, пока он не найдет очередную богатую дуру, некому будет оплачивать съемную квартиру, все его расходы — бензин, сигареты, одежду, рестораны, алкоголь… Нет-нет, она не откроет ему, пусть хоть до утра трезвонит в дверь.

И действительно, звонки продолжались. Ну, конечно, он же видел, что она дома, в окнах горит свет.

Звонки были громкие, нервные, Лера на цыпочках подошла к двери и заглянула в глазок. Это не Макс! А совершенно другой мужчина!

— Кто вы? — спросила она в паузе между звонками.

— Валерия Семеновна Самсонова?

— Да, это я.

— Моя фамилия Седов. Я следователь следственного комитета, — в глазке появилось какое-то удостоверение, которое она, конечно же, не могла разглядеть. — Откройте, пожалуйста.

— А что случилось?

Но на этот раз он ей ничего не ответил. Лера открыла. Мужчина снова показал ей удостоверение, она внимательно прочла фамилию следователя. Седов Валерий Николаевич.

— Так что случилось-то? Что-то с Максом? Натворил чего?

— Вы позволите пройти?

— Да, извините… Проходите, пожалуйста. Просто не каждый же день на моем пороге появляется следователь. Сразу скажу, я с ним рассталась. Буквально сегодня, пару часов назад. Так что, что бы он ни натворил, я не сделаю ничего, чтобы ему помочь. Вот так. Ни копейки не дам, чтобы его не сажали в камеру. Так что он сделал? Что-нибудь разбил в ресторане?

Произнеся это, она вдруг поняла, что сморозила полную глупость. Во-первых, она действительно только что рассталась с Максом, а потому вряд ли за это время он успел сделать что-то такое, чем заинтересовался бы следователь следственного комитета. Возможно, Макс совершил что-то противозаконное раньше и вот только теперь вышли на нее, Леру, его подружку. За те пару минут, что они рассаживались со следователем в гостиной, она успела прокрутить в голове несколько версий, что мог бы натворить трусливый Макс, чтобы его разыскивали. Обобрал женщину? Украл что-то ценное? Занял денег и не вернул?

— Валерия Семеновна, кто-нибудь, кроме вас, пользуется автомобилем «Ситроен», номерной знак…

Лера вскочила и бросилась к окну — новенький красно-белый «Ситроен» стоял прямо напротив подъезда. Слава тебе, господи, его не украли!

Она вернулась на свое место, пока еще не понимая, как может визит следователя быть связан с ее машиной.

— Нет, никто не пользуется, я не давала ему, и он не ездил. Я сама купила ему «Тойоту», не новую, конечно, ей всего пять лет… Так что нет, на «Ситроене» езжу только я сама. А в чем дело-то?

— Это вы вчера приезжали утром на улицу Руставели, дом номер…

— Ну да, была я там вчера. У меня встреча с клиенткой была, а что?

— В какой квартире?

— Номер девять. А что?

— Вы можете назвать фамилию вашей клиентки?

— Могу. Вот только блокнот открою. Подождите минутку.

Она вернулась с блокнотом, принялась его листать. Она никак не могла понять цель визита следователя. А потому начала уже напрягаться — он еще ни слова не сказал о Максе! И при чем здесь ее машина?

— Вот, видите запись? «Мария Михайловна». Фамилию она мне не назвала. Сказала, что хотела бы купить квартиру, но прийти ко мне в офис не может, потому что у нее распухло лицо, она сказала еще на эмоциях, что посадит мужа за побои… Еще говорила что-то про развод. Она плакала, говорила, что ей нужно поскорее съехать с Руставели, потому что она боится, что в один прекрасный день ее убьют… Я ее спросила еще, как она собирается покупать квартиру, будет ли брать ипотеку, на что она ответила мне, что деньги ей дадут родители, что они ненавидят ее мужа и будут только рады, если она с ним разведется. Вот такая история. А-а-а-а…

Она вдруг закрыла рот рукой. Но теперь уже ее жест был совершенно другой, не такой, как при Максе, когда она просто прикрывала черную дыру между зубами, а вызванный мыслью о предполагаемой трагедии, как если бы она подсознательно приглушила готовый вырваться «ах!» по поводу несчастного случая или не дай бог смерти несостоявшейся клиентки.

— Так он ее все-таки… того? Убил?

— Кто? Кого? — Следователь сощурил глаза и теперь смотрел на нее пристально, прожигая взглядом.

— Ну, эту, Марию Михайловну… Хотя, скорее всего, это я просто не так поняла, это не отчество, а, скорее, фамилия Михайлова, девчонка-то была совсем молодая, если судить по голосу. Мария Михайлова. Это ее убили? Да?

Следователь сделал пометки в своем блокноте.

— Значит, вы приезжали на улицу Руставели, чтобы встретиться с гражданкой Марией Михайловой, чтобы помочь ей купить квартиру, так?

— Да, так.

— И сколько по времени вы у нее пробыли?

— Да нисколько! Она не открыла мне, хотя я звонила достаточно долго. Я тогда еще разозлилась на нее, а сейчас вот понимаю, почему она так и не открыла. Бедняжка, она тогда ведь могла быть еще живая… Если бы я догадалась и просто взялась бы за ручку, вдруг бы дверь оказалась открыта, и я могла бы ей помочь…

— Вы знакомы с Михаилом Вершининым?

— Вершининым? Подождите, дайте подумать… Фамилия знакомая, но вот так сейчас вспомнить не могу… Не знаю… А что? Это фамилия ее мужа?

— Вот, взгляните, — и следователь протянул ей фотографию, на которой было изображено лицо мужчины с закрытыми глазами.

Лера почувствовала, как комната ее поплыла — вместе с итальянской витриной, набитой фарфором и хрусталем, книжным шкафом и симпатичным следователем…

8

Седов. Саша

Она так и не поняла, когда именно почувствовала вкус свободы, той самой физической свободы, которой ей так не хватало последнее время. Но уж точно не в тот день, когда она купила самокат. Нет. В первый день она вообще стеснялась кататься на нем. Смущалась, видя, как на нее глазеют люди, словно впервые в жизни видят самокат! Но потом все изменилось. Вернее, это она сделала все, чтобы это случилось. Она решила измениться сама. И все это — благодаря Ольге Дмитриевне. «Будь дерзкой, смелой, не дай позволить чужому мнению как-то повлиять на твою жизнь. К тому же жизнь настолько коротка…» Она не очень-то напирала, навязывая свое мнение (кстати, тоже мнение!). Другое дело, что, слушая эту интересную зрелую женщину, Саша внутренне раскрепощалась и чувствовала приближение какого-то смутного счастья.

Это Ольга Дмитриевна посоветовала ей покрасить волосы в рыжий цвет и носить их распущенными или же просто стягивать в конский хвост. Как девчонка. Остальное же придумала сама Саша. Купила цветной, зеленый в бордовый цветочек, мягкий вельвет и сшила себе уютную юбку в густую складку, купила зеленую, с широким вырезом трикотажную блузку, удобные, мягкой кожи мокасины, такого же оттенка большую сумку с длинным ремнем, в которую можно много чего поместить и которую к тому же комфортно носить на плече. Увидев себя в зеркале, она поразилась тому, как изменилась внешне, сняв с себя домашние штаны или халат, просторную тунику или широкое домашнее платье. Она прямо на глазах превращалась в ту, прежнюю Сашу, с которой всегда жила в гармонии и которую любила. Причем это не мешало ей получать наслаждение от материнства, только воспринимала она теперь это свое состояние как-то более осознанно.

Ну и конечно, она считала, что ей крупно повезло, что за Машенькой будет присматривать Ольга Дмитриевна! Не какая-то там чужая тетка или молоденькая девушка, а, по сути, свой человек. Вот и Валера успокоился как будто бы, узнав, кто будет пусть временной, но все же няней.

Она понимала, что Валера очень далек от искусства и что ему просто от природы не дано понять желание некоторых людей жить и дышать искусством, получать наслаждение от красоты. Вероятно, он так и не понял, что заставляет состоятельную, солидную даму нянчиться с чужим ребенком. Да и мало кто вообще мог бы это понять. А ведь ею движет исключительно желание увидеть дом своего сына красивым, неповторимым! Конечно, все это происходит не просто так, и далеко не каждому художнику-дизайнеру Ольга Дмитриевна так бы доверилась и выразила бы готовность помочь с ребенком.

Саша была уверена, что, не покажи она ей, случайной прохожей, внук которой играл на одной детской площадке с Манечкой, портфолио с рисунками и фотографиями уже выполненных работ, ничего бы не было. Никакого проекта, никакой дружбы. Получается, что Ольга Дмитриевна оценила ее талант и доверила ей дом сына. И это знание придавало ей сил.

…Она вздрогнула, услышав звук открываемой двери. В пустом огромном доме все звуки имеют продолжительное колокольное эхо.

— Саша? — услышала она голос где-то за белой аркой большого холла и увидела Игоря. Удивилась его присутствию, поскольку он, по ее представлению о распорядке дня занятого человека, должен был быть на работе.

— Да, доброе утро, Игорь.

— Что же вы не позвонили мне, я бы организовал машину! Или вы на своем собственном транспорте? — Он с каким-то восхищением взглянул на прислоненный к стене самокат.

— Ох, нет, конечно, — смутилась она, словно ее застали за чем-то запретным, стыдным. — Я сначала на метро, потом на электричке, а между ними, вот, на самокате. Решила молодость вспомнить…

— Молодость? Скажите лучше — детство, — он улыбнулся ей так… аж до мурашек.

Какая же у него белая кожа, впалые щеки, выразительные губы и темные, почти черные глаза! И смотрят они так, что она теряется.

— Я вчера вечером еще раз просмотрел фотографии ваших работ. Они восхитительны. И я рад, что именно вы, Саша, займетесь тем, что вдохнете жизнь в этот почти мертвый дом.

— Ох, ну и слово вы подобрали для вашего дома… Он просто новый, чистый и белый, как лист бумаги. И, знаете, это очень хорошо. Здесь такой простор для фантазии! Я тут набросала примерное расположение росписи, даже прикинула, куда и какую мебель можно было бы поставить, но мне все-таки хочется немного побыть здесь, в этих стенах, чтобы получше понять сам дом. Он же как живой организм. Хочется, чтобы и он меня принял и захотел, чтобы я поделилась с ним своей энергией.

Саша стояла в солнечном столбе вся такая яркая, живописная, как статуэтка. Волосы ее, распущенные по плечам, горели золотом, стройная фигурка, задрапированная мягкой пестрой тканью в зеленых тонах, могла бы принадлежать лесной фее. Такой увидел ее Игорь и залюбовался ею.

Саша, поймав его взгляд, смутилась еще больше, забилась куда-то в угол просторной комнаты, просто не зная, что еще сказать. Она вообще не понимала, зачем он здесь, как, почему?

— Как поживает Ольга Дмитриевна?

— Да что ей сделается, — он снова улыбнулся ей. — Все в порядке. Главное, чтобы с Леной было все хорошо.

— Леной? Ах, да, это ее дочь… Я сначала подумала, что вы говорите о вашей жене, — сказала она и тут же пожалела о том, что так грубо, по сути, спросила его, женат он или нет. А так хотелось, чтобы он был все-таки не женат.

— У меня нет жены, — и снова эта улыбка, этот прожигающий ее насквозь взгляд.

— А почему вы сказали, что главное, чтобы с Леной было все хорошо? — Она уже не соображала, о чем говорила. Главным было заполнить паузы, тишину.

— Она часто болеет, вот мы и переживаем.

— Понятно… Вернее, я хотела сказать, что сожалею… Уф… Совсем запуталась. Игорь, когда я смотрю на вас, то теряюсь… Не знаю почему…

В другой ситуации, быть может, в присутствии Ольги Дмитриевны или в каком-то общественном месте она никогда не позволила бы себе такую откровенность и вольность. Такую правду, наконец. А здесь, в пустом доме, открытом к переменам, казалось, что можно позволить себе все.

— Я тоже теряюсь, — он подошел к ней. Такой высокий, показавшийся ей просто огромным, или же она сама уменьшилась в размерах рядом с ним. — Думаю, это потому, что вы очень красивая, Саша. Просто какое-то произведение искусства. Из Лувра.

— Почему из Лувра?

— Не знаю. Такое изящество, красота! Вы бывали в Лувре?

— Да, но очень давно…

— Хотели бы побывать там еще раз?

— Если честно, то мне больше понравился музей Орсе… Моне, Мане, Сезанн, Писсаро… По моему мнению, импрессионисты, которых я очень люблю, лучше всего представлены именно там.

— Не хотите отправиться туда прямо сейчас?

— В смысле? — нервно хохотнула она. — Это как? Интернет-экскурсия?

— Нет, вполне реальная поездка, точнее, полет в Париж!

— Вы шутите…

— Конечно, поход в музей — это действительно из области фантастики хотя бы по времени, которого у нас нет, но вот выпить кофе в каком-нибудь парижском кафе — вполне реально.

Она смотрела на него, все никак не в силах взять в толк, шутит он или нет. У них, у богатых, свои причуды. Однако от фразы «времени, которого у нас нет» повеяло самым настоящим теплом.

— Самолет? — догадалась она. — Вы предлагаете мне отправиться в Париж на своем самолете?

Она предположила это, исходя из его желания сделать это путешествие реальным, а потому самым приемлемым, опять же, по времени вариантом был собственный самолет. Все-таки регулярные рейсы — их надо еще просчитать, организовать, купить билеты. Хотя на самом-то деле вариант с собственным самолетом был куда более фантастический. Но об этом она даже и подумать не успела, поскольку услышала:

— Ну да. Так как? Вы согласны отправиться в Париж прямо сейчас?

Саше показалось, что в комнате, нежилой и белой, которая должна была еще пахнуть штукатуркой, потянуло ароматом кофе… Или же это был запах свободы? Отправиться в Париж на самолете — это тебе, Саша, не прогулка на самокате!

— Но Париж далеко… Успею ли я вернуться домой вечером? Все-таки у меня муж…

Она могла бы сказать «успеем ли мы», но не рискнула. Хотя, сказав про мужа, сразу пожалела, поскольку это лишило весь разговор романтики.

— Вечер — понятие растяжимое. Могу лишь сказать, что вы вернетесь сегодня, — и он снова улыбнулся ей, лукаво и как-то по-детски, словно он мальчишка и предлагает своей подружке прокатиться на велосипеде за город, искупаться, скажем, в озере.

— Ох, нет, пожалуй, я откажусь, — как-то неожиданно протрезвела она, успевшая опьянеть от его общества и разговора.

— Я жду вас в машине, — сказал он непринужденно, словно она дала ему положительный ответ.

Саша, подхватив свой рюкзачок, как загипнотизированная, отправилась за ним следом.

9

Катя

— Расскажите о том, Катя, что случилось с вами в две тысячи семнадцатом году. Вы знаете, о чем я говорю. Вернее, о ком.

Она так для себя и не определила, что лучше — разговаривать в кабинете следователя, вот как сейчас, или у нее дома. Пожалуй, лучше здесь, в этом казенном месте, где стены слышали и не такие истории. Где, возможно, рушились судьбы, где уж точно пахло смертью, убийствами и тюрьмой.

Конечно, он хотел узнать, кто были эти трое. Вот только зачем? Какое это имеет отношение к тому делу, которым он занимается сейчас? И вообще, как он все пронюхал?

Катя вся сжалась, сдвинула колени, напрягла бедра и почувствовала, как каменеют ее плечи — вот так ее тело отреагировало на воспоминание.

— Но я не понимаю, как все это может быть связано с этим человеком, которого убили. Это мой случай. Моя история. Зачем вы пытаетесь все это связать?

— Понимаете, Рыжова, вы сначала сказали нам, что незнакомы с убитым, потом признались, что видели его всего один раз, причем назвали его имя — Михаил, а заодно охарактеризовали его, как сволочь. В две тысячи семнадцатом году вы подверглись насилию, у нас есть свидетельские показания по этому делу вашей соседки, которая рассказала о том, как встретила вас в метро в тот вечер, когда вы добирались домой после того, как были изнасилованы. Насильников, если верить Миле, было трое. Одного из них звали Михаилом. Что вы можете сказать по этому поводу?

— Да ничего! Он, этот Михаил, которого убили, вообще не имеет никакого отношения к тому случаю. Там был другой Михаил. Они и не похожи. А Мила… Блин, вот змея! Вообще никому нельзя верить! Поделилась, называется, с подругой!

У нее было такое чувство, будто бы ее не просто, вернув в прошлое, окунули в грязь, но еще и толкают в пропасть. Мила, классная же баба! Зачем она рассказала следователю о той истории? Да еще и имя назвала! Там Михаил, здесь Михаил… «Вряд ли она, конечно, хочет, чтобы меня посадили, — размышляла Катя, — она просто дура, ляпнула, не подумав…»

— Но если он не имеет никакого отношения к той вашей истории с изнасилованием, тогда почему же вы в разговоре со мной назвали его сволочью? Что было между вами?

— Да ничего особенного! — в сердцах воскликнула она. — Познакомились на сайте знакомств, встретились, перепихнулись, вот и все! Больше он мне не звонил.

— Перепихнулись где? В вашей же квартире? Там, где он был убит?

— В машине, — прошептала она, уже глотая слезы. — Все было по-скотски. Поэтому и назвала его сволочью. Даже конфет не принес, не говоря уже о цветах. Урод. Таких на сайтах — тыщи!

— А почему тогда, в две тысячи семнадцатом, не обратились в полицию? Не заявили об изнасиловании?

— Странный вы какой-то… Мне же угрожали, мол, расскажешь кому, убьем. Это я всю оставшуюся жизнь тряслась бы от страха. Зачем? Уж лучше перетерпеть и забыть, чем постоянно оглядываться.

— Вы можете назвать мне сайт, на котором вы с ним познакомились?

— Да пожалуйста! — Катя достала из сумочки телефон, открыла сайт и показала экран Седову. — Вот, сами смотрите…

Следователь записал в блокнот.

— Вы сказали, что двадцать пятого сентября около десяти часов вы вышли из магазина, где работаете, чтобы сходить в аптеку и купить таблетки от головной боли. Но вас не было почти три часа, мы узнавали. Что вы делали и где вы были?

— Я расскажу, если вы пообещаете не сообщать моему руководству.

Седов пожал плечами. Как часто он выуживал тайны своих подследственных путем таких вот обещаний куда-то там что-то не сообщать. Чаще всего это было связано с супругами, которые что-то скрывали друг от друга. Сейчас же, подумалось ему, дело связано с магазином. Интересно.

— Хорошо. Но если это не повредит следствию. Вы же понимаете, я не стану с вами торговаться, если ваша информация может помочь нам выяснить правду.

— У меня была назначена встреча с одним человеком, который обещал мне продать партию «Монтале» по дешевке.

— Что такое «Монтале»?

— Это французские духи, очень дорогие. Я бы заменила дешевую подделку на дорогие, которые потом продала бы в своем интернет-магазине.

— Понятно.

— Да ничего вам непонятно…

— Так, Рыжова, пожалуйста, никуда не уезжайте из города. Мы вас еще вызовем.

Она фыркнула. Вот только этого в ее жизни и не хватало — допросов! Как будто бы она преступница какая!

Седов подписал ей пропуск, Катя вышла из кабинета, спустилась на улицу, глотнула свежего воздуха. Накрапывал дождь. Она достала телефон, вызвала такси, затем раскрыла зонтик и вдруг почувствовала, как все внутри нее сжимается, как в горле распухает ком, а глаза наполняются слезами. Вот за что ей все это? Зачем забрались грязными ногами в ее прошлое? Мало того, что такие вещи не забываются и отравляют всю жизнь, и каждая женщина, прошедшая этот ад, никогда его не забудет, так ей еще и напоминают об этом позоре! Приплели Михаила, который вообще к этой истории никакого отношения не имеет! Вцепились в это имя — Михаил. Это что же получается? Теперь они решат, что это она, Катя, убийца, встретилась с Михаилом на сайте, типа, вспомнила его и решила отомстить? Зарезала его! Да, вот только этого ей и не хватало!

Она, насмотревшись сериалов и фильмов, где зачастую работу следователей и полицейских представляют таким образом, что начинаешь их бояться в реальной жизни, вдруг по-настоящему испугалась результатов последнего допроса. Конечно, официально это был, конечно, не допрос, просто ей задавали вопросы. Но если они никого не найдут, то что им стоит повесить это убийство на нее?

Да, на самом деле у нее есть ключи от этой квартиры, она и не собиралась это скрывать, да и как скрыть, если она хозяйка! Ну да, она могла в любое время открыть дверь и войти туда. Предположим, этот Михаил собирался воспользоваться квартирой, ему Иван мог дать ключи, чтобы тот привел туда женщину. Иначе зачем ему туда вообще приходить? И вот он пришел, и туда же по своим делам пришла хозяйка, то есть Катя, увидела Михаила, признала в нем того самого мужчину, который изнасиловал ее с друзьями, достала кухонный нож и всадила ему в живот или куда там еще… Хорошо еще, что ножа вроде не нашли, иначе могли бы обнаружить там отпечатки ее пальцев, и тогда бы она уж точно не отвертелась — она буквально недавно, войдя в квартиру, где временами обитал Иван, открыла холодильник, увидела там кусок ветчины и, поскольку была голодная, отрезала себе кусок, решив, что Иван все равно не заметит.

И хотя ножей на кухне несколько, все пользуются одним, самым острым — японским! Она сама заказывала его, причем по совету той же самой Милы — на японском сайте! Там и доставка-то была всего пять евро! И нож отличный, острый! Может, вернуться и рассказать Седову про этот нож? Может, это спасет ее? Она же поможет следствию! Хотя, как реально это можно сделать? Прийти в квартиру и проверить, какого ножа нет. И, если выяснится, что японского, значит, им и убили Вершинина. Кажется, такая у него фамилия.

В такси она крепко задумалась. Если они найдут нож, а там окажутся ее отпечатки пальцев (и черт ее тогда дернул отрезать кусок ветчины!!!), то ее уж точно не оставят на свободе, поместят в СИЗО, а потом осудят и посадят в тюрьму.

Она попросила водителя такси отвезти ее на вокзал.

10

Ваня

Наверное, я полная дура, раз жалею Ваню. Мне бы сдать его с потрохами — и все! Он в тюрьме, а я — свободная, богатая и довольно молодая еще!

— Я рада, что ты вернулся…

Вот так брякнула я с порога, и его аж передернуло.

— Ты что, надеялась, что меня посадят? Вот так, за здорово живешь?

Я не знала, что и сказать. Просто была рада, что его не задержали, не посадили, пока идет следствие, в СИЗО. Все-таки убит муж любовницы! Кого еще подозревать, как не любовника? Насмотрелась сериалов, уж немного-то да разбираюсь, что да как там у них, в прокуратуре ли, следственном ли комитете, полиции ли. Нет, на самом деле я, конечно, ничего не понимаю во всем этом, но уж про СИЗО-то все знают.

— Ваня, да я просто рада, что ты пришел. Пойдем ужинать. Расскажешь мне, что да как. Если захочешь, конечно…

Он отправился с ванную, я слышала, как он моется. Он всегда, когда сильно нервничает, потеет и часто моется. Вот и тогда. Конечно, пропотеешь тут после допроса!

— Вот, гороховый суп с копчеными ребрышками, как ты любишь, — я поставила перед ним тарелку с горячим супом. — Хлеб. Ешь.

Я могла бы добавить, мол, давай, расскажи, что там было, как вообще дела, но не стала. Я же знаю своего мужа, если захочет — сам все расскажет. И вдруг услышала:

— Этого Вершинина убили в квартире, которую я снимал для нас с Ларисой.

— В смысле? — не сразу поняла я. С одной стороны, меня как обожгло это «нас с Ларисой», ну и факт, что он снимал целую квартиру для свиданий! Вот как бывает, когда твой муж хорошо зарабатывает и начинает считать, что ему все позволено. Хорошо еще, что не успел квартиру ей купить, а мог бы…

— Ты не врубаешься? Вершинина убили там, где он просто не мог быть! Это была тайная квартира. И получается, что он нас как бы выследил, предположим, позвонил в дверь, кто-то из нас открыл, он вошел, и я… Словом, я вроде бы главный подозреваемый. Во всяком случае, у меня как бы мотив, понимаешь? Хотя я сказал, что не знаю Вершинина и никогда его не видел… У меня взяли отпечатки пальцев.

— Да уж… И что? Что делать-то? Когда его точно убили?

— Я не знаю время, только день — двадцать пятое сентября, среда.

— И где ты был?

— Ездил по делам, встречался с заказчиками, но теоретически я мог оказаться в той квартире в любое время. К тому же встреча с одним из заказчиков у меня была в кафе, причем неподалеку от этого места, возле Театра Луны.

— Ваня, мне-то не темни! Ваша фирма занимается продажей редкого промышленного оборудования, а ты встречаешься с заказчиком в какой-то там кафешке!

— Послушай, в это хотя бы не лезь! Не твое это дело!

— Как же не мое, если ты мой муж и тебя могут посадить в любой момент?! Ты что, Ваня, совсем берега попутал?!

— Не каркай, прошу тебя!

— Ну, тогда объясни, что ты делал возле Театра Луны?

— Говорю же, встречался с заказчиком.

Я смотрела на него и ждала правды. И в это время у него, вероятно, произошла переоценка информации, которую он носил в себе. Он подумал, что лучше уж ему рассказать всю правду о своей работе, чтобы заручиться моей поддержкой, чем изображать из себя секретного агента или вообще вруна.

— Схема такая. Завод изготавливает редкое и очень дорогое оборудование, и он же его продает. Но все начальство кушать хочет. Вот и пооткрывали дочерние фирмы от завода, чтобы через них прогонять оборудование, да по завышенной цене, и чтобы денежки текли прямо в карман. Теперь понятно?

Я пожала плечами. Слышала, конечно, о таких схемах, но в подробности точно не вдавалась.

— Одна из таких фирм как раз та, в которой я работаю. Время от времени мы закрываемся и открываем новую. Все, Вера, больше ни слова не скажу и так уже много лишнего наговорил. Просто объясняю тебе, чтобы ты поняла.

— Хочешь сказать, что и заказчик твой, с которым ты встречался, тоже посредник, а не основной покупатель?

— А ты молодец… — усмехнулся Ваня. — Да, именно. Человек просто имеет свой процент, и все!

— Но зачем крупным предприятиям, которым нужно ваше оборудование, связываться с производителями через вашу фирму, да еще и через посредника, когда они, имея деньги, могут действовать напрямую?

— Ты не о том должна сейчас думать, — вдруг сказал он таким тоном, точнее, змеиным злобным шипеньем, что я испугалась, как бы он не ударил меня. И хотя он никогда прежде этого не делал, но очень уж странным было выражение его лица. Он в тот момент меня просто ненавидел.

— А о чем я должна сейчас думать?

Да я вообще ни о чем тогда не думала, я представляла себе, что его, моего предателя-муженька, посадили, у меня воображение развито отлично. Успела увидеть его уже в тюремной камере, вот с таким же лицом, полным злобы и ненависти, и вдруг поняла в очередной раз, что настал момент, когда я могу с легкостью изменить свою жизнь. Избавиться от Вани и зажить своей жизнью! Чистой и спокойной. Где не надо притворяться, что ты любишь человека или даже просто хорошо к нему относишься. И все это ради денег. Чтобы кушать хорошую еду, жить в комфорте, ездить за границу отдыхать, да и вообще, ни в чем себе не отказывать! Да, конечно, находясь в тюрьме, Ваня не сможет зарабатывать, но у него и без того полно денег в банке, акции. К тому же у нас еще две квартиры, которые мы сдаем. Я смогла бы спокойно жить и не работать. И детям бы на учебу хватило, хотя Ваня отправляет им в Лондон, где они учатся, нехилые суммы.

— Просто скажи, что двадцать пятого сентября, в среду, я весь день провел дома. Работал с документами. Ну, как это часто бывает. Придумай, что я ремонтировал что-то, прибивал там полку или еще что…

— Да ты не нервничай, я скажу все, что надо. А сам-то ты что сказал следователю?

— Что был дома и работал с документами. Но для правдоподобности, говорю, придумай, чем бы еще я мог заниматься дома.

— Ты мог бы отремонтировать посудомоечную машину. Давай договоримся… — произнося это, я понимала, что толкаю мужа в тюремную камеру. — Мы же должны говорить одно и то же.

— Отлично. Все, договорились. Я ремонтировал посудомоечную машину.

— Когда тебе снова к следователю?

— Завтра к десяти.

— Странно… Ты же только что оттуда. Что могло измениться?

— Во время допроса или разговора, не знаю уже, как все это назвать… (Я поняла, что ему куда приятнее самому считать допрос разговором, так он сам себя хотел успокоить.) Так вот, ему позвонил кто-то, Седов сорвался с места, лицо его было таким радостным, словно он выиграл миллион долларов, и буквально выбежал из кабинета. Очень скоро, буквально через пару минут, словно вспомнив обо мне, вернулся, подписал мой пропуск и отпустил меня. Сказал, что завтра к десяти утра к нему.

…

— Да, все правильно, мой муж весь тот день провел дома. Он часто остается дома, чтобы поработать с документами. Я уже привыкла. Конечно, хотелось бы, чтобы он, как все нормальные мужчины, работал где-нибудь подальше от дома, на работе, вы понимаете, что я хочу сказать, да? Ну невозможно видеть перед собой человека все двадцать четыре часа! Мне и прибраться нужно, и приготовить, или просто походить по магазинам или встретиться с подружкой, а он следит буквально за каждым моим шагом, заглядывает в пакеты, когда я откуда-то возвращаюсь, прямо как баба! Да еще чеки собирает, копит их, говорит, а вдруг купишь протухшую селедку, а у тебя чека нет, и ты тогда не сможешь вернуть…

Примерно эту хрень я несла, когда на пороге нашей квартиры неожиданно появился следователь и заявил, что хочет поговорить со мной. То есть это случилось буквально спустя пару часов после нашего разговора с Ваней, вечером! Он вышел, чтобы купить сигарет и хлеба, и спустя примерно четверть часа в дверь позвонили. Прямо как нарочно, как если бы они хотели, чтобы у нас с Ваней было время подготовиться, порепетировать допрос теперь уже со мной.

Безусловно, я запаниковала, думаю, что вела себя, как полная идиотка. А мне просто хотелось вести себя естественно. Если бы я начала нахваливать мужа, то и мои дальнейшие показания выглядели бы как желание защитить его, обеспечить алиби и больше ничего. Словом, мне надо было так построить наш диалог со следователем, чтобы он понял, что Ваня был дома, но что именно это меня в нем и раздражало.

— С другой стороны, может, и неплохо, что муж дома, всегда может помочь, что-то прибить, отремонтировать… — В квартире запахло тюремной баландой. — Вот и в среду, да-да, точно, в среду он как раз ремонтировал посудомоечную машину. Там протекало, знаете ли… А я ну совсем не могу без посудомоечной машины, привыкла. Сунешь туда посуду, и можно идти спать, она сама все за тебя помоет. Это не то, что раньше…

Я продолжала нести всю эту чушь, чтобы казаться полной дурой.

Седов, интересный такой мужчина, сидел, слушал меня как-то рассеянно, то и дело заглядывая в свой телефон при каждом звуке, будь то эсэмэска или уведомление. И каждый раз лицо его выражало разочарование или даже тревогу.

— И что, отремонтировал?

— Что вы имеете в виду? — Я продолжала валять дурака.

— Ну, эту… посудомоечную машину.

— Ах, да. Конечно! У него вообще золотые руки!

— Значит, говорите, что ваш муж целый день двадцать пятого сентября был дома, так? И что никуда не отлучался?

— Ну да… — Я почувствовала, как лицо мое запылало. Так вот предательски мой организм реагировал на ложь.

— А где сейчас ваш муж?

— Вышел за сигаретами и хлебом, — пожалуй, это была единственная правда из всего, что я ему сказала.

— У вас попить не найдется? — спросил Седов, вставая и двигаясь точно в сторону кухни.

Квартира у нас большая, как говорит Ваня, в ней можно кататься на велосипеде. Однако наш следователь безошибочно нашел кухню, хотя я его, надо сказать, туда и не приглашала. Да, знаю, так делают все полицейские и следователи, когда им нужно куда-то пройти, всегда просят водички. Вот и Седов не был исключением. Правда, по дороге он зачем-то заглянул в нашу спальню, типа, ошибся, затем заглянул во все комнаты и дальше пошел. Я — за ним, на кухню, чтобы налить ему воды. Когда он начал осматривать кухню, я сделала вид, что не понимаю, что происходит. Старалась быть спокойной.

— Но у вас нет посудомоечной машины, — наконец-то он произнес сакраментальную фразу, от которой зависела сейчас вся моя дальнейшая жизнь.

Дело в том, что посудомоечная машина была куплена нами вместе со всей остальной техникой в прошлом году, когда мы приобрели эту квартиру. Она проработала полгода и сломалась, мы отвезли ее ремонтировать, нам привезли другую, но у нее тоже там что-то потекло, и вот теперь мы собирались как раз покупать уже третью машину. Но, зная Ваню и то, какой ненормальный образ жизни он ведет, как постоянно лжет мне, каждую свободную минуту проводя со своей любовницей, зная, что ему уже давно нет никакого дела до меня, нашей квартиры, не говоря уже о какой-то там посудомойке, о которой он ничего не помнил, я нарочно упомянула ее. Подумала, если он вспомнит, что ее нет, тогда предложу другой вариант для усиления правдоподобности алиби, а если нет… Сам виноват.

Седов прошелся по всей кухне, по второму разу открывая шкафы, плиту и холодильник. Остановился напротив меня.

— Так какую посудомоечную машину он ремонтировал? — Он заглянул мне в глаза. Я отвернулась. — Вашего мужа не было дома, ведь так? Вы все это придумали.

Я промолчала.

— Вы точно знаете, что он ушел за сигаретами или же уже сидит в купе и пьет чай, направляясь во Владивосток или Хабаровск? Или летит на самолете в Эмираты?

В это время раздался звон ключей, звук отпираемой двери — пришел Ваня.

— За сигаретами все-таки… — и Седов пошел его встречать.

11

Таня

Помощник Седова Сергей Воронков, русоволосый молодой человек с нежными розовыми щеками и большими карими глазами, положил на стол шефа список женщин с сайта знакомств, с которыми общался Михаил Вершинин, и распечатку переписки.

— Вот что удалось найти. Их не так много, и переписка какая-то вялая, но многое, как я понял, осталось за кадром. Писать он не любил, обычно договаривался о встрече, как сам видишь, просто-таки настаивал на свидании, а потом, вот сам почитай, какие-то недопонимания, конфликты, угрозы…

— А вот и наша Лера, — Седов разглядывал мутноватую копию страницы сайта с фотографиями Валерии Самсоновой. — Значит, они действительно познакомились на сайте знакомств, а потом, как видно из переписки, встретились…

— И разругались в пух и прах! Он заразил ее каким-то грибком, она разозлилась на него, обзывала по-всячески, козлом, например, требовала денег на лечение, пригрозила ему, что сообщит его жене об их связи, и тогда он… Вот, читай: «Тогда у тебя, с…ка, будут большие неприятности». Она: «Это у тебя будут неприятности, если она все узнает». Он: «Да тебя встретят в темном переулке, уж я-то позабочусь об этом… Подумай хорошенько… К тому же с чего ты взяла, что это я тебя заразил? Ты, поди, всех мужиков с сайта собрала…» Ну и так далее, все в таком же духе, противно читать.

— Про темный переулок мне особенно понравилось… зуба-то у нее нет.

Вот только никакого темного переулка не было. Скорее всего, Вершинин позвонил ей и предложил встретиться, чтобы заплатить. И когда она пришла, набросился на нее, ударил по лицу и выбил зуб. Тот самый, что мы нашли на полу рядом с трупом. А когда я спросил ее, что она делала на улице Руставели, она быстро придумала какую-то клиентку, с которой собиралась встретиться и которая не открыла дверь. — И Седов рассказал про Марию Михайлову, молодую женщину, жертву домашнего насилия, которая, якобы решившись на развод, обратилась к Лере, чтобы та помогла ей купить недорогую квартиру.

— Так что с зубом-то? Что она сама рассказала тебе про зуб? Вернее, про его отсутствие?

— Во-первых, как я уже тебе говорил, она, увидев фотографию мертвого Вершинина, потеряла сознание. Причем натурально так. А когда пришла в себя, я не сразу продолжил разговор, ну не мог я вот так прямо в лоб спросить ее о зубе, из-за которого, собственно говоря, она и рассталась со своим мужчиной. В основном я слушал, что она рассказывала про этого альфонса, который то ли бросил ее, то ли посмеялся над ее несчастьем с зубом. Она рыдала, и мне по-человечески было ее жаль.

— А теперь? Мотив-то налицо! Сначала она обвиняет Вершинина, что он заразил ее, потом они ругаются, угрожают друг другу, но она-то вряд ли рассказала его жене о том, что они любовники, а вот он, чтобы не допустить этого, первым начал действовать, пригласил ее на съемную квартиру, напал на нее, выбил зуб — это же факт!

— Сергей, то, что это ее зуб мы нашли в квартире, нужно еще доказать, то есть провести экспертизу. Вот завтра и начнем действовать в этом направлении. Она-то сказала, что просто сломала его орехом.

— Понятное дело, не станет же она тебе рассказывать о том, что подцепила грибок, да и про сайт знакомств тоже, не говоря уже об убийстве. Уверен, что теперь, после того, как ты ушел и когда она все сопоставила и поняла, что влипла, она вообще может попытаться скрыться, сбежать!

— Я взял с нее подписку о невыезде. Вряд ли она сбежит, тем самым она как бы признается в том, что зарезала его. Хотя трудно себе представить, чтобы она из-за какого-то грибка могла бы наброситься на него и нанести столько ударов ножом! Нет, я понимаю, конечно, что ее наверняка оскорбили, унизили, то есть довели до такого состояния… Но посуди сам. Разве она, предположим, убив Вершинина, не попыталась бы спрятать труп, как-то обезопасить себя? Уж постаралась бы что-то придумать. Вытащила бы, к примеру, труп на лестницу ночью, уж там-то камер нет. Это из дома она побоялась бы вынести труп, выволочь его, поскольку ее могли засечь камеры или увидеть соседи из окон. Это я к тому, что она постаралась бы сделать все возможное, чтобы не попасть в тюрьму. Во всяком случае, по ее реакции на фотографию трупа Вершинина я понял, что она на самом деле испугалась, да так, что упала в обморок. Ладно, я поговорю с ней еще раз завтра, она придет. А что вот с этой? Татьяна. Симпатичная такая.

Седов разглядывал теперь фотографию еще одной женщины, с которой у Вершинина была длительная переписка, примерно такая же по объему и протяженности во времени, как и с Лерой.

— Можешь не тратить время на чтение этой любовной переписки. Подцепив ее, он приглашает на свидание, а потом уже строчит только она, мол, что он скотина, что она не проститутка, чтобы спать с его друзьями, что они все скоты… Словом, если верить этой Татьяне, Михаил организовал групповуху. Он что-то пишет здесь про деньги, вот смотри: «Мы же тебе заплатили, какие проблемы?» И вот она уже угрожает, что напишет заявление, и про деньги уже ни слова.

— А тебе не показалось странным, что все это происходит на сайте знакомств? Вот так, открыто… Ведь если она на самом деле заявила в полицию об изнасиловании, то эту переписку непременно обнаружат. Зачем ему, человеку в общем-то неглупому, так подставлять себя? Писать про деньги… Да любой нормальный мужик сразу бы удалил свой аккаунт с сайта, дело-то опасное… Чем заканчивается переписка?

— Вот, он пишет: «Ну что, теперь все в порядке?» Она отвечает: «Худой мир лучше доброй ссоры».

— Типа — помирились, да? Послушай, у меня тут начинает вырисовываться довольно-таки странная версия, но мне хочется ее проверить.

— Вершинина убили его любовницы? Вот сговорились и убили? Отомстили за его скотское отношение к ним?

— Заметь, это ты сказал. Значит, на самом деле надо все проверить. Смотри, Лера со своим грибком и выбитым зубом — раз, изнасилованная Катя со своим шлейфом из прошлого — два, теперь вот Татьяна с групповухой — три. Лариса Вершинина, которая наследила в этой квартире, как в своей, миллион отпечатков повсюду, к тому же жена убитого Вершинина — четыре. Что, если эти женщины каким-то образом познакомились и договорились расправиться с Вершининым? Возможно, Лариса их всех и собрала, вскрыв аккаунт мужа на сайте знакомств?

— У Ларисы Вершининой алиби, не забывай. Она была дома, проверяли же записи камер в подъезде… Ты Ивана Халина еще не допрашивал?

— Нет, он придет в четыре. Давай-ка, Сергей, разыщи эту Татьяну с сайта, а я подготовлю список необходимых экспертиз. Помимо отпечатков пальцев в квартире Рыжовой, сравнительного анализа выбитого зуба с челюстью Леры, постараюсь заказать почерковедческую экспертизу надписи на зеркале помадой — Рыжова выполнила свое обещание и прислала мне фото зеркала с надписью, помнишь? «Ваня Халин — дурак». Выясним, кто из любовниц Вершинина, которых мы тут наметили, мог сделать эту надпись и по какому случаю. А сейчас дуй к нашему компьютерному гению, пусть разыщет Татьяну, адрес… И дальше — по плану.

…

Сергей Воронков, хоть и озвучил плывущую в руки и очень удобную версию убийства Вершинина, которая к тому же совпала с версией Валерия Седова, которого он считал одним из самых талантливых и умных следователей, но на сто процентов в нее не верил. Четыре бабы собрались и зарезали мужика. Отомстили за унижения и боль. Но если так, то они наверняка готовились к преступлению, договаривались о встрече, об орудии убийства, все продумали, просчитали (Воронков вообще считал женщин существами продуманными, хитрыми, осторожными и аккуратными). И в конечном счете, после того, как каждая, предположим, пырнула ножом ненавистного Вершинина, они просто оставили его мертвого в квартире, наследив при этом повсюду… Так не бывает! Что мешало им провернуть эту грязную работенку где-нибудь в лесу, на природе или, во всяком случае, там, где нет видеокамер и множества соседей, которые могут что-то увидеть в окно? Многоквартирный дом в столице, есть риск, что жертва громко вскрикнет от первого удара, а то и вовсе завяжется борьба.

Об этом думал Сергей, сидя в кафе напротив здания следственного комитета и поедая картофельные оладьи. Работу он свою любил, считал, что умеет общаться с людьми, особенно ему нравилось разговаривать с женщинами. По его мнению, у них был особый склад ума, какая-то своя, уникальная логика мышления и поведения, а еще он считал их мозг гибким и способным принимать оригинальные решения. Увлеченный работой и все свободное время проводящий в архивах за изучением уголовных дел, он все больше и больше отдалялся от реальной жизни, от того, что для многих молодых мужчин является чуть ли не самой важной составляющей. И вместо того, чтобы заниматься с девушками на свиданиях любовью или хотя бы целоваться, он долгими часами беседовал с ними на разные темы, изучая, как он считал, женскую сущность, чтобы потом использовать эти знания и наблюдения в своей работе. Он понял, что женщины в большинстве своем особы наблюдательные, живые, общительные, любопытные, склонные к сплетням, а потому могут являться ценными источниками информации. К тому же ему казалось, что он уже обрел некоторые навыки и знает, как разговорить женщину, как заставить ее выдать все свои тайны.

Вот почему каждая встреча с новой особой женского пола, будь то подозреваемая или свидетельница, так заводила его, вызывала в нем профессиональную страсть, желание докопаться до истины.

Выпив чаю, он вышел из кафе, позвонил Сашке Морозову, которого Седов называл компьютерным гением и который к тому времени уже знал фамилию, номер телефона и адрес Татьяны, той самой девушки, которой так не повезло прийти на свидание с целой толпой мужиков.

Татьяна Евгеньевна Абрамова растерялась, когда услышала, что с ней хочет поговорить помощник следователя. Одно слово «следователь» вызывало в ней смутный страх. Она знала, что девушек из клининговой компании, где она работала, время от времени обвиняют в кражах и вызывают на допросы. И хотя в основном оказывается, что обвинения ложные, и потом пропавшие вещи находятся, редко кто извиняется перед простой уборщицей — не считают нужным.

Она как раз заканчивала уборку в квартире своих постоянных клиентов, двух сестер-старушек, ловко играющих на бирже и научившихся делать деньги из воздуха (как они сами и говорили со смехом), когда раздался телефонный звонок, и человек, представившийся Сергеем Воронковым, помощником следователя следственного комитета, спросил, куда он может подъехать, чтобы поговорить с Таней.

— Что-нибудь случилось? — спросила она, нервно стягивая желтые резиновые перчатки и окидывая взглядом только что отмытую кухню. — Кто-то пожаловался?

— Просто надо поговорить.

— Хорошо, записывайте адрес.

Она распрощалась со своими клиентками, худосочными элегантными дамами в шелковых халатах, желтом и фиолетовом, уютно расположившимися перед телевизором на пуховом диване, услышала эсэмэску, оповещающую, что на ее счет приплыли денежки за уборку, и с облегчением захлопнула за собой дверь квартиры. Она ненавидела всех тех, у кого убиралась. Мысленно она их обзывала самыми грязными словами, желала им кучу болезней, проблем, безденежья и развлекалась тем, что представляла себе их, богатеньких и сытых, бедными, униженными, убирающимися уже у нее, Тани, разбогатевшей, живущей в роскоши и довольстве. Все свои проблемы (отсутствие собственного жилья, хорошего образования и работы) она списывала исключительно на природную невезучесть. Да, ей просто не повезло, что она влюбилась не в того парня. Не повезло, что она дважды не поступила в институт (хотя не особо и хотелось, если разобраться). Не повезло, что нигде не задерживалась на одном месте — ее увольняли за то, что она не справлялась с работой, слыла человеком безответственным, подворовывала, халтурила, и все почему? Да потому, что ей не повезло родиться с такой вот дурной наследственностью, отсутствием талантов (вышивание — не в счет!) и патологической завистью. Так что все, что происходило с ней, было лишь результатом деятельности тех высших сил, которые и сотворили ее такой, она сама здесь ни при чем — против природы не попрешь!

Невысокая, хрупкая, с длинными каштановыми волосами и плоской грудью, болезненного вида, с колючим взглядом темных глаз, одетая в потертые джинсы и черную майку, она вышла из подъезда элитного дома, где проживала большая часть ее клиентов и где она мечтала бы жить сама, и сразу же увидела симпатичного молодого человека спортивного телосложения. Они как-то одновременно кивнули друг другу, как если бы узнали, хотя на самом деле видели друг друга впервые.

— Что это полиция заинтересовалась моей скромной персоной? — хрипловатым голосом спросила Татьяна, глядя на Сергея с недоверием и легким презрением.

— Я не из полиции, — он показал ей свое удостоверение помощника следователя.

— Да один хрен… — отмахнулась она. — Так что случилось-то?

— Послушайте, здесь неподалеку есть кафе, может, там поговорим?

Она пожала плечами, и они двинулись к подземному переходу.

Она заказала себе кофе без сахара и пирожное, тем более что молоденький следователь угощал.

— Я хотел бы поговорить с вами о человеке, с которым вы длительное время переписывались на сайте знакомств.

Татьяна почувствовала, как по макушке, под волосами, словно проползла змейка. Она даже почесала голову, поморщила нос. Мужчин, с которыми она переписывалась, было так много, и такое количество глупостей было написано ими всеми, что вспомнить хотя бы одного из них было трудно.

— Кто такой? — Она отхлебнула горячий кофе из чашки.

— Михаил Вершинин.

— Понятия не имею, кто такой. Вы думаете, что эти типы регистрируются под собственными именами?

— Не знаю. Вы мне скажите, — он улыбнулся ей.

— Михаилов много, я не знаю, кто вас конкретно интересует.

— Вот, посмотрите, — и Сергей протянул ей фотографию живого и здорового Вершинина, которую они взяли с мебельного сайта.

— А… Этот, что ли? Да, ну переписывалась я с ним, и что с того? Урод, как и все остальные. Повернут на сексе. Уверена, что у него есть жена, как и у всех них, сидит ночами и др…ит… Пардон.

— Он назначал вам встречу?

— А вам-то что? Это моя личная жизнь.

— Судя по вашей переписке с ним…

— Что? — Татьяна нахмурилась, и ложка, которой она отковыряла кусок мягкого бисквита, замерла. — Не поняла. Вы что, вскрыли мою переписку с ним? И кто же вам позволил?

— Скажите, где вы были двадцать пятого сентября между одиннадцатью и двенадцатью часами дня?

— Это я отлично помню. Убиралась у одной противной тетки, которая, вместо того чтобы приглашать меня раз в неделю, экономит, зарастая грязью, и зовет меня, когда уже по уши в… сами понимаете в чем.

— Вы можете назвать мне фамилию и адрес этой «тетки», как вы сами изволили выразиться?

— Жанна Владимировна Жукова. Я зову ее еще «ЖЖ».

Воронков записал.

— Дальше что?

— Михаил Вершинин убит. (Услышав это, Татьяна удивленно свистнула.) Мы опрашиваем всех его знакомых, как вы понимаете. Очерчиваем круг тех, с кем он общался, даже виртуально. Быть может, он при встрече рассказывал вам о чем-то таком, что могло бы привести нас к убийце или хотя бы к мотиву.

Воронков и сам уже понял, что сработал грубо и даже очень, но слово-то не воробей.

— Вы встретились, между вами произошел конфликт, предполагаю, что он вас обидел, может, унизил… И потом постарался загладить свою вину деньгами, так было дело?

Она сидела, глядя на него в упор, соображая, что сказать и как себя вести.

— Но там в переписке ничего нет о том, что он мне дал денег. Просто дал и все. Принял меня за проститутку. Мы встретились с ним в гостинице, где-то на окраине, было темно, он привез меня туда на машине. Все произошло очень грубо и быстро, он достал деньги и швырнул их мне на кровать. Вот, собственно говоря, и все.

Она произнесла это, на время забыв, что перед ней следователь. Это было кокетство, ей хотелось, чтобы этот парень представил себе ее, голую, на кровати, униженную, растрепанную, чтобы он тоже, как и тот Михаил, ее захотел. Ей вообще было важно, что мужчины ее хотели. Желание мужчин означало, что она привлекательна, красива, что они видят в ней источник наслаждения. Она ничего другого не умела в жизни — только ублажать мужчин.

— Кто еще был с Михаилом? Сколько их было?

— В смысле? Что вы имеете в виду? Что вы себе напридумывали? Он был один…

— Но судя по вашей переписке, Михаил встретил вас не один. Вот, почитайте сами!

И Сергей достал приготовленный заранее листок с фотографией страницы сайта.

Татьяна отодвинула от себя кофе и блюдце с пирожным, схватила листок и принялась читать.

Это в каком же состоянии она была, что написала такое? И, главное, зачем? Она не помнила этого. Может, намешала водку с пивом, когда к ней пришла подружка Томка и они вместе с ней отправились на встречу с этим типом?

— Ну… не знаю… Может, пошутила… Или перепутала его с кем. Честно, не помню. Да, я могла написать, что я не проститутка и все в таком роде, но угрожать заявить на него? Нет. Он просто козел, и все. Мне незачем было все это писать… Я не собиралась никого сажать.

— А может, вы просто забыли? Может, вы с ним встретились, он угостил вас чем-то таким… может, подмешал вам в водку или вино наркотик, вы отключились, потом появились его друзья… А утром вы проснулись в гостинице, поняли, что произошло… И после решили сыграть на этом, может, позвонили ему и попросили денег?

Нет, с ней, конечно, разные истории случались, и под кайфом бывала не раз, и разные вольности себе позволяла, и деньги иногда брала, если предлагали, особенно, если подходил срок платить за квартиру… Но все эти случаи как-то не увязывались у нее с Михаилом. С ним она встречалась один раз, и все было более-менее, без извращений. Но деньги он ей дал.

— Вспомнила! Он, когда давал мне деньги, сказал, чтобы я получше питалась, что у меня кости одни… что мне надо поправиться. Еще ляпнул что-то про анорексию, посоветовал купить мяса и масла. Вот. Да-да, так все и было. Но никакой групповухи! Во всяком случае, я этого не помню.

— Татьяна, вот вам моя визитка, если вспомните что-то про Михаила, позвоните. И, пожалуйста, не покидайте город, пока идет следствие.

— Ну да, конечно, типа убийцу нашли. Вы что, совсем, что ли? И как же его убили? Застрелили? Отравили? Я что, похожа на убийцу?

Ей так захотелось выпить, что она готова была еще поговорить с этим молодым несмышленышем, чтобы только он угостил ее водкой.

— Что-то вы быстро сворачиваете разговор, — сказала она с вызовом. — Вы бы угостили даму чем покрепче. Водочкой, например, глядишь, я и вспомнила бы чего. Он же мебельщик. Да?

Воронков заказал сто граммов водки и селедку с луком. Татьяна отлучилась «попудрить носик», Сергей достал из кармана клейкую ленту и, убедившись, что его никто из посетителей кафе не видит, снял отпечатки пальцев Татьяны с чашки и с ложки.

Да уж, не такой он представлял себе Татьяну, жертву насилия. Опустившаяся молодая женщина с припухлостями под глазами, видно, что пьющая, да и к мужскому полу неравнодушная. Скорее всего, она уже и не помнила всего того, что с ней произошло, или в памяти сохранились лишь обрывки воспоминаний, к которым не хочется возвращаться. Если бы подобных инцидентов не было в ее жизни, то и реакция на его предположения, будто бы она пережила с Михаилом жуткие часы боли и унижения, была бы другой. И возмущалась она бы не так, а более эмоционально, как и подобает женщине порядочной и чистой.

То, что произошло в последующие полчаса, не хотел бы помнить и сам Воронков. Выпив водки и закусив селедкой, Татьяна почувствовала себя плохо, ее вырвало прямо на скатерть, она схватилась за живот…

— Да она больная, разве не видите? — поморщилась официантка, принимая деньги от Сергея и наблюдая, как уборщица собирает с пола все то, что исторгла из себя эта неприятная особа. — Разве ей можно пить? Да у нее язва или что-нибудь в этом роде. Да и селедку ей тоже нежелательно.

Умыв Татьяну, Воронков повез ее к ней домой. Она снимала комнату в Трубниковом переулке. Поднялись, Татьяна открыла дверь и впустила Сергея в комнату.

Ну да, теперь, когда он знал ее получше, он не удивился тому беспорядку и грязи, которые царили в ее жилище. Постель не убрана, по полу разбросаны несвежие колготки, носки, на спинке кресла повис голубой кружевной бюстгальтер, в углу комнаты в напольной вазе кустарного производства, коричневой, в белых разводах, торчали распушенные стрелы камыша.

Стянув с себя кроссовки, Татьяна повалилась на кровать, обхватила живот руками, свернулась в калачик и застонала.

— Может, «Скорую» вызвать?

— Но-шпу найди, будь другом. Пузырек на полке, рядом с кулинарной книгой.

Воронков подумал, что эту свою фразу она наверняка произносила не раз, обращаясь к каким-то новым своим знакомым. И таблетки оставляла возле кулинарной книги, служащей ориентиром. Уж подружка Томка точно знала, где находится пузырек с но-шпой.

Воронков несколько раз спросил Татьяну, не вызвать ли «Скорую помощь» или врача, и, получив отрицательный ответ в форме мычания или злобного кряхтенья, собрался было уже уйти, как вдруг заметил на круглой полированной ручке платяного шкафа странный предмет, который совершенно не вписывался в убогую и пошловатую обстановку комнаты. Длинный и элегантный черный зонт с костяной округлой ручкой орехового оттенка, украшенный белой шелковой бабочкой и прикрепленным к ручке мужским головным убором — маленьким стилизованным цилиндром. Очень странная вещь. Как зонт ее использовать невозможно. Значит, это либо часть артистического костюма, либо деталь рекламного аксессуара. Зонт-джентльмен.

Но где он видел уже подобный зонт?

— Татьяна, а что это за зонт такой странный? Сами купили или подарил кто?

— Какой еще зонт? — Она повернулась со стоном, увидела зонт и зашипела от боли.

— Да тут… один кадр оставил… Обещал вернуться, но так и не вернулся.

Воронков на всякий случай сфотографировал зонт, и когда уже выходил из квартиры (кстати, на редкость тихой, если учесть, что помимо Татьяны здесь проживало еще две семьи), вспомнил, что точно такой же зонт он видел в кладовке квартиры Кати Рыжовой, той самой квартиры, где был убит Вершинин. Но почему же он сразу не вспомнил об этом? Вещица-то запоминающаяся, странная, бессмысленная какая-то, нефункциональная, абсолютно бесполезная. Зонт-джентльмен притулился в самом углу полутемной кладовой за обувными коробками и свернутым, в пятнах, старым матрацем.

Он отправил снимок Седову, написал: «Помнишь, где видел?» Через некоторое время получил ответ: «Кладовка Рыжовой. Кабинет Ивана Халина. В прихожей Вершининых». Сергей: «В комнате у Татьяны А.». Седов: «Отлично. Молодец».

12

Седов. Иван

Иван Халин потонул в собственных показаниях, запутался, сначала все отрицал, мол, никакой квартиры он на Руставели не снимал, а потом, когда Седов сообщил ему о том, что в квартире, где произошло убийство, обнаружены отпечатки его пальцев (чистый блеф!), вообще замкнулся, замолчал. Про алиби можно было и вовсе не спрашивать — сразу было понятно, что его нет, иначе выдал бы сразу, где он был и с кем. Алиби ему обеспечит жена, наверняка подтвердит, что Иван целый день провел дома. Но разве можно верить жене?

Его можно было допрашивать еще долго, пока он был, что называется, «теплым», то есть напуганным и уже готовым расколоться, и Валерий так и поступил бы, если бы ему не позвонили и не сообщили потрясающую новость: в канализационном колодце, что находится неподалеку от дома на Руставели, обнаружен нож в пятнах крови. Вот это Седов считал настоящей удачей! Поэтому он так быстро отпустил Халина и помчался в лабораторию, куда повезли улику. Он хотел сам, собственными глазами увидеть орудие преступления. Процент того, что этот нож не имел отношения к убийству Вершинина, был, по его мнению, нулевым. Оперативнику, который нашел нож, он лично собирался подарить бутылку армянского коньяка.

— Алик, дай-ка мне посмотреть на него! — Войдя к Алику Гарину в лабораторию, он сразу же увидел на столике запакованный в прозрачный пакет нож.

Алик, допив чай, подошел к Валерию, поздоровался с ним за руку, затем натянул перчатки и принялся разворачивать пакет.

— Хороший нож, я бы даже сказал — классный! Знаменитые ножи «самура» японской фирмы…

Нож был средней длины, на вид острый и явно кухонный. С ручкой сливочного цвета, возможно, из слоновой кости. Металлическая его часть была в крови, несколько бурых капель было и на ручке.

— Алик, ты знаешь, мне нужны пальчики! И как можно скорее! Мы топчемся на месте, подозреваем всех подряд, но прямых улик нет!

— Да ты не кричи, старик! Еще голос сорвешь! — засмеялся Алик, глядя на Седова из-под кудрявой челки. — Постараюсь! Ты же меня знаешь.

Конечно, Седов был рад, что нашелся нож. Это была радость особенная, связанная с его профессией, но не больше. Седов же мужчина находился весь день в напряжении, потому что не мог дозвониться до жены. Ее телефон не отвечал. И когда он получил эсэмэску с незнакомого номера со странноватым текстом, разволновался еще больше.

«Валерий, здравствуйте, меня зовут Ольга Дмитриевна, я знакомая вашей жены Сашеньки. Она где-то оставила свой телефон, но связалась со мной, чтобы я предупредила Вас об этом. С ней все в порядке, она работает, вечером заедет за Машенькой и вернется домой».

Седов тотчас перезвонил этой Ольге Дмитриевне. Он сразу понял, кто это, вспомнил все, что рассказывала о ней Саша. Голос у этой дамы был приятный, масляный, глубокий. Быть может, сообщение, которое она отправила Седову, и было сумбурным, по телефону же она говорила очень гладко, точно подбирая слова, и все, что она произносила, звучало крайне убедительно.

— …так что вы не переживайте, с Сашенькой все в порядке…

— Скажите, а почему же она не позвонила сразу мне?

— Она сказала, что не помнит вашего номера наизусть.

— А ваш номер она запомнила?

— Нет, конечно, откуда?! Она позвонила мне с телефона моего сына, Игоря, в доме которого она и работает.

— А вы не могли бы дать мне его номер, чтобы я позвонил ему, а он бы дал трубку моей жене?

— Но Игорь на работе, почти в ста километрах от дома, в котором работает ваша жена, Валерий.

— Но как же тогда она звонила с его телефона?

— Утром он был в доме, Сашенька показывала ему эскизы, а потом он уехал на работу.

— А как там Маша? — Он, стыдясь собственных расспросов, переменил тему.

— Она еще спит. И мой внук Даник тоже. Я накормила их борщом и телячьими котлетами, так что не переживайте, с девочкой все хорошо.

— Спасибо вам, Ольга Дмитриевна.

— И вам тоже спасибо — у вас такая талантливая жена! Спасибо, что позволили ей проявить себя!

После разговора с этой Ольгой Дмитриевной у Валерия остался какой-то нехороший осадок в душе. Ему было стыдно за то, что он продемонстрировал чужому человеку свое недоверие жене, выказал свое раздражение. А ведь Саша просто потеряла телефон или где-то забыла. Ничего криминального, к счастью, не произошло. Машенька с Ольгой Дмитриевной, Саша работает, а почему же ему, Валерию, так неспокойно? Неужели он никак не примет тот факт, что Саша выпорхнула из дома, что она вернулась на работу, что она имеет на это полное право. Больше всего он боялся признаться себе в том, что потерял свою власть над ней, власть, которую придумал он сам и которой, конечно же, не существовало. Просто жена сидела дома по уходу за ребенком, вот и все! Некоторые женщины были бы рады вообще всю свою жизнь сидеть дома и растить детей, другие созданы для другого. Вот как Саша, к примеру.

Но почему же на душе так скверно? Да еще результатов экспертиз ждать! А в голове такая каша!

Кроме того, он не закончил допрос Халина. Сейчас этот любитель женщин наверняка дома, с женой, клянется ей в вечной любви, а сам трясется от страха — ведь это он снимал квартиру, в которой убили человека. Почему молчит и не признается в том, что встречался там с Ларисой Вершининой, женой убитого? Неужели не понимает, что в квартире полно их следов и их любовная связь будет доказана? Хотя, конечно, он напуган. И как, находясь в таком состоянии, взять и признаться в том, что убит муж любовницы? Это все равно, что признаться в убийстве! Алиби — вот чего ему не хватает! Крепкого и надежного алиби.

Вот почему Седов, понимая, что у Халина всего два варианта — либо сбежать, либо договориться обо всем с женой, отправился к нему — продолжить допрос.

Версия насчет мести жены, уставшей от измен мужа, была шита белыми нитками. История с посудомоечной машиной была сколочена наспех и грубо. Вера Халина топила своего мужа по всем законам трагикомедии — это был смех сквозь слезы. Как тут было не взять отпечатки ее пальцев? Мало ли что…

Отсутствие алиби у Ивана позволило Седову надеть на него наручники и привезти обратно в следственный кабинет.

— У вас здесь курить можно? — спросил Иван, которого колотило от нервного озноба.

— Вообще-то нет, но я открою окно — курите, — Седов снял с него наручники.

— Спасибо. — И он, достав сигарету, щелкнул зажигалкой и жадно втянул в себя дым.

Седов посмотрел в окно. Половина десятого вечера. Где Саша? Почему не звонит? Не дает о себе знать? Может, позвонить еще раз Ольге Дмитриевне?

— Скажите, откуда у вас этот странный зонт?

— Какой еще зонт? — испуганно встрепенулся Иван, быстро моргая (Седов обратил внимание на то, что веки у него красные). Он явно не ожидал такого вопроса.

— Ну, такой, прикольный, как принято сейчас говорить. Черный зонт с белой бабочкой, мужским цилиндром… Заметил в вашем кабинете.

— Друзья для прикола подарили.

— Какие друзья?

— Да я уж и не помню… Может, выиграл конкурс на корпоративе? Правда — не помню. Он у нас уже много лет.

— Для какой цели вы снимали квартиру у гражданки Рыжовой?

— Я встречался там с Ларисой Вершининой, — произнес Халин с убитым видом. — Но не знал, что он за нами следит.

— А с чего вы взяли, что он следил за вами?

— Но как-то ведь он оказался в той квартире, значит, выследил, понял, что она ездит туда, встречается со мной.

— Это вы его убили?

— Да что вы такое говорите?! Никого я не убивал! Меня тогда вообще там не было!

— Это Лариса Вершинина попросила вас убить Михаила?

— Ну конечно, нашли убийцу. Хотите повесить на нас всех собак. Но я на самом деле не знаю, как вам доказать, что ни я, ни Лариса никого не убивали!

— Тогда вспоминайте, где вы были двадцать пятого сентября между одиннадцатью и двенадцатью часами дня.

— Да я мотался по городу, у меня были встречи… И одна, как назло, в кафе напротив Театра Луны, и я там был примерно в это же время. Но даже если я и найду этого человека, с которым там встречался и разговаривал, то он скажет вам, что я выходил на улицу покурить. А ведь это в двух шагах от того самого дома, где все и произошло. Так что у меня нет алиби. А моя жена… Да она просто спит и видит, как бы избавиться от меня. Подставила меня по полной. Хотя и ее тоже можно понять. Я причинил ей много боли. Думаю, правильно было бы с ней развестись, но все это казалось таким сложным…

— Теперь, когда Вершинина нет, ваша любовница станет владелицей мебельного предприятия, к тому же — свободной женщиной, и вы смогли бы пожениться.

— Вот зачем вы мне все это говорите? Говорю же — ни я, ни Лариса не убивали Михаила!

— Вы осознаете, что у вас был мотив? Что квартиру, в которой зарезали Вершинина, снимали вы. И вы же были любовником его жены.

— Но я не убивал!

— Скажите, кто сделал на зеркале эту надпись помадой? — Седов показал снимок зеркала, который ему прислала Рыжова.

— А откуда это у вас? Надо же… Как кто? Лариса, конечно! Кто же еще?! Или вы думаете, что я вожу туда разных женщин? Там бывала только Лариса. А написала она это просто в шутку… «Ваня Халин — дурак!» Она иногда вела себя, как ребенок. Она очень веселая, на самом деле. Это брак с Вершининым чуть не сломал ее, не уничтожил.

— Она ненавидела своего мужа?

— Да, это так. Понимаю, что не должен был этого говорить, но Вершинин был деспотом, очень неприятным человеком и плохим мужем. Она мне такого про него наговорила…

Седов слушал его и поражался тому, каким глупым может быть в растерянности человек. Ему бы молчать, а он продолжает топить себя. А заодно и вдовушку. Вот кто его тянул за язык и заставлял говорить, что они вместе с любовницей испытывали неприязнь к Вершинину?

— Понимаете, Халин, эта надпись на зеркале вряд ли возникла в результате какой-то игры. Хотите, я расскажу вам, как все было на самом деле?

Иван посмотрел на Седова с какой-то обреченностью во взгляде, словно на самом деле поверил в то, что следователь на основании одной лишь фразы, написанной помадой на зеркале, мог смоделировать себе ситуацию, при которой она возникла.

— Лариса попросила вас избавить ее от ненавистного мужа, а вы ей отказали. Испугались. Тогда она начала настаивать, рассказала еще несколько случаев из своей семейной жизни, где она изображалась жертвой, и все это, чтобы вызвать в вас жалость к ней и подогреть ненависть к ее мужу. Но когда и эта провокация не подействовала на вас и вы, быть может, попытались привести ее в чувство, как-то успокоить, урезонить ее, ведь речь шла об убийстве (!), она, испугавшись вашей реакции, скорее всего, превратила это в шутку. Но поскольку она была возбуждена и злилась теперь уже на вас, ведь она как бы призналась вам в своем намерении избавиться от мужа, а вы не поддержали ее и, быть может, осудили, она и написала это на зеркале. Мол, дурак ты, Халин, счастья своего не понимаешь и выгоды. Вот убил бы Вершинина, мы были бы свободны и богаты. Истерика, отчаяние, боль, разочарование — вот что двигало ею. Вы поссорились, причем крепко, и тогда она взяла что-то тяжелое и разбила зеркало, как бы выпустила из себя всю злость и раздражение.

Халин слушал его и спрашивал себя, уж не Лариса ли рассказала Седову эту историю? Что, если она сама убила мужа и решила подставить Ивана, чтобы одним махом избавиться и от мужа, и от любовника? Или же, решив, что Вершинина убил Халин, придумала весь этот бред исключительно для того, чтобы снять с себя подозрение? Да, такие речи имели место, но произносились они Ларисой с горьким смехом, и, говоря о муже, она вряд ли озвучивала слово «убийство», хотя не скрывала того, что была бы рада, если бы он, к примеру, не вернулся из какой-то командировки или отравился грибами.

Да, она зло шутила и, по-видимому, реально была не прочь избавиться от мужа. Но уговаривать Ивана убить Михаила? Нет, до этого она в своих речах и мечтах не доходила. Она понимала, что Иван — не тот человек, которому она могла бы предложить подобный криминальный план. И не потому, что он трус (хотя трусом и мямлей она называла его не раз, дразнила его по всякому поводу, возможно, временами жалея, что связалась именно с ним, а не с другим, более решительным и даже грубоватым мужчиной), просто он нормальный человек, для которого лишить жизни другого человека в принципе невозможно.

Он, встречаясь с Ларисой, так до конца и не понял ее. Ведь если послушать ее, попытаться понять, проанализировать все упреки, которыми она изводила его, то Вершинин — вообще идеал ее мужчины. Вот он точно грубоватый, наглый, харизматичный, решительный, способный на преступление человек. Тогда чего же ей в нем не хватало? Нежности, ласки, всего того, что она получала от Халина?

Сейчас, когда Иван всерьез испугался, что его помимо воли втянули в криминальную историю, когда следователь озвучил свои подозрения, его отношение к Ларисе, к которой он питал теплые любовные и все еще романтические чувства, резко изменилось. Да если разобраться, она глуповатая и вздорная баба, которая и сама не знает, чего хочет. Да, скорее всего, она и изменять-то начала своему Вершинину исключительно из желания ему насолить. Чтобы не так больно было от его грубости.

Вот что он на самом деле знал о Вершинине? Да ничего. Они нигде и никогда в жизни не пересекались. Его образ сложился исключительно со слов Ларисы. А что если он был вполне нормальным человеком, разве что слишком занятым, мало времени проводил с женой, что и послужило причиной ее измен? Ведь сам-то Иван чем лучше Вершинина? Мало того, что он много времени проводил на работе и в командировках, так он же вел еще и параллельную жизнь. Снял квартиру для встреч с любовницей, тратил на Ларису деньги, покупал ей подарки и старался не думать о том, что чувствует при этом Вера, его жена, которая все знала, поскольку в последнее время любовники практически и не скрывались, появлялись вместе в общественных местах, а совсем недавно он так осмелел, вернее, обнаглел, что привел ее с собой на день рождения друга.

Седов задавал ему еще какие-то вопросы, Иван вяло отвечал, думая только об одном: кто его подставил? Лариса или жена, которая могла так же, как и Вершинин (по его же собственному предположению), выследить Ивана с Ларисой, заманить в квартиру Вершинина и убить его, подставляя любовников… Но когда он представлял себе Веру с ножом в руке, ему становилось еще хуже — более идиотскую версию убийства было сложно придумать.

— Но кто-то же убил его! — внезапно воскликнул он, забыв на мгновенье, что находится в кабинете следователя.

— Халин, не покидайте город, завтра мы с вами продолжим разговор, — сказал следователь устало. — А сейчас отправляйтесь домой и хорошенько подумайте обо всем. И послушайте моего совета: в таких делах каждый думает о себе, и, если вы знаете, кто это мог сделать, расскажите, назовите имя, иначе сядете за кого-то другого. А тот, другой, или та, другая, вряд ли пощадит вас. Все очень серьезно!

Халин вышел из кабинета, пошатываясь.

Седов снова набрал номер Саши. Он звонил ей уже тысячу раз в надежде, что отзовется хотя бы кто-то, у кого сейчас находится телефон. И когда он уже потерял надежду, вдруг услышал чистый и совсем близкий голос жены:

— Валера? Привет! Вижу, что звонил… А я телефон в магазине оставила, представляешь? К счастью, мне его вернули.

Она говорила спокойным тоном, не оправдываясь и не извиняясь. Для нее это было простой досадной неприятностью. А для него — адом. Понимала ли она это?

— А где Машенька? — Он тоже старался говорить спокойно, вот только получилось ли у него это?

— Как где? Дома!

И снова этот беззаботный тон. Она что, действительно не испытывает чувства вины перед ним за то, что он не мог связаться с ней в течение целого дня? Откуда эта легкость в общении, какая-то непонятная веселость, которую невозможно скрыть? Неужели она подпитывается своими рисунками? Своей работой?

— Ты скоро, Валера? Мы тебя уже заждались, — вот это уже прозвучало, как упрек. Она с ребенком дома, а его еще нет, хотя почти ночь.

— Да, все, выезжаю.

13

Саша

Она была в Париже. Два часа. Это было путешествие в пространстве и во времени. Она была в другом измерении, и она была счастлива. Нет, она не была влюблена в Игоря. Она была им восхищена. Ей нравилось, что он ухаживает за ней, старается удивить ее, поразить, сделать ей приятное.

Нет, это был не его личный самолет. Скорее всего, он просто нанял его, чтобы прокатить девушку в Париж. Судя по тому, как быстро и точно все было сработано по времени, он совершал подобные поездки-полеты не раз.

Из аэропорта, расположенного за городом, они помчались в Париж. Саша не ориентировалась и просто смотрела из окна машины (тоже наверняка арендованной) на проплывающие поля и леса, и ей казалось, что все, что с ней происходит, — нереально.

В салон машины врывался теплый воздух, пахло травой, цветами и еще чем-то приятным, должно быть, аромат исходил от самого Игоря.

Конечно, они говорили об искусстве, живописи, о чем же еще можно говорить с молодым красивым мужчиной, укравшим тебя на целый день и перенесшим в Париж? Ну не о любви же!

Она не могла открыто разглядывать его, а потому лишь изредка позволяла себе слегка поворачивать голову, чтобы увидеть его. Бледное лицо, прямой нос, голубоватые, чисто выбритые щеки, пряди темных волос на лбу. Она боялась смотреть на него, он же чувствовал ее взгляд. Куда безопаснее было любоваться его руками, сжимающими руль. Длинные белые пальцы, выпуклые вены под тонкой белой кожей, поросшей черными волосками. Должно быть, у него и на груди тоже черная шелковистая шерсть, и на животе.

Поездку отравлял страх перед мужем. Как она объяснит ему свое отсутствие? Он наверняка будет звонить ей, она сможет ему, конечно, ответить, если подключит роуминг, но он же следователь, и если что-нибудь заподозрит и попытается выяснить, где она находится, то без труда это сделает, у него есть такая возможность. Поэтому лететь в Париж со своим телефоном она не рискнула.

— Мы что-нибудь придумаем, — сказал Игорь. — Вы только не волнуйтесь. И вообще, мы не совершаем никакого преступления. Просто выпьем кофе в другом городе, вот и все!

Позвонили Ольге Дмитриевне, объяснили ситуацию, она, такая милая, все понимающая, подсказала, как просто и ничем не рискуя можно все устроить. Реально помогла.

И все равно Саша переживала. Какая-то горечь присутствовала во всем, что она пила и ела. И кофе был слишком крепкий и горький, и лягушачьи лапки невкусные (она согласилась их заказать исключительно из желания продемонстрировать Игорю, что для нее поедание лягушек — обычное дело), даже луковый суп показался слишком жирным и таким горячим, что она обожгла себе язык. На самом деле все дело было в нервах. И, уже согласившись на поездку, она сразу же пожалела — понимала, что будет неспокойна. И в то же самое время ее грела мысль, что она сделала это, что оторвалась от будничной однообразности и преодолела психологический барьер зависимости от мужа. Муж — он просто муж, но никак не хозяин ее жизни. Да, они проживают вместе, она любит его, у них дочь, но все равно — каждый вправе сам распоряжаться своей жизнью и не зависеть так уж крепко друг от друга.

Не хотела она зависеть и от Игоря, даже если представить его мужем. А мысль такая была, Саша развлекалась собственными тайными фантазиями, проигрывая различные сцены возможной совместной с ним жизни. И как же глупо она выглядела бы, если бы Игорь обладал способностью читать ее мысли!

Она все ждала, что он хотя бы прикоснется к ней, положит свою руку на ее, сколько у него было таких возможностей! И в самолете, и в кафе, и в ресторане! Он мог бы приобнять ее за талию или за плечи, просто так, по-дружески. Но не сделал этого. А ей хотелось, и от этого она испытывала страшную неловкость и стыд. Она замужем, у нее есть Валера, откуда вдруг такие желания? Она знает Игоря всего-то пару дней!

День был теплый, солнечный, они шли по улочкам Монмартра, Саша разглядывала маленькие уютные уличные кафешки под цветными навесами, старинные особняки, представляя себе тех счастливчиков, кто там проживает, начала подумывать даже о том, что если она будет много работать, то заработает денег и купит себе здесь хотя бы маленькую мансарду или комнату. Чтобы в любое время можно было приехать сюда, пройтись вот по этим улицам, выпить крепкого кофе, уже не чувствуя при этом горечи совершаемого преступления.

Вот как? Все-таки она совершила преступление, согласившись на эту поездку? Преступление — то есть она преступила ту грань, что отделяет ее жизнь жены и домохозяйки от жизни свободной, раскрепощенной женщины, художницы, человека, наконец. Да уж, это тебе не на самокате прокатиться!

Вернувшись в Москву, Игорь сразу же повез ее к своей матери. Она переступила порог ее квартиры почти в восемь вечера. Ничего криминального — не так уж и поздно. Тем более что она была уже почти дома. Во всяком случае, с дочкой и у няни (если это определение можно применить к Ольге Дмитриевне). Ольга Дмитриевна вернула ей телефон, который благополучно пролежал в выключенном виде в ящике ее письменного стола, и когда Саша с бьющимся сердцем включила его и увидела миллион пропущенных звонков мужа, ей стало совсем уж грустно.

— Сашенька, успокойтесь, вы не совершили ничего дурного! Просто выпили чашку кофе в Париже! Мой сын может себе позволить сделать такой вот подарок, так почему бы этим не воспользоваться? — Ольга Дмитриевна в порыве нежных чувств обняла Сашу. — Жизнь, она не ограничивается какими-то простыми и обыденными вещами. Перед нами — весь мир! И если предоставляется возможность переместиться в пространстве, да еще и получить от этого удовольствие, почувствовать свободу, наконец, так почему бы просто не порадоваться и не почувствовать себя счастливой?

Пока они разговаривали на кухне, Игорь с детьми и сестрой Леной, болезненного вида девушкой, матерью Дани, расположившись на ковре в детской, строил замок из больших цветных кубиков. Саша, еще пока не совсем разобравшаяся в отношениях между членами этой семьи, внимательно наблюдала за всем, что происходит вокруг нее, и пока что понимала только одно: в этой семье царит любовь. Мать, Ольга Дмитриевна, заботилась и опекала двух своих взрослых детей, особенно нежна была с Леной, которая вообще была больше похожа на девочку, чем на молодую мамочку. И хотя она на самом деле выглядела болезненной и слабой, инвалидом уж точно не была. Если бы не оброненная Игорем фраза в самом начале их общения «Она часто болеет, вот мы и переживаем», то, возможно, Саша и не восприняла бы бледность и худобу Лены как проявление болезни. Она быстро перемещалась по комнатам, была энергична, весела, улыбчива. С братом она часто и много шутила, как и он с ней. В семье не чувствовалось напряжения, не проступало признаков каких-то конфликтов, которые хотели бы скрыть от глаз постороннего человека. Все были открыты, добры, веселы.

Но все равно это была чужая семья, и хотя Саше приятно было там находиться, пора было уже возвращаться домой, в свою семью, в свой мир, который, межу прочим, создала она сама. И если ей там бывало некомфортно, то винить в этом она должна была только себя.

— Мне пора…

Саша не знала, принято ли здесь обниматься, но Ольга Дмитриевна сама к ней подошла и обняла, поцеловала в макушку:

— И тебе спасибо, что порадовала моего сына. Игорь много работает, совершенно не умеет отдыхать. К тому же ты знаешь, он не женат и очень одинокий человек, думаю, что и девушки-то у него нет, потому что все его время расписано буквально по минутам. Поэтому я так рада, что ты украсила его единственный выходной, помогла ему расслабиться.

— Это ему спасибо… Удивительная была поездка. Где там Маша? Нам пора собираться.

— Пусть останется здесь. Уже поздно. Завтра заберешь.

— Но я не могу так. Валера ждет.

— Ну хорошо. Пойдем, я помогу ее собрать.

Она уже направилась с Машенькой на руках к выходу, как услышала:

— Не спеши, Саша, я тебе сейчас вызову такси.

— Ой, нет, Ольга Дмитриевна, я сама доберусь.

И в это время в дверях гостиной показался Игорь.

— Какое еще такси? Я отвезу вас, Саша.

Она разволновалась, не знала, какое выражение придать лицу, чтобы не выдать своей радости. Нет, она не была влюблена в него, но отчего-то рядом с ним ей становилось не по себе.

Когда она села, прижав малышку к себе, в его машину и золотые огни уличных фонарей заскользили по ее лицу, когда пришел в движение механизм возврата в ее прежнюю жизнь, ей отчего-то захотелось плакать. Снова эта квартира, эта кухня, эти запахи, унылый пейзаж за окном, недовольное лицо мужа… Она не знала, как объяснить это свое состояние, при котором ей не хотелось возвращаться в реальность. Зачем они так рано вернулись из Парижа? Почему он не позвал ее в какой-нибудь музей или… отель?

Нет-нет, она не влюбилась в него. Просто ей хотелось новых ощущений, впечатлений, наслаждений.

— Какая у вас спокойная дочка, — услышала она, повернула голову, увидела профиль Игоря и едва сдержалась, чтобы не положить свою руку на его руку на руле. Ей так захотелось его прикосновений, что она едва не застонала. Она не понимала, что с ней происходит. Ей даже дышать было трудно, а в горле застряли слова: не торопись, подожди, не так быстро… Они мчались по сверкающей Москве, а ей хотелось, чтобы они остановились где-нибудь в тихом безлюдном дворе, чтобы он заглушил мотор, резко развернул ее к себе и поцеловал. И это несмотря на то, что на руках ее дремала маленькая Маша!

— Да, — сказала она. — Спокойная.

— Моей сестре тоже повезло с Даней, такой соня!

— А можно спросить? — Ей так хотелось хотя бы через тему о сестре побольше узнать о семье Игоря.

— Конечно! Предполагаю, вы хотите знать, есть ли муж у Лены? Нет мужа. Так, знаете ли, бывает.

— Понимаю. Но у нее такая мама и вы, что она полностью защищена.

— Это точно, в обиду мы ее никогда не дадим.

— Вы тогда сказали, что она чем-то болеет… А на самом деле выглядит совершенно здоровой девушкой.

— Я так сказал? Странно. Да Ленка спортсменка! Может, я имел в виду гланды? Думаю, их придется ей удалить.

И он отчего-то рассмеялся.

— Знаете, мне так неловко, что ваша мама присматривает за моей Машей. Быть может, все-таки заняться поисками няни?

— Нет-нет, даже не думайте! Она так рада, что у Дани появилась подружка, что теперь они вместе играют. Все в порядке. К тому же она уже успела привязаться к вам, а это большая редкость. Моя мама — человек недоверчивый, она вообще боится людей и всегда ждет от них каких-то пакостей. Думаю, эта ее природная подозрительность к людям и недоверие помогли ей в свое время подобрать хорошие кадры для своего бизнеса.

— А чем она занималась?

— Много чем. У нее золотые мозги, она постоянно придумывает что-то новое, запускает проект за проектом, потом продает бизнес за хорошие деньги и вкладывает средства во что-то новое. Но основной ее доход — клининговая компания, теперь вот гостиницы и прокат автомобилей.

— Вот и я об этом…

— В смысле? — Он повернулся к ней, они встретились взглядами. Да что с ней уже такое? Почему она не может смотреть ему в глаза? Почему ее начинает колотить нервная дрожь? С Валерой у нее такого не было. Она никогда не терялась и не волновалась в его присутствии. Всегда была спокойна, рассудительна и временами даже капризна, ей нравилось помучить его, подразнить. И спала она после свиданий с Седовым, как убитая, спокойно и глубоко. Сегодня же она снова не заснет, будет думать об Игоре, вспоминать каждую деталь, связанную с их поездкой, каждое произнесенное им слово, взгляд, аромат его духов, затем ее окутают фантазии и мечты. Но если раньше мечты были скромные и туманные, то теперь, после Парижа, куда она попала просто волшебным образом, они обрели вполне реальные очертания — она ждала от него каких-то действий, ей важно было, чтобы он пожелал ее, как женщину. И это при том, что она любит Седова и не собирается ему изменять. Она не влюблена в Игоря. Нисколько.

14

Катя

Мила распахнула дверь и впустила Катю.

— Вот, наконец-то! Я уж думала, у тебя совсем крыша поехала! Заходи!

Катя бросилась к ней и разрыдалась.

— Я уже билет на астраханский поезд к-ку-пила… — захлебываясь слезами, говорила она, обнимая подругу. — Я так испугалась!

— Все, хватит рыдать. Давай уже, приходи в себя и рассказывай, зачем потащилась на вокзал. А если бы я тебе не позвонила или опоздала бы со звонком, ты укатила бы, даже ничего мне не рассказав, не предупредив?

— Говорю же, испугалась… — Катя глубоко вздохнула, вытерла ладонью слезы и теперь смотрела на подругу, хлопая размокшими ресницами.

— Ну и видок у тебя. Тушь потекла, помада размазалась… Возьми себя в руки, успокойся. Пойдем на кухню, выпьем, и ты мне все-все расскажешь.

Вся квартира Милы была устлана толстым ковровым покрытием, повсюду царил порядок, все вещи были аккуратно сложены, и как в квесте «Найди цветок», комнаты и кухня были украшены искусственными цветами — маки с васильками в вазе гостиной, маленькие шелковые розочки пришиты на диванные подушки, пластмассовые тюльпаны в плетеной корзине на холодильнике, пышные тряпочные пионы на туалетном столике в спальне, а потрепанный букетик ландышей застрял в занавеске ванной комнаты…

— Пирожки? — икая, спросила Катя, усаживаясь за кухонный стол Милы и думая о том, что вот Мила живет правильно, спокойно и как-то чисто. Поэтому не влипает ни в какие истории. А Катя сама себе ищет проблемы и находит их, а потом не знает, как выпутаться. — Можно?

И, не дожидаясь ответа, схватила теплый пирожок, откусила. С капустой, вкуснейший пирожок.

— Сейчас чаю погрею, — сказала Мила со вздохом. — Бедная ты моя!

Ей нравилось опекать невезучую подругу. На ее фоне жизнь самой Милы казалась благополучной, устроенной и правильной. Она всегда старалась поступать правильно. Вот и тогда, в разговоре со следователем, она честно рассказала ему о Михаиле, который изнасиловал Катю. А как было не рассказать, если и убитого тоже звали Михаилом? Она же не сказала прямо, что это Катя его убила, просто намекнула, что убить могли именно этого Михаила, потому что он сволочь. Мысли о том, что она подставила, предала подругу, Мила, как могла, отгоняла от себя и старалась не думать, что, рассказав следователю историю из ее прошлого, она четко обозначила мотив преступления, сделав Катю главной подозреваемой в убийстве.

— И черт меня дернул тогда отрезать себе кусок ветчины! — И Катя, жуя пирожок, рассказала Миле историю японского ножа и про связанные именно с ним страхи.

— Зачем ты вообще полезла в холодильник-то? — недоумевала как будто бы Мила, хотя на самом деле отлично понимала Катю. Она и сама бы так поступила, и, оставшись одна в квартире, которую сдавала бы для любовных свиданий, полюбопытствовала, на какой постели спят любовники, что едят? По содержимому холодильника можно было определить уровень этого Ивана, который снимал Катькину квартиру, какими продуктами он угощал своих любовниц. Если деликатесы свежие, то свидание еще только предстоит и он подготовился к нему, если же старые и засохшие, то, получается, не так уж и часто в квартире происходят любовные оргии.

Скорее всего, Катя, осматривая квартиру, сравнивала Ивана с теми мужчинами, которые попадались на ее пути. Прошлась по комнатам, сфотографировала как-то надпись, сделанную помадой на зеркале, теперь вот открыла холодильник, развернула ветчину и, забыв, что не дома и что эта ветчина принадлежит ее квартиранту, взяла, дура, и отрезала себе кусок, сожрала. Каракатица!

— А это, случаем, не тот Михаил, который тебя тогда с дружками…

— Да хватит тебе, Мила! — поморщилась Катя, отмахиваясь от неприятной ей темы. — Чего это ты вообще это вспомнила? Ты вообще понимаешь, что полная дура? Зачем ты следователю об этом рассказала?

Если первые часы после разговора с Седовым, который рассказал ей о показаниях Милы, Катя злилась на нее и много раз представляла себе, как набрасывается на нее с обвинениями, как они ссорятся и она разрывает с ней всяческие отношения, то там, на вокзале, когда она была совсем одна и поняла, что у нее, кроме Милы, никого-то и нет, она решила ее простить. И как только она подумала об этом, так Мила и позвонила. Причем позвонила просто так, типа, где ты, что делаешь, я пирожков напекла, заходи… Вот так, получается, Мила вернула ее и не дала ей совершить глупость.

— Ты прости меня… Просто сорвалось. Подумала — собаке собачья смерть. Даже обрадовалась, что прибили гада. Но я же не сказала, что это ты его убила!

Да, Мила не блещет умом, подумала Катя.

— Ты-то хоть понимаешь, Катюха, что своим бегством ты бы просто призналась в убийстве?! Если человек невиновен, то не бежит! Скажи мне спасибо, что я позвонила тебе! Ладно, не будем о грустном, главное, что ты вернулась. Теперь будем ждать, когда поймают настоящего убийцу. Но знаешь, что я тебе скажу? — Мила достала графинчик с малиновой наливкой и разлила в две хрустальные рюмочки. — Если этого Михаила убили, то за дело, поняла? В твоей квартире Иван встречался со своими любовницами, возможно, среди них были и замужние. Возможно, этот Михаил — муж одной из любовниц. Выследил свою жену, позвонил в дверь, она открыла, увидела его и… Пардон за мой французский… Взяла, что потяжелее, да и огрела его по голове!

— Его зарезали! Нанесли ему несколько ножевых ранений в живот!

— Сам виноват! Наверняка обозвал ее, сама понимаешь, как… Женщина оказалась эмоциональная, сначала огрела его чем-то тяжелым по голове, ну, чтобы его оглушить, чтобы он не был опасен. А потом, когда он упал и она поняла, что он в любую минуту может очнуться и наброситься на нее, да и вообще теперь ее жизнь покатится под откос, что муж ее не простит или вообще забьет до смерти, она решила не ждать своей казни, а схватила твой японский нож и всадила ему в живот. Потом, что-то вспомнив из их семейной жизни, может, побои, — знаешь, сейчас так много говорят о домашнем насилии… Так вот, вспомнила что-то и давай кромсать живот мужа, чтоб уж наверняка!

Катя, слушая ее, чуть не подавилась очередным пирожком. Вот дура-то! Вообще мозгов нет! Не видит разве, как ей плохо? Что она и слышать ничего не хочет об этом трупе!

— Слушай, давай не будем об этом. Мне и так нехорошо. Меня всю трясет.

Ближе к полуночи, пропитанные малиновой наливкой, размякшие, подруги рыдали на плече друг у дружки, признавались в своем одиночестве и тоске, рассказывали страшные истории из своей жизни, признавались в каких-то неприглядных моментах, кляли мужчин, которые прошлись по их женским судьбам, просили друг у друга прощения, клялись в дружбе и преданности.

Кто-то позвонил в дверь. Женщины переглянулись. Мила явно никого не ждала. Она подошла к двери, глянула в глазок, увидела мужчину и спросила:

— Вам кого?

— Гражданка Рыжова у вас?

Господи, как же она не узнала следователя Седова?

Она тотчас распахнула дверь. Наконец-то какое-то движение, следствие сдвинулось с мертвой точки, наверняка нашли убийцу, и теперь Катя им понадобилась как свидетельница! Если пришли ночью, значит, на самом деле произошло что-то важное!

— Да, конечно, она у меня, проходите, пожалуйста!

Катя, появившись в коридоре, вся сжалась, словно в ожидании удара. Чтобы не упасть, она прислонилась к стене.

— Гражданка Рыжова, вы задержаны по подозрению в убийстве гражданина Вершинина, — сказал Седов, и появившийся следом за ним молодой человек надел на Катю наручники.

— Да вы что такое делаете?! — словно очнувшись, Мила набросилась на Воронкова с кулаками. — Снимите с нее наручники! Она что, зверь какой? Она — слабая женщина! Катя просто сдавала квартиру! Она не может отвечать за всех тех, кто там убивает или насилует! Она-то точно никого не убивала! И вообще… Она могла бы сбежать, между прочим, она была уже на вокзале, и это я ее остановила! Отпустите ее, гражданин следователь! Она моя подруга! Она неспособна на убийство! Это бред! Ищите настоящего преступника!!!

Катя, в наручниках, с недоумением осматривалась, не в силах понять, снится ей весь этот кошмар или нет.

— Вы что, на самом деле думаете, что это я убила его?

Седов ничего не ответил, попросил ее пройти к выходу.

— Да, хорошо вы работаете, ничего не скажешь! Вам бы поскорее дело закрыть, повесить убийство на невиновного человека, а самим получить новые погоны! Знаю я, столько сериалов уже сняли про это! Мы хоть и простые люди, но тоже кое-что понимаем! Вы вот уводите мою подругу, да еще и в наручниках, хотите окончательно погубить ее, сломать, а настоящий убийца на свободе! И он сейчас смеется над вами! А в чем она виновата? В том, что тем ножом отрезала себе кусок ветчины?

Седов уже на пороге остановился, резко повернулся и, обращаясь к Воронкову, сказал:

— И эту гражданку задержите.

15

Седов

— Давно не видела тебя таким… — Саша в пижаме появилась в дверях кухни, где Седов варил себе кофе. — Глаза блестят, радостный какой-то! Время шесть утра, а ты уже на ногах! И это при том, что ты ночью сорвался и уехал куда-то… Ты что, совсем не спал?

Седов бросился к жене, обнял ее, поцеловал сначала куда-то в ухо, затем в щеку, нос, сгреб ее в объятья и счастливо застонал. Но не от любви к ней, это уж точно.

— Сашка, ты не поверишь! Оказывается, все это время я был на правильном пути! Все те, кого я подозревал, оказались на самом деле замешанными в этом убийстве! Кстати, — хохотнул он, бросаясь к кофейнику на плите, — ты хотя бы помнишь, о каком убийстве идет речь?

— Ну да. Мужчину зарезали, Вершинина. Ножом.

— А чего ты такая кислая? Что случилось?

— Да ничего особенного. Просто вчера, когда ты вернулся домой и увидел нас с Машей, то как будто бы и не обрадовался. Наоборот, у тебя был недовольный вид. Я же все чувствую.

— Да нет, все в порядке… Просто я целый день переживал из-за твоего телефона, вернее, из-за того, что ты не поднимаешь трубку. Но после того, как мне позвонила эта твоя знакомая…

— Ее зовут Ольга Дмитриевна.

— Да, так вот, когда она позвонила мне и объяснила, почему твой телефон не отвечает и что с тобой и Машей все в порядке, я успокоился.

— Все не так, Валера… Я давно хотела с тобой поговорить…

— Саша, пожалуйста, только не сейчас, умоляю тебя! Не обижайся, но мне надо бежать, у меня все наконец-то сдвинулось с мертвой точки! У меня сейчас аж четыре подозреваемых!

— Я просто хотела сказать, — произнесла она твердо, — что твое настроение всегда зависит не от меня, не от наших с тобой отношений, а от твоей работы. Если у тебя там проблемы, если никак не можете найти орудие убийства, то у тебя словно жизнь останавливается и тебя вообще тогда ничего не интересует. Когда же у тебя там, на твоей работе, намечается прорыв, ты счастлив, тебе хочется жить и еще больше работать, хотя даже в эти моменты ты нас с Машей не замечаешь. Вот, собственно говоря, и все, что я хотела тебе сказать. А теперь давай, беги на свою работу! Ведь у тебя теперь целых четыре подозреваемых. Только не забывай, что жена-то у тебя одна.

Сказав это, она развернулась и удалилась в спальню.

Вместо того чтобы расстроиться, Валерий почему-то улыбнулся. Да, она права, сегодня у него особенный день. И дело не в подозреваемых, не в прорыве, как она выразилась, а в том, что он был прав, что все сработали правильно, что они на верном пути, что еще немного и дело будет раскрыто! А это значит, что он — неглупый следователь, у него есть чуйка и он молодец. И Саша, пусть она сейчас и ревнует его к работе, но все равно будет гордиться им, когда все завершится и четверо убийц сядут за решетку!

Ревность, которая одолевала его весь вчерашний день, когда он представлял себе Сашу в обществе крутого мачо, богатого мужика, построившего себе особняк в престижном районе и нанявшего ее расписывать стены, поутихла. Саша не такая дурочка, чтобы позволить себе увлечься мужчиной ради его денег. Она нормальная, адекватная девочка, которая давно уже сделала свой выбор, создала семью и теперь будет делать все, чтобы эту семью сохранить. И она по-своему любит его, Валерия Седова. И гордится им, следователем следственного комитета, считает его человеком умным, сильным и храбрым. Доказательств тому было немало. Сколько дел он уже раскрыл, и всегда Саша была в курсе, всегда выслушивала его, помогала советом. Да она вообще свой человек, родной, она его жена, и этим все сказано!

…Войдя в свой кабинет, он сел за стол, разложил документы. Он был доволен, удовлетворен. Он жаждал теперь докопаться до правды! Вчера Воронков позвонил ему и сказал, что Алик Гарин допоздна работал в лаборатории и произвел сравнительный анализ отпечатков пальцев, обнаруженных в квартире, где произошло убийство, с теми отпечатками, которые удалось взять у свидетелей по делу. Главных свидетелей было пятеро:

• Лариса Вершинина (вдова жертвы, пригодилась ее щетка для волос);

• Иван Халин (любовник Ларисы Вершининой, отпечатки взяты официально в кабинете);

• Екатерина Рыжова (хозяйка квартиры, предполагаемая любовница жертвы, отпечатки взяты официально в кабинете);

• Татьяна Абрамова (предполагаемая любовница жертвы, отпечатки сняты Воронковым в кафе);

• Лера Самсонова (предполагаемая любовница жертвы, отпечатки взяты официально в кабинете).

И вот теперь главное — на ноже, найденном в канализационном колодце на улице Руставели, обнаружены отпечатки пальцев лишь четверых!!! Следов пальцев вдовы, Ларисы Вершининой, которая часто бывала в квартире, на ноже не было.

Если бы на ноже были следы лишь двоих — Ларисы и Халина, любовников, то картина была бы ясная, мотив железный — Вершинин им обоим точно мешал, и они решили от него избавиться.

Но как с этой парочкой связана, скажем, Екатерина Рыжова? Да, она встречалась с Вершининым, она этого и не скрывает. Но отрицает, что тот развел ее на групповуху. И утверждает, что ее старая история (причем снова с групповым изнасилованием!) никак не связана с Вершининым. Вот как можно поверить в такое совпадение? Да этот Вершинин, судя по его переписке на сайте знакомств (точнее, сайтах, потому что Воронков нашел еще три сайта, где тот засветился со своими сексуальными проблемами и желаниями), был тот еще Дон Жуан. Правда, начисто лишенный романтики. К тому же был не слишком чистоплотным физически. Хотя Алик Гарин, исследовав труп, не нашел никакого грибка. Но ведь Вершинин мог просто его вылечить.

Теперь тихая пьяница, опустившаяся молодая женщина Татьяна Абрамова. Если бы не много говорящая переписка с Михаилом Вершининым, не такая, как с остальными, а свидетельствующая об их реальной встрече, то никто бы о ней ничего и не знал, и не снял бы ее отпечатков пальцев, чтобы сравнить со следами на ноже! Но ее следы есть! Причем не один след! И на лезвии, и на рукоятке ножа!

Что же это получается? Они все, за исключением вдовы (у которой, кстати говоря, железное алиби), были там в момент убийства? Возможно, все они — участники какой-то вечеринки, устроенной убийцами с целью заманить туда Вершинина. И появиться в квартире они могли не 25 сентября, а 24-го числа, и войти могли через тот подъезд, который не просматривается камерами. Взять, к примеру, Леру Самсонову: она прикатила на своем красно-белом «Ситроене» во время, совпадающее со временем убийства, в 11.58. Причем вошла туда через парадный подъезд, наплела что-то там про клиентку, которой, как потом выяснилось, не существует. Может, она разыграла сцену, когда поняла, что ошиблась подъездом и засветилась, а может, это ее кто-то решил подставить? Но кто тогда дал ей в руки нож и заставил нанести удар?

Сколько было ударов? Четыре удара были нанесены в живот, один — в область правой почки, то есть со спины. Кто-то первым нанес смертельный удар сзади, и когда Вершинин рухнул, все по очереди нанесли ему по одному удару в живот. Хаотично. Чтобы просто выполнить свою миссию. Чтобы теперь все были помечены кровью.

Седов представил себе всех четверых, вот они, один за другим, с перекошенными от ужаса лицами (или бледные от страха) подходят к лежащему на полу раненому, возможно, еще живому Михаилу, с которым у каждого связано что-то свое, о чем ему, Седову, еще предстоит узнать, и вонзают нож по самую рукоять. Что каждый из них при этом чувствует?

Может, их всех загипнотизировали? Или запугали и заставили это сделать? Но какой во всем этом смысл?

И кто первым нанес удар в спину? Тот, кто был хорошо знаком с Вершининым. Хотя почему? Была вечеринка, среди гостей могли быть и незнакомые люди. Но все это лишь предположение, к тому же не имеющее под собой никаких доказательств.

Вечеринка — это алкоголь, еда и великое множество следов попойки. Это гора невымытой посуды, переполненные пепельницы, крошки и пятна на столе или скатерти, грязь под ногами, пустые бутылки, характерный мусор, состоящий из упаковок продуктов, баночек и контейнеров, салфеток… И запах! В квартире должен был остаться характерный запах!

Нет, если и была вечеринка, где собралась вся эта компания, то только не в квартире Рыжовой. Где-то поблизости, на этом же этаже или где-то в подъезде. Но Воронков обошел все квартиры, поговорил со всеми жильцами, провел большую работу — никто не подходил по своим даже внешним характеристикам на роль возможного участника вечеринки. Как нарочно, в этом подъезде жили вполне себе приличные люди, либо глубоко семейные с детьми, либо пожилые. И никто из них не слышал криков из квартиры, где произошло убийство, ни шума, ни музыки, не чувствовал сигаретный запах. Однако все знали, что квартиру снимает молодой мужчина неприметной внешности и что туда время от времени приходит молодая женщина, довольно красивая. Все понимали, для чего снималась квартира. Но поскольку люди, временами обитавшие в ней, вели себя тихо, не нарушая общественный порядок, то жильцам, по большому счету, никакого и дела-то до них не было. Все жили своими проблемами и радостями.

Нет-нет, никакой вечеринки не было. Это было бы слишком опасно, учитывая и шум, и следы, и отсутствие какого-то плана и порядка. Предположений, как все эти пятеро собрались в одной квартире, вернее, кто их собрал, могло быть много. И чтобы понять главное — мотив убийства, надо определить, выяснить, что общего существует между всеми этими людьми.

Пока что вырисовываются довольно четкие общие моменты, связанные с любовным треугольником: Вершинин, его жена Лариса и ее любовник Иван.

Вот, кстати, про Ивана! Его жена Вера никогда не была в роковой квартире — там нет ни одного ее следа. Заниматься ее помадой или ДНК (все-таки обманутая женщина способна на все!) уже не было смысла. Иван Халин сам рассказал, что надпись помадой на зеркале сделала Лариса. Причем просто так, потому что она была как ребенок и просто пошутила. Ладно.

Но все равно — Веру Халину придется вычеркнуть из списка подозреваемых.

Ладно, сейчас они сами все расскажут.

Первой на допрос привели Екатерину Рыжову. В камере она выспалась, но выглядела после попойки с соседкой, Милой, ужасно. Припухшие веки с черными потеками туши, розовые пятна от помады вокруг губ, растрепанные волосы, мятая блузка…

— Мне надо помыться, — сказала она, не открывая глаз и скривив лицо. — Дайте мне время, я приведу себя в порядок и вернусь. Мне надо, надо в ванную.

— Отпущу, если вы мне все расскажете. Вот сразу отпущу, под конвоем, конечно, но вы сможете принять душ и переодеться. Дома.

— Хорошо. Я все расскажу. Что именно вас интересует?

— За что вы убили Вершинина?

— Я его не убивала. Но если вам нужно, чтобы я призналась в этом, то валяйте. Да, я убила его, потому что ненавидела. Как ненавижу всех мужиков. Вы все меня достали, понятно?

— Вам знакомы эти люди? — Седов положил на стол фотографии Леры, Халина и Абрамовой.

Она взяла снимки в руки и поднесла к глазам. Смотрела долго, потом осторожно, словно они были горячими, вернула их на место.

— Они все погибли…

— Кто эти люди?

— Об этом надо было бы спросить Вершинина. Он, кстати, умер во второй раз…

— Расскажите все, что знаете! Может такое случиться, что все эти люди останутся на свободе, а посадят вас. За убийство!

— Это меня за убийство? Да-да, конечно… Я-то никого не убивала, просто все видела, была там… Я расскажу, обязательно все расскажу, только отпустите меня помыться.

— Вы готовы подписать признание?

— Да, готова. Давайте бумагу, ручку. Все напишу. Только вы меня отпустите домой, хотя бы на час. А когда вернусь, то напишу, что все это писалось под угрозой. Что вы хотели меня изнасиловать. Вот так-то вот.

— Вы сказали, что вам есть что сообщить про этих людей, про убийство…

— Ладно, напишу. Давайте вашу бумагу, ручку.

Несколько минут в кабинете было очень тихо. Слышно было только шумное дыхание Рыжовой и тихое, едва слышное — Седова, наблюдавшего за тем, как строчит что-то на листе подозреваемая.

— Вот. Все. Готово, — она шлепнула ладонью по листу бумаги и проехалась им по столу в сторону Седова. — Самое что ни на есть чистосердечное признание.

Он спокойно взял листок и начал читать:

«Я никого не убивала, в чем чистосердечно признаюсь. А если меня сейчас не выпустят помыться, то я просто повешусь».

Седов, до которого дошло, что перед ним не просто подозреваемая в убийстве, но и женщина, у которой могут быть свои физиологические причины так яростно хотеть помыться, отпустил Рыжову домой в сопровождении охраны. Она, вернувшись, напишет все, что знает. А она знает, это точно! И знает многое.

Татьяну тоже привезли в следственный комитет, подняв ночью с постели. Седов от Воронкова знал, что подозреваемая приняла на грудь с его подачи еще в кафе. Ночью на нее было больно смотреть. Вытаращенные глаза, исходящий от нее запах алкоголя…

— Она-то каким боком ко всей этой компании, — недоумевал Воронков. — И кто бы мог подумать, что она способна всадить нож в живот Вершинина?!

— Но на ноже несколько ее отпечатков. Это факт.

Когда ее привели и посадили перед Седовым, тот даже успел усмехнуться про себя, когда представил, что и она тоже сейчас попросится в душ. Но нет, она просто сидела, такая расслабленная, словно еще под хмельком, распространяя вокруг себя запах нечистого тела и перегара, и смотрела на следователя взглядом человека, находящегося мысленно в другом измерении. Видно было, что ей все равно, где она и с кем. Вероятно, больше всего ее интересовал вопрос, где бы опохмелиться.

— Скажите, Татьяна, вы были знакомы с Михаилом Вершининым?

— Он — сволочь. Это все, что я могу о нем сказать.

— Вы были с ним в близких отношениях?

— Это вам ваш приятель рассказал? Ну была, и что? За это арестовывают, надевают наручники на невиновного человека?

— Где вы с ним встречались и при каких обстоятельствах?

В сущности, она повторила все то, что прежде рассказала Воронкову. Гостиница, ее приняли за проститутку, заплатили деньги.

— Только я не проститутка, я все по согласию. Хотя я не прочь была бы, если бы он меня еще и накормил, и побольше денег дал.

— Вы раньше, до того, как начали переписываться на сайте, не были с ним знакомы?

— Лицо-то знакомое, но точно не вспомню, где именно я его видела.

— Вам знаком этот нож?

Седов положил перед ней завернутый в прозрачный пакет нож.

— Ха! Вы что, издеваетесь надо мной? Думаете, что это я его зарезала?

— А откуда вы знаете, что он был зарезан?

— Не знаю, кто-то сказал, наверное… А нож? Дайте-ка посмотреть? — Она повертела его в руках. — Да я столько ножей в своей жизни перевидала, откуда же мне знать, видела я его раньше или нет? Это дорогой нож, думаю, японский, с ним шутки плохи. Я-то не повар, я убираюсь в домах, но когда надо что-то подрезать к столу, приготовить что-то на скорую руку, а повара нет, то приходится иногда пользоваться вот такими, очень острыми ножами. Когда режешь таким ножом, надо, чтобы собранные вместе пальцы левой руки были под определенным углом, чтобы ногти себе не отрезать. Но кренделя этого лысого я не убивала. К тому же у меня имеется алиби, и вам это хорошо известно. «ЖЖ» мне уже позвонила, задавала кучу вопросов…

— А вот этих людей знаете? — и Седов рассыпал перед ней фотографии Халина, Самсоновой, Рыжовой.

И в какой-то момент Седову показалось, что пьяненькая Татьяна мгновенно протрезвела. Она даже выпрямилась на стуле и теперь сидела и разглядывала фотографии с каким-то странным выражением лица.

— Они же мертвые.

— Почему мертвые? — удивился Седов. Ему показалось, что в воздухе даже произошло какое-то движение, что-то изменилось, словно по кабинету на глазах Татьяны прошлись три невидимых ему призрака.

— Да потому что они мертвые. И больше я вам ничего не скажу. Все.

Она втянула голову в плечи, нахохлилась и теперь сидела, уставившись в одну точку. Седов попытался задать ей еще какие-то вопросы, но она так и не заговорила.

— Татьяна, отпечатки ваших пальцев нашли на ноже, которым был убит гражданин Вершинин. Это, как вы понимаете, улика, причем весьма серьезная! Если вы поможете следствию и расскажете, как было дело, это учтется в суде. Татьяна, вы понимаете, о чем я вам говорю? Вы слышите меня? Ваше молчание лишь усугубит дело, и те, кто был с вами там, еще неизвестно, как поведут…

— У меня алиби.

Он хотел объяснить ей по-человечески, что на нее, жалкую пьянчужку, человека незащищенного и одинокого, неспособного нанять адвоката, будет очень легко повесить убийство. В то время как та же Лера Самсонова или Халин наймут хороших адвокатов, которые, возможно, помогут им вообще избежать наказания и даже доказать, что удары ножом наносила пьяная и находящаяся не в себе Татьяна.

Но Седов промолчал. Он почувствовал, что нащупал какую-то тайну, глубокую и страшную, и что пока он ее не узнает, никакие обвинения не помогут ему вычислить настоящего убийцу и, главное, понять мотив.

Ему позвонили и сказали, что пришла Вера Халина.

— Хорошо, минут через пятнадцать приму. — И, обращаясь к Татьяне: — Тогда последний вопрос: кто и когда подарил вам зонт?

Она посмотрела на него долгим взглядом, потом нахмурилась и вдруг, словно что-то вспомнив или поняв, ахнула и покачала головой, как бы не желая верить в то, что подумала или предположила.

— Кто подарил вам этот зонт? Вы помните?

16

Лера

Память стирает все ненужное, что засоряет мозги. Вот и эта информация тоже стерлась за ненадобностью. Такое часто случается.

Она вспомнила его. Конечно, он изменился, но какие-то черты все-таки можно было узнать. А сознание при виде фотографии Михаила она потеряла потому, что не смогла осмыслить, принять тот факт, что он умер второй раз. Они все были мертвы, и только она одна осталась жива. И вот теперь ей задают вопросы: не знакома ли она с ним, что она знает о нем?

Она вернулась домой настолько потрясенная случившимся, что долго не могла прийти в себя. Голова кружилась и болела. Лера мечтала, как и совсем недавно, после ссоры с Максом, поскорее добраться до дивана и прилечь. Неужели это старость? Почему ей постоянно хочется присесть, прилечь, отдохнуть? Или вообще пора уже изменить темп жизни? Нанять помощников, чтобы они работали, носились по Москве, покупая и продавая квартиры? А что тогда останется делать ей, Лере? Быть может, превратить свою жизнь в бесконечное путешествие по дальним странам? Почему бы и нет? Вот только пусть ее оставят в покое, и тогда она уже разберется, как ей жить дальше.

Звонок в дверь напугал ее. Теперь она каждый раз, что ли, будет вздрагивать от звонков? Подойдя к двери, она поморщилась, увидев консьержку. Снова пришла просить денег. Вот как нужно было прожить свою жизнь, чтобы побираться по незнакомым людям? Именно побираться, а как иначе можно назвать эти ее постоянные просьбы дать в долг на неделю, две недели, а то и месяц? Пусть сумма небольшая, но все равно, это же так унизительно. И ведь женщина порядочная, с высшим образованием, скромная такая. Вдова. Нашла бы себе мужичка, глядишь, и выбралась бы из долговой ямы. И ведь красавица, если накрасить и приодеть. А волосы какие роскошные!

— Привет, Надя! — Лера распахнула дверь и уставилась на мгновенно покрасневшую молодую женщину. — Что, снова не хватает денег, чтобы заплатить за коммуналку?

Спортивные штаны, летняя курточка, дешевые кроссовки.

— Я долг вернуть пришла, вот, две тысячи занимала, — и консьержка протянула ей купюры. — Спасибо вам большое. Очень выручили.

— Ну хорошо. Обращайся, если что… — Лера захлопнула дверь перед ее носом.

Мне бы твои проблемы, подумала она. Надя эта живет просто, работает, в свободное время вяжет свитера на заказ и даже, говорят, печет торты. И у нее не болит голова после допросов следователей или скандалов с любовниками. Тихая, мирная жизнь. Все расписано по минутам и распределено по рублям. Тогда почему у нее такое выражение лица, будто бы она жертва? Вся такая несчастная-пренесчастная. А на самом деле — счастливая!

Не успела Лера дойти до своего мягкого дивана, как снова раздался звонок. Кого на этот раз принесло?

Она заглянула в глазок и увидела цветы. Пестрый букет разноцветных хризантем. Вряд ли это следователь.

— Кто там? — спросила она, всматриваясь в стеклянную толщу дверного глазка.

— Лерочка, открой, это я, — услышала она голос Макса.

— Макс, проваливай, я тебе уже все сказала, — произнесла Лера, нащупывая кончиком языка грани передних зубов, между которыми зиял ее стыд и страх. Никто не знает, как долго ей пришлось работать над собой, чтобы научиться иногда выключать свои страхи или не думать о проблемах. Вот как о выбитом зубе, например. Об этом никто не должен знать.

Когда она вернулась домой, вытирая ладонью окровавленный рот, и, рыдая, бросилась умываться и полоскать рот, ей пришлось объяснить самой себе, что все то, что произошло с ней, — наказание. Что она совершила преступление и теперь, как говорится, получила по заслугам. Иначе бы с ней случилась истерика. Хорошо, что просто выбили зуб, могли бы покалечить лицо. Сломать нос, к примеру.

— Лера, открой, не заставляй меня стоять здесь… — прошипел Макс за дверью. Он злился, но Лера и не думала открывать. Разговаривать с ним было бессмысленно, да и опасно в какой-то мере. Чем дольше говорить, тем больше давать ему надежду на возобновление отношений. Он же не от любви большой сюда явился. Деньги закончились, а новую подружку или мамочку не нашел. Может, машина сломалась или денег нет на бензин. Но скорее всего, пришел срок платить за квартиру. Лера оплатила ему за полгода, но точную дату не помнила. Да, скорее всего, ему нужно срочно найти где-то сто тысяч, чтобы заплатить за жилье. Ничего, пусть пойдет поработает. Мозгами, руками, ногами… Разносчиком пиццы, к примеру. Там, кстати, и мозги не нужны. Катайся себе по городу и развози пиццу.

— Лера, открой, прошу тебя. — Макс говорил тихо, чтобы не слышали соседи. Конечно, ему было стыдно и неприятно, что ему не открывают.

И она не выдержала, вернулась в прихожую, приоткрыла дверь, оставив цепочку. Увидела лицо Макса, и сердце ее забилось сильнее. Это же Макс, ее мальчик, ее ласковый и горячий кот.

— Макс, мы расстались, не приходи больше, — сказала она, прикрывая ладонью рот. С этими следователями и нервотрепкой нет времени, чтобы заняться зубами.

— Я же ничего такого тебе не сделал. Все же хорошо, — успокаивал он скорее себя, чем ее.

— На меня напали, выбили зуб, а могли бы покалечить, а ты, увидев, в каком я состоянии, даже не поинтересовался, что со мной случилось. И знаешь почему? Да потому что ты не любишь меня.

— Кто сказал, что не люблю?

— Все, Макс. Уходи. И вообще, у меня неприятности… лучше будет, если тебя здесь, у меня, не увидят… — И тут она поняла, что соседи, если они, конечно, имеют привычку подслушивать, хотя она могла себе это просто придумать, могут услышать то, что слышать им уж точно нельзя. — Ладно, входи. Но только на пять минут. Я объясню тебе кое-что. Думаю, ты и сам уйдешь.

Она отстегнула дверную цепочку, Макс с букетом ввалился в прихожую и бросился целовать Леру.

— Подумаешь, какой-то там зуб…

Она оттолкнула его от себя.

— Да подожди ты! На меня хотят повесить убийство, понял?!

Макс отшатнулся от нее. Он был так хорош в эту минуту. В голубой курточке, черных джинсах, с букетом хризантем, что Лера даже уже пожалела, что выстрелила этой убийственной, отрезвляющей фразой. Но слова уже были произнесены. Все, теперь ей надо либо все превратить в шутку, либо объяснить.

— Убили одного моего знакомого… — И вдруг, сказав это, она словно открыла дверь, которая с трудом сдерживала готовые вылететь наружу черные мысли, страхи, призраки и ядовитые клубы ночных кошмаров. У нее от воспоминаний даже в горле пересохло.

Макс стоял молча, не шевелясь, и смотрел на нее, ожидая продолжения. Ему и нужно-то было от нее сейчас, чтобы она перевела ему на карту тысяч двести, за квартиру заплатить и так, по мелочи. Он не был готов выслушивать ее бредовые истории, которыми она собиралась разжалобить его. К тому же ему надоело уже разыгрывать из себя страстного любовника. Ему не нравилось Лерино тело, ее неестественно упругие груди, которыми она так гордилась, ее ноги в тонких сиреневых паутинках сосудов, да и кисловатый запах тела тоже… Старая молодящаяся корова. Заработала бабок и теперь решила купить его, Макса!

— Послушай, Макс… — И тут Лере пришло в голову проверить своего любовника на вшивость. Поскольку с реальным алиби у нее ничего не получилось и история клиентки, которая, проживая в подъезде, где был убит Вершинин, якобы не открыла ей дверь, выглядела и вовсе уж неправдоподобной, она решила сыграть в алиби с Максом. — Я была в том доме, где все это произошло. Ты знаешь, машина у меня запоминающаяся… Меня там видели. Так вот, мне никто не поверил, что я приезжала к клиентке, тем более что и клиентка мне не открыла дверь. Возможно, меня просто подставили. Ты не мог бы сказать следователю, если тебя, конечно, вызовут, что на самом деле никакой клиентки не было, что я ее придумала, потому что мы с тобой в это время были на чердаке и занимались любовью. Что мы время от времени практикуем такие свидания в незнакомых местах, подъездах, что они подогревают наши отношения… И что я просто постеснялась рассказать об этом следов…

— Я не понял, ты была там или нет? — грубо перебил он ее. — Говоришь, машина твоя там была, а сама-то ты где была?

— Это не важно… — Лера решила напустить туману и даже испугать Макса. Пусть думает, что она способна на многое.

— Как это — не важно? Ты что, завалила того мужика?

— Макс!

— И ты хочешь втянуть меня в эту историю? Тебе нужно алиби?

Она промолчала. Ей показалось, что он от одного только разговора заводится, или?.. Быть может, думала она, он представляет ее себе в эту минуту настоящей убийцей, роковой женщиной. Она никак не могла разобраться в выражении его лица.

Звонок в дверь заставил вздрогнуть обоих. Макс, который все это время держал в руке букет, уронил его. Затем быстро поднял и сунул его под висящий на вешалке плащ — спрятал.

Он посмотрел на дверь, Лера пожала плечами, мол, откуда мне знать, кто там.

— Так посмотри… — зашипел он.

Она подошла и заглянула в глазок. Целый вечер звонки, смутная тревога… И по выражению ее лица он понял, что это полиция. Он метнулся на кухню, надеясь, что ему повезет и то, что ему нужно, находится именно там, достал из холодильника коробку с остатками пиццы и вернулся в прихожую. Кивнул на дверь, мол, открывай.

Она все поняла. Он решил прикинуться разносчиком пиццы, только чтобы она не втянула его в свою проблему. Вот, собственно говоря, и все! Проверила, получается.

Она решительно шагнула к двери и открыла ее.

— Гражданка Самсонова? Вы задерживаетесь по подозрению в убийстве гражданина Вершинина.

Какие-то незнакомые люди приехали ее задерживать.

— Молодой человек проедет с нами, — услышала она, даже не найдя в себе силы позлорадствовать.

…

— Валерия Семеновна, расскажите, какие отношения вас связывали с гражданином Вершининым?

— Предполагаю, что он был моим клиентом. Но вот подробности не помню.

— Клиентом в каком смысле?

— Возможно, я продавала ему квартиру или помогала найти аренду… Разве всех упомнишь. Вы не представляете себе, сколько людей проходит перед моими глазами за одни сутки! Я понимаю, вы ищете убийцу того несчастного парня, но, поверьте, вы просто тратите понапрасну время, допрашивая меня. Приехали за мной ночью, как в старые и недобрые времена, как в тридцать седьмом! Я же не преступница какая! Если бы вы тогда еще сказали, чтобы я никуда не уезжала или просто не отлучалась из дома, поскольку я нужна как важный свидетель (правда, неизвестно чего!), поверьте мне, я бы с места не сдвинулась!

— Вообще-то мы взяли с вас подписку о невыезде.

Ей показалось, что Седов, следователь, к которому она начала уже привязываться и которого считала в силу своего общительного характера чуть ли не своим хорошим знакомым, все-таки человек! А это значит, что с ним и поговорить-то можно просто, по-человечески.

— Когда вам показали фотографию убитого, вы потеряли сознание. Создалось впечатление, будто бы вы знаете его.

— Я вообще не переношу покойников. Даже на похороны своей лучшей подруги не пошла — не хотела запомнить ее в гробу.

— Скажите, Валерия Семеновна, вы здоровы?

— В смысле?

— Мы вот тут почитали вашу переписку на одном интересном сайте, кстати говоря, именно с покойным Михаилом Вершининым, где вы обвиняете его в том, что он при свидании заразил вас грибком. Надеюсь, вы понимаете, о чем идет речь.

— Что? Какой еще грибок? Не понимаю…

Она покраснела. Как они узнали о грибке? Какой стыд!

— Вы же лечились от грибка, которым заразились половым путем… Да что я вам рассказываю все то, что вы знаете лучше меня?! Вот, можете освежить свою память и сами прочесть угрозы в адрес, как вы выразились, вашего клиента Вершинина, который и заразил вас грибком.

Лера схватила распечатку переписки с сайта знакомств. Читая, она чувствовала, как начинает гореть. Ее бросило в жар, чего давно уже не случалось. Такое унижение было трудно перенести! Пока еще не вникнув в суть того, что могут повлечь за собой угрозы, она распереживалась из-за того, что в этом мире, получается, вообще невозможно никуда спрятаться, сохранить какие-то свои личные тайны! Все на виду! Оказывается, полиция, следователь имеют право, причем по закону, залезть своими грязными ножищами в личную жизнь человека, рыться в его интимных историях…

— Как видно из переписки, вы угрожали рассказать о вашей связи с ним его жене.

— Да не спала я с ним! Так, познакомились по интернету, спросили друг друга, как дела и все такое, что обычно пишут на подобных сайтах во время знакомства, потом он пригласил меня на свидание, а я не пришла. Я не ищу приключений на свою задницу!

— Он написал, что вас могут встретить в темном переулке… Вот, читайте сами!

Лера заплакала, неожиданно, строчки поплыли перед глазами.

«Тогда у тебя, с…ка, будут большие неприятности». «Это у тебя будут неприятности, если она все узнает». «Да тебя встретят в темном переулке, уж я-то позабочусь об этом… Подумай хорошенько… К тому же с чего ты взяла, что это я тебя заразил? Ты, поди, всех мужиков с сайта собрала…»

— Но я правда с ним не встречалась! — заскулила она, доставая из кармашка куртки мятую, трухлявую салфетку, которую забыла выбросить в свое время. Как же хорошо, что забыла, теперь хотя бы можно промокнуть ею слезы. Мысли ее почему-то крутились вокруг салфетки, как обрывок мотива с заезженной пластинки. Что им всем от нее нужно? Ну переболела грибком, ну встретилась с Вершининым… Их интересует только эта история или же они уже успели копнуть поглубже?…

При этой мысли всплыли запахи и звуки, которые всегда сопровождали это воспоминание, крики и стоны; пластинка вообще остановилась, и сознание Леры стало наполняться черным дымом. Как же так? Ведь они все мертвы… Они же все, кажется, утонули… Тогда кого же зарезали? Может, брата-близнеца Вершинина?

…Она открыла глаза и увидела перед собой лицо Седова. И снова этот невыносимый запах нашатырного спирта, запах беды, животного страха, запах приближающейся смерти. Она всегда считала обморок репетицией смерти. Ее маленькой хитрой копией. Поэтому, каждый раз выныривая из обморока, она радовалась тому, что вообще пришла в себя.

— Скажите, Валерия Семеновна…

— Да можно просто — Лера, — отмахнулась она от этой никому сейчас не нужной официальщины. Здесь, в кабинете следователя, ночью, без свидетелей, можно было вообще обращаться друг с другом на «ты» — обстановка располагала.

— Когда на вас напали и выбили вам зуб? Вы помните, кто это сделал? Видели нападавшего? Это был Вершинин?

— Нет, я не видела лица бандита.

— Но разве в квартире, той самой квартире, на Руставели, где вы все собрались, чтобы убить его, не было света?

— Собрались? Я не поняла… Кто там собрался?

— Дело в том, что мы нашли орудие убийства, нож, вот, можете взглянуть на него… — Седов положил на стол нож в пакете. — Вы держали его в руках?

Он увидел, как Лера вцепилась пальцами в столешницу, как побледнела. Он даже успел увидеть, как по вискам ее заструился пот.

— Ну и что, что нож… — сказала она, не сводя взгляда со страшной, в бурых пятнах, находки. — Да мало ли ножей я видела на своем веку? У меня дома что-то около пяти отличных японских ножей, среди них, может, и есть такой. Но он дома, можете пойти и проверить!

— А мы проверили — такого вот ножа у вас точно нет.

— Да быть того не может!

— Быть может, вы запамятовали, что подарили свой нож кому-нибудь из своих знакомых?

— Да с какой это стати я стала бы раздаривать свои дорогущие ножи? — воскликнула она, явно поспешив выразить свои собственнические чувства, потому что позже промелькнула мысль, что можно было бы быстренько сообразить и действительно придумать, кому она могла его отдать, подарить, кому-то из бывших своих подружек, к примеру. Или вообще той, у которой она попыталась отнять мужа, за что и получила, собственно говоря, по зубам.

Она вздохнула, выпрямилась на стуле, поправила волосы, промокнула остатками салфетки лицо.

— Хорошо, я расскажу, кто выбил мне зуб. У меня была клиентка, ее звали Анжелика. Красивая такая молодая женщина. Я долго выбирала ей квартиру, она очень избалованна, капризна, и у нее очень красивый и заботливый муж, Борис. Как-то мы встретились с ним, Анжелика приболела и не поехала осматривать очередную квартиру. Мы с Борисом осмотрели две квартиры, потом он пригласил меня в кафе, затем мы погуляли по вечерней Москве, поужинали в ресторане… Словом, было продолжение. Ночевать он вернулся домой. Больше мы с Борисом не виделись. Я тогда уже встречалась с Максом, и так получилось, что изменила ему. И когда на меня напали, я вообще решила, что это Макс приревновал меня. Макс — это мой бойфренд. Но этот человек сказал мне прямо в ухо: «Не будешь чужих мужиков уводить».

— Как выглядел этот человек?

— Да я же сказала уже, что не видела лица этого бандита. Знаю, что это мужик и точно не Анжелика. Думаю, кто-то из ее окружения. Знакомый, брат или просто она кого-то наняла.

— Как дорого стоит вставить передний зуб?

— А вам это зачем?

— Да затем, что вам нанесли увечье, напали на вас, теперь вот вам надо вставлять зуб, а вы почему-то не подали заявление в полицию о нападении.

— Вы такой странный… Да кто ж его найдет-то? У меня времени столько нет, чтобы ходить по полициям, да и нервы трепать не хочу. Лучше уж я то время, что затратила бы на хождения по полициям, потрачу на свой бизнес, заработаю денег и вставлю зуб. Да и вообще, я не понимаю, при чем здесь мой зуб?!

— Да при том, Валерия Семеновна, что именно ваш зуб, тот самый зуб, что вам выбили, мы обнаружили рядом с телом покойного Михаила Вершинина. Кроме этого на ноже, которым был убит Вершинин, мы нашли отпечатки ваших пальцев. Да и сами вы не отрицали, что были в этом доме, в этом подъезде как раз тогда, когда и было совершено убийство.

Седов положил перед Лерой маленький пакетик с находящимся в нем зубом.

— Это мой зуб? — Лера взяла пакетик и поднесла к глазам. Зуб действительно бы похож на ее зуб — беленький имплант с характерными признаками и отверстием. Но ведь эти полицейские могли все подстроить, подсунуть ей точно такой же зуб. С другой стороны, зачем им все это делать? Чтобы повесить на нее убийство? Но почему тогда именно на нее? Что она такого сделала в жизни, чтобы заслужить такое вот наказание?

— Как вы можете все это объяснить?

— Не знаю…

— Все улики против вас, Валерия Семеновна.

— Ну, зуб, положим, не мой… Да и отпечатки пальцев на ноже могли появиться случайно, может, у меня кто украл мой нож и подкинул в ту квартиру… — Говоря это, она чувствовала, как стучали ее зубы. Все, кроме того, что находился сейчас в маленьком прозрачном пакетике. — И в доме этом я была по работе, я вам уже рассказывала.

— Скажите, Валерия Семеновна, вам знакомы эти люди?

На стол легли три фотографии, и в воздухе для Леры сразу же запахло шоколадом и кровью.

— Нет, незнакомы, — произнесла она с трудом, поскольку челюсти ее свело судорогой. На нее смотрели мертвецы. Две женщины и один мужчина.

— Судя по тем отпечаткам пальцев, что мы обнаружили в квартире, где произошло убийство, вы были там все. И вместе расправились с Вершининым. Договорились и убили. Возможно, у каждого из вас была своя причина, но, может, у вас у всех был один мотив на всех.

— Что? Вы думаете, что я была там даже не одна? И что мне теперь делать?

— В каком смысле?

— Как поступают, когда невиновны и не могут это доказать?

— У вас нет алиби. Вот оно бы вас спасло. Но в том-то и дело, что вы были там, в той квартире, когда там убивали Вершинина.

— Хорошо… Да, я была в том подъезде, но только не в квартире, точно не помню, на каком этаже… Но я была там не одна, а с одним человеком… Мы договорились там встретиться, мы…

У нее язык не поворачивался сказать о том, что она была там с молодым любовником и что они занимались в чужом подъезде сексом. Версия хилая, чего уж там. Но что оставалось делать, если в ее версию с клиенткой никто не поверил, да и доказательств у нее не было.

— С кем же?

— С моим приятелем, — она густо покраснела. — С Максом. Его ваши люди тоже задержали. Уверена, он подтвердит.

— Но пока что он молчит. Сначала он попытался притвориться разносчиком пиццы, это так, для вашего сведения. Открестился от вас.

— Да он просто перепугался. Я же рассказала ему, что я вляпалась в историю… Кому хочется, чтобы его допрашивали… Так-то он неплохой, добрый…

Мерзавец! Столько времени пользовался ею, даже в любви признавался, подлец, а теперь, когда он ей так нужен, ведет себя, как последний подонок!

Седов, задавая ей вопросы, понимал, что улик у него против Самсоновой больше, чем достаточно для ареста, но какое-то внутреннее чувство подсказывало ему, что спешить все же не следует. Слишком уж все выглядело неправдоподобно. Вот все отметились в этой квартире, все фигуранты дела, но создалось такое впечатление, будто бы каждый шаг расследования, каждый ход был кем-то срежиссирован, тщательно спланирован. Хотя ведь ему никто и ничего не подсказывал! Все появлялись в деле строго последовательно, логично. Рыжова — хозяйка квартиры. Халин — любовник вдовы жертвы. Самсонова — в переписке с жертвой, сексуальная партнерша. Абрамова — в переписке с жертвой, сексуальная партнерша. Ведь с другими женщинами с сайта он не договаривался о встрече. И в переписке с другими женщинами не было ничего, что походило бы на угрозы или конфликты. Поэтому-то и выбрали из внушительного списка женщин этих двух. Словно Вершинин сам их обозначил, вот, мол, проверяйте. И надо же было такому случиться, что отпечатки их пальцев были обнаружены на ноже!

В поле зрения Седова попала вдова, Лариса, любовница Халина, снимавшего квартиру, оставившая там повсюду свои следы. Однако на ноже-то ее отпечатков нет! Стало быть, она не присутствовала при расправе.

Но если у трех женщин: Рыжовой, Самсоновой и Абрамовой были мотивы с сексуальным подтекстом, причем явным, то каким боком туда прилепился Халин?

— Валерия Семеновна, когда я навещал вас в вашей квартире, то обратил внимание на одну вещь в прихожей. Черный мужской длинный такой зонт с красивой полированной ручкой.

Лера от неожиданности, что Седов заговорил о каком-то зонте, вообще остолбенела. Она ждала ареста, что на нее снова наденут наручники. Что это за прием такой? Зачем ему понадобилось отвлекать ее таким идиотским способом?

— Ну да, есть такой зонт.

— Мужской, повторяю. Кому он принадлежит? Максу?

— Да нет… Это мой зонт. Он появился у меня задолго до Макса.

— Вы пользуетесь им?

— С какой стати? Это же мужской зонт, к тому же крайне неудобный. Я вообще оставила его, как сувенир, для украшения прихожей. Он стильный такой, видно, что дорогой. Понятия не имею, зачем рекламщики так серьезно потратились?

— Это рекламный зонт?

— Ну да, мне всучили его как-то в городе, в каком-то супермаркете, что ли. Точно не помню. Сказали что-то вроде «покупайте наши зонты». Я подумала, почему бы не взять хороший зонт? Мало ли, может, пригодится. Вот так придет кто в гости, а на улице дождь, вот я и одолжу. Хотя, говорю же, это не обычный зонт, на нем какая-то бабочка приклеена… Надо бы ее оторвать.

— Кажется, там была еще одна деталь?..

— А вы откуда знаете?

— Моя жена принесла как-то домой точно такой же зонт. Я было обрадовался, но потом понял, что пользоваться им невозможно. И бабочка, и…

— …цилиндр! Стилизованный такой небольшой цилиндр, да так крепко прикреплен, знаете ли, я его еле-еле отодрала. Вы посадите меня сейчас? Я же понимаю, что вы готовите мне бомбу. И все эти разговоры про зонт… Послушайте, я никого не убивала. И та девушка, что позвонила мне, чтобы я помогла ей купить квартиру, она же мне не приснилась!

— Так девушка или Макс? Вы уж определитесь, — усмехнулся Седов.

Конечно, про любовные забавы с молодым любовником она придумала сгоряча. Просто растерялась.

— Кто-то подставил меня!

— Знаете, как часто я слышу здесь, в этом кабинете, эту фразу?!

— Отпустите. Я буду сидеть дома как мышка. Даже на работу не пойду. Но пока идет следствие, оставьте меня, пожалуйста, дома. Под домашним арестом.

— Вы можете продолжать работать, только не покидайте Москву и будьте на связи.

— Так вы отпускаете меня? Вы верите мне?

— Отпечатки ваших пальцев на ноже, — устало повторил Седов. — Вам выбили зуб в квартире, где произошло убийство… Вам, Лера, лучше во всем сознаться и не выгораживать всех тех, кто находился тогда в квартире и всаживал нож в тело Вершинина. Если вы расскажете все, признаетесь чистосердечно, то, возможно, вам значительно уменьшат срок. Или же, если вы сумеете доказать, что не принимали участия в групповой расправе над Вершининым, вас отпустят. Возможно, вы поклялись друг другу молчать, но страх толкнет их всех на то, чтобы рассказать всю правду, и, как это ни прискорбно, они будут сваливать вину на кого-то другого. На вас, к примеру…

— Но я не знаю, о чем вы говорите. Я не убивала… — твердила Лера, мечтая только об одном — как можно скорее покинуть кабинет и спрятаться в своей чистенькой и уютной квартире, пока ее не посадили в СИЗО.

— Я по вашему выражению лица понял, что вы знакомы с этими людьми, — и Седов снова придвинул Лере фотографии Рыжовой, Абрамовой и Халина.

— Они все мертвы, — вдруг зашептала она. — Они погибли несколько лет тому назад… Все… Вместе с Вершининым.

17

Саша

— Да, интересное дело… Но как-то не верится, что все они собрались в квартире, чтобы убить там этого Вершинина.

Седов был так рад, что этот вечер им удастся провести вместе с Сашей. Всю вчерашнюю ночь он допрашивал подозреваемых, а днем отсыпался, после обеда вернулся на службу, доложил руководству о ходе следствия, затем вернулся домой. Он рассказывал Саше о том, что ему удалось узнать по делу, время от времени спрашивая, интересно ли ей это. А ведь раньше он этого не делал. Он точно знал, что ей интересно. Она постепенно входила в курс расследования и даже сама подсказывала ему что-то. Ненавязчиво и всегда по делу. И зачастую ее свежий, не замыленный взгляд на какое-то событие, версию, деталь оказывался полезным.

— Знаешь, у меня такое чувство, будто бы мы надолго расставались и вот теперь встретились, — вдруг признался Валерий, снова смущаясь. Он вообще последнее время чувствовал себя каким-то неуверенным с женой и смущался всякий раз, когда выражал свои чувства. — У тебя нет такого ощущения?

— Да нет… Все в порядке. Просто я начала работать, и мы с тобой еще не привыкли к этому положению вещей. Ты переживаешь за Машу, кстати говоря, совершенно напрасно, у Ольги Дмитриевны ей хорошо. Ты можешь сам навестить ее, просто встретиться, поговорить… Удели час, найди ее часов в одиннадцать на детской площадке, я скажу тебе, где именно, и ты сам во всем убедишься. Маша играет с Даником в песочнице, они прекрасно ладят. Даник, я тебе уже говорила, внук Ольги Дмитриевны.

— Помню, как же. Все в порядке. Ты не переживай, я привыкаю, как ты выразилась, к нашему новому положению вещей. И рад, что ты находишь время, чтобы приготовить ужин. — Он снова покраснел, потому что хотел сказать совсем не то. Он хотел признаться ей в своей любви, что он гордится ею, что она, несмотря ни на что, настояла на своем и вышла на работу. Что купила самокат и помолодела вмиг, превратилась в девчонку! А сказал зачем-то про ужин, и получилось грубовато, мол, спасибо, что не забываешь меня и готовишь мне еду.

— Уж за такой ужин извини! Но со вчерашнего дня в холодильнике есть и борщ, и котлеты…

И вдруг она расхохоталась.

— Прямо джентльменский набор — борщ и котлеты.

— Почему джентльменский?

— Не знаю… — Она пожала плечами. — Я хотела сказать, такой русский домашний хрестоматийный семейный набор — борщ и котлеты. А почему тебя так зацепило это слово?

— Дело не в тебе. А в зонте… Зонт-джентльмен.

И Седов рассказал жене о том, что в квартирах подозреваемых, которых, кстати говоря, он всех отпустил (хотя просто обязан был арестовать и поместить в СИЗО), были найдены совершенно одинаковые зонты.

— Я и говорю — история куда более сложная, чем кажется, и ты правильно сделал, что отпустил их всех, чтобы проследить, что они будут делать, захотят ли встретиться и обсудить, как вести себя дальше, да? — поддержала его Саша.

— Знаешь, у тебя даже яичница получилась вкусная, особенно бекон… — Валерий отодвинул от себя тарелку, Саша поставила перед ним большой бокал с чаем. — Варенье? Клубника? Черная смородина?

— Смородина. Спасибо, Сашенька.

Он хотел, чтобы этот вечер перешел в страстную ночь, чтобы Саша была нежна с ним, чтобы они любили друг друга до утра, как в самом начале их отношений. Она буквально за несколько дней так преобразилась, похорошела, что он даже растерялся. Его ли это Саша? Все, что с ней происходит, как-то связано с ним, с ее желанием вызвать в нем притихшие чувства?

Саша поправила упавшую на лоб золотистую прядь волос, улыбнулась мужу.

— Знаешь, у тебя сейчас такой вид, будто бы ты не уверен, что все сделал правильно. Сомневаешься, не ошибся ли ты, отпуская их всех? Повторяю — ты все сделал правильно. Что-то там не так. Ну, давай рассуждать. Предположим, все они собрались, чтобы убить Вершинина. То, что вся четверка появилась в квартире в назначенный час, уже говорит о сговоре, так?

— Да, но они могли собраться не для того, чтобы кого-то убить, а по другой причине.

— Понимаешь, если бы это была вечеринка, то все-таки не в одиннадцать часов, так? Вот зачем бы они все там собрались?

— Понятия не имею.

— Хорошо. Идем дальше. Если бы они планировали убийство, разве Рыжова согласилась бы, чтобы это произошло в ее квартире?

— Однозначно, нет.

— А Халин, который снимает эту квартиру, ему, вот скажи, нужна была бы такая головная боль? Да это прямая дорога в тюрьму!

— Да я понимаю все…

— Теперь Лера Самсонова. Благополучная риелторша, богатая тетка, у которой все в полном порядке, плюс молодой любовник-игрушка под боком. Вот ей зачем вляпываться в это убийство? Зачем всаживать кухонный нож в живот Вершинина?

— Не знаю, но на ноже ее пальцы! И зуб ее, мы проверили еще раз, это ее имплант нашли на полу в квартире Рыжовой.

— Подкинули! И нож подкинули, и зуб тоже. Причем зуб подкинул тот, кто напал на нее и кто отлично знал все ее грешки. Уверена, что ее клиентка Анжелика, с мужем которой она переспала, вряд ли стала бы нанимать кого-то, чтобы Лере выбили зуб, да при этом еще и подсказали, откуда ветер дует. Зачем бы ей так подставляться? Этого просто не может быть. Предполагаю, что за Лерой кто-то следил.

— Как и за всеми ними. У меня тоже такое впечатление создалось. А теперь еще следят и за мной, руководят мною.

— Глупости! Никто тобой не руководит. Но давай двигаться дальше. Халин. Он проживал в этой квартире, поэтому пользовался там всем, в том числе и ножом. Поэтому уж его-то отпечатки повсюду понятны.

— Но у него мотив! Убит муж его любовницы!

— Да, тут не поспоришь. Но тогда скажи, если бы он решил убить своего соперника, стал бы он это делать в квартире, которую снимает?

— Он мог бы это сделать, если бы не планировал, если бы, к примеру, Вершинин их выследил и застал, что называется, жену в койке с любовником. Произошла сцена, скандал, Вершинин набросился на Халина, тот побежал на кухню от него, схватил нож и всадил в него…

— Да, такое могло произойти. Но разве одного, ну, максимум двух ударов ножом было недостаточно, чтобы его убить?

— Лариса на эмоциях могла добавить. Хотя на ноже ведь нет отпечатков ее пальцев!

— У нее алиби, поэтому и следов на ноже нет. И знаешь, что меня больше всего напрягает? У меня такое чувство, только ты не смейся, будто бы кто-то заставил всю эту четверку оставить на ноже свои следы.

— Кто?

— Тот, кто все это и организовал. Кто ненавидел Вершинина и чужими руками убил его. Ну не тянут все они на убийц! Глупое, я бы даже сказала, какое-то бездарное убийство. Чтобы средь бела дня собралась такая разношерстная компания и завалила огромного, крепкого мужика? И кто потом выбросил нож в канализационный колодец?

— Не знаю…

— Ну, про зонты я тебе рассказал. У всех четверых, вернее, у пятерых (!), и у Вершинина в квартире тоже этот зонт.

— Получается, их связывает этот символ. Зонт. Словно они все пятеро под зонтом, понимаешь? Как бы защищены — от дождя, но на самом деле от проблем. Они — все вместе. Символично, согласись.

— Понимаешь, если бы, к примеру, у каждого из них был тоже зонт, но какой-нибудь разноцветный или просто огромный, под которым действительно можно было бы спрятаться, то можно еще предположить какой-то намек на защищенность и на связь между ними. Но эта бабочка и цилиндр, прикрепленные к зонту! Зонт и без этих гендерных деталей явно мужской. Но не просто же так зонт превратили в какой-то символ.

— Ну да… И что, никто и ничего не рассказал про зонт? Никто не проговорился?

— Я отпустил их всех, чтобы они хорошенько подумали обо всем. Объяснил, что здесь каждый за себя и кто скорее расколется, тому скостят срок. А то и вовсе отпустят, даже если этот член компании присутствовал при резне. Если расскажут про зонты, многое может проясниться. Хотя у меня создалось такое впечатление, будто бы они и сами-то относятся к зонту несерьезно… Впрочем, кто-то, Татьяна Абрамова, например, поначалу в разговоре с Воронковым бросила через плечо, мол, какой-то тип подарил, а когда я ее допрашивал и начал расспрашивать про зонт, у нее было такое выражение лица, как будто бы она что-то вспомнила и испугалась. Но тоже ничего не рассказала.

— Значит, все молчат? Странно.

— Странно другое! Когда я показываю им фотографию остальных, они все произносят одну и ту же фразу: «Они же мертвые!»

— Ничего себе!

Казалось бы, чем больше Валерий рассказывал Саше о деле, тем интереснее становилось, ну просто интрига за интригой. Вот только Саша почему-то почувствовала, что теряет интерес к разговору. Всех этих потенциальных убийц, пытавшихся спрятаться под одним большим зонтом (а именно так она и представила себе мокрую от дождя компанию в забрызганной кровью одежде), заслонила другая картинка и связанные с ней воспоминания: иллюминатор, за стеклом которого, уже совсем близко, под животом самолета — ровные ряды виноградников, зеленых, и лиловых, и розовых от цветов лугов… Она спрашивала себя, что заставило Игоря пригласить ее в Париж? Она закрывала глаза и видела себя за столиком парижского кафе, слышала голос Игоря. А ведь он был ей совершенно чужим человеком!

— Саша, с тобой все в порядке? — Седов взял ее за руку. — У тебя сейчас было такое лицо, словно ты потеряла сознание… Побледнела. Ты здорова? Не переутомляешься?

— Валер, да все нормально. С чего ты взял, что я переутомилась? Да я на ужин приготовила тебе яичницу! Наспех!

Как-то зло у нее это прозвучало, чуть ли не с издевкой. Он посмотрел на нее, не зная, что и сказать. Вот только что она была здесь, с ним, она принадлежала ему, и вдруг этот холодный тон.

— Ладно, Саш, извини, что гружу тебя своими делами… Думал, что тебе интересно будет.

Он встал и вышел из кухни. Перед тем как отправиться в спальню, он заглянул в детскую, склонился над кроваткой со спящей дочкой, поцеловал ее в теплые щечки. Девочка выглядела здоровой, во сне разрумянилась. Да и поправилась, чувствуется, что у нее хороший аппетит. Ладно, пусть все идет, как идет. Маша в надежных руках, Саша работает, все в порядке.

Однако спать он лег с тяжелым сердцем. Когда Саша вернулась из душа и легла, он так и не решился обнять ее. Мысленно обнимал и целовал ее, а реально ничего не мог сделать. И потом, чтобы уже не переживать по этому поводу, вернулся к мыслям о четверке убийц. И засыпая уже, вспоминал эти странные зонты с белыми атласными бабочками и бутафорскими цилиндрами.

Саша, услышав, как изменилось дыхание мужа, стало ровным и спокойным, поняла, что он спит, перевернулась на спину и стала представлять себя в одной постели с Игорем. Как бы он себя повел, окажись она рядом с ним? Так же спал бы, отвернувшись, или крепко обнял бы ее, прижал к себе и зашептал на ухо что-то нежное и возбуждающее?

Сна не было. Она лежала, уставившись в полоток, и прозрачные тени деревьев, освещаемые фарами проезжающих машин, скользили по стенам фантастическими узорами. Она была уже на полпути ко сну, как сквозь ресницы увидела слабые вспышки света. Но это была не обычная световая пульсация проблемной машины, застрявшей где-то во дворе под ее окнами. Там был определенный ритмический рисунок: там-там-тататам. Кто-то кого-то зазывал, сидя в машине. Шел второй час ночи, жильцы дома спали. Однако кому-то эти сигналы были адресованы. Кому? Тому, кто еще не спал и ждал этого ночного приглашения.

Женское любопытство заставило ее подняться с постели и на цыпочках, чтобы не разбудить мужа, подойти к окну. Она раздвинула занавески и увидела большую черную машину прямо под своим окном. Конечно, она могла ошибиться, но точно такая же машина — новенький «Крайслер» стоял во дворе загородного дома Игоря. Она улыбнулась своей фантазии — нет, это не может быть он. Одного парижского безумства для художницы, что расписывает ему дом, вполне достаточно. Даже слишком.

Она отошла от окна. И в эту же минуту с какого-то незнакомого телефона поступил сигнал. Это длилось всего одно мгновенье. Она замерла, глядя на оживший телефон. Догадалась выйти из спальни в гостиную, оттуда осторожно, чтобы не производить никакого шума, вышла на балкон и какое-то время оставалась в тени, чтобы ее не было видно с улицы. Один шаг вперед, к перилам, и всю ее фигуру зальет светом яркого уличного фонаря. Ну что же та, кому посвящена вся эта светомузыка, не выйдет из дома, никак не проявит себя? Дерзостью было предположить, что звонок с незнакомого телефона ей отправил тот, о котором она думала все эти последние дни, часы и минуты… Что он сделал это, зная, что она замужем и что муж находится совсем рядом, в ее постели.

И только она об этом подумала, как черный «Крайслер», тихо урча мотором, сдвинулся с места и подъехал точно под ее окна. Саша, стоя на балконе третьего этажа, тихо засмеялась. Что она делает? Зачем вообще вышла на балкон?

И тут из машины вышел человек и помахал ей рукой. Ошибки быть не могло — это был Игорь. Безумец. Зачем он приехал сюда? На что надеется? Что она выпорхнет из супружеской постели и…

Саша вернулась в спальню, надела халат и вышла из квартиры. Ей показалось, что лифт шумит и грохочет громче обычного, что может разбудить всех соседей. Почему-то в тот момент в голову не пришло, что он может разбудить прежде всего Валеру, что он будет искать ее.

Она распахнула дверь и вышла на крыльцо. Пульсирующий свет фар ослепил ее. Ей подали знак. Что это — сон?

— Не мог уснуть, приехал, чтобы посмотреть на ваши окна, — сказал Игорь, приблизившись к ней. Для ночной прогулки он был одет слишком изысканно — в черный костюм с белой сорочкой.

— Игорь, я, конечно, все понимаю, вы человек одинокий и вам скучно, решили поразвлечься… Но я замужем…

— Знаю. Поэтому старался быть предельно осторожным, чтобы не скомпрометировать вас.

— Так зачем вы приехали?

— Чтобы увидеть окна, за которыми вы спите, дышите. Чтобы быть к вам поближе. Я влюбился в вас, Саша.

— Такие истории случаются в кино, я не знаю… в опереттах… Но в реальной жизни все не так. И я не верю вам. Мы с вами едва знакомы.

И тут уже она сама расхохоталась, позабыв о том, что может кого-то там разбудить. Она сама только что заговорила, как героиня какого-нибудь водевиля, вступила в игру, и это вместо того, чтобы вернуться домой, к мужу.

— Да, вы правы, я веду себя, как сумасшедший. Извините меня… — Он поймал ее руку, чтобы поцеловать, и на какое-то мгновенье она попала в облако его духов, его аромата, и он напомнил ей Париж, их разговоры, ее волнение.

— И каков же был ваш план? Ночной полет в Барселону? Лиссабон? — улыбнулась она, дрожа от пронизывающего ночного ветерка.

— Для начала неплохо было бы забраться в машину, иначе вы простудитесь. Знаете, а вам идет этот зеленый халат!

Она села к нему в машину — он жестом показал на заднее сиденье.

— Что я скажу мужу, если он проснется?

— Ничего. Просто вышли подышать воздухом, — устроившись рядом с ней, он снова взял ее руку в свою и поднес к губам.

— Что вы хотите? — вырвалось у нее, хотя она не должна была спрашивать. Это было слишком прямо, грубо.

— Хочу жить с вами, просыпаться рядом с вами, любить вас, летать с вами, быть всегда близко, вот как сейчас и даже ближе… Выходите за меня, Саша.

Она не верила тому, что услышала. В это невозможно было поверить. Неужели все это случилось благодаря тому, что она приняла решение вот так резко изменить свою жизнь? Неужели та свобода, которую она себе позволила, открыла ворота в новую жизнь? Но она и не думала ее менять настолько! Она по-прежнему любила своего мужа и не собиралась расставаться с ним.

— Игорь, вы, верно, не так поняли меня, когда я согласилась отправиться с вами в Париж… Вероятно, я не должна была так поступать. Вы поймите, я восприняла ваше предложение как какое-то волшебство… И я благодарна вам за это чудо, которое вы мне подарили, но я, повторяю, замужем, у нас семья. И я ничего не собиралась менять в своей жизни.

Она осторожно высвободила руку из его руки, затем слегка поцеловала Игоря в щеку и быстро вышла из машины, побежала к подъезду.

Ну вот, собственно говоря, и все.

С колотящимся сердцем она вернулась в спальню, сбросила халат и забралась под одеяло, прижалась к Седову.

Золотистыми вспышками ей пожелали спокойной ночи.

18

Иван. Вера

В квартире стало так тихо, и тишина эта была такая зловещая, что мне хотелось крикнуть, да так громко, чтобы почувствовать звуки жизни, ее движение.

Я не сразу осознала, что сама, собственными руками отправила мужа в тюрьму. Сделала это на эмоциях, со зла, потому что не представляла себе жизни рядом с ним. Снять квартиру для своей любовницы, заботиться о ней, покупать ей еду, одежду, духи, драгоценности. А я? А кто будет заботиться обо мне? Я не молодею, а наоборот, я и кремы сейчас покупаю «кому за…». И морщинки появились, и волосы поредели.

Дети выучатся в своем Лондоне, куда Ваня их отправил, наверняка останутся там и работать, будут думать о карьере, потом у них появятся свои семьи, и они вообще забудут своих родителей. Если Ваню посадят, то его-то они точно вычеркнут из своей жизни, особенно после того, как узнают, что он вел параллельную жизнь и убил мужа своей любовницы. Грязная история, тут уж ничего не попишешь!

Я буду стареть, и вся моя жизнь будет отравлена сознанием, что я погубила своего мужа. Человека, который меня, если уж разобраться, кормил все эти годы и позволил мне не работать. Как же это все вышло? Я уже очень скоро пожалела, что поступила так. Что придумала эту чертову посудомойку, которой не было, что сделала все для того, чтобы Ване больше не поверили. Я так радовалась, когда представляла его себе в тюремной камере, так, мол, тебе и надо. И только потом, причем очень скоро, пожалела о том, что сделала. Я-то знаю, что он никого не убивал!

После того как его увели, я долго сидела и размышляла, кто мог бы убить Вершинина. У каждого из нас могут быть какие-то враги, недоброжелатели, чья смерть может сделать нашу жизнь качественно лучше. Ну, к примеру, один человек задолжал другому крупную сумму, и вот заемщика убивают, и должник как бы автоматом освобождается от долга. Или наследство! Может, Вершинин претендовал на крупное наследство своей тетушки, к примеру, а у него есть родственник, который имеет равную с ним долю, и вот теперь Вершинина нет, и наследство уплывает к тому, другому.

Ох, да вариантов, вернее, мотивов для убийства может быть полно! А может, он, мебельщик, не расплатился с компаньоном или поставщиком, уж я в этом не разбираюсь, но кто-то разозлился и убил его. Правда, непонятно, почему убийство произошло в квартире, где Вершинина уж точно не могло быть… Квартира, которую Ваня снял для свиданий с этой потаскухой Лариской. Я хоть и не следователь, да и с логикой у меня, если послушать Ваню, дела обстоят не очень-то, но я вполне могу себе представить причину, по которой Вершинин оказался в этой квартире: он следил за своей женой! А как иначе он там оказался бы? Возможно, Лариска заявилась туда раньше Вани, может, душ приняла, постель постелила (с…ка! Когда представляю себе все это, слезы стоят в глазах!), раздался звонок, она, уверенная, что пришел любовничек, то есть мой муж, побежала открывать, открыла и увидела своего мужа с вытаращенными глазами! Ну здравствуй, дорогая, сказал ей Вершинин. Схватил ее за волосы, за ее густые каштановые волосы, которые мой муж целовал все эти годы (гад!) и, шипя ругательства, самые грязные, какие только знал, собирался уже ударить ее, а может, и ударил, но она вырвалась, змеюка, выскользнула, бросилась от него прочь, забежала на кухню, тот за ней, и тогда она, схватив первый попавшийся нож, всадила ему в живот или еще куда там…

Вот кто его убил! А сидеть, получается, будет мой Ваня. И все почему? Да потому что у него нет алиби. Назвать фамилию человека, с кем у него была назначена встреча возле театра, то есть в двух кварталах от дома на Руставели, он не решится, потому что того будут расспрашивать, зачем встречались, о чем говорили, ну, чтобы выяснить, не врет ли он. До руководства дойдет, что Ваня выболтал в полиции, чем они все там занимаются, как наживаются, перепродавая втридорога свое оборудование, а потом как начнут ворошить весь этот муравейник… Нет, Ваня трус, он не станет называть имя человека, который является одним из звеньев, как это принято говорить, преступной цепочки. Он просто сядет за преступление, которое не совершал, и все!

Только я вот все думаю, разве отсутствие алиби является доказательством его вины? А как же отпечатки пальцев на том же ноже? Может, я и не очень умная женщина, но и не совсем дура.

Я всю ночь не спала, представляла себе жизнь без Вани. На следующий день решила отправиться к следователю и рассказать о своих подозрениях, связанных с этой веселой вдовой Лариской. Может, она и до этого мечтала убить своего муженька, чтобы завладеть его богатством, а тут представился такой случай! Правда, уже по дороге к следователю я вдруг спросила себя: ну, если она зарезала мужа, то почему не спрятала труп? Уж попросила бы Ваню, не чужой же человек, уж помог бы вывезти труп за город и закопать. Лариска бы помыла пол, где кровь натекла, и никто бы ничего не узнал!

Нет, конечно, рано или поздно труп бы нашли, следователь занялся бы Лариской, как главной подозреваемой, обычно же в первую очередь подозревают супругов, копнул бы поглубже, узнал, что у Лариски есть любовник, вышли бы на квартиру, взяли бы смывы с пола, а там кровь! Лариска бы свалила все на Ваню, а Ваня…

Седов, следователь, выслушал меня внимательно. Я честно призналась, что придумала про эту посудомойку, потому что была зла на мужа. Но по его виду я поняла, что он и так все понял про меня. Я попросила его отпустить Ваню. Сказала, что он не виноват, он никого не убивал, а потом взяла да и рассказала все про встречу Вани с человеком из преступной цепочки. Имени-то я его не знаю, но мне просто надо было объяснить, почему у Вани нет алиби, что он просто не хочет сдавать своих коллег.

Я попросила Седова скрыть эту информацию от тех служб в полиции, которые занимаются экономическими преступлениями. Может, я говорила как-то неправильно, коряво, но, думаю, он все понял.

— Так вы отпустите моего мужа? Против него ничего же нет. Про алиби я вам только что рассказала. Что еще?

— На ноже, которым убили гражданина Вершинина, отпечатки пальцев вашего мужа.

— Ну и что? Он же бывал в этой квартире, практически жил там, может, кормил Лариску… я имею в виду гражданку Вершинину, колбасой, пользовался ножом. Это нормально, что там есть и его следы, и ее…

— А вот ее следов нет.

— Вы хотите сказать, что мой муж убийца? Вы заблуждаетесь! Он не мог убить! Он не глупый человек, и если даже допустить невозможное, что он совершил это, то уж постарался бы как-то обезопасить себя, так сказать, замести следы! Избавился бы от трупа, наконец. А так… Ну, сами представьте, вот вы снимаете квартиру, чтобы встречаться там с любовницей, и убиваете мужа этой самой любовницы. Неужели вы бы ничего не сделали, чтобы вас не подозревали? Уж точно труп вывезли бы куда-нибудь за город и спрятали в лесу, кустах…

Он смотрел на меня с такой нехорошей ухмылочкой. Да оно и понятно — ему-то главное — посадить кого-нибудь.

— Я отпустил вашего мужа, — вдруг сказал он. — Главное, чтобы он не покидал город.

— Так вы сняли с него обвинение или нет?

— Нет.

Я вышла из кабинета следователя, шатаясь. Вот ведьма! Убила, прирезала своего муженька в тонких хирургических перчатках, поэтому на ноже остались лишь следы простофили Вани! Она подставила его, да еще как грубо, дерзко! Оставила труп мужа в квартире, которую он снимал!

Я должна была встретиться с ней и поговорить. Понятия не имела, с чего начать разговор. Она была моей соперницей, женщиной, которая украла у меня мужа. Нахально. Которая носила драгоценности, купленные на наши семейные деньги, душилась духами, подаренными ей моим мужем…

Так, подогревая себя и рисуя себе постельные сцены любовников, почти что слыша ее хохот за моей спиной, я как-то очень уж быстро доехала до дома, где она жила, без проблем вошла в подъезд, благо он был открыт, и принялась звонить в дверь ее квартиры. Промелькнула мысль, что надо бы сначала выразить ей соболезнования, быть может, это поможет хотя бы начать разговор, а заодно узнать ее настрой, увидеть ее реакцию на мой визит. А вдруг она испытывает по отношению ко мне вину и находится в таком депрессивном состоянии, что сама готова во всем признаться? Ведь я же ничего о ней не знала, какой она человек, характер, на что она вообще способна! А что, если она не убивала?

Эта мысль пришла последней, как раз в тот момент, когда дверь распахнулась и я увидела ее, Лариску. На ней было черное платье, на голове — черная кружевная повязка.

— Вы? — Глаза ее расширились, как если бы это была не я, а призрак ее покойного мужа. Она была бледна, но кончик носа был красный. Веки ее опухли и порозовели. Плакала, значит. А чего плакать-то, если ты не любила своего мужа и изменяла ему налево и направо?!

— Примите мои искренние соболезнования, — вырвалось у меня. В том виде, в каком я ее застала, что-то не очень-то походила она на ту Лариску, которую я рисовала себе в своем воображении. Какая-то тусклая мышь, серость. Худышка с тонкими ногами. Да еще босиком. Некоторым женщинам вообще не идет ходить босиком или в обуви без каблука. Ноги тогда кажутся короткими и кривоватыми. Есть и мужчины, которым не идут брюки, это вообще трагедия. Короче, мне стало ее жаль.

— Проходите, — сказала она, повернулась резко, да так, что ее шарахнуло куда-то в сторону, и сделала знак, чтобы я последовала за ней.

Да она пьяна! На кухне на столе стояла бутылка водки, закуска.

— Выпьете?

— Нет, я не за тем пришла.

— Да знаю я, зачем вы пришли. Я не убивала Мишу, — сказала она мрачно, усаживаясь напротив меня и наливая себе в рюмку водку. — Вы же все думаете, что это я. Но это полный бред. Да, я не любила Мишу, его и не за что было любить. Хоть о покойниках так не принято говорить. И тогда, когда его убивали, я была дома. Здесь вокруг дома повсюду установлены камеры. Меня же проверяли, мое алиби… Повторяю, я была дома.

— Но тогда кто?

— Ваня! Больше-то некому! Думаю, Миша выследил нас, узнал о квартире, нагрянул туда, думая, что мы там вдвоем с Ваней, а Ваня там был один. Зная характер моего мужа, могу сказать, что он наверняка набросился на Ваню, быть может, даже первый схватил нож, вот тоже не исключаю! Но что-то там произошло, может, боролись, дрались, и в конечном итоге нож оказался в руке Вани. Вот он его и того… прирезал…

Что было потом, я точно и не помню. Я оказалась на улице, в руке моей был зажат клок вырванных из ее головы волос, а сама я не могла открыть глаза, так щипало (!), потому что мне в лицо плеснули водкой.

Мы подрались. Причем первой начала я — человек, который никогда и пальцем ни до кого не дотронулся, я вообще не знаю, как это — ударить человека! Так вот, это я кинулась к ней, помню, что хотела расцарапать ей лицо, этой гадине, этой воровке чужих мужей. Думаю, что мне это даже удалось, потому что под ногтями у меня была кровь и такие кусочки кожи… Ну и волосы, говорю же, вырвала целый клок!

Меня колотило. Я не могла вести машину, мне пришлось вызвать такси. Пока я дожидалась, мне удалось достать из сумочки влажные салфетки, чтобы привести себя в порядок. Я промокнула глаза, протерла лицо, от меня несло водкой! Затем почистила салфеткой под ногтями, салфетка покрылась красными пятнами. Я даже на какой-то момент почувствовала себя убийцей…

Зубы мои стучали, плечи ходили ходуном. Эта стерва была уверена, что Ваня — убийца! И это означало, что она поделилась этой уверенностью со следователем! Ее точно вызывали на допрос, как иначе? Задавали вопросы, вот она и наплела про характер мужа, типа, он был агрессивным, мол, сам набросился на Ивана, ну а тот, защищаясь, и схватился за нож.

Я спешила домой, чтобы покаяться перед Ваней, попросить у него прощения за то, что вела себя, как подлая дура. Еще собиралась рассказать ему о том, что его любимая Лариска считает его убийцей и что она уже сообщила об этом следователю. А что? Наверняка же сообщила, так что я почти ничего и не преувеличила.

Хоть бы он был дома, молила я, поднимаясь в лифте и представляя себе, как мы с ним вместе, пока он на свободе, выбираем адвоката, как продумываем защиту, за что зацепиться, как я уговариваю его назвать имя человека, с которым он встречался в кафе возле Театра Луны, как я признаюсь ему в том, что люблю его и вообще не представляю себе жизни без него.

Я достала ключи и открыла дверь, ворвалась в квартиру со словами:

— Ваня, Ванечка, прости меня…

Влетела в гостиную и увидела Ваню, лежащего на полу. Он так странно выглядел, тело его было скрюченным, словно он держался за живот, голова вывернута, лицо уткнулось в ковер. А рядом лежал черный зонт. Зачем он его взял, вообще не понимаю… Ладно бы и правда зонт, а то так — бутафория какая-то, но так качественно сделанная и, судя по материалу, дорогая, что выбросить было жалко.

Я и не помню, когда он появился у нас. То ли кто-то принес, подарил или просто к двери подбросили, может, рекламщики устали носить эту ерунду…

Не знаю, почему я в тот момент, когда стояла над телом мужа, думала о зонте. Ваня не дышал. Во всяком случае, когда я на него смотрела, я не заметила никакого движения. И позже уже, когда ко мне вернулась способность двигаться, я опустилась на колени перед ним, тронула его за плечо, и он так нехорошо завалился на бок, а вот эта самая скрюченность не исчезла. Он был словно кукла, которой придали определенную позу. Одна сторона тела, та, на которой он лежал — я заметила это еще на шее, потом, когда расстегнула рубашку, то увидела и на плече, боку, — стала сиреневой.

Ваня умер.

19

Катя. Мила

Конечно, они меня отпустили. Почти сразу же. Даже к следователю не повели. Я посидела в коридоре, потом какой-то человек сделал мне знак, чтобы я шла за ним. Он дал мне пропуск, и я вышла. В ночь.

Я не люблю ночью оставаться на улице. Ночь — от нее веет опасностью и холодом. Вот почему многие люди умирают ночью, потому что по ночам эта тварь с косой ходит по улицам, входит в дома без стука и косит, косит нас, людей, ненасытная!

Эта ночь пахла опасностью и малиной. Откуда нам с Катей было знать, что нас задержат, отвезут в полицию или куда там?.. Малиновая наливка, она же крепкая, очень. Так бьет по мозгам. Вот и я тоже набралась по самые уши этой наливкой. У меня даже губы были сладкие и малиновые, когда я вышла на улицу и глотнула холодного воздуха. Вызвала такси, вернулась домой. Увидела стул, на котором сидела Катя, и заплакала. Так мне стало жаль ее. Что за судьба у нее? Проблемы, причем серьезные, так и липнут к ней.

Вот только девчонка пришла в себя, устроилась на хорошую работу, избавилась от каких-то своих страхов и комплексов, денежные дела привела в порядок, словом, все в ее жизни как-то наладилось, и тут — на тебе, на нее собираются повесить убийство!

Я прибралась на кухне, все перемыла и села с сигареткой у кухонного окна — задумалась, где бы найти хорошего, но недорогого адвоката для подружки. Но они ведь, адвокаты, все такие алчные. Деньги дерут, а обещать — ничего не обещают. Мол, получится, радуйтесь, а нет — значит, судьба такая. Пролистала свою записную книжку, нашла парочку знакомых, у которых могут быть адвокаты в друзьях, наметила себе план действий, затем заварила кофе и поняла, что привязалась к Кате, что даже кофе не хочется пить без нее. Даже когда мы не сидели за одним столом, я все равно знала, что она где-то рядом, в своей квартире. Может, суп варит, или белье гладит, или просто отдыхает в обнимку с плюшевым мишкой (как ребенок!) на диване перед телевизором.

А сейчас ее допрашивают, может, угрожают, откуда мне знать, какими методами там действуют, чтобы выбить признание!

Кофе я так и не выпила, отправилась в спальню, постелила себе постель, легла, и вдруг мне показалось, что дверью хлопнули. Как если бы Катя вернулась. Может, и ее тоже отпустили? Я не поленилась, встала, накинула халат и вышла из квартиры. Позвонила в Катину дверь. Она тотчас открыла, увидела меня и бросилась ко мне, обняла.

— Тебя отпустили?

И в это время за ее спиной показался человек в форме полицейского.

— Вот, полюбуйся, охрану приставили, чтобы не сбежала, — она кивнула в сторону молодого парня-охранника. — Я им так и сказала, если не отпустите принять душ — у меня, представь, как не вовремя (тут она склонилась и шепнула в ухо о своей женской проблеме), — ни слова не скажу. А сказать им у меня, по правде говоря, есть что. И Седов это понял, поэтому отпустил.

Сказав это, Катя принялась раздеваться прямо при парне, стащила с себя тонкую водолазку, взялась за джинсы. Охранник, смутившись, ушел на кухню.

— Ой, я так рада, что ты пришла! Думала, ты спишь уже! Кто знает, когда мы еще увидимся, может, меня и арестуют.

— Да за что? — зашептала я, чтобы не услышали на кухне. — Что ты такого сделала? Или же этот Михаил тот самый, про которого ты мне рассказывала?

— Да нет же, — Катя даже кулачки сжала и согнулась пополам в досаде, что я ей не верю. Затопала ногами. — Этот Михаил — тот, да не тот… Это очень старая история, и я уж точно не предполагала, что увижу его еще раз. Они все погибли, я точно знаю, мне рассказали. Я одна жива осталась. Быть может, потому, что лично не участвовала во всем этом… Хотя… Я тогда сильно пьяная была, может, и виновата тоже… Они все сгорели.

— Кто сгорел? — Я уже ничего не понимала. — Мне-то можешь рассказать?

— Да я тебе уже раз рассказала одну историю, а ты выдала ее следователю. Понимаю, ты сделала это не со зла, а по дурости, но какая разница? Не думаю, что расскажу Седову. Все сомневаюсь. Но, с другой стороны, а вдруг убийство Вершинина как-то связано с тем случаем? Может, тогда меня отпустят?

— У тебя за пазухой столько всяких историй… — попробовала обидеться я. Не очень-то приятно было осознавать, что за то время, что мы дружили с Катей, она открылась мне не полностью. Значит, не доверяла. А еще получается, что я ее вообще мало знаю. Я к ней всей душой, значит, а она?..

— Не сердись, Мила. Ты поди, напои охранника чаем, его, кстати, Алексеем зовут, а я в душ.

Она принесла из спальни чистое белье, полотенце и заперлась в ванной комнате.

Я вскипятила воду, заварила чай. Алексей этот, губастый, молодой совсем, который и думает в свои годы только о девушках, совсем не походил на полицейского. Собственно говоря, я так ему и сказала. Но не для того, чтобы посмеяться над его молодостью, а наоборот, сделала типа комплимент, что он больше похож на студента университета, такой весь из себя нежный, с умными глазами, чем на грубого полицейского. Мальчик признался, что хочет выучиться на адвоката.

— Адвокаты — они как проститутки, — меня вдруг понесло. — Негодяев, убийц, насильников защищают за деньги. Душу продают.

— Преступники тоже люди, — сказал, уплетая булку с вареньем и запивая чаем, этот несмышленыш, неиспорченный реальностью романтик.

— У тебя есть сестра?

— Ну есть, и что?

— А то, что легко рассуждать, когда преступление происходит с кем-то тебе чужим и далеким. А ты представь себе только, что это над твоей сестрой надругались, причем не один кто-то, а двое или трое… Как ты после этого будешь относиться к адвокату, который возьмется защищать этих уродов?

Он не смутился. Допил чай и сказал:

— Да я все понимаю. Но ведь сажают многих невиновных. Я бы хотел защищать таких, а не злодеев.

Мне так и хотелось сказать ему: дурачок!

— Ты вот охраняешь Катю, да? Тебя приставили, чтобы она не сбежала. А где вы все были, когда ее насиловали? Где была доблестная полиция, когда она кричала…

— Когда это было? — нахмурился парень.

— Да это уже и не важно. Просто ей не везет по жизни, вот и все. А так-то она девчонка добрая, милая, и я не понимаю, у них там, у следователей, глаз, что ли, нет? Не видно разве, что не убивала она этого Вершинина?!

— Знаете, я видел таких нежных девушек, которые… убийцы… По ним уж точно не скажешь. Одна профессорская дочка прирезала соседа по даче за то, что тот рассказал ее родителям, как она развлекалась там в их отсутствие с друзьями. Еще одну женщину знаю, у нее вообще трое детей, была беременна четвертым, так вот, она зарезала мужа, когда он спал. Правда, он бил ее, челюсть сломал, в живот ногами бил…

И вдруг мы услышали страшный грохот, как если бы рухнула стена дома! Мы вскочили и бросились в прихожую — но там было все чисто, никаких следов разрушений. Я кивнула на дверь ванной комнаты.

— Гражданка Рыжова, с вами все в порядке? — Охранник ухом приложился к двери.

Но гражданка Рыжова не могла ему ответить. Когда Алексей взломал дверь, мы увидели голую Катю, ноги которой, поднятые кверху розовыми блестящими пятками, нависли над краем ванны, а тело, распростертое на мокром кафельном полу, было раздавлено зеркальным шкафчиком. Флаконы, баночки, бигуди, мыло, пудра — все разлетелось по полу. Пахло разлитым по полу апельсиновым шампунем. Висок Кати был пробит толстым осколком зеркала. Под Катиной головой с мокрыми волосами медленно, прямо на глазах, наливалась лужа крови. Она даже глаза не успела закрыть — умерла мгновенно.

— Поскользнулась… Твою ж мать… — Алексей бросился звонить начальству.

Я хотела присесть рядом с Катюшей, взять ее голову, положить к себе на колени, погладить ее, поцеловать в пока еще розовые щечки… Отмучилась. Горло мое издавало какие-то странные звуки, между стоном, хрипом и икотой, я задыхалась от рыданий.

— Не прикасайтесь!!! — заорал охранник. — Идите на кухню, будете свидетелем!

И я увидела, как перепуганный паренек схватился за голову.

20

Седов

— Инфаркт, — сказал Алик Гарин, прикрывая лицо Ивана Халина.

— А что с Рыжовой?

— Ей осколком зеркала пробило висок. Мгновенная смерть.

Седов глазам своим не верил. Что он скажет руководству? Что отпустил подозреваемых, а они погибли. Как будто бы он нарочно отправил их на смерть.

— Ну и дела…

— Да… — кивнул Алик. — А что с остальными?

— Теперь уж и не знаю… Ладно, старик, я пойду.

Он вышел из прозекторской с тяжелым сердцем. Если с Халиным было все более-менее понятно: разволновался человек, сердце не выдержало предательства родной жены, то вот с Рыжовой — прямо рок какой-то. Так должен он был ее опускать или нет? И почему она так рвалась домой, в душ? Словно предчувствовала что-то. «Я никого не убивала, в чем чистосердечно признаюсь. А если меня сейчас не выпустят помыться, то я просто повешусь».

Такого чистосердечного признания Седов еще не видел. Да, он и сам сильно сомневался в ее виновности, но ей явно было что рассказать по поводу убийства Вершинина. И эти ее странные намеки про какую-то старую историю, и утверждение, что все подозреваемые мертвы — прямо мистика какая-то! Причем каждый утверждал, что погибли все, кроме одного, того (или той), кто ему и сообщал это.

Еще этот зонт! Халин перед смертью зачем-то взял в руки зонт. Каким образом эта рекламная или бутафорская штука могла их всех объединять?

Вернувшись в свой кабинет, он поручил Воронкову срочно разыскать Татьяну Абрамову и Валерию Самсонову. Он должен был у них, оставшихся в живых, узнать всю правду. А сам отправился навестить вдову Вершинина, Ларису. Все-таки первым ушел из жизни Вершинин. Словно на нем сошлись все линии этого странного криминального спектакля.

Но, проезжая по Кутузовскому проспекту, мимо дома, в котором проживала Ольга Дмитриевна, он так захотел увидеть дочку, что свернул во двор, припарковался и, уже поднимаясь по ступеням на крыльцо, позвонил няне, попросил открыть входную дверь.

— Кто к нам пришел? — Ольга Дмитриевна открыла ему дверь с Машенькой на руках. — Папочка приехал! А мы собрались спать укладываться! Проходите, пожалуйста, Валерий Николаевич. Хоть познакомимся нормально, а то все по телефону да по телефону.

Саша была права, Ольга Дмитриевна производила впечатление глубоко порядочного человека, ее природный аристократизм проглядывался во всем, в каждой детали, прическе, одежде, манере разговаривать и даже взгляде. Она была спокойна, доброжелательна, улыбчива, предупредительна и крайне вежлива. Однако чувствовался и характер.

Ольга Дмитриевна была человеком волевым, решительным, уверенным в себе. Конечно, не поговорив с ней, вряд ли он так хорошо бы ее понял. Ясное дело, что, оказавшись наедине с матерью Игоря, который являлся заказчиком, работодателем Саши, он попытался узнать о нем как можно больше. А чтобы его вопросы и рассуждения не были восприняты этой умной женщиной как желание ревнивца навести справки о сопернике, он с такой же живостью и интересом расспрашивал ее и о дочери.

— Вышла замуж по молодости, по дурости за студента, а тот подсел на наркотики… Такая беда! Парень все из дома вынес, всю технику, деньги у родителей воровал… Конечно, родители сделали все, что было в их силах, положили его в клинику, и как будто бы парень выкарабкался. Но Лена его обратно не приняла. Зачем ей такой ненадежный муж?

Машеньку уложили спать, Ольга Дмитриевна предложила Валерию пообедать.

— У меня щи из кислой капусты! Вчерашние, но очень вкусные!

Седов спрашивал себя, не слишком ли он засиделся в гостях? Ведь он давно уже должен был находиться у Ларисы Вершининой. Да и вообще, дел было очень много. А он сидит здесь, с малознакомой ему женщиной, которая меньше всего подходит на роль няни его дочки, поскольку чувствуется, что личность она неординарная и сильная, и ей бы каким-нибудь концерном руководить или картинной галереей, а не памперсы менять, и с удовольствием поедает суточные щи.

— Валерий, вы думаете, я не поняла, зачем вы приходили? — Ольга Дмитриевна поправила выбившуюся из прически прядь, одернула темный свитерок, красиво обтягивающий ее фигуру и, открыв хрустальный графин, плеснула себе в рюмку коньяку.

— Вы про Сашу?

— Ну да.

— У меня такая работа…. Я постоянно за них боюсь — за Сашу и Машеньку. Это счастье, что вы не видите всего того ужаса, что творится за стенами вашего дома. Возможно, это смахивает на какую-то болезнь, патологию, но мне, конечно же, было бы спокойней, если бы Саша сидела дома. И это не мужской эгоизм и уж, конечно, не шовинизм. Я просто хочу, чтобы близкие мне люди находились в безопасности.

— Тогда почему бы вам не запереть ее на замок? Пусть ваши близкие люди дышат свежим воздухом на балконе.

— Да я все понимаю…

— Мой сын построил дом, и в нем нет жизни. Кругом одни белые стены. У него и жизнь такая — скучная, неинтересная. Да, он зарабатывает большие деньги, да только счастья они ему не приносят. И вы бы видели, как загорелись его глаза, когда он увидел эскизы оформления дома, которые подготовила для него ваша жена. Это же просто рай! Она необычайно талантливая девочка, и она очень хорошо чувствует жизнь. Она — теплый человек. Солнечный. Так не прячьте ее, прошу вас. Пусть она своим светом согревает жизни других людей. Вас ведь никогда нет дома, вы гоняетесь за преступниками, а она целыми днями одна…

Старая песня! Все жены работников правоохранительных органов сетуют на одно и то же — нехватку внимания со стороны своих мужей. А что делать им, мужчинам?

— Кто же тогда будет ловить преступников? Только неженатые мужчины?

— Боже упаси! Просто дайте и своим женам свободу! Пусть они реализовывают свои таланты! Вот и все! Видите, как просто!

— Я могу вас спросить?..

— Да, пожалуйста!

— Вот если бы вы увидели у кого-нибудь дома зонт… Примерно такой… — и Седов, решив воспользоваться умом и фантазией Ольги Дмитриевны, человека со стороны, открыл телефон и показал фотографию зонта, одного из пяти, обнаруженных в квартирах фигурантов дела. Того, где все было на месте — и бабочка из белого атласа, и маленький черный цилиндр.

Ольга Дмитриевна внимательно рассматривала снимок, то увеличивая, то уменьшая изображение.

— Что вы можете о нем сказать? Что это такое?

— Ну, во-первых, этот предмет явно нефункциональный. Уж от дождя им точно не защитишься. Хотя видно, что сделан он качественно, и ткань крепкая, да и ручка красивая, чуть ли не костяная. И что вас интересует?

— Убили одного мужчину. И все, кого мы подозреваем, держали в доме такой вот зонт. Как вы думаете, быть может, это символ какой?

— Да… Ну и задачку вы мне задали. Я бы приняла его за деталь какой-то мощной и дорогой рекламы, к примеру, магазина дорогих аксессуаров для мужчин. Или фирмы, рекламирующей мужские зонты. Предположим, «строгие черные зонты для настоящих джентльменов».

— Да, я тоже так подумал. Но не слишком ли дорогая реклама, я имею в виду эти зонты, которые раздавались кому попало.

— Может, эти люди когда-то работали в рекламной кампании, и им эти зонты достались просто потому, что их не успели распространить?

— Я искал в интернете подобный зонт. Нашел несколько похожих, но без бабочки и цилиндра.

— Правильно. Зачем изобретать велосипед, когда можно просто купить зонт и прикрепить к нему все эти детали? Значит, дело не в зонтах!

— Похоже, вы правы — это какой-то символ.

— Защищенности? Общности? Может, существует такая организация или секта, я уж не знаю, с такой символикой?

Ольга Дмитриевна рассмеялась.

— Знаете, теперь я понимаю специфику вашей работы. Ведь у вас голова постоянно занята такими вот ребусами. И даже придя вечером домой, вы не перестаете думать о работе. Знаете, вот я лично вас уважаю, честное слово!

— Я обыкновенный следователь.

— А я думаю, что вы к тому же еще и хороший человек. Иначе Сашенька не вышла бы за вас замуж. А кого убили-то? Вы так еще и не нашли?

— Вообще-то я не имею права рассказывать…

— Понимаю… Ваше здоровье! — Она выпила еще одну рюмку. — Вы не думайте, я мало пью. Просто что-то разволновалась.

В передней послышался звон ключей, какое-то шуршанье, и наконец в кухню вошла миловидная девушка. Увидев Седова, она приветливо улыбнулась.

— Это Валерий Седов, папа нашей Машеньки и он же — следователь прокуратуры…

— Следственного комитета, — зачем-то поправил Седов.

— А это Леночка, моя дочь. И мама нашего Данечки.

— Приятно было познакомиться. И благодарю за щи! Давно таких не ел. Вернее, никогда не ел. Очень вкусно!

— Это грудинка.

— Что? Не понял?

Лена рассмеялась:

— Самые хорошие щи получаются из жирной говяжьей грудинки. Но вам, мужчинам, все это неинтересно.

Седов поспешил откланяться.

Уже в машине он понял, что вел себя как идиот. Зачем рассказал про зонты? Подумают про него, что он сам ни на что не способен. Сидел, как баба, выбалтывал то, о чем должен молчать, пока идет следствие.

А если Саша узнает об этом разговоре, да и о его приходе? Подумает еще, что он ревнует к сыну Ольги Дмитриевны! Хотя это же он сам ревнует, Саше-то откуда знать? Просто зашел проведать дочку, ехал мимо и все!

Лариса Вершинина встретила его в дверях с перебинтованной головой.

— О! Ну надо же — собиралась сама вас навестить, а заодно написать заявление на эту ненормальную! Вы видели? — Она показала указательным пальцем на бинт. — Это Вера Халина приходила. Долго собиралась, хотя все про нас с Ваней знала. Пришла, чтобы обвинить меня в убийстве Миши! Орала тут, пьяная была! Набросилась, схватила меня за волосы… У меня там теперь рана. И болит ужасно. Ой, извините, что же это я вас держу на пороге? Проходите. Хотите чаю? Или кофе?

— Кофе, если можно.

— Момент!

Ему показалось, что она навеселе. Что-то все вокруг попивают. Ольга Дмитриевна вот, теперь Лариса. Он не удивится, если и Вера Халина сейчас выпила с горя.

— Она решила, представляете, что будто бы я считаю, что Мишу убил Ваня. Да не стал бы он его убивать. А если бы случилось такое, что он защищался от него, предположим, то уж точно постарался бы избавиться от трупа. Зачем ему спускать свою жизнь в унитаз?

Она так классически (или наоборот, театрально) громко икнула, что Седов с трудом сдержался, чтобы не усмехнуться.

— Лариса, вы когда-нибудь видели такой вот зонт? — Седов показал снимок.

Лариса пожала плечами:

— Ну да… Видела. Болтался здесь в прихожей. К нам как-то друзья пришли в гости, на улице внезапно началась гроза, мы хотели им его дать, да там этот дурацкий цилиндр приклеен, да бабочка эта. Мы даже раскрыть его не смогли — бутафория!

— Как он у вас оказался?

— Миша сказал, что ему на улице вручили какие-то рекламщики. Он взял, решив, что его можно будет использовать.

— И где он сейчас?

— Я выбросила его.

— Когда это случилось?

— Да года два тому назад, точно и не помню. А что?

— Так, значит, он у вас давно?

— Может, лет пять или шесть тому назад появился. А почему он вас так заинтересовал? Это как-то связано с Мишей?

— Боюсь, что это связано не только с Мишей, но и с другими людьми из его круга. Лариса, вы видели когда-нибудь этих людей? — Седов в который уже раз показывал фотографии фигурантов дела, которых с каждым днем становилось все меньше и меньше.

Лариса рассматривала снимки с любопытством, но не более. Даже по выражению ее лица можно было определить, что она этих людей не знает.

— Нет, никогда не видела. У нас они точно не бывали, и я лично ни с кем из них не пересекалась. А кто они?

— Предполагаю, эти люди в прошлом были каким-то образом связаны с Михаилом. Возможно, что именно они и организовали убийство, спланировали его, но как-то странно, оставив на ноже свои отпечатки. Или же это сделал кто-то другой, решив подставить их всех, так сказать, собрав всю эту компанию.

— Да что за компания?

— Знать бы… Ладно, Лариса. Спасибо, что уделили мне время.

— А как там Халин? — осторожно спросила она. — Он не признался? Нет-нет, вы не подумайте, я не верю в то, что он убил Мишу, но как-то уж все так сложилось, что все указывает на него… Ну, может, вот как вы сейчас сказали, его подставили. Подсунули ему нож в руки, как вот недавно… Мы ездили на озеро, познакомились там с такими же, как и мы, рыбаками, в кавычках, конечно. Выпили, закусили, анекдоты потравили… Так мы все хватались за чужие ножи, чашки, вилки… Да ситуаций, при которых можно собрать на ноже кучу отпечатков, может быть много. Вы и сами это лучше меня знаете. Так что вовсе и не обязательно, что все те, чьи отпечатки вы нашли на ноже, убили Мишу. Я вот лично думаю, что его убил кто-то один, и связано это с его работой, с деньгами. Что-то там не поделили. Что к убийству готовились, все разузнали про Мишу, про меня, зацепили вот Ваню, решили подставить его, он соперник, мотив… Так что там с ним? Как он вообще? Не могу себе представить его в камере. Он такой аккуратист, чистюля, очень щепетилен во многих бытовых вещах, не переносит дурных запахов… Он до суда будет находиться в СИЗО?

— Я его отпустил.

— Да? И почему? Нашли настоящего убийцу? И кто же он? — Вот теперь она окончательно протрезвела и смотрела на Седова, затаив дыхание. Неужели она сейчас узнает, кто убил ее мужа, сделав за нее всю грязную работу? Сколько раз она представляла себе момент убийства, где она выступает в роли палача. И яду в кофе подсыпала, и пистолет на рынке покупала, чтобы пристрелить Вершинина где-нибудь на природе, в лесу или на том же озере. Правда, нож даже мысленно никогда не держала, знала, что не сможет им ничего сделать.

— Нет, убийцу не нашли. Пока.

— Но вы же сказали, что Ваню отпустили… Значит, кого-то оставили?

— Лариса, Ваня умер, — наконец произнес он.

Лариса ахнула, прикрыла рот ладонью.

— И не отравился, не застрелился, раскаявшись, нет. Он умер не потому, что он убийца и не смог вынести этого положения. Он умер от предательства. Сначала его предала жена, а теперь вот и вы. Вы же до последнего думали, что это сделал он. Но я не судья, я просто следователь.

— Но как же он умер? Когда?

— Предполагаю, тогда, когда вы здесь выясняли отношения с его супругой. Он умер от инфаркта.

Она некоторое время сидела неподвижно — ей нужно было время, чтобы все осмыслить. И вдруг она выдала такую порцию цинизма, что Седов просто остолбенел:

— Послушайте, а что тогда вам мешает повесить все на него и закрыть дело?

— Не понял…

— Да я так… сказала, не подумав… — Она окончательно смутилась. Глотая слезы, она стояла у окна и никак не могла поверить в то, что никогда больше не увидит своего Ваню. Своего героя, который избавил ее от мужа-тирана, который сделал ее свободной, богатой и счастливой.

— Надо будет к Вере зайти… Выразить соболезнование… Или это все мне снится? Седов, да ущипните же вы меня!

21

Татьяна

Это чудо, что ее отпустили. Она уже и не надеялась. Хотя понимала, что каждый вопрос следователя, каждый его шаг в расследовании обдуман. Вот и ее отпустили, чтобы посмотреть, куда и к кому она пойдет. Надеются, что она приведет их прямо к убийце.

Она вообще не понимала поначалу, как попала в поле зрения следователя. Ну, знакома была с Вершининым, встречалась с ним, но он же сам ей написал. На этом сайте, похоже, только и думают о том, как бы использовать друг друга. Все помешаны на сексе. Молодые парни присылают фотографии своих половых органов, девушки тоже показывают все, что только могут показать. Все, обитающие на этом сайте, словно наэлектризованы сексуальной энергией. А вот Татьяна хотела найти себе мужа. Скромного и верного. Она варила бы ему суп, стирала рубашки, обнимала во сне. Но не получалось. Может, уже и нет таких парней.

В дело Вершинина ее втянули, как она полагала, совершенно случайно, только лишь потому, что она находилась в переписке с Михаилом. Причем переписке дурацкой, потому что многие сообщения, которые она ему отправляла, были явно написаны ею в пьяном кураже. Да она и не собиралась с ним знакомиться — уж он-то точно не тянул на роль потенциального мужа. Но на свидание пошла, это она помнила хорошо. И что деньги у него взяла — тоже. Деньги — слишком уж тяжело они ей доставались. Почему бы не взять, когда предлагают? Только вот зачем придумали какую-то групповуху? Да ее явно с кем-то перепутали! И ее отпечатков пальцев на ноже не могло быть. Хотя, кто его знает, может, она оставила их на каком-нибудь ноже, когда прибиралась в квартирах? Может, и в той квартире прибиралась, где его убили. Но если она не запомнила эту квартиру, так, может, была в таком состоянии, когда маму родную забудешь.

Вот так, уверенная в том, что на нее вышли случайно и теперь собираются повесить, как говорится, всех собак, Татьяна собиралась отпираться до последнего. Если бы не вопрос про зонт. Все-таки следователи — люди не глупые. Так глубоко копнули под этого Михаила…

Она, которая переспала с ним, его не узнала, а они как-то обо всем узнали. Но ведь все это было так давно. И все те, кто принимал участие во всем этом, погибли. Она откуда-то узнала, что они сгорели. И если бы она снова туда пришла, то погибла бы вместе с ними. Может, она поэтому и Вершинина не узнала, потому что была уверена, что он мертв, и память стерла его.

У него тогда были волосы. Он был хорош собой, высокий, крепкий, грубоватый, со злыми шутками, агрессивный. Такие нравятся девушкам.

Как, как могло случиться, что они в какой-то момент превратились в зверей, в нелюдей? Хотя нет, звери неспособны на такое поведение. Это только люди — со своими комплексами, завистью, желанием казаться лучше, чем они есть на самом деле. С невозможностью простить другим, случайно попавшим в трудные жизненные обстоятельства, их чистоту и невинность.

Неужели и она принимала участие во всем этом? Где были ее мозги? Сердце? Душа? Быть может, с этого и началась черная полоса в ее жизни? И потом последовало наказание за наказанием? И дело вовсе не в том, что она патологическая неудачница?

Вернувшись домой после допроса следователя, Таня достала зонт, положила его на стол. Вот она, эта бабочка. Правда, тогда она была не из белого шелка или атласа, а из простой бельевой веревки — придумка Вершинина. А как же он завелся тогда! Даже цилиндр смастерил из печной заглушки, которую нашел в мусоре, оставленном бомжами! Бррр… Какие же гадости он тогда говорил! Что было потом — лучше и не вспоминать…

Татьяна осмотрела внимательно острие зонта. Зонт был новый. И ведь кто-то купил его, превратил в напоминание. Вот бы вспомнить, кто его принес ей и оставил… Мужчин в ее жизни было так много, что и не вспомнить. Урод за уродом, целая вереница. Ей хотелось любви, а она все глубже и глубже погружалась в грязь. По горло… Или же ей все это только кажется? Может, и не было никакого умысла у того, кто подкинул зонт? Может, она сама нафантазировала?

Этот зонт должен исчезнуть из ее жизни. Его следует уничтожить.

Татьяна быстро собралась, взяла остатки водки, сигареты, зажигалку и вышла из дома. На автобусе добралась до вокзала, там села на электричку и отправилась за город. Не важно куда. Ехала, смотрела в окно и вспоминала, вспоминала…

Да, вот сейчас все закончится. Еще немного, и жизнь ее потечет в другом русле. В чистом. И обвинение с нее снимут, разберутся, кто убил Вершинина. Она снимет комнату в другом районе, чтобы ее не нашли, и начнет новую жизнь. Будет много работать. Может, запишется на курсы массажисток или станет маникюршей. Все лучше, чем драить чужие унитазы.

Татьяна вышла на незнакомой ей станции, спустилась по лестнице к пролеску, нашла небольшую полянку и развела костер. Она и не заметила, что поднялся ветер. И откуда ему взяться, такому холодному, пронизывающему ветру в сентябре? Надо было куртку надеть. Или ветровку. От холода руки не слушались, она то и дело дышала на негнущиеся пальцы и чувствовала, как холод пробирает ее до костей. Тонкий свитерок, джинсы в прорезях, словно специально сделанные для того, чтобы ветер холодил колени, бедра.

Наконец костер из сухих еловых веток начал разгораться, и тогда стало можно хоть немного согреться.

Ну вот, костер запылал, крепко запахло горячей еловой смолой, дымом. Таня швырнула в костер проклятый зонт. Его как-то сразу схватил огонь, начала плавиться черная ткань, занялась и ручка…

Она стояла и смотрела, как догорает ее прошлое, как заволакивает дымом все ее вспыхнувшие страхи.

А ведь они — убийцы… Она — убийца?

Так стало холодно, что она, не дожидаясь, когда потухнет костер, поспешила обратно на станцию. Может, ей показалось, что электрички нет целую вечность, или на самом деле они проходили здесь так редко.

В вагоне было тепло, она понимала это, холод продолжал сковывать продрогшее тело. Вокруг нее толпились дачники с рюкзаками, полными осенних красных яблок, некоторые везли ведра и корзины с пахучими грибами. Все жили нормальной человеческой жизнью, спешили домой. Дома их ждет горячий ужин, близкие люди, уютные диваны, телевизор… А кто ждет ее, Таню, дома? Никто.

Она вернулась домой и все никак не могла согреться, хотя и одеялами укрылась с головой, и заварила чаю, напилась… Она вскипятила воду и наполнила резиновую грелку, положила себе под ноги. Вот только тогда ей стало тепло. Только почему-то все тело словно свело судорогой. И еще эти приступы тошноты…

Ее вырвало желчью. Оно и понятно — она же ничего за весь день не ела, только пила. Голова сильно болела. Она легла на бок и, когда хотела поменять положение тела, поняла, что не может — сил не было. Совсем. Надо бы померить температуру.

За несколько секунд ртуть в термометре достигла критической отметки.

Таня испугалась. С трудом дотянулась до телефона, который лежал буквально в метре от нее. Да что же это такое? Что с ней? Понятно, что простыла. Может, вчера, когда вот так же вышла на улицу и ее протянуло прохладным ветром?

— «Скорая»? Температура сорок и даже больше. Сил нет совсем… Холодно… Записывайте: Татьяна Абрамова, Цветной бульвар, двадцать пять… Звонить два раза…

22

Седов. Маша

— Вот это будет лимонная комната… Как вам мои лимонные деревья? Три деревца растут снизу, ветки с плодами… Нравится? Это темная сторона дома, поэтому здесь для росписи лучше всего подойдут все оттенки желтого и оливкового.

— Думаю, это спальня?

— Ну, не знаю-не знаю… А вот эта комната — экзотика. Вот в таких ярких зелено-оранжевых тонах с примесью жгуче-розового и даже бордового! Нравится?

Она расхаживала по огромному дому, показывая все Игорю, который буквально на пару часов специально приехал из города, чтобы высказать свое мнение по каждому варианту оформления комнат.

— Здесь прохладно, Саша, если вы не против, то я включу отопление.

— В сентябре? Не рановато?

— Так сентябрь прохладный, дом стынет, а вам здесь работать.

— Просто дом пустой, поэтому и кажется таким холодным.

На нем были серые джинсы, красный свитер и белая сорочка. Он принарядился ради меня, подумала она. Такой красивый, такой невозможно далекий и близкий одновременно. Ей так хотелось, чтобы он всегда был рядом. Чтобы везде, где бы она ни появлялась, она видела его: в кресле в гостиной, устроившимся на подоконнике спальни (чтобы он видел ее в пижаме или без всего), на кухне с чашкой кофе в руках… Чтобы она видела его, а Седова — нет.

В его присутствии она чувствовала себя необычайно веселой, легкой, и все вокруг казалось тоже каким-то солнечным, несложным, приятным. Седов же, напротив, одним своим присутствием и мрачной задумчивостью словно напоминал ей о том, что жизнь коротка, и за каждым поворотом их может поджидать какой-нибудь злодей — насильник, убийца, мошенник, бандит…

— Как поживает ваш муж, великий сыщик? — словно услышав ее мысли, спросил Игорь. — Матушка рассказала мне о его визите. Кстати говоря, ваш Седов, Саша, произвел на нее сильное впечатление. Она сказала, что он — харизматичный человек, личность сильная и что он занимается благородным делом — ищет убийцу какого-то человека, — и что дело это представляется ему одновременно интересным и весьма сложным.

— Да, это так. Он действительно расследует одно убийство. И все так складывается, я имею в виду способ убийства и улики, будто бы его не просто убили, а казнили.

— Неужели голову отрубили?

— Нет. Просто группа людей, объединенных какой-то общей историей, связанной с зонтами, заманила его на съемную квартиру и расправилась с ним. Как говорит мой муж — зарезали, как поросенка. Нанесли ему пять ножевых ранений. Причем на ноже, то есть на орудии убийства, обнаружены следы всех четверых.

— Так четверых или пятерых?

— Седов подозревает, что сам Вершинин пятый. То есть сначала кто-то ранил его в спину, он упал, а остальные, словно договорившись заранее, по очереди всадили ему в живот нож.

— Ужас какой! А труп?

— Хороший вопрос. В том-то и дело, что труп оставили на этой же квартире. Даже не побеспокоились о том, чтобы это преступление как-то скрыть.

— И кто эти люди?

— Минутку… предлагаю вот этот холл сделать шахматным и разрисовать стены шахматными фигурами. Я показывала вам эскиз… Нравится?

Ему нравилось буквально все, что бы она ему ни показывала!

— Так кто эти люди?

— Вполне себе нормальные: бизнесмен-мебельщик, дама-риелтор, продавщица парфюмерного магазина и профессиональная уборщица, Таня, которая выпивает и постоянно вляпывается в разные нехорошие истории, связанные с мужчинами.

— И что, вашему мужу не пришло в голову, что это все подстава?

— Приходило, конечно. Все подозреваемые с виду приличные, благополучные люди. С чего бы им оставлять труп, я уж не говорю о том, чтобы опуститься до убийства. Я вообще не могу представить себе причину, по которой они бы все собрались, чтобы зарезать человека. Разве что их загипнотизировали!

— Что-то здесь нечисто… История на самом деле интересная. И что, он арестовал их всех?

— В том-то и дело, что сначала арестовал, а потом отпустил. Начальство недовольно, им нужно поскорее дело закрыть. А Валера не верит, что все они — убийцы. Но как же тогда объяснить отпечатки их пальцев на ноже?

— Не знаю… Может, все они были где-то на вечеринке или пикнике, хватались за нож, колбасу, я не знаю, резали…

— И на этом же пикнике произошло что-то такое, что-то ужасное… В квартире каждого из оставшихся четверых обнаружен зонт.

— Зонт? — Они оказались в узком коридорчике между кладовкой и кухней, и Игорь, склонившись прямо к ней, повторил: — Зонт?

— Да… Большой такой черный зонт.

— Большой? Очень большой?

Он прижал ее к стене и принялся целовать, приговаривая что-то про черный зонт. Ну вот и все, она погибла. Саша закрыла глаза и позволила ему ее обнимать. Какие же у него горячие и сухие губы, сильные руки, гладкие плечи под рубашкой…

— Ну вот, собственно говоря, и все, что я хотела тебе показать, — сказала она и вдруг, поняв всю двусмысленность фразы, расхохоталась. — Я имею в виду варианты оформления комнат.

— Да я понял.

Они лежали прямо на полу, на каких-то картонках, под головой Саши был свернутый красный джемпер Игоря, одежда разбросана по паркету…

— Поднимайся, простудишься… — Он помог ей встать, собрал одежду и принялся ее одевать. — Твоя одежда пахнет розами. И кожа твоя пахнет розами. И ты сама — как роза. Обожаю тебя. И люблю. Думаю постоянно только о тебе. Не могу придумать, как убедить тебя, что со мной ты будешь по-настоящему счастлива. Твой Седов — хороший человек, но он никогда не сможет полюбить тебя так, как я. Ты просто создана для меня. А я — для тебя. Никогда еще я не был так счастлив.

Она закрыла глаза и слушала, слушала. Он говорил то, что хотела бы услышать любая женщина. Это была сказка. Красивая история. Но так не бывает!

— Так не бывает, — кажется, она произнесла это вслух.

— Бывает. И чтобы ты поверила мне, я должен, вероятно, что-то сделать, что-то грандиозное. Невероятное. Чтобы ты поняла, что я хочу связать с тобой свою жизнь. Что ты хочешь?

Она пожала плечами. Они стояли, обнявшись, возле прозрачного французского окна, откуда открывался вид на сосновый бор. Солнце пробивалось сквозь розоватые стволы, дробилось на длинные золотые лучи, которые освещали огромный зал с белыми стенами.

— Мне так хорошо… что большего и не надо.

— Ты бы хотела жить в этом доме, со мной?

— Если бы у меня было две жизни, то да… А так… Игорь, у меня же Маша, Валера любит ее. И я не могу поступить с ним так подло. Хотя я уже поступила…

— Хорошо.

Он внезапно отпустил ее, привел себя в порядок.

— Знаешь, мне все нравится, что ты показала. Кажется, мы обсудили все, что хотели, да?

— Да… — Она тряхнула головой. Игорь выглядел утомленным и глубоко несчастным. Она обидела его? Дала ему надежду, а потом напомнила ему, что замужем?

— Все комнаты обсудили?

— Почти.

— Какую забыли?

— Кладовку.

Он усмехнулся. Вот так-то лучше, подумала она.

— Ее тоже распишешь?

— Если захочешь.

— Чем дольше ты будешь здесь находиться, тем для меня лучше. Я же тебе все сказал… Оставайся и живи.

— Хорошо, тогда распишем ее в сельском стиле — нарисую на стенах золотистые луковицы, блестящие баклажаны, жирную спелую морковь…

— Поговори со своим мужем, скажи, что уходишь ко мне. Ты — свободная женщина, и ты сама должна определить, с кем тебе лучше.

— Но я совсем ничего не знаю о тебе.

— Так узнаешь. Хотя, думаю, что ты и так поняла: я — вот как этот белый дом. До встречи с тобой был бесчувственным, холодным и бессердечным.

— А женщины? Какое они занимали место в твоей жизни?

Но он не успел ответить. Сашин телефон замурлыкал. Это был Седов. Уж лучше бы он не позвонил, а сам заявился сюда, увидел ее растрепанную, утомленную ласками, с саднящим, порозовевшим от мужских губ подбородком и пылающими губами… Вот тогда и объяснять ничего не надо было бы.

— Да, Валера, слушаю тебя.

— Тут дома… на полу, возле твоего рабочего стола, я увидел чек, — он говорил быстро, глотая слова и задыхаясь, — вернее, даже не чек, а счет парижского ресторана… название не выговорю. На нем стоит дата, это именно тот день, когда я сходил с ума и не знал, где ты, когда ты не брала трубку. Я переживал, я места себе не находил, а вы в это время со своим новым приятелем, предполагаю, что его зовут Игорь, поедали лягушачьи лапки, кажется, это произносится grenouille… Еще луковый суп, ну как же без него?! И кофе! Как провела день в Париже, Саша?

— Я провела его очень хорошо, — сказала она, прижимаясь к Игорю, лично слышавшему все, что сказал Седов.

— Когда ты вернешься, меня здесь уже не будет. Я перееду в служебную квартиру, потом сниму себе что-нибудь. О Маше позабочусь.

И потом — гудки. Безжалостные, страшные в своем равнодушии.

…

Найденный на полу чек расшифровал ему Алик Гарин.

— Старик, да ты не расстраивайся так! Ну, работает она у него, понимаешь. Решил мужик произвести на девушку впечатление, слетали в Париж, поели супу с лягушачьими лапками, выпили по чашке кофе. Валера, да не успели они ничего такого… А ты бы отказался слетать в Париж, выпить по чашке кофе где-нибудь на Монмартре, этот ресторан, кстати, на Монмартре… Пригласила бы тебя какая-нибудь свидетельница по делу или просто хорошая знакомая, у которой денег море? Вот честно только — отказался?

— Отказался, — Седов и сам испугался своего помертвевшего голоса. Алик не понял, что Седова сейчас зарезали еще хуже, чем Вершинина. Вершинин уже ничего не чувствовал, а Седов чувствовал все. У него сердце перестало биться, кровь остановилась в жилах, он не дышал какое-то время. Предательство жены было последней каплей в этом полном разочарований и волнений дне.

— Прикинь, сначала умирает от инфаркта Халин. Потом что-то там происходит в ванной комнате Рыжовой, то ли она наступила на лужу шампуня, поскользнулась, ухватилась за шкаф, и он грохнулся на нее, убив. Это же надо было такому случиться! Потом я нахожу дома этот ресторанный парижский счет…

— Старик, она ведь могла его выбросить и ты бы ничего не узнал. Прости ее. Она просто слетала в другой город, вот и все!

— Алик, она скрыла это от меня, понимаешь? И счет этот не выбросила, знаешь почему? Потому, что оставила его себе на память. Спрятала где-то между рисунками, да и забыла. Это судьба, чтобы я узнал все.

— Но у тебя нет доказательств ее неверности.

— Да, но у меня есть доказательство ее скрытности, недоверия.

— Вот интересно, как бы это выглядело? Предлагает ей этот миллионер отправиться в Париж, она ему и говорит, подождите, господин Игорь, я только мужу позвоню и спрошу его, вернее, сообщу ему о своем желании лететь с вами в Париж. Да это полный идиотизм! А тебе не приходило в голову, что для нее этот полет был своего рода волшебством, сказкой?! Вот скажи, кто еще мог бы ее так прокатить? Ты на свою зарплату? Она и так тебя сутками не видит и не слышит. Удивительно, как вы вообще при таком раскладе умудрились заделать Машку! Сашка у тебя человек творческий, необыкновенный, ее подпитывать нужно впечатлениями, приятными эмоциями. Ты только вспомни, как долго она уговаривала тебя, чтобы ты разрешил ей работать. Ты ей кто? Господин?

— Алик, да пошел ты…

Седов вышел из морга. Поднялся ветер, пронизывающий, холодный. Он добежал до машины и никак не мог согреться. Уличил жену в неверности. Молодец. Значит, поесть лукового супа в Париже уже приравнивается к измене. Что ж, отлично. Живи теперь один. Мало того, что она терпит тебя, зануду и вообще серость и бесталанность, так ты еще и на ее свободу покусился.

В какой-то момент он понял, что из его жизни ушло что-то самое важное, ради чего он, собственно говоря, и жил. Тепло. Все то, что давала ему жена. Позвонил, устроил истерику… А может, в это время рядом находился этот самый Игорь и все слышал? Сейчас такие телефоны, что слышно все, о чем говорит собеседник соседа. Как же стыдно!

И куда теперь идти? Домой нельзя, он как бы ушел оттуда. Только что объявил об этом. И к Алику теперь попроситься переночевать тоже нельзя, он же послал его…

Он позвонил Татьяне Абрамовой. Если она не напилась, у него будет шанс поговорить с ней. Если же выпила — тем более все расскажет.

Трубку она не взяла. Значит, либо не слышит телефона, либо не хочет ни с кем разговаривать. Он поехал к ней домой.

Долго звонил в дверь, пока не вышла соседка.

— Чего звонишь-то? — Она окатила Седова таким презрением, что ему стало не по себе. Вероятно, приняла его за одного из ее залетных ухажеров. — Нет ее дома, не звони.

— А где она?

— На «Скорой» увезли.

Только этого еще не хватало! Неужели напилась вусмерть?

— Не знаете куда?

— А откуда ж мне знать-то?

— Жива она хоть? — спросил он на всякий случай.

— Да вроде жива… А ты кто ей такой?

Седов показал удостоверение. Соседка извинилась.

— Натворила чего?

— Почему вы так решили?

— Да бедовая она. Глупая. В людях не разбирается, особенно в мужиках. Вечно подцепит кого ни попадя, глядишь — снова за водочкой побежала в магазин. Ей бы мужика нормального, правильного. Она же готовит хорошо, дома у нее, когда трезвая, чистота и порядок. Ей семью надо, детей рожать…

— Так что с ней? Почему «Скорая» увезла?

— Может, выпила какую гадость? Или перебрала… Не знаю. Думаю, ее на Сретенку повезли, там ищи.

…

— Абрамова в реанимации, вам туда нельзя! И нечего махать своим удостоверением, все равно вас туда никто не пустит!

Молоденькая доктор, видимо, была в дурном расположении духа. Или просто перенервничала.

— Что она выпила? Какую-нибудь жидкость для мытья пола? — устало спрашивал Седов, чувствуя, что и сам скоро начнет бросаться на людей. — Когда к ней пустят?

Он не любил эти длинные больничные коридоры, ему всегда казалось, что где-то среди таких вот коридоров есть один, который ведет в никуда. Там яркий слепящий свет и толпы светящихся призраков, машущих руками.

— …Вы к Абрамовой? Она только что умерла. Время смерти двадцать два — сорок три, — сказал Седову вышедший из дверей реанимации пожилой врач в очках. Вероятно, ему уже доложили, что к Абрамовой пришли из следственного комитета.

— Вы, верно, что-то напутали… Абрамова Татьяна, ей всего-то тридцать один год. Может, это однофамилица?

В это время выкатили каталку с телом, прикрытым простыней. Санитар, поймав взгляд Седова, притормозил. Валерий откинул простыню с головы трупа и подумал, что сходит с ума. Это точно была она — Таня Абрамова. Одна из четырех.

— Да что с ней произошло-то? Я же с ней только сегодня разговаривал!

— Пневмония. Все сделали… Она прямо сгорела.

Да когда же, наконец, закончится этот кошмарный день?! Так не бывает! В это невозможно поверить! Он взял телефон:

— Гарин, Абрамова умерла. Только что.

Алик позвал к себе. Седов купил водки, колбасы, приехал к нему домой. Алик — глубоко семейный человек, тем не менее купил себе квартиру неподалеку от той, где проживал с женой и тремя детьми, здесь он проводил не так уж и мало времени за компьютером и книгами.

— Если бы не эта квартира, я бы, старик, шизанулся, ей-богу. Там дети орут, собаки (а у нас их две) лают, жена смеется… Или наоборот: жена лает, дети смеются, собаки орут… Ну, ты меня понял. А здесь у меня тишина и покой. Я много читаю, работаю, ты знаешь… Пишу диссертацию по токсикологии, ты в курсе, изучаю действие ядов… Когда проголодаюсь, схожу в семью, Тая меня накормит, приласкает: а теперь, говорит, Алик, иди к себе в берлогу. Она понимает меня. Иногда я отпускаю ее с подружками в кафе или на танцы. Да, она ходила в прошлом году на какие-то индийские танцы…

— Вот тебе подушка, одеяло, ложись. Хочешь, кино посмотрим?

— Хочу. Спать не смогу, а говорить — сил уже нет.

— Ты ложись, расслабься. «Криминальное чтиво»?

— Давай.

— Завтра Самсонову твою ко мне привезут, вот чувствую, — вдруг сказал Алик каким-то странным голосом.

— Ты спятил, что ли, Гарин? Да типун тебе на язык!

— Не видишь разве — прибирает их Господь… Здесь уж никакой зонт не поможет.

23

Лера

Какой холодный ветер! Лера вышла из такси и добежала до своего подъезда, поднялась на лифте домой, пустила горячую воду в ванну. Сейчас она согреется. Плеснула в зеленоватую прозрачную воду масла нероли, и все вокруг заблагоухало пряным цитрусовым ароматом. Не дожидаясь, пока ванна наполнится, разделась и забралась в нее. Вытянулась и закрыла глаза, черпая горячую воду ладонями и поливая свое тело. Да, видимо, на самом деле с возрастом желания меняются. И если бы еще лет пять тому назад ее спросили, что бы она выбрала: секс или горячую ванну в прохладный день, то она выбрала бы, конечно, мужчину.

Сейчас же, когда ей было всего-то немного за сорок, она была готова признаться себе, что Макса она держала при себе не столько ради сексуального наслаждения, сколько ради осознания, что пока еще она не утратила окончательно молодость и привлекательность. Ей важно было знать, что она желанна. Хотя она отлично понимала, что Макс не любит ее, однако желает, и все у него получается.

Если бы она была ему противна и он не смог бы ничего, вот тогда она бы забеспокоилась, закомплексовала. А так они проводили довольно много времени вместе. Макс временами был ласков с ней, и тогда она внушала себе, что он ее все-таки хоть немного, но любит. Иначе зачем бы ему целовать ее так страстно, говорить нежные слова. Хотя со стороны может показаться, что он делает все из-за денег. Но почему только из-за денег? Разве в ней нет ничего, за что ее можно было бы полюбить?

Размышляя о Максе, Лера гнала от себя мысли о том, что ее чуть не посадили за решетку из-за Вершинина. Она не понимала, как так могло случиться, что на сайте знакомств, где она, собственно говоря, получается, второй раз познакомилась с Вершининым (и не узнала его, лысого и располневшего!), возникла эта унизительная переписка, всплыл грибок…

Да, у нее был грибок, кто-то ее заразил, и она потом долго лечилась. Но на сайте вроде бы она обвиняет Михаила в том, что это он заразил ее. Откуда вообще взялась тема грибка? Да и не угрожала она ему! Вообще такой темы не было. Встретились, переспали, да и все.

Хотя, конечно, они выпили коньяку. Но нет, ничего такого она не писала. Вообще непонятно, откуда они там, в полиции, взяли эту распечатку. Может, с другого сайта? Может, она раньше с ним переписывалась? Таких виртуальных знакомых было сотни. Какое-то время назад она развлекалась тем, что писала мужчинам, морочила им головы. Но, с другой стороны, если там нашли про грибок и угрозы… вдруг все это было на самом деле, а она просто забыла?! Может, у нее возрастные изменения памяти? Она так боялась старости, склероза и маразма, всего того страшного букета, что наблюдала у своей матери, что регулярно пила разные биологические добавки, боялась превратиться в старую дуру.

Горячая вода сделала свое дело — кожа Леры покрылась приятными мурашками, она согревалась. Вот только волосы на голове словно шевелились не от тепла, а от того, что она никак не могла взять в толк, как же она, встретившись с Вершининым не так давно, не узнала его. Совсем.

Она постоянно возвращалась к этой теме. Искала ответ на свой вопрос: где были ее глаза? А ответ находился на поверхности: она не могла его узнать хотя бы потому, что тот Вершинин, которого она знала раньше, погиб. Ей кто-то сказал об этом. Сказали, что сгорела квартира на третьем этаже старого дома, что был под снос. И что там нашли три трупа. Она знала, кто там мог находиться. Ваня, Миша, Катя и Таня.

Пожар произошел как раз в пятницу вечером, когда они там и собирались. А придумал все это как раз Вершинин. Он и травку добывал, и по-другому учил их всех расслабляться, получать удовольствие. Говорил, что все проблемы человечества в запретах, что не надо ничего бояться, надо их преодолевать.

Они были молоды, совсем молоды. А Лера была старше, но они не знали этого, она была худенькой нежной блондиночкой с длинными тонкими ногами. Сначала Вершинин учил их всех ходить нагишом по этой мертвой квартире с выбитыми окнами (потому и назвал квартиру «безглазой»). Говорил, что кожа должна дышать, что не надо стесняться своего тела, что надо воспитывать в себе уверенность и смелость. Он приносил какие-то книги, читал отрывки из литературы по психологии, затем перешел к другим темам, призывал не отказывать себе в желаниях, даже самых смелых…

Какими же мерзостями они там занимались после работы! Он называл это «наши вечеринки». На самом деле это были грязные корпоративчики, где они занимались, даже стыдно вспоминать, чем…

Эта «безглазая» хрущевка возле Филевского парка была практически подготовлена к сносу, жильцы из нее выехали, и стояла она на тихой улице, поросшей старыми тополями, рядом с другой хрущевкой, где находился их офис. Конечно, часть квартир сразу же облюбовали себе бомжи, и следуя их примеру, готовясь к холодам, Вершинин забавы ради раздобыл и притащил туда старую буржуйку. Правда, воспользоваться ею им так и не удалось — маленькая фирма, где они, приезжие из провинции, работали, перепродавая шоколад, и где собственником был какой-то деляга из Тамбова, закрылась. Все бросились подыскивать какую-то подработку, продолжая параллельно где-то учиться, создавать семьи (Вершинин, кстати, женился раньше всех). Лера так и не могла вспомнить, кто же ей сообщил, что та квартира, где они собирались, сгорела вместе со спящими там людьми… И их было трое. Трое. И именно их фотографии показал ей Седов. И про зонт спросил. А ведь она и не сразу поняла, при чем здесь зонт.

Сколько прошло лет? Примерно десять. А что, если сгорели бомжи, а остальные живы? И теперь дают показания против нее, считают, что это она убила Вершинина? Или…

Распаренная, Лера вышла из ванной комнаты, закутавшись в халат.

И Макса задержали, теперь он злится на нее и вообще неизвестно, что он им там про нее наговорит. А ведь мог бы обеспечить ей алиби. Ему стоит только сказать, что они были в том доме на Руставели вместе. Но только зачем ему-то сложности? Если его выпустят (а какой смысл им его держать?), то он стороной будет обходить ее дом. Ну и пусть. Главное — это выпутаться из «вершининского» дела. Надо срочно искать адвоката.

Она была так уверена, что произошла какая-то чудовищная ошибка и что ее задержали просто из-за того, что ее машина была припаркована рядом с домом на Руставели, что не предприняла ничего, чтобы себя защитить. Теперь она звонила своему адвокату, Владимиру Витальевичу, чтобы попросить его приехать к ней, поговорить.

Он обещал приехать через полчаса. Лера переоделась и принялась его ждать. Заварила себе кофе, выпила чашку. Выкурила сигарету на балконе.

И ровно через час раздался звонок.

— Иду, Владимир Витальевич, иду! — Она поспешила к двери, будучи уверена, что это приехал адвокат. И что она раньше к нему не обратилась? Самоуверенная дура. Следы на ноже, алиби нет… А вдруг он откажется ее защищать?

Она распахнула дверь и увидела Макса. Тот широко улыбался.

— Привет! — просиял он. — Впустишь?

— Ну, проходи… Тебя отпустили…

— Ну ты, мать, даешь! Так вляпаться по самое «не хочу»!

— Я ни в чем не виновата, я уже говорила тебе. Если ты пришел поиздеваться надо мной… Мне и так тяжело.

— Но пальчики-то твои на ноже! За что ты прирезала этого типа?

— Я никого не прирезывала. Не убивала. Макс, ты что, правда не веришь мне?

— Но алиби-то у тебя нет. Ты была там как раз в то время, когда все это случилось.

Она стояла и смотрела на него в полной растерянности. Уж если он ей не верит, ее парень, с которым они проводили столько времени, к которому она успела привязаться и на которого, думала, что могла бы положиться, то что ждать от Седова и его людей? Неужели все так плохо, реально плохо и на нее повесят это убийство? Но тогда почему же ее отпустили? Ведь если они принимают ее за преступницу, убийцу, то должны были арестовать по всем правилам! Или все-таки сомневаются?

— Миллион, — вдруг произнес, не сходя с места, Макс, продолжая ухмыляться.

— Что «миллион»?

— Миллион за алиби. И я скажу им, что мы были там с тобой вместе, что развлекались на лестнице.

— Но как же отпечатки? Думаешь, поверят? А ты не боишься?

— Я так понял, что он был твоим знакомым. Я-то тут при чем? Я получу свои денежки и свалю из Москвы.

— Ты серьезно?

— Вполне. Прямо сейчас переводи — и ты свободна! Они отпустят тебя.

— А если не отпустят?

— Тебе решать. Конечно, я рискую…

— Ладно, — сказала она уже со слезами на глазах. Конечно, по-хорошему надо бы ей сейчас дождаться адвоката да и переговорить с ним. Но разве алиби помешает?

— Ты еще раздумываешь? Или у тебя есть еще кто-то на примете, кто может предложить тебе такой подарок?

— Подарок? — Она покачала головой. — Вообще-то это сделка.

— Ну, тебе лучше знать. Ты у нас большой специалист по части сделок.

— Хорошо, подожди, я сейчас все устрою. Входи, чего стоишь, как неродной?

Макс вошел, по привычке прошел в гостиную, занял свое, как он считал, место в глубоком кресле. Сел, развалясь. Мысль о том, что он через несколько минут станет миллионером, кружила ему голову. Как же много всего он сможет позволить себе за эти деньги! Снимет шикарную квартиру, купит себе машину… Хотя на шикарную-то денег и не хватит. И тут же настроение его испортилось — он понял, что продешевил. Вот идиот!

Лера, сидя на диване, строгая и подтянутая, переводила с телефона деньги ему на карту. И молилась о том, чтобы перевод прошел. Если не пройдет, Макс уйдет, а этого нельзя допустить. Хоть бы Владимир Витальевич пришел поскорее!

И вдруг она поняла, что не сумеет перевести Максу такую большую сумму. Однажды она пробовала перевести шестьсот тысяч рублей одной клиентке, у которой покупала по дешевке комнату с целью перепродажи. Так ее служба безопасности банка и налоговая мониторили почти сорок дней!

— Макс, послушай меня… — Она отложила телефон и села, выпрямившись и уложив руки на колени, как школьница. — У меня не примут такой крупный перевод. И наличные я не смогу снять — большая сумма. Разве что надо будет поехать в банк и заказать деньги на завтра, это самый реальный вариант. И то — не уверена, что все получится. Никогда не знаешь, чего ждать от банков. Быть может, я отдам тебе свой перстень с бриллиантом? Он стоит полтора миллиона рублей. Ты легко продашь его за миллион или даже больше. Это самое быстрое и реальное, что я могу тебе сейчас предложить.

Макс побледнел. Он нервничал. Перед ним сидела сейчас уже не женщина, а риелтор, специалист по недвижимости.

— Ты в тюрьму ведь не хочешь, так? — Он произнес это таким странным тоном, что Лера даже испугалась. Что он еще задумал?

— Не хочу, конечно. Что за вопрос?

— Подари мне свою квартиру. Прямо сейчас. Время у тебя есть, пока тебя не арестовали. Собери документы, ты же знаешь, как нужно действовать.

— Макс, но моя квартира стоит около двадцати миллионов.

— Мне хватит на первое время, — он не сводил с нее глаз. Мысленно он уже покупал квартиру в Санкт-Петербурге, начинал новую жизнь. Уже садился в новую машину с кожаными сиденьями, он даже почувствовал аромат кожи…

Она резко поднялась.

— Пошел вон! Быстро поднялся и пошел! Быстро! — закричала она, срывая голос. — Мерзавец! Альфонс вонючий! Да что ты о себе возомнил?! Ты же проститутка! Я же все это время покупала тебя, а теперь ты решил срубить бабла, предложив мне алиби, которому никто не поверит?

Макс встал с кресла и медленно пошел к выходу. Остановился перед дверью:

— Я пойду сейчас к Седову и скажу ему, что ты давно готовила это убийство, что рассказывала мне о нем. О том, как ненавидела этого мужика, что он кинул тебя на бабки… Я придумаю, что рассказать!

— Сволочь, — прошептала она и бросилась к нему. Макс несколько секунд возился с замком, потом все-таки открыл дверь, выбежал на лестничную клетку.

— Старая беззубая карга! — расхохотался он нарочито громко, чтобы его услышали.

Лера забыла про зуб, вернее, что его нет и что она выглядит ужасно, смешно, комично! Он назвал ее беззубой старой каргой.

— Я скажу твоему Седову, что этот мужик, ну, тот, которого ты прирезала, что это он выбил тебе зуб и что ты заманила его на ту квартиру и убила. Типа, отомстила.

— Гад… Подонок… Ненавижу… — Она, давясь слезами, схватила притулившийся в углу прихожей зонт, выбежала из квартиры, со всей силы врезалась телом в Макса, протаранив его до самых ступенек, с силой, которую он от нее явно не ожидал, толкнула его, и он упал на уходящую вниз лестницу, прямо навзничь, на спину. Да так неловко кувыркнулся, что его ноги полетели вверх, а голова, с размаху ударившись о ступени, издала глухой страшный звук. И в этот же момент, уже по инерции, которую задала рука Леры, зонт вонзился острием в правый глаз уже мертвого Макса.

Дверь лифта отворилась, на площадку вышел низенький полноватый господин в сером костюме и голубой рубашке. Он платком вытирал пот с лица.

— Лерочка? Я дико извиняюсь, что опоздал — попал в пробку…

Это был адвокат Владимир Витальевич Перышкин.

24

Седов. Саша

В комнате, которую она расписывала лимонами, все еще пахло его духами, кожей, им самим. Это был запах ее памяти, потому что реально там пахло красками, конечно. На стене появилось аккуратное, усыпанное спелыми лимонами деревце. Как живое! Саша отошла подальше, к противоположной стене, чтобы полюбоваться своей работой. Безупречно! Вот только она так устала, что спину секло, плечи ломило, словом, она вымоталась за эти долгие часы работы.

За окнами четко обозначились темные контуры елей, а за ними — в вечерней дымке розовел закат. Он медленно наливался какой-то холодноватой лиловостью, стужей, как если бы совсем близко подступила зима. А ведь был всего лишь сентябрь!

Отмывая в мраморной ванной комнате кисти и руки от красок, Саша не представляла себе, как сложится сегодняшний вечер и что будет с ними дальше. Ей показалось, что Игорь, удовлетворив свое желание, охладел к ней. После того, как он в очередной раз услышал о том, что она замужем, что у нее семья, он как-то быстро собрался и уехал. И оставил ее наедине со своими сомнениями, страхами и разочарованием.

Разочарована она была прежде всего в себе. Зачем уступила? Разве не понимала, что делает? Страсть? Да кому она нужна, эта страсть?! От нее одни беды, разрушенные семьи и даже жизни. Страсть пройдет, вот как у них с Седовым, и останется лишь скучный быт и постоянная работа над тем, как бы не развалился брак. Взаимные уступки, компромиссы, жалкое существование совершенно чужих друг другу людей.

Вот почему, когда она разговаривает с мужем, ей становится страшно, словно он возвращается домой из какого-то другого мира, где ловит преступников, допрашивает свидетелей, расследует сложные дела. Седов. Вот где он сейчас? Где будет ночевать? Вряд ли отправится на служебную квартиру, где пахнет пылью и казенщиной. Скорее всего, поедет к Алику Гарину.

Вот семейка! Завели кучу детей, развели собак, а живут порознь. Встречаются, чтобы поздороваться, поговорить о делах насущных, может, обняться, Тая Алика накормит, еще и с собой даст. Живет человек спокойно, занимается своими делами и никого не подпускает к себе близко, охраняет свое личное пространство. Может, так оно и нужно? Работа-то у него специфическая, уж он-то смертей повидал — не счесть! Интересно, сколько раз он задавал себе вопрос: за что смерть забрала этого человека? Причем смерть не от естественных причин, а насильственная. То есть кто-то взял на себя наглость распоряжаться чужой жизнью!

Вот взять, к примеру, последнее дело, о котором она посмела поговорить с Ольгой Дмитриевной и Игорем. И ведь говорила, как о чем-то обыденном, жалея в первую очередь мужа, который бился над этим делом, ночи не спал, пытаясь его распутать. И ни разу не подумала о том человеке, которого убили. Ей было страшно представить себе, что нечто подобное, ужасное, трагичное могло бы произойти с кем-то из ее знакомых или (не дай бог!) близких ей людей.

Вот тогда-то она, наверное, совершенно иначе взглянула бы на Седова, на ту миссию, которую он на себя возложил. Тогда бы она просто спала на стуле перед его кабинетом в ожидании новостей и умоляла бы его поскорее найти преступника. Она ноги бы ему целовала, караулила бы его рядом с его домом, чтобы только увидеть его и поговорить с ним, спросить, как продвигается дело.

Интересно, как часто он видится с родными жертв? Ведь у этого Вершинина наверняка есть семья, жена, дети. Все они скорбят, ведь ушел близкий им человек, и не просто ушел. Кто-то приговорил его к смерти. Кто-то организовал это убийство, все хорошенько продумал, собрал компанию, объединив ее не только ножом, на котором все отметились, но и какими-то странными зонтами. Зонт. Что это за символ такой? Что он может означать?

Приведя себя в порядок, Саша устроилась на большой коробке, которых в доме было больше чем предостаточно, достала телефон, открыла интернет.

Итак. Символ зонта. «…Солнечный диск или колесо: его спицы — это лучи солнца, ручка — мировая ось»….свод Небес, земная и небесная власть, укрывающая к тому же ветви Космического Древа. Тепло и защита. Господство».

«Данный символ неизменно связывается с солнечной тенью, служащей солнечной эмблемой монархов у некоторых народов.

Зонт от солнца считался некогда царской эмблемой, и пользовались им только князья и короли».

«Символ власти государя, подобной власти небесной: его купол — это небо, а рукоять — космическая ось, с которой отождествляется властитель».

«Сходная символика буддийской атапатры означает господство духа.

В Лаосе зонт служит связующим звеном между небом и человеком, и во время похорон его устанавливают на верхушке столба, чтобы дать душе возможность подняться к небу».

«Всеобщее духовное правление, королевское достоинство и защита».

— Да уж… Только что-то не защитил он Вершинина…

«Если золотой балдахин — это символ Солнца, то обычный зонт ассоциируется с тенью, уходом в себя, и символизирует потребность в защите, страх перед действительностью, отсутствие чувства собственного достоинства и независимости».

— А вот это уже интереснее… Отсутствие чувства собственного достоинства…

«Его механическое устройство придает зонту фаллический смысл. По этой причине, а также благодаря своим значениям защиты и оплакивания он служит отцовским символом».

— Еще интереснее! И совершенно ничего не проясняет.

Хорошо, предположим, это символ защищенности. Но если кого-то убили, то, значит, это не его символ. А того, чьей незащищенностью этот Вершинин мог воспользоваться…

Пора было собираться домой. Ольга Дмитриевна, наверное, уже заждалась. Может, волнуется. Саша вызвала такси (по договоренности со своими заказчиками стоимость такси ей полностью возмещалась), расчесалась перед окном, похожим на фиолетовое зеркало, застегнула куртку, надела ремень сумки на плечо, заперла дом и вышла на крыльцо.

Какая же красота! Прямо перед ней темнел лес, ей показалось даже, что он гудит, стонет под порывами ветра. Чистый крепкий хвойный воздух она вдыхала с каким-то особым чувством. Небо над лесом наливалось зелеными чернилами… Какие роскошные, драгоценные краски у природы!

«Ты бы хотела жить в этом доме, со мной?»

Она резко оглянулась. Ей показалось, что она услышала его голос. Но нет, она была здесь совсем одна. На соседних участках еще шло строительство, в этой части поселка пока никто не жил.

Он что, всерьез звал замуж? Или произнес это просто так, чтобы придать интрижке хотя бы звуковую значимость? Наполнить ее уши красивыми словами, комплиментами и обещаниями?

Да, она хотела бы здесь жить. В этом роскошном доме. Вдыхать этот воздух. Посадить сад. И чтобы Седов был где-то рядом. Какая чушь!!!

Подъехало такси.

— Вам не страшно здесь жить одной? — услышала она низкий голос водителя, грузного усатого человека с лицом бандита.

— А вам возить незнакомых девушек не страшно?

Сердце замерло. Кто такой? Может, убийца? Бандит?

Водитель расхохотался.

— Вот с такой рожей живу, страх на людей нагоняю… Вы не бойтесь меня. Я не бандит какой. Поехали!

…

Увидев Ольгу Дмитриевну и убедившись, что в квартире нет ни Лены, ни Игоря, только дети, Саша бросилась к ней и расплакалась.

— Вы извините меня, Ольга Дмитриевна, но я, наверное, не смогу больше работать у вас.

Ольга Дмитриевна отстранилась, чтобы получше разглядеть ее лицо.

— Муж, что ли, поколотил? С чего бы это?

— Я влюбилась… В вашего сына. А это непозволительно, недопустимо, так нельзя… Может, у него невеста есть, может, у него вообще семья где-то и дети… Я потеряла голову. Совсем. И мне ужасно стыдно. Поэтому я сейчас заберу Машеньку, спасибо вам большое за вашу доброту. Но я, получается, воспользовалась вашей добротой и ничего, совсем ничего не успела сделать из того, что должна была.

Она говорила что-то еще, сбивчиво, заливаясь слезами, и, признавшись в чувствах к Игорю, сразу же пожалела об этом. Зачем ей, его матери, знать об их интрижке? Что, если это как-то повлияет на их отношения? Может, у матери совершенно другие планы на сына. Может, она давно уже подобрала ему невесту, они готовятся к свадьбе…

— Саша, да что с тобой такое? Что за слезы? Подумаешь, беда какая — влюбилась! Да я знаешь сколько раз была влюблена? Это очень приятное чувство. Я даже рада, что Игорь тебе понравился. Ведь он такой с виду холодный, бесчувственный… Я редко когда видела на его лице эмоции. Он сам в себе. А вот в последнее время он находится в прекрасном расположении духа, много шутит, смеется…

— Ольга Дмитриевна, но у меня же муж!

— Знаю. Но что поделать? В жизни всякое бывает. Ты сама должна понять, кто тебе нужен. В этих делах сложно что-то посоветовать.

— Он нашел счет ресторанный… — и Саша рассказала Ольге Дмитриевне о последнем разговоре с мужем. — Он знает, что я была в Париже.

— Помнишь, Сашенька, мы говорили с тобой о свободе? Так вот — свобода, она твоя и только твоя. И никому не позволено ее отнимать. Подумаешь, слетали в Париж! Пусть сам бы нанял самолет и свозил тебя туда! А если не может — так это его проблемы.

— Но он же следователь, откуда у него деньги?

— У мужчины всегда должны быть деньги, если он мужчина. Мог бы придумать способ, как их заработать, оставаясь следователем. Есть разные способы…

— Но он не берет взятки.

— А я и не о взятках, боже упаси! Он мог бы организовать какую-нибудь охранную фирму или, к примеру, занялся бы откормом свиней. Оформил бы все на твое имя, а люди бы работали. Я помогла бы ему с кредитом, познакомила с нужными людьми. Мы сейчас живем в такое хорошее время, когда люди с мозгами имеют возможность спокойно работать на себя. Другое дело, что он вообще никогда не задумывался о деньгах. А деньги, Сашенька, это и есть свобода. Собственно говоря, мы и вернулись к началу нашего разговора.

Она ладонью смахнула слезы со щек Саши.

— Романы в твоем возрасте — это же прекрасно! Если ты хотела узнать мое мнение относительно моего Игоря, то считай, что ты получила благословение. Но если ты предпочтешь своего Седова, я тоже тебя пойму.

— И вам все равно, с кем будет ваш сын? Вы такая практичная женщина…

— Нет, я совсем даже не практичная, Сашенька. Это я в бизнесе могу проявить твердость и принципиальность, а в сердечных делах — нет. Кроме того, я очень люблю своего единственного сына.

— А Лена?

— А Лена — моя единственная дочь! Но за Игоря я переживаю почему-то сильнее. Ему уже под сорок, а он до сих пор один, и у него нет детей. А Леночка — рано или поздно, надеюсь, она выйдет замуж.

Вернувшись с Машей домой, она уложила ее спать, включила в гостиной телевизор и принялась переключать каналы. А их — сотни!

Как же она сожалела о том, что призналась Ольге Дмитриевне в своих чувствах к Игорю! Она ведь не дура, она все поняла — Саша хотела знать о ее планах, хотела выяснить, будет ли она союзницей, если она примет решение уйти от Седова, или нет. И как она вообще к ней относится? Что, если она воспринимает ее исключительно как художницу?

А может, ну их всех, мужчин, и она поживет одна? В тишине и покое? Уйдет с головой в работу, рано или поздно найдет хорошую няню (может, Ольга Дмитриевна ей что посоветует) и будет в свободное от работы время встречаться с Игорем. И с Седовым.

Она уже заснула, когда услышала звон ключей. Седов? Он же ушел. Вернулся за вещами? Хотя почему бы и нет? Он живой человек, ему нужно помыться, переодеться.

Он приоткрыл дверь спальни, позвал Сашу.

— Ты прости меня, — сказал он, находясь в сильнейшем волнении. — Я не могу без тебя, без Машки. Сам не знаю, что на меня нашло. Ревность скрутила, башку просто снесло, когда увидел этот счет…

— А я так рада, что ты пришел… — Она обняла его, поцеловала куда-то в шею. — Конечно, я должна была тебя предупредить. Просто не знала, как это сделать. Подумала, что тебе это не понравится, что я полечу с чужим мужиком в Париж.

Это прозвучало так отвратительно и пошло, что она замолчала.

— Ладно, забудем. Что там у нас на ужин?

— Молоко. Хочешь, кашу сварю. Или… Постой, у нас же есть пельмени!

За ужином она не могла его не спросить, как продвигается следствие. Так уж было у них заведено.

— Троих уже нет… — Седов коротко рассказал о смерти Халина, Абрамовой и несчастном случае с Рыжовой.

— Думаешь, это случайность? — Ее вопрос прозвучал снова как-то неестественно или, во всяком случае, дежурно — так, что ей опять стало стыдно. Тем более что речь шла не об убийстве, а о смертях, причем один умер от инфаркта, а другая от воспаления легких. — Валера, ты не вини себя. Откуда тебе было знать.

— Скажи еще: судьба, — усмехнулся он, допивая чай. — А Самсонова, та, что Валерия, которая вполне могла бы рассказать про эти проклятые зонты, пропала. Квартира ее заперта, телефон не отвечает. Алик говорит, что подготовил для нее еще один стол.

— Это он так шутит, — сказала Саша.

В дверь позвонили. Пришел Воронков.

— Не стал звонить, решил, что лучше уж приду и сам все расскажу, — произнес он с порога.

— Сергей, проходи, чаю с нами попей, — пригласила его Саша, не услышав слова Воронкова.

— Проходи, старик, — бросил Седов, чувствуя, что Воронков принес недобрые вести. — Ну что? Самсонова? Откуда ее выловили? Из Москвы-реки? Или с крыши сорвалась?

— Она жива, — сказал Сергей, присаживаясь за стол и потирая руки от холода. — Что за холодина такая в сентябре?

— Так с чем пришел-то?

— Она арестована, ее сейчас допрашивает следователь Шитов.

— Вадим? А он-то здесь с какого краю?

— Она сожителя своего убила, Максима Викторовича Суворова.

— Да ладно? Ты что? Как это? — Седов уже не мог скрывать своих эмоций.

— Там свидетель железный. Адвокат Перышкин.

— Знаю такого. Владимир Витальевич. Он что, видел, как она убивала? Да и как она могла его убить?

— Зонтом, прикинь.

Воронков рассказал то, что ему рассказал Шитов.

— Вроде бы она воткнула ему зонт в глаз, когда он был уже мертвый.

— Слушай, меня эти зонты скоро сведут с ума.

Саша слушала и не знала, что сказать, поэтому молчала.

— Я должен ее допросить. Она — моя последняя надежда. Поехали!

Собрались и уехали. Саша запустила посудомоечную машину, заглянула в спальню к дочке. Такая маленькая, а хорошенькая, пока что похожа на Валеру! Вырастет, на кого, интересно, будет похожа? И как вообще сложится ее судьба?

Она приняла душ, надела пижаму, выключила везде свет и зашла в спальню.

Получается, что Седов ее простил? Вот так запросто? А если бы она призналась ему в том, что была с Игорем? Он тоже бы ее простил? А если бы она узнала, что какая-нибудь его знакомая молодая девушка предложила ему слетать куда-нибудь, в Рим, например, на собственном самолете? Он согласился бы? Нет, не согласился. Или взял ее с собой, если бы та, другая, согласилась.

В темноте вспыхнул дисплей телефона. Она увидела имя звонившего — «Борисов». Игорь Борисов. Он знал, что она одна. Значит, видел, что Седов уехал. Он не стал бы ставить ее в неловкое положение и звонить открыто, зная, что ее муж дома.

— Да, Игорь.

— Ты поговорила с мужем?

— Нет.

Он разговаривал с ней так, словно она пообещала ему что-то. А ведь ничего такого не было. Кажется, она ясно дала ему понять, что не собирается ничего менять в своей жизни.

Раздался звонок в дверь. Она, как была в пижаме, вышла из спальни, подошла к двери, заглянула в глазок. Открыла.

— Так нельзя…

Игорь зашел, обнял ее.

— Что мне делать, скажи? — Он покрывал поцелуями ее лицо. — Ну что я должен сделать, чтобы ты поверила мне?

— Ничего не надо делать.

— Одевайся!

— Зачем? Снова полетим в Париж? — спросила она устало.

— Нет, просто посидим где-нибудь. Твой Седов вернется не скоро.

— Но если он вернется и не найдет меня? Как ты себе это представляешь? К тому же я устала. Правда.

— Хорошо. Ты права. А я веду себя, как идиот. Завтра я заеду за тобой, хорошо? К черту эти такси.

— Хорошо.

Он снова поцеловал ее.

— Куда уехал твой муж? Снова кого-то убили?

— У него дела. У него всегда дела.

Он ушел, она подошла к окну и посмотрела, как большая черная машина выезжает со двора.

25

Лера

— Я ничего не знаю ни про какие зонты, ни про каких Вершининых, ни про кого! Оставьте меня уже в покое!

Она выглядела измученной после всего, что с ней произошло. Глаза опухли от слез, волосы висели влажными прядями, на кончике ее тонкого носа выступили капельки испарины. Лера Самсонова смотрела на Седова злыми глазами.

— Сначала вы хотели повесить на меня убийство Вершинина, придумали байку про отпечатки пальцев, про какой-то грибок, которым я никогда не болела и которым меня никто не награждал… Зуб мне выбили — я уже рассказала вам, кто и за что. На Руставели я приезжала к своей клиентке, а она мне не открыла. Неужели вы не понимаете, что этот звонок, а звонила женщина, был сделан специально, чтобы я засветилась там на своей приметной машине? Знаете, у меня было время обо всем подумать. И вот что я вам скажу — вы просто не знаете, на кого уже повесить это убийство. Вы просто блефуете, когда говорите об отпечатках. Ну как, скажите, как я могла оставить следы на ноже, которым убит человек? Да если бы я захотела убить, то убила бы не так! И труп бы спрятала!

— Но Макса-то вы убили и тело его не спрятали, — заметил Седов, закуривая.

— Я Макса не убивала! Он просто упал с лестницы и ударился головой!

— А зонт кто ему в глаз воткнул?

— Это был несчастный случай!

Перышкин, которому Лера пообещала отдать свою квартиру, если он докажет ее невиновность, уже прорабатывал план защиты. За такое вознаграждение он, опытный адвокат, просто обязан доказать, что это был несчастный случай.

— Если бы не зонт, я тоже поверил бы вам, Лера, — сказал Седов. — Советую вам рассказать все, что вы знаете по делу Вершинина, а я поговорю с Шитовым и попрошу его…

— Ну надо же! Это вы так, получается, решаете судьбы? Поговорили, договорились… Да я никого не убивала!

— Но как же в черепе вашего любовника оказался зонт?

— Макс попросил у меня зонт, потому что пошел дождь.

— Но дождя сегодня не было.

— Он моросил. Может, там, где были вы, его и не было, а у меня моросил.

— И что? Вы дали ему зонт, который даже открыть нельзя?

— Откуда мне знать, можно его открыть или нет! — застонала она, хватаясь за голову. — Просто дала ему зонт и все. Мы разговаривали, я сказала, что устала после допроса и хочу отдохнуть. Он все понял и отправился домой. Попросил зонт, в который раз уже говорю! Он взял зонт, начал еще что-то говорить, при этом пятился, оступился и так неудачно упал… Зонт перевернулся и вонзился ему в глаз.

— Расскажите, при каких обстоятельствах и где вы познакомились с Михаилом Вершининым, Екатериной Рыжовой, Иваном Халиным и Татьяной Абрамовой.

— Понятия не имею, о ком вы говорите. Про Вершинина вы и так все знаете, прекратите меня унижать! Сама знаю, что эти сайты знакомств до добра не доведут!

Она знала, что Седов никогда не найдет сведений о той маленькой фирме, где кучка неудачников перепродавала шоколад. Ни записей в трудовой книжке, ничего! Их имена нигде не фигурировали. Они и проработали-то всего несколько месяцев, потом закрылись. И квартиру ту, «безглазую», они тоже никогда не найдут, потому что дом снесли и на этом месте построили многоэтажку. Все. Концы в воду. Вернее, концы — в кровь…

Уж если ее и посадят, то за Макса, но не за тот позор. К тому же ведь никто из них тогда, после всего, что там произошло, даже не заикнулся о возможных последствиях. Все сделали вид, что ничего не случилось. А ведь они покалечили человека, возможно даже, убили.

Нет-нет, Седов ни слова из нее не вытянет! Все это было давно. И не ею придумано. Ну и что, что она там находилась. А куда было деваться?

— Валерия Семеновна, послушайте меня внимательно. В прошлый раз, когда мы с вами беседовали, вы, увидев фотографии этих людей, сказали, что они мертвы, что они погибли вместе с Вершининым. Стало быть, вы с ними были знакомы. Однако на тот момент, когда мы с вами говорили, они были живы. А вот сейчас они действительно мертвы.

— Это как? — Ее лицо, и без того бледное, стало белым.

— Предполагаю, что все вы были как-то связаны, возможно, преступлением…

Седов боролся с искушением сказать Лере, что их всех убили. И что теперь — ее очередь. И чтобы сохранить себе жизнь, она должна обо всем рассказать. Но блеф не всегда играет на результат. И если в ее жизни и была какая-то постыдная история, то она уже наказана — ее посадят за убийство любовника. Вот почему он не стал этого делать.

— Их убили? Когда?

— Они ушли из жизни буквально за пару дней. Иван Халин, Екатерина Рыжова, Татьяна Абрамова.

— Вы хотите сказать, что осталась только я? Только я живая?

— Кто вам раньше сказал, что они мертвы? Вы можете вспомнить?

— Какой-то совершенно посторонний человек, может, на улице или в магазине… Или я случайно услышала. Сгорела квартира в одном заброшенном доме.

Она проговорилась. Это все от усталости.

— Что это за квартира?

— Говорю же, в заброшенном доме, его должны были сносить.

— И какое отношение вы все имеете к этой квартире?

— Ладно, скажу, но не думаю, что это как-то поможет вам. Просто мы иногда собирались там, чтобы покурить травку. Вот и все.

Она поняла, что он от нее все равно не отстанет, и решила придумать другую, более невинную версию ее связи с Вершининым и остальными.

— Как вы все познакомились? Что вас связывало?

— Один человек, предполагаю, мошенник, родом из Тамбова организовал маленькую фирму, через которую перегонял деньги. А легально мы перепродавали шоколад. Нам всем нужна была временная работа. Однажды, был какой-то праздник, мы решили собраться, Вершинин предложил организовать небольшой корпоратив в заброшенном доме. Взяли водки, вина, это было совсем рядом с местом, где находился наш офис. Вот мы там и расслаблялись…

— Сколько вас работало в этой фирме?

— Шестеро… Ой, нет… Вернее, пятеро. Я, Михаил, Катя, Таня и Ваня.

— Так. Стоп. А когда вы познакомились с Вершининым на сайте знакомств, вы его не узнали?

— Не узнала, представьте себе! Все-таки десять лет прошло. Он располнел, стал лысым…

— А он вас узнал?

— Думаю, нет. Я тоже изменилась.

— А кто первым написал — вы или он?

— Не помню точно, кажется, он. Вы поймите, я восприняла его просто как мужчину с сайта знакомств. Я не искала мужа, я просто хотела развлечься. Вы снова начнете расспрашивать меня об этом грибке? Снова будете меня унижать?

Седов устал. Смертельно.

— Ладно, перенесем этот разговор. Только назовите мне адрес того дома.

— А я помню?

— По карте сможете показать? Где это?

— Рядом с Филевским парком.

Седов достал карту.

26

Катя. Мила

Мила проснулась с тяжелой головой. Вспомнив, что случилось, впала в уныние. Кати больше нет. Квартира ее опечатана. Полиция все копает, хочет выяснить, на самом ли деле это несчастный случай. Как будто бы они одни были дома! Все-таки представитель правоохранительных органов их охранял! Молодой губошлеп Алексей. Вот он перепугался! Ну надо же было такому случиться: его послали охранять человека, а тут такое!

Мила твердо решила заняться похоронами подруги. А больше и некому. Незадача еще с квартирой этой. С кого теперь квартплату получить, если квартирант помер от инфаркта (Седов по телефону сообщил, когда Мила его насчет денег на похороны спросила), да и квартира сама опечатана. Остается теперь ждать появления наследников, если они, конечно, есть. Да только Катя ни разу не упоминала никого из родственников. Если они и есть, как им сообщить?

Мила умылась, выпила чашку кофе, вышла в подъезд. Подошла к двери, ведущей в квартиру Кати. Оторвала осторожно с одной стороны листочек с печатью (в кино видела, как это делается), достала из кармана приготовленные заранее запасные ключи, которые всегда висели в прихожей на гвоздике, открыла дверь и вошла в квартиру.

Конечно, находиться там было тяжело. Сильно пахло апельсиновым шампунем и табаком (все курили, кто приезжал — полицейские, следователь, даже санитар).

Мила прошлась по неприбранной, утонувшей в утренних сумерках квартире, останавливаясь напротив развешанных на стенах Катиных фотографий.

— Какая же ты красивая была, подружка, — заплакала она, снимая один фотопортрет, где Катя, залитая солнцем, прижимала к груди котенка. — И черт тебя дернул полезть в эту ванну! И кто же это тебе шкафчик-то вешал? Какой идиот не мог нормально вкрутить шурупы?! Вот он и убил тебя!

Она знала, где и что находится в квартире, а потому без труда нашла записную книжку — в письменном столе. Села, по-хозяйски включила лампу и принялась искать на страничках всех Рыжовых, которых только могла найти. На листочке под буквой «В» промелькнула знакомая фамилия. «Вершинин М.». Номер телефона был записан давно, чернила почти стерлись. Так, значит, это он? Все-таки это он? Тот самый Михаил, что устроил тогда веселую ночку, когда они ее с друзьями чуть не разорвали?

Мила задумалась. Так, может, это действительно она и убила его? Увидела случайно на сайте знакомств, узнала, согласилась встретиться с ним на квартире, той самой, что сдавала Халину…

Но почему? А если бы Халин пришел? Ладно, не в этом дело. Увидела его, напомнила ему ту ночь, сказала ему, кто она такая, потом взяла нож, да и всадила в него. Пять раз, кажется (она говорила). Тогда чего ж Седов успокоиться-то теперь не может? Надо бы показать ему эту записную книжку. Пусть сам убедится, что убили негодяя. Иначе откуда у нее в записной книжке эта старая запись?

Рыжовых она не нашла. Может, Катя сменила фамилию, а девичью-то Мила откуда знает?

Пришла идея посмотреть фотоальбомы. Иногда на обороте семейных фото пишут имена и фамилии родственников или близких друзей.

Мила отобрала несколько фотографий с надписями, решила показать Седову, посоветоваться с ним: искать этих людей (Клавдию Петровну, Маринку, Толика, которые подписывали Кате свои фотографии), чтобы позвать на похороны, или нет.

И вдруг она поймала себя на том, что ищет любой предлог, чтобы увидеться с симпатичным и таким серьезным следователем. Седов — душка. Такая лапочка. Вот с ним вообще жить не страшно. Он — настоящая каменная стена. И защитит, и не обидит, и не предаст, не изменит. Настоящий мужик. Вот за такого бы выйти замуж. Она бы ему, как говорится, ноги мыла и воду эту пила.

Положив в пакет альбомы с фотографиями, конверт со сбережениями Кати (нашла под бельем в платяном шкафу) и записную книжку, Мила вышла из квартиры, заперла ее, прилепила, плюнув на дверной косяк, листок с печатью на место, вернулась домой и принялась наводить красоту.

Волнуясь, позвонила Седову и сказала, что у нее есть очень важная для него информация, касающаяся связи Кати с Вершининым. Заинтриговала, значит.

Она хотела надеть свое любимое платье в красных маках, но как-то похолодало, и Мила надела голубой кашемировый костюмчик, на шею повязала шелковый синий платок и вызвала такси.

Не сказать, чтобы Седов обрадовался ее визиту. Он смотрел на нее, такую красивую, как ей казалось, и благоухающую духами с какой-то усмешкой, что ли?

— Вам что, не хочется узнать, кто убил вашего Вершинина? — начала она с порога важным тоном.

— Присаживайтесь, Людмила Николаевна. Если вы снова пришли просить, чтобы тело вашей подруги поскорее выдали, то я повторю: надо еще подождать.

— Я принесла вам улику! Да такую, что вы упадете просто! Я знаю, кто убил Вершинина! И теперь вы можете смело закрывать дело!

— Да что вы говорите?

— Катя! Его убила Катя. Просто не могла снести позора и убила того, кто устроил… сами знаете, что… Она же тогда чудом жива осталась. Они же, мужики, скоты! Звери! Вот он, сами смотрите! Нашла в записной книжке!

— А где была записная книжка?

— Как где? В письменном столе!

— И как вы попали в квартиру?

— У меня ключ есть.

— Ладно… Между прочим, я сегодня как раз туда собирался — обыск производить.

— Считайте, что уже обыскали. Вот, смотрите! «Вершинин М.»! Видите? Запись старая! Значит, это он! Тот самый Михаил! Я думаю, что она узнала его фотографию на сайте знакомств, завязалась переписка, она согласилась встретиться с ним, потом договорилась встретиться уже на ее квартире, ну, там, на Руставели, которую она сдавала Халину…

…

Вы бы видели его лицо, когда он увидел записную книжку! Он просто просиял! Затем вскочил, обнял меня!

И как начал листать ее! Находит какие-то фамилии и радуется, как ребенок! Какая-то Таня, Лера!

— Они все здесь, в этой книжке! Они на самом деле все были знакомы! И спасибо отдельное вам, Людмила!

— Меня все зовут просто — Мила.

— Милочка, спасибо вам отдельное вот за эту фотографию!

Он с такой нежностью рассматривал обыкновенную групповую фотографию, слегка даже размытую, любительскую.

— Потрясающе! Ну да, Михаила трудно было бы узнать, у него здесь такая грива! И худой, высокий!

— Так вы закроете дело?

— В смысле?

— Ну так все ясно же — Катя его и убила!

— Какая вы, право… — вдруг произнес он, подошел ко мне и поцеловал в щеку. Как ребенка.

— Какая?

— У вас такие красивые голубые глаза!

В это время к нему в кабинет кто-то заглянул и спросил:

— Ты обедать идешь?

— Нет, — ответил Седов.

— Вы что, документами разными питаетесь? — спросила я, осмелев. — Не хотите щей? Со свининой. Очень вкусные.

Он посмотрел на меня как-то странно, затем улыбнулся и сказал прямо как мальчишка:

— А хочу!

И мы поехали ко мне.

27

Седов. Вера. Лариса

Он смотрел, как она суетится на кухне, с каким восхищением поглядывает на него, наливая щи, и думал о том, что, вероятно, ему было бы с такой женщиной куда спокойнее жить. Она ценила бы каждую минуту, проведенную с ним. Недалекая, простоватая, но очень милая женщина (имя ей очень, кстати, подходит), к тому же довольно симпатичная, она могла бы быть идеальной женой. Может, и раздражала бы его иногда своими примитивными рассуждениями, но в целом его такая жена, скорее всего, устроила бы. Она хорошая хозяйка, отменно готовит, не избалована мужским вниманием, а потому особенно это внимание ценит, и будет рада, если ее муж в принципе вернется домой. Не станет жаловаться, что он часто задерживается, возможно, даже будет подогревать ему ужин по нескольку раз, причем с любовью. Вот есть такие женщины, просто созданные для семьи, но одинокие. Переполненные любовью, что важно.

То, как Мила вела себя в его кабинете, какие глупости говорила, он воспринял как отчаянную попытку привлечь к себе его внимание. А уж как заманила к себе — просто анекдот! А он и повелся. Правду говорят, голод — не тетка… Правда, оказавшись уже у нее дома, он не знал, как себя вести. Возможно, она рассчитывала на большее? Или ему это только показалось?

Но в целом он был благодарен этой женщине за то, что с ее помощью у него на руках оказалась уникальная фотография, сделанная ровно десять лет тому назад: все пятеро засняты в очень странном месте, вероятно, в той самой квартире в заброшенном доме, где проводились веселые корпоративы членов маленькой «шоколадной» фирмы. Они с веселыми лицами стояли, прижавшись друг к другу, в смешных позах, явно дурачась и стараясь поместиться под большим черным зонтом. Парень, державший зонт над их головами, был молодой Вершинин.

— Да что особенного в этой фотографии? Подумаешь… — Мила поставила перед Седовым блюдо с подогретыми пирожками, от которых плыл аппетитный капустный дух. — Не знаю, заинтересует это вас или нет, но незадолго до того, как нас тогда с Катей задержали, ну, когда мы перебрали малость с моей малиновой наливкой, Катя рассказала мне довольно много о себе. Сейчас-то я понимаю, что она передо мной каялась, как на исповеди, честно! Вот, держите чай с чабрецом. Нравится?

— И что же интересного она вам рассказала? — Седов ел пирожки и никак не мог остановиться, до того они были вкусные.

— Однажды она присутствовала на одной вечеринке, где убили человека, вот так.

— Как это убили?

— Ну, этого она мне не рассказала. Говорит, что оставили в какой-то квартире истекать кровью. И больше туда не вернулись, потому что боялись.

— А про зонт ничего не говорила?

— Нет. Валерий Николаевич. Ой, у вас тут, на губе… крошка… — и она, вконец осмелев, смахнула ее пальцем. — Знаете, так редко встретишь такого мужчину, как вы.

— Мила, вы еще встретите своего мужчину, — сказал он, целуя ее руку.

— Нет, не встречу. Все какие-то недоделанные мужчины попадаются. Я понимаю, у вас наверняка жена, дети, и вам нет до меня никакого дела. Но прошу вас, когда вам станет одиноко или захочется вкусно поесть, а у меня всегда полно еды, заходите ко мне запросто. Без затей. Можно?

— Хорошо, договорились.

А что он еще мог сказать?

— Ах да, деньги! Хоронить-то я буду, поэтому и взяла Катины деньги. Как вы думаете, это воровство или просто необходимость?

Они обсудили и этот вопрос, потом Мила спросила, кому же достанется квартира Кати и можно ли узнать по полицейским каналам, кто является ее ближайшим родственником, наследником.

Они довольно тепло расстались, Мила взяла с него слово, что он как-нибудь заглянет к ней «на огонек». Уходя, Седов даже поиграл сам с собой в игру, представляя, что Мила является его женой. Вот какие чувства он бы испытывал, уходя из дома или возвращаясь? Уходил бы спокойный и сытый, а возвращался — как ни странно, но тоже спокойный, и уж точно не беспокоился бы о том, что его начнут упрекать за то, что он много времени проводит на работе. Наоборот, эта женщина способна терпеливо дожидаться его, и вряд ли когда-нибудь заговорит о какой-то там свободе, и не станет искать няню своему ребенку, а, наоборот, будет своих детей, что называется, держать в зубах, никому не доверит.

Он позвонил в дверь Веры Халиной, надеясь застать ее врасплох, не предупредив о своем приходе. И был очень удивлен, когда она, распахнув дверь, появилась перед ним не одна — за ее спиной стояла, покачиваясь, Лариса Вершинина.

— Господин Седов! Вот это встреча! Давно не виделись…

Он прошел на кухню, где по состоянию напитков и закусок на столе понял, что вдовьи посиделки только начались, дамы выпили не больше пары рюмок водки.

— Помянете с нами наших мужей?

Седов отказался.

— Мне поговорить с вами нужно.

— Что ж, задавайте свои вопросы, — пожала плечами Лариса, машинально поправляя прическу своими пальчиками с длинными узкими ноготками, покрытыми сверкающим розовым лаком.

— Вот, пожалуйста, посмотрите внимательно на этот снимок. У вас в доме он был?

Женщины принялись разглядывать фотографию.

— Я видела точно такую же фотографию на работе Вершинина, в ящике его стола. Я как-то пришла, сигареты забыла купить, а у него как раз встреча какая-то была в соседнем кабинете, ну я и порылась в его столе, нашла сигареты и случайно увидела эту фотографию. Ну да, он здесь такой молодой, а волосы-то какие роскошные! Да, не везет мужикам с волосами…

— У Вани такой фотографии не было, но он здесь есть на снимке, видите, слева стоит, тоже молоденький, какой-то растерянный, скромный. А кто эти девушки? Вот одну я вроде где-то видела. Может, мне кажется, конечно, но, по-моему, это она показывала мне квартиры, когда мы с Ваней решили купить. Но она так ничего и не подобрала, и я обратилась в другую фирму. Имя у нее еще было такое красивое, кажется, Валерия…

— Да, это Валерия Самсонова, риелтор. Дело в том, милые дамы, что все эти молодые люди познакомились ровно десять лет тому назад, когда устроились работать в одну левую фирму по продаже шоколада. Вам что-нибудь известно об этом времени?

— Да, я знаю, — сказала Лариса. — Миша как-то упоминал, что в свое время подрабатывал, продавал шоколад. Он рассказывал, что у них офис был совмещен со складом, и все пространство от пола до потолка было заставлено коробками с шоколадом. И что хозяин этой фирмы время от времени ставил на стол большую такую коробку с боем, ну, с разбитыми плитками шоколада, и все, кто там работал, просто объедались им… Он считает, что именно тогда-то и испортил свои зубы.

— А я не помню, чтобы Ваня говорил про шоколад, но что где-то подрабатывал, когда заканчивал университет, это да.

— Вы видите, что вся эта пятерка прячется под зонтом, как от дождя, да? Упоминался ли когда-нибудь зонт вашими мужьями? Может, существуют истории, с ним связанные?

— Да вы же уже спрашивали! — воскликнула Лариса. — Не помню, как у нас оказался этот зонт.

— Я не про зонт с бабочкой. Просто про зонт, зонты. Может, после шоколада они продавали зонты?

— Была одна странная история, — вдруг сказала Вера Халина, поднимаясь из-за стола и закуривая. Лариса предупредительно подвинула к ней поближе хрустальную пепельницу. Седов с любопытством наблюдал за женщинами, одна из которых являлась женой Халина, другая — его любовницей. Его смерть сделала их чуть ли не подругами! А ведь на голове одной из них до сих пор зияла залитая йодом рана на месте вырванных с корнем волос.

— Однажды на день рождения я решила подарить Ване зонт. Купила дорогой итальянский, солидный такой черный зонт с полированной ручкой. И ручка непростая, она заканчивается посеребрённой головой орла с мощным таким клювом. Я отдала за него пятнадцать тысяч! Он, Ваня, как увидел этот зонт, так побледнел сразу. Сказал, что этот зонт ему не подходит, что он ростом не вышел, чтобы носить такие роскошные и большие зонты. Я обиделась, конечно. Поняла, что он не станет им пользоваться. Пообещала, что поменяю его на обыкновенный складной зонт. Утром проснулись — зонта в квартире нет. Исчез. А соседка позже сказала, что нашла в кустах рядом с нашим домом шикарный зонт «с орлом». Под нашими окнами, получается.

— Не знаю… Мой Вершинин постоянно покупал такие вот зонты, они ему шли. Он же был высокий, здоровый такой. Он открывал ими двери, нажимал на кнопки лифта, играл зонтом, как игрушкой, опирался иногда на него в гололед… Он вообще был без комплексов.

— Понимаете, есть подозрение, что с зонтом связано убийство, которое произошло в одной квартире, в заброшенном доме. И все эти молодые люди — либо участники этого убийства, либо свидетели.

— Какое еще убийство? — возмутилась Вера Халина.

— А мой Вершинин мог убить человека. Во всяком случае, я видела, как он убивал нашу собаку. Вернее, не нашу, она так и не успела стать нашей… Просто наши друзья уезжали за границу, насовсем, и оставили нам ризеншнауцера, хороший такой, веселый пес был… Большой, здоровый! Как-то не сошлись они характерами с Мишей. Собаку звали Бром. Он не признавал Мишу, огрызался. Дело было на даче. Я была на кухне и вдруг слышу такой громкий отчаянный скулеж! Выглянула в окно, вижу — Михаил бьет Бромушку прямо по голове огромной палкой. Ужас… И зачем я только это вспомнила? Он разбил ему голову… Бром умер этим же вечером. Вот тогда я, собственно говоря, и решила развестись с Вершининым. Да только он не давал мне развод. А я боялась его…

— Лариса, это вы убили своего мужа?

— Мысленно я убивала его тысячу раз, — сказала она и налила себе водки. — И я обрадовалась, когда это сделал кто-то вместо меня. Но это был не Ваня. Мы вот тут тоже сидим с Верой и думаем: ну кто, кто мог это сделать?

…

Лера показала на карте, где находился дом под снос, тот самый, что неподалеку от Филевского парка. Седов послал туда оперативников разыскать людей, которые могли помнить о находящейся в соседнем доме «шоколадной» фирме. Тот дом снесли. А вот соседнюю хрущевку, ту самую, где находился офис тамбовского предпринимателя, пока не снесли. На первом этаже располагались парикмахерская, маленькая пошивочная мастерская и кафе-кондитерская. Опросили жильцов дома, всех, кто работал внизу, и нашлась одна посудомойка из кафе, пожилая уже женщина, которая сказала, что десть лет тому назад она стала сожительствовать с одним из бомжей, Петром Ивановичем, который раньше со своими собратьями по несчастью как раз обитал в том самом доме, что под снос, и может многое рассказать о том, что там происходило.

К Седову привезли опрятно одетого худощавого мужчину лет шестидесяти пяти, подстриженного, с приятным сытым лицом. Видимо, посудомойка откормила приглянувшегося ей бомжа, жертву каких-то застарелых семейных конфликтов, в результате которых он в свое время и остался на улице. Таких историй Седов знал великое множество.

— Вы про тех сектантов, что ли? Ну да, помню я их. Ну, может, и не сектантов, но каких-то странных людей. Их было немного. Пятеро или шестеро, точно сказать не могу. Ладно бы пили, а то голыми ходили, хохотали, песни орали. Травку курили, думаю. Они приходили по пятницам, мы уж выучили их расписание. После них в той квартире, куда они притащили с разных этажей диваны да стулья, всегда можно было поживиться шоколадом. Не знаю, где они его брали, но на подоконнике всегда стояли коробка с наломанным шоколадом, пачки с остатками сигарет, иногда вино или что покрепче.

— Вы можете их описать?

— Да чего описывать-то? Молодые парни, двое, да три девчонки… нет, четыре… или? Три, точно. Одна высокая такая, думаю, она постарше их была, блондинка, эффектная, глазищи как накрасит, по килограмму краски на глаз. Другая рыженькая, но миленькая, вот встретишь где на улице и не скажешь, что таким непотребством занимается.

— Что за непотребство?

— Ну, не знаю, как это еще назвать. Может, упражнения такие спортивные голышом. Может, они были эти… как их — йоги! Мы иногда подсматривали, но рисковали, конечно. Заводила у них был высокий такой, Михаилом звать. Вот он руководил ими.

— Квартира когда сгорела?

— Какая квартира?

— О какой мы сейчас говорим?

— Так ничего не горело, кто вам сказал? Она так и стояла, пока дом не снесли. А компания эта исчезла после одного случая. Даже и не знаю, рассказывать или нет… Может, надо было в полицию сообщить. Однажды в субботу или воскресенье мы заглянули туда, ну, чтобы поживиться «бычками», шоколадом, и увидели на одном диване и полу кровь. Много крови. И по стенам тоже кто-то следы кровяные пальцами оставил. Может, драка какая была, может, ножом кого пырнули. Может, и не они, а другие, кто знает? Но тела нигде никакого не было. Только следы крови, пятна такие большие на диване.

— И больше, говорите, этих людей вы нигде не встречали?

— Как-то рыженькую увидел, она куда-то спешила, а потом меня Валюха моя к себе позвала. Живи, мол, у меня. Нечего тебе по помойкам отбросы собирать. Отмыла меня, откормила, так и остался я у нее. Добрая женщина. А как она плов готовит! Пальчики оближешь! Так что я больше никого из этой секты и не видел. Ну а после дом снесли и, как говорится, концы в воду… Может, убили кого, а может, просто драка между парнями была, кто знает?

Жильцы соседнего дома так и вовсе ничего не знали, кроме того, что по соседству бомжи обитали.

Седов снова вызвал на допрос Самсонову.

— Никто никого не бил, ничего такого припомнить не могу. Все.

28

Седов. Воронков. Таня

Бабушку Татьяны Абрамовой Воронков отыскал в деревне Озерки Владимирской области.

— Так что, ехать туда? — спросил он Седова.

— Если хочешь, чтобы убийца Вершинина гулял на свободе, то никуда не надо ехать. Руководство скушает версию Рыжовой, что это она убила. Тем более что у нас есть свидетель, Людмила Суворова, ее подруга, которая легко подтвердит это. В сущности, она же и подсказала этот вариант. Всё повесят на покойницу Катю, и все, особенно настоящий убийца, будут довольны. Но только что нам делать с этим ножом? Откуда на нем появились отпечатки пальцев всей этой «шоколадной» компании? Я понимаю, кто-то все это подстроил, и этот «кто-то» и есть настоящий убийца, который решил таким образом наказать тех, кто причастен к убийству неизвестного нам человека, которого убили в том доме. Либо все они просто свидетели, а убивал, предположим, Михаил или, во всяком случае, кто-то один. Либо все они каким-то образом причастны к преступлению, которое произошло десять лет тому назад.

Бывший бомж припомнил примерную дату, когда он видел кровь в той заброшенной квартире. Получается, где-то в августе 2009 года, то есть ровно десять лет тому назад. Ты знаешь, мы проверили, что в том августе были случаи исчезновения людей, но некоторых нашли по горячим следам, это четверо детей, две девушки и восемь подростков, а вот восемнадцать мужчин и шесть женщин искали довольно долго, девять из пропавших людей были мертвы и их тела обнаружены в разное время и в разных местах. Пять убийств были раскрыты, преступники были осуждены и несут наказание, четыре трупа даже не опознаны. Возможно, среди них и наш «шоколадный» труп. То есть глухарь.

— Я поеду, конечно, в Озерки, — сказал Воронков, — да только не уверен, что бабушка в курсе того, как жила и чем занималась ее внучка. Но поспрашиваю местных, может, кто подскажет, с кем дружила, общалась Татьяна.

…

Бабушка Татьяны Абрамовой, несмотря на свои семьдесят пять, была довольно бодрой старушкой. Воронков нашел ее во дворе, где она за столом под яблоней резала яблоки на сушку. Увидев за забором гостя, она улыбнулась, помахала рукой и крикнула:

— Два литра осталось! И десяток яиц. Возьмете?

Алевтина Митрофановна держала двух коров и тридцать несушек. Она рассказала это, когда Воронков, которого она сначала приняла за дачника, уже сидел за столом после того, как сообщил ей о том, как умерла ее внучка Таня.

— Раньше я ей тоже денег отправляла, посылки разные там, то носки свяжу, то меду отошлю, сала. А потом, когда узнала, что она деньги все пропивает, так разозлилась, сил нет! Я-то думала, она в Москве учится, а она по мужикам шляется да вином балуется. Хотите спросить, откуда мне об этом известно? Так ее родная сестра, вторая моя внучка Наташа, все рассказывала. Наташа тоже в Москву поехала, поступила в юридический колледж, закончила его, замуж вышла, словом, все как у людей. Муж у нее предприниматель, колесами, кажется, торгует, запчастями от машин. Живут хорошо, трое детишек у них. Она пыталась Татьяну-то нашу приструнить, помогала ей, деньжат подкидывала, подкармливала, но видит — проку нет. Катится наша Таня в пропасть, так я вам скажу, молодой человек.

Алевтина Митрофановна вытерла щепотью тонких сухих пальцев свой маленький темный рот и перекрестилась.

— Я приеду. Завтра и отправлюсь к Наташе, скажу ей, что Танюши нашей больше нет. Господи, горе-то какое!

— Если хотите, поедемте со мной, — предложил Воронков.

— Нет, я собраться должна, с соседкой договориться, чтобы она коров моих покормила и подоила, все не так-то просто. Но мы с Куприяновыми в хороших отношениях, соседских, всегда выручаем друг друга… Господи, да как же так?

Она хотела подняться да не смогла. Сидела, машинально кромсая острым ножичком яблоки, и причитала о своей внучке.

Воронков записал телефон и адрес Наталии, родной сестры Татьяны, распрощался с Алевтиной Митрофановной и вернулся в Москву.

…

— Да, это я Наталия, — дверь ему открыла полненькая молодая женщина с годовалым ребенком на руках. — Абрамова я была до замужества.

Она с тревогой взглянула на удостоверение Воронкова.

— С Таней что-нибудь?

Она отреагировала на известие о смерти сестры более бурно, чем бабушка. Разрыдалась, запричитала, мол, сгубила тебя, сестренка, эта проклятая Москва…

— Это я во всем виновата… Да вы проходите, товарищ Воронков, проходите… ей, малышня, быстро в свою комнату! — прикрикнула она двум малышам, увивавшимся возле ее ног и что-то лопотавшим по-своему.

— Наталия, расскажите мне о своей сестре. Ведь не сразу же она стала такой. Были ведь планы, мечты. Не думаю, что она всю жизнь мечтала о карьере уборщицы.

— Уборщица! — фыркнула Наталия. — Я вообще удивляюсь, как ее в хорошие дома-то берут убираться. Наверное, экономят на ней. Нормальные-то домработницы хорошо зарабатывают, держатся за свои места. А ее зовут, когда аврал, генеральная уборка, да и платят копейки. Да, вы правы, она не всегда была такая. Танюха вообще талантливый человек. Она и шить умеет… вернее, теперь умела. И вязать, и вышивать. Она хотела стать златошвейкой, начала учиться в златошвейной мастерской, они изучали там приемы древнерусского золотого шитья. И надо было ей встретить этого парня, который и сломал ей всю жизнь!

Она называла его Мишей, так влюбилась в него, совсем голову девчонка потеряла. Из мастерской ушла, говорит, надо деньги зарабатывать, устроилась в какую-то несерьезную контору, они чем-то там торговали, пока лавочку не прикрыли. То ли конфеты продавали, то ли сладости какие, точно сказать не могу. Ее позвал туда как раз этот Миша. Он на нее такое влияние имел, что она без него и шагу ступить не могла. Вот как он ей скажет, так она и сделает. На те деньги, что мы с бабушкой ей присылали (родители наши умерли давно, подхватили какой-то вирус), она покупала своему Мишеньке то рубашку, то теплую куртку. Конечно, она надеялась, что он женится на ней, все планы строила, как они снимут квартиру… А потом Татьяну как подменили. У нее даже взгляд изменился, она как каменная стала, бесчувственная. На мои звонки не реагировала, бабушку перестала навещать. Попивать начала. Я пыталась с ней поговорить, вызвать на откровенность. Она сказала, что ей душу сломали. Ну, что Миша ее оставил, это я поняла. Но она ведь могла бы начать встречаться с кем-то еще. Но, думаю, дело не только в нем. Она сказала, что влипла в какую-то историю, из которой уже не выпутаться. И что обратного хода нет.

Я прямо в лоб ее спросила: аборт? Она отмахнулась — у нее уже три аборта было, и это не та причина, чтобы так переживать. Значит, что-то другое случилось. Я уж подумала, не изнасиловали ли ее. Спросила ее об этом, но она только усмехнулась, мол, я сама могу, кого хочешь… Мы с бабушкой даже хотели показать ее врачу-психиатру, хотели ей томограмму головного мозга сделать, может, у нее опухоль какая и потому она так изменилась. Но разве с Таней можно было тогда по-хорошему говорить?

— Возможно, она стала свидетелем чужого преступления, — осторожно вставил Воронков. — Не помешала, в полицию не обратилась, вот и замучили кошмары. Она вам про зонт ничего не говорила?

— Нет. А что, должна была?

— Думаю, через пару дней вы сможете забрать тело вашей сестры и похоронить. Ваша бабушка, думаю, завтра к вам приедет. Она не звонила вам, я так понимаю, раз я первым принес вам эту печальную новость?

— Нет…

— Может, ей там плохо стало? Вы уж сами ей позвоните, — сказал Воронков, поднимаясь с места. — И примите мои соболезнования.

…

— В ее комнате мы зонта не нашли, — встретил Воронкова вечером в своем кабинете Седов. — Но мы с Аликом осмотрели вещи Абрамовой, в которых ее привезли в больницу. Судя по всему, она была за городом, ее одежда пропитана запахом костра. На подошве зола, кусочки сгоревших веток. А в кармане — билет на электричку. Возможно, она окончательно простыла, когда была за городом и, предположительно, жгла этот зонт.

Воронков, в свою очередь, рассказал о поездке в Озерки. Про встречу с Наталией.

— Знаешь, Сергей, вот чем глубже погружаюсь в эту историю, тем больше и больше я убеждаюсь в том, что у всех наших фигурантов был мотив отомстить Вершинину. Просто злодей какой-то! А еще я никак не могу понять, зачем ему было находить всех этих женщин и переписываться с ними — Лерой, Татьяной и Катей?

— Быть может, он хотел проверить, помнят ли они его, опасны ли они? Хотя все это звучит тоже неубедительно.

— Понимаешь, если существует такой человек, который организовал эту крупную подставу, то почему же он реально не собрал всех вместе в квартире, где уже был труп? И подкинул бы туда нож, собрав на нем разными способами отпечатки их пальцев?

— Могу себе представить, что бы тогда началось! Думаю, все бы тогда друг друга узнали, все поняли и поспешили бы избавиться от трупа. И уж точно бы не оставили его в квартире. В том-то и дело, что никакой логики во всем этом не вижу. Если уж предположить, что существует режиссер всего этого спектакля, он же и убийца, то он должен был позаботиться и о том, чтобы ни у кого из этой группы людей не было алиби. А так у кого-то есть, а у кого-то — нет.

— Но я вот теперь, когда мы говорим о спектакле, склонен верить Лере, что ее действительно вызвали в этот дом якобы для встречи с клиенткой. То есть заманили. Возможно, и рабочая встреча Халина с каким-то человеком, состоявшаяся неподалеку от театра в районе улицы Руставели, была подстроена. И то, что Рыжова отлучилась с работы, чтобы провернуть свой маленький парфюмерный бизнес, — это тоже можно было организовать. Да и Абрамова, быть может, должна была убираться в этом же доме, да ее позвали по другому адресу…

— Чтобы все это организовать, надо долгое время изучать жизнь этих людей, знать их образ жизни, следить за ними, наконец! Но кому все это нужно?

— Тому, кто долго и упорно готовился к этому убийству целых десять лет! Сначала он искал их всех, затем задумывал способ мести, собирал информацию по всем… Предполагаю даже, что этот человек имел возможность пробираться в компьютер интересующего его человека, чтобы переписываться с Вершининым, провоцировать его на свидания, а потом и конфликт.

— Значит, он остался жив. Тот, кого они убили, я не знаю, ранили. Может, это вышло случайно, а может, и нет…

— Что-то не верится мне, что мы найдем этого человека. Он умен, хитер! У него было целых десять лет, чтобы все продумать. И если Вершинина он убил, возможно, как своего убийцу или мучителя, то всех остальных, которые еще тогда, в то время, могли бы помочь ему, не дать истечь кровью, он просто решил призвать к ответу. Напугать до смерти, заставить их вспомнить все.

29

Седов. Саша

— Как продвигается твоя работа?

На этот раз вопрос был адресован Саше, хотя раньше о работе спрашивала сама Саша.

— Думаю, что получается красиво. Вот, посмотри! — И она, вспорхнув, сбегала в спальню за телефоном, уселась на диване рядом с мужем и принялась листать снимки уже расписанных ею стен.

— Класс! Очень красиво! Я бы даже сказал — роскошно! Ну и как, хозяин доволен?

— Да, и ему, и Ольге Дмитриевне все очень нравится. Они в полном восторге и даже перевели мне денежку…

Саша просто сияла.

— Хочешь, Валера, мы поедем и купим тебе новый костюм, куртку осеннюю? Ботинки? Приоденем тебя? Ну и Машке заодно купим кое-что. На все хватит! Пообедаем в торговом центре, отдохнем, а? Валер, ну чего ты такой кислый? Что с тобой?

— Мне приказали закрыть дело. Таким образом все оформить в деле, что якобы Вершинина убила Рыжова, хозяйка квартиры. Мол, у нее и алиби нет, и квартира ее, и конфликт был с жертвой…

— А ты как считаешь?

— Мы можем еще десять лет искать исполнителя или заказчика и не найдем. Мы проверили всех жильцов этого подъезда, но убийца мог за эти десять лет, что он планировал месть, купить здесь квартиру и оставаться ни для кого незамеченным. Это может быть мужчина примерно тридцати лет, как и они все, или, наоборот, лет пятидесяти, к примеру, отец убитого сына.

— Ну и закрывай дело! Если этот человек просто отомстил за жизнь близкого ему человека, то он, я считаю, уже больше и не опасен для общества. Он успокоился и теперь будет жить с сознанием того, что он сделал все, что мог.

— Саша, ты на самом деле так думаешь?

— А ты просто хотя бы на мгновенье поставь себя на его место.

— Вот этого не надо. Ты знаешь, я больше всего на свете боюсь за вас.

— Но ты… ты бы смог вот так серьезно отомстить? Призвать всех к ответу?

— Ты думаешь, я не задумывался над этим? Другое дело, это вряд ли растянулось бы на долгие годы.

— Так месть, сам знаешь, блюдо, которое подают холодным.

— Но здесь оно должно было остыть давным-давно.

— Значит, существует что-то или кто-то, кто не давал ему все эти годы забыть. И он чувствовал сильнейшую боль. Она поглотила его целиком. И вот теперь он освободился. Седов, сделай так, как тебе приказывает твое начальство. Я вот лично не считаю этого человека настоящим преступником. Просто он привел все в равновесие. Смерть за смерть.

— А теперь представь себе, что этот человек ошибся! И Вершинин был ни при чем! Что тогда? А вот для этого существует суд, Саша. И только суд может назначить наказание. Быть может, стоило этому мстителю просто обратиться в полицию и все рассказать?

— Ну, не знаю… Ох, ну и работа у тебя, Седов… Ни днем, ни ночью твоя голова не отдыхает.

Седов включил телевизор. Рука его дрожала, когда он держал пульт в пальцах. Щелк. И на экране появился сосновый бор. Затем камера заскользила по кругу, появилось крыльцо, на котором стояли двое — девушка и мужчина. Камера остановилась.

Чипсы, которые грызла Саша, рассыпались по пледу.

— Смотри-смотри, сейчас они поцелуются, — Седов улыбнулся одними губами. — Правда, красивая пара? Ты ничего не хочешь мне рассказать, Саша?

Она вскочила и бросилась вон из комнаты, заперлась в ванной. Ну вот и все. Как же она могла забыть, что ее муж — мент? Или, какая разница — следователь?! Выследил. Приехал, нашел дом, спрятался и снимал… Что еще ему удалось снять? Быть может, когда она расписывала стены и двери дома были распахнуты, он незаметно и неслышно вошел туда и успел установить повсюду камеры? А потом целый месяц развлекался тем, что рассматривал постельные сцены с участием своей жены и ее работодателя?

Она не слышала, как Седов ушел. Она сидела на крышке унитаза и чувствовала, как ее колотит. Слезы душили ее. Что теперь делать? Цивилизованно разойтись? Но как она будет жить с Игорем, если он, Игорь, увидел, какой она может быть лгуньей и предательницей?! Ведь она больше месяца жила и с мужем, и с любовником. Никак не могла решиться поговорить с мужем и дать ответ любовнику.

Сейчас, когда она поняла, какую боль причинила Валере и как выглядела все то время, что он знал о ее связи с Игорем, она просто не знала, как дальше жить. Но и раньше признаться мужу в том, что увлеклась другим мужчиной, она тоже не могла, потому что не была уверена в том, что готова изменить свою жизнь настолько, чтобы выйти замуж за человека, которого так мало знала.

Она вышла из ванной. В квартире было тихо. Маленькая Маша спала в своей кроватке, не зная, что ее родители только что расстались.

Она позвонила Игорю.

…

— Я уж думала, что ты сегодня не придешь… — Мила повисла на шее Седова. — Господи, как же я рада! Проходи, проходи… Вот, надевай тапочки, вчера только купила, думаю, твой размер. Знаешь, в жизни иногда случаются такие вещи, что просто не знаешь, как себя вести. Вот и я сейчас, наверное, похожа на счастливую дурочку. Но я так рада, что ты пришел!

Она, впустив его в квартиру, заперла двери на все замки, словно боялась, что за ним придут, что его украдут.

На ней был миленький розовый халатик, она бегала по коврам в пушистых розовых тапочках и была такая уютная и домашняя, что Седов подумал: да, это то, что мне нужно. Подумал не без цинизма, но трезво, как человек, готовящийся к новой для себя жизни. Ему было даже себе стыдно признаться в том, что он эту женщину примерял на себя, вот как эти новые домашние тапки, как халат, который она тоже купила специально для него.

— Вы с ней, наконец, поговорили? Она знает, что ты все про нее знаешь?

Конечно, он не должен был рассказывать Миле об измене жены. Но он тоже человек и слаб. Он не мог так долго носить это в себе. Как не мог себя и дальше изводить этими ужасающими роликами, которые сам и смонтировал, следя за женой, работающей в загородном доме.

Господин Борисов похитил у него жену в тот самый день, когда они совершили с ней головокружительную поездку в Париж. Какая женщина не оценит такого поступка? И она оценила.

— Садись, сейчас подогрею картошечку. Любишь селедку? Тебе с уксусом или просто с маслом?

Никогда еще Седов не чувствовал себя таким одиноким. И почему-то хотелось простой яичницы, приготовленной предательницей-женой…

…

Дело закрыли. Для Седова же все осталось открытым. Он продолжал, не в ущерб другим делам, изучать все протоколы допросов, по нескольку раз пересматривал результаты экспертиз.

— Ну что я могу тебе сказать, старик, — говорил Алик Гарин, повторно изучив следы на ноже. — Настоящий кухонный нож, которым до того, как всадить в жертву, резали колбасу, грубо говоря. Думаю, это тот самый нож, что Рыжова заказывала с японского сайта ножей.

— Кто бы сомневался, ты же сам видел распечатку ее заказа в интернет-магазине — нож был куплен три года тому назад. Может, какое-то время она пользовалась им сама, а потом принесла в сдаваемую квартиру. А отпечатки ее пальцев на этом ноже можно объяснить очень просто: мне Мила рассказывала, что Катя, как-то зайдя к себе в квартиру в отсутствие Халина, открыла холодильник и отрезала кусок ветчины. Вот тебе и важная улика, да? Но женщина погибла, да еще так нелепо, а на нее взяли да и повесили убийство.

— А как твоя Мила отнеслась к тому, что ее подруга завещала квартиру ей?

— Она была в шоке. Все поверить не могла. А оказалось, что Мила была ее единственным близким человеком. Вот просто соседка. Всегда считал, что родная кровь — это еще не гарантия близких и доверительных отношений. Подчас чужие по крови люди ближе самых близких родственников. Да что далеко ходить? У меня брат родной в Москве живет, в часе езды от меня, и что? Я у тебя чаще бываю, чем у него.

— Как там Саша? Видитесь? — спросил осторожно Алик, глядя на Седова поверх круглых очков.

— Да, конечно. Скоро Новый год, они отправляются куда-то в теплые края. Она приняла эту подачку жизни и радуется, как ребенок. Борисов нянчится с моей дочерью, задаривает ее подарками. А я вот тут у тебя пью пиво и ною.

— Да ты вообще красавчик! И ничего ты не ноешь. Держишься отлично. Я не знаю, как жил бы сам, окажись на твоем месте. Ты сильный. Я бы прокис сразу, если бы узнал, что моя Таисия полетела с кем-то и куда-то… И как у тебя только сердце не разорвалось, когда ты снимал их вместе? И как не пристрелил этого Игоря?!

— Она любит его, вот в чем дело. А меня она, выходит, не любила. Но Машки мне не хватает. Вот до боли. Хотя мы договорились, что я могу забирать ее, когда захочу. Только правильнее было бы сказать — когда смогу. На меня, знаешь, столько дел навалилось в последнее время.

— А что Самсонова? У нее как дела?

— Перышкин готовится к суду. Я встречался с ним, разговаривал. Он честно признался мне, что у нее шансов получить условное — ноль. Если бы она не схватилась за зонт и парень просто упал бы, то ее бы сразу отпустили. Я так понимаю, что надежда только на судью. Ты понимаешь, да? Но ему ох как непросто будет вынести оправдательное решение. Это же нужно подкупить трассолога, чтобы он показал, каким образом зонт, находящийся в руке жертвы, попал ему острием в глаз.

Я бы мог ей помочь. У меня и трассолог знакомый, кореш, есть, и судью этого я хорошо знаю. Я бы помог ей остаться на свободе, если бы она рассказала, что произошло там, тогда, в той квартире. Кого и за что убили. Но она молчит. Она не доверяет мне. Или же боится, что та старая история может как-то нехорошо повлиять на настоящее уголовное дело. А может, просто не хочет, чтобы кто-то знал ее прошлое.

Я, кстати говоря, встречался с некоторыми ее знакомыми, подчиненными, разговаривал с сестрой, которая тоже живет в Москве, но с Лерой не поддерживает отношения. Все о ней говорят одно: хладнокровная, жестокая, самовлюбленная сука, помешанная на деньгах. Любит молоденьких мальчиков. Я же считаю, что в них говорит зависть. Самсонова — деловая женщина, сильная личность, которая всего достигла сама. Думаю, что сестра недолюбливает ее за то, что та, возможно, отказалась дать ей денег в долг. Может, муж сестры начал оказывать знаки внимания свояченице. Разные ситуации могут быть.

— А чего это ты ее вздумал защищать?

— А я и не защищаю. Наоборот, злюсь на нее за то, что никак не могу на нее повлиять.

— У тебя только один вариант — договориться с судьей. Все-таки твоя Самсонова раньше не привлекалась, думаю, у нее есть шанс, что ее отпустят. А за что она так этого парня-то?

— Думаю, он сильно оскорбил ее. Возможно, пришел к ней, чтобы предложить помочь ей с алиби, и в цене не сошлись. Если бы Перышкин пораньше поднялся на лифте, то мог бы услышать, понять суть конфликта. А так, представь, он поднимается к ней, выходит из лифта и видит труп на лестнице… зонт в крови…

— Опять этот зонт… Кстати говоря, а вы не рассматривали такой вариант, что то, старое убийство могло быть совершено при помощи зонта?

— Да я уж чего только не думал об этом зонте…

— Попробуй с Самсоновой еще раз поговорить о том, что все участники того действия, я не знаю, убийства ли, драки ли, мертвы.

— Думаешь, не говорил? Ей и раньше говорили, причем она даже и не помнит, кто, что вся компания сгорела в той квартире.

— Им всем сказали одно и то же. Зачем?

— Думаю, чтобы каждый думал о том, что этот пожар — возмездие, наказание.

— А я считаю, что это делалось для того, чтобы каждый, узнав о смерти остальных, как бы успокоился: мол, не осталось свидетелей, живи спокойно.

— До поры до времени, да?

— Ну да. И вдруг они все становятся обвиняемыми по одному и тому же делу, и по какому — убийству Вершинина!

У Седова ожил телефон — Воронков.

— Здорово. Да, я у Алика, как ты догадался? Да, конечно! Новости? Понял. Ждем.

— Серега? Надо было ему сказать, чтобы пива купил.

— А то сам не догадается, да?

30

Лера

Вся жизнь насмарку. Это как же глупо надо было прожить, чтобы угодить в тюрьму! Всю жизнь работать, зарабатывать деньги, вить уютное гнездо, чтобы сейчас вот сидеть на нарах, с грязными волосами и в грязном белье и слушать площадной мат товарок по камере. Одна мужа отравила, другая — сожителю ухо серьезно травмировала, третья — три года держала тело мертвой матери в подвале на даче, чтобы пенсию ее получать.

Как же она хотела домой! Там — настоящий рай! Она заберется в ванну и будет там лежать до тех пор, пока волосы не перестанут смердеть тюрьмой.

Ногти отросли, толстый слой припеченного лака сдвинулся намного, все выглядело отвратительно. Волосы стали сальными, к ним прикасаться-то было противно. И некому было принести самое необходимое — чистое белье, колготки, спортивные штаны, теплый свитер, носки, продукты, шампунь и еще тысячу разных мелочей, без которых она не могла жить.

Перышкин врет — у него ничего не получится. Зря она обратилась именно к нему. Есть более крутые адвокаты, Смушкин, к примеру, или Петровский. Но как их найти, попросить встретиться с ней? Через кого? Она растеряла всех подруг, вернее, они сами от нее отвернулись. Побоялись за своих мужей. А она и не собиралась никого отбивать или уводить из семьи, просто проверяла, нравится ли она мужчинам, желают ли ее еще, не постарела ли она. Это пунктик у нее такой — возраст. Но ей всего-то 42! До старости еще далеко. Жила бы себе спокойно, работала, путешествовала. А может, ребенка взяла бы на воспитание из детского дома. Хотя это же все так сложно…

Как, как вернуться домой? Кто реально может помочь? Седов? Да что он может-то? Разве что она даст ему денег, а он передаст их судье? Он говорил что-то про знакомого трассолога, который помог бы составить заключение, будто бы Макс сам ранил себя зонтом.

Да она готова отдать любые деньги, лишь бы ее выпустили отсюда! Но где гарантии? В том-то и дело, что гарантий никаких!

Седов пытался ее запугать, мол, все, с кем они работали тогда, в «шоколадной» фирме, мертвы. Хорошо хоть не стал лгать и сказал, что Халин, Рыжова и Абрамова не убиты, каждый умер своей, только им предназначенной судьбой смертью. Но и без того она, конечно, испугалась. Хоть и страшно так думать, но Господь прибрал их за то зло, что они сотворили. А Леру отправили в тюрьму. А что, если ее оставили в живых специально для того, чтобы она исполнила свою миссию и рассказала о том, что они сделали тогда с той девчонкой?.. И если она расскажет обо всем, может, и ее Господь помилует? И если окажется, что Вершинина убил тот, кто отомстил за ее смерть, то его вычислят? Но справедливо ли это будет?

Ее звали Надя Соснова. Она пришла в их фирму так же, как и они все, — по объявлению. И их всех поразила ее чистота. Она была совсем юная, с ясным взглядом, улыбчивая и приветливая. Вот только не сразу поняла, что попала в вертеп. Разговорчивая такая всезнайка, она сразу же дала всем понять, что много читает, что собирается во второй раз поступать в юридический колледж, что планы ее в жизни грандиозные.

Они все удивились, когда узнали, что она круглая сирота, что последние годы провела в школе-интернате. Вот как она могла так сохраниться, не огрубеть, не обрасти толстой шкурой? Она всем делала замечания, поправляла, когда кто-то произносил слова либо с неправильным ударением, либо искажая их звучание. Таня, к примеру, всегда говорила «клеянка» вместо «клеенка», произносила много таких слов, которых они вообще никогда не слышали: жалиться (вместо жаловаться), чуешь (вместо слышишь) или вообще ругалась «гнида похмельная»! Ну и что? Таня родилась где-то в глубинке, потом жила с бабушкой во Владимирской области и постоянно слышала обороты ее речи, вот и впитала в себя.

«Вам всем читать нужно больше, если вы хотите чего-нибудь добиться», — так говорила-поучала их всех эта детдомовская всезнайка.

Над Катюхой посмеивалась, что та красится много, говорила, что красота должна быть естественной, что краска только портит кожу. Сама Надя мыла голову кефиром, ополаскивала отваром крапивы, которую собирала в парке.

Ванюшу унижала, говорила, чтоб он почаще мылся, а один раз даже мыло ему купила. Причем делала все это так уверенно и с таким знанием дела, что они все поначалу просто не знали, как на это реагировать, и над ней посмеивались.

А вот Михаил ей нравился. Ему она замечаний не делала. Все видели, как она смотрит на него, видно было, что она влюблена. Между тем у Михаила начался роман с Таней. Они постоянно куда-то уходили вместе. Запирались на складе, постоянно обнимались, целовались за шкафом.

Однажды, когда парней в офисе не было, Надя не выдержала и сказала, что Таня — доступная, что Михаил на ней никогда не женится. И что хоть сейчас, в современном мире, и не принято сохранять девственность до свадьбы, она сама, Надя, собирается беречь ее для будущего мужа.

Девчонки подняли ее на смех. Лера тоже хохотала, пыталась объяснить этой дремучей девке, что мужчинам вообще «по барабану», девственница ты или нет. Они или любят, или нет. Приводила пример, когда нормальные парни вообще женились на проститутках и были счастливы. «Дура ты, Лерка», — сказала тогда Надя. Больше она эту тему не затрагивала. Зато Таня злилась на нее, бросала на нее такие взгляды, от которых мороз пробирал по коже.

Надя вела всю нехитрую бухгалтерию в фирме. Понятное дело, что налогов никто не платил, считали только чистую прибыль. Приезжали торговцы, выкупали оптом коробки с шоколадом, расплачивались наличными. Надя упаковывала деньги в пакеты: одну часть, чтобы расплатиться с поставщиками, другую — для хозяина, маленького угрястого паренька по имени Андрей Валентинович. Они даже фамилию его не знали. Он как-то сказал, что родом из Тамбова. Расплачивался он с ними каждую неделю, платил хорошо. Никто не жаловался.

Как-то Андрей Валентинович выплатил им премию — приехал хороший оптовик и скупил весь товар. «Никаких пьянок здесь. Должно быть всегда тихо», — предупредил хозяин, раздал деньги и уехал на своем скромном стареньком «Форде».

Вот с этого дня все и началось. Вершинин сказал, что здесь по соседству дом стоит под снос, что там пустые квартиры, некоторые даже с мебелью. Что там можно расслабиться — их никто не увидит и не услышит. Надя сразу же возразила, мол, дом может быть в аварийном состоянии, там опасно находиться, вдруг он рухнет. Но Вершинин, приобняв ее, от чего глаза ее заблестели, сказал на ухо, но так, чтобы слышали все: дом крепкий, не бойся, пошли с нами. И она, как загипнотизированная, пошла. Это был невинный сабантуйчик с легким вином и закуской. Все прошло более-менее пристойно. После вечеринки все, кроме Вершинина с Таней, которые облюбовали себе старый продавленный диван в спальне, разошлись по домам. Надя больше в таких мероприятиях участия не принимала. Все понимали, что она ревнует, страдает, все посмеивались над ней, берегущей свою девственность.

Квартиру в старом доме стали посещать все чаще и чаще. Все были свободны, не обременены семьями. Зарабатывали неплохо. Хотелось каких-то развлечений, острых ощущений. Были молоды, здоровы. Вот только Таня сделала аборт, очень переживала. Катя тоже пыталась как-то устроить свою личную жизнь, временами приходила на работу заплаканная — значит, не спала всю ночь. Встречалась с кем-то, расставалась, все пыталась хорошо выглядеть, покупала дорогую брендовую одежду, залезала в долги к Вершинину — все об этом знали.

Москва проглотила их, провинциалов. Заставила жить по своим правилам и в своем бешеном темпе. Катя записалась на курсы английского, но потом все бросила. Занялась сетевым маркетингом — начала продавать дорогую косметику. Сама Лера вела двойную жизнь. Внешне старалась выглядеть веселой и беззаботной, в то время как у нее на руках была больная мать. И не лежачая, а блуждающая по Москве с отсутствующим взглядом, справляющая нужду, где попало. И сколько бы Лера ее ни кормила, она постоянно требовала еды, упрекала дочь, что та не кормит ее. Лера все время была на взводе, сильно переживала, что когда-нибудь (хотя это было невозможно) мать появится в дверях их офиса…

«Ты чего такая нервная?» — спросил ее как-то Вершинин. Лера отшутилась. И вот тогда он и предложил на одной «вечеринке» попробовать травку. И Леру на время отпустило. Он приносил то травку, то какие-то таблетки, говорил, что они безвредные, что вся молодежь в клубах этим расслабляется. Вот и они стали расслабляться. Потом, когда им было особенно весело и квартиру заливало яркое летнее солнце, он предложил им всем проверить себя на комплексы. Предложил раздеться догола. Разделась только Таня. Остальные не смогли. Но потом и Ваня, тихий и скромный мальчик, в котором копилась сексуальная энергия, тоже разделся. Вечер закончился тем, что они с Катей удалились в спальню. Постепенно их «вечеринки» превратились в настоящие оргии…

…

— Что было потом?

Она сидела напротив Седова.

— Я расскажу, только пообещайте мне, что я выйду отсюда.

Она сломалась. Не могла больше сидеть в камере. Ее рвало каждый раз, когда ей приходилось справлять нужду в загаженном углу. Она так хотела вернуться домой и стать чистой, что сама попросила Перышкина о встрече с Седовым.

— И вы думаете, Лерочка, что он вам поможет? — по-птичьи склонив голову, спросил Перышкин, переживая за уплывающий гонорар. — Все следователи, как правило, обещают золотые горы. Но что он сможет сделать для вас реально? Подкупить эксперта? Судью? Возможно, он и знаком с ними лично, но он не пойдет на это. Седов — не тот человек, которому вы можете довериться.

Она не могла сказать в глаза адвокату, что больше доверяет Седову, чем ему. И что очень жалеет, что вообще обратилась к нему. Да еще и рассказала, как все случилось. Она сделала это для того, чтобы адвокат, зная правду, грамотно строил ее защиту. А еще она предполагала, что он видел, как она всаживает зонт в глаз Макса. Откуда ей знать, видел он что или нет.

— Лера, я могу пообещать вам лишь то, что приложу все усилия для вашего освобождения. Конечно, это стоит денег. Но не для меня, а для того, кто составит правильную, нужную нам экспертизу. Вы понимаете, да?

Никогда прежде он не занимался подобными вещами. Но знал, что человек, которого он имел в виду, за деньги сделает все как нужно — у него в семье были проблемы, тяжело болела жена и всегда требовались деньги. Вот почему он иногда, рискуя, искажал факты.

— Как я уже говорила, Надя не появлялась там долгое время. Она ревновала Вершинина к Тане, презирала Таню, писала ей какие-то записочки, шипела ей в спину. Она в своем искреннем стремлении всех нас переделать сильно раздражала. А мы постепенно начали чувствовать себя на ее фоне какими-то грязными, опустившимися недочеловеками. Никто из нас не читал, никто не занимался самообразованием, никто не думал о своем здоровье, мы все пили и курили, переспали все друг с другом, а иногда устраивали… Короче, вы поняли. Вершинин внушал нам, что мы таким образом становимся сильнее и независимее от чужого мнения, что избавляемся от комплексов, навязанных нам обществом. Это все попахивало сектой, но Вершинин называл нашу компанию «Клуб „Гуинплен“». Возможно, он всех нас считал уродами и просто использовал, чтобы доказать что-то самому себе. Чтобы мы воспринимали его как лидера, хотя он и без того им был…

Таня сделала от него три аборта, кажется. Она пристрастилась к алкоголю. Все это видели. Но что мы могли сделать? У нас у каждого были какие-то свои слабости и проблемы.

Ваня до знакомства с Вершининым панически боялся женщин. Потом перестал. Больше того, он стал вести дневниковые записи, составил список женщин, с которыми переспал. Урод. Тихий такой и вечно сексуально озабоченный урод. Хотя внешне производил впечатление глубоко порядочного молодого человека. Катя внушила себе, что, набравшись опыта в нашей компании, сумеет найти себе хорошего богатого мужа. А на самом деле она просто пошла по рукам. А я? Я боялась, что меня разоблачат, что я старше их всех намного, паспорта же никто не проверял…

Мне хотелось, чтобы меня воспринимали как ровесницу. Между тем я уже начала подрабатывать в одной риелторской фирме, вне штата, нашла покупателей на одну квартиру, заработала свои проценты и положила маму в больницу. А она потом пропала. Заблудилась. Ее нашли только на следующий день, она воровала колбасу в магазине. Стыд! Мне бы уйти из этого «шоколада», забыть все то, что там творилось, тем более мы все чувствовали, подозревали, что скоро эта лавочка будет прикрыта. Но пока что мы там неплохо зарабатывали, при этом особо не напрягаясь.

Парни учились на заочном кто где… Вот сейчас, с высоты своего возраста (нет не ума!), я понимаю, что была круглой дурой. И как бы я рассказала вам обо всем этом? Чтобы опозориться лишний раз? Молодые дураки и дуры. Безмозглые.

— Вы Надю убили? — спросил Седов прямо в лоб.

— Нет. Вершинин назначил ей там свидание… мы лишили ее девственности зонтом. Мы с девчонками держали ее за ноги, Вершинин все сделал… Были обкуренные, ничего не соображали. Потом парни ее изнасиловали. Когда протрезвели, увидели, что диван весь мокрый от крови, а у нее лицо посинело… Вершинин ей что-то повредил, то ли матку проткнул, то ли сосуд порвал. И мы убежали. И не вернулись.

— А цилиндр, бабочка?

— Вершинин сказал, что этот зонт — теперь ее первый мужчина и муж. Нашел какой-то обрубок трубы, веревку, прилепил, сказал, вот, смотри… лучше бы нам дала…

— Значит, она детдомовская? Надежда Соснова, да?

— Ой… Я только сейчас вспомнила — ту клиентку мою, ну, несуществующую, тоже звали Надя… Думаю, неспроста… Может, у нее родственники были? Но как они о нас узнали? Валерий Николаевич, а ведь вы мне теперь точно помогать не станете, да? — Слезы потекли по щекам Леры.

— Вы человека убили, — сухо отозвался он, собирая бумаги со стола и всем своим видом показывая, что разговор окончен. — Пусть теперь суд все решает.

— Но вы же обещали… — прошептала она, захлебываясь слезами. — Обещали помочь. Это не я убивала. Мы не хотели ее смерти. Это Вершинин… Вы что, откроете новое дело? И привлечете меня как свидетельницу?

— Для начала нужно найти тело.

— Прав был Перышкин… Он сразу сказал, что вы мне не поможете. Вам нужно было просто выпотрошить меня, узнать про тот случай. Вы использовали меня.

— Лера, дело в том, что тогда, в августе две тысячи девятого года, девушка с такой фамилией не пропадала. Никто ее не искал. А ведь она проживала не в диком поле, а в Москве. Возможно, снимала квартиру, у нее были наверняка друзья, знакомые, раз она была, как вы говорите, такая правильная и положительная. Точнее — она была просто нормальная. В отличие от вас.

— Вы хотите сказать, что она осталась жива?

— Хотелось бы в это верить.

31

Серов

— Сколько ей тогда было лет?

— И двадцати еще не было. Лера сказала, что она последние годы проживала в каком-то интернате.

— Воронков, мы должны ее найти!

…

Они приехали в Кунцевский детский дом-интернат, когда уже смеркалось. Высокая ограда, за ней, за заснеженными деревьями, добротное здание, выкрашенное в кремовый цвет.

— Знаешь, старик, когда бываю в таких вот местах, мне всегда кажется, что, когда женюсь, обязательно возьму кого-нибудь на воспитание. Но трудно представить себе девушку, на которой соберусь жениться и которой поставлю такие условия.

— А ты потом ей скажи, после свадьбы, — посоветовал Седов, думая о своей маленькой дочери. Под ногами поскрипывал снег, морозец холодил щеки, а его Машка сидит сейчас где-нибудь на горячем песочке на берегу моря и щурится от солнца. А рядом лежат, загорая, его Сашка с чужим мужиком, которому она продалась за большие деньги. Вот такая формула.

Седов тяжко вздохнул. Может, и ему тоже взять ребенка из детского дома? Надо будет поговорить с Милой об этом. Интересно, что она скажет? Если она здорова, то сама забеременеет и родит ему ребенка.

— Нам бы к заведующей, — обратился Седов к охраннику. Мимо них сновали дети, некоторые им улыбались, возможно, надеясь, что они пришли, чтобы кого-нибудь из них усыновить или удочерить.

Им показали, куда пройти. Они поднялись на второй этаж, без труда нашли кабинет заведующей. Их встретила немолодая уже женщина, в теле, с высокой прической, сверкающей от толстого слоя лака. Солидный, заваленный документами стол. На стенах, как и водится в подобных местах, детские рисунки. На подоконнике — целый ботанический сад.

— В вашем интернате в конце двухтысячного года воспитывалась девочка — Надежда Соснова. Примерно тысяча девятьсот девяносто второго — девяносто третьего года рождения. Вы помните такую?

— Надюшу? Конечно, помню. Если вы именно о той… Вы же понимаете, что у нас здесь много инвалидов детства.

Седов с Воронковым переглянулись.

— А что с ней было не так?

— Вы не знаете? Целый букет болезней внутренних органов. Она попала к нам в подростковом возрасте, ее мать тяжело заболела онкологией, долгое время находилась в больнице, вот девочку к нам и определили.

— Где она сейчас? Как сложилась ее жизнь?

— Да что с ней случилось-то? Я буквально пару недель тому назад разговаривала с ней по телефону. Она закончила университет, физико-математически факультет, устроилась в какой-то перспективный НИИ, вышла замуж, у нее двое детей. Конечно, она до конца не вылечилась, у нее серьезное заболевание печени, но это не помешало ей, к счастью, родить здоровых детишек. Так что с ней случилось? Господи, да что вы так на меня смотрите? Она что… умерла?

— У вас сохранилась ее фотография?

— Конечно. Только подождите, сейчас я поищу в компьютере.

Она открыла папку «Надежда Соснова» на экране и принялась листать фотографии: худенькая темноглазая девушка с черными вьющимися волосами. Было в ней что-то цыганское, роковое. И на всех фотографиях она была какой-то насмешливой, дерзкой, веселой.

— Вы могли бы перекинуть мне на почту несколько снимков, где она крупным планом?

— Да, конечно! Если вы из следственного комитета, значит, с ней случилось что-то серьезное…

— Если вы с ней разговаривали полмесяца назад, значит, это не она, — поспешил успокоить заведующую Воронков.

…

— Да, вроде бы это она, похожа… Говорите, она жива и вышла замуж? Так, значит, с ней все в порядке?

Седов посмотрел на Леру с тоской. Ну как можно говорить о человеке, которому в жизни пришлось испытать все муки ада, что с ним все в порядке. Кто знает, какие душевные страдания она переживает, как не спит ночами, кричит, просыпается в холодном поту…

— Я имею в виду, если она смогла родить….

— Но она могла истечь кровью и умереть там, на вашем продавленном диване! Почему никто из вас не вернулся, чтобы проверить, жива ли она?! Вы же могли вызвать ей «Скорую помощь»!

— Испугались, — Лера с трудом разлепила пересохшие губы. — Мы же думали, что она умерла.

— Что было потом?

— Мы проработали в этой шарашкиной конторе еще примерно с месяц, потом разбежались кто куда. И больше не виделись.

— Я вот никак не могу понять, вы что, действительно не узнали Михаила, когда встретились с ним после знакомства на сайте?

— Мне же сказали, что они все сгорели! Но если честно, то мне все эти годы постоянно мерещился то Михаил, то Катя. Мне показалось, что Катя вообще работает в одном парфюмерном магазине… Да и девушка, похожая на Таню, убиралась у моих клиентов. Я воспринимала их, как призраки из прошлого. Это был настоящий кошмар! Вот почему, встретившись с Вершининым, я его не узнала. Я не хотела его узнавать. И гадости про грибок я не писала… Однако кто-то заглянул в мою медицинскую карту и узнал о каких-то моих заболеваниях, причем постыдных. Валерий Николаевич, так что там с моим делом?

— Ваш приятель умер, ударившись головой о ступени. К сожалению, у вас есть шанс выйти на свободу.

— К сожалению? Так, значит, вы ничего не предпримете?

Седов вышел, хлопнув дверью.

…

В дурном расположении духа, продрогший, уставший, он подъехал к дому, где проживал уже несколько недель, и, не выходя из машины, посмотрел на светящиеся окна квартиры, где его поджидала совершенно чужая ему женщина. Наверняка напекла пирожков, приготовила какую-нибудь «шубу», сварила суп.

Она даже кружева к наволочке пришила, чтобы постель выглядела «царской». А его тошнит от всех этих приготовлений, от этой женщины. От ее удобной и теплой квартиры, кровати.

А ведь ты скотина, Седов, подумал он, разворачиваясь и выезжая со двора. Так обнадежить женщину, зачем?

Он поехал по старому адресу. Знал, что Саша там больше не живет. Что теперь они все вместе проживают в московской квартире Игоря Борисова. Загородный дом, который их познакомил и сблизил, еще не был готов — там работы было еще на полгода. Помимо росписи стен (о которой Седов больше не мог слышать) предстояло этот дом обставить мебелью, вдохнуть в него жизнь. Ту жизнь, которую подарит этому миллионеру его (пока еще) жена.

Официально развода еще не было, никто не торопился заниматься этим первым. Саша просто нырнула в новую жизнь, как ныряла когда-то в холодное утреннее море во время их свадебного путешествия в Ялту. Не побоялась вот так необдуманно, сразу все порвать и начать новую жизнь.

За что полюбила она этого Игоря? Вряд ли за деньги, хотя в последнее время, когда образ Саши становился размытым, ему доставляло удовольствие думать, что она именно продалась. Продалась. Ну да, для нее, художницы, теперь реальными станут поездки в Италию, Венецию, туда, где она сможет подпитываться работами великих художников. Живя с Игорем, она обретет еще большую свободу, чем в браке с Седовым. Борисов — занятой человек, он не так уж часто будет появляться дома. И в качестве извинений будет отпускать свою молодую жену туда, куда ей захочется. Его мать, Ольга Дмитриевна, с удовольствием останется с маленькой Машей…

Стекла машины были залеплены мокрым снегом — дворники едва успевали его счищать. Седов остановился на перекрестке, не зная, куда и зачем ехать. Буквально в квартале его ждала пустая, без Саши и Маши, квартира. Да у него сердце разорвется, если он останется там один — такие воспоминания нахлынут, до инфаркта недалеко… Он до сих пор не мог осознать, что его предали, бросили, променяли.

Можно было рискнуть и отправиться по адресу, где проживала Надежда Соснова. Что ему может дать этот визит? Конечно, узнав, кто входит в ее ближний круг, кто способен на такую сложную и мощную месть, подготовка которой заняла не один год, он сможет вычислить убийцу Вершинина. Но что последует за этим? На сегодняшний день благополучная семейная и, вероятно, счастливая Надя Соснова потеряет кого-то из близких — Седов просто обязан будет арестовать этого человека. Кто он? Может, родной отец, которому она все рассказала? Или какой-нибудь преданный ей интернатский друг. Или ее муж, отец ее детей. И вот тогда жизнь этой семьи он сам, своими руками превратит в ад.

И он поехал туда, где его меньше всего ждали.

32

Седов. Саша

Ощущение того, что она попала по ошибке в чужую жизнь, не покидало Сашу ни на минуту после того, как она ушла от Седова.

Вот и сейчас они с Машей сидели в квартире в самом центре Берлина, смотрели телевизор, открывали коробки и пакеты со сладостями, пили чай, спали, и было во всем этом что-то искусственное, ненатуральное, странное.

Рождество в Германии — это празднично украшенные улицы, дома, куклы Санта-Клаусов в красно-белых колпаках, взбирающиеся на крыши домов, переливающиеся витрины магазинов, рождественские базары с глазированными румяными яблоками, выпечкой, сувенирами — ангелочками, елочками… Почти три часа Игорь носил Машу на руках, пока они прогуливались по праздничной улице, заходили в кафе, пили кофе с яблочными штруделями, затем обедали в большом и шумном ресторане тушеной капустой со свининой.

— Тебе нездоровится? — несколько раз спрашивал Игорь. — Может, ты устала?

А она не могла сказать ему, что ей хочется в Москву, в свою квартиру, где она сама испечет торт, приготовит салаты, нарядит елку и где будет ее семья — Седов и она с Машей.

Она даже представить себе не могла, что такое с ней может случиться. Она любила сразу двух мужчин. Таких разных. Что было делать? С кем она будет счастлива?

А здесь, в квартире Игоря, ну все было чужим, и она никак не могла избавиться от этого ощущения. С Валерой было все проще, они начинали жизнь с каких-то приятных совместных покупок — кровати, стола, тарелок… Потом купили квартиру, построили свой мир, свою семью. Что с ней случилось? Как она могла вот так безоглядно влюбиться и почему все несется с такой бешеной скоростью?

А еще она последнее время только и делала, что лгала. Отвечая на самые важные вопросы Игоря о любви, об их будущем, она кивала, со всем соглашалась и улыбалась одними губами. Как могло случиться, что она сама себя загнала в тупик? Что, если вернуться обратно? Пусть не к Седову, а просто к себе? Взять вот сейчас Машу, собрать ее и, когда вернется Игорь (он постоянно уходит, возвращается ненадолго и снова уходит, прямо как Седов!), признаться ему, что не готова пока жить с ним. Что она тоскует по той, прежней жизни. Что он ей скажет?

Она боялась разозлить его. Боялась, что он будет с ней резок и груб. Ведь она его совсем не знала.

Когда он вернулся, она снова вынуждена была встретить его улыбкой, обнять его. Они, словно плохие актеры (во всяком случае, она уж точно), играли в семью. Вели себя так, словно давно женаты. Но это внешне. Игорь тоже был напряжен. Может, он чувствовал что-то? Может, он тоже уже успел разочароваться в ней и теперь не знал, как сказать?

Нет-нет, она не станет и дальше притворяться, скажет, что хочет домой, в Москву. Больше того, она спросит его (если наберется решимости), быть может, они поторопились? И если он скажет, что да, что и он тоже не готов… Уф… Он так не скажет. Никогда. Хотя бы из вежливости. А если у него и в мыслях ничего такого нет, то встревожится, ему будет больно. И получится, что она, такая глупая, сделала несчастными сразу двух людей!

Почему-то подобные мысли у нее появлялись лишь тогда, когда Игоря не было рядом. Когда же он появлялся, она только первые минуты бывала в каком-то оцепенении, словно не понимая, что с ней происходит, но шли минуты, Игорь окружал ее заботой, нежностью, обнимал ее, и она словно успокаивалась. А ночью она презирала себя за то, что бывает по-настоящему счастлива…

Окончательно запутавшись в своих чувствах, Саша взяла маленькую дочку за руку и повела в ванную комнату — мыться.

— Папа?! — сказала девочка, оглядываясь.

— Папа в Москве. Вот приедем, и ты его увидишь.

Смешно выставив ладошки, Маша улыбалась. Она ничегошеньки не понимала. Она еще была так мала.

Уложив дочку спать, Саша прошлась по квартире. Игорь сказал, что Ольга Дмитриевна купила эту квартиру в прошлом году. Прекрасное приобретение! Просторная, с окнами в пол. За стеклом переливался огнями Берлин…

Саша обошла все комнаты — ковры, диваны, полупустые книжные полки с какими-то рекламными проспектами, журналами. Квартира не выглядела жилой, она еще пахла краской, штукатуркой. Стены пустые — она улыбнулась. Совсем как дом Игоря. Быть может, когда-нибудь Ольга Дмитриевна поручит, точнее, доверит ей оформить и эту квартиру. Необязательно расписывать стены, можно просто поработать над интерьером. Ладно, время покажет.

Она взяла с полки пачку журналов и расположилась на диване. В основном это были журналы «WOHNIDEE», старые выпуски. Листая, она представляла себе, как Ольга Дмитриевна, покупая эту квартиру, мечтала сделать ее уютной, теплой… Хотя она ведь могла купить ее с целью сдавать…

Из одного из журналов выпали фотографии. Они рассыпались по полу, Саше пришлось их подбирать. Это были снимки, сделанные в какой-то квартире или доме. Спальня, над кроватью прямо на стене словно расцвел розовый куст. Нет, этого не может быть… А это? Просторный холл, залитый солнцем, и на стене выписана сценка из французской пасторали. Или вот еще. Большая гостиная, стены которой расписаны, как лавандовые поля. Ведь это ее работы. Ее старые работы. Она расписывала дом там, в Подмосковье… Выходит, Ольга Дмитриевна основательно подготовилась, собрала информацию о ней, о Саше, прежде чем нанять ее работать в дом сына. Но ведь у нее на это были чуть ли не сутки! После разговора на детской площадке она довольно быстро приняла решение нанять ее. И как эти фотографии оказались в Берлине? Она что, привезла эти старые немецкие журналы из Москвы сюда, в эту квартиру? Ей что, больше делать нечего, кроме как возить такую тяжесть в самолете?

Из следующего журнала тоже выпали фотографии. Только теперь на фото были они с Валерой. Такие снимки получаются, когда за людьми следят. Когда срабатывает стоп-кадр: вот Саша выходит из дома с коляской, вот Валера садится в свою машину… И крупный план.

Неужели она таким образом подыскивала невесту для сына? Но почему выбрала ее, Сашу? Неужели во всей Москве невозможно было найти незамужнюю девушку без ребенка? Зачем ей понадобилась замужняя женщина? И при чем здесь фотографии ее работ? Она что, мечтала найти и жену, и художника-дизайнера в одном флаконе?

Вернулся Игорь. Как всегда, нагруженный подарками. Он протянул ей большую коробку, перевязанную красной лентой. Как в кино. Там была короткая соболиная шубка.

— Надень, прошу тебя! Если окажется велика, то нам обменяют!

Он сам надел на нее, на бесчувственную, перепуганную, шубу.

— Игорь, нам надо поговорить…

…

— Ольга Дмитриевна, это я, Седов, — сказал он в микрофон домофона.

— Валерий Николаевич? Минутку. Открываю.

Она открыла ему, но войти не дала.

— Валерий Николаевич, — сказала она каким-то странным голосом. — Как хорошо, что вы приехали. Вы мне очень нужны. Очень!

Ее мобильный надрывался у нее за спиной. Выглянула Лена.

— Ма, ты чего шумишь? Даня спит.

— Извини, детка. Иди, нам с Валерием Николаевичем прогуляться надо.

Она вышла и заперла за собой дверь.

— Представляете, мне целый вечер звонят из поселка. Вроде бы там дым… Или в наш дом кто пробрался, поджег, или замыкание. Хоть бы не пожар! Игоря нет, они с Сашенькой в Берлине, а я совсем одна. Это просто счастье, что вы пришли!

— Ну хорошо… Пойдемте!

Они сели в машину.

— Вы думаете, я не знаю, что вы злитесь на меня? Все понимаю. Но в делах сердечных, сами понимаете, законов нет. Если вы думаете, что я потворствовала их отношениям, которые вы, вероятно, считаете связью…

Снова зазвонил телефон. Она выключила его совсем.

— Ну вот. Чего звонить, когда мы едем, правда ведь? Так вот. Сашенька влюбилась в Игоря, а он от нее вообще без ума. Вы страдаете, это понятно. Но что тут поделать? Я вам так скажу, если у них не сложится, вы уж примите Сашеньку обратно. Я же вижу, как она страдает, как места себе не находит. И знаете, из-за кого? Из-за вас, Валерий Николаевич. Она же предала вас… Поэтому неспокойна. Вы бы уже отпустили ее…

Он молчал. Конечно, решившись на этот визит, он и хотел поговорить о Саше, но не предполагал, что его будут в чем-то еще и обвинять.

Ему хотелось хотя бы через разговор о ней быть к ней ближе. Через боль. Ведь Ольга Дмитриевна никогда не будет на его стороне, это ясно. На что он надеялся? Какой ужасный и холодный вечер! И вот в такую непогоду и с таким настроением ему, получается, не к кому и пойти! Разве что снова к Алику. Но у Алика своя жизнь. Он потому и живет отдельно от семьи, чтобы заниматься своими делами. А тут он, Седов, со своими проблемами.

— Хоть бы там все было нормально…

— А кто вам звонил-то? Соседи? Вроде бы там поблизости никого и нет, — сказал он, тут же поняв, что проговорился.

— Да вы не тушуйтесь. Я бы тоже на вашем месте установила слежку за женой… — Она тихо рассмеялась. — Вернее, за мужем. Хотя мой муж, я знаю, никогда мне не изменял. А если бы и изменил, то я бы его простила. Золотой был человек. К сожалению, он ушел из жизни, а выходить замуж за кого попало не хотелось. Вот и прожила последние пятнадцать лет одна. Нет, конечно, у меня был друг, но — не муж. Муж — это другое. Это защита. Опора. Он всегда рядом и понимает с полуслова. Вы, наверное, ненавидите меня, да? Презираете? Но я на самом деле свободолюбивый человек, и это при том, что уважаю институт брака.

Она так много говорила и была такая возбужденная, что Седов мечтал уже только об одном — поскорее приехать в поселок.

… Темным мрачным замком смотрелся огромный дом с башенками на фоне летящего густого мокрого снега, подсвеченного мощным прожектором.

— Дыма нет, так что все в порядке. Думаю, кто-то над вами просто пошутил.

— Пойдемте, пожалуйста… Вообще-то здесь есть сторож. Я звонила ему, но он, наверное, пьян или спит. Трубку не берет. Шагайте вот тут, где посуше… Хотя здесь повсюду грязь… Дорожки еще не сделаны, да и в саду предстоит много работы. Как говорится, начать и кончить! Вот сюда, осторожно, не поскользнитесь!

Они прошли от ворот к крыльцу, утопая в грязной снежной каше. Ольга Дмитриевна первая поднялась на крыльцо и принялась звенеть ключами. Наконец она открыла дверь, вспыхнул свет. Седов зажмурился.

— Заходите-заходите! Уф, слава богу, все в порядке! Ни дыма, ничего такого…

Дом, комната за комнатой, вспыхивал ярким светом. Он как цветок распускался — прямо перед Седовым возникали красочно расписанные стены.

— Какая красота! — воскликнула Ольга Дмитриевна, оглядываясь. — Я и предположить не могла, что все будет настолько изысканно! Это же настоящие произведения искусства! Чудесно!

И вдруг он понял, зачем она привезла его. Вернее — он ее привез по ее капризу.

— Ведь вы придумали насчет дыма, да?

— Да. Вы правы. Придумала.

— Хотели показать мне, насколько талантлива моя жена? И убедить меня в том, что она будет счастлива с вашим сыном?

— И это тоже. Пойдемте, я покажу вам кое-что…

Она двинулась по узкому коридору и остановилась перед дверью в кладовку.

— Здесь, как сказал мне Игорь, Саша хочет расписать все в таком… гастрономическом стиле… или сельском… с луком и баклажанами. Мило, правда?

Она повернула ключ и за мгновенье до того, как открыть дверь, повернулась к Седову и спросила:

— Вы на самом деле не знаете, что в этой кладовке? А, Седов?

Если бы не ее бледность и затравленный вид, трясущиеся руки и дрожащий голос, может, он и не догадался бы…

— Неужели?.. Зонт?

— Браво.

Она толкнула тяжелую дверь, нащупала выключатель, вспыхнул свет.

В пустой кладовке с ровными серыми стенами в самом углу, рядом с черным пластиковым пакетом, притулился старый, потрепанный и выгоревший черный зонт. Вместо эффектного блестящего цилиндра на нем, изображая голову, был надет обломок трубы. Под ним — завязанная на бант грязная бельевая веревка.

— Лена?! Так это Лена? — У Седова волосы встали дыбом от потрясения. Вопрос, который не давал ему покоя, самый простой вопрос, какой только мог возникнуть у человека, всю сознательную жизнь занимающегося расследованием преступлений и всегда замечающего странности в поведении людей. Зачем такой солидной бизнес-даме нянчить чужого ребенка?

— Подойдите ближе, не бойтесь. Я не всажу в вас нож. Видите? На острие зонта до сих пор видны следы крови. Эти скоты изуродовали ее. Просто так. Забавы ради. Лишить девственности зонтом! Ну кто такое может придумать, как не психически больной человек, каким был Вершинин? А вот это… — с этими словами она извлекла из пакета женскую одежду, какую-то блузку, юбку, белье, и все в коричневых разводах. — Это я с нее сняла, когда подобрала ее в кустах, она едва дышала… Я как раз вышла из парка, увидела ее и первое, о чем подумала — маньяк! Конечно, я отвезла ее в больницу, к своим знакомым врачам, и попросила сделать для нее все возможное и невозможное. Мы лечились два года! Год в Израиле, еще один год — в Германии. Конечно, детей она иметь не могла. Но важным было другое — надо было восстановить ее психическое здоровье. Я сменила ее имя и фамилию, удочерила ее, и вместо Нади Сосновой на свет появилась Елена Борисова.

— Это вы убили Вершинина.

Он не задавал вопросов, он все понял.

— Понимаете, я знала их фамилии, место работы. Ведь они после того, что сотворили с Леночкой, даже не удосужились вернуться, чтобы проверить, жива ли она. А вот я вернулась, забрала этот чертов зонт.

— Вы целых десять лет готовили эту казнь.

— Ну, казнь — это громко сказано. Вершинина я убила, это факт. Других хотела напугать до смерти. Правда, как бы тщательно ни готовила этот спектакль, что-то все равно не получилось. Многих людей задействовала, мне очень помог один молодой хакер, обязательно возьму его к себе на службу. Это он развлекался на сайте знакомств, писал Вершинину письма и сам же на них отвечал. Мне нужно было, во-первых, чтобы на ноже, которым убили Вершинина, были собраны отпечатки пальцев всех четверых. Во-вторых, чтобы ни у кого на час убийства не было алиби. В-третьих, чтобы всех арестовали по подозрению в убийстве. Знаю, у вас ко мне много вопросов, но я вам так скажу — никого их тех, кто мне помогал, не сдам.

— Наверное, вы чувствовали себя настоящим режиссером, планируя убийство?

— Я воспринимала это совсем не так. Главным для меня было — восстановить справедливость, понимаете? Вы не смотрите на меня, как на сумасшедшую. Со мной все в порядке. Я все эти годы, следя за тем, как живут эти товарищи, все пыталась понять, когда же их настигнет возмездие. Да, я видела, что Абрамова спивается, Рыжова тоже никак не может найти себе места, Лера — одинокая баба с малость сдвинутой психикой.

Это я организовала знакомство Халина с женой Вершинина. У меня на это ушло полгода. Знаете, ведь я практически невидимо присутствовала в их жизни… Как бы случайно оказывалась в разных местах, озвучивала какие-то как бы случайные сведения, к примеру, что квартира в старом доме сгорела, что там нашли три трупа… В салоне красоты случайно уронила нож рядом с креслом, где красили волосы Лере, сделала вид, что поднять не могу, а она подняла — вот вам и отпечатки. Или на пикнике расположилась по соседству с Халиными, сначала одолжила нож, а потом вроде бы вернула, да не тот, сунула Ивану в руки тот, что нужно, чтобы и он оставил там свой след.

Катя сама облапала свой же нож, это понятно. Татьяна у меня убиралась, я попросила ее сделать бутерброды, тоже подсунула нужный нож… И квартиру я сама Халину предложила снять, у нас с ним были деловые отношения, я купила у него машину, так мы и познакомились. И знаете, как-то все легко получалось, словно меня кто-то вел за руку… Вот с Таниным алиби не вышло…

— Звонок Лере тоже вы организовали, типа клиентка нарисовалась?

— Конечно, я.

— Это вы выкупили квартиру, находящуюся над квартирой Рыжовой?

— Да, это моя квартира. Поэтому мне нетрудно было спуститься в назначенный час и всадить этому мерзавцу нож в спину.

— Как он вошел в квартиру? Мы-то поначалу думали, что это Иван одолжил ему ключи.

— Нет-нет. Вершинин раньше не был в этой квартире. У меня были ключи. Не скажу, как раздобыла, но были. Я позвонила Вершинину и сказала, что хочу заказать у него мебель. Попросила приехать и осмотреть квартиру. Сказала, что заказ будет большой и что мне хотелось бы иметь дело с хозяином фирмы. Все очень просто. Но думаю, он еще повелся на мой голос. Подумал, что мне от него нужна не только мебель. Видели бы вы выражение его лица, когда он увидел перед собой старуху!

— Зачем вы сказали им всем, что в той квартире произошел пожар? Что все сгорели?

— Чтобы они успокоились. На время. Ну, что свидетелей всей этой истории уже нет. Это с одной стороны. Ну и о существовании возмездия хотела напомнить. Потом, когда они наверняка забыли про Надю, попыталась напомнить им про совершенное ими преступление с помощью бутафорских зонтов, но никто из них не отреагировал — никто от него не избавился. Они не вспомнили вот этот, в крови, зонт. Они спокойно жили себе эти десять лет.

— А что вы можете сказать о том, что теперь они все, за исключением Леры, мертвы?

— Возмездие. Оно существует. А Лера… Пусть живет с этим грузом. Не думаю, что она будет счастлива.

— Кстати, о Лере. Кто ей выбил зуб?

— Нашла человечка… И зуб этот в квартиру подкинула.

— Вы серьезно планировали их всех упечь за решетку?

— Ну, это надо было быть полной дурой, чтобы на это надеяться. Но нервы бы вы им точно потрепали.

— Халин и умер от инфаркта. А Татьяна отправилась за город — жечь зонт…

— Значит, до нее дошло…

— Она умерла от пневмонии. А Катя Рыжова…

— Да, я в курсе. На нее шкаф свалился. Надеюсь, вы понимаете, что это действительно несчастный случай, что это не я.

— Скажите, Ольга Дмитриевна, зачем вы мне все это рассказали? По сути, признались в убийстве?

— Не выдержала. Думала, вы сами догадаетесь. Ждала, но не дождалась. Я же специально познакомилась с вашей Сашей… Наша с ней встреча на детской площадке была не случайной.

— Это я понял, — перебил он ее. — И много она вам рассказывала про это дело? Саша, получается, держала вас постоянно в курсе расследования?

— Вы сами мне все рассказали, помните?

— А Игорь? Это тоже спектакль? Я имею в виду их роман?

— Нет! — вскричала она. — Я потому и привезла вас сюда и рассказываю вам все это, потому что они сейчас там, в Берлине… Это Игорь мне названивает! Саша там, в Берлине, в моей квартире только что нашла фотографии, свидетельствующие о том, что я собирала о вас информацию. Она думает, что я подбирала жену Игорю. Нет-нет, она ничего не знает о нашем деле. Но она хочет уехать! Вернуться в Москву!

— Так Игорь знал все?

— Нет! Он вообще ни о чем не знает! И Лена тоже! И не дай бог если узнает! Мы с моим приятелем в свое время наняли суррогатную мать, которая выносила нашего ребенка, которого мы и отдали Лене. Она же ни одного мужчину теперь к себе не подпустит… И бесплодна. Я так решила, а она теперь счастлива. Про мужа-наркомана я придумала.

— Вы понимали, на что идете? Вы что, хотите в тюрьму? Вы человека убили.

— А вы бы не убили?

— И что вы испытывали, когда всадили в него нож? Пять раз!

— Успокоилась. Ну что, вы сейчас наденете на меня наручники или?..

— У вас в этом большом доме выпить найдется?

…

Спустя полгода

Дверь ему открыла Тая.

— А где Алик? — удивился Седов. Он ни разу не видел, чтобы жена Алика появлялась в вотчине своего супруга.

— Дома, где же ему быть? Мы с ним местами поменялись. Теперь он с детьми живет, а я — здесь. Отдыхаю, смотрю телевизор, вяжу… Живу, словом.

Она рассмеялась. И тут же за ее спиной возник Алик. Взъерошенный, с полотенцем на плече.

— А… привет, старик! Да ты слушай ее больше! Размечталась!

Тая ушла, Алик пригласил друга поужинать.

— Ну-ка, что там у нас? Картошечка! Грибочки!

— Да, старик, твоя Тая — редкая женщина.

— И не говори — волшебница! А у тебя как дела? Как Сашка?

— Я так понял, что она взяла тайм-аут. Что-то мне кажется, она поостыла к своему Борисову. Хотя он навещает ее регулярно. Она получила хороший заказ от одного очень влиятельного чиновника и теперь расписывает ему дом.

— Теперь Борисов нервничает, да? — расхохотался Алик.

— Думаю, да, — усмехнулся Седов.

— Ну а ты-то как?

— Мне подкинули новое дело…

— А про Самсонову слышал?

— Слышал. Ее оправдали. Говорят, с ней на суде истерика случилась от радости…

Было самое время рассказать, кто такая Лена Борисова, но он так и не рассказал. И уже никому не расскажет. Дело закрыто.

Content

Анна Данилова
Париж на час

1 Седов

2 Катя

3 Седов

4 Лариса

5 Иван. Вера

6 Седов

7 Лера

8 Седов. Саша

9 Катя

10 Ваня

11 Таня

12 Седов. Иван

13 Саша

14 Катя

15 Седов

16 Лера

17 Саша

18 Иван. Вера

19 Катя. Мила

20 Седов

21 Татьяна

22 Седов. Маша

23 Лера

24 Седов. Саша

25 Лера

26 Катя. Мила

27 Седов. Вера. Лариса

28 Седов. Воронков. Таня

29 Седов. Саша

30 Лера

31 Серов

32 Седов. Саша

… Спустя полгода