Составители В. А. РЖАНКОВ и А. П. СЫСУЕВ

Чекисты

ШЕСТИДЕСЯТИЛЕТИЮ ОРГАНОВ ВЧК — КГБ ПОСВЯЩАЕТСЯ

Всякая революция лишь тогда чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться…

В. И. Ленин

Только доверие рабочих и крестьян дало силу ВЧК, а затем ГПУ выполнить возложенную революцией на них задачу — сокрушить внутреннюю контрреволюцию, раскрыть все заговоры низверженных помещиков, капиталистов и их прихвостней…

Ф. Э. Дзержинский

Наши чекисты берегут и развивают традиции, заложенные рыцарем революции Феликсом Дзержинским.

Л. И. Брежнев

НА СТРАЖЕ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ

В расцвете неиссякаемых творческих сил, в обстановке могучего поступательного движения вперед советский народ претворяет в жизнь исторические решения XXV съезда КПСС, последующих Пленумов ЦК нашей партии, программные установки, содержащиеся в выступлениях Генерального секретаря ЦК КПСС, Председателя Президиума Верховного Совета СССР товарища Л. И. Брежнева. Шестьдесят лет трудящиеся нашей страны под руководством своего авангарда — ленинской партии идут по неизведанному пути строительства коммунистического общества, продолжают дело Октября — главного события XX века, коренным образом изменившего ход развития всего человечества.

В Советском Союзе построено развитое, зрелое социалистическое общество. Невиданных ранее высот достигла экономика страны. Единый мощный народнохозяйственный организм страны развивается на основе сочетания достижений научно-технической революции с преимуществами социалистического строя.

Важной вехой в политической истории нашей страны стали разработка под непосредственным руководством и при активном участии председателя Конституционной комиссии товарища Л. И. Брежнева новой Конституции Союза Советских Социалистических Республик, ее всенародное обсуждение и единодушное одобрение, принятие высшим законодательным органом страны — Верховным Советом Союза ССР. Она принята в знаменательное время — в преддверии светлого юбилея — 60-летия Великой Октябрьской социалистической революции. Новая Конституция СССР — выдающийся вклад ленинской партии, советского народа в великое дело строительства коммунизма, в борьбу трудящихся всего мира за свободу, прогресс, за прочный мир на земле.

Всемирно-исторические завоевания советского народа, его мирный, созидательный труд надежно оберегают славные Вооруженные Силы, органы государственной безопасности и внутренних дел СССР. И закономерно, что за каждой юбилейной датой рождения Советского государства сразу же идут вслед юбилеи чекистских органов и Советской Армии.

«Всякая революция, — подчеркивал В. И. Ленин, — лишь тогда чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться». Спустя полтора месяца после провозглашения Советской власти, 20 декабря 1917 года, по инициативе В. И. Ленина в Петрограде была создана Всероссийская Чрезвычайная Комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Ее председателем назначается выдающийся деятель нашей партии и Советского государства, несгибаемый революционер и борец за торжество коммунистических идеалов Ф. Э. Дзержинский, столетие со дня рождения которого было недавно торжественно отмечено всей страной.

Основные положения и принципы деятельности ВЧК были сформулированы В. И. Лениным. Раскрывая объективную необходимость охраны государственной безопасности Советской Родины, он учил партию, чекистов подходить конкретно-исторически к решению этой задачи на основе всестороннего учета реальных факторов политической, военной и экономической обстановки как внутри страны, так и на международной арене. Направляя усилия на создание и всемерное укрепление чекистских органов, В. И. Ленин обосновал главнейший организационный принцип их деятельности — под руководством Коммунистической партии и ее постоянным контролем.

В суровое и трудное для нашей молодой республики время родились органы государственной безопасности. Они прошли вместе с Коммунистической партией, советским народом большой и сложный путь, познали и радость успехов, и горечь ошибок. Но из всех трудных испытаний советские чекисты — верные сыны партии и Родины — вышли с честью. В Отчетном докладе XXV съезду КПСС Генеральный секретарь ЦК нашей партии товарищ Л. И. Брежнев, касаясь деятельности органов КГБ в современных условиях, отметил: «Наделено ограждают советское общество от подрывных действий разведок империалистических государств, разного рода зарубежных антисоветских центров и иных враждебных элементов органы государственной безопасности. Их деятельность строится в соответствии с требованиями, вытекающими из международной обстановки и развития советского общества. Наши чекисты берегут и развивают традиции, заложенные рыцарем революции Феликсом Дзержинским. Всю свою работу, которая протекает под руководством и неослабным контролем партии, органы госбезопасности ведут, исходя из интересов народа и государства, при поддержке широких масс трудящихся, на основе строгого соблюдения конституционных норм, социалистической законности. В этом, прежде всего, заключается их сила, главный залог успешного осуществления возложенных на них функций»{1}.

В этих емких и глубоких по смыслу словах отражена главная политическая сущность деятельности органов КГБ в современных условиях, их неразрывная связь с жизнью народа и страны. Беспредельная преданность Коммунистической партии, Родине и народу, непримиримость в борьбе с врагами Советского государства, глубокий патриотизм и пролетарский интернационализм, готовность идти на любые трудности и испытания ради решения поставленных задач, строгое соблюдение конституционных норм и социалистической законности, кристальная честность — таковы основные традиции, завещанные Ф. Э. Дзержинским. И они развиваются и приумножаются в повседневных делах нынешнего поколения советских чекистов.

Отмечая шестидесятилетний юбилей органов государственной безопасности, сотрудники Ленинградского управления КГБ, как и все советские чекисты, воодушевленные высокой оценкой их труда, данной товарищем Л. И. Брежневым, отдают все свои силы, знания и энергию делу обеспечения государственной безопасности города Ленина и Ленинградской области. Они подводят итоги борьбы на тайном фронте, критически анализируют свою деятельность, сверяют сегодняшний шаг с героическими делами советского народа, нашей великой социалистической Родины.

С первых дней своей деятельности чекисты вступили в ожесточенную схватку с контрреволюцией, располагавшей в бывшей столице царской империи внушительными силами. Потерпевшие поражение в дни Октября буржуазия, дворянство, чиновничество, другие враждебные революции элементы стали с лихорадочной поспешностью разрабатывать планы свержения Советской власти, плести нити заговоров с целью реставрации капитализма, разгрома партии большевиков, физического уничтожения ее руководителей.

Тревожными событиями жила тогда молодая Республика Советов. Хозяйственные неполадки, нехватка продовольствия в городах и многие другие затруднения радовали наших классовых врагов, окрыляли их надеждой, что Советская власть не выдержит и погибнет, не справившись с разрухой. Подрывная подпольная деятельность контрреволюционеров, пользовавшихся всемерной помощью и поддержкой международных империалистических кругов и их разведок, таила в себе смертельную угрозу для советского строя. И началась незатихающая ни днем, ни ночью битва работников ВЧК, опиравшихся на широкие массы трудящихся, с опасным, коварным и хорошо организованным врагом. В дом № 2 на Гороховой улице (ныне улица Дзержинского), где размещалась Всероссийская Чрезвычайная Комиссия, шли рабочие, солдаты, извозчики, бывшие конторские служащие, дворники. Они сообщали о нелегальных сборищах заговорщиков, их враждебной агитации среди населения, о тайных складах оружия и боеприпасов. Все эти сведения немногочисленный отряд чекистов быстро проверял, принимая необходимые оперативные меры.

В течение короткого времени Всероссийская Чрезвычайная Комиссия под руководством Ф. Э. Дзержинского выявила и разоблачила ряд контрреволюционных организаций, в числе которых были и имевшие громкие названия, такие как «Военная лига», «Союз защиты Учредительного собрания» и другие. Чекисты обезвредили ряд агентов английской и других иностранных разведок, которые инспирировали враждебную деятельность контрреволюционных элементов. Вместе с тем чекисты вели борьбу с саботажем бывших царских чиновников и специалистов, спекуляцией, разбоем и грабежами. Их деятельность была насыщена каждодневным неустанным трудом, героизмом, самоотверженным служением делу революции.

Борьба была беспощадной и бескомпромиссной, под вражескими пулями гибли чекисты — верные и отважные солдаты революции. И в первых рядах всегда был Ф. Э. Дзержинский, лично принимавший участие в ответственных мероприятиях, своим примером воодушевлявший сотрудников. Немало подвигов работников ВЧК первых послереволюционных лет навсегда вписано в летопись бессмертных свершений советского народа во имя защиты социалистической Отчизны, обеспечения ее государственной безопасности. Сегодня многие операции петроградских чекистов широко известны, им посвящены литературные произведения, киноленты, теле- и радиопостановки, они служат для нас примером беззаветной преданности делу Октября, идеалам коммунизма. Но о некоторых из них хотелось бы напомнить.

Летом 1919 года петроградскими чекистами совместно с центральным аппаратом ВЧК был раскрыт подготовленный английской разведкой широкий белогвардейский заговор. Выступление его участников было приурочено к моменту наступления войск Юденича на Петроград с целью облегчения им захвата города. Учитывая серьезность этого заговора и необходимость его скорейшего раскрытия, в Петроград для руководства чекистскими операциями специально приезжал из Москвы Ф. Э. Дзержинский вместе с другими руководящими работниками ВЧК. В короткий срок заговор был ликвидирован. Тогда же Петроградской чрезвычайной комиссией была разоблачена крупная контрреволюционная организация, именовавшаяся ее участниками «Национальный центр». Первым шагом в раскрытии заговора явились данные, полученные чекистами в июне 1919 года, когда при попытке перехода на сторону врага в районе города Луги Ленинградской области был убит в завязавшейся перестрелке нарушитель пограничного рубежа. При осмотре вещей и документов убитого — бывшего офицера старой армии — была обнаружена пачка папирос, в мундштуке одной из которых оказалось зашифрованное письмо на имя белогвардейского генерала Родзянко, подписанное кличкой «Вик». Из содержания документа было видно, что на территории Советской Республики действует контрреволюционная организация, которая связана с внешними врагами и снабжает их шпионской информацией. Получив эти сведения, сотрудники ЧК провели большую и напряженную работу, направленную на быстрейшее раскрытие заговорщической организации и предотвращение враждебных выступлений ее участников. И принятые чекистами меры в сочетании с повышением революционной бдительности трудящихся дали свои результаты. Спустя месяц после получения первых данных о существовании подпольной контрреволюционной организации, связанной со штабом Юденича, были задержаны при попытке нелегального перехода советско-финской границы два сотрудника Сестрорецкого армейского разведывательного пункта. Один из них при задержании выбросил какую-то бумагу, которая, несмотря на темную ночь, была замечена пограничником. Это оказался документ, изобличавший его автора в военном шпионаже, участии в деятельности контрреволюционной организации, которая существовала в Петрограде и была связана с заговорщическим центром в Москве. Документ был также подписан кличкой «Вик». Серьезные вещественные улики вынудили арестованных шпионов дать показания о деятельности, планах и замыслах заговорщиков.

Чекистами был арестован ряд активных участников организации «Национальный центр», в том числе руководитель ее петроградского отделения — владелец фирмы кадет Штейнингер, выступавший под кличкой «Вик». В те же дни была разоблачена враждебная деятельность центрального ядра «Национального центра», окопавшегося в Москве. Своевременная ликвидация этой широко разветвленной заговорщической организации способствовала укреплению обороны Петрограда во время наступления войск Юденича, нанесла удар по планам контрреволюционных сил, замышлявших свержение Советской власти.

Петроградские чекисты активно участвовали в 1919 году в подавлении контрреволюционного мятежа на фортах Красная Горка и Серая Лошадь, а в 1921 году вместе с частями Красной Армии и делегатами X съезда РКП(б) ликвидировали кронштадтский мятеж. В этой операции батальону чекистов было приказано решительными действиями захватить тюрьму, где содержались арестованные заговорщиками коммунисты, и предотвратить возможную расправу над ними. Задание было успешно выполнено, жизнь борцов за дело революции спасена.

Самоотверженно боролись питерские чекисты с врагами революции, они наносили им стремительные и внезапные удары, лишали реальных возможностей вести шпионскую и другую контрреволюционную деятельность. Вклад сотрудников ЧК, в том числе и работавших в Петрограде, в дело защиты завоеваний Октября высоко оценивал В. И. Ленин. Характеризуя деятельность Всероссийской Чрезвычайной Комиссии в первые незабываемые послереволюционные годы, основатель Коммунистической партии и нашего государства говорил: «ЧК осуществляют непосредственно диктатуру пролетариата, и в этом отношении их роль неоценима. Иного пути к освобождению масс, кроме подавления путем насилия эксплуататоров, — нет. Этим и занимаются ЧК, в этом их заслуга перед пролетариатом»{2}.

В годы довоенных пятилеток сотрудники органов государственной безопасности приложили немало усилий для разоблачения агентуры империалистических разведок, подрывных устремлений и замыслов различных зарубежных монархических и белогвардейских организаций, предотвращения вредительской и диверсионной деятельности враждебных элементов. Особое значение придавалось вскрытию подрывной деятельности агентуры разведорганов фашистской Германии, которые пытались развернуть в Ленинграде активную шпионскую работу.

Новую славную страницу в боевую летопись своей истории вписали советские чекисты в годы Великой Отечественной войны. Под руководством Коммунистической партии они вели борьбу с разведывательными, контрразведывательными и другими специальными службами гитлеровской Германии и ее союзников, обеспечивали сохранность государственной и военной тайны, планов советского командования, осуществляли ограждение предприятий и организаций, связанных с производством оборонной продукции, от проникновения в них вражеской агентуры. Вместе со всей страной, трудящимися города на Неве, воинами Ленинградского и Волховского фронтов, партизанами и советскими патриотами, действовавшими на временно оккупированной врагом территории, ковали победу над врагом сотрудники Управления госбезопасности Ленинграда, военной контрразведки Ленинградского и Волховского фронтов, Краснознаменного Балтийского флота. Их труд был частью бессмертного подвига ленинградцев, грудью вставших на защиту колыбели Великой Октябрьской социалистической революции.

В деятельности чекистов Ленинграда и фронта, частей пограничных и внутренних войск отчетливо прослеживаются три этапа, каждый из которых имел свои особенности по характеру решаемых задач, вытекавших из военной и политической обстановки: первый — начальный период военных действий до стабилизации фронта осенью 1941 года; второй — девятисотдневная блокада города; третий — после снятия вражеской осады до разгрома и капитуляции гитлеровской Германии.

На всех этих этапах подразделения органов госбезопасности работали в тесном взаимодействии под руководством Ленинградского областного комитета партии и Военных советов фронтов.

Как известно, к августу 1941 года группе фашистских армий «Север» удалось прорваться к Ленинграду. Город был в опасности. В эти трудные дни ленинградские чекисты руководствовались единым со всем народом стремлением остановить врага. 200 сотрудников Ленинградского управления госбезопасности добровольно вступили в армию народного ополчения и геройски сражались на поле боя с немецко-фашистскими захватчиками.

Отражая с оружием в руках атаки врага, армейские чекисты в критических случаях заменяли выбывавших из строя командиров. Так поступили начальники особых отделов дивизий Русяев, Каретин, Васин, сотрудники Коновалов, Дубровский и другие. По указанию Военного совета фронта на труднейших направлениях в помощь командованию создавались заградительные отряды из пограничников и специальные чекистские оперативные группы для борьбы с десантами вражеских парашютистов. Их возглавляли заместители начальника особого отдела фронта Качалов и Лавнеев, другие опытные сотрудники. В драматические для нашей Родины дни ленинградские чекисты захватили, разоблачили и обезвредили немало разведывательных и диверсионных групп противника, которые забрасывались в ближние тылы обороняющихся советских войск; подготовили и направили на занятую вражескими войсками территорию области ряд боевых групп и отрядов особого назначения.

Благодаря героическим действиям войск Советской Армии и народных ополченцев, помощи всей страны осенью 1941 года наступление немецко-фашистских дивизий было остановлено. Но врагу удалось, захватив в сентябре 1941 года город Шлиссельбург (ныне Петрокрепость), блокировать Ленинград, оборонявшие город армии фронта, Краснознаменный Балтийский флот.

Стабилизация фронта и блокада потребовали перестройки деятельности всех подразделений органов госбезопасности Ленинграда и фронта. Теперь на первый план выдвинулись задачи борьбы с засылаемой в город и воинские части вражеской агентурой, которая готовилась противником в специальных разведывательно-диверсионных школах, обеспечения сохранности военной и государственной тайны в войсках и штабах, на оборонных предприятиях, а также повышения политической бдительности населения и воинов в условиях осажденного города. Ленинградские чекисты разоблачили ряд агентов фашистской разведки, заброшенных к нам с целью сбора данных об оборонных объектах города, дислокации воинских частей и их штабов. Была пресечена враждебная деятельность отдельных лиц, пытавшихся распространять среди населения антисоветские и пораженческие настроения, сеять панику.

Большую работу провели сотрудники управления и военной контрразведки фронта по обеспечению безопасности перевозок по легендарной Дороге жизни, развертыванию партизанского движения на временно оккупированной немецко-фашистскими войсками территории. Созданные под руководством Ленинградского штаба партизанского движения чекистские оперативные группы разоблачали агентов разведывательных и контрразведывательных служб противника, оказывали помощь командованию отрядов и бригад в повышении их боевой готовности, непосредственно участвовали в боях и разведывательно-диверсионных операциях.

Многие оперативные работники органов госбезопасности Ленинграда известны своими героическими подвигами в тылу противника. Стойко и мужественно действовали на занятой врагом территории области чекисты Копылов, Бесчастнов, Савельев, Ефремов и другие. Находившийся на партизанской базе близ разведывательно-диверсионной школы гитлеровцев в местечке Печки Эстонской ССР старший лейтенант Пяткин Георгий Иванович подготовил и осуществил операцию по захвату заместителя начальника школы. Это дало нам возможность получить важные сведения о вражеских агентах, проходивших подготовку к выброске в тыл советских войск, о преподавательском составе школы.

Мужество и большое самообладание проявила в тылу гитлеровцев Сильвия Воскова — дочь революционера Воскова. До нас дошел дневник, который она вела в годы войны. По сохранившимся записям можно судить, каким родником патриотизма, стойкости и веры в нашу победу был для нее революционный путь отца. Незадолго до направления в тыл врага, в конце 1943 года, ока сделала запись: «Скоро пойду выполнять свою работу в отряд. Постараюсь не ударить в грязь лицом и быть настоящей дочкой старых большевиков». В 1944 году при выполнении боевого задания на занятой противником территории Воскова погибла в схватке с врагом.

Напряженным трудом в осажденном городе, в частях и соединениях фронта, в тылу гитлеровских войск чекисты способствовали успешным действиям войск Ленинградского и Волховского фронтов, которые в январе 1943 года осуществили прорыв блокады, а в начале 1944 года разгромили немецко-фашистскую группировку под Ленинградом. Деятельность чекистов была высоко оценена Ленинградским областным комитетом партии и Военными советами фронтов.

После снятия блокады сотрудники Ленинградского управления госбезопасности и военной контрразведки основные усилия сосредоточили на выявлении агентуры контрразведывательных служб фашистской Германии, действовавшей ранее на оккупированной противником территории области, изменников Родины, принимавших участие в расстрелах и истязаниях советских патриотов, пособников гитлеровцев. Двигаясь вместе с наступающими советскими войсками, чекисты раскрыли несколько оставленных немцами на территории Прибалтики шпионско-диверсионных и повстанческих групп из числа буржуазных националистов, сотрудничавших с фашистскими спецслужбами. Банды были снабжены противником рациями, запасом оружия, продовольствия и советскими деньгами. Ленинградский контрразведчик Поспелов перед наступлением наших войск на Ригу скрытно проник с оперативной группой в город и захватил картотеку агентуры одной из вражеских абвергрупп. Во время ликвидации курляндской группировки немцев подразделениями военной контрразведки фронта был задержан ряд высокопоставленных официальных сотрудников специальных служб фашистской Германии. Многие офицеры Ленинградского управления госбезопасности и особых отделов фронта принимали активное участие в боевых действиях по окончательному разгрому гитлеровской Германии, закончили войну в поверженном Берлине и на Эльбе.

О боевых делах сотрудников военной контрразведки Ленинградского и Волховского фронтов написано немало статей, очерков, воспоминаний. Наиболее интересно, с документальной точностью о них рассказывается в книге «В поединке с абвером», авторами которой являются чекисты — непосредственные участники суровых будней войны.

Таким образом, в победоносное завершение Великой Отечественной войны ленинградские чекисты внесли свой вклад. На Ленинградском и Волховском фронтах противник не сумел добыть ни одного плана крупных наступательных операций, не смог осуществить ни одной серьезной диверсии.

За героизм и мужество, проявленные в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками, большая группа оперативных работников управления, военной контрразведки Ленинградского и Волховского фронтов и Краснознаменного Балтийского флота награждена орденами и медалями Советского Союза.

В послевоенный период сотрудники Ленинградского управления госбезопасности и особых отделов КГБ направили основные силы на борьбу с агентурой разведок империалистических государств, пытавшихся в обстановке «холодной войны» организовать тотальный шпионаж против СССР с целью добывания информации о военно-промышленном потенциале нашей страны, развитии ее экономики, науки и техники. Одновременно оперативные подразделения органов госбезопасности продолжали выявлять и обезвреживать еще не разоблаченных агентов разведслужб фашистской Германии, предателей, участвовавших в карательных операциях против партизан и мирных жителей, в расстрелах советских граждан. Изменников Родины настигло заслуженное возмездие.

В те же годы ленинградские чекисты принимали активное участие в ликвидации вооруженного подполья буржуазных националистов в Прибалтике, в западных областях Украины и Белоруссии. Рискуя жизнью и преодолевая трудности боевых будней, они вместе с воинами Советской Армии и органами милиции смело и уверенно обезвреживали террористические банды недобитых пособников гитлеровцев, обеспечивали мирную и спокойную жизнь советским людям.

В пятидесятые-шестидесятые годы органы госбезопасности сосредоточили свои главные усилия на борьбе с разведывательно-подрывной деятельностью империалистических спецслужб и связанных с ними зарубежных антисоветских организаций. Этот период характерен положительным процессом расширения экономических, научных и культурных связей Советского Союза, в том числе и Ленинграда, с капиталистическими странами. С каждым годом возрастал поток иностранцев, посещающих город в составе туристских групп, делегаций, на судах торгового флота. Западные разведслужбы, стремясь использовать эти связи в своих враждебных целях, усилили засылку своей агентуры и кадровых разведчиков в Ленинград для сбора шпионских сведений и проведения других враждебных акций.

Ленинградским управлением КГБ в тот период было разоблачено несколько шпионов американской разведки; при попытках сбора разведывательной информации с помощью секретной фотоаппаратуры задержан ряд сотрудников военных атташатов при аккредитованных в Москве посольствах США, Англии, Канады, Франции, проявлявших особый интерес к объектам судостроительной промышленности Ленинграда.

Пресекались подрывные действия засылавшихся в Ленинград зарубежными антисоветскими центрами, и прежде всего националистической организацией Народно-трудовой союз эмиссаров, курьеров, связников и других враждебно настроенных к СССР лиц. При совершении в Ленинграде антисоветских акций был задержан и привлечен к уголовной ответственности эмиссар НТС — западногерманский турист Шаффхаузер. Ряд других иностранцев, пытавшихся распространять среди жителей города нелегально ввезенную из-за границы антисоветскую литературу, был выдворен из Советского Союза.

Наряду с разоблачением подрывной деятельности специальных служб и идеологических центров капиталистических государств управлению КГБ приходилось вести работу по предотвращению и пресечению враждебных действий со стороны отдельных попавших под влияние буржуазной пропаганды политически неустойчивых советских граждан. В 1970 году были вскрыты и своевременно пресечены преступные действия группы просионистски и эмиграционно настроенных лиц, которые пытались захватить разбойным путем с применением оружия рейсовый пассажирский самолет с целью его угона за границу. Это позволило не только предотвратить тяжкое уголовное преступление, но и сорвать грязные замыслы сионистских кругов на Западе по развертыванию антисоветской пропагандистской кампании.

Так же решительно и оперативно действовали сотрудники управления КГБ в тесном взаимодействии с органами милиции и погранично-таможенными службами при разоблачении некоторых матерых контрабандистов, занимавшихся нелегальной переправой за границу золота, драгоценных камней, произведений искусства, антиквариата, промышленной платины. Было конфисковано и передано в доход государства большое количество ценностей и валюты, пресечены действия преступников по нанесению экономического ущерба кашей Родине и вывозу за границу художественных и других ценностей — народного достояния.

Сложные задачи решают органы государственной безопасности сегодня. Рост влияния сил мира, прогресса и социализма меняет духовный облик планеты, приносит ощутимые позитивные результаты в борьбе за прочный мир, разоружение, развитие сотрудничества между государствами с различным общественным строем. На этом фоне все очевиднее обнаруживается историческая обреченность капитализма. Все более притягательным для народов мира становится практический опыт строительства нового общества в СССР.

В этих условиях обостряется идеологическое противоборство двух мировых систем — социализма и капитализма. Агрессивные империалистические круги, используя разведки и связанные с ними зарубежные антисоветские организации, активно противятся нынешнему развитию событий. Чтобы изменить их, они активизируют разведывательно-подрывную деятельность, идеологические диверсии, враждебную пропаганду против СССР и других стран социалистического содружества. Главные усилия западные специальные службы и центры идеологической диверсии направляют на подрыв советского государственного и общественного строя, дискредитацию внутренней и внешней политики ЦК КПСС и Советского правительства, практики коммунистического строительства в нашей стране, на сбор важной политической, экономической и научно-технической информации, касающейся военно-промышленного потенциала СССР. Враги мира и социализма пытаются путем лживой пропаганды распространять за границей измышления о якобы существующей в СССР «внутренней оппозиции», нарушениях основных положений Заключительного акта совещания в Хельсинки, прав и свобод советских граждан.

В этой обстановке перед органами госбезопасности стоит задача надежного ограждения советского общества от подрывных посягательств империалистических разведок и зарубежных антисоветских организаций. Срыв попыток проведения враждебной деятельности против советских граждан, их защита от происков антикоммунистических, реакционных сил и их специальных служб, обеспечение государственной безопасности Родины — главная, определяющая политическая сущность деятельности чекистов в современных условиях. И именно в этом прежде всего состоит принципиальное отличие органов госбезопасности СССР от секретных служб буржуазных государств. По своей природе органы советской контрразведки призваны служить народу, отстаивать и защищать мирный труд советских людей, их коренные интересы, способствовать дальнейшему успешному строительству коммунизма в нашей стране.

Решению задач по ограждению советских граждан от подрывных посягательств наших врагов подчинена деятельность всех подразделений органов государственной безопасности, дислоцирующихся в Ленинграде и области, которая осуществляется под руководством Ленинградского областного комитета КПСС в тесном контакте с общественными организациями, ГУВД Леноблгорисполкомов, органами суда и прокуратуры. Ленинград — один из крупных промышленных, научных и культурных центров страны — является объектом постоянных разведывательных устремлений иностранных спецслужб, которые стремятся добывать здесь информацию по широкому кругу вопросов научно-технического, социально-экономического и военного характера. Для достижения своих подрывных целей они выискивают в нашем обществе отдельных политически незрелых и морально неустойчивых граждан, отщепенцев, авантюристов, отбывших наказание за уголовные преступления. Благодаря умелым и решительным действиям ленинградских чекистов были разоблачены вступившие в преступную связь с иностранной разведкой Калинин — техник одного из ленинградских объединений и Казачков — сотрудник Физико-технического института АН СССР имени А. Ф. Иоффе, В результате пресечения их шпионской деятельности была предотвращена утечка важной информации.

За проведение в Ленинграде враждебной и антиобщественной деятельности ряд иностранцев, приезжавших в город в составе туристских групп, в качестве сотрудников зарубежных выставок, членов делегаций, был выдворен из Советского Союза, а некоторые — привлечены к уголовной ответственности.

Так, в декабре 1976 года сотрудниками управления КГБ с помощью студентов Ленинградского государственного университета имени А. А. Жданова был задержан при попытке распространения среди советских граждан антисоветских листовок, изданных уже упоминавшейся зарубежной организацией НТС, бельгийский турист Пипе.

Не вызывает сомнения, что попытки привлечения к шпионской деятельности отдельных политически неустойчивых советских граждан, нелегальная засылка в СССР враждебной литературы и злобная пропагандистская антисоветская кампания на Западе — звенья одной цепи. Империализм никогда не сдаст свои позиции без боя, и, как показывают события последних лет, силы реакции не останавливаются ни перед чем, чтобы сохранить свою власть.

Центральное место в деятельности органов госбезопасности в современных условиях занимает работа по предотвращению антисоветской деятельности, выявлению и устранению причин и условий, способствующих совершению особо опасных государственных преступлений отдельными гражданами, попавшими под влияние буржуазной идеологии. Оказание своевременной помощи заблуждающимся лицам, предупредительно-воспитательная работа с ними, заинтересованное, доброжелательное отношение к судьбе каждого, из них — миссия высокого гуманизма чекистов семидесятых годов. Необходимость предупреждения преступлений как стержневое направление в деятельности органов КГБ была завещана нам основателем Коммунистической партии и Советского государства В. И. Лениным и его ближайшим соратником — первым председателем ВЧК Ф. Э. Дзержинским.

Сотрудники Ленинградского управления КГБ видят сегодня одну из своих ключевых задач в том, чтобы, развивая и приумножая традиции Ф. Э. Дзержинского, вовремя предостерегать отдельных заблуждающихся советских граждан от совершения действий, которые могут нанести ущерб нашей Родине, играть на руку врагам Советского государства.

В практике работы Управления имеется немало примеров своевременного оказания помощи отдельным лицам с целью не допустить их стать на путь совершения особо опасных государственных преступлений. Большинство этих советских граждан с благодарностью восприняли наши предостережения, осознали свои заблуждения и добросовестно трудятся сегодня на производстве, в науке и культуре. Профилактическая работа, направленная на предупреждение преступлений, приобретает еще более важное значение в свете решений XXV съезда КПСС, мероприятий партии по дальнейшему совершенствованию социалистической демократии. Руководствуясь этими задачами, подразделения УКГБ с еще большей энергией и настойчивостью ведут борьбу за каждого советского человека, попавшего под влияние буржуазной пропаганды и чуждых нашему строю элементов.

Особое место занимает проведение предупредительно-воспитательных мероприятий в отношении некоторых политически незрелых представителей советской молодежи. При этом учитывается, что в современных условиях западные спецслужбы и зарубежные подрывные центры первостепенное внимание уделяют проведению акций идеологической диверсии среди молодежи СССР. Понимая, что молодое поколение — это завтрашний день Советской страны, наши враги для достижения поставленных целей применяют самые разнообразные тактические приемы и способы. Прежде всего ставка делается на радиопропаганду. Для отрицательного воздействия на молодежь интенсивно используются ее контакты с иностранцами, прибывающими в нашу страну в качестве туристов, специалистов, гидов выставок, а также засылаемая по различным каналам антисоветская и политически вредная литературе. Свои подрывные планы в отношении советской молодежи специальные службы империалистических государств, зарубежные антисоветские организации и враждебно настроенный к советской действительности лица строят в расчете на использование ее недостаточного политического и социального опыта и таких, свойственных молодым людям психологических особенностей, как обостренное критическое отношение к опыту старшего поколения, повышенная впечатлительность, пытливость, максимализм, стремление к подражанию и самоутверждению. И хотя наша советская молодежь, воспитанная на лучших революционных, боевых и трудовых традициях советского народа, проявляет высокую идейную убежденность и верность коммунистическим идеалам, отдельные молодые люди, испытывая воздействие буржуазной идеологии, в ряде случаев подпадают под ее негативное влияние. Оказание своевременной помощи таким заблуждающимся лицам, кропотливая воспитательная работа с ними — единственно правильный путь сохранения их для советского общества.

Решая задачи обеспечения государственной безопасности, личный состав нашего управления постоянно опирается на поддержку и помощь трудящихся. Как и в грозные дни гражданской и Великой Отечественной войн, так и в годы мирного труда сотрудники органов КГБ черпают свои силы в великом советском народе, кровно заинтересованном в безопасности социалистической Родины. Все советские люди хорошо понимают, что это их высокий гражданский долг, священная обязанность. В больших и малых делах, всегда и везде советские чекисты ощущают поддержку трудящихся, их заботу о защите своего родного государственного и общественного строя.

Член Политбюро ЦК КПСС, председатель КГБ при СМ СССР товарищ Ю. В. Андропов в докладе, посвященном столетию со дня рождения Ф. Э. Дзержинского, отметил, что сила органов КГБ «…в подчинения всей своей работы интересам народа и Советского государства, в том, что они ведут эту работу, опираясь на постоянную и органическую связь с народом, снискав его доверие, при поддержке широких трудящихся масс».

В борьбе с подрывной деятельностью иностранных разведок, западных идеологических центров и иных враждебных элементов сотрудники управления КГБ неукоснительно соблюдают социалистическую законность, оберегают права и свободы советских граждан. Это приобретает особую значимость теперь, когда принята новая Конституция СССР, главным содержанием которой является дальнейшее расширение и углубление социалистической демократии. Личный состав управления, как и все советские чекисты, воспитывается в духе строжайшего соблюдения конституционных корм, нетерпимости к малейшим отступлениям от закона, недопустимости ущемления прав и политических свобод советских граждан. Наши сотрудники видят свою первостепенную задачу в том, чтобы способствовать наиболее полному и точному применению на практике положений Конституции СССР, созданию условий, исключающих какие-либо отклонения от провозглашенных в Основном Законе нашего государства прав и свобод советских граждан. В то же время мы учитываем, что права и свободы граждан СССР не могут и не должны использоваться против государственного и общественного строя СССР. В отношении тех, кто встает на путь преступных действий, наносящих ущерб нашей Родине, применяются меры уголовной ответственности, предусмотренные законом. Это обусловлено нашим классовым подходом к подобным явлениям и направлено на защиту советского общества от враждебных посягательств империалистических разведок и связанных с ними зарубежных антисоветских организаций.

С каждым годом крепнет и развивается наша держава, растет ее экономическая и оборонная мощь. Победоносному движению советского народа по пути коммунистического строительства всячески противятся реакционные, империалистические круги, заинтересованные в нагнетании международной напряженности и дальнейшей гонке вооружений. Они стремятся ослабить страны социалистического содружества, подорвать изнутри революционные демократические силы современности, воспрепятствовать дальнейшему расширению влияния на планете марксистско-ленинского учения.

«В борьбе двух мировоззрений, — как подчеркивал в Отчетном докладе XXV съезду КПСС тозарищ Л. И. Брежнев, — не может быть места нейтрализму и компромиссам. Здесь нужна высокая политическая бдительность, активная, оперативная и убедительная пропагандистская работа, своевременный отпор враждебным идеологическим диверсиям».

Поэтому повышение политической бдительности советских людей, дальнейшее воспитание их в духе животворного патриотизма и пролетарского интернационализма, непримиримости к врагам Советского государства остается одной из актуальных задач идейно-воспитательной работы в массах. Под руководством Ленинградского обкома КПСС коллектив нашего управления принимает активное участие в работе по повышению политической бдительности советских людей. В своих выступлениях перед трудящимися с лекциями и беседами наши сотрудники на конкретных примерах раскрывают характер и направленность разведывательно-подрывной деятельности империалистических спецслужб в современных условиях, приемы и способы оказания враждебного влияния на отдельных политически неустойчивых советских граждан. Выступления находят живой отклик у слушателей, встречают полное понимание и заинтересованное отношение к вопросам обеспечения государственной безопасности, что способствует повышению бдительности ленинградцев и в конечном счете ведет к усилению наших позиций в борьбе с происками иностранных разведок и зарубежных центров идеологической диверсии.

Трудящиеся Ленинграда, верные ленинским заветам, делу Коммунистической партии, революционным, боевым и трудовым традициям советского народа, любовно и бережно относятся к памяти героев Октября, среди которых видное место принадлежит первому чекисту — Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому. Столетие со дня его рождения вылилось в большой и светлый праздник. В сквере на улице, носящей имя питерского рабочего-революционера Воинова, неподалеку от Смольного, в канун юбилея заложен камень, где будет сооружен памятник Ф. Э. Дзержинскому. В его закладке приняли участие член Политбюро ЦК КПСС, первый секретарь Ленинградского обкома партии товарищ Г. В. Романов, другие ответственные работники партийных и советских органов. У камня всегда живые цветы — благодарная память нынешнего поколения советских людей рыцарю революции, первому руководителю органов госбезопасности, верному соратнику великого Ленина.

Настоящий сборник очерков под общим названием «Чекисты» подготовлен к 60-летию органов ВЧК — КГБ группой ветеранов-чекистов, участников гражданской и Великой Отечественной войн, сотрудниками, ныне работающими в Ленинградском управлении Комитета госбезопасности при СМ СССР и при активном участии писателей и журналистов Ленинграда, а также помощи КГБ при СМ СССР. В него включены рассказы и очерки об отдельных наиболее характерных операциях, проведенных ленинградскими чекистами за период с 1917 года по настоящее время. Это только незначительная часть больших и славных дел, совершенных ими во имя обеспечения государственной безопасности города Ленина.

Публикуя эти материалы, мы надеемся, что ознакомление с ними расширит представление читателей о деятельности ленинградского отряда советских чекистов по разоблачению агентуры империалистических разведок и разного рода зарубежных антисоветских организаций и будет способствовать дальнейшему укреплению связи сотрудников органов госбезопасности Ленинграда с широкими массами трудящихся в интересах обеспечения благоприятных условий для строительства коммунизма.

Генерал-лейтенант Д. П. Носырев,

начальник управления КГБ

при СМ СССР по Ленинградской области

АВТОБИОГРАФИЯ

Родился в 1877 г. Учился в гимназии в г. Вильно. В 1894 г., будучи в 7-м классе гимназии, вхожу в социал-демократический кружок саморазвития; в 1895 г. вступаю в литовскую социал-демократию и, учась сам марксизму, веду кружки ремесленных и фабричных учеников. Там меня в 1895 г. и окрестили Яцеком. Из гимназии выхожу сам, добровольно в 1896 г., считая, что за верой должны следовать дела и надо быть ближе к массе и с ней самому учиться. В 1896 же году прошу товарищей посылать меня в массы, не ограничиваясь кружками. В то время у нас в организации шла борьба между интеллигенцией и рабочими верхушками, которые требовали, чтобы их учили грамоте, общим знаниям и т. д., а не совались не в свое дело, в массы. Несмотря на это, мне удалось стать агитатором и проникать в совершенно нетронутые массы на вечеринки, в кабаки, там, где собирались рабочие.

В начале 1897 г. меня партия послала как агитатора и организатора в Ковно — промышленный город, где тогда не было социал-демократической организации и где недавно провалилась организация ППС. Здесь пришлось войти в самую гущу фабричных масс и столкнуться с неслыханной нищетой и эксплуатацией, особенно женского труда. Тогда я на практике научился организовывать стачку.

Во второй половине того же года меня арестовывают на улице по доносу рабочего-подростка, соблазнившегося десятью рублями, обещанными ему жандармами. Не желая обнаружить своей квартиры, называюсь жандармам Жебровским. В 1898 г. меня высылают на три года в Вятскую губернию — сначала в Норильск, а затем, в наказание за строптивый характер и скандал с полицией, а также за то, что стал работать набойщиком на махорочной фабрике, высылают на 500 верст дальше на север, в село Кайгородское, В 1899 г. на лодке бегу оттуда, так как тоска слишком замучила. Возвращаюсь в Вильно. Застаю литовскую социал-демократию ведущей переговоры с ППС об объединении. Я был самым резким врагом национализма и считал величайшим грехом, что в 1898 г., когда я сидел в тюрьме, литовская социал-демократия не вошла в единую Российскую социал-демократическую рабочую партию, о чем и писал из тюрьмы к тогдашнему руководителю литовской социал-демократии д-ру Домашевичу. Когда я приехал в Вильно, старые товарищи были уже в ссылке — руководила студенческая молодежь. Меня к рабочим не пустили, а поспешили сплавить за границу, для чего свели меня с контрабандистами, которые и повезли меня в еврейской «балаголе» по Вилкомирскому шоссе к границе. В этой «балаголе» я познакомился с одним пареньком, и тот за десять рублей в одном из местечек достал мне паспорт. Доехал тогда до железнодорожной станции, взял билет и уехал в Варшаву, где у меня был один адрес бундовца.

В Варшаве тогда не было социал-демократической организации. Только ППС и Бунд. Социал-демократическая партия была разгромлена. Мне удалось завязать с рабочими связь и скоро восстановить нашу организацию, отколов от ППС сначала сапожников, затем целые группы столяров, металлистов, кожевников, булочников. Началась отчаянная драка с ППС, кончавшаяся неизменно нашим успехом, хотя у нас не было ни средств, ни литературы, ни интеллигенции. Прозвали рабочие меня тогда Астрономом и Франком.

В феврале 1900 года на собрании меня уже арестовали и держали сперва в X павильоне Варшавской цитадели, затем в Седлецкой тюрьме.

В 1902 году выслали на пять лет в Восточную Сибирь. По дороге в Вилюйск летом того же года бежал на лодке из Верхоленска вместе с эсером Сладкопевцевым. На этот раз поехал за границу — переправу мне устроили знакомые бундовцы. Вскоре после моего приезда в Берлин, в августе месяце, была созвана наша партийная — социал-демократии Польши и Литвы — конференция, где было решено издавать «Червоны штандар». Поселяюсь в Кракове для работы по связи и содействию партии из-за кордона. С того времени меня называют Юзефом.

До января 1905 года езжу от времени до времени для подпольной работы в Русскую Польшу, в январе переезжаю совсем и работаю в качестве члена Главного правления социал-демократии Польши и Литвы. В июле арестовывают на собрании за городом, освобождает октябрьская амнистия.

В 1906 году делегируют меня на Объединительный съезд в Стокгольм. Вхожу в ЦК РСДРП в качестве представителя от социал-демократии Польши и Литвы. В августе — октябре работаю в Петербурге. В конце 1906 г. арестовывают в Варшаве и в июне 1907 г. освобождают под залог.

Затем снова арестовывают в апреле 1908 г., судят по старому и новому делу два раза, оба раза дают поселение и в конце 1909 года высылают в Сибирь — в Тасеево. Побыв там семь дней, бегу и через Варшаву еду за границу. Поселяюсь снова в Кракове, наезжая в Русскую Польшу.

В 1912 году переезжаю в Варшаву, 1 сентября меня арестовывают, судят за побег с поселения и присуждают к трем годам каторги. В 1914 г., после начала войны, вывозят в Орел, где и отбыл каторгу; пересылают в Москву, где судят в 1916 г. за партийную работу периода 1910–1912 годов и прибавляют еще шесть лет каторги. Освободила меня Февральская революция из Московского централа. До августа работаю в Москве, в августе делегирует Москва на партсъезд, который выбирает меня в ЦК. Остаюсь для работы в Петрограде.

В Октябрьской революции принимаю участие как член Военно-революционного комитета, а затем, после его роспуска, мне поручают сорганизовать орган борьбы с контрреволюцией — ВЧК (7. XII. 1917 г.), председателем которого меня назначают.

Меня назначают народным комиссаром внутренних дел, а затем, 14 апреля 1921 года, — и путей сообщения.

Ф. Дзержинский

Юрий Герман

ЛЕД И ПЛАМЕНЬ

Я никогда не видел Феликса Эдмундовича Дзержинского, но много лет назад, по рекомендации Максима Горького, разговаривал с людьми, которые работали с Дзержинским на разных этапах его удивительной деятельности. Это были и чекисты, и инженеры, и работники железнодорожного транспорта, и хозяйственники.

Люди разных биографий и разного уровня образования, они все сходились в одном — и это можно было сформулировать, пожалуй, так: «Да, мне редкостно повезло, я знал Дзержинского, видел его, слышал его. Но как об этом рассказать?»

А как мне пересказать все то, что я слышал более тридцати лет назад? Как собрать воедино воспоминания разных людей об этом действительно необыкновенном человеке? Это очень трудно, это почти невозможно.

И вот передо мною книга Софьи Сигизмундовны Дзержинской «В годы великих боев». Верная подруга Феликса Эдмундовича, она сообщила о нем много такого, чего мы не знали и что еще более восхищает нас в этом грандиозном характере. Читая ее воспоминания, я захотел вновь вернуться к образу Феликса Дзержинского, который занимает в моей литературной биографии важное место.

Он был очень красив. У него были мягкие, темно-золотистые волосы и удивительные глаза — серо-зеленые, всегда внимательно вглядывающиеся в собеседника, доброжелательные и веселые. Никто никогда не замечал в его взгляде выражения безразличия. Иногда в глазах Дзержинского вспыхивали гневные огни. Большей частью происходило это тогда, когда сталкивался он с равнодушием, которое очень точно окрестил «душевным бюрократизмом».

Про него говорили: «Лед и пламень». Когда он спорил и даже сердился в среде своих, в той среде, где был до конца откровенен, — это был пламень. Но когда он имел дело с врагами Советского государства — это был лед. Здесь он был спокоен, иногда чуть-чуть ироничен, изысканно вежлив. Даже на допросах в ЧК его никогда не покидало абсолютно ледяное спокойствие.

После разговора с одним из крупных заговорщиков, в конце двадцатых годов, Феликс Эдмундович сказал своему помощнику Беленькому:

— В нем смешно то, что он не понимает, как он смешон — исторически. С пафосом нужно обращаться осторожно, а этот не понимает…

Дзержинский был красив и в детстве, и в юности, и до конца своей жизни. Одиннадцать лет ссылки, тюрем и каторги пощадили Дзержинского, он остался красивым.

Скульптор Шеридан, приезжавшая из Англии в Россию, написала в своих воспоминаниях, что никогда ей не доводилось лепить более прекрасную голову, чем голова Дзержинского.

«А руки его — это руки великого пианиста или гениального мыслителя. Во всяком случае, увидев его, я больше никогда не поверю ни одному слову из того, что пишут у нас о г-не Дзержинском».

Но прежде всего он был поразительно красив нравственной стороной своей личности.

27 мая 1918 года Дзержинский писал жене:

«Я нахожусь в самом огне борьбы. Жизнь солдата, у которого нет отдыха, ибо нужно спасать наш дом, некогда думать о своих и о себе. Работа и борьба адская. Но сердце мое в этой борьбе осталось живым, тем же самым, каким было и раньше. Все мое время — это одно непрерывное действие».

Эти слова могут быть отнесены ко всей сознательной жизни Дзержинского.

Нельзя с точностью определить, когда именно Дзержинский начал жизнь солдата революции. Еще мальчиком он невыносимо страдал от всяких проявлений тирании, шовинизма, душевного хамства, унижения человеческой личности, социального и национального неравенства — всего того, что было сутью царской России.

И страдал не созерцательно, а действовал — активно, пламенно, не считаясь ни с какими, могущими воспоследовать, печальными для него результатами.

Еще в гимназические годы Дзержинский стал революционером-профессионалом. И он совершенно сознательно выбирал для себя самое трудное, самое опасное.

…Провал варшавской межрайонной партийной конференции в Дембах Вельских. Полиция окружает участников конференции. И все слышат спокойный голос Дзержинского: «Товарищи! Быстро давайте сюда все нелегальное, что есть у вас. Мне в случае ареста терять нечего».

Во время расстрела демонстрации в Варшаве, когда граф Пшездецкий сорванным голосом командовал: «Огонь, еще огонь! По мятежникам огонь!» — нелегал Дзержинский спасал на месте расстрела раненых, скрывая их от солдат и полицейских в подъездах и дворах домов, помог поместить в больницы наиболее тяжко пострадавших.

Освобожденный под залог из тюрьмы, Феликс Эдмундович уже на другой день пришел в комнату свиданий этой же самой тюрьмы, долго разговаривал через решетку со своими товарищами по заключению, с их женами, матерями, детьми.

Всегда, всю жизнь он находился в «огне борьбы». Сосланный осенью 1909 года на вечное поселение в Сибирь и лишенный всех прав состояния, Дзержинский через неделю бежит из села Тасеевки Канского уезда Енисейской губернии. Ему 27 лет, он уже пять раз побывал в тюрьме и на каторге, здоровье его до крайности подорвано. Подчинившись требованиям товарищей, он перебирается на Капри, где и происходит его знакомство с Максимом Горьким.

Горький пишет: «Впервые я его видел в 1909–1910 годах, и уже тогда, сразу же, он вызвал у меня незабываемое впечатление душевной чистоты и твердости».

Дзержинский и на Капри не знает отдыха. Здесь начинается его становление как будущего руководителя ВЧК. 4 февраля 1910 г., исследуя материал о провокации в подпольных организациях, Феликс Эдмундович пишет: «Ясно вижу, что в теперешних условиях подполья, до тех пор пока не удастся все же обнаружить, изолировать провокаторов, надо обязательно организовать что-то вроде следственного отдела…»

Дзержинский отдыхать не умел. Не умел он и лечиться. Эмиграция была для него мучительной в буквальном смысле этого слова. Не выносивший патетики, он писал:

«Я не могу наладить связь… вижу, что другого выхода нет, — придется самому ехать туда, иначе постоянная, непрерывная мука. Мы совершенно оторваны. Я так работать не могу — лучше даже провал…»

И он возвращается, несмотря на опасность провала, в самый огонь борьбы. Руководит комиссией, которая ведет следствие по делу лиц, подозреваемых в провокациях. И охранка знает об этой его деятельности. Дзержинский в подполье, Дзержинский, бежавший с царской каторги, страшен царской охранке.

Опытнейший конспиратор, он заботится о безопасности своих товарищей-подпольщиков. Придирчиво следит, чтобы в случае расконспирирования какого-либо партийного работника тот как можно скорее изменил свою внешность, завел новые документы.

Вспоминая впоследствии эту сторону деятельности Феликса Эдмундовича, один из его друзей с улыбкой сказал:

— Ему хватало времени еще и на то, чтобы быть нашей охраной труда в те нелегкие годы…

Разумеется, Феликс Эдмундович занимался в те годы не только «охраной труда». Он сочетал в себе подлинное бесстрашие с умением вести самое кропотливое, самое неблагодарное дело. Вот он взялся ревизовать партийную кассу. Не зная бухгалтерских тонкостей, он много бессонных ночей провел за подсчетами, установил точную картину финансового положения партийной организации и со свойственной ему пунктуальностью взыскал долги. Работал он в крошечной кухне, даже подушки у него не было. Раз в сутки варил себе кашу на примусе, ежеминутно ожидая налета полиции.

Ему поручили привести в порядок конспиративный партийный архив. И он выполнил это не очень легкое поручение с таким же блеском, с каким провел до этого бухгалтерскую ревизию.

У него был свой уникальный метод составления шифрованных писем. По ночам он шифровал своим бисерным почерком сотни писем. Ни одно из этих писем охранке не удалось прочесть.

Конспиратор он был безупречный, скрупулезный, Никто, даже самый близкий, самый достойный доверия друг, не мог узнать больше того, что непосредственно его касалось.

Дзержинский был абсолютно непримирим к тем, кто нарушал правила конспирации. Необыкновенно добрый, он не прощал даже малейшей ошибки, которая могла нарушить конспирацию и, следовательно, навредить партии.

Больше всего на свете этот совсем еще молодой человек любил детей. Где бы он ни жил, где бы ни скрывался, он всегда собирал вокруг себя ребят.

Софья Сигизмундовна вспоминает, как Дзержинский писал однажды за столом, держа на коленях малыша, что-то сосредоточенно рисующего, а другой малыш, вскарабкавшись сзади на стул и обняв Дзержинского за шею, внимательно следил за тем, как он пишет. Вся комната, набитая детьми, гудела, здесь, оказывается, была железнодорожная станция. Дзержинский с утра собрал детей, понастроил поездов из спичечных коробок, а потом уже занялся своим делом.

Дзержинский умел любить чужих детей. Этот человек, начисто лишенный сентиментальности, писал еще в 1902 году своей сестре Альдоне: «Не знаю, почему я люблю детей так, как никого другого. Я никогда не сумел бы так полюбить женщину, как их люблю. И я думаю, что собственных я не мог бы любить больше, чем несобственных. В особенно тяжелые минуты я мечтаю о том, что я взял какого-либо ребенка, подкидыша, и ношусь с ним, и нам хорошо…»

Из другого письма:

«Я встречал в жизни детей, маленьких, слабеньких детей, с глазами, речью людей старых, — о, это ужасно! Нужда, отсутствие семейной теплоты, отсутствие матери, воспитание на улице, в пивной превращает этих детей в мучеников, ибо несут они в своем молодом маленьком тельце яд жизни — испорченность. Это ужасно!»

Можно представить, каким невыносимым горем было для Дзержинского то, что, находясь либо в эмиграции, либо на каторге, долгие годы он был разлучен со своим сыном Яцеком. И ни одной жалобы за все это время. Ни слова о своих чувствах к сыну. А ведь было и такое, когда тюремщики, чтобы сломить Дзержинского, отобрали у него фотографию сына.

…Жена родила в тюрьме недоношенного ребенка. Мальчик был больной и слабый. Врача почти невозможно допроситься. Уголовницы глумятся над «леворюционеркой». Дзержинский мечется. Нет денег, не на что послать жене передачу. Он не может нигде показаться, охранка на ногах, слежка идет круглые сутки. Это своего рода засада — Дзержинский должен непременно попасться. Такой человек, как Дзержинский, рассуждали в охранке, непременно появится, не сможет не появиться.

Да, Дзержинский любил детей. Он любил своего сына, он любил свою жену, но он не мог поддаться соблазну — даже этому, самому сильному, самому мучительному из соблазнов. И Дзержинский не появился.

Где он — знали только Софья Сигизмундовна и те люди в партии, кому надлежало знать. Дзержинский продолжал работать. Можно представить себе, каково было его душевное состояние.

Царский суд отыгрался на Софье Сигизмундовне, На судебном заседании она была с ребенком, ей некому было отдать сына. Больной Яцек плакал, кричал. Председательствующий непрестанно звонил в колокольчик. Никакие доводы адвоката не помогли. Приговор даже по тем временам был нечеловечески жестоким: кормящую мать отправили этапом в Сибирь. На пожизненное поселение…

Дзержинский был не только борцом с самодержавием, не только одним из вождей партии, но самым опасным, самым умным и храбрым врагом царской полиции. И потому охранка была так изощренно жестока с ним, потому делала решительно все, чтобы уничтожить Дзержинского. Его неизменно присуждали к каторге, ему создавали небывало суровый тюремный режим. Его пытались уничтожить и нравственно, раздавить, заставить капитулировать.

Тюрьмы, побеги, каторга, Орловский каторжный централ, разъедающие язвы на ногах от кандалов. И письмо еще незнакомому сыну: «Папа не может сам приехать к дорогому Яцеку и поцеловать любимого сыночка и рассказать сказки, которые Яцек так любит…»

Дзержинский в тюрьме… Этот документ — воспоминание одного из товарищей Дзержинского:

«Мы увидели страшно грязную камеру. Грязь залепила окно, свисала со стен, а с пола ее можно было лопатами сгребать. Начались рассуждения о том, что нужно вызвать начальника, что так оставлять нельзя и т. д., как это обычно бывает в тюремных разговорах.

Только Дзержинский не рассуждал о том, что делать: для него вопрос был ясен и предрешен. Прежде всего он снял сапоги, засучил брюки до колен, пошел за водой, принес щетку, через несколько часов в камере все — пол, стены, окно — было чисто вымыто. Дзержинский работал с таким самозабвением, как будто уборка эта была важнейшим партийным делом. Помню, что всех нас удивила не только его энергия, но и простота, с которой он работал за себя и за других».

В следственной тюрьме Павиак, вспоминает этот товарищ, Дзержинский организовал школу, разделенную на несколько групп. Преподавали там все, начиная с азбуки и кончая марксистской теорией, в зависимости от подготовки каждого заключенного. Этой школой он был занят по пять-шесть часов в день, следил, чтобы ученики и лекторы собирались в определенное время и в определенном месте, чтобы учеба проводилась регулярно. Самого себя он называл школьным инспектором.

Это была очень сложная работа. Школа держалась только благодаря авторитету Дзержинского, его организаторским способностям и энергии.

Интересная подробность: никто из товарищей по заключению никогда не видел Феликса Эдмундовича в дурном настроении или подавленным. Он выдумывал всякие затеи, которые могли развеселить заключенных. Ни на минуту не оставляло его чувство ответственности за своих товарищей. У него был особый нюх на «подсадных уток» — завербованных охранкой подонков, которые осуществляли свою подлейшую работу в камерах. Феликс Эдмундович, попавший первый раз в тюрьму из-за провокатора, никогда впоследствии не ошибался насчет «подсадных».

Однако же не следует думать, что в заключении Дзержинскому было хоть в какой-то мере легче, чем его товарищам. Наоборот, ему было тяжелее. Известно, что он никогда не разговаривал с теми, кого именовал царскими палачами. На допросах он просто не отвечал на их вопросы. В заключении для необходимых переговоров с тюремщиками, как правило, находились люди, которые умели разговаривать с ними в элементарно корректной форме. Они всегда служили как бы переводчиками, когда Дзержинский выставлял какие-либо категорические требования.

В Седлецкой тюрьме Феликс Эдмундович сидел вместе с умирающим от чахотки Антоном Россолом. Получивший в заключении сто розог, чудовищно униженный этим варварским наказанием, погибающий Россол, который уже не поднимался с постели, был одержим неосуществимой мечтой: увидеть небо. Огромными усилиями воли Дзержинскому удалось убедить своего друга в том, что никакой чахотки у него нет, что его избили, и он от этого ослабел. Кровотечение из горла, доказывал Дзержинский, тоже результат побоев.

Однажды после бессонной ночи, когда Россол в полубреду непрестанно повторял, что непременно выйдет на прогулку и увидит небо, Дзержинский обещал Антону выполнить его желание. И выполнил! За все время существования тюрем такого случая не бывало: Дзержинский, взвалив Россола себе на спину, велев ему крепко держаться за шею, встал вместе с ним в строй перед прогулкой. На сиплый вопль смотрителя Захаркина, потрясенного неслыханной дерзостью, заключенные ответили так, что тюремное начальство в конце концов отступило.

В течение целого лета Дзержинский ежедневно выносил Россола на прогулку. Останавливаться во время прогулки было запрещено. Сорок минут Феликс Эдмундович носил Антона на спине.

К осени сердце у Дзержинского было испорчено вконец. Передают, что кто-то в ту пору сказал так:

«Если бы Дзержинский за всю свою сознательную жизнь не сделал ничего другого, кроме того, что сделал для Россола, то и тогда люди должны бы поставить ему памятник».

В тюрьме Дзержинскому подвернулась книга по истории живописи. Она его увлекла, и он стал выписывать из тюремной библиотеки одну за другой монографии, посвященные живописи и скульптуре. Со страстным, нетерпеливым, счастливым чувством погружался он в мир искусства, с которым до того, скитаясь по тюрьмам, не имел времени познакомиться.

На воле он однажды провел день в знаменитой Дрезденской галерее. С этого вечера он никогда более не говорил о потрясающем все его существо искусстве живописи. Он отрубил от себя то, что влекло его с неодолимой силой. Он не умел делить себя. Не мог себе этого позволить. Когда позднее друзья говорили при нем о великих живописцах, Феликс Эдмундович в такие разговоры не вмешивался, только тень печали ложилась на его лицо.

А одному товарищу, который уже после революции припомнил, как Дзержинский по многу часов читал книги об искусстве, Феликс Эдмундович ответил скороговоркой:

— Да, да… Но только тысячи беспризорных детей умирают от голода и сыпного тифа…

Луначарскому он сказал в те дни:

— Я хочу бросить некоторую часть моих личных сил, а главное сил ВЧК, на борьбу с детской беспризорностью… Я пришел к этому выводу… исходя из двух соображений. Во-первых, это же ужасное бедствие. Ведь когда смотришь на детей, так не можешь не думать — всё для них. Плоды революции — не нам, а им. А между тем сколько их искалечено борьбой и нуждой! Тут надо прямо-таки броситься на помощь, как если бы мы видели утопающих детей… Я хотел бы стать сам во главе этой комиссии. Я хочу реально включить в работу и аппарат ВЧК. Я думаю, что наш аппарат один из наиболее четко работающих. Его разветвления есть повсюду. С ним считаются, его побаиваются. А между тем даже в таком деле, как спасение и снабжение детей, встречаются и халатность и даже хищничество… Я думаю: отчего не использовать наш боевой аппарат для борьбы с такой бедой, как беспризорность? Тут нужны большая четкость, быстрота и энергия. Нужен контроль, нужно постоянно побуждать, тормошить. Думаю, мы всего этого достигнем.

Знаменитое письмо Дзержинского всем чрезвычайным комиссиям кончается удивительными словами:

«Забота о детях есть лучшее средство истребления контрреволюции».

В 1921 году Дзержинский находил время бывать в детских больницах и приютах. И бывал там, разумеется, не как почетный гость, которому показывают казовую сторону, а как Дзержинский.

Вот запись из его блокнота: «Вобла, рыба — гнилые. Сливочное масло — испорчено. Жалоб в центр не имеют права подавать».

Вот собственноручные строчки грозного председателя ВЧК:

«Нужно 120 тысяч кружек, нужно сшить 32 тысячи ватных пальто, нужен материал на 40 тысяч детских платьев и костюмов. Нет кожи для подошв к 10 тысячам пар обуви».

Картины, театры, музыка — это потом, позже. Когда можно будет вздохнуть. А сейчас «жизнь солдата, у которого нет отдыха, ибо нужно спасать наш дом, некогда думать о своих и о себе. Работа и борьба адская. Но сердце мое в этой борьбе осталось живым, тем же самым, каким было и раньше».

Никогда о себе.

Всё — товарищам! Он не считал себя вправе потратить буквально ни копейки из партийного своего жалованья на то, что не являлось абсолютной жизненной необходимостью.

В эмиграции он не позволил себе ни разу купить билет в театр, а кафе, куда его однажды затащили товарищи и где подали по чашечке кофе и по пирожному, ввергло молодого Дзержинского в состояние величайшего смущения.

Таким он оставался до последних дней жизни.

Помощник Дзержинского Абрам Яковлевич Беленький, заметив, что нечеловеческая работа совершенно измучила председателя ВЧК, каким-то тайным путем достал для Дзержинского половину вареной курицы. Она пролежала на подоконнике в комнате Беленького, пока не протухла. Феликс Эдмундович продолжительное время был чрезвычайно сух со своим помощником. Блюдечко желтого сахара — мелясы, которое принесли Дзержинскому, он отдал уборщице ВЧК для ее ребенка, а сотрудник ВЧК Герсон, который с трудом достал этот сахар на Сухаревке, выслушал суровый выговор Феликса Эдмундовича.

Широко известна история о том, как московские чекисты обманули председателя ВЧК, накормив его жаренной на сале картошкой. В «чекистский заговор» был втянут и Максим Горький, который подтвердил Феликсу Эдмундовичу, что в столовой ВЧК действительно подают не суп из конины, как обычно, а картошку с салом.

В те годы, которые Дзержинский провел за тюремными замками и решетками, у него выработалась еще одна уникальная специальность. Многие из сидевших с ним в тюрьме вспоминают замечательные лекции Феликса Эдмундовича о том, как побеждать тюремщиков. Величайший мастер конспирации на воле, Дзержинский оставался таким же непревзойденным конспиратором и в заключении. Он обучал своих товарищей азбуке перестукивания, учил тайнописи, передавал методы пассивного и активного сопротивления; он даже до тонкостей разработал способы передачи записок из камеры в камеру.

Дзержинский обладал беспримерной силой убеждения. Его волей, его огромной собранностью, его нравственной силой только и можно объяснить небывалую в истории царских тюрем победу заключенных пересыльной тюрьмы при Александровском каторжном централе. Под командованием совсем еще молодого Феликса Эдмундовича заключенные выбросили из «пересылки» весь конвой во главе с офицером. Над пересыльной тюрьмой был поднят красный флаг с надписью «Свобода».

Дзержинский объявил, что «пересылка» отныне и до победы представляет собой республику на территории Российской империи.

Скандал вышел небывалый. На место происшествия прибыл сам вице-губернатор, который на глазах сотен людей, собравшихся у тюрьмы, признал, правда шепотом, свое поражение и уступил всем требованиям заключенных.

Дзержинский всегда и во всем был бесстрашен. Известно его удивительное поведение в логове восставших эсеров. Анархиствующий бандит Антонов-Камков, вернувшись в камеру после собеседования с председателем ВЧК, долго повторял одни и те же фразы:

— Вот он сидит, а вот я руку на пресс-папье положил… Пресс-папье тяжеленькое. Мне терять нечего. И хоть бы что. И руку видит, и пресс-папье видит, и улыбается. Это как же понять? Или он не совсем в курсе относительно моей автобиографии?

Нет, Дзержинский был в курсе «автобиографий» тех лиц, с которыми беседовал. Он просто был нравственно сильнее.

Одиннадцатилетняя школа заключения и каторжного режима не прошла даром для этого человека. Когда бывало очень трудно, он без всякой патетики пошучивал:

— Сталь закаляется в огне!

Софья Сигизмундовна рассказывает, что когда Дзержинский осенью 1909 года был сослан в Сибирь, то по пути в красноярскую тюрьму встретился с ссыльнопоселенцем М. Траценко, незаконно закованным в ножные кандалы. Из кухни Дзержинский унес под полой тюремного халата топор и пытался разрубить им кандальные кольца. Царские кандалы были крепки, кольцо гнулось, а разрубить металл оказалось невозможным. Но Дзержинский боролся с беззаконием тюремщиков до тех пор, пока они не сняли с Траценко кандалы.

В Тасеевке, на месте ссылки, Дзержинский узнал, что одному из ссыльных угрожает каторга или даже смертная казнь за то, что он, спасая свою жизнь, убил напавшего на него бандита. Феликс Эдмундович, решивший еще в Варшаве немедленно бежать из ссылки, запасся паспортом на чужое имя и деньгами на проезд, которые умело спрятал в одежду. Но нужно было помочь товарищу. И Дзержинский, не задумываясь, отдал ему свой паспорт и часть своих денег.

Уже после революции близкий товарищ Дзержинского Братман-Брадовский, работавший секретарем советского посольства в Германии, прислал председателю ВЧК шерстяной свитер. У Феликса Эдмундовича был старенький, заштопанный свитер. В тот же день Дзержинский отдал подарок одному из своих помощников, а сам продолжал ходить в выношенном, негреющем свитере.

До конца своих дней он сам чистил себе обувь и стелил постель, запрещая это делать другим.

— Я сам! — говорил он.

Узнав, что туркестанские товарищи назвали его именем Семиреченскую железную дорогу, Дзержинский послал телеграмму с возражением и написал в Совнарком записку, требуя отменить это решение.

Один ответственный работник железнодорожного транспорта, желая угодить Дзержинскому, который был тогда наркомом путей сообщения, перевел его сестру Ядвигу Эдмундовну на значительно лучше оплачиваемую работу, для выполнения которой у нее не было квалификации. Дзержинский возмутился и приказал не принимать его сестру на эту ответственную работу, а подхалима снял с занимаемой должности.

Л. А. Фотиева рассказывала: как-то на заседании Совнаркома при обсуждении вопроса, поставленного Феликсом Эдмундовичем, выяснилось, что нет необходимых материалов. Дзержинский вспылил и упрекнул Фотиеву в том, что материалы из ВЧК отправлены, а секретарь Совнаркома их затеряла. Убедившись затем, что материалы из ВЧК не были доставлены, Дзержинский попросил на заседании внеочередное слово и извинился перед Фотиевой.

На Украине, вспоминает Феликс Кон, был приговорен к расстрелу коммунист Сидоренко. Ему удалось бежать. Но он не стал скрываться, а явился в Москву к Дзержинскому с просьбой о пересмотре дела. Уверенный в своей невиновности, а главное, в том, что Дзержинский не допустит несправедливости, осужденный не побоялся прийти к председателю ВЧК.

«В период работы Феликса Эдмундовича в ВЧК был арестован эсер, — рассказывает Е. П. Пешкова. — Этого эсера Дзержинский хорошо знал по вятской ссылке как честного, прямого, искреннего человека, хотя и идущего по ложному пути.

Узнав об его аресте, Феликс Эдмундович через Беленького пригласил эсера к себе в кабинет. Но тот сказал:

— Если на допрос, то пойду, а если для разговора, то не пойду.

Когда эти слова были переданы Дзержинскому, он рассмеялся и велел допросить эсера, добавив, что, судя по ответу, он остался таким же, каким был, и поэтому, если он заявит, что не виновен в том, в чем его обвиняют, то надо ему верить. В результате допроса он был освобожден».

В это же время грозный председатель ВЧК писал своей сестре:

«…Я остался таким же, каким и был, хотя для многих нет имени страшнее моего. И сегодня, помимо идей, помимо стремления к справедливости, ничто не определяет моих действий».

Уже после эсеровского восстания в Москве, когда Дзержинского не убили лишь благодаря его невероятной личной отваге, был арестован один из членов ЦК правых эсеров. Жена арестованного через Е. П. Пешкову пожаловалась Дзержинскому на то, что в связи с арестом мужа ее лишили работы, а детей не принимают в школу. После разговора с Дзержинским, который сразу все уладил, жена арестованного, встретив Екатерину Павловну Пешкову, разрыдалась, а впоследствии называла Феликса Эдмундовича «нашим замечательным другом».

Кто, когда, где первым сказал про Дзержинского: «карающий меч революции»?

Старый друг и соратник Дзержинского написал после его смерти:

«И неудивительно, что именно этот бесстрашный и благороднейший рыцарь пролетарской революции, в котором никогда не было ни тени позы, у которого каждое слово, каждое движение, каждый жест выражал лишь правдивость и чистоту души, призван был стать во главе ВЧК, стать спасающим мечом революции и грозой буржуазии».

Спасающий меч — это одно, а карающий — совсем другое.

Имеем ли мы право так обеднять эту удивительную личность?

«Если бы я мог писать о том, чем живу, то писал бы не о тифе, не о капусте, не о вшах, а о нашей мечте, представляющей сегодня для нас отвлеченную идею, но являющуюся на деле нашим насущным хлебом».

Это написано в те дни, когда политические заключенные Орловской каторжной тюрьмы под предводительством Дзержинского объявили голодовку.

И это написано тогда же: «Когда я думаю о том, что теперь творится (шел 1916 год. — Ю.Г.), о повсеместном якобы крушении всяких надежд, я прихожу к твердому для себя убеждению, что жизнь зацветет тем скорее и сильнее, чем сильнее сейчас это крушение. И поэтому я стараюсь не думать о сегодняшней бойне, о ее военных результатах, а смотрю дальше и вижу то, о чем сегодня никто не говорит».

Вот речь Дзержинского, произнесенная в полутемной, холодной, мозглой тюремной камере:

«Мы должны бороться и в тюрьме. Царизм в этой войне потеряет корону, рухнет кровавый царь. Победа будет за нами, с нами пролетариат всего мира, и мы тут, в тюремных казематах, объединимся с его революционной борьбой, не уступим в этой борьбе и начнем голодовку…»

Это была тяжелейшая, «сухая» голодовка: заключенные отказались и от воды.

Чтобы сломить волю политических, их бросили в карцер, отняли даже соломенные тюфяки. Каждый день в карцер приносили хлеб и кипяток, но хлеб выбрасывался в коридор, а вода выливалась. На четвертые сутки несколько заключенных умерло, но остальные продолжали голодовку. Чтобы лишить голодающих источника их нравственной силы, Дзержинского заперли в одиночку. Но именно по дороге в эту одиночку Дзержинскому удалось дать знать о голодовке политзаключенным всей тюрьмы, и в знак солидарности с теми, кто уже выбивался из сил, вспыхнула всеобщая голодовка. Губернскому прокурору пришлось явиться в тюрьму и принять требования голодающих.

В ту пору Дзержинский писал сыну Яцеку, чтобы он, когда вырастет, непременно был «ясным лучом — умел бы сам любить и быть любимым».

14 марта 1917 года Дзержинский встретил в Москве в Бутырках. В этот день революционные рабочие разбили ворота тюрьмы и, освободив в числе других политкаторжан Феликса Эдмундовича Дзержинского, вынесли его на руках на улицу.

Состояние здоровья Дзержинского было ужасающим. 1 июня 1917 года он принужден был уехать на месяц в Оренбургскую губернию, надеясь, что лечение кумысом принесет хоть какую-либо пользу. Софье Сигизмундовне, которая была в то время в Цюрихе, он написал (чтобы не слишком испугать ее при встрече), что увидит она не его самого, а лишь его тень. Софья Сигизмундовна переживала трудные дни. Связи ни с Петроградом, ни с Москвой почти не было. О том, чтобы выехать в Россию к мужу, не могло быть и речи: болел Яцек.

В июле 1918 года швейцарские газеты сообщили об убийстве левыми эсерами германского посла Мирбаха. Еще газеты писали, что эсеры арестовали Дзержинского, который после убийства Мирбаха отправился в логово врага, чтобы самому арестовать убийц.

Какова же была радость Софьи Сигизмундовны, когда в Цюрихе поздним вечером она услышала под окном такты из «Фауста» Гуно! Это был старый условный сигнал, которым Дзержинский давал знать о себе.

Несколько дней отдыха…

Председатель ВЧК приехал в Швейцарию инкогнито — под именем Феликса Даманского. Здесь он впервые увидел сына. А Яцек отца не знал. Феликс Эдмундович на фотографии, которая всегда стояла на столе у матери, был с бородкой, с усами. Сейчас перед Яцеком стоял гладко выбритый человек…

И еще один человек не узнал Дзержинского. На пристани в Лугано он лицом к лицу столкнулся со шпионом-дипломатом, организатором контрреволюционных заговоров против Советской власти Брюсом Локкартом. Они встречались в Москве — Феликс Эдмундович лично руководил следствием. Локкарта, как дипломата, выслали тогда за пределы Советского государства…

И вдруг встреча в Лугано. Локкарт прошел мимо, равнодушно скользнув взглядом по незнакомому лицу встречного мужчины. Феликс Эдмундович рассказал жене об этой «приятной» встрече много позже. И вспомнил, кстати, начало своих упражнений в конспирации. Еще гимназистом влюбился он в одну гимназистку. Они обменивались записками. Письмоносцем служил, совершенно не подозревая об этом, ксендз, который преподавал закон божий в обеих гимназиях, — Дзержинский засовывал записки в калоши ксендза…

Поражают своей мягкостью первые защитительные меры Военно-революционного комитета. В ноябре 1917 года контрреволюционная организация «Русское собрание», возглавляемая Пуришкевичем, была разгромлена, а сам Пуришкевич приговорен к четырем годам лишения свободы с освобождением условно через год. По приказу ВРК под честное слово из Петропавловской крепости были освобождены министры-социалисты Временного правительства.

Чиновникам-саботажникам платили жалованье за три месяца вперед, хотя они ничего не делали. К марту 1918 года удалось саботаж ликвидировать. Но погромы винных складов, наркомания, пьянство, хулиганство, бандитизм, хищения музейных и дворцовых ценностей, спекуляции продолжали усиливаться.

20 декабря 1917 года была создана ВЧК, в которой кроме Феликса Эдмундовича работали Орджоникидзе, Ксенофонтов, Петерс, Лацис, Менжинский, Кедров, Уншлихт, Уралов, Мессинг, Манцев и другие.

Первый смертный приговор был вынесен контрреволюционеру, авантюристу и бандиту князю Эболи, выдававшему себя за работника ВЧК. Обзаведясь подложными бланками и печатями, князь-бандит производил обыски и присваивал себе огромные ценности. Цель была двойная: дискредитировать ВЧК в глазах населения и заодно обогатиться.

Началась битва за революцию. И невозможно перечислить заслуги Феликса Эдмундовича в этой грандиозной битве. Трудно назвать деятельность Дзержинского работой. Все то, что он делал, было его жизнью. Л. А. Фотиева вспоминает, что, вырвавшись из левоэсеровского плена и придя в Кремль, Дзержинский встретил Свердлова. Потрясенный вероломством заговорщиков, Дзержинский вдруг спросил у Якова Михайловича:

— Почему они меня не расстреляли? — И добавил: — Жалко, что не расстреляли, это было бы полезно для революции.

«Этими словами, — пишет Софья Сигизмундовна, — я полагаю, Феликс хотел сказать, что гибель его от рук левых эсеров была бы для германского правительства доказательством того, что убийство Мирбаха не было делом Советской власти, а делом ее врагов и это могло бы предотвратить войну с Германией, которую хотели спровоцировать левые эсеры».

Свердлов обнял Дзержинского за плечи и с нежностью сказал ему:

— Нет, дорогой Феликс, хорошо, очень хорошо, что они тебя не расстреляли. Ты еще немало поработаешь на пользу революции.

На V съезде Советов, докладывая о левоэсеровском мятеже, Дзержинский, ненавидевший всякую позу и тем более никогда не распространявшийся о себе и о своей деятельности, назвал мятеж «петушиным восстанием».

Глава ВЧК в самые тяжкие дни борьбы с контрреволюцией сказал жене:

— Когда все это кончится, мне бы очень хотелось, чтобы Центральный Комитет поручил мне работу в Народном комиссариате просвещения.

15 января 1920 года, еще до окончания сражений гражданской войны, было напечатано постановление ВЧК за подписью Дзержинского об отмене смертной казни по приговорам ВЧК и ее местных органов.

— Когда один из работников ВЧК ударил арестованного контрреволюционера, Дзержинский приказал судить этого работника и лично выступил против него обвинителем, — вспоминает бывшая сотрудница ВЧК М. М. Брослова.

Выступая в Большом театре на собрании, посвященном пятилетию ВЧК — ОПТУ, Феликс Эдмундович Дзержинский, обращаясь к чекистам, сказал:

— Кто из вас очерствел, чье сердце уже не может чутко и внимательно относиться к терпящим бедствие, те уходите из этого учреждения. Тут больше чем где бы то ни было надо иметь доброе и чуткое к страданиям других сердце.

14 апреля 1921 года Президиум ВЦИК по предложению Владимира Ильича Ленина назначил Дзержинского народным комиссаром путей сообщения с оставлением его на посту руководителя ВЧК.

И этот седой, очень усталый человек начал учиться. Он читал и выяснял неясные для себя вопросы, беседуя с крупнейшими специалистами-транспортниками. Ночью его можно было видеть и на железнодорожной станции, и в депо, и в мастерской. Он разговаривал с машинистами, со стрелочниками, стоял в очереди у железнодорожных касс, проверяя порядок продажи билетов, выявлял злоупотребления. Удивительно умея выслушивать людей, не отмахиваясь от неприятного и трудного, он в короткий срок объединил вокруг себя крупнейших специалистов.

О. О. Дрейзер нашел поразительно точные слова для определения стиля работы Дзержинского на совершенно новом и ответственном посту:

«Умный и твердый начальник, он вернул нам веру в наши силы и любовь к родному делу».

Голод в Поволжье был чрезвычайно трудным экзаменом для едва поднимающегося из руин транспорта.

В эти дни Феликс Эдмундович написал жене из Омска почти трагические строчки:

«Я должен с отчаянной энергией работать здесь, чтобы наладить дело, за которое я был и остаюсь ответственным. Адский, сизифов труд. Я должен сосредоточить всю свою силу воли, чтобы не отступить, чтобы устоять и не обмануть ожидания Республики. Сибирский хлеб и семена для весеннего сева — это наше спасенье.

Сегодня Герсон в большой тайне от меня, по поручению Ленина, спрашивал Беленького о состоянии моего здоровья, смогу ли я еще оставаться здесь, в Сибири, без ущерба для моего здоровья. Несомненно, что моя работа здесь не благоприятствует здоровью. В зеркало вижу злое, нахмуренное, постаревшее лицо с опухшими глазами. Но если бы меня отозвали раньше, чем я сам мог бы сказать себе, что моя миссия в значительной степени выполнена, — я думаю, что мое здоровье ухудшилось бы. Меня должны отозвать лишь в том случае, если оценивают мое пребывание здесь как отрицательное или бесполезное, если хотят меня осудить как наркомпути, который является ответственным за то, что не знал, в каком состоянии находится его хозяйство.

И если удастся в результате адской работы наладить дело, вывезти все продовольствие, то я буду рад, так как и я и Республика воспользуемся уроком, и мы упростим наши аппараты, устраним централизацию, которая убивает живое дело, устраним излишний и вредный аппарат комиссаров на транспорте и обратим больше внимания на места, на культурную работу, перебросим своих работников из московских кабинетов на живую работу».

Еще одна черта в характере Феликса Эдмундовича — полное отсутствие самодовольства. Не показная скромность, а искреннее чувство неудовлетворенности самим собой. Весьма характерны в этом смысле такие строчки: «Я вижу, что для того чтобы быть комиссаром путей сообщения, недостаточно хороших намерений. Лишь сейчас, зимой, я ясно понимаю, что летом нужно было готовиться к зиме. А летом я был еще желторотым, а мои помощники не умели предвидеть». Это пишет о себе народный комиссар путей сообщения и председатель ВЧК, пишет на пороге осуществления грандиозной и небывалой по тем временам реформы — перехода транспорта на хозрасчет.

Владимир Ильич в затруднительных случаях говорил:

— Ну, надо, значит, поручить Дзержинскому — он сделает.

И не было дела, которое Дзержинский бы не выполнил с тем характерным для него блеском, с той энергией, умной стремительностью и талантливостью, которыми любовались все его друзья.

За несколько часов до смерти на Пленуме Центрального Комитета партии Дзержинский сказал: «Вы знаете отлично, моя сила заключается в чем? Я не щажу себя никогда. И поэтому вы здесь все меня любите, потому что вы мне верите. Я никогда не кривлю своей душой…»

Он действительно не щадил себя никогда, и ему, разумеется, верили. Ф. Г. Матросов, создатель знаменитого тормоза, воплотил в жизнь свое изобретение благодаря Дзержинскому, равно как и создатели тепловоза профессора Шелест и Гаккель. В эти же дни Дзержинский занимался организацией школ для детей железнодорожников, устанавливал пустяковые, буквально копеечные, надбавки на железнодорожные билеты, с тем чтобы дети железнодорожников безотлагательно получили сносные условия для учения.

В траурные дни, последовавшие за кончиной Ленина, партия поставила Дзержинского на труднейший пост Председателя Высшего Совета Народного Хозяйства. В то же время Дзержинский продолжал возглавлять коллегию ОГПУ. Это было чрезвычайно тяжелое время. Многие фабрики и заводы стояли, на других оборудование было крайне изношено и требовало либо замены новым, либо капитального ремонта. Многие квалифицированные рабочие погибли на фронтах. На их место пришли из деревень десятки тысяч новичков, не привыкших ни к машинам, ни к дисциплине. Не хватало сырья, не хватало топлива. Только начала осуществляться ленинская денежная реформа.

Вспоминая ту пору, Софья Сигизмундовна пишет:

«Опять Феликсу нужно было заново учиться. Накануне ухода в ВСНХ, прощаясь с товарищами по трехлетней работе на транспорте, Дзержинский сказал, что для руководства ВСНХ он так же не подготовлен, как это было тогда, когда его назначили народным комиссаром путей сообщения…»

И он снова начал учиться. Через двенадцать дней после назначения, выступая перед работниками государственной промышленности и торговли, Дзержинский сказал: «Я сейчас должен учиться делу и должен учиться этому у вас».

Через месяц он написал начальнику «Грознефти»: «Пока я должен учиться — поэтому у меня просьба к вам, помнить об этом и помочь мне в этом. Смотреть глазами своего аппарата — это гибель для руководителя».

Прошло совсем немного времени, и Дзержинский— в полном курсе всей сложнейшей деятельности ВСНХ.

Началась организация новой системы работы. Началось дело.

— Доклады, доклады, отчеты, отчеты, цифры, цифры, бесконечный ряд цифр, — с гневом и возмущением говорил Феликс Эдмундович. — Нет при этой системе времени изучить вопрос. Пишутся горы бумаги, читать их некому и нет физической возможности.

Председатель коллегии ОГПУ с трибуны зала заседания ВСНХ говорил о доверии.

— Нельзя управлять промышленностью, — говорил он, — иначе как доверяя тем, кому ты сам поручаешь данное дело, уча их и учась от них.

Наряду с этим Дзержинский считал необходимым ввести личную ответственность каждого работника за выполняемую работу. Он требовал, чтобы представляемые ему доклады подписывались темп, кто лично их составлял.

Вот строчки из выступления Феликса Эдмундовича:

«Возьмите доклады, которые мною формально подписываются. Казалось бы, не может быть на свете более умного и всезнающего человека, чем Дзержинский. Он пишет доклады о спичках, о золоте, о недрах, он пишет абсолютно обо всем, нет такого вопроса, по которому бы Дзержинский не писал, и доклада, под которым бы не подписывался. А это ведь и есть выражение нашей бюрократической, никуда не годной системы, ибо тот, кто фактически работает… скрыт».

Трудно найти выступления Феликса Эдмундовича, в которых бы он не требовал правды, правды и еще раз правды.

За полгода до смерти он сказал:

— Мы ошибок не должны бояться, но под одним условием — если у нас нет комчванства, «шапками закидаем» и прочего, если мы знаем самих себя, знаем свои силы, знаем свои ошибки и не боимся их открывать.

Из другого его выступления:

«Не надо бояться критики, не надо затушевывать недостатки, наоборот, надо облегчить их выявление и не видеть во всем дискредитирования. Дискредитирован может быть только тот, кто скрывает свои недостатки, кто со злом не желает бороться, то есть тот, кто должен быть дискредитирован».

Трудясь ежедневно не менее чем по восемнадцать часов, Феликс Эдмундович удивительно умел смотреть в будущее. По его инициативе в аппарате ВСНХ всегда работали не меньше пятидесяти вузовцев. По инициативе Дзержинского студентам-практикантам рекомендовалось посещать заседания президиума ВСНХ и его главных управлений.

И сейчас нельзя не поразиться мудрости этого решения — таким путем будущие советские технические специалисты учились искусству управлять у самого Дзержинского и его сподвижников.

Разве можно эту жизнь разделить на периоды — подполье, тюрьмы, революция, ВЧК, НКПС, ВСНХ? Разве не было в Дзержинском — профессиональном революционере и замечательном конспираторе — тех черт характера, которые дали впоследствии возможность Владимиру Ильичу Ленину увидеть именно в нем, в Дзержинском, председателя ВЧК? Разве не Дзержинский и в подполье, и в кандалах каторжника разоблачал провокаторов? И разве, когда бушевали «вихри враждебные» и Дзержинский отдавал решительно все свои силы тяжелобольного человека борьбе с контрреволюцией, — разве в ту пору партия не видела в нем созидателя, организатора, строителя?

Он умер председателем ВСНХ и председателем ОГПУ. Он охранял государство, и он создавал государство.

Он умер, отдав решительно все силы революции. Едва поднявшись после жесточайшего сердечного приступа, который застиг его на работе, он пошел к себе домой один, отказавшись от провожатых, чтобы не обеспокоить Софью Сигизмундовну. Пожав руку жене, Феликс Эдмундович прошел в спальню. Софья Сигизмундовна обогнала его, чтобы приготовить ему постель, но он остановил ее теми двумя словами, которые произносил всю жизнь, всегда:

— Я сам.

Он всегда все делал сам.

Это были его последние слова.

Петр Щевьев

ВЕРНЫЕ РЕВОЛЮЦИОННОМУ ДОЛГУ

На встречах, в особенности с молодежью, едва дойдет до вопросов, меня частенько просят: «Расскажите, Петр Герасимович, про самое интересное в вашей жизни». Признаюсь, трудно мне выполнить подобную просьбу. Хочется сказать, что все было чертовски интересно: и мальчишество мое босоногое за Невской заставой, и участие в борьбе за Советскую власть, и уж, конечно, незабываемые встречи с Владимиром Ильичем Лениным, каждая из которых стала как бы школой для молодого коммуниста — школой на всю жизнь.

Биография у меня обычная, каких много было за Невской заставой. Родился и вырос в рабочей семье, окончил три класса, а затем пошел по трудовым своим университетам. Сперва учеником в токарную мастерскую, после этого на Семянниковский судостроительный завод, потом на строительство железнодорожного моста через Неву, где довелось отработать целых три года.

Созревание характеров в те времена было стремительным. Сегодня еще ты юнец и за мамину юбку держишься, а завтра, смотришь, уже боец партии.

Никогда не забыть мне 9 января 1905 года. Вместе с колонной рабочих Невской заставы увязались в дальний путь к Зимнему дворцу и мы, совсем еще зеленые хлопцы. Рабочие шли с иконами, с пением молитв, обращенных к батюшке-царю. На Шлиссельбургском проспекте дорогу нам преградила полиция. Ввязываться в стычку никто не стал, молча сошли на невский лед и тронулись дальше по реке. Велика была еще вера в царскую милость, еще не грянули залпы.

В Александровском саду мы предпочли взобраться на деревья. Мы — это, конечно, мальчишки. С деревьев, думали, больше увидим. Увидели, все увидели своими глазами, а некоторые и попадали с заснеженных сучьев, сраженные первым залпом. После уж говорили, что первый залп был дан поверх людей, вроде предупредительного, он и угодил в мальчишек, взобравшихся на деревья Александровского сада.

Страшный был день: кругом стоны, проклятия, лужи крови на снегу. Мы с моим другом Алешей Васильевым спрыгнули с дерева, хотели бежать, но наткнулись на пожилого котельщика с завода «Старый Парвиайнен». Раненный в ногу, он не мог сам подняться, глухо стонал. Вдвоем с Алешей мы подхватили его под руки и потащили в сторону Исаакиевского собора, подальше от смертоубийственных пуль.

В годы реакции, последовавшей после поражения революции, Невская застава, как и весь пролетарский Петербург, позиций своих не сдавала, продолжая борьбу с самодержавием. На Перевозной набережной, где мы жили в те годы, судьба свела меня со старым партийцем Михаилом Цветковым, или попросту с дядей Мишей. Ему приходилось скрываться от полиции, а мы, молодые рабочие, с охотой выполняли обязанности его связных. Идешь, бывало, в Дунькин переулок по указанному адресу, за пазухой у тебя пакет с листовками, а повсюду шныряют царские шпики, вынюхивают крамолу. Но ты-то неуловим, и если бы не сознание важности поручения дяди Миши, рассмеялся бы шпикам в лицо:- вот вы, дескать, ищете, и не догадаться вам никогда, что спрятано у меня за пазухой.

Расстрел рабочих на Ленских золотых приисках всколыхнул весь город. Начались повсюду забастовки, митинги, демонстрации. Огромный митинг был и у нас на Семянниковском заводе. Прибыла, конечно, конная полиция, попытались разгонять, но тут молодые рабочие схватили обрезки железа, болты, гайки и начали забрасывать ими полицейских. Сорвать митинг не удалось.

Так вот и мужали мы от события к событию, набирались ума-разума. Лет двадцать мне было, когда впервые нагрянули полицейские с обыском — сам околоточный надзиратель и трое городовых. Перерыли весь дом, искали большевистские листовки. И хоть ничего не нашли, забрали меня в участок, продержали там неделю. Для порядка, наверно, чтобы нагнать страху.

В другой раз просидел я три месяца. Это уж было в четырнадцатом году, после разгона большой антивоенной демонстрации на Шлиссельбургском проспекте. Тогда на улицу высыпала вся Невская застава, демонстрация была внушительная. В полиции меня сфотографировали, как положено, в профиль и в фас, завели учетную карточку. «Ну, ты теперь у нас меченый», — шутили старшие товарищи.

Работал я в те годы не только на Семянниковском, но и на «Фениксе», и на «Новом Лесснере». Это были заводы революционные, с крепким влиянием большевиков.

В марте 1917 года по призыву Выборгской партийной организации я вступил в рабочую гвардию, которая создавалась на «Новом Лесснере», а затем в отряд красногвардейцев.

Никогда, наверно, сколько ни суждено прожить, не забуду апрельский светлый вечер. С быстротой молнии по заводам Петрограда распространилась радостная весть: в Россию возвращается Ленин. Нашему красногвардейскому отряду райком партии приказал в полном составе отправиться на Финляндский вокзал. Десятки тысяч рабочих запрудили всю привокзальную площадь. Освещенная прожекторами, она была похожа на бурлящее людское море. Настроение у всех праздничное, всюду слышны революционные песни, всюду плакаты и транспаранты, наспех намалеванные доморощенными художниками: «Да здравствует Ленин!», «Да здравствует революция!», «Рабочий привет родному вождю Ленину!».

Красногвардейцы выстроились на перроне вокзала. Тут же и караул из балтийских моряков во главе с товарищем Рошалем, духовой оркестр.

В одиннадцать часов ночи в туманной дали показались огоньки паровоза, и вскоре поезд остановился у перрона. Из пятого вагона вышел Владимир Ильич. Следом за ним появились Надежда Константиновна Крупская, Михаил Иванович Калинин, Яков Михайлович Свердлов и другие.

Что тут было! Отовсюду слышны приветственные крики: «Ленину — ура!», «Да здравствует товарищ Ленин!», вовсю гремит оркестр, лица людей сияют радостными улыбками.

Окруженный тесным кольцом моряков и красногвардейцев, Владимир Ильич вышел на площадь. Возле броневика его подхватили на руки, помогли взобраться на площадку. Гул людской мгновенно стих, и в наступившей тишине мы услышали пламенные слова вождя революции. Не стану их пересказывать, всем они теперь известны, скажу только, что произвели они на меня поистине неизгладимое впечатление.

Период от апреля до октября, до вооруженного восстания, был, как все знают, очень тревожным, наполненным ожесточенной классовой борьбой. В исторические часы подготовки к штурму Зимнего дворца мне посчастливилось быть на Дворцовой площади. Сводный наш красногвардейский отряд ворвался в главные ворота Зимнего, завязал рукопашную схватку с юнкерами. Короче говоря, Советскую власть мы утверждали с оружием в руках.

И дальнейшая моя биография, как мне думается, сложилась счастливо. Вскоре после победы Октября и разгрома контрреволюционных сил генерала Краснова наш отряд был направлен в распоряжение коменданта Смольного П. Д. Малькова. Сперва меня использовали там на второстепенных постах охраны, а затем доверили охрану Владимира Ильича Ленина. Пост этот был у нас самым ответственным.

На этом посту, кстати, заработал я десять суток ареста и, хотя отсиживать их не пришлось, до сих пор считаю, что заработал правильно.

Случилось это так. Однажды со мной разговорилась Надежда Константиновна Крупская. Узнав, что я из-за Невской заставы, обрадовалась, начала расспрашивать про знакомых.

Владимира Ильича в тот вечер в Смольном не было: выступал где-то на митинге и вернуться должен был поздно.

— Знаете что, товарищ Щевьев, пойдемте-ка чай пить, — предложила Надежда Константиновна.

Я, понятно, отказался, сказал, что с поста уйти права не имею, да, видно, должной твердости не проявил. Короче говоря, зашел, и сели мы с Надеждой Константиновной пить чай с ржаными сухарями. Вот тут-то, как на грех, и появился комендант Мальков. Увидел меня со стаканом в руках, даже побледнел от ярости. Словом, марш на гауптвахту, десять суток ареста.

— Это я во всем виновата, — говорит Крупская коменданту. — Товарищ Щевьев мой старый знакомый…

Но Мальков был неумолим, и отсиживать бы мне свои десять суток, если б не заступничество Владимира Ильича. На следующий день все еще сердитый комендант велел мне идти к Ленину. Там встретила меня Надежда Константиновна, рассказала Владимиру Ильичу со смехом, как по ее вине чуть было не пострадал безвинный человек.

— Такой ли уж безвинный? — тоже смеясь, спросил Владимир Ильич, но, заметив мое смущение, добавил: — Ладно, за одного битого двух небитых дают, не так ли, товарищ?

В обязанности часового, стоявшего у кабинета Ленина, входило, между прочим, и регулирование очереди посетителей. Никто не устанавливал этого порядка, но так уж повелось.

Очень хорошо запомнился мне один эпизод. День был приемный, а Ленин еще не появлялся. Я быстро переговорил с посетителями, сказал, кто за кем пойдет на прием, и в это как раз время приехал Владимир Ильич. С ним вместе в кабинет прошли Свердлов, Дзержинский, Володарский. Прошли и не выходят, а среди посетителей волнение — неизвестно, скоро ли начнется прием и будет ли он вообще. Тогда я попросил идущего к Ленину Ярославского сказать, что в приемной собралось много народу. Видимо, это не входило в мои обязанности, но все мы тогда не считались с тем, какие у кого обязанности, каждый старался сделать как можно лучше. И действительно, едва закрылась за Ярославским дверь, как все находившиеся в кабинете сразу же вышли. Ленин, как я потом узнал, немедленно прекратил совещание и начал прием собравшихся людей.

Охранять Ленина мне довелось больше месяца, а затем комендант Смольного назначил меня караульным начальником, больше уж на пост я не становился, а проверял службу других.

В феврале 1918 года многие красногвардейцы, и я в том числе, были направлены в молодую Красную Армию. Попали мы в полк, который формировался в Новочеркасских казармах, а затем выехали на фронт. На полковом собрании меня избрали членом полкового комитета и председателем суда. Затем, после того как наш полк освободил от белых город Повенец, меня назначили председателем уездной Чрезвычайной комиссии. Это была прифронтовая ЧК, и условия работы в ней оказались очень сложными. Дело в том, что через этот район в ту пору пробирались в Финляндию многочисленные контрреволюционеры — «контрики», как тогда говорили, — бывшие бароны, князья, генералы, помещики, капиталисты, придворная знать. Требовалась бдительность, чтобы преградить дорогу всей этой нечисти, так как бежали они, как правило, не с пустыми руками.

Опыта у нас было мало, еще меньше было специальных знаний, а вот революционного энтузиазма вполне достаточно. Верные своему долгу, мы иной раз справлялись с задачами, которые по плечу лишь весьма искушенным контрразведчикам.

Помню нашумевшую историю с задержанием крупной диверсионной группы в районе одного озера. Враги это были матерые, к нам пробирались на оленьих упряжках, вооруженные до зубов. И все же мы сорвали их замысел, как ни хитроумно они действовали.

Трое диверсантов были убиты в перестрелке, а троих мы доставили в Повенец. Но вот беда: по-русски они не понимают или делают вид, что не понимают, говорят только по-английски и по-фински, а в ЧК переводчика нет и допросить задержанных невозможно.

Связавшись по телефону с Петроградом, я получил приказ привезти их туда лично. Пока ехал до Питера — новый приказ, на этот раз от самого Дзержинского: доставить диверсантов в Москву, во Всероссийскую Чрезвычайную Комиссию.

Дело прошлое, малость я тогда подрастерялся. Прибыл в Москву, привез диверсантов и сдал куда положено, а мне говорят: «С вами желает разговаривать Дзержинский». И вот я в служебном кабинете Феликса Эдмундовича. Вытянулся по-военному, доложил, кто я и откуда. Точными вопросами Феликс Эдмундович быстро выяснил все подробности нашей операции. Затем начал расспрашивать об условиях работы в прифронтовой ЧК, обратил внимание на неказистый мой вид. Одет я был действительно плохо, потертая куртка, перешитая из старой солдатской шинели, дырявые ботинки с обмотками, вытертая папаха на голове.

По записке Феликса Эдмундовича мне в тот же день выдали шикарную кожаную куртку и новые сапоги. Еще выдали добротный маузер в деревянной колодке, сказав, что таково распоряжение председателя ВЧК и что соответствующий приказ будет прислан.

В апреле 1919 года, незадолго до наступления Юденича на Петроград, меня перевели в транспортную ЧК на Николаевской железной дороге (так называлась в то время Октябрьская магистраль). Работы стало еще больше. Правда, и опыта прибавилось, не прошли даром два года революционной борьбы.

Чем только ни занималась в ту пору ЧК! Особенно на транспорте, где заметнее всего сказывались разруха и голод. Первостепенная задача заключалась в том, чтобы движение поездов между Москвой и Петроградом было обеспечено любой ценой. Вот мы и работали, урывая редкие часы для отдыха, а то и вовсе без отдыха. Выявляли спекулянтов и саботажников, боролись с кознями меньшевиков и эсеров, готовили оборонительные рубежи, распределяли хлеб, обеспечивая в первую очередь паровозные бригады.

Николаевский вокзал (ныне Московский), где мне в дни наступления белых на город довелось стать комиссаром, был превращен в грозную крепость обороны. На крыше вокзала и на здании Северной гостиницы мы установили пулеметные гнезда, во дворе были подготовлены для стрельбы прямой наводкой трехдюймовые пушки. По инициативе чекистов железнодорожники в кратчайший срок оборудовали четыре бронеплощадки, приспособив для этого пульмановские платформы.

В самый критический момент, когда войска Юденича приближались к Колпину, мне сообщили из Москвы, что в Петроград выехал поезд с председателем ВЧК Ф. Э. Дзержинским.

— Встретишь Дзержинского — доложи обстановку, — сказал мне военный комендант Петрограда Авров. — Работу по эвакуации продолжай полным ходом.

В те дни мы по указанию Смольного готовили специальные составы с ценностями Государственного банка, а также с наиболее важными экспозициями Эрмитажа, Русского музея и других сокровищниц искусства. Работа эта велась в строжайшем секрете и была поручена чекистам-транспортникам.

Литерный поезд из Москвы я встретил на перроне и, войдя в вагон, доложил Дзержинскому обстановку. Докладом моим Феликс Эдмундович остался доволен. Похвалил за четкую организацию эвакуационных дел и за нашу инициативу с бронеплощадками. В заключение неожиданно дал строго секретное задание.

— Петрограда мы, конечно, не сдадим, — сказал Дзержинский, — однако на войне нужно быть готовым к худшему…

Задание было ответственным, но вступало в силу лишь в случае захвата города белогвардейцами. В кратчайший срок мне было приказано подготовить строго законспирированную группу особо надежных и проверенных людей для работы в подполье. Надо было позаботиться о документах, явочных квартирах, паролях, оружии, взрывчатке и многом другом, чего может потребовать жизнь от такой группы.

— Дополнительные указания вы получите в надлежащий момент, — сказал Дзержинский. — Действуйте инициативно и бесстрашно. Если они и ворвутся в Петроград, то ненадолго…

Надо ли говорить, что задание Дзержинского было выполнено самым тщательным образом. Группу я подобрал, позаботился обо всем необходимом. К счастью, до подпольной борьбы дело не дошло — банды Юденича были отогнаны.

Многое можно рассказать о незабываемых годах работы в ЧК. То были годы неслыханного революционного накала, когда от каждого из нас требовалась полная выкладка всех духовных и физических сил. Беречь себя, работать вполсилы было тогда невозможно. Никто бы тебе этого не простил.

Летом 1920 года состоялась еще одна памятная встреча с Владимиром Ильичем Лениным. В Петроград на конгресс Коминтерна стали съезжаться его делегаты. Приехали и были торжественно встречены Марсель Кашен, Эрнст Тельман.

По прямому проводу мне сообщили, что нужно обеспечить полный порядок при встрече Ленина, приезжающего из Москвы. Предупредили, что Владимир Ильич терпеть не может торжественных встреч и обилия охраны. «Учтите это, — сказали товарищи, — но и безопасность обеспечьте».

После петроградского заседания конгресс Коминтерна продолжил свою работу в Москве. Мне было приказано подготовить все к отъезду Ленина и сопровождать его до столицы. Задание ответственное, и я, конечно, немало поволновался, пока удалось все подготовить. Наконец наступил час отъезда. Жду у вагона. Вижу: быстрой походкой идет Владимир Ильич, а за ним — Надежда Константиновна Крупская и Елена Дмитриевна Стасова. Вытянулся, отрапортовал.

— Здравствуйте, товарищ Щевьев! — сказал Ленин и протянул мне руку. — Вы ведь из питерских металлистов, не так ли?

— До ЧК работал токарем.

— Где именно?

— На «Новом Лесснере», на Семянниковском…

— О, это очень боевые, революционные заводы Петрограда! — воскликнул Владимир Ильич и без всякого перехода сразу спросил: — Ну, а как дела на транспорте?

— Обстановка напряженная, Владимир Ильич. Главное, нет хлеба, вот в чем беда. Иной раз, чтобы обеспечить паровозные бригады, приходится…

Сообразив, что об этом, пожалуй, рассказывать не стоит, я замялся, но Владимир Ильич, конечно, настоял. И тогда я сообщил, что в иные дни положение до того крутое, что приходится мне идти в станционный магазин и, несмотря на протесты стоящих в очереди, забирать весь хлеб для паровозных бригад. Иначе ничего не выходит, иначе остановится движение поездов.

Выслушав меня, Владимир Ильич помрачнел, подумал, а потом сказал, как бы отвечая на свои мысли:

— С хлебом мы положение улучшим. Это вопрос жизни или смерти. Непременно должны улучшить… А остановки движения ни в коем случае не допускайте…

Вспоминаю этот разговор по памяти, спустя почти полвека, возможно, и не каждое слово Ленина передаю точно, но за смысл ручаюсь. Именно так все и было.

Оконфузился я при отправке поезда. Уже вошли все в вагон, уже попрощались с провожающими, а я все еще жду команды, находясь под впечатлением разговора с Владимиром Ильичем. Вдруг открывается вагонное окно, и я вижу лицо Ленина. Он смотрит на часы, хмурится:

— Почему поезд не отправляется, товарищ комиссар?

— Еще не было распоряжения, Владимир Ильич.

— Какого распоряжения? На отправку поезда? Значит, мы опаздываем?

— На три минуты, товарищ Ленин.

Ничего не сказав, Владимир Ильич с досадой махнул рукой и закрыл окно. Я, понятно, сразу подал знак начальнику станции, поезд медленно тронулся.

Уже в поезде, не находя покоя, я рассказал Надежде Константиновне о глупой своей оплошке.

— Нельзя ли мне зайти к Владимиру Ильичу и все ему объяснить?

— Подождите, товарищ Щевьев, сейчас узнаю, — сказала Надежда Константиновна и вошла в салон, где за столом работал Ленин.

Через несколько минут она вышла и принялась меня успокаивать:

— Не беспокойтесь, пожалуйста, Владимир Ильич и не думал на вас сердиться. Он понимает, что вы рабочий человек, на железной дороге недавно и, видимо, еще не поняли, какое значение имеет точность движения поездов. Владимир Ильич просил передать, чтобы не обижались, но принять вас не может, к утру ему нужно подготовить срочный документ.

На этом и разрешился неожиданный инцидент с опозданием поезда. Всю ночь я, разумеется, бодрствовал, выходил на остановках, где паровоз набирал воду, следил за порядком. И всю ночь горел свет в окне салона-вагона, всю ночь Ленин работал.

В Москву мы прибыли по расписанию. Прощаясь, Владимир Ильич подошел ко мне, взял мою руку обеими руками и, улыбаясь, сказал: «Большое спасибо, товарищ Щевьев! Доехали мы с вами вполне благополучно и даже… вчерашнее опоздание, кажется, наверстали… Спасибо вам и до свидания!»

Василий Васильев

ПОМОЩНИКИ ДЗЕРЖИНСКОГО

В Петроградскую ЧК меня направили летом 1918 года, сразу после выздоровления.

Делалось это по тем временам просто. Поправился товарищ, подзалечил фронтовые раны на лазаретной койке и вызывают его в партийный комитет: так, мол, и так, уважаемый Василий Александрович, есть мнение рекомендовать вас в Чрезвычайную Комиссию на должность начальника отдела и члена президиума.

Знаешь ли ты особенности и тонкости чекистской деятельности, имеешь ли соответствующие практические навыки — никого особенно не интересует. Обязан научиться, коли не знаешь, на то и большевик. Обязан в кратчайший срок стать умелым сотрудником ЧК, этого требуют от тебя интересы революции.

Партийный мой стаж был уже порядочный — с весны 1907 года. За плечами было подполье, имелся кое-какой опыт конспирации. Стало быть, рассуждали товарищи в партийном комитете, все остальное приложится.

Должен сказать, что в ЧК мне пришлось тяжеловато. В особенности на первых порах, пока не освоился и не присмотрелся, поучившись у более знающих работников.

Уж очень напряженное и сложное было время! На севере страны, в Архангельске и Мурманске, господствовали английские оккупанты, целясь на красный Петроград — колыбель Октябрьской революции. Невиданно обострилась классовая борьба, находя свое выражение в контрреволюционных заговорах, террористических актах, саботаже, мятежах и восстаниях. Продовольственные трудности привели к расцвету спекуляции.

ЧК называли тогда «обнаженным мечом» пролетарской диктатуры. Но меч этот мог разить врагов лишь с помощью, причем самой повседневной, самой заинтересованной помощью широчайших масс трудящихся. Иначе бы он оказался бесполезным и даже вредным.

Таких, как я, то есть не имеющих достаточного опыта, среди чекистов было много, а ведь бороться нам приходилось против сильных капиталистических разведок. Взять хоть Интеллидженс сервис, секретную службу английских империалистов с ее умением плести хитроумные интриги, с ее вышколенными кадрами. Разве можно было противостоять проискам Интеллидженс сервис, своевременно разгадывая ее замыслы, без поддержки рабочих, красноармейцев, матросов, крестьянской бедноты? Конечно, нельзя! Поддержка масс, помощь масс, своевременные сигналы добровольных помощников о каждом подозрительном факте — вот что составляло нашу силу.

Многое приходит на память, когда вспоминаешь первые годы Советской власти. Запомнилось мне, к примеру, как был раскрыт и ликвидирован знаменитый «Национальный центр» — контрреволюционная организация кадетов и монархистов.

Началось с малого. В июне 1919 года, в дни ожесточенных боев с Юденичем, недалеко от Луги был перехвачен вражеский курьер. Точнее, перехватить его не удалось. Окликнутый красноармейцами, курьер бросился бежать и был убит.

Среди найденных у него вещей оказался портсигар с папиросами. С виду самый обыкновенный, такие носили офицеры, да и то небогатые. И папиросы обыкновенные, дешевенькие. К счастью, никто их не раскурил. К счастью потому, что при тщательном исследовании в мундштуке одной папиросы нашли записку на тончайшей рисовой бумаге.

Записка была шпионским донесением, адресованным заместителю Юденича генералу Родзянко. Подписал ее какой-то Вик, руководитель контрреволюционной организации, действующей в Петрограде. Из записки следовало, что организация эта наладила связи с Москвой и готовится к известной генералу Родзянко акции.

О случившемся мы немедленно доложили Дзержинскому. Сразу же по указанию Феликса Эдмундовича в Петроград были командированы начальник Особого отдела ВЧК М. С. Кедров и его заместитель И. П. Павлуновский. Михаил Сергеевич Кедров отлично знал Петроград. Это был профессиональный революционер ленинской школы и замечательный человек — неподкупно честный, принципиальный, требовательный к другим, и прежде всего к самому себе.

Началась кропотливая работа, потребовавшая от всех нас немалых усилий. С самого начала было ясно, что Вик — это всего лишь псевдоним и что расшифровать, кто за ним скрывается, будет весьма затруднительно… Тем более в Петрограде, где немало еще враждебных элементов.

Зато нам повезло с установлением личности курьера. Удалось точно доказать, что курьером к белогвардейцам направлялся некий Александр Васильевич Никитенко, бывший поручик и сослуживец Булак-Балаховича. Под Лугой его родители имели до революции поместье, там-то он и отсиживался перед тем, как перейти линию фронта. Но дальше дело, к сожалению, не двинулось. Обыски у родственников убитого курьера не прибавили ничего существенного к тому, что мы уже знали.

И вот однажды приглашает меня к себе Николай Павлович Комаров, начальник Особого отдела Петроградской ЧК. Знал я его еще со времен подполья и по привычке называл не Николаем Павловичем, а Федей — такова была его партийная кличка.

— Почитай, пожалуйста, — говорит Федя, — любопытный, по-моему, документик…

Читаю и не могу взять в толк, какое это имеет отношение к интересующему всех нас вопросу. Из документа видно, что в квартире некоей мадам Губченко в Кирпичном переулке собираются по вечерам довольно подозрительные субъекты. По профессии мадам Губченко числится массажисткой, и ходят к ней якобы на лечебные процедуры, а в действительности устраивают там пьянки.

— Ну и что? — спрашиваю.

— А то, — говорит Федя и едва приметно улыбается, — что нужно тебе, дорогой Василий Александрович, навестить эту дамочку. Явиться, так сказать, с частным визитом… Возможно, и массаж понадобится сделать, ничего, братишка, не попишешь…

— Да ты в своем ли уме, Федя? Это с моей-то внешностью лезть в буржуйский дом! Да она и разговаривать не захочет, сразу догадается что к чему…

— А ты не прибедняйся, — говорит Федя уже серьезно. — Внешность у тебя вполне симпатичная. Приоденешься, конечно, не в кожанке пойдешь… Ну и разговор надо вести светский, обходительный…

Короче говоря, на следующий день меня, как говорится, и родная мать не смогла бы узнать, до того стал пижонистым господином! Превосходный офицерский френч, только погон нет, сапоги с твердыми голенищами, модное галифе. Иду в Кирпичный переулок и опасаюсь, как бы патрули по ошибке не замели, испортят мне всю обедню.

Звоню. Дверь открывает горничная в белой кружевной наколке. Как положено в благородных домах, спешит доложить барыне. А вот и сама барыня, дебелая представительная дамочка лет под пятьдесят, явно из молодящихся.

— Разрешите представиться — полковник Васильчиков! — рекомендуюсь я и для верности сую визитную карточку.

— Чем могу служить?

Не очень-то любезна мадам поначалу, но я не обращаю внимания, продолжаю «светскую» болтовню, стараясь понравиться и произвести впечатление. Желал бы, дескать, принять несколько сеансов массажа, тем более врачи усиленно рекомендуют. Не согласится ли мадам помочь, а что касается гонорара, то это для меня не столь важно. Наслышан, дескать, о золотых ее пальчиках и смею надеяться на сочувственное к себе отношение…

Наконец приглашают во внутренние покои. Обстановка в комнатах шикарная, чувствуется, что живет дамочка в достатке. Усаживаемся в кресла, беседуем.

Мало-помалу ледок настороженности тает, и мадам дает согласие помочь, назначает время. Тогда я завожу разговор более общего характера. Сперва осторожно, а затем все более определенно высказываю свое отношение к существующим порядкам в городе, жалуюсь на свое опостылевшее одиночество. Как бы между прочим показываю документы. Сработаны они мастерски и, разумеется, производят должное впечатление.

Мадам явно кокетничает с франтоватым молодым полковником. Говорит, что по вечерам у нее бывает общество. Наведываются иногда и особы весьма осведомленные.

— В чем осведомленные? — наивно спрашиваю я.

— Ну мало ли в чем. К примеру, в предстоящих вскоре переменах…

Для первого знакомства решаю особенно не нажимать, чтобы не вызвать подозрения, вежливо прощаюсь и ухожу. Мадам — сама любезность.

Рассказывать обо всех моих визитах довольно долго, да и неинтересно. Скажу только, что вполне они себя оправдали и принесли нам немалую пользу.

В назначенный срок на квартире у мадам Губченко был произведен внезапный обыск. Удалось захватить довольно важных птиц из вражеского подполья, а самым значительным среди них оказался Вильгельм Иванович Штейнингер, довольно крупный деятель кадетской партии и видный столичный фабрикант, глава фирмы «Фосс и Штейнингер».

Не сразу, конечно, выяснилось, что почтенный фабрикант и таинственный Вик — одно и то же лицо. Штейнингер упорно все отрицал. На квартире у него обнаружили отпечатанные на восковке антисоветские воззвания. Не моргнув глазом он заявил, что знать ничего не знает, а воззвания эти к нему подброшены. Начали его уличать сообщники, прямо говорят, что именно он являлся руководителем петроградского филиала «Национального центра», — все равно отпирается.

Но веревочка, говорят, сколько ни вьется, а конец бывает. Так вышло и с этим отъявленным врагом Советской власти. В конце концов под тяжестью улик он вынужден был сознаться.

Вскоре после этого я был переведен в Москву, во Всероссийскую Чрезвычайную Комиссию, где принимал участие в окончательной ликвидации «Национального центра».

Великое счастье было работать под руководством Феликса Эдмундовича Дзержинского.

Меня в Феликсе Эдмундовиче поражала удивительная мягкость и сердечность в обращении с людьми. Придешь к нему с докладом, дело крайне важное, не терпящее отлагательств, а он прежде спросит, как здоровье, почему сегодня такой бледный, снова, наверное, не выспался, сидел всю ночь напролет.

Никогда не забуду случай, который взволновал меня и запомнился на всю жизнь. Проводили мы весьма ответственную и нелегкую операцию, кстати, по личному заданию Дзержинского. Домой я вернулся поздно, что-то в третьем или четвертом часу ночи. Только прилег — телефонный звонок. В трубке виноватый голос Феликса Эдмундовича:

— Послушай, товарищ Васильев, знаю, что ты устал, и очень прошу извинить за беспокойство… Только что звонил Владимир Ильич, он очень интересуется этим вопросом… Словом, не можешь ли приехать на часок? Машину я вышлю…

— Еду, Феликс Эдмундович! — ответил я, искренне не понимая, почему это извиняется председатель ВЧК: ведь сам он еще работает, и Владимир Ильич бодрствует, несмотря на поздний час, а передо мной вдруг извиняются за беспокойство.

Но таков был Дзержинский. Твердый и безжалостный к врагам Советской власти, он становился воплощением доброты и человечности, когда нужно было помочь товарищу.

И все мы, его помощники, его ученики, старались, в меру своих сил быть похожими на Дзержинского.

Александр Куликов

ИЗ ПРОШЛОГО

1. ПОБЕДА ОКТЯБРЯ

Ныне я в преклонном возрасте, а на старой, выцветшей фотографии вид у меня довольно бравый: по-военному подтянут, молодцеват.

В те далекие годы партия призвала рабочих к оружию, и мы стали бойцами революции.

Еще подростком примкнул я к революционному рабочему движению. В 1913 году нанялся на завод «Новый Парвиайнен», проработал там, правда, недолго. На этом же заводе и в партию вступил.

Шла империалистическая война. Как-то к нам пожаловала расфуфыренная баронесса. Ходит по цехам, брезгливо приподнимая подол нарядного платья. Откормленная, сытая дамочка, а тычет под нос изможденным рабочим кружку, чтоб жертвовали на войну. И ко мне подкатилась. Ну я и не выдержал:

— Не стыдно с этакой рожей побираться! А ну, брысь отсюда! — и для острастки замахнулся гаечным ключом.

Баронессу как ветром сдуло. Меня же после этого случая — в каталажку. Опознали, припомнили и старое: участие в забастовках, ссылку. Время было военное, и решили поэтому избавиться от «нежелательного элемента», заслав в штрафной батальон.

В 1916 году я заболел и попал в госпиталь. После излечения и трехмесячного отпуска снова очутился на старом заводе.

Рабочие «Нового Парвиайнена» приняли в Февральской революции активное участие. 27 февраля 1917 года мы разгромили 2-й участок полиции в доме № 62 по Сампсониевскому проспекту.

В апреле в Петроград прибыл Ленин. В тот день я, как и тысячи других, находился на площади у Финляндского вокзала. Здесь впервые увидел и услышал Владимира Ильича.

Вскоре после приезда Ленина по заводам Петрограда стали формироваться отряды Красной гвардии.

Мне было поручено создать отряд на «Новом Парвиайнене». За несколько дней подобрали мы человек двадцать, в основном из тех, кто уже принимал участие в революционной работе. Отряд обзавелся оружием, и я, как малость знающий военное дело, начал проводить занятия.

Собирались мы на поляне за заводом, где были вырыты окопы. Пестрота вооружения никого не смущала. Красногвардейцы изучали новенькую трехлинейку. Не обращая внимания на усталость, часами метали железные болванки, заменявшие нам гранаты. Кроме всего этого, отряд нес охрану завода.

Взяв курс на вооруженное восстание, партия обратила самое серьезное внимание на подготовку боевых сил революции. На первых порах красногвардейские отряды действовали разобщенно, но после создания районных штабов с этим было покончено.

За несколько дней до вооруженного восстания наш отряд был переведен на казарменное положение. 24 октября районный штаб Красной гвардии приказал мне срочно выступить с отрядом к Зимнему дворцу, До Дворцовой площади мы двигались по Миллионной улице. Зимний дворец был осажден революционными силами. Шла перестрелка. Наш отряд также открыл огонь по Зимнему.

Левый наш фланг был уже близок к садику Зимнего дворца, когда матросы и красногвардейцы бросились на штурм. Побежали и мы. Юнкера, на ходу отстреливаясь, стали отступать.

Вскоре Зимний дворец был взят, а Временное правительство арестовано.

Мне поручили отвести в Петропавловскую крепость человек двести юнкеров. А утром новое задание — разоружить на станции Левашово три роты знаменитого «батальона смерти». Фанатичные сторонницы Керенского сдались нам без единого выстрела. Оружие у них было отобрано, а «вояк» мы распустили по домам.

Через несколько дней меня вызвали в Смольный к Я. М. Свердлову. Яков Михайлович сказал, что по распоряжению Ленина мне и красногвардейцу К. Орлову поручено выехать в Тулу с красногвардейским отрядом.

Мы должны были помочь тульским рабочим в установлении Советской власти, привезти оттуда как можно больше оружия, а также предотвратить расхищение имевшихся там запасов спирта.

В Тулу мы прибыли в тот день, когда рабочие города свергли сторонников Керенского и создали свой ревком. Я был назначен помощником начальника гарнизона.

Враги с поражением не примирились и шли на всяческие провокации против ревкома.

Однажды, к примеру, мы узнали, что на ревком готовится нападение. Задумала его группа реакционных офицеров. Штаб этой банды был расположен в здании бывшего благородного собрания.

Надо было принимать энергичные меры. Мы окружили здание, где собрались контрреволюционеры, а я со своими красногвардейцами вошел в зал. Большинство собравшихся здесь были в погонах, хотя имелся приказ: в погонах по городу не ходить.

— Господа офицеры! — сказал я. — Прежде всего прошу всех снять погоны!

В ответ раздался выстрел, за ним второй. Даю команду: «Приготовить к бою гранаты!» Выясняем, кто стрелял. Первым, оказывается, выстрелил в меня генерал, начальник здешнего оружейного завода, а вторым — один из наших красногвардейцев. Генерал промазал, а красногвардеец его легко ранил. После этого мы по одному вывели и разоружили контрреволюционеров.

В конце декабря наш отряд с большими трудностями вернулся в Петроград. Привезли мы с собой вагонов сорок винтовок, пулеметов и патронов.

Через несколько дней меня снова вызвал в Смольный Я. М. Свердлов и прежде всего поинтересовался, сколько в отряде людей. Я ответил. Тогда Яков Михайлович Свердлов приказал часть людей отправить для охраны редакции газеты «Правда», а часть — в Таврический дворец.

Остальные красногвардейцы под моим командованием заняли здание военной организации на Литейном проспекте. В нашу задачу входила охрана Литейного моста и Французской набережной.

2. МЕНЯ ПОСЫЛАЮТ В ЧК

В начале 1919 года я был вызван в Москву, где мне предложили стать командиром отдельной роты при Петроградской ЧК. Рота в большинстве своем состояла из коммунистов, направленных партийными организациями. В задачу ее входила охрана Смольного и гостиницы «Астория», где размещались руководящие работники Союза коммун Северных областей.

Первоначально рота занимала часть дома № 3 по Гороховой улице. Бойцы роты всегда находились в боевой готовности, в окнах первого этажа были установлены пулеметы. Напротив нас было здание Петроградской ЧК.

Работы в то время было много. Помимо доморощенных контрреволюционеров, бандитов и спекулянтов, в стране орудовали вражеские шпионы.

Шпионской и заговорщической деятельностью в Петрограде руководил известный английский разведчик Поль Дюкс. Им была создана разветвленная агентурная сеть, охватывающая многие городские организации. Помню, как было арестовано руководство лжекооператива «Заготовитель» во главе с бывшим царским генералом Аносовым. Следствие показало, что этот «кооператив» использовался английской разведкой для прикрытия ее заговорщической деятельности. Перед осенним наступлением Юденича на Петроград был такой эпизод: командующий обороной города Авров поручил мне установить в Александровском саду три тяжелых морских орудия, которые должны были в случае необходимости держать под огнем районы вокзалов. В помощь мне выделили специалистов, а в их числе некоего Шредера, артиллерийского офицера. И вот один из товарищей, занимавшийся переоборудованием грузовых машин в броневики, передает мне свой разговор с этим Шредером. Когда две первые машины были готовы, к нему подошел Шредер и говорит: «Напрасно трудишься! У Юденича танки. Он нас как мух раздавит». Мы, естественно, заинтересовались этим «специалистом» и установили, что Шредер активный белогвардеец. Кстати, орудия в саду он пытался поставить так, чтобы они били не по Юденичу, а по своим.

После раскрытия заговора Аносова стало ясно, кто принес мне подметное письмо осенью 1919 года во время наступления Юденича.

История эта такова. Однажды прихожу домой, а жена передает мне письмо, которое доставила какая-то девушка. Раскрываю его, в нем написано: «Переходи к нам. Если перейдешь, получишь в командование полк. Не перейдешь — повесим на первом столбе». Большая и напряженная работа чекистов привлекала внимание врага. Делалось все, чтобы запугать работников ЧК, отвлечь их от борьбы с контрреволюцией. К сожалению, история знает и такие случаи, когда отдельные сотрудники оказывались недостаточно стойкими и вставали на преступный путь.

В 1919 году был арестован Чудин, сотрудник Петроградской ЧК. Он запутался в связях с враждебными элементами, освобождал из-под стражи крупных спекулянтов. По постановлению специальной комиссии под председательством Ф. Э. Дзержинского Чудин был расстрелян, и об этом ЧК объявила в газетах.

Высокое звание чекиста следовало хранить в чистоте.

3. НА СТРАЖЕ ЗАКОННОСТИ

После окончания гражданской войны страна долго еще не могла жить спокойно. Много было грабежей, хищений, убийств. Надо было наводить порядок.

Однажды на Садовой улице был ограблен банк, причем похитили злоумышленники около трех миллионов рублей. ЧК занялась этим делом. На Невском был задержан один тип, который, проезжая на извозчике пьяным, стрелял в воздух из револьвера. При нем нашли огромную сумму денег. На допросе он показал, что выиграл их в карты. Ему, конечно, не поверили. В тюрьме этот тип стал подговаривать часового, чтобы тот отнес по указанному им адресу письмо, обещая хорошо заплатить. Часовой доложил об этом мне. Посоветовавшись, мы решили пойти по следу письма. Задержанный просил в нем своих дружков подготовить вооруженную группу, которая должна его освободить по дороге на допрос. Письмо помогло ЧК раскрыть участников ограбления банка.

В феврале 1921 года контрреволюционные элементы подняли мятеж в Кронштадте.

В Петрограде среди некоторой части моряков во втором Балтийском экипаже, располагавшемся на Мойке, началось брожение. После соответствующей разъяснительной работы волнения эти были успокоены.

В Кронштадте дело было хуже. Монархистские элементы при поддержке белогвардейской эмиграции и империалистических разведок вели контрреволюционную пропаганду, выступая с лозунгом «Советы без коммунистов». Обманным путем им удалось убедить некоторых матросов, что на их стороне находятся рабочие Петрограда и воинские части.

Батальону чекистов, которым я командовал, довелось участвовать в подавлении мятежа. Накануне штурма я получил приказ: первым делом захватить тюрьму, где содержались арестованные мятежниками коммунисты, любыми средствами предотвратить возможную расправу.

17 марта начался штурм Кронштадта. Вместе с частями Красной Армии, делегатами X съезда партии, наш батальон ворвался в крепость. Задание партии было выполнено. Коммунисты были освобождены из тюрьмы. Кронштадтский мятеж подавлен.

Александр Лобанов

СЕКРЕТНОЕ ПОРУЧЕНИЕ

Эпизод, о котором пойдет речь, относится к первым неделям существования Всероссийской Чрезвычайной Комиссии.

Широко известно опубликованное в «Известиях ЦИК» сообщение об образовании ВЧК. Заканчивалось оно следующими словами: «Комиссия помещается: Гороховая, 2. Прием от 12 до 5 часов дня». И это было не просто справкой о местонахождении нового органа молодой Советской власти. «Прием от 12 до 5 часов дня» — слова эти означали как бы публичное обнародование самого характера Чрезвычайной Комиссии, опирающейся во всей своей работе на помощь трудящихся.

Известно также, насколько ценна и разнообразна была эта помощь со стороны рабочих, крестьян, красноармейцев, со стороны всех, кто был кровно заинтересован в защите завоеваний Октября.

На Гороховую приходили сотни людей, ставших добровольными помощниками Чрезвычайной Комиссии. Благодаря их сигналам было раскрыто и ликвидировано немало опасных контрреволюционных заговоров, они помогали бороться против саботажа, диверсий, воровства, спекуляции.

Посетитель, пришедший на Гороховую в один из декабрьских вечеров 1917 года, был несколько не похож на других. По крайней мере внешне. В богатой шубе на лисьем меху, в отличном костюме и меховой шапке с бархатным верхом. Ни дать ни взять — настоящий буржуй.

— Не может ли принять меня гражданин Дзержинский? — спросил он дежурного.

— Кто вы такой?

— Доложите, пожалуйста, что явился к нему Филиппов… Алексей Фролович Филиппов, журналист…

— Товарища Дзержинского сейчас нет, и будет он, вероятно, не скоро. А вы, собственно, по какому делу?

— Видите ли, дело это кажется мне необыкновенно важным, и верней бы всего рассказать о нем самому Дзержинскому…

Дело было действительно важным. Вернувшись на Гороховую и прочитав оставленную журналистом записку, Феликс Эдмундович немедленно вызвал к себе дежурного.

Как и предположил Феликс Эдмундович, в архиве контрразведки Временного правительства нашлось досье на Алексея Фроловича Филиппова, юриста по образованию, бывшего сотрудника сытинского «Русского слова», издателя газеты «Деньги». Отмечалось также, что имел он свой банкирский дом, но довольно быстро потерпел крах, не выдержав конкуренции со столичными финансовыми акулами.

Досье характеризовало А. Ф. Филиппова как человека неблагонадежного и явно тяготеющего к идеям большевиков. Контрразведкой было даже перехвачено его частное письмо. «Ошибочно полагают иные, что большевизм временное явление, навязанное русскому народу фанатиками, — писал Филиппов одному из своих друзей, и эти его слова были подчеркнуты жирным черным карандашом. — Напротив, при данном положении России только большевизм есть идейная сила, объединяющая народные массы».

Однако самое интересное содержалось в письме, оставленном на имя Дзержинского неожиданным посетителем ЧК. Алексей Фролович Филиппов предупреждал о контрреволюционной деятельности некоторых вожаков кадетской партии, об их преступных кознях против В. И. Ленина. И сведения эти полностью совпали с теми материалами, которыми располагала в тот момент Чрезвычайная Комиссия.

«Не подумайте, ради бога, что сообщаю все это из преднамеренных побуждений, из желания получить тепленькое местечко при новой власти, — писал он Дзержинскому. — Нет, я не таков. Еще в апреле этого года, впервые услышав Ленина, я стал его поклонником и отчетливо сознаю, что будущее принадлежит Советской власти».

— Непонятно что-то, Феликс Эдмундович, — сказал дежурный. — По виду похож на буржуя и вдруг сам к нам пришел…

Феликс Эдмундович ответил:

— Буржуи разные бывают…

Дня через три после этого Алексей Фролович Филиппов был приглашен к председателю ВЧК. Все отзывы, которые удалось собрать об этом издателе и банковском деятеле, свидетельствовали в его пользу. Человек безусловно честный, прогрессивных взглядов, с большим опытом и огромными связями в мире финансово-промышленного и торгового капитала. Ясно, что мог бы принести немалую пользу Советской власти, если только захочет с ней сотрудничать.

Разговор Феликс Эдмундович повел начистоту, без обиняков:

— Спасибо за своевременный и весьма полезный сигнал об интригах кадетов… Сведения, вами сообщенные, были частично нам известны, но все же пригодились… Однако пригласил я вас ради другого… Как вы полагаете, Алексей Фролович, в чем сейчас самая насущная нужда молодой нашей республики?

— Право, затрудняюсь ответить… Вероятно, во всяческом упрочении, в стабилизации…

— Совершенно правильно! В упрочении, в создании своего собственного государственного аппарата взамен старого, который мы сломали и который встал на путь откровенного саботажа, мешая нам на каждом шагу. А для этого нужны знающие люди…

— Но при чем здесь я?

— Идите к нам, Алексей Фролович, — сказал Дзержинский. — Чрезвычайная Комиссия очень нуждается в знающих специалистах.

— Но я ведь…

— Не были никогда ни сыщиком, ни следователем? Это вы хотите мне сообщить? А нам, кстати, сыщики и не требуются… Вот у меня второй день лежит балансовая документация Коммерческого банка. — Дзержинский взял красиво переплетенный том, подвинул его к Филиппову. — Не познакомиться ли вам с ней? Сдается мне, хоть я и не финансист, что господа члены правления в чем-то хотят нас обвести вокруг пальца.

— Право, это так неожиданно…

— Открою маленький секрет, Алексей Фролович, — улыбнулся Дзержинский. — Когда меня назначили в Чрезвычайную Комиссию, это для меня тоже было неожиданностью…

Феликс Эдмундович умел разбираться в людях. Не ошибся он и пригласив сотрудничать в Чрезвычайной Комиссии Алексея Фроловича Филиппова.

Обширные познания бывшего главы банкирского дома «Филиппов и К^0» помогли чекистам в борьбе с явным и скрытым саботажем, которым занимались банковские чиновники Петрограда. И документация Коммерческого банка, как и предполагал Дзержинский, оказалась ловкой подделкой: Филиппов это неопровержимо доказал.

В одном из документов, выданных Алексею Фроловичу за подписью Дзержинского, говорится, что «Всероссийская Чрезвычайная Комиссия просит безотлагательно представить к обозрению А. Ф. Филиппову все необходимые справки, цифровые данные и делопроизводство правления Русско-Балтийского судостроительного завода».

Такого рода поручения А. Ф. Филиппов выполнял неоднократно, а в конце января 1918 года после недолгой беседы с председателем ВЧК выехал за границу.

Задание Дзержинского было весьма ответственным и сложным. Государственной независимости соседнего народа, приобретенной в результате Октябрьской социалистической революции, угрожала опасность. Резко обострились классовые противоречия в стране, контрреволюция начала кровавую расправу над пролетариатом. И, самое опасное, возросла активность немецких империалистов в этой стране, что создавало угрозу революционному Петрограду,

— Доброго вам пути, товарищ Арский, и ждем от вас хороших вестей, — сказал на прощание Феликс Эдмундович.

В архивах сохранились письма «товарища Арского», присланные в ВЧК из-за границы. Это обстоятельные и весьма толковые разборы быстро меняющейся обстановки в стране.

«Наши недруги ведут здесь политику искусственного примирения матросов и солдат с буржуазной белой гвардией, — пишет он на имя Дзержинского. — Все это делается не для отпора немцам, влияние которых здесь велико, а для похода на большевиков в Петрограде».

«Если будет признано необходимым оставить флот здесь на некоторое время, надо прислать в помощь боевых большевиков для поднятия духа матросов».

В другом письме «товарищ Арский» сообщает «о циркулирующих в здешних кругах мнениях о возможности немецкого наступления на Петроград».

Вся эта информация, как и надеялся Феликс Эдмундович, была весьма своевременна. Данные, о которых сообщал «товарищ Арский», неоднократно докладывались В. И. Ленину.

В марте 1918 года Всероссийская Чрезвычайная Комиссия переехала в Москву. Вскоре после этого уехал в Москву и Алексей Фролович Филиппов, активный и деятельный сотрудник Особого отдела. И не раз еще выполнял он поручения Дзержинского.

Леонард Гаврилов

В ПЕТРОГРАДЕ ОСТАЕТСЯ УРИЦКИЙ

Люди, поселившиеся в меблированных комнатах дома № 66 по Невскому проспекту, до некоторого времени не привлекали к себе внимания, старались жить потише. Большую часть времени проводили за игрой в карты. Но однажды, погожим мартовским днем, они оживились. Один из жильцов только что вернулся с улицы, не снимая шинели прошагал прямо к столу, бросил на него сложенную вчетверо газету и лишь тогда, отвечая удивленным взглядам людей, прервавших карточную игру, объявил:

Поздравляю вас, господа! День нашего выступления близок. Большевики бегут. Переселяются, так сказать, в глубь матушки России.

К газете потянулось сразу несколько рук.

«Известия» сообщали, что 11 марта 1918 года специальный правительственный поезд № 4001 отбывает в Москву.

— Вывозят Совнарком? — спросил один из присутствующих.

— И Совнарком, и ВЦИК, и ЧК — все вывозят! — ликовал вошедший. — Не сегодня-завтра Петроград будет наш. Пора приступать к действиям.

По городу поползли слухи, будто большевики эвакуируются в Москву, оставляя Петроград наступающим германским войскам. На Невском проспекте подозрительные люди расклеили фальшивое воззвание от имени Петроградского Совета, в котором Петроград объявлялся вольным городом. Пряча холеные руки в карманы солдатских шинелей, смело разгуливали по улицам бывшие царские офицеры.

Притихшие было в особняках враги революции ликовали:

— Уезжает Ленин, Совнарком, ВЦИК и грозная ЧК! Значит, худо большевикам! Вот и настало время для ответного удара!

Меньшевики и эсеры, шныряя по коридорам учреждений, у проходных фабрик и заводов, открыто злорадствовали:

— Не могут большевики удержать власть. Нет у них силы, чтобы противостоять разрухе, голоду и наступающим германским войскам.

В те дни не все сторонники Советской власти правильно восприняли решение о переводе столицы из Петрограда в Москву.

— Что будет с Петроградом? — с этим вопросом шли в Смольный, в кабинет к В. И. Ленину, многие.

Анатолий Васильевич Луначарский, бывший тогда народным комиссаром просвещения, одним из первых обратился к Ленину. Буквально вбежав в кабинет, он уже с порога проговорил:

— Владимир Ильич, в городе смятенье! Население думает, что большевики бросили его на произвол судьбы! Как сделать, чтобы поддержать спокойствие и порядок в городе?

Выйдя из-за письменного стола, Владимир Ильич спокойно и просто сказал:

— Анатолий Васильевич, похоже и вы немножечко паникуете. И совершенно напрасно. Никто не собирается сдавать Петроград на милость победителей. Здесь остается Бюро ЦК нашей партии во главе со Стасовой. Остаются другие товарищи, вы, Анатолий Васильевич, и мы вам оставляем Урицкого…

Поздно вечером после разговора с В. И. Лениным вышел Луначарский из Смольного. Остановился на ступенях главного подъезда и посмотрел на окна третьего этажа. Бледно-желтым светом отражался в трех угловых окнах огонь настольной лампы, горевшей на письменном столе Ленина.

«Нет, не случайно выбор пал на Урицкого», — подумал Луначарский и представил невозмутимого и улыбающегося Урицкого, медленно, по-медвежьи идущего по коридору Таврического дворца. Луначарский невольно улыбнулся, вспомнив, как один из эсеров в последний день учредилки, понимая полнейшую безнадежность своих претензий на власть, воскликнул: «В Урицком есть что-то фатальное!»

Воспоминания Луначарского прервал клаксон автомобиля. Когда Луначарский проезжал по Шпалерной улице мимо Таврического дворца, он вновь мысленно обратился к тем памятным дням, когда Урицкий с иронической холодной улыбкой, посасывая папиросу, через черные круги своего пенсне невозмутимо следил, как, выполняя его указание, матросы отряда Анатолия Железнякова очищали зал от людей, взбаламученных эсеровскими речами.

«Теперь, когда мелкобуржуазное Учредительное собрание ликвидировано, — подумал Луначарский, — перед Урицким встает не менее сложная задача охраны революционного Петрограда. Справится ли он с ней?..»

В памяти Луначарского всплыла первая его встреча с Урицким в Лукьяновской тюрьме, в городе Киеве. В то время молодой Урицкий носил густую черную бороду, ходил с неизменной трубочкой в зубах. Он был таким же политзаключенным, как и все, но что ему удалось сделать из тюрьмы, уму непостижимо!

Урицкий — староста политзаключенных расхаживал по коридорам походкой молодого медведя, спорил с администрацией, устраивал свидания и пользовался таким авторитетом, что сам начальник тюрьмы тушевался перед ним. Двери камер были закрыты. В каждой из них читались лекции по социализму. Политзаключенные контролировали кухню! Чудеса! Даже уголовники подчинялись Урицкому беспрекословно… Да, он мог быть благодетелем для одних, неприятным, но непобедимым авторитетом для других.

Так продолжалось целый год, до тех пор, пока жандармский генерал Новицкий не усмотрел в этом нарушения тюремного порядка и не перевел Урицкого в военную крепость…

«Потом, уже в эмиграции, — вспоминал Луначарский, — он буквально вытащил меня из тюрьмы. Взбудоражил всех германских товарищей, устроил невероятную шумиху в газетах и вытащил!..»

Таким же увидел Урицкого Луначарский в дни Октября и во время разгона Учредительного собрания. Урицкий и тогда все знал, всюду поспевал и внушал одним спокойную уверенность, а другим полнейшую безнадежность…

Воспоминания убеждали Луначарского в правильности решения Ленина. Когда автомобиль подъехал к дому, где жил Луначарский, уже наступила ночь.

Весть о том, что в Петрограде остается Урицкий, не только удовлетворила многих сторонников Советской власти, но и остудила пыл ее врагов.

К переводу столицы в Москву большевики готовились спокойно и по-деловому. В Петрограде взамен отъезжающих учреждений создавались местные, губернские.

Поздно вечером 7 марта 1918 года в особняке бывшего градоначальника на Гороховой, 2, где находилась Всероссийская Чрезвычайная Комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем, тоже шло заседание. Председательствовал Ф. Э. Дзержинский, присутствовали члены комиссии: Ксенофонтов, Щукин, Евсеев, Полукаров и другие.

Кратко и четко излагал Феликс Эдмундович план переезда в Москву:

— Нам ясно, что после отъезда ВЧК в Петрограде должна функционировать местная ЧК. Необходимо немедленно разослать телеграммы о том, чтобы представители всех районов города прислали не менее двух надежных товарищей для работы в Петроградской ЧК. Во главе Петроградской ЧК Владимир Ильич Ленин предлагает поставить товарища Урицкого, — заключил он свое выступление.

Заседание закончилось, и в протокольной книге Всероссийской Чрезвычайной Комиссии появилась запись:

«Заслушано: О создании Петроградской чрезвычайной комиссии.

Постановлено: Созвать представителей районов и совместно с ними обсудить и решить вопрос о создании Петроградской комиссии вместо ВЧК, переезжающей в Москву. Все важные дела должны пересылаться в Москву ВЧК на окончательное решение. Эвакуацию ВЧК назначить на 9 марта…»

На следующий день после отъезда Советского правительства в Москву в Петрограде было спокойно. Газеты «Правда» и «Известия» писали:

«Перенесение столицы в Москву покажет прочность Советской власти по всей стране. Москва географически лучше связана со страной. Московский пролетариат, известный своей революционной доблестью, гостеприимно принял свое родное рабоче-крестьянское правительство. Петроград остается оплотом революции и Советская власть там также незыблема».

Для проведения в жизнь решений Советской власти в Петрограде и прилегающих к нему губерниях Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов образовал Совет комиссаров Северной коммуны. «Красная газета» сообщила, что М. С. Урицкий назначен председателем Петроградской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и одновременно комиссаром внутренних дел Петрокоммуны.

Жил Урицкий в то время на 8-й линии Васильевского острова. Петроградская ЧК находилась на Гороховой, 2, а Комиссариат внутренних дел — на Дворцовой площади.

Ранним утром приезжал Урицкий в свой кабинет на Гороховую. На рабочем столе появлялись разные оперативные материалы на царских офицеров-заговорщиков, чиновников-саботажников, других разного рода явных и скрытых врагов Советской власти. Нужно было срочно принимать соответствующие решения…

С 11 часов на Дворцовой площади, в Комиссариате внутренних дел, были приемные часы Урицкого. Сюда с жалобами шли люди, пострадавшие от грабежей и налетов.

Там же он вел все дела Петроградской коммуны по сношению с иностранными посольствами, оставшимися в Петрограде.

Затем ехал в Смольный — выполнять свои обязанности кандидата в члены ЦК и члена Петроградского комитета партии большевиков, члена Петросовета, редактора ряда партийных изданий.

Вечером вновь возвращался на Гороховую либо отправлялся выступать на митингах рабочих.

Урицкому в то время было 45 лет. Однако годы ссылок и тюрем, полученный там туберкулез легких давали о себе знать.

Вечером хотелось отдохнуть, но железная воля, чувство долга, привычка строго соблюдать партийную дисциплину заставляли его вставать рано утром и работать до поздней ночи.

Лишь иногда удавалось слегка отдохнуть. В минуты отдыха вспоминал он свой родной город Черкассы на берегу Днепра. Юношеские годы в Киеве, где в 1894 году он, будучи студентом юридического факультета, вступил на путь революционной борьбы с царским самодержавием. Первый арест, два года предварительного заключения, ссылка в далекую Якутию, побег и снова арест, снова тюрьмы, пересыльные этапы и годы эмиграции вдали от родины…

Поздний телефонный звонок прервал далекие воспоминания. Звонил из уголовного сектора Комиссариата юстиции Петроградской коммуны Вячеслав Рудольфович Менжинский. Он сообщил, что на квартиру богатого промышленника-концессионера Церса совершен налет. Чтобы войти в квартиру, грабители предъявили поддельный ордер на обыск от имени Петроградской ЧК.

Не впервые грабители действуют подобным образом, Урицкий и Менжинский хорошо помнят дело «князя Эболи» — грабителя, предъявлявшего документы сотрудника ВЧК, пойманного и расстрелянного в январе. И вот в мае вновь грабеж, прикрываемый документами чекистов. Ясно, что для этих мерзавцев ограбление не самоцель. Это действуют контрреволюционеры, стремящиеся любой ценой скомпрометировать органы Советской власти.

Урицкий и Менжинский в тот же вечер встретились на Гороховой, 2. Внимательно, через лупу, рассматривают они ордер на обыск, оставленный грабителями на квартире Церса.

Урицкий вслух читает строки ордера:

— «Поручается товарищу Ларионову произвести обыск у гражданина Ф. Я. Церса по Троицкой улице, № 17, квартира 406, реквизировать ценности и арестовать по усмотрению…»

— Подделано, — коротко заметил Менжинский.

— Бланк наш, но все остальное — фальшивка, — отозвался Урицкий. — Вытравили старые строчки кислотой и вписали свое.

— Это уже не первый случай, когда с ордерами ЧК производятся ограбления. Помните дело «князя Эболи»?

— Помню. И то и другое безусловно политическая диверсия. Враги хотят подорвать доверие к Советской власти, авторитет ЧК, веру в чекистов.

Моисей Соломонович Урицкий нечасто выезжал на места происшествий, хватало и других забот. Но на этот раз он поехал сам.

Многоэтажный дом на углу Троицкой улицы и Щербакова переулка встретил чекистов закрытыми подъездами. В доме жили служащие иностранных концессий, и им не надо было спешить на работу.

Богатый промышленник-концессионер Федор Яковлевич Церс был немало удивлен, увидев на пороге своей квартиры Урицкого.

— Сначала позвонили по телефону, — торопливо начал отвечать на вопросы хозяин квартиры. — Сказали, что зайдет представитель ЧК. Дверь открыл я сам… Вошедший представился Фридманом. На нем была шинель, фуражка. Лицо интеллигентное. На руке золотое кольцо. Сказал, что он комиссар и пришел произвести обыск… Меня насторожило, что ордер выписан на имя Ларионова. Я хотел позвонить по телефону в ЧК, но тут же на меня набросились и связали… Их было семеро. Все в военной форме…

Урицкий внимательно оглядывал комнату. Хозяин еще не успел навести порядок после погрома. Ящики письменного стола были выдвинуты, пол густо усыпан бумагами, телефонный провод оборван, дверца сейфа, вмонтированного в стену, распахнута…

— Что взяли грабители? — коротко перебил Церса Урицкий.

— Деньги, валюту, бриллианты…

Выйдя на улицу, Урицкий заметил своим товарищам:

— Особо обратите внимание на приметы грабителей. Судя по рассказу Церса, это все бывшие офицеры.

В управлении милиции его уже ждали Менжинский и начальник уголовного розыска Шматов. Минувшая ночь не прошла даром: на стол один за другим ложились листы донесений.

— Это список автомашин, выезжавших из гаражей вчера вечером.

Урицкий внимательно изучил его. В Петрограде в ту пору машин было мало, каждая на учете. На Троицкой, скорее всего, была машина английского торгового общества с Миллионной улицы.

— Это сообщение инспектора Рыбакова о том, что Церс последнее время в английском торговом представительстве особым уважением не пользуется.

Штришок тоже кстати. Такая фигура, как Церс, безусловно, связан с каким-либо представительством западных стран, и если англичане от него вдруг отвернулись…

— Сообщение инспектора Никитина. Дворник дома, где живет Церс, рассказал, что накануне ограбления с ним беседовал чекист по фамилии Ларионов, внешность которого весьма совпадает с описанием главаря банды, ограбившей Церса. Приезжал этот «чекист» на коляске, запряженной породистой лошадью.

В сообщении инспектора Маркова Урицкий обратил внимание на то, что в меблированных комнатах дома № 66 по Невскому проспекту собираются бывшие офицеры, играют в карты, живут состоятельно, имеют конные выезды. Бывают там и англичане. Вчера поздно вечером несколько человек офицеров выехали из дома в автомобиле английского общества. Назад не вернулись…

Еще сообщение о том же доме: в комнате № 6 числится проживающим некто Фельденкрейц, бывший царский офицер. Ходит в шинели и фуражке офицерского образца. Имеет конный выезд…

Совпадение? Очень уж очевидное совпадение!..

К дому № 66 по Невскому чекисты прибыли поздно вечером. По их сигналу работники милиции перекрыли все выходы.

Дом загудел, как потревоженный улей. Кто-то пробовал протестовать, кто-то грозился писать Дзержинскому, жаловаться. Но чекисты делали свое дело: одну за другой обыскивали комнаты. Ценностей, похищенных у Церса, не было. Зато обнаружили целые груды холодного оружия — сабель, шашек, офицерских кортиков. Попадалось и огнестрельное оружие: кольты, браунинги, бульдоги, наганы…

Комнату № 6 обыскивали Марков и Чумаков, и в письменном столе Чумаков обнаружил тайник со спрятанными там бумагами.

— Андрей, — позвал он Маркова, — иди-ка сюда, читай. — Марков взял в руки несколько листков обыкновенной ученической тетради, исписанных карандашом убористо и четко. Подошел к свету, вгляделся в написанное.

«План овладения гор. Петроградом и боевые действия в самом городе, ставшем объектом арены действий, связанных с переворотом», — прочел он.

Вскоре тетрадные листки уже лежали на столе Урицкого.

План был обширным. Составлен по законам военного искусства. Он предусматривал захват всех учреждений Советской власти, военных объектов, вокзалов, телеграфа и телефонной станции, мостов. Планировались многочисленные аресты.

«…Применение на первых порах самого ужасного террора, — читал Урицкий, — вплоть до расстрела включительно, следуя заповеди: два ока за око, два зуба за зуб. Благоприятнее и желательнее всего в рабочих кварталах».

— Благоприятнее, — вслух повторил Урицкий. — Слово-то подобрали. Доброе! А дела злые.

Через час в Смольном он уже докладывал о заговоре. Были приведены в боевую готовность красноармейские части, усилены органы ЧК, взяты под охрану военные объекты.

Урицкий сам объехал добрую половину города, проверяя посты охраны, давая указания на местах. Домой добрался на рассвете, а утром ему уже доложили по телефону:

— Задержан бывший царский офицер Фельденкрейц— владелец бумаг из обнаруженного тайника.

— Доставьте на Гороховую, — приказал Урицкий.

Каждый раз, ожидая привода задержанных, он немножечко волновался. Никак не мог освоиться с тем, что роли переменились: не его ведут на допрос к жандармскому чину, а к нему приводят врагов революции. А его-то доставляли на беседы к чинам охранки частенько!..

В первый раз это было в Киеве. Допрашивал сам генерал Новицкий.

Мрачноватый был у генерала кабинет. Даже шторы приспущены. Огромный стол с аккуратными папками бумаг. Среди них и его «дело» — «Дело бывшего студента Киевского университета, уроженца города Черкассы Моисея Урицкого…»

Жандармский генерал выглядел уставшим. Еще бы. Двадцать лет беспорочной службы царю и отечеству. Двадцать лет с того дня, как он поклялся «навести порядок» не только в Киевской губернии, но и по всей Малороссии. Двадцать лет, как ничего у генерала Новицкого не получается.

При той, первой встрече генерал даже выдавил на лице что-то наподобие улыбки:

— Очень, очень рад вас видеть, уважаемый профессор конспирации! Так вас, кажется, зовут восторженные почитатели. Присаживайтесь, господин профессор. Впрочем, посоветуйте своим так называемым товарищам разжаловать вас в доценты. Конспирация не удалась. Мои люди все-таки выследили вас. И подпольную типографию нашли тоже. Так что придется — в доценты…

Что он ответил тогда самодовольному генералу? Кажется, так:

— Я не разделяю вашей радости по поводу сегодняшней встречи. Хотя бы потому, что не уважаю вас. Лично для меня вы отнюдь не серьезный противник. Если применять вашу же табель о рангах, то вы в моем представлении далеко не профессор и даже не доцент. Вы занимаете место где-то между студентом и вольнослушателем. Ваши собственные подчиненные не принимают вас всерьез.

Да, вроде бы так. Немного нахально, но ведь сколько лет тогда ему, Урицкому, было!..

Из мрачноватого кабинета генерал Новицкий отправил его прямо в Лукьяновскую тюрьму. И что скрывать, камера тогда показалась ему светлее!

Кто-то зажег свечу:

— Урицкий!

Друзья навалились гурьбой, затискали, затормошили. Пришлось даже охладить их пыл и сказать:

— Эге!.. Кажется, больше всего рад моему заключению свой же брат революционер.

— Да, ну чудак… — хлопнул кто-то по плечу сзади.

И сразу же со всех сторон посыпались десятки вариантов побега. Смешные и наивные планы. Соглашаться с ними или спорить просто не было смысла.

— Нет, друзья, — сказал он тогда. — Давайте оставим подкопы и веревочные лестницы до лучших времен, а начнем с того, что организуем коммуну и попробуем побороться с администрацией тюрьмы…

Давно это было!.. Семнадцать лет назад.

Фельденкрейц сидел на краешке стула.

— Расскажите о плане военного переворота, — твердо потребовал Урицкий.

Кажется, именно этого Фельденкрейц ожидал меньше всего. Считал, что попал с бриллиантами старого Церса. А тут!.. Даже запираться бесполезно: на столе лежат его листки, исписанные карандашом, его план из среднего ящика письменного стола.

— К какой партии вы принадлежите?

— Я член Отечественного союза, — выдавил из себя Фельденкрейц. — Его цель — установление единоличной военной диктатуры.

— Какой пост занимали в организации?

— Начальника разведки.

— Назовите руководителей и подчиненных вам лиц. Фельденкрейц назвал всех, кого только мог вспомнить: он очень боялся за свою жизнь.

К лету обстановка в Петрограде еще более обострилась. Меньшевики и эсеры активизировали свою антисоветскую деятельность. На путь открытого террора встали правые эсеры.

20 июня в разгар избирательной кампании по выборам в Советы был убит член президиума Петроградского Совета, комиссар по делам печати, пропаганды и агитации В. Володарский.

Выступая на заседании Петросовета с сообщением об этом, Урицкий был бледен, но его взволнованный голос звучал твердо и уверенно:

— Убийство Володарского организовано правыми эсерами по указанию иностранной агентуры. Враги рабочей революции перешли к контрреволюционному террору — убийству из-за угла, но мы заявляем коротко и ясно, что ответим на это беспощадными карательными мерами!..

Урицкий со свойственной ему энергией, решительностью и работоспособностью выполняет наказ рабочих депутатов — ответить врагам революции их же оружием.

По его указанию Петроградская ЧК взяла на учет всех бывших белых офицеров. Были проведены аресты офицеров, скрывающихся от регистрации.

Однако в Петросовете нашлись люди, которым были не по душе решительные действия Урицкого. Левые эсеры, готовясь к контрреволюционному мятежу, пытались через комиссариат юстиции, где на руководящих постах были их лидеры, распустить Петроградскую ЧК или по крайней мере отстранить Урицкого от руководства карательными органами Петроградской коммуны. Это им частично удалось. Комиссариат внутренних дел был передан левому эсеру Прошьяну.

Ф. Э. Дзержинский решительно воспротивился попыткам распустить Петроградскую ЧК. В адрес Петроградского Совета он направил письмо следующего содержания:

«В газетах имеются сведения, что Комиссариат юстиции пытается распустить Чрезвычайную комиссию Урицкого. Всероссийская Чрезвычайная Комиссия считает, что в настоящий, наиболее обостренный момент распускать таковой орган ни в коем случае не допустимо, напротив, Всероссийская конференция чрезвычайных комиссий по заслушивании докладов с мест о политическом состоянии страны, пришла к твердому решению о необходимости укрепления этих органов при условии централизации и согласованной их работы, О вышеупомянутом Комиссия ВЧК просит сообщить товарищу Урицкому».

Нет, не удалось левым эсерам нейтрализовать грозного комиссара Урицкого. Робеспьер Петроградской коммуны, как его тогда называли друзья, остался на страже революционного порядка в Петрограде. И когда вслед за вспыхнувшим в Москве 6 июля левоэсеровским мятежом в Петрограде была предпринята попытка захватить власть, отряды чекистов блокировали штаб левых эсеров в бывшем Пажеском корпусе. На предложение сдаться эсеры ответили пулеметным огнем. Однако после получасового боя вынуждены были выставить белый флаг и были разоружены. Оперативно прошла ликвидация и районных штабов левых эсеров.

Питерские рабочие оценили решительные действия Урицкого и руководимых им чекистских отрядов. Урицкий вновь назначается комиссаром внутренних дел Союза коммун Северных областей.

Лето 1918 года в Петрограде выдалось жарким. Казалось, что даже деревянные шашечки, устилавшие Невский проспект, раскалились от солнца. «Жарко» было и на Гороховой, 2. Враги революции не успокаивались.

В конце июля, кладя на стол Урицкому очередную сводку донесений, секретарь заметил:

— Опять заговор против вас, Моисей Соломонович. Это, кажется, уже четвертый.

— Пятый, — уточнил Урицкий, — был еще выстрел в Таврическом.

Тогда, в январе 1918 года, после разгрома Учредительного собрания, он стоял у входа в Таврический дворец. Сухой треск винтовочного выстрела расколол морозный воздух. Пуля легко ранила Урицкого.

Его не удивляли попытки покушения. Борьба есть борьба. Он сам беспощаден к контрреволюционерам, и они платят ему ненавистью. А ненависти к молодой Стране Советов у ее врагов много. Белые войска, интервенты, заговорщики расстреливают даже стариков, женщин. Он этого допустить не может. Случайных, необоснованных расстрелов быть не может.

Президиум Петроградской ЧК по его предложению уже принял решение о том, что, если при вынесении приговора о расстреле хоть один член коллегии будет против, приговор в исполнение не приводить. И напрасно некоторые товарищи говорят, будто он выступает против расстрелов, обвиняют его в мягкотелости.

— Никакой я не мягкотелый, — ответил однажды Урицкий. — Если не будет другого выхода, я собственной рукой перестреляю всех контрреволюционеров и буду совершенно спокоен. Но поспешных решений быть не должно.

Свою точку зрения Урицкий отстаивал и на деле.

Еще в апреле в Москве был раскрыт заговор бывших юнкеров. Среди арестованных оказался и несовершеннолетний сын царского генерала Всеволод Аносов. Мальчишка… Чего он только не наплел при допросе. В Петроград пришел приказ арестовать старшего брата Всеволода — Николая.

— Сева немножко фантазер, — грустно улыбнулся Николай Аносов. — Преувеличить, присочинить — это его стихия. Вы мне можете, конечно, не верить, но о заговоре в Москве я не знаю ровным счетом ничего.

Урицкого и самого смущало отсутствие обоснованных фактов для ареста. Смущало и то, что пятнадцатилетний Всеволод был как-то связан с заговором. Скорее, просто играл в войну. 12 апреля 1918 года Урицкий телеграфировал в Совнарком комиссару юстиции: «Комиссии Дзержинского сидит 15-летний Всеволод Аносов. Распорядитесь освобождением». И Дзержинскому тоже телеграфировал: «Николай Аносов арестован. Заговоре не знает. Сообщите телеграфом какие вопросы поставить. Освобожден ли Всеволод Аносов. Николая освобожу, если до 15 не получу вопросов или другого распоряжения».

Дзержинский сам разобрался с делом братьев. Всеволода освободил, а Николая приказал доставить в Москву.

Нет, никак нельзя причислить к злостным врагам подобных мальчишек. Мало ли кого обманут, запутают, запугают настоящие враги революции, а они все больше наглеют. Англичане и американцы пошли на открытую интервенцию, высадились в Мурманске и на Дальнем Востоке. Безусловно, и на Петроград у них особая ставка: город усеян иностранными посольствами, консульствами, торговыми представительствами. За стенами принадлежащих им зданий зреют новые заговоры. Все время надо быть начеку.

Утро 30 августа 1918 года обещало жаркий день. Безоблачное небо дышало теплом.

Урицкий встал рано. Возле дома его уже ждал автомобиль. Позади шофера сидел Шахов, комендант Петроградской ЧК. Значит, привез что-то важное.

— Есть новости от Дзержинского, — сообщил он, едва машина тронулась. — Феликс Эдмундович сообщает, что нелегально выехал в Петроград специальный агент английской разведки Сидней Рейли. По мнению Москвы, поездка эта связана с подготовкой нового заговора контрреволюционеров.

— Следует усилить наблюдение за правыми эсерами, — отозвался Урицкий.

Шахов кивнул и продолжал:

— Не исключена возможность появления в Петрограде главы правых эсеров Бориса Савинкова.

— Появится ли, нет ли, революционную охрану города надо усилить в любом случае, — подвел итоги Урицкий.

Автомобиль проскочил мост, свернул налево и быстро домчал пассажиров до Гороховой, 2. Урицкий привычно пересек двор и поднялся на второй этаж. Приятная прохлада кабинета несколько успокоила его. На столе уже лежала стопка свежих документов, приготовленных секретарем. Урицкий углубился в чтение, подчеркивая отдельные строки красным карандашом.

В десять часов собрался президиум Петроградской ЧК. Моисей Соломонович кратко обрисовал обстановку, сообщил последние сведения.

— Как видите, кое-что о заговорщиках мы уже знаем. И даже немало знаем, — заключил он. — Думаю, что эту нашу осведомленность до поры до времени обнаруживать нельзя. Но нельзя и оставлять без внимания, без контроля ни одного шага врагов революции.

Заседание прервал телефонный звонок. Помощник военного коменданта города просил с ним встретиться. — Хорошо, — ответил Урицкий. — Минут через десять заканчиваю совещание и выезжаю на Дворцовую. Там и увидимся.

На Дворцовой, у входа в Комиссариат внутренних дел, стояла толпа. Она молча расступилась, давая возможность Урицкому войти в здание. В вестибюле также было много посетителей. Урицкий прошел прямо к лифту.

Неожиданно за его спиной мелькнула фигура молодого мужчины в кожаной тужурке и офицерской фуражке. Выхватив из-за пазухи кольт, он почти в упор выстрелил в затылок Урицкому.

Вскрикнула раненная тем же выстрелом женщина. Ахнула толпа. Толкая друг друга, люди бросились к дверям. Вместе с ними бежал на улицу и убийца.

Он сел на велосипед, стоявший у входа, и помчался в сторону Александровского сада.

Вслед за преступником бросился комиссар Дыхвинский, достав браунинг, он три раза неудачно выстрелил. В это время из-под арки Главного штаба выехала автомашина. Дыхвинский и красноармеец охраны остановили ее.

— Всем из машины! — закричал красноармеец пассажирам, щелкая затвором винтовки.

На сиденье рядом с шофером сел Дыхвинский и, показав, куда скрылся преступник, приказал ехать.

Велосипедист свернул за угол на Дворцовую набережную. Когда преследующая его автомашина тоже повернула, красноармеец, лежавший на ее крыле, стал стрелять. Велосипедист вновь свернул в Мошков переулок, успев сделать несколько ответных выстрелов, затем при выезде на Миллионную улицу он бросил велосипед и вбежал во двор Северного английского общества.

К этому времени подъехали еще три автомобиля, в одном из них был комендант Шахов и два чекиста охраны. Из бывших Преображенских казарм на Миллионной улице бежали красноармейцы Стального отряда. По команде Шахова они окружили дом, в котором укрылся убийца. Шахов приказал прекратить стрельбу.

— Убийцу надо взять живым! — кричал он красноармейцам.

Из окруженного здания вышла женщина и сказала, что преступник спрятался в одной из комнат ее квартиры. Шахов и два чекиста вошли в дом. Через несколько минут, поняв, что сопротивление бесполезно, преступник сдался. Им оказался правый эсер Леонид Канегиссер.

Узнав об убийстве Урицкого, В. И. Ленин позвонил в ВЧК и попросил Ф. Э. Дзержинского лично выехать в Петроград для проведения расследования.

На следующий день Дзержинский приехал в Петроград и тут узнал, что в Москве стреляли в Ленина.

Прибыв на Гороховую, 2, Дзержинский приказал привести Канегиссера.

Спокойным и властным тоном стал задавать вопросы.

Канегиссер отвечал нервно, с вызовом.

«На вопрос о принадлежности к партии заявляю, что отвечать прямо из принципиальных соображений отказываюсь. Где и когда приобрел револьвер — показать отказываюсь. Что касается происхождения залога 500 рублей за велосипед, то предлагаю считать мое показание о нем уклончивым. Дать более точные показания отказываюсь», — скорописью зафиксировал в протоколе допроса Дзержинский и приказал увести арестованного. Ему и так было ясно, что убийство Урицкого не акт мести одиночки, а одно из звеньев заговора.

Убить Урицкого, стрелять в Ленина! На это могли пойти только правые эсеры.

Дзержинскому уже доложили, что Леонид Канегиссер, дворянин, бывший юнкер Михайловского военного училища, ныне студент-политехник, является двоюродным братом известного контрреволюционера, сподвижника Корнилова и Савинкова правого эсера Филоненко, скрывающегося под именем комиссара Мухина и разыскиваемого чекистами.

Чекисты знали, что правые эсеры играют немаловажную роль и в заговоре иностранных дипломатов. Действовавшие в «мозговом центре» заговорщиков чекисты-разведчики уже докладывали об этом Дзержинскому. Они сообщили, что 25 августа на тайном совещании обсуждалась программа ближайших диверсий на железнодорожных путях к Петрограду.

29 августа из Москвы в Петроград к английскому военно-морскому атташе Кроми главой «заговора послов» Локкартом направлен Сидней Рейли для связи с вожаками белогвардейского подполья.

Однако в стане заговорщиков произошло то, чего не мог предвидеть ни Локкарт, ни Кроми, ни Рейли. Видимо желая взять на себя инициативу, правые эсеры со свойственным им авантюризмом решили опередить своих западных союзников.

«Ну что ж, — подумал Дзержинский, — это почерк правых эсеров, но наша задача не только разоблачить их, но и ликвидировать заговор послов».

Связавшись по телеграфу со своим заместителем Я. X. Петерсом, Дзержинский дал указание арестовать Локкарта.

Оперативную группу чекистов, созданную для ареста другого руководителя заговора в Петрограде Аллена Кроми, Дзержинский инструктировал сам.

Вечером, когда отряд чекистов окружал здание английского посольства в Петрограде, Дзержинский товарным поездом уже ехал в Москву…

На следующий день газеты сообщили, что Чрезвычайной Комиссией произведен ряд обысков особой важности… При входе в английское посольство чекисты были встречены выстрелами. Ранены: сотрудники Петроградской ЧК Стадолин и Янсон и следователь ВЧК Бартновский. Убит один англичанин. В посольстве произведены аресты. На чердаке обнаружен склад оружия и запасы вина.

Позднее стало известно, что убитым англичанином оказался Френсис Аллен Кроми. Активный руководитель «заговора послов» встретил чекистов хладнокровной стрельбой, но был убит в перестрелке. В его кабинете чекисты обнаружили горящие бумаги — документы, свидетельствующие о заговоре.

Узнав о том, что Кроми убит, а Локкарт арестован, Сидней Рейли бежал за границу.

Меньше года возглавлял Петроградскую ЧК и Комиссариат внутренних дел М. С. Урицкий, но и за этот короткий срок в острейшей борьбе с контрреволюционными и уголовными преступлениями снискал он уважение и любовь трудящихся.

Гневно осуждено подлое убийство М. С. Урицкого и покушение на В. И. Ленина на рабочих митингах.

В ответ на белый террор Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет принял резолюцию ответить массовым красным террором против буржуазии и ее агентов.

Борьба обострялась.

Над страной гремели залпы гражданской войны.

Прошло много лет со дня гибели Урицкого, похороненного на Марсовом поле в Ленинграде.

Растет и ширится новыми домами город Урицк, из рабочего поселка превратившийся в город-спутник современного Ленинграда. Самоотверженно трудятся рабочие и работницы Ленинградского объединения имени Урицкого. Несет трудовую вахту на Тихом океане теплоход «Моисей Урицкий». Имя Урицкого достойно носят улицы многих городов нашей страны. Светлый образ профессионального революционера, государственного деятеля и чекиста бережно хранит в своей памяти советский народ.

Иван Батенин

ВИХРИ ВРАЖДЕБНЫЕ…

Первые послеоктябрьские дни — радостные я вместе с тем тревожные. Враги стремятся задушить власть Советов в ее колыбели. Разбиты под стенами революционной столицы войска Керенского и Краснова, ликвидированы белогвардейские мятежи, заговоры, но контрреволюция не унимается. Комиссары из Смольного и рабочие-красногвардейцы обнаруживают в разных местах Питера вражеские воинские формирования, склады оружия. Усиливается саботаж бывшего чиновничества.

В Смольный, к председателю Совета Народных Комиссаров Владимиру Ильичу Ленину, поступают все новые и новые данные о том, что контрреволюция активизируется, готовится к открытым и подпольным вражеским действиям. Об этом сообщают партийцы, красногвардейцы, рабочие. Революция явно в опасности, медлить нельзя. 7 декабря В. И. Ленин пишет записку Ф. Э. Дзержинскому о необходимости экстренных мер для борьбы с контрреволюционерами и саботажниками. И вечером того же дня Совнарком образовывает Всероссийскую Чрезвычайную Комиссию.

О некоторых первых операциях чекистов в Петрограде поведали нам пожелтевшие листы документов того времени…

I. СОПРОТИВЛЕНИЕ СЛОМЛЕНО

В назначенное время комиссары Наркомпрода Константин Зеленцов и Яков Перегуд прибыли в Аничков дворец. Им предстояла нелегкая работа: принимать дела у заведующих отделами бывшего Министерства продовольствия. Хотя они ни разу не бывали в этом дворце, но нужный им кабинет заведующего отделом Защу-ка отыскали быстро.

— Мы комиссары Народного комиссариата продовольствия, — представился Зеленцов сидевшему за письменным столом хозяину кабинета. — Принимать у вас дела пришли, вот наши мандаты.

Защук мельком взглянул на документы и возвратил их:

— Ваши полномочия недействительны, и никаких дел мы вам передавать не будем!

Сидевшие на диване три чиновника в знак согласия слегка кивнули головами…

Направляясь сюда, Зеленцов и Перегуд знали, что в некоторых учреждениях комиссарам приходилось сталкиваться с различными чинимыми препонами, так что они были в курсе саботажной деятельности чиновничества. Но такой категорический, безапелляционный ответ Защука их поразил.

— Вы что же, господа, декрет Совета народных комиссаров не признаете? — возмутился Перегуд.

— Учредительное собрание скоро будет, на все даст ответ…

— При чем тут «учредилка»? — отпарировал Зеленцов. — Вы обязаны выполнять постановления законной власти, власти Советов.

— Я уже ответил, до Учредительного собрания о передаче дел разговора не может быть. — Защук встал из-за стола и стал демонстративно убирать в сейф папки с документами…

— Да как же так, господин Защук? Министерства продовольствия уже не существует. Вы же не имеете юридических прав продолжать выполнять свои функции…

Однако и эти убедительные доводы Зеленцова не возымели своего действия. Защук молчал, как будто воды в рот набрал. Комиссарам стало ясно, что такое его поведение, по всей вероятности, заранее было продумано с другими чиновниками.

Хозяин кабинета закрыл сейф и, кладя в карман ключи от него, обратился к своим коллегам:

— Пойдемте, господа.

Чиновники встали. Один из них, этакий холеный, в добротном черном костюме, подошел к комиссарам и ехидно процедил сквозь зубы:

— Убирайтесь-ка восвояси, комиссарики!

У комиссаров закипело в душе… Так и хотелось схватить его да так тряхнуть, такой отпор дать, чтобы навсегда запомнил. Но сдержались.

Перегуд, окинув наглеца презрительным взглядом, отрезал:

— Но, но, поосторожнее бросайтесь такими словами, а то…

— При царе-батюшке и Керенском могли так с нами, пролетариями, разговаривать. Не забывайтесь! — дал отпор Зеленцов зарвавшемуся саботажнику.

— Не надо так, Иосиф Иванович, — сказал Защук своему сослуживцу, — зачем такие резкости…

Волей-неволей пришлось покинуть комиссарам Аничков дворец… По дороге они обменивались мнениями о случившемся. Их волновало, что Питер испытывает острую нехватку продовольствия и нужно налаживать снабжение как в нем, так и в других местах, что дорог каждый день, а начать работу, увы, не пришлось. Но особенно их волновал вопрос, как заставить саботажников быстрее передать дела.

Комиссары вышли на улицу. Шел обильный снег, и они подняли воротники. Зеленцов сказал:

— Слушай, Яков, а чего нам голову ломать? На днях ведь «Известия» сообщили, что создана Чрезвычайная Комиссия по борьбе с контрой.

— Верно, верно, я же читал. Помещается на Гороховой, дом два…

На Гороховой, 2, уже знали, что кое-где саботажные акции носят характер организованного сопротивления. Три дня тому назад Феликс Эдмундович Дзержинский получил сведения, что в доме № 46 на Литейном проспекте состоится сборище саботажничающего чиновничества и что присутствовать будут какие-то особы из лагеря контрреволюции. Туда вовремя была направлена оперативная группа из чекистов и рабочих-красногвардейцев. Председатель ВЧК ее проинструктировал…

Когда опергруппа прибыла на место и, предъявив ордер, стала выяснять личности и производить обыски, то произошел довольно примечательный инцидент. Солидный на вид господин, улучив удобный момент, попытался улизнуть. Задержавший его красногвардеец, улыбнувшись, промолвил: «Что, господин почтенный, почуяли неладное?»

Беглецом оказался Кондратьев — председатель так называемого «Союза союзов служащих государственных учреждений» (или короче «Союз союзов»). При обыске у него нашли записную книжку, в которой были фамилии его соратников и, что весьма важно, сведения по финансированию саботажа.

У некоторых других участников сборища также обнаружили документы о саботажной деятельности.

Так, в результате этой операции, возникло первое дело ВЧК — «Союз союзов»…

Феликс Эдмундович Дзержинский узнал о возмутительной выходке чиновников бывшего Министерства продовольствия в тот же день, 14 (27) декабря. Он сам выписал ордера на задержание Защука и других саботажников и направил по их домашним адресам сотрудников.

Саботажников под конвоем доставили в Аничков дворец и принудили передать дела комиссарам Наркомпрода. При этом чекисты узнали весьма любопытные подробности…

Защук неохотно открыл сейф и стал копаться, ища что-то в бумагах… Зеленцов, не выдержав, спросил:

— Вы что-то ищете?

— Тут мои сбережения… куда положил, не помню…

— Не волнуйтесь, найдутся же в бумагах.

Но Защук продолжал настойчиво рыться в сейфе. Такая настойчивость саботажника вызвала подозрение у чекиста Ильина.

— Нам же время дорого, поймите. — Ильин подошел к сейфу. — Позвольте-ка я сам выложу дела…

Зеленцов уселся за стол Защука и стал просматривать в папках документы… И вот перед его глазами предстал отпечатанный на машинке листок бумаги, озаглавленный «Инструкция».

— Надо же такое, вот где собака зарыта, — многозначительно заметил комиссар, покачав от удивления головой. — Посмотрите-ка, товарищ Ильин, это для вас особенно интересно…

Чекист впился глазами в текст «Инструкции». Она была небольшая, из нескольких пунктов.

— Верно, вот так документик! — Ильин улыбнулся, довольный находкой. — Включите в акт, товарищ Зеленцов, с пребольшим удовольствием распишусь за нее. А как она к вам попала, господин Защук? Или, может, вы ее сочинили?

На лице саботажника был заметен испуг, он залепетал:

— На днях наш заведующий отделом Юдкевич, у него принимает дела ваш коллега, принес мне ее… Больше ничего не ведаю…

— Ну хорошо, разберемся.

— Вы, может, разрешите позвонить жене? Волнуется.

— А когда саботажничали, не волновалась? Вот передадите дела и пойдете к ней, — ответил Ильин.

— Благодарствую, благодарствую. Продолжавший копаться в бумагах Зеленцов, взглянув на Защука, заметил:

— За козни, творимые нам, в «Крестах» надо бы немножко посидеть.

— Расследование установит, кто злостные организаторы этих козней, а кто заблудившиеся, — сказал Ильин.

— Заблудился, каюсь, — перебил Ильина разволновавшийся Защук.

«Инструкция» определяла линию поведения саботажников на период до созыва Учредительного собрания. Период этот, кстати, был избран не случайно. Контрреволюция, как известно, возлагала большие надежды на Учредительное собрание, готовясь с его помощью похоронить Советскую власть.

«…Служащие не должны входить ни в какие сношения с представителями Совета Народных Комиссаров, — обязывала «Инструкция». — Выдача каких-либо подписок и обязательств представителям Народных комиссаров, безусловно, не допускается…»

Стал известен чекистам и другой весьма характерный факт. Оказалось, что вскоре после образования Народного комиссариата продовольствия в Аничковом дворце состоялось собрание служащих. Среди выступавших были и деятели «Союза союзов». Демагогически манипулируя словами о демократии, они призывали чиновников к забастовке и заверяли, что материально те не пострадают, ибо не только будут получать аккуратно жалованье, но и пособия через «Союз финансово-банковских служащих».

Несмотря на ряд решительных мер Советского правительства по борьбе с саботажем, саботажники не унимались.

Советом Народных Комиссаров 19 ноября 1917 года, например, было принято специальное решение, в котором саботажники предупреждались, что если они не приступят к работе и не возвратят полученное жалованье, то будут преданы революционному суду как за воровство народного имущества. Благодаря этим мерам и проводившейся в печати разъяснительной работе многие саботажники возвращались на службу.

Но тем не менее в основном видное чиновничество бывшего Временного правительства продолжало саботировать и особенно в таких жизненно важных органах, как продовольственные, транспортные, финансовые.

Дело доходило даже до того, что в некоторых учреждениях комиссаров пытались не допускать к исполнению ими своих обязанностей под угрозой физической расправы. Вот что доносил об этом в своем рапорте командир красногвардейского отряда Иван Лабецкий:

«…Когда пришел на собрание комиссар сберегательных касс Овчаров и объявил служащим, что он назначен комиссаром, то члены стачечного комитета Джавров и Тихомиров начали кричать, что комиссара нужно поколотить и выбросить вон, что никаких комиссаров им не нужно. Только благодаря содействию сторожей, которые пришли на помощь комиссару, последнему удалось избежать самосуда…»

После операций на Литейном проспекте, 46, и в Аничковом дворце у чекистов уже были веские основания считать, что контрреволюционными центрами, своего рода штабами саботажа, являлись «Союз союзов» и «Союз финансово-банковских служащих». Эти союзы были созданы, кстати, при Временном правительстве и возглавлялись кадетами и меньшевиками.

Ликвидация этих штабов началась с ареста председателя «Союза союзов» А. М. Кондратьева, председателя «Союза финансово-банковских служащих» Л. В. Теслера и некоторых других деятелей саботажа.

Во время обысков, как и следовало ожидать, были найдены протоколы разного рода сборищ саботажников, воззвания и обращения, ведомости на выдачу «пособий», подписные листы «пожертвований» и другие документы так называемой «саботажной бухгалтерии».

Примечательно, что некоторые из этих материалов хранились в потайных местах.

Поначалу обыски на службе и на квартире видного чиновника Петроградского внешнеторгового банка кадета Шохор-Троцкого были безрезультатными. Но чекисты усомнились и произвели повторный, более тщательный обыск. И вот в захламленном чулане, среди старой рухляди, обнаружили сверток, в котором оказались сберегательные книжки, векселя, финансовые счета и другие документы по финансированию саботажа.

Другой активист саботажа, чиновник Азово-Донского банка в Петрограде, меньшевик Харитонов запрятал две пачки аналогичных документов в подвале своего дома, где хранились дрова.

В результате обысков материалов об организации акций саботажа, а главное об их финансировании, у чекистов значительно прибавилось. Добавилось и работы: нужно было исследовать, проанализировать полученные материалы, чтобы раскрыть всю картину финансирования саботажа.

Не было необходимости уличать этими документами арестованных, ибо факты их активной саботажнической деятельности были налицо, и на первых же допросах они не стали отрицать этого.

Но среди найденных при обысках материалов «саботажной бухгалтерии» были документы и безымянные, нарочито завуалированные. И не кто иной, как Теслер, этот образно говоря коммерческий директор саботажа, мог внести в них ясность.

— Национализацию банков наш «Союз» считал компетенцией Учредительного собрания, — начал свои показания Теслер, — средства для забастовок брались из имевшегося у «Союза» стачечного фонда, а также специальных отчислений…

— Предъявленный мне документ, — пояснял далее Теслер, — обозначает сумму, полученную мною для «Союза союзов» в разных банках при содействии Кутлера.

Документ номер шесть удостоверяет, что Богданов получил от меня названную сумму и чековую книжку по открытому счету на его имя. Богданов — известный социал-демократ…

Документы семь и восемь — расписки служащей ЦИК (1-го созыва, т. е. меньшевистского. — И.Б.) П. Филипповой, которая давала мне деньги. Не думаю, что это были ее собственные деньги…

Документ номер девять означает, что я передал из денег, полученных от разных учреждений, «Союзу союзов» триста тысяч рублей…

Важную роль в финансировании саботажа, как было установлено следствием, играл крупный капиталист Кутлер, являвшийся при Временном правительстве председателем Торгово-промышленного совета.

По его запискам к доверенным лицам в разные петроградские банки с просьбой «выдать господину Теслеру на нужды забастовочных комитетов…» систематически отпускались крупные суммы денег.

В то же время банковские саботажники всячески задерживали, а то и вовсе не отпускали денег на выдачу зарплаты рабочим, ссылаясь на отсутствие денег в банке.

Из документов «саботажной бухгалтерии», а также показаний Теслера стало ясно, что в саботажном фонде было около полумиллиона рублей, принадлежавших ЦИК 1-го созыва. Чекистов заинтересовал этот вопрос. Выяснилась довольно примечательная история исчезновения их из кассы ЦИК 1-го созыва.

Когда в Смольном открылся исторический Второй съезд Советов, то управляющий делами ЦИК 1-го созыва Бройдо и главный бухгалтер финотдела Филиппова-Грязнова, сговорившись, организовали перевозку в «безопасное» место наличных денег, в том числе в иностранной валюте и даже в разменной монете. При этом крупные суммы денег забрали себе. Очистили, таким образом, кассу ЦИК до копейки. Заодно они перевезли и банковские счета, и процентные бумаги, и всю финансовую документацию.

А через непродолжительное время указанная выше сумма из этих средств и была передана Теслеру на «нужды саботажа».

Вот почему Советское правительство начало свою деятельность, не имея, как известно, ни копейки денег, ибо касса ЦИК 1-го созыва в Смольном была пуста. Эту воровскую операцию Филиппова-Грязнова вкратце изложила в своих «мемуарах-записях», умышленно не раскрывая ее участников:

«24 октября 1917 года. Сегодня особенно остро чувствуется в Смольном, что готовится нечто необычное. Попадаются все чаще незнакомые лица — то прибывающие на съезд большевики… О том, что работать с большевиками я не буду, у меня решено было давно… В кассе в этот день у меня оказались очень крупные суммы — свыше ста тысяч рублей. До выяснения положения на съезде решили взять по двадцать пять тысяч рублей. С деньгами и разошлись по домам… Утром ко мне позвонили и просили поехать в Смольный. Почти все были в сборе, когда ко мне уже в Смольном позвонили и сказали, чтобы все увозить, чтобы новые хозяева не могли знать, где и сколько у нас имеется денег… Тогда уже выяснились результаты Второго съезда. Кассир Т. наконец понял, что делается, спросил меня: «Все уносить?» Говорю «все», и он начал спешно выгребать все, что было в кассе… Выносили через кухню, где никакой охраны не было… Нервы натянуты до последней степени, руки трясутся, заходят в отдел господа положения… Пришел С. и обрадовал меня, сказав, что новый исполнительный комитет уже избран и сейчас решает судьбу финотдела. Я притворилась обрадованной, поблагодарила его, а сама вслед за его уходом спешно запечатала сургучом все пустые шкафы и сейфы, заперла их, а печати, штемпеля и ключи унесла с собой».

Документы «саботажной бухгалтерии» свидетельствуют также о финансировании капиталистами проводившейся меньшевиками контрреволюционной пропаганды. Именно на эти цели было выдано лично лидерам меньшевиков Мартову и Дану более ста тысяч рублей.

Такова в основных чертах картина финансирования саботажа, которая стала известна в результате чекистских операций по пресечению саботажных акций и ликвидации их центров.

Пожелтевшие от шестидесятилетней давности документы наглядно свидетельствуют, что саботаж не был стихийными выступлениями чиновничества. Он злонамеренно организовывался контрреволюцией путем антисоветской обработки и, более того, путем подкупа чиновничества.

На это капиталисты денег не жалели. Как свидетельствуют следственные материалы, не один миллион рублей отпустили в «саботажный фонд» банкиры, заводчики, фабриканты. Потому-то и были так щедры деятели саботажа, выдавая чиновникам не только единовременные «пособия», но и оплачивая жалованье даже за два месяца вперед, лишь бы они не работали, лишь бы сопротивлялись слому буржуазной государственной машины.

Известно, что Советская власть проявляла терпимость в отношении саботажничающего чиновничества. Так было и с арестованным Кондратьевым и другими. В наказание им зачли лишь пребывание под арестом в ходе следствия.

Владимир Ильич Ленин в отношении ликвидации саботажа писал в марте 1918 года: «Теперь мы саботаж сломили. «Красногвардейская» атака на капитал была успешна, была победоносна, ибо мы победили и военное сопротивление, и саботажническое сопротивление капитала…»{3}

Немалый вклад в борьбу с саботажниками внесли первые советские чекисты.

II. ПАРОЛЬ — 13, ОТЗЫВ — 57

Июльским вечером 1918 года прохожие на Арсеньевской улице стали невольными свидетелями довольно странного происшествия. Двое неизвестных быстро нагнали шедших впереди мужчин и без всякой видимой причины набросились на них, пытаясь скрутить руки. Завязалась борьба, раздался выстрел. На помощь нападавшим подбежали еще двое. Один из оборонявшихся вырвался и кинулся бежать, за ним погнались…

Как всегда в подобных случаях, собрался народ. Начались расспросы, негодования. Молодой мужчина, которого крепко держали за руки, стал взывать к толпе:

— Люди добрые, что же вы смотрите! Эти бандиты хотели нас ограбить!

— Безобразие! — раздались возмущенные голоса. — Нарвская шпана совсем распоясалась!

— Это мы-то шпана? Беляка мы поймали, отъявленную контру. А вы говорите — шпана, — с достоинством ответил один из нападавших.

Происшествие на Арсеньевской улице было, разумеется, не случайным. Недели за две до него слесарь Путиловского завода Петр Васильков возвращался домой с работы. На Петергофском шоссе повстречался ему Николай Корольчук. Хотя и не были они друзьями, но, не видевшись долго, разговорились. Корольчук пожаловался на трудности городской жизни, сказал, что надумал было уехать в деревню, а на днях появилась другая, более интересная возможность. Предложили ему, оказывается, работу на весьма выгодных условиях. Заработок не менее тысячи рублей и на дорогу дают.

Василькова это заинтересовало. Но еще больше он заинтересовался, когда Корольчук сказал, что приглашают работать где-то на севере, не то в Мурманске, не то в Архангельске. «Как же это возможно? — думал Васильков. — Там ведь хозяйничают англичане, а в Питере набирают на работу туда?»

— Неплохо, правда? — спросил в конце разговора Корольчук. — Ты поехал бы?

— Да как сказать, — замялся Васильков, — деньги хорошие, подумать можно…

Прощаясь, они договорились о встрече, и Васильков направился домой. Из головы не выходила эта удивительная новость. И чем больше он думал об этом, тем тревожнее становилось на душе. Нет, тут что-то неладно. Надо немедленно зайти к Степану Дедову посоветоваться. Человек он знающий, толк в таких вещах понимает.

Степан Дедов вот уже полгода работал в Следственной комиссии Нарвского района. Дел у него было по горло, и он частенько задерживался на службе до поздней ночи.

Васильков застал старого заводского товарища в служебном кабинете и сразу выложил все свои сомнения.

— И мне это кажется непонятным, — задумчиво сказал Дедов. — Знаешь что, друг дорогой, нечего нам строить догадки, надо сообщить об этом в Чека, она небось разберется.

— Верно, Степан, верно.

— Давай завтра и поедем вместе. Это правильней, чем попусту гадать…

На другой день они были приняты Урицким — председателем Петроградской Чрезвычайной Комиссии. Васильков подробно рассказал о своем разговоре с Корольчуком.

— Молодцы, что пришли, — одобрил Урицкий. — Империалисты, как известно, начали интервенцию. Они открыто и тайно используют наших классовых врагов. Надо поэтому критически оценивать малейший подозрительный факт…

Позвонив по телефону, Урицкий попросил зайти к нему члена президиума ЧК Бокия.

— Знакомься, Глеб Иванович, — сказал он, представляя путиловцев, и кратко изложил суть дела.

— Сигнал, по-видимому, серьезный, — заметил Бокий. — Это, Моисей Соломонович, чем-то напоминает проводившийся в начале нынешнего года в Питере набор бывших офицеров в войска Каледина. Феликс Эдмундович лично тогда занимался этим делом.

— Да-да, — сказал Урицкий, — белогвардейская организация, которую возглавлял офицер Орел, занималась этой вражеской работой.

Затем Урицкий и Бокий задали несколько вопросов, касающихся личности Корольчука. Васильков ответил, что тот работает автослесарем в гараже, что знает его Васильков около года, но близко с ним не общался.

— А как вы посмотрите, друзья, если мы попросим вас оказать нам кое-какое содействие? — спросил Урицкий.

Оба путиловца, видимо, не ожидали такого оборота дела. После небольшой паузы Дедов сказал:

— Надо — значит надо. Я согласен, а как ты, Петр?

— И я согласен, — ответил Васильков. Бокий улыбнулся:

— Товарищ Васильков положил, можно сказать, доброе начало.

Как и было условлено, через день Корольчук зашел к Василькову на квартиру. Опять начался разговор о поездке на север.

— Ну как, решил поехать? — спросил Корольчук.

— Решил, — сказал Васильков. — Условия подходящие. Я даже с одним своим приятелем сговорился, он тоже не прочь. Помоги нам обоим…

— Да я, видишь ли, с тем человеком сам не знаком. Могу через своего сослуживца разузнать, а там договаривайтесь.

— Вот и хорошо. Ты с ним поговори, а после зайдешь ко мне и скажешь. Или мне к тебе зайти?

— Договоримся так: завтра я переговорю, а когда он даст ответ, загляну к тебе.

— Заранее тебе спасибо, — поблагодарил Васильков.

Но прошло пять дней, а Корольчук все не приходил. Васильков начал нервничать. «А что, — думал он, — если по каким-либо причинам с нами не пожелают встретиться?»

Но Корольчук все же пришел. Сказал Василькову, чтобы явился к нему со своим приятелем, попросил не опаздывать.

Обрадованный Васильков помчался к Дедову:

— Готовься, Степан. Только что был Корольчук, завтра идем к нему…

— Добрые вести ты принес, а я, по правде говоря, уже волновался, — сказал Дедов. — Теперь давай позвоним Урицкому…

На следующий день, а это было 19 июля, Дедов зашел на квартиру Василькова, и они отправились к Корольчуку.

Погода стояла теплая, на улицах было много народу. Разговаривая, друзья незаметно подошли к дому Корольчука. Это был деревянный двухэтажный домишко, каких немало было на рабочих окраинах. Квартира Корольчука оказалась на первом этаже. Васильков постучал, и через минуту они были в комнате, где кроме хозяина находились двое незнакомцев. Васильков поздоровался с Корольчуком и познакомил его с Дедовым, а Корольчук представил незнакомцев. Один из них назвал себя Александром, а другой Михаилом. На вид им было лет по тридцати. Оба подтянутые, со строевой, военной выправкой.

— Вам, конечно, известно, по какому делу мы пришли? — спросил Васильков.

— Догадываюсь, — быстро ответил Михаил.

— Очень вас просим, — сказал Дедов, — устройте нас обоих.

— Что ж, это, пожалуй, можно, — ответил тот, что назвал себя Александром. — Есть возможность поехать на работу в судостроительно-ремонтную контору на Мурмане. Условия вам известны?

Васильков и Дедов дружно закивали головами. Александр записал их адреса и выдал под расписку тысячу рублей.

— Через неделю вам надлежит прибыть в Повенец, а там встретят наши люди. Скажите, что прибыли от меня. До Повенца придется добираться без документов, учтите это. Остерегайтесь проверок и облав, а то еще влипнете в историю…

Разговаривали с ними, как с сообщниками, не считая даже нужным таиться. И сразу собрались уходить, видимо решив, что дело закончено.

— Послушайте, господа, — обратился к ним Дедов. — Раз и вы едете в Повенец, давайте тронемся вместе.

— Это невозможно, — сухо сказал Александр. — Как условились, так и действуйте, в Повенце вас встретят…

Наскоро попрощавшись, они ушли, а вслед за ними, выждав минуту, выскочили на улицу и Васильков с Дедовым. И сразу увидели, что план их рушится. Вместо того чтобы идти на улицу, оба вербовщика быстрым шагом уходили через проходной двор. Это непредвиденное обстоятельство спутало все карты — ведь на улице вербовщиков ожидали чекисты.

Раздумывать было некогда: вербовщики вот-вот скроются. Друзья решили задержать их своими силами.

О том, что произошло дальше, уже известно. Остается лишь добавить, что неизвестными, подбежавшими на помощь путиловцам, были чекисты Иванов и Кулев.

Одного из вербовщиков, того, что кинулся удирать, подстрелили, а другого, назвавшегося Михаилом Логиновым, привезли на Гороховую. Допрашивал его Урицкий. Сперва Логинов пытался крутить, но когда ему предъявили найденные у убитого документы, понял, что ложь бесполезна.

Рассказывал Логинов все по порядку. Таким образом, в руках ЧК оказались ценнейшие сведения о вражеской организации, занятой переправой бывших офицеров на Север. Узнали чекисты и пароль, с которым должны прибывать завербованные.

«Тринадцать», — должен был сказать каждый, кто являлся на сборный пункт.

«Пятьдесят семь», — отвечали ему.

Это означало, что прибыл свой человек, которого можно рекомендовать англичанам.

Через несколько дней на станции Чебсара, что расположена между Череповцом и Вологдой, сошли с поезда несколько пассажиров. Встречал их, зорко всматриваясь в каждое лицо, грузный черноусый мужчина. Видно, не все пассажиры интересовали его, а лишь некоторые, по какому-то одному ему известному признаку. И приехавшие, в свою очередь, не обращали на него никакого внимания. Лишь один подошел вплотную, тихо шепнул:

— Тринадцать.

— Пятьдесят семь, — ответил черноусый.

— Будем знакомы, штабс-капитан Королев, — представился приехавший.

— Полковник Зверев.

— Просто гора с плеч, наконец-то добрался.

— Дорога была опасной?

— С моей липой можно хоть до Мурманска ехать, — самодовольно засмеялся Королев.

— А кто вас направил, если не секрет?

— Об этом поговорим после…

— Чего же секретничать — от Ковалевского вы, я знаю. Между прочим, позавчера к нему поехал наш человек.

— Что-нибудь случилось?

— Ничего страшного. Дела, в общем, идут неплохо. Несколько групп уже отправили. Правда, с финансами кое-какие затруднения. Михаил Александрович ездил к Гилеспи в Вологду, да не застал на месте…

Так, обмениваясь короткими фразами, они дошли до небольшого деревянного домика на окраине Чебсары.

— Вот здесь я и обитаю, — сказал черноусый, приглашая гостя заходить. — Жаль, что сматываться надо…

— Это почему же?

— Опасно становится. Уже две недели живем без регистрации, как бы хозяйка не донесла…

— Ничего, хозяйку умаслим, — сказал Королев, с любопытством оглядывая помещение приемного пункта.

— Право, не знаю, удастся ли. Впрочем, вечером вернется шеф, пусть он и решает, — сказал черноусый и вышел из комнаты распорядиться насчет чаю.

Королев выглянул в окно. Неподалеку на пустыре разговаривали о чем-то двое мужчин. Королев сделал им незаметный знак и захлопнул окно.

Все дальнейшее произошло мгновенно.: — А ну-ка, руки!

Полковник Зверев побледнел, кинулся было к двери, но наткнулся на входивших помощников Королева и замер с поднятыми вверх руками. На лице его было смятение.

— Лавочке вашей конец, господин Зверев, — усмехнулся Королев. — Поработали на англичан и хватит…

Вряд ли необходимо объяснять, что штабс-капитан Королев был оперативным сотрудником Петроградской ЧК Михаилом Ивановичем Ивановым, тем самым, что помог путиловцам задержать вербовщиков на Арсеньевской улице.

Вечером Михаил Иванович задержал и шефа. О нем еще в Петрограде было известно, что это чрезвычайно опасный преступник.

— Будьте осторожны, — предупредил Урицкий. — Этот Куровченко пойдет на все…

Но обошлось все благополучно. Не успел шеф переступить, порог комнаты, как был схвачен.

— Эх, шляпы мы, шляпы, надо было раньше менять квартиру! — только и успел он сказать.

— Все равно бы не ушли, — ответил Иванов.

При обыске у полковника Куровченко обнаружили пистолет, гранаты, а главное — списки завербованных офицеров и поддельные документы, при помощи которых переправляли людей в Мурманск и Архангельск.

Провал конспиративной квартиры белогвардейцев на станции Чебсара был лишь звеном большой операции, проведенной Петроградской ЧК.

Михаил Иванович со своими товарищами еще несколько дней оставался в Чебсаре, где встречал по паролю и задерживал завербованных белогвардейцев.

В те дни проводились операции и в других местах Вологодской и Олонецкой губерний. В районах Череповца, Повенца, на станции Дикая было арестовано более пятидесяти бывших офицеров. Небольшими группами, по три — пять человек, имея поддельные командировочные документы, они пробирались к интервентам. Ряд участников организации, в том числе и ее руководитель Ковалевский, был задержан в Петрограде.

Выяснилось, что вербовка белогвардейцев на Север началась еще в начале 1918 года. Англичане считали эту работу одним из условий успешного захвата северных районов страны. Помогали им бывшие офицеры, чиновники, эсеры, пробравшиеся на работу в Управление Мурманским районом (Главнамур) и в Мурманский Совет. Особенно коварно действовал начальник штаба Главнамура махровый белогвардеец Веселаго, маскировавший до поры до времени свою контрреволюционную сущность.

Этот Веселаго еще в конце 1917 года по поручению своих хозяев прибыл в Петроград, где имел «деловые» встречи с военно-морским атташе английского посольства разведчиком Кроми.

Тогда же получал соответствующие, инструкции в английском посольстве на Дворцовой набережной царский генерал Звегинцев, который в начале 1918 года отправился в Архангельск и возглавил там комплектование белогвардейских частей.

Находившийся в Вологде английский разведчик Гилеспи установил с Ковалевским тесный контакт, оказывая финансовую помощь делу вербовки на Север врагов Советской власти.

Петроградская Чрезвычайная Комиссия своевременно раскрыла замыслы контрреволюционеров. Большая заслуга в успехе этой операции принадлежала путиловским рабочим Василькову и Дедову.

III. ИГНАТИЙ МАНУС И ДРУГИЕ

Летом 1918 года появился в Петрограде некто Кюн, темный делец с дипломатическим паспортом. Прибыл из Берлина вполне официально, по делам коммерческим. Питер был хорошо знаком этому верткому господину. Еще во времена, когда кайзер Вильгельм и самодержец всероссийский Николай II состояли в дружбе, Кюн частенько наведывался в царскую столицу. Имел здесь немало деловых партнеров, славился удачливыми сделками.

На этот раз официальную свою миссию господин Кюн усиленно совмещал с делишками несколько особого свойства. Встречался с бывшими коммерсантами, с держателями акций, назначал таинственные конспиративные свидания.

Секрет этой закулисной деятельности Кюна был ясен работникам Петроградской Чека.

По условиям кабально тяжелого Брестского мира мы должны были оплачивать предъявляемые Германией русские ценные бумаги. Учитывая это обстоятельство, немецкая разведка занялась лихорадочной скупкой, как правило за бесценок, акций национализированных Советской властью предприятий, с тем чтобы предъявить их затем для оплаты полновесным золотым рублем.

Чекисты своевременно разгадали коварные замыслы немецких империалистов. Сразу после заключения Брестского мира, еще в апреле 1918 года, ВЧК удалось пресечь несколько таких махинаций.

Известные дельцы братья Череп-Спиридовичи, например, пытались продать немцам на пять миллионов рублей акций Веселянских рудников и «Чистяково-Антрацит».

Тогда же чекисты предотвратили скупку немцами акций «Потеляховского хлопчатобумажного товарищества» на тридцать миллионов рублей.

Визит господина Кюна в Петроград, судя по всему, преследовал такие же цели. Естественно, нужна была усиленная бдительность, иначе пострадают интересы молодой Республики Советов.

Особо возросла тревога на Гороховой, 2, когда стало известно о беседах Кюна с Игнатием Порфирьевичем Манусом. Чекисты знали этого господина как хитрющего дельца, способного на крупные аферы.

Действительный статский советник Манус продолжал и после революции оставаться председателем правления «Российского транспортного страхового общества» и членом правлений «Русского внешнеторгового банка» и «Русско-Азиатского банка». Правда, к. лету 1918 года банки эти были уже национализированы, а «Российкое транспортное страховое общество» еще продолжало функционировать, и Игнатия Мануса использовали в нем как специалиста.

Бодрый еще старик, он жил с семьей в собственном доме на Сергиевской улице, довольно часто выезжал в служебные командировки. Стал известен, кстати, довольно любопытный факт. Объяснив супруге, что снова уезжает по делам в Москву, Манус сел на извозчика и доехал до дома № 13 на Каменноостровском проспекте. Здесь, в будуаре испанской танцовщицы Сюзанны Пуюль-Сейн, и длилась недельная его «командировка».

Сотрудник Петроградской ЧК Александр Смирнов доложил все материалы о Манусе председателю Чрезвычайной Комиссии Урицкому.

— Что вы предлагаете? — спросил Урицкий.

— Хорошо бы, конечно, с поличным его задержать, но большой риск.

— Да, публика эта отличается ловкостью, — согласился Урицкий. — И все же надобно выяснить, когда и где намерены снова встретиться Манус и Кюн, так будет вернее…

Между тем Игнатий Манус все еще пребывал в «командировке» у испанской танцовщицы. На улицу не показывался, дневал и ночевал в будуаре своей любовницы. Что же касается Кюна, то стало известно, что он собирается в Москву, в немецкое посольство.

Именно в этот момент подоспела неожиданная помощь чекистам. На Гороховой было получено письмо от рядового конторщика «Российского транспортного страхового общества» Алексея Тулупова.

Такого рода сигналы трудящихся, поступавшие на Гороховую, оказывали большую помощь чекистам, помогли разоблачить многие козни врагов Советской власти.

«Игнатий Порфирьевич Манус, или «его превосходительство», как он любит, чтобы его величали, занят в данное время такими делишками, что прямо поражаешься, — писал Алексей Тулупов. — Больше всего заботит его скупка акций других предприятий и обществ, по всему видно, что готовит крупную махинацию. Манус работает тонко, неопытный человек не разберется в его плутнях, а наш комитет служащих идет у него на поводу, тем более что председателем комитета является барон Врангель».

Алексей Тулупов сообщил чекистам и более важные подробности. Стало известно, когда и где назначена встреча Игнатия Мануса с господином Кюном. Встреча решающая, для передачи акций.

В тот же день Игнатий Манус был доставлен на Гороховую. Ему предложили дать письменные показания о противозаконных действиях, наносящих ущерб финансам Республики.

Держался Игнатий Порфирьевич невозмутимо, даже нахально, задержание свое считал недоразумением. Соответствующими были и письменные его показания: «Я человек лояльный к Советам, работаю честно, национализации банков сопротивления не оказывал».

Спустя день после этого к Николаевскому вокзалу медленно подкатил черный автомобиль германского консульства. Вышли из него два господина, причем один из них был с кожаным баулом, проследовали на платформу к отходившему в Москву поезду. Еще было замечено, как нетерпеливо они оглядывались по сторонам— кого-то ждали. Но вот прозвучал второй звонок, пассажиры заняли свои места в вагонах, прошел в вагон и господин с баулом. Это был Кюн, несолоно хлебавши уезжавший из Петрограда.

Через полчаса в кабинете Урицкого раздался телефонный звонок.

— Уехал, говорите? — переспросил Урицкий и улыбнулся. — В неважном настроении? Ну что ж делать, за настроение господина Кюна мы ответственности не несем…

Вечером Игнатия Мануса допрашивал Урицкий. С ходу, без наводящих вопросов, спросил: когда и каким образом господин действительный статский советник познакомился с Кюном. Манус отвечал уклончиво. Знакомы еще с довоенных времен, оба специалисты банковского дела, интересы у них часто совпадали. В общем, обычное деловое знакомство.

— Прекрасно, — усмехнулся Урицкий. — Ну, а о чем вы беседовали с господином Кюном совсем недавно? Припоминаете, в кафе при гостинице «Селект»? Какие у вас теперь общие интересы?

Манус замялся, помолчал, делая вид, будто вспоминает о содержании их разговора.

— Случайная встреча, гражданин председатель, Кюн рассказывал о своих торговых делах, вспоминал прошлое. Словом, пустяки разные, внимания ЧК они не заслуживают…

Урицкий слушал внимательно.

— Не заслуживают, говорите? Вероятно, вы считаете нас глупцами, Игнатий Порфирьевич? Напрасно. ЧК известно о вашем намерении сплавить Кюну акции. Кстати, где они у вас спрятаны?

Вопрос был прямой, отвечать нужно было без лукавства, и все же Манус начал разыгрывать комедию.

— Это заблуждение, гражданин председатель! На меня кто-то наклеветал! Никаких акций у меня нет!

— Ваше дело — отговариваться или сознаваться. В конце концов, гражданин Манус, обесцененные революцией бумажки можете сохранить на память. Главное, что акции не попали в руки господина Кюна — это нас вполне устраивает, этого мы и добивались.

— Значит, я могу быть свободным, гражданин председатель?

— Вопрос этот будет решать революционный суд, — сказал Урицкий. — За художества свои во вред интересам Республики вам придется держать ответ перед Ревтрибуналом.

В тюремную камеру Игнатий Манус возвращался подавленным, с понурой головой. Дела для него приняли скверный оборот.

Впрочем, давний и опытный делец не так легко сложил оружие. Попробовал он подкупить работника тюремной охраны — не вышло. Пробовал завести многозначительный разговор со следователем, намекал на возможность совместного побега в Финляндию, где он сумеет «отблагодарить соответствующим образом», — сорвалось. С позором лишь оскандалился.

Тогда в действие вступила «тяжелая артиллерия». На имя председателя Петроградской ЧК М. Урицкого было получено письмо от германского консула в Петрограде господина Брейтера.

Документ этот достаточно любопытен:

«Господину Председателю

Чрезвычайной Комиссии

по борьбе с контрреволюцией

и спекуляцией

М. УРИЦКОМУ

Петроград 15 июля 1918 г.

№ 55/18 Здесь. Гороховая, 2

По сведениям, имеющимся в Германском генеральном консульстве, 2 сего месяца был арестован и затем препровожден в «Крестовскую» тюрьму украинский гражданин Игнатий Порфирьевич Манус, находящийся в настоящее время в одиночной камере. Был бы Вам очень признателен за скорейшее, по возможности, уведомление меня о том, в чем именно обвиняется заключенный, в каком положении в данное время следствие о нем, и не признали бы Вы возможным освободить из-под ареста под залог и в каком размере залога.

Императорский Германский Генеральный консул Брейтер».

Можно бы, разумеется, оставить без ответа эту наглую попытку выгородить преступника. Однако Урицкий решил ответить, причем ответить так, чтобы зарвавшиеся дипломаты почувствовали твердость позиций Советской власти.

Спустя день посыльный ЧК свез в Консульство ответное письмо:

«В Германское Генеральное консульство Здесь. Мойка, 9.

В ответ на Ваше отношение за № 55/18 от 15 июля 1918 г. Чрезвычайная Комиссия по борьбе с контрреволюцией при Петроградском Совете сообщает Вам, что Игнатий Порфирьевич Манус обвиняется в нарушении декрета о сделках с акциями и другими ценными бумагами. Под залог Манус освобожден быть не может. Вместе с тем, не касаясь вопроса о том, что Манус о своем украинском гражданстве не заявлял, Комиссия считает необходимым довести до сведения Германского консульства, что украинские граждане имеют своего консула в Петрограде и, следовательно, под германской защитой не состоят и что, согласно личному заявлению г. Вице-Консула под Германским покровительством состоят только жители Курляндии и Литвы.

17 июля 1918 г.

Председатель Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией Урицкий».

Так потерпели крах все попытки Мануса спастись от неминуемого наказания.

Следствие тем временем подошло к концу. Вражеская работа Мануса, действовавшего под маской «лояльного специалиста», была полностью разоблачена.

Председатель ЧК должен был предъявить ему обвинительное заключение, однако сделали это другие товарищи.

30 августа 1918 года Моисей Урицкий погиб на боевом посту от пули эсеровского террориста. Председателем Петроградской ЧК стал Глеб Иванович Бокий, старый большевик-подпольщик.

IV. ВЕЛИКАЯ, ЕДИНАЯ…

Поразмыслив над возникшей ситуацией, Дмитрий Бутов решил, что вернее всего отправить жену на Вологодчину, к ее состоятельным родственникам.

Жена не возражала, но, тревожась за мужа, пыталась уговорить и его поехать с нею.

— Зачем тебе рисковать в Питере? Там спокойно будет, сытно, а кончится вся эта кутерьма — и вернемся вместе домой…

Но у Бутова были иные планы на сей счет, да и вообще он, капитан лейб-гвардии Преображенского полка, не считал для себя возможным отсиживаться в провинциальном захолустье.

Отправив жену, в первый же субботний вечер Бутов направился в Преображенский собор, где у него было назначено конспиративное свидание с генерал-майором Шульгиным. Надо было посоветоваться, получить кое-какие рекомендации. Аресты, произведенные ЧК, существенно изменили обстановку в городе. После молебна, поровнявшись с генералом, Бутов сразу заговорил о главном:

— Вы осведомлены о постигшем нас несчастье?

— Да, братец мой, — вздохнул Шульгин, — лютуют чекисты. Держаться надо, не падать духом, осторожность, конечно, усилить…

— На днях отправил супругу в провинцию и с тех пор дома не появляюсь…

— Правильно делаешь. Береженого бог бережет…

— Быть может, вернее податься к Каледину? Люди там нужны…

— Нет, не вернее, — сказал генерал Шульгин. — Работа для тебя есть. Завтра заходи ко мне, поговорим…

Новый начальник Парголовского участка охраны Финляндской железной дороги взялся за работу с большим усердием. Инструкции соблюдал неукоснительно, был требователен, даже придирчив, нерадивых, по его мнению, энергично заменял другими людьми. Короче говоря, действовал с должной начальнической хваткой.

Поселился новый начальник на Финляндском вокзале, в загнанном в тупик вагоне. Жил строго, интересовался лишь служебными вопросами, почти никого у себя не принимал.

Только по субботам собирались у него прежние друзья, засиживались допоздна за преферансом. Приходили обычно братья Всеволод и Дмитрий Кожины, а также бывшие офицеры Вадим Сухарьков и Игорь Орлов, устроенные им на службу в охрану. Играли по маленькой, больше для развлечения. Завсегдатаем этих субботних вечеров вскоре стал и Михаил Серегин, новый работник охраны. «Свой человек, можно ему доверять», — говорил о нем друзьям новый начальник охраны.

Николай Антипов, член президиума Петроградской ЧК, получив из канцелярии долгожданную справку, быстро прочел ее и, вполне удовлетворенный, распорядился вызвать нужных ему сотрудников.

На Гороховую, 2, как и многие другие, Николай Кириллович пришел, имея за плечами немалый стаж революционера-подпольщика. Член партии с 1912 года, слесарь Адмиралтейского завода, он испытал и аресты, и царскую ссылку. После победы Октябрьской революции, на II съезде Советов Антипов был избран членом ЦИК.

Справка, которую доставили ему из канцелярии, посвящалась закулисной контрреволюционной деятельности белого подполья в Петрограде.

«В отношении Д. Д. Бутова, — говорилось в справке, — установлено, что это бывший капитан лейб-гвардии Преображенского полка. Участвовал в нелегальных сборищах офицеров гвардейских полков, тесно связан с известным эсером-террористом Филоненко. Кроме того, Бутов является родственником Михельса, одного из руководителей белогвардейского заговора, раскрытого в начале 1918 года. По месту постоянного жительства значится выехавшим в Вологодскую губернию. Под чужим именем служит на Финляндском вокзале, там и жительствует в вагоне».

В тот же день Антипов проводил инструктивную беседу с Кузьмой Ивановичем Сергеевым, сотрудником оперативного отдела ЧК.

— Итак, отныне вы не Сергеев, а Серегин, — сказал в заключение Антипов. — И не Кузьма Иванович, а Михаил Иванович. Бывший фельдфебель Сызранского пехотного полка, георгиевский кавалер, по характеру ревностный служака. Улавливаете свою задачу?

— Конечно! Главное, в доверие побыстрее войти.

— Но явным белогвардейцем себя не показывайте, — продолжал Николай Кириллович, — контрреволюционных разговоров не заводите. Важнее всего присматриваться повнимательнее, прислушиваться… Думаю, что поработаете с пользой для дела…

Кузьма Сергеев был не новичок в ЧК и уже выполнял довольно рискованные задания. Начальник оперативного отдела Васильев, предложивший его кандидатуру, отозвался о нем коротко и ясно: «Этого хоть в штаб Деникина внедряй — не провалится».

План чекистов оправдал себя. Вскоре стало известно, что реакционные элементы, окопавшиеся на Финляндском вокзале, связаны с неким Сергеем Антоновичем Бутвиловским, что с его помощью налажена нелегальная переправа офицерских кадров в Псков, в распоряжение немецких оккупантов.

Установить, кто такой Бутвиловский, большого труда не составило. Это был бывший флотский офицер, лейтенант, сынок крупного помещика. Проживал Бутвиловский в Кронштадте, но в начале 1918 года был демобилизован и якобы уехал к своим родственникам в Литву.

Проверка в адресном столе, естественно, результатов не дала: на жительстве в Петрограде этот офицерик не значился.

Когда Антипову дали коротенькую справочку о Бутвиловском с приколотой к ней фотокарточкой, взятой из флотского личного дела, Николай Кириллович заметил: «Наверняка в нелегалах ходит. Надо его хорошенько поискать в Питере…»

Спустя несколько дней была получена информация о посещении Бутовым и братьями Кожиными одной квартиры на Сергиевской улице. Хозяйкой квартиры была известная танцовщица Вера Данилова. Вместе с ней, как выяснилось, жил ее любовник Сергей Антонович Антонов. Познакомилась она с ним будто бы в ресторане гостиницы «Медведь», где Антонов снимал номер. Этот Антонов на самом деле был Бутвиловским.

Вслед за тем чекисты выяснили, что Бутвиловский под той же вымышленной фамилией является председателем правления кооператива «Мирный труд».

Возникла эта подозрительная контора месяца полтора тому назад в небольшом полуподвальном помещении на углу Графского переулка и Троицкой улицы. Устав кооператива гласил: комиссионная торговля носильными вещами и предметами домашнего обихода.

Первое же ознакомление с «Мирным трудом» настораживало. Не говоря уже о Бутвиловском, и все другие члены правления кооператива оказались личностями довольно колоритными.

Член правления Антон Куртен на самом деле был Георгием Коттеном, сыном барона, приверженным к спекулятивной деятельности и финансовым аферам. Другим членом правления был полковник царской армии Василий Гейман. Еще в конце 1917 года он занимался вербовкой белого офицерства в войска Каледина, причем и на этом деле сумел погреть руки. Чекистам стало известно, что калединская контрразведка обвиняла Геймана в присвоении денежных средств.

Были все основания подозревать, что «Мирный труд» всего лишь прибежище для белогвардейского подполья.

Чекисты стали готовиться к ликвидации осиных гнезд на Финляндском вокзале и в лжекооперативе Бутвиловского — Антонова. Но в последний момент Бутвиловский неожиданно исчез из Петрограда…

У станции Торошино патрули пограничной охраны заканчивали проверку документов.

В плацкартном вагоне среди немногих пассажиров выделялся хорошо одетый молодой человек лет тридцати. Сидел у окна, никакого беспокойства не проявлял.

По требованию патруля пассажир этот предъявил паспорт, выданный Германским консульством в Петрограде на имя Иоганна Киттеля. Как и положено, на паспорте имелась виза Комиссариата внутренних дел Петроградского Совета на право выезда за границу и обратный въезд в Советскую Россию. Словом, все было в порядке.

И тут произошло неожиданное. Сидевший поблизости невзрачного вида пассажир вдруг заявил во всеуслышание:

— Да он же, товарищи, русский, я его знаю!

— Вот оно что! — насторожился старший патруля. — Придется вас задержать…

— Позвольте! — возмутился Киттель. — Вы что же, больше верите этому негодяю, чем паспорту Германского консульства?

— Пройдемте, комиссар во всем разберется.

— Но я дипломатический курьер, личность неприкосновенная! Вы будете за это отвечать!

Старший патруля снова взглянул в паспорт.

— А этого в паспорте не сказано. Как же так?

— Произошла досадная ошибка…

— Вот и придется ошибку исправлять, — сказал пограничник, засовывая в сумку загранпаспорт.

— Что за произвол! Какой-то сумасшедший наговорил вам ерунды, и вы верите ему…

— Спокойно, господин, — прервал старший патруля. — Прошу следовать с нами…

Под вечер, в канун первой годовщины Октябрьской революции, Антипов возвращался на Гороховую с операции по ликвидации нелегального склада оружия в эсеровском клубе на Заставской улице.

Как обычно, он заглянул вначале к дежурному ЧК, а там ожидала его лаконичная телеграмма:

«Задержан Торошино попытке проезда по загранпаспорту. Направлен гласным сопровождением ваше распоряжение. Последнее ему неизвестно. Еду этим же поездом, встречайте. Сенькин».

Антипов был обрадован этим известием. Тут же, по внутреннему телефону, он связался с начальником оперативного отдела Васильевым.

— Бутвиловский нашелся, — сообщил Антипов, — заходи ко мне.

Василия Александровича Васильева, члена большевистской партии с 1907 года, Петроградский комитет партии направил на работу в ЧК в конце августа 1918 года. Со своими сотрудниками он проводил ряд операций по этому делу — напал на след Бутвиловского, осуществлял первые мероприятия по лжекооперативу «Мирный труд».

Долго засиделись в тот вечер Антипов с Васильевым, обсуждая дальнейшие шаги, которые требовалось предпринять.

Прежде всего надо было установить, какие цели имел вояж Бутвиловского.

Допрашивать его решили сразу же по прибытии поезда на вокзал, в помещении транспортной ЧК.

Бутвиловский вошел в комнату в сопровождении двух красноармейцев. Старший из них вручил Антипову отобранный у него загранпаспорт.

— Я курьер Германского консульства в Петрограде Иоганн Киттель, — с апломбом представился Бутвиловский. — С кем имею честь разговаривать?

— С представителями Петроградского Совета, — ответил Антипов. — Прошу садиться.

— Произошла нелепая ошибка при оформлении моего паспорта… Комиссар в Торошино заверил меня, что власти разберутся… Прошу вас немедленно связаться с Германским консульством, с господином Брейтером…

У Антипова мелькнула мысль сразу же разоблачить Бутвиловского, намекнув на лжекооператив «Мирный труд». На всякий случай, он решил повременить.

— Василий Александрович, — обратился Антипов к Васильеву, — придется, надо думать, поинтересоваться багажом этого гражданина…

— Это недопустимо! — закричал Бутвиловский. — Вы не имеете права, это чревато международным скандалом…

— А вы не стращайте нас, — отрезал Антипов. — Такой порядок.

Доселе надменный и самоуверенный, Бутвиловский разом изменился. Тяжело плюхнулся на стул, опустил голову.

Васильев поднял чемодан на стол.

— Давайте ключики, гражданин. Порядок есть порядок…

— Все кончено… Что они сделали со мной? — захныкал Бутвиловский. — Они меня погубили!

— Кто это «они»? — спросил Антипов.

— Марков-второй с Филоненко.

— А куда и зачем вы ехали?

— В Псков… на совещание.

В чемодане Бутвиловского оказались материалы контрреволюционной офицерской организации, называвшейся «Великая единая Россия» («ВЕР»).

Программа, переписка и другие материалы свидетельствовали о коварных замыслах врагов Советской власти, вошедших в сговор с германской разведкой и получавших от нее крупную финансовую помощь. В чемодане было обнаружено пятьсот тысяч рублей, врученных, как пояснил Бутвиловский, немецким майором Шубертом на нужды» этой организации.

Большой интерес представляли письма видного участника организации Павлова к Бутвиловскому, доставлявшиеся специальным курьером.

«Дорогой Сергей, — писал Павлов в одном из писем, — кого нужно, я информировал о нашей организации— Деникина, Краснова, Скоропадского. С немецким майором Шубертом велись переговоры Марковым-2 и Филоненко. План им наш очень понравился, только смущает их Красная Армия. На что Шуберту ответили, что если удастся схватить центральную власть и отрезать фронт от центра, то не страшна она будет…»

В другом письме, из Пскова, Павлов сообщал:

«Здесь, в Пскове, под руководством Вандома, интенсивно формируется офицерский корпус. Выезжай немедленно сюда на совещание, оно будет иметь большие последствия, и к декабрю надо быть готовым… Телеграмму от Рихтера получил вчера, он направляется сюда. Материалы наши возьми с собой, но доставить их надо только вализой{4} через консульство. При проезде будь осторожен. До скорой встречи. Твой Саня».

Пойманный с поличным, Бутвиловский во время допроса не пытался вилять, на интересующие чекистов вопросы отвечал конкретно.

— Организаторы «ВЕР» Марков-второй, Филоненко и их помощники барон Рихтер и Александр Павлов, — показывал на допросе Бутвиловский, — находятся в Пскове. Загранпаспорт на имя Киттеля достал для меня Всеволод Кожин у германского консула Брейтера. Кожин имеет близкую связь по делам «ВЕР» с германскими и австрийскими дипломатами… На Дмитрия Бутова была возложена задача создать на Финляндском вокзале надежную группу из офицеров, чтобы в нужный момент парализовать движение на дороге… Гейман и Куртен занимались сбором разведывательных данных для немцев. Куртен доставал их, а также нужные нам бланки разных документов у служащего штаба Балтфлота Эльснера. Кооператив «Мирный труд» — это наш явочный пункт…

Поздним вечером началась операция по ликвидации этой вражеской организации. Заговорщиков одного за другим доставляли на Гороховую.

Одним из последних был арестован Лев Эльснер, бывший лейтенант царского флота, заведующий столом личного состава штаба Балтфлота.

Перед обыском на квартире Эльснера, находившегося в командировке в Москве, Антипов обратил внимание сотрудников на необходимость получше все осмотреть, так как Куртен заявил на допросе, что Эльснер обещал приготовить какие-то весьма важные материалы.

Результаты обыска подтвердили это. В письменном столе были обнаружены секретные оперативные сводки штаба Балтфлота, несколько различных бланков и удостоверений личности.

О вражеской деятельности Эльснера доложили комиссару морских сил Республики Ларисе Михайловне Рейснер.

— Какой подлец, какой хамелеон! — покачав головой, сказала она, ознакомившись со справкой Петроградской ЧК. — Он скоро будет у меня, давайте арестуем его немедленно.

— Пожалуйста, за тем мы и прибыли, — ответили чекисты.

Через несколько минут Эльснер вошел, щелкнул каблуками.

— Здравия желаю, товарищ комиссар! Явился по вашему приказанию.

Лариса Рейснер молчала. С минуту она пронизывала его суровым, презрительным взглядом.

— Ничтожество, предатель…

Так Петроградской Чрезвычайной Комиссией была ликвидирована в зародыше крупная белогвардейская организация контрреволюционного подполья.

Стали известны закулисные замыслы и деяния определенных контрреволюционных кругов, ориентировавшихся на германский империализм.

Такие лидеры этих кругов, как великий князь Кирилл Владимирович, бывший царский министр Трепов, графиня Пистелькорс-Палей, небезызвестный монархист Марков-2, друг Савинкова эсер Филоненко сговорились с военными и разведывательными органами кайзеровской Германии для совместных действий против Республики Советов.

Основным результатом этого сговора явилось формирование из белогвардейцев Северной армии за Псковом и создание заговорщических организаций, таких как «Великая единая Россия», и другая вражеская работа.

Как вихри обрушивались вражеские силы на красный Петроград, чтобы стереть с лица земли власть Советов. Но руководимые партией большевиков, чекисты с помощью трудового народа всегда выходили победителями в борьбе с силами внутренней и внешней контрреволюции.

Защитники революции были начеку.

Ариф Сапаров

ХРОНИКА ОДНОГО ЗАГОВОРА

1

События, о которых пойдет наш рассказ, происходили в 1919 году, в позднее осеннее ненастье. В ту невыразимо тяжкую осень, когда над молодой Республикой Советов, как писали газеты тех дней, сгустились «свинцовые тучи международной контрреволюции».

Республика была в огненном кольце.

На Москву, мечтая о малиновом благовесте сорока сороков первопрестольной, дерзко лез генерал Деникин. В далекой Сибири, на обширных пространствах за рекой Тоболом, творили суд и расправу вешатели адмирала Колчака. Архангельск и Мурманск все еще были оккупированы английскими десантами, во Владивостоке хозяйничали японцы и американцы.

Смертельная угроза нависла и над красным Петроградом.

К городу-бунтарю, первым поднявшему победное знамя Октября, неудержимой лавиной катилась армия генерала Юденича.

Пала Гатчина. Спустя три дня белогвардейцы захватили Павловск и Царское Село. По ночам конные разъезды врага проникали в предместья города.

В погожий солнечный день, какие случаются иногда и в октябре, на передовые позиции изволил прибыть Николай Николаевич Юденич.

Как всегда, главнокомандующий был хмур и неразговорчив. Кряжистый, почти квадратный, с замкнутым наглухо лицом солдафона и крутой бычьей шеей, он и впрямь был похож на кирпич, подтверждая данное ему острословами прозвище.

Наступление развивалось успешно.

Ехавшие вместе с Юденичем генерал Родзянко и в особенности Глазенап, только что произведенный в генералы и назначенный петроградским градоначальником, всю дорогу шутили, пытаясь его развеселить, а он лишь топорщил моржовые вислые усы, важно отмалчивался. И, взобравшись на вершину крутой горы, где солдаты саперного взвода устроили наблюдательный пункт, не произнес ни слова. Встал чуть впереди многочисленной свиты, по-наполеоновски скрестил руки, молча рассматривая открывшуюся с горы панораму.

— Господа, ясно различаю Невский проспект! — по-мальчишески восторженно крикнул Глазенап, отрываясь от окуляров полевого бинокля. — Бог ты мой, красотища-то какая! И купол святого Исаакия вижу! И адмиралтейскую иглу! Не угодно ли полюбоваться, ваше превосходительство?

Радость Глазенапа была понятна свитским чинам, но Юденич почему-то не ответил и не взял протянутого бинокля. Наступила довольно неловкая пауза. Все начали переглядываться, поведение Кирпича было необъяснимо загадочным.

— А зачем нам, собственно, бинокли? — нашелся Родзянко, прервав затянувшуюся паузу. Племянник бывшего председателя Государственной думы, Александр Павлович Родзянко считал себя искусным политиком, которому волей-неволей надо было выручать этого провинциального бурбона, ошибочно назначенного в главнокомандующие. — Нет уж, господа, увольте, обойдемся без биноклей! Дня через два сами будем разгуливать по Невскому, успеем еще налюбоваться и даже руками пощупаем..

Родзянко громко захохотал, чрезвычайно довольный своим остроумием. Заулыбались и в свите. Ревельский корреспондент «Таймс», единственный из журналистов, кого Кирпич взял в эту поездку на фронт, что-то торопливо записывал, одобрительно посматривая на Родзянко. Тогда и до Кирпича дошло, что последнее слово необходимо оставить за собой.

— Насчет гуляний вы рановато заговорили, любезный Александр Павлович, — солидно произнес Кирпич. — Но Питер мы в этот раз возьмем, тут ваша правда. Всенепременно возьмем!

И медленно направился к ожидавшим у подножия горы автомобилям, дав понять, что рекогносцировка закончена. Корреспондент «Таймс», чуточку отстав от других, записывал историческую фразу главйокомандующего.

Завистники генерала Юденича, а их насчитывалось изрядное число, весьма приблизительно разбирались в этом тугодумном, медлительном старике. Принято было считать его недалеким служакой с довольно, впрочем, известным в офицерских кругах именем. Как-никак герой Эрзерума и Саракамыша, генерал от инфантерии, полный георгиевский кавалер. Кого другого мог выбрать адмирал Колчак в военные предводители похода на Петроград? Вот сделает свое солдатское дело, завоюет с божьей помощью столицу, и велят ему подавать в отставку, а судьбы государства будут вершить другие, более достойные.

Юденич знал об этих настроениях, но опровергать их не торопился. Пусть себе болтают что вздумается, а с избранного пути он все равно не свернет. И посмотрим еще, чей будет верх в итоге, кто кого перепляшет.

Руководила им не столько забота о восстановлении монархии, как думали иные, сколько неутоленная жажда власти и почестей. Правда, осторожности ради Кирпич не признавался в том никому, изображая из себя ревностного монархиста. Собственной жене и той не доверял тщеславных своих замыслов, но жена понимала его без слов. Вот и вчера, провожая на ревельском вокзале, перекрестила на прощание и с дрожью в голосе шепнула на ухо: «В добрый час, Николенька!»

Старуха права, это был добрый для него час. И уж теперь он не промахнется, своего не упустит, как случилось с ним в зимнюю кампанию 1916 года, когда войска его штурмом овладели эрзерумской твердыней турок. Дудки, милостивые государи, дураков нет! Ему и тогда казалось, что наступил наконец долгожданный час триумфа. «Русские чудо-богатыри, слава вам, повторившим и приумножившим подвиг генералиссимуса Суворова!» — написал он в приказе, надеясь, что новым Суворовым нарекут его, Николая Николаевича Юденича. Однако львиную долю пирога отхватил другой Николай Николаевич, великий князь, дядюшка государя императора, числившийся наместником на Кавказе. Истинного триумфатора незаметно оттерли в сторону.

Ну что ж, дважды на одном месте спотыкаться нельзя. Именно по этой причине всю подготовку к походу на Петроград он прибрал к своим рукам. Извините, господа, а хозяина столицы российской никому не удастся отпихнуть в сторону, как отпихнули его придворные шаркуны. Пока Колчак и Деникин канителятся, пока суд да дело, он молниеносным рывком успеет захватить Петроград, а победитель, как известно, при любых обстоятельствах бывает прав.

Юденича одолевали военные заботы. С ревнивой цепкостью держал он под личным контролем все подробности оперативного замысла. И в первую очередь, разумеется, все обстоятельства, так или иначе связанные с операцией «Белый меч». Сам, никому не передоверяя, прочитывал шифровки, поступавшие из Петрограда. Сам, запершись в кабинете, часами советовался с начальником контрразведки.

«Белый меч» был делом серьезным, многообещающим.

«Белый меч» должен обрушиться на головы большевиков внезапно, это оружие тайное, бьющее наповал.

Операция начнется по сигналу, который он даст в надлежащий момент. Начнется и моментально парализует оборону большевиков. Никаких баррикадных боев в черте города не будет — в этом весь смысл «Белого меча». Падет Смольный институт, ставший оплотом комиссаровластия. Верные люди быстро захватят телеграф, радиостанцию, вокзалы, склады с оружием. И, разумеется, здание на Гороховой, где разместилась «чрезвычайка».

Возвратившись в Гатчину, Юденич беседовал с начальниками дивизий, вызванными для этой цели с боевых участков.

Обстановка на фронте за истекшие сутки несколько осложнилась, но это не смущало главнокомандующего. Начальника первой дивизии, светлейшего князя Ливена, встревоженного возросшими потерями и обилием резервов, получаемых противником, Кирпич оборвал со свойственной ему грубоватой бесцеремонностью:

— Попрошу, князь, докладывать поспокойнее. У страха глаза велики, разве не знаете?

На следующий день в лондонской «Таймс» была опубликована пространная телеграмма ревельского корреспондента. Сообщалось в ней, что доблестная Северо-Западная армия одерживает под Петроградом победу за победой. Упоминал корреспондент и об исторической фразе, произнесенной главнокомандующим.

«Дни красного Петрограда сочтены!» — уверенно предсказывала «Таймс».

2

Бурный успех Юденича, прорвавшего фронт под Ямбургом, создал смертельную угрозу городу революции. Потрепанные в неравных боях полки Седьмой армии отступали, связь нарушилась, управление войсками стало затруднительным.

15 октября Петроград был объявлен на осадном положении.

17 октября в «Петроградской правде» появилось письмо Ленина. «Мне незачем говорить петроградским рабочим и красноармейцам об их долге», — писал Владимир Ильич, выражая уверенность, что защитники города сумеют отбить яростный натиск врага.

Ленин всю свою жизнь непоколебимо верил в питерских пролетариев и ни разу в них не ошибся. Не ошибся он и в этот грозный час испытаний. Без паники, организованно и деловито, наращивал город свои оборонные усилия. Подрывники минировали мосты через Неву, на улицах строили баррикады, окна домов, особенно на ключевых перекрестках, превращались в огневые точки.

Характерная подробность времени. 17 октября белогвардейцы захватили Красное Село и вплотную приблизились к Лигову, угрожая ворваться в город. 20 октября на рассвете они заняли Царское Село, с ходу принявшись за разграбление дворцовых ценностей. Именно в эти дни, когда смерть глядела прямо в глаза, Петроград с энтузиазмом проводил очередную «партийную неделю». Ряды коммунистов пополнили тысячи рабочих.

Навстречу врагу ежедневно уходили добровольческие коммунистические отряды. Доблестно и самоотверженно бились с белогвардейцами красные курсанты, совсем еще молодые люди из рабочих и крестьян— будущие командные кадры Красной Армии.

Вечной славой овеяли себя в этих жестоких боях балтийские революционные моряки. Экспедиционные отряды, присланные с кораблей Кронштадта, посылались обычно на самые трудные участки обороны.

Фронт под стенами города ревел и грохотал подобно ненасытному чудовищу. Это был фронт, видимый каждому, требующий все новых и новых подкреплений.

Был, однако, и другой фронт — в самом Петрограде, в глухом подполье, за непроницаемо зашторенными окнами буржуазных особняков. Фронт незримый и неслышный, фронт ожесточенной тайной войны.

Особое внимание Петроградской ЧК привлекала английская секретная служба — Интеллидженс сервис. Не случайно поэтому задолго до наступления Юденича на Гороховой начали накапливаться оперативные материалы, получившие вскоре название — «Английская папка».

Целый ряд фактов, подчас едва заметных и вроде бы несущественных, подсказывал, что в Петрограде зреет новый вражеский заговор и что возглавляет его некий англичанин.

ЧК располагала и некоторыми приметами этого агента английской секретной службы. Правда, до крайности противоречивыми, неопределенными. По одним данным выходило, что он молодой еще человек, высокий, чуть сутуловатый, с худощавым бритым лицом, в красноармейской шинели и в стоптанных сапогах. Другие источники утверждали некое сходство агента с Иисусом Христом: густая вьющаяся борода, удлиненные черты лица, широко раскрытые глаза. По третьим источникам получалось, что это талантливый пианист, едва ли не виртуоз, хорошо известный в артистическом мире.

Коллегия Петроградской ЧК поручила «Английскую папку» сотруднику Особого отдела Эдуарду Отто.

— Вот что, дорогой Профессор, садись-ка и размышляй, — сказал ему Николай Павлович Комаров, начальник Особого отдела. — Рекомендую взглянуть еще разок на дело Кроми, свяжись с Москвой, а самое важное— побольше думай… Себя поставь на их место, это иногда бывает полезно…

Профессором Эдуарда Морицевича Отто прозвали еще в 1905 году. Заведовал он тогда динамитной мастерской в Риге, снабжал самодельными гранатами вооруженные рабочие дружины, а после того как военно-полевой суд вынес ему смертный приговор, умудрился подготовить и совершить неслыханно дерзкий побег из тюрьмы. С тех пор партийная кличка частенько заменяла ему и имя, и фамилию.

Рекомендация Николая Павловича была толковой. И Профессор внимательнейшим образом заново изучил прошлогоднее дело английской миссии. Но, увы, среди выловленных и успевших исчезнуть агентов Интеллидженс сервис человека с внешностью Иисуса Христа не оказалось. Не было среди них и музыканта-виртуоза. Запрос, посланный в Москву, прибавил немногое. Из Всероссийской Чрезвычайной Комиссии ответили, что помочь бессильны, соответствующих материалов не имеется. Далее следовали обычные советы и рекомендации, а их у Профессора и без того хватало. Не было у него ниточки, за которую можно уцепиться.

Вскоре, однако, нечто похожее на ниточку появилось. Подкинула ее начавшаяся в Москве ликвидация «Национального центра», крупнейшей антисоветской организации кадетского подполья.

Следствие установило, что помимо связей с разведками Колчака и Юденича «Национальный центр» усиленно налаживал контакты с английской секретной службой. Арестованные заговорщики признались, что к ним в Москву приезжал из Петрограда видный эмиссар Лондона. Приметы его заставили Профессора насторожиться: лет тридцати с небольшим, высокий, тонколицый, в красноармейской шинели, свободно изъясняется по-русски, лишь изредка обнаруживая незначительный акцент.

Еще следствие установило, что вместе с англичанином в Москву приезжала немолодая женщина, называвшая себя Марьей Ивановной. Вся в черном, сухая, жилистая, некрасивая, глаза злые и властные, нос с заметной горбинкой. Прощаясь, англичанин предупредил, что замещать его будет Марья Ивановна.

Это уже было кое-что. Нелегко, понятно, найти в Петрограде женщину в черном со злыми и властными глазами или высокого англичанина, свободно говорящего по-русски, но ценность этой информации заключалась в том, что она подтверждала материалы «Английской папки». Значит, заговор действительно готовится и во главе его — агент английской разведки.

Еще очевиднее сделалось это после сенсационной истории с шифровками.

На границе с Финляндией, в сосновом бору за станцией Белоостров, патруль пограничной стражи окликнул неизвестного мужчину. Тот кинулся бежать, пытаясь пересечь пограничную линию, и красноармейцам не оставалось ничего другого, как открыть огонь. Неизвестный был убит, никаких документов при нем не нашли, а ввинченную в каблук сапога маленькую свинцовую капсулу немедленно доставили на Гороховую. В капсулу были вложены два листка тонкой рисовой бумаги, сплошь испещренные столбиками цифр. Юденичу докладывала некая Мисс: «Последним курьером я имела честь сообщить, что важное лицо из высокопоставленного командного состава Красной Армии, с которым я знакома и чувства которого мне хорошо известны, предлагает помочь в нашем патриотическом предприятии. На ваше усмотрение сообщается следующий план…»

Несколько труднее поддавался расшифровке другой листок, пока не догадались чекисты, что написан он по-английски.

На маленьком листочке умещалось шпионское донесение генеральному консулу Великобритании в Гельсингфорсе господину Люме. Всего пять предельно четко сформулированных пунктов. Информация самая разносторонняя — о минных полях на подступах к Кронштадту, о строительстве оборонительных рубежей на Карельском перешейке, о совершенно конфиденциальных решениях, принятых в Смольном. Последний пункт донесения излагал суть недавних переговоров с «Национальным центром» и просьбу заговорщиков о финансировании.

Профессора удивила странная подпись: «СТ-25». Ничего подобного Интеллидженс сервис еще не практиковала, это был новый шпионский код.

— Дело-то гораздо хитрее, чем мы с тобой предполагали, — сказал Николай Павлович, вызвав Профессора. — Надо побыстрей изловить этого англичанина…

3

Поймать «СТ-25» было непросто. Впрочем, рассказывать нужно по порядку. 30 августа 1918 года, в пятницу, на Дворцовой площади в Петрограде был злодейски убит Моисей Урицкий, председатель Петроградской ЧК.

В тот же день, спустя несколько часов, на заводе Михельсона в Москве эсерка Фанни Каплан стреляла отравленными пулями во Владимира Ильича Ленина. Враги революции перешли к террору. Внутренняя взаимосвязь этих выстрелов для всех была очевидна, но далеко не все знали тогда, что следы террористов ведут в английское посольство, в этот чинный и благопристойный особняк на набережной Невы, глядящий зеркальными окнами на Петропавловскую крепость. Точнее, в бывшее английское посольство, где размещались остатки прежнего его персонала, именуясь миссией Великобритании.

Утренним субботним поездом в Петроград приехал Феликс Эдмундович Дзержинский.

В распоряжении Дзержинского находились неоспоримые доказательства, обличающие английских дипломатов в преступных действиях против Советской власти.

Чрезвычайность сложившейся обстановки потребовала от председателя ВЧК и чрезвычайных мер. Лишь внезапный обыск в здании английской миссии позволял спутать карты дипломатов-преступников.

В назначенный Дзержинским час оперативная группа чекистов окружила посольское здание, заблокировав все выходы. В парадный подъезд вошли шесть оперативных работников во главе с Иосифом Стадолиным, старым большевиком-подпольщиком, долгие годы жившим в эмиграции и отлично знавшим английский язык. От чинной благопристойности в посольском особняке не оставалось и помину. Где-то в глубине дома громко хлопали двери, кто-то на кого-то истеричным голосом кричал. Видно было, что поспешно сжигаются бумаги, на беломраморную лестницу вырывались из комнат хлопья пепла и дыма.

Стадолин и его товарищи догадались о причинах переполоха: дипломаты спешили уничтожить доказательства своих преступлений. Но едва чекисты начали подниматься по лестнице, как с верхней площадки хлопнул выстрел.

— Немедленно прекратите стрельбу! — по-английски крикнул Стадолин. — Мы уполномочены произвести…

Договорить он не успел. Пуля сразила его и, обливаясь кровью, Стадолин повалился на светлую ковровую дорожку лестницы. Следом за ним были тяжело ранены еще два сотрудника ЧК.

Хладнокровным стрелком, на выбор расстреливающим наших людей, как позднее выяснилось, оказался военно-морской атташе Великобритании Френсис Аллен Кроми.

Что же произошло в этот дождливый августовский вечер и почему дипломат схватился за пистолет?

Да потому только, что капитан Кроми никакого отношения к дипломатии не имел. Прибыл он в Россию с особым поручением Интеллидженс сервис и был шефом разведывательной сети англичан. В субботний тот вечер грянула беда. Правда, капитана Кроми предупредили о намеченном чекистами обыске — имелись у него свои осведомители, — но предупредили в последнюю минуту. Некогда было отменять намеченную встречу с главарями белогвардейского подполья, не оставалось времени надежно припрятать компрометирующие документы. Вот тут-то, потеряв привычное самообладание разведчика, и взялся он за оружие. Пытался хоть как-то отсрочить неминуемый разгром, но цели своей не достиг. Разгром начался сокрушительный. Отборные агенты Интеллидженс сервис, великолепно замаскированные, многоопытные, в совершенстве знающие свое ремесло, проваливались один за другим. Раньше других ЧК арестовала фон Мейснера. Поймали его с поличным, как ловят начинающего дилетанта, лишив возможности затягивать следствие хитрыми увертками. И фон Мейснер признал себя побежденным.

Собственно, это был не «фон» и не «Мейснер». Это был сын крупного астраханского рыбопромышленника Николай Николаевич Жижин, бывший ротмистр Таманского гусарского полка, бессовестный авантюрист, шулер и мошенник, изгнанный с военной службы решением офицерского суда чести «за непристойное поведение».

Продажные личности, подобные этому негодяю, готовы служить кому угодно — лишь бы платили. Капитан Кроми денег не жалел, оценив услуги Жижина в сто тысяч рублей ежемесячно, и это стало решающим обстоятельством: в немецкой и французской разведках платили значительно скромнее. И уж совсем скупой была царская охранка, где довелось ему подвизаться в платных осведомителях.

Чуть позднее схватили бывшего корреспондента газеты «Утро России» при царской ставке Александра Николаевича фон Экеспарре. Он же, между прочим, был князем Дмитрием Шаховским, гатчинским мещанином Никодимом Оргом, присяжным поверенным Александром Эльцем и купцом второй гильдии Елизаром Платоновичем Плотниковым.

Журналист оказался крупной птицей, что доказывалось и суммой гонорара: платили ему англичане вдвое больше, чем гусару. И не зря платили. Однажды, к примеру, он подобрал отмычки и раздобыл на ночь секретнейший план минных заграждений в Финском заливе, хотя сейф, где хранился план, считался недосягаемым для злоумышленников. В другой раз с ловкостью циркового манипулятора выкрал чертежи новых морских орудий, еще не сданных Адмиралтейством на военные заводы.

После провала Кроми шефом английского шпионажа должен был стать Джон Меррет, скромный и неприметный владелец фирмы «Меррет и Джонс». Вариант этот считался запасным и в случае осложнений вступал в действие автоматически.

Джон Меррет появился в Петрограде года за четыре до войны. Белокурый великан, каких часто увидишь среди таежных сибирских охотников, он называл себя по-русски Иваном Иванычем. Внедрялся, разумеется, усердно, по всем правилам инструкции. Честнейшим образом выполнял заказы, принятые его монтажной фирмой, подчеркнуто сторонился политики и лишних знакомств.

Кто знает, возможно, в другую пору и сошел бы он за преемника Кроми. Однако после серии скандальных провалов это стало практически неосуществимым.

С Ивана Иваныча не спускали глаз, откровенно контролируя каждый его шаг в Петрограде. Вдобавок нагрянули к нему с обыском, переворошили все конторские бумаги, и лишь счастливая случайность помогла ему избежать ареста.

За резидента, угодившего в поле зрения контрразведки, не дают обычно и ломаного гроша.

В Лондоне это понимали. Новому резиденту требовалось новое обличье. Не мог он быть дипломатом, как капитан Кроми, или вполне легализованным бизнесменом, как владелец фирмы «Меррет и Джонс».

Вот тогда-то и появился в Петрограде тайный агент «СТ-25», человек-невидимка с множеством имен и обличий. Случилось это в ноябре 1918 года, через два месяца после разгрома шпионской сети англичан.

4

Комбинация с «СТ-25» была комбинацией многоходовой. Будь Профессор хоть семи пядей во лбу, все равно не смог бы он разгадать всех ее тонкостей. Тем более что начало комбинаций пришлось на те годы, когда Эдуард Отто отсиживал срок в Иркутском централе, дожидаясь подходящего случая для нового побега.

Не полыхала еще на российских просторах кровопролитная гражданская война. Не было ни осеннего наступления Юденича, ни тайной операции «Белый меч», на которую поставил главную ставку Кирпич.

Была новогодняя ночь. По-русски морозная и вьюжная, с тонкими восковыми свечками на празднично разукрашенных елках, с ряжеными и нищими, с лихими тройками и с сентиментальными святочными рассказами в иллюстрированных журналах.

Вступал в свои права 1909 год.

До полуночи оставалось час с четвертью. К пограничной станции Вержболово подкатил по расписанию курьерский поезд.

Таможенные формальности, как ни спешили чиновники, изрядно подзатянулись. В тесном, жарко натопленном зальце станционного буфета было многолюдно и по-новогоднему оживленно. Пассажиры с нетерпением поглядывали на часы.

— Господа, с Новым вас годом! С новым счастьем! — громогласно провозгласил краснолицый жандармский офицер, оказавшийся в центре довольно пестрой компании у буфетной стойки.

Мгновенно захлопали пробки шампанского. Из рук в руки передавались бутылки с добротным шустовским коньяком. Незнакомые люди спешили наскоро отметить наступление Нового года, заставшее их в пути.

— А вы чего зеваете, милостивый государь? — весело обратился жандарм к высокому молодому человеку в коротеньком клетчатом пальто, одиноко стоящему возле столика с закусками. — Прошу к нашему шалашу, присоединяйтесь!

Обращение было ни к чему не обязывающим, а молодой человек вздрогнул, точно стеганули его хлыстом, и это, разумеется, не укрылось от зорких глаз жандарма.

Неловко поклонившись, молодой человек заспешил на перрон.

Странное его поведение, признаться, насторожило представителя власти. Вполне возможно, что последовал бы он за этим пассажиром и проверил бы его документы с обычной своей подозрительностью, но сосед жандарма у буфетной стойки, солидный толстяк в богатой енотовой шубе, досадливо махнул рукой:

— Оставьте, любезнейший, пустое… Это англичанишка один, в гувернеры едет устраиваться…

— Вы с ним знакомы?

— Калякали давеча на остановке, познакомились. Юноша бедный, юноша бледный! — хохотнул толстяк, весело подмигивая жандарму. — Мало ли кормится ихнего брата на вольготных русских хлебах? Англичанишки, французишки, немчура пузатая… И все едут, все едут… Пропустим-ка лучше посошок на дорожку, вернее будет…

Жандарм с удовольствием согласился пропустить посошок. Если уж признаться по совести, вовсе не молодые иностранцы занимали его и не к ним он принюхивался, внимательно листая паспорта пассажиров курьерского поезда. Выискивал злонамеренных врагов государя императора, искал в багаже марксистскую нелегальщину…

Словом, у жандарма хватало собственных забот. И спустя двенадцать часов курьерский поезд медленно вполз под стеклянные своды столичного вокзала.

Всю дорогу до Петербурга молодой англичанин не сомкнул глаз, ругательски ругая себя за предательскую слабость. Сидел в вагоне, забившись в угол, хмурился, размышлял.

На вокзале никто его не встретил. Забрав свой легонький баульчик и отказавшись от услуг носильщика, он вышел к Обводному каналу.

Перед ним был Санкт-Петербург.

В этом заснеженном городе начнет он новую свою жизнь. Шаг за шагом, не торопясь и не медля, будет становиться похожим на русского. Это основная его обязанность в ближайшие годы — сделаться похожим на русского.

У портье дешевенькой и достаточно вонючей гостиницы «Селект» молодой человек записался Полем Дюксом, уроженцем графства Сомерсет.

5

В Лондоне молодого путешественника предупредили, что первым долгом следует обзавестись видом на жительство. Русские полицейские порядки достаточно строги, нарушать их никому не рекомендуется.

Канцелярия петербургского градоначальника, куда он обратился и где вели учет иностранцев, обошлась с ним учтиво. К тому же документы были у него в полном порядке.

Вскоре он уже служил в доме известного петербургского богача-лесопромышленника. Натаскивал сыновей хозяина в английских артиклях, помогал составлять деловые бумаги, а по вечерам, запершись в своей комнатке на мансарде, ревностно зубрил неподатливую русскую грамматику.

Платили ему неплохо, обращались с ним подчеркнуто ласково, и все же он был недоволен. Раздражало англофильство хозяев, ему требовалось нечто совсем противоположное.

Весной, поблагодарив недоумевающего лесопромышленника, он перебрался на Ильмень-озеро, в усадьбу некоего старого русопятствующего чудака, чей адресок вручили ему в Лондоне. Тут была сплошная патриархальщина с расписными русскими полотенцами, деревянной посудой и непременным хлебным квасом к обеду.

Актеры называют это вживанием в образ. Нескоро еще вызовут тебя на ярко освещенную сцену, не пробил еще твой час, вот и накапливай драгоценные подробности бытия. Они ни с чем не сравнимы, эти достоверные подробности, они надежнее любого документа.

Между тем годы шли, а на сцену его все не вызывали. Из помещичьего новгородского захолустья перебрался он в столицу, жил теперь в лучших домах, обзавелся полезными знакомствами. И новое появилось в его жизни: подолгу и очень охотно музицировал, обнаружив недюжинные способности пианиста.

Иногда ему начинало казаться, что достопочтенные джентльмены с Кингс-кросс забыли о нем и, следовательно, он вправе распоряжаться собой по собственному усмотрению.

Но джентльмены с Кингс-кросс о нем не забыли, и он это знал. Похоже, что они ничего и никогда не забывают, эти безукоризненно вежливые и сдержанные джентльмены. Ручищи у них длинные, глаза всевидящие, и, если ты им понадобишься, они разыщут тебя хоть на краю света.

Нашли его не на краю света. Нашли в многолюдном вестибюле Нардома, на Петербургской стороне, на субботнем шаляпинском концерте по общедоступным ценам.

В антракте к нему неслышно приблизился серенький невзрачный субъект в старомодном касторовом сюртуке. Вежливо склонил лысую голову, тихо произнес давным-давно условленный пароль.

— Вам рекомендовано записаться нынче в консерваторию, — сказал субъект и, как бы не заметив его смятения, растворился в толпе.

Осенью в столичной консерватории появился новый студент. Учились тут немцы, учились французы, отчего бы не появиться и англичанину. Тем более, как отмечали профессора, человеку не без способностей. Многообещающий пианист, чертовски старателен, усидчив, обнаруживает склонности к самостоятельной композиции.

И снова потекло быстротечное время, На полях Европы гремели пушки, Россия и Великобритания сделались союзниками по оружию, Санкт-Петербург называли теперь по-русски Петроградом, а немецкие магазины на Васильевском острове зияли вдребезги разбитыми витринами.

Все это к нему не имело отношения. Ему велели учиться, и он учился, поражая всех своей настойчивостью. И ждал приказа, не поддаваясь больше наивным иллюзиям.

А приказа все не было и не было. В ожесточенных битвах изнемогали миллионные армии, английский и германский флоты караулили друг друга на морях, избегая решающего сражения, возросло влияние Гришки Распутина при царском дворе, угрожающе росла дороговизна жизни, а он, полный сил, двадцатипятилетний, все учился, все сдавал экзамены, стараясь быть на хорошем счету.

«Неужто и теперь они будут безмолвствовать?» — думал он с тревогой, когда грянуло Октябрьское вооруженное восстание. Положение становилось серьезным, пора было вступать в игру.

Но заговорили они только через год. Видимо, удручающе скандальный провал капитана Кроми заставил их поторопиться. В России образовалась пустота, пришло время вводить свежие силы.

Ему было приказано прибыть в Лондон. Сперва он отказывался верить, настолько рискованным и сложным выглядело подобное путешествие. Это ведь не тихие довоенные времена, не сядешь в Питере на пароход, чтобы благополучно высадиться на Темзе. Попробуй-ка добраться до Лондона!

Но приказ есть приказ. Поневоле пришлось ехать в Мурманск, соскакивать на ходу с теплушек, спасаясь от облав, топать десятки верст пешком, прячась в лесных чащобах, вконец оборваться и зарасти библейской бородищей.

На лондонском вокзале его встретили, молча усадили в закрытый автомобиль с глухими черными шторками на окнах и привезли в знакомый сумрачный дом, где тихо и безлюдно в запутанных лабиринтах коридоров и где лишних слов не тратят.

— Борода вам к лицу, — вместо приветствия сказал шеф и, секунду подумав, поднялся ему навстречу. — Надеюсь, добрались благополучно? Если нет возражений, давайте побеседуем…

С этого осеннего лондонского вечера навсегда перестал существовать Пашенька, любознательный гувернер и любитель русской старины. Не было больше и Павла Павловича Дюкса, недоучившегося студента консерватории.

Для начала стал он Филиппом Макнейлом, молодым коммерсантом из Манчестера. Торпеды немецких подводных лодок не могли остановить этого предприимчивого дельца, и вскоре он отправился в Стокгольм.

Побыв в шведской столице всего неделю, Филипп Макнейл сел на пароход, отходящий в Гельсингфорс. И в столице Финляндии не задержался, быстренько перебравшись в Выборг, а оттуда поближе к советской границе, к берегу реки Сестры.

Темной беззвездной ночью, под холодным секущим дождем вперемешку с мокрым снегом, переправится он через пограничную реку на вертлявом рыбачьем челне и, обходя красноармейские дозоры, уверенно зашагает к ближайшей железнодорожной станции. Будет на нем потрепанная фронтовая шинель, какие носят миллионы мужчин в России, стоптанные сапоги, фланелевое солдатское белье с грубыми тесемками. И удостоверение у него будет припасено на имя Иосифа Афиренко, сотрудника Петроградской ЧК.

За десять месяцев нелегального существования в Петрограде использует он множество обличий и поддельных документов, помогающих сбить со следу советскую контрразведку. Назовется Пантюшкой, уподобившись мелкому уголовнику, назовется Ходей, Михаилом Ивановичем Ивановым, Сергеем Иличем, Карлом Владимировичем, Павлом Павловичем Саввантовым и просто Мишелем, очаровательным душкой-соблазнителем. Несколько тревожных ночей проведет в качестве безымянного бродяги, нашедшего приют в заброшенном могильном склепе купца первой гильдии Никифора Силантьевича Семашкова. Дрожа от страха, будет прислушиваться к ночным шорохам Смоленского кладбища, куда, к сожалению, не догадаются заглянуть поисковые группы ЧК.

Многому найдется место в похождениях этого рыцаря плаща и кинжала. И предательству, и вероломству, и искусно разыгранной страсти к старой женщине, годной ему в матери, и соучастию в отвратительных уголовных преступлениях.

На Гороховой, в служебном кабинете Эдуарда Отто, будут тем временем накапливаться материалы «Английской папки».

Однажды Профессор получит достоверную информацию о том, что «СТ-25» пользуется служебным удостоверением на имя Александра Банкау, некоего несуществующего сотрудника политотдела Седьмой армии, что умудрился проникнуть даже на заседание Петросовета. Сигнал этот заставит работников Особого отдела провести огромную исследовательскую работу. Однако и самая тщательная проверка не поможет установить, кто же снабдил англичанина столь важным документом. И не воспользуется он им больше ни разу, точно издали почует нависшую над ним опасность.

Затем из пограничной комендатуры поступят сведения о каком-то иностранце, обморозившем якобы ноги во время нелегального перехода границы. Приметы иностранца почти полностью совпадут с приметами «СТ-25»: высокий, нервное лицо, по-русски изъясняется с незначительным акцентом. Чтобы найти его в Петрограде, потребуется срочно разыскать финна-проводника, помогавшего ему добраться до города. И вот, когда поиски эти почти увенчаются успехом, старого финна обнаружат на глухом пустыре с перерезанным горлом.

Профессора все эти неудачи заставят задуматься. Не слишком ли много их? И нет ли у этого «СТ-25» облеченных доверием ЧК помощников, выручающих его в трудные минуты?

6

Еще в середине июля 1919 года береговые посты наблюдения засекли в Финском заливе довольно странное суденышко.

Удивляло это суденышко необыкновенной своей скоростью. Приходило со стороны Териок по утрам, перед восходом солнца, и молниеносно исчезало, оставив позади себя огромный пенный бурун.

Приглашенные на Гороховую специалисты утверждали, что скорость суденышка превышает сорок миль в час. Ничего подобного на флотах в ту пору не знали.

Профессор высказал предположение, что приходит оно на связь. С ним, однако, не согласились. К кому на связь? Ведь ни в одном из прибрежных пунктов суденышко замечено не было.

Вскоре частица тайны приоткрылась сама собой.

18 августа, в пасмурный предрассветный час, англичане учинили разбойный налет на кронштадтскую гавань. Налет был старательно подготовлен и преследовал далеко идущие цели. В головном эшелоне, явно отвлекая внимание, шли самолеты-бомбардировщики, пытавшиеся атаковать линейные корабли «Петропавловск» и «Андрей Первозванный». Следом в гавань ворвались маленькие скоростные суденышки. Это были торпедные катера — новинка английской судостроительной промышленности. С сильными моторами, с торпедным вооружением и пулеметными установками на борту, а также с предусмотрительно вмонтированными в каждый катер мощными взрывпатронами. Экипажам было приказано в случае осложнений взрываться, чтобы не раскрыть тайны секретного оружия.

Наткнувшись на прицельный огонь балтийских комендоров, особенно убийственный с эсминца «Гавриил», пираты бросились врассыпную. Больше половины катеров было перетоплено. Барахтавшихся в воде катерников выловили и взяли в плен. Никто из них, понятно, не захотел взрываться вместе со своими секретными катерами.

Следствие по необычному этому событию вел Особый отдел Балтфлота. Впрочем, через несколько дней Профессора вызвал к себе Николай Павлович.

— Твоя, выходит, правда, — сказал он, протягивая Эдуарду Отто тоненькую следственную папочку. — Потолкуй, пожалуйста, с этим господином. Думаю, что знает он гораздо больше…

Командир английского торпедного катера лейтенант Нэпир дал на следствии важные показания.

— Мне известно, — заявил Нэпир, — что два катера нашего отряда регулярно поддерживали сообщение с красным Петроградом, перевозя туда и обратно пакеты с корреспонденцией. Ходили катера в устье Невы, где встречались с неизвестным мне лицом. В Териоках они брали также курьеров, чтобы тайно доставить их в Петроград. Курьеры сами устанавливали день, когда надо за ними вернуться.

Нэпира привезли на Гороховую. От сознания ли своей вины перед Советской властью или по робости характера, но лейтенантик изрядно перетрусил… Беседовать с ним пришлось без переводчика и официального протокола, пришлось даже подбадривать. Пусть немножко очухается горе-вояка, а то зубами стучит от страха.

Сперва Нэпир не прибавил ничего нового. Отряд у них строго засекреченный, особого назначения, а в чужие дела он, естественно, не совался. Ходили слухи, что некоторые экипажи возят курьеров в Петроград, вот и все, что ему известно.

Но Профессор не зря славился своим умением расспрашивать, и постепенно начали выясняться довольно существенные подробности. Отрядом торпедных катеров, оказывается, командует никому не известный лейтенант Августус Эгар, который к тому же подписывается не фамилией своей, как все люди, а кодовым знаком «СТ-34». В графстве Эссекс, когда они занимались испытанием секретного оружия, Эгара не было и в помине— назначили его перед отъездом отряда в Финляндию. Люди поговаривают, что это совсем не кадровый морской офицер, а сотрудник специальной службы.

— Какой?

— Полагаю, Интеллидженс сервис…

Закончив разговор с Нэпиром и пообещав ему возвращение на родину сразу после окончания гражданской войны, Профессор снова перебрал все накопленное в «Английской папке».

Достигнутыми результатами он был не удовлетворен. Слишком медленное продвижение вперед, слишком много еще белых пятен. Одно только несомненно: противник у него серьезный, весьма и весьма опытный. И ходит, возможно, где-то рядом, пользуясь преимуществами своего положения…

На Гороховой в ту пору готовились к массовым обыскам в буржуазных кварталах Петрограда. Явственно возросла угроза нового наступления Юденича, нужно было очищать город от враждебных элементов, обезопасить тылы.

Про себя Профессор надеялся, что в сети новой облавы попадет и тот, кто интересовал его больше всего. Желательно вместе с помощницей, с этой таинственной Мисс.

Особых оснований для подобных надежд не было, и все же он надеялся. Сам пошел на инструктаж руководителей поисковых групп, подробно рассказал о приметах высокого англичанина и немолодой женщины с властными и злыми глазами.

Осенняя проческа города прошла организованно и сказалась весьма полезной. Оружия, правда, обнаружили не очень много, но зато удалось задержать изрядное число ушедших в подполье контрреволюционеров. «СТ-25», к сожалению, избежал опасности.

Досадно было Профессору узнать чуть попозже, что выручила его жалостливость наших людей. В доме на Васильевском острове, где ночевал английский резидент, происходил обыск. В последнюю минуту «СТ-25» прикинулся эпилептиком, довольно искусно разыграл припадок, и сердобольные моряки решили воздержаться от проверки документов «тяжелобольного».

Вскоре началось осеннее наступление Юденича. Работы на Гороховой прибавилось. Многие сотрудники Чрезвычайной Комиссии были отправлены на фронт, многие были ранены, а многие и голову сложили в трудных боях с врагом.

Профессор по-прежнему занимался «Английской папкой».

7

Автором комбинации в Ораниенбауме был Александр Кузьмич Егоров, начальник Особого отдела береговой обороны.

В архивах уцелела его докладная записка, сообщающая итоги этой комбинации. Документ, естественно, официальный, строгий, без какой-либо эмоциональной окраски.

«Военмор Д. Солоницин сообщил нам, что из Петрограда прибывает некий гражданин к начальнику ораниенбаумского воздушного дивизиона и что он, военмор Солоницин, должен переправить его к белым с каким-то секретным материалом.

В связи с вышеизложенным, мы разработали соответствующий план оперативных мероприятий…»

Мероприятия эти оказались полностью в егоровском духе. Такой уж был человек Александр Кузьмич Егоров: во всякое, даже простенькое дело стремился внести неистребимую выдумку.

Началось все, когда до Октябрьской годовщины оставалось меньше недели. Впрочем, праздника не чувствовалось. Да и что за праздник, если Юденича еще не отогнали от Питера? К тому же англичане в поддержку белякам поставили свой монитор «Эребус». Бьют из пятнадцатидюймовых орудий, аж по всему городу сыплются стекла!

— Ох, и несладко нашим на позициях! — сокрушался дежурный по отделу, прислушиваясь к тяжелым, стонущим разрывам. — Долбят и долбят, паразиты.

Криночкин рассеянно согласился с дежурным. Какая уж сладость от снарядов монитора! Криночкину до зарезу требовалось зайти к Александру Кузьмичу, и думал он, признаться, совсем о другом.

Василий Криночкин был самым молодым сотрудником Особого отдела. Не по возрасту, понятно, по стажу чекистской работы. Взяли его из коммунистического отряда особого назначения вскоре после ликвидации мятежа на форту Красная Горка и пока что придерживали на второстепенных поручениях. Начальник, правда, сказал ему несколько обнадеживающих слов, но было это уже давно. «Привыкайте, Криночкин, присматривайтесь, — сказал тогда Александр Кузьмич. — И будьте наготове. Чекист, он вроде патрона, загнанного в патронник: если понадобится — обязан выстрелить».

Но сколько же времени можно ждать? Другие товарищи, такие же, между прочим, не какие-нибудь особенные, ездят на серьезные операции, отличаются, а он, Василий Криночкин, все на мелочах. От тихой жизни и патрон способен отсыреть, — разве начальник не понимает этого?

И все же Криночкин поступил разумно, не сунувшись к Александру Кузьмичу без спросу. До вечернего поезда оставалось всего минут десять, и тут Егоров сам выбежал из кабинета. Чем-то страшно озабоченный.

— Григорьева ко мне! Одна нога здесь, другая там! — приказал он дежурному и, увидев Криночкина, поспешно добавил: — Вы тоже понадобитесь, далеко попрошу не отлучаться!

— Мне сегодня ехать на Гороховую…

— Отменяется! — коротко отрубил начальник, снова скрывшись в своем кабинете.

Далее развернулись события, каких в Особом отделе еще не случалось.

Военмора Солоницина, а это он был засидевшимся у начальника посетителем, отвели в нижний этаж, в отдельную комнату с зарешеченным окном.

Изрядно задержался у начальника Федор Васильевич Григорьев, правая его рука. Никто, понятно, не знал, о чем они толковали, закрывшись вдвоем. Вероятно, о чем-то важном, потому что вид у Федора Васильевича, когда он вышел от Егорова, был озабоченный.

Вскоре на улице стемнело, и Криночкин вздумал покурить. Поручений ему опять не дали, поездку в Питер отменили, вот он и решил побыть на свежем воздухе, беседуя с часовым о всякой всячине. Часовой был его земляком.

И тут к воротам Особого отдела бесшумно подкатил черный, как вороново крыло, «мерседес-бенц». Это был единственный на весь Ораниенбаум легковой автомобиль, принадлежавший местному совдепу.

Знакомый шофер, разглядев в темноте Криночкина, поинтересовался, скоро ли собирается выйти товарищ Григорьев. Криночкин ответил, что ничего об этом не знает, но может пойти узнать. И, придавив каблуком окурок, направился к Федору Васильевичу.

То, что он увидел, войдя к Григорьеву, заставило его вздрогнуть от неожиданности. Перед зеркалом, внимательно себя разглядывая, стоял заместитель начальника, но какой — вот в чем вопрос! В щегольском френче добротного сукна, на плечах старорежимные погоны, грудь вся в орденах, а на голове молодцевато заломленная офицерская фуражка с золоченой кокардой.

— Ну, что скажешь, соответствую? — спросил Федор Васильевич, не обращая внимания на удивленный вид Криночкина. — Похож на ваше благородие?

— Автомобиль к вам прибыл, — уклончиво сказал Криночкин.

— Очень хорошо! — воскликнул Федор Васильевич и прищелкнул каблуками, отчего серебряные шпоры тоненько зазвенели. — Иногда неплохо прокатиться на автомобиле!

Накинув на плечи черную кавказскую бурку, какие любили носить свитские офицеры, Григорьев прошел мимо остолбеневшего Криночкина. Затем с улицы донесся шум отъезжающего «мерседес-бенца», и все стихло.

Вслед за тем наступила очередь самого Криночкина, так что долго удивляться ему не пришлось. Его и еще Сашу Васильева вызвал к себе Егоров.

Задание они получили в высшей степени деликатное, требующее немалого актерского таланта. Обоим Егоров приказал переодеться, как и Федору Васильевичу, чтобы в условленном месте встретить курьера белогвардейцев. При этом у курьера не должно было возникнуть ни малейшего подозрения.

Курьер прибыл в Ораниенбаум утром.

Прибыл он не как-нибудь крадучись, а в легковой машине штаба Петроградского округа, да еще с важным седоусым старикашкой, очень уж смахивающим на старорежимного генерала.

Информация военмора Солоницина таким образом подтверждалась полностью. Автомобиль с гостями остановился у дома, где квартировал командир воздушного дивизиона. Попив чайку и посекретничав с хозяином, старикашка укатил обратно в Питер, а курьер остался.

Криночкина и Саши Васильева в то утро не было в городе. Ночью они ушли к Федору Васильевичу, обосновавшемуся в заброшенной лесной сторожке в десяти верстах от Ораниенбаума. И хлопот у них хватило на весь день.

Совсем это не просто и нелегко — из крохотной избушки соорудить хоть какое-то подобие штаба. Пришлось раздобыть в соседнем именье поясной портрет бывшего государя императора Николая Романова, водрузив его на закопченную стенку. Понавесили погуще проводов, на стол поставили полевой телефон.

Самое трудное началось с наступлением темноты, когда отправились они встречать курьера. Ночь, к счастью, выдалась сухая, без дождя. Изредка из-за туч появлялась луна, скупо освещая мохнатые придорожные ели.

Ждали они недолго. Близко к полуночи из темноты показались две неясные фигуры. Впереди, они это сразу поняли, шагал военмор Солоницин.

— Стой! — грозно окликнул Саша Васильев и, как наставлял их Федор Васильевич, щелкнул затвором берданки. — Кто идет?

— Православные мы, истинно православные! — тихо произнес Солоницин.

Это был пароль, все было правильно. И тут началась комедия.

— Господи, неужто проклятущая совдепия позади? — не то всхлипнул, не то рассмеялся курьер, высунувшись из-за спины своего проводника. — Миленькие вы мои, до чего же я рад!

— Молчать! — цыкнул на него Саша Васильев, я Криночкин с тревогой почувствовал, что товарищ его закипает. — Оружие при себе имеете? Попрошу сдать!

Дальше они тронулись гуськом. Наган, взятый у курьера, Саша Васильев засунул под ремень. Замыкающим шел Криночкин.

В «штабе» комедия продолжалась полным ходом. От новенького ли мундира Федора Васильевича с золотыми погонами или от царского портрета, едва различимого при тусклом свете керосиновой лампы, но курьер и вовсе ошалел. Скинул шапку, принялся размашисто креститься, а потом вытащил из-за пазухи дольчатую английскую гранату.

— Вот, господин поручик, до последней минуты берег… Коли что, думал, себя взорву к чертовой матери и большевичков заодно. Теперь-то она мне не потребуется…

— Совершенно верно, — подтвердил Федор Васильевич, забирая у него гранату. — Теперь вам опасаться некого… Приступим, однако, к делу, если не возражаете?

Курьер вытащил карту-двухверстку.

— Здесь наши друзья изобразили дислокацию красных, самую последнюю, свеженькую… А вообще наиболее конфиденциальное мне приказано доложить лично…

— Лично, значит? — оживился Федор Васильевич. — Это хорошо, давайте докладывайте…

8

Как ни проста была ораниенбаумская комбинация, а она помогла чекистам ухватиться за ниточку, которой, недоставало в «Английской папке». И не за одну ниточку, а сразу за несколько. Еще неизвестны были масштабы заговора, еще оставались на свободе главные его организаторы, а ЧК уже вышла на верную дорогу.

Механик воздушного дивизиона Дмитрий Солоницин пришел к Егорову с важным сообщением.

Не большевик, а пока лишь сочувствующий, как он себя называл, Солоницин еще с весны начал догадываться, что командир дивизиона совсем не тот, за кого старается себя выдать. Точно два лица было у Бориса Павлиновича Берга: одно для начальства из Реввоенсовета флота, где считают его энергичным и одаренным специалистом, а другое — неведомо для кого, тайное, хитро замаскированное.

Сперва Солоницин собирался пойти со своими подозрениями в Особый отдел, но тут же и передумал. А вдруг чекисты ему не поверят? Скажут, что все это пустяки, что наговаривает он на преданного Советской власти командира? Нет, прежде надо было собрать побольше фактов.

Безвыходное положение создалось, когда приказали ему сопровождать курьера из Петрограда. Тут уж, поверят или не поверят, надо было подаваться в ЧК.

— Эх ты, Шерлок Холмс неумытый! — рассердился Егоров, выслушав исповедь механика. — Он, видите ли, надумал один во всем разобраться! А мы что, по-твоему, лаптем щи хлебаем?

Однако сердиться было поздно. И тогда Егоров, стремясь ускорить следствие, придумал свою комбинацию.

В лесном «штабе» развязка наступила быстро. Курьер сам себя обезоружил, устные свои сведения выложил — спектакль приближался к финалу.

— Сейчас прибудет авто, и вас повезут для доклада его высокопревосходительству, — объявил Федор Васильевич.

— Бог ты мой, какая высокая честь! — взвился курьер от радости. — Меня представят Юденичу? Неужели я заслужил?

— Заслужили, — сухо подтвердил Федор Васильевич.

Вслед за тем совдеповский «мерседес-бенц» доставил курьера в Ораниенбаум, к воротам Особого отдела.

О дальнейшем догадаться нетрудно. В первые минуты курьер обомлел и лишился дара речи, увидев вместо генерала Юденича довольно сердитого, мужчину в кожаной комиссарской куртке, затем впал в истерику и, взвизгивая, требовал немедленного расстрела — все равно он ни словечка не скажет, хоть режьте его на куски. Затем, как и следовало предполагать, довольно быстро обмяк и начал отвечать на вопросы, интересующие начальника Особого отдела.

Сам по себе молодой человек ничего не значил. Единственный сынок статского советника, недоучившийся студент, прапорщик военного времени, от мобилизации в Красную Армию уклонялся.

Гораздо важнее были показания курьера о пославших его лицах. Выходило, если принять их на веру, что в пользу белых работают весьма авторитетные военспецы из петроградских штабных учреждений.

Распорядившись о немедленном аресте командира воздушного дивизиона Берга, Александр Кузьмич поехал в Петроград, на Гороховую. Кустарничать было слишком опасно, все это пахло крупным контрреволюционным заговором.

Профессора к ораниенбаумскому делу подключили после того, как командир воздушного дивизиона написал первое свое собственноручное показание.

Показание это было неслыханным.

«Я — главный агент английской разведки в Петрограде, — утверждал Борис Берг. — Инструкции получал из разведывательной конторы в Стокгольме. Имею также постоянную связь с английским консулом в Гельсингфорсе, посылал к нему курьеров».

Ничто человеческое не было чуждо Профессору, и поначалу он откровенно обрадовался. Да и как было не радоваться, когда наконец-то разоблачен проклятый «СТ-25», доставивший ему столько беспокойства! Сам во всем сознается, решил прекратить игру.

Но радость оказалась недолгой, уступив место привычному сомнению. Что-то уж больно легко все получалось, не суют ли ему ловкую подмену…

— Послушай, Александр Кузьмич, — спросил он Егорова, — а в Москву ездил твой Берг?

— Когда?

— Ну, весной нынче, летом…

— Нет, не ездил, — подумав, сказал Егоров. — Некогда было ему разъезжать, дивизион на нем висел… У нас околачивался, сукин сын, в Ораниенбауме…

Еще сильнее засомневался Профессор, увидев Берга. Допрос вел Егоров, с обычной своей дотошностью уточнял все подробности, а он пристроился в сторонке, наблюдал молча.

Перед Егоровым, нервничая, сидел плотный, широкоплечий здоровяк. Черноволосый, с большими залысинами на лбу, лицо скуластое, монгольского типа, подбородок книзу заострен. Словом, на «СТ-25» нисколько не похожий.

— При каких обстоятельствах и где именно познакомились вы с капитаном Кроми? — быстро спросил Профессор по-английски.

Вопроса Берг не понял. Видно было, что лишь фамилия Кроми заставила его насторожиться.

— Простите… В Морском корпусе мы плохо занимались языками, и я не совсем уловил…

— Иначе говоря, — перешел Профессор на русский, — я хочу знать, кто и когда велел вам в случае ареста принимать все на себя?

— Никто мне не велел…

— Вы лжете, Берг, причем без какой-либо надежды на успех! Кроми вас завербовал, нам это известно, и чужую роль вы играете отнюдь не по своей доброй роле. Подумайте, какой вам смысл брать на свою голову лишнее?

Думал Берг четыре дня. И додумался. Признал, что работать на английскую разведку начал еще с капитаном Кроми, что знакомство у них завязалось в военные годы, в ресторане «Донон», а после провала английской миссии был передан в распоряжение нового резидента Интеллидженс сервис.

Фамилии его, к сожалению, не знает. Это худощавый высокий мужчина лет тридцати, до чрезвычайности осторожный, никому обычно не доверяющий. Зовут его по-разному: иногда Михаилом Иванычем, иногда просто Пантюшкой.

9

10 ноября, в понедельник, на Мальцевском рынке с утра началась облава на спекулянтов.

Смуглую эту девчонку в невзрачном осеннем пальтишке, с повязанным на голову дырявым шерстяным, платком никто бы, разумеется, не стал задерживать. Что в ней особенного: притулилась в углу, торгует игральными картами?

Увидев милиционеров, девчонка попыталась выбросить револьвер — вот что осложнило дело. Револьвер был маленький, изящный, похожий на игрушку. И коробочка патронов была к нему, двадцать штук.

Назвалась она Жоржеттой Кюрц. Лет ей всего шестнадцать, документов никаких, живет с отцом, преподавателем французского языка. Бедствуют они страшно, голодают, оттого и надумали продавать старые вещички.

Но карты эти никого не интересовали. Непонятно было, откуда револьвер. Разве не читала она обязательных распоряжений о сдаче оружия?

Жоржетта плакала и сквозь слезы твердила, что не виновата. В оправдание рассказала весьма наивную романтическую историю. Будто возвращалась однажды из кинематографа, а возле Владимирского собора догнал ее некий молодой красавец, спросив, как пройти на Боровую улицу. Будто понравились они друг другу с первого взгляда и стали встречаться ежедневно, пока не уехал ее возлюбленный из Петрограда. Уезжая, оставил на память револьвер, вот этот самый, просил сохранить до возвращения.

— А звать его как?

— Семой…

— Фамилия?

— Фамилии я не знаю, — пролепетала Жоржетта.

— Врешь ты все, мамзелька! — рассердился старший патруля. — Ладно, возиться нам с тобой некогда… Подумай как следует, а в участке советую говорить правду…

Пока Жоржетту вели на Моховую улицу, в шестнадцатый участок милиции, она, видимо, сообразила, что объяснение у нее никудышное, и взамен, горько рыдая, выложила новую версию.

Правильно, револьвер «бульдог» никто ей на хранение не передавал, и никакого Семы она не знает. Испугалась, вот и наврала. Револьвер она нашла. Гуляла в Летнем саду, любуясь осенними красками природы, и вдруг нашла. Лежал он под скамейкой, завернутый в тряпочку. Сперва она хотела сдать его в милицию, как положено, а после передумала: побоялась, как бы у папы не было неприятностей. Кроме того, если уж во всем сознаться, она решила, что «бульдог» ей самой нужен…

— Это для чего же? — полюбопытствовал следователь.

В ответ Жоржетта заплакала. С трудом удалось выяснить, что девчонка, оказывается, успела разочароваться в жизни. Давно хочет покончить с собой.

— С чего же ты разочаровалась, глупенькая? — сочувственно спросил милиционер, доставивший ее в участок. Да и сам следователь, пожилой дядька с красным бантом в петлице, какие носили бывшие красногвардейцы, поглядывал на нее с участливым вниманием.

Словом, проканителься свидетель еще немного, и отпустили бы Жоржетту к папочке. Выругали бы, конечно, велели бы выбросить из головы глупые мысли.

Свидетелем, по доброй охоте примчавшимся в милицейский участок, был старый токарь с «Айваза» Никифор Петрович Уксусов. Это он приметил, как выбросила револьвер Жоржетта. И еще кое-что приметил. Плохо, что его самого сцапали по ошибке. Придрались, черти драповые, что торгует зажигалками. Того не примут во внимание, что надо же как-то кормиться.

Жоржетта не встретилась с Никифором Петровичем в милиции. Следователя вызвали из комнаты, а она осталась с милиционером, заранее радуясь благополучному исходу неприятностей.

Минут через двадцать следователь вернулся в комнату, и сразу же все переменилось. Прежнего сочувствия на лице следователя не было.

— Доставишь гражданку на Гороховую, — приказал он милиционеру и стал укладывать в газету отобранные у нее вещи.

— За что? — крикнула Жоржетта. — Я ни в чем не виновата!

— Там разберутся, — не глядя на нее, сказал следователь.

Разбираться в этом происшествии выпало ближайшему помощнику Профессора Семену Иванову.

Биография Семена Иванова была похожа на биографии многих молодых чекистов, присланных на Гороховую партийными организациями. На эскадренном миноносце «Константин» довелось ему, обыкновенному машинисту, председательствовать в судовом матросском комитете, после этого дрался он в рядах красногвардейцев, устанавливая Советскую власть. С экспедиционным отрядом балтийцев побывал под Нарвой, где моряки преградили дорогу немцам, затем с полгода возглавлял Чрезвычайную комиссию в Шлиссельбургском уезде, пока не направили его в аппарат губернской ЧК.

Узнав, что привели какую-то мамзельку, задержанную на рынке с револьвером, Семен Иванов мысленно ругнулся. Бездельники все-таки засели в милиции! Где бы самим выяснить, что к чему, так нет же, всё норовят свои обязанности на других свалить!

Однако беседа с Никифором Петровичем заставила его по-другому взглянуть на рыночное происшествие. Уединившись в кабинете Профессора, он подробно расспрашивал старого токаря и даже попросил разложить на столе колоды примерно так же, как лежали они у девчонки.

Как и Никифору Петровичу, Жоржетта ему не понравилась. Вернее, как-то насторожила.

— Давайте знакомиться, — начал он, наскоро перечитывая коротенький милицейский протокол. — Значит, вы будете Жоржетта Кюрц? Рождения тысяча девятьсот третьего года? Француженка? Проживаете на Малой Московской, четыре?

Жоржетта молча кивала головой.

— Оружие нашли в Летнем саду под скамейкой? Ага, даже было завернуто в тряпочку? На рынке торговали картами?

И вдруг он вскинулся, глянул на нее в упор:

— А с Пантюшкой давно виделись?

Позднее он и сам не мог объяснить, почему вдруг спросил об этом. Вероятно, потому, что не выходила у него из головы «Английская папка».

Спросил просто так, на всякий, как говорится, случай, и сам не поверил нежданному эффекту. Губы девчонки дрогнули, и нечто смятенное, застигнутое врасплох мелькнуло на ее испуганном лице.

— Я не понимаю… Наверно, это недоразумение… Никакого Пантюшки я не знаю…

— Ну что же, недоразумения тоже бывают, — поспешно согласился он, стараясь выгадать время. — Тогда так, гражданочка, бери вот бумагу, садись за стол и пиши…

— Что писать?

— А все по порядку. Кто такая, на какие средства живешь, откуда раздобыла револьвер, в кого собиралась стрелять… И предупреждаю, баловаться у нас нельзя! Пиши одну правду, понятно?

Теперь можно было собраться с мыслями. Жоржетта писала, изредка на него поглядывая, а он сидел напротив, лихорадочно пытаясь сообразить, что все это должно означать. Сигналы девчонка кому-то подавала, это ясно, про револьвер врет, и теперь выясняется, что известна ей кличка англичанина. Ясно, известна, иначе бы не вздрогнула. Только вот откуда известна, каким образом и, главное, что у них общего? Неужели этот сверхосторожный тип допустил глупейший промах, связавшись с такой пигалицей? А что, если вдруг? Нет, слишком это маловероятно!

Оставив дверь кабинета приоткрытой, Семен Иванов побежал в комендантскую. Никогда еще он не нуждался так в рассудительном совете Профессора, а Профессора как нарочно не было. И дежурный комендант, заглянув в свой список, сказал, что вернется товарищ Отто не скоро.

Тогда он решил проверить смутную свою догадку. Вернулся в кабинет, мельком прочел исписанные девчонкой листки и сердито швырнул их в корзинку для мусора.

— За кого нас принимаешь? — спросил он, сокрушенно покачав лохматой головой. — Выходит, за дурачков, которые должны поверить нахальному вранью? Нет, барышня, не выйдет!

— Но я написала правду…

— Вранье это, брехня! И вообще, барышня, неужто. ты думаешь, что никто ничего не видит, не примечает? Ты вот сидишь с утра на рынке, выложила напоказ своих трефовых дамочек, мерзнешь, голодаешь, а Пантюшка, между прочим, и знать тебя не желает!

Удар пришелся в точку, вновь дрогнули ее губы.

— Соображать бы пора, не маленькая. Пантюшку в данный момент интересует другая женщина…

— Кто? Кто его интересует? — вырвалось вдруг у Жоржетты.

— Сама знаешь кто — Марья Ивановна!

— Но она же в командировке, в Москве?

— И он там с ней прохлаждается, — быстро нашелся Семен Иванов, чувствуя, что должен использовать удачу до конца. — Обманули тебя, дурочку, облапошили… Мерзни, мол, на рынке, а мы поедем в Москву любовь крутить…

— Это неправда, она же старая! — крикнула Жоржетта сквозь слезы. — Безобразная, некрасивая! Она старше его на двадцать лет!

— А это значения не имеет! — сказал он безжалостно. — Мало ли что некрасивая, зато помощница…

— Ах, помощница! — в голос разревелась Жоржетта. — Сволочь она, интриганка, вот что! Мерзкая, отвратительная баба! Я бы ее своими руками могла задушить…

Вволю наплакавшись, Жоржетта принялась рассказывать…

10

В первом часу ночи Семен Иванов прервал затянувшуюся беседу с Жоржеттой.

Каждая минута промедления казалась ему преступлением, и он поспешил на второй этаж.

Несмотря на поздний час, приемная Комарова была переполнена. Николай Павлович только вернулся с гатчинского участка фронта и не успел еще снять мокрую шинель.

— Ждать я не могу ни минуты, — шепнул Семен Иванов секретарю и совсем уж тихо прибавил: — «Английская папка»…

Выслушал его Комаров с обычным своим вниманием. Лишь в самом начале надавил кнопку звонка, пригласил к себе Павлуновского, уполномоченного ВЧК, а после уж не перебивал ни разу.

Семен Иванов в душе преклонялся перед своим Профессором, невольно копируя все его манеры, вплоть до привычки задумчиво почесывать за ухом. Революционер, приговоренный царскими сатрапами к смертной казни и сумевший к тому же бежать из тюрьмы, был в его глазах достойным примером для подражания.

Гораздо меньше знал Семен Иванов начальника Особого отдела. Слышал от товарищей, что из той же он когорты профессиональных революционеров, что коренной питерский металлист с Выборгской стороны, что бывал в тюрьмах и ссылках, нажил там чахотку, а в дни Октября находился в Военно-революционном комитете.

— Кюрц… Кюрц… — дважды повторил Николай Павлович и, близоруко щурясь, повернулся к Павлуновскому. — Тебе эта фамилия ничего не говорит?

— Что-то не припоминаю…

— А я, представь, где-то встречал… Вот что, проверим-ка, пожалуй, в делах Военконтроля. Не там ли случайно…

Николай Павлович крутанул ручку настольного телефона, связываясь с дежурным по отделу, а Семен Иванов продолжал рассказывать о своей беседе с Жоржеттой. Из всего, что наболтала эта девица, самым существенным считал он упоминание о полковнике. Не худо бы побыстрее выяснить, что это за фигура и в каком из штабов окопался. Зовут его Владимиром Эльмаровичем, а фамилию Жоржетта, к сожалению, не помнит. Явный, судя по всему, изменник.

— Вероятно, это начштаба Седьмой армии Владимир Эльмарович Люндеквист, — тихо сказал Николай Павлович и сморщился, как от зубной боли. — Точнее, бывший начштаба. По телеграмме Троцкого откомандирован недавно в Астрахань, в Одиннадцатую армию… На ту же самую, если не ошибаюсь, должность…

— Вот это номер! — вырвалось у Семена Иванова. — В Питере нашкодил, а теперь примется и в Астрахани?

— К чему же такая поспешность, товарищ Иванов! — мягко поправил его Николай Павлович. — Торопиться с обвинениями не следует. Прежде проверим, это наша с вами обязанность. Меня, признаться, гораздо больше занимает гостеприимный хозяин дома. Очень уж пестрая публика собирается под его крышей… А ты как считаешь, Иван Петрович?

Ответить Павлуновский не успел. В дверь председательского кабинета постучал дежурный по Особому отделу.

— Вот, разыскали! — объявил он, протягивая через стол тонкую синюю папку личного дела. — Хорош гусь, ничего не скажешь! Понять не могу, как мы его не взяли на заметку…

Папка Кюрца хранилась, оказывается, в архиве Военконтроля, в делах царской контрразведки.

Начинались материалы папки, как и положено, с двух стандартных фотографий агента. В фас и в профиль. Мужчина лет сорока с выпученными рачьими глазами и с остроконечными усами-пиками а ля Вильгельм. Кличка была странноватой — Китаец, а по паспортным данным — Илья Романович Кюрц, 1373 года рождения, незаконнорожденный сын князя Гейдройца. Личное дворянство, воспитывался в парижском лицее Генриха IV, куда принимали лишь сыновей достойных родителей.

Далее шли сведения деловые. Служба в контрразведке Юго-Западного фронта, поездки с секретными миссиями в Швейцарию, Францию, Грецию, Румынию. Прикрытием была корреспондентская карточка, но журналист весьма посредственный, третьеразрядный. Налицо, отмечало начальство, ярко выраженная склонность к авантюризму. Хвастлив, неискренен, любит деньги и живет обычно не по средствам.

Наиболее важное было упрятано в конце, на последних страницах дела. В Бухаресте завел подозрительные связи с немецкой агентурой. Удовлетворительных объяснений представить не смог. Был отозван в Россию, восемь месяцев содержался в Петроградском доме предварительного заключения. Двойная игpa осталась недоказанной, но доверия лишен. Закончилось все высылкой в Рыбинск под надзор полиции.

— Да, ситуация, видно, серьезнее, чем казалась. — Николай Павлович захлопнул папку, задумался. — Товарищ Иванов, а когда была задержана дочка этого прохвоста?

— Часов в девять утра.

— Скверно. Как бы не ускользнул, чутье у них собачье, у этих шустрых господ… Ну что же, будем поспешать, пока еще не поздно. Надо взять крепких оперативников, автомобили, будем действовать немедленно. Арестовать придется всех упомянутых этой барышней. Ничего, коли не виновны, извинимся и выпустим… В квартирах оставим засады с летучими ордерами… Товарищ Иванов, свяжитесь сейчас же с Особым отделом Седьмой армии, прикажите срочно выяснить, где теперь Люндеквист. Если выехал в Астрахань, нужно послать шифровку… Англичанина оставим за Профессором, пусть срочно проверит консерваторские связи. С Феликсом Здмундовичем я поговорю сам… Впрочем, навряд ли разыщут эту дамочку в Москве. Тертая, видать, конспираторша… Не из эсеровской ли братии, как ты думаешь, Иван Петрович?

11

Ночь выдалась напряженная, без сна и отдыха. В пятом часу утра, задолго до рассвета, на Гороховую привезли Илью Романовича Кюрца. Был он похож на служебные свои фотографии, разве что немного состарился и обрюзг. Топорщились рыжеватые усы-пики, выпученные рачьи глаза глядели непримиримо.

— Это беззаконие, уважаемые товарищи! Это произвол! — возмущенно тараторил он, мешая французскую речь с русской и не замечая этого. — Среди ночи человека вытаскивают из постели, везут в «чрезвычайку», но позвольте вас спросить — за что, за какие грехи? Я всего лишь куратор трудовой школы, преподаю детям французскую грамматику… И я вынужден протестовать! Вы слышите, я протестую самым решительным образом!

— Успокойтесь, господин Китаец, — спокойно возразил Николай Павлович. — Это нам следовало бы возмущаться и даже протестовать, но мы предпочитаем молчать. В вашем доме плетутся сети антисоветского заговора, вы в открытую занимаетесь шпионажем, и все равно мы воздержимся от протестов. Бесполезное это занятие. Давайте, как деловые люди, не будем терять времени понапрасну.

— О да, я несколько погорячился… Но почему вы решили переименовать меня в какого-то Китайца?

— И опять вы отвлекаетесь от делового разговора. Об этом нужно было спрашивать штабс-капитана Тхоржевского из известного вам учреждения Юго-Западного фронта… Помните этого господина?

— Пардон, я что-то не понимаю…

— А что тут непонятного, Илья Романович? У штабс-капитана, по-видимому, была небогатая фантазия, вот и окрестил вас Китайцем. И давайте не ворошить прошлое. Интересует меня совершенно конкретный вопрос: давно ли знакомы вы с полковником Люндеквистом?

— Впервые слышу о таком…

— Полноте, Илья Романович, нельзя же впадать в детство. Полковник свой человек в вашем доме, а вы говорите — впервые слышу. Этак, чего доброго, вы и с господином Дюксом не знакомы?

— Понятия не имею. Кто это такой?

— И Мисс не знаете?

— Побойтесь бога, товарищ комиссар! Человек я семейный, у меня взрослые дети…

Дождь за окнами хлестал, не унимаясь ни на минуту, в глазах Китайца светилось бычье упрямство, и видно было, что много потребуется нервов, прежде чем выжмешь из него хоть крупицу правды.

Николай Павлович был нездоров, хотя и не жаловался никогда и по привычке своей старательно избегал встреч с врачами. Разламывалась чугунно тяжелая голова, воздуха все время не хватало, и на лбу выступал холодный пот. Это у него начиналось каждую осень, мешая жить и работать, и тянулось до первых зимних заморозков, когда легче становится дышать.

Чертовски хотелось выругаться и зло прикрикнуть на этого болвана, вздумавшего отпираться вопреки фактам, но кричать он себе запретил еще в то весеннее утро, полгода назад, когда послали его работать на Гороховую. Кричать и ругаться любили жандармы, а он не жандарм. Надо, чтобы этот Илья Романович забеспокоился за свою шкуру.

— Ваше право отрицать все подряд, — сказал Николай Павлович. — В конце концов всякий ведет себя сообразно своим представлениям о. здравом смысле. Прошу, однако, не забывать, что компаньоны ваши значительно умнее. К примеру, Владимир Эльмарович Люндеквист. В итоге что же может получиться? Вы об этом подумали, Илья Романович?

Намек вроде бы достиг цели. Китаец заерзал на стуле.

— Не считайте, пожалуйста, Чрезвычайную Комиссию совсем уж безответственной организацией. Если мы решили арестовать вас и привезти сюда ночью, то, право же, с вполне достаточными основаниями. Мне вот, грешному, очень хотелось познакомиться с будущим товарищем министра внутренних дел…

— Это клевета! — подскочил на стуле Китаец. — Нельзя же из глупой обывательской болтовни делать столь серьезные выводы. Мало ли о чем говорят люди…

— Вот вы и расскажите, о чем они говорят? И какие люди?

Китаец задумался, потом перешел на трагический шепот:

— Прекрасно! Вас, значит, интересуют сплетни? Хорошо, я сам все напишу… Могу я изложить это на бумаге?

— Сделайте одолжение.

Уселся Китаец за низенький столик машинистки, обмакнул перо в чернила, подумал и начал писать. По-прежнему хлестал дождь, уныло барабаня по крыше. Николай Павлович медленно прохаживался из угла в угол, так ему было легче.

Писал Китаец размашистой и торопливой скорописью, обильно разбрызгивая чернила и явно выгадывая время. Свел все к невинным застольным беседам карточных партнеров. Собираются, дескать, у него старые знакомые, главным образом бывшие ученики, играют в преферанс. С полковником действительно знаком, хотя и не знал, что фамилия его Люндеквист. Обычное светское знакомство. Изредка, в свободное от служебных занятий время, полковник заезжал на чашку чая. Кто именно и когда изволил пошутить, будто из него, из Ильи Романовича Кюрца, получился бы неплохой товарищ министра, он припомнить не в силах. Просто не придавал этой шутке никакого значения.

— Почерк-то у вас анафемский, — усмехнулся Николай Павлович, прочитав исписанный красными чернилами листок. — Или вы нарочно так, чтобы ничего не было понятно? Должен, однако, заметить, что все вами написанное — сплошная неправда. Опасаюсь, как бы вас не обскакали более сообразительные компаньоны…

Усевшись за столик машинистки во второй раз, Китаец приписал, что знавал одного английского корреспондента, фамилия которого, кажется, Дюкс или что-то в этом роде. Знакомство у них было чисто профессиональное, решительно ни к чему не обязывающее. Иногда английский коллега забегал на огонек…

— Он что же, нелегал, этот ваш коллега?

— Не знаю!..

— А какой орган прессы представляет в Петрограде?

— Я как-то не спрашивал…

— Допустим. А почему же вы ни слова не написали про Марью Ивановну? Она тоже корреспондентка?

— Никакой Марьи Ивановны я не знаю.

— Бросьте прикидываться, Илья Романович! Неужели вам еще непонятно, что игру вы проиграли? Ваша дочь Жоржетта и то успела сообразить…

— О, мое бедное дитя! — запричитал Китаец. — Выходит, она в темнице ЧК? О, я так и думал! Несчастная малютка! Могу я ее видеть?

— Всему свой срок, — отрезал Николай Павлович. — Так когда же познакомились вы с Марьей Ивановной и какого характера было это знакомство?

И снова уселся Китаец за столик, снова выдавливал из себя осторожные полупризнания.

За окнами начало понемногу светать. Звенели утренние трамваи, с Невы донесся отрывистый пароходный гудок.

В половине восьмого позвонили из Седьмой армии. Полковник Люндеквист, как удалось выяснить, к месту новой службы еще не выезжал. Находится на излечении в лазарете по поводу простудного заболевания. Болезнь, судя по некоторым признакам, явно дипломатическая.

— Вам нечего добавить, Илья Романович? — спросил Николай Павлович. — Тогда прервем нашу милую беседу. И рекомендую вам поразмыслить на досуге.

Дождавшись, пока уведут Китайца, он собрался прилечь на узкую свою койку, поставленную за ширмой в углу кабинета. Но отдохнуть ему не дали.

Из госпиталя на Суворовском проспекте доставили Люндеквиста. Допрашивал его Профессор, а он пришел и сел в сторонке, наблюдая за поведением этого рослого и по-барски самоуверенного полковника.

Хватило Люндеквиста ненадолго. Начал он с преувеличенно бурного негодования, требуя немедленно связать его по телефону с Реввоенсоветом республики, где его знают и высоко ценят как честного военного специалиста, но быстро сдал позиции, сообразив, что запирательство бесполезно. Низко склонил стриженную под ежик голову, замолк, притих, удрученный провалом.

— Я знал, что кончится это расстрелом! Я с самого начала предчувствовал…

12

Заговор был опасным. Принимая во внимание обстановку, самым, пожалуй, опасным из всех, с какими имели дело петроградские чекисты.

Все было рассчитано и довольно точно спланировано. Опоздай ЧК с ответными ударами, и Юденич получил бы активную поддержку своей агентуры, окопавшейся в Петрограде. За спиной защитников города должен был вспыхнуть мятеж.

Главную силу «Белого меча» составляли, понятно, вооруженные отряды заговорщиков. Это им, каждому на заранее определенном участке, предстояло дезорганизовать внутреннюю оборону путем захвата важных ключевых позиций.

Одновременно велась и политическая подготовка свержения власти Советов. Еще в октябре, в первые дни наступления белогвардейцев, заговорщики получили приказ сформировать правительство из «патриотически настроенных элементов».

По-разному вели себя заговорщики на следствии.

Полковник Люндеквист старательно открещивался от политики. Человек он, дескать, военный, занят был исключительно разработкой плана операции, а все остальное его не касается.

Китаец, хотя и обещал помочь следствию, старательно изображал из себя мелкого платного агента, выполнявшего отдельные поручения своих хозяев.

Любопытны были подпольные «министры».

На Гороховую их привозили одного за другим, еще тепленьких, заспанных, не понимающих, что заговор раскрыт. И каждый допрос непременно заканчивался покаянным заявлением об отставке.

— Поверьте, я отказывался и вообще выражал сомнение в своей пригодности! — чуть не плача, говорил «министр финансов» Сергей Федорович Вебер. — У меня подагра, видите, я не могу пошевелить пальцами…

— Считайте мое согласие необдуманным, легкомысленным поступком, — просил «министр просвещения» Александр Александрович Воронов.

— Меня чуть ли не обманом вовлекли в эту аферу! — истерически кричал «министр транспорта» Николай Леопольдович Альбрехт.

Профессора Технологического института Александра Николаевича Быкова, крупного деятеля кадетской партии, допрашивал сам Комаров. Этот, правда, держался степенно, как и полагается будущему премьер-министру.

— Я еще могу как-то понять ваше согласие на премьерское кресло, хотя и не одобряю методов формирования нелегального правительства, — задумчиво сказал Николай Павлович. — Но объясните мне, пожалуйста, что за возня была у вас с пироксилином?

— Никакой возни не было…

— А о чем же говорили вы с Кюрцем? Помните, когда дали согласие быть премьер-министром?

— Разные обсуждались темы…

— Нет, меня интересует именно разговор о взрывчатке. О чем вас просил Кюрц?

— Ну… чтобы мы изготовили пироксилин в институтской лаборатории…

— Для какой цели?

— Право, не помню…

— Позвольте, но ведь это взрывчатка! Не мыло хозяйственное и не порошок против клопов. Разве можно запамятовать?

— Представьте, запамятовал…

Китайца так и не успели отправить, в тюрьму. Сидел он в комендантской, усердно дополнял свои показания, дожидаясь вызовов на очные ставки.

— Как же, как же, был разговорчик! — подтвердил он не без удовольствия. — Профессор Быков высказался в том смысле, что не худо бы взорвать железнодорожный мост у станции Званка. Мост этот считается стратегическим…

— Стало быть, не вы просили профессора изготовить пироксилин, а он сам выдвинул идею взрыва моста?

— Именно, именно, так и было… Не надо смотреть на меня сердитыми глазами, господин профессор… Се ля ви, как говорят французы… Такова жизнь!..

— Убей меня бог, но я действительно отказываюсь постичь вашу логику, — вздохнул Николай Павлович, когда Китайца увели. — Вы соглашаетесь стать премьер-министром, следовательно, отдаете себе отчет, в том, где, когда, в каких конкретных исторических условиях должно работать ваше будущее правительство. В голодном, холодном, сыпнотифозном Петрограде, среди чудовищной разрухи, нищеты, среди неслыханных народных бедствий… И вы же готовите диверсию на железной дороге… Позвольте вас спросить, как же это совмещается в одном лице?

Быков молчал. Да и что, собственно, мог он сказать, если все его «правительство» оказалось на поверку трусливым сбродом?

Надо было выявить и быстро обезвредить вооруженных участников заговора.

На границе с Финляндией удалось задержать бывшего поручика Виктора Яковлевича Петрова, командира роты одной из дивизий карельского участка фронта. Это его рота, насчитывавшая сто шестьдесят штыков, должна была подняться по тревоге и поступить в распоряжение руководителей заговора.

Отбирали в роту заговорщиков надежных людей — бывших жандармов, полицейских, гостинодворских приказчиков — и заранее, чтобы не возбуждать подозрений у военкома, сочиняли каждому вполне «пролетарскую» биографию. В результате удалось незаметно сколотить шайку готовых на все головорезов.

Роте Петрова было приказано захватить здание ЧК на Гороховой. «Ваша задача нанести ошеломляюще внезапный удар, а чекисты сами разбегутся», — инструктировал Люндеквист.

— Стало быть, вот это самое здание вы и собирались захватить? — усмехнулся Николай Павлович. — А нам всем положено было разбегаться?

— Выходит так, — уныло согласился Петров.

Часть своих сил, примерно с полсотни наиболее надежных головорезов, Петров должен был направить на штурм линкора «Севастополь». План этой ночной операции был отчаянным, пиратским. Подойти ночью к линкору, пользуясь маленьким портовым буксирчиком, взять корабль на абордаж и водрузить на нем андреевский флаг. Коммунистов и комиссаров, конечно, в Неву, в завязанных наглухо мешках, а из двенадцатидюймовых орудий «Севастополя» — огонь по городу.

— Цели вам указали?

— Нет, огонь надо было открывать беспокоящий…

— Что это значит?

— Вызвать, одним словом, панику…

13

Следствие набирало силы.

Но еще скрывался где-то сверхосторожный английский резидент, еще не удалось схватить таинственную Мисс, и даже неизвестно было, кто же действует под этой кличкой.

Помогла засада, оставленная на Малой Московской улице в квартире Ильи Романовича Кюрца.

Рано утром в дверь этой квартиры постучалась неизвестная женщина. Стукнула три раза с довольно длинными паузами и, увидев в квартире посторонних, кинулась бежать, но была задержана.

— Везите ее сюда! — распорядился Николай Павлович.

Через полчаса на Гороховой разыгралась сцена, почти в точности повторившая поведение Бориса Берга, «главного агента английской разведки в Петрограде».

— Я — Марья Ивановна, которую вы разыскиваете по всему городу! — объявила женщина. — Ни о чем меня не спрашивайте, отказываюсь отвечать на все ваши вопросы…

И действительно, сколько с ней ни бились, она молчала. Тонкие бледные губы были сердито поджаты, в глазах светилась фанатическая решимость упорствовать до конца. Одета была эта женщина во все черное, ростом невысока, круглолица, светловолоса, и вообще больше смахивала на религиозную кликушу, чем на руководительницу заговора, перед которой трепетали мужчины.

Неизвестно, чем бы все это кончилось. Николай Павлович был твердо убежден, что перед ним вовсе не Мисс, и скорее всего отправил бы ее в тюрьму «впредь до выяснения личности», если бы не заглянул к нему Профессор.

— Батюшки светы, да никак госпожа Орлова! — удивленно воскликнул Профессор, заметив женщину в черном. — Вот уж не думал, что встретимся мы в ЧК.

Бывают же в людских судьбах странные совпадения!

За много лет до этого хмурого ноябрьского утра в камере смертников ревельской военной тюрьмы происходило довольно занятное и довольно тягостное свидание. К Эдуарду Отто, опасному государственному преступнику, с минуты на минуту ожидавшему казни, пожаловала молодая элегантно одетая дама. Смущаясь и краснея, назвала себя Анастасией Петровной, супругой прокурора Орлова, который вел его процесс и настойчиво добивался смертной казни через повешение. Еще более смутившись, начала объяснять, что пришла просить осужденного примириться с всевышним и не отказаться от облегчающего душу святого причастия. Муж ее обещал помолиться за преступника, хотя по служебному своему положению обязан карать врагов престола и отечества. И она умоляет его о смирении, это ее христианский долг.

Тяжкий был разговор, утомительный и бесплодный, потому, наверно, и запомнился на долгие годы. Дама рыдала, становилась перед ним на колени, совала какую-то ладанку, а он, признаться, не мог дождаться, когда же наконец она уйдет. Как раз в ту ночь должен он был бежать и дорожил каждой минутой.

И вот — новая неожиданная встреча. Изрядно потускнела и изменилась госпожа Орлова за эти годы, а глаза такие же, как тогда, и светится в них что-то фанатичное, жертвенное.

— Я не знаю вас, — сказала она, мельком посмотрев на Профессора.

— Помилуйте, Анастасия Петровна, как же не знаете! А ревельскую тюрьму забыли? Ведь это мою душу собирались вы спасти, я-то вас прекрасно помню…

— Вы? — отшатнулась она в страхе. — Вы живы, вы здесь, в этом храме сатаны? Господи, неужели и ты за большевиков?

— О позиции господа бога мы говорить не будем, — серьезно сказал Профессор. — Думаю, что должен он стоять за народ, если существует. А вы, Анастасия Петровна, против народа, заодно с его смертельными врагами… Иначе зачем бы понадобился вам этот дешевый фарс?

— О господи, спаси нас и помилуй!

— Но вы заблуждаетесь, Анастасия Петровна, думая, что уловками своими помешаете правосудию… Жестоко заблуждаетесь! Все равно мы разыщем Марью Ивановну… Вот вернется она в Петроград, и пригласим на беседу…

Склонив голову, Орлова долго молчала.

— Видно, вы правы, — сказала, тяжело вздохнув. — От судьбы никуда не денешься… Приедет Марья Ивановна завтра, так было у нас условлено… И зовут ее не Марьей Ивановной…

14

Звали ее Надеждой Владимировной.

Китаец заблуждался, считая ее неумной интриганкой, способной лишь на запугивание и шантаж. Ревновал, вероятно, не мог никак простить руководящей роли в заговоре.

Этим и объяснила она нелестные его отзывы о своей персоне.

«Напыщенный, самодовольный болван», — презрительно фыркнула, когда зашел разговор об Илье Романовиче Кюрце. И других нисколько не щадила, наделяя уничтожающими характеристиками. Владимира Эльмаровича Люндеквиста назвала тупым солдафоном, Жоржетту Кюрц— безмозглой идиоткой, а Бориса Павлиновича Берга — игрушечным Наполеончиком из Ораниенбаума.

Надежда Владимировна была достаточно умна и сообразительна, чтобы сразу оценить обстановку. Раз уже добралась до нее ЧК, значит дело проиграно и запирательство становится бессмысленным.

Не стала упорствовать, не изображала из себя невинной жертвы, по ошибке угодившей на Гороховую. Едва ее арестовали на Николаевском вокзале и привезли в кабинет Николая Павловича, тотчас во всем призналась.

Да, Марья Ивановна — это ее конспиративная кличка. И шифрованное донесение Юденичу отправляла она, подписавшись условленным заранее псевдонимом Мисс. Кроме того, перехваченного чекистами, донесения были, разумеется, и другие. Сколько всего, она не помнит.

К военным вопросам она касательства не имела, а формирование правительства было поручено ей, это правда. Завершить всю работу не удалось, но главные портфели были распределены.

И вообще, если нет возражений, она предпочла бы на все вопросы следствия отвечать в письменном виде. За письменным столом ей легче сосредоточиться.

Следствие не выясняло, была ли Надежда Владимировна Вольфсон знакома с эсеркой Фанни Каплан, стрелявшей отравленными пулями во Владимира Ильича Ленина. Возможно, и не знали они друг друга, длительное время подвизаясь в рядах одной партии, но схожего в биографиях этих бывших «революционерок», ставших оголтелыми врагами революции, было много.

Схожего и вместе с тем несхожего. Так или иначе Надежда Владимировна шла гораздо дальше Каплан. От террора не отказывалась, но считала его достаточно устаревшим оружием. Главную ставку делала на иные средства борьбы. Что террор с комариными его укусами! Ей нужно было организовать вооруженное выступление против большевиков, свалить их любой ценой, пойдя на сговор хоть с самим дьяволом — о меньшем она не хотела и думать.

— Расскажите, когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с Полем Дюксом. Перечислите места, где он бывает. Когда вы виделись в последний раз?

— Обождите, я все вам сообщу без утайки, — уверяла она следователя. — Верьте в мое безусловное раскаяние, я жажду как можно лучше помочь следствию…

И действительно сообщила многое, изо всех сил стараясь завоевать доверие. Собственноручные ее показания, обдуманные, хладнокровные, написанные без помарок ровным, уверенным почерком, составили целый том следственного дела.

По ним можно представить, как формировался этот крупнейший заговор контрреволюционного подполья и как были расставлены силы в ожидании сигнала к началу операции «Белый меч». Подробнейшим образом описываются в них маршруты курьеров, техника шифровки и даже запасные, ни разу не использованные каналы связи. Например, через Ладожское озеро, где был оборудован на берегу специальный тайник.

Надежда Владимировна никого не щадила.

— Вы лжете! — жестко обрывала она своих сообщников на очных ставках. — Вы до сих пор не разоружились перед Советской властью.

Изворотливого Китайца она ловко приперла к стенке, заставив сообщить еще неизвестные имена его осведомителей. Люндеквист после недолгого запирательства вынужден был рассказать, как некстати оказалось его назначение в Астрахань и как лег он в лазарет, придумав себе болезнь.

Были, однако, и исключения из правила, когда откровенность внезапно изменяла Надежде Владимировне и она принималась всячески петлять, норовя сбить следователя с толку.

Главным таким исключением был «СТ-25».

Надежда Владимировна не отрицала знакомства с ним. Смешно было бы отрицать, если чекистам многое известно. Да, он пришел к ней почти сразу после своего нелегального появления в Петрограде. Пришел по рекомендации ее племянника гардемарина Веселкина, с которым познакомился в Мурманске. Назвался Павлом Павловичем Саввантовым, выдавал себя за больного, а позднее отлеживался у нее на квартире, лечил обмороженные ноги. Она догадалась, что это иностранец, и вскоре они объяснились. Сперва он говорил, что работает корреспондентом одной из социалистических газет Англии, собирая журналистскую информацию о русских делах, а затем признался, что имеет специальные задания английской разведывательной службы. В Москву они ездили вместе, этого она отрицать не станет. Переговоры с «Национальным центром» вел Поль Дюкс, а она лишь присутствовала как его заместительница.

— Где сейчас Поль Дюкс?

— Не знаю…

— Вы же обещали говорить правду!

— Я действительно не знаю, где он… Вероятно, его нет в Петрограде…

— Куда он уехал?

— Не знаю…

Другим исключением был старший ее сын Виль де Валли, работавший в политотделе Седьмой армии. Настоящая его фамилия была Ерофеев, а на французский дворянский лад он переименовал себя по собственной прихоти, найдя, что Виль де Валли звучит гораздо красивее, чем Ерофеев.

Впрочем, это не имело значения. Важно было другое: наконец-то стало понятно, каким образом обзавелся «СТ-25» политотдельским удостоверением на имя Александра Банкау. К тому же и в шпионских донесениях Китайца, найденных при обыске, содержалась секретная информация о положении в Седьмой армии, источник которой не вызывал теперь никаких сомнений.

Виль де Валли был арестован следом за матерью.

— Уверяю вас, он решительно ни в чем не виноват! — заявила Надежда Владимировна. — О моей работе в организации мой сын даже не подозревал… И вообще, несмотря на свой возраст и служебное положение, он все еще остается порядочным шалопаем… Любитель ходить по гостям, поухаживать за девицами… Вечно возвращался домой слишком поздно, и из-за этого у нас происходили неприятные объяснения…

— Позвольте, ведь сын ваш жил вместе с вами, на одной квартире! Разве не видел он, что у вас днюет и ночует подозрительный иностранец?

Вопрос был резонный, и Надежда Владимировна сообразила, что невозможно, пожалуй, выдавать сына-политотдельца за беззаботного шалопая, не замечавшего, что творится у него под носом. Нужно было как-то выкручиваться.

— Хорошо, я скажу всю правду, — согласилась она, немного поразмыслив. — Разрешите только отложить этот разговор на завтра… Боже мой, вы и представить не можете, как тяжело материнскому сердцу!

Профессор согласился подождать. На следующий день Надежда Владимировна разыграла в его кабинете одну из самых душераздирающих сцен, драматически изобразив непримиримый конфликт между матерью и сыном. И Профессору, сказать по совести, понадобилось все его хладнокровие, чтобы выдержать до конца, не рассмеяться и не возмутиться.

Надежда Владимировна не знала, конечно, что карты ее раскрыты. Рано утром Профессору позвонили из тюрьмы, где содержались заключенные по этому делу. Перехвачена была записка Виль де Валли, которую он тайно направлял матери. «Когда ты вступила в организацию, я не знаю, — писал сын, подсказывая матери, что и как говорить на допросе. — Зимой я заметил, что несколько раз приходил какой-то таинственный мужчина. Сначала ты мне сказала, что это больной, потом — что это английский писатель, собирающий материалы для книги. Лишь спустя некоторое время ты призналась, что это разведчик. Я протестовал, но ты сказала, что покончишь самоубийством, если я его выдам. По этому поводу у нас были частые стычки, и я стал избегать дома. Сам я никакого участия в организации не принимал».

Такой была эта записка, не оставляющая сомнений в причастности Виль де Валли к заговору. Профессор велел снять с нее копию, а оригинал передать по назначению.

И вот Надежда Владимировна сидит перед ним, изображая убитую горем мать. Заранее обдуманы каждый жест и каждое слово, на глазах блестят слезы.

— Вряд ли поверите, но сегодня ночью я не сомкнула глаз, — произносит она трагическим шепотом. — Положение мое было ужасно… Насколько мой муж ничего не видел и не замечал, всецело поглощенный своими научными занятиями, настолько у старшего сына оказался какой-то обостренный нюх. Он очень честен, мой мальчик… И кончилось это тем, что однажды он в категорической форме потребовал, чтобы я объяснила, кто же к нам ходит… Поколебавшись, я сказала, что это английский корреспондент, вынужденный по воле обстоятельств скрываться от ЧК… Сын был, понятно, возмущен. Кричал на весь дом, что не потерпит эту сволочь, что я должна немедленно с ним порвать и не впускать больше в квартиру. Потом сын уехал в Новгород, где тогда размещался штаб Седьмой армии, а из Новгорода в Царское Село… Когда он вернулся, разговор этот автоматически возобновился… Я была просто в отчаянье, понимая, что, как верный коммунист, он непременно решится на крайнее средство… Я металась по квартире, не зная, что предпринять…

— Почему же не знали, Надежда Владимировна? — впервые поднял голову Профессор, глянув ей прямо в глаза. — Дальше следует говорить, что вы угрожали сыну самоубийством и из любви к вам он согласился молчать… Шпаргалку-то разве забыли?

— Какую шпаргалку? — обомлела Надежда Владимировна. — Я вас не понимаю…

— Шпаргалку вашего сына. Этого верного, как вы утверждаете, коммуниста, который, кстати, снабжал английского разведчика фальшивыми политотдельскими документами. Хотите, напомню? — Профессор выдвинул ящик стола, собираясь достать копию записки. — Да у вас у самой отличная память…

Впервые за все эти дни Надежда Владимировна растерялась. Искаженное злобой, бледное, с потухшими глазами, лицо ее было страшно.

Из всех живущих на земле людей только двое были по-настоящему дороги этой женщине, только за них она отчаянно боролась — за сына и за любовника. И оба теперь были для нее потеряны навсегда.

— Давайте, Надежда Владимировна, кончать эту комедию. Собираетесь вы говорить правду или нет? Меня прежде всего интересует, где сейчас Поль Дюкс.

Что-то в ней надломилось, в этой властной и беспощадной Мисс.

— Не ищите его, не теряйте времени даром, — глухо сказала она, глядя на Профессора пронзительными ненавидящими глазами. — Его в Петрограде нет… Его нет и в России… Он уехал… Он бросил меня, он… он постыдно удрал…

И впервые дала волю душившим ее слезам.

15

Такова в самом кратком изложении хроника этого заговора.

Смертельная угроза, совсем еще недавно нависшая над Петроградом, была ликвидирована героическими усилиями Красной Армии. 21 октября в шесть часов утра наши части перешли в контрнаступление, выбили врага из Павловска, из Царского Села, и с того дня не выпускали больше инициативу из своих рук.

Во второй половине ноября, после падения Ямбурга, крах армии Юденича стал очевидным для всех фактом.

«Произошло нечто фатальное. Само провидение, кажется, за большевиков», — писал в эти дни в своем дневнике «министр» марионеточного Северо-западного правительства Маргулиес.

Между тем ничего фатального не было, и совсем не провидение способствовало успеху Красной Армии. Отлично вооруженная и казавшаяся непобедимой армия Юденича была разбита, потому что несла на своих штыках возврат к прежним помещичье-капиталистическим порядкам, потому что была армией контрреволюции.

Агония этой армии продолжалась еще несколько месяцев в болотах Эстонии. Не обошлось, как обычно в подобных случаях, и без пошлых фарсов.

Обманутые солдаты армии мерзли в дощатых лагерях, сколоченных для них эстонским правительством, а свежеиспеченные генералы тем временем затеяли междоусобную драчку за присланное из колчаковских фондов золото.

23 ноября 1919 года в «Петроградской правде» было опубликовано сообщение Комитета обороны Петрограда о ликвидации нового белогвардейского заговора.

«В дни юденического наступления, — писала «Петроградская правда» в передовой статье «Непобедимое», — мировая буржуазия ставила свою решительную ставку. Заговор ее был блестяще подготовлен. И все же контрреволюция потерпела позорнейшее поражение, ибо тщетны все попытки победить непобедимое».

Бессонная работа чекистов принесла свои добрые плоды. Выявлены были все разветвления этого крупного заговора, а истинные его заправилы и вожаки тщательно отделены от второстепенных участников, не успевших принести значительного вреда. Кстати, огромное большинство заговорщиков отделалось лишь высылкой в трудовой лагерь до конца гражданской войны — наиболее часто применяемой в ту пору мерой наказания.

Немалых усилий Профессора и других оперативных работников потребовало выявление агента англичан, проникшего на Гороховую, в аппарат Чрезвычайной Комиссии.

Подлым оборотнем, как удалось установить, был некий Александр Гаврющенко, в прошлом сотрудник военно-морской разведки. Обманом проникнув в ЧК, выдавая себя за честного коммуниста, он оказывал платные услуги Полю Дюксу. По приговору коллегии ЧК предатель был расстрелян.

Грозная ЧК, карающий меч революции, нагоняла страх на врагов Советской власти. Однако меч этот не разил, не должен был разить безвинных.

У Китайца, кроме Жоржетты, была еще и десятилетняя дочка Нэлли. Илья Романович получил заслуженное наказание, осужденный коллегией ЧК на десять лет тюремного заключения. Отправили в трудовой лагерь и Жоржетту, знавшую о преступной деятельности отца.

В опустевшей квартире на Малой Московской, где собирались заговорщики, осталась одна маленькая Нэлли. Судьба ее, понятно, не могла не беспокоить чекистов.

Нельзя читать без волнения документ, посвященный этой девочке, который сохранился в многотомном деле с его бесчисленными протоколами, стенограммами, справками, ордерами на арест, с собственноручными показаниями обвиняемых и с запоздалыми покаянными слезницами.

Подписан документ начальником Особого отдела. Это официальная просьба Петроградской ЧК, направленная в губернский отдел социального обеспечения. В нем кратко излагается суть вопроса, после чего сказано, что «Петрочека просит поместить Нэлли Кюрц в один из лучших петроградских интернатов для безнадзорных детей и дать ей возможность учиться, к чему обнаружатся способности».

В заключение следует, пожалуй, сказать несколько слов о сэре Поле Дюксе и дальнейшей его карьере.

Шпионы обычно до пенсии не доживают.

Этот, представьте, дожил. Ценой обмана, предательства и бессовестного умения выдавать белое за черное. Наивно, разумеется, искать хоть какое-то подобие правды в его «Исповеди агента, СТ-25"». Побег из Петрограда изображен в этой книге едва ли не в виде героического поступка и большой жертвы со стороны автора. Его, Поля Дюкса, видите ли, мучают воспоминания об оставшихся в Петрограде сообщниках, уезжать он не хотел, но заботливые начальники, беспокоясь о его безопасности, приказали уехать и тут уж ничего нельзя было поделать, пришлось все бросить и срочно возвратиться в Англию.

Трусов и предателей в разведывательных службах принято уничтожать.

Поля Дюкса не уничтожили, даже наградили орденом Британской империи, определив в герои. Невольно напрашивается вопрос — почему?

Ответ прост. Потому что гораздо выгоднее было иметь под руками «очевидца», способного без устали рассказывать англичанам про большевистские «ужасы». Что-что, а сочинять эти «ужасы» Поль Дюкс был великий мастер.

Трудно отказать себе в удовольствии привести образчик его «сочинений», не меняя в нем ни единого слова.

Итак, вот оно, свидетельство «очевидца», бежавшего из Петрограда осенью 1919 года:

«В июле, вследствие попытки к забастовке рабочих Путиловского, Ижорского и других заводов, несколько сотен рабочих было арестовано ЧК, а шестьдесят человек расстреляно. Вдова одного из расстрелянных обошла все тюрьмы, чтобы найти своего мужа. В Василеостровской тюрьме ей удалось набрести на его след через несколько часов после расстрела. Она обратилась к комиссару тюрьмы с просьбой отдать ей тело мужа, чтобы похоронить его, на что комиссар, предварительно справившись в своем блокноте, ответил, что она опоздала и что труп ее мужа уже в Зоологическом саду. Вдова поспешила туда в сопровождении своей подруги, но в показанных там трупах мужа своего не опознала. Тогда ее повели к клеткам со львами, которым только что принесли два трупа на съедение. В одном из них она узнала своего мужа. Труп был наполовину растерзан. Вдова не вынесла этого зрелища и сошла с ума. После нее осталось пятеро детей».

Не правда ли, загнуто лихо?

Ну разве можно было не наградить орденом Британской империи такого вот «очевидца»? Тем более в конце 1919 года, когда скрежещущие зубами английские консерваторы подсчитывали убытки от провалившейся интервенции в России.

Вот так и вышло, что шпион дожил до пенсии, прослыв у себя на родине за незаменимого «специалиста» по русским делам.

Николай Бахтюков

ПОДВИГ НИКОЛАЯ МИШИНА

…В здании на Литейном проспекте, где находится управление Комитета государственной безопасности при Совете Министров СССР по Ленинградской области, есть просторное и светлое помещение без номера на дверях. В нем никто не работает, здесь не звонят телефоны, не услышишь обычных служебных разговоров. А когда люди заходят сюда, то обычно говорят вполголоса. Это — комната боевой славы.

Здесь, в торжественной и строгой тишине, покоится Памятная книга. «Никто не забыт…» — читаем мы на ее обложке. Она, как и все книги в мире, нема. Но так и кажется, что в ней все звучит — каждая страница, каждая запись. Ибо речь в этой книге идет о чекистах, отдавших свои жизни в схватке с врагами Родины. Они погибли в открытом бою и во вражеских застенках.

Им, этим мужественным людям (а в Памятной книге более 200 имен), посвятил свои стихи известный советский поэт, в прошлом чекист — Александр Прокофьев:

Путь небывалый, кремнистый

Отдан дням грозовым.

Вечная память чекистам!

Их подвиг — пример живым.

Читая список, можно увидеть немало знакомых фамилий. Об этих людях написаны книги, их подвиги запечатлены в кино. А вот имя Николая Микулина нам мало о чем говорит. Между тем на мемориальной доске, установленной в том же здании, только тремя этажами ниже, можно снова увидеть знакомое имя, знакомую фамилию — Николай Микулин. Здесь он назван вторым — сразу после Урицкого, председателя Петроградской ЧК, сраженного вражеской пулей.

И еще. Если вам доведется побывать на Витебском вокзале, то вы не сможете не обратить внимания на мемориальную доску, увековечившую память девяти сотрудников ЧК и ГПУ бывшей Северо-Западной дороги, расстрелянных белогвардейцами, погибших в схватках с бандитами. Этот список возглавляет тот же Николай Микулин.

Так кто же он такой, Николай Микулин? Чем и когда обессмертил свое имя?

У раскрытого окна стоит молодой человек. Ему всего двадцать два, но выглядит он гораздо старше. Глаза у него глубоко запавшие, на лице следы бессонницы. С удовольствием он вдыхает прохладный осенний воздух, смотрит на хмурое небо, низко нависшее над крышами домов. Затем переводит взгляд на давно не крашенный забор, густо заклеенный плакатами. На самом большом и ярком — красноармеец с винтовкой. Красноармеец спрашивает в упор: «Что ты сделал для разгрома Юденича?»

— Да, не худо бы свернуть ему шею! — говорит молодой человек мечтательно. — Ко второй годовщине революции, славно бы получилось…

— О ком это ты? — подает голос другой, по виду лет сорока.

— Да о ком же еще, о Юдениче…

— Ты ему шею мечтаешь свернуть, а он на Питер целится. Заметил, кстати, как у нас в Гатчине чисто стало?

— Заметил. Что ж из того?

— Да ничего. Просто господа домовладельцы готовятся встречать своих освободителей…

— Вот гады! — взорвался молодой человек. — К стенке их, сволочей!

— Нет, Николай, стенкой вопроса не решишь. На фронтах надо побеждать. Тогда небось и домовладельцы притихнут…

Николай помолчал, потом с хрустом потянулся: — Эх, на Ящеру бы махнуть! Порыбачить денек, искупаться.

Товарищ его удивился:

— Купаться? В такую-то холодину? Хотя что же… В твои годы и я бы, наверно, полез…

— Искупаешься тут, как же! Выспаться и то не дают…

— Что ж ты, Коля, думал? В Чека тебя спать взяли? Вот покончим с беляками, тогда и отоспимся.

— Нет, тогда я учиться пойду. Опять будет некогда….

В дверь постучали. Вошел скуластый мотоциклист в кожаной куртке.

— Товарищу Микулину вызов из Петрограда… Николай взял протянутый ему конверт. Его срочно

вызывали на Гороховую.

В подъезде серого дома на Гороховой улице часовой внимательно проверил документы.

— Оружие при себе?

— Именное! — тряхнул головой Микулин. — За Красную Горку.

— Проходи!

В небольшой комнате, выходившей окном во двор, его уже ждал начальник отдела, которого Микулин знал по прежним встречам.

— В Нерве бывал? — спросил он.

— Случалось. У меня там дядя. В депо работает…

— Это хорошо, — сказал начальник. — Ты ведь тоже в депо работал?

— В гатчинских мастерских, подручным токаря.

Наступила пауза. Потом начальник спросил, глядя прямо в глаза Микулину:

— Как думаешь, мог бы твой дядя пристроить тебя на работу?

Николай вскинул голову:

— Так Нарва же это… Там же…

— Белые, хочешь сказать? В том-то и дело, товарищ Микулин. Имеются у нас сведения, что готовят они наступление. Надо бы кое-что разведать… Соображаешь?

Сердце у Николая тревожно екнуло. Но он справился с волнением и спросил как можно спокойнее:

— Что нужно сделать?

— Товарищи все расскажут тебе. Получишь документы — и в путь! Будь осторожен, на рожон зря не лезь…

— Постараюсь, если будет это возможно! — пообещал Николай и улыбнулся.

Таким он и вышел из дома на Гороховой — с улыбкой на лице. Похожим на свое изображение на единственной уцелевшей фотографии, которая осталась в память об этом бесстрашном чекисте.

К сожалению, сведения о Николае Семеновиче Микулине крайне скудны. Известно, что в мае 1917 года стал он большевиком, что в августе вступил в красногвардейский отряд.

Когда над взбудораженной Невой раскатился выстрел «Авроры», эхо его разнеслось по всему миру. Красногвардейцы Гатчины рвались в бой. Но их было всего двадцать пять человек. И это в городе, запруженном верными Временному правительству казачьими полками! Тогда Смольный прислал в Гатчину храброго балтийского матроса Павла Дыбенко. В логово врага он заявился на стареньком санитарном автомобиле, без охраны, вооруженный лишь большевистской правдой. Казачьи есаулы могли, конечно, в любую минуту растерзать посланника партии. Но они не решились, и вскоре на самой большой площади города забурлил митинг.

Известно, что на митинге этом выступал и Николай Микулин. Молодой, горячий, с вдохновенным лицом, он бросал в толпу казаков раскаленные слова.

— Мне двадцать лет, — говорил Микулин. — Из них семь я отработал, чтобы жила в роскоши всякая сволочь. Сколько же еще на них работать? Настало время сделать мир справедливым для всех…

И площадь ответила ему громогласным «ура». А вскоре из Гатчины во все концы России полетели телеграммы. Казачий совет 3-го корпуса извещал о том, что Керенский позорно скрылся. В телеграммах говорилось: всякий, кто встретит беглеца, обязан арестовать его как труса и предателя.

Утром следующего дня гатчинские красногвардейцы приняли первый бой — из Луги Борис Савинков двинул свой «батальон смерти». Отрядом красногвардейцев командовал Николай Микулин.

Известно еще, что в начале 1919 года партия направила Микулина на работу в ЧК.

Летом того же года вспыхнул мятеж на Красной Горке. В составе специального отряда Микулин занимался ликвидацией этой авантюры. За мужество в бою был награжден именным подарком.

Вот и все, что известно о Николае Микулине. А спустя некоторое время этот самый именной маузер был найден и приоткрыл тайну гибели молодого чекиста.

Было так.

Прорвав фронт, войска Юденича двигались на Петроград. Навстречу врагу вышел бронепоезд имени Ленина. Построенный путиловскими рабочими, он под командой комиссара Ивана Газа появлялся всегда на самых трудных участках.

Стальная громада бронепоезда двигалась медленно, осторожно. Иван Газа неотрывно смотрел в бинокль. И вдруг впереди, там, где рельсы, тускло поблескивая под неярким осенним солнцем, сворачивали вправо, показался дымок. Что это? Неужто вражеский бронепоезд?

Газа велел притормозить. Пушки путиловского бронепоезда грозно нацелились в сторону врага. Но из-за поворота выскочил… паровоз. Но почему же он не тормозит, почему не дает сигнала? Эдак и столкнуться недолго…

Раздумывать было некогда.

— Огонь! — приказал комиссар.

Пушки изрыгнули пламя. Артиллеристы бронепоезда хорошо пристрелялись в боях, и первый же залп угодил в цель. Паровоз дернулся, качнулся и рухнул под откос, не добежав до бронепоезда всего несколько метров.

Газа опустился на насыпь. Вслед за ним спрыгнули еще несколько бойцов. Они подошли к дымящейся груде развороченного металла. Ну а где же парозозная бригада? Или хотя бы машинист? Ведь кто-то вел этот паровоз?

— Понятно! — сказал комиссар. — Дали паровозу ход, а сами выпрыгнули… Готовили нам ловушку…

Шипели залитые водой угли. Иван Газа носком сапога ковырнул какой-то предмет. Уж не револьвер ли это? Так и есть! Осторожно, боясь обжечься, комиссар поднял еще теплый, полуобгоревший маузер. На револьвере была какая-то надпись. С трудом разбирая почерневшие буквы, Иван Газа медленно прочел гравировку.

— Это личное оружие чекиста Николая Микулина, — сказал комиссар. — Он был награжден за храбрость в бою…

— А как же попало оно на паровоз? — удивился машинист бронепоезда. — Ведь он же шел оттуда…

Комиссар пожал плечами. Откуда он мог знать, что произошло с этим неизвестным ему чекистом…

А с Николаем Микулиным произошла беда. Когда Юденич взял Ямбург, молодой чекист остался в захваченном городе. По заданию руководства он должен был вести здесь подпольную работу — собирать разведывательные данные, поддерживать местных большевиков, готовить верных людей к предстоящему контрнаступлению Красной Армии.

Николаю удалось установить нужные связи, завоевать доверие железнодорожников. В Петроград, на Гороховую, стали пробираться связные из Ямбурга: они несли сведения о передвижениях белых войск, о паровозах и вагонах, об артиллерийских батареях и складах.

Знали Микулина под кличкой Племянник. Лишь руководителю местной партячейки было известно его настоящее имя. Конспирация казалась надежной. И все же нашелся предатель, выдавший чекиста белым контрразведчикам.

Николай сразу почувствовал их внимание к своей особе. И догадался, почему не взяли его сразу: белые хотели выявить все его знакомства.

Племянник решил уйти из Ямбурга: пользы он принести больше не мог. Надо было только повидать одного человека, передать ему кое-какие материалы.

Приняв все меры предосторожности, он отправился по нужному адресу. На железнодорожных путях, возле депо, его схватили. Чекист рванулся, но два дюжих офицера повисли на нем, заломив назад руки. Подбежал штабс-капитан, начальник контрразведки дивизии.

— Попался, большевик! Держите его крепче! Сейчас я ему развяжу язык…

Глаза у штабс-капитана были бешеные, рука судорожно расстегивала кобуру.

— Заткнись, контра! — спокойно сказал Николай и плюнул ему в лицо. — Ничего от меня не услышишь…

Изловчившись, он попытался вырваться и ударил штабс-капитана ногой. Тот скорчился от боли, захрипел. И тогда офицер, стоявший сзади, ударил прикладом в висок. Брызнула кровь, чекист свалился на землю.

Штабс-капитан подошел, пнул его носком сапога.

— Некогда с ним возиться, — небрежно процедил он и отвернулся, раздосадованный неудачей.

— А куда его?

— К большевикам отправим…

— Как это?

— Очень просто. Вот этот паровоз пойдет сейчас навстречу красному бронепоезду — пусть поцелуются на путях… Забросьте большевика в будку. А чтобы не озяб — суньте в топку…

Офицеры захохотали.

Остальное мы уже знаем.

У Юлиуса Фучика есть определение героизма. «Герой, — писал Фучик, — это человек, который в решительный момент делает то, что нужно делать в интересах человеческого общества»..

Слова эти как нельзя лучше подходят к Николаю Микулину. Вся его короткая жизнь была решительным моментом, и прожил ее он как герой.

Леонид Дмитриев

КОНЕЦ ЛЕНЬКИ ПАНТЕЛЕЕВА

Петроград, начало двадцатых годов. Страна наша залечивает тяжелые раны, нанесенные войной и разрухой. Вводится новая экономическая политика.

Живым напоминанием о сложном и незабываемом том периоде служат мне пожелтевшие газетные вырезки. С них, пожалуй, и начну, сохраняя стиль и языковые обороты тогдашних петроградских репортеров.

Итак, немного уголовной хроники.

30 сентября 1922 года «Красная газета» опубликовала в своем вечернем выпуске сообщение о поимке бандита Леньки Пантелеева, известного главным образом под кличкой Ленька Фартовый.

«Шайка, — писала газета, — организовалась в июле этого года. Кроме Пантелеева в нее входили Варшулевич, Гавриков, Белов и другие бандиты. За короткое время шайка успела совершить целый ряд ограблений — меховщика Богачева, вооруженное ограбление в Толмазовом переулке, налет на квартиру гостинодворца Аникеева и другие. Не брезговала шайка также и мелкими ограблениями — грабила выходивших из игорных домов игроков, раздевала прохожих на улицах. Во время преследования бандита Пантелеева последний, пробегая мимо Госбанка, стреляет в пытавшегося задержать его начальника охраны банка и убивает его».

Сенсационное сообщение об аресте Леньки Пантелеева было встречено в городе с радостью. Вскоре «Красная газета» известила своих читателей и об окончании следствия по делу пантелеевской шайки и о назначении судебного разбирательства в ревтрибунале. Всеобщий интерес к предстоящему процессу, естественно, был огромный.

11 ноября 1922 года в газетах появляется первый отчет из зала суда:

«Главари шайки Пантелеев, Белов и Гавриков признают себя виновными во всех инкриминируемых им преступлениях и лишь отрицают вооруженное сопротивление при аресте. Остальные подсудимые если и признают себя виновными, то лишь отчасти. Один вместо обвинения в наводе — признает себя виновным в недоносительстве, другой вместо укрывательства — в продаже награбленных вещей и т. д.

Ни внешний вид, ни ответы и объяснения Пантелеева не производят отрицательного впечатления. Рабочий петроградских типографий Пантелеев за свою жизнь ни разу не судился и вел честный образ жизни. Как только была образована Красная Армия, Пантелеев поступает добровольцем и отправляется на Нарвский фронт. Тут он попадает в плен, где, однако, пребывает недолго, то есть бежит и снова поступает в ряды армии. По демобилизации он поступает на службу в ЧК. В 1921 году его по подозрению в налете арестовывают, но за недоказанностью обвинения выпускают. На службу ему обратно попасть не удается, и в компании с рецидивистом Беловым он шаг за шагом из честного человека превращается в настоящего налетчика».

В печати того времени еще подвизались журналисты, питавшие необъяснимое пристрастие ко всяческой «клюкве». Немало ее и в отчете о первом дне суда.

«Пантелееву не везло, — утверждает судебный репортер «Красной газеты». — Ни одна добыча с дела его не удовлетворяла, а если в налете на квартиру доктора Левина и удалось забрать вещей на крупную сумму, то наводчик на дело, племянник доктора, надувает его и Белова и берет себе большую часть награбленного. Кроме того, Пантелееву постоянно приходится «мазать» случайных и неслучайных компаньонов. То его задерживают и ему приходится давать взятки за освобождение, то, дав для продажи награбленные бриллианты, он грошами получает их стоимость от комиссионеров-продавцов. Свыше пяти месяцев ему приходилась скрываться, и это тоже обходилось недешево — конспирация чересчур дорого оплачивалась».

Вряд ли есть нужда и дальше цитировать этот отчет, написанный едва ли не с сочувствием к матерому бандиту. Важно другое: наконец-то знаменитого Леньку Фартового удалось поймать и он предстал, перед трибуналом в ожидании заслуженного наказания.

Но дальше случилось неожиданное. Вместо сообщения о втором дне судебного разбирательства петроградские газеты вышли с заметками, в которых сообщалось о побеге бандита из тюрьмы.

«Несмотря на усиленные меры по охране Пантелеева и Гаврикова, оба они с двумя другими бандитами бежали из третьего исправдома, где содержались. Бегство произошло в ночь с десятого на одиннадцатое ноября. В момент бегства по всей тюрьме погасло электричество. Невзирая на то, что во всех четырех галереях дежурили постовые, преступники по винтовой лестнице спустились с четвертого этажа и по коридору прошли через главный пост. Дальше они, пройдя комнату для свиданий, никем не замеченные, разбили стекло в окошке и пробрались во двор, а затем через двухсаженной высоты забор благополучно выбрались на улицу и скрылись. Есть основание предполагать, что бегство преступников не обошлось без помощи кое-кого из друзей, находящихся на свободе».

Заседания трибунала были прерваны. Спустя несколько дней в газетах появились заметки, сообщавшие, что преданы суду должностные лица третьего исправдома. Удалось установить, что один из надзирателей действовал в сговоре с преступниками.

Надо ли объяснять, что весь угрозыск и вся милиция Петрограда были мобилизованы на поимку бежавших преступников. Однако найти их не смогли. Между тем, очутившись на свободе, Ленька Пантелеев продолжал свои преступления.

Месяц спустя возле ресторана «Донон» Леньку Пантелеева и его ближайшего сподвижника Гаврикова наконец-то схватили. Бандиты были обезоружены, но и тут главарю шайки посчастливилось в самый последний момент.

«Пантелеев, — сообщала «Красная газета», — обманув бдительность охраны, опрокинул стоявшего рядом милиционера и бросился бежать. Несмотря на открытую стрельбу, ему удалось скрыться».

На этом, по-видимому, нужно кончать с цитатами из старых газет, чтобы рассказать далее о сравнительно малоизвестной странице истории Петроградской ЧК — о ее борьбе против бандитизма и о том, как была ликвидирована шайка Леньки Пантелеева.

Пышный расцвет банд в начале двадцатых годов являлся, как все мы понимали, тяжким наследием гражданской войны. Весьма широкий размах приобрела преступность и в Петрограде. Не проходило ночи без грабежей, убийств, вооруженных налетов, краж, причем многие преступления оставались нераскрытыми.

Об обстановке, сложившейся в городе, лучше всего говорило официальное извещение, рекомендовавшее населению воздержаться после двух часов ночи от появления на улицах. Угрозыск даже предупреждал, что никаких заявлений от потерпевших после этого часа принимать не будет.

Зловещая фигура Леньки Пантелеева, естественно, привлекала к себе особенно много внимания. Обывательская молва приписывала этому налетчику и его сподвижникам качества почти легендарные: и неуловим, дескать, Ленька Фартовый, и сказочно удачлив, и едва ли не благородный рыцарь, потому что грабит только нэпманов.

Замечу попутно, что по следам этих слухов пошли впоследствии и некоторые уважаемые литераторы, писавшие про Леньку Пантелеева. Почитаешь иной раз их произведения — и диву даешься, настолько далеки они от действительности. Вот рассказ, в котором Ленька Пантелеев, появившись в ресторане, галантно целует ручки дамам, вот другой рассказ, где изображается он этаким джентльменом, возвращающим назад награбленные ценности, поскольку, как выяснилось, принадлежат они простому труженику.

Должен разочаровать любителей уголовной романтики. Литературные украшения никак не подходят к реальному облику Леньки Пантелеева. Это был безжалостный и жестокий убийца, на счету которого множество человеческих жизней. Спасая свою шкуру в минуты опасности и даже в такие минуты, когда опасность лишь чудилась, он стрелял в кого попало: в мужчин, женщин, детей — лишь бы уйти от возмездия, лишь бы остаться безнаказанным.

При всей своей склонности к браваде и показной храбрости Ленька Фартовый отличался дьявольской осторожностью. Никогда не позволял себе выйти на улицу в одиночку — только в сопровождении личных телохранителей. Вооруженные до зубов, они шли спереди и сзади, оберегая своего атамана от нежелательных встреч с работниками угрозыска. И многочисленные бандитские притоны посещал он, лишь убедившись в отсутствии засады: сперва в «хазу» посылался телохранитель, готовый принять выстрелы на себя, а Ленька Пантелеев тем временем прохаживался по улице с двумя револьверами в карманах тужурки. Любой прохожий, показавшийся ему подозрительным, мог при этом поплатиться жизнью.

Необыкновенно удачные побеги еще больше способствовали всяческим легендам об этом преступнике. Как всегда в подобных случаях, действительные факты многократно преувеличивались, обрастая невероятными подробностями. В открытую говорили, что милиция подкуплена уголовными элементами, что сколько бы ни бесчинствовали бандитские шайки, все равно ничего с ними сделать не смогут. В довершение на стенах домов в Петрограде начали появляться многозначительные предостережения: «До десяти вечера шуба ваша, а после десяти — наша». Довольно точно было установлено, что надписи эти принадлежат хулиганствующим подросткам, что бандиты тут ни при чем, но слухи о них все равно ползли из дома в дом.

Словом, положение становилось совершенно нетерпимым, и нужно было принимать решительные меры.

Вот тогда-то при губернском управлении ГПУ и была создана ударная оперативно-следственная группа по борьбе с бандитизмом. Вошли в нее опытные боевики-чекисты, зарекомендовавшие себя в годы ожесточенной схватки с силами контрреволюции. Это были люди смелые, энергичные, в любую минуту готовые на самоотверженный подвиг. И очень скромные это были люди, очень невзыскательные в личной жизни. Не побоюсь назвать их замечательными чекистами школы Феликса Дзержинского, людьми горячего сердца и холодного, трезвого разума.

Время стирает в памяти многое. И все же никогда не забыть мне боевых моих друзей, с которыми пришлось работать в ударной группе. Несколько угрюмого и мрачновато неразговорчивого Георгия Михайлова, донского казака с нависающим на лоб седым чубом и с резко очерченными морщинами: в двадцать пять своих годков он многое повидал и многому успел научиться, пройдя, как говорят, сквозь огонь тяжелейших испытаний. И добродушного, чуть медлительного силача Иозефа Иваниса с редкостной его внутренней собранностью, человека исключительной отваги, одаренного музыканта: в нечастые минуты отдыха Иозеф с удовольствием усаживался за рояль, приучая всех нас к серьезной классической музыке. И Бориса Дмитриева с Сашей Юрковым, двух неразлучных друзей, всегда веселых, улыбчивых, начиненных молодой, нерастраченной энергией. И, конечно, прикомандированных к группе сотрудников угрозыска Сергея Кондратьева и Петра Громова; старейшие по стажу петроградские сыщики, они отлично знали уголовный мир, его нравы, обычаи, лексикон, его некоронованных королей, и оказали всем нам большую помощь.

Не забыть мне, разумеется, и старого моего товарища Ивана Григорьевича Бусько, ныне полковника в отставке, а в те времена попросту Ванюшку Бусько, юного чекиста-комсомольца. Но о нем предстоит отдельный разговор, потому что именно ему, самому молодому среди нас, выпали наиболее активные действия в уничтожении Пантелеева.

Забегая вперед, скажу, что ударная оперативно-следственная группа полностью оправдала свое назначение. Просуществовав немногим более года, она добилась успехов в ликвидации бандитизма в Петрограде. Организованные шайки одна за другой прекращали свое существование, и в городе наступало спокойствие.

Но вернемся, однако, к Леньке Фартовому. После нежданной своей удачи возле ресторана «Донон», когда посчастливилось ему вновь скрыться, этот бандит как бы сорвался с цепи, совершив целую серию новых преступлений.

Особо зверским был его налет на квартиру бывшего статского советника, профессора Н. Ф. Романченко, проживавшего в доме 12 по Десятой роте Измайловского полка. Всего за неделю до того профессор вернулся в Петроград из длительной научной командировки. Человек это был состоятельный, в прошлом крупный столичный домовладелец. Взяв в его квартире немалые ценности, бандиты с изощренной жестокостью убили профессора и его жену.

После этого Ленька Пантелеев притих. Ближайший его помощник Дмитрий Гавриков (по прозвищу Гаврюшка), арестованный вместе с ним у ресторана «Донон», показал на допросе, что, совершив побег из третьего исправдома, они отказались от посещения излюбленных своих воровских «хаз», предпочитая ночевать в случайных помещениях.

Ясно было, что бандит пытается сбить с толку своих преследователей, хочет притихнуть, уйти на время в тень, не напоминая о себе новыми преступлениями, и выиграть время. Такая тактика бандитов была нам известна задолго до Пантелеева.

Тревогу вызвали полученные нами сведения о том, что банда готовится к побегу в Эстонию. Допустить этого, понятно, мы не могли.

Ударная группа работала круглосуточно.

Мы уже знали немало новых адресов, где время от времени появлялся бандит. Наиболее «перспективной» считалась воровская «хаза» на углу канала Грибоедова и Столярного переулка. Содержал ее, как выяснилось, некий Климаков, стародавний знакомец угрозыска. Вдобавок стало известно, что Климаков приходится родственником Пантелееву.

В ночь на 11 февраля 1923 года климаковской квартире предстояло сделаться последним убежищем налетчика. Все было заранее и тщательно подготовлено. Оперативные группы окружили квартал, в самой квартире заняла удобные позиции наша засада.

И вновь нас постигла неудача. Причины ее обнаружились чуть позже, а тогда, признаться, никто не мог сообразить, что же все-таки случилось. Как мы и ждали, Ленька Пантелеев появился в сопровождении верных своих телохранителей и вдруг ни с того ни с сего бросился бежать, точно кто-то предупредил его об опасности. Завязалась перестрелка, но было уже поздно. Бандиту удалось уйти.

А предупреждение и в самом деле было. Бесшумное, понятное лишь посвященным. Таким предупреждением об опасности послужил горшок с геранью, выставленный в окне «хазы». Наши товарищи не обратили на него внимания, стоит и пусть себе стоит, а горшок служил, оказывается, заранее условленным сигналом.

«Хаза», конечно, перестала существовать. Мы арестовали Климакова, сестер Пантелеева Веру и Клавдию, принимавших участие в налетах, известного бандита Иванова по кличке Федька Портной, но в главном успеха не достигли: Ленька Пантелеев, а вместе с ним активный его сообщник Лисенков, по прозвищу Мишка Корявый, выскользнули из ловушки.

Теперь бандит знал, что мы не поверили в устроенную им паузу, что его усиленно ищут. Знал он и о том, что за ликвидацию бандитизма взялись чекисты. Ничего хорошего это ему не сулило, и он, конечно, должен был ускорить побег в Эстонию.

Учитывая это, мы перекрыли все известные нам лазейки. Куда бы ни направился Пантелеев, всюду его должны были ждать наши люди.

Решающая операция была назначена в ночь на 13 февраля 1923 года. По оперативным данным стало известно, что на Лиговке, в доме № 10 (ныне этот дом входит в комплекс гостиницы «Октябрьская»), состоится в эту ночь очередной сбор банды и что будет там непременно Пантелеев.

Дом № 10 по Лиговке имел недобрую известность. Населенный деклассированными элементами, он еще в дореволюционные годы славился воровскими притонами и ночлежками. Небезынтересно, между прочим, отметить, что принадлежал этот дом министру царского двора барону Фредериксу, нисколько не гнушавшемуся извлекать из него солидные доходы.

Были, правда, и другие возможные адреса, но главное внимание мы сосредоточили на этом доме. В засады на Лиговку были посланы лучшие оперативники группы — Саша Юрков, Борис Дмитриев, Георгий Михайлов, Иозеф Иванис.

Мне в ту ночь довелось быть оперативным дежурным, заниматься комплектованием групп, инструктажем, организацией взаимодействия засад и прочими вопросами, которые неизбежно возникают в подобных случаях.

Хуже нет быть оперативным дежурным. Товарищи твои в опасном деле, а ты торчишь у телефона, с нетерпением ожидая звонка, и ничего, в сущности, от тебя не зависит. Сиди и жди — такова твоя обязанность.

Случается же в работе всякое!

Про воровской притон в знаменитых Сименцах (Сименцами в дореволюционном Петербурге — Петрограде назывался район Можайской, Рузовской, Верейской и других близлежащих улиц, составляющих довольно обширный квадрат между Обводным каналом и Загородным проспектом. В изобилии насыщенный домами терпимости, притонами, игорными залами, чайными и воровскими «малинами», район этот издавна был облюбован уголовниками. Название свое он получил от расположенных поблизости казарм лейб-гвардии Семеновского полка), на Можайской улице, в доме № 38, вспомнили мы буквально в последнюю минуту, когда главные силы были уже распределены. Адрес этот считался второстепенным, хотя и проживала там проститутка Мицкевич, давняя сожительница Мишки Корявого. Рассуждали мы, казалось бы, логично: уж если сбор банды назначен на Лиговке, то с какой стати потащатся они в район Сименцов?

Между тем вышло все наоборот. Именно в Сименцах, на Можайской улице, нашел свой бесславный конец Ленька Пантелеев.

И еще случилось так, что, кроме Ванюшки Бусько, посылать на Можайскую было некого. До сих пор помню умоляющие его глаза: как же так, мол, все товарищи получили боевые задания, все умчались по адресам, а мне торчать на Гороховой без работы?

Однако начальник нашей группы категорически возразил против использования Бусько, считая его слишком уж молодым и неопытным. Знал бы тогда он, как развернутся события этой тревожной ночи, не стал бы, наверное, возражать. Но в том-то и штука, что жизнь иногда выкидывает довольно странные трюки. Рассчитываешь так, а получается иначе, видишь в своем сотруднике лишь зеленого юнца, а он, оказывается, вполне созревший и опытный работник, готовый выполнять самые трудные поручения.

Короче говоря, Бусько все же отправился на Можайскую. Дали мы ему двух красноармейцев, проинструктировали на тот случай, если и впрямь появятся бандиты, и отправили в Сименцы. В душе-то, конечно, считали, что подежурит парнишка и вернется ни с чем обратно.

Время тянулось медленно. Мы все страшно волновались. Волновался даже обычно сдержанный начальник группы. Ходит из угла в угол, виду старается не подавать, но чувствуется, что весь напряжен, весь — сплошное ожидание.

И вдруг в комнату к нам врывается комиссар Евгеньев (он в ту ночь был ответственным дежурным по Управлению). Кто-то ему только что позвонил, назвать себя не успел, а лишь взволнованно крикнул в телефонную трубку, что на Можайской улице стрельба, имеются убитые и раненые, надо срочно принимать меры.

Интересна все же мгновенная реакция на такого рода новости у разных людей. Начальник группы сорвался с тормозов, побледнел и, схватив телефонную трубку, начал звонить в резерв, поглядывая на меня с нескрываемой свирепостью. Пишущий эти строки, что называется, обмяк, не в силах произнести и слова, а в голове была лишь одна мысль, одна тревога: «Неужто наш Ванюшка погиб?»

Невозмутимее всех повел себя шофер нашей группы флегматичный латыш Янсон. Поднялся с табуретки возле печки, задумчиво покачал головой, вынул маузер, не спеша проверил его, и, ничего не сказав, направился вниз, к своей машине.

Спустя несколько минут мы уже мчались на Можайскую. Янсон выжимал из нашего «панар-левассора» все, что могла дать эта старенькая машина, доставшаяся чекистам в наследство от какого-то питерского буржуя. Шофер он был первоклассный, любил быструю езду.

Вот и Можайская. Нужный нам дом на углу Мало-царскосельского проспекта, у ворот его толпа людей. Бросив машину, мы с Янсоном взлетаем на третий этаж. В голове одна мысль: жив ли Бусько, что здесь случилось? Входная дверь приоткрыта. Распахнув ее ударом ноги, врываемся на кухню. В руках у нас оружие, готовы мы к самому худшему.

И первый, кого видим, это наш Ванюшка Бусько. Живой, невредимый, только чуть-чуть побледневший. Направо от входа, головой к окну, лежит в луже крови какой-то мужчина. Перекошенное его лицо окровавлено, на губах пузырится розовая пена. Одет он в белую заячью шапку с длинными свисающими наушниками, в тужурку с нагрудными карманами и меховым воротником и в щегольские хромовые сапоги. На полу рядом с ним валяются маузер и браунинг.

— А второй там, — говорит Ванюша Бусько и кивает головой на комнату.

Миновав прихожую, где красноармеец стережет собравшихся в воровской «хазе» гостей, входим во вторую комнату. На диване я вижу старого своего знакомца, с которым не раз сталкивался, когда работал на Петроградской стороне. Это Мишка Корявый, ближайший помощник и друг Леньки Пантелеева. Плечо у него прострелено, и он сидит на диване с низко опущенной головой. Рядом — с винтовкой на изготовку — красноармеец.

— На кухне кто? — быстро спрашиваю я Мишку Корявого.

— Не узнал, что ли? — говорит он, не отвечая на мой вопрос.

— Это Ленька?

— А то кто же, конечно, он, — говорит Мишка Корявый и, шмыгая носом, отворачивается.

Осмотрев труп, мы убеждаемся, что говорит он правду. На полу лежит действительно Ленька Пантелеев, некоронованный король петроградского уголовного мира. Карьера этого бандита оборвалась после меткого выстрела Ванюшки Бусько, юного нашего комсомольца, которого и брать-то не хотели в операцию.

В карманах бандита, как и следовало ожидать, мы обнаружили немало золотых вещей и драгоценных камней. Выгребали их буквально пригоршнями, складывая на кухонный стол. Это были крупнокаратные бриллианты, золотые монеты, колье, диадемы, платиновые слитки и туго связанные пачки иностранной валюты. Теперь уже не оставалось сомнений, что банда и впрямь собиралась уйти в Эстонию. Иначе бы не нагрузил себя Ленька всеми этими ценностями.

И еще одна интересная находка обнаружена нами в куртке бандита. Кроме заячьей шапки с длинными наушниками, надетой на голову, носил он с собой еще три головных убора — мятую красноармейскую фуражку, финку с кожаным верхом и высокую котиковую шапку. Это была излюбленная его манера: в случае опасности мгновенно менять внешность, чтобы ввести в заблуждение преследователей.

Итак, операция подошла к концу. Главарь банды был убит, а ближайший его помощник сидел на диване, дожидаясь отправки в тюрьму.

Но как же все это случилось? И почему вместо Лиговки, где его ждали наши засады, очутился Пантелеев на Можайской?

Позднее мы узнали подробности. Оказывается, они и в самом деле шли на Лиговку, но по дороге Мишка Корявый уговорил атамана завернуть ненадолго к своей возлюбленной — проститутке Мицкевич. Тот нехотя согласился, а когда приблизились они к Можайской, послал вперед Мишку Корявого.

Задачу свою молодой чекист Бусько выполнил блистательно: с завидным хладнокровием, с молниеносной реакцией на быстро меняющиеся обстоятельства и с тонким пониманием психологии преступников.

Придя с двумя красноармейцами на Можайскую улицу и постучав в двери нужной квартиры, Бусько застал там довольно пеструю компанию. Сама хозяйка, ее дочь — проститутка Мицкевич, несколько развязных молодых парней, скорее всего карманных воров. Сидят за столом, играют в карты. Леньки Пантелеева, судя по всему, не ждут.

— Продолжайте игру! — приказал Бусько. — В каждого, кто попытается разинуть пасть, стреляю без предупреждения!

Красноармейцы заняли удобные позиции за спинами игроков, а сам Бусько вышел на кухню. Не понравилось ему окно на лестнице соседнего дома. Если бандиты, прежде чем постучаться, заглянут из этого окна, то увидят в комнате посторонних. Пришлось вернуться, расставить красноармейцев по-другому.

Прошел час. И вдруг раздался звонок у входной двери. Игра за столом прекратилась, все сидели с испуганными лицами.

— Играйте! — прикрикнул Бусько и вместе с дочкой хозяйки пошел открывать дверь. В последний момент предупредил Мицкевич:

— Скажешь хоть слово — первая пуля тебе! Дверь открылась. На площадке стояли двое.

— Заходите, братишки! — любезно пригласил Бусько, явно работая под уголовника.

Мужчины вошли, настороженно к нему приглядываясь. Незнакомый парень с открытым добродушным лицом, видимо, не вызвал у них подозрений. Тот, что держал руки в карманах, шел первым, а следом за ним двигался второй. Замыкал шествие Бусько.

Все дальнейшее разыгралось в считанные секунды. Приоткрыв дверь в комнату и увидев напряженные, неестественные лица сидевших за столом, передний резко отпрянул. «Сейчас будет стрелять в меня», — подумал Бусько и выхватил наган:

— Руки вверх!

Выстрелы грохнули почти одновременно. Пуля Леньки Пантелеева (а это был он, Бусько узнал его еще на площадке) свистнула возле лица чекиста, обжигая горячим воздухом. И тут же, впервые, быть может, промахнувшись, бандит начал оседать, валиться на бок, а сообщник его, успевший выхватить браунинг, был легко ранен и молниеносно обезоружен подоспевшими красноармейцами.

В ту же ночь ударная группа провела обыск и аресты в других воровских притонах.

На Международном проспекте был захвачен один из самых отъявленных негодяев — Александр Рейнтоп, по кличке Сашка Пан, бежавший вместе с Пантелеевым из третьего исправдома. На Десятой роте Измайловского полка мы арестовали извозчика Ивана Лежова и достойную его супругу — наводчиков банды.

Кровавая эпопея Леньки Фартового закончилась. Все газеты Петрограда вышли на следующий день с подробными сообщениями о том, как чекисты ликвидировали эту банду.

Рафаэль Михайлов

ДОЧЕРИ КОМИССАРОВ ПРОДОЛЖАЮТ БОЙ

Они были подругами. Самыми близкими. Их дружба, сцементированная Великой Отечественной, трогательна и поучительна.

В их домах Революция строго смотрела с больших настенных портретов, но о заслугах старших здесь говорить не полагалось. В семьях Восковых и Вишняковых было неписанным обычаем воспитывать детей на скромности.

Когда военный комиссар Семен Восков, изнуренный боями, недоеданием, бессонными ночами, застигнутый врасплох сыпняком, умирал в марте двадцатого в таганрогском походном госпитале, он нашел в себе силы сказать жене: «У нас будет ребенок, Сальма. Пусть он знает, как погиб отец… Но пусть знает, что нас было много. Мы не музейные экспонаты. Мы рядовые партии. Помни и научи этому…» Застонал и откинулся на подушки, у него начинался бред. Но и бредил он, как вспоминали друзья по дивизии, революцией, боями, грядущей победой пролетариата.

И дочь Воскова была названа в честь английской революционерки, о которой писали тогда газеты, Сильвией.

Девочка соединяла в себе задатки сорванца, который переигрывал мальчишек в казаки-разбойники, и юной мечтательницы. Любимым развлечением для нее было возиться с детьми. Это взяла у отца. Восков и на митинги приводил ребятишек. А уж если на улице встречал бездомного мальчугана, как бы ни торопился, разузнавал всю его подноготную, делал в блокноте пометку, поручал его заботам политотдельцев. Сильва умела разговаривать с малышами, умела расположить их к себе, рисовала им забавные картинки. Несколько из них даже напечатали детские журналы.

Полюбила лыжи, коньки. Великолепно резала и пасовала у волейбольной сетки. Ее с охотой принимали в любую команду,

Позднее, и на всю жизнь, пришло увлечение стихами. Заводила специальные тетради, переписывала в них понравившиеся строки из Маяковского, Блока, Ахматовой, Багрицкого… Незаметно для себя начала и сама сочинять. Первые, порой неуклюжие, четверостишия адресовала самому близкому человеку: «Милая! Способно ль это слово передать дочернюю любовь?». Потом в ее поэтический мир бурно ворвалась природа: «Закурятся почки молодые запахом медвяных тополей, заискрятся капли дождевые, окропляя бархаты полей…»

Безумно стеснялась своего увлечения, кажется, и лучшим подругам показала два-три четверостишия, а в наши дни, когда уже нет ее, обнаружилось несколько тетрадей стихов Сильвии, и встречаются там образы, которые надолго запоминаются («Вот Кавказ, и ропот ручья, как дыханье большого зверя…»). Природная сдержанность всегда останавливала ее, даже в классе ни разу не заикнулась, что она дочь «того самого» Воскова. И только когда они всем классом, уже перед самым окончанием десятого, побывали на Марсовом поле и кто-то из ребят вполголоса прочел гранитную надпись: «"Восков Семен Петрович"… Сильва, а ведь ты тоже Воскова и…Семеновна», — она предупредила вопросы:

— Здесь лежит мой отец, ребята. И не надо больше об этом.

Застенчивая, порой даже робкая, она, когда нужно было, умела отстоять свое мнение, блестяще выиграла на школьном диспуте «бой за Евгения Онегина», а узнав, что их любимая учительница литературы раскритикована инспектором, которая побывала у них на уроке, выступила на комсомольском собрании и доказала, что их учат возвышенному и учат правильно.

У нее был прекрасный круг друзей, но в восьмом ее привлекла Лена Вишнякова, задорная и веселая заводила многих школьных затей, отличная баскетболистка. Лена была двумя классами старше, ее любили за открытый характер, за «живинку», которую она вносила в отрядную жизнь, — Лена была пионервожатой.

Третья дочь в семье электромонтера Потапия Вишнякова, Лена родилась в семнадцатом — в этом же году Вишняков вступил в партию и, как он писал, «с азартом ударился в революцию». Семья не видела его месяцами: партизанил, комиссарил, гнал беляков. Вернувшись домой, с торжеством сообщил, что «переходит на учебу», но ему все время поручали какие-то удивительно новые, свежо звучавшие должности: «председатель расценочной комиссии», «председатель комиссии помощи рабочему изобретательству», а потом он вдруг стал директором завода «Фармакон», опять сутками не появлялся дома, а в редкие дни, которые проводил с дочерями, шумно провозглашал: «Мы знания из пороха высекали, а вы уж, тихони, из книг и учительских речей их таскайте…»

А девочки были вовсе не тихони. Иногда спускались из класса на улицу по водосточной трубе. На смену детским шалостям приходили увлечения посерьезнее, Самозабвенно отдавали вечера ликбезу на заводе имени Халтурина. Жить не могли без ТЮЗа, и старожилы театра, может быть, помнят трех сестер Вишняковых, которые дежурили в фойе с красными повязками на рукавах и с коробочками монпансье: сластены были.

Лена рано пристрастилась к спорту. Подвижная, ловкая, крепко сбитая, с курчавой шапкой черных волос, она азартно носилась по баскетбольной площадке, загоняла мячи в корзину и входила в составы сборных школы, района, даже города.

Разные они были — поблескивающая серыми глазами Сильвия, чаще любившая забиться в угол, и веселая хохотунья и насмешница темноглазая Лена, всегда окруженная шумной толпой друзей. Их школа смотрела на площадь Льва Толстого, нередко они выходили на этот причудливый пятиугольник из спортзала вместе и обменивались сдержанными репликами: «Ты здорово забросила мяч издалека…» — «А у тебя упругий прыжок…» Но вместо этого, как признались позже, хотелось сказать: «Возьми меня в подруги, Лена, спроси кого хочешь, я умею дружить». — «Да что же ты все смотришь из угла, Сильва? — просилось у другой. — Подходи, поболтаем».

Жизнь их сблизила теснее уже на тихой улице Попова, в старинном здании — с готическими уступами к башенками — Электротехнического института. Лена попала на спецфак, собиралась стать гидроакустиком, недурно овладела математическим аппаратом. Сильва, пришедшая в ЛЭТИ позднее, избрала проводную связь.

Опять они встретились с Леной в спортивном зале, и сейчас Сильвия первой сделала шаг к их прочной дружбе,

— Ты мне нравишься, — просто сказала она. — Если хочешь, будем вместе.

И они дружили так, что им завидовали. Как они сами шутили, «задачи и друзья у нас на двоих». Лена часто уезжала на соревнования — межвузовские, сборных Москвы и Ленинграда. Сильва отхватывала призы по скоростным гонкам на лыжах, летом уходила в турпоходы, была в альплагере, наслаждалась горами, высотой, риском переходов. Возвращаясь, как-то занесла в дневник: «Эльбрус, память о нем ношу в сердце». Подруге призналась в сокровенном: «Неужели никогда, никогда мы не встретимся лицом к лицу с настоящей опасностью?»

Июнь сорок первого застал их на практике. Вернулись, когда в аудиториях уже шли митинги: «Победа будет за нами!» Ребята уходили в армию, девушек послали устанавливать противотанковые надолбы, копать под городом рвы. Лежали под бомбежкой. «Это не по мне! — крикнула подруге Сильва. — Ждать, пока тебя прошьют. Запишемся в действующую!»

Военком был оглушен звонками и предложениями добровольцев, но всем успевал отвечать. Подруг выслушал, коротко отрезал: «Без пяти минут инженеры? Извольте помогать стране по специальности. Времени на вас больше нет».

Вышли разочарованные. Доедали десяток предметов. Попали в досрочный выпуск «с правом защиты дипломного проекта в последующем» (так значилось в справке). Получили назначение на восток. Не сговариваясь, в один голос сказали: «Из города-фронта не уедем!» Это было под Новый год, но их оптимизму было суждено пройти ряд тяжелейших испытаний. В новогоднюю ночь скончался Потапий Антонович Вишняков — дистрофия подорвала его сильный организм. Лена потеряла друга, с которым делила и радости и горе: погиб в атаке. Истощение, авитаминоз настигли мать Сильвы — хирурга военного госпиталя; умер дед, трое суток Сильва рыла могилу, смерзшаяся земля не поддавалась; перестали приходить письма от отчима — тоже фронтового врача. Лене удалось получить работу по специальности в Связьмортресте, на несколько недель потеряла Сильву из виду. В выцветшей за три с половиной десятилетия бумажке об этих неделях говорится так: «Удостоверение № 013. Согласно указанию военного отдела горкома ВКП(б) тов. Воскова С. С. мобилизована Ленинградским городским комитетом ВЛКСМ на краткосрочные курсы по подготовке радистов для Красной Армии».

В дневнике у Сильвы пометка: «Вроде повзрослела, но дух имею веселый и обидно молодой… Должником у жизни я оставаться не намерена».

Воспоминания очевидцев: самозабвенно училась работать на ключе, вести прием, передачу.

Из рассказа подруги: она утеряла продовольственную карточку, но скрыла это от матери, я встретила ее обегающей сад, Сильва крикнула: «На бег нажимаю… Отлично заменяет потерянные калории!»

В самое голодное время успевала заносить в дневник: «Лучше ничего не сказать, чем сказать ничего», «Спартанцы не спрашивали, сколько врагов, а — где они!»

Неожиданно закрылись курсы — Военный совет решил создать более перспективные, на новой технической основе. Сильва устроилась санитаркой в госпитале, но каждого нового раненого спрашивала, где найти жаркое дело. Молодой партизан с раздробленной голенью сказал ей: «На войне все нужны. У нас в отряде девчушка-радист. Училась здесь, на Крестовском… Попытай счастья».

Она обегала весь Крестовский остров, пока не обнаружила морячка у парадной без всякой вывески. Потом день проискала Лену, нашла, затащила сюда, и они попросили вызвать начальника военно-морской» школы. Начальник объяснил им, что в школу зачисляют по рекомендации, и тогда девушки выложили на стол свои спортивные справки, квалификационные билеты, грамоты: гимнастка четвертого разряда, лыжница второго разряда, альпинист первой ступени, радист, волейболистка, баскетболистка…

— Вы что, — спросил он, пряча усмешку, — все это и взаправду умеете делать? И мячи забивать, и в горы лезть?..

Тут же велел их зачислить в состав курсантов и накормить обедом и ужином сразу: «Они спортсменки — сдюжат».

Новенькие формы: матросская рубашка, юбка, китель, синий берет со звездочкой. Торжественная минута присяги. Напряженные недели борьбы за скорость передачи и приема. Строгие отборы курсантов: военный округ, штаб партизанского движения, Балтфлот непременно желали забрать с собой лучших. Их называли здесь «счастливчиками». А счастливчики уже не раз выходили на связь в тылу у немцев, изредка от них доходили приветы, бывало, весточки обрывались.

Через некоторое время обеих подруг назначили инструкторами взводов радистов-разведчиков. «Идем в гору жизни бодро и весело, — пометила Сильва в дневнике, — обретаем самих себя…» А через несколько недель: «Хоть это дело и благородное — делать из людей людей и радостно наблюдать, как всходит то, что сеешь, а все же не по моей натуре. Меня тянет на горячее, на фронт, и я уже собираюсь полечь костьми, а добиться осуществления своих мечтаний. Работаю довольно ощутимо и одновременно не отказываю себе в удовольствии почитать хорошие вещи вроде Олдингтона, Маяковского, Мериме… Легко мне переносить тяготы житейского и духовного порядка еще и по той причине, что под рукой у меня кроме мамы есть подруга. Мы вместе работали в совхозе, на окопах, вместе клали зубы на полку, вместе догрызали этими зубами последние экзамены. Вместе инструкторами сейчас. С Ленкой делюсь абсолютно всем». И снова знакомый лейтмотив подруг: «Пока я не уйду на оперативную самостоятельную работу — я позорный должник Родины, и каждый угасший в моем жизнетечении день будет утяжелять мой долг».

Бесконечные рапорты командованию: отправьте на разведработу. Начальник школы Карпов и комиссар Арбузов вызывали подруг, отчитывали:

— Вы комсорг, курсант Вишнякова. Просветите Воскову. Вы обе подготовили уже двести отличных радистов. Это самое нужное… Какое еще пекло вам требуется? Что вы там мусолите в руке?

— Рапорт, товарищ начальник. Прошусь в самое пекло.

Их обеих уже «высмотрели» отбирающие из партизанского штаба. Но начальник школы методично вычеркивал из списков допущенных к столу, за которым курсанты переговаривались по «морзянке» с экзаменаторами, и Вишнякову и Воскову. Тогда Сильва придумала хитрый ход, села за передатчик вместо экзаменующейся курсантки и блестяще справилась с заданием. Начальник школы ходил грознее тучи, посадил Воскову на вечер на гауптвахту, потом объявил благодарность за высокую квалификацию, а все же не отпустил.

Сильва отчаянно заносит в дневник: «Дочерью Сальмы Ивановны я достаточно побыла и пожила, нужно быть еще и дочерью Семена Петровича Воскова». Как стало потом известно, она записалась на прием к члену Военного совета фронта, впервые и гордо произнесла вслух имя отца.

— Комиссары шли впереди, — заявила она. — Почему их дети должны жить иначе?

Он внимательно посмотрел на нее, что-то прочел в глазах, улыбнулся.

— Я мог бы сказать, что этот вопрос должны решать на местах… Обязан так сказать. — И неожиданно — Что умеете делать?

Вскочила со стула, вытянулась, четко доложила:

— Я радист. Тридцать групп в минуту. Имею разряды по трем видам спорта. Изучаю сейчас два иностранных языка. Инженерное образование. Я сильная. Физически и морально вполне подготовлена к борьбе с фашизмом на самом трудном участке. — И после паузы — Разрешите доложить, все это одинаково относится к комсоргу школы радистов Елене Вишняковой.

Он сделал пометку на календаре, попрощался. Она, конечно, не могла знать, что, докладывая А. А. Жданову о событиях дня, член Военного совета назовет ее имя и скажет:

— Мало им блокады… Хотят жить еще труднее. Да, позывные революции они приняли.

Подруги ждали своего часа. По-прежнему готовили курсантов, патрулировали на Крестовском, гасили зажигалки. В дневнике Сильвы: «Как не хватает деятельного настоящего… Но прежде всего я ленинградец и глотнула наравне с ленинградцами все, что выпало на долю города».

И вот свершилось: Воскову отобрали для спецзадания. Расставание с подругой было тяжелым, Лена сказала: «Без волнений, Сивка. Я тебя догоню».

В тетрадь ложатся прощальные строки: «Мне хочется напиться лунным светом, струящимся в синеющий простор, и любоваться звездным самоцветом, и не терять улыбчатый твой взор…»

Берег Финского залива. Подготовка. Изучение почерков радиопротивника. Овладение всеми видами стрелкового оружия, подрывным делом, основами конспирации. Ее способности были оценены — чекист Сильвия Воскова будет подключена к операции особой важности.

А пока она продолжает радиопристрелку с тренерами, угадывает в многоголосье эфира почерк своего инструктора, выискивает ориентиры на местности, где ели похожи друг на друга, как родные сестры, а береговой валун — копия с того, что торчит из песка километром южнее, учится стрелять в темноте, на слух, потом по движущейся цели и тоже на слух, и тоже в кромешной тьме…

Кто-то из новичков, подметив ее упорство и тщательность, даже сострил: «Придайте ей разведроту — радистка сквозь земной шарик зубами лаз просверлит и своих прямо в Берлин выведет». Сильва услышала, вспыхнула, а парировала уже спокойно:

— Чекисту положено все делать как следует. Профессия наша, ребята, халтуры ни в чем не потерпит.

Ее перевели к инструкторам другого профиля. Здесь, в Лесном, как шутливо прозвали разведчики этот дом в память о голубом леске, маячившем на горизонте, Сильвия встретилась с Еленой Вишняковой. Казалось, они те же — заводилы бесед и песен у вечернего костра, неугомонные импровизаторы на любительской сцене, динамичные спортсменки. Но что-то новое вошло в их жизнь вместе с простым и строгим званием чекиста. Инструктор, обучая их приемам быстрого высвобождения из парашюта и свертывания шелкового полотнища, пытливо заметил: «Иным надоедает… в пятый раз одно и то же…» Лена ответила:

— Разрешите признаться… Мы мечтали о службе в этом роду войск. Шли не на спевки,

Он знал, что Восковой и Вишняковой можно довериться, и, оценив одно из их приземлений пятью баллами, попросил помочь ему в тренаже с другими слушателями.

Подругам казалось, что теперь уже ничто их не разлучит. Но пришел сорок четвертый год, а с ним — приказ командования: готовьтесь, полетите в тыл к гитлеровцам, но в разных отрядах.

…Хваленая гитлеровская армия откатывалась из России. В этот период наши органы государственной безопасности готовили специальные разведывательные группы для засылки в немецкий тыл. Целью их являлось оперативно информировать советское командование о передвижениях войск противника, вскрывать гитлеровские планы по эвакуации военных и промышленных грузов или угону на Запад гражданского населения, вовлекать советских людей, находящихся на временно оккупированной немцами территории, в борьбу с гитлеровцами и их пособниками. В состав партизанской группы «Сокол», которую возглавил Александр Кучинский, радистом-разведчиком была включена Елена Вишнякова, район приземления «Сокола»— Латвия; группе «Балтийцы», районом предстоящих действий которой определена Эстония, придавалась радист-разведчик Сильвия Воскова.

Новая дневниковая запись Сильвии: «Я не хочу вернуться в Ленинград, не сделав чего-либо существенного по ходу событий… Постараюсь не ударить в грязь лицом и быть настоящей дочкой старых большевиков». И лирический всплеск:

Пусть далека Адмиралтейская игла,

Пусть не видны аллеи лип и сад,

Но даже сумрачная, яростная мгла

Не заслонит тебя, мой Ленинград!

Она улетала первой. Истошно выла февральская пурга. Трижды поднимался в воздух самолет с отрядом, который предстояло сбросить в эстонских лесах. Группу отправляла командир авиаполка прославленный летчик Марина Гризодубова. Приметила Сильвию, подошла, притянула на секунду к себе: «Молчушка, а глаза как здорово говорят… Я в таких верю». С третьего захода отряд был десанирован. На связь радист (ее псевдонимом стало имя Лючия) долго не выходила, в разведотделе по косвенным данным установили, что группа приземлилась в точно заданном районе и углубляется в леса…

В первых числах марта вылетела группа «Сокол». Командиру представили Вишнякову за три дня до этого. Почувствовала разочарование разведчиков: не иначе— ждали парня. Веско подколола их: «Вы, мальчики, не очень-то… А то приветы семьям могу забыть передать». Шутка растопила ледок. Потом, когда увидели, сколько на нее нагружено сверх того, что тащили на себе они (рация «Север», две тяжелые батареи — формой и весом кирпичи, заппитание к рации, сверх автомата пистолет, сверх комплекта финка…), вот тогда повздыхали: «А потянешь?» — «А то нет! — смеялась она. — Тренировали знаменитости».

Выбросили их севернее озера Лубана. Нашли друг друга, как дятлы, — перестуками. Выбрали место для базы на берегу Айвеексты. Река не замерзла — и в этом была дерзость расчета: с какого бы берега ни нагрянули каратели — разведчики могли сразу перебраться на противоположную сторону реки.

Но долго отсиживаться им не дали. За одной карательной экспедицией, от которой они укрылись, нагрянула вторая, более массированная. Шел уже май.

Решили отсидеться в болоте. Забрались в такую трясину, что уж не надеялись выбраться. Однако выбрались. Где бесшумно, а где с боем.

Радиста все берегли, Лену это давило, мучило. И жаловаться было некому — приказ Центра был неумолим. Она работала безукоризненно точно, и ее радиопристрелка не раз отмечалась Центром как классная работа. Но этого ей было мало, хотела поработать и автоматом и «ТТ». Случай представился. Отряд был приглашен отметить национальный латышский праздник на одном из хуторов. Решили, что пойдут не все — выделили двенадцать человек, включая командира и радиста. Подходили к первым домам, когда нарвались на засаду (волостной староста и его брат-полицай успели предупредить гестапо). Пулеметная очередь скосила сразу троих. Разведчики прижались к земле, начали отход. Лена отстреливалась сноровисто, четко. Поймала себя на мысли: «Предателей накажем!» Группе удалось выбраться в лес. «С боевым крещением, радист! — мрачно прокомментировал командир, пересчитав живых. — Доложи Центру, что приказ его насчет тебя малость нарушен».

Доложила, как и былоприказано. А на пергой же «летучке» чекистов предложила лаконично и сурово:

— Считаю нужным дать урок предателям. Не только в память о товарищах, которые уже не увидят солнца. А чтоб и у других гитлеровских пособников мороз по коже прошел.

Доводы ее были веские и неопровержимые. Провокаторов наказали. Доложила об этом Центру, не преминув добавить: «Радист от этой операции был отстранен». То ли для успокоения начальства, то ли чтобы иметь моральное право еще на один «выход» в логово врага.

Да, бывали обстоятельства, когда приказ Центра Вишнякова не могла выполнить, не могла «беречь радиста». Кому-то нужно было пробраться к болотистому участку, где партизаны укрыли раненых, и сообщить командованию о положении дел, а остальные, кроме нее и еще одного контуженого бойца, оказались далеко от базы. И вот, когда они вдвоем были уже близ болота, Елена каким-то шестым чувством разведчика угадала, что их подстерегает засада. Ее спутник, в прошлом штурман бомбардировочной авиации, оценив ситуацию, был поражен хладнокровием и выдержкой молодого чекиста.

— Грести к берегу! — властно приказала она. — Высадимся бесшумно, но на суше придется бежать, лейтенант.

Высадились они как раз вовремя, поднялись на холм ползком и, прикрытые кустарником, пустились бежать. А каратели уже гнались следом. Командир от ряда услышал стрельбу, поспешил с бойцами навстречу разведчикам и прикрыл их отход огнем.

Случалось, что сопровождающего ей и вовсе не могли дать. И тогда, пробиваясь сквозь густой ельник, где за каждым стволом ей виделся немецкий солдат, она старалась ступать, чтоб не хрустнула ветка, где можно — задержать дыхание. На связь выходила в точно условленное время: «Капитан передает… Капитан запрашивает… Капитан послал сорванца погулять…» Последнее означало, что капитан Кучинский и его однополчане из «Сокола» пустили под откос еще один гитлеровский эшелон.

А всего их было двадцать! Двадцать эшелонов с вооружением, боеприпасами и эсэсовскими частями подорвали разведчики отряда за месяцы боевых действий в тылу у врага. И для Лены было праздником, если в операцию брали и ее. Брали с осторожностью, с оглядкой, когда остро не хватало людей. Старались поручать такое, чтобы тыл был свободен у радиста — наблюдать за подходами к полотну, держать «железку» на мушке. Но, конечно, за эти месяцы она и мерзлую землю меж рельсами долбила, и взрывчатку закладывала, и с «удочкой» сидела в кустарнике, поджидая, пока паровоз дойдет до их гостинца и можно будет резким взмахом руки вырвать из него гневные языки пламени и столкнуть под откос. А потом — в лес или в болото! А потом — донесение Центру: «Капитан сообщает… послал сорванца погулять… с тремя приятелями…» Значит, еще три вагона покатились за паровозом или взорвались…

«Северок» ее работал безотказно. Берегла его, как малое дитя. Берегла от стрельбы, от встряски, от сырости. На связь ни разу не опоздала выйти. А условия иногда были кошмарные. Эфир оказывался забитым, как бочка с сельдями. Часто приходилось менять мегагерцы — даже посреди сеанса связи. Менять места, откуда вела передачу, — из боязни пеленга. Как-то, когда они отходили, погружаясь по пояс в болотную жижу, робко предложила: «Отложим передачу, командир? Даже деревца для антенны в этой топи нет…» Его серые глаза насмешливо блеснули: «Изобрети! Во Дворце пионеров рацию удобнее раскидывать, да только готовили нас не ко дворцам, товарищ разведчик!» Урок запомнила. Изобретала и выходила победителем. И снова в Центр летели донесения: «Капитан передает, что мальчик вырос…» (это означало, что отряд пополнился местными жителями), «Капитан извещает, заблудился баритон» (они потеряли в тяжелом бою всеми любимого комиссара), «Капитан познакомился с рыбаками на Лубане…» (шли данные о передвижении немецких гарнизонов в Приозерье).

Ее мнение ценил отряд, ценил командир. Перед тем как выпускать на операцию молодых разведчиков, советовался с Вишняковой, обсуждал каждую кандидатуру. У Елены были свои принципы: «Молодых ребят можно проверить только в деле, командир. Я — за!» И еще: «Разрешите выступить в операцию с ними. Чекисту положено быть там, где люди испытываются на прочность».

Часто думала о Сильвии: как там подруга воюет? На запрос о Восковой Центр не ответил. Проявляя деликатность, очень осторожно, попросила передать «Лючии», что встретила их общего друга, он воюет, шлет привет. Центр ответил, что выполнить просьбу не может, и она поняла: с отрядом беда.

А с отрядом «Балтийцы» действительно произошла трагическая история. То ли разведчик, сообщивший об отсутствии карателей в районе квадрата приземления группы, ошибся, то ли оказался перевербованным немцами, но чекисты очутились в плотном кольце эсэсовцев. Двое или трое суток люди отряда пробивались из окружения, ведя героический поединок с противником, но силы были неравны.

Маленькая группа оказалась прижатой к болотистому участку. Командир хрипло сказал:

— Точку над «и» ставить рано, но… Будем рассредотачиваться или продолжать отбиваться сообща?

Сильвия сказала:

— Командир, мы чекисты. Мы должны видеть то, что будет потом. — Усмехнулась. — Может, и после нас.

Местные жители должны знать, что здесь ведут бой советские войска. Мы летели сюда и ради этого, командир. Они услышат стрельбу, услышат…

Эти слова — «мы должны видеть то, что будет потом» — остались в ее дневнике и были повторены позднее, в бреду…

Уже после войны удалось установить, что чекисты отстреливались до последнего патрона, командир группы и радист были схвачены тяжело раненными, полузамерзшими на болоте, брошены в городскую тюрьму, где их зверски пытали. Но ни задач отряда, ни позывных Центра они не выдали, исполнив до конца свой долг патриотов, солдат, чекистов.

…Прошло много лет, прежде чем об этом узнала и Елена Вишнякова. Она защищала дипломный проект и вспоминала, как они мечтали с Сильвией обменять свою военную справку на настоящий диплом. Работала инженером на заводах, руководила цехом новых приборов и хотела назвать хоть один из них именем подруги. Растила сына и вспоминала, как любила возиться с детьми Сильвия Воскова. А сын все спрашивал: «Ты партизан, да? А где твои награды?» Отшучивалась: «В музее».

Но потом ее пригласили в Управление КГБ, где еще хранились стопы ее депеш, и сообщили:

— Правительство наградило вас орденом Красной Звезды. Спасибо за службу.

— Служу Советскому Союзу! — ответила, как положено по уставу, встретилась взглядом с генералом, неожиданно добавила: — Разрешите обратиться… У меня была подруга, дочь комиссара Воскова. Она достойна, она…

— Дочь комиссара Воскова, — разъяснил генерал, — посмертно награждена орденом Отечественной войны… — Задумался. — Война была тяжелая, а она просилась в самое пекло… Такие уж у вас характеры…

Такие уж характеры у наших разведчиков.

Владимир Дягилев

АЛЕКСАНДР КАДАЧИГОВ И ДРУГИЕ

1. ЗАТЯНУВШИЙСЯ ПРЫЖОК

Этой ночи ждали долго. Трижды получали парашюты. Трижды приезжали на аэродром. И трижды возвращались на базу. В районе выброски рыскали карательные отряды.

Группа состояла из девяти человек. Чекисты были из разных мест, в Валдае встретились впервые. Александр Филиппович Кадачигов, старший опергруппы, присматривался к товарищам, прикидывал в уме: «Годятся ли?» Зюков, здоровый, высокий, носатый, больше все молчит. Ни словечка лишнего, ни шуточки, ни смешка. Бесчастнов исполнителен, аккуратен, любит порядочек. Тимоненко молодцеват, с выправкой, рвется к работе. Мусин какой-то не такой, все чего-то не понимает, переспрашивает. Пуховиков болеет, фурункулы беднягу замучили. Пуговкин замкнут, но сметлив. Мальцев крепок, надежен, сразу вызывает симпатию. Ваня Гусев — радист, совсем еще мальчишка, восемнадцать лет. Романтик, в тыл стремится, как на футбол… «Поживем — увидим», — думал Кадачигов.

Выброска намечалась в Карамышевские леса, в район партизанской бригады Германа.

С каждым возвращением на базу настроение все заметнее портилось. Кадачигов понимал: еще одна ночь ожидания — и нервы не выдержат.

Выбросили их на шестнадцатые сутки. На костры они не попали. Приземлились довольно близко от врага. Фашисты открыли огонь. Хорошо, что лес укрыл чекистов.

2. ГОЛОДАЙ

Спалось плохо. Забылся Александр Филиппович только под утро. Разбудили чьи-то голоса. В землянке было мрачно. Вскочил, быстро обулся. Что такое? А где ремень? Ремня не было. Вышел из землянки, невольно поежился от утренней свежести. Неподалеку горел костер. Человек шесть, щурясь от дыма, сидели над ведром. Лица у всех были серые, большеглазые. Такие лица знакомы Александру Филипповичу по блокаде.

В ведре пузырилась вода и плавали кусочки какой-то бурой приправы. «Грибы, наверно», — подумал Александр Филиппович и тут же заметил блеснувшую в траве пряжку своего ремня. Один из партизан — брови словно усы — перехватил его взгляд.

— Копыто варим, — сказал он, оправдываясь.

На дорожке показался Бесчастнов, поманил Александра Филипповича.

— Парашюты с грузом накрылись…

— А батареи?

— В порядке. Зато и продукты и табак растащены… Александр Филиппович покосился на костер, где разваривался его ремень, вздохнул и пошел знакомиться с командованием бригады.

С первых часов пребывания в тылу врага опергруппа оказалась без своих запасов на островке с довольно точным названием — Голодай.

Голодай — это клочок суши среди труднопроходимых болот. Он укрыл партизан от карателей. Бригада переживала тяжелые дни после трехнедельных изнурительных боев. Не было хлеба. Не было боеприпасов. Не было и аэродрома, на который мог бы сесть самолет. Лишь одно оставалось на вооружении людей: высокий боевой дух и ненависть к захватчикам. Это Александра Филипповича обрадовало.

На небольшой полянке шли военные занятия.

Худые, измотавшиеся бойцы с трудом перебегали от кочки к кочке, падали, стараясь укрыться от воображаемого противника. Бежали они с натугой, падали с удовольствием. Александр Филиппович чувствовал, как им не хочется снова подниматься, но голос командира был неумолим:

— Не отставай! Не отставай!

3. ИСАЕВ И ГЕРМАН

Еще в Валдае Александр Филиппович старался побольше узнать о командовании бригады.

О комиссаре Исаеве ему сказали коротко: «Стоящий человек». Сложнее было с комбригом Германом. Александр Викторович — ленинградец. Окончил военное училище в Барнауле. Войну начал старшим лейтенантом в должности офицера связи при разведывательном отделе фронта. Был переведен в Партизанский край сначала заместителем комбрига по разведке, а затем, когда создали третью бригаду, стал ее командиром. Герман, как говорили знающие его люди, командир боевой, требовательный, но с некоторым гонором.

Вот этого-то и опасался Александр Филиппович. Нужно было сработаться, найти общий язык.

По дороге Александр Филиппович спросил Бесчастнова:

— У тебя ремня нет запасного? Моим позавтракали…

Бесчастнов достал из вещевого мешка широкий офицерский ремень с надраенной бляхой:

— У меня все есть.

Александр Филиппович к Герману все-таки не пошел. Решил прежде зайти к комиссару. Исаев принял его, как старого знакомого.

— Слышал, рад. Теперь и мне легче будет…

— Постараемся, чтоб было легче. За тем и прилетели. И еще кое за чем. У нас и свои задания есть…

— Понятно. Информирован.

— Мне говорили, что комбриг…

— Ничего, — опередил его Исаев. — Идите к нему, я подойду.

В землянке комбрига сидели двое. Со света лиц не разобрать.

— Разрешите? Мне бы товарища Германа…

— Я— Герман.

— Старший опергруппы Кадачигов. Прибыли сегодня ночью…

— Мне доложили, — перебил Герман и знаком велел второму выйти из землянки. — Сколько вас?

— Девять человек. Мы со специальным заданием…

— Что значит со специальным? — набычился Герман. — У всех у нас одно задание: фашистов бить…

Александр Филиппович промолчал. И как раз в этот момент в землянке появился Исаев.

— Договорились? Вот и хорошо. Надежные люди прибыли, чекисты. — Комиссар сделал вид, что не замечает рассерженного лица комбрига. — Давайте хоть чайку попьем. Больше, к сожалению, угощать нечем.

4. ГНИЛЬ

Из центра пришла радиограмма: «Железняку. Приступайте выполнению задания. Ждем донесений. Укажите координаты сбрасывания взрывчатки».

Железняк — это псевдоним Александра Филипповича. Когда-то, еще в юности, увлек его образ героя-матроса. Мечтал и сам стать моряком. А стал вот чекистом. И в такие условия попал, что ни о каком выполнении задания пока и речи быть не могло.

Бригада увязла на Голодае. Положение ухудшалось с каждым днем. Таяли скудные запасы патронов. Ели преимущественно клюкву. Боевых операций не проводили. Лишь разведчики бывали в соседних деревнях, возвращаясь иногда с небольшими запасами пищи, но чаще — с ранеными.

— Что ответить Центру? — спросил Ваня Гусев.

— Пока ничего, — сказал Железняк.

Вскоре он начал замечать, что в бригаде появилась гниль. Встретил партизан, возвращавшихся с разведки. Они несли раненого товарища.

— Как это случилось?

Бойцы не ответили. Железняк пошел с ними в лазарет, присел возле раненого. Дождавшись, когда его перебинтуют, повторил свой вопрос. Боец облизал сухие губы. Железняк подал ему кружку с водой.

— Если бы не побежали, — сказал раненый. — А то как рванули, так и ударили по нам с чердака из пулемета.

— Зачем же бежали?

— Пчелы… Мы пасеку… Мигров приказал…

В следующий раз Железняк узнал, что разведчики утащили у крестьян хлеб, и снова услышал:

— Мигров приказал…

Мигров был начальником разведки — любимцем комбрига.

Железняк рассказал обо всем комбригу. Герман недовольно поднялся, накинул на плечи ватник.

— Наговор это… Мигров не может. Я его знаю…

— Данные проверены…

— Ладно, сам разберусь.

Через час из землянки комбрига пулей вылетел весь красный и взлохмаченный Мигров.

Построили бригаду. Комиссар произнес коротенькую речь. Зачитали приказ. Грабежи после этого прекратились.

Мигров тяжело пережил свою ошибку и в дальнейшем воевал хорошо, имел награды.

5. ГЛУБОКАЯ РАЗВЕДКА

Среди тех, кто в эти тяжелые дни пришел в партизанский лагерь, был человек, не похожий на остальных: крепкий, упитанный, в добротной одежде. Рассказал о себе: ленинградец, шофер, попал в плен, был в лагере, дважды пытался бежать, но все неудачно. Сейчас бежит в третий раз.

Железняк занялся Калинкиным. Разговор у них шел начистоту. Интуицией Железняк чувствовал: свой это, наш человек. Но вид?! Совсем не похож на пленного. Слишком уж сытый.

Герман в Калинкина не поверил.

— Смотри, — предупредил Железняка. — Он нас всех подведет.

После истории с Метровым комбриг стал мягче, не лез больше на острые объяснения.

— Ладно, — сказал Железняк, — возьму его с собой, хорошая будет проверка…

Еще в Ленинграде ему сказали: «Вам лично не разрешается участвовать в операциях». В Валдае это подтвердил полковник Осмолов: «Вы, Александр Филиппович, сами в бой не лезьте. Ваша обязанность — организовать дело». Но то были указания Кадачигову, а Железняк не мог не пойти. Сама жизнь вынуждала нарушить приказ. Или бригада погибнет от голода, или надо с боями выходить с Голодая. Но выйти можно, лишь разведав обстановку в соседних районах. Каковы там силы противника? Нужна была глубокая разведка. Ее Железняк взял на себя.

Пошли двумя группами. С Железняком были Бесчастнов, ординарец Горбунов, Калинкин и еще двое партизан. Из лагеря вышли днем. Пройдя болото, обсушились на опушке, поели клюквы и вечером зашли в ближайшую деревеньку, где немцев — они это знали— не было. На улочке было пустынно. Появившаяся на дороге девчонка с хворостинкой, завидев партизан, скрылась в сенях. Из окон выглядывали старухи.

— Напиться бы, мамаша, — попросил Железняк. Старуха не ответила. Молча ушла и молча вернулась с ведром воды.

— Мы никого не тронем, — успокоил ее Железняк. — И ничего у вас не возьмем. Не бойтесь.

Старуха опять ушла в избу. Через несколько минут на крыльце появилась молодая женщина в белом выцветшем платке:

— Заходите.

Войдя вместе с разведчиками в избу, она сказала:

— Маманя, хоть чайком-то угостите…

Вскоре на столе появились самовар, картошка, огурцы.

Железняк предупредил:

— Только платить нам нечем.

— Ладно, — оборвала его молодая женщина. — Придет время — расплатитесь.

Поблагодарив душевных хозяев, разведчики ночью вышли из дома и направились к железной дороге. Здесь, по сведениям, которые были у Железняка, жил на разъезде наш разведчик.

Разведчик удивился приходу незнакомых людей, замкнулся. Каким образом очутились здесь? Кто такие? Лишь услышав пароль, заговорил, коротко доложил обстановку.

Неподалеку от разъезда был курорт, где отдыхали вражеские офицеры. У Железняка сразу возникла мысль: а нельзя ли туда проникнуть?

— Кроме мельника, помочь некому, — сказал разведчик. — Мельница на этой стороне реки, а на той — курорт. Правда, мельник немцам прислуживает. Так что семи глядите…

Первым пошел Калинкин. Уже выяснилось, что кроме большой физической силы и смелости обладает он очень важным для разведчика свойством: умеет двигаться почти бесшумно.

Холодно блеснула река. На той стороне перекликались часовые врага.

Подошли к мельнице, постучали.

— Кто там?

— Шнель! Шнель! — поторапливал Калинкин. Мельник открыл дверь. В избу вошли Железняк,

Бесчастнов, Калинкин.

— Ну, господин хороший, выкладывай все начистоту, — сказал Железняк. — Как живется при немцах? Кого успел предать?

Мельник сразу все понял. Стоял перед ними в одном белье, и лицо было белым, как рубаха.

— Выкладывай все! Я и пистолета твоего из-под подушки доставать не стану…

Калинкин подскочил к кровати, отшвырнул подушки. Там действительно оказался пистолет.

— Кого успел предать?

— Никого не предавал…

— Ну тогда счастье твое. Поможешь нам, надо будет кое-что сделать на курорте…

— Сделаем, все сделаем, — бормотал мельник, еще не веря, что угрозу пронесло.

В другой деревне, неподалеку от курорта, разведчики решили провести сход. Днем скрывались в лесу, а к вечеру, выставив дозорных, Железняк и Бесчастнов направились в деревню. Люди собрались возле сельсовета. Настороженно ждали.

— Здравствуйте, товарищи, — сказал Железняк, подойдя к толпе. — Разговор у нас с вами короткий. Знайте и запомните крепко: как бы там ни было, а победа все равно, будет за нами. Вернется Красная Армия, и вся земля эта, как была, так и будет советской…

Толпа одобрительно зашумела.

— Вернется к вам Советская власть, — продолжал Железняк. — Ваши дети пойдут в школу, а вы будете свободно передвигаться по своей земле, без пропусков, без опаски, будете петь свои советские песни, праздновать свои праздники. И знайте, товарищи, все тогда припомнится, хорошее и плохое. Нам известно, что большинство из вас — преданные люди, патриоты, но есть и предатели… Знайте, не уйдут они от расплаты. Старайтесь на немцев не работать. Помогайте партизанам. Они за вас кровь свою проливают… Им нужна ваша помощь…

Никогда не был Железняк оратором, но тут его слова дошли до людей, задели за живое. Партизан обступили, завязались оживленные разговоры. Особенно наседали две девушки. Они, как выяснилось, работали на курорте и рвались хоть чем-нибудь помочь партизанам.

— Найдем дело, — сказал Железняк.

Группа его обошла более десяти деревень. В бригаду возвращались на четвертые сутки. До самых болот сопровождал их небольшой обоз с хлебом, картошкой и мясом.

6. ДЕРЗКИЙ ВЫХОД

Железняк даже не предполагал, что Герман так обрадуется его возвращению.

— Филиппыч?! Живой?

— Живой, как видишь, да еще с приданым…

После первых объятий и расспросов зашли в землянку комбрига. Собрались Герман, Исаев, начштаба, новый начальник разведки. Железняк доложил о результатах похода.

Герман встал, при всех пожал ему руку.

— Я ж говорил — настоящая помощь прибыла, — заметил комиссар.

Попрощавшись с комбригом, Железняк остановился у порога землянки:

— Да, относительно Калинкина… По-моему, стоящий парень. Отлично себя вел…

— Что же, я рад, — сказал Герман. — Думаешь, мне приятно возиться с предателями? Куда приятней, когда надежные парни…

К вечеру комбриг собрал командирский совет.

— Надо выходить с Голодая, — сказал Герман. — По достоверным сведениям, — он покосился на Железняка, — немцев кругом немного. Поддержка населения нам обеспечена. На подготовку, думаю, хватит суток. Медлить нельзя.

Решение было дерзким: выходить под самым носом у немцев, открыто показывая свою слабость, с разутыми, истощенными, плохо вооруженными людьми. Но другого решения не было.

Вышли на рассвете, рассчитывая засветло выбраться из болот. Однако расчет этот не оправдался. Хотя высланными вперед людьми были выложены гати, все равно дорога оказалась очень трудной. Истощенные и раненые задерживали движение. Их несли на руках. Лишь к вечеру следующего дня партизаны добрались до деревни Красные Щеки.

Перед тем как разместиться по избам, Герман приказал обеспечить усиленное охранение. Без спроса ничего не брать, ни грамма, ни капельки. За нарушение — расстрел.

Ночью Железняку донесли: фашисты встревожены, на борьбу с партизанами выступают карательные отряды.

Так и не отдохнув, бригада вынуждена была сниматься и уходить в Громулинские леса. Все, кто мог держать оружие, в том числе, конечно, и чекисты, взяли на себя прикрытие отхода. Бои начались вечером, возобновились на следующее утро.

Силы заслона таяли. Боеприпасы кончались. Выручило местное население. Окольными путями партизанам доставлялись патроны и, что особенно важно, сведения о каждом шаге карателей.

Лишь через несколько дней группа прикрытия получила приказ отходить. Ночью, бесшумно снявшись со своих позиций, люди исчезли в лесах, будто растворились в тумане.

7. ЗЮКОВ

Железняк решил «побеспокоить» фашистских офицеров, отдыхавших на курорте. Операция была неплохо подготовлена: активно помогали мельник и его жена, знакомые девушки-официантки. Руководство операцией Железняк возложил на чекистов: Мальцев был старшим, Зюков — его помощником.

Вечером, накануне выхода бригады с Голодая, эта группа незаметно отправилась на задание. Удачно прошли болота, вышли к железной дороге, встретились с разведчиком, жившим на разъезде. Удачно добрались до мельницы. И тут почти в упор столкнулись с карателями. Началась перестрелка; перескакивая с кочки на кочку, они кинулись к заболоченному леску. Еще бы минута — и скрылись, но у самого леса их настигли пули. Мальцев был убит наповал, Зюков тяжело ранен. Упал он с разбегу на мягкий, податливый мох, и высокая болотная трава его тотчас накрыла.

Сгоряча Зюков не почувствовал боли, только страшную слабость и сонливость, точно не спал несколько ночей. Но тут же острая мысль заставила его напрячься: «Каратели сейчас подойдут». Зюков еще не знал, что скрыт от людских глаз. Хотел приподняться, отползти, но сил хватило лишь взвести курок пистолета. «Живым не дамся», — решил он.

Послышались голоса. Каратели приближались.

— Ага! Вот один.

Зюков затаил дыхание, замер и почти одновременно почувствовал боль. «Не застонать бы. Не застонать».

— Где же второй?

Вокруг него хлюпали сапоги карателей. Он готов был стрелять, но цели не видел. Над ним голубело небо.

— Может, утащили второго?

— Не должно…

Потом все утихло. Зюков как бы попал в ванну, провалился в приятную теплоту. Несколько раз открывал глаза, видел кусок неба над головой и опять проваливался. Потом его кто-то тихо позвал, словно боялись разбудить:

— Зюков!

Он хотел ответить, но лишь застонал, протяжно и несдержанно. Очнулся он от боли. Теперь боль была во всем теле, в руках, груди, в сердце. И было темно. И перед ним темнела чья-то спина. И он покачивался, как в вагоне. «Кто это? Где я? Куда меня несут?» В руках не было пистолета, он вздрогнул.

— Ну что ты, Саша! Это я, Горбунов.

Зюков не знал, сколько прошло времени. Услышал знакомый голос:

— Саша, ну как ты?

Над ним склонился Кадачигов.

— Бой идет. Мы вынуждены тебя временно оставить. Иначе никак нельзя. Иначе…

— Оставляйте, — тихо ответил Зюков и сам не услышал своего голоса.

— Вот возьми мою плащ-палатку. Давай укрою, а то дождь…

Зюков остался один на один со своей болью. Она все нарастала, казалось, все тело — сплошная рана.

Дождь прекратился, потом опять стал моросить. Темнело и вновь светлело небо. Но боль все не отпускала его. Потом как-то сразу исчезла. И почти в тот же миг заработало сознание: «Я должен выжить. Они придут. Железняк не обманет».

Зюков приподнялся на руках, огляделся. Вокруг рос густой кустарник. Прямо над ним были высокие сосны. Пахло прелыми листьями и еще чем-то острым. Вначале Зюков не понял — чем. Потом догадался: это его рана. «Надо что-то делать», — подумал он и размотал тряпки. Достал нож, начал отрезать куски собственных мышц. Несколько раз ему становилось плохо, он откидывался на спину, набирался сил и заставлял себя продолжать операцию. Проделав это, Зюков нарвал травы, закрутил тряпицей, нарвал мягкий мох и тоже приложил к ране. Стало как будто легче.

Лежал он до тех пор, пока не почувствовал голода. Тогда начал ползать вокруг, обдирая листья, траву, выдергивая корешки.

Когда за ним пришли, кустарник вокруг был голым, все ветви обглоданы.

— Я вернулся, Саша, — сказал Железняк, приподнимая товарища за плечи.

— А-а, — протянул Зюков и закрыл глаза, Железняк отправил его первым же прилетевшим к партизанам самолетом.

8. ЦЕЛЬ — ПСКОВ

За короткое время бригада окрепла, пополнилась. Шире стал радиус ее действий. Теперь чекистам можно было приступать к выполнению основных своих задач, и в первую очередь к организации разведки. Результатов ждал Центр.

Важнейшим объектом, требующим постоянного наблюдения, был Псков — узел коммуникаций. Здесь формировались эшелоны с войсками, сюда прибывали оружие и боеприпасы.

Нужно было найти ключи к Пскову. Но как это сделать?

Железняк беседовал с людьми, знающими Псков и его окрестности. Особенно интересовался теми, у кого там родственники. Узнал, что все основные поезда с грузами в сторону фронта проходят со станции Торошино, неподалеку от Пскова. Еще узнал, как легче всего попасть в Псков без пропуска.

Первой в Псков направилась Полина Черная.

9. ПОЛИНА ЧЕРНАЯ

В бригаде было две Полины. Одну звали Полиной Черной, другую — Полиной Белой. Обе оказались находчивыми разведчицами.

Полина Черная до войны была сельской учительницей, любила свою работу, своих учеников, жила весело и легко.

Все было хорошо. И вдруг — война, деревню заняли немцы, из школы вышвырнули парты, вырубили школьный сад.

И тогда Полина Михайловна пошла к партизанам и стала бойцом, мстителем, разведчицей. Она уже была проверена во многих операциях, и потому на нее пал выбор Железняка.

Вышла она из лагеря на рассвете, когда птицы только-только начинали свою утреннюю песню. В лесу вкусно пахло сосной. Роса приятно освежала ноги.

Путь предстоял неблизкий, окольный. Железняк специально разработал ей маршрут, приказав зайти в деревню Семенково, где можно отдохнуть и переночевать. Велел отыскать Егора Борисовича Кутузова, спросить: «Вам работницы не надо?» — на что последний должен был ответить: «Только на временную работу».

На всей дороге до самого Семенкова никого она не встретила. Лишь заяц перебежал дорогу, остановился, навострил уши.

— Серенький! — позвала она.

Зайчишка подскочил и кинулся вдоль дороги.

— Вот дурачок. Сверни в лес, сверни…

В деревне было пусто. С огородов доносились мальчишечьи голоса, но самих ребятишек не видно. К ней подошла старуха — сухая, костлявая, прямая как палка.

— Бабушка, где Кутузов живет, Егор Борисович? Старуха смотрела на нее, часто мигая белесыми ресницами.

— Кутузов, говорю, — повторила она погромче.

— Староста это наш, — сердито сказала старуха и отвернулась.

У Полины Черной екнуло сердце. «Староста? Как же так? А Железняк велел к нему зайти. Может, не знал?»

Она брела вдоль деревни, боясь постучаться в избы. «Быть может, и мне, как зайчишке, в лес?» Вышла за деревню, свернула с дороги, села на пригорок. Теплый ветер налетел на нее, поиграл концами платка. Облачко проплыло над головой и на глазах изменило форму, сделалось похожим на Африку, какой ее рисуют на картах.

— Тетенька! — послышался мальчишечий голос. К ней бежал белобрысый парнишка.

— Пошли, тетенька.

— Куда?

— К старосте.

«В конце концов он не знает о моем задании, — рассудила она. — Ну иду и иду. Горожанка. Вещи вот меняю».

Староста оказался высоким, костистым мужиком. Сидел у окна и деревянной ложкой хлебал из миски похлебку. Тут же на столе лежал каравай черного хлеба.

Она поздоровалась, с минуту раздумывала, говорить ли пароль.

— Вам работницы не надо?

Староста уронил ложку, а потом начал хлебать еще быстрее. Она видела, как ходит у него челюсть, а под рубахой двигается острая лопатка.

— Только на временную работу, — наконец произнес староста и без слов пододвинул к ней все, что было на столе.

Она облегченно вздохнула, сняла заплечный мешок, села. Некоторое время они молча ели, приглядываясь друг к другу.

— Мои все на поле, — объяснил староста свое одиночество, — А тебе спокойно будет идти. Чтоб веселее было, двух девок приставлю. Как раз спозаранку уходят.

Уловив ее настороженность, успокоил:

— Ничего. Не впервой…

И верно, попутчицы у нее оказались хорошие (одну — повыше ростом — звали Лизой, вторую — Липой). Лишних вопросов не задавали, спросили только, есть ли у нее самогон, чтобы угостить в случае чего немцев.

К окраине города они подошли как добрые знакомые.

— Фриц нынче дежурит! — воскликнула Лиза и будто даже обрадовалась.

— Пошли, пошли, — ободрила Липа.

Возле шлагбаума прохаживался автоматчик. Чуть в сторонке, на каком-то ящике, сидел толстомордый Фриц и уплетал вареные яйца.

— Гутен морген, Фриц! — закричали Липа и Лиза.

Немец, не переставая жевать, улыбнулся и неторопливо пошел навстречу девушкам. А они уже протягивали ему гостинцы.

— Дай чего-нибудь, дай, — шепнула Липа. Полина через силу улыбнулась.

— Самогончика не желаете?

— О-о! Гут!

Немец засмеялся и ткнул пальцем сперва себя в живот, затем Полину в грудь и захохотал еще сильнее. Потом взял из рук Полины бутылку.

«Подавись, сволочь», — подумала Полина. Но Фриц не подавился, с сожалением вернул ей бутылку и опять ткнул пальцем.

— Отчен карош!

— Она спеть может, — сказали девушки. — О-ля-ля-ля! Концерт!

— О-о! — удивился Фриц.

— Спой ему — подобреет, — зашептали девушки. Полина откинула косу за спину, вскинула голову:

Синенький, скромный платочек…

К шлагбауму подходили люди с котомками и мешками, откуда-то появилась старуха в черном платке.

Порой ночной

Мы расставались с тобой…

Полина видела потеплевшие глаза людей. Теперь она пела для них. На секунду представилось, что она, как бывало, поет в своем клубе, для односельчан. Голос набрал силу:

Мелькнет как цветочек,

Синий платочек…

Плакала старуха в черном. Благодарно и молчаливо слушала толпа. Неизвестно, что произошло бы дальше, если бы на дороге не показалась немецкая штабная машина. Фриц первым ее заметил:

— Шнель! Шнель!

В городе девчата сказали Полине:

— Послезавтра встретимся у церкви. Утром, ровно в девять.

Они явно хотели уйти, и Полина не стала их задерживать. Ей нужно было отыскать сапожника Ермолина и передать «привет от Федора». Ермолин жил возле базара, в домике с красной крышей. К нему Железняк рекомендовал прийти вечером, чтобы не столкнуться с заказчиками.

По улицам шататься было опасно, и Полина свернула к подружке, которая жила как раз неподалеку, на Советской улице. Еще во время учебы в педучилище Полина ездила к ней на каникулы, гостила целую неделю. У Лариных был свой домик, небольшой сад и огород. Жила подружка с мамой — тихой, приветливой женщиной.

Полина легко отыскала их дом. Ее узнали, приняли хорошо. Евдокия Дмитриевна очень изменилась, постарела, а Нина хоть и похудела, но выглядела неплохо, да еще постриглась под мальчишку. Полина вспомнила, что в училище ока дружила с мальчишками, выкидывая иногда такие номера, над которыми смеялся весь курс.

— Я шмутки поменять, — объяснила Полина свой приход. — Можно у вас остановиться?

— О чем ты спрашиваешь?! — воскликнула Нинка и потянула ее в комнату. — Мама, дай нам поесть…

За столом Евдокия Дмитриевна всплакнула:

— Витенька наш пропал без вести…

Полина и забыла, что у Евдокии Дмитриевны был сын. В то время когда она гостила у Париных, Виктор служил в армии.

После ужина Полина засобиралась.

— Куда? — спросила Нинка.

— Нужно… Ненадолго.

— Скоро комендантский час… И вообще…

— Не бойся. Я город знаю.

На обратном пути от сапожника Ермолина, который передал Полине чистые бланки пропусков, она столкнулась с Нинкой.

— Ты чего? Я ж говорила, что город знаю. Пошли молча. У самого дома Нинка сказала:

— Не считай меня дурой. Понятно? Когда легли спать, она зашептала:

— Полинка… Я сразу почувствовала. Какая ты счастливая. Возьми и меня.

Полина подумала, потом сказала:

— Там видно будет.

— Не веришь? Хочешь, клятву лам. Полине пришла неожиданная мысль:

— У тебя никого нет на станции Торошино?

— Есть. Если надо, могу сходить…

Утром Нинка махнула на станцию Торошино. Там жил дальний ее родственник, работал путевым обходчиком на железной дороге.

— Я его сагитирую, — заверила она Полину. Вернулась Нинка поздно, усталая и злая.

— Ты подумай, — зашептала она, — не поверил. Доказательства велел принести.

10. НИНКА БЕЛОВА

С детства Нинка считала, что ей не повезло: родилась почему-то девчонкой. Как могла, она исправляла эту ошибку природы: гоняла футбольный мяч, каталась на лыжах с самых высоких гор, ни в чем не отставала от мальчишек.

Когда началась война, Нинка еще раз погоревала, что не родилась парнем. Никуда ее не брали, хотя была она «ворошиловским стрелком».

Жизнь заставила ее устроиться в офицерскую столовую. Работала она легко, никогда не терялась и с немцами держала себя гордо, недоступно. Так все устроила, что не приставали к ней офицеры, не пытались ухаживать, как за другими. Влепила раз псщечину одному лейтенанту. Тот было схватился за парабеллум, а Нинка крикнула на всю столовую звонко, хлестко: «Что же, стреляйте, если ничего другого не умеете!» И лейтенант опустил пистолет.

Нинка презирала и ненавидела фашистов. Ненавидела за то, что ворвались в ее город, лишили людей счастья, нагло ходят по чужой земле, громко смеются, жадно жрут. Будь это в ее силах, всех бы перестреляла. Не напрасно звали ее бедовой. Не испугалась бы, не дрогнула.

Но ничего она сделать не могла. Мучилась своим бессилием, мечтала о подвиге. И когда пришла к ней Полина, это было счастьем. Обрадовалась, а потом и расстроилась. Первое же простенькое поручение не выполнила, не сумела уговорить дядю Пашу.

Вскоре Полина опять пришла в Псков и передала ей задание. Железняк так и сказал: особое это задание, очень важное. Немцы будто бы собирались применить отравляющие вещества. Весь свой личный состав спешно вооружают новыми противогазами. Центр потребовал срочно достать образец.

— И это все-е?.. — разочарованно протянула Нинка.

— Во-первых, это непросто. Во-вторых, срочно.

— Через три дня будет тебе противогаз, — сказала Нинка.

Путь был один: познакомиться с немецким офицером, войти в доверие, побывать в его доме. О, как презирала она всех этих нагловатых молодчиков! Но пришлось сдерживать себя, пришлось играть и притворяться.

Явившись в столовую, Нинка отыскала Раечку, черноглазую красавицу. Раечка давно уже водилась с немецкими офицерами.

— Как дела, подружка? Все гуляешь?

— А что же! — вызывающе ответила Раечка. — Жизнь не в грош, день, да хорош…

— Не очень-то я согласна с тобой.

— Ну и живи как знаешь.

— Ладно, ладно, не сердись. Скажи лучше, чем сегодня занята после работы?

— А что?

— Да скучно что-то.

Раечка недоверчиво оглядела Нинку.

— Верно тебе говорю, — подтвердила Нинка. — Познакомила бы с кем…

В обед Раечка специально прошла с пустым подносом мимо Нинки:

— За третьим столиком у окна…

За третьим столиком сидели четверо: три обер-лейтенанта и капитан. Нинка выбрала одного из оберов, самого крупного и самого некрасивого. Подумала: «Этот обязательно клюнет».

Вновь встретив Раечку, прошептала:

— Самый крупный, самый рыжий…

Рыжего звали Гансом, и был он удивительно тихим, не давал волю рукам, мало говорил, больше все слушал. Зато товарищи его вели себя нахально. Весь вечер просидели они в ресторане, слушали визгливый джазик, танцевали. Раечка много пила, смеялась.

Ганс пошел провожать Нинку. Когда выходили из ресторана, Нинка услышала фразу, резанувшую ее по сердцу: «Новая сучка объявилась».

Сказал это один из швейцаров, седоголовый инвалид без руки. Нинка его знала. Он жил по соседству, на их улице.

Наутро Нинка проснулась от странного звука: кто-то всхлипывал у ее кровати. Открыла глаза. Перед ней сидела мать. По щекам текли слезы.

— Ты что, мама?

— Нет, ты что? Стыдобушка наша…

Нинка догадалась: седоголовый все рассказал.

— Ничего не думай плохого, мама…

В столовой она отыскала Раечку, отвела в посудомойку:

— Что я тебе хочу сказать. Не пей ты так много. Ты же теряешь голову…

— Ах, все равно!

— Нет, не все равно. Я прошу тебя сегодня, чтобы вела себя умненько…

— Значит, понравилось?

— Конечно. Только не в ресторане устрой…

Раечка устроила. Правда, сперва они пошли в ресторан, но затем направились к офицерам, которые жили в доме райисполкома. У входа стоял часовой, документы проверяли строго.

В комнате Нинка обратила внимание на окно. Выходило оно в сад.

Начали пить. Нинка все следила, чтобы Раечка не перепивала. От очередной рюмки она, гримасничая, отказалась, сделав вид, будто задыхается от запаха алкоголя. Хитрость ее удалась. Один из оберов полез под кровать и вытянул оттуда, как кошку за хвост, противогаз. Нинка, преодолевая брезгливость, надела его, взялась за стакан.

Оберы ржали. Даже капитан улыбался одними губами.

Закончились эти встречи просто. Нинка все высмотрела и на другое утро, отпросившись на часок, отправилась в исполкомовский сад. Убедилась, что офицеров дома нет, залезла в окно, вытащила противогаз и незаметно ушла.

— Выполнила, — доложила она Полине Черной. Та обняла подругу, поцеловала.

Секретный немецкий противогаз был немедленно, первым же самолетом отправлен в Ленинград.

11. ДЯДЯ ПАША

На вид дяде Паше можно было дать все пятьдесят, а на самом деле не было и сорока. Старила его борода и заметная проседь. Был он кряжист, приземист, кривоног, ходил вразвалочку. В армию его не взяли по состоянию здоровья, а работал он не хуже здоровых. Характера был строптивого, своенравного. Начальства не признавал, на собрания ходил редко и на заем, бывало, подписывался со скрипом.

Жил дядя Паша на втором километре от Торошина, в желтом домике с огородом. Была у него семья: двое мальчишек-близнецов, жена Марья Яковлевна. Было хозяйство: коза, два поросенка, куры. Из-за хозяйства этого больше всего и невзлюбил он немцев. Пришли, забрали поросят, кур. Козу еле-еле отбил.

— Это, знашь-понимашь, не пойдет такое дело, — только и сказал он Марье Яковлевне и опять стал работать, обходить свой участок, как обходил его почти двадцать лет.

Служба его и подняла авторитет дяди Паши в глазах немцев, потому что мало кто соглашался тогда работать на них. Потом-то нужда многих заставила, а поначалу лишь единицы служили с охотой. Дядя Паша стал вроде бы лояльным человеком. Сам хозкомендант станции Торошино господин Хазлов ставил его в пример другим.

Дяде Паше и в голову не приходило, что работает он на врага. А кто же будет наблюдать его участок, если он не станет этого делать? Немцы пришли и уйдут, а дорога останется. И, стало быть, надо ее держать в порядке.

Так он думал поначалу. Но постепенно стало в нем расти чувство протеста, Дядя Паша видел, как шли эшелоны с награбленным добром, и все больше понимал, что фашисты — закоренелые воры. Видел он и как везли наших пленных, как издевались над ними. Обходя свой участок, нередко подбирал записки, в которых неизвестные ему люди просили сообщить о них родственникам. Дядя Паша складывал их в потайное место, под камень за сарайчиком, потому что не знал, куда направить.

Когда пришла Нинка, дальняя его родственница, он ей не поверил, хотя внутренне был подготовлен к борьбе. Потом они встретились еще раз и обо всем договорились.

Дядя Паша направился в Торошино. Шел он по шпалам и ко всему приглядывался, все запоминал. Паровозы гудели, стрелки пощелкивали. Дяде Паше это было не в новинку. Бросалось ему в глаза скопление техники. Станция была забита эшелонами.

Его все знали, и шел он беспрепятственно. Только у входа в полуразбитый вокзальчик остановил часовой.

— Я, знашь-понимашь, к господину Хазлову. По делу, стало быть…

Господин Хазлов стоял в окружении немецких офицеров, которые все разом орали на него, а он только кивал головой да прищелкивал каблуками. Завидев дядю Пашу, шагнул к нему:

— В чем дело, дядя Паша?

— Я, знашь-понимашь, насчет костылей… А то участок не тово. Движение усиливается.

— Да, да, — подтвердил Хазлов. — Нагрузка большая. И еще увеличится…

Он распорядился выдать дяде Паше все, что тот просил. Теперь дядя Паша заспешил домой. Шел и думал: надо как-то сообщить, пусть авиацию присылают.

Вечером появилась у него Нинка.

— А я тебя жду, — обрадовался дядя Паша и пересказал ей все, что видел.

— Самолеты бы! А то вся техника на наших двинется…

Нинка, прихватив для маскировки крынку с козьим молоком, бросилась домой, где ждала ее Полина Черная.

12. ВАСЯ ТРОЯКОВ

Прошло несколько месяцев с тех пор, как Железняк и его группа приступили к выполнению заданий Центра. Они уже знали своих врагов и друзей. Немало советских патриотов, волею судьбы оставшихся на оккупированной территории, с охотой работали на нашу разведку.

Вот одно из писем, полученных в то время Железняком:

«Товарищ командир! Связавшись с вами, мы вновь почувствовали себя людьми, которые имеют в жизни определенную цель. Данные нам задания выполним. Ждем вас, хотим воевать, но уйти нельзя, немцы расстреляют семью. Эх, если бы вы пришли да нас мобилизовали! С приветом. Все наши».

Кроме Пскова сильные группы удалось создать в Порхове, Дне, Острове, Новоржеве. Особенно активной была порховская группа. Здесь разведкой руководила Нина Федоровна Жадрицкая. Было ей в то время лет тридцать. Высокая, стройная, с редкой сединкой в волосах, работала она аккуратно, надежно. Активно ей помогали староста деревни Фомкина Гора Александр Иванович Кипровский, его дочь Анастасия, сестры Тахватулины, Полина Белая, почтальон Мария Арсентьевна Хрусталева, пильщик из деревни Каменка дядя Вася, повар порховского ресторана Дмитриев, Вася Троянов и многие другие.

О Васе Троянове стоит рассказать особо. Это был молодой, очень смелый и смекалистый парень. Каким-то образом очутился он в полиции, вероятно потому, что в то время начальником порховской полиции работал его родственник Розов. Наши разведчики познакомились с ним на порховском рынке. Странно даже, полицай, а всегда с улыбкой.

Полина Белая рассказала о нем Железняку. Тот дал задание:

— Рискни. Попробуем его привлечь…

Полина Белая, встретившись с Васей на рынке, назначила ему свидание.

Вася пришел, посидел, попил чаю, послушал патефон с единственной пластинкой «У самовара я и моя Маша», попел вместе с девушками.

— Вася, ты нам нужен, — прямо сказала Полина Белая.

— В женихи, что ли?

— Это само собой. Но и для дела нужен. Для борьбы с захватчиками.

Вася встал, оглядел девушек серьезным взглядом.

— Вы, что ли, придумали?

— Не мы, — сказала Полина Белая. — А кто — тебе пока знать не положено…

— Что от меня требуется?

— Списки предателей. И неплохо бы тебе к Беляеву в охранники…

Беляев был главой Дновско-Порховского уезда. Задание Вася Троянов выполнил.

— Давайте мне настоящее дело, — просил он. — Я все могу.

— Пока ничего не нужно, — сказала Полина Белая. — Ты пока смотри, слушай и нам обо всем докладывай…

И Вася Троянов начал работать на Железняка. Беляев негодовал и терялся в догадках: все его операции против партизан и подпольщиков неизменно проваливались. Каратели прибывали в указанные им места, когда партизан и след простыл. Зато сами партизаны действовали безошибочно. За короткий срок в Порхове и Дно были проведены крупные диверсии: выведены из строя овчинно-шубный завод, баня, водокачка. А когда появились маломагнитные мины, начали пылать цистерны с горючим, взлетали на воздух мосты.

Беляев организовал слежку за своими подчиненными, за своей охраной.

Тогда Железняк решил убрать этого матерого предателя. Операция была тщательно и хитро продумана. Ликвидировать Беляева решили руками врагов. Так было проще и безопаснее.

Железняк написал ему письмо, в котором благодарил за якобы оказанные партизанам услуги. Письмо это через Васю Троянова подбросили в гестапо.

Утром всех в уезде потрясла новость. Гестапо арестовало Беляева.

13. ЗАОЧНАЯ ДУЭЛЬ

Полина Черная вернулась из Пскова раньше срока. Глаза ввалились, лицо бледное.

— Нинку забрали прошлой ночью…

Она опустилась на лавку и долго смотрела в подслеповатое окошечко землянки. Железняк позвал ординарца:

— Ужин сообрази.

— Не хочу, — отказалась Полина. — И я еле выбралась. Теперь всюду двойные заслоны: немцы и полицаи.

Для Железняка эта новость была не совсем неожиданной. Он понимал, что против него работает вражеская контрразведка. Вот и первые тому доказательства. Заочный, так сказать, привет от майора Руста.

Железняк никогда не видел Руста, но знал его так, будто прожил с ним всю жизнь. Это был враг опытный, хитрый и тонкий.

Арест Нинки совпал с провалом операции на железной дороге. Минеры, вышедшие на эту операцию, натолкнулись на карателей.

Кто же их предупредил?

И новый провал. Группа, выехавшая на поимку бургомистра Сошпхинского района, неожиданно нарвалась на засаду. Двое были ранены, один убит.

Кто выдал эту группу?

Железняк наносил и ответные удары. Вот его радиограмма Центру:

«Нами задержан бывший военнопленный Белитенко. На предварительном следствии разоблачен как крупный шпион, окончивший школу в г. Витенбурге. По его показаниям, в августе и сентябре школа выпустит еще сто человек, с засылкой в Ленинградскую и Смоленскую области».

14. ЗОЛОТА ГОЛОВУШКА

В бригаде Германа было несколько девушек по имени Зоя. Одну из них звали сначала «рыженькой», потому что волосы у нее были пшеничного цвета, а позже, после славных ее подвигов, стали любовно называть Золота Головушка.

В районе действия бригады находилось несколько подразделений власовцев. Было известно, что есть среди них немалое число людей, мечтающих повернуть оружие против немцев. Центр поставил задачу: всячески разлагать части власовцев, а тех, кто готов искупить свою вину, принимать в бригаду. Эту работу взвалила на свои хрупкие плечи Золота Головушка. По совету Железняка она устроилась официанткой в столовую командного состава РОА — так называемой Русской освободительной армии. Золота Головушка обладала даром быстро сходиться с людьми. Через несколько дней она уже знала многих офицеров по имени, знала, откуда они, каково их семейное положение и даже настроение.

Никто не мог заподозрить в этой девушке разведчицу. Многим она напоминала сестренку, многим дочку, с ней охотно разговаривали, расспрашивали и о себе рассказывали. Появились у нее друзья — Анатолий и Глеб. Точнее, подружился с ней Анатолий, а Глеб был его другом.

Анатолий, бывший младший лейтенант Советской Армии, был синеглазым, высоким, не по возрасту серьезным парнем. На эту серьезность и обратила внимание Золота Головушка.

— Вы откуда, Анатолий?

— Из Омской области.

— Мы, значит, земляки! А я из Омска. На Лугу жила, за деревянным мостом…

Все свободное время они проводили теперь вместе, частенько бывал с ними и Глеб.

— Тоскуете, ребята? — как-то спросила Золота Головушка.

Оба признались, что тоскуют по родным краям, по дому.

— Что же вы не воюете за них?

— Не моя воля, — вздохнул Анатолий.

— А вот и неправда! — воскликнула Золота Головушка.

Друзья посмотрели на нее вопросительно. Но она ничего больше не прибавила.

Уходя из бригады, Золота Головушка прихватила с собой несколько листовок и газету с рассказом Алексея Толстого «Русский характер». Рассказ этот ей самой нравился, сколько ни читала его, все плакала. «Вот бы показать его ребятам, — думала Золота Головушка. — Пусть бы почитали».

Однажды она натерла на кухне глаза луком и вышла к обеду. Все заметили покрасневшие ее глаза, стали расспрашивать, что случилось. Анатолий придержал за руку.

— Да так… Рассказик один прочитала…

— Дай и нам.

Газету она обработала, срезав число, иначе поймут, что вышла она совсем недавно, и начнут доискиваться — кто принес? Отдала ее Анатолию, а у самой сердце колотится.

После работы, как всегда, Анатолий и Глеб пошли ее провожать. У калитки Анатолий сказал:

— Все понятно, девочка.

— Что понятно?

— Если знаешь выход — подскажи. Не выдадим.

— Это точно, — подтвердил Глеб. — Сами ищем выход, да не можем связаться с нужными людьми…

Таиться больше не имело смысла.

— Хорошо, — согласилась Золота Головушка. — Только действовать не в одиночку. Людей нужно готовить. А пойти можно к партизанам. Я подскажу, куда и когда двигаться.

Вскоре с помощью Анатолия и Глеба были подготовлены к уходу в партизаны семьдесят человек.

Золота Головушка выхлопотала отпуск на два дня «ввиду болезни матери», вышла на связь с Железняком. Был разработан маршрут, и вся группа благополучно выведена в Громулинские леса. Власовцы всполошились, усиленно заработало гестапо. Но все усилия отыскать виновных успеха не имели. Через месяц уже триста человек во главе с Анатолием и Глебом, прихватив оружие, ушли в лес. Перед уходом Анатолий оставил в казарме листок: «С оружием — к партизанам!»

15. ПОЧТАЛЬОНША

Каратели напали на партизанскую базу. Знали о ней немногие. Кто-то, значит, работал на немцев. Кого-то прихватил на крючок майор Руст.

Но кто? Железняк ломал голову и не мог найти ответа.

— К вам Роза, — доложил ординарец.

Вошла Роза. На лице всегдашняя полуулыбка. Собственно, она не улыбалась, просто у нее верхняя губа была вздернута, видны зубы, и казалось, что улыбается.

Роза была выброшена в тыл с полгода назад. Вначале куда-то пропала, и Железняк решил: нарвалась на немцев. Потом нашлась, рассказала, что схватили ее полицаи, но она их обманула и даже устроилась паспортисткой в Порхове, в волостном управлении. Приносила она надежные сведения. Железняк вначале придирчиво проверял, потом перестал — данные всегда были точными. И сейчас Роза явилась с важными сведениями.

— Добро, — поблагодарил Железняк. — Только не исчезай опять надолго.

В дверях Роза столкнулась с ординарцем.

— Почтальонша пришла, — доложил Горбунов.

— Давай, давай, — обрадовался Железняк.

Почтальоншей называли Марию Арсентьевну Хрусталеву. Она и впрямь работала у немцев почтальоном. «По совместительству» была и партизанской связной, тем более что передвигаться по району могла беспрепятственно.

Неспокойно было на душе у Маруси Хрусталевой. Никогда ничего не боялась, и вдруг…

И вдруг вышло такое:

«Стой! Как раз тебя-то и поджидаем».

Это случилось под Порховом. Вышли из-за угла двое, нездешние, морды жирные, аж лоснятся.

«Почтальон я. Вот мои документы».

«Двигай. А ну!»

Толкнули Марусю прикладом и на документы смотреть не стали.

«Кто-то предал!» — всю дорогу думала Маруся. Сомнений у нее не было: схватить могли только по доносу.

Привели ее в Порхов, в гестапо. В кабинет вошел начальник, уставился на Марусю бесцветными глазами:

«Партизанка?»

«Нет, я не партизанка…»

«На связи состоишь?»

«Ага, на связи. Я — почтальонша».

Маруся разыгрывала простушку. Майор ее прервал:

«Ви ни есть связь…»

И махнул рукой. Повели Марусю по темным коридорам, втолкнули в камеру. Решила: ни слова правды, притворяться, разыгрывать дурочку или молчать. «А если они все знают?..» Забылась только под утро. Подняла голову, рядом кто-то лежит.

«Кто здесь?»

«Не спится тебе? Мне тоже».

Лицо было незнакомое. Рот треугольником, будто улыбается, а глаза серьезные.

«За что тебя?» — спросила незнакомка.

«Перепутали с кем-то. Почтальонша я…»

Незнакомка вроде улыбнулась, не поверила. А Марусю кольнуло: «Неспроста она, неспроста здесь».

«Как хочешь думай, перепутали, и все».

Каждый день ее вызывали на допросы, но не били, не пытали, требовали назвать сообщников, и каждый раз, когда она возвращалась в камеру, незнакомка спрашивала:

«Ну что? Да ты говори, меня же тоже вызывают. Посоветуй».

«Что вы, тетечка. Куда мне до вас. Вы городская, образованная».

«Не придуривайся!» — крикнула незнакомка.

«А что говорить-то, — прикинулась Маруся. — Говорить-то могу, да все не по делу. Есть вот у меня один знакомый в Требёхе».

Маруся вспомнила: как раз в Требёхе появился предатель, родственник старосты. Староста сам ничего мужик, а родственник на своих доносит. Незнакомка ночью исчезла. А Марусю наутро — в закрытую черную машину.

«В Требёху!» — приказал офицер.

Ехала Маруся, и сердце замирало. «Что-то будет? А вдруг староста за родственничка заступится?» Неожиданно машина остановилась. Не слышно было ничего, только под потолком гудела муха. Потом открылась дверь.

«Выходи».

Свет полоснул Марусю по глазам, и она невольно зажмурилась.

«Расстреливать привезли», — мелькнула догадка. Ноги сделались ватными, непослушными, будто чужие.

«Быстрей», — поторапливал солдат.

Как ей удалось вырваться, она и сама не знает… Выручили прибрежные камыши. Кинулась в их чащу, вдогонку стреляли, а она бежала, не чуя под собой ног. Партизаны привели ее прямо к Железняку.

— Ты откуда такая встрепанная?

— Попить дайте. Напилась — стало легче.

— Что случилось?

— От смерти едва спаслась… — И Маруся рассказала обо всем, что пережила за эту неделю.

На следующий день она ворвалась к Железняку сама не своя.

— Она! — крикнула Маруся с порога. — В лагере нашем…

— Кто?

— Та самая. Рот треугольничком… Все выведывала, все подделывалась, когда в камере вместе сидели…

Через несколько минут Роза стояла перед Железняком.

— Вы еще здесь, оказывается?

— Да, задержалась.

— Ну что ж, рассказывайте… На подсадке, значит, работаете?

— Что вы говорите? Я ничего не понимаю…

Железняк сделал знак ординарцу. Вошла почтальонша. Роза вскрикнула и сразу обмякла.

— Вот и кончена игра, — сказал Железняк. — Теперь слушаю вас.

Запираться не имело смысла. И Роза все рассказала. Оказывается, при выброске она действительно попала к немцам и, спасая свою шкуру, согласилась на них работать. Это она выдавала разведчиков, это она навела карателей на партизанскую базу, И никто бы не знал об этом, не встреться предательница с почтальоншей.

18. ПЕСНЯ НЕ УМИРАЕТ

Полина Черная шла быстро. До захода солнца нужно было выйти из города. У шлагбаума опять стояла толпа. Проверяли документы. Маячила опять фигура Фрица.

— Платочек! — увидев ее, закричал немец.

Всегда, проходя шлагбаум, она пела. Фриц и другие немцы слушали. И всегда на ее песни собиралась толпа.

На этот раз что-то случилось. Фриц, не дойдя до нее, выхватил из кобуры пистолет. И за спиной у нее оказались двое с автоматами.

— Хенде хох! — Фриц вырвал у нее сумку. Полину прикладами подтолкнули к черной машине,

и не успела она опомниться, дверца захлопнулась.

Бросили ее в темную камеру. Со свету она не могла разглядеть, кто с ней рядом, только чувствовала, что кто-то есть.

— И тебя взяли?

Голос был знакомый, а лица она не узнала. Лицо было чужим, неузнаваемо распухшим.

— Это я, Раечка. Неужели не узнаешь?

— А Нина где? Ведь ее схватили?

— Нинка сбежала… обхитрила их…

Раечке сделалось плохо, и Полине пришлось за нею ухаживать. Ей и самой было нехорошо, ее тоже били, но Раечке было совсем худо. Ночью она пришла в себя, зашептала:

— Из-за меня все получилось… Я проговорилась по пьянке…

Полина невольно отодвинулась.

— Правильно, — простонала Раечка. — Меня ненавидеть надо…

Каждую ночь Полину вызывали на допросы, пытали, подвешивали к потолку за косу. Она ничего не сказала. Потом ее оставили в покое, как будто забыли, даже пищу не приносили. Она лежала и старалась не двигаться, потому что каждое движение вызывало боль.

Неожиданно заскрипели двери.

— Поднимайтесь!

Подталкивая прикладами, их повели к машине, втолкнули в кузов. Там уже сидело двое — седой как лунь старичок и заросший черной бородой парень. Лица обоих были знакомы Полине, и в то же время как бы незнакомы — опухшие, страшные, в кровоподтеках. Старичок поддерживал сломанную на допросах руку-Машину окружили мотоциклисты, и они поехали. Когда машина остановилась и их всех вывели, Полина все поняла.

Находились они на городской площади, у виселиц. Кругом вооруженные немцы, а за ними толпа. И гробовое молчание. Сотни людей, согнанных на площадь, стояли молча.

Полина посмотрела на своих товарищей. Впервые разглядела страшное лицо Раечки — не лицо, а сплошной кровоподтек. Это особенно бросалось в глаза, потому что рядом с Раечкой стоял румяный, сытый немец. Пошел дождь. Капельки его приятно освежали кожу. И Полине вдруг показалось, что все это: виселицы, румяный немец, безмолвная тишина на площади — все это сон. Сейчас она проснется, и все будет хорошо. Засияет солнце. Послышится родная русская речь. Ей развяжут руки, и она побежит по знакомым улицам Пскова. Не может ведь она умереть, еще не пожив как следует.

Рядом о чем-то заговорили немцы, и тотчас отчаянно взвизгнула Раечка.

— Перестань, — сказала Полина. — Возьми себя в руки.

Их подвели к открытому грузовику, неизвестно когда очутившемуся под виселицей, велели подняться в кузов. Появился немецкий офицер в пенсне и какой-то тип с продолговатой, похожей на дыню, головой. Офицер читал по-немецки, а тип переводил. Полина его не слушала. Она вглядывалась в толпу, стараясь увидеть знакомых людей.

Наконец чтение кончилось. Наступила страшная пауза, и в тишине Полина уловила вздох толпы. Тотчас засуетился розовощекий. Подошел к. седому старичку. И как только подошел к нему, старичок отчетливо произнес:

— Звери вы, звери…

Последней была очередь Полины. Она хотела взглянуть в глаза розовощекому, но палач отвел их в сторону и накинул веревку. В петлю попала коса, и Полина привычным движением хотела забросить ее за спину. Коса не послушалась. Розовощекий уловил ее жест и выбросил косу из петли. Полина вдруг поняла: это конец. И сами по себе, как протест, из горла вырвались последние слова:

— Прощайте, товарищи! Да здравствует… Толпа колыхнулась.

Полина уже не слышала, как из-за домов затрещали выстрелы, как ворвались на площадь партизаны.

17. ПЛАМЯ

— Пожар! Пожар!

Фашисты оцепили площадь. Горела биржа труда. Ненавистное всему городу здание.

С первых дней Железняк и его группа многое делали, чтобы спасти советских людей от угона в фашистское рабство.

Необходимо было направить своих людей на биржу труда. Но как их там устроить? Кандидаты проходили строгую проверку: через полицию и гестапо. За всеми, кто там служил, был установлен контроль, проверялся каждый шаг.

— Неужели не найдется патриота, который уже служит на бирже и согласен нам помочь? — спросил Железняк Нину Парину.

— Найдется, — как всегда решительно сказала она.

Нина знала город, земляков своих, и ее хорошо знали люди. Кто же там работает, на этой бирже труда? Оказалось, Дмитриев. Нина вместе с ним училась в школе.

Встретились они по случаю дня рождения. Нине пришлось специально доставать самогону. Пришли школьные подруги. Собралось почти полкласса.

— Как на восьмое марта! — воскликнул Дмитриев, входя в комнату. — Одни девчонки…

Пели песни, вспоминали школу. У всех было довольно грустное настроение.

Нинка буквально напросилась проводить Дмитриева до дому. По дороге сказала:

— Слушай, достань мне справку с биржи. Очень нужно…

Дмитриев долго не отвечал, все смотрел на небо, словно угадывал, не будет ли дождя. Потом положил свои большие руки ей на плечи, произнес тихо:

— Достану.

С этого и началось. Дмитриев стал снабжать чекистов бланками документов, дающих освобождение от трудовой повинности, своевременно сообщал о предстоящих мобилизациях.

Гестапо занялось биржей. Майор Руст самолично проверял служащих.

«Что делать?» — запросил Дмитриев.

«Сжечь биржу», — пришел ответ от Железняка.

Дмитриев стал готовиться к выполнению приказа. Нужно было достать горючее, принести его в здание, заминировать выходы, чтобы никто не смог помешать пожару, выбрать удобный момент для поджога. Гестапо свирепствовало. Нужно было спешить.

Он завел себе сапоги с широкими голенищами. В них проносил плоские бутылочки с бензином. Его помощница Егорова маломагнитную мину пронесла в шляпе с глубоким дном.

Наконец все было подготовлено. Оставалось выбрать удобный момент. Но его-то как раз и трудно было выбрать. Приходили все служащие к определенному часу, уходили одновременно, а если и оставался кто-то, непременно находился под приглядом немцев. А тут нужно было остаться одному. Дмитриев извелся в ожидании.

В один из дней обер-лейтенант Фогель приказал служащим:

— Всем на проверку! Быстро! Момент!

«Вот оно», — сказал себе Дмитриев, ощущая во всем теле незнакомый доселе озноб. Поманил глазами Егорову, в коридоре успел шепнуть:

— Мину ставь у входа за батарею. И уходи. Слышишь, уходи!

Сам свернул в туалет. Слышал, как постепенно затихают шаги, как все уходят. Теперь нужно было незаметно вернуться, достать бензин, облить бумаги, поджечь и скрыться через запасной ход.

Действовал он быстро, но ему все казалось, что медленно, и он торопил себя. Облил бензином бумаги в своей, в соседних комнатах, поднялся на второй этаж и там облил шкафы.

Одна из бутылочек соскользнула со стола на пол. Дмитриев вздрогнул, притаился. Ему почудилось, что часовой у входа услышал стук.

Прошла минута, другая. Все было спокойно. Теперь оставалось поджечь бумага и бежать. Щелкнул зажигалкой, вспыхнул огонек. Прикрывая его ладонью, побежал по комнатам, начал поджигать бумаги, столы, шкафы. Все, к чему он прикасался, моментально вспыхивало. Только теперь он почувствовал, как во всем здании пахнет, бензином.

Он еще успел подбежать к своему столу, выдернуть из-за бумаг мину, и тут послышались шаги.

Он помчался по коридору, на ходу нацеливая стрелку мины на самое короткое время действия. В этот миг за его спиной послышался взрыв. «Молодец, Егорова!»— одобрил он про себя и, швырнув мину, выскочил во двор, перемахнул через забор.

Здание ненавистной биржи было в огне. И ветер трепал пламя, раздувая его еще сильнее.

16. ДО ПОЛНОЙ ПОБЕДЫ

Из боевого донесения: «С мая по декабрь 1943 года:

1. Перехвачены каналы засылки агентов псковского гестапо в партизанскую бригаду под видом членов «советского подполья».

2. Контролировались дороги:

Псков — Луга — Ленинград,

Псков — Порхов — Старая Русса,

Псков — Остров,

Остров — Порхов — Дно.

3. Совершено пятнадцать диверсионных актов на железных дорогах, сожжено восемь складов с горючим.

4. За счет разложения подразделений РОА партизанская бригада пополнилась на две тысячи человек».

Шла жестокая борьба. Гестапо ставило преграды на пути чекистов, готовило сотни ловушек, подсылало в бригаду своих агентов. Железняк и его люди быстро распознавали предателей.

Погибли в немецких застенках сестры Тахватулины, повар псковского ресторана Дмитриев, смелый разведчик Ураган, геройский старик дядя Вася. В боях были убиты боевой чекист Пушкин, разведчик Тимоненко.

На место погибших вставали новые бойцы. Борьба продолжалась. Она продолжалась до полной победы. И в этой замечательной победе, в ее торжестве есть немалая доля чекистов, известных и безвестных героев.

Слава им!

Григорий Репин

БУДНИ ОПЕРАТИВНОЙ ГРУППЫ

Июль 1942 года. Над военным аэродромом сплошная, непроглядная облачность. Нелетная погода! Что может быть досадней для людей, собравшихся лететь в тыл врага? Ждем день, два, три, ждем неделю. Мы — это группа ленинградских чекистов, сформированная в тылу; там мы обучались обращению с противотанковыми гранатами, минометами, автоматами, ориентировке на местности — всему, что нужно знать партизанам. Но была у нас и своя, особая задача: партизанское движение на Псковщине ширилось, а для оперативной работы в партизанских соединениях не хватало людей, знающих разведывательную и контрразведывательную службу.

Ради этой работы нас и направляли в Партизанский край.

Начальником группы был Игорь Авдзейко, всесторонне развитый, бывалый человек. Мы, молодые чекисты, многому у него учились, нам он казался стариком. Правда, мои товарищи Володя Морозов, Василий Якушев, Николай Сергеев, Григорий Пяткин, Иван Подушкин — считали, что и у меня есть кое-какой опыт: я «нюхал» порох еще на финской войне. Но много ли значил тот опыт работы в новых условиях?

Вскоре мы столкнулись с неожиданными обстоятельствами. Начальник валдайской опергруппы штаба партизанского движения Алексей Тужиков объявил, что ожидаемый полет в тыл врага пока отменяется. Вместо этого нас решено направить в село Заборовье для расследования некоего чрезвычайного и крайне неприятного дела: оказывается, вопреки указаниям штаба командование Второй партизанской бригады под натиском огромной карательной экспедиции немцев вывело свои подразделения в тыл. «Самовольство» это в условиях военного времени рассматривалось как недопустимое нарушение дисциплины. И вот нам, молодым чекистам, приказано разобраться во всех обстоятельствах. Тем более что командир Третьей бригады А. Герман сумел выйти из боев организованно и, применив новую тактику рейдирования, продолжает бороться с врагом. Отчего же командир Второй бригады Васильев и комиссар Орлов предпочли вывести своих людей в тыл?

В Заборовье мы узнали, в каких невероятно трудных условиях воевала Вторая бригада: немцы разгромили базы снабжения, загнали людей в болота; голодные, исхудавшие, плохо вооруженные партизаны отступали с тяжелыми боями, не успевая эвакуировать раненых.

И вот теперь эти оборванные, измученные люди вышли к своим. И все идут и идут отдельные группы— одни с оружием, другие без него. По дороге к ним примкнули отставшие из каких-то отрядов и бригад. Никто не знает их. Все устали, издерганы и вдобавок глубоко обижены начатой нами проверкой.

По поручению Авдзейко мы беседуем с командирами, политработниками, рядовыми бойцами. Отвечают нам с обидой, подчас с вызовом: «Что вы понимаете, тыловые крысы, сами-то в нашей шкуре не бывали!»

Все это надо выслушивать и в то же время делать свое дело тактично, спокойно, внимательно. Разговариваю с комиссаром Орловым. Он сердит на Авдзейко, раздражен, держится высокомерно. Нелегко говорить и с комбригом Васильевым: этот известный партизанский вожак, обаятельный, культурный человек, болезненно переживает обвинение в нарушении приказа.

Ни Васильев, ни Орлов, ни тем более в штабе партизанского движения не ждали, что мы, объективно разобравшись в деле, придем к выводу, оправдывающему командование Второй бригады. В той обстановке было принято единственно правильное решение: только так можно было сохранить бригаду. И мы честно доложили своему начальству: так, мол, и так, никакой «крамолы» не обнаружено. И начальство согласилось с нашими выводами. Впрочем, комиссар Орлов по-прежнему держался со мной холодно — не мог подавить в себе обиды.

Каково же было узнать, что волею обстоятельств мне придется бок о бок работать именно с этим человеком!

Неожиданно заболел Игорь Авдзейко, меня назначили начальником особого отдела Второй партизанской бригады, комиссаром которой и после переформирования был утвержден Орлов, а комбригом Васильев. Больше того, по новому распоряжению особый отдел уже не оставался в подчинении комиссара бригады, а, называясь оперативной группой, становился самостоятельным органом, имеющим свою радиосвязь с Центром. Это, понятно, добавило масла в огонь, — Орлов еще больше рассердился, хотя вместе с Васильевым дал согласие на мою кандидатуру. Долго еще потом он относился ко мне с оттенком превосходства, насмешливо называя «органы», пока работа не сдружила нас.

На первых порах приходилось частенько спорить. Когда я начал назначать чекистов в отряды, Орлов ворчал: «Ты хороших ребят не разбазаривай, они нам самим пригодятся». Мне же надо было подбирать людей, учитывая, с кем им суждено работать: если командир отряда горячая голова, чекиста к нему нужно рассудительного, спокойного. Пришлось отдавать наших ребят и в другие бригады. С удовлетворением вспоминаю теперь, что в большинстве случаев подбор работников, был сделан правильно, а за Григория Пяткина командир полка потом, при встрече в тылу у немцев, благодарил меня: «Ну и человека же ты дал мне прекрасного!»

Перед выходом к линии фронта Орлов сказал мне: «Слушай, «органы», наш комбриг очень болен, надо бы доложить в Валдай, что нельзя ему идти в немецкий тыл». Я уже успел привязаться душой к нашему комбригу. Будучи тяжело больным, он ни на минуту не прекращал работы по комплектованию отрядов, заботился о вооружении и обмундировании бойцов, внимательно разговаривал с каждым человеком.

Конечно, о своей болезни сам он не сказал и к врачу не обратился. А когда я доложил об этом, мне ответили: «Если Васильев не хлопочет, нечего за него хлопотать другим». И Николай Георгиевич повел бригаду. Уже за линией фронта, идя рядом с ним, я заметил, что у него кровохарканье. В декабре мы отправили своего комбрига в тыл, а в 1944 году ему было присвоено звание Героя Советского Союза. К сожалению, посмертно.

Горько думать, что такого замечательного, беззаветно преданного человека и коммуниста не сумели мы спасти. А спасти его можно было только приказом, сам он не соглашался лететь в тыл, пока не слег окончательно…

…Люди нашей бригады были обмундированы в новые полушубки, валенки, ватные брюки и фуфайки, вооружены автоматами, легкими пулеметами, частично винтовками, снабжены боекомплектом на два боя и продовольствием на десять суток. Весь этот груз надо было нести на себе.

Отряды и штаб бригады собрались в деревне Хлебоедово, в трех километрах от линии фронта. Армейские части перед тем разведали «дырку» в линии обороны немцев: участок, где почти шестьсот метров от одного дзота до другого. В эту «дырку» и должны были пройти все семьсот душ нашей бригады, пройти незаметно и неслышно. С наступлением темноты разведчики повели нас по тропинкам на минном поле к реке Редья, указали «дырку» и вернулись обратно. Свое дело они сделали. Теперь в случае чего нам нужно было рассчитывать только на себя. Отступать некуда: позади минные поля, а впереди — крутые берега реки. Видимости почти никакой, крупными хлопьями валит густой снег.

Половина людей неслышно перебралась и ушла за реку. Пора было двигаться и нам. Первым спускается Алеша Иванов, главный врач бригады, и вдруг, поскользнувшись, падает, и тут же гремит автоматная очередь! Это у Алеши автомат не был поставлен на предохранитель. Немцы тотчас открыли кинжальный огонь из обоих дзотов. Лежа в снегу и кляня Алешу на все корки, мы пережидали около часа. Когда стрельба наконец утихла, мы продолжали переправу. Скатываемся на лед кубарем, подымаясь, охаем и кряхтим, и снова лезем на другой берег. А там в ста метрах от дороги видим разведчика-партизана, он предупреждает: «Тише, гляди под ноги!»

Немцы, оказывается, протянули от дзота к дзоту проволоку и навешали на нее пустые консервные банки.

Переправа заняла четыре часа. Уже светало, когда мы, перейдя дорогу, вошли в лес. Там Орлов, Васильев и я пропустили всех вперед, выслушали доклады командиров отрядов, а затем пошли в конце колонны. А снег все продолжал валить, и где-то близко слышался гул моторов. Останавливаемся на дневку. Ни обсушиться, ни обогреться нельзя. Ложимся прямо в снег. Накрывшись палаткой, я сразу провалился в сон. И тут услышал голос ординарца: «Григорий Иванович, к комбригу». Вылезаю из какой-то ямы: оказывается, снег подо мной подтаял! Не сразу понимаю, почему собравшиеся у комбрига командиры отрядов хохочут: оказывается, раскисли новые полушубки, плохо выделанная овчина вытянулась от сырости, и полы полушубков висят чуть ли не до пят…

Следующий наш марш был по тылам прифронтовой полосы, где много немецких войск. Шли осторожно всю ночь, а под утро вышли к какой-то деревне, обходя ее по опушке леса. Но что это? Видим, бегут из деревни немцы, кто в одном белье, кто в шинели нараспашку… Без единого выстрела мы заняли эту деревню, первую «нашу» деревню на оккупированной территории. Тут стоял какой-то хозяйственный взвод; часовой, увидя нас, крикнул, что Красная Армия идет в обход. Без боя нам достались трофеи — лошади, продукты, одежда. И дальше впереди нас самими немцами распространялся слух: «Фронт прорван, пятитысячное войско движется с пушками и пулеметами». Пользуясь паникой, мы за четверо суток добрались до территории бывшего Партизанского края.

Страшную картину представлял тогда этот Партизанский край. Стремясь покончить с непокорными советскими людьми, немцы выжгли все села четырех районов. Сотни людей были повешены, расстреляны, сожжены, угнаны в лагеря.

Наша бригада обосновалась в Серболовском лесу, а отряд Объедкова был направлен на двадцать километров южнее, в Ухошинский лес. Настроили себе землянок, разместились, и сразу начались боевые будни: были посланы диверсионные группы на железные дороги и засады на шоссе — враг должен почувствовать, что Партизанский край живет, не побежден.

Собираю своих ребят из отрядов, советуемся. Сергей Старолатко, бывший пограничник, храбрый и горячий человек, работал раньше заместителем начальника особого отдела бригады. Уходя, он оставил связи, но теперь не было ни тех деревень, ни тех людей, которых знал Старолатко. Хороший совет дал Иван Петрович Подушкин. По его словам, где-то поблизости должна быть группа милиционера М. С. Аникина, осенью ее оставили с заданием собирать разведывательные данные.

Проверяем, налаживаем связь. И сразу выясняется, что группа Аникина выжила, активно действует. Через связных Аникина, укрывшихся от немцев, мы занялись выяснением численности окружавших нас гарнизонов.

И тут произошел случай, взбудораживший весь личный состав. И опять нам, чекистам, а мне как начальнику оперативной группы в первую очередь, пришлось заняться судьбой человека, оценкой его поступка, разбираться в характере и мотивах — словом, заняться «человековедением». Это первое наше ЧП произошло с Иваном Петровичем Подушкиным. Пожилой, опытный чекист, уравновешенный человек, к тому же и веселого нрава, Иван Петрович попал в непривычную для себя ситуацию. В своем отряде он обнаружил предателя, тот подговаривал целую группу перейти на сторону врага. Опасность была большая: гарнизон немцев стоял всего в четырех километрах, если бы предатель ушел к ним, наша численность, вооружение, наше трудное положение в «пустыне» — все стало бы известно врагу. Следствием было установлено, что предатель этот — примазавшийся к партизанам полицейский.

Приговор партизанского суда был единодушным: расстрел. Приведение приговора в исполнение поручили Ивану Петровичу. Он пошел с предателем один, а тот вдруг помчался к лесу, в сторону немцев. Иван Петрович выстрелил ему вдогонку, но промахнулся. Пришлось поднять отряд в ружье, и только в полукилометре от немцев предателя настигли и уничтожили. Немцы, конечно, услышали стрельбу, открыли ураганный артиллерийский огонь. И нашим бойцам пришлось выходить из-под обстрела.

Над головой Ивана Петровича сгустились тучи. Некоторые даже требовали расстрелять его, но тут уж восстал я, сказав, что без санкции Ленинграда ничего предпринимать не стану. В конце концов решили отправить Ивана Петровича в опасную разведку к деревне Заполье. Там стоял немецкий гарнизон. Надо отдать должное Ивану Петровичу — он принес нам ценные разведывательные данные об этом гарнизоне и сверх того подыскал там одну женщину-патриотку, согласившуюся работать с нами. И позднее, в многочисленных боях, Подушкин показывал себя с самой лучшей стороны.

Чекистам не раз приходилось участвовать в боях, так что никто не мог упрекнуть нас в трусости.

Расскажу, кстати, о подвиге Николая Семеновича Крупина. В районе Острова, среди болот (это было уже в 1943 году), немцы нас окружили и стали теснить отряд Ивана Герасимовича Светлова. Одна из рот этого отряда вела особенно тяжелый бой. Убит был командир, комиссар поднял роту и тут же упал, сраженный очередью из автомата. В критический момент остатки роты повел на врага чекист Крупин. Началась ожесточенная рукопашная схватка, немцев смяли, захватили пленных и оружие. Все были рады этой победе, а Коля Крупин пришел в штаб, хотел доложить, как было дело, и… упал без сознания: сквозная пулевая рана и потеря крови свалили его на землю. Николай Семенович Крупин долго еще потом воевал — смелый партизан, умный чекист, он все что мог дал Родине и сейчас продолжает трудиться на одном из заводов Ленинграда.

К началу 1943 года немцы уже почувствовали твердую руку обосновавшейся в Серболовском лесу партизанской бригады, ополчили против нас карателей. Тяжелые лесные бои шли ежедневно. В ночь под Новый год мы собрались в землянке санчасти: я, Орлов, начальник штаба Саша Юрцев и Алеша Иванов (он только что закончил ампутацию ноги у одного партизана, а медсестра Романова помогала ему; делали операцию без наркоза).

Мы прослушали выступление по радио Михаила Ивановича Калинина, выпили по чарке спирта, поздравили друг друга с Новым годом. «Что-то он нам готовит?»— думали мы.

А готовил нам новый год серьезные испытания.

Вечером Орлов дал команду сниматься с «зимних квартир». Убитых мы похоронили, раненых положили на сани и двинулись на юг, в Ухошинский лес, к отряду Объедкова. Это был лучший отряд бригады; его командир, лейтенант Красной Армии, пришел к партизанам из окружения. Талант Объедкова в полной мере раскрылся в партизанской борьбе: быстрый, решительный, способный на дерзкие операции, лейтенант умел выходить из самых, казалось бы, безвыходных положений.

У Объедкова мы долго задерживаться не собирались, имея задачу перебраться на запад, где действовала Третья бригада под командованием А. Германа. Главное было — выйти из «пустыни» и вести бои там, где есть населенные пункты, опираться на помощь местных жителей.

В дни, когда мы находились у Объедкова, он со своим отрядом решил выбить немцев из села Борки, где стоял довольно крупный гарнизон. Вот тогда-то и произошло событие, которое я назвал бы «первые ласточки». Во время боя, исход которого мы считали не особенно для нас удачным, вдруг станковый пулемет противника развернулся и открыл огонь по своим. При этом пулеметчик кричал нам: «Наступайте, товарищи, смелее, я вас поддержу!»

Объедков сперва даже не поверил, решил, что это провокация. Но бойцы с криком «ура» кинулись в атаку. Немцы побежали, оставляя оружие. Неизвестный нам пулеметчик оказался Василием Ефремовым, бывшим лейтенантом Красной Армии. В гарнизоне Борков было много русских, согласившихся или вынужденных служить немцам. Ефремов давно искал возможности уйти к своим. Перешел он на нашу сторону не один, увлек с собой еще несколько человек.

Случай был для нас, чекистов Второй бригады, исключительный. Мы решили двоих из перешедших на нашу сторону людей направить обратно к немцам; там они должны были сказать, что чудом спаслись от партизан. Оба получили задания. В дальнейшем события сложились так, что встретились мы с ними не скоро. Лишь в марте 1943 года во время боев в районе озера Сево мне сообщили, что на нашу сторону перешла группа карателей. Я поехал туда, где их разместили, и вдруг слышу: «Товарищ командир, ваше задание выполнено!» Смотрю — а это один из тех двоих, бывший лейтенант Овчинников. Вернулся он к партизанам, привел с собой целую группу с оружием, боеприпасами и двумя ручными пулеметами и вдобавок принес ценные сведения.

Приятно было убедиться, что решение, принятое, нами в Ухошинском лесу, принесло пользу. Разложение среди карателей, подготовка их к переходу на нашу сторону — это была для нас очень важная работа.

Но если мы старались направлять в немецкие подразделения своих людей, то и немцы неоднократно засылали к нам лазутчиков. Нужна была бдительность.

Однажды к нам пришла девушка, рассказала, что бежала из Риги, меняла вещи на продукты, а теперь надумала уйти к партизанам. Мы послали своих разведчиц, чтобы проверить ее показания. Все как будто бы совпадало. Но вот пришел к нам Овчинников и сразу узнал эту девушку: она, оказывается, служила у немцев. Уличенная во лжи, девушка призналась, что немцы заслали ее к партизанам для разведки.

Наши люди были устойчивыми и принципиальными, героически сражались с врагом. Но в общую массу партизан проникали и отдельные нечестные люди, шкурники. Помню случай, когда три партизана, вернувшись с задания, доложили, что подорвали эшелон с танками. При проверке оказалось: «подорвали» они стог сена, к тому же украли обмундирование у своих. Мы выстроили отряд и поставили их перед строем. Спросили: что будем делать? Вышел вперед старик партизан и выразил единодушное мнение: расстрелять. Так мы и поступили с этими людьми, пытавшимися запятнать партизанскую честь.

Нашей бригаде поступил приказ — двигаться на север в район Псков — Гдов — Ляды — Плюсса. Позади нас должна была идти бригада Карицкого. У нас около двух с половиной тысяч бойцов, у Карицкого свыше тысячи, — как пройти незамеченными? Этим занялось командование. А мы, чекисты, старались в каждом населенном пункте оставлять своих людей, с которыми можно поддерживать связь. Для этого требовалось наладить порядок связи, обусловить явки, пароли, тайники. Но как все это запомнить, не перепутать? Мы всегда на марше, документы могут храниться только в сумке, но и это опасно: был уже трагический случай, когда в одном из полков погиб человек — чекист, и сумка с документами досталась врагу. Стало быть, все наши связи, фамилии, названия деревень и пароли следовало зашифровать. А как? Кто нас этому учил? Никто.

Пришлось самим вырабатывать шифр. Что называется— и смех и горе… Использован был весь «опыт», почерпнутый когда-то, еще в детстве, при чтении приключенческой литературы. Теперь забавно вспомнить об этом, а тогда было не до шуток: в случае провала мы рисковали жизнью наших связных, патриотов, остающихся в тылу у врага для опасной и важной работы. К счастью, провала не произошло, наша «система» шифровки полностью себя оправдала.

При помощи наших связных мы получали сведения о предателях, активно действовавших на территории, оккупированной врагом. Не многим из них удалось уйти от возмездия. Помню, уже в 1945 году мы захватили в Ленинграде бывшего начальника порховской полиции Виктора Розова, известного своими зверствами над мирным населением. Сменив фамилию, Розов завербовался на работу в Петрозаводск. Затем приехал по делам в Ленинград и был нами обнаружен.

Агент абвера, начальник псковской полиции Герасимович тоже не избежал наказания. Сведения о нем были собраны нами еще во время партизанских действий. Эти сведения и помогли в дальнейшем разыскать предателя.

Как же собирались эти сведения? На марше, в постоянных перемещениях поддерживать связь было трудно. Помню, в районе деревни Шир был организован тайник, куда поступала информация о движении поездов на Ленинград. Бывало, отправишься к этому тайнику, а бригада в это время уходит в другое место. К тому времени бригада обосновалась в Сороковом Бору, в районе Гдова, тут был наш боевой район действий, тут нам предстояло создавать свое «хозяйство», наладить разведку. Очень осложняли нашу жизнь постоянные стычки с карателями. Лето 1943 года было тяжелым для нас, немцы не давали покоя, да и было из-за чего: бригада дважды за лето выводила из строя железную дорогу между Гдовом и станцией Ям.

Вот в это трудное лето в тайнике, куда прятала для нас сведения наша связная Зина, я нашел записку, в которой Зина сообщала, что никак не может пробраться к нам: кругом каратели, а важных сведений накопилось порядочно. Взяв трех бойцов, я пошел на связь к Зине. Идти надо было километров сорок. Поход был благополучным: Зина передала сведения о движении железнодорожных составов на Ленинград, о гарнизоне и списки служащих полиции. Правда, когда мы возвратились, нашей бригады на старом месте уже не было. Большого труда стоило ее найти.

В одной из волостей Лядского района помогал нам бывший учитель. Работая писарем в волостном управлении, он доставлял «аусвайсы». С этими немецкими документами мы послали двух связных во Псков, где они собрали ценные сведения.

Да, много было преданных, честных работников, незаметно, но с постоянным риском для жизни делавших свое дело. Особую роль сыграли в то время наши отважные девушки. О них хочется рассказать подробнее.

Разными, порой неожиданными путями приходили они к нам. Удивительна и трагична история Ани Григорьевой. В то время мы находились еще в отряде Объедкова. Однажды разведчики привели к нам в штаб молодую женщину. В деревне, где ее захватили, местные жители сказали: «Что вы с ней возитесь, ее на виселицу надо». А женщина требовала, чтобы ее привели к начальнику особого отдела. Разведчики доставили ее ко мне. Что-то показалась она мне не похожей на немецкую разведчицу. Аня рассказала, что была радисткой в нашей разведгруппе, работавшей в районе Чихачева. Затем ей дали задание — внедриться в немецкие органы. Придумали «легенду» — бежала, дескать, от партизан к немцам. И Аня согласилась. Немцы приняли ее, тиснули в своей газетке «Рассказ партизанки», а затем увезли в Сольцы, где заставляли работать на станции радиоперехвата. Спустя некоторое время немцы послали ее к нам, чтобы устроилась радисткой и передавала им сведения о партизанских соединениях.

Аня осталась у нас. Неоднократно ходила на задания, всегда с успехом. В одном из боев в августе 1943 года, когда мы были в окружении под Гдовом, получила тяжелое ранение. Товарищи понесли ее на носилках, но она подорвала себя гранатой, чтобы никому не быть в тягость…

Нам часто приходилось рисковать, поручая важные задания малознакомым лицам. Как правило, мы не ошибались. Помню, приехал как-то в штаб Коля Захаров и просит дать ему толу: в село Сорокино прибыл немецкий батальон, снятый с фронта на отдых. Батальону дано задание по борьбе с партизанами. «Надо им устроить отдых», — сказал Коля. Наша разведчица сообщила ему, что в соседней деревне проживает родственница хозяйки дома, в котором разместился штаб батальона. Захаров пробрался к этой женщине, долго с ней говорил, и она согласилась выполнить наше поручение. Съездила в Сорокино, отвезла немцам две корзины, полные битых гусей. На дне одной из корзин лежала еще и взрывчатка. Одну корзину она отдала немецким штабистам, а вторую поставила в чулан, затем ушла в партизанскую бригаду вместе с хозяйкой дома, своей родственницей. Кислотный взрыватель маломагнитной мины сработал в полночь, от немецкого штаба осталось одно пепелище.

Во второй бригаде, постоянно менявшей свое место, разведчиц мы подбирали от случая к случаю. Позднее, в восьмой партизанской бригаде, мы занялись этим делом «по науке»: всем своим ребятам я поручил присмотреть в отрядах грамотных и боевых девушек, имеющих родственные связи в Пскове, Острове и Порхове.

И вот в особый отдел стали приходить девушки — одна красивее другой, молодые, задорные, бесстрашные, Беседуя с одной из них, узнаю, что она раз уже сослужила нам службу: это к ней, к Жене Шкаликовой, работавшей тогда кассиром банка в Пскове, ходили наши разведчицы с «аусвайсами», добытыми лядским учителем. Потом Женя убежала из Пскова, но там у нее мать, сестра, множество знакомых. Выросла она в Пскове, город знает как свои пять пальцев.

— А что, Женя, если поручим сходить в Псков?

Немного подумав, она дает согласие. Соглашается работать разведчицей и Тамара Бударина, смешливая, веселая девочка, только перед войной окончившая семь классов. В Пскове у нее мать и брат. К тому же Тамара немного говорит по-немецки. Но ребячества в ней хоть отбавляй. И хотя она заверяет: «Пойду, куда только пошлете», посылать ее нужно с кем-то более опытным.

Девушки эти совсем не подготовлены, что называется, «сырой материал», а одного горячего патриотизма маловато.

Договорились, что будем их обучать, создали две группы. В этой лесной партизанской школе наши девушки прошли в короткое время соответствующую подготовку. Но главное, конечно, было в отваге, смелости и находчивости, которые обнаружили девушки. Как много сделали они, эти вчерашние школьницы! И в каких трудных условиях!

Женя Шкаликова (ныне Евгения Тимофеевна Крутикова) оказалась человеком исключительного мужества. Много раз ходила она в Псков, установила там нужные связи. Женя раздобыла карту зенитной обороны Пскова, которой потом с успехом воспользовалась наша авиация. Через Женю Шкаликову, Тамару Бударину, Ольгу Хромичеву и Ольгу Воробьеву мы поддерживали связь с подпольными группами на псковском аэродроме, на бирже и в других городских учреждениях. Из данных, собранных бесстрашными разведчицами, нам стало известно о большом скоплении вражеской авиации под Псковом. Эти данные мы передали в Ленинград, а в ночь на 17 февраля 1944 года наша авиация разгромила это скопище вражеской техники.

В холод, в дождь, в слякоть ходили наши девушки на задания. Бывало, отправишь их — и не находишь покоя: сумеют ли, не попадутся ли? Зато сколько радости было, когда разведчицы возвращались! Тут уж и обед для них готовится специальный, и лучшее помещение. Были они всегда одеты и обуты, партизаны относились к ним с особым уважением. В редкие часы отдыха девушки устраивали танцы.

Самое светлое воспоминание осталось у меня об этих скромных труженицах войны.

…Это было еще в сентябре 1943 года. По приказу штаба партизанского движения из нашей Второй бригады были созданы четыре самостоятельные бригады. Мне приказали отправиться в бригаду, которой присвоен номер восемь. Находилась она где-то под Островом, в районе Пушкинских Гор.

Простившись с товарищами, мы тронулись к месту новой службы. Шли мы лесами и глухими проселками. По дороге, конечно, работали. Обнаружили многожильный кабель — вырезали пятьсот метров; увидели полевой провод — перерезали… И так везде, где только могли, вредили немцам.

У деревни Заходы Порховского района мы наткнулись на засаду власовцев. В перестрелке я был ранен, истекал кровью и пролежал в лесу двенадцать суток. Тут нам помогли старые наши связи: староста деревни Заледенье каждый день выносил к колодцу ведро вареной картошки, ночью мои товарищи забирали его, а к утру оно, уже пустое, опять стояло у колодца. Когда рана моя немного затянулась, мы опять пошли на юг…

Когда мы были уже под Псковом, узнаю, что в Стремутке находится штаб первой ударной бригады власовской армии. Командир ее — белогвардеец, генерал Иванов, начальник штаба — полковник Кримияди. В селе Шванибахово — штаб батальона под командованием какого-то графа Ламсдорфа. Половина батальона в селе Назимове.

Вот когда пригодились старые мои чекистские связи! В Мелеховской волости были наши люди: писарь Иван Иванович и учительница Тина. Через нашу разведчицу я вызвал Тину на свидание. Учительница обрадовалась, заплакала, ведь давным-давно не видела своих. Рассказала, что солдаты из Мелехова часто приходят на танцы в Назимово, что в гарнизоне есть у нее знакомый лейтенант, который с радостью ушел бы от немцев, да боится. В селе Шванибахово капитан Иван Касьянов также настроен против немцев.

По моему заданию Тина пошла к Касьянову и принесла от него письмо, в котором содержались сведения о вооружении батальона и другие данные. Писарь Иван Иванович сообщал мне, что делается в Назимове. Затем Тина уговорила лейтенанта встретиться со мной. В условленное время мы с ним увиделись. Это был молодой, крепкого сложения человек, общительный, веселый. Рассказал, что ищет случая, чтобы уйти и увести свой взвод. Солдаты ушли бы давно, но побаиваются неизвестности. Офицеры настроены по-разному.

Я поручил ему постепенно подготавливать солдат к переходу на нашу сторону, действуя осторожно, но настойчиво. На этом мы с ним расстались. Начало было неплохое, а в итоге на нашу сторону удалось перевести 150 солдат-власовцев.

Выступая перед ними, я сказал:

— Дорогие товарищи!.. — и вижу, что многие плачут. Спрашиваю: — Почему слезы?

Отвечают:

— Мы давно не слышали слова «товарищ»…

Я им разъяснил положение на фронтах, рассказал о наших задачах, ответил на вопросы. Объявил им, что двигаться будем на соединение с Восьмой партизанской бригадой, что выступаем на следующий день. А где она, моя бригада, в которую добираемся с такими приключениями, мне еще неизвестно.

На шоссе Порхов — Остров наш отряд заметил три немецкие крытые машины. «Ну, теперь самое время испытать бывших власовцев, — подумал я. — Как-то они поведут себя в бою?» Быстро установили пулеметы, приготовили гранаты. Человек десять открыто выходят на дорогу — все они в немецкой форме! Шофер первой машины остановился и не сразу разобрал, кто перед ним, а когда понял, было уже поздно. Нам удалось захватить машины, забрать пленных и немалое количество трофеев. Боеприпасы, продукты, офицерские чемоданы. Все, что нам было нужно, мы взяли, а машины сожгли. Затем быстро уходим. Один из бывших власовцев говорит:

— Ну вот, счет мы свой открыли…

Через несколько суток похода нам удалось наладить связь с бригадой. И вот под вечер часовой доложил: «Едет большая группа верховых в мохнатых шапках». Это были наши товарищи, среди них и Леонид Васильевич Цынченко, командир бригады.

В своих заметках я не упоминал о десятках мелких боев и стычек с противником, в которых чекисты участвовали с оружием в руках. Таких боев было множество. Случались и крупные операции. В январе 1944 года штаб бригады решил нанести массированные удары по коммуникациям врага. Мне с командиром второго полка Солодухой было поручено руководить операцией на станции Дуловка. Провели разведку. С наступлением темноты семьсот человек, в том числе и отряд из бывших власовцев, ворвались на станцию. Завязался жаркий бой. Одна группа поджигает эшелоны с кипами сена, другая взрывает паровозы, третья — железнодорожные стрелки, окружаем немецкие казармы и забрасываем их гранатами. Пытаемся взорвать водокачку. Шум, грохот, стрельба, дым и пламя поднимаются над эшелонами, обгорает сено, и… вот здорово! Под сеном на четырнадцати платформах оказались танки. Больше уж этим танкам не ходить в атаку на нашу пехоту!

Под утро по станции начинает бить немецкая артиллерия. Пусть бьет! Тут уже нами все сделано: магистраль Псков — Ленинград выведена из строя. В это же время идет бой на станции Черская, на разъезде Орлы; на станцию Брянчаниново напал капитан Раздуев, и везде с автоматом в руках бьются с врагом и наши товарищи чекисты.

И вот наконец великая радость: пришла разведка частей Красной Армии. Ликованию нашему нет предела, и мы, чекисты партизанских соединений, встретившись с людьми Большой земли, счастливы тем, что не зря нас посылали за линию фронта, — мы работали и воевали честно!

Михаил Николаев

НА СОЙКИНСКОМ ПОЛУОСТРОВЕ

Ленинградский фронт и блокированный город ежедневно и ежечасно нуждались в точных сведениях о силе врага и его замыслах. И эту задачу познания тайн противника наряду с армейской разведкой решали органы военной контрразведки Ленинградского фронта и Ленинградского управления госбезопасности — их сотрудники, разведчики, — люди беззаветно преданные Коммунистической партии и своему народу, смелые и решительные, готовые к самопожертвованию во имя Родины.

Если взглянуть на карту Ленинградской области, то в ее западной части можно увидеть, как Финский залив становится все шире, постепенно превращаясь в море.

А на южном берегу залива — около границы РСФСР с Эстонией — в море вдаются два зубца, два выступа. Они как бы сторожат выход из залива на Балтику. Один из выступов — Сойкинский полуостров.

В годы фашистской оккупации здесь, в тылу у немцев, действовал бесстрашный советский разведчик Николай Иванович Савельев. Поначалу он был один, потом оброс верными людьми, стал командовать отрядом.

Рация этого разведчика отзывалась на позывной сигнал «Сокол».

Мне хочется рассказать о Николае Ивановиче, его бесстрашных помощниках.

…В один из февральских дней сорок второго года по Невскому медленно шел мужчина средних лет, одетый в овчинный полушубок и стеганые ватные брюки. Как и все ленинградцы, он был голоден и истощен. Свернув на Литейный проспект, прохожий пытался ускорить шаг, но, пройдя несколько метров, почувствовал, что ноги у него сдают: давала знать дистрофия.

Время близилось к полудню, а ровно в 12 с немецкой пунктуальностью начался вражеский артиллерийский обстрел города. Сперва разрывы слышались где-то далеко, затем шрапнельный снаряд с визгом разорвался над улицей Некрасова, осколки загромыхали по крышам.

Мужчина свернул в первую попавшуюся парадную, переждал, пока кончится обстрел, затем направился дальше.

Дойдя до улицы Воинова, он свернул вправо и вошел в вестибюль дома.

Часовой перелистал документы вошедшего, скользнул взглядом по списку на столе и взялся за телефон.

— Товарищ лейтенант, к вам явился Николай Иванович Савельев. — Затем, выслушав ответ, сказал коротко: — Второй этаж налево.

Идя на встречу, Николай Иванович обдумал все — что он будет говорить и как отстаивать свое решение.

А решение у него было короткое и твердое: драться с фашистами!..

В первые дни войны Савельев явился в свой Кингисеппский райком партии и потребовал отправить его на фронт. Там ему ответили: кто-то должен трудиться и в тылу. Армии нужны не только солдаты и патроны, ее надо кормить.

Коренной житель побережья Финского залива, Николай Иванович с детских лет познал нелегкий труд рыбака, полюбил его. Земляки знали его и рядовым рыбаком, и председателем колхоза, членом поселкового товарищества.

…Но вскоре фашистские войска подошли к его родным местам.

Война ворвалась и в этот тихий лесной край. Савельев занялся эвакуацией имущества рыбозаводов. А сам все думал о своих — о матери и братишке-подростке. Жили они невдалеке — в деревне Слободка. Вывезти их Николаю Ивановичу не удалось. Как ни уговаривал он мать — Татьяна Трофимовна твердила всегда одно и то же:

— Я здесь прожила всю жизнь и никуда не поеду. И Петьку не отдам!

И они остались за линией фронта.

Николай Иванович к концу августа 1941 года оказался в деревне Усть-Ручьи под Ленинградом, в одном из рыболовецких колхозов. В осеннюю непогоду, под вражеским огнем бороздили воды Финского залива рыбацкие лодки. Рыбаки делали все, чтобы помочь ленинградцам в их тяжелой борьбе с врагом.

Но никогда Савельева не покидала прежняя мысль — получить в руки оружие, бить им врага. И вот как-то в Усть-Ручьи приехал знакомый чекист Иван Федорович Завьялов. Они знали друг друга еще до войны. Встретившись с Завьяловым, Николай Иванович выложил ему начистоту свою мечту — стать солдатом, получить оружие.

— Если уж никак нельзя на фронт, — добавил он в конце беседы, — то я бы мог пригодиться там, за линией фронта.

— Вы имеете в виду разведку в тылу противника? — осторожно переспросил Завьялов.

— Да, — твердо ответил Савельев. — Ведь если направить меня на Сойкинский полуостров, я там каждую кочку знаю. А главное — людей, которым верил всегда и верю теперь.

Подумав, чекист ответил, что он доложит об этом разговоре в Ленинград, и если получит «добро», вызовет Николая Ивановича на Литейный для новой встречи.

И вот Николай Иванович в кабинете Завьялова. Поздоровавшись, они сразу заговорили о деле — важном и очень непростом. Завьялов честно предупреждал собеседника, что работа в тылу врага трудна и таит в себе множество неожиданностей, а рыбак с побережья с той же прямотой ответил:

— Я все продумал. Знаю, что не к теще на блины прошусь. Но буду я в родных краях не одинок. Там осталось много хороших людей, которые не смогли эвакуироваться. Они помогут мне. А если дать им оружие да направить их борьбу в нужном направлении — и сами станут бить фашистов. Задания, даже самые сложные, будут выполнять честно, по совести. Так и скажите вашему начальству: Савельев не подведет!

— Хорошо, Николай Иванович, ваши доводы кажутся мне убедительными.

Предложение рыбака было принято чекистами.

И началось обучение его методам работы в тылу противника. Николай Иванович был учеником старательным, он внимательно прислушивался к советам своих учителей-чекистов.

Вместе с ним готовились к работе в тылу противника еще два разведчика. И вот сформирована разведывательная группа из трех человек. Определены задачи. Это и сбор разведывательных данных о противнике на оккупированном Сойкинском полуострове, и установление прочных связей с советскими патриотами, проживающими на этой территории, и подготовка к созданию базы для дальнейшего развертывания боевых действий против фашистских захватчиков. Разведчикам также предстояло найти пути перехода линии фронта.

Последние слова, последние напутствия, и группа в морозную мартовскую ночь 1942 года с Ораниенбаумского плацдарма вышла в ледяную даль Финского залива. Разведчики были тепло одеты, в маскхалатах, плечи им стягивала тяжелая поклажа с боеприпасами и продовольствием. В торосах лыжи то и дело натыкались на твердый лед, иногда проваливались в снег. Зато на ровных местах скользили быстро.

Уже в предутренних сумерках разведчики повернули к берегу, незамеченными поднялись на него и, не мешкая, юркнули в лес. Уйдя в глубь его, подальше от населенных пунктов, группа остановилась на отдых. А к вечеру Николай Иванович один отправился в свою первую разведку. Двум своим товарищам, оставшимся на месте, Савельев дал задание: с соблюдением всех предосторожностей, разведать окружающую местность и оборудовать землянку для отдыха.

— Вернусь через пять суток, — сказал на прощание командир, — ждите.

Март на исходе, а зима не сдается. Ночами крепко подмораживает, и снег лежит почти нетронутый, чуть ноздреватый. «Ну, и на этом спасибо, — думал Савельев, — на лыжах идти легче». А путь у него был неблизкий. И все лесами в обход натоптанных дорог. Помогало, что местность была родной, знакомой. Вот открылась в лесу заснеженная поляна. Савельев ее помнит: сколько раз бывал здесь, отдыхал вон под той сосной. Залитая голубым лунным светом, она казалась теперь чужой и таинственной. А это что мелькнуло у поваленного дерева, никак зайчишко? Точно, он самый. Жирует косой, лакомится осиной. Почуяв неладное, зверек встал на задние лапы, прислушался. Савельев тихонько кашлянул. Зайчишку как ветром сдуло. Николай Иванович невесело усмехнулся: ишь ты, кашля боится, а к стрельбе привык! Да и как не привыкнуть? Днем и ночью немцы обстреливают Ленинград. Бьют с побережья, с Вороньей горы…

Временами разведчик выходил на лесные опушки, к шоссейным дорогам и железнодорожным магистралям, к поселкам и деревням. И всюду наблюдал, наблюдал, делал записи в книжечке. И хотя сведений было много, Николай Иванович был неудовлетворен ими. Конечно, он успел заметить и патрулирование побережья залива автоматчиками, и большие дзоты с крупнокалиберными пулеметами у деревень Стремленье, Старое Карколово, Криворучье, Ловколово. Установил, насколько интенсивно движение эшелонов, заметил бронепоезд. Но ведь этого было мало. Не за тем его посылали сюда! Разведчик понял: передвигаться по Сойкинскому полуострову нелегко, все деревни густо нашпигованы немцами.

«Верно говорят, — с горечью подумал Николай Иванович, — один в поле не воин. Надо идти к людям. Без их помощи я выполнить задание не смогу».

Идти. Но куда? К кому первому? Подумав, Савельев решил пробраться в деревню Красная Горка, где жил его дядя Василий Трофимович Нестеров. Это был человек рассудительный, дельный, а главное — немногословный.

К деревне Николай Иванович подошел, когда уже стемнело. Он залег за домом дяди: решил подождать, послушать, осмотреться. И лишь убедившись, что ничего подозрительного нет, постучал в окно, выходившее в огород.

Василий Трофимович встретил Савельева настороженно: сказывались месяцы оккупации. Враги рядом, всякое возможно. Николай Иванович хорошо это понимал и не обиделся на хозяина дома. А между тем тот молча повел гостя в избу. Не зажигая огня, усадил на лавку, сел сам. Слабый свет луны, проникавший в окна, осветил их. Василий Трофимович признался: его насторожил белый халат с капюшоном, исхудавшее лицо племянника. Николай Иванович молча обнял старика за плечи и поведал ему о причинах своего столь неожиданного и позднего визита. В ответ Василий Трофимович подошел к печке, раздернул занавеску и тихо сказал:

— Ну, хозяйка, вставай, Николай пришел. Дай-ка поесть дорогому гостю!

Многое поведал Василий Трофимович советскому разведчику: о немцах и их прислужниках (уже появились и такие!), о гарнизонах врага и настроениях окрестного населения. Дал и адреса верных людей. Так они проговорили до утра.

Теперь Николай Иванович гораздо яснее представлял себе обстановку на Сойкинском полуострове, накрепко отложив в памяти все полученные данные.

Когда Николай Иванович собрался в путь, хозяйка дома собрала в дорогу узелок с продуктами, вложила туда пару теплых носков и шерстяной шарф. А Василий Трофимович сказал на прощанье:

— Ты, Николай, знай, что люди наши с нетерпением ждут Красную Армию. Охотно тебе помогут. Для начала ты наведайся-ка на хутор Вольный к Анне, хорошая женщина, надежная, она живет по-прежнему там, вдали от фашистских гарнизонов. А это, сам понимаешь, для тебя козырь. Я при случае с ней поговорю, обсужу, как будем помогать тебе и твоим людям. А ко мне приходи в любое время. И людей своих присылай, если что нужно. Только будь осторожен: лютует враг!

Василий Трофимович оказался прав: Анна Сергеевна встретила разведчика на своем хуторе сердечно. Поняв его с полуслова, сказала:

— Помощь будет любая. Мой дом — ваш дом, так что приходите в любое время. Если, конечно, не нагрянут фашисты.

На хуторе Вольном Николай Иванович пробыл сутки, а в сумерки отправился на свою базу, к оставшимся там разведчикам. Сидят, наверное, тревожно прислушиваются к каждому треску, шороху. Ребята совсем молодые, в этих местах не бывали, страшно им.

Перебирая в уме добытые сведения, Савельев торопился. А узнал он много полезного: оборону побережья возглавляет капитан морской службы Хоншильд, штаб его в Ловколове, в средней школе. Вокруг — колючая проволока, рядом вырыты бункера. По углам — пулеметные дзоты. Гарнизон — человек семьдесят.

Николай Иванович шел на лыжах. Идти ему было трудно: сказывались блокадные лишения. Вот и знакомый овражек, две поваленные осины, лежащие крест-накрест.

Савельев прислушался. Кругом тихо. Подал условный сигнал, подождал. Ответа не было. Еще раз просигналил. Опять молчание. Неужто спят? Нет, не должны вроде. Во всяком случае, один обязан дежурить. Осторожно обойдя овражек, он двинулся к землянке. И сразу понял, что случилась беда: дверь землянки была настежь распахнута. Товарищей не было. Где же они. Что с ними случилось? Николай Иванович искал их целые сутки — напрасно.

А потом вьюжной ночью ушел в Ленинград.

— Погибли ваши товарищи, — сказал Завьялов. — Выследили их каратели. А сведения ваши мы немедленно доложим в Смольный. Значит, немцы реконструируют аэродром? Это хорошо, авиация его накроет. В Рудилове склад боеприпасов? Отлично! А с земляками удалось встретиться?

— Как же! Через них все узнал. Истосковался народ по правдивой весточке из Ленинграда, очень интересуются, как мы тут живем. Вот только ребят не уберег! — с горечью добавил Николай Иванович.

Его успокаивали, но он стоял на своем:

— Все равно допытаюсь, что с ними произошло…Николай Иванович засел за свой первый отчет о

походе в тыл противника.

И командованию Ленинградского фронта, которое интересовалось обстановкой на Сойкинском полуострове, было направлено сообщение:

«На Сойкинском полуострове круговая оборона. Оборону от деревни Пейпия до Усть-Луги возглавляет капитан морской службы Хоншильд. Его штаб находится в деревне Ловколово, в средней школе. Охрана штаба около 70 человек. В Котлах — окружная военная комендатура во главе с майором Сигора. Там же, в Котлах, реконструируется аэродром, он опутан колючей проволокой, на строительстве используются местные жители, из зоны аэродрома их никуда не выпускают. Спят они в сараях, от голода и болезней многие умирают. Около деревни Рудилово на кладбище расположен крупный склад боеприпасов».

Когда Николай Иванович отдыхал на тихой улочке в Ораниенбауме, к нему приехал чекист Завьялов с молодой курносой девушкой. Из-под шапки у нее выбивались вьющиеся волосы, под ватником виднелись сине-белые полоски морской тельняшки.

— Знакомьтесь, — сказал Иван Федорович, — это Люба Колмакова, о которой я вам уже говорил. Будете работать вместе. Вы оба в этих делах люди бывалые.

Савельев уже был наслышан об этой удивительной девушке.

С первых дней войны восемнадцатилетняя Люба связала свою судьбу с разведкой. Сразу же после окончания Петергофской средней школы она пришла в одну из воинских частей Балтийского флота и стала работать там в библиотеке. Но в библиотекаршах проходила недолго: неожиданно попросилась в разведку.

Ей поверили и не ошиблись.

Хорошо зная местность, Люба после соответствующей подготовки дважды переходила линию фронта, добывала в тылу противника ценные сведения и возвращалась обратно. Девушка за смелость и боевой задор стала всеобщей любимицей.

И вот их пути пересеклись.

— Откуда у тебя такое бесстрашие? — не раз спрашивал потом Любу разведчик Савельев. А она смотрела на него ясными глазами и отвечала:

— Не вы первый спрашиваете об этом. Да, в тылу противника бывает страшно, порой даже жуть берет, мурашки по телу бегают: ведь враги рядом. Страшно и ночью одной в лесу. Но кому-то надо делать это дело, не так ли? Не я, так другая пойдет. И тоже, если нужно, одна.

— Нет, Любаша, теперь пойдем вдвоем!

— Значит, будет легче! — улыбнулась Люба.

Ах, молодость, молодость! «Вдвоем легче…» Какое там! Двое — значит, и задание на двоих. А ночные переходы по болотам? А многочасовые наблюдения за врагом? Лежишь в снегу, ни кашлянуть, ни встать, ни размяться.

Впрочем, хорошо, что не сказал об этом Любе: оказалась она выносливой девчонкой.

Теплой июльской ночью от ораниенбаумского причала отошел военный катер. В его каюте находились Николай Иванович Савельев и Люба Колмакова. Через несколько часов приблизились к берегу, занятому фашистами. Разведчики по мелководью дошли до берега и скрылись в лесу.

Уже на следующую ночь они были в деревне Красная Горка у старого рыбака. На столе вскоре появилась вареная картошка.

— Садись, Николаха. И вы, девушка, ешьте и не разговаривайте. Поговорим потом.

Когда разведчики поели, Люба присела в сторонку. Глаза у нее явно слипались.

— Залезай-ка, дочка, на печку, вздремни. Поди, умаялась, — ласково сказал Василий Трофимович.

Через несколько минут Люба уже спала крепким сном.

Когда мужчины остались вдвоем, Василий Трофимович первым начал разговор.

— Осторожней будьте. Лютуют каратели: наезжают в деревни, производят обыски, арестовывают.

— Слышал об этом. Сам-то ты как живешь?

— У матери был? — вместо ответа спросил Василий Трофимович.

— Нет, а что с ней? — насторожился Савельев.

— Кто-то донес, что ты с партизанами в лесу. Весь твой дом переворошили. Старуху били, угрожали расстрелять, требовали сказать, когда ты появишься в наших краях.

Савельев помрачнел, задумался…

— А это что за девчонка с тобой? — спросил Василий Трофимович.

— Напарница моя…

— Молода больно…

— В прошлом году среднюю школу окончила. В Петергофе жила. Ну, а как немцы его захватили — в разведку попросилась.

— Эдакая-то птаха!

— Она в тыл к немцам ходила. Одна…

— Ну и дела! — покрутил головой старик. — Неужто не страшно ей по тылам-то ходить?

— Говорит, не страшно! Да я и сам замечал: ничего не боится.

Люба, услышав утром рассказ Николая Ивановича о бедственном положении его матери, предложила пойти к старушке.

Николай Иванович долго не соглашался, но потом решился, и к вечеру следующего дня они подошли к Слободке.

Только одному ему знакомыми тропинками Савельев вывел спутницу в огород, к окну своего дома и тихонько постучал. Никто не ответил. Постучал снова. Тихонько шевельнулась занавеска на окне.

— Кто там? — спросил старческий голос.

— Это я, Николай, — тихо ответил сын.

Скрипнули половицы, стукнула щеколда. Дверь медленно открылась, и на пороге появилась маленькая старушка. Разведчики молча прошли в избу. Николай Иванович обнял мать, и та, припав к груди сына, тихо плакала, шепча что-то.

Люба стояла рядом, вытирая набегавшие на глаза слезы.

— Моченьки нет, — шептала старушка, — умереть бы, чем жить так. Ждала тебя. Говорили, что ты был в наших краях.

— Знаю, мама, что плохо тебе. Потерпи немного. Скоро придет сюда Красная Армия и освободит вас.

— Ты надолго ли?

— Скоро приду сюда надолго. А Петька где?

— На печке спит, не буди его. Пусть ничего не знает. Молод еще, не дай бог, проговорится.

Разведчики сели за стол. Мать выставила скромное угощение. И, хотя им было не до еды, отказаться и тем обидеть добрую старушку они не решились.

Николай Иванович успокаивал мать, но она понимала все. Она обняла сына, приникла головой к его плечу и прошептала:

— Сынок! Не ровен час — нагрянут каратели. Уходите. Дай весточку, где будешь, а сам не ходи. Меня убьют — полбеды, а тебя поймают — горе-то какое будет для меня!

Тяжелое это было расставание. Старушка подошла к Любе и поцеловала ее в лоб. Потом ушла в темный угол избы, порылась в сундуке и, достав какой-то узелок, молча протянула его сыну, не скрывая слез.

Разведчики ушли в ночную даль.

Николай Иванович всю дорогу был задумчив, но не высказывал Любе своей тревоги. Подолгу шли молча. Несколько раз останавливались, чтобы передохнуть. Николай Иванович каждый раз во время остановок повторял:

— Примечай, Любаша, когда идешь. Все примечай, пригодится тебе. Много нам с тобой придется пройти нехоженых троп. Наблюдай. Не все время мы будем ходить с тобой вдвоем. Тебе, дружочек, придется ходить к нашим людям, а мне и других дел хватит.

Под утро разведчики были на своей базе. Вскоре пошел дождь. Лес зашумел, кроны столетних сосен раскачивались на ветру. Николай Иванович развернул узелок, который мать дала им на прощание. В нем оказались рубашка и брюки для него и теплая кофта для Любы.

Савельев оставил Любу на базе, а сам ушел на встречу с местным жителем А. Г. Андреевым — ветеринарным врачом по образованию, работавшим у немцев старшиной Мишенской волости.

Разведчик знал Алексея Гавриловича много лет. Хороший это был человек. Услышав, что Андреев пошел служить к фашистам, Николай Иванович ушам своим не поверил. Однако все, с кем он встречался, говорили об Алексее Гавриловиче только хорошее: справедлив, честен, а главное — предан нашей Родине, помогает местным жителям. Да и выдвинут на должность старшины по их просьбе.

И вот при помощи своего связника Николай Иванович договорился о встрече с Алексеем Гавриловичем.

Да, все было правильно: Андреев остался подлинно советским человеком.

Свиданию с разведчиком он был рад и сказал, что может ему быть полезным: ведь ему доводится по делам службы разъезжать по волости и за ее пределами бывать. Многое видит, многое знает. И тут же передал важные сведения о противнике, твердо обещав помощь разведчикам в их работе.

Вернулся Николай Иванович на базу поздно. А обеспокоенной Любе объяснил:

— Работы было много, — и стал раскладывать перед Любой еду. — Ешь, Любаша. Это тебя угощает сам старшина Мишенской волости.

Люба даже поперхнулась от негодования:

— Да как вы могли встречаться с фашистским пособником? Ведь он мог выдать вас немцам!..

— Мог, да не выдал, — весело улыбнулся Савельев. — Пойми, Люба: не все, кто работает в учреждениях, созданных фашистами, плохие люди. Пример тому — тот же Алексей Гаврилович, волостной старшина. Он сделает все, чтобы помочь в борьбе с захватчиками. А теперь запиши-ка сведения, которые я получил от него. Пиши: в двухстах метрах от деревни Колгомпя — тяжелая артиллерийская батарея номер девять «Бисмарк» с четырьмя орудиями. Такая же батарея в северной части деревни Вистино. В деревне Ручьи, в здании бани, продовольственный склад. У станции Летняя — гарнизон немцев, сто человек.

Закончив диктовать, Николай Иванович сказал Любе:

— Ну, друг мой, сегодня будем заканчивать работу. Пойдем к берегу залива, для встречи катера с нашей стороны.

Шли медленно, лесами, зорко подмечая все вокруг: автомашины на шоссейных дорогах, поезда на железнодорожных путях. Незаметно и быстро переходили дороги и вновь углублялись в лес.

Вот и залив. Солнце медленно опускалось к горизонту, отражаясь в зеркальной глади Финского залива, озаряя все вокруг теплым, ласковым светом. Картина была удивительно мирной, не хватало только лодок с рыбаками да парусных яхт. Правда, на ленинградской стороне все время ухало, но этот голос войны можно было принять за дальние раскаты грома. Волны с легким плеском набегали на песок.

Люба, как зачарованная, наблюдала закат.

— После войны привезу сюда в воскресенье своих подружек, скажу им: вот, девочки, красотища какая! Любуйтесь! И главное — войны не будет, все будет как всегда было. — Она помолчала. — А вы приедете сюда, Николай Иванович?

— А мне и ехать не надо. Пешком приду. Вместе со своей Евдокией Андреевной и всем выводком. Младшую-то у меня тоже Любашей зовут. Шестой ей пошел.

— А где они?

— В Вологодской области. Конечно, в эвакуации тоже несладко. Ну, да все не под бомбами…

Между тем стемнело. В воздухе похолодало, и с моря надвинулся туман.

Вскоре Люба уловила легкое постукивание мотора. Николай Иванович вышел из кустов, неторопливо достал фонарик и три раза мигнул. В ответ послышался приглушенный свист.

Пройдя немного по воде, разведчики увидели три силуэта, двигавшиеся навстречу к ним со стороны моря. Балтийские моряки и разведчики встретились.

В Ленинграде Николая Ивановича ожидало тяжелое известие: умер Иван Федорович Завьялов. Умер прямо на работе, в своем кабинете. Врачи сказали, что это результат зимней голодовки.

А через день ему сообщили, что Люба Колмакова получает новое задание: в составе отряда специального назначения отправляется на Псковщину. Не хотелось Николаю Ивановичу расставаться со своей верной спутницей, но что поделаешь? Надо — значит, надо!

— Береги себя, Любаша! — сказал он ей на прощание. — Помни, что ты обещала привезти своих подружек к нам на побережье.

— Привезу, Николай Иванович! Непременно привезу!

Не приехала на побережье Люба Колмакова, не довелось.

В тылу врага на Псковщине в одной из схваток отряда с карательной частью бесстрашная девушка была тяжело ранена и оказалась в руках врагов. Озверевшие каратели бросили ее, потерявшую сознание, но еще живую в горящую избу. Когда разведчики отбили деревню, они отыскали останки Любы и с воинскими почестями захоронили ее у деревни Кубасове, на Псковской земле.

Преданная дочь нашей Родины Любовь Семеновна Колмакова посмертно награждена орденом Отечественной войны I степени.

В Лесном, на Выборгской стороне, вдали от центральных магистралей города, в небольшом деревянном доме, находились два человека — опытный разведчик Николай Иванович Савельев и девятнадцатилетний радист Иван Кондюков. Родом из Смоленской области, он после семилетки приехал в Ленинград, окончил здесь ФЗУ, а потом работал на стройках города слесарем. В июле 1941 года комсомолец Иван Кондюков уже воевал под Ленинградом в рядах народного ополчения, но как не достигший призывного возраста в конце августа был демобилизован. Однако настойчивый юноша добился своего: его приняли в военно-морскую школу — он стал радистом.

И вот вместе с Николаем Ивановичем Иван Кондюков готовился для работы в тылу противника. Чекист Валентин Сергеевич Бабенко уделял разведчикам много внимания, готовил их тщательно. А Николай Иванович вечерами рассказывал своему будущему напарнику о сложных и трудных условиях работы за линией фронта.

Ранним августовским утром 1943 года разведчики были разбужены грохотом разорвавшегося где-то в районе Муринского проспекта снаряда.

Равномерные звуки метронома в репродукторе сменились сообщением об обстреле города фашистской артиллерией. На парки и площади Ленинграда медленно опускались аэростаты заграждения. Наступил очередной день героической обороны Ленинграда.

А во второй половине дня приехал Валентин Сергеевич:

— Пора, друзья! По коням!

Разведчики уселись в машину. Через несколько минут она уже мчалась по опустевшим улицам на Пороховые, к аэродрому.

Ночью самолет оторвался от земли и взял курс на запад. В заданном квадрате он развернулся, из него на парашютах выпрыгнули разведчики, за ними были сброшены грузовые парашюты.

Николай Иванович, пролетая мимо дерева, зацепился за сучья стропами. Он быстро обрезал их ножом, сорвал с сучьев парашют и спрятал его. Постукивая, как было условлено, палкой по деревьям, Николай Иванович вскоре услышал ответный сигнал. Разведчики сошлись. У Ивана Кондюкова была рассечена нижняя губа, он явно нервничал. Савельев понимал состояние своего напарника. Он похлопал Ивана по плечу, добродушно улыбнулся.

— Давай соберем парашюты, разыщем груз и будем обживать этот лес. Ведь он наш, русский!

Груз был найден. Николай Иванович залез на сосну, оглядел местность.

— Молодцы, летчики, — сказал он, спустившись вниз, — прямо как по писаному доставили нас в назначенное место!

Они вдвоем обошли по кругу местность, вернулись, поели.

— Ну вот и началась наша работа, Ваня, — заметил Савельев. — Давай связывайся с Ленинградом.

В положенное время Кондюков зашифровал текст радиограммы, развернул рацию и отстучал:

«Приземлились благополучно. Бодрые. Грузовые нашли. Приступаем к работе». Несколько месяцев не был Николай Иванович в родных краях, сейчас ему вновь нужно было выходить на связь с людьми, готовыми помогать ему, их еще нужно было искать. И он, оставив радиста на базе и дав ему нужные указания, отправился в путь.

До деревни Красная Горка разведчик добрался глухой ночью. И сразу пошел к дяде. Василий Трофимович приходу племянника обрадовался.

— А я уже думал, нет тебя в живых, — сказал старый рыбак.

— Жив, как видишь. А как вы тут?

— Про нас лучше не говорить. Под окнами смерть ходит. Ты ко мне первому пришел?

— Нигде еще не был. А что?

— Беда, племяш, большая беда.

— Что случилось? — встревожился Савельев.

— Немцы твою мать сгубили. Нет больше в живых Татьяны. И Петьку застрелили.

В глазах у Николая Ивановича потемнело. И все же он нашел в себе силы выслушать страшную весть до конца. О том, как каратели сперва мучили его родных, как потом увезли в Нарву и расстреляли.

Но как бы ни горевал он, нужно было выполнять задание. Предстояло подбирать надежных людей, создавать отряд.

— Я теперь никуда не уйду отсюда до прихода наших, — сказал разведчик. — Так что посчитаемся с фашистами за все сполна.

Побывал он в деревне Мишино у Николая Осипова, встретился на хуторе с Анной Сергеевной.

Савельев действовал с кипучей энергией. Спал несколько часов в сутки. Регулярно передавал в Ленинград разведывательные данные о противнике, сообщал об обстановке в районе действия, о людях, которых вовлекал в совместную борьбу с врагом. По совету Василия Трофимовича побывал он в Котлах у Евдокии Ефимовны Дорофеевой, работавшей поваром в лагере советских военнопленных. Она, не задумываясь, приняла предложение подбирать надежных людей из числа военнопленных для будущего отряда.

В деревне Лялицы Савельев встретился с молодым парнем Павлом Карпиным, которому поручил готовить для вступления в отряд местную молодежь.

Установил разведчик связь со своим знакомым, Александром Владимировичем Николаевым, до войны работавшим товарным кассиром на железнодорожной станции. Организовал места для отдыха разведчиков у Анны Сергеевны Конт на хуторе Вольном, в деревне Елизаветино у Анастасии Антоновны Савельевой, в деревне Слободка у Афанасия Елисеевича Ильина.

Связниками Савельева стали Николай Филиппов, Иван Ильин, Павел Карпин.

Разведчики Николая Ивановича установили прочные связи со своими земляками, которые содействовали им во всем, помогали запасаться продуктами, — знакомыми уже нам Алексеем Гавриловичем Андреевым и молодым мельником Павлом Шумиловым из Косколова, работавшим на мельнице и снабжавшим разведчиков мукой.

Так, под носом у врагов, начал формироваться отряд Савельева.

Пять первых бойцов привел Александр Еремеев из Слободки. То были Иван Ильин, Виктор Константинов и другие.

Евдокия Ефимовна Дорофеева организовала побег 27 советских солдат из лагеря военнопленных. Среди них были бывший матрос 73-й бригады Александр Чекалов, старшина батальона Сасуник Авдалян, боец 18-й авиабазы Константин Чайка, помощник командира взвода 10-й стрелковой дивизии Григорий Бандыш, старшина 118-й стрелковой дивизии Яков Супес и другие.

Все это были люди смелые, готовые драться насмерть с ненавистным врагом. Из них Савельев создал разведывательно-диверсионные группы. Одна из них вскоре провела первую боевую операцию: на шоссейной дороге обстреляла легковую машину фашистов. Были убиты майор и два обер-лейтенанта, изъяты оружие и документы.

Отряду понадобились бойцы, знающие подрывное дело. И в октябре 1943 года из Ленинграда была выброшена разведывательно-диверсионная группа под командованием Василия Федоровича Павлова, который в дальнейшем стал ближайшим помощником Савельева. К сожалению, десантники приземлились вдалеке от базы. Николай Иванович направил на поиски группы Павлова А. В. Николаева, который хорошо знал местность. Через несколько дней Александр Владимирович привел Павлова с бойцами в отряд.

А вскоре из Ленинграда поступило указание разыскать семь моряков, заблудившихся при выполнении задания. Сообщалось место, где они могли быть. И эту операцию по розыску моряков Николаев выполнил. Надо сказать, что он был хорошим разведчиком, умело руководил разведкой отряда.

С прибытием боевой группы Павлова диверсионная работа по выводу из строя прифронтовых коммуникаций врага активизировалась. В нанесении этих ударов участвовали также группы Чекалова и Авдаляна.

Вот неполный перечень их операций: 4 декабря 1943 года на железной дороге у деревни Рунолово подорван паровоз и два вагона; 11 декабря в районе деревни Керстово спущен под откос паровоз; 20 декабря подорван воинский эшелон, выведены из строя паровоз и 19 вагонов; 10 января 1944 года подорван эшелон, свалились под откос паровоз и 6 платформ.

К этому времени отряд Савельева насчитывал уже около ста человек. Появилась нужда в медиках. Через связную Дорофееву в отряд была переправлена бывший врач 844-го стрелкового полка 267-й дивизии Евгения Карповна Гуринович, попавшая в плен в июне 1942 года в районе Мясного Бора и работавшая последнее время в усть-лужской амбулатории. К ней присоединились бежавшие от немцев из Валговицкой больницы военнопленные врачи Иван Миронович Войтенко и Нина Михайловна Елыкова. Медики сумели не только удачно пробраться в отряд, но и принести с собой солидное количество медикаментов, перевязочного материала и инструментарий.

Вскоре лесной госпиталь приступил к работе.

В Ленинград по рации регулярно шла разведывательная информация, сообщения о положении дел в отряде и его готовности к предстоящим решительным боям.

…Пришли на встречу с Савельевым его земляки Виктор Александров и Владимир Михайлов с просьбой принять их в отряд. Это были молодые парни, которых призвали фашисты служить в полицию. Николай Иванович знал, что эти ребята не запятнали себя кровью советских людей. На встрече с ними он сказал:

— Ну что ж, ребята! Нам известно, что крови наших людей на вас нет. А в полиции у фашистов служите, народ это видит. Чувствую, что пришли повиниться, а повинную голову, как говорят, и меч не сечет. Но придется послужить еще в полиции. Задание есть. Выполните его — поверим в вашу искренность, поверим, что не по своей воле пошли вы на эту подлую службу.

Полицейские отправились на задание. Ночью они подошли в Котлах к дому начальника района (была введена оккупантами такая административная должность) предателя Баранова, постучали. Хозяин выглянул, узнал полицейских.

— Двух неизвестных заметили, — сказал Александров. — Больно на партизан похожи. Надо бы задержать.

— Я мигом, — обрадовался Баранов. — Вот только оденусь и оружие прихвачу.

На улице Баранова обезоружили. Той же ночью незадачливый начальник района оказался на партизанской базе.

Николай Иванович не только руководил боевой работой отряда, но часто, оставляя за себя Павлова, уходил на связь со своими людьми. Их в окрестных деревнях было более пятидесяти человек. А сколько энергии и выдумки требовалось для обеспечения отряда продуктами! И еще — найти время сказать каждому бойцу, каждому связнику доброе слово, вселить в них уверенность в победу над врагом.

Каратели во главе с фашистскими офицерами, такими, как зондерфюрер фон Брем, предатели нашей Родины, такие, как Симеон и Вальда, рыскали по деревням и всех, заподозренных в связях с партизанами, угоняли на запад, арестовывали.

Нависла угроза и над старшиной Мишенской волости Андреевым: связной сообщил Савельеву, что Алексей Гаврилович снят с должности.

Николай Иванович связался с Ленинградом и получил указание: немедленно перевести Алексея Гавриловича и его семью в отряд под защиту партизан. Здесь Андреев рассказал Николаю Ивановичу, что его уже три раза допрашивал «сам» комендант окружной комендатуры Сигора, пытался уличить в связях с партизанами, угрожал расправой.

Вскоре за семьей Андреевых из Ленинграда прибыл катер.

Между тем боевая и разведывательная работа отряда продолжалась. «Сокол» сообщал в сражающийся Ленинград все новые и новые разведывательные данные:

«В Котлах 18 танков-тигров, 9 тяжелых орудий, 1200 солдат; в Косколово — тяжелые орудия, много крытых машин, 800 немцев». И советское командование немедленно приняло меры. Разведчики Савельева, находившиеся вблизи Косколова, с радостью наблюдали, как появившиеся над деревней наши самолеты разбомбили скопление вражеских войск. И «Сокол» радировал в Ленинград: «После бомбежки в Косколово возникло 18 пожаров, в 6 местах были сильные взрывы, много убитых и раненых немцев. Их увозят к Нарве на машинах».

В эти же дни разведчики Николая Ивановича по-, дорвали два эшелона противника. И фашисты встревожились не на шутку. Нагрянули каратели. Началось прочесывание лесов. Артиллерией была обстреляна сама база партизан.

По приказу Савельева отряд перебазировался на 8 километров к югу. В эфир полетело короткое сообщение:

«Рация запеленгована. Лагерь обстрелян артиллерией. Сменил базу в район Верхние Лужицы». Ленинград ответил еще короче:

«Выходите в эфир при крайней необходимости».

Фашисты усилили карательные операции, жгли села и деревни, угоняли в рабство советских людей. И «Сокол» радировал:

«Немцы увезли на запад много жителей: из Сойкинского сельсовета 2054, Котельского — 697, Конновского — 1123. За отказ эвакуироваться расстреляно 33 человека. Сожжены деревни Бабино, Верхние Лужицы, Хабалово — всего 40 деревень. Сегодня горит Получье. По деревням ходят поджигатели, совершаются облавы».

Видя пожары и смерть вокруг, местные жители бежали в леса. В двух километрах от базы Савельева поселились в землянках 200 человек, бежавшие из Получья. Для их охраны Савельев выделил группу бойцов.

Командир отряда работал без отдыха, не щадя себя. Он не думал ни о почестях, ни о наградах. Но, как говорится, слава нашла героя. Из Ленинграда поступила радиограмма, в которой чекисты поздравляли Николая Ивановича с высокой правительственной наградой— орденом Отечественной войны I степени. Радист Иван Ефимович Кондюков стал кавалером ордена Красной Звезды.

Бойцы отряда ликовали. А Николай Иванович, выразив признательность за оценку его труда, сказал просто:

— У нас очень много работы. Нужно еще крепче бить фашистов. Они сильны, они лютуют.

И как бы в подтверждение этих слов, в землянку Савельева вбежал связной Николай Филиппов. Он сообщил, что прибывший из Кингисеппа с отрядом карателей лейтенант полиции Попов остановился в Валговицах и завтра проследует в Великино.

— Встретим! — коротко ответил Савельев. А связному приказал — Передай полицейским Александрову и Михайлову, чтобы они ликвидировали предателя Попова по дороге в Виликино. Это для них боевое задание. Выполнят — будут у нас в отряде.

Николай Иванович с чувством пожал руки Виктору Александрову и Владимиру Михайлову:

— Теперь вы — полноправные бойцы нашего отряда.

…Кончался декабрь, а с ним и еще один год тяжелой, кровавой войны. За день до Нового года разведчики доложили, что в двух деревнях расположился карательный отряд и что на следующий день он намерен двинуться к Хабаловскому озеру для разгрома отряда Савельева.

Молодые патриоты сделали все так, как приказал им командир отряда: Попов был уничтожен.

Командир дал приказ эвакуировать в глубь леса больных, а также хозяйство медицинского пункта, оставив на базе лишь боеспособных партизан.

И вот утром следующего дня более 200 карателей с противоположного берега Хабаловского озера двинулись на позиции партизан. Завязался бой, который длился несколько часов. Было убито более 10 карателей, и в их числе командир отряда. Отряд Савельева потерял трех бойцов.

Но силы были неравные, и партизаны вынуждены были отойти в глубь леса. Николай Иванович обо всем радировал в Ленинград. Оттуда пришла ответная радиограмма:

«Активных действий не ведите. Работайте только для сохранения отряда и разведки противника».

В горячке дел Николай Иванович не заметил, как простудился: у него настолько поднялась температура, что даже передвигался он с трудом. Врач Войтенко настаивал, чтобы командир хоть несколько дней провел в медпункте, но Николай Иванович отмахивался: «Некогда!»

Радист Кондюков дал радиограмму в Ленинград — впервые без разрешения командира отряда:

«Сокол очень болен, еле ходит, почти оглох, горит. Что делать?» Ответ последовал немедленно:

«Соколу. Ваше тяжелое положение беспокоит нас. Берегите себя. Руководство осуществляйте через Павлова».

Врачи выходили Николая Ивановича. Вскоре он почувствовал себя хорошо, а вот слух у него резко ослабел. Савельев пытался скрыть от бойцов свою глухоту, но они сами обо всем догадались, поэтому старались докладывать командиру погромче, да и разговаривать тоже.

В один из дней отряд получил задание: захватить «языка».

— Ну, ребята, — обрадовался Николай Иванович. — Если дело дошло до «языка» — значит, наши скоро начнут наступать! Надо постараться!

Двое суток охотились разведчики за «языком», часами лежали в засаде у дорог.

…Обер-ефрейтор оказался весьма осведомленным человеком. В этом убедился Савельев, допросив его на партизанской базе.

Ленинград предложил «Соколу» немедленно переправить пленного на Большую Землю. Через день партизаны передали «языка» с рук на руки морским разведчикам.

Вскоре последовало новое задание: провести в тыл противника батальон нашей морской пехоты. Разведчики отряда провели его лесами по тылам врага прямо к Усть-Луге.

Внезапный удар моряков по немецко-фашистским захватчикам с тыла нанес им значительный урон.

В январе 1944 года наступающие советские войска освободили район действия отряда Савельева.

Николай Иванович в последний раз собрал свой отряд.

— Что ж, товарищи, — сказал он. — Дело свое мы сделали. Спасибо вам за нелегкую вашу службу. Теперь, кто помоложе пойдет в армию, а остальные — по домам. Пора и рыбу ловить!

Так «Сокол» снова стал Николаем Ивановичем Савельевым, тружеником рыболовного промысла. Он работал так же честно, как и до войны, с тем же упорством, как и в партизанском отряде.

Потом ушел на заслуженный отдых, стал персональным пенсионером.

А теперь Николая Ивановича Савельева уже нет среди нас.

Есть на кладбище в Усть-Луге, вблизи деревни Остров Кингисеппского района, на земле, где родился, жил, доблестно трудился, которую мужественно защищал от фашистских захватчиков «Сокол», скромная могила, увенчанная красной звездочкой. На обелиске надпись: «Николай Иванович Савельев. 1906–1972. Партизан Великой Отечественной войны».

За заслуги перед Родиной в годины ее тяжелых испытаний многие бойцы отряда Николая Ивановича, его соратники, удостоены правительственных наград. Медалью «За боевые заслуги» были награждены: Алексей Гаврилович Андреев, Евдокия Ефимовна Дорофеева (Дорогина), Афанасий Елисеевич Ильин, Иван Яковлевич Ильин, Павел Андреевич Карпин, Анна Сергеевна Конт, Александр Владимирович Николаев и другие.

Родина помнит своих защитников.

Не все вернулись с поля боя домой. Память о Любе Колмаковой и об Иване Кондюкове, погибшем в боях за землю Советской Эстонии, память обо всех героях, павших в борьбе за нашу Родину, защищая завоевания Великого Октября, вечно будет жить в наших сердцах».

Александр Сергеев

НА БОЕВОМ ЗАДАНИИ

В начале 1943 года, когда войска Ленинградского и Волховского фронтов прорвали блокаду и, развивая успех, готовились к решающим боям за полный разгром немецко-фашистских войск под Ленинградом и Новгородом, в тылы противника был направлен ряд новых разведывательно-диверсионных чекистских групп.

В район Шимских болот (северо-западнее города Дно) была выброшена с самолета группа во главе с бывалым разведчиком Иваном Тимофеевичем Степановым. В группу входили его заместители Пятаков Дмитрий Иванович и Кутасов Николай Григорьевич, бойцы-разведчики Михайлов Леонид Сергеевич, Адамский Геннадий Петрович, Богданов Константин Варфоломеевич, Холодов Николай Федорович, Суворов Алексей Гаврилович, Соколов Владимир Федорович, Филатов Борис Алексеевич. Позднее группа стала отрядом, который, опираясь на постоянную поддержку местного населения, прославил себя боевыми делами в тылу врага.

За активную, самоотверженную работу в тылу противника многие чекисты-разведчики отряда были награждены высокими правительственными наградами.

Об одной из многих боевых операций, которые проводились группой Степанова, и пойдет рассказ.

Начало мая 1943 года.

Весна в этом году неуемная и торопливая. Разбуженный горячим солнцем лес буйно набирает силы. Всё в нем наливается, набухает от живительных соков земли.

Уже красуются почками березы, рябина, обрядились цветами ольха, осина, тополь. Лес наполнен разноголосым, неумолчным и зазывным криком птиц. Даже ночью слышны крики козодоя, камышевки, коростеля.

Утром поднявшееся над лесом солнце стирает утренний туман и обильную росу.

Они идут лесом — глухими, чуть приметными, а чаще нетореными тропами, минуя лощины и перелески. Под ними хлюпает талая вода, она просачивается в сапоги, студит ноги.

Впереди, слегка пригибаясь, вышагивает рослый, широкоплечий Степанов. На груди у него автомат, с боку парабеллум и три немецкие гранаты-колотушки, за плечами вещевой мешок. Шапка надвинута на самые брови, он основательно оброс и выглядит пожилым, усталым человеком.

В пути по привычке он изредка срывает сухую былинку и сует в рот.

Походка его легкая и осторожная, как у опытного охотника на опасного зверя, в любую минуту ожидающего нападения. Временами он останавливается, прислушивается и пристально всматривается в окружающее. От его зоркого взгляда не ускользает ничего.

За Степановым, едва поспевая, следует коренастый поджарый бородач. Это Кутасов, до войны инженер-плановик, по характеру веселый, колкий человек. Замыкает группу рослый, худощавый на вид Константин Богданов, отчаянный, крепко сбитый, с упрямым лицом разведчик. Все эти дни Богданов недомогает. При ходьбе загребает ногами, часто спотыкается, набивает синяки и от досады взрывается.

Продвигаются они осторожно, часто петляют, идут по затопленным половодьем низинам, чтобы «не следить». Погода начинает портиться, заметно похолодало, усилился ветер, повлажнел воздух.

Разведчикам предстоит во что бы то ни стало прервать интенсивное движение вражеских эшелонов на дороге Псков — Старая Русса. Дорога имеет для гитлеровцев важное значение и потому усиленно охраняется. По линии патрулируют солдаты охранной дивизии. На ряде станций — бронепоезда. В каждого, кто приближается к полотну дороги более чем на сто MeV ров, стреляют без предупреждения. Многие подходы к ней заминированы.

Степанов — уроженец Дновского района, превосходно знает местность, где действует группа, и лично знаком со многими здешними жителями. Но и при этих условиях от разведчиков требуется предельная осторожность.

Ленинградские партизаны и многочисленные мелкие по своему составу, но хорошо подготовленные разведывательно-диверсионные группы причиняют гитлеровской армии огромный ущерб, дезорганизуют их транспорт.

Командующий группы армии «Север» фельдмаршал Кюхлер (который в 1940 году, будучи командиром 18-й армии, совместно со своим начальником штаба генерал-майором Эрихом Марксом занимался подготовкой похода на восток) требует ныне незамедлительных и решительных мер против партизан и диверсантов.

В начале мая командующий 16-й армии генерал-полковник Буш и 18-й— генерал-полковник Линдеман, во исполнение «основного приказа № 14» генерального штаба проводят очередную карательную экспедицию, привлекая к ней крупные воинские подразделения. В этой операции участвуют свыше 40 тысяч солдат и офицеров.

Усиленная оперативная «Айнзатц-группа А», насчитывающая в своем составе более тысячи сотрудников СД, гестапо, военно-полевой жандармерии, опираясь на охранный корпус (207, 281 и 285-й дивизии), а также многочисленные комендатуры грабят, опустошают и жгут города и деревни, порют, вешают и расстреливают их жителей. Они превратили в груды развалин древнейшие русские города Новгород, Старую Руссу, Псков, Чудово, но остановить все ширящееся движение партизан так и не могут.

Разведчики заметно устали, замедлили шаг. Спустились в ложбину, по которой ручейками стекает вешняя вода, создавая журчащую круговерть. Сюда, как кораблики, плывут и блеклые, палые листья.

Когда вышли на торную тропу и прошагали по ней какое-то время, Степанов вдруг приостановился и, опустившись на колено, принялся что-то пристально рассматривать.

— Что нашел, командир? — спросил не без иронии Кутасов, пряча под шапку спавшую на лоб прядь волос.

— Смотри, — спокойно ответил Степанов.

На тропе были ясно видны следы подкованных сапог.

— Немецкие, — добавил Богданов. — Но почему они здесь?

— Дальше идти по этой дороге опасно, можно на мину напороться.

Они круто свернули в сторону и пошли вдоль ручья. Миновав лог, вошли в заросли осинника и вдруг остановились. Среди пробивающейся молодой травы лежали останки человека. Истлевшая одежда местами обнажила белеющий скелет. И только по каске, что валялась тут же, можно было заключить, что это немец.

Настигнутый пулей, он распластался ничком, раскинув руки, мертвой хваткой вцепился в чужую землю. Степанов потыкал палкой в каску, наполненную водой, сплюнул пожеванную травинку и, отпихнув прогнивший немецкий сапог, сухо сказал:

— Кто-то твердой рукой стрелял. Смерть мгновенная.

— Что ж, получил свое, — добавил Кутасов. — Видать, гад был, бежал от возмездия. А ведь дома, пожалуй, ждут с трофеями, — добавил он.

Часа через Два подошли к разбитой проселочной дороге. Переходили ее гуськом, след в след, спиной, чтобы скрыть направление движения. Потом долго соскабливали с сапог вязкую грязь. Степанов сверил азимут и предупредил:

— Пойдем дальше, до развилки. На дорогу выходить не будем.

И снова идут они сквозь заросли, часто спотыкаясь и падая. Ветки кустарника изредка больно хлещут по лицам.

Вдоль дороги тянется глубокая колея, заполненная водой. Проходившая здесь колонна тяжелых грузовиков обильно забрызгала густой грязью придорожный кустарник и жухлую траву.

В одном месте Богданов устало прислонился к небольшой сосенке, хрипло вздохнул и запальчиво бросил:

— Послушай, командир, за каким чертом тыкаться по кустам, когда рядом, хотя и плохая, но все же дорога. Это все равно что шипы у боярышника заострять. Неужели полагаешь, что немцы ночью в эти дебри полезут?

Степанов резко повернулся, насупил брови и смерил Богданова взглядом сверху донизу:

— Ты, Константин, шутки-то шути, да только с передышкой. В командах охраны тыла не такие олухи, как ты думаешь. «Наследим», и вся наша операция кобелю под хвост. Этого ты хочешь, что ли? — И, помолчав немного, в сердцах добавил: — Удивляюсь. Не первый день в разведке, а ерунду порешь! Помни, голова, от глупого риска, говорят, до беды близко.

В голосе Степанова раздражение. Кутасов морщится. Что это он так Костю шпыняет? Правду ведь можно сказать по-дружески. Что-то Тимофеич в последнее время часто срывается.

Степанов тоже понял, что обидел товарища. «Нервы, нервы, Иван, подводить начинают», — подумал он и замедлил шаг. А когда поровнялся с Богдановым, примирительно заговорил:

— Ты, Константин, не обижайся. Я вырос в этих местах, здесь босым бегал. А если и говорю иногда резко, так я же не дипломат. И пойми, в нашем деле полагается действовать как сорока: десять раз осмотреться— раз клюнуть.

— Ладно, чего там, — хмуро отозвался Богданов. Случалось, Степанов разговаривал с подчиненными

грубовато, был крут. Понимал и сам — не дело это, не дело. И частенько в душе бранил себя. Но одно он знал твердо: легко и приятно быть добреньким. Только в это лихое время, когда рядом ходит слепая смерть, доброта часто оборачивается злом.

Еще долго брели они вдоль дороги. В одном месте из-под ног Степанова ошалело выскочил крупный, длинноухий заяц-русак.

— Эх, мать честная, — сокрушался Степанов, — закуска сбежала. Жаль, стрелять нельзя, был бы наш.

— Моя бабка говаривала, что встреча с зайцем не к добру, — посмеиваясь, заметил мимоходом Кутасов.

— Так, может, вернемся? — мрачновато пошутил Богданов.

Уже стемнело, когда подошли они к развилке дорог.

— Будем ждать здесь, — сдвинув на затылок шапку, глухо прогудел Степанов. — Сюда подойдет Архип. Он и поведет нас дальше, в деревню.

Погода вконец испортилась. Заморосил мелкий дождь. Разведчики спрятались под густой елью, где было сухо. Стали ждать.

Прошел час, второй, — никто не появляется, только по-прежнему льет дождь, да глухо шумит лес. Кутасов и Богданов сидят нахохлившись, смотрят угрюмо. Время течет медленно, мучительно медленно. Начинает донимать холод, зябнут мокрые ноги. Богданов часто ворочается и хмуро посматривает на командира. Тот внешне спокоен, курит.

— Может, этот Архип девятый сон видит, — угрюмо и не без ехидства бурчит Богданов. — Решил, так сказать, от греха подальше. К тому же погода мозглая. От беды и святые убегали.

— Ты что, Константин, жалишь, как слепой овод. Еще человека не видал, а уже судишь. Не рано ли? — говорит Степанов.

Богданов тяжело вздыхает.

— Это я так… к слову. — Он искоса смотрит на рассерженного Степанова.

— К слову? Не много ли пустых слов на ветер бросаешь?

Богданов замолкает. И принимается переобуваться.

Какое-то время сидят молча. Потом Кутасов шутливо толкает Богданова. Тот знает — очередной анекдот.

Степанов сидит хмурый, туча тучей. И вскоре прерывает их:

— Тише, вы, черти, полно языки-то чесать. Смотрите!

По дороге идет человек. Он внимательно посматривает по сторонам и старательно обходит лужи и выбоины. На развилке останавливается и осматривается. Потом лезет в карман, достает кисет, неторопливо свертывает цигарку и негромко стучит кресалом.

— Побудьте здесь! — наказывает Степанов, вылезая из-под ели. — Это, наверное, Архип.

Спустя короткое время послышался условный свист — звал Степанов. Делал он это искусно, подражая птицам. Кутасов и Богданов пошли на свист командира.

Рядом с ним они увидели низкорослого, худенького старичка с редкой бородкой и жиденькими вислыми усами. Лицо, иссеченное морщинами, высокий прямой лоб и большие, острые и немного усталые глаза, лучившиеся добротой.

На старике была выцветшая от времени и непогоды стеганка, холщовые брюки и драные кирзовые сапоги.

— Ну, так что же, — добродушно заговорил старик грудным и низким голосом, который никак не вязался с его хилой фигурой, — будем знакомиться?

Дед снял шапчонку.

— Ну и голосина, — подивился Богданов.

Новый знакомый радушно протянул маленькую, грубую от работы руку и пробасил:

— Архип. — Потом решил, что его не расслышали, и снова повторил: — Архипом зовут, значит.

— А как вас, дедушка, по отчеству? — поинтересовался Кутасов.

— По отчеству-то, — оживился дед, — по отчеству Семеновичем буду. Только меня чаще Архипом кличут.

Степанов достал махорку, но дед решительно остановил его:

— Накась, вот, мил человек, попользуйся моей. Отпробуй, махорка добрая и страсть крепкая. Раньше-то я сам ее сеял.

Дед с готовностью протянул Степанову старенький замусоленный кисет. Однако махорки нашлось лишь на две закрутки.

— Это и весь твой запас? — посмеиваясь заметил Степанов. — Негусто!

— Ничего, ничего! Мир не без добрых людей, — хорохорился дед.

Он улыбнулся, собрав у подглазья морщинки, и чуть пожевал губами.

— Ну так что же, пошли! Мешкать нельзя, — вдруг встрепенулся он, — время не ждет. Идти, видать, прямиком придется. Не то погода прояснится, а в деревню, как я понимаю, надо тишком прийти.

Степанов внимательно посмотрел на съежившихся товарищей и скомандовал: «Пошли, ребята, и побыстрей!»

— А далеко идти-то, Архип Семенович? — спросил Богданов.

— Чтоб далеко не скажу, но и не рядом. Так что поспешать, пожалуй, надо.

Впереди идет Архип, по-стариковски семеня ногами, напряженно прислушиваясь к шорохам. И всякий раз, когда у кого-нибудь под ногами хрустнет сухой валежник, испуганно озирается. В лесу стелется дым, тянет гарью, где-то горит лес. Архип заметно волнуется.

— Ты что, дедушка, все оглядываешься? Разве здесь так опасно? — спросил Кутасов и отвернулся, чтобы скрыть улыбку. Архип пристально, с лукавинкой в глазах посмотрел на Кутасова.

— Да как тебе сказать, мил человек, давно в этих местах не был, промахнуться побаиваюсь. В народе-то как говорят: старый ошибся — стало быть, из ума выжил, а молодой — ума не нажил. Вот я и не хочу осрамиться. Ну, а если лишний раз оглянусь, ничего не потеряю. Отец мой, помню, так говаривал, — пробасил Архип, продолжая путь, — кто, мол, часто по сторонам смотрит, больше видит. Вот так-то, милок!

— Верно, Архип Семенович, — добавил Степанов, — только чудаки прут напролом.

Идти становится все труднее. Надоедливая морось бьет в лицо, застилает глаза.

Последний участок пути основательно изматывает. Мешки становятся тяжелыми, лямки режут плечи. Хочется присесть, отдышаться и отдохнуть, но Архип все торопит и торопит: побаивается, как бы не проглянула луна. Он идет по каким-то одному ему ведомым петляющим тропам.

— Темное облако на небе долго не держится, — замечает он.

Ветер завывает в верхушках деревьев и сбрасывает с них крупные капли дождя. Темень густо обволакивает лес.

Богданов пробирается прямо через кусты, даже не пытаясь обходить их.

— А ты бы кустики-то в обход, милок. Не то совсем мокрым будешь, — наставляет дед.

— Мокрого не промочишь, — бурчит Богданов и продолжает путь. Он еле идет, ноги у него подкашиваются. Вскоре он снова падает и, потрогав рукой рассеченную бровь, зло ворчит.

— Черт те где эта злосчастная деревенька. Петляем, как зайцы. Прямиком называется.

Архип слышит, как чертыхается Богданов, и, должно быть, обижается. Он приостанавливается, трогает почему-то рукой кадык и негромко басит:

— Ты, мил человек, ершистый больно да поперечный какой-то! Кого винишь-то, а?

А потом добродушно добавляет:

— Оно, конечно, в темноте дорога всегда длинней кажется.

— Он у нас такой, — насмешливо говорит Степанов, — семь раз упадет, восемь поднимется.

Но вот лес поредел. Пошло мелколесье, а спустя короткое время они вышли на всполье, где ветер заметно усилился. Впереди замелькали редкие и неяркие огоньки.

— Слава богу, — обрадовался Архип. — Ну, вот и она!

Все облегченно вздыхают. Степанов наказывает подготовить оружие, уложить пожитки, чтобы не гремели, и самим не говорить ни слова.

— А вы не волнуйтесь, — успокаивает дед, — все будет ладно. Теперь только идите тихо, шаг в шаг, чтобы ни одна собачья душа не пронюхала. Ну, так поспешайте за мной вон к той баньке. Видите?

Осторожно, краем деревни, через заросли ольховника, дед привел их к бане. Рядом с ней рос невысокий, но довольно кряжистый и густокронный дуб. Ветер так яростно обрушивался на него, что ветви глухо били по замшелой дощатой крыше.

Степанов осмотрел подходы к бане и остался доволен. С одной стороны — от крайней избы до самого леса шел сплошной кустарник, с другой — огороды.

Соседняя изба — развалюха с разбитой крышей и заколоченными окнами — стояла справа. В ней никто не жил. Кругом было тихо и безлюдно. Деревня казалась вымершей.

В бане было сыро, пахло копотью и березовыми вениками, свет сюда проникал только через щелистые двери.

Архип, впуская разведчиков в баню, шепотком, как бы успокаивая, бормочет:

— Сейчас, сейчас, сынки, все будет чередом и в аккурате. Вы только постойте чуток спокойно, не то головы порасшибаете. Я тут зараз дверь прикрою и огонек зажгу. Давеча припас.

Архип на ощупь извлекает из-под лавки какую-то дерюгу, завешивает дверь и озябшими руками зажигает малюсенькую плошку с маслом. Баня еще хранит тепло: в ней недавно мылись.

Разведчики снимают с себя груз, намокшие ватники и блаженно усаживаются на чистые, пахнущие мылом скамейки, вытягивая затекшие и натруженные ходьбой ноги.

Жиденький коптящий огонек потрескивает, мигает, вырывая из темноты части прокопченных стен, наглухо заколоченное оконце, усталые, обветренные и осунувшиеся лица разведчиков. Богданов сразу же укладывается на полок, положив под голову длинные сухие руки, замолкает. Тепло морит, усталость клонит ко сну, мысли текут вяло. Ни у кого нет желания ни двигаться, ни говорить.

Только Архип не унимается и продолжает хлопотать. Делает он все несуетно (и откуда только силы берутся у этого тщедушного деда?). Он по-хозяйски раскладывает на теплой каменке ватники, скрюченными пальцами поправляет чадящую коптилку и, усевшись напротив дремлющих разведчиков, сочувственно посматривает на их усталые лица.

Радостно на душе Архипа. Нужен он еще людям, нужен. Может, и пользу принесет какую. Архип облегченно и шумно втягивает в себя воздух. От намокшей одежды на каменке начинает идти пар.

— Намаялись, наголодались, сынки, вижу. Теперь бы вам поесть в самую пору, — вздыхает он, комкая в руках шапку. — Вдосталь-то, поди, давно не едали.

Разведчики молчат. И лишь Степанов, словно очнувшись, с трудом приоткрывает глаза и, поправив надвинувшуюся на глаза шапку, тихо говорит:

— Да ты, Архип Семенович, не беспокойся. До утра потерпим, нам ведь не привыкать. Закури-ка вот лучше.

Степанов передает Архипу кисет с махоркой. Кутасов смеется, язвит:

— Во сне блины есть будем!

— Ну, блинами я вас угощать не буду, — добродушно говорит Архип, прикуривая, — потому как их у меня нет, а вот картошки раздобуду. Уж не обессудьте, чем богаты, тем и рады.

Архип вздыхает и, вставая, протяжно кряхтит:

— Эх-хе-хе! Житье наше тяжкое. Немцы все под метелку выгребли, чтоб им ни дна, ни покрышки, окаянным! Чтоб они на том свете на медленном огне жарились. Все у нас тут, окромя старосты да полицаев, впроголодь живут. Все, что было запасено впрок, немчура отобрала. Пусто, хоть шаром покати. Помирать впору.

— Зачем нам помирать, мы еще поживем, Архип Семенович, да еще как жить будем! Вот только фашистов прикончим. — Степанов обнял деда.

— Да, сынок, только бы дожить до этого светлого часа. Ну, так я пойду, старухе покажусь, да картошки наварю. — И, надев свою бесформенную шапчонку, Архип как-то смущенно чихнул в кулачок и добавил:

— Только я баньку-то легонько замкну, а то не дай бог кого-нибудь ненароком занесет. А вы огонек на время задуйте. Так-то вернее будет.

— Поступай, Архип Семенович, как знаешь, — доверчиво отозвался Степанов и принялся скручивать козью ножку. Его мучила дремота. Проскрипели ржавые петли двери. Архип ушел. Слышно было, как он навесил замок и засеменил в избу.

В бане стало тихо, только мелкий дождь сыпал и сыпал по крыше. Богданов во сне шевелит губами и похрапывает. Слышится приглушенный голос Кутасова:

— Тимофеич, а Тимофеич, как бы этот божий человек не подвел. Мы ведь тут все равно что в мышеловке.

Степанов молчит.

— Тимофеич, ты меня слышишь? — не унимается Кутасов, ворочаясь на полке.

— Да слышу, отцепись ты, — нехотя отозвался Степанов, — спи… — И, помолчав немного, продолжал: — У Архипа двоих сыновей фрицы убили, хозяйство разорили, дом сожгли. Он в чужом доме живет. Так что у него с немцами свои счеты. А держать язык за зубами он умеет.

— Ну смотри, командир. А что, в деревне немцы есть?

Степанов ответил не сразу. Он еще несколько раз глубоко затянулся.

— Архип говорил — нет. Тут два полицая да староста командуют, но сегодня немцев нет, а завтра могут и быть. — Степанов помолчал, а потом добавил: — Ну, да хватит скрипеть, угомонись и отдыхай, пока деда нет. Я подежурю.

Он вышел в предбанник и уселся на чурбан. Здесь было прохладно и тихо, лишь сквозняк шуршал развешанными по стенам сухими вениками.

На дворе заметно стемнело. И все же в щели между дверью и косяком можно было видеть небольшую приземистую избу Архипа. Она прижалась к земле, словно боялась, что ее снесет ветром. К ней примыкал ветхий поднавес и сарай, возле которого стояла небольшая поленница дров. В подслеповатом окне избы мигал слабенький огонек.

Степанова клонило ко сну. Уже которые сутки он спал урывками. Он стряхнул с цигарки пепел и с удовольствием затянулся.

Часа через полтора в предбанник вышел всклокоченный осунувшийся Богданов.

— Почему не спишь? — стряхнув оцепенение, спросил, Степанов.

— Покурить захотелось, да знобит что-то.

— Да ты и в самом деле болен. Что же ты молчишь, голова садовая?

— Живот меня мучает, да и устал, видно.

— Значит так, — Степанов протянул Богданову «бычок» и положил руку на плечо. — Значит так, оставим тебя здесь под присмотр Архипа, а к дороге пойдем с Кутасовым. А обратно зайдем за тобой. Договорились?

— Нет, Тимофеич. Не такой уж я больной, чтобы тут отлеживаться. Вот денек отдохнем — и все будет в порядке.

— Ну, решай сам,

Потом они стали вспоминать, как действовали в тылу врага в июне — августе 1942 года, когда впервые были заброшены с разведывательными заданиями.

— Вот кончится война, учиться с тобой пойдем.

— Знаешь что, Константин, — вдруг признался Степанов, — когда в сорок втором году тебя в первый раз включили в мою группу, сомневался я, подойдешь ли. Мне тогда показалось, слаб ты будешь для такого дела, да и молод. А потом понял — ошибался. И очень рад.

— Спасибо за добрые слова, — растроганно ответил Богданов, поглаживая небритые, ввалившиеся щеки.

Ему была приятна похвала Степанова. Он знал, что этот отважный и суровый на вид, а в сущности добрый человек был скуп на похвалу. Мало и редко с кем делился своими думами. Редко шутил.

Богданов погасил окурок. Степанов дружески подтолкнул его в спину и потребовал:

— А теперь иди отдыхай.

И тут вдруг до них донеслись тяжелые, шлепающие по грязи шаги: кто-то направлялся к дому Архипа. На крыльце неизвестный споткнулся, потом, сквернословя, толкнул скрипучую дверь и вошел в избу. Где-то проскрипела телега, послышалась ругань.

— Кто бы это мог быть? — пробормотал Богданов, поеживаясь.

Степанов встал, нащупал в темноте автомат и положил рядом.

— Ты что, Тимофеич? — недоумевающе подивился Богданов.

— Так, на всякий случай. Не все же от Архипа зависит. — Степанов снял с каменки ватник, накинул на плечи. — В случае чего мы этим полицаям вместе со старостой ноги узлом завяжем. Это факт.

— А как же с операцией на дороге? — шепотом спросил Богданов.

Степанов недоумевающе посмотрел на друга.

— Да при чем тут операция? Надо будет — все болото на карачках проползем, а задание выполним. Или у тебя другое мнение?

— Разве об этом речь? — поморщился Богданов. — Что-то мы чересчур осторожные стали. А может, Тимофеич, я все же схожу взгляну? Вдруг немцы? А мы сидим тут взаперти.

— Полно ерундить-то. Надо будет — сам схожу.

— Кто же все-таки у Архипа и о чем они там толкуют? — терялся в догадках Богданов, то и дело посматривая на командира.

А тот спокоен, как вода в колодце.

«Почему он может быть спокойным, а я нет? — досадовал на себя Богданов. — Я бы, например, пошел и выяснил».

Вот опять проскрипела дверь в избе Архипа. На крыльцо вышел мужик в плаще и тяжелой походкой, беспрестанно матерясь и шлепая по лужам, пропал в темноте…

— Что, сынки, заждались деда? — приглушенно пробасил Архип, осторожно приоткрывая дверь.

Архип поставил на пол чугунок и чайник, завесил дверь и зажег коптилку. Крошечное пламя мигало, распространяя горклый запах, причудливые тени заметались по стенам.

— Задержаться пришлось, будь ты неладен, — поморщился Архип и, покачав головой, добавил — Да и беды чуть было не натворил. Хорошо, что все ладно обошлось.

Дед, как приметили разведчики, был словоохотлив.

— А что же, Архип Семенович, случилось? — спросил Степанов и внимательно взглянул на деда.

Тот взъерошил волосы и раздраженно махнул рукой.

— Да только собрался к вам, а тут, как на грех, полицай Ефим Осот (может, слышали), подгулявший, нагрянул. Пойди он меня искать, сюда забрел бы.

— Зря волновался, Архип Семенович, — шутя заметил Богданов, — мы бы его быстро успокоили. И надолго.

— Ох, насилу и я сдержался! Надо, смекнул я, задний ход тебе, Архип, давать. Ну, и расхваливать паршивца принялся. Да где там! Наши мужики давно бы Ефима порешили, да побаиваются: немцы деревню спалят. А ведь в ней, к слову сказать, бабы да старики остались.

Дед посмотрел на свои сухие, искривленные пальцы.

— Повелел полицай завтра с утра на ремонт большака выходить. Ах ты, царица небесная, да я вас тут совсем заговорил. Про картошку-то забыл. Вот уж правильно, что сытый голодного не разумеет. А вы ешьте, ешьте, пока она теплая. Я вот и сольцы чуток захватил. Хлеба-то нет, уж не обессудьте. — С этими словами он вынул из кармана аккуратно сложенный пакетик с солью и положил рядом с чугунком. — А тут вот настой травы. Это тебе, мил человек, — сказал дед, обращаясь к Богданову.

Все расселись вокруг чугунка и с жадностью стали есть горячую картошку. Архип сел в сторонке и, уперев в колени локти, о чем-то задумался. Он изредка поглаживал рукой свои жидкие и белые, как лен, волосы и глухо покашливал.

Чугунок опустел быстро.

Подкрепившись, разведчики дружно закурили.

— А вы, Архип Семенович, местный? — спрашивает Богданов, подсаживаясь к деду.

— Местный, мил человек, только с другой деревни. Ее немцы спалили, а это изба родственников Устиньи. Те погибли.

— Так ты говоришь, полицай приказал на ремонт большака выходить. К чему бы это, не знаешь? — спросил Степанов.

— Да шут их разберет. Только гонят всех, даже нас, стариков. Надо полагать, немцы приказали. Что-то затевается. Дорога эта важная. По ней немцы, почитай, каждый день проезжают.

Богданов забирается на полок и засыпает. Кутасов сидит в стороне, прислонившись к закопченной стене, его одолевает дрема. Сквозь дрему доходят приглушенные голоса Степанова и деда. В бане так густо накурено, что клубы дыма плавают под низким потолком.

Степанова интересует все. И сколько в деревне жителей, и кто они, и как часто здесь бывают немцы, на кого из местных можно положиться, и многое другое.

— Скажи, Архип Семенович, — мягко ладит свое Степанов, — тебе через болото до железной дороги ходить случалось?

— Как не случалось! Случалось. Хаживал и туда. Только это было давно, до войны. А нынче наш брат туда не ходит. Упаси бог, гиблое дело. Убьют фрицы запросто. У них, мил человек, порядок такой. Да и места опасные. Летом душная хлябь. Раньше туда больше молодежь за клюквой ходила.

— Близится час расплаты, — говорит Степанов, — немцам под Сталинградом уже бока наломали. И даже здорово.

— Да ну? — Архип снял шапку и хотел перекреститься, но застеснялся и почесал залысину. — Вот уж порадовал, так порадовал. Значит, бьем, дай-то бог покрепче.

Архип улыбается, хлопает себя по коленке и облегченно вздыхает.

— Вот отчего лютует немец. А ведь я слыхал, что наши русские когда-то Берлин брали.

Степанов достал махорку, и они снова принялись скручивать цигарки.

— Не сегодня-завтра и отсюда фашистов турнут, — продолжал Степанов и легонько коснулся плеча деда. — Они, правда, еще линию «Пантера» строят, только это их не спасет.

Взволнованный, Архип сосредоточенно слушает, боясь пропустить слово. Он даже забыл про цигарку, которая погасла.

— Ой, скорей бы, сынок, намыкались мы, намытарились от этих фрицев поганых, в себя никак не придем. Откровенно скажу: все перебедуем, а немца одолеем. Верю я в это, крепко верю.

— К чему это я говорю, Архип Семенович, — заключает Степанов, положив широкую ладонь на худенькое плечо деда. — По железной дороге, что проходит не так уж далеко от вас, немцы подвозят технику и солдат к фронту. Партизаны рвут дорогу и пускают под откос поезда, чтобы они не сумели накопить силы. Это, понимаешь ли, и нам предстоит совершить.

— Понимаю, как не понять, — торопливо подхватил Архип. — Святое дело — только так. Они ведь тоже, видать, не спят.

— Есть у меня одно соображение, — оживился Степанов и достал карту. — Гитлеровцы усиленно охраняют дорогу, а вот здесь, — Степанов ткнул желтым от махорки пальцем в карту, — у болота, охранять ее трудней. Болото вглубь не прочешешь, особенно сейчас. Вот мы и воспользуемся.

— Так, так, — кивает головой дед и одобрительно вставляет: — А ведь верно! Надо, как я полагаю, тропку к дороге найти?

— Именно, Архип Семенович.

— Ну, добро, раз надо, так надо. Какой может быть разговор! Завсегда можно с превеликой радостью. Как стемнеет, и пойдем.

— Говорят, болото коварное, местами и зимой не промерзает?

— Осторожность нужна, спору нет. А как же? Да ведь и мы не лыком шиты, — захорохорился дед.

Кутасов слышит их беседу и думает: трудно Ивану Тимофеевичу. Он первым идет на самое трудное и опасное дело, не задумываясь о риске.

Степанов пользуется доверием всех. Это доверие крепло в минуты опасности, когда они ощущали его поддержку, его дружескую руку. Командир молчалив, сдержан. Никто никогда не слышал, чтобы он сетовал на жизнь.

В лесу, перебирает в мыслях Кутасов, он почти всегда безошибочно находит дорогу. Глаз его видит многое. Умеет он и внезапно появиться перед врагом, а когда надо — внезапно исчезнуть. Действует всегда с рассудком, хладнокровно. Направляя разведчиков на задание, требует, чтобы они трезво оценивали обстановку и свои возможности. «Каждый сам должен знать, где ему жмет ботинок. Если ты облюбовал для укрытия это место, — обычно напоминает он, — то почему не выбрать его и врагу, ты подкарауливаешь противника именно здесь, а и он, надо полагать, выберет это место. Вот и решай. Будешь внимательнее наблюдать — больше увидишь. Там, где неудобно врагу, — удобно тебе. Ты там, где он не ждет».

Да, разведчик, если он даже и преисполнен большой решимостью, но не обладает необходимым знанием окружающей его обстановки, не располагает известным опытом, либо ничего не добьется, либо погибнет, а в худшем случае принесет вред.

И чем больше у командира опыт и чем лучше он знает местность, конкретные условия в районе действия, чем лучше умеет подчинить усилия всех решению одной главной задачи, тем плодотворнее их успехи.

Кутасов встал, взял спички, прикурил потухший окурок, снова сел и прислушался к их беседе.

— А может быть, Архип Семенович, мы эту самую тропку вместе и разведаем? — продолжает Степанов, убирая карту.

— Так я же и говорю. — Дед даже надел шапку, будто сейчас же собрался в дорогу.

— Решено! — одобрил Степанов. — На рассвете и пойдем. Только как бы твоя Устинья нас здесь не обнаружила. С испугу шуму наделает, до немцев дойдет.

— Да куда ей, — прокряхтел Архип и, улыбнувшись краешком губ, добавил: — Я баньку-то замкну, а ключ припрячу. Ну, а вы уж тут тихо-смирно, не шумите. Поступайте, как ворона, она над своим гнездом никогда не каркает. Да и Устинья во двор редко выходит. Засиделся я у вас. Да, а что же я старухе-то скажу? Вот незадача. Может, и не играть с ней в жмурки? Человек она верный.

— Не спеши, Архип Семенович, вот уйдем, тогда и скажешь, — заметил Степанов.

— Ну-ну, вам видней!

Архип накинул на плечи свою шубенку и не спеша пошел к себе. Дождь прошел. Ветер погнал по небу темные тучи.

Едва забрезжил рассвет, Архип пришел в баню, чтобы вместе со Степановым разведать дорогу через болото. Вид у него был комичный: на кирзовых сапогах большие калоши, стеганка подвязана цветным кушаком от женского платья. Увидев деда, Кутасов рассмеялся.

— Ну так как же, мил человек, идти-то настроился? — спросил он Степанова и поправил шапку.

— Готов, Архип Семенович, готов, — простуженным голосом отозвался Степанов, укладывая в вещевой мешок необходимые пожитки.

— Вот и ладно. Вот и хорошо. Степанов с Архипом ушли. Потянулись длинные часы ожидания.

Пять, десять часов прошло — Степанов и Архип не возвращались.

— Будем искать! — решительно заявляет Кутасов.

— А ты знаешь, куда идти? Кутасов взъерошивает волосы рукой.

— Все равно идем! — не выдерживает Кутасов и встает. Они переобуваются, берут оружие.

За день почва несколько подсохла, они идут довольно-таки быстро. На опушке леса, когда в просвете туч показалась луна, обнаружилась просека.

— Должно быть, это и есть та старая дорога, о которой говорил Архип, — обрадованно заметил Кутасов.

Лес выглядит причудливо. Особенно весной, когда он начинает менять окраску. Верхушки деревьев, освещенные лунным светом, кажутся то черными, то бледно-зелеными.

Километра два они идут, прислушиваясь к каждому шороху. И вдруг до них доносится негромкий знакомый голос:

— Николай! Константин!

Они останавливаются и смотрят по сторонам. Никого.

— Вот чертовщина! Послышалось, видно, — с досадой проворчал Богданов.

Но зов повторился. Тут из-за развесистой ели, опираясь на палку, выходит Степанов. Он еле держится на ногах.

— Спасибо, что догадались и пришли, — говорит он. — А я уж решил ночевать здесь. Устал, сил больше нет.

— А где же Архип Семенович? — затревожился Богданов.

— Здесь он, под елью.

— Что с ним?

Степанов присел на пень, усталыми глазами посмотрел на товарищей.

— Ногу Архип Семенович подвернул. Еще когда туда шли, да все молчал и терпел. И лишь на обратном пути, когда совсем занемог, признался.

Пришлось нести.

До бани Архипа тащили на себе. Степанов, опираясь на палку, шел позади.

В баньке Кутасов ощупал ногу Архипа. Дед, поджав губы, тихо стонал и смаргивал невольные слезы.

Выяснилось, что у него вывих ступни.

— Будем ставить на место, Архип Семенович, терпи, а если невмоготу — кричи в шапку.

Дед мотнул головой, и Кутасов сильно дернул за ступню. Архип глухо вскрикнул, побледнел и обмяк.

Но вскоре острая боль, видно, прошла. Дед пошевелил ступней, ощупал ее руками.

— Цела! — радостно сказал он. — А я уж было горевать начал, обезножил, думаю. Как в такое время на одной ноге скакать? — Он посмотрел на дремавшего Степанова и виновато поежился: — Умаялся Тимофеич, такой путь меня на себе пронес. Вот уж неудача, так неудача. Годы, видать, свое берут. И надо же такой беде случиться. Видать, черт попутал.

Архип докурил цигарку, посидел малость и осторожно встал.

— Ходить можно, — откровенно радуясь, заметил он. — Возьмите-ка мою стеганку, накиньте на Тимофеича, простудиться может. А я в избу пойду, картошку сварю, а то совсем ног не потащите.

Степанов приподнимает голову, добрыми глазами смотрит на Архипа и негромко говорит:

— Спасибо тебе, Архип Семенович, завтра уходим на операцию.

Архип недоуменно посмотрел на всех и твердо сказал:

— Так и я же с вами.

— Тебе, Архип Семенович, с нами никак нельзя. Мы ведь в случае чего — в лес. Найди нас там, попробуй. А тебе здесь жить надо и отсюда Советской власти помогать, — сказал Степанов.

— Так! — с обидой произнес Архип. — Значит, не гожусь, стар стал, мешать, стало быть, буду. Нет, не то вы говорите, не то! Я так понимаю, уж если солить— так чтобы солоно было, а помогать — так до конца.

— Не в этом дело, Архип Семенович. Это же очень опасно.

— Так что же мне, старому человеку, от опасности бегать, да по-пустому небо коптить? — нахмурился дед. — А я, старый дурак, уже планы строил, как за наше горе и обиды посчитаться. Ожесточился я, сердце окаменело.

Долго еще разведчики объясняли Архипу, что он нужен здесь, что нельзя подвергать опасности больную Устинью, — Архип упрямо твердил свое.

Наконец, убедившись, что все равно его не возьмут, смирился и махнул рукой.

— Ладно уж, бог с вами, обижаете старика, — проворчал он и закашлялся. — Видно, и правда мне за вами не поспеть.

— Ты, Архип Семенович, — тепло сказал Богданов, — не сердись. Мы скоро к тебе снова придем.

Богданов за это время как-то по-особенному привязался к деду. Сейчас он подсел к нему, достал из кармана зажигалку, которую всегда старательно сберегал, улыбаясь, сказал:

— Хватит тебе, Архип Семенович, железякой о камень бить. Это же первобытный способ добывания огня. Это тебе на память, пользуйся современной техникой.

Архип взял зажигалку, повертел в руках и вернул Богданову:

— Машинка хорошая, слов нет. — Дед положил на плечо Богданова сухонькую руку. — Только тебе-то она, мил человек, нужнее. Как же ты сам прикуривать будешь? Тебе же стучать нельзя. А у меня она будет без пользы: бензина нет. Так что благодарен, а взять не могу, — заключил Архип.

Богданов отдал деду весь запас махорки. Архип такой щедрости был несказанно рад, смущенно пробасил:

— Вот за это спасибо. Без табаку тяжко мне. — Он аккуратно ссыпал махорку в кисет и спрятал в карман.

Наступил назначенный день. Наползали сумерки. Разведчики переобувались, упаковывали груз. Пришел Архип. В руках у него был сверток.

— Это вам, сынки, на дорогу, — не без гордости заметил он. — Жаль только, маловато.

Степанов развернул пакет. Все с изумлением посмотрели на деда: в холстине лежал кусок свинины, большой ломоть хлеба и десятка четыре вареных картофелин в мундире.

— Это что же, всю свинину и хлеб, что Устинья выменяла, нам отдал? — спросил Степанов.

Архип ласково взглянул на него и негромко пробасил:

— Да что там, да как же иначе-то? Да вы о нас не тужите. Проживем! Худо будет, свои помогут. Что-нибудь сообразим.

— Ну, пора, — сказал Степанов. — Ты бы, Архип Семенович, вышел, взглянул, нет ли случайно кого поблизости, осторожность не помешает.

— И то верно. Иду, сынки, иду. Если тихо, дам знать.

Когда по сигналу Архипа разведчики вышли из бани, свет резал глаза. Предстояло прощание с Архипом. Дед приуныл. Он снял шапку, по-отцовски обнял каждого и, тяжело вздыхая, чуть слышно заговорил:

— Вы уж, сынки, серчайте не серчайте, а виноват я перед вами: старухе-то своей я о вас поведал. Не мог иначе, она ведь не слепая, догадываться начала… Но вы не сомневайтесь — человек она верный. Так уж вы не сильно вините дурака старого, — виновато закончил дед.

— Ничего, ничего, Архип Семенович, — ласково отозвался Степанов. — Видимо, прав ты. Будь здоров.

Третий час пробиваются разведчики через топкое болото, прыгая с кочки на кочку по зыбкому пружинистому покрову, часто проваливаясь в холодную вонючую жижу.

Первым с длинной жердью идет Степанов: он нащупывает и торит проходы. За ним следуют Богданов и Кутасов. Они идут, шатаясь от усталости, оставляя за собой темный след стекающей гнили. Местами мертвая трясина чавкает, болото будто дышит. Степанов нервничает. Он давно понял, что след дороги, разведанной с Архипом, утерян, но молчит и идет, выдерживая направление. Зачем расстраивать товарищей?

«Где же это я дал оплошку? — мучается он в догадках, — кажется, все примечал: и повороты, и обходные тропки. Да и не впервые водить людей по болоту, а тут на тебе, как назло… Где-то должны быть кладины, а где? Где отмеченные повороты? А ведь всю дорогу, кажется, следил. Просмотрел или прошел стороной?»

Степанов беспрестанно орудует шестом. Он заметно устал, но упорно идет вперед.

— Может, передохнем? — предлагает Кутасов. — Дорога, по-видимому, уже недалеко, успеем. — Он уже начинает терять надежду на благополучный исход операции.

— Стоять нельзя, пропадем, холодно.

Вечерний сумрак окутывает болото. Перед Богдановым маячит широкая спина Степанова.

Идти становится все труднее и труднее. Несколько раз Богданов пытается присесть, но Степанов твердо требует идти дальше.

— Нельзя ни минуты сидеть, простудишься, — тяжело дыша, говорит он. — Возись тут с вами!

— Не могу, — с отчаянной тоской хрипит тот. — Отдохну маленько!

У Степанова задергалась нижняя губа — признак гнева. Он холодно взглянул на Богданова и властно приказал:

— Встать! Живо! Раскис! Ты думаешь, нашим солдатам на передовой легче? Забыл, кто ты?

Богданов с трудом встает. Он чертыхается и, пошатываясь и с трудом передвигая отяжелевшие ноги, продолжает путь.

Да, не каждому под силу постоянно недоедать, мерзнуть, рисковать всем. Да и не для похвалы переносят они эти лишения. Их призвала к этому Родина.

Вести разведку — это значит постоянно рисковать, незамеченным проникать в лагерь врага, незамеченным ускользать от карателей.

Вести разведку — это значит умело проходить заслоны и посты противника, пробираться сквозь чащобы, ползать по болоту, изнывать от жары, мокнуть под дождем, страдать от голода и жажды.

Вести разведку — это значит неуловимым солдатом действовать на опаленной врагом земле, наносить ему ощутимые удары, создавать нетерпимую обстановку, нарушая коммуникации связи, выявляя его секреты.

Вести разведку — значит заполнить жизнь тяжкими тревожными днями, днями испытаний и по-своему счастливыми грозовыми часами.

Еще час идут они, превозмогая себя и напрягая последние силы. А болото все тянется и тянется, и кажется, нет ему ни конца, ни края.

Но вот под ногами появилась твердая почва, потом они вошли в редкий заболоченный лес. Подул ветерок.

— Надо обсушиться, — с трудом переводя дыхание, говорит Степанов.

Он присаживается, снимает сапоги и выливает из них вонючую жижу. Солнце давно зашло, а еще довольно-таки светло.

Разведчики наскоро мастерят шалаш. Где-то недалеко дорога. Костер надо жечь так, чтобы никто не заметил ни огня, ни дыма. Это опасно, но у них нет иного выхода.

К счастью, с болота потянул туман. Он стелется по низинам, ползет по кустарнику. Костер в шалаше — дело совсем не простое, зато обогреваться в нем куда как удобно. От одежды идет пар, пластами отваливается подсыхающая грязь.

Степанов достает из мешка подмоченный хлеб, шматок свинины и режет на равные доли. Все с аппетитом принимаются есть.

— Ну и дед, — дивится Кутасов. — Да и бабка золото.

— Да, Архип — славный человек, — соглашается Степанов. — Вот когда я был еще маленький, — продолжает он, поглядывая на Богданова, — отец мне рассказывал, будто бы его дружку в кулачном бою выбили зуб, но он проглотил его, чтобы никто не заметил. И потом победил. Так и нам не следует показывать своей слабости, если есть хоть чуть-чуть силы. — Степанов снова внимательно посмотрел на Богданова, тот понял, о чем идет речь, и смутился.

— Так ведь он не показывал своей слабости противнику, — вставил Кутасов. — А если друзья…

— Ну, а гордость человеческая на что дана? — сухо отозвался Степанов.

Усталость клонит ко сну. Но Степанов требует идти дальше.

Скоро они увидели линию железной дороги. До нее метров на сто, а где и больше, по всей придорожной полосе вырублен лес и кустарник. Степанов осмотрелся и предложил пройти вдоль дороги правее.

— К чему? — раздраженно спросил Кутасов. — Здесь густой кустарник и подходы хорошие.

Степанов с черным от усталости и бессонницы лицом упрямо покусывает губы.

— Там насыпь дороги выше. Это ведь так просто понять.

Кутасов смутился и замолчал.

Наконец-то они выбирают место и тщательно маскируются. Степанов посмотрел на покачивающиеся верхушки молодых осин, еще не покрытые листвой, и сказал:

— Шелоник! Это хорошо.

— Что ты говоришь? — поинтересовался Кутасов.

— Шелоник, говорю.

Но тот так и не понял, а переспросить постеснялся.

— Здесь ни звука! — строго наказал Степанов. — Не курить, не вставать без особой нужды.

Стелющийся по низинам тяжелый туман окутывал кусты. Кругом было тихо и мрачно. И кусты, и трава поблескивали от обильной росы.

Степанов сидит нахохлившись и что-то бормочет.

— Ты что колдуешь, Тимофеич? — шепотком спросил Кутасов.

— Да вот прикидываю. По дороге и обратно, если бежать (а здесь кругом коряги, черт ногу сломит), потребуется не менее трех минут. Заложить взрывчатку и замаскировать «удочку» («удочкой» называется тонкий шнур, прикрепленный к взрывателю) тоже примерно три-четыре минуты. Выходит, за семь-восемь минут мы управимся. Как ты думаешь?

— Должны, — соглашается Кутасов.

— Будем действовать так, — в раздумье продолжает Степанов. — Как только пройдет патруль, а за ним дрезина, все быстро бежим к линии. Вы подготавливаете место для взрывчатки, я готовлю запал и маскирую «удочку». Все должно быть выполнено быстро, а главное, аккуратно. Вопросы есть?

Некоторое время на дороге тихо. Разведчики поеживаются от холода.

Минут через сорок послышался какой-то шум, а затем приближающиеся голоса. По линии шла группа немцев. Одни проверяли полотно дороги, другие — насыпь и придорожные полосы, шаря по ним ярким снопом света. Немцы о чем-то громко разговаривали между собой.

Разведчики замерли. Луч света пошарил по кустам, где лежали они, и побежал дальше. Тревожные минуты ожидания прошли, и все снова погрузилось в тишину. Уже на рассвете по линии медленно прошла дрезина. Сидевшие на ней немцы тоже с помощью фонарей осматривали железнодорожное полотно.

— Ну, пора! Быстро за мной! — командует Степанов.

И разведчики, пригнувшись, по кочковатой придорожной полосе бегут к дороге. Впереди Степанов. Он бежит, тяжело дыша, и вполголоса командует: «Вперед! Быстрей, быстрей!» Они бегут, падают, поднимаются и снова бегут. Под ногами хлюпает вода, разлетаясь брызгами в разные стороны.

Метрах в тридцати от дороги у Кутасова выпала финка, и он решил вернуться, чтобы подобрать ее, но Степанов, запаленно дыша и стиснув зубы, вполголоса грозно рычит:

— Вперед! В душу мать, бегом! — Глаза у него от возбуждения блестят.

Еще несколько усилий, и они у дороги. Кутасов и Богданов разгребают щебень между шпал. Степанов на полную глубину финского ножа зарывает в землю шнур от «удочки». Богданов действует, не жалея рук. Каждый нерв напряжен. Не прошло шести минут, как все было готово. От волнения и лихорадочной работы они в изнеможении ложатся в укрытие и тяжело дышат.

Разгоряченные лица сейчас приятно обдает утренняя сырая прохлада. Степанов прислушивается. Вдали нарастает глухой рокот приближающегося с фронта поезда.

— Рванем? — спрашивает Богданов.

— Не спешите, может, порожняк.

И действительно прошел состав, в котором большинство платформ были пустыми.

— Подождем более солидный груз. Теперь можно отдохнуть. — Кутасов закуривает и, пряча цигарку в шапке, жадно затягивается.

Удачное начало операции радовало разведчиков. И они, несмотря на мучивший их озноб, шутили.

— Ну, теперь, фрицы, гансы и прочие и прочие, — тихо посмеиваясь, говорил Кутасов, — приглашаем вас проследовать в царство небесное. Спешите! Спешите в рай! Пользуйтесь нашими услугами.

Снова послышался долгожданный рокот идущего поезда. На этот раз в сторону фронта.

— Вот мы и у цели, — радостно проговорил Степанов и приказал приготовиться.

«Удочка» в руках Кутасова.

Только минуты до подхода поезда почему-то растягиваются и кажутся особенно долгими. Вот уже ясно виден состав из четырех платформ и паровоза. Состав приближается к месту, где заложен заряд.

— Отставить! — взволнованно приказывает Степанов. — Это контрольный с балластом. — Он внимательно смотрит на приближающийся состав и озабоченно бормочет:

— Неужели первая платформа с граблями? Тогда она сорвет шнур, и все пойдет насмарку.

Состав надвигается и надвигается. Все взволнованы. Но вот поезд проследовал мимо, «удочка» цела.

— Пронесло! — вздыхает Степанов и вытирает ладонью потный лоб. — Оберегают состав, видно, важный груз повезут. Теперь надо смотреть в оба. Основной пойдет скоро.

И правда, буквально через несколько минут показался тяжелый эшелон. Паровоз оставлял за собой шлейф черного дыма: машинист шуровал топку…

— Приготовьтесь.

Наступили те желанные минуты, когда все сосредоточено на одном: «Вот сейчас свершится», когда учащенно бьется сердце и лихорадочно работает мысль. Нет, не напрасны были труды, не напрасно они мокли и стыли в болоте.

— Дайте-ка мне, — шепотом проговорил Богданов. Кутасов взглянул на Степанова, тот утвердительно кивнул головой. Пошли считанные секунды. Все сосредоточенно смотрят вперед.

— Смотри, Константин, не прозевай. Рви под паровозом, — шепчет Степанов. Глаза у него поблескивают.

Наконец сильный рывок шнура, и оглушительный взрыв потряс воздух. Раздался грохот и лязг железа, рокот и шипение пара. Задние вагоны наползали на передние, мяли их и калечили. Послышались стоны и крики. Вагоны, уже не попадая на рельсы, скрежеща, проходили по шпалам и заваливались.

— Отлично, — сдержанно сказал Степанов, — тютелька в тютельку.

— Красота! Зрелище богов! Этого не забудешь, — подтвердил распираемый радостью Кутасов.

— Ну вот и все! Теперь за мной! — громко кричит Степанов.

И они снова бегут к болоту, снова цепляются за кусты, снова шагают по его зыбкому покрову.

Уцелевшие немцы вскоре опомнились и открыли бесприцельную стрельбу в сторону болота. Свистящие мины многоствольных минометов пролетали мимо и, шурша, шлепались в ржавую жижу курящегося туманом болота, поднимая столбы липкой грязи.

Чтобы не попасть под обстрел, разведчики резко поворачивают влево и километра три идут по глушняку почти вдоль линии. Потом уходят за Шелонь и укрываются в лесу.

К вечеру того же дня подошли к деревне Вашково. Здесь от надежных людей они узнали: уничтожен гитлеровский воинский состав из тридцати вагонов. С чем именно был состав, установить не удалось, так как гражданских лиц к месту аварии не допускали. Движение было приостановлено на 16 часов. Большие подразделения с собаками брошены на поиски диверсантов.

Задерживаться в Вашкове было опасно, так как каратели двигались в этом направлении. На базу решили идти через деревню Чубаково, имея в виду забрать часть хранящейся там взрывчатки.

И хотя появление Степанова в Чубакове было связано с большим риском (здесь он родился и вырос и был хорошо известен, а охотившиеся за ним гитлеровцы сулили всем, кто укажет его местопребывание, большую награду — четыре коровы и три тысячи марок), Степанов не отказался от своего намерения.

Готовилась следующая, не менее крупная диверсия на железной дороге, и нужен был тол.

Александр Богданов

В СТАНЕ ВРАГА

На рассвете пасмурного осеннего дня 1943 года пост боевого охранения на южном рубеже Ораниенбаумского плацдарма задержал неизвестного в форме лейтенанта Красной Армии. Передвигаясь по-пластунски, он пытался скрытно перебраться через линию фронта в расположение наших войск.

В отделе контрразведки «Смерш» Приморской оперативной группы выяснилось, что этот низкорослый темнолицый «лейтенант» — агент абвера, направлявшийся на Ораниенбаумский плацдарм с заданием шпионского характера.

В отличие от многих своих предшественников задержанный вражеский лазутчик особенно заинтересовал нас, военных контрразведчиков, тем, что прошел курс шпионских наук в центральной школе абвера под Кенигсбергом.

«Лейтенант» рассказал об известных ему агентах немецкой военной разведки, готовящихся к переброске в тыл советских войск.

— Один из них, — сообщил он, — ранее служил в зенитной артиллерии Ленинградского фронта. Перебежчик. Его кличка по школе — Макаров. Имеет характерную примету: на верхней челюсти зуб из желтого металла.

Разумеется, в то время ни я, ни мои коллеги по работе в чекистских органах не знали, кто скрывается под этим псевдонимом. Однако в управлении контрразведки «Смерш» Ленинградского фронта имелось несколько сотрудников, которые приняли сообщение агента абвера о перебежчике с трудно скрываемой радостью. Но поделиться своими чувствами с товарищами по работе они тогда не могли, не имели права.

Четверть века спустя, в ходе исследовательской работы над материалами о борьбе армейских чекистов против абвера, мне довелось вновь встретиться с «Макаровым». Правда, и на сей раз знакомство было заочным: в моих руках оказался его отчет о пребывании в немецкой разведывательной школе. Лишь тогда я узнал его настоящее имя.

Пришло время рассказать о подвиге разведчика Николая Степановича Андреева, сумевшего проникнуть в центральную школу абвера на советско-германском фронте.

1

Над окруженным врагами, израненным Ленинградом раскинула свой сказочный шатер белая ночь. На светлых улицах тревожно спящего города-фронта было тихо и безлюдно. Лишь изредка слышался шум проходившей через город колонны армейских машин да раздавались гулкие неторопливые шаги военного патруля.

По Международному (ныне Московскому) проспекту мчалась легковая машина. Она шла из-под занятого фашистами города Пушкина, с переднего края обороны 42-й армии. Сидящий рядом с солдатом-водителем сотрудник военной контрразведки капитан Владимир Никитич Маковеенко всю дорогу молчал, хмуря неширокие, с изломом брови. Его чистый высокий лоб над переносицей прорезала глубокая поперечная складка.

В юности Володя Маковеенко мечтал учить детей родному языку, преподавать литературу. Но учителем он не стал.

Весной 1939 года его, студента Одесского пединститута, неожиданно вызвали в райком комсомола. Разговор шел о путевке в чекистскую школу.

Владимир задумался. Жизнь круто меняла избранный им маршрут. Он понял, что сделанное ему предложение — свидетельство высокого доверия, и дал свое согласие.

А сейчас, глядя через окна мчащейся машины на развалины разбитых фашистами домов Ленинграда, Маковеенко вспомнил свое первое боевое крещение. Оно состоялось на земле древнего Львова, где только что окончивший школу молодой чекист вел активную борьбу против буржуазных националистов, многие из которых уже тогда являлись агентами немецко-фашистской разведки.

Второе боевое крещение Маковеенко получил в годы войны в Ленинграде, куда он прибыл в середине июля 1941 года. Ему повезло: его зачислили в подразделение военной контрразведки, которое возглавлял старый чекист, умелый воспитатель молодежи Д. Д. Таевере. У него было чему поучиться. На всю жизнь запечатлелся в памяти Маковеенко тревожный сентябрь 1941 года, когда в ожесточенных боях под стенами Ленинграда решалась его судьба. В те суровые дни Маковеенко, как и его товарищи по работе, трудился, не зная отдыха, готовя разведчиков для заброски в тыл врага. Многие из них приносили важные сведения. Перед глазами Маковеенко встал образ отважного разведчика Николая Кузьмина, совершившего в течение месяца три рейда в тыл врага. Одно из его сообщений о передвижении войск противника было доложено лично командующему Ленинградским фронтом генералу армии Г. К. Жукову.

С весны 1942 года подразделения абвера, приданные группе армий «Север», активизировали шпионско-диверсионную деятельность против войск Ленинградского фронта. На оккупированной территории Прибалтийских республик возникли школы абвера, в которых обучались сотни агентов. Перед военной контрразведкой фронта встала задача парализовать опасные происки вражеской разведки. Для этого армейские чекисты должны были организовать внедрение в оперативные и учебные подразделения абвера, готовить разведчиков для работы в логове врага.

Сотрудники управления контрразведки «Смерш» Ленинградского фронта П. А. Соснихин, А. М. Алов, Н. Ф. Ковалдин, В. Н. Маковеенко, А. Ф. Приходько, В. П. Прохоров успешно справились с возложенной на них задачей. В большинстве подразделений абвера, действовавших против Ленинградского фронта, работали наши советские люди, выполняя специальные задания военной контрразведки.

…Машина уже выехала на Литейный проспект, а Маковеенко продолжал перебирать в памяти образы разведчиков, переправленных им в тыл врага. Среди них — Мелетий Малышев, смелый, находчивый разведчик, который сумел добиться доверия гитлеровцев и, как видно из полученного от него недавно сообщения, проник в шпионскую школу абвера в городе Валга.

А сегодня, в ночь на 1 июля 1943 года, Маковеенко проводил в нелегкий путь еще одного разведчика, которого тщательно готовил для работы в стане врага. Им был Николай Степанович Андреев.

2

До войны Н. С. Андреев работал завучем в средней школе села Красного, недалеко от Костромы. В 1940 году он был призван в Красную Армию и вскоре стал курсантом училища зенитной артиллерии. В августе 1941 года молодой офицер Андреев прибыл в Ленинград.

В те грозные дни полчища гитлеровцев, не считаясь с потерями, рвались к городу на Неве. Они рассчитывали овладеть им штурмом. С 8 сентября фашистские воздушные пираты начали массированные налеты на Ленинград.

Командуя зенитной батареей, Андреев участвовал во многих боях. В мае 1942 года Николай Степанович стал членом ленинской партии, через год был награжден медалью «За оборону Ленинграда». Однако радость этого памятного события омрачила неожиданно свалившаяся на него беда.

Мстя ленинградцам за прорыв блокады города, фашистские изверги усилили варварские налеты своей авиации на жилые кварталы. Наибольшей интенсивности эти налеты достигли в мае 1943 года. Военный совет Ленинградской армии ПВО в специальной директиве предупредил офицеров-зенитчиков о строгой ответственности за поддержание во всех подразделениях высокой боевой готовности. Через несколько дней гитлеровским стервятникам удалось совершить налет на объект, охранявшийся зенитной батареей старшего лейтенанта Андреева, и нанести ущерб нашей обороне. Последовал суровый приказ. «За неудовлетворительную организацию разведки и плохое руководство боем» Андреев был переведен с понижением в стрелковую часть 42-й армии.

На Андреева внимание капитана Маковеенко обратил оперативный работник отдела контрразведки 42-й армии. Армейский чекист отметил, что Андреев хорошо образованный, твердый по характеру человек, убежденный коммунист, глубоко осознавший допущенную им ошибку.

В. Н. Маковеенко обстоятельно побеседовал с ним. Контрразведчик учел, что за его плечами солидный жизненный опыт: недавно Николаю Степановичу исполнилось тридцать лет. Важно было также, что Андреев изучал в пединституте немецкий язык, знал основы радиодела.

Немалое значение имело и другое обстоятельство: капитан Маковеенко не без оснований полагал, что «обиженный» командованием советский офицер наверняка заинтересует абверовцев.

Все эти соображения В. Н. Маковеенко доложил начальнику подразделения, квалифицированному чекисту, в прошлом пограничнику, подполковнику П. А. Соснихину. Чекисты обстоятельно обсудили детали возникшего замысла, разработали план операции. Руководство управления контрразведки одобрило этот план и согласовало его с командованием Ленинградского фронта.

Вскоре Н. С. Андрееву было предложено отправиться в тыл противника с заданием проникнуть в немецко-фашистскую разведку. Он без колебаний согласился. Капитан Маковеенко приступил к тщательной подготовке разведчика к работе в стане врага.

Как-то раз, когда Маковеенко и Андреев уже в десятый раз во всех деталях обсуждали линию поведения разведчика в тылу противника, к ним зашел подполковник Соснихин. Поздоровался, спросил у Андреева, как самочувствие, справится ли он с возлагаемой на него задачей.

— Постараюсь справиться, — спокойно ответил Николай Степанович. — Я волгарь, коренной русак. Выдержу, не подведу.

— А что думает по этому поводу капитан? — поинтересовался Соснихин, вскинув глаза на Маковеенко.

— У меня сомнений нет. Николай Степанович из хитрых костромских мужичков. Плюс к тому — опытный педагог. Его не так-то легко провести.

— Все это хорошо, — подытожил подполковник. — Но самое главное то, что вы, Николай Степанович, коммунист, боец ленинской партии. А это ко многому обязывает.

После ухода Соснихина Андреев написал письмо жене Антонине Семеновне, недавно вступившей в ряды большевистской партии и избранной председателем колхоза: «Милый друг, чертовски хочется встретиться с тобой, но не время, нужно бить проклятых фашистов! Если долго не будет моих писем, не беспокойся. Будь твердо уверена во мне, не подведу».

3

Андреев ушел к врагу под видом бойца-разведчика, отставшего от своей группы при возвращении с задания.

До нейтральной полосы его сопровождал капитан В. Н. Маковеенко. Прощаясь, Николай Степанович крепко пожал ему руку, тихо сказал:

— За меня не волнуйтесь. Сделаю все, что смогу. Когда, согласно замыслу, командованию было «доложено» об исчезновении бойца, над нейтральной зоной взметнулась осветительная ракета, началась ружейно-пулеметная стрельба. Неприятель ответил пулеметным огнем. Но «перебежчик» был уже на той стороне. Конвоиры доставили его в штаб полка испанской «Голубой дивизии», стоявшей на подступах к захваченному оккупантами городу Пушкину.

После короткого допроса франкисты передали Андреева в распоряжение контрразведывательной службы абвера при 18-й немецкой армии, блокировавшей Ленинград.

Разведчик знал, что абверовцы вначале отнесутся к нему с недоверием, будут тщательно проверять все, что он сообщит о себе. Так и произошло.

Перед началом допроса немолодой лейтенант из абвергруппы строго предупредил Андреева:

— Нам известно, что русские— мастера забрасывать к нам своих разведчиков. Если ты послан с заданием, то, пока не поздно, сознавайся. Ничего плохого тебе не будет. Сможешь работать по специальности, где захочешь. Если не сознаешься, пеняй на себя. Мы все равно узнаем правду.

Допрос длился долго. Контрразведчики абвера пытались запутать Андреева, найти противоречия в его ответах, но цели не достигли — он хорошо усвоил легенду.

Продолжение проверки абверовцы устроили Николаю Степановичу в тюрьме. Они подсадили к нему в камеру под видом «перебежчика» своего агента-провокатора. Однако из этой затеи у них ничего не вышло: Андреев без большого труда определил, что представляет собой его сокамерник.

С удостоверением перебежчика Андреева отвезли в город Остров. Фашисты содержали его в камере при комендатуре гарнизона. Здесь Николай Степанович познакомился с пленным советским летчиком Н. К. Лошаковым. Они разговорились.

Младший лейтенант Лошаков служил в истребительном авиаполку. В одном из воздушных боев с фашистами он был ранен, выбросился на парашюте и попал в плен. Теперь гитлеровцы склоняли его к службе в РОА. Андреев, в свою очередь, рассказал Лошакову, как он оказался в плену.

— И ты пришел к фашистам только потому, что обиделся на командование?! — возмутился летчик. — Нашел причину! Ты или предатель, или трус!

Андреев не выдержал.

— Я не трус! И нахожусь здесь не без цели, — возразил он в запальчивости.

Лошаков задумался:

— Тогда будь осторожнее. Среди пленных встречаются всякие.

— Знаю. А тебе советую: ищи здесь тех, кто хочет быть полезным Родине, склоняй их к переходу на нашу сторону. И постарайся вернуться сам, чтобы снова бить фашистов.

— Об этом думают многие, кто сюда попал, — ответил Лошаков.

Вскоре его куда-то увезли. А через месяц Николай Кузьмич Лошаков принес чекистам первую весточку об Андрееве. Как это произошло, лаконично повествует хроника Великой Отечественной войны.

«Находясь в лагере близ г. Острова, Лошаков задумал побег из плена. Посвятив в свой план военнопленного И. А. Денисюка, работавшего на аэродроме в качестве заправщика самолетов бензином, он стал вместе с ним готовиться к побегу. Улучив момент, пленники забрались в кабину только что заправленного самолета «Шторх» и успешно совершили взлет и полет в направлении на восток. Через три часа полета, уже ночью, Лошаков произвел посадку в расположении советских войск в районе Мал. Вишеры»{5}.

С «перебежчиком» Андреевым в Острове беседовал немецкий полковник. Он стремился получить его согласие на зачисление в так называемую «Русскую освободительную армию».

— Я устал от войны и хочу отдохнуть, — ответил гитлеровскому офицеру Андреев. Он твердо помнил поставленную перед ним задачу — заинтересовать собой фашистскую разведку и попасть в школу абвера. И только в крайнем случае идти на службу в РОА.

— Не хочешь служить у генерала Власова — пошлем в лагерь, — не скрывая своего раздражения, пообещал ему полковник.

«А если я перестарался и не попаду куда надо?» — забеспокоился Андреев, но, надеясь на лучшее, менять своего решения не стал.

4

Из Острова Андреева отправили в местечко Нойгоф, близ Кенигсберга. Здесь находился какой-то большой, окруженный лесом лагерь. Как только Андреев прибыл, его сразу же провели в помещение канцелярии. А через несколько минут с ним уже разговаривали два немецких офицера, свободно владеющие русским языком. Очевидно, советский офицер-«перебежчик» всерьез заинтересовал их. Беседу вел пожилой майор, слегка прихрамывающий на одну ногу. Худощавый, со следами оспы на лице капитан изредка вставлял замечания.

— Вам известно, куда вы попали? — вежливо осведомился майор, обращаясь к Андрееву.

— По-видимому, в лагерь для военнопленных.

— В известной мере это так, пленные у нас здесь есть. Но главным объектом является разведывательная школа, которую эти военнопленные обслуживают, — майор острым взглядом окинул Андреева и продолжал: — Нам известно, что вы обижены большевиками, которые отправили вас, офицера-зенитчика, в пехоту, на передний край, после чего вы не пожелали воевать за них. Если не возражаете, мы зачислим вас в разведшколу, чтобы вы могли вместе с германской армией бороться против большевиков.

Это прозвучало так неожиданно, что Андреев чуть не выдал себя. Маскируя свои чувства, он нахмурил брови и не спеша ответил:

— Чтобы бороться, надо иметь идею, а я человек безыдейный.

— Понятно. Но о нашем предложении вы все же подумайте. Ответ — завтра. Желательно положительный. Пока будете жить с обслуживающим персоналом, но фамилию следует изменить. Будете, скажем, Алексеевым.

— У нас уже три Алексеева, — уточнил капитан.

— Тогда Макаровым. Свою фамилию с сего дня рекомендую забыть. И второе — с местным населением не общаться, с обслуживающим персоналом не болтать. За болтовню у нас одно наказание — на тот свет, — жестко закончил беседу майор.

Капитан отвел Андреева в барак, где жили военнопленные. На месте никого не было. Лишь на кухне, располагавшейся в конце барака, повар готовил обед. Андреев подошел к нему. Они разговорились.

Повар рассказал Андрееву, что здесь, в Нойгофе, находится школа абвера. Недавно она перебазировалась из-под Варшавы, где размещалась на даче Пилсудского, в местечке Сулеювек.

— А почему ее перевели сюда, под Кенигсберг?

— Говорят, что польские патриоты помогали советским разведчикам собирать сведения о шпионах, обучающихся в школе. К тому лее под Варшавой стало неспокойно, появились партизаны.

Вечером от других обитателей барака Андреев узнал, что он попал в «главную школу абвера на восточном фронте», что хромоногий майор Марвиц, который беседовал с ним, является начальником школы. Второй офицер — его заместитель по учебной части капитан Редер.

Разумеется, военнопленные не знали, что под этими псевдонимами скрываются опытные офицеры абвера— майор Моос и капитан Рудин, которые еще в начале войны, занимая руководящее положение в абвергруппах 111 и 112, засылали десятки шпионов в расположение войск Ленинградского и Волховского фронтов.

На другой день утром в барак заглянул капитан Редер. Он подошел к Андрееву:

— Ну как, надумал?

— Почти.

— Отлично, — удовлетворенно заметил Редер и, видимо, желая подбодрить своего нового подопечного, перешел на откровенный тон — Я сам старый разведчик, не раз ходил в глубокую разведку и, как видишь, жив-здоров. Главное в нашем деле — не бояться.

Он отвел Андреева на вещевой склад, где ему выдали военную форму без знаков различия. Затем они прошли в расположение 4-го учебного лагеря, изолированного от других подразделений школы проволочным забором.

— Будешь обучаться здесь на разведчика-радиста для сбора данных о советских военно-воздушных силах, — пояснил Редер Андрееву и тут же предупредил его: — Имей в виду, что общение со слушателями других учебных лагерей школы строго запрещено. За нарушение — штрафной лагерь.

Через неделю группа, в которую был зачислен Андреев, приступила к учебным занятиям.

Так разведчик управления контрразведки «Смерш» Ленинградского фронта коммунист Николай Степанович Андреев оказался в центральной школе абвера.

5

Первая часть задания была успешно выполнена. Теперь предстояло решить самую сложную, самую трудную задачу — разведать, кто из числа слушателей и обслуживающего персонала школы остался в душе патриотом Родины. Надо было помочь таким людям стать на путь активной борьбы с ненавистным врагом, привлечь их к выполнению заданий советской контрразведки.

«Как это сделать? С чего начать?» — напряженно размышлял Николай Степанович. Он с первых дней пребывания в школе заметил, что в ней царит гнетущая обстановка взаимного недоверия. Слушатели опасались друг друга, догадываясь, что в их среде действуют осведомители и агенты-провокаторы, следящие за их поведением и настроениями. Обучавшиеся в школе изменники Родины были не прочь выслужиться перед своими хозяевами. Здесь ни для кого не являлись секретом случаи применения репрессий по отношению к тем, кто имел неосторожность обнаружить хотя бы признаки недовольства политикой Гитлера.

Николай Степанович понимал, что стоит сделать один, только один неверный шаг, как последует провал, а за ним — пытки и виселица.

С первого дня пребывания в разведшколе он стал внимательно присматриваться к тем, кто его окружал. Прошло немного времени, и Андреев убедился, что руководящий состав, преподаватели, инструкторы 4-го учебного лагеря являются откровенными фашистами или продавшимися им изменниками Советской родины. Были такие и среди слушателей. Они открыто выражали свою ненависть к советскому строю, мечтая, в случае победы гитлеровцев, стать хозяйчиками, разбогатеть. Вместе с ними обучались шпионскому ремеслу бывшие уголовники, которые не могли простить Советской власти нанесенные им «обиды».

Но многие слушатели вели себя иначе. Они замкнулись, глубоко затаив свои чувства, мысли, намерения. «Что у них на душе? Чем они дышат?» — не раз и не два задавал себе вопрос Николай Степанович и не находил ответа.

Он обратил внимание на Валентина Кремнева, невысокого, смуглолицего крепыша. Следы недавних ранений, глубокие морщины на хмуром лице, замкнутость— все это говорило о нелегких испытаниях, выпавших на его долю. Андреев заметил, что этот серьезный, осторожный человек пользуется авторитетом среди многих слушателей.

Как-то раз Кремнев остался после занятий в учебном помещении для уборки. Андреев тоже задержался в классе. Кремнев подошел к нему.

— Откуда прибыл? — спросил он.

— Из Ленинграда.

— Вот как! Правда, что он полностью разрушен, как нам здесь рассказывают?

— Ерунда! Город, конечно, пострадал, но не очень сильно.

После этого Андреев и Кремнев стали чаще беседовать друг с другом на разные темы.

Николай Степанович, как и другие слушатели 4-го учебного лагеря, знал, что их готовят для сбора шпионских сведений о советских военно-воздушных силах. Характер подготовки разведчиков в других учебных лагерях командование школы держало в секрете. Однако Кремневу было многое известно, и он рассказал Андрееву, что в 1-м учебном лагере готовят разведчиков-радистов для засылки в глубокий тыл Советского Союза, во 2-м — для использования в ближнем тылу Красной Армии, в 3-м — для сбора сведений о промышленных объектах СССР. От Кремнева Андреев узнал, что школа абвера, в которую они попали, является не только центральной, но и образцовой. Сюда часто приезжают сотрудники немецкой разведки, и майор Марвиц показывает им своих слушателей, демонстрирует методы обучения.

В разговорах с Андреевым Кремнев держал себя довольно откровенно. Однако вскоре он начал почему-то сторониться его. Улучив момент, Николай Степанович поинтересовался причиной этой перемены.

— Ты говорил, что служил в зенитной артиллерии в Ленинграде. А как же ухитрился попасть в плен? — вопросом на вопрос ответил Кремнев.

— Я подпустил к объекту немецкие самолеты, они подожгли два аэростата заграждения. За это меня наказали, отправили в пехоту.

— Бывает. Но говорят, что ты перебежчик, — не унимался Кремнев. — Так или нет?

— Об этом поговорим позже. А удостоверение перебежчика у меня действительно есть.

Валентин внимательно посмотрел на Андреева и ничего не ответил.

6

Однажды вечером Николай Степанович, беседуя с Кремневым, вспомнил довоенное время, родное село на берегу Волги, недалеко от Костромы, где он учил детей географии.

— Я знаю эти места, — откликнулся Кремнев и тоже стал рассказывать о своей довоенной жизни, о том, как он воевал против фашистов в составе танковой части, как в бессознательном состоянии попал в плен, пытался бежать, но угодил в карцер, а оттуда в штрафной лагерь.

— А зачем пошел в эту школу? — резко спросил у него Андреев.

— Они нагло обманули меня.

— Как обманули?

— Очень просто. В штрафном лагере на территории Литвы, куда меня определили, погибало от истощения до тридцати человек в день. За малейшую провинность пленных убивали на месте. Каждый из нас мечтал любым способом вырваться оттуда. И вот однажды нам объявили, что на работу в Германию требуются военнопленные, которые ранее служили в авиации. Я записался.

— Но ведь ты же танкист!

— Да. А я сказал, что до войны был мотористом в гражданской авиации. Со мной разговаривал майор Марвиц, начальник нашей школы. Но тогда я, конечно, не знал, кто он такой. Марвиц заявил мне: «Работа будет сложная и требует честности по отношению к германскому командованию». Я согласился, и вскоре оказался здесь, в Нойгофе. А когда узнал, что попал в школу абвера, отступать было уже поздно.

На следующий день на занятиях по радиоделу слушатели попарно тренировались в приеме и передаче кодированных радиограмм. Код был известен только тем, кто работал в паре. Воспользовавшись этим, Андреев закодировал и передал Валентину отрывок из советской песни.

Расшифровав текст, Кремнев улыбнулся и сжег радиограмму. После занятий они с разрешения старосты направились в примыкавший к лагерю лес. Собирая грибы, вели откровенную беседу.

— Никакие россказни, которыми нас тут пичкают, на меня не влияют, — признался Кремнев. — Я был и остаюсь советским человеком. Все время думаю только о возвращении к своим.

Андреев поинтересовался, как бы он реагировал, если бы ему предложили вести полезную Родине работу здесь, в плену.

— Знал бы, что делать, давно бы уже работал, — ответил Валентин.

— Могу тебе в этом помочь.

Андреев сообщил Кремневу, что является советским разведчиком, и дал ему задание выявлять среди слушателей и обслуживающего персонала школы тех, кто патриотически настроен, склонять их к явке с повинной. Сам же Кремнев после выброски в тыл Красной Армии должен был обратиться к командованию и просить отправить его в Ленинград по паролю «Привет из Владивостока».

7

Андреев внимательно наблюдал еще за одним слушателем 4-го учебного лагеря Евгением Садовским. Худощавый человек со шрамом на лбу, с небольшой черной бородкой, Садовский выражал иногда среди слушателей антинемецкие настроения. «Кто он? Может быть, провокатор?» — мелькала у Андреева мысль, но вскоре он от нее отказался.

В рождественские дни сорок третьего года слушателям школы выдали по стакану водки. Андреев и Кремнев пригласили Садовского в свою компанию. Завязался разговор. Евгений рассказал, что он летчик. Воюя с фашистами, летал на бомбардировщике. В конце 1942 года его самолет подбили. Он был ранен, взят в плен.

— А как оказался здесь?

— В лагере я все время думал, как уйти к партизанам, но эсэсовцы охраняли нас образцово. Хотелось попасть туда, где нет такой строгой охраны. Половину этой задачи я выполнил: уйти из этой школы — не проблема. Но куда? Вокруг одни немцы. Конечно, среди них есть антифашисты. Но как их найти?

Через неделю, встречая Новый, 1944 год, Андреев наедине с Садовским продолжил начатый разговор.

— Зачем тебе бежать? Можно и здесь бороться Против гитлеровцев, — сказал он Евгению.

— А такая возможность действительно есть?

— Конечно.

Они быстро нашли общий язык. Андреев разъяснил Евгению задание, сообщил пароль.

В одной комнате со слушателями 4-го учебного лагеря жил военнопленный Константин Трепов. Он обслуживал обучающихся и работал в прикухонном хозяйстве лагеря, где ведал крольчатником. Спокойный, молчаливый, Трепов неторопливо, припадая на раненую ногу, выполнял свои обязанности. Многие слушатели относились к нему с уважением.

Андреев выяснил, что Константин прибыл в разведшколу еще до переезда ее в район Кенигсберга, общался со многими слушателями, немало знал о каждом из них. Стремясь поближе познакомиться с ним, Николай Степанович не раз заглядывал к нему в крольчатник. Вначале Трепов, знавший, что у Андреева есть удостоверение перебежчика, относился к нему с опаской, но постепенно стал доверять ему. Рассказал, что в начале войны служил старшиной роты. В бою под Старым Осколом был ранен в обе ноги и спину. Еле выжил. В плену сначала попал в лагерь, потом сюда, в разведшколу.

Вскоре в 4-м учебном лагере произошло чрезвычайное происшествие. За попытку настроить радиостанцию на восточную волну слушатель Конечный был отправлен из школы в штрафной лагерь. В тот же день Трепов предупредил Андреева:

— Опасайтесь Годунова и Бурмистрова. Им ничего не стоит донести на честного человека,

Позже Трепов рассказал Андрееву о слушателе Землякове:

— В прошлом уголовник. В начале войны был призван в армию, но дезертировал, скрывался дома, пока не дождался прихода гитлеровцев. Намерен выполнить шпионское задание в советском тылу.

Через несколько дней Николай Степанович, придя в крольчатник, завел с Треповым откровенный разговор. Трепов без колебаний согласился выполнять поручения советского разведчика — изучать новых слушателей школы.

8

В мае 1944 года учеба закончилась. Андрееву и его однокурсникам было предложено готовиться к выезду на задание.

— Нас могут послать вместе, — выйдя из барака на перекур, сказал Николай Степанович Кремневу. — А это нежелательно.

— Почему?

— Нам нужно разъединиться и каждому взять себе в напарники предателей.

— Ты прав, — согласился Кремнев. Он задумался. — А ведь у меня есть предлог задержаться здесь. Думаю, что осколок поможет.

— Какой осколок?

— От немецкого снаряда. С сорок первого года под лопаткой ношу. Давно пора избавиться от него.

— Действуй!

Кремнев обратился к коменданту 4-го лагеря лейтенанту Якобсу с просьбой разрешить ему лечь на операцию.

— Осколок может повредить мне при выброске с парашютом, и я выйду из строя, — резонно аргументировал он свою просьбу.

Якобс поморщился, но просьбу Кремнева удовлетворил.

Через два дня он вызвал к себе Андреева:

— Кремнев задержится. Тебе придется действовать в паре с другим разведчиком. С кем бы ты хотел идти?

— С Земляковым, — чуть подумав, ответил Николай Степанович.

— Хорошо. Это меня устраивает. Кремнев еще не оправился от операции, как Андреев в составе группы однокурсников уже следовал в занятый оккупантами Минск, в распоряжение разведотдела 6-й немецкой воздушной армии.

Ожидая выброски, Николай Степанович познакомился с несколькими абверовскими агентами, окончившими другие разведшколы. Он многое узнал о них: клички, подлинные фамилии, прошлое, приметы.

Вскоре началась операция советских войск по освобождению Белоруссии. Она спутала планы фашистских разведчиков. Вместе с офицерами штаба немецкой воздушной армии они бежали на запад, прихватив с собой свежеиспеченных абверовских агентов, и в конце июля оказались на территории Польши.

Здесь Андреев познакомился с Виктором Новиковым, окончившим школу абвера в городе Лукке. Присмотревшись к нему, Николай Степанович убедился, что это надежный человек, в отличие от его напарника, который не скрывал своего намерения выполнить задание гитлеровцев. Андреев рассказал Новикову о себе и привлек его к работе в пользу советской контрразведки. Задание было кратким и ясным: — При выброске в тыл Красной Армии явишься с повинной, а предателя сдашь советским властям.

Но выполнить это задание Новикову не довелось, Его напарник получил назначение в другую группу, а Новикову, не прошедшему обучения радиоделу, предложили идти в советский тыл вместе с Андреевым.

Перед ними была поставлена задача — приземлиться близ Минска и собрать сведения о действующих аэродромах в районе белорусской столицы, о работе минского железнодорожного узла, о положении в городе.

Поздним вечером 6 октября 1944 года немецкий бомбардировщик доставил их через линию фронта к месту назначения.

Андреев и Новиков, одетые в форму офицеров Советской Армии, снабженные оружием, фиктивными документами и деньгами в сумме 100 000 рублей, оказались на освобожденной от гитлеровцев земле. Они сразу же сообщили о себе чекистам и вскоре были уже в Ленинграде.

Задание советской контрразведки, возложенное на коммуниста Николая Степановича Андреева, было успешно выполнено. Находясь в течение 15 месяцев в окружении врагов, он сумел найти в разведывательной школе верных людей и привлечь их к работе на благо Родины. Николай Степанович привез ценные сведения о деятельности центральной школы абвера, ее руководящем составе, преподавателях, обслуживающем персонале.

Сообщив подробные данные о тех, с кем он обучался, кто был выброшен или готовился к выброске в тыл Советской Армии со шпионскими заданиями, разведчик помог чекистам обезвредить многих агентов абвера.

За успешное выполнение специального задания в тылу противника командование наградило Н. С. Андреева орденом Отечественной войны I степени. Он был направлен для продолжения службы в войска ПВО.

9

Оставшиеся в разведшколе помощники Андреева продолжали активно действовать.

Бывший летчик Евгений Садовский умело вел среди слушателей антифашистскую агитацию, призывал тех, кому он верил, к явке с повинной. Верный своей мечте уйти из фашистского плена, Евгений попытался вступить в контакт с местными жителями. Эта попытка дорого обошлась ему. Выданный агентом-провокатором, Садовский был отчислен из школы и отправлен в зондерлагерь. Дальнейшая судьба его неизвестна.

Продолжал свою незаметную, но важную работу и бывший старшина Константин Трепов. Повседневно общаясь с новыми слушателями, он по крупицам собирал сведения о поведении и настроениях каждого из них, почти без ошибок определяя, кто предан гитлеровцам, а кто не намерен выполнять задания абверовцев.

Все эти данные Трепов передавал Кремневу, который после отъезда Андреева установил с ним связь.

Победоносное наступление советских войск вынудило командование разведшколы в октябре 1944 года перевести ее сначала в район Берлина, а затем в Цвиккау (Саксония).

Вместе с личным составом учебного лагеря двинулся на запад и Константин Трепов. Перед роспуском школы, в начале сорок пятого года, гитлеровцы отправили его на бумажную фабрику. Но Константин не захотел работать на фашистов. Он бежал с фабрики, был задержан и заключен в концлагерь. По окончании войны Трепов возвратился на Родину.

Бывший офицер-танкист Валентин Кремнев все лето сорок четвертого года находился в разведшколе. Выполняя полученное от Андреева задание, он познакомился с Капой Королевой, которая была насильно увезена гитлеровцами в Восточную Пруссию и работала в школе прачкой. Пользуясь тем, что Королева встречалась со слушателями всех учебных лагерей, Кремнев с ее помощью сблизился со слушателем 3-го лагеря Иваном Павленко и привлек его к выполнению заданий советской контрразведки.

В сентябре 1944 года группу агентов, окончивших разведшколу в Нойгофе, абверовцы вывезли в Норвегию. В их числе был и Кремнев. Через два месяца он в качестве старшего разведгруппы был выброшен с парашютом в район Мурманска с заданием собирать шпионские сведения.

Гитлеровскую разведку в то время интересовало, ведет ли советское командование подготовку к проведению десантных операций на территории Норвегии, какова интенсивность воинских перевозок на Кировской железной дороге.

Кремнев знал, что следовавшие с ним два абверовских агента антисоветски настроены и после выполнения задания намерены вернуться к своим хозяевам. Более того, ему было известно, что один из них — агент-провокатор. Еще в школе он следил за своими однокурсниками и докладывал об их поведении коменданту лагеря. По его доносу абверовцы арестовали двух слушателей, которые высказали желание явиться с повинной.

Кремнев напряженно думал, как помочь чекистам задержать предателей. Но сделать это было не так просто: после приземления в районе станции Питкуль они ни на шаг не отпускали его от себя. Кремнев решил перехитрить изменников. Пользуясь выданной ему топографической картой, он умышленно повел их в сторону от населенного пункта. Четверо суток, полуголодные, кружили они по лесу, а на пятый день к вечеру оказались в шести километрах от железной дороги. Видя, что его спутники выбились из сил, Кремнев направился в разведку один. Утром они должны были встретиться с ним на опушке леса.

Встреча состоялась, но только… с нарядом военнослужащих из подразделения войск НКВД, охранявшего железнодорожный мост. Абверовские шпионы были задержаны. Кремнева чекисты направили в Ленинград.

В марте 1945 года отважный разведчик Николай Степанович Андреев встретился со своим помощником Валентином Кремневым. Суровые, много повидавшие бойцы незримого фронта подошли друг к другу, крепко обнялись, закурили, как это не раз бывало в 4-м лагере центральной школы абвера, под Кенигсбергом. Долго молчали, потом заговорили, вспомнили былое, помечтали о будущем.

В те дни советские войска вели упорные бои с гитлеровцами на подступах к Кенигсбергу. Близился светлый день нашей победы над фашистской Германией…

Георгий Власов

В НАСТУПЛЕНИИ

Наступление войск Ленинградского фронта, начатое 14 января 1944 года, продолжалось. От вражеской блокады был полностью освобожден Ленинград. Фронт продвигался к границам Прибалтийских республик.

Колонна машин штаба Ленинградского фронта направлялась на ВПУ (временный пункт управления), в район Луги. В этой колонне следовали и мы, офицеры управления контрразведки фронта. Колонна двигалась медленно. Дороги были забиты боевой техникой, автомашинами. В сторону, где продолжались ожесточенные бои, непрерывным потоком шли транспорты с продовольствием, боеприпасами, инженерным имуществом… Шагали пехотинцы, усталые, но радостные. Успешное наступление на Ленинградском и других фронтах укрепляло у солдат и офицеров боевой дух и веру в победу.

Недалек день — враг будет разбит и изгнан с Советской земли. Но воины знали: ради этого дня еще потребуется немало усилий и жертв.

Предстояли сложные и ответственные задачи и перед нами, военными контрразведчиками. Разведорганы немецкой группы армий «Север» продолжали активно забрасывать на нашу сторону своих агентов.

Еще до январского наступления нам было известно, что во время отступления немецких войск абвер использовал в качестве шпионов не только квалифицированную, заранее подготовленную в разведывательных школах агентуру, но и провокаторов и доносчиков полиции и СД, которые помогали гитлеровцам устанавливать «новый порядок», обагряя руки кровью своих соотечественников. Теперь гитлеровцы ставили перед ними другие задачи — всячески затруднять продвижение Красной Армии.

Центр нас ориентировал, что белорусскими партизанами захвачен важный документ противника, адресованный всем руководителям и разведывательных и контрразведывательных органов. В нем было сказано: «Вся агентура полиции безопасности и СД и агентурные материалы в прифронтовой полосе должны быть переданы органам военной разведки». Абверу предлагалось перед отступлением немецких войск из этих предателей создавать резидентуры, а резидентов обеспечить рациями, взрывчатыми веществами и другими материалами для совершения диверсий на железнодорожных магистралях, взрыва мостов на шоссейных дорогах.

В первые недели наступления наших войск мы убедились, что эта директива приведена в действие. Резидентуры из числа предателей и фашистских пособников были вскрыты чекистами в Волосовском, Кингисеппском районах.

В подразделении управления контрразведки фронта, где мне пришлось работать во время войны, сосредоточивалось немало информационных материалов о противнике.

Уже в 1943 году мы располагали подробными данными о местах расположения разведывательных и карательных органов противника, шпионско-диверсионных школах, их руководителях и сотрудниках, переправочных пунктах, маршрутах проникновения шпионов в расположения советских войск.

Они были весьма ценными и широко использовались при подготовке к наступательным операциям. Отделы контрразведки соединений, участвующие в боевых операциях, и специально созданные оперативные группы, располагая такими сведениями и опираясь на помощь местного населения, успешно решали поставленные перед ними задачи по задержанию шпионов, бывших карателей, полицаев и фашистских ставленников.

В период наступательных операций чекистам удавалось задерживать и тех, кто готовил и забрасывал на нашу сторону шпионов и диверсантов. В руки чекистов попал платный сотрудник абвера, член НТС, занимавшийся подготовкой и засылкой агентуры в партизанские отряды на Псковщине, Борис Врангель, племянник белого генерала барона Врангеля.

Такая же участь постигла другого энтеэсовца, сынка белогвардейца Белявского — Дмитрия Белявского, который в абверкоманде 104 в Пскове готовил и перебрасывал агентов абвера в наши тылы.

А когда войска Ленинградского фронта вместе с Прибалтийскими фронтами завершали операции по ликвидации Курляндской группировки противника, были задержаны начальник отдела I-Ц гренадерской дивизии Штранлейдорф и начальник штаба этой же дивизии Кейтель, сын фельдмаршала Вильгельма Кейтеля, начальника штаба вооруженных сил Германии. (Кейтель-младший, сбросив офицерскую форму, скрывался в женской одежде.)

Но многим из руководителей и организаторов шпионажа и карательных операций удалось бежать. Чекистам позднее стало известно, что они нашли других хозяев: их пригрели американская и английская разведки.

Война — суровая школа. Каждый день выдвигал перед чекистами много сложных задач, ситуаций, трудных загадок, которые требовали своего неотложного решения. Не все удавалось сразу, были и огорчения, были жертвы…

Труден был поединок с абвером, но чекисты его выиграли.

Абверу на Ленинградском фронте не удалось совершить ни одной диверсии. Не смог абвер также внедрить свою агентуру в воинские штабы, чтобы получать сведения о численности и оснащенности войск и замыслах нашего командования. Таков главный итог этого поединка.

А теперь расскажем о некоторых операциях по задержанию шпионов и диверсантов.

I. ДВЕСТИ ШПИОНСКИХ ГНЕЗД

В районе только что освобожденного от фашистов Порхова регулярно в одно и то же время выходил в эфир неизвестный корреспондент, по всей видимости фашистский агент. Чекисты установили контроль за работой этой рации. Особое внимание их привлекла радиограмма, переданная шпионом 28 февраля 1944 года. Очередное донесение он завершил двумя зловещими фразами: «Казнакова расстрелял за отказ выполнять задания. Не сомневайтесь буду, как всегда, честно работать».

Радиограмма говорила сама за себя: в тылу наших войск действовал опасный преступник, не остановившийся даже перед уничтожением неугодного ему напарника.

Управление контрразведки фронта направило в район Порхова и Дна две оперативные группы из отдела контрразведки 54-й армии. Чекисты не раз побывали в окрестных деревнях, посетили пересыльные пункты и другие места вероятного появления фашистского агента. Установили дежурство на КПП, беседовали с офицерами, солдатами, местными жителями. Так прошло несколько дней.

— Рядом он где-то, рядом, а напасть на след никак не удается, — досадовал старший группы капитан Я. М. Жданов. Он, как и многие его коллеги, пришел в органы государственной безопасности в начале войны и работал с большим упорством, увлеченно.

Выслеживая преступника, капитан, подобно опытному охотнику, мог находить и подмечать, казалось, совсем незаметное, незначительное. Недаром именно ему обычно поручали розыск агентов абвера, действовавших на коммуникациях армии.

«Шпион далеко не уходит. Сообщает о прибытии в этот район новых частей — значит, немецкая разведка поручила ему этот прифронтовой участок, и искать его надо здесь», — размышлял капитан Жданов.

Группа продолжала поиск.

Объезжая воинские части в районе действий вражеского агента, Жданов побывал в автодорожном батальоне, разместившемся в нескольких чудом уцелевших домах сожженного гитлеровцами поселка. Выходя из штаба, он спросил у дежурного, где находится походная кухня. Найдя ее, капитан поинтересовался у повара, не обращался ли к нему кто-нибудь из посторонних. Повар задумался.

— Рано утром подходил ко мне один, — сказал он. — Вроде бы из строительной части, от своих отстал. Попросил хлеба. Говорит, сутки не ел. Я ему, конечно, дал.

— Спрашивал, какая это часть?

— Да, спросил.

— А вы не заметили, действительно ли он хотел есть?

— Да, было такое сомнение. Я еще подумал: сутки не ел, а хлеб в сумку кладет. Но мало ли…

«Ясно. Хлеб — это предлог. Главное — сбор сведений о воинских частях», — подумал капитан Жданов.

— Во что он был одет?

— В ватную тужурку военного образца, без погон.

— Куда направился?

Солдат показал на тракт, ведущий в совхоз «Полоное». Капитан тут же повернул машину на эту дорогу.

В пути он догнал двигавшийся на запад 135-й отдельный мостостроительный батальон. По прибытии в совхоз «Полоное», где остановилась эта часть, чекист сообщил командованию и оперативному работнику батальона старшему лейтенанту Карасеву о поисках вражеского агента и некоторых его приметах. Карасев в свою очередь предупредил об этом всех командиров и политработников части.

В конце дня командир роты старший лейтенант П. С. Скрыпник обратил внимание на одетого в ватник незнакомого человека, разговаривавшего с солдатами.

— Из какой вы части? — спрашивал он бойцов.

— Зачем вам это знать? — в свою очередь спросил у него Скрыпник.

— Я тоже строитель, своих разыскиваю. Может, подскажете? А то вот уже второй день мотаюсь.

— Какую часть ищете?

— Сто тридцатый мостостроительный батальон. Служу там командиром взвода.

Скрыпник насторожился. Он знал многие строительные части фронта, но о 130-м батальоне не слышал.

«Надо задержать этого „строителя"», — решил офицер.

Задержанным занялся чекист Карасев. Отвечая на его вопросы, неизвестный продолжал настаивать на том, что он является командиром взвода 130-го мостостроительного батальона младшим лейтенантом Бойко.

— Предъявите документы, — потребовал Карасев.

— Нет у меня их. Они остались в полевой сумке у связного.

Карасев связался с капитаном Ждановым. Вскоре выяснилось, кто такой Бойко в действительности. Разведчик оперативной группы, в свое время побывавший в фашистской разведшколе в Валге, опознал неизвестного. Он встречал его в Валге, но фамилии не знал.

На допросе в отделе контрразведки 54-й армии задержанный уже не называл себя строителем, а утверждал, будто бежал из немецкого плена. Возмущался, протестовал: почему ему, «бывшему воину, перенесшему ужасы вражеского плена», не верят и задают, как он говорил, провокационные вопросы. Он еще не знал, что был опознан нашим разведчиком, как обучавшийся в разведшколе противника.

— Отвечайте, какое задание вы получили от фашистской разведки? — продолжал прямо ставить вопросы заместитель начальника контрразведки армии подполковник П. П. Майоров, когда задержанный, выразив наигранное негодование, замолчал. — Говорите же.

— Не понимаю, о чем вы спрашиваете.

— Назовите вашу шпионскую фамилию, под которой вы числитесь в валговской школе.

— Немецким шпионом хотите сделать! — вновь возмутился допрашиваемый.

— Когда обучались в шпионской школе в Валге, под какой были фамилией? — продолжал спрашивать подполковник Майоров.

Задержанный молчал.

Несколько ранее из валговской разведывательной школы были переправлены на нашу сторону два агента, явившиеся с повинной. Они сообщили чекистам, что вслед за ними абверовцы собирались перебросить в тыл советских войск шпионов Обвалова и Казнакова. В январе тот и другой еще оставались в Изборском разведывательном пункте, ожидая отправки на задание.

— Ваша фамилия Обвалов, — жестко сказал подполковник Майоров. — Запираться бесполезно.

На лице шпиона отразилось замешательство.

— Да, я Обвалов, — ответил он наконец после продолжительной паузы.

— А настоящая фамилия?

Он вынужден был назвать и свою настоящую фамилию.

— Где находится радиостанция?

— Осталась у напарника. Около Порхова я спрыгнул на ходу с машины, а он, видимо, уехал с немцами.

— Кто он?

— Настоящей фамилии не знаю. В шпионской школе значился Казнаковым.

— Вы утверждаете, что радиостанция осталась у напарника. Шпионские же передачи идут от вашего имени, Обвалов.

— Не знаю. Может быть, это он, Казнаков… Потрясенный тем, что чекисты знают его кличку и

знают о передачах сведений в разведку, шпион мучительно искал выход.

— Почему расстреляли Казнакова? — последовал вопрос подполковника Майорова.

Шпион сжался, побледнел.

— Трудно рассказывать об этом, — не сразу заговорил Обвалов. — Да, радиограмму посылал я… Казнаков отказался от моего предложения не выполнять заданий немецкой разведки. Он угрожал мне, что выдаст меня фашистам. Я вынужден был застрелить его, а труп закопал в землянке… Радиостанцию спрятал в лесу.

Такого трюка чекисты не ожидали. Обвалов изображал себя патриотом, а напарника — предателем. Однако материалы, которыми уже к этому времени располагало следствие, свидетельствовали о другом. Они характеризовали Обвалова, как ярого ненавистника всего советского, алчного человека, готового на все ради наживы. О Казнакове же, в прошлом танкисте, было известно, что он ненавидел фашистов, хотя вынужден был подчиняться им и старался выглядеть исполнительным. Отмечалось, что он стремился к тому, чтобы его поскорее направили в тыл советских войск. Итак, Обвалов лгал, изворачивался. А следствие не спешило раскрывать перед ним карты. Чтобы окончательно изобличить его, чекисты решили изучить обстоятельства, при которых произошло убийство Казнакова.

Вот и землянка в лесу, в километре от шоссейной дороги Дно — Порхов, близ деревни Васьково. Подходы к ней прикрываются густым кустарником и сугробами снега. Настил из бревен засыпан слоем грунта. В землянке два помещения. Стены и потолок обиты прессованным картоном. В одной из комнат — маленькое окошко, выходящее под корень вывороченной сосны. Железная печка, стол, две табуретки, вдоль стен кровати с сетками. Под одной из них спуск в подземный ход протяженностью в шестьдесят пять метров. По нему обитатели в случае опасности могли покинуть убежище. Спуск закрыт массивным щитом, неприметным для постороннего глаза. Во второй маленькой комнате — склад продуктов питания (консервы, концентраты, консервированный хлеб, водка, сухой спирт). Запасная радиостанция, часть оружия и продуктов зарыты в двадцати метрах от землянки в цинковых ящиках.

Когда чекисты собрали все вещественные доказательства, осмотрели эксгумированный труп Казнакова, допросили свидетелей, знавших Обвалова по валговской школе, провели экспертизы и очные ставки, шпион и убийца вынужден был признаться во всем.

…Пробыв несколько дней в тылу наших войск, Обвалов заметил, что его напарник Казнаков Костя стал рассеянным, подавленным, отвечал на вопросы как-то невпопад, Два дня из землянки не выходил.

— Заболел ты, что ли, Костя? — спросил Обвалов.

— Болею с того дня, как оказался в плену.

— Брось хандрить. Поработаем здесь, вернемся, денежки будут. Можно в Германию или в другую страну махнуть. Житуха начнется!

— Дурак ты, Мишка! — грубо возразил Казнаков. — Попал в шпионы — уже не вывернешься. Всюду будут преследовать нас эти шнеллеры, шиммели.

— А ты, умник, что надумал? — обиделся Обвалов.

— Я? Не хочу быть их холуем.

— А потом?

— Потом домой. Я в шпионскую школу пошел, чтобы меня перебросили через фронт к своим, советским людям. Теперь можно грязную рубаху сбросить!

Он говорил горячо, взволнованно. Обвалов оторопел— так поразили его слова Казнакова.

— Поздно! — сказал Обвалов. — Если хочешь жить, держись немцев. В НКВД со шпионами не цацкаются.

— Думал, много думал. Вот теперь, в эти дни, встречался с колхозниками. Живется им, правда, несладко. Немцы все поразграбили, поразрушили. Но никакого уныния. Какая вера в будущее!.. Ты встречал солдат, офицеров? Сколько решимости в каждом. Верят: близка победа. Они правы. Разве все это похоже на то, что нам вдалбливали немцы? Я не верил и тогда всем этим шнеллерам о разгроме Советской Армии, а теперь сам убедился, какое это вранье. На, читай!

Казнаков бросил на стол газету «Красная Звезда».

— Читай, читай, — настаивал Казнаков. — Здорово получается: разгромленная Советская Армия — и вдруг бьет гитлеровскую непобедимую. Ты говоришь, не цацкаются?.. Ну и пусть… Но совесть моя будет чиста!

Обвалов читать газету не стал. Спор затягивался. Ни уговоры, ни угрозы Обвалова на Казнакова не действовали. Он твердо стоял на своем: явиться в советские органы и все рассказать.

«Не соглашусь — может выдать», — подумал Обвалов и сказал примиряюще:

— Ладно, Костя, не будем спорить. Погорячились — и довольно. Обдумаем, все взвесим. А сейчас давай лучше по стопочке пропустим.

За выпивкой тема разговора не переменилась, а острота его лишь усилилась. Опьянев, Казнаков повалился на кровать, повторяя одно и то же:

— В холуях у фашистов ходить не буду! Обвалов вышел из землянки, взвел курок нагана.

Возвратился, держа руку в кармане:

— Будешь работать со мной? Казнаков, не поворачиваясь, ответил:

— Я русский и против своих не пойду. Обвалов дважды выстрелил ему в затылок…

Так злодейски расправился изменник Родины Обвалов с Константином Калязиным (такой была настоящая фамилия Кости Казнакова), который, попав в плен к фашистам, оставался до конца своей жизни советским человеком. Может быть, он до сих пор значится пропавшим без вести. Может быть, до сих пор его разыскивают родные. Так пусть они знают историю его трагической гибели и имя того, кто предательски убил его. Шпион и убийца понес заслуженное наказание.

Так был обезврежен этот злобный и опасный преступник. Но заслуга чекистов заключалась не только в этом. В ходе следствия по делу Обвалова и других пойманных в то время шпионов чекистам удалось своевременно разгадать маневр гитлеровской разведки, оставлявшей на советской территории шпионские гнезда. Предвидя неизбежность отступления гитлеровских войск, абвер заблаговременно готовил для своих наиболее квалифицированных агентов убежища с запасами продовольствия, оружия и боеприпасов.

В одном из докладов руководителей абверкоманды 104, в конце войны попавшем в руки чекистов, указывалось, что в августе 1943 года из штаба «Валли»{6} поступил совершенно секретный приказ об организации резидентур, снабженных радиостанциями, на территории, которая может быть оставлена частями немецкой армии.

Приказ предусматривал создание около двухсот резидентур в тылу советско-германского фронта. Резидентуры должны были состоять из преданных и проверенных агентов.

«Мы отобрали из разведшкол, — говорилось в докладе, — несколько групп агентов. Для них заранее подготовили в глухих местах хорошо оборудованные бункеры с запасом продовольствия, В каждой группе— радист. Агентов обеспечили фиктивными документами офицеров дорожно-строительных подразделений Советской Армии в звании младших лейтенантов. После отступления немецких войск группы должны пропустить передовые части Советской Армии, осесть в указанных пунктах и вести наблюдение за движением по железным и шоссейным дорогам. Во время наступления русских армий в январе 1944 года мы начали отходить, и наши агенты удачно оказались в тылу советских войск…»

Таким шпионским гнездом была землянка вблизи шоссейной дороги Порхов — Дно, куда были определены Обвалов и Казнаков. Такие шпионские убежища были сооружены также в районах Тосно, Новгорода, Старой Руссы, Чудова. Оставленные в этих убежищах агенты абвера разделили участь Обвалоза.

С подобной тактикой гитлеровской разведки в более широких масштабах чекисты Ленинградского фронта встретились позднее при освобождении Эстонии и в дни разгрома курляндской группировки немецко-фашистских войск.

II. ШИФР — „27"

На шоссе Малая Вишера — Чудово два офицера проверяли документы у военнослужащих.

— Теперь все в порядке. В правом углу командировочного удостоверения стоит цифра «27». Действителен в течение десяти суток, — сказал один другому.

Заметив мчавшийся по шоссе крытый «студебеккер», офицер в форме капитана поторопил своего коллегу:

— Быстрей.

Моросил дождь. Капитан поднял руку. Тяжелая машина резко затормозила, метра два проскользила по дороге.

— Куда вам? — высунувшись из кабины, спросил усатый старшина.

— В Чудово.

— Кто вы такие?

— Из контрразведки.

Старшина, не спросив документов, кивком головы показал на кузов.

Не доехав до города, пассажиры попросили остановить машину и спрыгнули на землю.

— Дела у нас здесь. Спасибо.

В тот же день в отдел контрразведки 67-й армия пограничники, охранявшие ее тылы, сообщили о появлении двух подозрительных в форме офицеров Советской Армии. Эти люди проверяли у военнослужащих документы на дороге Малая Вишера — Чудово. Пограничники обнаружили наскоро оборудованный шлагбаум там, где контрольно-пропускного пункта не было.

Для проверки сообщения в район Чудова выехала оперативная группа во главе с майором Н. В. Кудряшовым. Чекисты беседовали со многими шоферами, которые проезжали в тот день по шоссе. Два водителя подтвердили: да, действительно, капитан и лейтенант проверяли у них документы. Стали известны некоторые приметы неизвестных офицеров. Старшина медсанбата рассказал, что подвозил капитана и лейтенанта на машине до окраины Чудова, вспомнив при этом, что капитан сказал, что они из контрразведки.

Эти офицеры вновь попали в поле зрения чекистов. В одной из деревень бригадир колхоза рассказал майору Кудряшову, что к нему заходили капитан и лейтенант.

— И зачем же они заходили? — поинтересовался Кудряшов.

— Да говорили, что разыскивают шпионов, — ответил бригадир.

Майор был озадачен. Ни в отделе контрразведки армии, ни в Чудовском райотделе госбезопасности никто не располагал данными о чекистах, ведущих здесь какие-либо поиски в эти дни.

«Придумано неплохо, расчетливо, отвлекают от себя какие-либо подозрения. Известно, что советские люди к чекистам всегда относятся с большим уважением и всегда готовы помочь им в работе», — думал Кудряшов. Ему, в прошлом пограничнику, не раз приходилось искать нарушителей границы. Он знал уловки врага.

Напав на след неизвестных, чекисты пошли за ними по пятам. Майор информировал отдел контрразведки армии. Штаб армии срочно заменил шифр, проставляемый на командировочных удостоверениях военнослужащих. Вскоре в Чудовском районе был задержан один из них — фашистский агент Захаров, а два дня спустя и другой — Мельницкий. Старшина медсанбата опознал в них тех офицеров, которых подвозил несколько дней назад.

Оба они окончили разведшколу в Валге и были переброшены самолетом в тылы советских войск 9 мая 1944 года. Абверовцы поставили перед ними задачу контролировать передвижение воинских частей по железным и шоссейным дорогам Чудово — Новгород, Чудово — Ленинград, Чудово — Москва, Чудово— Волхов и радировать о воинских перевозках.

В абверкоманде 104 для Захарова и Мельницкого были разработаны три варианта легенд. В одном случае они должны были представляться как офицеры отдела контрразведки 314-й стрелковой дивизии (такая дивизия находилась в составе Ленинградского фронта). По второй легенде, они — квартирьеры, командированные для размещения прибывающего вскоре 34-го запасного офицерского полка (такой полк в действительности тоже существовал), по третьей — представители штаба Ленинградского фронта, направленные для проверки выполнения приказа о санитарном состоянии частей. В соответствии с легендами абверовские агенты имели по три комплекта фиктивных документов: офицерские удостоверения, командировочные предписания, продовольственные аттестаты. На расходы они получили крупные суммы денег.

Казалось бы, все было предусмотрено до мелочей. Хозяева, чтобы предостеречь от провала, проинструктировали агентов, как заполучить шифр, проставлявшийся на определенный срок на командировочных предписаниях, которого в абвере, разумеется, знать не могли. Для этой цели и был агентами сооружен шлагбаум на шоссейной дороге и организована проверка документов.

Но ничто шпионам не помогло. Выполнить задание и возвратиться к своим хозяевам им не удалось.

Впрочем, за выполнение заданий гитлеровской разведки брались немногие. Значительное число лиц, окончивших разведшколу в Кейла-Юа, как правило, являлись к советскому командованию. Точно так же поступали некоторые другие агенты, подготовленные в других шпионских школах. Принесли взрывчатку и сдались советским властям диверсанты из школы Вяцати, получившие задание нарушить движение поездов на Октябрьской железной дороге. Три шпиона из разведшколы в Валге, в которой прошли подготовку Захаров и Мельницкий, сразу после приземления явились к коменданту станции Волхов и сдали парашюты, рацию, шифры и несколько десятков тысяч рублей, которыми их снабдила гитлеровская разведка.

В том, что многие лица, прошедшие подготовку в шпионских школах, являлись с повинной, была немалая заслуга наших славных советских разведчиков, работавших там по заданиям чекистов.

III. „ТРОФЕЙЩИКИ"

Сентябрь 1944 года. Войска Ленинградского фронта из района Тарту начали крупное наступление по освобождению Советской Эстонии и разгрому находившихся там фашистских войск.

На третий день наступательных операций начальник контрразведки 2-й ударной армии Д. И. Марков доложил начальнику управления контрразведки фронта генералу А. С. Быстрову, что получены данные о заброске в тыл армии группы вражеских агентов и мерах по их задержанию.

В тот же день, несколько позднее, нашей радиослужбой была перехвачена радиограмма следующего содержания: «Летчик не выдержал маршрут. Разбросал людей на десять километров. По неточным данным, часть людей попала в руки большевикам. Нахожусь на болоте. Вместе со мной четыре человека. Выход затруднителен, кругом войска. Буду действовать в составе этой группы. Бондаренко».

Итак, главарь шпионско-диверсионной банды подтверждал, что намерен орудовать в расположении наших войск. Требовалась особая оперативность, чтобы обезвредить врагов. Управление контрразведки фронта поддерживало постоянную связь со всеми органами контрразведки соединений, действующих на этом участке.

К вечеру из нескольких соединений 2-й ударной армии поступили данные, что к ним явились с повинной вражеские диверсанты. По-видимому, это были агенты, которых абверовцы направили с Бондаренко. А к утру в отделе контрразведки армии находилось уже восемь человек из четырнадцати подготовленных абверкомандой 204 в Риге. Четверо, как явствовало из перехваченной депеши, намеревались действовать. Где еще два?

Полковник Марков, спокойный, неторопливый человек, участник гражданской войны, имевший большой опыт в борьбе с вражескими разведками, вместе со своим сотрудником майором Н. В. Назиным беседовали со сдавшимися фашистскими агентами, подробно выясняя, кто они и с какими заданиями выброшены гитлеровской разведкой.

Впрочем, всех задержанных не стоит называть фашистскими агентами: не все они совершили преступления, на которые их толкал абвер. К примеру, двое из задержанных — Владимир Ветерков и Василий Ульянов были людьми большого мужества.

Командир взвода комсомолец Ветерков в бою под Старой Руссой в 1942 году был ранен, потерял сознание и попал в плен. Он пытался бежать из плена, но неудачно. Фашисты поймали его и отправили в лагерь, находившийся в Даугавпилсе. Там Владимир встретился с Васей Ульяновым, который попал в плен несколько раньше, но при тех же обстоятельствах, что и он. Они сблизились, стали помогать друг другу.

В начале 1944 года вербовщик фашистской разведки Штольц предложил им пойти в шпионскую школу. Ветерков и Ульянов посоветовались и дали согласие, надеясь таким путем избавиться от плена и вернуться к своим. Их, как и других курсантов, одели в форму солдат РОА. Эта форма жгла им плечи. Местные жители смотрели на них с презрением. Однажды Ульянов сказал Ветеркову:

— Володя, я тут познакомился с девушкой. Ее зовут Эрна. Она мне говорила, что ее отец большевик.

— Не наживку ли бросили? Потом будут наблюдать, клюнешь или не клюнешь, — высказал сомнение Ветерков.

Сомнение было не напрасным. Среди курсантов ходили слухи, что абверовцы их проверяют.

И все же друзья стали заходить в дом Эрны. Ян Сильдмяэ — так звали ее отца — встретил молодых русских парней в форме РОА настороженно. Он не был коммунистом, хотя в волости считали его членом партии, но ненавидел фашистов и их прислужников. Гитлеровцы продержали Яна больше года в тюрьме, потом отпустили. Теперь он держался замкнуто и свою неприязнь к таким, как парни из РОА, не проявлял. Тем более что ему советовал соблюдать осторожность Аллик — командир разведывательной группы 8-го эстонского стрелкового корпуса, прибывший с Большой Земли.

Ветерков с Ульяновым и Сильдмяэ не сразу поняли ДРУГ друга, хотя и стремились к этому. Наконец ребята сказали Яну, что пошли в шпионскую школу с определенной целью — попасть к своим. Время шло, доверился им и Ян. По его просьбе они достали два комплекта обмундирования добровольцев РОА, в котором, как он объяснил, очень нуждались люди, прибывшие с Большой Земли.

Узнав, что Сильдмяэ связан с советскими разведчиками, Ветерков и Ульянов обрадовались. Они стали рассказывать Яну о разведывательной школе, о шпионах, которых абверовцы перебрасывали в расположение войск Советской Армии. Теперь они не чувствовали себя одинокими и беспомощными. Наконец-то был найден путь борьбы с врагом, на который они стремились выйти.

Через некоторое время стало известно, что скоро курсантов пошлют на задание. Ветерков и Ульянов сказали об этом Яну, и он дал им совет: после приземления немедленно явиться к советскому командованию и просить доставить их к командиру 8-го эстонского стрелкового корпуса. Так они и поступили, когда оказались по другую сторону линии фронта.

По поручению управления контрразведки фронта, начальник контрразведки эстонского корпуса полковник И. Я. Типнер ознакомился с докладами командира разведывательной группы Аллика, работавшего в тылу у немцев. Рассказанное Ветерковым и Ульяновым нашло полное подтверждение. Они, оказавшись в тяжелых условиях фашистского плена, не пали духом, стремились вернуться к своим и достигли этого. Честно рассказали о полученном задании абвера и оказали чекистам помощь в задержании других переброшенных с ними агентов.

Теперь чекисты располагали достаточными данными о засланной к нам группе агентов Бондаренко. Сам Бондаренко носил форму гвардии капитана, выдавал себя за Героя Советского Союза. У фашистского диверсанта имелись фиктивные ордена и документы, подтверждающие, что он награжден орденами Ленина, Красного Знамени, Красной Звезды. Были известны приметы агентов, которые остались с ним, их клички и многие другие подробности, необходимые чекистам.

Постепенно уточнялся и сужался район, куда Бондаренко и его подручные могли перебазироваться. Там уже действовали оперативные группы. Медлить было нельзя.

Пожилой человек, житель деревни Ахункала, расположенной на побережье Чудского озера, рассказал нашим контрразведчикам, что, выгоняя скот на пастбище, увидел в лесу на елке белое полотнище. Он снял его: материал хороший, прочный, в хозяйстве пригодится. Достаточно было глянуть на эту ткань, чтобы опознать в ней разорванный немецкий парашют. Было видно, что парашютист приземлился совсем недавно.

В Управление контрразведки фронта поступали и другие сведения о разыскиваемых.

Связисты, тянувшие телефонную линию, сообщили контрразведчикам, что видели невдалеке от развилки дорог двух солдат, которые завтракали. Это было в пяти-шести километрах от места, где найден парашют. В кустарнике контрразведчики обнаружили две пустые консервные банки, куски немецкого консервированного хлеба и порожнюю бутылку из-под коньяка.

На одном из контрольно-пропускных пунктов чекистам сообщили, что два солдата из трофейной команды предъявили проверявшему удивительно чистые, не помятые документы, хотя, судя по дате, они выданы были давно. К сожалению, проверявшие сразу не обратили на это внимания, а через минуту «трофейщиков» и след простыл.

Это сообщение имело большое значение. Чекисты знали, что противник посылал своих агентов под видом «трофейщиков». Немедленно было выяснено, где и как действуют подразделения по сбору трофеев, какими документами снабжен их личный состав, кто эти документы выдает и подписывает. Не без оснований чекисты полагали, что с документами «трофейщики» смогут легко примкнуть к любой воинской части или действовать отдельной группой не только в тылу, но и вблизи передовых позиций наших войск. И после выполнения задания возвратиться к тем, кто их посылал. При этом даже немецкое снаряжение, обнаруженное у них, не могло служить уликой.

Наконец группа работников контрразведки во главе с капитаном М. М. Медведевым задержала на хуторе в районе Пайде двух неизвестных. Их доставили в контрразведку фронта. Беседовал с ними следователь Н. И. Родионов.

Первое время они держались уверенно, твердили, что посланы вперед для учета трофеев и что в скором времени сюда должна прибыть вся команда во главе с капитаном, фамилию которого они не знают, так как он назначен только на днях.

— А для чего у вас чистые бланки командировочных предписаний, проездных документов и продовольственных аттестатов, подписанные и с печатями? — спросил следователь.

— Приходится действовать в отрыве от подразделения… сами заполняем.

— Генерал, начальник тыла, подписавший ваши документы, уже давно выбыл с этого участка фронта. Как это объяснить?

Задержанные смутились, но тут же нашлись:

— Мы люди маленькие. Какое нам дело до генералов? Какие выдали документы, такие и предъявляем.

На очных ставках с агентами из группы Бондаренко, явившимися с повинной, задержанные были изобличены и все рассказали о себе. Они оказались разыскиваемыми из группы Бондаренко. Проанализировав собранные сведения, чекисты определили район вероятного пребывания Бондаренко и находившихся с ним диверсантов. Сотрудник отдела контрразведки 2-й ударной армии старший лейтенант И. М. Олейник с солдатами были на верном пути.

— Товарищ старший лейтенант, смотрите-ка, — остановился вдруг рядовой Падалка. — Тут они, видать, отдыхали, переобувались. Кто-то бросил портянки со следами крови. Наверное, ногу стер.

— Да, надо поднажать, товарищи. Они где-то здесь.

Под вечер чекисты обнаружили группу Бондаренко. Четыре человека бежали по лесу, укрываясь за деревьями. Один из них заметно отставал. Всех четырех удалось взять живыми.

Шпионско-диверсионная банда, заброшенная в расположение наших войск абверкомандой 204, перестала существовать. Не повезло ее новому начальнику, майору Реннеке. Это была одна из первых его крупных перебросок.

В руках чекистов сказалось все, чем снабдили абверовцы своих агентов: оружие, взрывчатка, рации с шифрами, топокарты, поддельные ордена и медали, в том числе «Золотая Звезда». Видимо, на случай проверки хозяева выдали Бондаренко поддельную справку со штампом 67-й армии об утрате им орденской книжки и документа о присвоении звания Героя Советского Союза.

Предатель Бондаренко сидел перед следователем Н. И. Родионовым и давал показания.

Падение этого человека было вызвано малодушием и трусостью. В феврале 1943 года он, офицер штаба 7-го кавалерийского корпуса, сдался в плен гитлеровцам. Памятен ему лагерь военнопленных во Владимире-Волынском. В апреле туда приехали представители так называемого «русского комитета» Малышкин и Сахаров, с которым он был знаком еще с довоенного времени. В беседе с Бондаренко Сахаров посоветовал ему идти в РОА. Бондаренко в ту пору уверял себя; «Не устоять Красной Армии. Надо подумать о будущем». Он недолго колебался и дал согласие.

Следующая ступень предательства — центральная школа РОА в Добендорфе, где Бондаренко и других курсантов начиняли ядом антисоветской пропаганды. Сахаров, занимавший влиятельное положение в штабе изменника Родины Власова, обещал своему подопечному теплое местечко. Курсанту Бондаренко доверяли дежурить в этом штабе. Такая «честь» выпадала не каждому. В ноябре 1943 года Бондаренко получил назначение в отдел пропаганды «русского комитета» и выехал в Ригу.

Как раз в это время абвер испытывал недостаток в шпионах, диверсантах и убийцах. Бондаренко оказался в распоряжении начальника абверкоманды 204 майора Реннеке. Тот предложил ему возглавить группу шпионов-диверсантов из четырнадцати человек.

Действуя под видом армейской трофейной команды в районе Тарту — Выру, диверсанты должны были взрывать мосты, минировать дороги, по которым в ходе боев шло интенсивное движение, собирать сведения о численности наступавших советских войск и ежедневно передавать их в разведцентр по радио.

Реннеке просчитался. Часть заброшенных на нашу сторону агентов отказалась выполнять его задание, а другие были задержаны чекистами.

Василий Горбушин

В МАЕ 1945 ГОДА

Я — ленинградец. Работал на Кировском заводе, был мастером второго механического цеха, а незадолго до Великой Отечественной войны горком партии направил меня в органы государственной безопасности. В блокадные дни занимался оперативно-следственной работой. Затем вместе с нашими войсками проделал весь нелегкий путь от Ленинграда до Берлина.

События, о которых я хочу рассказать, происходили в мае 1945 года.

I

Захватить Гитлера, живого или мертвого, — такая была поставлена задача перед нами.

Вытекала эта задача из военно-оперативной обстановки: в полосе действия нашей 3-й ударной армии находились здания рейхстага и имперской рейхсканцелярии.

К ночи с 1 на 2 мая 1945 года эти здания были уже взяты и над ними развевались красные знамена Победы. В Берлине установилась относительная тишина. Смолк орудийный грохот, затихли минометы и автоматы. Из подземелий и подвалов, из полуразрушенных домов выходили немецкие солдаты и офицеры, строясь в длинные колонны военнопленных. На улицах немецкой столицы, на ее площадях высились кучи оружия, брошенного гитлеровцами. Воздух был пропитан запахом дыма и гари — от не остывших еще пепелищ и от последних не погашенных еще пожаров. Из окон многих домов свисали белые флаги капитуляции.

2 мая группа наших товарищей, в которую входили подполковник Клименко, майоры Быстров, Аксенов, Хазин и другие, начала действовать в здании рейхсканцелярии. Здесь ими были задержаны техник правительственного гаража Карл Шнейдер и шеф-повар рейхсканцелярии Вильгельм Ланге. И это оказалось очень кстати. И Шнейдер, и Ланге были использованы как опознаватели и проводники в лабиринтах фашистского подземелья.

Около запасного выхода из фюрербункера — последнего убежища Адольфа Гитлера — в воронке от разорвавшегося снаряда были в тот же день обнаружены едва прикрытые землей полуобгоревшие трупы мужчины и женщины.

Лицо мужчины сильно обуглилось. Однако нацистский костюм, весь в клочьях, в черных пятнах подпалин, желтый галстук, золотой партийный значок со свастикой, да и вся тщедушная фигурка со скрюченной ступней правой ноги на металлическом протезе, — все это заставляло думать, что перед нами имперский министр пропаганды Геббельс — один из главарей разбойничьей гитлеровской империи.

Тщательно осмотрев оба трупа, Шнейдер и Ланге опознали в них Геббельса и его жену Магду. Опознать супругу Геббельса помогли найденные возле ее трупа номерной нацистский значок и золотой портсигар — подарок Гитлера с его личным факсимиле.

Об этой находке был составлен акт.

Несколько позже, в тот же день, трупы Геббельса и его жены были опознаны взятым в плен вице-адмиралом Фоссом, представителем военно-морских сил в ставке Гитлера. Вечером оба трупа были доставлены на грузовой машине во двор Плетцензейской тюрьмы.

Но где же Гитлер? О судьбе бесноватого фюрера носились по Берлину самые фантастические и самые противоречивые слухи.

Мы продолжали поиск.

Рано утром 3 мая майор Аксенов и лейтенант Ильин в одном из помещений фюрербункера обнаружили шесть детских трупов — пятерых девочек и мальчика. Все шестеро лежали на койках, словно живые. Трупы детей были укрыты одеялами и одеты в одинаковые ночные сорочки из белой в синюю полоску фланели.

Как засвидетельствовали опознаватели, это были дети Геббельса. Их трупы также были отвезены во двор Плетцензейской тюрьмы. Туда же был доставлен и обнаруженный во дворе рейхсканцелярии труп генерала Кребса, начальника штаба сухопутных войск фашистской Германии.

В тот же день удалось задержать врача госпиталя рейхсканцелярии Гельмута Кунца, который, как выяснилось, был причастен к умерщвлению детей Геббельса.

На допросе Гельмут Кунц показал, что 1 мая, в 20 часов 40 минут, по просьбе Магды Геббельс он сделал ее детям укол морфия. Потом, когда дети уснули, обезумевшая фанатичка потребовала дать им яд.

Лютой ненавистью ненавидели Гитлер и его подручные всех нас, пришедших в их логово, чтобы уничтожить фашизм. Они знали, что будут в ответе за моря человеческой крови и слез. Ведь их чудовищные экзекуции не щадили и малых детей. И вот теперь, в последнюю минуту, в ужасе перед возмездием, они, видимо, думали, что мы отплатим им той же мерою и в гневе своем не пощадим даже детей. Ведь у людоедов свои собственные представления о гуманизме, мерят они на свой аршин.

Словом, Магда Геббельс настойчиво требовала убить ее детей. Но даже привыкший к беспрекословному повиновению Гельмут Кунц отказался выполнить этот приказ фанатички. Тогда Магда Геббельс вызвала Штумпфеггера, личного врача фюрера, и они вдвоем разжимали рты спящим детям, совали в них ампулы с цианистым калием и сжимали детские челюсти, чтобы раздавить стекло. Геббельс в это время метался по своему кабинету. Убедившись, что дети мертвы, Магда спустилась к нему в кабинет с Гельмутом Кунцем и сказала: «С детьми все кончено, теперь нам нужно подумать о себе». Тот засуетился, забегал по кабинету, как затравленный волк. «Скорее же, у нас мало времени», — торопила жена.

Времени у них действительно оставалось в обрез: в ворота рейхсканцелярии требовательно и грозно стучался советский воин-победитель.

Супруги Геббельс приняли цианистый калий.

Кто вынес их трупы из подземелья и кто пытался сжечь, Гельмут Кунц не знал.

На вопрос о местонахождении Гитлера Гельмут Кунц ответил, что труп фюрера сожжен в саду рейхсканцелярии. Об этом ему якобы стало известно от Раттенхубера, начальника личной охраны Гитлера.

К исходу дня 3 мая более достоверных сведений о Гитлере мы не имели. Где он? В самом ли деле мертв? Не удалось ли матерому зверюге улизнуть из своей берлоги?

На фоне различных слухов и диких вымыслов свидетельство Гельмута Кунца выглядело правдоподобным. Поэтому мы решили продолжать самые энергичные розыски во дворе и в саду. Должен сказать, что это занятие оказалось не из легких. Весь двор и весь сад были насквозь перепаханы бомбами, снарядами и минами. На сравнительно небольшом клочке земли буквально живого места не оставалось.

4 мая поисковая группа, возглавляемая старшим лейтенантом Алексеем Александровичем Панасовым, вела тщательное исследование сада рейхсканцелярии. Внимательно просматривался и чуть ли не прощупывался каждый квадратный метр изрытой взрывами земли, не оставались без внимания ни одна воронка, ни один бугорок, ни один самый, казалось бы, незначительный предмет.

Солдат Иван Дмитриевич Чураков вскоре заметил, что в одной из воронок, неподалеку от запасного выхода из фюрербункера, торчит из земли кусок серого одеяла. Чураков подозвал к себе товарищей — Евгения Степановича Олейника и Илью Ефремовича Сероуха. Подошел к ним и старший лейтенант Панасов. Воронку раскопали и в ней обнаружили два сильно обгоревших трупа — мужской и женский. В той же воронке были найдены и два собачьих трупа — крупной овчарки и щенка.

На следующий день трупы, обнаруженные в воронке, были вывезены из сада рейхсканцелярии на грузовой автомашине в сопровождении капитана Дерябина, старшего лейтенанта Панасова и пятерых солдат. Мы старались сделать это скрытно, дождавшись темноты, чтобы не привлекать внимания любопытных.

Собаки были опознаны сразу. Сука темно-серой шерсти с ошейником из мелкокольцевой цепи оказалась овчаркой Гитлера по кличке Блонди. Небольшой черношерстный самец с окровавленной мордой был ее щенком. Как стало известно позднее, Адольф Гитлер, прежде чем отравиться, пробовал яд на собаках.

Мужской и женский трупы сильно обгорели. Опознать их путем обычного осмотра было невозможно.

Все трупы, включая и собачьи, были доставлены в местечко Берлин-Бух, где подверглись судебно-медицинской экспертизе. Исследование проводила специально созданная комиссия под председательством подполковника медицинской службы Ф. И. Шкаравского.

Эксперты установили, что на мужском и женском трупах, а также на собаках нет никаких признаков повреждений, которые могли вызвать смерть. И у людей, и у собак смерть наступила в результате отравления цианистыми соединениями. Во рту у трупов были найдены кусочки тонкого стекла. Лишь у обгорелого женского трупа позднее было обнаружено огнестрельное ранение в области груди, произведенное уже после отравления. Кроме того, было констатировано огнестрельное ранение у щенка, которого сперва отравили, а затем пристрелили.

Анатомируя трупы, врачи изъяли челюсти со множеством искусственных зубов, мостиков, коронок и пломб. Эти анатомические находки эксперты считали решающим средством для опознания трупов. Их-то и решили мы использовать в целях бесспорного установления смерти Гитлера и Евы Браун.

Я выехал на розыски дантистов Гитлера. В одной из берлинских клиник я встретился с ее руководителем профессором Айкеном. В беседе с ним удалось выяснить, что личным зубным врачом Гитлера был профессор Блашке. Тут же мы направились в клинику этого профессора. По поручению профессора Айкена нас туда сопровождал его сотрудник, молодой болгарин, учившийся в Берлине и застрявший там в связи с войной,

В клинике профессора Блашке нас встретил доктор Брук. Узнав, что прибыли мы для встречи с его шефом по важному для советского командования делу, Брук сказал, что самого профессора в клинике нет, и спросил, не может ли его заменить аспирантка профессора Кете Хойзерман. Я попросил пригласить ее на беседу. За ней был послан студент-болгарин, и вскоре она явилась.

— Где находится история болезни Адольфа Гитлера? — спросил я Кете Хойзерман.

— Здесь, в картотеке, — ответила она.

Быстро перебрав картотеку, Хойзерман извлекла из ящика один из листков, оказавшийся историей болезни Адольфа Гитлера. Записи свидетельствовали, что у фюрера были изрядно порченые, чиненые-перечиненые зубы.

Нужны были еще и рентгеновские снимки зубов Гитлера, но их в клинике не оказалось. На мой вопрос, где их отыскать, Кете Хойзерман ответила, что они, вероятно, хранятся в кабинете профессора Блашке в здании рейхсканцелярии.

Не задерживаясь в клинике и забрав с собой Кете Хойзерман, мы поехали в рейхсканцелярию. Здесь мы спустились в подземелье, разыскали зубоврачебный кабинет профессора Блашке и с помощью Кете Хойзерман вскоре обнаружили рентгеновские снимки зубов фюрера и несколько готовых золотых коронок, которые дантист не успел ему поставить.

Кете Хойзерман сообщила мне, что протезистом, изготовлявшим коронки и мосты для Гитлера и Евы Браун, был зубной техник Фриц Эхтман, адрес которого ей известен. Мы поехали к Эхтману и застали его дома. Объяснив, для чего мы прибыли, я пригласил его поехать с нами. Он охотно согласился.

Хойзерман и Эхтмана я допрашивал раздельно. В допросе участвовал и майор Быстров.

Отвечая на мои вопросы, Кете Хойзерман и Фриц Эхтман подробно описали зубы Гитлера по памяти. Их описания мостиков, коронок и зубных пломб точно совпали с записями в истории болезни и с рентгеновскими снимками, имевшимися в нашем распоряжении. Затем мы предъявили им для опознания челюсти, взятые у мужского трупа. Хойзерман и Эхтман опознали их: это были челюсти Адольфа Гитлера.

После этого в таком же порядке мы попросили дантистов описать зубы Евы Браун, и когда оба подробно ответили на наш вопрос, предъявили им золотой мостик, снятый при анатомировании с зубов женского трупа.

Кете Хойзерман и Фриц Эхтман сразу сказали, что этот зубной протез принадлежит Еве Браун. При этом Фриц Эхтман добавил, что своеобразная конструкция мостика, сделанного для Евы Браун, — его собственное изобретение и что подобного способа крепления никто из протезистов еще не применял.

После всего этого вновь собрались наши эксперты-медики. Исследовав историю болезни, рентгеновские снимки и челюсти мужского трупа, эксперты пришли к окончательному выводу, что зубы эти принадлежат Адольфу Гитлеру.

Таким образом, нами были добыты неопровержимые доказательства смерти бесноватого фюрера.

В старину говорили, что труп врага хорошо пахнет. Это, разумеется, фигуральное выражение. Мне и моим товарищам, которым по долгу службы довелось немало повозиться со смердящими полуобгоревшими трупами фашистских главарей, так не показалось.

В ходе дальнейшего расследования нами были добыты более подробные сведения об обстоятельствах смерти Адольфа Гитлера.

12 мая был задержан эсэсовец из охраны фюрера — некий Гарри Менгесгаузен. Он рассказал, что 30 апреля, между 12 и 17 часами, он нес охрану фюрер-бункера и сам видел, как из запасного выхода личный адъютант Гитлера штурмбанфюрер Гюнше и личный его слуга штурмбанфюрер Линге вытащили труп своего хозяина. Положив труп Гитлера около воронки от бомбы, они вернулись в бункер и через несколько минут притащили труп Евы Браун. Затем оба трупа были облиты бензином из автомобильных канистр и подожжены…

В саду рейхсканцелярии рвались снаряды и мины, над головами адъютанта и слуги, пытавшихся сжечь своего главаря и его сожительницу, свистели осколки, трупы плохо горели. Так и не закончив своей работы до конца, Гюнше и Линге столкнули трупы в воронку и наспех засыпали землей.

13 мая подполковник Клименко с группой солдат повез Гарри Менгесгаузена в рейхсканцелярию. Здесь, в саду, неподалеку от выхода из фюрербункера, охранник тотчас же указал воронку, в которой на его глазах были закопаны Гитлер и Ева Браун. Он, конечно, не знал, что трупы из этой воронки уже извлечены.

Место это было нами соответственно заактировано и сфотографировано.

Свидетельство Гарри Менгесгаузена позднее было подтверждено начальником личной охраны фюрера — обергруппенфюрером СС, генерал-лейтенантом полиции Гансом Раттенхубером.

Ганс Раттенхубер сам руководил сожжением Гитлера и Евы Браун. Он же показал, что по личному приказанию Гитлера, опасавшегося, что яд может не подействовать, Линге должен был выстрелить в фюрера после того, как тот отравится. По-видимому, рука у слуги сильно дрожала, и вместо Гитлера пуля попала в грудь мертвой Евы Браун.

В подземелье фюрербункера нами были изъяты личные бумаги Гитлера, дневники Геббельса и записи Бормана.

Весьма характерен был дневник Геббельса. Записи фашистского министра пропаганды свидетельствовали о том, какими коварными методами провокаций и авантюр готовили Гитлер и его подручные вероломное нападение на нашу страну.

II

16 мая 1945 года я получил от руководства новое задание и на следующий день в составе нашей Контрольной комиссии прибыл в город Фленсбург. Контрольную комиссию возглавлял генерал-майор Н. М. Трусов.

В задачу Контрольной комиссии Главного командования Советской Армии входило совместно с Контрольной комиссией штабов экспедиционных сил США и Англии осуществлять действенный контроль за ходом капитуляции войск фашистской Германии.

Передо мной, кроме того, была поставлена задача обеспечить изъятие материалов о деятельности немецкой разведки на Восточном фронте. Необходимо было также решить ряд других вопросов оперативного характера. В помощь мне был придан подполковник Ивлев, в совершенстве владевший немецким языком.

Разместились мы на борту комфортабельного пассажирского дизель-электрохода «Патрия».

К нашему прибытию во Фленсбурге уже действовала Контрольная комиссия союзников, состоявшая из американцев и англичан. Возглавлял комиссию генерал-майор американской армии Рукс, а заместителем у него был английский генерал Форд. Эта комиссия также размещалась на борту «Патрии».

Во Фленсбурге ни английских, ни американских войск еще не было. В городе, несмотря на капитуляцию Германии, всюду виднелись флаги с фашистской свастикой. По улицам маршировали немецкие солдаты, передвигались танки, артиллерия. В Датском заливе стояли многочисленные военные корабли и подводные лодки Германии.

Как ни в чем не бывало продолжали функционировать фашистское правительство во главе с гросс-адмиралом Деницем и генеральный штаб немецкой армии ОКБ во главе с фельдмаршалом Йодлем. Немецкие штабы охранялись вооруженными постами.

Глава нашей Контрольной комиссии на первой же встрече с руководством Контрольной комиссии союзников потребовал, в соответствии с актом о безоговорочной капитуляции, немедленно ликвидировать фашистский государственный аппарат и генеральный штаб ОКВ, арестовать его руководителей как военных преступников, разоружить и интернировать в лагерях весь личный состав армии и военно-морского флота.

Генералы Рукс и Форд ответили, что сделать этого не могут, так как в районе Фленсбурга нет сил, которые могли бы осуществить такую большую операцию. Они заверяли, что проведут ее, как только подтянутся к Фленсбургу английские войска.

Комиссия наша продолжала настаивать на своих требованиях. Нам было ясно, что союзники ведут какую-то закулисную игру, предоставляя фашистскому правительству и штабу организованно перебрасывать на запад ценное имущество, вооружение и личный состав армии.

Офицеры нашей Контрольной комиссии занимались выявлением экономических и военных ресурсов гитлеровской Германии. Мы опрашивали ответственных лиц из правительства Деница и из генерального штаба, возглавляемого Йодлем. Мне и подполковнику Ивлеву удалось установить, что все немецкие документы разведывательного характера о Советской Армии англичане успели вывезти из Фленсбурга в бельгийский город Динст. Я доложил об этом генералу Трусову и просил вступить в переговоры о передаче этих документов нам. Англичане согласились с нашими доводами и поручили одному из своих офицеров сопровождать меня и подполковника Ивлева в Динст.

Вечером 22 мая союзники объявили всем офицерам нашей Контрольной комиссии, что на следующий день будет проводиться операция по аресту военных преступников из фашистского правительства и генерального штаба германской армии. Во избежание возможных инцидентов нам в этот день запрещалось сходить на берег.

Но инцидентов мы не боялись и, несмотря на запрет, вместе с подполковником Ивлевым сошли по запасному трапу с «Патрии», сели в машину и поехали в город. Проезжая мимо городского стадиона, мы увидели около пяти тысяч обезоруженных солдат, матросов и офицеров фашистской армии, находящихся под охраной англичан. На всех перекрестках Фленсбурга дежурили пулеметные расчеты, а дороги из города были перекрыты английскими патрулями. Фашистские флаги повсеместно исчезли. На многих учреждениях и жилых домах в знак капитуляции были вывешены белые флаги.

Беспрепятственно прошли мы в штаб ОКВ и в резиденцию Деница. В одном из кабинетов резиденции я обнаружил личный портфель Деница, туго набитый разными бумагами. В нем, в частности, оказалось политическое завещание Гитлера.

Во второй половине дня союзники доставили на борт «Патрии» группу немецких генералов и адмиралов специально для того, чтобы мы убедились в их аресте. И тут произошел случай, свидетельствующий об отсутствии должного порядка в охране военных преступников.

Командующий военно-морскими силами Германии (после адмирала Деница) гросс-адмирал Фридебург схватился вдруг за живот. Его отвели в туалет. Фридебург закрыл за собой дверь и на требования выйти долго не отвечал. Когда дверь взломали, гросс-адмирал был уже мертв — успел раздавить ампулу с цианистым калием.

Вскоре после этого англичане информировали генерала Трусова, что в городе Люнебурге примерно при таких же обстоятельствах покончил жизнь самоубийством глава гестапо Генрих Гиммлер. Англичане просили направить наших офицеров, чтобы они могли убедиться в достоверности его смерти. В связи с этим было решено совместить мою поездку в Динст с заездом в Люнебург.

Рано утром 24 мая я и подполковник Ивлев в сопровождении майора английской армии выехали из Фленсбурга. У шлагбаума на окраине Люнебурга нас ожидал офицер английской армии, указавший дорогу к зданию, где находился труп Гиммлера. Войдя в это здание, мы увидели лежащий на полу труп. На лбу краснело пятнышко — характерный след действия цианистого калия.

Из бесед с английскими офицерами выяснилась следующая картина самоубийства Гиммлера, этой зловещей фигуры третьего рейха.

В один из майских дней английский патруль задержал на улице в Люнебурге трех неизвестных нарушителей комендантского часа и направил их в лагерь для гражданских лиц, размещенный на окраине города.

Никто не счел необходимым допросить задержанных. Вскоре один из них сам явился к начальнику лагеря и доверительно заявил, что он Генрих Гиммлер и желал бы встретиться с высокими чинами английской администрации. Начальник лагеря не поверил ему, назвал сумасшедшим. Однако об этом узнал майор английской службы безопасности, который и пригласил Гиммлера на допрос. Допросив Гиммлера, он установил его биографические данные — они совпадали с данными розыскной карточки. Номера партийного и эсэсовского билетов также совпали. Затем офицер сличил приметы — и они соответствовали данным розыска. Офицер больше не сомневался — перед ним был Генрих Гиммлер. Об этом он немедленно доложил своему начальнику, полковнику английской армии.

По прибытии полковника инициатива допроса перешла к нему.

— Вы Генрих Гиммлер? — спросил полковник. Гиммлер ответил утвердительно.

— Раздевайтесь!

— Зачем? — спросил Гиммлер.

— Мы вам сменим белье, — сказал полковник, намереваясь тщательно обыскать задержанного.

— Прежде я хотел бы видеть кого-либо из высших чинов английской армии.

— Это невозможно.

Доставив Гиммлера в штаб английских войск в Люнебурге, полковник все же распорядился его обыскать. Гиммлера раздели, предложили ему открыть рот. Увидев во рту стеклянную ампулу, врач, производивший обыск, попытался ее выхватить, но Гиммлер раздавил ампулу.

Таков был рассказ английских офицеров.

Я попросил полковника сделать для нашей Контрольной комиссии снимки трупа Гиммлера и письменно изложить обстоятельства его смерти. Полковник просьбу мою выполнил и вечером через офицера связи передал две фотопленки, а также письменное объяснение своих сотрудников и одну из трех ампул цианистого калия, обнаруженных в одежде Гиммлера.

В беседе с полковником я пытался выяснить, кем были двое других задержанных. «Сами не знаем», — ответил полковник.

26 мая мы поехали дальше. В районе Рура переночевали и спустя день прибыли в Динст — в лагерь военных преступников. Комендант лагеря был заранее предупрежден о цели нашего приезда и сразу же велел принести немецкие, как он выразился, «документы о русских». Нам доставили три больших ящика с бумагами. Документы были составлены на русском и немецком языках и содержали материалы разведывательной деятельности различных ведомств и служб гитлеровского рейха.

Не задерживаясь в этом лагере, мы с Ивлевым выехали в Брюссель, где остановились в отеле «Палас». Там же размещалось и советское посольство. Я сразу пошел к нашему послу и доложил ему о нашей миссии. Через сутки мы выехали обратно во Фленсбург, где и сдали все изъятые документы генералу Трусову.

Так закончился для меня май 1945 года.

Дмитрий Таевере

ОПЕРАЦИЯ „ОКОШКО" И ДРУГИЕ

Вскоре после войны я, в числе других ленинградских чекистов, прибыл в Эстонию с новым назначением. Позади были нелегкие годы ленинградской блокады. Теперь мне предстояло возглавить отдел по ликвидации националистических банд, еще действовавших на территории Эстонии.

— Нам известно, — рассказывал руководитель эстонских чекистов генерал Борис Гансович Кум, — что группа буржуазных националистов во главе с резидентом американской разведки Рихардом Салисте доставлена на подводной лодке к побережью республики и сумела проскочить в лесные ее районы.

Генерал подвел меня к занимавшей полстены карте:

— Обратите внимание на окрестности Пярну. Именно здесь участились налеты Страшного Антса, Черного Капитана и Черной Перчатки. Заморские визитеры, несомненно, захотят связаться с этими бандами, использовать их для своих целей. Их пристанищем теперь стали леса. Поджоги, убийства, налеты — вот их излюбленные действия. Нам известно, что человек, прозванный Страшным Антсом, был офицером гитлеровской армии, имеет обширные связи на хуторах. Генриксон-Янсон по прозвищу Черный Капитан в недавнем прошлом капитан СД, а Черная. Перчатка — это офицер СС Редлих. Кличку Черная Перчатка дали ему после ожога руки, с которой он не снимает длинной перчатки. Все они жестокие бандиты, на счету которых не одно убийство видных эстонских коммунистов, не один грабеж, а в годы войны все они участвовали в массовых убийствах мирных советских людей…

Заканчивая нашу беседу, генерал уточнил:

— Редлих ищет связи с Антсом и через него с американским резидентом. Надеюсь, что мы окажемся проворнее. Желаю успеха!

Знакомлюсь с новыми товарищами, с обстановкой. Оперативные сводки, кстати, тревожные: поджог нефтесклада, ограбление кооператива, зверское убийство. И все случаи на шоссе Таллин — Пярну.

Советуемся с руководством, принимаем кое-какие меры. В частности, оперативный пункт переношу поближе к Пярну.

Из головы не выходит предупреждение генерала: Редлих ищет связи с Антсом. Значит, надо помешать этим связям. Но как? Вернее всего — поссорив двух бандитских главарей. Ссора не позволит им действовать сообща.

Разрабатываем соответствующий план. Помогли нам возникшие на окрестных хуторах слухи. Согласно этим слухам, в банде Антса Страшного будто бы появился некий Адъютант, который превзошел по жестокости самого начальника. И еще будто бы Адъютант весьма нелестно отзывается о Редлихе. Как раз последнее нас особенно устраивало. Через Яана Мадиса, в прошлом чиновника буржуазной Эстонии, порвавшего с бандитами, мы постарались довести эти слухи до сведения Редлиха. По нашему поручению Мадис особенно напирал на то, что Адъютант, дескать, плохо отзывается о прошлом Редлиха, называет его предателем.

Результат, как говорят, не замедлил сказаться. Взбешенный Редлих подослал к Антсу своих людей, и Адъютант был убит.

Антса это самоуправство Редлиха возмутило, и от свидания с ним он уклонился. Таким образом, нежелательные для нас контакты двух бандитских главарей оказались сорванными.

Но это, разумеется, было лишь эпизодом. Главное заключалось в том, чтобы быстрее ликвидировать бандитские гнезда.

Подробнее остановлюсь на нашем поединке с бандой Черной Перчатки.

Прежде всего мы внимательно изучили все материалы на ее участников.

Вожак банды, как свидетельствовали эти материалы, был смел, хладнокровен и главное — готов на любое преступление. Путей назад у него нет: эсэсовец, пролил много крови. Тип этот опасный, терять такому нечего.

Выделялся в его шайке и некто Румянцев, в прошлом также эсэсовец, лично расстрелявший сотни советских военнопленных. У Черной Перчатки он в ближайших помощниках. Остальные члены шайки также с запятнанным прошлым, но в банде они на положении исполнителей приказов.

Обращало на себя внимание довольно любопытное обстоятельство. В районе, где действовал Черная Перчатка, налеты чаще всего совершались на грузовые машины. Их, как правило, не сжигали и вообще старались не попортить, ограничиваясь стрельбой по шоферам.

Из этого мы сделали вывод, что бандитам нужны машины. Побывали в автохозяйствах, побеседовали с коммунистами и комсомольцами. Обо всех подозрительных случаях поиска транспорта попросили сообщать своевременно.

Неделю спустя к нам обратился комсомолец Юган. У него ночью побывали «лесные братья». Да, он уверен, что пришли они из леса: из-под курток у них торчали стволы автоматов. Завели разговор о том, как достать машину, попросили приготовить выпивку.

— Готовь, — сказали мы Югану. — А если опять попросят машину, сошлись на строгие порядки в гараже. Предложи взамен лошадь с телегой.

Дальше все пошло как по писаному. Бандиты согласились на лошадь. Явились в назначенный час, притащили с собой награбленные в ближайшем магазине промтовары.

Ночью на одном из поворотов лесной дороги их встретили наши оперативные работники. Бандиты были быстро обезоружены и связаны. Позднее они признались на допросе, что все было сделано «тип-топ», то есть весьма искусно.

Попали в наши руки, конечно, не главные персоны. Но важно было другое — захваченные бандиты входили в группу Редлиха. Не дав им опомниться, мы потребовали вести нас к бункерам, где устраивался на зиму Черная Перчатка.

На следующий день с утра началась решающая операция. Лесной район, показанный нам на карте, окружили солдаты. Штурмовой группе были приданы опытные проводники с собаками. И все же допустили мы промах. Вернее, не учли молодости комбата, который перекрыл четыре лесные дороги, а пятую почему-то оставил без прикрытия.

И надо же! Именно ее, пятую дорогу, избрала для отступления банда Редлиха. Мы ворвались в густой ельник, когда не успели еще остыть котелки с картошкой, разбросанные вокруг бункера. Однако банда успела уйти. Правда, через несколько минут собаки напали на ее след. Кляня себя за допущенный промах, мы кинулись в погоню.

Отступали бандиты перекатами. На поворотах лесной дороги Редлих оставлял заслоны, и пока мы преодолевали их сопротивление, остальные отходили. Наши товарищи были накалены, каждому хотелось как можно скорее обезвредить этих убийц, но я как командир штурмовой группы не имел права подвергать людей неоправданному риску. Решено было окружать шайку Редлиха методично и неуклонно, но тут нас поджидал еще один неприятный сюрприз. На берегу реки бандиты заранее приготовили лодки и, воспользовавшись быстро наступавшими сумерками, ускользнули от погони.

— Виноват я, товарищ полковник, — обратился ко мне молоденький комбат. — По моей оплошке они ушли.

Но дело было не в поисках виновных. Оплошку следовало исправлять сообща.

Новый план ликвидации банды мы назвали операцией «Окошко». В связи с этим не могу не вспомнить двух советских патриотов, которые нам очень помогли.

Первым был хуторянин Михкель. Всю жизнь трудился он на земле, обрабатывал свой надел личным трудом, батраков не нанимал. А когда гитлеровцы бежали из Эстонии, кто-то сказал Михкелю, что с коммунистами ему не по пути, и он ушел в лес. Правда, получив первое задание — убить сельского активиста, — сразу понял, что это занятие не по его характеру. Жена Михкеля пришла к нам, все рассказала. Михкелю была предоставлена возможность жить мирно и без опаски.

Выслушав нас, он надолго задумался, потом сказал:

— Очень может быть, я живым не вернусь. Тогда скажите детям, что их отец сложил голову за правду.

— Вы имеете право отказаться.

— Один откажется, другой откажется, — сказал Михкель, — опять война придет к нам на порог. Уж лучше скажите детям, как я прошу…

Михкель должен был войти в доверие Черной Перчатки. Мы снабдили его умело составленными «шпионскими» материалами для передачи бандитам. Пришлось пожертвовать и небольшим складом спиртного, на которое бандиты были падки. Через некоторое время жена Михкеля сообщила, что муж ее «принят в лес».

После этого начался второй этап операции. Михкель должен был сообщить Редлиху, что встретил в городе приятеля, якобы связанного с эстонскими националистами в Швеции. Мы знали, что именно такого человека давно ищет Редлих. Обладать «окошком за рубеж» было его заветным желанием.

Как и следовало ожидать, Редлих не торопился с решением, а продолжал «прощупывать» Михкеля. К тому же связь с хуторянином у нас прервалась.

И вот однажды вертушка-автомат, скрытно установленная в лесу, продолжительным попискиванием подала знак, что Михкель вызывает на явку. Встреча с ним происходила в густом ельнике после полуночи. В распоряжении Михкеля были считанные минуты.

— Черная Перчатка согласен, — быстро сказал Михкель. — Найдется у вас такой человек, чтобы сразу было видно — связан с заграницей?

— Найдется. Звать его Эвальдом Лаксом. Все пока идет хорошо. Соблюдайте осторожность, товарищ Михкель!

Через несколько дней молодой и очень инициативный чекист, временно ставший Звальдом Лаксом, встретился с искушенными в провокациях главарями бандитского подполья.

Представьте молодого безоружного парня, окруженного стаей волков. Михкель впоследствии рассказывал, что после нескольких вопросов, которые могли поставить в тупик и более опытного контрразведчика, он счел Эвальда погибшим. Выручили чекиста находчивость и природное обаяние. «А с красными вы сами расправлялись?» — спросил его помощник Черной Перчатки Румянцев. Эвальд не задумываясь назвал имя видного работника Совета министров республики, трагически погибшего в автомобильной катастрофе. Подробностей этой катастрофы бандиты не знали. «Что вам до нашей борьбы? — грубо спросил другой бандит. — Отец ваш кто?» Вопросом своим он попал в самую уязвимую точку «проработанной» нами биографии Эвальда. Дело было в том, что «лесные братья» неплохо знали родословные виднейших врагов народной Эстонии. После долгих обсуждений нам пришлось пойти на риск и «привязать» нашего товарища к некоему помещику Лаксу, жестокому карателю, захваченному и уничтоженному партизанами. А чтобы не возникло сомнений, что после Лакса остался сын, в одной из местных газет мы поместили объявление о розыске Эвальда Лакса, террориста и шпиона, с указанием всех его примет. Газеты передали Редлиху, и именно он сердито оборвал своего подручного, сказав, что тот задает неуместные вопросы.

Сперва Редлих собирался сам ехать в Стокгольм, но затем передумал и вместо себя послал одного из помощников. Нас, впрочем, устраивал и такой вариант. Эвальд ехал в кабине с шофером, человек Редлиха сидел в кузове. В условленном месте машина остановилась. Эвальд выскочил и быстро сказал: «Видите тропу слева? Идите по ней до хутора. Там вас встретят».

Подав руку, чтобы помочь бандиту спрыгнуть с кузова, он резким движением рванул его на себя, а подбежавший шофер в мгновение обезоружил бандитского курьера.

Заполучив помощника Редлиха, мы вытянули из него не только точные координаты банды, но и возможные маршруты ее передвижений. Бункер в лесу, в котором бандиты засели на зиму, был окружен. Сопротивлялись они бешено, пытались уползти в лесную чащу, отстреливались. Но все щели были надежно перекрыты, бандитам пришел конец.

Среди убитых мы опознали эсэсовца Румянцева. Однако Черной Перчатке снова посчастливилось ускользнуть.

Считать операцию законченной без ликвидации этого махрового эсэсовца мы не могли. К розыскам Черной Перчатки были подключены местные жители.

Огромную помощь оказал нам лесной объездчик, веселый и смелый парень, которому было доверено несколько лесных вертушек-раций. Однажды он вызвал нас и сообщил, что довольно странным кажется ему поведение одного из хуторян. В доме этом по вечерам не зажигают света, чего-то боятся, от кого-то прячутся.

Тотчас мы сели в машины и помчались к подозрительному. Все дальнейшее происходило молниеносно. Из двери, обращенной в сторону леса, выскочил человек. Полуодетый, босой, с черной перчаткой на левой руке. Я кинулся наперерез, не стреляя, стремясь взять бандита живьем. Заметив меня, он круто повернулся и выстрелил из парабеллума. И сгоряча, быть может впервые, промахнулся. Раздался ответный выстрел. Бандит прыгнул через ручей и, будто подрезанный сноп, свалился в воду.

Когда мы подбежали, Черная Перчатка был мертв.

Таким образом завершилась ликвидация одной из опаснейших банд в послевоенной Эстонии. Примерно к тому же сроку удалось уничтожить Страшного Антса и Черного Капитана.

Приказ об изоляции группы Рихарда Салисте был выполнен. И все же мысль о том, что американский резидент творит свои черные дела на эстонской земле, не давала нам покоя.

Что мы знали о Салисте? Почти ничего. Зато мы имели кое-какие приметы его связного. Чиновник Мадис, тот самый, что навлек гнев Редлиха на Адъютанта, рассказал, со слов бандита, как незнакомый им человек приходил однажды к Страшному Антсу. Бандитский вожак разговаривал с ним с глазу на глаз и этим даже обидел своих людей, не понимавших, почему им не представили «парня со шрамом». Итак, парень со шрамом! Посторонних в свой бункер Страшный Антс не пускал. Значит, можно было предположить, что исключение он сделал для связного американского резидента. Еще одну примету связного сообщил хуторянин Юри. В свое время он порвал с бандитами и был амнистирован. К хозяйке, у которой Юри снимал комнату, явился неизвестный и попросил ночлега. Заметив во время чаепития корнет, на котором играл покойный владелец дома, гость расчувствовался и сказал, что ничего так не любит, как игру на корнете. Еще он сказал — Юри это запомнил хорошо, — что доводилось ему слушать всех стокгольмских корнетистов. Не заметил ли Юри у него шрама? Да, шрам у этого человека во всю щеку.

Война оставила шрамы на многих лицах, но упоминание о Стокгольме настораживало: ведь группа Салисте была переброшена из Швеции.

— Где же искать любителя корнета?

— Выпишем лучших корнетистов Стокгольма, — шутили товарищи. — Глядишь, связной и явится на приманку.

А шутка, между прочим, помогла.

Встретил я в Таллине давнего своего приятеля Эльмара. В двадцатых годах, во время учебы в коммунистическом университете, мы вместе с Эльмаром участвовали в художественной самодеятельности.

Было, конечно, о чем поговорить при встрече. Посмеялись, вспомнили, как бдительный секретарь нашей партячейки все допытывался у Эльмара, кто и за что привинтил к его трубе золотую монограмму. Секрет же ее был прост. В 1915 году Эльмар играл на корнете в гвардейском полку и за сольный концерт, который дал для товарищей под шрапнелью, получил от них на память монограмму.

— Эльмар, ты не забыл свой корнет? Приятель мой улыбнулся:

— Заходи в субботу, послушаешь. Приглашают меня в оркестр, но я играю только для друзей.

— А если я попрошу, сыграешь публично? Эльмар покачал головой.

— А если этого потребуют интересы дела? Эльмар стал серьезным.

— Говори, что надо.

Так случилось, что в одном из приморских ресторанов появился новый корнетист-виртуоз, слава о котором довольно быстро разнеслась среди горожан. Неделя прошла без событий, а потом Эльмар позвонил нам и сообщил, что видел в зале человека, очень уж остро реагировавшего на его игру. Человека этого уродовал шрам.

Похоже было, что мы напали на след. Теперь можно было вводить в игру Верочку. Точнее сказать, младшего лейтенанта госбезопасности Веру Федоровну Обер.

Верочка была изящной миловидной девушкой. В свои двадцать лет она уже успела принять участие в серьезных операциях, завоевав всеобщее уважение находчивостью и смелостью.

— Не испугаетесь? — спросил я, рассказав, что от нее требуется. — Конечно, он вооружен и ни перед чем не остановится.

— Не испугаюсь, — просто сказала Верочка.

Вере требовалась достоверная легенда, объясняющая, в частности, каким образом очутилась она в приморском городишке. Решили, что назовется она студенткой из Таллина, гостящей у тетки на хуторе.

Человек со шрамом, как мы и надеялись, подошел к Вере в ресторане. Знакомство завязалось.

Вера была остроумной собеседницей. Легко вскружив голову новому знакомому, она дала понять, что не очень-то расположена к народной власти, что отца ее, видного офицера, убили коммунисты. Человек со шрамом выслушал ее с одобрением, но о себе предпочел молчать. Узнав, где остановилась Вера, удовлетворенно почмокал губами и пообещал как-нибудь навестить.

Визит этот вскоре состоялся. Вера и мы готовились к нему одновременно, но по-разному. Вера запаслась выпивкой, у нас же стояла наготове замаскированная в лесу машина.

Только в час ночи наши товарищи увидели условный сигнал, замелькавший в окне дома.

— Думаю, что это связной, — доложила Вера. — Следует быстрее привести его в чувство. Он проговорился, что на рассвете его ждут друзья…

Очнувшись в кабинете следователя, связной Рихарда Салисте пытался вначале прикинуться почтовым служащим, затем туристом из Скандинавии и, только увидев «студентку из Таллина» с лейтенантскими погонами, сообразил, что игра проиграна.

На рассвете оперативная группа оцепила лесной участок, где скрывался Салисте. В морозном воздухе раздался усиленный рупором приказ:

— Резидент Салисте, вы окружены! Предлагаем сдаться!

Мучительные секунды тишины. Затем распахнулась дверь землянки и ударила автоматная очередь. Залегший рядом со мной старший сержант швырнул в ответ гранату. Швырнул легонько, почти подкатил— мы хотели взять резидента живым. Взрыв сорвал дверь с петель, ранил Салисте и загнал его обратно в землянку.

Через полчаса схватка в лесу закончилась. Сорвана была еще одна провокация американской разведки.

Ордена Красного Знамени, которыми правительство наградило чекистов — участников этих операций, — напоминают нам о тяжелых послевоенных боях за мирный труд на эстонской земле. Теперь эти бои в далеком прошлом. Но мы помним простых людей, помогавших нам в борьбе с врагом, и от всего сердца хотим пожелать им большого счастья.

Анатолий Сысуев, Юрий Меньшаков, Анатолий Максимов

ВСТАВШИЕ ИЗ НЕБЫТИЯ

(История одного поиска)

Идут годы. Все дальше и дальше от нас суровая пора Великой Отечественной войны. Любовью и заботой всех советских людей, высочайшим почетом окружены ее ветераны.

Устанавливаются все новые имена героически погибших защитников Родины.

Наш рассказ пойдет о том, как чекисты, проводя расследование по одному из сложных уголовных дел, установили обстоятельства гибели группы ленинградских партизан.

I. ВОЗВРАЩЕНИЕ СТРОГАНОВА

Февраль 1942 года был морозный и вьюжный. Враг, остановленный у стен Ленинграда, окружил его огненным кольцом, но фашистские офицеры так и не надели свои парадные мундиры, чтобы отпраздновать падение Ленинграда в ресторане гостиницы «Астория». Хотя пригласительные билеты, отпечатанные заранее, уже лежали в их карманах.

Бой шел не только возле стен города. В тылу врага действовали партизанские отряды, и теперь по многочисленным документам мы можем судить, сколько потерь понесли оккупанты благодаря деятельности этих патриотов.

Одной из страниц славной партизанской войны стали действия отряда, которым командовал Павел Петрович Носов, человек большого мужества. Павел Петрович по состоянию здоровья не подлежал призыву в Советскую Армию, но разве мог он остаться в стороне от великой битвы? Всем своим существом он рвался в бой; это было его первой и главной нравственной потребностью. И вот в морозную ночь 25 февраля 1942 года, близ деревни Оссия, партизанский отряд под командованием коммуниста Павла Петровича Носова по снежному бездорожью новгородских лесов перешел линию фронта и начал боевые действия в тяжелейших условиях прифронтовой полосы.

Народным мстителям в задачу вменялось уничтожать склады, обозы, автотранспорт, связь и живую силу противника, устраивать засады и минировать дороги, а также поднимать население временно оккупированных районов на беспощадную борьбу с фашистскими оккупантами.

Уже 27 февраля на железной дороге у платформы Горенка отряд вывел из строя телефонную связь, а затем истребил до десятка гитлеровцев. Фашисты, пытаясь уничтожить партизан, начали их преследовать, но, потеряв в бою еще до полутора десятков солдат и двух офицеров, отступили и затем бежали. Этот бой не прошел даром и для партизан: был убит боец Алексеев, несколько человек вместе с командиром отряда ранены.

Фашисты обрушили на укрывшихся в лесу партизан минометный огонь, но под покровом ночи, совершив неожиданный маневр, отряд ушел через линию фронта.

Оставив раненых, пополнив боеприпасы и получив продукты, 1 марта отряд вновь ушел в тыл врага. Он уничтожал связь в районе деревни Радони — село Гора, проводил боевые операции у деревень Заклинье, Гузи и Горенка, а затем через Новую Кересть вернулся в тыл Советской Армии.

7 марта 1942 года командование отряда доложило о готовности партизан к проведению новых боевых операций.

Отряд объединял разных людей. В нем были и пожилые люди, и еще безусые юноши, командиры производства и рабочие, коммунисты, комсомольцы и беспартийные. Единым было одно — ненависть. Ненависть к врагу и та беспредельная любовь к своей стране, к народу, к свободе, которая вела их трудными партизанскими дорогами.

В конце мая сводный отряд партизан под командованием Носова в третий раз перешел линию фронта, проник в тыл врага и приступил к выполнению боевого задания. И вдруг всякая связь с отрядом прервалась…

Маршал Советского Союза К. А. Мерецков в своих мемуарах «На слубже народу», повествуя о трудных днях Второй ударной армии летом 1942 года, пишет: «Семь наших дивизий и шесть бригад попали в окружение. Вместе с ними оказались там партизанские отряды А. М. Сотникова и М. Е. Савельева, ранее вышедшие нашей армии навстречу. Ведя яростные бои в районе деревень Долгово, Оссия, Замошье, они до поры до времени выдерживали натиск врага. Савельевцы погибли. Тогда же возле Мясного Бора погибла часть еще одного партизанского отряда вместе с его командиром П. П. Носовым».

Отряд исчез в безвестии, продолжавшемся более 25 лет. Его судьба и до нас волновала многих, но все поиски кончались безрезультатно. Нам, группе ленинградских чекистов, удалось вызволить из небытия славную, хотя и трагическую, страницу борьбы этой группы народных мстителей, которые сражались, пока не иссякли силы.

Еще тогда, когда шла война, от партизан и разведчиков, действовавших в тылу врага на территории Ленинградской области, наряду с данными, имеющими важное военное значение, поступали сведения о том, что в карательном отряде, находившемся в подчинении группы тайной полевой полиции — «ГФП-520» — и размещавшемся в поселке Дружная Горка Гатчинского района, объявился новый предатель. Немецкое командование представило его карателям как графа Строганова. Что ж, истории известно немало случаев падения представителей сиятельных фамилий, а поэтому сообщение о графе Строганове не вызвало особых удивлений.

Позднее о карателе-графе Строганове сведений не поступало, а со временем он вообще исчез из поля зрения.

1957 год…

— Пограничный наряд. Прошу предъявить документы!

Среди прибывших из-за границы на станцию Чоп был и мужчина средних лет в клетчатом костюме, с грубым лицом и, пожалуй, нарочито замедленными движениями. Казалось, он даже не расслышал требование наряда и лишь после повторного требования протянул свои документы на имя Александра Строганова.

История, которую рассказал репатриант пограничникам, была в общем-то вполне правдоподобной. В 1942 году он, младший сержант Строганов, отстал от своей части и перешел линию фронта. Смалодушничал, струсил. Нет, он не собирался слагаться в плен, это получилось неожиданно для него самого. Строганов попросился на ночлег в каком-то селе, его накормили, истопили баньку… И вот, когда он мылся, его и схватили фашисты…

И вся дальнейшая история, поведанная им, была тоже вроде бы заурядной. Сначала его доставили в штаб части, а затем переправили в ближайший лагерь для военнопленных. Уже оттуда его перевели в Прибалтику, а позднее — в Германию, где пришлось работать на различных предприятиях до конца войны.

Да, были и такие — трусы, для которых собственная жизнь оказывалась дороже всего. Многие после войны покаянно признались в этом и вернулись на Родину. Но вот Строганов вернулся не сразу. Полуголодный, бездомный скитался он по Западной Германии, перебиваясь случайными заработками, а потом уехал в далекую Австралию, где, по слухам, можно было и хорошо устроиться, и неплохо заработать.

Но и Австралия не оправдала этих надежд. Строганов работал и у фермеров, и в порту, и на деревообделочном заводе, и на бисквитной фабрике, на стекольном заводе, — а время шло, и богатство, о котором он мечтал, что-то не виделось. Он не мог больше переносить жизненных тягот и наконец принял решение: вернуться домой, в Советский Союз, где, кстати, у него оставались жена и ребенок. Сейчас он хочет начать новую жизнь. Дома. Среди своих.

Строганова внимательно выслушали и разрешили ехать в Подмосковье, в родные края, к жене. К тому же там былстекольный завод, где Строганов работал до войны и намеревался получить работу теперь.

II. ТОТ ИЛИ НЕ ТОТ?

Тяжело начинал новую жизнь Строганов в отчем краю. Скрип половицы, шум мотора за окном путали его, и он просыпался в холодном поту. Случайный взгляд прохожего на улице заставлял его вбирать голову в плечи, ускорять шаг и переулками, таясь, торопиться домой.

Строганов не знал, конечно, что ленинградские чекисты по просьбе своих товарищей из Чопа занялись выяснением, все ли так гладко было в его биографии после того, как он перешел линию фронта и оказался у врага.

По поводу своего бегства из воинской части Строганов не солгал. Действительно, в воинских архивах сохранились сведения, что он, младший сержант, тридцати лет, полный сил и здоровья, исчез из пехотного полка, когда тот менял позицию на одном из участков Волховского фронта. Розыск результатов не дал, и в строевой части полка младшего сержанта занесли в графу без вести пропавших.

Изучая материалы периода Великой Отечественной войны и послевоенного времени, мы обратились к документам о графе Строганове, служившем в карательном отряде «ГФП-520». Нам удалось выяснить, что этот Строганов весной 1942 года находился в лагере военнопленных в поселке Выра Гатчинского района. Каким образом Строганов, граф и каратель, оказался в лагере военнопленных, тогда узнать не удалось. Был ли в лагере Выра тот Строганов, который в 1957 году возвратился в Советский Союз, выяснить мы тоже не смогли.

Строганов-трус и Строганов-каратель. Граф Строганов и репатриант Строганов… Один ли это человек или разные люди? Как бы там ни было, но в анализе и оценке материалов не должно быть ни малейшей ошибки. Надо выискивать новые возможности для всесторонней проверки фактов.

Что же нам было известно о Строганове-карателе? Мы располагали сведениями, которые представляли интерес для размышлений.

Холопствующий каратель Морозов, служивший ординарцем у командира отряда, рассказывал о нем так: «Строганов (за этим следовал глубокий подобострастный вздох) был голова! Умнее его в отряде не было. И поставил он себя соответственно. С ним полагалось говорить только на «вы», а чуть что и кулаком по морде их сиятельство мог съездить. Чего и говорить, настоящий граф! Ему даже ноги перед сном мыли. Я сам не раз мыл. Откажи — он скажет офицерам, а те не разводили церемоний».

Другие каратели поведали примерно то же самое. Но вот что интересно. Их сиятельство, требуя унижения от других, сам пресмыкался перед оккупантами, добиваясь получения от них по мелочам то очередного звания, то повышения по должности. У него, как он сам говорил собутыльникам по отряду, даже была мыслишка при содействии оккупантов получить кое-что по наследству из недвижимости, принадлежавшей семейству Строгановых.

Но был ли каратель Строганов действительно потомком графского рода? Это вызывало сомнения. А мог ли оказаться наш трусливый репатриант Строганов этим графом? Быть может, сдаваясь в плен, он надеялся получить в обмен на графскую фамилию некоторые блага, хотя бы даже незначительные, лишь бы только выжить, лишь бы сберечь самого себя.

Конечно, могло случиться и так. Но… как наметало известно, родился он не в именитых покоях, а в обычной избе, француженок-бонн не знал, игрушек, не считая тряпичной куклы и прута-лошадки, у него не было, о посуде с фамильными вензелями понятия не имел.

Почерпнуть необходимые сведения о быте графского семейства из литературных источников, чтобы суметь пустить пыль в глаза оккупантам, он тоже не мог, так как общий уровень развития был невысок…

Так вот, если возвратившийся из дальних странствий Строганов действительно был просто трусом, то он, вероятно, испугался бы в ту пору назваться графом. Малейшее подозрение фашистов — и мечты о жирной похлебке для него стали бы несбыточными.

Как ни была для нас заманчива биографическая линия Строганов-трус, он же граф и каратель, однако в ней не хватало связующих звеньев. И вот опять, снова и снова, день за днем, месяц за месяцем, мы проводили в архивах, перебирая горы бумаг или разыскивая людей, которые могли бы хоть что-нибудь вспомнить о Строганове-карателе отряда «ГФП-520».

Непосредственный командир карателей — изменник Родины — имел вначале фамилию Иванов. Но фашистов не устраивала такая прозаическая фамилия, и они дали ему другую — Берг. Но и этого им показалось мало! Должно быть, с их благословения он стал называть себя князем и рассказывать, что его отец был миллионером и владел в Одессе мельницами и элеваторами. Позже на допросах его подчиненные показали, что сам он настолько поверил в свою ложь, что даже добился разрешения на поездку в Одессу, чтобы установить свои права на «наследство» предков.

Его начальство это устраивало, так как соответствовало сословным представлениям немцев. Как же! С ними сотрудничает не кто-нибудь, а их сиятельство! Поэтому-то они и поощряли его словесный блуд. Даже тогда, когда он был убит в пьяной драке одним из своих собутыльников, фашисты устроили погребение с воинскими почестями на площади поселка. Но спустя несколько месяцев, когда история лжекнязя стала дурно пахнуть, его труп тайком извлекли из могилы и просто бросили в снег за поселком.

Если Морозов с равным усердием мыл ноги командиру отряда «князю» Бергу — Иванову и рядовому, но приближенному к последнему, называвшемуся графом Строгановым, это, видно, было удобно оккупантам. Они с охотой подыгрывали в этом спектакле, лишь бы такой человек верой и правдой служил их черному делу.

Все эти обстоятельства требовалось с большим вниманием изучить нам.

Мы попросили московских товарищей поинтересоваться тем, как привыкает к жизни в новых условиях Строганов.

Поступивший ответ нас не удивил. Собранные по капле сведения о Строганове привели нас к твердой мысли, что он вовсе не тот, за кого себя выдает. Но в это время Строганов, оставив семью и работу, неожиданно исчез.

III. ЖИВЫЕ СВИДЕТЕЛИ

Позднее, когда Строганов встретится со следователем, он скажет, что уехал из Подмосковья по одной простой причине: не мог наладить спокойную семейную жизнь. Его жена вроде бы оказалась фанатичной баптисткой, и он не смог жить в этой ужасной семье. Почему же он сбежал тайком? Да только потому якобы, чтобы она не предъявила к нему никаких финансовых претензий.

Опять вроде бы все звучало правдоподобно!

Однако к тому времени, когда было получено сообщение от московских чекистов об исчезновении Строганова, у нас уже были основания думать, что за этим кроются серьезные причины.

Почему мог скрыться Строганов? Только потому, видимо, что почувствовал опасность. А в чем эта опасность могла показаться ему, жителю небольшого подмосковного городка? Пожалуй, только в одном: в случайной встрече с кем-то из тех, кто знал о его преступном прошлом. Пока это было единственным предположением, той версией, которую следовало проверять. Но сначала все-таки надо было найти самого Строганова. Этим занялись мы. Поиском же причин, побудивших Строганова тайно покинуть дом, занялись наши московские товарищи.

Их работа оказалась успешной. В 1961 году с московскими чекистами встретился инженер Алексей Константинович Северьянов и рассказал об одном случае…

Как-то один родственник пригласил его на рыбалку, и Северьянов охотно согласился: устал, а рыбалка хорошо снимает усталость. Но им не повезло. Поплавки неподвижно торчали из воды и покачивались лишь тогда, когда на них садились разомлевшие от жары стрекозы. Рыба не клевала. В самую пору было забраться куда-нибудь в тенек и вздремнуть до вечера.

Но Северьянов заметил, что его родственник чем-то обеспокоен. Казалось, он раздумывает над тем, сказать Северьянову то, что у него на душе, или промолчать…

Наконец тот решился:

— Ты знаешь, что я во время войны был в плену?

— Конечно, знаю.

— Наш лагерь находился в Дружной Горке, неподалеку от Гатчины. Однажды я дежурил по бараку, когда пришли фашисты… Среди них был один мой знакомый, Александр Строганов. До войны мы вместе работали на стекольном заводе…

Он замолчал.

— Почему это тебе вспомнилось? — спросил Северьянов.

— Он был хорошо одет, у него было лицо сытого человека… Мы узнали друг друга, но поговорить нам не удалось. Кто-то его позвал, и он ушел. Но я заметил, что его называли весьма странно— «граф». А почему я это вспомнил? Да потому, что несколько дней назад встретил Строганова.

— Вы разговаривали?

— Да. Обычный разговор: как живешь, какая семья, где работаешь, сколько зарабатываешь…

Северьянов понял: его родственника мучают сомнения. Сообщить ли об этой встрече чекистам, или они сами знают о прошлом Строганова, — ведь иначе вряд ли ему было бы разрешено вернуться…

И вот Строганов скрылся. Ответ на вопрос — почему? — мог быть однозначным: он опасается правосудия. Стало быть, в его жизни было нечто такое, что дает ему повод опасаться. Что? Расстрелы и истязания советских людей? На этот вопрос наши материалы пока ответа не давали.

В целях выяснения всех обстоятельств, имеющих отношение к деятельности Строганова в карательном отряде, предстояло вновь заняться изучением архивных документов и розыском очевидцев. Особенно рассчитывать на свидетелей — жителей деревень, в которых Строганов побывал с другими карателями, не приходилось, так как многие из них не дожили до наших дней, у других детали страшных событий тех лет стерлись из памяти, а третьи сменили места жительства.

Чтобы добыть весомые доказательства преступлений Строганова, следовало отыскать такого свидетеля, который знал бы карателей отряда, был очевидцем преступлений Строганова, мог восстановить картину событий тех лет.

Было необходимо, пользуясь хотя бы минимальными данными о зоне деятельности карателей отряда, которые мы смогли почерпнуть в архивных материалах, выехать в населенные пункты этой зоны (а ведь она охватывала ряд районов Ленинградской и Новгородской областей!), разыскать старожилов и с их помощью выяснить, какие злодеяния совершали каратели в их деревнях.

Объем работы был настолько велик, что пришлось создать специальную группу. Одни сотрудники занимались поиском и изучением архивных и трофейных документов, сводок и докладных записок советских партизан и разведчиков, материалов уголовных дел.

Другие, несмотря на жару или пронизывающий холод, на непролазную грязь или снежные заносы, шли и шли от одного села к другому, по крупицам собирая бесценные свидетельства, которые затем станут доказательствами обвинения Строганова и его соучастников.

Кстати, найти самого Строганова оказалось легче, чем нам думалось.

Раздумывая о том, куда мог сбежать Строганов, мы пришли к единому мнению: вероятнее всего, он выехал туда, где есть стекольное производство, на котором он, как опытный стеклодув, мог устроиться.

Эти предположения оправдались. Вскоре из Томска поступило сообщение о том, что Александр Строганов некоторое время работал на электроламповом заводе, а затем уехал в Армавир.

Из Армавира пришло подтверждение: да, Строганов проживает здесь и в настоящее время занимается устройством семейной жизни.

Все свидетельствовало о том, что он пока не был намерен пускаться в путешествие по стране. Поэтому мы решили не беспокоить его беседой о прошлом и продолжали собирать сведения, чтобы при первой же встрече предъявить ему неопровержимые улики.

Итак, идет поиск. В архивных материалах государственных комиссий по расследованию злодеяний фашистских оккупантов в районах Ленинградской и Новгородской областей мы находим десятки, сотни имен растрелянных, повешенных, сожженных.

А чьих рук эти злодеяния? Фашистов, карателей, оккупантов, власовцев, предателей. В абсолютном большинстве местные жители их не знают, так как каратели были пришлыми.

И вот наконец удача! В далеком северном городе нам удалось отыскать некую Наталью Гавриловну. Фамилию мы умышленно не указываем. Для нее война была тяжким испытанием, она оставила глубокие следы в ее жизни.

Радистка и санитарка партизанского отряда, она была схвачена карателями отряда «ГФП-520» в начале июня 1942 года и затем некоторое время находилась при нем, стаз невольным очевидцем зверских преступлений.

К тому времени, когда Наталья Гавриловна приехала в Ленинград и рассказала о злодеяниях карателей в деревне Кшентицы Новгородской области, одна из оперативно-следственных групп уже выехала в Новгородскую область, чтобы получить более достоверные данные о трагических событиях тех лет.

Из рассказов родственников погибших в деревне Кшентицы и их односельчан выяснилось, что однажды каратели, одетые в форму советских военных моряков, бойцов Советской Армии и пограничников, войдя в деревню, выдали себя за особый отряд военной разведки. Взрослые не обманулись, но один малыш сболтнул, что у Иольки есть винтовка — и пошли каратели гулять по деревне! Они арестовали более двадцати человек, даже несколько мальчишек, и в их числе двенадцатилетнего Иольку.

Добиваясь показаний, каратели жестоко избивали арестованных, и особенно Иольку. Ремнями содрали с его спины кожу до позвонков, но так ничего и не добились. Затем Иолька, его приятель — тоже мальчик— и десять взрослых были казнены по подозрению в связи с партизанами: одиннадцать человек расстреляны и один повешен.

Жители деревни с трудом вспоминали внешний вид карателей и смогли назвать только несколько имен. Мы понимали, что им трудно вспоминать события тех лет, но без этого нельзя было бы получить объективную картину происшедшего в Кшентицах и самое главное — узнать, кто истязал патриотов, а затем участвовал в их казни?

Вот эту главнейшую задачу и помогла нам разрешить Наталья Гавриловна.

Она находилась в доме, где разместились главари карателей и проводились допросы арестованных. Она хорошо запомнила тех, кто пытал патриотов, а затем убивал их. Ее рассказ состоял как бы из мгновенных, почти фотографической точности, зарисовок. И это несмотря на более чем двадцатилетнюю давность! Впоследствии мы могли убедиться в поразительной точности рассказа Натальи Гавриловны.

IV. ЭТО БЫЛО В ВАШКОВЕ

Вот уже который день Наталья Гавриловна рассказывает нам о событиях в Кшентицах. Вновь и вновь память возвращает ее к июльским дням 1942 года, будто в какую-то другую жизнь, — а мы просим ее только об одном: подробнее, как можно подробнее! Нам важно все, любая, даже самая малоприметная деталь, самая мелочь. Со всеми подробностями уже записана трагическая история обманутых провокаторами-карателями деревенских мальчишек и той казни. Вдруг Наталья Гавриловна, ненадолго задумавшись, говорит:

— Это еще не все. Тогда же каратели нагнали на болоте, захватили и расстреляли нескольких бойцов из Второй ударной армии.

Было такое, и нам об этом уже известно. Но вот кто их расстрелял? Наталья Гавриловна называет имена карателей. У нее действительно отличная память. Но вот она опять задумывается. В комнате, где мы сидим, тихо; нам кажется, малейший посторонний звук или ненароком оброненное слово могут вспугнуть эти воспоминания.

— Да, и это еще не все, — негромко говорит Наталья Гавриловна. — В этой деревне была расстреляна еще одна группа советских людей.

Мы переглядываемся. Ни о чем подобном нам не говорили жители деревни, не было ничего и в материалах государственной комиссии.

— Вы не ошибаетесь, Наталья Гавриловна?

— Нет. Я словно вижу, как их. казнили. Потом, уже после казни, я подошла к воронке от снаряда или бомбы, куда каратели свалили тела, и потеряла сознание.

— Пожалуйста, расскажите об этом. Только, как обычно, со всеми подробностями, — попросили мы.

…Как и когда каратели захватили эту группу советских патриотов, Наталья Гавриловна вспомнить не могла. Она помнила, что их было человек десять, все они носили военную форму и были сильно истощены.

Наталья Гавриловна утверждала, что их держали под охраной в подвале дома старосты, находившемся метрах в десяти от дома, где размещался штаб карателей.

Она рассказывала настолько зримо, что мы и сами словно бы увидели, как из подвала каратели вывели высокого мужчину с мужественным лицом, затем по двое и по одному остальных. Вот их ведут по дороге к штабу, затем сворачивают влево, переходят через дорогу и уводят на огород противоположного дома. Тишину разрывают выстрелы…

Когда стрельба прекратилась и каратели ушли с места казни, Наталья Гавриловна пошла туда и увидела трупы расстрелянных, которые были свалены, как ей показалось, в большую воронку. Вот тогда она и потеряла сознание…

Немного помолчав, Наталья Гавриловна продолжает:

— Среди тех, кто расстреливал, я точно помню карателя Строганова.

Мы замерли. Вот оно! То, что мы так долго искали, порой теряя надежду найти. И вот что заставляло Строганова метаться, бежать, скрывая свои следы.

— Наталья Гавриловна, а вы не ошибаетесь?

Вопрос был задан не просто из перестраховки. Едва Наталья Гавриловна сообщила об этой казни, один из нас тут же связался по телефону с оперативно-следственной группой, работавшей в деревне Кшентицы:

— Слушайте, товарищи, в сорок втором в деревне была еще одна казнь. Каратели расстреляли около десяти солдат Советской Армии.

— Ни о чем подобном нам не рассказывали, а мы опросили всех старожилов.

— Поищите хорошенько. У нас есть свидетель, который вряд ли может ошибиться.

Наталья Гавриловна приводила такие детали, такие свидетельства участия в казни «графа» Строганова, что нам стало даже как-то неловко за свои сомнения. И все-таки сомнения оставались. Не могут же старожилы деревни забыть о таком страшном событии!

Нас вызвали Кшентицы:

— Вроде бы путает свидетель. В сорок втором году ближайший дом слева от штаба находился не рядом, а в нескольких стах метров. К тому же он принадлежал не старосте и вообще не имел подвала с выходом на улицу.

— Ну, а бомбы в селе рвались? Воронки есть?

— Не рвались и больших воронок или ям не было и нет.

Значит, все-таки изменила Наталье Гавриловне память. Забыла место, где произошла эта казнь. А мы должны были знать все точно. Вновь отправившейся в дорогу оперативно-следственной группе предстояло теперь выяснить, где произошла эта трагедия.

В деревне Новый Борок Солецкого района Новгородской области чуть забрезжило удачей. Старики рассказали, что в июле 1942 года в их. деревню каратели, одетые в форму советских моряков и бойцов, привели 12 человек: военврача, двух командиров, двух ремесленников, четырех солдат, двух штатских и девушку восемнадцати — двадцати лет, которых в тот же день под вечер и ночью поодиночке расстреляли в разных концах деревни.

Кроме того, жители сообщили, что на следующий день или через день те же каратели ушли из деревни на болота и задержали там двенадцать партизан, которых увезли куда-то через деревню Добролюбове.

Кто они, эти партизаны? Наши собеседники знали о них немногое. Вспомнили, как группа партизан, очень усталых, изможденных, проходя через деревню Стехово, нарвала на одном огороде лук. Продавшийся оккупантам староста, узнав об этом, поспешил сообщить карателям, и каратели стали искать на болоте сараи, в которых могли укрыться партизаны. Эти данные наводили на мысль, что карателей вел кто-то из местных жителей, хорошо знавший болотные тропы. Этим человеком оказался старик, который рассказал, что вел карателей, не зная, на какое подлое дело они идут. Когда он довел карателей до сараев, партизан там не оказалось. Каратели оставили его у сараев, а сами ушли дальше.

Некоторое время спустя, как сообщил старик, они возвратились, ведя под конвоем двенадцать человек, одетых в форму бойцов Советской Армии, среди которых было несколько юношей, почти мальчиков. Бойцы были худы, измождены; один из них упал и не смог встать; другие еле двигались, и поэтому каратели отправили старика в ближайшую деревню Добролюбове, откуда он привел подводу.

Затем партизан доставили в Добролюбово, а оттуда увели по дороге в северо-восточном направлении.

Мы поблагодарили старика, сказав:

— Вы положили еще один кирпич в основание истины. Но, может быть, вспомните, кто был командиром у этих партизан?

— А как же! Каратели говорили — какой-то Носов. Это я точно помню.

Носов и вместе с ним группа партизан! Каким же образом они оказались в этих местах?

Чтобы не было никаких сомнений, вновь пришлось браться за изучение документов, относившихся к боевой деятельности отряда.

Первым документом, поступившим к нам, была фотография — отряд вместе скомандиром П. П. Носовым сфотографировался перед уходом в тыл врага. Бойцы, вооруженные автоматами и винтовками, одеты в форму Советской Армии. Среди них несколько молодых людей, теперь их имена известны. Это Кириллов Леонид, Иванов Алексей и Харин Василий, которые, оставив учебу, стали партизанами, чтобы вместе со взрослыми мстить врагу.

Другие документы, обнаруженные в архивах, рассказывали о боевых делах отряда. 25 мая 1942 года партизаны отряда в районе Нетыльского болота в третий раз перешли линию фронта. 13 мая они достигли участка железной дороги Батецкая — Оредеж и заложили мину в пятнадцать килограммов тола. На следующий день, 31 мая, на партизанской мине подорвался военный эшелон: паровоз, двадцать шесть товарных вагонов с солдатами, семь платформ с техникой и пять пассажирских вагонов рухнули под откос.

Фашисты попытались преследовать партизан, но им удалось скрыться. В ночь с 1 на 2 июня на дороге Велигощ — Вольная Горка они заминировали мост. Затем из засады, устроенной на шоссе, гранатами уничтожили две легковые автомашины, а третья подорвалась на мине.

Фашисты, преследуя отряд, пытались уничтожить его у озера Липово, но партизанам удалось оторваться от преследователей и выйти к поселку Клепацкий, где 4 июня они встретились с полевыми постами Второй ударной армии. 5 июня по пути к деревне Новая Кересть отряду стало известно, что проход в тыл советской армии перерезан противником.

Так отряд, вместе с частями Второй ударной армии, оказался в окружении. Кончились продукты. С пятого по двадцать второе июня бойцы отряда получали по сто граммов сухарей на человека.

Далее в докладной сообщалось: «…Люди сильно отощали, некоторые от голода стали пухнуть…»

5 июля 1942 года комиссар отряда Глухов докладывал командованию, что, когда положение стало отчаянным, партизаны вместе с командованием приняли решение разделиться на две группы. Одна должна была пойти на прорыв с боем, а другая остаться в лесу у деревни Новая Кересть и ждать возможного прорыва окружения частями Советской Армии. Такой план был принят из расчета, что кто-то должен дойти до своих. Оставшуюся группу возглавил Носов, а Глухов был назначен командиром группы прорыва.

22 июня тринадцать бойцов из двадцати прорвались через линию немецкой обороны. Но они не знали, не могли знать, что случилось с оставшимися бойцами. Выяснить это теперь предстояло нам, спустя почти четверть века.

В ходе поисков удалось узнать, что один из бойцов группы Носова живет в Новгородской области.

Понятно было нетерпение, с которым мы шли на встречу с ним.

И вот немолодой мужчина, сложив натруженные руки на коленях, неторопливо рассказывает, как оставшаяся под командованием Носова группа, теряя силы и надежды на выход к своим, приняла решение отойти от переднего края болотами, минуя Новгород, выйти к озеру Ильмень и там переправиться в тыл Советской Армии.

— Если месяцем раньше, — рассказывал собеседник, — отряд мог проходить за сутки по двадцать пять — тридцать, а то и более километров, то теперь, чтобы осилить немногим более шестидесяти километров и выйти на дорогу между деревнями Медведь — Вашково, партизанам потребовалась не одна неделя. Чтобы не обнаружить себя, группа обходила деревни, где можно было бы получить хоть какую-нибудь еду. Бойцы, исхудавшие, измученные голодом, еле двигались. Боеприпасов уже почти не осталось. Одежда (все бойцы были одеты в форму Советской Армии) была порвана, сапоги разбиты.

С особым вниманием мы слушали собеседника, когда он называл фамилии бойцов группы, которых вместе с ним было тринадцать, в том числе трое совсем юных. Им было лет по шестнадцать-семнадцать, сколько он помнит.

Затем наш рассказчик смущенно замолчал. Мы не торопили его. Но он сам понимал, что мы хотели узнать: как ему удалось выжить?

В один из дней, когда группа остановилась на ночевку недалеко от дороги Медведь — Вашково, он, измученный голодом и усталостью, забылся в глубоком сне и не услышал, как группа ушла. В темноте никто не заметил, что одного человека нет. Проснувшись, он бросился искать товарищей, но поди знай, в каком направлении ушла группа. Пришлось оставить поиски и направиться в сторону озера Ильмень. В пути он был схвачен и доставлен в лагерь военнопленных.

О дальнейшей судьбе группы Носова он ничего не знал.

Но как проследить дальше путь группы Носова?

398

Деревня Стехово находится на дороге Медведь — Вашково, а поэтому не было сомнений в том, что партизаны под командованием Носова могли пройти через эту деревню и укрыться в ближайших болотах. Измученным людям был нужен отдых.

Теперь в общих чертах мы знали судьбу партизан этой группы до их захвата карателями. А что с ними стало потом?

Оперативно-следственная группа отправилась из деревни Добролюбове, где местные жители в последний раз видели партизан, по дорогам в северо-восточном направлении. Поиск привел в деревню Вашково, что стоит на дороге, идущей в Новгород. Здесь жители рассказали, что в годы оккупации в их деревне размещалась немецкая комендатура, а летом 1942 года некоторое время стоял отряд карателей, которые носили форму бойцов Советской Армии и Военно-Морского Флота. Кто-то из карателей называл себя не то князем, не то графом.

Далее жители поведали о том, что в их деревне эти каратели расстреляли группу советских патриотов — более 10 человек. Командиром группы был высокий мужчина. Все бойцы группы были одеты в форму Советской Армии, и среди них находилось несколько юношей.

Захваченных в плен, изможденных, обессилевших, держали в подвале дома старосты, а затем расстреляли на огороде за домом, в котором размещалась комендатура оккупантов. Бойцов расстреливали поодиночке у большой ямы, которая стала их братской могилой.

На наши вопросы, что было в те годы в доме через дорогу, жители сообщили: кухня и столовая комендатуры. В этом же доме некоторое время вместе с карателями жила молодая женщина.

Теперь настало время вновь возвратиться к показаниям Натальи Гавриловны. Не оставалось сомнений в том, что она и была этой молодой женщиной-партизанкой, которую запомнили жители Вашкова, и что она видела расправу над партизанами группы Носова, но только не в деревне Кшентицы, а в деревне Вашково.

Это было ясно для нас, вооруженных топографическими картами и рассказами очевидцев. А что скажет Наталья Гавриловна?

399

Конечно, ей будет тяжко снова оказаться в этих местах, как бы сызнова пережить всю трагедию тех далеких лет. Но другого выхода у нас не было. Мы должны, обязаны были воссоздать всю картину гибели группы Носова с предельной точностью. Пусть Наталья Гавриловна сама определит место, где произошла эта трагедия. Ведь это необходимо не только для следствия. «Никто не забыт, и ничто не забыто» — стало для каждого советского человека высшим нравственным принципом. Что из того, что среди нас, чекистов, которые расследовали это дело, был всего лишь один участник Великой Отечественной войны?! Многих из нас, в ту пору детей, так или иначе опалила война — и нам была также дорога память о тех, кто отдал жизнь и за нас.

Уже год, как мы не виделись с Натальей Гавриловной, и вот она снова в Ленинграде. Она еще не знала, зачем мы пригласили ее, но сразу же, опережая нас, сказала:

— Если я уверена почти во всем, что рассказала вам, то все это время меня мучило одно: не ошиблась ли я, говоря, что тех бойцов расстреляли в Кшентицах?

— Это можно легко проверить, — сказали мы. — Давайте поедем в те места.

— Я сама хотела предложить вам это.

У нас отлегло от сердца. Все-таки мы серьезно опасались, что Наталья Гавриловна не выдержит напряжения этой поездки. Но если теперь она согласилась сама — значит выдержит…

— Меня доставили сначала в деревню Раглицы, а затем в Жестяную Горку, где находилось отделение «ГФП-520». Я хорошо запомнила эти места и, наверно, не ошибусь.

Когда наша машина въехала в Раглицы, она сказала:

— Вот по этой улице меня конвоировал каратель Ляпченко, после того как я была схвачена карателями при их нападении на наш партизанский отряд, Ляпченко был в морской форме. А в конце улицы должен быть большой камень. Я села на него, чтобы отдохнуть несколько минут…

Камень действительно был. Что ж, мы могли еще раз подивиться такой памяти.

Уже за деревней Наталья Гавриловна попросила повернуть в сторону Новгорода. Она все оглядывалась. Волнение все-таки не покидало ее — наоборот, росло.

— Где-то здесь, — сказала она, — каратели расстреляли группу партизан, состоявшую из студентов института имени Лесгафта. Ляпченко участвовал в казни и потом рассказывал, как красиво погибали ребята.

За окнами, по обе стороны шоссе, открывались спокойные леса. Березовые рощи были наполнены птичьими голосами. Трудно было представить себе, что в этих краях гибли люди. Гибли наши отцы и старшие братья за то, чтобы мирными были эти поля и леса, мирное небо над головой…

Проехали одну деревню, другую. Наталья Гавриловна попросила ехать медленнее. Нет, не здесь. И не здесь… В машине тишина, никто не говорит ни слова, нервы у всех напряжены. И вот Вашково, затем перекресток, от которого одна дорога идет вправо, к поселку Медведь.

— Пожалуйста, остановитесь.

Мы тоже не замечаем ничего: ни ровной, ясной красоты новгородской природы, не слышим птиц, — мы смотрим только на нее, на Наталью Гавриловну. Она поворачивается к нам:

— Я не знаю, как называется эта деревня, но тех бойцов расстреляли именно здесь!

…Она идет по улице и показывает на первый дом справа. Дом старосты. Здесь, в подвале, держали пленных. Отсюда их вывели на казнь. А она была вон в том доме… Мы подошли к нему и обернулись: отсюда, из окна, Наталья Гавриловна видела, как каратели вели группу партизан. Она подвела нас к другому окну. Из него был виден проход между домами: в правом размещалась комендатура. Здесь обреченных проводили на огород, к яме…

Все встало на свои места.

Мы можем лишь добавить, что когда Наталья Гавриловна с оперативно-следственной группой ходила по деревне Вашково, к ней подошла одна из местных жительниц, пригляделась и… узнала! Через столько-то лет!..

V. „ГРАФ" ПРИЗНАЕТСЯ ВО ВСЕМ

Цепочки доказательств слились в одно целое. Наша работа подходила к концу. Собранные улики больше не позволяли виновникам трагических событий уходить от ответа.

Бывшие каратели показали, что, преследуя в районе деревень Новый Борок и Добролюбове группу партизан, командиром которых был Носов, они дошли до болота. На карателях была форма бойцов Советской Армии; это помогло им обмануть часового, выйти на островок среди болота и быстро обезоружить обессилевших людей. Когда партизаны, обнаружив, что это каратели, попытались организовать сопротивление, было уже поздно…

Казнью руководили Шлехтицкий и Берг — Иванов. Но, называя других участников казни, все как один подтвердили показания Натальи Гавриловны о том, что «граф» Строганов лично расстрелял одного из партизан.

Теперь пришла пора встретиться с самим Строгановым. Надо было уже вместе до конца разобраться в его подлинной, а не выдуманной биографии.

К этому времени он, казалось, совсем успокоился. Что ж, он вправе был рассчитывать, что время работает на него, что человеческая память стареет и уже никто не помнит о нем и не ищет его.

Строганов оказался не очень разговорчивым человеком и никак не мог вспомнить, что он говорил о перипетиях своей судьбы в 1957 году. Когда мы спросили, был ли он в лагере военнопленных в деревне Выра, Строганов долго молчал, гадая, какое из зол меньшее. Наконец решился и с напряжением сказал: «Был».

Да, видно, только сейчас Строганов понял, что о его старой биографии нам кое-что известно, и лучше уж самому внести в нее «уточнения».

И неожиданно на вопрос: «Вы бывали в поселке Дружная Горка?» — ответил:

— Я хочу заявить, что служил в карательном отряде, которым командовал Берг — Иванов. Я назвался тогда «графом», зная, что в царской России были такие. Надеялся получить от оккупантов какие-нибудь блага, но, кроме почитания от других карателей, ничего не добился. Фашисты, конечно, знали, что никакой я не граф, но эту ложь поощряли, так как сами имели от этого какую-то выгоду…

Беседа со Строгановым продолжалась долго. Нервное напряжение не отпускало ни нас, ни его. Строганов устал и попросил разрешения отдохнуть. Мы расстались до утра следующего дня. Но утром, выйдя из гостиницы, он исчез. Несколько дней продолжался его поиск. Через неделю он был задержан в электропоезде на станции Чудово и доставлен в управление КГБ.

Во время первой беседы после задержания он прямо заявил, что после встречи с ленинградскими чекистами понял, что о нем знают если не все, то очень многое, вот и решил бежать при первом удобном случае. Такая возможность появилась на следующий день. Вначале он думал сразу же выехать из Ленинграда, но побоялся появиться на вокзале. Шесть дней он скрывался на лестницах и в подворотнях домов. А когда все-таки попытался выехать, его задержали.

Теперь, когда попытка уйти от ответственности окончилась неудачей, Строганов перестал ловчить, путать и врать. При создавшемся положении он увидел безнадежность придерживаться оправдательной версии.

Он рассказал, что в июле 1942 года лично расстрелял в деревне Селище Новгородского района задержанного советского гражданина. А в конце того же месяца в деревне Вашково, на огороде за домами, участвовал в расстреле группы советских партизан, командиром которой был Носов. При этом, как указал Строганов, он лично расстрелял высокого, крупного мужчину, который назвался сыном священника. Это был старшина отряда В. В. Пылаев, он действительно был сыном дьякона.

Строгановым были совершены и другие тяжкие преступления: он участвовал еще в одной казни советского патриота, избивал при допросах арестованных, вылавливал партизан и разведчиков, командовал отделением, а затем группой карателей.

Мы слушали его и думали: вот открылась еще одна страница уже далекой от нас Великой Отечественной войны. В поисках предателя удалось восстановить историю борьбы и гибели славных советских патриотов. Подвиг совершали миллионы, предательство — одиночки, и предатель Строганов уже не интересовал нас. Теперь его ждал суд.

Война явилась тяжелым испытанием для нашей страны и в то же время проверкой на гражданскую зрелость каждого советского человека в отдельности. Нашлись и такие, как Строганов и ему подобные, которые не выдержали испытания войной и ради своих шкурнических интересов предали Родину, изменили гражданскому и воинскому долгу, перешли на сторону врага и стали вести борьбу против своего же народа.

Только на таких подонков и рассчитывало гитлеровское военное командование, которое, встретив решительное сопротивление советского народа на оккупированной территории, стало создавать специальные карательные формирования для борьбы с патриотическим движением населения в тылу своих войск.

Однако ставка нацистов на подонков и разного рода отщепенцев потерпела полный крах.

Судьбу Родины решали миллионы советских патриотов, по велению совести, по зову сердца вставшие в ряды партизанских отрядов, чтобы вести беспощадную борьбу с немецко-фашистскими захватчиками.

В боях с врагами погибло немало советских патриотов, не пожалевших жизни во имя победы. Память о павших священна. И поэтому в солнечный мартовский день 1970 года на заводе «Пролетарий», откуда партизаны отряда Носова уходили в бой, состоялась торжественно-траурная церемония. Прозвучал воинский салют, и под звуки траурного марша останки погибших были опущены в братскую могилу.

Вот их имена: Павел Петрович Носов, Василий Васильевич Пылаев, Петр Владимирович Груздев, Александр Николаевич Петров, Алексей Павлович Иванов, Василий Александрович Харин, Иван Павлович Николаев, Николай Петрович Зеликов, Василий Александрович Антонов, Николай Маркелович Кипятков, Сергей Сергеевич Чесноков, Леонид Петрович Кириллов.

Сегодня партизанский командир и его товарищи уже не без вести пропавшие. Они поднялись из небытия, и память о них сохранится в народе вечно, а имена предателей уйдут в небытие…

Аскольд Шейкин

ПЕРСОНА НОН ГРАТА

1

Эти два пассажира вышли из вагона поезда не первыми, но и не последними. Одетые без каких-либо претензий: костюм, белая рубашка, галстук, мягкая шляпа, плащ (на одном светло-коричневый, на другом — синий), и с самым простым багажом (у одного — большой портфель светлой кожи, у другого — дорожная сумка), они не привлекли ничьего внимания.

Первым ступил на перрон мужчина с портфелем. Он слегка улыбался, как бы спрашивая: «Это встречают нас? — и заранее благодарил: — О, спасибо! Спасибо!»

Впрочем, не более трех-четырех секунд смотрел он на встречавших. С прежней приветливой улыбкой перевел глаза влево, в хвост поезда, а затем повернулся к своему спутнику и слегка развел руки. «Увы, нас не встречают», — говорил этот жест. Спутник его, соглашаясь, кивнул.

Выйдя из вокзала, они застыли как зачарованные. Слева и справа высились здания, а прямо — за круглым сквером — многоцветной рекой начинался Невский проспект. Фонари и неоновые вывески, как в зеркалах, отражались на мокром асфальте мостовой. Вздымая фонтанчики брызг, с легким шорохом проносились автомашины. Осенний Ленинград встречал гостей теплым, мелким дождем.

Минуту или две приезжие любовались площадью и лишь потом уверенно направились влево, на Лиговский проспект, к стоянке такси.

…В ресторане было людно. Однако им удалось отыскать незанятый столик. Он стоял очень удобно — в углу, у окна, так что виден был весь зал.

За ближайшим столиком слева расположилась веселая, видимо, студенческая, компания: две девушки — черноглазые и смуглые от южного загара и два парня. За столиком справа были только пожилые мужчины.

Подошел официант.

Они позволили себе слегка выпить — очень умеренно: на двоих сто пятьдесят граммов водки, поужинали. Между собой они почти не разговаривали и, казалось, просто наслаждались покоем, поглядывая в зал. Парни и девушки за столиком слева были хорошо одеты, красивы, веселы. Разговаривали негромко. И так же негромко смеялись.

Выйдя на несколько минут и возвращаясь на свое место, один из приезжих вдруг встретился глазами с девушкой, сидевшей ближе к нему. За столиком, кроме нее, никого не было, и взгляд ее откровенно приглашал начать знакомство. Он невольно улыбнулся в ответ. Но тотчас же потер лоб, словно у него вдруг заболела голова, и прошел к своему столику. Вскоре они покинули ресторан. Утром они вышли из гостиницы около девяти часов. Начинался воскресный день, и на улицах было еще пустынно. Дворники сметали в люки последние лужи, оставшиеся после ночного дождя. Косые тени домов угловатыми крыльями пересекали мостовые.

С видимым удовольствием вдыхая утренний воздух, приезжие шли неторопливо, доверчиво улыбаясь каждому встречному, останавливаясь у витрин, оборачиваясь, чтобы проводить долгим взглядом красивых женщин.

Такси они взяли лишь отойдя четыре или пять кварталов от гостиницы и не на стоянке, а возле какого-то дома. Машина только что подвезла старика с двумя мальчиками, видимо, деда с внучатами. Приезжие задержали эту машину.

— На Васильевский остров, пожалуйста, — сказал шоферу мужчина в светлом плаще. — К набережной Макарова.

— Хоть на край света, — ответил шофер.

Из такси они вышли возле Тучкова моста. Постояли, пока машина не скрылась из виду, и деловитой походкой направились к дебаркадеру Морского вокзала. Они очень спешили.

На дебаркадере они купили два билета до пристани Петродворец. И почти тотчас причалил теплоход.

На Неве было ветрено. Здесь, над холодной серой водой, солнце нисколько не грело.

Экскурсанты заторопились внутрь теплохода, занимая места у окон.

Приезжие остались на палубе. Засунув руки в карманы плащей, они стояли у левого борта. Кварталы жилых домов кончились. Берега Невы теперь занимали корпуса судостроительных заводов. Портальные краны. Громады достраивающихся на стапелях и на плаву кораблей. Склады. Лесные баржи. Какие-то огромные баки и металлические конструкции, заслоненные от посторонних взглядов заборами. Ленинград классических архитектурных ансамблей остался позади.

С каждой минутой все сильней чувствовалась близость открытого моря. Ветер становился холоднее, резче. Он срывал брызги с гребешков волн и швырял в теплоход. С визгом убежали в салон стайки мальчишек.

Что-то говорил экскурсовод. Голос его, усиленный репродуктором, на ветру то слабел, то оглушающе гремел над пустой палубой.

Приезжие стояли у борта, задумчивые и даже как будто отрешенные от всего. Так ведут себя люди, решающие в уме трудную математическую задачу.

Лишь однажды оба пришли в движение. Не отрывая глаз от проходящего встречным курсом судна и не меняя своих поз, они достали по сигарете и защелкали зажигалками, прикуривая. Облачка табачного дыма подхватил и развеял ветер. Но, видимо, сигареты были сырые. Приезжие раза по три щелкали зажигалками, снова и снова поднося их к сигаретам,

В Петродворце они сошли на пристань и десяток минут стояли у перил, глядя то на море, то в сторону дворцов и фонтанов.

Теплоход, который привез их, уплыл. К пристани причалил другой теплоход.

И тогда они вдруг повели себя, как чудаковатый тот путешественник, который будто бы приплыл некогда из Англии изучать архитектуру Петербурга. Корабельный бот высадил его в центре города, на причал возле Летнего сада. Англичанин поднялся на набережную, постоял у ограды этого сада (гранит колонн, шеренга стройных чугунных копий, строгая красота золотой орнаментовки), затем вернулся на бот, который еще не отошел от причала, и поплыл назад. Капитану он объяснил, что ничего более прекрасного, чем эта ограда, уже не увидит, потому что ничего прекрасней нет и не может быть, поэтому и возвращается в Англию.

Почти так же поступили и приезжие. Оки вдруг купили два обратных билета, взошли на теплоход и опять всю дорогу простояли на открытой палубе, засунув руки в карманы плащей.

Вечером они уехали из Ленинграда.

2

Но позвольте! Зачем все это рассказано?

Затем лишь, что люди эти были дипломаты — сотрудники двух иностранных посольств, аккредитованных в Москве.

На самом деле все было так.

Когда человек с портфелем ступил на перрон и огляделся, он не надеялся отыскать у вагона знакомое лицо: он знал, что встречать их некому, да и был это не первый его визит в Ленинград. Было бы наивностью думать, что советская контрразведка не осведомлена об их поездке. Потому-то и была на его лице не просто приветливая, а слегка как бы скованная, настороженно вежливая улыбка. И потому-то оглядывал он толпу несколько медленнее и поворачивал голову несколько равномернее, чем это обычно делают, отыскивая в толпе знакомое лицо.

И потому-то посмотрел он только влево, в хвост поезда. Он знал: головную часть перрона осматривает его спутник, помощник военно-морского атташе другого посольства, в паре с которым они работали.

И в такси по дороге в гостиницу он оглядывался вовсе не для того, чтобы полюбоваться вечерним Невским проспектом.

Лишь в номере гостиницы он почувствовал себя спокойно: наконец-то можно отпустить все пружины! Хотя — ну что за проклятье! — идя в ресторан, нужно обязательно захватить с собой все эти блокноты, схемы.

И когда ужинали в ресторане, он тоже вел наблюдение— за той частью зала, которая была перед глазами. Боковым зрением он, правда, видел и одну из девушек за соседним столиком. Его даже невольно тянуло еще и еще смотреть на нее — настолько была она красива.

И только когда заканчивали ужин и, неторопливо перебрав все события дня, пришли к выводу, что ни в поезде, ни на вокзале, ни в гостинице, ни здесь, в ресторане, не было и нет ничего подозрительного, тогда только он почувствовал себя настолько хорошо и уверенно, что впервые за весь день рассмеялся и словно тысячепудовая ноша свалилась с его плеч.

Потом… Потом он на несколько минут вышел из-за столика, а возвращаясь, встретился глазами с тон самой девушкой, которая привлекла его внимание. Она была одна и улыбалась, выражая ему свое расположение. Невольно он улыбнулся в ответ. И тут его как обухом ударило: стоп! Это неспроста! Ты теряешь контроль.

И потому-то они сразу ушли.

Не было никакой головной боли и никаких срочных дел. Был страх, и была вдруг вспыхнувшая с особой силой неприязнь к этому ресторану, музыке, Ленинграду, ко всему советскому, — острая неприязнь, срывавшая с тормозов.

А это самое опасное — сорваться с тормоза. Перестать контролировать каждый свой шаг и каждое слово. И не только каждый свой шаг и каждое слово, но и каждый шаг и каждое слово любого из людей вокруг себя.

Вот тот старик за столиком в углу… Не слишком ли часто он смотрит на них? Что ему, некуда больше смотреть? Смотрел бы на девушек!

Черт же возьми, как это трудно! Дипломат — что звезда кино: он всегда невольно привлекает внимание. А девиз разведки совсем другой: не привлекать внимания! Растаять в массе похожих на тебя, потеряться!

Ну, а если ты одновременно и дипломат, и, говоря грубо, шпион? Ты находишься тогда все время как бы в освещенном прожектором круге!

Утром они вышли из гостиницы. Настроения прогуливаться не было: легли поздно, спали плохо. На стоянке в двух шагах от гостиницы имелось несколько свободных такси. Но брать здесь машину не следовало.

Побрели по улице. Просто так, куда глаза глядят.

Шли долго, не замечая ни архитектуры домов, ни лиц и одежды встречных людей. Было не до того.

Наконец убедились: все благополучно. Тогда взяли такси.

— На Васильевский остров, пожалуйста, — сказал шоферу один из приезжих.

Хотелось еще прибавить: «Черт возьми, какой трудный день!» — не по-английски, конечно, по-русски, но спутник его, морщась, потер лоб. По уговору это значило: «Таксер подозрителен, не надо ничего говорить».

Он взглянул на шофера: молодой парень с простодушным лицом. Невероятно, чтобы такой мог оказаться опасен. Но спорить не стал. И даже вспомнил про себя подходящую русскую пословицу: береженого бог бережет.

Но уж зато к Морскому вокзалу они подошли спокойно и шагали быстро, так, чтобы успеть на ближайший теплоход и зря не болтаться на пристани.

Ну и на палубе они стояли вовсе не для удовольствия, — уж какое там удовольствие на таком ветру! Один из них поглядывал по сторонам, а другой в это время, засунув руки в карманы плаща, а на самом деле— в карманы брюк, потому что карманы плаща были прорезаны, крошечными карандашиками делал заметки на листочках небольших специальных блокнотов: писал он на листочках только цифры и буквы.

И когда они закуривали, то на самом деле аппаратики, вмонтированные в зажигалки, фотографировали катер пограничной охраны…

Но вот и Петродворец.

Сошли с теплохода. Постояли у пристани. Было важно установить: все ли приехавшие на теплоходе уйдут осматривать дворцы.

Ушли все. Это было чудесно.

Теплоход отчалил.

Они все стояли у пристани.

Говорят, здесь прекрасные дворцы и лучшие в мире фонтаны. Гений зодчих и скульпторов создал неповторимое. Восстанавливая дворцы после войны, одно из зданий ошибочно (чертежи погибли) сделали на несколько сантиметров выше. И это привело к тому, что гармония была нарушена. Пришлось все переделывать, опускать гигантскую крышу!

Но к чему им осматривать дворцы и фонтаны? Разве это входит в их обязанности?

Еще до поездки в Ленинград они заучили специальную карту-схему невского берега. На ней все заводы, цеха, строящиеся суда были обозначены особыми номерами. И тогда же они заучили числа, буквы и условные знаки, с помощью которых можно было наиболее кратко ответить на тот или иной вопрос, интересовавший специалистов военно-морской разведки.

И теперь, стоя на пристани Петродворца, они морщились не от ветра и не от бликов сентябрьского солнца, а потому, что в памяти их, забитой цифрами и буквами кода, просто не было места ни для чего другого. Ну и еще морщились оттого, что им было все же неспокойно, так как в карманах лежали блокноты, исписанные втемную корявыми цифрами: 18–34, 21–14, 23–51, 41–37…

18, 21, 23, 41 — это номера позиций на карте-схеме.

34, 14, 51, 37 — ответы: характеристики объектов.

411

34 — новый корпус ангарного типа с ворогами во всю высоту громадной торцовой стены. Видимо, в этом эллинге ведется строительство судов, которое необходимо укрыть от посторонних глаз, и значит за ним в будущем надо особо внимательно наблюдать, стараясь оказаться возле него по пути в Петродворец, но в такой момент, когда ворота будут открыты.

14— строящийся корабль на стапеле, заслоненный щитами. По той части обводов, которые удалось разглядеть, — совершенно новой конструкции.

51 —закрытая металлическим коробом конструкция на палубе ремонтирующегося на плаву катера. Странно — как может судно такого малого водоизмещения нести столь мощную конструкцию?

37 — участок берега, занятый дровяным складом. С него можно хорошо рассматривать и даже фотографировать территорию одного из заводов.

Цифры скупы. Глаз видит гораздо больше. Строящееся новое судно, мелькнувшее за щитами, такое необычное, что его невозможно описать с помощью заранее заготовленных цифр-ответов, он определил как судно новейшей конструкции. Но верно ли это? Да и «новейшее» — это уже собирательный термин. А для специалистов самое ценное — подробности. То, что Советский Союз строит корабли новых конструкций, известно и без того! Но разве можно сделать детальную запись? Даже крошечный блокнот, содержащий одни только цифры, и то уличающий документ! Дипломаты ведь не имеют права заниматься разведывательной деятельностью!

И особенно страшно, если станешь в этих условиях объектом внимания толпы — этих бдительных советских людей…

Обыскивать дипломата нельзя. Но разве толпу остановишь? От нее не заслонишься синим картонным квадратиком дипломатической карточки — стихия! Что там ей объяснишь!

И насколько легче работать в странах, где властвует капитал, где человек постоянно ощущает равнодушие со стороны окружающих. Там просто не принято вмешиваться в поведение богатых людей. Мало ли, какие причуды могут быть у господ? Хочет — пишет в открытую, хочет — засунув блокнот в карман брюк.

А в этом Советском Союзе привяжется землекоп или грузчик: «Покажи! Дай! Что ты там делал? Давай сюда фотоаппарат!» И от него не избавишься, не откупишься деньгами!

Милиция (советская милиция!) является тогда как спасение. Но и милиция может не все: толпа напирает, шум, крики, требования: «Пусть выложит! Пусть покажет, что там писал! Мы видели…»

И требуют не только мужчины, но и старухи, дети…

Ужасно!

Скорее, скорее из этого Петродворца! Дело сделано. Изменения позиций 11, 18, 21, 24 зафиксированы. Наблюдения, сделанные в прошлый приезд другим дипломатом-разведчиком на позициях 49, 63, 78, подтверждены. Найдено удобное место для фотографирования (37). Если туда проникнуть, можно укрыться за штабелем дров и поработать. Сфотографирован катер пограничной охраны. Эксперты будут довольны!

Теперь нужно снова промчаться на теплоходе вдоль невского берега (может, и еще что-либо удастся заметить) — и назад, в Москву; писать рапорт об удачной поездке.

Итак, скорее, скорее назад — в Ленинград, в гостиницу, а потом и в Москву, под защиту посольских стен.

3

Несколько фактов из хроники.

Помощник военно-морского атташе Соединенных Штатов Америки Рэймонд Смит прибыл в нашу страну на теплоходе «Балтика». Это случилось 2 июля 1962 года.

Теплоход шел из Лондона в Ленинград. Смит ехал всерьез и надолго. С ним вместе плыли жена и трое детей — два мальчика и девочка. Старшему мальчику шел тринадцатый год, и дети были как дети: бегали по палубе, с завистью поглядывали на матросов и капитана. У жены Рэймонда Смита всю дорогу хватало забот.

Были заботы и у Смита.

Худощавый, лет сорока, с большим лбом, он чертами лица и манерами походил на научного работника.

Держался спокойно и ровно. Так ровно, что лишь очень опытный психолог мог бы разгадать за этим постоянную настороженность.

До того как попасть в СССР, он несколько лет прослужил в аппарате Пентагона, а затем в Японии и Франции, удачно совмещая дипломатическую деятельность с разведкой. Он знал, что работать в СССР трудно, и заранее разработал ту линию поведения, которой следовало придерживаться. В Советской стране он будет вести себя как дипломат-исследователь, собирающий материал для диссертации о военно-морском флоте. В советской контрразведке — умные люди. Их не обманешь, играя рубаху-парня.

Человек, который открыто интересуется определенным кругом вопросов, в конечном счете привлекает к себе меньше внимания: с начала и до конца он логичен в своих поступках.

Но, кроме того, Смит считал себя уже достаточно крупным разведчиком-дипломатом, чтобы иметь свой собственный метод работы. Главным в нем было — применение специального фотографирования и звукозаписи. Обычно дипломаты-разведчики стараются не прибегать к этим способам. Провалишься — слишком уж бесспорными будут улики. А кому хочется быть в два счета высланным из страны, куда ты прибыл как дипломат?

Но Смит ехал делать карьеру иного рода — карьеру разведчика. И ему надо было просто достичь именно разведывательных результатов. И кроме того, он считал всех своих предшественников и коллег просто не слишком искусными и даже недостаточно смелыми людьми.

Плывя на «Балтике», он фотографировал все советские суда, которые встречались на пути, и особенно корабли, стоящие на Кронштадтском рейде.

Из Ленинграда семья Смита выехала в Москву. И это был его первый опрометчивый шаг: на судне, то есть еще за пределами СССР, он, Смит, проявлял большую активность, а попав в Ленинград, вдруг повел себя как человек, которому этот город не интересен. А ведь было бы естественным: проездом дипломат знакомится с прославленным центром культуры.

Впрочем, уже 4 июля он снова оказался в Ленинграде. Он приехал из Москвы, и с ним был коллега — помощник военно-морского атташе одной из капиталистических стран. И этот коллега провел Смита по тем улицам и набережным Ленинграда, откуда можно было наблюдать портовые сооружения и цехи судостроительных заводов. Один разведчик передавал «хозяйство» другому.

Тогда же они совершили прогулку по Неве. Сквозь прорезанные карманы плаща, засунув руки в карманы брюк, Смит записывал номера и названия судов, находившихся на стапелях, стоявших у причальных и достроечных стенок.

В этот приезд он не применял сложной техники. Плоский фотоаппарат типа «Роли» да крошечные блокнотики и карандаши длиной в полпальца, чтобы писать ими в кармане, составляли все его снаряжение.

Это были старые методы. Смит еще только осваивался.

29 июля Смит снова появился в Ленинграде. Он прибыл на финском пароходе из Хельсинки и находился во всеоружии. На подходах к Ленинграду в специальный бинокль он рассматривал маяки, навигационные знаки, радиолокационные станции, стоящие на рейде и у причалов суда. Много фотографировал. То ли безнаказанность первых шагов настроила его на такой самоуверенный лад, то ли палуба финского судна казалась ему надежной крепостью — трудно сказать.

В Ленинграде он переночевал в гостинице. А наутро, 30 июля, на одной из улиц он как бы случайно встретил американских туристов. На собственной автомашине они только что приехали из Москвы.

До самого вечера Смит разъезжал с ними по городу, то и дело оказываясь в таких местах, где не было архитектурных памятников, но куда выходили фасады заводских корпусов и научно-исследовательских институтов.

Это был точно рассчитанный ход: вдруг оказаться в Ленинграде с собственным транспортом, в компании, осмотреть все объекты. Каждый заметит немногое. Но в целом картина будет достаточно полной.

15 августа Смит вновь был в Ленинграде, — теперь уже проездом в Финляндию. Из Ленинграда он, конечно, должен был плыть морем.

Перед тем как взойти на борт судна, он прогуливался по набережной в районе порта и судостроительных заводов. Как и всегда, был не один. Сопровождал его сотрудник посольства одной из стран. Важно другое: почти все это время Смит что-то негромко говорил своему спутнику. Когда же судно отчалило, Смит, стоя на палубе, усиленно выискивал на берегах залива антенны радиостанций, чаши локаторов и был молчалив, задумчив, до скованности осторожен.

3 сентября на теплоходе «Эстония» он прибыл в Ленинград из Хельсинки и остался ночевать.

Утром вместе с двумя дипломатами он вышел из гостиницы. Он был в черном плаще, застегнутом на все пуговицы и несколько оттопыренном на груди. Всей компанией они проехали в такси к Горному институту.

Отпустили машину. Постояли у гранитного пара-. пета набережной. Неподалеку располагалась территория интересующего их завода.

Дипломаты стали тесной группкой, так что Смит был закрыт с боков. Смит расстегнул плащ — на груди был фотоаппарат с телескопическим объективом, сделал несколько снимков.

Затем Смит решительно направился в Горный институт. Шли занятия. В вестибюле института было пустынно. Лишь у киоска «Союзпечати» толпились студенты.

Смит подошел к киоску и купил несколько почтовых марок. Студенты не обратили на него никакого внимания. Тогда, как бы рассматривая марки, Смит отошел к окну, выходящему на Неву. Огляделся. Вокруг не было ни души.

Смит повернулся к окну и минут десять стоял, глядя в него pi негромко разговаривая сам с собой. И когда потом они все трое опять расхаживали по набережным, Смит продолжал говорить.

Дул порывистый ветер. Смит произносил слова так негромко, что их временами неизбежно должно было относить в сторону, заглушать, но спутники ни разу его не переспросили. Да в этом и не было необходимости: Смит говорил не для них.

На груди у него, под пиджаком, в карманах специального жилета, находился портативный минифон. На лямках жилета, у ключиц, были упрятаны микрофоны. Поглядывая на противоположный берег Невы, Смит подробно фиксировал все, что видит, — важное и не важное, сосредоточившись на том лишь, чтобы ничего не пропустить.

Это был разведчик.

За все свои визиты в Ленинград (их было шесть) он ни разу не посетил ни одного музея, ни одного театра — не до того было. Очень редко заходил он в рестораны (начиненный аппаратурой, он боялся посещать их: там обязательно надо снимать верхнюю одежду).

Смит, после всего, что в конечном счете с ним произошло, «вышел из игры». Его карьера дипломата-разведчика неожиданно для него оборвалась.

4

Утром 1 октября 1962 года Смит приехал в Ленинград в последний раз.

Сразу с вокзала вместе с сопровождавшим его в этой поездке другим дипломатом направился в гостиницу, оставил в номере чемодан, а затем совершил обычное свое турне на теплоходе: Морской вокзал — Петродворец и обратно.

Он был полностью экипирован: бинокль, фотоаппарат, минифон, планы портов и причалов, несколько блокнотов. Все это лежало в карманах матерчатого жилета, надетого под пиджаком. Там же хранились листы плотной бумаги, испещренные цифрами и буквами зашифрованного разведывательного задания. Смит считал, что уже освоился в Советском Союзе.

Несколько раз в этот день он включал минифон и «наговаривал» на его ленту — то номера и описания палубных надстроек военных кораблей, то сведения о возвышающихся над водой частях подводных лодок.

Действовал очень осторожно и рассчитанно, с той спокойной уверенностью, которая всего больше способна отвести подозрения случайного наблюдателя.

Вернувшись в гостиницу, в ресторан не пошел — мешала аппаратура. Да и нервное напряжение сказалось.

Видимо, начав разогревать на спиртовке консервы, отвлекся, задумавшись, таблетка сухого спирта выпала на паркет. Паркет загорелся. Было объяснение с дежурной по этажу. Пытался замять этот случай, уговаривал никуда не сообщать. Не удалось. Составили акт.

На следующий день, с утра, вдвоем они поехали к судостроительному заводу. Некоторое время побродили у территории, постояли у проходной.

Но это было лишь маскировкой. Вскоре они отправились дальше. Ехали сначала в такси. Потом пересели на городской автобус. Целью было: выйти в давно намеченное место — на прибрежный пустырь, там, где Нева уже расширялась, вливаясь в Финский залив, и где напротив, за водной гладью, находился интересующий их завод. Территория его была, конечно, заграждена щитами, и обычный беглый осмотр ничего не давал. Но удачное фотографирование и детальное описание могло бы помочь решить одну из загадок советского метода строительства кораблей. К этому пустырю и нужно было выйти в конце длинного и запутанного пути.

Вышли они к нему во второй половине дня. Ветер гнал седые волны. Октябрьское хмурое небо низко нависло над горизонтом.

На пустыре было безлюдно. Лишь в дальнем конце его, у изгиба берега, виднелось легкое одноэтажное строение с большими окнами. В этом строении, видимо, помещалась спасательная станция. Едва ли находящиеся там люди следили за сушей. Да и было до них далеко.

Смит не терял времени — операцию нельзя было затягивать. У самой воды, очень близко от того места, где они вышли на пустырь, высился штабель бревен. Быстро зайдя за эти бревна и еще на ходу включив минифон, Смит достал из кармана плаща бинокль, навел его на противоположный берег и стал быстро говорить, описывая все, что там видит, и лихорадочно выискивая то главное, что требовалось сфотографировать.

Он действовал быстро. Левой рукой держа у глаз бинокль и продолжая диктовать, правой он расстегнул плащ и пиджак и вынул из карманчика на поясе брюк фотоаппарат. Поднес его к правому глазу, перехватил бинокль, чтобы освободить пальцы левой руки, глянул в видоискатель — в него попало именно то, что и следовало, и сделал несколько снимков. Все это заняло не более двух-трех минут. Пора было уходить.

Сунув бинокль в карман плаща, а фотоаппарат в карманчик на поясе брюк, он резко повернулся и зашагал прочь от берега, и в тот же момент увидел рядом с собой каких-то людей — сразу нескольких, — в пиджаках, плащах, пальто, свитерах. И не только мужчин, но и женщин!

Один из мужчин, по одежде он был похож на заводского рабочего, преградил дорогу. «Плащ, — мелькнуло в голове Смита. — Расстегнут плащ и пиджак! Может быть обнаружен минифон!»

— Что вы тут делаете? — спросил рабочий.

— Мы? Ничего, — ответил Смит.

— А это? — спросил рабочий и рванул провода, которые вели от микрофонов.

Черный ящичек минифона вылетел из своего гнезда под рубашкой и повис на проводах. Невольно вскрикнув, Смит схватил его и прижал к животу. И почувствовал, как сильно дрожат руки.

— Это что у вас? — повторил рабочий. — И что вы здесь фотографируете?

Смит оглянулся: вокруг него целая толпа. Откуда взялись эти люди? Только что был голый пустырь!

— У меня ничего нет! — с отчаянием выкрикнул Смит.

И в ответ шквал негодующих голосов обрушился на него:

— А в руках-то что у него?

— Шпион это! Я сразу узнала…

— Иду, он за дровами стоит, фотоаппарат наставляет…

— Завод это я знаю какой, я там работаю…

— А ну, давай, давай показывай, что там у тебя в руках…

— Шпион! Шпиона поймали!..

5

«Акт

Ленинград, 2октября 1962 года.

Мы, сотрудники милиции, капитан Гольцев и старший лейтенант Сидоров составили настоящий акт о нижеследующем. Во время нахождения на дежурстве в районе спасательной станции № 7 к нам обратились граждане, заявив, что около судостроительного завода ими обнаружены какие-то подозрительные лица. Прибыв к месту происшествия, нами было установлено следующее: советскими гражданами Никитиным Виктором Алексеевичем, Николаевым Михаилом Александровичем, Викторовым Александром Ивановичем в присутствии начальника спасательной станции Вальтера Анатолия Ивановича и водолаза Кравченко Леонида Михайловича были задержаны, как подозрительные по своему поведению, два гражданина…

По заявлению граждан Никитина В. А., Николаева М. А., Викторова А. И. выяснено, что лица, оказавшиеся иностранцами, проходя около завода, вели себя подозрительно. Иностранец, являющийся помощником военно-морского атташе США Р.-Д. Смитом, отворачивал лацкан пиджака и что-то говорил, одновременно он держал правую руку в кармане брюк. Видя такое поведение, Никитин В. А., Николаев М. А. и Викторов А. И. задержали гражданина и под рубашкой в чехле обнаружили черный предмет, который, по заявлению Смита Р.-Д., является портативным магнитофоном. В маленьком кармане брюк был обнаружен фотоаппарат «Минокс». Наряду с этим, у помощника военно-морского атташе США Р.-Д. Смита под рубашкой был обнаружен пояс из белого материала, в котором находились семь различных планов, записи на иностранном языке, карты. В кармане пальто находился портативный бинокль японского производства и наушники для магнитофона…»

5 октября Министерством иностранных дел СССР было сделано устное заявление представителю посольства США в Москве. Рэймонд Смит признавался в нем персоной нон грата — дипломатом, которому предлагалось немедленно покинуть пределы страны за деятельность, несовместимую с его статусом аккредитованного дипломатического работника.

Проходят годы. По-прежнему велико уважение, с которым относятся в нашей стране к сотрудникам зарубежных представительств всех рангов. Иностранный дипломат — это почетный гость. Его личность неприкосновенна, а интерес к достижениям Советского государства, к нашей природе и памятникам культуры понятен, лишь вызывает еще большее уважение. Гостеприимный хозяин всегда рад, если гость по-доброму любознателен. Однако подобное тому, что некогда произошло с Рэймондом Смитом, повторяется снова и снова.

10 февраля 1972 года на одной из заводских окраин Ленинграда появились два человека. Они вылезли из машины, деловито подошли к высокой песчаной насыпи, припорошенной снегом, и полезли вверх по ее склону.

С насыпи открывался вид на территорию судостроительного завода. Ее-то эти люди и пытались фотографировать, рассматривать в сильный бинокль. Заметив приближавшуюся автомашину, они поспешно покинули насыпь. Приятной гостеприимному хозяину любознательностью это не назовешь. Шпионаж! И то, что им занимались дипломаты, помощники военно-морского атташе при посольстве США в Москве Мэнторп и Тиди, ни в чем не изменяло сущности происходящего — шпионаж!

На следующий день, в нашем же городе, у проходной другого судостроительного завода и как раз в момент окончания рабочей смены, появились эти же люди. Всемерно стараясь не привлекать к себе внимания, они подсчитывали, сколько человек входит и сколько выходит с завода.

— Вы тут кого-нибудь ждете? — спросил, подойдя к ним, один из народных дружинников.

— Я жду жену, — ответил Мэнторп.

— А вы? — обратился дружинник к Тиди. — Вы тоже ждете жену?

Тот растерялся:

— Я… Я… — и вдруг сказал: — Мы американские дипломаты и просто стоим здесь на улице.

— Ну, знаете, — ответил дружинник, — это наш завод. Мы вас просим отсюда уйти.

Народных дружинников было несколько, Мэнторп не стал спорить.

— Хорошо, хорошо, — сказал он, — мы уйдем… Они обманули — лишь отступили на несколько десятков шагов и продолжали вести свой подсчет.

На улице показался патруль вневедомственной охраны. При виде его Мэнторп и Тиди быстро ушли. Они прекрасно осознавали, что занимаются деятельностью, никак не совместимой с их положением в нашей стране.

И все же 13 марта того же года Мэнторп вновь приехал в Ленинград, и опять не один. С ним был Кайм — также помощник военно-морского атташе США.

В тот же день, к моменту окончания рабочей смены, они опять оказались у проходной судостроительного, знакомого Мэнторпу, завода. К ним подошел сотрудник милиции и попросил предъявить документы. Теперь Мэнторп и не пытался обманывать, утверждая, что поджидает жену. Они предъявили свои дипломатические карточки и сразу ушли. Однако на следующий день вновь появились в районе расположения промышленного объекта и вели наблюдение за заводской территорией.

В тот же день они проехали трамваем на другой конец города и долго шли, пока не оказались у забора воинской части.

Все дальнейшее похоже на очень плохой детектив. Если бы не акты, составленные тут же, на месте, нельзя было бы в это поверить.

Дипломаты крались вдоль забора, заглядывая в щели. Так они подошли к воротам и вместе с группой служащих воинской части незамеченными прошли на ее территорию. Осмотревшись, они подошли к автобусу, маршруты которого не выходили за пределы расположения части.

Мэнторп и Кайм вошли в него и сели на свободные места.

Насколько можно судить, они рассчитывали на то, что на территории такой воинской части появление двух человек в уличных куртках полувоенного покроя не привлечет ничьего внимания, тем более что они уверенно вошли и сели в служебный автобус. Их, конечно, заметили, попросили выйти из автобуса и пригласили в служебное помещение для проверки документов. В это время Мэнторп и Кайм, засунув руки в карманы, что-то нервно там делали, причем Кайм к тому же еще настойчиво просил проводить его в туалет. Вдруг, как пружина, из-под полы уличной куртки Мэнторпа вылетела фотографическая кассета с частично распущенной пленкой! Теперь им пришлось выложить на стол и свои фотоаппараты. Один из них был уже со снятой задней крышкой. Засветить пленку! Вот к чему любым способом стремились теперь эти люди.

Вдруг на полу, у ног, неизвестно откуда взявшись, оказались еще две пленки в кассетах…

И вот все улики лежат на столе. Тут-то и выяснилось, кто именно эти люди: помощники военно-морского атташе Соединенных Штатов Америки! Дипломаты! Мэнторп сразу же заявил:

— В расположение этой воинской части мы попали случайно. Мы знакомились с городом и всего лишь хотели посмотреть на памятники.

В доказательство своих слов он вынул из кармана туристскую схему Ленинграда. Кайм добавил:

— Это действительно так. Мы ехали трамваем до его кольца, а хотели пройти по Дороге жизни.

Оказывается, когда они крались вдоль забора, заглядывая в его щели, они на самом деле шли по той исторической трассе, по которой снабжался Ленинград в годы блокады! Это была кощунственная ложь. И то, что дипломаты-разведчики отказались подписать акт, ничего не могло изменить. Пойманы. В расположении воинской части. Вещественные доказательства налицо.

Мэнторпа и Кайма, пользующихся дипломатическим иммунитетом, сразу же, конечно, отпустили. Им возвратили фотоаппараты, предложили своей рукой вскрыть кассеты и засветить пленки, а затем выдворили из расположения воинской части.

Инцидент был исчерпан. Но исчерпан ли? Пусть читателя не обманывает та легкость, с какой в нашем рассказе пресекалась деятельность Мэнторпа и Тиди, Мэнторпа и Кайма, равно как и Рэймонда Смита. Дипломаты, рискующие совмещать шпионаж с исполнением своих непосредственных обязанностей, — разведчики-профессионалы. Каждую операцию они готовят долго и тщательно. Добиваться победы в таком поединке очень непросто. Необходимы высокое мастерство, выдержка, преданность делу и высокая бдительность советских людей. И вот все это и позволяет чекистам идти от успеха к успеху и в той непримиримой борьбе, которая порой завершается формулой «персона нон грата».

Евгений Невякин, Андрей Кондратьев

В ЗОЛОТОЙ ПАУТИНЕ

С первых дней своего существования Советское государство уделяло большое внимание борьбе с контрабандой и валютными преступлениями. Контрабанда наносит ущерб монополии внешней торговли СССР, а нарушение правил о валютных операциях причиняет вред валютным ресурсам государства, советской денежной и кредитной системе. Еще 23 декабря 1917 года Совет Народных Комиссаров РСФСР принял декреты «О разрешениях на ввоз и вывоз товаров» и «О прекращении платежей по купонам и дивидендам». В первом из них говорилось о монополии внешней торговли молодой Советской республики, а второй предусматривал конфискацию всего имущества лиц, признанных виновными в совершении сделок с ценными бумагами.

11 мая 1920 года Советом Труда и Обороны было принято специальное постановление «О борьбе с контрабандной торговлей», подписанное В. И. Лениным.

СНК РСФСР декретом от 8 декабря 1921 года при Всероссийской Чрезвычайной Комиссии образовал из ее представителей и сотрудников Наркомата внешней торговли Центральную комиссию по борьбе с контрабандой.

Ф. Э. Дзержинский в приветствии первому выпуску Высшей пограничной школы подчеркивал, что одна из главных задач пограничной охраны — «пресекать в корне попытки экономической контрабандой сорвать монополию внешней торговли».

Вот уже 60 лет советские чекисты твердо стоят на защите этих интересов государства. За эти годы была пресечена деятельность многих контрабандистов, валютчиков, возвращены огромные ценности, произведения искусства, которые могли быть навсегда потеряны для нашего народа.

Мы хотим рассказать о нескольких эпизодах из этой многосложной работы ленинградских чекистов.

ТАЙНИК ПОД КАБЛУКОМ

В конце марта 1957 года в Москве стояла необычно теплая погода. Потемневшие остатки снега грязными пятнами лежали на асфальте площади у здания Внуковского аэропорта столицы, разбегаясь звонкими ручейками под лучами по-весеннему весело сверкающего солнца. Туристы, деловые люди, прилетевшие в Москву из разных стран мира (тогда аэропорт «Внуково» принимал и международные рейсы), распахивали свои зимние пальто, снимали меховые шапки, радуясь весне и предстоящему знакомству с достопримечательностями древнего русского города. Голос диктора объявлял посадку на самолеты, улетающие в Ленинград, Варшаву, Прагу. В очередях к стойкам, за которыми сидели таможенники, оживленно делились впечатлениями об увиденном в Советском Союзе возвращавшиеся к себе на родину иностранные туристы. Молодые парни в зеленых гимнастерках внимательно всматривались в фотографии на паспортах и в лица людей, проходящих пограничный контроль. Шла обычная жизнь большого международного аэропорта.

К стоянке такси, где несколько человек с вещами терпеливо ждали, когда подойдет очередная машина, подъехала серая «Волга», из нее вышли смуглый, высокого роста мужчина лет сорока и стройная молодая женщина, немного широковатое лицо которой украшали большие, чуть выпуклые глаза. Шофер такси открыл багажник и помог мужчине вынуть два больших чемодана, а про себя подумал, что уж больно они легкие. Мужчина расплатился, по-русски поблагодарил шофера, взял оба чемодана и вместе с женщиной направился к стеклянной двери, ведущей в международную часть аэропорта. В зале они пристроились к одной из очередей, стоящей в ожидании таможенного досмотра. Мужчина и женщина стояли молча, внимательно следя за тем, что происходит у стойки. А там происходило то, что можно увидеть на всех пограничных пунктах мира, — нормальная, будничная работа таможенной службы. В этот день досмотр проводили сотрудники таможенного поста аэропорта «Внуково» М. И. Земсков и А. П. Шатохин. Они задавали обычные вопросы пассажирам, вылетающим за границу: нет ли у них каких-либо запрещенных к вывозу из Советского Союза товаров, оружия, валюты, предметов старины; время от времени просили открыть чемоданы и сумки, а иногда пропускали без досмотра, оставляя у себя заполненные бланки таможенных деклараций. Вот наконец подошла очередь и наших знакомых.

— Вашу декларацию, пожалуйста. Имеется ли у вас советская или иностранная валюта, драгоценности?

— Нет. Только обручальные кольца у меня и жены.

— По какому делу вы приезжали в Советский Союз? Высокий мужчина протянул паспорта:

— Мы приехали по приглашению моей сестры в Ленинград. Прекрасный город!

— Раскройте, пожалуйста, ваш чемодан. Мужчина снял высокую меховую шапку, провел

рукой по мокрым от пота темным вьющимся волосам и начал поспешно расстегивать застежки чемодана. Чемодан был почти пустой, на дне лежали детские игрушки, белье, туалетные принадлежности. Пока Шатохин осматривал чемоданы, Земсков обратил внимание на то, что на сравнительно новых полуботинках мужчины видны свежие следы клея. Это его удивило, ведь новая обувь вряд ли нуждалась в починке. Земсков попросил мужчину снять туфли. Тот смутился, поставил ногу на край стойки, нагнулся и трясущимися от волнения пальцами стал развязывать шнурки. Молчавшая до сих пор молодая женщина, покраснев от возмущения, отчего ее широкое лицо сразу же подурнело, немного коверкая русские слова, обратилась к Шатохину:

— Почему нас так долго задерживают, ведь мы можем опоздать на самолет?

— Не беспокойтесь, самолет вас подождет, — ответил таможенник. Земсков повертел в руках снятый мужчиной полуботинок, вытащил перочинный ножик и предложил иностранцу самому отделить довольно толстую каучуковую подошву от стельки. С внутренней стороны в подошве была сделана большая выемка, в которой лежала какая-то белая проволока. Следом за проволокой Земсков извлек из подошвы белую пластинку и перстень. Смуглое лицо мужчины стало еще более темным от прилива крови. Из полуботинок Мозеса Вархафтига, так звали этого иностранца, в присутствии его жены Уршулы была извлечена платиновая проволока разных размеров, две платиновые пластинки, два платиновых перстня — все общим весом 335,736 грамма на сумму 33 500 рублей. Вархафтиг заявил, что он ничего о спрятанной в полуботинках платине не знает, а сами полуботинки купил на базаре.

В тот же день супруги Вархафтиги были задержаны органами КГБ и в отношении их возбуждено уголовное дело. Экспертиза показала, что часть платиновой проволоки является сплавом, который используется в производстве на одном из ленинградских заводов Выборгской стороны. Как же она попала к Вархафтигам?

Жил в Ленинграде на бульваре Профсоюзов скромный сборщик авторучек в Василеостровском промкомбинате Клебанов. Работал он хорошо, постоянно перевыполнял норму, пользовался уважением у начальства, а поскольку был человеком веселым, то его любили и сослуживцы. Но была у Клебанова одна тайная мечта. Он хотел завести собственное дело. Клебанов мечтал о маленьком ресторанчике-поплавке на Неве. Ему казалось, что тогда деньги потекли бы к нему рекой. Но тридцатилетний Клебанов знал, что собственного дела ему открыть не разрешат, к тому же он уже пробовал в 1952 году заняться спекуляцией, но был осужден к пяти годам лишения свободы. И хотя вышел Клебанов из колонии досрочно, но не исправился, а занялся скупкой и продажей платины. В этом ему помогали его начальники по Василеостровскому промкомбинату технолог Асиновский и мастер цеха, в котором работал Клебанов, Ананьев. Удивительно, что Клебанов, человек малообразованный, едва окончивший семь классов, умело руководил действиями своих соучастников Ананьева и Асиновского. С помощью старой валютчицы Розы Пейсахович только с августа 1956 по март 1957 года ему удалось продать различным иностранным гражданам примерно 1 кг 335 граммов платины. Правда, бывало всякое. Как-то раз, когда посланный Клебановым на квартиру Пейсахович один из иностранных клиентов не застал хозяйки дома, ее сын Лева всучил покупателю вместо платины сплав алюминия с каким-то другим металлом. О том, что это не платина, иностранец узнал уже за границей и тут же сообщил об этом Клебанову. Пришлось Розе Пейсахович возмещать ущерб — заплатить 7 тысяч рублей. В ноябре 1956 года Ананьев поехал в командировку в Ярославль. Возвращаясь в Ленинград, в купе поезда Ананьев познакомился с человеком, который сказал, что он работает на одном из больших заводов Выборгской стороны и имеет дело с драгоценными металлами. Ананьев намекнул этому человеку, что не прочь купить платину. Тот записал телефон Ананьева и обещал позвонить. Так Ананьев познакомился с Эльпортом, юристом по образованию, работавшим заместителем начальника отдела снабжения одного из ленинградских заводов.

Через несколько дней Эльпорт позвонил Ананьеву и сказал, что достал 300 граммов платины. Они встретились в условленном месте на углу улицы Жуковского и Литейного проспекта. Оглядевшись по сторонам, Эльпорт передал Ананьеву сверток. Поторговавшись, они договорились о цене — по 40 рублей за грамм. Только тогда Эльпорт дал Ананьеву свой домашний телефон и назвал свое имя. Теперь Ананьев мог звонить Яше домой. Новые друзья условились слово «платина» по телефону не произносить, а говорить «есть коньячок», «разопьем коньячок». Следующую встречу назначили у касс кинотеатра «Титан». Скоро в преступную деятельность Эльпорт вовлек и своего непосредственного начальника Доброва.

Зная о том, что в отдельных цехах завода часть платины, которая использовалась в производстве, оставалась, Эльпорт и Добров обращались к мастерам, бригадирам с просьбой достать им платиновую проволоку якобы для того, чтобы выручить соседний завод. Таким образом неоприходованная платина попадала в руки спекулянтов.

С ноября 1956 по март 1957 года Эльпорт и Добров похитили платины на 58 500 рублей. А через границу платину, проданную Клебановым, провозили в нагревательных приборах, в детских металлических игрушках и дамских сумочках.

Но обо всем этом чекисты узнали гораздо позже, после долгого и сложного расследования. Оказалось, что впервые супруги Вархафтиги приехали в нашу страну осенью 1956 года в Ригу по вызову Бориса Гайта, работавшего там сапожником. В заявлении Б. Гайта было написано, что Уршула Вархафтиг является сестрой его жены, что не соответствовало действительности, просто Вархафтиги прибыли, чтобы продать привезенные в большом количестве костюмы, ткани, трикотаж и на вырученные деньги приобрести платину. Тогда же Б. Гайт изготовил для Вархафтига полуботинки с тайниками для нелегального провоза через границу платины. В тот раз М. Вархафтигу удалось вывезти за границу 300 граммов платины, а его жене Уршуле в декабре того же года — еще 200 граммов драгоценного металла.

В августе 1956 года Клебанов познакомился у себя на квартире с Вархафтигами, которые пришли к нему по рекомендации сестры Клебанова Тительман.

Во второй раз, в марте 1957 года, Мозес и Уршула Вархафтиг приехали прямо в Ленинград, и снова по фиктивному вызову. Здесь они быстро распродали вещи, привезенные ими на продажу, и сразу же отправились по знакомому адресу на бульвар Профсоюзов. Там их уже ждал «шеф» платиновой организации — Клебанов. У него супруги купили ту платину, которую у них изъяли сотрудники московской таможни.

Сотрудники управления КГБ при СМ СССР по Ленинградской области терпеливо разматывали всю цепочку.

Во время обыска у Г. В. Ананьева в его сарае, в дровах, нашли 6 тысяч рублей и несколько десятков авторучек, которые мастер цеха украл на своем промкомбинате. Занимаясь спекуляцией драгоценными металлами, Ананьев не брезговал и мелочами.

Дольше всего разыскивали Эльпорта, который хранил заработанные нечестным трудом деньги не дома, а у одной своей знакомой. И вот наконец преступники оказались на скамье подсудимых.

Суд сурово покарал контрабандистов, на долгие годы изолировав их от общества.

Так закончилось дело о платине, спрятанной под подошвой, которое началось в теплый весенний день в аэропорту «Внуково».

КАПИТАН С „АНГАРСКА"

Целый месяц заседала коллегия по уголовным делам Ленинградского городского суда. Судья, народные заседатели, государственный и общественный обвинители, адвокаты должны были разобраться в девятнадцати пухлых томах уголовного дела по обвинению восьми человек, которые все это время смирно сидели на скамье подсудимых и с готовностью давали показания. Но следователям управления Комитета государственной безопасности при СМ СССР по Ленинградской области пришлось несколько месяцев собирать материалы, изобличать преступников, проводить сложные экспертизы, для того чтобы раскрыть целую организацию, занимавшуюся контрабандой и спекуляцией валютными ценностями в особо крупных размерах.

20 июня 1968 года во двор дома № 3 по Сытнинской площади Ленинграда въехала белая «Волга». Она остановилась недалеко от самодельных футбольных ворот, составленных из двух груд кирпича, в которые несколько мальчишек пытались вогнать большой красный резиновый мяч. Сидевший за рулем средних лет мужчина с интересом следил за игрой ребят. Минут через пятнадцать к машине подошел молодой человек в довольно потрепанном сером пиджаке и мятых темных брюках. В руке он держал новенький желтый портфель. Посмотрев по сторонам, молодой человек открыл дверцу «Волги» и сел на заднее сиденье. Хозяин машины обменялся с ним несколькими короткими словами и стал перекладывать в желтый портфель какие-то небольшие пакеты, аккуратно перевязанные черной изоляционной лентой. В этот момент к «Волге» подошли двое высоких мужчин, один из них показал ее пассажирам красное удостоверение и пригласил их пройти в пикет милиции, находящийся рядом на Сытном рынке. Все это было проделано так быстро, что играющие в футбол ребята ничего не заметили.

В пикете установили личности задержанных. Это были врач объединенной больницы Калининского района Нехорошев и ассистент кафедры общей химии Северо-Западного заочного политехнического института Бердичевский. У Нехорошева в портфеле было обнаружено 10 слитков золота с клеймом Лондонского банка, 70 шведских крон, нож в чехле, изоляционная лента и другие предметы. На допросе Нехорошев показал, что слитки золота и браслеты он получил от Бердичевского для продажи, что Бердичевскому золото и браслеты поставляет из-за границы один моряк, занимающий в Балтийском морском пароходстве крупный пост. Бердичевский не стал отрицать того, что в этот день утром он купил золото у моряка по имени Леонид, которому лет сорок — сорок пять, моряк высокого роста, полный, с черными усами. Но где этот человек живет, Бердичевский не знает. Однако, когда следователи показали Бердичевскому несколько фотографий людей в морской форме, он среди них сразу же узнал своего приятеля Леонида Лишптейна.

Липштейн уже двенадцать лет плавал капитаном грузового судна «Ангарск». Человек он был веселый, легко сходился с людьми, не жалел денег на рестораны и пирушки. После каждого рейса Липштейн своим знакомым и сослуживцам привозил различные подарки и сувениры. Его щедрость была известна всем. Не знали люди одного — капитан привозит в Ленинград не только сувениры. Бывая в Роттердаме, Антверпене, Гамбурге и других иностранных портах, Липштейн скупал там модные в то время плащи «болонья». Только за один 1967 год Липштейн в тайнике под выдвижным ящиком шкафа в своей каюте провез 32 плаща «болонья», которые он в Ленинграде продавал по 45–50 рублей за штуку.

Как-то раз после возвращения из очередного рейса Липштейн через директора одного из магазинов Ю. Черняка, который помогал ему сбывать товар, познакомился с только что вышедшим из заключения Бердичевским. Тот в это время устроился на работу в Северо-Западный заочный политехнический институт и искал возможности приложить свои недюжинные способности спекулянта к какому-нибудь «серьезному» делу. Они друг другу понравились, Липштейн стал поручать Бердичевскому распродажу контрабандных товаров, которые он регулярно привозил из-за границы. Но полученные за реализацию плащей и браслетов 4400 рублей Липштейну казались грошами. Вернувшись однажды из рейса, он сказал Бердичевскому, который, удобно устроившись в кресле, потягивал капитанский виски и слушал музыку из только что привезенного Липштейном портативного магнитофона:

— Яша, мне кажется, что мы размениваемся на мелочи. Есть хорошее предложение. Как ты смотришь на то, чтобы мы занялись золотом?

— Золотом? А откуда мы его возьмем?

— Есть у меня один знакомый в Антверпене, он предлагал золото за рубли. За килограмм — десять тысяч.

— Зачем ему рубли? Ведь на них он ничего у себя в Бельгии не купит.

— Нас это не касается.

Липштейн говорил о бельгийском гражданине Юдольфе Флисе, с которым он был хорошо знаком. Дело в том, что Флис работал шипчандлером (снабженцем судов) и имел дело с капитанами советских пароходов, заходящих в антверпенский порт. Кроме того, Флис имел небольшую лавку, где цены товаров были чуть ниже, чем в других магазинах. Флис хорошо говорил по-русски, поэтому его лавка была популярна среди советских моряков.

Мало кто знал, что Юдольф Флис родился в Тбилиси в семье ювелира в 1907 году, окончил гимназию, затем, в 1924 году, техникум. В 1926 году уехал якобы для продолжения учебы в Германию, позже в Бельгию и остался там навсегда. В 1932 году женился на бельгийке Паулине Влёрник, которая работала кассиршей в универмаге «Иновасьон». После второй мировой войны поступил в фирму «Лафоре», которая занимается обслуживанием советских судов, прибывающих в Бельгию.

Среди своих клиентов Флис находил слабых людей, которые заключали с ним незаконные сделки, занимались контрабандным ввозом в Советский Союз некоторых дефицитных товаров и перепродажей их по повышенным ценам.

В последние годы Флис начал скупать в больших количествах советскую валюту в обмен на золотые слитки, незаконным образом переправляемые отдельными советскими моряками в СССР.

Органы госбезопасности своевременно обезвредили преступников. Все эти люди были осуждены советским судом. Однако для Флиса это было безразлично: для него важен бизнес, и он продолжал действовать. Флис завязывал новые знакомства, и капитан «Ангарска» был одним из них.

Липштейн имел высшее образование, хорошую специальность, ясные перспективы в будущем. И все-таки в погоне за наживой он променял свое достоинство советского гражданина на позорное ремесло торгаша золотом. Липштейн не задумывался даже над тем, куда пойдут советские рубли, которыми он собирался платить за золото. Его интересовала только нажива. А ведь советская валюта могла быть использована иностранными разведками. Как позже, во время следствия, писал один из сообщников Липштейна и Бердичевского: «Все мы были заражены частнособственнической идеологией, всех нас сблизило в сфере преступной деятельности корыстолюбие, паразитизм, страсть к наживе».

Бердичевский сразу же ухватился за предложение Липштейна. Но нужно было найти десять тысяч рублей. И он сразу же подумал о своих друзьях Нехорошеве и Рубинштейне.

Нехорошее работал патологоанатомом в объединенной больнице Калининского района Ленинграда. Но главным своим делом считал спекуляцию. Еще до знакомства с Бердичевским он продавал золотые монеты, доставшиеся ему после смерти отца. Познакомившись с Бердичевским, Нехорошее начал активно спекулировать плащами «болонья». На допросе Нехорошев показал: «… в октябре 1967 года я знал о состоявшемся между Бердичевским и Липштейном преступном сговоре, по условиям которого Липштейн обязался контрабандным путем ввозить в СССР, а Бердичевский скупать у него и перепродавать по спекулятивным ценам золото, согласился принять совместное участие в реализации этого золота. Причем разговор о золоте, ввозе золота в СССР и реализации его у меня с Бердичевским имел место не один раз».

Активно включился в спекуляцию золотом и бывший работник электрочасти 1-го медицинского института Леонид Рубинштейн. Несколько лет назад он пытался купить иностранный паспорт для нелегального выезда за границу. Это ему не удалось. Но мечта о «сладкой» заграничной жизни не давала ему покоя. У себя на квартире он и его друзья смотрели западные порнографические фильмы.

Итак, в декабре 1967 года Бердичевский приготовил для скупки золота 10 тысяч рублей, из которых 3800 рублей внес Нехорошев, а 4700 рублей — Рубинштейн.

В это же время Липштейн, прибыв в Антверпен, получил от Флиса 2 килограмма золота в слитках по цене 7500 рублей за один килограмм и контрабандным путем на пароходе «Ангарск» доставил его в СССР. Позже, на очной ставке с Нехорошевым Бердичевский рассказывал следователям:

«…собрав деньги, я, Нехорошев и Рубинштейн поехали на встречу с Липштейном. До станции метро «Технологический институт» мы ехали все вместе, а затем вышли и договорились, что дальше я поеду на встречу один, а Нехорошев и Рубинштейн будут ожидать меня на станции метро «Пушкинская». Проводив Нехорошева и Рубинштейна, я один поехал на встречу с Липштейном в Дачное. В Дачном встретился с Липштейном, получил от него один килограмм золота и с золотом возвратился на станцию «Пушкинская». На станции золото передал Рубинштейну. Он ушел, а через некоторое время возвратился и передал мне 11 400 рублей денег, вырученные им от продажи килограмма золота. Деньги Рубинштейн передал мне в свертке. Получив эти деньги, я вновь поехал на встречу с Липштейном за оставшимися 0,5 килограмма золота, а Нехорошев остался на станции «Пушкинская» ожидать меня… Я отсутствовал примерно около часа. Приехал на станцию «Пушкинская» с 0,5 килограмма золота. Это золото было в двух слитках по 250 граммов в каждом слитке. Вместе с Нехорошевым я вышел из метро и пошли на улицу Можайская, где Нехорошев должен был показать кому-то золото. Дорогой я передал Нехорошеву один слиток золота».

Цена золота у спекулянтов растет, Липштейн покупает у Флиса золото по 7500 рублей, а Рубинштейн — уже по 11 400 рублей.

Ободренный успехом, Липштейн в январе 1968 года при уходе из Ленинграда в очередной заграничный рейс нелегально вывез из СССР 15 тысяч рублей, которые и передал в Антверпене Флису за 2 килограмма золота, полученные им в предыдущем рейсе. Тогда же он снова получил от Флиса 2 килограмма золота в двух слитках весом по 1 килограмму в каждом, спрятал их на «Ангарске» в своей каюте под холодильником и опять контрабандным путем ввез его в СССР. Позже Липштейн кроме советской валюты вывозил за границу и американские доллары. В общей сложности до июня 1968 года Липштейн вывез из СССР 76 тысяч рублей и 830 долларов США, скупил за границей и ввез в Советский Союз почти 10 килограммов золота. Росли аппетиты преступников, увеличивались и масштабы их деятельности. Организация валютчиков расширялась. Валютными операциями начал заниматься заведующий хирургическим отделением объединенной больницы Тейтельбаум. Он проявил незаурядные способности в подпольном бизнесе и за короткое время совершил сделки на 20 тысяч рублей. Они скупали без разбора все, что попадалось им под руку. Наладили связь со студентом из Арабской Республики Египет Хассаном Мохамед Саадык Ахмедом, который привозил в СССР золото для продажи, покупал золото у Рубинштейна, скупал по его просьбе иностранную валюту. Привлекли в фирму «Липштейн и К°» проходимца Хискиадзе, который с 1965 года продал золота на 70 тысяч рублей. Скромный монтажник «Тбилисгаза» приобрел в центре Тбилиси отдельный двухэтажный дом. Во время обыска у сестры Хискиадзе были найдены принадлежащие ему валютные ценности общим весом около 2 килограммов. В организацию вступил и стоматолог Бруссер, особо интересующийся бриллиантами.

В поле зрения органов КГБ эта преступная группа попала давно. И вот наконец расплата. На борт парохода «Ангарск» поднялись следователи. В специально оборудованном тайнике были найдены слитки золота общим весом 2 килограмма. В рундуке ходовой рубки Липштейн хранил другие ценности. В капитанской каюте был третий тайник: под выдвижным ящиком шкафа находились контрабандные плащи.

Узнав об аресте сообщников, Рубинштейн попытался скрыться. Но уже через несколько дней в кинотеатре «Октябрь» при помощи дружинников он был задержан. Бруссер тоже хотел сбежать. Но сотрудники УКГБ сняли его с самолета, вылетающего в Адлер. Он летел туда вместе с любовницей, под фальшивой фамилией Соколинский.

Были проведены несколько судебно-криминалистических и физико-технических экспертиз по исследованию карманов пиджаков, пальто, в которых обвиняемые носили золото. Эксперты дали заключение, что на одежде Нехорошева, Тейтельбаума и других, прежде всего на ткани карманов, имеются следы золота.

И вот тут-то пришло отрезвление. Члены подпольного валютного синдиката начали подробно рассказывать о своей деятельности, не опуская даже мелочей. К примеру, Бердичевский, скупивший около 8 килограммов золота на общую сумму 80 тысяч рублей, стыдливо покаялся перед следователем в грехе: в апреле 1968 года, чтобы купить билет на самолет со скидкой, он подделал аспирантское удостоверение Нехорошева, наклеив на него свою фотографию. По подложному удостоверению получил авиабилет от Ленинграда до Адлера и обратно. О моральном облике Липштейна говорит такая деталь. В графе «состав семьи» он указал: «Дочь Липштейн Ирина Леонидовна (от первой жены), 1950 года рождения, уроженка города Ленинграда. Где живет и работает — не помню».

Бруссер, который продал советский орден, чтобы заработать тридцать рублей, теперь писал следователю отчаянные письма, вроде: «Виноват, конечно, я сам, виноват в том, что не проявил твердости, чтобы отбросить этот преступный путь, виноват в том, что пошел по этому преступному пути, соблазнившись «легким хлебом». Как я горько раскаиваюсь, что у меня не нашлось мужества и честности тогда, когда я первый раз протянул руку к этому заработку».

И еще одно заявление: «Я проклинаю всю свою преступную деятельность, я ясно вижу, куда она меня привела, понимаю ущерб, который она нанесла нашему обществу, и готов по мере своих сил, своим трудом исправить этот ущерб».

Да, ущерб был нанесен большой, и не только экономический — ведь за границу Липштейн вывез 76 тысяч советских рублей, которые могли быть использованы во вред нашему государству. Деятельность преступной группы Липштейна и Бердичевского — это идеологическая диверсия, своими действиями они разлагали окружающих, собирали вокруг себя всю ту нечисть, которая еще, к сожалению, живет в нашем обществе.

Итак, суд окончен. 2 июня 1969 года судебная коллегия по уголовным делам Ленинградского городского суда приговорила Липштейна и его сообщников к различным срокам лишения свободы.

ВАМПИР С ОПТОВОЙ БАЗЫ

В органы госбезопасности от Новикова Л. А.

Заявление

Я, Новиков Леонид Александрович, слышал от ребят, что можно подзаработать на перепродаже иностранной валюты. Где ее найти, я не знал. Мой товарищ по работе Нечуйкин Владимир сказал мне, что у него есть один человек, который может достать валюту. Мы зашли к нему, прихватив с собой водки. Этим человеком был Володя Невский, который живет на ул. Плеханова. Он обещал мне позвонить, когда у него появится валюта.

Это было летом. Он долго тянул резину, и вот в первых числах января он мне позвонил. Я ему сказал, что деньги у меня есть. Володя сказал, чтобы я приезжал в понедельник к ресторану «Балтика» с деньгами…

В понедельник я взял денег на сто долларов 350 рублей и приехал к 10 часам в условленное место. Здесь Володя познакомил меня с Мишей. Миша — парень лет 25–30. Он позвонил на работу какому-то «боссу». Его еще не было. В И часов он снова позвонил к нему, тот оказался на месте. Миша зашел к нему на работу и договорился на два часа. До двух часов он (босс) должен был съездить куда-то и привезти сто штук.

Придя в два часа, Миша сказал, что он съездил неудачно, так как там, где они лежат, никого не было. Босс назначил на четыре часа. В это время мы стояли у ворот предприятия. Выйдя, Миша подошел к нам, но оглядевшись, он сказал, что идет «босс». Чтобы не вызывать подозрения, мы с Володей остались стоять, а Миша пошел в сторону. Вовка сказал, что «босс» его не знает. Тот, выйдя, осмотрелся. Это был высокий, худощавый человек. Он стоял и ждал машину. К нему подошла, кажется, зеленая «Победа», он уехал.

В 4 часа дня Миша снес ему деньги и отдал мне доллары. Я сказал, что мне нужно будет еще 100 долларов. И мы договорились на другой день на 11 часов.

В 11 я забрал 100 штук и сказал, что в 12 часов смогу достать еще на 100 штук. Миша договорился с «боссом», и в 2 часа дня я забрал еще 100 штук. Миша говорил, что «босс» в кабинете имеет 4 телефона, секретаря. На прием к нему приходят директора магазинов. 12 января 1962 года. Новиков.

Из обвинительного заключения «…До момента ареста в 1962 году обвиняемый Зуйков Г. П. грубо злоупотреблял служебным положением, систематически расхищал государственное имущество, нарушал правила о валютных операциях, скупал за похищенные у государства средства валютные ценности, занимался спекуляцией ими в виде промысла и в особо крупных размерах, а в целях обеспечения благоприятных условий для безнаказанного совершения преступлений состоял в сговоре с расхитителями, спекулянтами-валютчиками и взяточниками из числа должностных лиц торговых и других организаций, в виде доли от похищенного и взяток передавал им крупные суммы денег и товары, сам вымогал взятки для себя и своих сообщников».

Георгий Зуйков всю свою жизнь проработал в торговле. Начинал с частных магазинов и нэпманских лавочек. Понимая, что нэпу приходит конец, он перешел в государственную торговлю. Страна успешно выполняла планы первой пятилетки, а Зуйков уже тогда начал воровать, обманывать, наживаться.

Участники строительства Кузнецкого металлургического комбината вспоминали, как тяжело им приходилось в ту пору: «Работали круглые сутки. Ночью площадку освещали прожекторы, ночные смены не хотели снижать выработки. Когда на половине котлована вдруг обнаружились плавуны, котлован продолжали рыть, стоя по пояс в ледяной воде… Экскаваторы задыхались на морозе, но каменную землю надо было во что бы то ни стало разломать. Комсомольцы объявили субботник. Дезертиров не было. Были энтузиасты, борцы. В густом морозном тумане комсомольцы начали колоть землю кайлами. Коченели ноги, обмерзали пальцы, но ни один боец не покинул фронта. На освещенной прожектором площадке работали всю ночь. И победили мороз, стужу, победили упрямую Сибирь».

А ровесник этих комсомольцев Зуйков в 1934 году вместе с группой дельцов из 41 человека оказался на скамье подсудимых за организованное расхищение фондируемых стройматериалов, товаров и крупных денежных сумм, взяточничество и подлоги.

В последнем слове на суде Зуйков просил не лишать его жизни, утверждая, что он способен принести пользу государству. Суд приговорил его к 10 годам лишения свободы. В 1936 году Зуйков, отбывая наказание, обратился в Ленинградский областной суд с заявлением, в котором, в частности, писал: «Я допустил мое первое и твердо уверен, что последнее преступление… Выслушав свой приговор, я много самобичевал себя, одновременно поставив перед собой задачу, чтобы в условиях заключения остаться полноценным человеком, упорным, сознательным трудом, примерным поведением искупить свою вину и тем самым доказать, что мое преступление является случайным, моей грубой ошибкой… Я хорошо осознал всю тяжесть мною совершенного, не способен я больше на допущение подобных фактов в дальнейшем». Зуйкову поверили, и в том же 1936 году он был освобожден от наказания. Но Зуйков лгал. Он обманывал всю свою жизнь. Следователь Пасынков, расследовавший дело Зуйкова в 1934 году, рассказывал, что при аресте Зуйкова у него под обложкой документов были спрятаны торгсиновские боны. На вопрос следователя, есть ли у него при себе какие-нибудь ценности, Зуйков ответил отрицательно. Когда же боны были обнаружены, он цинично заявил Пасынкову, что надеялся на то, что боны не будут найдены и их не впишут в протокол личного обыска, а это дает возможность ему, Зуйкову, обвинить Пасынкова в присвоении бонов и тем самым опорочить следствие. Несколько лет спустя, когда прежняя судимость стала мешать Зуйкову в продвижении по служебной лестнице, он пытался оболгать Пасынкова, обвинив его в фальсификации дела и в провокационных методах расследования. А в дальнейшем Зуйков заявил, что по этому делу он полностью реабилитирован, в доказательство чего даже раздобыл несколько фиктивных справок.

Началась Великая Отечественная война. Ровесники Зуйкова встали на защиту своей Родины. А он сумел устроиться на работу по снабжению населения продовольственными товарами в блокированном Ленинграде. Поэтесса Вера Инбер писала:

В ушах все время, словно щебет птичий,

Как будто ропот льющейся воды:

От слабости. Ведь голод. Нет еды.

Который час? Не знаю. Жалко спички,

Чтобы взглянуть. Я с вечера легла,

И длится ночь без света и тепла.

Лежу и думаю. О чем? О хлебе,

О корочке, обсыпанной мукой.

Вся комната полна им. Даже мебель

Он вытеснил. Он близкий и такой

Далекий, точно край обетованный.

И самый лучший — это пеклеванный.

Тысячи ленинградцев, умирая от голода и лишений, защищали свой город. А Зуйков, пользуясь тяжелыми условиями блокады, за бесценок скупал уникальные полотна замечательных русских художников — Шишкина, Айвазовского, Маковского и других, а также серебро, хрусталь, фарфор, уникальную мебель и валютные ценности.

Зуйков всегда жил только для себя. Люди его интересовали лишь тогда, когда они приносили прибыль. Даже родной сестре Анастасии Зуйков не помогал в тяжелое блокадное время, хотя она всю жизнь работала на него — убирала квартиру, мыла посуду, натирала полы, присматривала за хозяйством.

Следственные органы на протяжении ряда лет неоднократно занимались оптово-торговой базой, директором которой был Зуйков.

В 1957–1958 годах к уголовной ответственности за крупные хищения социалистической собственности были привлечены заведующий складом оптово-торговой базы Лузин и кладовщица Поплавская. По этому же делу суд приговорил к различным срокам заключении группу спекулянтов, орудовавших на базе. В ходе следствия было установлено, что Зуйков, нарушая финансовую дисциплину, способствовал совершению преступления.

В 1962 году была осуждена заведующая складом базы Быстриевская и группа торговых работников, орудовавшая вместе с ней. Эти люди систематически расхищали на базе сухофрукты и сбывали похищенное через торговую сеть города. И все это не случайные эпизоды, а последствия деятельности Зуйкова. Занимаясь спекуляцией валютными ценностями, организовывая и совершая крупные хищения государственных средств, давая взятки и посредничая во взяточничестве, Зуйков сосредоточил в своих руках огромные ценности, исчисляемые миллионами рублей.

Как это он делал? Работая директором областной оптово-торговой базы, большую часть овощей и фруктов он сбывал не в области, а в городе. Какое отношение это имеет к хищениям? Самое прямое. Пересортицу, «списанные» овощи и фрукты, завезенные с базы Зуйкова в магазины, где работали «свои люди», нужно было распродать быстро, иначе попадешься. А в области это сделать труднее. И база, созданная для снабжения сельской местности, работала на город. Чем больше товара проходило через базу, тем больше денег прилипало к рукам хищника. Поэтому он давал крупные взятки только за то, чтобы базе выделяли дополнительные фонды овощей и фруктов. А раз кто-то взятку получил, он автоматически становился соучастником и защитником Зуйкова. Принцип Зуйкова: побольше иметь своих «человечков» (его любимое слово) во всех сферах. Он пытался разлагать все вокруг себя, деньги в его руках превращались в заразу. В этом была его особая опасность. В 1959 году Зуйков «договорился» с главным специалистом по фруктам Министерства торговли РСФСР Витковским о том, что тот будет информировать его о подготавливающихся в министерстве планах распределения фондов и заготовок фруктов и овощей, а также окажет содействие в беспрепятственном получении от поставщиков грузов. За это Зуйков пять раз давал ему взятки.

Оптово-торговую базу Зуйков превратил в базу розничной торговли. К нему приезжали за импортными туфлями, кофтами, нейлоновыми рубашками. Нужным ему людям он не отказывал. «Я — тебе, ты — мне» — таков был принцип этого коммерсанта.

Располагая огромным количеством ценностей, украденных у государства, Зуйков тем не менее рассчитывал на помощь государства в старости и для получения пенсии, используя свое служебное положение и доверчивость некоторых людей, запасался фиктивными документами, которые скрывали его прошлую судимость и увеличивали трудовой стаж. В анкетах Зуйков писал, что имеет высшее торговое образование, что также не соответствовало действительности. Для того чтобы пролезть на руководящую должность, Зуйков в отдел кадров представил документ, удостоверяющий, что он якобы окончил институт советской торговли имени Ф. Энгельса. Подложными документами Зуйков пользовался систематически. Не считаясь с советскими законами, регистрируя третий по счету брак, Зуйков скрыл от работников загса, что состоит в законном браке. Пытаясь объяснить это нарушение закона, Зуйков сослался на блокаду, будто бы тогда не было возможности развестись, а когда его и в этот раз уличили во лжи (третий брак был заключен в 1944 году, то есть уже после снятия блокады), он тут же придумал другое оправдание: «Понадеялся, что прежняя жена сама расторгнет брак».

Зуйкову уже мало было ценностей, которые он воровал у государства. Хотелось заняться валютой. Директор оптово-торговой базы начал спекулировать долларами и золотом. И тут он попал в поле зрения органов государственной безопасности.

10 июля 1962 года Зуйков был арестован.

Обыск в трехкомнатной квартире бывшего директора базы на Школьной улице продолжался два дня. Было описано имущества на 10 тысяч рублей. У входа, над окованными железом дверями, нашли кусок золота, приготовленный Зуйковым для продажи. Остальные ценности были обнаружены в хитроумно оборудованных тайниках, расположенных в различных местах. У Зуйкова было изъято: 1616 золотых монет царской чеканки различного достоинства и 200 золотых американских долларов, всего весом более 12 килограммов; 5160 бумажных американских долларов, 11 золотых слитков, в том числе и слитки швейцарского банка, 5 золотых пластин и 3 рулона золотой фольги заводского изготовления, а также различные изделия из золота — золотая дореволюционная настольная медаль, 4 броши с бриллиантами и браслет (общий вес около 3 килограммов), 16 незакрепленных бриллиантов весом в 61,85 карата и нитка жемчуга.

На протяжении всего предварительного следствия Зуйков лгал, изворачивался, лицемерил. Это был метод его защиты, так он поступал всю жизнь. Органам следствия стало известно, что Зуйков поддерживает хорошие отношения со своей племянницей Александрой Мяги, у которой была дача в районе Соснова. Там могло храниться награбленное Зуйковым государственное добро. Ранним весенним утром группа сотрудников УКГБ с лопатами и щупами прибыла на дачу Мяги. Племяннице Зуйкова было предъявлено постановление о проведении обыска и предложено добровольно выдать ценности, принадлежащие ее дяде, иначе следователям пришлось бы испортить любовно обработанные кусты малины. Немного подумав, Мяги взяла лопату и под одним из кустов малины выкопала тайник, в котором лежали два бидона с золотом. Мяги сказала следователям, что больше Зуйков у нее ничего не оставлял. Обыск также ничего не дал. Однако скоро выяснилось, что Мяги обманула следствие. Она передала сыну Зуйкова Борису два свертка, в которых находилось 25 тысяч рублей, бриллиант в 5 карат, настольная золотая медаль весом 400 граммов, брошь, обручальные кольца. Долго Борис не мог решиться отдать ценности, награбленные его отцом. Но все же Зуйков-младший вернул эти два свертка, которые прятала его знакомая Лаврентьева.

Зуйков-старший сидел в это время в камере и строил планы, как обмануть следствие. А следователи в свою очередь думали, как разоблачить Зуйкова, собрать доказательства, вернуть государству награбленное.

Во время допроса на столик, за которым сидел Зуйков, следователь высыпал содержимое одного из бидонов, найденных на даче в Соснове.

— Вам известно, кому принадлежит это золото?

— Нет, — не задумываясь ответил Зуйков, а сам все смотрел на крышку второго бидона, который виднелся за полуоткрытой дверцей большого сейфа, стоящего в кабинете. Следователь задал Зуйкову еще несколько вопросов, но бывший директор базы все отрицал. Допрос был окончен.

На следующий день Зуйков неожиданно написал «чистосердечное» признание. Он указал, что ему известно, чье это золото. Оно принадлежит покойному Бажулину — его заместителю. В свое время Бажулин был арестован по навету Зуйкова, а потом оправдан. Зуйков сообщил, что это золото Бажулин закопал на могиле его, Зуйкова, дочери. Пришлось следователю срочно прерывать допрос и ехать на Волково кладбище, где была похоронена дочь Зуйкова. Бывший директор базы перепутал, он считал, что золото найдено на могиле дочери, а не на даче Мяги.

Вокруг могилы шестилетней дочери Зуйков поставил ограду, воздвиг мраморный памятник в виде креста, на котором написал трогательную надпись «Спи спокойно, милая дочурка, ты всегда останешься в нашей памяти». Вокруг цветы, никому в голову не придет, что убитый горем отец в шести метрах от могилы зароет большое количество ценностей, и в том числе облигаций на 47 400 рублей выпуска 1947 года, которые Зуйков забыл обменять. Жажда стяжательства не остановила его даже от надругательства над памятью дочери.

На следствии преступник изворачивался как мог, пытаясь переложить ответственность на других людей. Как уже говорилось, Зуйков показал, что Бажулин — его лучший друг, якобы именно он-то и есть тот самый валютчик, который занимался валютными сделками, что именно Бажулин закапывал ценности на Волковом кладбище. Материалы следствия полностью опровергли показания Зуйкова. Дружбы между ними не было. Больше того, когда несколько лет назад к уголовной ответственности хотели привлечь подручного Зуйкова Рассина, директор посоветовал Рассину скрыться, а всю ответственность возложил на Бажулина. Когда Бажулин был тяжело болен, Зуйков ни разу не посетил его, а после смерти своего заместителя даже не поинтересовался, нужна ли помощь семье умершего. Имел ли возможность Бажулин оказать Зуйкову те услуги, о которых тот говорил на следствии? Нет. Однако Бажулин был мертв, и любая ссылка на него, как думал Зуйков, не может быть проверена. Словно гоголевский Чичиков, Зуйков собирал мертвые души. Объясняя происхождение золота, Зуйков ссылался и на умершего Никитина. Следственные органы нашли жену Никитина, она полностью опровергла вымыслы Зуйкова. Зная о преклонном возрасте и болезненном состоянии Альтшуллера и рассчитывая, что его уже нет в живых, Зуйков обвинил и его. Но Альтшуллер оказался жив, допрошен следователем и тоже опроверг показания Зуйкова.

Возникает законный вопрос: зачем Зуйкову миллионы? И невольно вспоминается персонаж романа И. Ильфа и Е. Петрова «Золотой теленок» Корейко: «Александр Иванович Корейко хотел быть молодым, свежим в тот день, когда все возвратится к старому и он сможет выйти из подполья, безболезненно раскрыв свой обыкновенный чемоданишко. В том, что старое вернется, Корейко никогда не сомневался. Он берег себя для капитализма».

Корейко — лишь тень Зуйкова. Он смешон. А Зуйков — страшный человек. Для миллионов советских людей война была горем, для Зуйкова — средством обогащения. Миллионы людей отдавали жизни, чтобы защитить свою страну, а Зуйков мечтал о «новом нэпе». Для этого он и скупал доллары и золото. Дельцы, с которыми он имел дело, знали его под кличкой Вампир, но он был скорее похож на клопа, который забился в щель и долгие годы высасывал кровь из каждого, до кого мог дотянуться своими мерзкими лапами.

Почему Зуйкову удавалось так долго воровать, обманывать, грабить государство? Во-первых, это был «уникальный» человек. Зуйков был очень осторожным, хитрым и вероломным преступником. Ни одно дело не было начато с Зуйкова. Он всегда оказывался лишь «причастным». Он загребал жар чужими руками, а в случае беды «подставлял» других.

И вторая причина — формальный подход финансовых и бухгалтерских ревизий, которые проводились на базе.

24 июня 1963 года Ленинградский городской суд приговорил Зуйкова к высшей мере наказания. Так закончилась грязная карьера опасного преступника — осколка разбитого вдребезги Великим Октябрем капиталистического общества.

Владимир Володин

ГНИЛОЙ ТРЕЗУБ

(„Русская зима" — или охота на львов?)

Сообщения западногерманских газет:

«Франкфуртер рундшау», 17.01.67. «Немец арестован в Ленинграде. Гейдельбергского студента обвиняют в нелегальной деятельности».

«Берлинер цайтунг», 17.01.67. (Издается в Западном Берлине):

«Во время своего пребывания в Ленинграде 5 января был арестован гейдельбергский студент-славист Фолькер Шаффхаузер (25 лет). Он подал заявку на поездку в бюро путешествий «Гелиос» и 30 декабря въехал в качестве туриста в СССР с целью участия в мероприятиях музыкального фестиваля «Русская зима». Его обвиняют в нелегальной деятельности. Германское посольство было оповещено об его аресте лишь спустя одиннадцать дней…

Загадка: родители студента были ошеломлены. Он распрощался с ними, сказав, что едет в Шлезвиг…

…Теперь снова приходится гадать: что Советы подразумевают под «нелегальной деятельностью»? Почему они не говорят сразу ясно и определенно, какое преступление якобы совершил молодой человек из Германии?

…Коммунистические страны разработали особый метод вызволения своих шпионов, провалившихся на Западе, — путем ареста на месте первых попавшихся западных туристов, с тем чтобы предлагать их потом в качестве подходящих кандидатов для обмена.

Если это так, то самая ловкая реклама «Интуриста» не сможет скрыть тот факт, что даже поездка на львиную охоту в восточную Африку все же безопаснее, чем поездка с учебными целями на фестиваль «Русская зима» в СССР».

Звонко, бойко и развязно хотели было начать в западной печати очередную пропагандистскую кампанию о «происках» КГБ против «невинного» немецкого студента. Однако вскоре те же отнюдь не симпатизирующие КГБ издания вынуждены были заговорить об этом деле уже более спокойным тоном. А потом и вовсе замолчали.

ПРИГОВОР

Судебная коллегия по уголовным делам Ленинградского городского суда в составе… 18–20 апреля 1967 года, рассмотрев в открытом заседании дело по обвинению Шаффхаузера Фолькера Вильгельма, рождения 1941 года, уроженца города Гейдельберга Федеративной Республики Германии, гражданина ФРГ, холостого, студента романо-славянского отделения Гейдельбергского университета, проживающего в городе Гейдельберге по Гайсбергштрассе, 101, обвиняемого в преступлении, предусмотренном статьей 70 частью I УК РСФСР, установила, что подсудимый Шаффхаузер в ноябре месяце 1966 года через студента Гейдельбергского университета Арндта Михаэля вступил в преступный контакт с участником зарубежной антисоветской организации «Народно-трудовой союз» (НТС) Хацаевым Дзамбулатом Камболатовичем, действовавшим под вымышленной фамилией Лоцов, и принял на себя обязательство выполнить задания, направленные на подрыв Советской власти.

В порядке подготовки к осуществлению преступного замысла, при неоднократных встречах с Хацаевым в ноябре — декабре месяцах 1966 года Шаффхаузер ознакомился с программой НТС, ставящей своей целью борьбу за свержение советского государственного и общественного строя, а также был проинформирован о враждебной в отношении СССР деятельности издательства «Посев» и печатного органа «Грани».

По договоренности о Хацаевым Шаффхаузер обязался вывезти в Советский Союз материалы НТС, порочащие советский государственный и общественный строй и призывающие к его свержению.

По рекомендации Хацаева подсудимый Шаффхаузер в бюро путешествий «Гелиос» оформил документы для туристской поездки в Советский Союз с посещением Москвы и Ленинграда в период с 29 декабря 1966 по 8 января 1967 года.

Для передачи Шаффхаузер привез пакет с двумя инструктивными письмами, нацеливающими на проведение преступной деятельности против СССР, и с антисоветской литературой в виде двух номеров «Переписки с друзьями журнала „Грани"», вырезок из зарубежных газет, авторучку фирмы «Паркер» в футляре и пачку сигарет «Дунхилл» со специально оборудованными в них тайниками с фотопленками, на которых заснято содержание журнала «Грани» № 60 и иных антисоветских документов, в том числе выступлений лидеров организации НТС Поремского, Редлиха и других. Подсудимым Шаффхаузером также тайно, в полиэтиленовом мешочке, прикрепленном к телу лейкопластырем, был привезен журнал «Грани» № 61 за октябрь месяц 1966 года, несессер с оборудованным в нем тайником, содержащим инструктивное письмо, специальную копировальную бумагу для тайнописи, «Переписку с друзьями журнала „Грани"» за № 33 и 125 кадров фотопленки с текстом журнала «Грани» № 60 за 1966 год, антисоветских по содержанию…

Ввоз в Советский Союз антисоветских материалов в тайниках и распространение их установлено показаниями свидетелей (перечисляются. — В. В.), вещественными доказательствами, изъятыми при задержании и обыске (перечисляются. — В. В.). Судебная коллегия находит, что действия Шаффхаузера правильно квалифицированы частью I статьи 70 УК РСФСР, ибо подсудимый действовал умышленно, отдавал себе полный отчет в преступном характере выполняемых им заданий, понимал, что ввез и распространял антисоветские и клеветнические по содержанию материалы НТС и принимал исключительные меры предосторожности как в момент незаконного ввоза на территорию СССР, так и в период их распространения.

Переходя к обсуждению вопроса о мере наказания, суд учитывает тяжесть и повышенную общественную опасность совершенного Шаффхаузером преступления. Вместе с тем суд считает необходимым также учитывать, что подсудимым совершено преступление впервые, что им даны правдивые показания как на предварительном, так и на судебном следствии, его раскаяние в совершенном преступлении.

На основании изложенного Судебная коллегия по уголовным делам Ленинградского городского суда, руководствуясь статьями 300–303 УПК РСФСР, приговорила:

Шаффхаузера Фолькера Вильгельма признать виновным в совершении преступления, предусмотренного статьей 70 частью I УК РСФСР, и назначить ему наказание в виде четырех (4) лет лишения свободы…»

Довольно горячими оказались события «Русской зимы» для молодого гейдельбергца. Документы говорят о том, что не только и не столько «мероприятия музыкального фестиваля» занимали студента-филолога. Впрочем, дадим слово западногерманскому журналисту. Корреспондент «Шпигеля» Игорь Витзинос присутствовал на процессе. Предлагаем выдержки из статьи Витзиноса.

ОПАСНЫЙ ПОСЕВ

«26-летний студент славянского факультета в Гейдельберге Фолькер Шаффхаузер потерял голову. Его доходы не давали ему возможности увидеть собственными глазами Советский Союз — страну, которую он изучал.

Как он рассказал на суде, его однокашник русский эмигрант Михаил Арндт свел Шаффхаузера с белогвардейским эмигрантским издательством «Посев» во Франкфурте. В конце декабря Шаффхаузер купил тур для поездки в Москву и Ленинград.

Сумму в 970 марок заплатил кавказец из «Посева» по фамилии Хацаев, который представился студенту под одной из его многих кличек — Лоцов. Как утверждают русские, Лоцов является агентом-вербовщиком эмигрантской организации Народно-трудовой союз.

Студент третьего курса, лейтенант бундесвера в запасе, принимавший участие в маневрах НАТО, проходивших под кодовым названием «Фаллекс-66», получил деньги на поездку при условии, что он возьмет с собой в Советский Союз несессер с туалетными принадлежностями, шариковую авторучку в чехле, пачку сигарет марки «Дунхилл» и несколько экземпляров эмигрантского журнала «Грани». Всю эту контрабанду он должен был передать трем определенным советским гражданам. Во всех предметах были тайники с микропленками, письмами и пропагандистскими материалами».

Далее корреспондент журнала «Дер Шпигель» утверждает, что Лоцов послал студента прямо в руки ленинградских чекистов. Александр Костин, его брат и сотрудники управления КГБ по Ленинградской области ждали прихода студента.

А вот как описан арест Шаффхаузера:

«Едва была распорота по предложению Шаффхаузера подкладка несессера, где находились микропленки и письма, как у двери раздался звонок. Сотрудники КГБ, обыскав Шаффхаузера, арестовали его…

Шаффхаузер — третий по счету немецкий студент славянского факультета, которого иностранцы (русские эмигранты), работающие на немецкой земле, ложно информировали, недостаточно четко инструктировали и заслали в Советский Союз…

Учитывая чистосердечные признания, советский обвинитель сам указал на смягчающие обстоятельства… не высказал намерения потребовать максимально предусмотренную меру наказания — семь лет.

…Немецкий консул в Москве Вальтер Нойер имел возможность беседовать с подсудимым один раз во время следствия, дважды во время процесса и — в течение 40 минут — после судебного заседания.

По желанию родителей Шаффхаузера консульский отдел германского посольства взял в качестве защитника ведущего адвоката…

Суд остановился на наказании в 4 года лишения свободы, т. е. ниже того, что требовал обвинитель.

Студент из Гейдельберга покорно воспринял приговор. Заметив, что питание хорошее, он пожелал лишь, чтобы ему давали больше сигарет и фруктов» («Дер Шпигель», 1967, № 18).

Да, молодой человек из ФРГ, разумеется, многое понял, во многом раскаялся. Жаль только, что для того, чтобы это произошло, надо было побывать в кабинете следователя, а затем на скамье подсудимых.

Вот так обстояли дела с «охотой на львов» русской зимой. Право же, поездки в нашу страну много безопаснее охоты на львов. Правда, не для тех, кто, таясь ночью в гальюне, спешит до пограничной и таможенной проверки, задрав рубаху, укрепить клейкой лентой на голом животе и под мышками холодные полиэтиленовые пакеты, начиненные пакостью и гнилью.

ПРИВЕТ ОТ МИХАИЛА

Студент-славист Михаил Арндт приметил Фолькера, занимаясь с ним в одном семинаре древнерусского языка у профессора Чижевского. Арндт хорошо знал русский, быстро справлялся с древнерусскими текстами и неоднократно помогал Фолькеру с переводом. В свою очередь Фолькер помог Арндту — поковырялся в его машине: в автомобильных двигателях Михаил Арндт разбирался плохо. Но зато Арндт хорошо разбирался в другом. Он быстро понял, что Шаффхаузер, пожалуй, именно тот человек, который им нужен. Фолькер живо интересовался не только русской культурой, но и падок был до всяких патологических отклонений, до всякого рода амбициозных подпольных «писателей», «леваков». Да, Фолькер был подходящей фигурой для обработки. К тому же служил в бундесвере. Арндт тоже служил там, и они немного обменялись впечатлениями. Арндт давно и прочно был связан с НТС и его издательством «Посев». Враждебность ко всему социалистическому воспринял он от родителей, с которыми бежал некогда из ГДР в ФРГ.

Зная также, что Фолькер давно мечтал побывать в России, Арндт тут же принимался расписывать прелести путешествия — сам он не раз ездил в Советский Союз, утверждал, что имеет там немало хороших знакомых. Тут же он не забывал упомянуть, что все его знакомые, отправляющиеся в Союз, вывозят туда литературу издательства «Посев», которое и объединяет «подлинно передовые» литературные силы, резко критикующие существующий строй. Кроме того, говорил Арндт, издательство «Посев» объявляет и связывает эти разрозненные группы, получает от них информацию, новые произведения. «Вот погоди, — говорил Арндт, — я знаю многих русских во Франкфурте-на-Майне из «Посева», познакомлю тебя с ними, как только кто-нибудь приедет в Гейдельберг».

Такое знакомство состоялось. Начав обработку Шаффхаузера летом, Арндт в ноябре уже представил его человеку, который сыграл в судьбе Фолькера роковую роль. И не только Фолькера.

В вестибюле Славянского института рядом с Арндтом стоял невысокий плотный человек, чернявый, седеющий, неопределенного возраста.

— Как вас на этот раз представлять? — не без усмешки осведомился у него Арндт.

— Лоцов.

Человек не очень уверенно говорил по-немецки, с каким-то непонятным акцентом.

— Хотите побывать в Советском Союзе? — спросил он, не выпуская руки Шаффхаузера и пытаясь снизу вглядеться повнимательнее ему в лицо.

— Хотел бы, да не всегда обстоятельства позволяют, — ответил Фолькер. — То время поездки неподходящее, то путевка не по средствам…

— Что ж, все это необходимо серьезно обсудить, — проговорил Лоцов, — серьезно поговорить. Но только разговор этот произойдет в следующий раз.

Недели через две в том же Славянском институте его разыскал Арндт:

— Лоцов будет ждать тебя после обеда. В четырнадцать тридцать на площади перед старым зданием, университета…

Лоцов, не выходя из машины, пригласил Фолькера сесть рядом с собой. «Фольксваген» стремительно вылетел на городскую окраину, а затем стал подниматься вверх по лесной дороге. Арндт уже сообщил Фолькеру, что Лоцов — осетин, перешел в годы войны на сторону немцев. Шаффхаузер сумел отметить властность этого человека и привычку командовать. Он не стал спрашивать, куда они едут. Лоцов пояснил сам:

— В Гейдельберге есть люди, которые меня знают, и я не хотел бы появляться у них на глазах. Побеседуем в такой обстановке, чтобы никто не помешал.

«Фольксваген» остановился на отлогом повороте шоссе. Они вышли из машины и подошли к каменному парапету дороги. Отсюда хорошо просматривался Гейдельберг. Город философов, поэтов. При желании Шаффхаузер без труда смог бы вспомнить строки, принадлежащие им. Но он впитывал другие знания, сообщаемые Лоцовым вкрадчивым тоном. Он говорил о каких-то нелегальных журналах, о мифических демонстрациях. Рассказывал о выпущенных издательством «Посев» книгах и разъяснял, как важно для «дела», чтобы эти книги попадали в СССР. Говоря об организации НТС, Лоцов подчеркнул, что эта организация ведет борьбу против коммунистической системы в советских республиках, добивается устройства в них общественной жизни по принципу западной демократии. Он не скрыл, что издательство «Посев» представляет эту организацию.

Из протокола допроса Шаффхаузера старшим следователем управления КГБ Василием Петровичем Елесиным:

«Я несколько скептически отнесся к сообщению Лоцова о деятельности мелких разрозненных групп НТС на территории Советского Союза, спросив его, насколько целесообразна и эффективна такая структура. Лоцов убеждал меня, что и посредством создания таких групп можно проводить антикоммунистическое влияние в стране.

Как я понял, беседа эта носила информационный характер и проводилась, чтобы я представлял людей, с которыми могу встретиться, и характер материалов, которые придется доставлять».

Расставаясь с Шаффхаузером, Лоцов предупредил, что о следующей встрече снова ему сообщит Арндт.

Лоцов? Фамилия чекистам была знакома. Впрочем, у этого человека было несколько фамилий и кличек. В досье на разыскиваемых военных преступников были материалы на очень похожую личность. Оставалось идентифицировать Лоцова с уже известной личностью.

Василий Петрович Елесин веером разбросал на столе фотографии, среди которых была и фотография того, кто скрывался под фамилией Лоцов. Ввели Шаффхаузера. Сразу же, не колеблясь, указал он именно на его фото:

— Вот он, Лоцов.

Архивные документы и свидетели, специально вызванные из Северной Осетии, назвали другую фамилию этого человека.

Из материалов следствия по делу Шаффхаузера

«Предварительным следствием установлено, что Хацаев (Лоцов) Дзамбулат Камболатович, 1920 года рождения, уроженец г. Алагира Северо-Осетинской АССР, находясь в период Великой Отечественной войны на службе в Советской Армии, в 1941 году оказался в немецком плену. В 1942 году вступил в 844-й батальон «Северо-Кавказского национального легиона» фашистской армии, в котором служил в должности командира взвода.

После капитуляции Германии уклонился от репатриации и, оставшись проживать в Западной Германии, в 1944 году вступил в зарубежную антисоветскую организацию НТС. Как член НТС активно проводит враждебную деятельность против Советского государства, вербует для подрывной работы в СССР советских и иностранных граждан».

Лоцов сам позвонил Шаффхаузеру в воскресенье:

— Приезжайте к главному вокзалу…

«Фольксваген» на стоянке у вокзала Шаффхаузер увидел еще издали. И снова машина устремилась за город. Притормозили у придорожного ресторана «Виноградная кисть». За столиком Лоцов говорил о поездке как о решенном деле. Теперь он приступил непосредственно к изложению задания. По одному из адресов в Москве — вручить запечатанное письмо, авторучку в футляре и пачку сигарет. Рассказал о вложениях в футляре авторучки и в несессере. Александру Костину в Ленинграде предназначался несессер. Лоцов посоветовал Шаффхаузеру несессер и авторучку положить со своими вещами в чемодан, письмо в полиэтиленовом мешочке приклеить лейкопластырем к телу. Уловив какое-то сомнение в глазах Шаффхаузера, Лоцов посоветовал не беспокоиться. С улыбкой сообщил, что таким делом занимаются даже девушки.

Подробнейшим образом описал он адресатов, членов их семей, начертил схемы маршрутов, объяснил, как добраться, как звонить по телефону. Что рассказывать о «Посеве», журнале «Грани» — и чего не говорить. Если к телефону подойдет Костин, передать привет от Михаила.

Мы не станем подробно описывать, как метался Шаффхаузер по Москве и Ленинграду, стремясь поточнее выполнить задания НТС. Сделал он все довольно точно и педантично. Не станем воспроизводить сцену его ареста с поличным. Это все коротко, но в общем точно изложил корреспондент «Шпигеля» в той информации, которая приведена в начале очерка. Миссия Шаффхаузера была обречена на провал с самого начала.

Нити коварных замыслов НТС и их зарубежных пособников типа Арндта Михаила давно оказались в руках чекиста Бориса Ивановича Евтеева и его помощников. Александр Костин, как честный советский человек, еще задолго до визита к нему Шаффхаузера обратился в органы госбезопасности с просьбой оградить его от домогательств «друзей» издательства «Посев», которые в числе туристов приезжают в Ленинград из разных стран Европы.

Началось все, казалось бы, с вполне естественного, дружеского знакомства молодого ленинградца Костина с зарубежным гостем, которое состоялось у входа в Эрмитаж весной 1963 года. К Саше, имевшему с собой этюдник, подошел такой же молодой человек, назвавший себя туристом из Франции Ги де Созье Молаком. Разговорились о живописи, архитектуре, современной поэзии, немного побродили по набережным и площадям Ленинграда. При расставании договорились о переписке и обмене книгами.

Таких знакомств немало возникает у советских людей с зарубежными гостями, приезжающими, чтобы познакомиться с достижениями нашей Родины, культурой и бытом советских людей.

Ги де Созье уехал, но переписка между молодыми людьми, хотя и не частая, завязалась. В июле того же года Ги де Созье сообщил Саше о предстоящей поездке в Ленинград его знакомой Виолетты и о ее желании познакомиться с ним. Однако эта их встреча не состоялась. Зато в канун нового, 1964 года произошла встреча Костина с другой приятельницей Ги де Созье — туристкой из Франции Вероникой, которая позвонила Саше от имени Ги и предложила встретиться с ней. Сославшись на поручение Ги де Созье, она вручила Костину в качестве подарка логарифмическую линейку и небольшую брошюрку, выпущенную издательством «Посев» и содержащую ряд порочащих советскую действительность стихов никому не известных «поэтов». Но это Саша установил только дома, после встречи с Вероникой. А пока он гулял с ней по городу и все с большим изумлением и тревогой убеждался, что приятельница Ги де Созье и сам Созье далеки от дружеских чувств к его Родине и посещают они Советский Союз не с целью его познания, а с задачей оклеветать все то, что советские люди ценой собственных жизней добывали себе в огне Великой Октябрьской революции и гражданской войны, защищали у стен Сталинграда.

Вероника не только не стеснялась клеветать на Страну Советов, но и передала Костину просьбу Ги де Созье собирать для публикации в издательстве «Посев» разного рода пасквили, искажающие советский образ жизни, а когда они будут собраны, сообщить об этом условной фразой в письме.

Но Костин не собирался работать на НТС, не польстился и на обещанный Вероникой гонорар издательства «Посев» и вообще прекратил переписку со своим заграничным «другом» Ги. Зато энтээсовцы не хотели так просто отказаться от Костина. Спустя девять месяцев после визита в Ленинград Вероники он вдруг получил письмо от некоего Михаила Лунина, проживающего за границей. Отрекомендовавшись знакомым Вероники, а также другом Ги де Созье, Михаил предложил установить с ним переписку. Это и был первый «привет от Михаила». А затем последовали другие, и не только в письмах. «Привет из Риги от Михаила» — дважды в 1966 году на ломаном русском языке звучал пароль в телефонной трубке на квартире Костина. Это означало, что в Ленинград прибыл очередной связник НТС и жаждет встречи со своим «функционером». В апреле Костину передавала очередные просьбы Михаила туристка из ФРГ Ингрид Берг, в августе — туристка из Италии Рита Дельфино. Энтээсовцы все внимательнее присматривались к Костину и, потирая руки, уже готовились поставить последнюю точку в своих взаимоотношениях с ним, привлечь его к активной работе с НТС.

Но чекисты также внимательно присматривались к визитерам НТС в Ленинград, и последнюю точку последнему «привету от Михаила» — Шаффхаузеру — поставили они.

Шаффхаузер оказался жалкой игрушкой в руках Лоцова-Хацаева и компании, хотя шел он на преступление сознательно. Однако изобличить Шаффхаузера значило изобличить еще раз неблаговидную, грязную роль новоявленных «отцов русской демократии», именующих себя сегодня «борцами за свободу, за права человека».

Из протокола судебного заседания

Последнее слово Шаффхаузера:

«Уважаемый суд! Поскольку все фазы моих деяний и побудившие к этому причины обрисованы во всех подробностях, я могу поэтому еще раз подчеркнуть, что эти мои деяния, причинившие ущерб Советскому государству, советскому народу, а также отношениям между нашими народами, заставляют меня глубочайшим образом раскаиваться. И я хотел бы надеяться, что своим чистосердечным признанием я хоть в какой-то степени мог возместить и несколько исправить этот ущерб. Я хотел бы использовать возможность, предоставленную мне последним словом, для того, чтобы еще раз сказать о Лоцове, его сообщниках и о моем отношении к ним. К сожалению, является фактом, что Лоцов и его сообщники проводят свою преступную деятельность во Франкфурте-на-Майне и что издательство «Посев» находится в тесной связи с Лоцовым и его сообщниками… В период моего заключения я сотни раз желал Лоцову того конца, который ему обещан… Я не знаю, с какими лицами Лоцов, он же Хацаев, состоит в контакте. Возможно, что среди этих лиц есть студенты. Как студент, я хотел бы обратиться к ним с настоятельным призывом извлечь уроки из случившегося со мной… Если эти слова каким-либо образом найдут отражение в студенческой прессе, то я хотел бы сказать, что рассчитываю, что я являюсь последней жертвой этой организации…»

АДРЕС ПРЕЖНИЙ

Призыв Шаффхаузера к своим зарубежным сверстникам, к сожалению, не дошел до сознания некоторых из них. С легкой руки лоцовых-хацаевых, арндтов, поремских и прочих энтээсовцев список «жертв» этой организации продолжал пополняться.

Адрес отправления к нам из ФРГ, Англии, Бельгии, Италии «борцов за свободу и права угнетенных» оставался прежним — НТС.

Еще не высохли чернила на протоколах судебных заседаний по делу Шаффхаузера, как чекистам Ленинграда пришлось выдворять из нашей страны «тихого Поля». Так назвала газета «Известия» бельгийца Поля Шарлье, приехавшего стажироваться в Ленинградский университет по специальности, но занявшегося совершенно другой деятельностью. Какой же?

«…Представителям советских властей от Поля Шарлье, гражданина Бельгии, 1942 года рождения, студента, временно находящегося в Ленинграде, постоянно проживающего в Бельгии…

Я признаю, что по заданию организации русских эмигрантов, которая, как я предполагаю, занимается враждебной деятельностью против Советского государства, выполнял их поручения, находясь в Ленинграде. Эти поручения касались сбора информации о происходящих в Ленинграде событиях и изучения убеждений и взглядов конкретных лиц или людей, известных этой организации… Средства тайнописи и инструкцию, как ею пользоваться, я получил от Фаркоша в июне 1966 года в Париже. Я сожалею о том, что по заданию этой организации занимался враждебной работой против Советского государства, и хочу объяснить, почему это произошло. Во-первых, мне обещали заплатить 500 французских франков, и это основная причина моего поведения. Во-вторых, меня убедили в том, что это безопасно, хотя и было связано с риском, что мне хотелось испытать на себе.

27.4.67. П. Шарлье».

Если услуги Фолькера Шаффхаузера обошлись НТС в 970 западногерманских марок, то миссия Поля Шарлье стоила энтээсовцам дешевле — всего 500 французских франков. В этом только и разница. А рука, направившая его в нашу страну, прежняя. Но и этот провал не стал энтээсовцам уроком.

Прошло не так уж много времени, и в кабинетах следователей закончились вояжи в нашу страну еще двух граждан Бельгии, пытавшихся распространять листовки НТС в Москве и Ленинграде, но сразу же задержанных советскими людьми.

Из протокола допроса Дрис Иоанны Иорек, бельгийской туристки

«Родилась 16 февраля 1952 года в бельгийском городе Мехелен. Окончила колледж, а также курсы французского, немецкого и английского языков. Незамужняя.

Следователь. С какой целью вы прибыли в Москву?

Дрис. Я прибыла в город Москву по заданию НТС.

Следователь. Имели ли вы какие-нибудь иные цели, помимо выполнения заданий НТС?

Дрис. Я хотела получше ознакомиться с Москвой, где была ранее».

Вот так! Познакомлюсь получше со столицей, а заодно и устрою пакость в уплату за гостеприимство.

Дрис заявила, что она борется за свободу духа, что она «христианка вообще». Только вот молится она не богу, а дьяволу. Пожалели ее молодость, учли абсолютный дурман в голове, поверили в искренность заблуждения и… выдворили из Москвы ближайшим рейсом самолета.

А вот дурмана в голове бельгийца Антуана Пипе не было. Его не интересовали ни красоты города на Неве, ни его музеи, ни театры. Он отчетливо понимал, что распространяемые им злобные призывы свергнуть существующий в нашей стране строй не понравятся строителям и защитникам этого строя. Так и произошло. Пипе, как и Шаффхаузер до него, а также супруги Брук из Великобритании, Романо Скальфи из Италии и другие посланцы НТС, оказался на скамье подсудимых. Ни старание «отработать» полученные деньги, ни «борьба за свободу духа» не приносили и не приносят дивидендов энтээсовцам и, к слову сказать, их хозяевам.

А хозяева у них хотя и разные, но были всегда и есть.

ЖИВЫЕ МУМИИ

Почти пять десятков лет влачит свое существование НТС. Менялась только его вывеска, а цели борьбы против Советской власти оставались неизменными. Неизменной оставалась и эмблема НТС — трезуб, точно такой же, как у украинских националистов, олицетворяющий, по замыслам его авторов, союз рабочих, крестьян и интеллигенции. Вначале его создатели — бежавшие на Запад от гнева восставшего народа осколки сановной России — провозгласили свою организацию «Национально-трудовым союзом русских солидаристов» (НТСРС). Шло время в пустопорожних мечтах о новой, «единой, неделимой», а «солидаристы» помаленьку разбегались, разочаровавшись в собственной программе, умирали, частенько попадали, как в те времена писали, «в лапы ЧК».

Шла непрекращающаяся грызня и внутри «Союза солидаристов», между старыми и молодыми его кадрами — подросшими сынками белой эмиграции. Последние требовали от главарей НТСРС более решительных и активных действий против Страны Советов, новых и более острых форм борьбы. И они взяли верх, а заодно и перекрасили свою вывеску — стали называть себя «Национально-трудовым союзом нового поколения» (НТСНП). Засылка к нам диверсантов, террористов, шпионов еще в большей мере стала их заботой. Но результаты оставались прежними — все потуги впустую. Провалы и неудачи продолжались. Таяли кадры и «нового поколения». Нового «патриотизма» хватило ненадолго: средств не было, и надо было искать того, кто будет им платить, а значит, и «заказывать музыку». Первыми, кому служил НТС, были пилсудчики, польские паны. Они закупили на корню энтээсовскую агентуру, снабжали ее деньгами, амуницией, оружием, переправляли через границу в СССР. Возвращались считанные единицы. Затем энтээсовцев перекупил японский генштаб. Тут уже не прикрыться было «славянской исконно-посконной солидарностью». Японская военщина, разжигая свои аппетиты на советский Дальний Восток, всегда мечтала о России как о колонии. Но «деньги не пахнут», и НТС трудился на японских милитаристов. Потом потянулись ниточки к германским фашистам. «За две германские марки» — так еще тогда оценил И. Эренбург продажную «себестоимость» НТС в своей сатирической заметке.

Когда фашистская Германия напала на нашу страну, главари НТС полностью перешли на службу абвера и гестапо. Они активно сотрудничали, с фашистскими властями на оккупированной территории, в том числе и с карателями. Они сотрудничали с гитлеровской разведкой и перебрасывали своих агентов в тыл наших войск для шпионажа, диверсий, агитации. Особенно усердствовала верхушка организации. Один из главарей Поремский в годы войны работал в ведомстве Геббельса. Другой — Околович — был резидентом карательных органов в Смоленске, Минске, Бобруйске,

Сразу же после капитуляции гитлеровцев Поремский и Околович, пользуясь своими старыми связями в английской разведке, явились в один из ее органов в Западной Германии и от имени всего НТС предложили ей свое «сотрудничество». К этому времени «Национально-трудовой союз нового поколения» превратился уже в «Народно-трудовой союз» — НТС. НТС широко распахнул свои двери любым отщепенцам, независимо от национальной принадлежности, убеждений и морали, которые бродили по Западной Европе и Азии, скрываясь от ответственности за кровавые дела на Родине в период Великой Отечественной войны. Среди них НТС и развернул вербовочную работу.

«…Как назвать вербовку таких лиц? Ставка на сволочь, что ли?.. Ведь подобные действия являются абсолютным доказательством идейного банкротства и могилы идейной работы». Эти слова принадлежат бывшему лидеру НТС, впоследствии отшатнувшемуся от организации и разоблачившему ее несостоятельность, Е. И. Дивничу.

Англичане, однако, довольно быстро убедились, что НТС не оправдывает возлагавшихся на него надежд и затрачиваемых фунтов стерлингов, и перепродали его более богатым хозяевам — американской разведке. НТС стал, по существу, одним из ее филиалов. Игра верхушки НТС в идейность оставалась только камуфляжем.

Для более полного представления приведу краткие данные скандальных биографий хотя бы тех представителей «штаба» этой антисоветской организации, которые уже упоминались в данной статье.

Поремский. Родился в 1909 году, вместе с родителями оказался в эмиграции. В тридцатых годах был уже завербован абвером, выполняя задания ведомства адмирала Канариса, пытался в 1937 году поступить на службу в парижскую полицию, а затем, когда эта затея провалилась, возглавил террористическую группу, уничтожавшую самолеты для республиканской Испании. В годы войны Поремский проявил себя на ниве «перевоспитания» советских военнопленных в гитлеровском концлагере в Ринлухе, о чем есть документы в захваченных фашистских архивах.

Редлих. По свидетельству бывшего члена НТС К. Черезова, являлся правой рукой Околовича. Редлих, старый эмигрант, русский немец по происхождению, стал фашистом по убеждению. С начала войны работал в так называемом «восточном министерстве» старшим преподавателем в школах германских агентов в Цитенхорсте и Вустрау. Одно время служил в дивизии СС и принимал активное участие в истреблении мирных жителей. Лично расстреливал стариков, женщин, детей. Особо нещадно расправлялся с евреями. После войны, оказавшись в Западной Германии, вербовался Геленом и американцами.

В период инспирированных с Запада провокационных беспорядков в Берлине в 1953 году американцы назначили Редлиха руководителем большой группы энтээсовцев, готовившихся для переброски в Польшу, ГДР, СССР. Затея контрреволюционного мятежа, как известно, провалилась. В настоящее время Редлих подвизается на радиостанции «Свобода».

К шестидесятым годам разношерстная послевоенная паства Поремского — Редлиха вновь стала редеть. Возникла острая потребность в новых кадрах для НТС. Засылать к нам себе подобных было совершенно немыслимо. Слишком хорошо все они известны советским людям.

Тогда главари НТС сделали ставку на граждан тех стран, где сами свили свои гнезда. А почему бы это и не сделать? Попробуем и мы таскать каштаны руками немцев, французов, англичан… Пусть-ка они теперь потрудятся на наше будущее «независимое национальное государство». Найдутся же среди них те, кто не откажется и возьмется выполнять наши задания. Да и хозяева их поймут правильно. Должны понять! В конце концов, льем мы воду на их мельницу. И действительно, нашлись среди иностранных граждан такие люди.

Воспользовавшись обстановкой разрядки напряженности, развивающимся туризмом, культурными и иными связями нашей Родины с зарубежными странами, главари НТС решили использовать эти каналы въезда в СССР иностранных граждан — стали включать своих эмиссаров в группы выезжающих. О том, как заканчиваются их визиты в нашу страну, мы и начали свой рассказ.

И еще хочется сказать: советское общество не позволит никаким подобным организациям, отдельным лицам и их вдохновителям вмешиваться во внутренние дела своего государства. Пора им всем понять, что в наши дни никакая спекуляция решениями Хельсинкского совещания не пройдет. У НТС и их хозяев на этот счет не должно быть никаких иллюзий.

Заключительный акт этого форума не является разрешением на право вести подрывную работу против нашего строя, против нашего народа и Коммунистической партии. В этом документе ясно сказано, что сотрудничество, развитие связей стран и народов в различных областях, в том числе и в области информации, туризма, культурного обмена, искусства, должно проходить при невмешательстве во внутренние дела, уважении внутренних законов, обычаев, морали каждой страны. «Мы исходим из того, — говорил Л. И. Брежнев на октябрьском (1976) Пленуме ЦК КПСС, — что в условиях разрядки напряженности развитие таких связей и контактов является вполне естественным, разумеется, при строгом соблюдении принципов взаимного уважения суверенитета и невмешательства во внутренние дела друг друга. А нарушать эти принципы в отношениях с Советским Союзом, действовать против интересов советского народа, нашего социалистического строя мы, — уж извините, господа, — никому не позволим».

Советские люди, общественность не могут пройти и мимо отдельных выступлений политических слепцов, непризнанных гениев, злобствующих писак и прочих, окрещенных словом «диссиденты», которых на свой щит ныне поднимает НТС. «Наш народ требует, — подчеркнул Л. И. Брежнев в выступлении на XVI съезде профсоюзов СССР, — чтобы с такими, с позволения сказать, деятелями обращались как с противниками социализма, людьми, идущими против собственной Родины, пособниками, а то и агентами империализма». Защита прав, свободы, морали, безопасности советских людей от действий подобных отщепенцев, от происков ищущих с ними связи эмиссаров зарубежных разведок и антисоветских эмигрантских организаций — это и право наше, и долг. Важную роль в борьбе за ограждение советского общества от действий враждебных элементов, от происков империалистических разведок выполняют советские органы госбезопасности.

ПРЕСТУПНИКИ НА «СВОБОДЕ»

Итак, прямо скажем — не слишком везет посланцам НТС. «Сыплются» его эмиссары, как и агенты других подобных организаций, намеренных каким-либо образом распространить свое тлетворное влияние на советских людей. Поэтому-то все в большей степени антисоветчики прибегают к каналам, легко минующим пограничный контроль и таможенников, пренебрегающим личными контактами. Такой мощный пропагандистский инструмент, как радио, занимает сейчас огромное место в той системе злонамеренных средств массовой информации и пропаганды, которые густой сетью окружили территорию нашего государства, адресованы слушателям нашей страны, других стран социалистического содружества.

Вслед за злопыхательскими изданиями в лихорадочный поиск «инакомыслящих» в СССР рьяно вступили и радиостанции.

Сегодня радиопропаганда, пожалуй, главное оружие в психологической войне, идеологических диверсиях и против стран социализма, и против революционного национально-освободительного движения народов Азии, Африки, Латинской Америки.

Более того, радиостанции типа «Свободная Европа», «Свобода» давно и постоянно совмещают свою роль орудия пропаганды с орудием разведки, шпионских центров.

О подрывной деятельности радиостанций «Свободная Европа» и «Свобода» советским людям достаточно хорошо известно.

«Свободная Европа» вещает на языках европейских стран социализма, «Свобода» — на языках народов СССР. С первого дня своего существования радиостанция «Свобода» (PC) (основана в 1953 году) стала центром, координирующим деятельность многих антисоветских зарубежных эмигрантских групп. Сюда потянулись предатели, каратели и уголовники, бежавшие от суда своего народа, шкурники и перебежчики, националисты всех мастей — от жовтоблакитных самостийников до сионистов, от «казачьего национального народного движения» до всякого рода панисламистов. Сюда примкнули «кавказские легионеры», власовцы, остатки «лесных братьев», чтобы у продажных микрофонов выступать от имени «народов» СССР. Не обошлось здесь и без «русских солидаристов» — энтээсовцев. PC подчинила себе НТС, пользуется услугами его членов. Главу за главой транслирует «Свобода» пасквильные писания Солженицына, Максимова, Марамзина, Белоцерковского, «творения» Галича, Бетаки.

Поддерживать контакты с НТС и его издательством «Посев» (а попутно с украинскими националистами в ФРГ) было поручено Герду фон Демингу, советнику директора PC по политическим вопросам, сотруднику ЦРУ, подчиненному непосредственно отделению тайных операций. Он занимается также перспективным планированием политического содержания передач.

Поддерживает широкие связи с НТС (как, впрочем, и с другими эмигрантами и сионистами) парижское бюро «по изучению аудитории» мистера Ралиса. Ралис (на самом деле Марк Израэль, родился в России в семье меньшевика и в двадцатых годах вывезен родителями за границу), чтобы скрыть от окружающих свою принадлежность к шпионажу, выдает себя за профессора философии и социологии. Для сбора шпионской информации об СССР использует сионистские организации во Франции, белоэмигрантов (особенно участников НТС), некоторых отщепенцев, выехавших из СССР в последние годы, отдельных иностранцев, бывающих в нашей стране.

Среди новых «приобретений» — В. Бетаки. Василий Бетаки в ленинградских редакциях всегда был известен своим заискивающим видом, мелкими интригами, отсутствием логики в речах и поступках. Пробавлялся, он переводами и второсортным версификаторством. Возомнив себя непонятым гением, Бетаки с женой Виолеттой уехал искать признания и аплодисментов за рубежом. Там он быстренько нашел дорогу в НТС. А с помощью PC устроил себе грандиозный радиоспектакль в целях саморекламы. Тот факт, что Виолетта не приобщена была в свое время к лону церкви, терпеть дальше было невозможно. Виолетту решено было крестить. Обряд крещения состоялся. Крестной матерью соблаговолила стать родовитая антисоветчица княгиня Шаховская, а крестным отцом некий Н. Шалдырван, служивший в бандах Врангеля, активно связанный с НТС и работающий на PC. Такой старт заграничной карьеры четы Бетаки обеспечил им «паблисити». Западная пресса, радио рекламируют Бетаки как знаменитого писателя, выдающегося переводчика, теоретика, специалиста по национальному вопросу и черт знает еще по чему. Супруги усердно трудятся на «Свободе», активно выполняют как «теоретические» задания НТС, так и более практические — тявкают в микрофон какую-нибудь пакость в адрес своей бывшей родины.

Деятельность всех этих органов радиопропаганды вопреки общеевропейским соглашениям продолжает развиваться. Для «Свободы», например, открыты еще три канала вещания, увеличен и без того раздутый объем вещания, оборудуются новые передатчики.

Обе станции существуют на деньги ЦРУ, расходуя колоссальные средства американских налогоплательщиков. (Если в 1975 финансовом году бюджет обеих радиостанций составлял 50 миллионов долларов, то в 1976-м, по сведениям западногерманской газеты «Ди Вельт», он увеличен до 65 миллионов, в 1977 году — до 68,3 миллиона долларов).

Совершенно ясно, что это является грубым нарушением международного права, Устава ООН, противоречит принципу невмешательства (любого — прямого или косвенного, индивидуального или коллективного) во внутренние дела государства. Даже «Вашингтон пост» писала, что эти радиопередачи «фактически равнозначны вмешательству во внутренние дела стран, на которые они ведутся». Деятельность «Свободы» и «Свободной Европы» несовместима с заключительными документами европейских совещаний, с элементарными нормами международного права, с процессом разрядки международной напряженности и развития добрососедства и мирного сотрудничества. Нет сомнений, что добрая воля людей, усилия общественности приведут не только к морально-нравственному, но и к фактическому концу и этих каналов ЦРУ, НТС и прочих враждебных нам организаций.

Виталий Михайлов

НАСЛЕДНИКИ СЛАВНЫХ ТРАДИЦИЙ

Чекисты… В этом слове — пороховой запах гражданской и суровых лет Отечественной. Без отдыха, не щадя себя, боролись чекисты против спекулянтов и саботажников, белогвардейцев и бандитов, шпионов и предателей. Боролись и побеждали.

Чекисты — люди переднего края классовых схваток. И в будни и в праздники не знают они покоя. И в будни и в праздники стоят на боевом посту.

«ВЧК — ГПУ создавалась и развивалась с трудом, с болью, со страшной растратой сил работников — дело было новое, трудное, тяжкое, требовавшее не только железной воли и крепких нервов, но и ясной головы, кристальной честности, гибкости неслыханной и абсолютной, беспрекословной преданности и законопослушности партии» — так писал Вячеслав Рудольфович Менжинский, один из ближайших соратников «железного» Феликса. Того, кто по праву был назван нашим народом первым и лучшим чекистом, кто стоял у колыбели ВЧК — грозы буржуазии, неусыпного стража революции, обнаженного меча пролетариата.

Сила ВЧК в том, что ее создателем, вдохновителем и организатором была партия коммунистов.

Сила ВЧК — в неразрывной связи с партией и народом, в активной поддержке трудящихся масс.

Сила ВЧК, ее мощное оружие — в постоянной революционной бдительности советских людей.

Беспощадно, быстро, опираясь на сочувствие и поддержку трудящихся, пресекать происки контрреволюции — эту задачу поставила перед чекистами партия. Решить ее можно было одним путем — всесторонним знанием дела, сознательной дисциплиной, настойчивостью и выдержкой каждого, кто пришел по призыву партии в органы ВЧК. Этому учил Дзержинский, «пролетарский якобинец», как назвал его В. И. Ленин, кристально чистый большевик, непримиримый к врагам Октября. Он всегда и во всем был образцом бесстрашия, верности долгу, строгого отношения к себе. «Звание чекиста требует бдительности, решительности и храбрости» — эти слова стояли в личных удостоверениях первых чекистов. Так и только так можно было выполнить сложнейшее задание партии.

О Дзержинском написано немало. И все-таки не столь уж и много, если вспомнить то, что ему удалось сделать за короткую и яркую жизнь, всю без остатка отданную борьбе за дело революции, дело рабочего класса.

Он был вожаком, а путь вожака — это путь, полный самопожертвования и отваги. Его сравнивали с метко разящим мечом, но беспощаден он был лишь к заклятым врагам Советской власти. Он следовал в жизни принципу, выработанному им самим: человек только тогда может сочувствовать общественному несчастью, если он сочувствует какому-либо несчастью каждого конкретного человека.

Друзья знали его как доброго по натуре человека, с очень нежной, гордой и целомудренной душой. «Тот, кто стал черствым, не годится больше для работы в ЧК», — говорил Дзержинский. Революционная требовательность, дисциплина и непримиримость к врагу никогда не отождествлялись с жестокостью.

Его сравнивали с огнедышащим факелом, зажигавшим сердца людей великим энтузиазмом. Огонь этого факела испепелял своей ненавистью врагов и предателей.

Физически измученного человека называли аккумулятором — за неиссякаемую энергию, потрясающую работоспособность, твердость духа, непреклонность воли.

ВЧК родилась спустя месяц после Великого Октября. История знает не только точную дату рождения Чрезвычайной комиссии. Сохранилось, бережно оберегается и место: улица Гороховая, дом № 2.

В феврале 1974 года здесь открыли музей-кабинет Дзержинского. Мемориальная доска с барельефом Феликса Эдмундовича. Лаконичный текст: «В этом доме с 7 (20) декабря 1917 года по 10 (23) марта 1918 года находилась Всероссийская Чрезвычайная Комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем, которую возглавлял выдающийся деятель Коммунистической партии и Советского государства, ближайший соратник В. И. Ленина Феликс Эдмундович Дзержинский».

Сюда, на Гороховую, стылым декабрьским днем 1917-го пришел Дзержинский с горсткой революционных бойцов. Их было мало, очень мало. Но каждый из них стоил тысяч.

«У ЦК былФеликс. У Феликса — благороднейший материал — питерские рабочие». В этих словах видного ленинградского чекиста Станислава Мессинга точно схвачена суть успеха деятельности ВЧК.

При подборе кадров главное — «абсолютная честность и преданность революции, незапятнанность, грамотность». Этому лаконичному требованию Дзержинского неукоснительно следовали и следуют все поколения чекистов.

Вот, к примеру, биографии двух старейших ленинградских чекистов С. С. Гурьева и Л. Ф. Дмитриева. Генерал-майор в отставке Сергей Степанович Гурьев. Сын крестьянина Ярославской губернии. В первую мировую войну — полтора года окопов на румынском фронте. Личная доблесть, отвага, мужество, гибкий ум, природная смекалка, незаурядные способности к тяжелейшему военному делу. В двадцать лет поручик царской армии. Случай если и не небывалый, то достаточно редкий по тем временам.

Тяжелая контузия, отравление газами и заключение медицинской комиссии: «Вовсе не годен. От военной службы освободить навсегда…»

Таким встретил он революцию. Нужно ли особо говорить, что у него, сполна хлебнувшего военного лиха, инвалида в двадцать лет, настрадавшегося, натерпевшегося и видевшего страдания народа, не было колебаний, с кем идти дальше.

Член партии большевиков с 1918 года. Один из организаторов Советской власти в Лужском уезде. О том, как работал он в те годы, лучше всего говорит сохранившаяся в архивах характеристика: «За время своей службы в Лужском Совдепе тов. Гурьев показал себя энергичным, деятельным и честным работником, кому Совдеп, не задумываясь, поручал трудные и ответственные задачи, всегда быстро и умело им исполнявшиеся. Поэтому Совдеп смело может рекомендовать тов. Гурьева как образцового работника…»

Юденич у стен Петрограда. Гурьев — старший из двадцати лужских большевиков — едет в Гатчину, в распоряжение Комитета Обороны. В двадцать два года — командир батальона. За личную храбрость и самоотверженность, за умелое руководство действиями батальона награжден орденом Красного Знамени.

Тридцать восемь лет прослужил он в органах ВЧК — КГБ. Восемь орденов, девять медалей. Именное оружие генерал-майора в отставке Сергея Степановича Гурьева хранится сейчас в Музее Великой Октябрьской социалистической революции. Немногие удостаиваются такой чести. Но очень многие чекисты прошли вместе с партией, вместе с Родиной подобный путь, путь нелегких испытаний, путь борьбы, путь славы.

Этим путем шел и полковник в отставке Леонид Федорович Дмитриев.

Вот что он пишет в своей автобиографии:

«Родился в семье рабочего-металлиста. В семье было шестеро детей. За неплатеж исключен из 4-го класса казенной филологической гимназии. Год с лишним не учился. После продолжил образование на вечерних подготовительных общеобразовательных курсах. Поступил в частную гимназию, где учеником 7-го класса и застала Февральская революция.

Включился в революционную борьбу. Был постовым-дружинником по охране Оружейного завода и Литейного моста.

Добровольцем вступил в Красную Армию. Принимал участие в подавлении Кронштадтского мятежа — контужен. Награжден орденом Красного Знамени.

Начал работать в Петроградском угрозыске. Затем— транспортный отдел ЧК. Работал также в ударной группе по ликвидации бандитизма. Награжден грамотой и боевым оружием.

Принимал участие в войне с белофиннами. Всю Великую Отечественную войну провел на Ленинградском фронте и в Кронштадте, работал в полевых фронтовых подразделениях военной контрразведки.

За время работы ни партийных, ни административных взысканий не имел. Последнее воинское звание — полковник.

Награды — два ордена Ленина, орден Красной Звезды, четыре медали.

В заключение хочу сказать, что хотя и здоровье износилось, да и годков за плечами уже немало, по-прежнему считаю себя готовым к выполнению любого задания.

Дмитриев Леонид».

Об одной из операций, в которой участвовал Леонид Дмитриев, рассказывается в этой книге, в очерке «Конец Леньки Пантелеева». Сколько было подобных, тяжелых, связанных со смертельным риском дел, — кто возьмется сосчитать?.. Недаром чекистов зовут бойцами переднего края. Не только наградами — двумя тяжелыми контузиями отмечен путь почетного чекиста Л. Ф. Дмитриева.

Немногие из первых чекистов уцелели в тяжелых схватках с врагами. Первым от пули из-за угла пал Урицкий… Скороходов… Микулин… Коробицын… Лягин… Люди из легенды, герои, известные всей стране, всему народу, но чаще — безымянные бойцы незримого фронта.

Идут годы. Меняются поколения чекистов. Неизменным остается одно — беззаветная преданность делу партии, Родине, советскому народу.

Впрочем, одно различие в биографиях чекистов тех огненных лет и сегодняшних сотрудников Комитета государственной безопасности все-таки есть. И различие принципиальное.

В 1921 году в ВЧК было лишь 1,3 процента сотрудников с высшим образованием, 19,1 процента имели среднее образование. Больше того, бесстрастная статистика сообщает и такую цифру: 1,5 процента сотрудников ВЧК 1921 года были вообще неграмотны. Сегодня же абсолютное большинство чекистов имеет высшее образование.

«Какими качествами должен обладать сегодняшний чекист? — повторил мой вопрос генерал-майор Сергей Евгеньевич Мануйлов, один из руководителей управления. — Можно было бы ответить словами Дзержинского: иметь холодную голову, горячее сердце и чистые руки. К этим точным словам хочу добавить, что чекист немыслим без высокой партийности, глубокой идейной убежденности и политической бдительности. Без этого нельзя быть сотрудником органов КГБ — острого политического оружия нашей партии.

Быть чекистом — значит быть патриотом своей Родины, всегда и во всем оставаться бойцом партии, убежденным интернационалистом, классово непримиримым к буржуазной идеологии, к врагам коммунизма.

Быть готовым в любых самых сложных и самых тяжелых условиях биться до конца за торжество великих идеалов нашей партии.

Непреложное святое правило нашей работы — неукоснительное, я бы сказал, даже педантичное соблюдение социалистической законности, конституционных прав советских людей».

«Всегда быть интеллектуально и морально выше своего противника — только так можно выявить и победить его», — сформулировал задачу чекистов член Политбюро ЦК КПСС, председатель Комитета государственной безопасности при Совете Министров СССР Ю. В. Андропов.

Настойчивость, эрудиция, твердость, уверенность, огромная работоспособность, стойкость, глубокое знание жизни — это наиболее типичные качества чекистов, отмеченные в служебных характеристиках сотрудников Управления КГБ по Ленинградской области.

Большинство из тех, кто работает сегодня в органах госбезопасности, прежде чем стать чекистами, прошли школу ответственной партийной и комсомольской работы, многие пришли сюда после огненных военных лет.

Пример тому — судьба самого Сергея Евгеньевича Мануйлова, одного из тех, кто возглавляет работу коллектива ленинградских чекистов.

В 1941-м со школьной скамьи ушел на фронт. Ускоренная подготовка в артиллерийском училище. Лейтенант, командир взвода. Фронтовики хорошо знают, что такое противотанковая артиллерия, что такое огонь прямой наводкой. Старая Русса, Невель, Ковель, Лодзь, плацдармы на Висле и Одере, Зееловские высоты под Берлином, тысячи километров фронтовых дорог.

И сегодня в невысоком, подтянутом человеке нетрудно угадать «военную косточку». Бывший боевой офицер-артиллерист стал опытным чекистом, имеющим немало наград и поощрений за работу.

Коллектив управления ведет активную борьбу с разведывательно-подрывной деятельностью буржуазных спецслужб. За последние годы разоблачен ряд агентов империалистических разведок, эмиссаров зарубежных подрывных центров, пытавшихся собирать в Ленинграде шпионскую информацию, проводить идеологические диверсии. О некоторых операциях против них рассказывается на страницах этой книги.

…Успешно бороться с нашим классовым противником, противостоять проискам спецслужб врага могут лишь сотрудники, хорошо подготовленные, с большим жизненным опытом.

Вот еще две биографии.

Михаил Яковлевич Фомин. Сержант-пехотинец в начале войны. Первый бой принял под Москвой. Последний — под Прагой 15 мая 1945 года. А между этими датами — Сталинград, Курская дуга, Харьков, Корсунь-Шевченковская операция.

Разведчик, затем артиллерист, командир орудия, кавалер нескольких боевых орденов.

В органы госбезопасности пришел сразу после Победы рядовым сотрудником. Сейчас — полковник, руководитель одного из подразделений управления.

В домашнем архиве почетного чекиста подполковника Андрея Сергеевича Кондратьева сохранилась такая необычная справка: «Дана настоящая сержанту Кондратьеву А. С. в том, что в боях при наступлении на деревню Грехново Локнянского района Калининской области 20 марта 1944 года у него был пробит осколком партийный билет»…

С первых дней войны Кондратьев в армии. Награжден двумя орденами Красной Звезды. Демобилизован в 1946 году. Работал на заводе «Госметр». Окончил затем юридическую школу и Ленинградский университет. С 1949 года — следователь УКГБ.

Скромно и скупо рассказывают они о себе, о труде своих товарищей.

А между тем тот же Фомин, к примеру, возглавлял оперативную группу, которая решительно и быстро обезвредила захватчиков пассажирского самолета в Ленинградском аэропорту «Смольное», а позже он многое сделал по пресечению деятельности вступившего в шпионскую связь с иностранной разведкой опасного государственного преступника.

Опыт, умение тщательно и скрупулезно анализировать самые незначительные на первый взгляд детали помогли Кондратьеву и его товарищам по операции вытянуть за едва заметную ниточку всю паучью сеть перекупщиков золота. Об этом ярко рассказывает сам Андрей Сергеевич на страницах сборника.

Сменяются годы. Оставляют боевую службу заслуженные чекисты, участники Великой Отечественной. На смену им приходит рабочая молодежь, вчерашние студенты. Уходят ветераны, но остаются, продолжают жить в сердцах и делах их преемников священные традиции ЧК.

«Органы ВЧК должны бдительно стоять на страже интересов Республики…» Это требование, выдвинутое партией перед чекистами в далекие двадцатые годы, актуально и поныне. Сегодня главная задача чекистов — способствовать успешному претворению в жизнь социально-экономической программы, выработанной XXV съездом КПСС.

И чтобы выполнить с честью свой боевой, свой политический долг, нужна активная и гибкая тактика в борьбе со спецслужбами и центрами идеологических диверсий империалистических государств.

Разрядка напряженности, Программа мира, выработанная XXIV и XXV съездами партии, создание новой, более благоприятной международной обстановки не означают прекращения борьбы с империализмом. Четко определил задачи органов государственной безопасности Генеральный секретарь ЦК КПСС Л. И. Брежнев, призвав к «неусыпной бдительности в борьбе за ограждение советского общества от действий враждебных элементов, от происков империалистических разведок».

В условиях, когда враги мира и социализма пытаются распространять измышления то о якобы существующей в СССР некой «внутренней оппозиции», то о «нарушениях» прав и свобод граждан, перед чекистами стоит задача надежно ограждать наш народ от. посягательств империалистических разведок, от происков антикоммунистических сил. В этом главное, определяющее, классовое содержание деятельности чекистов в современных условиях.

Для чекистов разрядка напряженности никоим образом не означает складывания оружия. Потому что нет оснований рассчитывать на ослабление подрывной деятельности разведорганов и спецслужб империализма. Потому что в тайной войне против Советского Союза сейчас действуют уже не отдельные разведки, а объединенные силы спецслужб ведущих капиталистических стран. Они работают в тесном контакте друг с другом, координируют свои операции, постоянно делятся добываемой информацией.

Сегодня против нашей страны пытаются работать не только отдельные политические авантюристы и проходимцы, слепо ненавидящие социалистический строй, и белоэмигрантские организации, как это было в двадцатые годы, сегодня к разведывательной работе все шире и шире привлекаются научно-исследовательские центры и организации, ученые и специалисты различных отраслей науки и техники.

Сейчас для сбора информации применяются новейшие достижения науки и техники в области радиоэлектроники, оптики, вычислительной техники.

Все активнее и наглее империализм прибегает к идеологическим диверсиям против нашего строя, советского образа жизни. Идейным оружием врагов стали антикоммунизм и антисоветизм, основное содержание которых — клевета на нашу действительность, внешнюю и внутреннюю политику нашей партии.

Секретные службы буржуазных государств всегда выступали в роли главных организаторов и вдохновителей антисоветских кампаний. В разоблачении этих кампаний деятельное участие принимают и органы государственной безопасности.

Пристальное внимание иностранных военных разведчиков привлекает Ленинград — крупный промышленный и научный центр, важный транспортный узел Советского государства.

Год от года растет обмен туристами между СССР и другими государствами. Только в 1976 году, к примеру, Ленинград посетило около полумиллиона граждан из капиталистических стран.

Мы искренне рады гостям из-за рубежа, охотно, с готовностью принимаем всех, кто действительно хочет лучше, поближе узнать жизнь советских людей. Это в порядке вещей, само собой разумеющееся, это в духе разрядки, в духе Хельсинкских соглашений. Но никому и никогда не будет позволено использовать традиционное наше гостеприимство в корыстных целях, в том числе и под дымовой завесой разглагольствований о правах человека.

В идеологической борьбе не было и нет компромиссов. Да, мы против всеобщей подозрительности и шпиономании. Но мы — за неусыпную политическую бдительность. И сегодня не потеряли своей актуальности слова Дзержинского: «Болтун — находка для шпиона».

Империалистические разведки по-прежнему стараются использовать «перехлест» чувства гостеприимства у некоторых наших людей, нащупывать и развивать слабости характера — непомерное тщеславие, стремление прихвастнуть и т. д.

…В одном из научно-исследовательских институтов работал уже немолодой специалист, доктор технических наук. Перестав творчески расти, утратив чувство нового, этот ученый тем не менее всеми правдами и неправдами старался непомерно раздуть собственные заслуги, значение своих научных трудов. Чтобы придать себе вес, укрепить авторитет в глазах иностранных коллег, он, встречаясь с ними, выболтал сведения о некоторых работах института, о которых не имел права говорить. Подобная потеря бдительности этим тщеславным человеком могла нанести серьезный ущерб нашему государству, не прими сотрудники КГБ своевременных мер.

Органы ВЧК всегда опирались на «массы партийных и беспартийных, Советам преданных граждан, и в этом заключалась наша сила» — так говорится в одном из документов 1921 года. Так было всегда, так есть и поныне. Можно было бы привести не один пример того, как ленинградцы активно помогали чекистам разоблачать агентов и эмиссаров западных разведок, всевозможных «ниспровергателей» Советской власти.

Врагам нашего строя не понять, что быть бдительным, быть всегда готовым к защите социалистического Отечества — это качество органически присуще советским людям.

Велика роль Дзержинского в укреплении партийного руководства органами госбезопасности. «Работа чекистов, — писал он, — тяжелая, неблагодарная (в личном отношении), очень ответственная и важная, в государственном. Чекист может только тогда быть борцом за дело пролетарское, когда он чувствует на каждом шагу себе поддержку со стороны партии…»

Ленинские принципы организации ВЧК свято хранит нынешнее поколение чекистов. Коллектив Управления КГБ работает под руководством Ленинградского обкома партии. Сотрудники Комитета самым тесным образом связаны с массами, трудовыми коллективами, стремятся идти в ногу с жизнью, хорошо знать положение на местах.

Никогда не забывают чекисты важнейшее требование партии — бороться за каждого оступившегося человека, какой бы трудной ни была эта борьба. Выполнению этого требования подчинена вся деятельность чекистов на современном этапе.

Феликс Эдмундович Дзержинский всегда подчеркивал, что ВЧК ставит одной из своих главных целей — предупреждение преступлений, что «в смысле внешнего эффекта производит меньше впечатлений, по существу же дает несравненно большие результаты».

Строжайшее соблюдение социалистической законности — закон, и закон непреложный в работе органов госбезопасности. Закон строго охраняет права советских граждан. Только суд может решить — виновен или нет человек, только с санкции прокурора может быть принято решение об аресте подозреваемого.

И отнюдь не случайно на рабочих столах буквально каждого чекиста брошюра с текстом Конституции СССР, духу и букве которой неуклонно следуют наши органы госбезопасности.

…Когда Феликс Дзержинский и его соратники по ВЧК, не щадя сил и самой жизни, бились с белогвардейским отребьем, Россия многим, даже непредубежденным людям на Западе представлялась гигантской пустыней, лежащей во мгле. Страшная разруха охватила все отрасли экономики, голод, болезни косили тысячи и тысячи людей, почти полностью был парализован транспорт, не хватало самых простых вещей.

Но партия, рабочий класс, солдаты революции — чекисты свято верили: будет и на нашей улице праздник, придет победа социализма.

Сегодня в нашей стране построено развитое социалистическое общество. Величайшие завоевания нашего социалистического строя ярко отражены в новой Конституции СССР, принятой в канун 60-летия Великого Октября по инициативе Генерального секретаря ЦК КПСС, Председателя Президиума Верховного Совета СССР Леонида Ильича Брежнева. Шестьдесят лет гордо реет над миром знамя Октября, победоносное знамя великого Ленина.

В сентябрьские дни 1977 года, когда наша страна отмечала 100-летие со дня рождения Ф. Э. Дзержинского, в Ленинграде, в районе, носящем его имя, был заложен памятник пламенному рыцарю революции. В те дни в дар коллективу Управления КГБ по Ленинградской области народный художник СССР, лауреат Ленинской премии М. К. Аникушин преподнес бюст Ф. Э. Дзержинского. Как знак уважения к благородному трудуего наследников скульптурный портрет Феликса Эдмундовича, выполненный тружениками объединения «Кировский завод», был передан ленинградским чекистам от коллектива прославленного предприятия. В этих подарках — еще одно свидетельство неразрывных связей трудящихся с советскими органами государственной безопасности. В опоре на рабочий класс, широкие трудящиеся массы видел Дзержинский залог успеха органов КГБ. Чтобы еще успешнее двигаться вперед, чтобы никто и никогда не смог помешать строить нам светлое завтра — коммунизм, всегда на посту советские чекисты.

Комментарии

1

Материалы XXV съезда КПСС. М., Политиздат, 1976, с. 100.

2

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 28, с. 151.

3

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 27, с. 219.

4

Чемодан или мешок дипломатического курьера, пользующийся неприкосновенностью.

5

СССР в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. (Краткая хроника). Воениздат, 1970, с. 440–441.

6

Штаб «Валли» — полевое управление абвера на советско-германском фронте.

Content

Составители В. А. РЖАНКОВ и А. П. СЫСУЕВ
Чекисты

НА СТРАЖЕ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ

АВТОБИОГРАФИЯ

Юрий Герман ЛЕД И ПЛАМЕНЬ

Петр Щевьев ВЕРНЫЕ РЕВОЛЮЦИОННОМУ ДОЛГУ

Василий Васильев ПОМОЩНИКИ ДЗЕРЖИНСКОГО

Александр Куликов ИЗ ПРОШЛОГО

Александр Лобанов СЕКРЕТНОЕ ПОРУЧЕНИЕ

Леонард Гаврилов В ПЕТРОГРАДЕ ОСТАЕТСЯ УРИЦКИЙ

Иван Батенин ВИХРИ ВРАЖДЕБНЫЕ…

Ариф Сапаров ХРОНИКА ОДНОГО ЗАГОВОРА

Николай Бахтюков ПОДВИГ НИКОЛАЯ МИШИНА

Леонид Дмитриев КОНЕЦ ЛЕНЬКИ ПАНТЕЛЕЕВА

Рафаэль Михайлов ДОЧЕРИ КОМИССАРОВ ПРОДОЛЖАЮТ БОЙ

Владимир Дягилев АЛЕКСАНДР КАДАЧИГОВ И ДРУГИЕ

Григорий Репин БУДНИ ОПЕРАТИВНОЙ ГРУППЫ

Михаил Николаев НА СОЙКИНСКОМ ПОЛУОСТРОВЕ

Александр Сергеев НА БОЕВОМ ЗАДАНИИ

Александр Богданов В СТАНЕ ВРАГА

Георгий Власов В НАСТУПЛЕНИИ

Василий Горбушин В МАЕ 1945 ГОДА

Дмитрий Таевере ОПЕРАЦИЯ „ОКОШКО" И ДРУГИЕ

Анатолий Сысуев, Юрий Меньшаков, Анатолий Максимов ВСТАВШИЕ ИЗ НЕБЫТИЯ (История одного поиска)

Аскольд Шейкин ПЕРСОНА НОН ГРАТА

Евгений Невякин, Андрей Кондратьев В ЗОЛОТОЙ ПАУТИНЕ

Владимир Володин ГНИЛОЙ ТРЕЗУБ („Русская зима" — или охота на львов?)

Виталий Михайлов НАСЛЕДНИКИ СЛАВНЫХ ТРАДИЦИЙ

Комментарии