Николай Свечин

Восьмое делопроизводство

Глава 1

Беспокойное время

3 января 1910 года в Херсонской каторжной тюрьме произошел групповой побег заключенных. Во время раздачи кипятка в корзиночной мастерской десять арестантов напали на двух надзирателей и обезоружили их. Отобрали ключи, открыли дверь на тюремный двор и выскочили скопом. С той стороны кто-то перебросил через стену веревку с завязанными узлами — побег готовили с воли. Каторжники перелезли наружу и кинулись к Днепру. Часовой увидел их и открыл огонь из винтовки. Ему удалось убить двоих, остальные скрылись за углом. Надзиратель Довналь, услышав выстрелы, выбежал из сторожки и погнался за арестантами. Настиг одного, и тут же получил удар ножом в сердце…

Все свободные надзиратели тюрьмы устремились в погоню. Видя смерть товарища, они не стали жалеть патронов. Четверо каторжников были убиты, пятый тяжело ранен. Только двое добрались до заранее подготовленной лодки с одеждой и провизией. На реке стоял лед, однако для парома пробили фарватер, и лодка ждала на чистой воде. Но она успела лишь отчалить от берега. Обозленные надзиратели осыпали беглецов градом пуль. Один был сражен наповал, второго, тяжело раненного, взяли.

Так из девяти вырвавшихся за стену семеро погибли, а двух подстрелили не до смерти. Последнего, десятого, обнаружили уже ночью. Он не последовал за остальными, а спрятался в котельной. И тем спас себе жизнь.

Только к утру выяснилось, что был и одиннадцатый, самый умный. Он воспользовался общей суматохой. Пока охрана гонялась за беглецами, дядя спокойно перелез через стену в другом месте. Спрыгнул с той стороны, сел в поджидавший его экипаж и был таков. Когда смотритель узнал фамилию этого ловкача, то схватился за голову. Александр Южиков по кличке Сашка Поп был известный налетчик. В девятьсот восьмом году он получил бессрочную каторгу за вооруженное ограбление ювелирного магазина. Тогда погибли охранник и двое служащих. Доказать, что стрелял Южиков, следствию не удалось, и бандит спрыгнул с висельной доски. Сыщики числили за ним еще три экса с жертвами, но присяжные отмели их доказательства как ненадежные. И вот теперь оставленный в живых зверь выскочил из клетки.

Когда Лыков получил сообщение о побеге, то сказал своему помощнику Азвестопуло:

— Серьезный человек готовил акцию. Смотри, как все рассчитал! Те десять дураков нужны были для отвода глаз, и он легко ими пожертвовал. Семь покойников среди беглецов, да еще зарезанный надзиратель. Масштабно кровь льет, сволочь. Найти бы его поскорее.

Сергей внимательно просмотрел телеграмму и согласился:

— Похоже на то. И как зовут умника?

— Узнаем, когда возьмем Сашку. Вот только…

— Что?

— Вдумайся, Сергей Манолович. Для чего вытаскивали Сашку Попа? С таким трудом, с такими жертвами. Ведь проще нанять для дела налетчика с воли. А тут каторжная тюрьма, строжайший режим… Значит, исполнителю был нужен именно этот экземпляр. Что-то готовится. Жди теперь нападений, с жертвами, стрельбой и крупными похищенными суммами.

Титулярный советник уселся поудобнее и фамильярно предложил шефу:

— А расскажите мне про экземпляра. Никогда не слышал о нем раньше. Почему кличка Поп? Налетчик-расстрига из духовных, что ли? Так не бывает.

Коллежский советник принял тон помощника (больше чем помощника — ученика) как должное. И начал излагать:

— Южиков Александр Нифонтович, сын священника. Родился в тысяча восемьсот восемьдесят пятом году в Бугуруслане. Поступил в Казанскую семинарию и почти ее закончил. Даже жениться на поповской дочке успел, сукин сын. Приход ему уже подобрали, готовили к рукоположению. Но Южиков обокрал будущего тестя, проломив ему при этом голову, и сбежал.

— Достойный персонаж, — глубокомысленно прокомментировал титулярный советник. — Недопоп перешел на нелегальное положение?

— Да. Он объявился в Москве на Хитровке и стал там популярной личностью. Грехи отпускал, венчал блатных…

— Как это?

— Ну понарошку, в виде шутки. А в паузах грабил. Московская сыскная тогда была не в лучшем виде — ею правил Мойсеенко[1]. Сашка сошелся с продажными надзирателями и чувствовал себя вполне вольготно. Потом началась заваруха, именуемая вооруженным восстанием. Поп совершенно обнаглел. Он собрал шайку и начал громить кассы. Тут уже были жертвы — Сашка перестал церемониться и показал истинное нутро. А оно у него неприглядное… Три человека погибли, прежде чем Южикова взяли. Начальство в Первопрестольной сменилось, а он и не заметил! Пришел Аркадий Францевич[2], стал наводить порядок. И укатал наглеца. До суда дошло лишь одно дело, и на смертную казнь улик не хватило. Укатали Сашку, народ облегченно вздохнул. А теперь все надо начинать заново.

Азвестопуло бодро подхватил:

— Чай и не таких ловили! Поймаем. Однако, Алексей Николаевич, вопрос-то остается.

— Остается, — согласился Лыков. — Зачем неизвестному умнику понадобился именно Сашка Поп?

— Думаю, бандита вытащил с каторги кто-то из друзей. Постороннего с таким трудом не выручают — тут личная связь.

— В каторгу уехала вся шайка, четверо налетчиков, — сообщил коллежский советник. — Дознание вели тщательно, я видел материалы. Тот, кто организовал побег, прямого отношения к делу не имел. Но, похоже, стоял близко.

— Маклак? — предположил Сергей. — Хорошо кормился с ребят и хочет вернуть те добрые времена?

— Что-то я не помню случая, чтобы скупщик краденого выручал с каторги обычного маза[3]. А ты, Сергей Манолович, слыхал про такое?

— У нас в Одессе было. Мордка Гляйвиц по кличке Шкилет подготовил побег налетчику Степану Ворошилову.

— Да ты что? — удивился Лыков. — Так много с него доходу имел?

— Имел, но не в одном доходе дело. Гляйвиц хотел выдать за Степку свою дочь. Там чувства и все такое, вот старик и ввязался. Парня через две недели поймали и опять засадили. Но молодые успели обвенчаться!

— Разговор не про то, — обрезал помощника шеф. — Побег был из подследственной тюрьмы? А у нас с каторги, что много сложнее. И романтической подкладки пока не видать. Э-эх! Надо смотреть акт дознания по делу шайки Южикова. Вдруг да обнаружим того сердечного приятеля, который ради друга пошел на такой риск.

Сыщики поговорили о бежавшем налетчике, и забыли. Никто им ловить Сашку Попа не поручал, а своих дел у Лыкова с Азвестопуло имелось в избытке. Но через две недели негодяй сам напомнил о себе.

18 января в Плоцкой губернии средь бела дня было совершено нападение на денежную почту. Все произошло на двенадцатой версте от города Бельска. Возок с ценным грузом направлялся в Рынин, его охраняли пятеро драгун. Налетчики церемониться не стали и бросили в конвой какую-то необыкновенно мощную бомбу. Трех солдат и ямщика убило на месте, два драгуна получили смертельные ранения. В руки экспроприаторов попало более 55 тысяч рублей казенных денег.

Один раненый умер в госпитале через день, а второй протянул неделю. К нему успел приехать чиновник Восьмого делопроизводства Департамента полиции Томилин. В департаменте он отвечал за идентификацию преступников по системе словесного портрета. Томилин привез умирающему фотографии 48 налетчиков, которые могли быть причастны к нападению и на которых имелись материалы в картотеке. В последний момент Лыков догадался присоединить к ним данные на Сашку Попа — и неожиданно попал в точку.

Драгун доживал последние дни и знал это. Он хотел отомстить убийцам за смерть свою и товарищей. Из последних сил раненый дожидался полицейского чиновника. Томилин улучил момент, когда умирающий был в ясном сознании, и разложил перед ним на кровати фотографические карточки. Драгун перебирал их восковыми пальцами, и с каждой новой из него будто выходила жизнь… Оставался последний портрет. Страдалец долго не хотел его смотреть, шептал чуть слышно:

— Неужели… нету его у вас… уйдет, сволочь, без наказания…

Потом открыл карточку, и его словно оживили на миг:

— Вот он!

— Точно он? — спросил Томилин.

— Точно, ваше благородие. Левый глаз приметный, косит, я запомнил…

— Это известный налетчик Александр Южиков по кличке Сашка Поп. Он недавно бежал из Херсонской каторжной тюрьмы.

— Поп, как есть поп! — из последних сил выкрикнул драгун. И рассказал невероятную историю.

Когда конвой сопровождал почту, на дороге им встретился священник. Молодой, лет двадцати пяти, в теплом черном пальто, распахнутом на груди; под ним виднелся крест. Батюшка сидел в санях, притулившихся на обочине. Увидев конвой, он осенил его крестным знамением. Вахмистр остановил колонну и подъехал под благословение. Левый глаз у священника заметно косил. Он благословил вахмистра, возок с почтой опять тронулся, драгуны — следом. Тут ложный поп вынул из-под рясы бомбу и швырнул ее в солдат, а сам прыгнул рыбкой в придорожный сугроб. Никто не успел ничего понять, как прогремел сильный взрыв.

Умирающий драгун успел подписать протокол и к вечеру угас. Томилин вернулся в Петербург и сообщил об опознании. Его рассказ произвел сильное впечатление и был доложен товарищу министра внутренних дел Курлову.

Генерал-лейтенант Курлов заведовал полицейскими вопросами. Премьер-министр Столыпин оставил пост министра внутренних дел за собой, но лишь формально. Ввиду большой загруженности вести дела ведомства он не мог и разделил их между своими товарищами[4]. Ему докладывали только о самых выдающихся происшествиях. Курлов подумал день-другой, и известил Петра Аркадьевича о случае в окрестностях Плоцка.

Председатель Совета министров был возмущен:

— Мы не можем оставить такую мерзость без ответа. Какие меры приняты, чтобы поймать убийц?

— Ведется дознание, надо ждать результатов.

— Кто дознает?

— Плоцкое полицейское управление.

— Немедленно вышлите туда Лыкова. Он даст всем прикурить!

Так Алексей Николаевич отправился в очередную командировку. Азвестопуло остался в Петербурге «вести хозяйство».

Лыков давно уже занимал в департаменте привилегированное положение. Официально его должность звучала очень длинно: чиновник особых поручений при министре сверх штата, прикомандированный к Департаменту полиции. Таких «особых» насчитывалось три-четыре человека. Статус позволял им заниматься любыми делами в пределах компетенции полицейского ведомства. Службу «особняков» определяло начальство. Чаще всего такие поручения не были связаны с повседневной рутиной, а носили исключительный характер. Хотя, например, Веригин заведовал секретарской частью департамента, а Виссарионов курировал Особый отдел. Алексей Николаевич всю жизнь занимался уголовным сыском и составил себе в этой области выдающуюся репутацию. Сложные или общественно громкие дела, требующие высшего мастерства, поручались именно ему.

В конце прошлого года, когда Лыков с Азвестопуло отличились в Иркутске[5], Курлов обещал повысить их в чинах. Лыков уже десять лет состоял в коллежских советниках. Сергей тоже застрял в титулярных, и росту им обоим не было. Государь раз за разом вымарывал Алексея Николаевича из приказов по гражданскому ведомству — так говорило начальство. Сам Лыков подозревал, что его просто не включали в эти приказы: отчасти за самостоятельный характер, отчасти по старой памяти. В свое время сыщик не сумел угодить императрице, когда та поручила ему отыскать похищенную икону Казанской Божией Матери. С той поры прошли годы, государыня должна была забыть вину скромного сыщика, но чинопроизводство для него застыло. Перед Рождеством Курлов, опытный бюрократ, подвинул Алексея Николаевича в должности — из чиновников особых поручений шестого класса перевел в пятый. Видимо, это был многоходовый маневр: генерал готовил Высочайший приказ. Но в остальном все осталось, как есть. В России производство и награды в массовом порядке делались дважды в год, на Рождество и Пасху. Рождество пролетело, и теперь коллежский советник ждал Пасхи. В душе, конечно, он хотел стать «превосходительством». А тут такой шаг вперед, в «высокородие». Однако чем дальше, тем служить ему становилось труднее. Прежние начальники Лыкова приучили его к высокому уровню государственного мышления. Но время их прошло: Плеве лежал в земле, Дурново заседал в Государственном совете. Наступил черед таких, как Курлов. Говорили, что Столыпину его навязали, что премьер недолюбливает своего товарища. Кто знает? В реальные полицейские будни Петр Аркадьевич давно уже не совался. Сыщик видел его все реже и заметил, что тот изменился не в лучшую сторону. Столыпин зазнался, сделался нетерпим к чужому мнению, уверовал в собственную непогрешимость. Директор Департамента полиции Зуев обжегся пару раз и теперь потихоньку мечтал удалиться на почетную отсидку в Сенат. С кем служить дальше? Кто будет отдавать приказы стареющему сыщику завтра? Думать об этом не хотелось…

Командировка в Плоцк длилась две недели и едва не стоила питерцу жизни. Он возглавил дознание о налете на денежную почту и придал ему ускорение. А раскрыли банду без него, и сделали это железнодорожные жандармы. Попался толковый человек, помощник начальника местного отделения штабс-ротмистр Глансенштерн, который через агентуру выяснил важный факт. Близ станции Боровичи поселился приехавший откуда-то с юга России прасол, некто Верномудров. Видать, из поповичей — только у них приняты такие заковыристые фамилии. Прасол скотину не покупал, по ярмаркам не приценивался, с поляками не общался, а сидел у себя на хуторе и чего-то там кумекал. Урядник полюбопытствовал и зашел поговорить. Не фальшивую ли монету чеканит приезжий? Верномудров предложил гостю рюмку водки и завел долгий разговор. Выяснилось, что он поп-расстрига, лишен сана за коммерческие операции «с душком» (проще говоря, давал деньги в рост) и теперь хочет начать новую жизнь. Капитал у него есть, но небольшой; боится ошибиться. Бывший священник попросил у гостя совета. Обещал взять в долю! Разговор вышел мутный и неправдоподобный. Полицейский почесал в затылке и отправился к жандармам. Глансенштерн как узнал про бывшего попа, сразу вспомнил циркуляр насчет Южикова. Спросил: косит ли прасол на левый глаз? Урядник ответил, что сказать затрудняется, поскольку Верномудров был в синих очках. Штабс-капитан тут же телеграфировал в Плоцк Лыкову.

Хутор прасола хотели взять под наблюдение, но это оказалось невозможно. Дом со служебными постройками стоял на окраине огромной Рудной пущи. Напротив перекресток двух местных шляхов, в четырех верстах — станция железной дороги. Кроме пущи, других лесов вблизи нет, все поляки свели на дрова. Не поставишь же филера в чистом поле. И землянку в чащобе не выроешь. Лыков проехал мимо взад-вперед, убедился, что подступов к дому нет, и решил пойти в разведку. Жандарм пытался отговорить столичного чиновника, но не преуспел. Алексей Николаевич загримировался под коммивояжера по продаже швейных машин, набил портфель рекламными бумажками. Приклеил «шпанку» — короткую бородку модного фасона. Сунул в кобуру браунинг. Попросил жандармов спрятаться за ближайшим кустом — вышло аж в трехстах саженях. Мысленно перекрестился и отправился к попу-расстриге. Для маскировки сыщик нанял бричку с местным фурманом, которого знала вся округа.

Он соскочил с брички перед крепкими воротами и властно стукнул в них кулаком. Открылась калитка сбоку, и выглянул молодой русский парень простоватой наружности.

— Ась? Вы, пан, по какой надобности?

Увидев, что собеседник его совсем юн, Алексей Николаевич тут же сменил тактику.

— Тебе на военную службу-то когда, детинушка?

— Я освобожденный, — растерянно ответил тот. — А чево?

— Не хочет твой хозяин машинку швейную купить? Хорошая машинка. Я ему рассрочку дам.

— Эвона… надо его самого спросить.

— Так пусти меня, я и спрошу.

Парень замешкался, тогда Лыков нагло отстранил его и вошел сначала во двор, а потом и в дом. Юнец семенил следом и что-то бубнил, но незваный гость не обращал на это внимания.

Алексей Николаевич шагал по длинному коридору на свет, и тщательно осматривался. Вот кухня, вот сени, из них две двери. В которую зайти? Он толкнул левую и оказался лицом к лицу с рослым мужиком свирепой наружности. Тот стоял в центре большой комнаты и удивленно смотрел на вошедшего. Что-то сообразил и сунул руку в карман.

Сзади Лыкова наконец-то догнал парнишка и сказал верзиле:

— Вот.

— Что вот, Петька? Ты кого привел, сукин потрох?

— Эта… дядя Ваня… машинку он продает.

— Какую, к лешему машинку? — заревел «дядя» и шагнул к сыщику. Мигом он извлек из кармана большой нож, поднес его к лицу коллежского советника и сказал: — Замри.

Тот застыл. Острое лезвие покачивалось в полувершке от его горла.

— Вы чего, уважаемый? — сиплым голосом проговорил питерец. — Я действительно машинки продаю. Могу «Зингер», могу «Кайзер» или «Пфафф»; какую хошь через меня легко приобрести. Вы чего желаете? И скидку дам, и рассрочку… на полгода.

Он сглотнул и добавил тем же неестественным голосом:

— Больше чем на полгода не могу… это надо в Плоцк ехать, они могут.

Детина внимательно разглядывал сыщика: по всему смахивало, что это уголовник-рецидивист. Нож держит уверенно, взгляд недобрый…

Вдруг бандит схватил Лыкова за «шпанку» и сильно дернул. И борода оказалась у него в руках. Петька ахнул. А сыщик развернулся и во всю прыть бросился прочь из комнаты. «Дядя Ваня», сыпля матерщиной, погнался за ним. Ситуация была для Алексея Николаевича смертельно опасная, но при этом еще и дурацкая. Чтобы вынуть пистолет, снять его с предохранителя и дослать патрон в патронник, требовалось не менее двух секунд. А где их взять? Бандит дышит в спину и уже занес свой страшный нож. Чуть замешкаешься, и конец. Не видать мне статского советника, с мрачным юмором подумал Лыков и поднажал. Он летел в кухню, где, по пути в гостиную, ему попалась на глаза нужная сейчас вещь. Очень нужная, прямо позарез… Все заняло несколько мгновений. Сыщик добежал до кухни, схватил со стола тяпку, которой хозяйки рубят капусту для засолки, и с разворота нанес ею удар. Он бил не глядя, но попал удачно. Острое полукруглое лезвие угодило бандиту прямо под ухо. Тот пошатнулся, выронил нож и захрипел, между пальцев у него показалась кровь. Убил, подумал коллежский советник; я ж ему сонную артерию чиркнул… Тут примчался испуганный Петька.

— Дяденька, вы кто?

— Ну-ка, щенок, взял его и на улицу! — приказал Лыков. Вдвоем они подхватили обмякшее тело уголовного и быстро потащили за ворота. Там Алексей Николаевич уложил раненого в бричку и осмотрел шею. Живой, собака! Лезвие рассекло мышцы шеи, но артерию не повредило. «Дядя Ваня» был ошарашен, но скоро должен был прийти в себя. Питерец связал его и велел фурману мчать что есть духу до засады жандармов. Парня он оставил при себе, чтобы не вздумал помогать сообщнику.

Теперь оставалось ждать. Чтобы скоротать время, Лыков на скорую руку допросил Петьку. Начал он суровым голосом:

— Что же ты, дрянь, с бандитами связался? Или креста на шее нет?

— Есть крест, — чуть слышно ответил парень и показал его.

— Ну? Объясняй!

— С голодухи я. Мамка померла, батя опился до смерти. Куда иттить? Чем себя содержать? А тута одни паны, им на нас плевать…

— Значит, только в убийцы тебе дорога? — гаркнул коллежский советник. — К честному труду душа не лежит? А в Сибирь на каторгу — лежит?

Петька совсем скис.

— Быстро говори все, что знаешь. Сашка Поп где?

— Александр Нифонтович уехали.

Сыщик расстроился. Ведь едва-едва не взяли змеюку. С другой стороны, если бы Южиков был в доме, чем бы это кончилось для него, Лыкова?

— Давно он уехал? Когда вернется?

— Вчерась в ночь. А вернется, нет ли, мне не ведомо. Я у них в услужении: дрова колоть, воду таскать. За пропитание, денег мне не плотят.

— А это кто был, что с ножом за мной гонялся?

— Дядя Ваня. А кличка ему промеж своих — Черкес.

— Иван Аринкин? — вспомнил розыскной циркуляр коллежский советник.

— Не знаю.

— Кто еще в банде? Ждать нам гостей или не ждать?

— Был еще молодой, тоже Петькой звать, как и меня. Но он вместе с Александр Нифонтычем уехал. Вроде он по взрывному делу.

— По взрывному? — встрепенулся сыщик. — Это он бомбу снарядил, которой вы конвой поубивали?

— Я, ваше благородие, никого не убивал, я по части дров, — напомнил парень. — А насчет бомб могу сказать. Одна в сарае лежит. Боюсь туда даже заходить.

— Правильно боишься, — одобрил Лыков. — Пойдем, покажешь где.

Когда в ворота ворвались жандармы, Алексей Николаевич заявил Глансенштерну:

— Штабс-ротмистр! Срочно вызывайте саперов. В тот сарай ни ногой!

Глава 2

Лыков становится бюрократом

Коллежский советник Лыков чем делался старше, тем меньше хотел рисковать жизнью. Это в молодые годы весело бегать за бандитами, размахивая «смит-вессоном». С возрастом такое занятие надоедает. А тут еще чуть насквозь не проткнули под Плоцком…

И начальство прочитало тайные мысли сыщика. Делопроизводитель «восьмерки» Лебедев уехал в заграничную командировку аж на три месяца. Его послали изучать опыт полиций Берлина, Парижа и Лондона. И Алексея Николаевича с 1 апреля назначили временно исправлять его должность.

Первую неделю сыщик радовался такой перемене. Можно ходить по улице без шпалера и не ждать очередной командировки на кудыкину гору. Знай себе перебирай бумажки…

Лыков хорошо знал специфику Восьмого делопроизводства, поскольку сам много лет готовил его создание. Всероссийский уголовный сыск! Так задачу сформулировал еще покойный Благово. Он сочинил обязанности и штатное расписание новой структуры, вот только не дожил до ее учреждения. Проторил тропу его ученик, который и должен был возглавить лавочку. Но вышло иначе. Вмешались соображения высшего порядка: Столыпин не захотел ссориться с монаршей четой из-за такой ерунды, как судьба сыщика Лыкова. Тот не угодил государыне, а та, как известно, имела на супруга сильное влияние. Казалось бы, мелочь — назначить человека делопроизводителем в один из многочисленных столичных департаментов. Там этих «д-пр»[6] девять штук. Но, во-первых, Департамент полиции самый важный в структуре органов управления. Во-вторых, фамилия кандидата на должность известна наверху. И окрашена негативно. Зачем рисковать? И место занял Василий Иванович Лебедев, приятель Лыкова, но и конкурент. Он повел дело хорошо, сейчас уже состоял в чине коллежского советника, и о замене речь не шла. Лыков остался в «особняках». И вот только теперь, временно, ему поручили рулить им же самим созданным подразделением.

Да и то сказать, из задуманного Благово осуществить получилось лишь самую малость. Какой это всероссийский сыск? Конечно, два года назад замах был солидный. Вместе с Восьмым делопроизводством создали 89 новых сыскных отделений по всей России. Управляй не хочу! Но Министерство финансов, висеть им всем на одной осине, урезало оклады жалования до минимума. Как в новых отделениях, так и в департаменте. В результате штаты Восьмого делопроизводства вызывали недоумение. Кто будет управлять? Баратынский?

Классных должностей в штате имелось всего две: начальник и его младший помощник. Их занимали соответственно Лебедев и коллежский асессор Скрыдло. Всё! Скрыдло вел текущую переписку общего характера и заменял шефа во время отлучек. Далее шли три сверхштатных чиновника особых поручений при Департаменте полиции. Они хотя бы имели чины и потому занимались ответственными вопросами. Статский советник Селецкий отвечал за переписку по бельгийским запросам. Губернский секретарь Гагарин — по швейцарским и иным. Коллежский секретарь Любимов вел канцелярскую разметку бумаг, поступающих в делопроизводство. Эти трое были ближайшими помощниками Лебедева и организовывали работу подчиненных.

Ниже их стояли сверхштатные чиновники для письма. Их насчитывалось двенадцать человек, и они тоже не сидели без дела. Хост отвечал за розыскные циркуляры. Томилин (тот, что ездил в Плоцк) — за идентификацию преступников по системе словесного портрета. Иванов вел журнал по всем запросам, поступающим из-за границы. Зякину была поручена переписка по вопросам экспертизы и установления личности преступников. Дон-Донцов составлял отчеты по деятельности сыскных отделений. Пять чиновников отвечали за текущую переписку с отделениями.

Восьмому делопроизводству подчинялось Регистрационное бюро Департамента полиции со всей своей картотекой — более 200 000 дел. Сложную работу с картотекой вели двое. Сальков осуществлял общее руководство, ему помогал фотограф Козлов. Они не справлялись с огромным объемом работы, и им помогали две женщины, числящиеся по вольному найму. Личная почетная гражданка Вильдаки отвечала за регистрационные карты. Зверева, вдова губернского секретаря, вела подготовительные работы для их классифицирования.

Особняком стоял третий вольнонаемный человек — отставной артиллерийский подполковник Анисимов. Начальство использовало его от случая к случаю как аналитика.

Таким образом, в Восьмом делопроизводстве числилось два штатных чиновника, три нештатных для поручений, двенадцать нештатных для письма и три письмоводителя по вольному найму, всего двадцать человек. Еще один вольнонаемный, неимеющий чина Васильев, по болезни вечно находился в отпуску. Этим составом необходимо было оказывать поддержку сыскным отделениям империи. Три из них — Московское, Петербургское и Варшавское — не очень нуждались в помощи сверху. Остальные такой помощи требовали постоянно…

Все чиновники и вольнонаемные при поступлении на службу подписали особую бумажку. В ней говорилось: «Я, нижеподписавшийся, на основании примечания к ст. 178 о сл. прав.[7] т. III Свода Законов издания 1896 года, даю подписку в том, что не принадлежу ни к каким масонским ложам и другим тайным обществам, под каким бы они названием не существовали, и что впредь к оным принадлежать не буду». В Департаменте полиции помнили давнюю историю, когда в Третье отделение пробрался шпион народовольцев Клеточников, и долго сводил на нет усилия по пресечению террора. Чиновники самого важного отдела — Особого — постоянно присматривали за остальными коллегами.

Лыков быстро разобрался в текущих делах. Все незначительные вопросы — так называемую «вермишель» — он поручил своему законному помощнику Скрыдло. Более важные вещи старался решать с любимым учеником, надежным Азвестопуло. Для этого Алексей Николаевич временно прикомандировал его к «восьмерке». Много внимания требовала деятельность регистрационного бюро. В нем вводился новый способ идентификации преступников — дактилоскопия. Прежде делали сигналетические карточки в двенадцати позах и обмеряли по системе Бертильона. С прошлого года дополнительно начали снимать пальцевые отпечатки. Кроме того, сотрудники бюро постоянно выполняли заказы на размножение фотопортретов. Вот и сейчас они срочно печатали 11 000 снимков политических преступников по срочному требованию Особого отдела. Трудиться приходилось во внеурочное время и в табельные дни, буквально на износ. Зато за такие работы полагалось вознаграждение. Чиновники Департамента полиции, особенно сверхштатные, получали весьма скромное жалование. Тот же Томилин довольствовался ста рублями в месяц. А отставной подполковник Анисимов вообще получал шестьдесят. Поэтому дополнительный заработок был не лишним, и его распределяли на всех по очереди.

Другим важным вопросом была переписка с заграничными полициями. Большинство чиновников особых поручений ею и занимались. Дело тонкое, дипломатическое; нужно знание языков и умение ловко формулировать. Алексей Николаевич в первые же дни на новой должности затребовал текущие дела. Они удручали своими казенными формулировками. Обмен письмами по обвинению еврея Шауна Грюнбаума в краже со взломом драгоценностей на 100 000 франков у негоцианта Марта Росселя в Брюсселе длился уже второй год. Розыск Георгия-Карла Кастера по требованию судебного следователя Бельгийского королевства — десять месяцев. А задержание в Англии Иосифа Миллара (он же Валикнас, Дуглас, Гарри-Госсе) занимало обе стороны пятый месяц…

Третьим серьезным направлением была работа с запросами других делопроизводств Департамента полиции, а также охранных отделений и ОКЖ[8].

Но больше всех сил и времени отнимало общение со вновь учрежденными сыскными отделениями. Людей в провинции, как всегда, не было. Набирали в штат всякую дрянь, а потом выходили скандалы. Самые громкие случились в Москве и Киеве, но поветрие шло тараном. В Баку, Елизаветграде, Полтаве новоиспеченных начальников отделений отдали под суд. А в Чернигове тамошний главный сыщик Павловский, совершивший несколько подлогов и краж, скрылся. И перешел на нелегальное положение. Теперь его искали всем миром и не могли найти.

В целом Восьмое делопроизводство честно тащило свой воз. Многие из задумок Благово так или иначе реализовывались. Обучение специалистов сыска, координация деятельности отделений, снабжение их нужными сведениями, помощь во взаимоотношениях с начальством… Но много было и рутины — куда ж без нее…

Алексей Николаевич тоже оказался втянут в ведомственные склоки. Причем между людьми, хорошо ему знакомыми. Градоначальник Одессы генерал Толмачев уволил от должности полицмейстера ротмистра Кублицкого-Пиотух. Когда в прошлом году Лыков с Азвестопуло ловили изувера Балуцу, они близко познакомились с обоими[9]. Теперь Курлов попросил сыщика разобрать спор генерала с ротмистром. Алексей Николаевич изучил бумаги. Градоначальник велел полицмейстеру расследовать кутежи некоторых проживающих в Одессе кавказцев. По слухам, они украли казенные деньги и теперь усиленно их пропивали. Приказ прозвучал в самой общей форме. Более подробные сведения Кублицкому должен был дать чиновник особых поручений при градоначальстве Скуридин. Но он ничего ротмистру не сообщил. Тот, недолго думая, переадресовал приказ начальнику сыскного отделения Черкасову. Расследования никто так и не провел. Когда градоначальник стал топать ногами и требовать отчета, Кублицкий все свалил на Скуридина с Черкасовым. Последний открестился, что никакого приказа от начальства он не получал. Со своей стороны, помощник пристава Бульварного участка князь Херхеулидзе вспомнил, что он докладывал лично Кублицкому-Пиотух о кутежах кавказцев на похищенные средства. А тот ему ответил: «Это не наше дело, не суйтесь».

В результате ротмистр не только вылетел с должности. С него потребовали дать объяснения о неправильных действиях по обмундированию городовых, а это уже пахло судом. Заодно Толмачев выгнал и Черкасова. Тому инкриминировали присвоение конфискованных денежных сумм.

Кублицкий-Пиотух срочно отправился в Петербург. Там он под роспись сдал Лыкову большой донос на бывшего шефа. По его словам, генерал Толмачев сам порядочный жулик. Он окружил себя темными личностями, знакомыми ему по прежней службе на Кавказе. Среди них выделялись мелкий чиновник Микиев и капитан Ермолов. Микиев в Тифлисе попал под суд за растрату, и супруги Толмачевы очень боялись, что на следствии всплывут их фамилии. А Ермолов пошел еще дальше. Он был арестован в Ростове-на-Дону с 75 000 рублей. Оказалось, что деньги эти похищены у Средне-Азиатской железной дороги. Одесское ГЖУ[10] потребовало от Кублицкого произвести дознание насчет образа жизни Ермолова. Тут градоначальник всполошился и уволил ротмистра под надуманным предлогом. Чтобы не дать ему провести опасное для генерала дознание!

Отставной полицмейстер рассказал Лыкову немало грязных подробностей о проделках Толмачева. Тот настроил против себя местное общество. Особенно возмутило одесситов то, как градоначальник запихивал в Государственную думу угодного ему барона Роно. Барона не любили и голосовали против. И у тех домовладельцев, кто так сделал, полиция по приказу Толмачева провела санитарные осмотры дворов! По результатам которых нарисовала большие штрафы. Что же будет со страной, если ее думских избранников проталкивают такими методами?

Алексей Николаевич быстро написал рапорт на имя Курлова, в котором обелял обоих уволенных чиновников. Больше он оправдывал Черкасова, но и Кублицкому приписал добрые намерения. Теперь судьба обоих зависела от столичных ветров.

Самым ненавидимым занятием для коллежского советника стала проверка смет сыскных отделений. Именно этим ему и пришлось преимущественно заниматься. Оплата услуг негласной агентуры велась из средств сыскного кредита. Денег всегда не хватало, и начальники отделений начинали мухлевать. Для пользы дела! Кроме того, оружие и обмундирование полицейским полагалось приобретать на свой счет. При копеечном жаловании это становилось серьезной проблемой. Начальство на местах выкручивалось, как могло. Обычно оно сознательно не заполняло всех штатных вакансий, чтобы неизрасходованные суммы разделить между сыщиками. Экономили на ремонте, на канцелярских расходах, даже на дровах. Ревизоры выписывали полицмейстерам штрафы за подобные фортели, но другого выхода все равно не было. Алексей Николаевич, как мог, защищал коллег из провинции. Убеждал Курлова, писал объяснительные записки в Министерство финансов и Госконтроль, пытался даже увеличить сыскной кредит.

В таких неблагодарных занятиях Лыков провел месяц. К маю выяснилось, что бюрократом быть неимоверно скучно. Коллежский советник приходил домой в шесть часов пополудни, выпивал с Ольгой Владимировной самовар чаю и дремал на диване до ужина. Вечером супруги наведывались в театр, иногда в гости — к Азвестопуло, Таубе или Павлуке Лыкову-Нефедьеву. Алексей Николаевич подернулся жирком, сделался раздражительным и перестал читать газеты. Немного развлекла его поездка в Чернигов. Он провел ревизию сыскного отделения, которое обокрал собственный начальник. Даже гипс, выдаваемый для отливки следов, оставленных преступниками, оказался похищен — Павловский сбыл его в частную клинику, где тот использовался для наложения шин[11].

Врид[12] делопроизводителя пробовал помочь Азвестопуло. Он прозондировал у Курлова, нельзя ли сунуть грека в чиновники для поручений при МВД? Это дало бы пятьдесят рублей прибавки к окладу. Курлов, к Рождеству получивший генерал-лейтенанта, ответил, что подумает, — и ничего не сделал.

Сам Лыков, перейдя на высокую должность делопроизводителя, стал получать усиленное жалование — двести сорок рублей в месяц. Однако сыновья давно обеспечили сыщику безбедное существование за счет доходов с принадлежавшего им в равных долях имения в Костромской губернии. Папаша в результате имел, как министр. Поэтому всю прибавку он отдал в чайную комнату департамента, которую уже много лет содержал на свой счет. В результате коллеги Лыкова каждый день пили китайские чаи с синим штемпелем[13] и заедали их пряниками…

Глава 3

Новое поручение

С января 1910 года в центральных губерниях участились нападения на артельщиков и почтальонов. Хорошо вооруженные банды врывались в купе поездов и расстреливали перевозчиков вместе с охраной. Или поджидали жертвы возле банка — тогда к убитым присоединялся еще и постовой городовой. К маю количество ограблений превысило полтора десятка. Счет украденным суммам шел на сотни тысяч рублей. Самое страшное, что при этом гибли люди…

Местная полиция была бессильна. Нападения происходили в разных местах. Одной шайке такое не под силу, но сколько же их? В уголовном мире тоже есть мода — мода на преступления. Пять лет назад, например, очень умножились ограбления квартир. Потом первенство взяли кражи грузов на железных дорогах. А сейчас самым опасным стало перевозить наличные деньги по назначению. Кто-то цапнул первый крупный куш, остальные раззавидовались, и вот повсеместно начали стрелять несчастных артельщиков…

В конце концов дошло до Столыпина. Получив очередную сводку происшествий, он вызвал на ковер Курлова.

— Павел Григорьевич! — премьер-министр едва дал подчиненному сесть на стул. — Что это такое? Опять?

— Вы о нападениях?

— А о чем же еще! За три дня два. В поезде Москва — Нижний Новгород прострелили грудь доверенному банкирского дома Беринга. Похищено восемнадцать тысяч рублей. Заодно тяжело ранен жандарм. А в Петербурге напали на артельщика Северных железных дорог. Чуть не на пороге Виндавского вокзала! Убиты и он сам, и сопровождавший его охранник, исчезли семь тысяч с мелочью. Сколько это еще будет продолжаться?

— Но что мы можем сделать? — развел руками товарищ министра. — Особенно если в поездах. Железнодорожная жандармская полиция вести дознания не обучена. Нападения происходят регулярно, но в разных пунктах…

— Вдруг это одна банда, пусть многочисленная? — перебил Курлова премьер. — Накрыть ее, и делу конец.

— Маловероятно, Петр Аркадьевич. Посмотрите, какой охват! От Гродно до Екатеринбурга и от Вологды до Одессы. Таких банд, слава богу, не бывает. Орудует куча мелких. Вот и не можем их никак поймать. Каждое сыскное отделение само за себя. Случаются и успехи — в Екатеринодаре, например, попались пять экспроприаторов.

Столыпин раздраженно теребил ус, потом сухо спросил:

— Как поставлена организация дела?

— Э-э… Департамент полиции осуществляет общее руководство.

— Общее руководство это, Павел Григорьевич, общие слова. Кто конкретно ведет надзор за дознаниями?

Курлов молчал. Премьер-министр крякнул и положил на стол сжатый кулак:

— Поручите Лыкову, пусть разберется. Хотя бы в Петербурге и губернии, где до государя быстро доходит.

— Слушаюсь.

— От других дел освободить, а спрашивать только за налеты. Все подобные случаи в округе теперь его. Алексей Николаевич опытный человек. Он отыщет зависимость: одна там банда или дюжина разных.

— Слушаюсь, Петр Аркадьевич. Только… как там представление? Лыков давно заслужил производство в следующий чин. Бумаги я подавал. В Рождество прокатили… Мне уж смотреть ему в глаза неловко.

— Будет ему статский. Я иду завтра к государю, надеюсь на хороший исход.

Генерал-лейтенант вышел из кабинета премьера и направился внутренним коридором в соседний подъезд. Давно прошли те времена, когда Столыпин прятался от бомбистов в Зимнем дворце. После взрыва на Аптекарском острове, унесшего жизни десятков людей, Петр Аркадьевич переехал во Вторую Запасную половину дворца. И даже променад совершал по крыше, гуляя между статуями… Год назад, когда обстановка в стране наладилась, он вернулся на Фонтанку, в служебную квартиру министра внутренних дел.

Большой комплекс казенных зданий на углу с Пантелеймоновской имел один общий адрес: набережная реки Фонтанки, 16. На самом деле в лабиринте дворов пряталось множество ведомств и служб. Квартира министра занимала один из подъездов. Соседний вел в Департамент полиции. Кроме него, в помещениях располагались канцелярия МВД, почтово-телеграфная контора, небольшая внутренняя тюрьма, типография, архив, эмеритальная касса министерства, квартиры директора департамента полиции и начальника Особого отдела.

Курлов прошел коротким коридором и оказался в приемной Зуева.

— Нил Петрович у себя? — спросил он секретаря.

— Точно так, — ответил тот растерянно. — Прикажете провести ваше превосходительство?

— Кто там?

— Вице-директор Харламов и чиновник особых поручений Виссарионов.

— Проводите.

Через секунду мелкие сошки прыснули из кабинета директора, как тараканы. Товарищ министра велел им подождать в приемной — срочное поручение от Столыпина.

Зуев встал напротив генерала и вперил в него настороженный взгляд. Ох уж эти срочные поручения…

— Садитесь, Нил Петрович. Я недолго.

Действительный статский советник присел на край стула.

— Как там Алексей Николаевич поживает?

— Лыков?

— А у вас, что, таких двое?

— Виноват, — вскочил Зуев. — Такой один.

— Ну и? Да вы садитесь.

Директор самого грозного в империи департамента опять сел, секунду подумал, ища в вопросе генерала подвох, и осторожно ответил:

— Неплохо, вроде, поживает. Давеча из Чернигова вернулся.

— Получается у него бумажная работа? Не заскучал боевой конь?

Тут уж Зуев задумался всерьез. Скажешь, что заскучал, и опять ушлют Алексея Николаевича в тьмутаракань.

— Я почему спрашиваю, — решил помочь собеседнику Курлов. — Сводку прочитал Петр Аркадьевич. А там опять два налета с жертвами. Очень ему это не понравилось.

— Кому ж такое понравится? — шмыгнул носом Зуев.

— Вот-вот. Господин премьер-министр приказал положить этому конец. Ну в том смысле, что принять особые меры. А именно поручить коллежскому советнику Лыкову дознание по налетам в Петербурге и губернии.

— Ага… — будто про себя прошептал действительный статский советник.

— От всех остальных дел Алексея Николаевича велено освободить. Дознания по имевшим место случаям объединить в одно. И… дать результат. Как можно быстрее.

— Только по столице и губернии? — уточнил Зуев. — А Москву?

— И Москву тоже отдать ему.

— Э-э… Трудное дело, Павел Григорьевич.

— Было бы легкое, поручил бы другому. А тут нужен Лыков.

— Слушаюсь, ваше превосходительство.

Курлов немного обмяк и спросил с человеческой интонацией:

— Нил Петрович. Для дела тут большой вред?

— Что Лыков бросит Восьмое делопроизводство? — догадался Зуев. — Не очень. Плохой из Алексея Николаича бюрократ получается. Жаловался он мне недавно, что забывает, как жуликов ловить… А место поручим Скрыдле, у того задница крепкая, всех пересидит.

— Вот и отлично.

Курлов поднялся и шагнул к двери.

— Павел Григорьевич… — окликнул его директор.

— Если вы насчет чина, то повторю: пусть ждет.

— А еще бы Азвестопуле коллежского асессора… Старается человек, один из лучших в департаменте.

— Еще бы не лучший, если ученик Лыкова.

Курлов застыл на секунду, бросил:

— И его вписали.

Уже на пороге повернулся, приложил палец к губам и сказал вполголоса:

— Через день будет в приказе. Но тсс!

Как только начальство удалилось, директор вызвал коллежского советника. Усадил в кресло, велел подать чаю и огорошил:

— Новое поручение тебе, Алексей Николаич. От премьер-министра, как водится.

Добавил ехидно:

— Ты у нас птица высокого полета, ниже не опускаешься: или государь, или на худой конец премьер-министр. Я уж забыл, когда что-то тебе приказывал…

Лыков слушал молча, и Зуев сменил тон. Он передал разговор с товарищем министра и закончил так:

— Полностью можешь рассчитывать на наш аппарат. Но этого недостаточно.

— Нужны помощники от двух сыскных полиций, Петербургской и Московской, а также от железнодорожной жандармерии, — подхватил Лыков.

Нил Петрович согласно кивнул:

— Поручение трудное, надо собрать группу дознавателей. Вы с Азвестопуло коренники, а москвичи с питерцами вам в помощь. Пиши проект приказа и пойдем к Курлову. Часа хватит?

Алексею Николаевичу хватило тридцати минут. Но к товарищу министра они с Зуевым попали только к вечеру. Тот пробежал глазами проект секретного приказа по МВД. В нем объявлялось о создании временной группы во главе с коллежским советником Лыковым. Группе поручалось объединить все незаконченные дознания о вооруженных грабежах крупных денежных сумм в Петербургской и Московской губерниях начиная с декабря. И принять меры к прекращению указанных грабежей и аресту виновных. Столичным градоначальникам[14] и ОКЖ вменялось в обязанность включить в группу своих представителей. Остальным чинам министерства — обеспечить содействие.

— Кого вы видите от жандармов? — спросил у сыщика Курлов.

— Полковника Запасова.

Генерал поморщился:

— Он служит в Москве, зачем вам далекий от Петербурга человек?

— Мы с Дмитрием Иннокентьевичем вместе дознавали хищения на их железнодорожном узле[15]. И он показал себя выдающимся специалистом. Знание дела, связи, знакомства — все при нем.

— Хорошо, я распоряжусь, — быстро согласился товарищ министра. — А от сыскных полиций? Ваше поручение на контроле у премьера, можете требовать кого захотите.

Лыков хорошо знал чиновников для поручений и многих надзирателей и в МСП, и в СПСП. Он имел собственные предпочтения, но считал более правильным, чтобы решения по персоналиям приняли сами руководители полиций. И доложил об том генерал-лейтенанту. Тот согласился и молча подписал приказ. Департаментские тут же удалились.

— Ну теперь держись, — сказал в приемной Зуев.

Алексей Николаевич бодро парировал:

— В первый раз, что ли, пропадать?

Уже вечером они с Азвестопуло наметили план действий. Следовало в первую очередь запросить все дела о нападениях. И попытаться понять, есть в них система или нет. Какие из грабежей — дело рук одной банды? Сколько всего активных банд? Что известно об участниках? Что сообщила агентура? Алексей Николаевич поручил это помощнику и напомнил:

— Не забудь вставить в перечень Сашку Попа и его приятеля-бомбиста из Плоцка. Как там, кстати, дознание? Пленный не заговорил?

— Не того замеса человек, — с оттенком уважения в голосе ответил Сергей. — Иван Аринкин рецидивист, с понятием. Молчит, как черноморский бычок.

— Припугни его сроком за нападение на полицейского чиновника. Проще говоря, на меня.

— Пугал, но без толку. У него побег с каторги — чем такого застращать?

— А молодой, что уехал с Южиковым? Петька-бомбист? О нем что-нибудь удалось узнать?

— Приметы самые общие, по ним установить личность не представляется возможным. Я показал парнишке, которого вы оприходовали, портреты из нашей картотеки. Более трехсот штук. Он никого не опознал.

Лыков и не ждал чудес, поэтому спокойно продолжил:

— Сашка Поп пока единственная наша ниточка. Он точно имеет отношение к ряду грабежей. Попробуй понять, к каким именно. Косоглазый атаман мог запомниться кому-то из свидетелей.

— А вы чем займетесь? — ехидно поинтересовался Азвестопуло. — Все я да я…

— Буду подбирать нам с тобой помощников. Запасов, считай, уже в группе. Переговорю с Филипповым, а Кошко телефонирую — пусть дадут людей.

— Надо, чтобы были чиновники для поручений, а не рядовые надзиратели.

— Поучи меня группу собирать!

Утром следующего дня Алексей Николаевич потребовал в трубку Москву. Он вызвал начальника МСП Кошко и сразу взял быка за рога:

— Аркадий Францевич, новый приказ успели прочесть?

— Только что. Эк вас, Алексей Николаевич… Сочувствую.

— Лучше помогите.

— Чем? Человека дать подходящего?

— Все вы понимаете. Самого лучшего желательно!

— Лучшие, Алексей Николаевич, здесь нужны. Понимаете ведь: Москва. Каждый день что-нибудь случается. А вам отдашь и считай, нет человека.

— А вы не жильдите.

— Как-как? — удивился статский советник.

— В смысле не прикидывайтесь нищим. Люди у вас серьезные, дураков да жуликов выгнали давно. Я вот Телятьева хотел попросить.

Лыков понимал, что наглеет. Кошко пришел на должность меньше двух лет назад. Предыдущий начальник оставил ему тяжелое наследство. Аркадию Францевичу пришлось основательно почистить состав московской сыскной. Из прежних чинов осталась лишь пятая часть, остальных выгнали, а кое-кого и посадили. Коллежский секретарь Телятьев был из новых, но уже успел зарекомендовать себя с лучшей стороны. Он быстро поднялся из сыскных надзирателей в чиновники для поручений. Кошко ценил его и давал трудные дела. Поэтому реакция статского советника была предсказуема:

— Побойтесь Бога, Алексей Николаевич! А я с кем останусь? Вон опять в Марьиной роще…

Но питерец бесцеремонно перебил москвича:

— Я вчера получил согласие Курлова на все. Включая личные предпочтения. Вам известен характер шталмейстера?[16]

— Ну…

— Дело на столе у премьер-министра.

— Все понятно. Режете без ножа…

— Не обижайтесь, Аркадий Францевич. Дознание труднейшее, сами понимаете. На таких шею ломают. Я приеду к вам завтра, начну искать с вашего конца. Пусть к этому времени Телятьев стоит в сбруе и запряженный. Договорились? Не надо мне просить Павла Григорьевича о помощи?

— Будет вам Телятьев в удилах, — сказал Кошко и бросил трубку.

Довольный Лыков отправился на Офицерскую. Он любил здесь бывать, хорошо знал и сыщиков, и специфику их службы.

Вход в СПСП был по парадной лестнице на второй этаж. На первом находились квартиры Филиппова и его помощника Маршалка. Канцелярия отделения открывалась в десять часов утра, но здесь всегда кипела жизнь. Каждую ночь в стол приводов доставляли задержанных. Там дежурные агенты делали первый опрос и проверяли показания, а еще фотографировали новичков. Фотографии тут же передавались в антропометрическое бюро. Его сотрудники сверялись с картотекой. И часто ловили мазурика на вранье, если тот назвался чужим именем, но уже попадался раньше.

Стол приводов имел собственную картотеку, так называемые «дуги». В ней содержались сведения обо всех, кто хоть раз попадал в сыскную полицию. Листков накопилось уже более миллиона. Они помещались в алфавитном порядке на специальных металлических дугах, размещенных на столах. Листки были разных цветов: белые — на имевших судимость, желтые — на подлежащих розыску, синие — на сидевших в ДПЗ[17], и так далее.

С утра поток возобновлялся — это присылали ночную добычу полицейские участки. У каждого прибывшего на руках были препроводительный лист и паспорт. Ими занимался справочный о преступности стол. Здесь тоже сверялись с картотеками — как стола приводов, так и антропометрического бюро. В бюро заводили на неофитов новые карточки. Фотографировать полагалось всех, а обмера по системе Бертильона удостаивали только осужденных преступников. С конца 1907 года к измерениям добавилась дактилоскопия. У задержанных брали оттиск левой ладони, а также мизинца и большого пальца обеих рук. В 81 ящике картотеки антропометрического бюро содержались данные на 100 000 человек.

Другие столы сыскного отделения занимались каждый своим делом. Все дворники и швейцары Петербурга состояли на учете, их благонадежность проверялась. Так же велся реестр всех домовладений, гостиниц, ресторанов, прочих съестных заведений. Если за номерами числились три подозрительных случая, то их могли закрыть. Работал стол находок. Кроме этого, на Офицерской имелись камеры временного содержания. Особняком в двух комнатах располагался Летучий отряд. Он охранял вокзалы, театры, рынки, участвовал во всех облавах, посылал агентов на похороны, молебны и торжества с большим скоплением людей.

Лыков поднялся на второй этаж, то и дело здороваясь с чинами отделения. Особенно крепко он пожал руку заведующему антропометрическим бюро Керберу и начальнику Летучего отряда Петровскому. Это были специалисты, прослужившие в сыскной много лет. Петровский в 1902 году при задержании преступника получил тяжелое ранение и теперь ходил с тростью. К Алексею Николаевичу здесь относились хорошо — не одно дело провели вместе. В конце концов гость из департамента добрался до кабинета Филиппова.

Владимир Гаврилович Филиппов только что получил чин статского советника. В отличие от Лыкова, много лет назад приехавшего в столицу из Нижнего Новгорода, он был питерцем. Окончил университет, долго служил по судебному ведомству, а десять лет назад перевелся в столичное градоначальство. В 1903 году Филиппова назначили начальником СПСП. Новый шеф здорово подтянул ее. Умный, наблюдательный, он был создан для такой службы.

Увидев вошедшего, Филиппов нахмурился:

— У Кошко отобрал самого лучшего и ко мне за тем же явился?

— Что, Аркадий Францевич уже наябедничал?

— Только что трубку положил. Сердитый — спасу нет.

Кошко убыл в Москву с должности помощника Филиппова, и часто телефонировал бывшему шефу.

— Если серьезно, Владимир Гаврилович, то человека мне дайте. Хорошего, не абы кого. Видели, что Столыпин поручил?

— Видел, Алексей Николаевич. Что ж? Кто везет, на того и валят.

Сыщики помолчали, глядя друг на друга.

— Ну? — первым заговорил хозяин кабинета. — На кого глаз положили?

— На Кунцевича.

— Ай да наглость!

Филиппов даже вскочил с кресла.

— А что же вам мой помощник Маршалк не приглянулся? Берите сразу его, чего стесняться! Он служил полицмейстером в Пскове, землю роет — у-у-у…

Кунцевич был самым опытным чиновником для поручений в СПСП.

— Я бы предпочел Мечислава Николаевича.

— Не могу, вот никак не могу. Вы же знаете мои обстоятельства. Кунцевич руководит надзирателями Первого отделения, самого важного. Там Двор, сановники, вся знать. Случись что, по холке накладут! Никому не объяснишь, что дело на контроле у премьера…

Лыков задумался. В СПСП всего пять чиновников для поручений. Один — это Петровский, начальник летучего отряда, которому Алексей Николаевич только что жал руку. А четверо других заведуют отделениями, между которыми поделены все 48 полицейских участков столицы. Чиновникам подчинены надзиратели, по одному на участок, в котором они днюют и ночуют. И Кунцевичу доверили Первое отделение, в которое входят Адмиралтейская и Литейная части, наиболее аристократические. Любая осечка здесь, в барских особняках, может стоить Филиппову должности. Аргумент! Это на Кошко можно надавить, пугнуть Столыпиным. Москва далеко, сам Аркадий Францевич из Риги, еще не оброс задубелой шкурой. А этот здешний, его на мякине не проведешь. Надо сдавать назад…

— Хорошо, я понял, что погорячился. А кого вы предлагаете взамен?

— Возьмите Лоренцева. Молодой да ранний, только что поймал самого Стаса Иванкова, первого на Васильевском острове громилу.

— Лоренцева? Русого, с длинными усами? Он же москвич, а мне нужен питерец.

Филиппов хлопнул по столу ладонями так, что его двойной подбородок затрясся:

— Три года уже, как Максим Захарович питерский. Берите, не пожалеете. Поймите меня правильно: если вы возьмете его, то отделение Лоренцева я поручу Кунцевичу. Он два потянет. А Лоренцев — нет. Со своим справляется, но второе уже не осилит, опыта маловато.

— Сами признаете, что неопытный, и навязываете, — решил не сдаваться коллежский советник. — Дайте тогда Мищука. А то я Курлову пожалуюсь, он Драчевскому, и дело в шляпе.

Мищук был второй по способностям чиновник для поручений СПСП, а Драчевский — петербургский градоначальник. Однако Филиппов не повел и бровью.

— Вчера только Драчевский мне выговаривал за плохую криминальную обстановку вокруг Нарвской заставы. Аккурат где Евгения Францевича ответственность. Валяйте, жалуйтесь. Объясню и надеюсь быть услышанным.

Лыков сидел и вспоминал, что он знает о Лоренцеве. Кажется, тот раньше занимался политическим сыском… Перевелся в уголовный вместе с Войлошниковым, когда тот возглавил МСП. В декабре пятого года Войлошникова расстреляли боевики-эсеры. Прямо на глазах у жены и детей. Именно в эти дни Алексей Николаевич увидел молодого сыщика в деле. Семеновский полк пошел штурмом на Пресню. Возле Горбатого моста была сложена самая большая баррикада. Гвардейцы сунулись вперед без разведки и попали под шквальный огонь. Сразу погибло несколько человек. Рядом с Лыковым упал сраженный наповал фельдфебель роты Его Императорского Величества Основин. Пять минут назад Азвестопуло угостил его папиросой, и вот теперь фельдфебель лежит с пулей в голове… Стреляли из дома Кучинской, и разозленные семеновцы ринулись на штурм. В их рядах шли трое сыщиков: Лыков, Азвестопуло и Лоренцев. Кроме него из состава МСП никто не захотел отомстить за казнь начальника. Все сидели по домам, выполняя приказ нового шефа, печально знаменитого впоследствии Мойсеенко. Максим Захарович тогда воевал честно, пулям не кланялся. Это ему в плюс.

— Я правильно помню, что он начинал службу в Московском охранном отделении? — решил проверить себя коллежский советник.

— Точно так. Еще вернее сказать, что начал Лоренцев с подпольных революционных партий. Ну, увлечения молодости. Быстро был арестован и попался на глаза Зубатову. Тот занялся юношей, в два счета его перевербовал, и получился хороший специалист и патриот. А потом ваш любимый Плеве сожрал Зубатова…

Лыков пропустил слова про «любимого» Плеве мимо ушей. Да, ему хорошо служилось под началом Вячеслава Константиновича. Двадцать с лишним лет этот умный и волевой человек отдавал ему приказы. Сейчас таких уже нет. И хотя Плеве не хватало гибкости, Алексей Николаевич жалел погибшего.

Вот про Зубатова было важно. Если Лоренцев его ученик, то это говорило о многом.

Лыков лично знал Сергея Васильевича Зубатова и уважал его. После убитого много лет назад террористами Судейкина это был второй по талантам практик политического сыска. Сам в прошлом нигилист, Зубатов стал секретным сотрудником Московского охранного отделения, а через несколько лет и его начальником. Он воспитал целую школу офицеров-розыскников, поставивших дело на недосягаемую прежде высоту. Сонное болото, которое представляли собой губернские жандармские управления, разбудили умные и деятельные «охранники». Плеве тоже попал под обаяние Сергея Владимировича, назначил его начальником Особого отдела Департамента полиции, но быстро разочаровался. Вскоре Зубатов был отчислен от должности и направлен в ссылку во Владимир. Надворный советник, реформатор политического сыска, стал жертвой этого самого сыска… После убийства Плеве многочисленные ученики Зубатова вызволили его из ссылки и выхлопотали усиленную пенсию. Власти звали отставника вернуться на службу, но тот отказался. Сейчас Сергей Владимирович жил в Москве, скромно и тихо. Зубатовцы выросли в чинах и по-прежнему не оставляли своего учителя заботами. Он вел обширную переписку, незримо влиял на умы, но оставался в тени.

— Ну если Лоренцев из гнезда Сергея Владимировича, то ломаться не буду, — согласился Лыков. — Беру.

— Вот и славно. Прикажете позвать молодца?

— А давайте.

Через пять минут в кабинет вошел русоволосый среднего роста мужчина лет тридцати пяти, с приятным умным лицом.

— Здравствуйте, Алексей Николаевич, — сказал он.

— И вам не болеть, Максим Захарович. Вынужден вас огорчить: вы временно поступаете в мое распоряжение.

Лоренцев недоуменно покосился на начальство. Филиппов торопливо пояснил:

— Это не шутка. Генерал Курлов своим приказом создал особую группу дознавателей. Ей поручено пресечь, по возможности, случаи денежных экспроприаций, которые так участились в последнее время.

— Они с пятого года участились и с тех пор никак не прекратятся, — поправил статского советника коллежский.

— Можно сказать и так, — не стал спорить начальник СПСП. — Короче говоря, велено их устранить.

— Это каким же образом? — удивился его подчиненный.

— Алексей Николаич объяснит, — не без издевки ответил Филиппов. — Вы временно поступаете под его начало как представитель Петербургской сыскной полиции. Там будут и другие: от москвичей, от железнодорожной жандармской полиции, от охранных отделений и от судебного ведомства. Вам поручается содействовать дознаниям. Вся информация, что имеется в СПСП, все материалы, картотека должны быть предоставлены господину Лыкову. Вы обязаны также исполнять его распоряжения, отданные в рамках имеющихся у него полномочий. А премьер-министр в полномочиях не скупится!

— Почту за честь служить под началом Алексея Николаевича, — коротко поклонился Лоренцев.

— Вот и договорились, — бодро резюмировал Лыков. — Скоро мы все соберемся и наметим план действий. Ознакомьтесь пока с секретным приказом по МВД и подготовьте все дела по налетам, начиная с конца декабря. Срок двое суток.

— Слушаюсь.

— Вы в каком чине состоите, Максим Захарович?

— Губернский секретарь, — быстро ответил за подчиненного начальник.

— Хм. У нас дела такие: или грудь в крестах, или голова в кустах. Так что быть вам выше чином. Или впасть в немилость у бонз.

Лоренцев поморщился.

— Да шучу, шучу, — поспешил успокоить его Лыков. — Вся ответственность на мне. Но спрашивать буду всерьез.

— Этого я не боюсь.

— А пока расскажите, как вы из москвича перелицевались в питерца.

— Да очень просто. С Мойсеенко не сошелся.

— В чем?

— Во взглядах на то, как надо нести службу, — с достоинством ответил губернский секретарь.

— Что ж, это говорит в вашу пользу, — кивнул Алексей Николаевич. — Этот гнус не только развалил все, что мог, но и встал на путь прямых преступлений. Но отчего не вернулись назад в охранное?

— Места не было, да и…

Лоренцев замешкался, ему не хотелось отвечать на этот вопрос.

— Тогда им командовал Петерсон, — вспомнил Лыков. — Он хоть и ученик Зубатова, но самый из них бездарный. И в трудные месяцы декабрьского восстания показал себя очень неважно. Вы поэтому не вернулись?

— Да. Петерсон слаб, мелочен, труслив и к тому же интриган. Не хотелось идти под его начало.

Тут в разговор вмешался Филиппов:

— Максима Захаровича мне в начале тысяча девятьсот шестого года рекомендовал Герасимов[18]. А ему, чего тут скрывать — сам Зубатов.

— Вы поддерживаете связь с Сергеем Васильевичем? — оживился коллежский советник.

— Да. Он мой учитель, я многим ему обязан.

Начальники отослали губернского секретаря в приемную и еще немного посовещались. Перед тем как уйти, Лыков спросил:

— Какого вы мнения о способностях Лоренцева? Только прошу ответить честно.

— Честно? — усмехнулся Филиппов. — Он начал, как водится, с надзирателей. Я поставил его на Второй участок Васильевской части, самый трудный. Пристав вялый, околоточные берут взятки… Хулиганы, беглые в розыске, куча притонов… Но Максим Захарович справился. Навел порядок, отучил шпанку от озорства, раскрываемость у него самая высокая. Молодец, ежели честно. Я повысил его до чиновника для поручений — опять тащит. Знаете, как говорится: весь в поту, а мыла не видно. И вообще…

Начальник СПСП прикрыл на секунду веки, будто хотел соснуть, потом поднял на собеседника умный взгляд:

— У нас еще не было случая, чтобы кто-то из рядовых надзирателей всего за три года вырос в чиновники для поручений. Лоренцев первый. Он имеет выдающиеся способности. Помяните мое слово: через пять лет Максим Захарович станет помощником начальника, а через десять сменит меня на этой должности. А вам Кунцевича с Мищуком подавай. Э-эх… Отсталый вы человек… Нынче дорога молодым!

На этой оптимистичной фразе сыщики расстались. Лыков вернулся в департамент и приказал Азвестопуло:

— Когда соберешь все дела, изучи их под лупой. Сколько будет дел? Не больше двух десятков. Так?

— Не знаю, — ответил Сергей. — Соберу — увижу. На что мне лупу наводить?

— Сам догадайся, бездельник. Ты должен отыскать закономерности. Понять, сколько банд работают. Особенности, уголовный почерк, количественный состав. Кто любит в поездах нападать, кто в городе. Привлеки к этой работе Анисимова. Он артиллерист, с аналитическим складом ума, пусть тоже чешет лысину, думает.

— А вы?

— Я через час уезжаю в Москву. Заберу Телятьева и московские дела о нападениях, что подходят под наши требования. Через два дня собираемся все вместе в первый раз. Запасов уже выехал из Москвы сюда, и я забрал у Филиппова человека в группу. Лоренцев Максим Захарович — помнишь его?

— Помню. Годится. Да и Телятьев ничего, парень справный.

— Вот-вот. Так что остаешься за старшего, а я пошел собирать рать.

— Даже в рифму вышло, — одобрил титулярный советник. — Езжайте, я хоть от вас отдохну. В случае чего телефоньте, приеду вас выручать.

— Нет такого слова телефоньте! — топнул ногой Лыков.

— А у нас в Одессе есть. Ну, ступайте уже…

Глава 4

В Москве

Всю дорогу до Москвы Лыков читал газеты. Мир упрямо и неисправимо сходил с ума. В Вене поручик Гофрихтер после пятимесячного ареста сознался, что разослал пилюли с цианистым калием двенадцати офицерам Генерального штаба. Хотел обеспечить себе продвижение по службе! Вот стервец: ради карьеры чуть не убил дюжину товарищей… В Кишиневе приговорены к исправительным отделениям тридцать два перса, выманивавших у населения деньги на содержание храма Гроба Господня. Как ухитрялись немытые азиатцы выдавать себя за православных священнослужителей? Куда глядел народ? А в Минске задержали по подложному паспорту некоего Бергмана, который оказался на поверку знаменитым доктором Слонимским. Сей эскулап четыре года назад получил в Петербургской конторе Государственного банка на имя управляющего графа Толстого 1 600 000 (!) рублей по фальшивой ассигновке. Самое масштабное воровство в России. Доктор был вскоре арестован, симулировал шизофрению, и его поместили на испытание в лечебницу для умалишенных. Из которой Слонимский благополучно сбежал. И вот наконец мошенник опять под арестом; молодцы минские лекоки. А в Бухаресте румынская королева заболела аппендицитом в легкой форме. Это как понять?

Лыков приехал ночью и заселился в «Метрополь». Его узнали и предложили лучший номер со скидкой. Семь лет назад Алексей Николаевич арестовал здесь анархиста Гринюка, вооруженного пулеметом «максим». Негодяй, умирающий от чахотки, задумал массовую бойню и едва не расстрелял из окна своего номера гуляющих москвичей…[19]

Утром за завтраком к питерцу подошел метрдотель, положил на стол свежий номер «Правительственного вестника» и сказал:

— Поздравляю, ваше высокородие!

Неужели? Алексей Николаевич торопливо зашелестел газетой. Так и есть, на первой же странице! Высочайший приказ по гражданскому ведомству за № 19. Ему, Лыкову — следующий чин статского советника, а Сергея произвели в коллежские асессоры. Наконец-то… Надо будет отметить вечером в хорошем ресторане. Кошко непременно позвать. Кого еще? Лыков с уважением относился к фон Коттену, но тот недавно перешел из Московского охранного отделения в Петербургское. А сменившего его на посту подполковника Заварзина сыщик не знал. Зубатов? Они не в тех отношениях. Алексей Николаевич предполагал встретиться с отставником, но звать в заведение обмывать чин — это уже лишнее.

Новоиспеченный статский советник первым делом отправился в магазин форменного платья. Там ему пришили на лацканы мундирного сюртука новые петлицы без просветов и воткнули в них одну звезду. Старые, с двумя просветами и без звезд, отдали на память. Лыков полюбовался собой в большое зеркало — хорош! И через час вошел в хорошо знакомый ему подъезд дома № 3/5 в Малом Гнездниковском переулке. Здесь помещалась МСП, а соседняя дверь вела в охранное отделение. Он не был в сыскной около года и очень хотел узнать, как она изменилась при новом начальнике.

Кошко принял его без промедления. В свое время именно Лыков разглядел в молодом помощнике пристава, перешедшем с железной дороги в полицию, способности к сыску. Это случилось в Риге в 1898 году[20]. С тех пор Аркадий Францевич заматерел, набрался опыта и вырос в чинах. Сначала он возглавил рижское сыскное отделение, потом немного послужил в самой закрытой службе — Дворцовой полиции. И после короткого пребывания в СПСП возглавил московский сыск.

Хозяин принял гостя стоя посреди кабинета, и крепко пожал ему руку:

— Поздравляю! Теперь вам до генерала один шаг. Пусть же он поскорее будет сделан.

— Спасибо, Аркадий Францевич. Вы тоже отличились, у всей России на слуху! Причем два раза подряд…

Кошко только что с блеском закончил сложные дознания. Сначала в здании анилинового общества Боде и Стразбургера, что в Ипатьевском переулке, произошло зверское убийство сразу девяти человек. Неизвестный размозжил головы четырем приказчикам Зазеркальнорядской артели и пятерым детям. Сыскная полиция сбилась с ног, но сумела разоблачить изувера. А вскоре после этого, в ночь на 8 апреля злоумышленником был обокраден Успенский собор в Кремле. Тот самый, в котором коронуются все русские государи. Вор тайно проник в храм и содрал драгоценные оклады с четырех образов. В том числе с высокочтимой иконы Владимирской Божией Матери, лик которой писал сам Святой Евангелист Лука. Общая стоимость похищенного составила миллион рублей. Кошко по ряду признаков предположил, что негодяй не успел покинуть храм и укрылся внутри. Полиция оцепила строение и двое суток терпеливо выжидала. И в конце концов прятавшийся в иконостасе клюквенник[21] вылез и сдался, обессилев от жажды и голода. Но ценностей при нем не нашли. Пойманный назвался крестьянином Никитой Семиным. Ему было всего 18 лет! Мазурик отказался сообщить, куда он спрятал камни с риз. Аркадий Францевич не рассердился, а велел первым делом накормить парня. Вежливым и гуманным обращением он убедил Семина выдать похищенное. По завершении дознания вор попросил о встрече со своим поимщиком. И сказал: только ваше увещевание сломало меня. Но я еще молод, много мне не дадут. Скоро выйду или сбегу из-под стражи. И тогда уже совершу новое преступление, от которого содрогнется мир и которое вполне меня вознаградит…

— Здорово вы этого недомерка распропагандировали, — восхищенно сказал питерец москвичу. — В восемнадцать лет уже законченный негодяй. Пропадает Россия…

— Да, случай беспрецедентный, — Кошко зашелестел бумагами на столе. — С виду щенок, а стибрил на миллион! Мы чуть не сутки опись составляли. Вот, смотрите. — Он стал читать вслух. — Золотой венец в пять фунтов с пятью коронами из крупного жемчуга. Золотой же запон с тридцатью пятью крупными алмазами. Пятьдесят два крупных алмаза, четыре рубина, четырнадцать бурмицких зерен, убрус из крупного жемчуга в двести восемьдесят одно зерно… Лазоревый яхонт. Золотой венец с головы Спасителя со ста восемнадцатью алмазами… Золотая цаца… Вы не знаете, что такое цаца?

— Увы, я не протоиерей, понятия не имею.

Начальники посмеялись, выпили чаю. Хозяин рассказал, что дело потихоньку налаживается. Люди Мойсеенко выброшены со службы. Новые кадры стараются, как могут. А Москва скучать не дает.

— Представляете, Алексей Николаевич, — воздел руки Кошко, — в прошлом году было двадцать четыре убийства. И семь покушений. Каково?

— Много, — согласился гость. — А в Иркутске сорок.

— Сорок убийств? — поперхнулся начальник МСП. — А население какое?

— Сто тринадцать тысяч. В десять с лишним раз меньше вашего.

— М-да… Столица беглых!

Аркадий Францевич был ошарашен. Не мудрено: Лыков, когда приехал туда в прошлом году, сам не мог поверить в жуткие цифры.

Хозяин перевел разговор на поручение Столыпина:

— Как вы будете его выполнять? И что относится к вашей компетенции, а что нет? У нас вчера ограбили на Сретенке табачный магазин «Братья Шемшурины». Взяли семьсот рублей, тяжело ранили приказчика. Ваше дело?

— Увольте, — открестился Лыков. — Только табачных магазинов мне не хватало. Нет, мои подопечные не мелочатся. Вы поручили Телятьеву подобрать дознания по крупным грабежам?

— Второй день сидит в канцелярии, только макушка из-за папок высовывается.

— Как Осип Германович, не испортился? Последний раз мы с ним брали банду мокрушников в Тишинке. Он тогда выступил молодцом.

— Талантливый молодой человек, — подтвердил начальник. — Вот только…

— Что такое? — насторожился Алексей Николаевич. — Он в чем-то провинился?

— Нет, что вы. Кто провинился, тех я сразу выгоняю. Люди держатся за должность, престиж нашей службы вырос. Однако такой огромный город, так много здесь скверны, что порой руки опускаются. А штаты? А содержание? Даже служебные проездные на трамвай и те не дают. Градоначальник Адрианов сухой и бесчувственный, полицейской специфики не знает, требует лишь внешнего лоска. Военный юрист с узким кругозором. Кто его поставил на Москву?

Кошко принялся жаловаться. В штатах МСП всего четыре чиновника для поручений. Им подчиняются 60 надзирателей и 12 вольнонаемных агентов. Дополнительно один агент постоянно дежурит в Государственном банке и три — на Московско-Казанской железной дороге. Еще в штате состоят делопроизводитель с двумя помощниками, журналист, четыре служителя и околоточный для наблюдения за порядком в столе приводов. Кроме них также имеется 23 городовых для конвоирования арестантов, производства обходов, обысков и обслуживания постов при сыскной полиции. Еще три околоточных и 19 городовых прикомандированы к МСП от общей полиции помогать в дознаниях, поскольку сыщики зашиваются. Старые порядки, когда надзиратели брали на лапу и покрывали воров, искоренять трудно. Аркадию Францевичу пришлось чуть ли не целиком заменить внутреннюю агентуру. Теперь у него все осведомители — штучники, постоянных нет ни одного. Явочных квартир для свиданий с осведами тоже нет, они упразднены. Штучник получает разовое вознаграждение за информацию и ничего сверх этого. Если он сам попался на преступлении, его судят в общем порядке, без прежних поблажек.

— Да хорошие у вас штаты, в других городах похуже, — пытался утешить статский советник коллежского.

— Там не Москва! — ответил Кошко. — Рейнбот с Мойсеенко развратили Первопрестольную. Авгиевы конюшни придется не один год расчищать. Так и передайте высокому начальству, когда увидите: нам трудно здесь. Пусть помогают. А вы Телятьева забираете.

— Ну вот, — рассмеялся питерец, — начали за здравие, а кончили упреком. Верну я вам Осипа Германовича. К зиме. Шучу, постараюсь пораньше. Только кто знает, как пойдет?

По просьбе Лыкова начальник МСП вызвал коллежского секретаря. Тот тоже уже знал о производстве Алексея Николаевича и начал с поздравлений. Потом сыщики немного поговорили о делах. Телятьев закончил выборку и хотел доложить, какие налеты и почему он отнес к компетенции группы дознавателей. Но старший группы слушать отказался. Заявил: доложите сразу всем завтра в моем кабинете. Пока идите готовить доклад. В Петербурге поздно будет, источники здесь; если понадобится какая справка, за ней курьера не пошлешь. Он нарочно сгустил краски, желая настроить временного подчиненного на серьезный лад. Понадобится, и гонца направим, а пока пусть землю роет. Особое внимание начальник велел обратить на агентурную информацию. Самые интересные «шкурки»[22] переписать, на их авторов подготовить карточки. Сделать выписки из актов дознания. На все про все у Телятьева оставалось полдня, но тот был уверен, что успеет.

Обедать Лыков поехал в ресторан Крынкина. Это удивительное заведение расположилось на Воробьевых горах, на огромном балконе, с которого открывались потрясающие виды Москвы. Питерец старался заскочить сюда в каждый свой приезд. И не в кухне было дело, хотя она славилась тоже, а именно в панорамах реки, Новодевичьего монастыря, Хамовников. Даже отдаленные Сокольники можно было рассмотреть с балкона. Стояла майская теплынь, рамы сняли, и статский советник насладился пейзажами вдоволь. Насытившись и приняв на радостях пол-графичика «английской горькой», их высокородие отправился в Замоскворечье. Он хотел встретиться с Зубатовым.

Сергей Васильевич обрадовался гостю и, похоже, искренне. В бытность совместной службы оба чиновника уважали друг друга. Лыков признавал масштаб личности скромного надворного советника. Идеолог и практик политического сыска, Зубатов много сделал для охраны трона. А кончил унизительным допросом со стороны Плеве и ссылкой. Власть бросалась верными слугами, как несмышленый ребенок погремушками…

— Проходите, Алексей Николаевич! Очень вам рад. Я теперь частное лицо, гости меня не балуют. А вы в столице, в самом центре, так сказать, административных землетрясений. Что там нового, на гранитных-то берегах?

Лыков пересказал свежие новости. Курлов вошел в полную силу, получил генерал-лейтенанта и забронзовел. Особый отдел захватили казаки. Полковник Еремин, уралец[23], только что возглавил самую важную структуру департамента. И тут же ввел новое отделение — агентурное, которое объединило всю работу Департамента полиции с осведами. Энергичный, лично очень храбрый, вот только любит двигать станичников где надо и где не надо…

Отставник слушал внимательно, задавал точные вопросы. Лыкову показалось, что он мало нового сообщил собеседнику. Еще сыщик заметил, как изменился бывший гений охранки. На лбу появилась складка, придававшая всему лицу недовольное, почти скорбное выражение. Взгляд сделался угрюмым, безрадостным. Плохо ему не у дел. Эх, Россия… Придет чернь, и кто будет тебя защищать? А ведь она когда-нибудь придет…

В конце беседы Алексей Николаевич рассказал Зубатову о своем поручении. Прекратить в столицах денежные экспроприации: такое еще никому не удавалось. Лыков подозревал, что и ему это не под силу. Но приказ получен, глаза боятся, а руки делают. Кроме того, у него не шел из головы рассказ Томилина про умирающего драгуна. Человек тянул из последних сил, чтобы выполнить последний долг и помочь наказать убийц. Теперь, что, предать этого человека? А Сашка Поп и ему подобные пускай и дальше убивают?

— Да, трудно вам будет, — покачал седой головой Зубатов. — Сейчас не поймешь, уголовные они или политические, эти экспроприаторы. А безжалостные какие! Читаешь газеты и дрожь по телу идет. Взрывают, стреляют без разбора.

— С чего бы вы начали, Сергей Васильевич? — задал гость главный вопрос, ради которого он сюда и приехал.

— С поиска системы. Да вы, чай, так же думаете? Ученого учить — только портить.

— Нет, наоборот: ваши советы очень мне интересны. Продолжайте, пожалуйста.

— Ну, как угодно, — согласился Зубатов и стал развивать свою мысль: — У каждой банды есть свои излюбленные приемы. Они приносят успех, и налетчики стараются их повторять. Еще вспомните мою фразу, что уголовные в эксах смешались с политическими. Значит, вам понадобится агентура не только сыскных отделений, но и охранных. Возможно, люди, которых вы должны поймать, орудуют на границе двух сысков. Кроме того, обратите внимание на информированность налетчиков. Откуда они узнают про доставку крупных сумм? У них есть наводчики, это как пить дать. А где у нас сходятся сведения о таких экспедициях?

— В банках и казначействах, — ответил Лыков.

— Да. А в тех случаях, когда грабят в поезде, еще и у железнодорожных жандармов.

— Я уже думал об этом, — признался питерец. — Чуть не две трети налетов совершаются в поездах. Артельщика, перевозящего деньги, должен по инструкции охранять жандарм. Значит, в железнодорожный пункт поступает заявка на выделение сопровождения. И тот, кто ее видит, знает: когда и с какой суммой поедет человек. Дальше все просто.

— Ну я же говорил: ученого только портить, — улыбнулся Зубатов. — Вы и сами все знаете, тридцать лет жуликов ловите.

Два умных человека еще долго рассуждали на заданную Лыковым тему. И отставник не подкачал, дал полезные советы. За окном стемнело, гостю пора было уходить. В конце беседы он спросил:

— Лоренцев ведь ваш ученик?

— Максим? Да, мой. Один из последних.

— В каком смысле?

Зубатов пояснил:

— Я перешел из Московского охранного к вам в департамент в девятьсот втором году. Накануне и попался мне этот юноша. Он держал подпольную библиотеку запрещенных книг, его дом использовался эсерами как почтовый ящик. Ничего более, но на пять лет ссылки в отдаленные местности Сибири тянуло вполне. Когда Максима взяли, он сначала молчал. Берег свою честь, так сказать… Ну, я много таких видал и знал, как с ними разговаривать. Распропагандировал и его. А потом уехал в Петербург. И парень остался без наставника. А в таком деле нужен старший, учитель, который поддержит в тебе убеждение, что ты не предатель. Понимаете меня?

— Конечно, — кивнул Лыков.

— А меня нет под рукой! И Лоренцев зашатался. Назад уже страшно, вперед боязно. Полгода он был ни за тех, ни за этих. Приехал ко мне поговорить. Я убедил, как мог, и поручил способного человека Войлошникову. Он тоже мой ученик был… Дальше вы знаете. Они вместе ушли из охранного отделения в сыскное, потом Александра Ивановича расстреляли, и Максим оказался в подчинении у Мойсеенко… Не сработался он с жуликами и подался в столицу. Тут было не до него, дым стоял коромыслом. Кое-как я пристроил толкового человека к Филиппову. По моим сведениям, он на хорошем счету. А почему вы спрашиваете?

— Владимир Гаврилович именно его включил в мою группу как своего представителя.

— Увидите — передайте от меня привет. Максим умный и талантливый, только… — Зубатов задумался над формулировкой и продолжил: — Немножко сильно любит деньги, а так человек неплохой.

— Деньги любит? — развеселился статский советник. — У меня лучший ученик, Азвестопуло, такой же. Хлебом не корми, дай копейку зашибить. Чаще всего в рамках законности, но иногда и за рамками. Не дай бог эти двое сговорятся — всю казну растащат!

На этой веселой ноте они и расстались. Ночью Лыков выехал в Петербург. Ему плохо спалось и половину дороги сыщик потратил на мысли о предстоящем дознании. Зубатов подсказал несколько идей, но ничего радикально нового не добавил. Завтра надо начинать. Чем дольше тянуть, тем больше будет крови. Экспроприаторы сами не остановятся, надо их стреножить. Ишь, революцию задавили, затоптали, как лесной пожар. Тихо теперь в империи; непонятно лишь, надолго ли эта тишина. А бомбы по-прежнему рвутся и револьверы стреляют. И люди гибнут, как тот драгун…

Глава 5

Аналитик и сыщики

Завтра совещаться не получилось. Азвестопуло с Анисимовым попросили дать им еще сутки. Они сидели над актами дознания без отдыха, рисуя какие-то загадочные таблицы. Наконец к полудню следующего дня заявили, что готовы докладывать.

В кабинете Лыкова собрались, помимо хозяина, пять человек. В углу примостился любимый жандарм Алексея Николаевича полковник Запасов. У небольшой доски заняли позицию Сергей и его помощник. По бокам стола уселись «представители с мест», как их иронично назвал статский советник — Телятьев и Лоренцев. Эти двое сразу начали потихоньку состязаться, кто из них умнее… Москвич был старше и в чине, и по возрасту, но питерец не собирался с этим считаться.

Не в каждом ведомстве служит писцом по вольному найму целый артиллерийский подполковник. Анисимов вышел в отставку без мундира. И, видимо, не от хорошей жизни нанялся в Департамент полиции на шесть червонцев. Алексей Николаевич, управляя делопроизводством, не успел составить о нем полного мнения. Однако склонность подчиненного к аналитике он решил использовать. Анисимову впервые предстояло показать себя перед шефом. Ну, поглядим, на что способна армейская артиллерия…

— Иван Федорович, начинайте, — ободрил подполковника Лыков.

Тот встал, подошел к доске и начал мелом чертить на ней квадраты и стрелки. Он сверялся с таблицей, которую держал в левой руке. Азвестопуло шепотом что-то ему подсказывал.

— Итак, мы с Сергеем Маноловичем изучили дознания по девятнадцати вооруженным нападениям, которые произошли в двух столицах и близко от них, начиная с декабря прошлого года. Материалы предоставили господа чиновники для поручений, — Анисимов коротко кивнул на «представителей с мест». — Если отбросить мелочи, нами выявлены три серьезные банды. Самые крупные преступления определенно совершены ими…

— Три банды учинили все девятнадцать налетов? — перебил подполковника Запасов.

— Нет, конечно. Некоторые из нападений — дело рук мелкой шушеры, мы их отбросили.

— Это почему?

Анисимов вынул из пачки бумаг лист и помахал им:

— Вот пример. Одиннадцатого января на выходе из конторы Коломяжского ипподрома ограблен кассир. Он нес выручку в банк, всего три тысячи двести восемь рублей. Налетели двое, дали по голове, вырвали портфель и скрылись. Налет? Да. Успешный? Вполне. И сумма не маленькая. Но агентура сыскной полиции донесла, что организовал его главарь шайки скоков[24] с Голодая. Он требует называть себя Капитан ада.

Все присутствующие скривились.

— Реалист? — предположил Лыков. — Начитался бульварных книжонок?

— Видимо, так, — согласился докладчик. — Серьезный фартовик такую кличку себе не возьмет: блатные поднимут на смех. Кто-то новенький лезет на олимп, обозначает свое присутствие. Ну, один раз ему повезло… Может быть, и второй получится. Но люди Филиппова быстро повяжут этого капитанишку. Надо запросить агентуру по хулиганам. Обойти трактиры средней руки — нет ли там кутящих молокососов. Вопрос времени. Поэтому этот экс мы отбросили как несерьезный.

— А почему же питерцы до сих пор не поймали Капитана ада? — обратился к Лоренцеву неугомонный Запасов. — Со слов докладчика, это просто.

— Есть два дурака, которые так себя именуют, — пояснил тот. — Проверяем алиби каждого. Скоро поймаем, господин Анисимов прав.

Подполковник опять взялся за таблицу.

— Итак, три банды. Мы классифицировали их по почерку. Первую, самую опасную, назвали «Альфой». Вот смотрите, что она натворила. Мы подозреваем ее в четырех налетах.

И он стал перечислять:

— Нападение на артельщика Верхне-Исецких горных и механических заводов в поезде Москва — Екатеринбург двадцать второго декабря прошлого года. Артельщик и сопровождающий его жандармский унтер-офицер убиты. Преступники завладели двадцатью семью тысячами рублей, денежными документами и процентными бумагами.

Далее. Ограбление Литейного отделения Городского ломбарда одиннадцатого января. Убиты кассир и сторож, похищены деньги в сумме тридцать тысяч сто рублей.

Третье дело случилось в начале марта. Вооруженные люди напали на контору табачной фабрики «Оттоман» на Колокольной улице. Снова убит кассир, на обратном пути бандиты застрелили прибежавшего на шум городового. Похищены семьдесят тысяч рублей и векселя.

Наконец, четвертое нападение произошло опять в поезде. Оно самое свежее, всего неделю, как случилось. Тяжело ранен жандарм, смертельно — артельщик банкирского дома Беринга. Похищено чуть более восемнадцати тысяч.

Итого банда взяла сто пятьдесят тысяч рублей, убила семь человек и одного ранила.

— Вы сказали, что приписали эти случаи одной банде по общему почерку, — остановил докладчика Лыков. — Расскажите подробно, что их объединяет?

— Слушаюсь, Алексей Николаевич. Во-первых, каждое из нападений осуществили четверо. Ни больше, ни меньше. Это, видимо, основной состав. Далее, они безжалостные, убивают легко, не жалеют ни обслугу, ни охрану. В-третьих, что самое важное, бандиты берут лишь наличные деньги. В ломбарде имелось в виде закладов большое количество ценностей — не тронули. Векселя, что взяли на фабрике, выкинули в канал. Ассигновки Верхне-Исецких заводов тоже не предъявили, а разорвали. Так же поступили и с процентными бумагами! А их было на десять тысяч. Налетчики очень умные и осторожные, отбрасывают все, что может навести на их след.

Иван Федорович отложил свои записи и повысил голос:

— Скажу больше: они и деньги не всякие берут. Только золотую монету и мелкие купюры. У артельщика Беринга были при себе десять пятисотенных билетов — не присвоили ни одного.

— Побоялись, что серии могут быть записаны? — предположил Телятьев.

— Разумеется.

Уточнение докладчика заставило всех помрачнеть. Лыков заговорил первый:

— Черт бы их драл! Откуда только взялись такие сообразительные? Как их теперь ловить? На империалах серий не пишут.

Запасов спросил о другом:

— Сверяли оружие, из которого они убивали людей?

— В самом общем виде, — ответил Азвестопуло. — В банде два нагана и два маузера. Поля нарезов пуль универсальные, никаких характерных особенностей не имеют. У одного из маузеров боек сбит немного влево-вниз.

— Что еще известно о банде «Альфа»? — заговорил Лоренцев. — Приметы удалось записать?

— Нет, — вздохнул Сергей. — Люди напуганы. Или не помнят, или не хотят говорить. Есть другая деталь, на мой взгляд важная.

— Излагай, — приказал статский советник.

— После ограбления в казанском поезде налетчики спрыгнули на повороте, где состав сбавляет ход. И направились в лес. За ними в погоню кинулись три солдата с офицером, что ехали тем же поездом. Но далеко не побежали. Бандиты кинули в них бомбу. Никого, по счастью, не убили, однако офицера контузило. И погоню сразу прекратили.

Азвестопуло сделал паузу и многозначительно добавил:

— Бомба самодельная, начинена мелинитом.

— Вот как? — вскинулся Лыков. — Это ты на Сашку Попа намекаешь?

— На него.

Коллежский асессор сообщил тем, кто был не в курсе:

— В начале апреля в Плоцкой губернии напали на денежную почту. Бросили подрывной снаряд и убили пятерых солдат конвоя и ямщика, сволочи. Умиравший в госпитале солдат успел опознать нападавшего, им оказался беглый каторжник Южиков по кличке Сашка Поп. Удалось выследить его притон, но мы опоздали на несколько часов. Взяли лишь парня, что был у банды на побегушках, и нашли в сарае бомбу. Из мелинита!

— Мастер был один и тот же? — высказал догадку полковник Запасов.

— Допускаем такое, — уточнил Азвестопуло. — Мало кто умеет обращаться с этой дрянью.

— С Южиковым ведь ушел еще один соучастник? — припомнил Алексей Николаевич.

— Да. Молодой человек, который и делал бомбы. Зовут Петькой, это все, что о нем известно.

Тут вдруг оживился Телятьев:

— Петька? А он случайно не высокого росту?

— Высокого, — подтвердил Азвестопуло. — Что, кого-то напоминает?

— Есть такой Петька Длинный. Ходит во всем черном, рост много выше среднего.

— И что с того?

— Московское охранное отделение разрабатывает группу анархистов-коммунистов, — сообщил Осип Германович. — В ней двенадцать человек. Засветились в Костроме, где ограбили почтовое отделение. Главари живут в доме Общества дешевых квартир имени Солодовникова. За ними следят, скоро схватят. Один из анархистов как раз Петька Длинный. Он в банде отвечает за бомбы.

— Вот москвичи и отличились, — обрадовался Лыков. — Это след! Говорил мне давеча Зубатов, что агентура охранных отделений тоже понадобится. В точку попал!

Все загалдели, но быстро успокоились. Чему радоваться?

— Хорошо, конечно, что есть зацепка, — скептически заявил Лоренцев, — но ведь это лишь догадка. Когда Поп сбежал из тюрьмы? В начале года, правильно я помню?

— В первых числах января, — подтвердил хозяин кабинета.

— А нападения «Альфа» начала в декабре и вполне успешно справлялась без беглого каторжника. И Плоцк далеко от Петербурга. Их объединяет только мелинит. Больше смахивает на совпадение.

Но Лыков с ним не согласился:

— Не только. Вспомним, как умыкнули Сашку Попа. Серьезный человек работал. Десять арестантов побежали в одну сторону, и почти все погибли. А одиннадцатый, воспользовавшись суматохой, двинул в другую. И оказался на свободе. Сильный ход и необычная жестокость. Подставить под пули десять человек! Для отвода глаз…

Остальные слушали внимательно, и Алексей Николаевич продолжил:

— В нападениях «Альфы» тот же стиль: ум и жестокость. Людские жизни там не жалеют. Возможно, что за эксами и за побегом Южикова стоит одно лицо.

Отставной подполковник поднял руку:

— Я могу продолжать? Так вот, почерк характерный. Вопрос: как искать банду? Напрашивается мысль, что террор у них не от жестокости, а от необходимости. Высказываю догадку, что и в ломбарде, и на табачной фабрике кассиров пристрелили не просто так. Они были наводчиками.

Мысль была необычная, спорная, но интересная. Все опять загалдели.

— Кассиры, по-вашему, совсем дураки? — хмыкнул Телятьев. — Дать наводку и не подумать, что их же самих при налете шлепнут?

— Запросто, — возразил Лоренцев. — Умный человек глупого всегда уболтает. А наш атаман, если верить Алексею Николаевичу, умный. Наплел с три короба, выведал все подробности. А при эксе на всякий случай прикончил. Известно, кого сыщики в первую очередь подозревают, если налет удался: самих жертв. Был бы я атаманом, так же поступил бы.

— Двух случаев мало, чтобы делать выводы, — заговорил жандарм. — Может, вы правы, а может, и нет. Тогда имеет место оговор людей, павших при исполнении своих обязанностей.

Анисимов покраснел, но не сдался:

— Коли уж вести дознание, надо проработать все версии.

— Вы сами сколько дознаний провели?

Лыков пришел на помощь подчиненному:

— Дмитрий Иннокентьевич, ты на личности не переходи. Иван Федорович служит в Департаменте полиции второй год. И дознания не по его части, он аналитик.

— Кабинетный работник, значит? Ну-ну…

Назревал конфликт между членами группы, и статский советник не стал жалеть приятеля.

— Тут опытных дознавателей полна комната. Можем друг перед дружкой до утра меряться. А без свежего ума что мы стоим? Опыт нам мешает видеть неочевидное. Я считаю догадку Ивана Федоровича вполне правдоподобной.

И Запасов отступил:

— Ну, пусть так.

Анисимов зыркнул на него неприязненно и продолжил:

— Высказываю вторую догадку. Когда налеты происходят в поездах, тоже убивают. Но ситуация в поезде другая, там информантов нет. Артельщик знает, что рискует. Это в ломбарде можно пальнуть в потолок, крикнуть «все на пол!», и персонал послушно ляжет. Никто кассира не обвинит, что тот не полез с голыми руками на револьвер. В купе поезда счет идет на секунды, налетчикам надо быстро взять деньги и убраться. Практически при каждом эксе артельщику достаются пуля или нож. Согласны?

— И что?

— Значит, при железнодорожном эксе наводчик — другой человек, не тот, кто везет деньги. А кто же?

Отставной подполковник напористо обратился к действующему полковнику:

— Как в вашем ведомстве принимают заявки на перевозку крупных сумм?

Запасов сообразил сходу и ответил:

— А вот эта мысль делает вам честь. Прошу извинить меня за предыдущее.

— Извиняю, а вы ответьте на вопрос.

Теперь все смотрели на жандарма. Зубатов тоже высказывал такую догадку, вспомнил Алексей Николаевич. Ну-ну. Сейчас узнаем, даст ли ответ Запасова направление поиску.

— Согласно инструкции, — начал полковник, — перевозимые по железной дороге ценности должна сопровождать жандармская полиция. Перевозчик извещает нас за две недели.

— Вас это кого? — уточнил Азвестопуло.

— На каждой дороге поставлено по-разному. У меня в Московском ЖПУЖД[25] такие заявки поступают к специально выделенному офицеру, который и организует охрану. А на Северных железных дорогах, насколько мне известно, такую работу ведут канцелярские служащие.

— С которых и взятки гладки, — подхватил Азвестопуло.

Запасов лишь пожал плечами.

— В любом случае каждое из нападений в поездах можно разобрать. И установить, кто именно отвечал за охрану и за секретность, — подытожил Лыков. — Так ведь?

— Так, — подтвердил полковник.

— Обратите внимание еще на такое обстоятельство, — развил свою мысль Алексей Николаевич. — Банки или там ломбарды грабят один раз. Информант сделал свое дело и больше не нужен, его убить раз плюнуть. А железная дорога не то. По ней постоянно перевозят деньги и ценности. Человек, собирающий заявки на сопровождение, — важный источник, его кончать нельзя. Такой еще многократно пригодится.

— Что из этого следует? — не понял Телятьев.

— Кассиров убили, у них не спросишь. Наводчики они были или нет, уже не узнать. А вот на дороге наводчики сидят живые и здоровые. С них и надо начать, тогда и выйдем на банду «Альфа».

Мысль пришлась всем по душе. Запасов как представитель железнодорожной жандармерии обязался исподволь собрать нужные сведения. У него на всех дорогах были приятели, они справятся.

Закончив с «Альфой», вольнонаемный аналитик перешел было к следующей банде.

— Теперь поговорим о «Бете».

— Нет-нет, — замахал руками свежеиспеченный коллежский асессор. — Пусть сначала чаю принесут. С баранками. А то мы с вами, Иван Федорович, сорок восемь часов головой работали, а делопроизводитель в Москве у Крынкина кушал. Пока не напьюсь, о делах говорить не желаю.

И нахал добился своего. Группа дознавателей сделала перерыв на чаепитие. Только опростали по чашке, как в кабинет заглянул директор.

— Что за кейф? — нахмурил Нил Петрович седые брови. — В служебное время вокруг самовара…

— Перекур и в армии дозволяется, — отмахнулся статский советник. — Тут мысли генерируют. Аж дым идет! Без чая никак.

— Ну-ну… генерируйте…

Зуев удалился, пиршество продолжилось. Богач Лыков расстарался: баранки были от лучших булочных, чай фамильных сортов. Наконец все насытились. Анисимов отдышался и продолжил:

— Насчет «Беты». Она попроще «Альфы», организация там хромает. Поэтому два налета из пяти у них провалились. Зато взяли они больше, потому как тащат все подряд: и векселя, и доходные бумаги, и даже багажные квитанции. В последний раз захватили товарную накладную на два вагона рафинада и вполне успешно продали его.

— Кому?

— Выясняем, Алексей Николаевич, — встрял Лоренцев. — Я знаю об этой истории. В чайных Петербургской стороны всплыл тот рафинад. Купили через посредников.

Отставной подполковник рассказал важные подробности о второй банде. Лыков слушал подчиненного и мысленно ставил ему высокий балл. Действительно, аналитик. Не известно, как он пойдет на захват террористов, сможет ли выстоять на директрисе огня. Зато думает широко, формулирует грамотно. Такой человек в группе необходим. А взапуски без него есть кому бегать.

Анисимов перечислил особенности преступного почерка банды «Бета». В качестве объекта для нападений та облюбовала почту. Были ограблены три отделения: одно в Петербурге в Александровской слободе, одно в Бологом и одно во Пскове. Во всех случаях налетчиков было семеро, они много стреляли в воздух и ловко громили кассы. В Пскове у них вышла нелепая осечка. В разгар налета, когда уже взломали несгораемый шкаф, в отделении вдруг раздался громкий телефонный звонок. Бандиты от волнения подумали, что сработала сигнализация. Они схватили первые попавшиеся деньги и сбежали. Добыча составила всего восемнадцать рублей. Почти пятьдесят тысяч, лежавшие в уже открытом сейфе, остались нетронутыми. С досады бандиты застрелили начальника отделения.

Еще два налета та же банда совершила на ямщиков, оба в окрестностях Ораниенбаума. И тоже не обошлось без накладок. В последний раз почтовый чиновник, сидевший рядом с ямщиком, оказался не робкого десятка. Он вынул револьвер и открыл огонь. Налетчики смешались и ускакали прочь.

Наконец докладчик перешел к «Гамме». Азвестопуло пытался второй раз вытребовать чаю, но остальные его не поддержали. Все устали от разговоров и хотели побыстрее закончить беседу.

Банда под литерой «Гамма» была самой многочисленной, она состояла из одиннадцати-двенадцати человек. Специализировалась на ценностях, а наличные деньги забирала за компанию. Скоки грабили ломбарды и ювелирные магазины. Банда оказалась не менее жестокая, чем «Альфа». В двух налетах экспроприаторы убили четырех сторожей. А при нападении на мастерскую Гештифеля в Казачьем переулке застрелили хозяина, приказчика и случайно зашедшего внутрь хорунжего лейб-гвардии Атаманского полка.

Пора было резюмировать. За окном уже темнело, когда Лыков взял слово.

— Что ж, полезно погенерировали. Теперь делим обязанности. Дмитрий Иннокентьевич, ты уже понял: тебе поручается выявить наводчика железнодорожных эксов «Альфы». Осип Германович!

Телятьев встал.

— Ваша задача — анархисты. Петька Длинный и его возможная связь с Сашкой Попом. Не доказано, что с каторги бывшего семинариста выдернул главарь «Альфы», но и не доказано обратное. Если нужно выехать в Москву — езжайте.

— Слушаюсь. По телеграфу такое не решишь, я поеду.

— Максим Захарович!

Лоренцев тоже встал.

— Ваш конец — два вагона рафинада. Это уже «Бета», но их тоже терпеть не будем.

— Слушаюсь.

— Азвестопуло с Анисимовым продолжают аналитические разработки. И не только. Проверьте сбыт. И «Бета», и «Гамма» набрали много такого, что деньгами не является, но что можно обратить в наличность. Займитесь барыгами, скупщиками процентных бумаг с дисконтом, подпольными ростовщиками. Максим Захарович поможет вам в общении с петербургской сыскной полицией. Но вешать на них свои обязанности запрещаю — ищите сами.

Статский советник отпустил всех, собрал бумаги и пошел на доклад к Зуеву. Он не сомневался, что завтра Курлов спросит директора департамента: как там дела у Лыкова? Когда он сдаст на Шпалерную[26] дюжину-другую бандитов и налеты в столице прекратятся?

Глава 6

Первые неприятности

Два следующих дня Алексей Николаевич потратил на хлопоты по Восьмому делопроизводству. Зуев мудро промолчал, что начальство велело освободить статского советника от текучки. Опять же и случай был из ряда вон. В поезде до Симферополя неизвестные убили и ограбили бывшего товарища прокурора Санкт-Петербургской судебной палаты Скопинского. Агентура сообщила, что это дело рук фартового по кличке Мордашка. Департамент полиции разослал запросы по всем отделениям: есть ли у них деловые с такой кличкой? Среди преступников отыскалось пять Мордашек: два взломщика, карманник, налетчик и поездной вор. Подозрение, естественно, пало на двух последних. Сейчас их пытались найти. Всю работу по сбору сведений и ориентировке сыскных отделений вело Восьмое делопроизводство.

На третий день Лыков решил, что пора спросить с подчиненных ему членов группы дознавателей. И тут произошел непонятный случай.

Статский советник направлялся из дома на Стремянной в Департамент полиции. На углу Литейного и Малой Итальянской он увидел бегущего ему навстречу человека. И с удивлением узнал в нем вольнонаемного письмоводителя Анисимова. За ним гнались двое мужичин решительного вида, весьма напоминавшие бандитов. Алексей Николаевич, не раздумывая, вынул из плечевой кобуры браунинг и дослал патрон. Ребята сначала остановились, потом быстро сообразили и бросились в разные стороны. Пока Лыков выбирал, за кем гнаться, они скрылись из виду.

Сыщик взял тяжело дышавшего артиллериста за рукав:

— Иван Федорович, давно вы от них удираете? Где ребята налетели?

— Это вы, Алексей Николаевич?! Уф… Я думал, сейчас меня зарежут… Ноги уже подкашивались…

— Однако. Ясным утром да на Литейном… Что-то необычное.

— Спасибо, что спугнули… Уф!

Письмоводитель стоял, прижавшись к стене дома, и боялся отклеиться от нее.

— Вы ведь на службу? Пойдемте вместе, хорошо?

— Пойдемте, Иван Федорович. Это вас, скорее всего, шапка подвела.

— Какая шапка?

— Что у вас на голове. Она ведь из бобра?

— Ах, если бы… Такого зверя даже штаб-офицеры в отставке позволить не могут. Это кошка, выделанная под благородного зверя. В селе Катунки их фабрикуют.

— Кошка? — удивился статский советник и внимательно разглядел «пирожок». — Хорошо мухлюют волжане. Издали и не догадаешься. А вы в следующий раз берите с собой на улицу пистолет. Есть у вас?

— Наган валяется, но разрешения на него нет.

— Быстрее получайте, Лоренцев поможет вам оформить в участке. И таскайте, не ленитесь. Видите, что творится? Уже на Литейном шапки начали снимать.

Это был первый сюрприз дня. Второй преподнес полковник Запасов. Он телефонировал Лыкову с Варшавского вокзала и сказал:

— Мы опоздали.

— Куда, Дмитрий Иннокентьевич?

— Со своими догадками. Сегодня ночью покончил с собой вахмистр Подшибякин, который в ПЖУ занимался заявками на охрану ценных грузов.

— Покончил с собой или был убит?

— На первый взгляд, сам себя. Но лучше разобраться.

— Жди меня, я сейчас появлюсь.

Лыков ехал на вокзал и думал, может ли случившееся быть совпадением. Группа дознавателей выработала ряд действий для пресечения эксов. Вскоре на их аналитика напали на улице, а подозреваемый в продаже информации покончил с собой. Нет ли тут связи? А если есть, значит, есть и утечка. В кабинете сидело шестеро. Он, Лыков, никому не разбалтывал… Кроме Зуева!

Статский советник осадил сам себя. Подозревать в болтливости Нила Петровича мог только тот, кто его не знал. Старый полицейский служака любил слушать, а рот держал на замке. Тогда кто? Азвестопуло и Запасов вне подозрений. Анисимов? Этот, вероятно, мог по неопытности… Телятьев? Лоренцев? Вот незадача. Может, все-таки тут случайность?

Лыков отыскал Дмитрия Иннокентьевича в кабинете начальника столичного ПЖУЖД. Запасов листал дело погибшего вахмистра.

— Вот, гляди, что бросилось в глаза, — сказал он, протягивая приятелю руку. — Донос поступил на Подшибякина. Причем не анонимный, а с подписью. Подшибякин в канцелярии отвечал за реестр входящих документов. Бумаг у нас много, и вахмистр не справлялся. Ему в декабре выделили помощника, канцелярского служителя Пучеглазова. И уже в начале февраля тот сообщил рапортом, что его начальник живет не по средствам. В качестве примера привел бортовую цепь.

— Цепь? От часов?

— Да. Гладкая, нового золота, длиной чуть не в аршин. Стоит она, по словам доносителя, семьдесят пять рублей! Откуда у служивого такие средства? Да на этой цепи еще брелок члена общества разумных развлечений. Хоть и серебряный, но размером с блюдце.

— А действительно, откуда средства? — спросил Лыков. — Начальство заинтересовалось этим вопросом?

— Заинтересовалось. Подшибякина вызвали и спросили в лоб. И он ответил, что золото польское, из меди. Проба на нем мошенническая, и купил ее вахмистр на Варшавском вокзале с рук, за семь целковых. Насчет же остального — просто хвалился, а Пучеглазов принял за чистую монету и донес.

— Надо проверить цепь, — заявил сыщик.

— Не выйдет. Она исчезла вместе с часами.

— Это тем более подозрительно. Расскажи, как погиб вахмистр?

Запасов выложил лист бумаги:

— Пока есть только это: протокол осмотра места происшествия. А именно квартиры погибшего в Свечном переулке. Я вытребовал копию в охранном отделении. Поскольку покойник — жандарм, дознание ведет оно, а не сыскная. На, читай.

Лыков, прежде чем углубиться в чтение, спросил подозрительно:

— А что у вас фамилии такие заковыристые? Подшибякин, Пучеглазов… Запасов… Будто нарочно подбирали.

— Это ладно! У меня в Москве архивариуса зовут Балбесов-Вислобоков. Вот уж выпало… А так приличный человек, ответственный.

Статский советник пробежал протокол глазами. Смерть произошла около полуночи, от сдавливания гортани. На шее веревка, окоченевшие руки сведены впереди тела. Впереди тела… Отчего так, от спазма? Следов борьбы нет, прощальной записки тоже. Соседи ничего не слышали. Деньги и портсигар на месте, нет часов с цепочкой и серебряной мыльницы.

— Откуда известно про мыльницу?

— Квартирный хозяин заметил. Подшибякин у него же ее и купил на Рождество. Старинная, от прошлого века! Одиннадцать рублей не пожалел.

— Наш вахмистр антиквариатом интересовался? — желчно заметил сыщик. — С каких капиталов? Жалование позволяло?

— Тридцать рублей в месяц его жалование, — хмуро ответил Запасов. — А хозяин показал, что в последнее время у его жильца появилось много денег. Стал по ресторанам ходить, баб водить на квартиру… Мыльницу купил, и все грозился переехать в соседнее парадное. Там-де хозяин вежливый, а тут грубиян без уважения к такому знатному жильцу, как вахмистр.

— Ну и что ты об этом думаешь?

— То же, что и ты, надо полагать.

— Обожди, — сказал сыщик жандарму. — Подшибякин отвечал за входящие бумаги. Верно?

— Не только. Он еще вел секретный журнал заявок на сопровождение ценных грузов. То есть знал, когда и сколько повезут. Тот самый информант, которого мы искали!

— Спешишь, Дмитрий Иннокентьевич. Разве во всей канцелярии только он один имел доступ к таким сведениям? Журнал хоть и секретный, но вполне возможно, что валялся на столе в открытом доступе…

— А кто знает, как он там лежал? Надо вести дознание, разбирать.

Лыков по телефону связался с начальником Петербургского охранного отделения полковником фон Коттеном и сказал:

— Михаил Федорович, здесь Лыков. Извините, что не поздравил вас с назначением…

— Валяйте без политесов, Алексей Николаевич. Вы насчет самоубийства вахмистра Подшибякина?

— А как вы догадались?

— Полковник Запасов рассказал мне о вашем новом поручении. Сочувствую.

— Спасибо за понимание. Буду тонуть красиво, с песнями, а не просто так.

— Насчет идеи об утечке сведений по заявкам на охрану грузов Дмитрий Иннокентьевич тоже поделился. Перспективная мысль.

— Ага. И…

— Вы хотите, чтобы ваш человек участвовал в дознании смерти Подшибякина, — констатировал фон Коттен, словно читал мысли сыщика. — Кого пришлете?

— Коллежского асессора Азвестопуло.

— Принято.

И полковник положил трубку. Деловой человек не потратил и лишней секунды…

Лыков повернулся к приятелю и сообщил:

— Сегодня утром напали на Анисимова.

— Какого Анисимова?

— Нашего штатного аналитика. Он, кстати, подполковник артиллерии в отставке. А ты его кабинетным червем обозвал.

Запасов смутился:

— Я же не знал. Ты бы хоть предупредил.

— На будущее запомни: в подчинении у Лыкова служат сплошь одни орлы. Понял?

— Понял, твое высокородие. Лучше про нападение расскажи.

— В начала девятого часа, на Литейном. Их было двое. Вид нехороший.

— Чего они хотели?

Статский советник пожал плечами:

— Иван Федорович не стал их об этом спрашивать, а задал стрекача.

— Увидел двоих и побежал? А если они прикурить хотели?

— Дмитрий Иннокентьевич, я их рожи успел разглядеть. И тоже побежал бы, не будь у меня при себе браунинга.

— Так-так… То есть аналитик жив-здоров, только напугался?

— По счастью, я шел в ста шагах позади. И вовремя вмешался: вынул шпалер и навел на ребятишек. Они грамотно метнулись в разные стороны. Я человек пожилой, в высоких чинах, поэтому не побежал за ними.

— Так-так… Подряд два случая… Подшибякин удавился, а у Анисимова хотели попросить огоньку… Думаешь, это случайность?

— Случайности бывают, — рассудительно заявил сыщик. — Но лучше подготовиться к худшему. Мы обсудили, как будем ловить бандитов. И тут же оборвался самый перспективный след. Или нам его оборвали. Если тут убийство, замаскированное под самоубийство, тогда дело плохо. Возможна чья-то халатность — например, неосторожная болтливость. Еще возможна измена.

Полковник даже поежился:

— Терпеть не могу это слово.

— Придумай другое.

Запасов колупал ладонь, потом буркнул:

— С тобой и мной нас было всего шестеро.

— Метко подмечено!

— Ты уверен в своем греке?

— Больше, чем в самом себе, — серьезно ответил Лыков.

— Хорошо, тогда остаются трое.

— Двое. Анисимов-то чуть не стал жертвой.

Дмитрий Иннокентьевич рассердился:

— Не будь дитятей. Как-то уж очень вовремя он выбежал на тебя и «спасся». Можешь дать гарантию, что это была не инсценировка? То-то…

— Трое, — согласился с жандармом сыщик. — И то сказать, отставной артиллерист пришел в департамент недавно. Разумеется, его проверяли. Но иногда это происходит формально. Надо проверить еще раз, как следует. Еще что мы можем сделать?

— Разобрать досконально смерть вахмистра. Может, он и впрямь сунул голову в петлю. Спьяну или от неразделенной любви. Чего в жизни не бывает?

Алексей Николаевич стал мрачнее тучи.

— Если последние события не случайны, сейчас в Москве избавляются от Петьки Длинного. Тогда все концы к «Альфе» будут оборваны.

— Срочно телефонируй Телятьеву, — сунулся с советом Запасов. — Пусть охранники кончают свою слежку и берут всех анархистов разом. Хотя… ты же не можешь приказывать Московскому отделению.

— Да, я пока не товарищ министра. А вот Курлов вправе дать такой приказ. Только надо ли? Сорвем их операцию. В Москве не гимназисты служат, им виднее, когда прикрыть анархистов.

Лыков ошибся. Через сутки в Первопрестольной были произведены аресты. Десять человек угодили в тюрьму, среди них живой и здоровый Петька Длинный. Еще один сумел убежать, а последний застрелился.

Лыков прочитал сводку об этой акции и спросил с раздражением своего помощника:

— Эй, Серега Сапер! Объясни, что тут написано?

Коллежский асессор взял бланк телеграммы.

— А что вас смущает?

— Бомбы. Сообщается, что при аресте у коммунистов отобраны две бомбы. Одна начинена динамитом и имеет мощность в две тысячи лошадиных сил. А вторая мелинитовая, в тысячу триста. Как можно определять мощность подрывного заряда в лошадиных силах?

Грек долго смеялся, потом еще дольше ругался. Затем сказал:

— Пусть Телятьев допросит долговязого бомбиста и срочно телеграфирует.

— А если утечка прошла через него? Мы еще не разобрались с гибелью Подшибякина.

— Можно проверить. Я съезжу в Москву, тайно, и проведу повторный допрос. И мы сравним показания.

— Пока ты больше нужен здесь, — осадил его шеф. — Доложи, что удалось выяснить.

Азвестопуло стал рассказывать. Он чуть не сутки изучал обстоятельства смерти вахмистра и узнал много важного.

Иван Сидорович Подшибякин служил в жандармской полиции десять лет, был на хорошем счету. Собирался жениться на хозяйке мелочной лавки с Предтеченской улицы. Со сватовства, видимо и началось его грехопадение. Он стал дарить моложавой вдове подарки, для этого понадобились средства. Брак по каким-то причинам расстроился, но вахмистр уже вошел во вкус. Проверка обнаружила у него в сберегательной кассе вклад почти на три тысячи рублей. Никакое жалование не могло объяснить такого. Наследства Подшибякин тоже не получал. Оставалась лишь одна возможность: сотрудничество с экспроприаторами.

В ночь смерти вахмистр не ждал гостей. Пришел домой в десятом часу выпимши и лег спать. Ночью квартиросдатчик услышал какой-то звук, будто за стеной громко всхлипнули. Бывает с пьяными… Потом вроде скрипнула дверь. Он выглянул в коридор — все спокойно. А когда подошел к окну, разглядел удаляющуюся фигуру. Может, из их парадного вышел, а может, так, прохожий. Человек быстро удалился. Он чуть подволакивал левую ногу.

— Так это самоубийство или нет? — спросил Лыков.

— Доктор затрудняется сказать определенно. На запястьях едва заметные ссадины. Но отчего они произошли? Вещи в большинстве своем целы, следов борьбы нет.

— Если напился и его вешали пьяного, какие могут быть следы борьбы? — резонно заметил статский советник. — Однако чтобы повесить бесчувственного, одного человека мало, это надо делать вдвоем. С другой стороны, куда делась серебряная мыльница? И часы с цепочкой?

— А с третьей, для самоубийства нужен мотив, — напомнил коллежский асессор. — Отказ вдовы не очень на это тянет. Любви особой там не было. Задетое честолюбие? И из-за него давиться?

— А что ты выяснил насчет знакомых?

— Не имелось у него особых знакомств, — пояснил Сергей. — На службе Подшибякина недолюбливали, хотя ценили аккуратность и старательность. Когда он хотел жениться, привел пару раз свою лавошницу. Больше никто и никогда к нему не приходил.

— А в кабаках? Будто бы он был не дурак выпить. Таких запоминают.

— Пока не нашли мы этих кабаков, — разочаровал шефа помощник. — Времени мало дали. Филеры из охранного размножили фотографический портрет Подшибякина и теперь ходят по заведениям, показывают. Люди там опытные, можно надеяться на результат.

— Ну пусть поработают. А ты наведайся в Особый отдел, посмотри, как там проверяли благонадежность Анисимова…

Коллежский асессор хмуро посмотрел на статского советника:

— Это еще зачем?

— Ты про нападение на него слышал?

— Все утро он рассказывал. На все лады. Для подполковника Иван Федорыч как-то боязлив.

— Запасов допускает, что нападение было инсценировкой. С целью отвести подозрение.

Сергей набычился еще больше:

— Не верю. Он порядочный и умный. Вон сколько всего придумал.

— Мне он тоже симпатичен, но мы обязаны проверить.

— Вот вы и проверяйте, а я не стану.

Азвестопуло ответил непривычно резко. Не в обычае этого человека было отказываться от поручений. Видать, слишком противно шпионить за своими… И потом, Сергей в Восьмом делопроизводстве без году неделя да на временных основаниях. Если уж идти к полковнику Еремину и говорить, что грешишь на своих, надо делать это самому.

Еще несколько дней прошли в суете. Лыков опустился до того, что лично вступил в переписку с полицай-президентом Берлина по делу жителя Ломжинской губернии Вацлава Стахурского. Немцы подозревали его в фабрикации фальшивой монеты и запрашивали разные справки. Еще статский советник составлял «Ведомости лицам, подлежащим розыску», ходил на все совещания к директору и даже возглавил междуведомственную комиссию об экономии канцелярских расходов. Лишь бы не заниматься экспроприаторами.

Наконец пришло длинное шифрованное сообщение от Телятьева. Осип Германович допросил Петьку Длинного и устроил ему очную ставку с дровосеком, которого сыщики захватили в Рудной пуще. Долговязый бомбист рассказал кое-что интересное. Он подтвердил, что был сообщником Сашки Попа. И бомба, которая убила шесть человек, сделана им. Длинный (его фамилия была Сажин) признался под давлением. Двое из арестованных анархистов-коммунистов начали давать показания. И специалист по взрывчатке счел за лучшее расколоться.

Сажин сообщил, что Южикова вытащили из тюрьмы его старые приятели. Банда, которая якобы попала на каторгу в полном составе, цела. Уехали отбывать срок второстепенные фигуры, а главные остались. И снова взялись за налеты. Южиков их атаман, и как минимум одно дело ребята сварганили под его командой. А именно нападение на артельщика банкирского дома Беринга. Так сыщики получили первую информацию по банде «Альфа».

Уже на следующий день по секретной телеграмме Лыкова МОО[27] перевело важного свидетеля из Таганской тюрьмы в изолятор дисциплинарной роты. Там Сажина пять часов допрашивал Азвестопуло. Он пытался поймать Петьку на противоречиях или недомолвках. Первое ему не удалось, а второе — вполне.

Выяснилось, что две банды — анархистов и налетчиков — пользовались услугами одного взрывника. Петька считал себя политическим, а люди Сашки Попа брали его у анархистов как бы в аренду. Парень сфабриковал уголовным три бомбы, все начиненные мелинитом. Одну израсходовали на дороге Бельск — Рынин. Еще две оставались у Южикова. Связь с ним Сажин поддерживал депешами до востребования, которые отсылал в почтово-телеграфную контору в Петербурге на Владимирском проспекте. Адресатом он указывал Потапа Демежко — похоже, что у беглого каторжника были документы на это имя. Еще арестованный сообщил, что Сашка готовит налет в столице. Хотят брать какой-то банк, для чего заказали взрывнику особо мощную бомбу, но он не успел ее изготовить.

Сведений коллежский асессор добыл не густо. Еще труднее было ими распорядиться. В адресном столе Потап Демежко не значился, причем сыщики проверили Петербург с пригородами. Какой-то банк под угрозой… Но их тут десятки. Выставить у каждого усиленные караулы? Банки и без того хорошо охраняются.

Неожиданно Алексея Николаевича вызвал к себе Курлов. Он сверлил сыщика суровым генеральским взглядом, потом спросил:

— Как идет дознание?

Статский советник доложил последние новости. Товарищ министра откуда-то их уже знал и взял быка за рога:

— Вахмистра убили, инсценировав самоубийство, или он повесился сам?

— Никто не берется сказать точно. Может быть и так, и так.

— Совесть заела изменника?

— Допускаю такое.

— А что с нападением на Анисимова?

— Похоже, с письмоводителя просто хотели снять шапку.

— И никакой подоплеки?

— Допускаю и подоплеку, — признал сыщик.

— Значит, достоверно ничего сказать нельзя?

— Нельзя.

— Ну а если рассмотреть самый плохой вариант?

— Тогда дело швах. Два случая в одни сутки. Умер важнейший свидетель и чуть не зарезали аналитика. Вот подозрительно!

— Почему же? — покачал головой генерал-лейтенант. — Анисимов привлек внимание грабителей. В Петербурге такое сплошь и рядом.

— Налететь на Литейном с утра? Когда все идут кто на службу, а кто в булочную? И вокруг полно свидетелей?

— Я, Алексей Николаевич, конечно, не обладаю вашей опытностью в деле практического сыска, — солидно начал Курлов. — Но здравый смысл подсказывает мне. Если бы действительно требовалось убрать опасного своим умом человека, его встретили бы на выходе из парадного. Или на входе. Когда темно и никого нет рядом. Сунули бы нож в сердце — и бежать. Просто и надежно. А ловить жертву на проспекте… Это хулиганы какие-то, а не фартовые.

— Документов я у них посмотреть не успел, но рожи видел. Они не «васинские»[28]. Серьезные люди.

— А почему тогда так примитивно действовали? — настаивал генерал.

— Трудно понять, — согласился статский советник. — Возможно, торопились и потому плохо подготовились. Пришла команда срочно зарезать письмоводителя.

— Опять вы за свое. А кто мог дать такую команду? Сашка Поп? Откуда он тогда узнал о вашей группе, о ее догадках и предполагаемых направлениях поиска? Намекаете на измену?

— Я ее допускаю, — твердо ответил Лыков. — Неприятная версия, согласен. Но мы должны ее проверить.

Товарищ министра опять вперил в сыщика сердитый взгляд. Подумал-подумал и приказал:

— Идите проверяйте. Об итогах доложить!

Глава 7

Раздвигая туман…

Дознание об эксах двигалось словно наощупь. Лыков пришел к начальнику Особого отдела Еремину. И попросил проверить письмоводителя из артиллеристов еще раз. Заодно хорошо бы общупать Телятьева с Лоренцевым… Чувствовал сыщик себя при этом неуютно.

— Насчет этих двоих я поручу охранным отделениям, — пообещал полковник.

— Только аккуратнее. Лоренцев сам бывший сотрудник московской охранки. Надо так, чтобы ему не сообщили.

— У нас болтунов нет, — отчеканил бывший уральский казак. Таким тоном, будто хотел продолжить: «Это у вас там, в Восьмом…»

Статский советник вернулся в кабинет, разложил на столе листки с таблицами, которые нарисовал Анисимов. Так… «Альфа» берет лишь наличные деньги, да и то не всякие. Откуда такая осведомленность о методах сыска? Газеты писали, как грабители попадаются, если украли купюры с записанными номерами. Но бросить пять тысяч! Можно было бы отвезти их в глухомань и там разменять. Пока сведения о тех номерах дойдут до Туркестана… Но атаман решил не рисковать. Значит, в банде дисциплина. Ценные вещи, векселя, серии[29] — все это под запретом. Трудно ловить таких необычных скоков…

За соседним столом сидел и вздыхал Азвестопуло.

— Что, и у тебя никаких мыслей? — съязвил шеф. — Какой же ты после этого коллежский асессор?

Сергей хотел огрызнуться, но не успел. Вбежал Лоренцев и с порога крикнул:

— Есть! Есть!

— Что есть?

— Сашка Поп нашелся.

— Ух ты!

— Максим Захарович, кто его отыскал?

— Я и отыскал, — скромно ответил губернский секретарь. — С помощью товарищей, конечно. Но идея была моя.

— А в чем идея? — ревниво поинтересовался Азвестопуло.

— На Неве в черте города полно кораблей, — начал Лоренцев. — Их команды живут на борту и, естественно, нигде не прописываются…

— И что?

— Часто так делают и пассажиры. Или приятели капитана могут поселиться. Вот я и подумал. Это же способ укрыться от паспортного надзора.

Алексей Николаевич мысленно хлопнул себя по лбу. Он и сам знал эту уловку бесписьменных[30]. А также тех, кто имел документы, но не хотел их светить. Однако не додумался искать беглого каторжника таким способом.

— Ну? Как вы действовали?

— Взял наряд речной полиции и начал обходить суда одно за другим. Двое суток шлепал по сходням. Мы будто бы проверяли карантинные бумаги. С юга надвигается холера, вот власти и беспокоятся. Вполне убедительно.

— Но как вы получили списки всех, кто находится на борту?

— Так и получил, под видом карантинного инспектора. Велел предъявить и экипаж, и пассажиров. И только что обнаружил Потапа Фомича Демежко, мещанина города Лебедянь, проживающего на борту буксира «Рында». Буксир пришвартован на Большой Неве напротив завода русско-французского общества.

— Вы его видели?

— Нет. Он отлучился на берег по торговым делам. Однако ночевать придет на буксир. Там его вещи, паспорт. Я оставил Кренева для наблюдений, а сам бегом к вам.

— Молодец, Максим! — похвалил сверстника Азвестопуло. — Я запомню идейку.

Лыков молча с чувством пожал чиновнику руку. Но тут же тревожно спросил:

— А не обнаружит Сашка вашего наблюдателя?

— Кренева? Ни в жисть. Сергей Николаевич, если надо, в кнехт превратится.

— Ах, тот, — вспомнил статский советник. — Да, он толковый. Филиппов говорит, что скоро повысит его из надзирателей в чиновники для поручений. Ну а наши действия?

Азвестопуло с недоумением покосился на шефа, вынул из стола маузер и пристроил в кобуру под левым плечом. Он уже давно подсмотрел такую у Лыкова, сшил себе аналогичную и теперь форсил.

Делопроизводитель крякнул и тоже полез за пистолетом.

Они сидели в засаде до полуночи. Было зябко и немного беспокойно. Южиков беглый каторжник, на него имеются показания, обещающие виселицу. Такому терять нечего. Лыков сидел и размышлял, отчего у него подрагивают руки — от холода или от страха?

Объект появился внезапно. Он шел со стороны Гавани, избегая попадать в свет фонарей. Азвестопуло первый услышал шаги и дал знак остальным. В десяти саженях от буксира Сашка остановился и долго всматривался. Похоже, он почуял что-то недоброе. Сыщики от напряжения вспотели, но беглый упорно не делал последние десять шагов. Вдруг он повернулся и быстро зашагал прочь. Однако этот вариант был предусмотрен. Из ближайшей подворотни выскочил надзиратель Кренев и схватил Южикова за плечи. Двое сошлись в схватке. В несколько прыжков к ним приблизились молодые сыщики и повязали бандита. Только тогда степенно подошел Лыков, посветил в лицо пленнику электрическим фонарем.

— Здорово, Южиков. По тебе виселица плачет — знаешь об этом?

— Ты еще кто такой? — злобно выкрикнул тот.

— Скоро поймешь. А пока думай, как жизнь свою никчемную спасать. Ведите его, ребята.

Через час на Литейном, в здании Окружного суда начался серьезный разговор. Его вел следователь по особо важным делам коллежский советник Будзыш-Ратынский. От полиции без протокола присутствовали Лыков и два его помощника. Однако беседа с самого начала не задалась. Арестованный вел себя дерзко, хамил следователю и отказался отвечать на вопросы. Угрозы насчет виселицы не помогли. Сашка Поп явно надеялся снова сбежать.

— Ну, пусть посидит, подумает, — решили Лыков с Будзышем. — Как увидит запоры на Шпалерной, авось дрогнет.

Бандита отправили в ДПЗ. Сыщики разошлись по домам. В любом случае арест беглого каторжника, повинного в нескольких смертях, — это большой успех. Львиная доля его по праву принадлежала Лоренцеву. Губернского секретаря теперь ожидала заслуженная награда.

Полицейские недооценили дерзость атамана. Он попытался сбежать в ту же ночь. Когда его повели в камеру, Южиков вырвал у надзирателя наган и ударил им служивого по голове. Второму прострелил плечо и вырвался из коридора в служебные помещения. Там решеток на окнах не было, и Поп сумел выбраться на крышу. Неизвестно, как он думал перебраться оттуда на волю. Двор большой, до стены не допрыгнешь. Охрана подняла тревогу, включили все лампы, вокруг стало светло, как днем. Часовые со своих постов открыли стрельбу, и очень скоро бандит рухнул вниз с простреленной головой.

Утром выяснилось, что Южиков был убит наповал пулей калибра 7,9 миллиметра. А часовые были вооружены мосинками калибра 7,62 миллиметра. Кто послал в каторжника роковой заряд, осталось неизвестным.

Курлов рвал и метал. В ДПЗ приехала комиссия из Главного тюремного управления. Местность вокруг обыскали, но гильзу не нашли. Свидетелей, которые бы заметили стороннего стрелка, тоже не оказалось. Сашка Поп отправился прямиком в ад и унес с собой много тайн… Например, какой банк экспроприаторы намереваются подорвать особо мощной бомбой.

Раздосадованный Лыков поехал в Военное министерство к своему приятелю капитану Продану. Игорь Алексеевич пояснил, что указанный калибр имеют карабины и винтовки Маузера образца 1898 года. Их приняли на вооружение в германской армии. Но пуля могла вылететь и из охотничьего ружья этого же калибра. Такие ружья пользуются большой популярностью у охотников, их можно купить в петербургских магазинах на законном основании. Одно из них хранится на квартире у капитана. Отличная штука, очень кучно бьет…

— Не ты ли шлепнул нашего беглеца? — грозно спросил сыщик. — Предъяви алиби на вчерашнюю ночь, не то сам знаешь, со мной шутки плохи!

Так оборвался еще один след к банде «Альфа». А потом Лыкову пришлось сделать перерыв в дознании. По правде сказать, он ему требовался. Столь мутного дела Алексей Николаевич давно не встречал. Но в Департаменте полиции началась гулянка, и ему удалось развеяться. Дело в том, что Зуев получил чин тайного советника. А вице-директор Харламов тем же Высочайшим приказом — действительного статского. Фонтанка загудела. А тут еще и Пасха на подходе. Так за выпивкой и дожили до куличей.

Третье награждение в указе касалось Дурново. Бывший министр внутренних дел получил алмазные знаки к ордену Александра Невского. Лыков пришел к нему с поздравлениями. Петра Николаевича выставили из большой политики, и теперь он скучал в Государственном совете. Ум и воля остались при нем, вот только сейчас они никому не требовались. Два умных человека выпили коньяку и поговорили о будущем. Оно их сильно беспокоило…

Праздничный режим не располагал к дознавательскому рвению. В Светлый четверг занятия в департаменте закончились в три часа. Все ушли по домам, остались только дежурные делопроизводств. Алексей Николаевич взял эту обязанность на себя. В пятницу и субботу Страстной недели, а также в понедельник и вторник Пасхальной даже дежурные чиновники должны были присутствовать на службе с двух часов дня и до ухода чинов секретарской части. В остальное время и в первый день Святой Пасхи можно было находиться дома. В результате Лыков провел много времени с женой, хорошо разговелся, навестил семейства Таубе и Павлуки Лыкова-Нефедьева. Брюшкин — таково было семейное прозвище Павла — тоже наел щеки и потяжелел. О своей службе в разведке он говорил неохотно. Папаше очень хотелось узнать от сына, как поживает Федор Ратманов-младший по прозвищу Буффаленок. Таубе отправил его в дальнее путешествие двадцать лет назад. Под именем Фридриха Гезе, немчика с уголовным прошлым, Федор должен был проникнуть в Германию и стать там агентом длительного залегания. Будущим резидентом на время неизбежной с германцами войны. Путь в Фатерланд был длинный, через Сахалин, Голландскую Ост-Индию и Циндао. Но спрашивать о Буффаленке Таубе строго-настрого запретил. Лишь иногда сыщику сообщали некоторые подробности секретной службы Ратманова. Он знал, что маршрут-агентом для связи состоит Павел, и сын регулярно передавал в обе стороны приветы. Вот бы повидаться с Буффаленком! Но нельзя. И никогда в жизни, видимо, не выпадет такого счастья.

Второй сын, Николка, по прозвищу Чунеев, тоже беспокоил папашу. Павлука прохиндей, он сидит в Петербурге, зубрит учебники — готовится поступать в Николаевскую Академию. А брат-близнец где-то в песках, на лезвии с китайцами, англичанами и черт знает кем еще. Его учителя полковника Снесарева вытолкали из разведки и сослали в Каменец-Подольск, начальником штаба казачьей дивизии. Чтобы не дразнить англичан. Штучного человека, говорящего на четырнадцати языках… Снесарев был учеником Таубе, он в свою очередь воспитал Николку. И кто теперь прикроет сына? В ГУГШ[31] окопались кабинетные шпионы. Которые никогда не замерзали на перевалах Тибета, не резались с пуштунами, а восточные языки учили по словарю… Эх!

Неожиданно в этот раз Павлука порадовал отца. Он отвел его в кабинет и сказал:

— Тебе надо встретиться с капитаном Проданом. Вы ведь знакомы?

— Вместе ловили германских шпионов в Одессе[32]. Пока некоторые листали учебники.

— Ха! Ты бы знал, как я давеча выбрался из Фридрихсхафена! Опять наперекосяк, опять Божьим чудом.

— Расскажи, и я буду знать.

— Ты же знаешь, папа, что мне нельзя. Запрещено.

— Хорошо. Так что Игорь Алексеевич? Мы виделись с ним третьего дня, он ничего такого не сказал.

— А это свежие новости, — обрадовал статского советника поручик. — От Федора!

— Неужто? А…

— Слушай. Федор передал материалы по германской программе военного воздухоплавания. Очень важные и очень секретные. Их-то я и вез через Фридрихсхафен, где, как бы это помягче сказать, едва не… Но обошлось. Видимо, ты передал мне часть своей легендарной везучести. Так вот. Материалы изучил военный министр. Все очень серьезно: колбасники нас сильно опережают. Продану поручено сообщить сведения нашим аэронавтам. Пусть знают, что готовит противник. А ты нужен в этих беседах для отвода глаз. Скажешь, что материалы поступили через Зарубежную агентуру Департамента полиции. Сделаешь строгое лицо, не мне тебя учить. Согласен? Поможешь Федору Федоровичу.

— С превеликим удовольствием. Скажи хоть одним словом: как он там?

— Постарел, — вздохнул Брюшкин. — Жизнь у него очень нервная, не располагает к здоровому цвету лица. А тут еще наши кретины.

— Что наши?

— Сведения от Федора Федоровича мы представляем на усмотрение Его Величеству. Ему же принимать самые важные решения.

— Правильно, и что? — не понял Лыков. Тут до него дошло: — Утечки?

— Конечно. Государь вынужден сообщать о материалах своим министрам. Те еще кому-то разболтают. Доходит до немцев. Они не дураки, давно уже сообразили, что где-то сидит наш резидент. Ищут. Черти суконные!

Но на следующий день повидаться с Проданом у сыщика не получилось. Его вызвали в Военно-окружный суд как свидетеля. Там начался процесс над бандой экспроприаторов, которая полтора года орудовала в столице и окрестностях. На скамью усадили 68 человек, в том числе семь женщин! К 48 обвиняемым была применима смертная казнь. С 1907 года банда совершила более 30 ограблений. Самое известное и кровавое произошло в поезде Приморской железной дороги. Тогда налетчики застрелили казначея Сестрорецкого оружейного завода Ермолаева. На шум прибежал ехавший в соседнем купе полковник Суренкин и тоже был убит. Вскоре налетчики перессорились и зарезали своего, студента Можейко, заподозрив его в утайке денег. Лыков участвовал в дознании и внес свой серьезный вклад. Поэтому премьер-министр и поручил именно ему разделаться с остальными экспроприаторами.

Лишь 3 мая статский советник и капитан сумели встретиться. Они выпили коньяку в буфете Балтийского вокзала, согласовали, как будут дурить головы летунам, и отправились в Гатчину. Там в гангаре Воздухоплавательного парка их уже ждали. Пять офицеров во главе со штабс-капитаном Шабским, командиром военного дирижабля «Лебедь», приняли сыщика настороженно. Явился штафирка и будет их, смелых орлов, учить… Алексей Николаевич быстро сбил с молодежи спесь. Он выложил пачку бумаг, надел очки и торжественно произнес:

— Записывать воспрещается. Все, что вы сейчас услышите, следует хранить в строжайшей тайне.

Орлы приуныли. Однако когда гость стал рассказывать, слушали его с нарастающим интересом.

Лыков сообщил следующее. Неделю назад в Гамбурге состоялось секретное совещание. Ближайший сотрудник графа Цеппелина профессор Хергезель сделал доклад перед избранной аудиторией, включающей принца Генриха Прусского. Он изложил грандиозный план создания в Гамбурге огромной базы воздушного флота. Сначала планируется построить коммерческие эллинги и развить на регулярной основе пассажирское сообщение. Но втайне от всех за фасадом гражданского флота будет развиваться военный. Профессор описал задачи этих летательных аппаратов. Бомбежки кораблей противника в море. Атака их крепостей на суше. Террор и паника в тылу. Строящиеся в Германии дирижабли уже сейчас могут поднимать до 20 пассажиров и значительные грузы. В безветрие они способны достичь Лондона за 13 часов, а с попутным ветром — всего за 9. Значит, поднявшись со своей базы в полдень, цеппелины достигнут британской столицы ночью. И, невидимые в темноте, нанесут по спящему городу удар… Когда слушатели представили себе картину, которую рисовал профессор Хергезель, их лица сделались серьезными. Ведь эдак цеппелины-убийцы долетят и до Петербурга.

Сыщик сообщил авиаторам еще много интересного. В следующем году германцы в дополнение к уже имеющемуся у них Первому воздухоплавательному батальону планируют сформировать Второй и Третий. А на цеппелине LZ-6 в виде опыта установили аппарат беспроволочного телеграфа. С его помощью можно передавать на землю результаты разведок! Шабский усомнился в этой новости. Ведь при работе передающего ключа образуются искры. Это крайне опасно на корабле, наполненном водородом. Лыков сообщил, что немцы учли это и создали целую систему подавления искр. Хорошо бы и нам наладить связь с землей.

Заинтересовала летунов и новость, касающаяся аэропланов. Граф Цеппелин после крушения своего корабля LZ-4 под Штутгартом два года назад, получил 8 миллионов марок пожертвований на развитие воздухоплавания. Он основал на эти деньги целый концерн. И помог своему другу Теодору Коберу создать во Фридрихсхафене завод по изготовлению военных гидропланов. Гросс-адмирал Тирпиц категорически возражал против использования авиатики в армии и на флоте. Но кайзер лично приказал форсировать это внедрение.

Еще Алексей Николаевич передал штабс-капитану чертежи последнего цеппелина, а также мягкого дирижабля модели Августа фон Парсеваля, главного конкурента неистового графа Фердинанда.

Расставались летуны и сыщик вполне дружески. Шабский сказал:

— Спасибо вашей агентуре, она делает большое дело. Варишься в собственном соку, а там, оказывается, вон что… Время злое, а станет еще злее.

— Войны ждете?

— Ее, окаянной. Тогда и в небе станут кровь проливать. И надо быть к этому готовым.

— Германцы опять впереди всех, — сердито констатировал Лыков. — Когда же мы окажемся в первой шеренге?

— Если бы только германцы, — подхватил штабс-капитан. — В Италии строят самый большой в мире дирижабль. Его длина составит сто двадцать метров! Это шестьдесят саженей. Он будет бомбометателем. От атаки с воздуха отбиться пока нечем. Я встречался с артиллеристами, просил их подумать над пушкой, которая сможет стрелять вверх.

Продан сообщил озабоченно:

— В том же Мюнхене неделю назад дирижабль «Парсеваль Шестой» совершил первый полет с пассажирами. Перевез шестнадцать человек. Представляете? Половину взвода. И они постоянно совершенствуют свои аппараты. Скоро взвод поднимут, а там и роту. Высадят их в тылу нашей линии, и воюй на два фронта.

— А на чьей стороне, по-вашему, выступит Италия? — поинтересовался Шабский. — На германской или франко-русской?

Лыков сделал умное лицо:

— Никто пока не знает. С одной стороны, у них соглашение с Германией и Австро-Венгрией. С другой — давние территориальные споры с австрияками и большие аппетиты на Балканах. Так что все может перемениться в любой момент. И кого будет бомбить самый большой в мире дирижабль — это вопрос.

На прощанье статский советник договорился со штабс-капитаном, что тот возьмет его с собой на борт «Лебедя» в ближайшую субботу. Дирижабль будет совершать учебный полет, отрабатывать маневры в воздухе. Ольге Владимировне Лыков благоразумно об этом не сообщил.

Наконец, праздники закончились. Из Москвы приехал Телятьев и с порога заявил:

— Важные новости. Разрешите доложить с глазу на глаз?

— Почему такая секретность?

Москвич замялся:

— Мы там слышали про эти случаи. Вахмистр будто бы повесился, который был у «Альфы» наводчиком. Я и подумал…

Статский советник пристально смотрел на коллежского секретаря. Тот закусил удила и закончил мысль без экивоков:

— Возможна утечка. Прошу впредь заслушивать мои сведения без посторонних.

— Сергей Манолович таковым не является, насчет остальных согласен. Вы правы, мы тут совсем того… Докладывайте.

Осип Германович сообщил следующее. Агент МСП подслушал в пивной на Полянке интересный разговор. Беседовали два маклака, хорошо известные сыщикам. Одним был Григорий Добин, сожитель владелицы часового магазина Подковыриной, что на Домниковской улице. Он уже дважды сидел за сбыт краденого, в последние годы остепенился, а может, стал осторожнее. Собеседником Добина был Александр Соколов. Ему принадлежала лавка покупки и продажи случайных вещей на Александровской улице — известное место сброса воровской добычи.

Добин сказал «коллеге»:

— Есть хорошая вещь, дорогая. Восемь тысяч можно взять. Но в Москве ее сбыть нельзя.

— Что за товар? Сверкальцы?[33]

— Они самые. Браслет, рыжье. А в нем на двадцать каратов камушки.

— Почему в Москве нельзя?

— Меченая вещь. Колька Болгарин взял ее на Арбате, в отделении Второго общества. А у них, слышь, атаман брать кле[34] запрещает. Будто бы на них попасться легко.

— Ну? Пусть нам отдаст, мы облебастрим.

Добин рассердился:

— Там такой человек, что голову тебе прошибет! Атамана ихнего никто в глаза не видел, а все боятся. Колька сам от него дрожит, как осиновый лист. Стянул из ломбарда цацку, нарушил запрет. Теперь не знает, что с ней делать. Маз узнает — амба. Теперь дошло?

Соколов задумался, потом сказал:

— А если в Питер свезти? У меня там есть покупатели.

— И там не хочется. Близко. А в Варшаве людей имеешь?

— Имею, но с ними надо говорить.

— Начинай разговор. Вещь у меня, Колька согласен ее сдать за две больших.[35] А она тянет на десять! Все, что сверху, наше. Я хочу треть.

— Кле у тебя с собой?

— С собой.

— Покажи.

Барыги ушли в нужник и через пять минут вернулись. Оба были серьезны и торжественны, выпили водки и, видимо, ударили по рукам.

Статский советник сразу схватил суть:

— Атаман запрещает брать при налете вещи! Да ведь это наш, из банды «Альфа»!

— Очень может быть.

— А что случилось на Арбате?

— На масляной неделе ограбили Арбатское отделение Второго Московского общества под заклад движимости. Застрелили помощника кассира. Взяли сорок пять тысяч наличности разными купюрами, две бумажки по пятьсот рублей оставили.

— Точно наши! Они, стало быть, и в Москве хищничают…

— Еще пропала одна-единственная вещь из заклада, — продолжил рассказ чиновник МСП. — Золотой панцирный браслет с десятью бриллиантами и рубином.

— Тот, о котором говорили маклаки, — констатировал Азвестопуло. — Ух как здорово! Мы ищем их в Петербурге, а ребятишки улизнули в Москву и хапнули там. А кто такой Колька Болгарин?

— Есть гаденыш, зовут Николай Молодых. Налетчик, тертый, но в тюрьме ни разу не сидел. Почему-то его всякий раз отпускали.

— При Мойсеенке такое было сплошь и рядом, — выругался Лыков. — Вот и развели в Первопрестольной безнаказанность.

— Где живет Болгарин, известно? — перебил стенания начальства грек. — Он ведь не скрывается, под своим паспортом ходит?

— Чего ему скрываться, если перед нами он чист? — Телятьев вынул записную книжку и зачитал адрес. — Швивогорская улица, дом Ерошенко.

— Надо обложить парня как следует, подпереть осведами, — загорелся статский советник. — Я сейчас же телефонирую Кошко.

— Аркадий Францевич команду уже отдал. Я доложил ему о подслушанном разговоре.

Сыщики стали совещаться. Можно арестовать барыг и отобрать у них браслет. Они тут же сдадут Кольку Болгарина. Участие в вооруженном нападении с жертвами — тяжкое преступление. Москву с губернией только что перевели из чрезвычайного положения в положение усиленной охраны. Виселицу уже не приговорят, но двадцать лет каторги обеспечено. Но это если удастся доказать, что Молодых участвовал в том налете. А он заявит, что выиграл браслет в «железную дорогу» у неизвестного. И конец агентурной разработке… Более перспективным будет следить за всей компанией. И попытаться выйти через нее на атамана. Кроме того, не нужно мешать сверкальцам попасть в Варшаву. Тамошние сыщики большие мастера, они барыгу не упустят, возьмут с поличным. Следует использовать прокол жадного налетчика по полной.

Еще они решили не сообщать полученных сведений другим членам группы. Мало ли что.

Лыков пошел к директору, объяснил ситуацию и подписал командировку в Москву для себя и помощника. Новоиспеченный тайный советник повздыхал и сказал:

— Езжай. Когда вернешься, меня тут уже может не быть.

— В Сенат переберешься, Крокодил Петрович?[36]

— А ты думаешь, мне просто так чин дали? Готовят.

— А кого метят на твое место? Если Харламова, то ничего, жить можно.

— Нет, его не поставят. Останется в вице-директорах. Есть мнение поднять Виссарионова, но говорят и о Белецком.

— А вот это уже плохо!

Коллежский советник Степан Петрович Белецкий был креатурой самого Столыпина. Пока он, как и Лыков, занимал должность чиновника особых поручений при министре сверх штата. Но при такой лапе мог быстро выскочить на самый верх. Человек беспринципный, карьерист и интриган станет начальником. М-да…

Три сыщика отбыли в Первопрестольную. Первым делом они явились в Малый Гнездниковский. Кошко сообщил им новости. К Кольке Болгарину удалось подвести некоего Рыбкина, содержателя подпольного публичного дома в Большом Головином переулке. Налетчик зачастил к девкам и сорил там деньгами. На квартиру по Швивогорской улице зашел неизвестный человек, поговорил с жильцом и незаметно исчез. Хозяин дома, завербованный полицией, не увидел, как тот уходил. Высокий, плотный, подворачивает левую ногу… Точно так же хромал человек, которого мельком видел в окно квартиросдатчик покойного вахмистра Подшибякина. Неужели это одно и то же лицо? После того посещения вахмистра нашли мертвым. Болгарин жив-здоров, не вылезает из притона. Однако наблюдение за ним больше ничего не дало. Банда осторожничала.

Так прошло три дня. Питерцы засиделись без дела. Колька шлялся по трактирам, но ни с кем не заговаривал, пил и ел в одиночестве. Вызвал на беседу в «Голубятню»[37] Добина, требовал быстрее толкнуть кле. Отослал матери в Саратов сто рублей. Сходил в «Золотой якорь», что в Сокольниках, сыграл в кегельбан. В буфете познакомился со звездочками-колибри — так назывались каскадные певички, исполнявшие вчетвером скабрезные куплеты. Самую грудастую из них, мадемуазель Эржи, бандит увез к себе и пользовал до утра. Никаких важных улик сыщикам это не дало.

Алексей Николаевич стал проявлять нетерпение:

— У Кольки денег — карманы рвутся. Так мы до Покрова будем за ним следить и ничего не узнаем. Предлагаю взять молодца.

Влез с новостями Кошко:

— Пришла телеграмма из Варшавы. Коллеги повязали целую команду скупщиков. Браслет отобрали. Наш блатер-каин[38] Соколов оказался не просто рядовой деляга. Он служил прежде в Привисленском крае и имел там целую систему сбыта. Если бы не вы, господа дознаватели, мы бы еще долго этого не узнали. Так что от меня уже благодарность.

— Значит, берем Кольку Болгарина? — ободрился статский советник.

Но начальник МСП тут же сменил тон на укоризненный.

— Алексей Николаевич, а кто меня учил много лет назад, что главное достоинство сыщика — это терпение?

— И меня! — крикнул из своего угла Азвестопуло.

— Так что… предлагаю ждать.

Скрепя сердце, делопроизводитель согласился. И его товарищи оказались правы. Через два дня «красная шапка»[39] принес в Большой Головин письмо на имя Николая Молодых. Скок прочел послание, посерьезнел и стал собираться. Записку он порвал на мелкие кусочки, но Рыбкин сумел их собрать и склеить. Там было написано: «В “Гренаде” завтра в пять».

Сыскные пришли в боевую готовность. «Гренада» — меблированные комнаты в конце Тверской, пользующиеся дурной славой. Полиция не имела в них осведомителей. Пришлось запереть улицу с двух сторон и подослать двух переодетых агентов в тамошнюю биллиардную.

Все эти предосторожности не помогли. Встреча Болгарина с неизвестным лицом состоялась. Она длилась не более трех минут. Очень быстро скок вышел на улицу и двинулся в сторону Триумфальной площади. Он почти бежал и все время оглядывался. Азвестопуло понял, что его предупредили о слежке, и решил арестовать бандита. Однако не успел. Он махнул помощнику, надзирателю МСП Узлову, и сыщики бросились наперерез Кольке. Но тут их внезапно атаковали сзади. Сергею с близкого расстояния прострелили левую ногу, а Узлову — правую. Обливаясь кровью, полицейские повалились на булыжник. Подлетел лихач, забрал Болгарина и тех двоих, что стреляли, и умчался в переулок.

Лыков оказался возле помощника самым первым и схватил его за плечо:

— Лежи, не дергайся. Я перетяну ногу ремнем.

Пока сыскные перевязывали своих товарищей, бандиты разбежались.

Статский советник рвал и метал. В душе, правда, радовался, что обошлось. Могло быть и хуже. Кошко рассудил так же:

— Слава богу, ребята попались с понятием. Могли пальнуть в спину, а выбрали ляжку.

— Не захотели вешать себе на шею смерть полицейских. Сейчас не пятый год, мы бы с них с живых не слезли, вот и поостереглись.

— А еще сковали наших людей, — подсказал Аркадий Францевич. — Убитых мы бы бросили и погнались за ними. А раненых надо же бинтовать. Вот их и след простыл.

— Никак не ожидал, что Молодых сбежит, — признался Лыков. — Думал, атаман его прикончит за то, что взял браслет.

— Думаете, он уже знает? Откуда?

— Утечка, Аркадий Францевич. И у нас, и у вас. Что же это за человек такой, если ему все известно?

Кошко не согласился. Банда осторожная, умная. Могли просто заметить слежку за Болгарином, а про браслет и не знать. Вытащили своего человека из-под удара и попрятались.

Рана Азвестопуло оказалась легкой. Кость не задело, угодило в мышцу. Пока помощник лежал в Лефортовском военном госпитале, Алексей Николаевич рылся в архиве. У него осталась всего одна ниточка — личность Кольки Болгарина. И он решил за нее потянуть.

Результат изучения сильно заинтересовал статского советника. Николая Молодых арестовывали лишь один раз, в июне 1905 года. Его заподозрили в нападении на ссудную кассу в Грузинах. Тогда погибли держатель кассы и его жена. Арест, судя по рапорту, содержавшемуся в деле, производил надзиратель Лоренцев! Через три дня налетчика освободили за отсутствием улик. Судебный следователь отказался передавать дело прокурору.

Лыков приказал всем сыскным отделениям центральных губерний присылать ему в делопроизводство фотокарточки найденных неопознанных тел. Портрет Молодых из архива МСП он курьером отправил в Департамент полиции и поручил Анисимову сличать его с присланными снимками. И предчувствие не обмануло сыщика. Очень быстро выяснилось, что атаман Болгарина не простил. Его труп с пулей в затылке нашли в Калужской губернии.

Алексей Николаевич, почуяв след, засел в архиве крепко. Он выбрал все дела, которые вел Лоренцев в должности надзирателя. За полтора года Максим Захарович произвел более ста арестов. Раскрываемость у него была самая высокая в своем отделении. Москва разбита на четыре отделения, и Лоренцеву выпало трудное Второе. В него входили Хамовническая, Пресненская и Сущевская части. К последней относился только что созданный тогда Марьинский участок, то есть печально знаменитая Марьина роща. Молодому надзирателю пришлось туго. В него стреляли, нападали с ножом, однажды сильно побили. Полицмейстер отделения надворный советник Севенард ежемесячно отмечал сыщика в докладах градоначальнику. А вот с непосредственным шефом, Мойсеенко, Лоренцев не ужился. Из МСП прилетали лишь выговоры, даже раскрываемость не помогала. В конце концов он уволился со службы и перебрался в Петербург. Где и сделал быструю карьеру, понявшись из надзирателей третьего разряда в чиновники для поручений. Филиппов в отличие от Мойсеенко быстро разглядел способности новичка и дал ему ход.

Но Лыкова сейчас интересовали старые дела нынешнего питерца. Сутки он провел в архиве, туда ему носили чай с бутербродами. Выяснилось, что из арестованных Осипом фартовых до суда не дошли двадцать человек. Один — это Колька Болгарин, а кто другие? И почему их выпустили на свободу?

Больше всего из них оказалось, конечно, воров. Марвихеров и шниферов[40] Алексей Николаевич отмел сразу. А вот поездного вора Фирса Титкина по кличке Кабысдох внес в кондуит под номером один. Поездные воры люди опасные, они не останавливаются и перед убийством. Особенно славятся этим венгры и румыны, но и наши не отстают.

Далее Лыков выписал шестерых грабителей. Двое из них подозревались в убийстве: Анатолий Бубнов и Ксаверий Литвиненко. У Бубнова была кличка Толя Божья воля. Литвиненко клички не имел. Агентура описывала его как человека решительного и безжалостного. Мелкое жулье Ксаверия боялось, крупное уважало. Оба негодяя отсидели в сыскной неделю и вышли чистыми, дознание ничего не сумело им предъявить. Что характерно, они с тех пор ни разу не арестовывались — как и Болгарин. Когда Лыков увидел их фотографические портреты, то поразился. Это были те двое, что пытались напасть на Анисимова на Литейном проспекте.

Статский советник понял, что взял след. Четыре калиброванных злодея попались единожды. Всех арестовывал надзиратель Лоренцев. Все вышли сухими из воды и с тех пор исчезли из полицейских сводок. А вскоре появилась ловкая и умная банда из четырех человек. Которая сделала базисом Москву, а хищничала за ее пределами, чаще всего в окрестностях Петербурга. Хапнут — и в Первопрестольную. Их ищут в Питере. И кто ищет? Чиновник для поручений СПСП губернский секретарь Лоренцев. Неужели это так и есть? Сыщик создал шайку из своих подопечных. Со знанием дела научил их скрываться от полиции. И теперь ловит сам себя. Под руководством Лыкова…

Все это выглядело слишком фантастично, чтобы оказаться правдой. И доказательств никаких, только домыслы. С тем же успехом подобную банду мог создать и Телятьев. Или любой негодяй из разогнанного состава МСП, насквозь прогнившей. Сыщики, имеющие дело с секретной агентурой из преступной среды, всегда ходят по лезвию. Уж очень велик соблазн подчинить лихих людей себе и войти с ними в стачку.

Алексею Николаевичу пришлось погрузиться в темный московский мир еще глубже. Он стал читать «шкурки» осведомителей, состоявших на связи с Лоренцевым. И с удивлением обнаружил среди них донесения Кабысдоха и Литвиненко. Они, правда, оба оказались штучниками. В лягаши[41] не пробились или не захотели.

В МСП при каждом начальнике заводились свои порядки. Василий Иванович Лебедев перетасовал всех подчиненных. Он был противником системы, при которой сыскные надзиратели прикреплены к конкретному месту и отвечают лишь за него. Лебедев опасался, что люди будут зашорены, изучая только свой участок. Пришедший ему на смену Войлошников имел опыт службы в охранном отделении и следовал ему. У охранников агентура разделена по партиям, каждый ведет своих и не лезет к чужим. И московские сыщики разделились. Одни специализировались по мошенникам и аферистам, другие по скокам, третьи ловили карманников. В результате универсальные знатоки кончились. А привязка к конкретному участку исчезла вообще. Когда Войлошникова сменил Мойсеенко, он начал очередную перестройку. Надзиратели вели свое отделение целиком, вновь вводился территориальный принцип, но укрупненно. Четыре отделения Московской полиции объединяли 17 частей и 48 участков. Например, во Втором отделении насчитывалось 11 участков, и, соответственно, 11 надзирателей толкались на одном куске земли и мешали друг другу. Каждый сыщик обязан был знать жуликов всех мастей, а личную агентуру передать наверх. Теперь осведами занимались чиновники для поручений. Это было сделано Мойсеенко с умыслом. Дмитрий Петрович поставил на эти должности доверенных людей. И получил контроль над всей негласной агентурой полиции.

Теперь, при Кошко, территориальный принцип восторжествовал окончательно. Сыщик отвечал за один участок, где ему полагалось знать каждый притон. Он же состоял на связи с агентами, лишь отчитываясь перед своим чиновником. Кошко завел личную агентуру, о которой знал только он и которая проверяла низовых осведов. А также и самих сыщиков — нет ли там «рейнботовщины»[42].

Из-за такой чехарды, когда смена начальника влекла за собой передел порядков, секретная агентура начала халтурить. Черт его знает! Скажешь лишнего, а власть сменится и тебя выкинут за борт. Такие надзиратели, как Сологуб или Ботнев, сами были жулики будь здоров. И переписывали «шкурки» в нужном русле.

Наконец, за время правления Мойсеенко штат МСП резко вырос. Количество ключевых фигур — сыскных надзирателей — увеличилось с 12 сразу до 60 человек, то есть в пять раз! Пришли новые люди, часто случайные или сомнительной нравственности. Многих из них Кошко потом выгнал. Но эти новички внесли полный хаос в работу с агентурой. Лыков так и не смог отыскать многие донесения, архив был кем-то предусмотрительно растащен.

Изыскания питерца были прерваны приказом Зуева срочно вернуться в Петербург. Статский советник подчинился и предстал перед директором. Оказалось, что в отсутствии делопроизводителя встала работа по созданию розыскных альбомов. Еще зимой Лебедев перевел, издал и разослал по отделениям как образец альбом французской полиции. В нем находились фотографии нескольких сотен преступников. Справочник должен был помочь филерам опознавать своих подопечных. В развитие мысли Восьмое делопроизводство готовило сразу пять розыскных альбомов с русскими преступниками. Основой стали данные ЦРБ[43], входящего в состав делопроизводства. Помещенные в них лица делились на категории. Три формы носа, семь форм уха, рост, цвет райка левого глаза…[44] В свою очередь, альбомы специализировались на преступных профессиях. Уже завершались выпуски карманников и коно- и скотокрадов. Едва начатыми оказались альбомы с фотографиями воров-шниферов. И сильно запаздывали два альбома: мошенников с аферистами и грабителей с убийцами. Зуев приказал делопроизводителю подтолкнуть своих людей и уложиться в намеченные сроки. На вопрос, а когда ловить экспроприаторов, Нил Петрович ответил:

— В свободное от альбомов время.

Лыков пришел в «восьмерку» злой, наорал на Скрыдло и приказал всему составу помочь регистрационному бюро с подготовкой альбомов.

Чтобы успокоить расшалившиеся нервы, статский советник телефонировал в Гатчину штабс-капитану Шабскому и напомнил: обещали взять в полет! Воздухоплаватель ответил:

— Мы завтра утром отрабатываем маневрирование против ветра. Хотите — присоединяйтесь.

— Конечно, хочу!

— Жду вас на станции Средняя Рогатка в девять часов утра.

Статский советник никому не сказал о своем решении. Особенно он таился от жены. Ольга Владимировна никак не могла одобрить такую авантюру. Лыкову повезло: Оконишникова мало обращала внимания на мужа, она готовилась к войне с холерой.

Новости о распространении болезни напоминали сводки с фронта боевых действий. Начавшись на юге, зараза стремительно дошла до столиц. Алексей Николаевич читал газеты и мрачнел. За последние две недели в Нижегородской губернии заболело 117 человек, умерло 70. В Курской слегло 270, умерло 134. Хуже всех пришлось Самаре: заболело 1197 человек! 548 скончались. Не хватало врачей, госпитальных бараков, средств санитарии. Пришел черед и Петербурга. За неделю вновь заболевших насчитали 46, всего больных (вместе с ними) было уже 668. Умерло 20 человек. На вокзалах и пристанях появились карантины, доктора тщательно осматривали приехавших. Городская управа раздала 50 000 билетов на бесплатное посещение бань, 15 000 порций чая и 2550 обедов для судо- и чернорабочих. Всюду расклеили объявления: «Не пейте сырой воды!» В пробах фильтрации из резервуара «В» Главной водопроводной станции обнаружили холерные вибрионы. И это в столице! Чего же ждать от Самары… Выяснилось, что резервуар давно не чистили и на дне его скопился толстый слой грязи. Доверчивый народ считал, что невскую воду отфильтровали, пил ее без кипячения и пополнял холерные бараки.

Напуганная управа спешно открыла убежище для детей, оставшихся без родителей, на 200 мест. Туда требовались добровольные помощники. И две храбрые женщины, баронесса Таубе и Ольга Оконишникова-Лыкова, нанялись в приют: одна врачом, другая санитаркой. Поэтому сыщиком дома заниматься было некому. Ольга приходила усталая и опасалась не столько заболеть сама, сколько заразить мужа. И Алексей Николаевич добоялся до утра, супруга не заметила его состояния.

В половине десятого утра от Средней Рогатки взмыл вверх военный дирижабль «Лебедь». В гондоле было три человека: штабс-капитан Шабский, поручик Димзе и статский советник Лыков в роли пассажира. Военные стали заниматься делом, а штафирка без устали щелкал портативной камерой. В последнее время Лыков увлекся любительской фотографией и теперь решил отснять редкие кадры Петербурга с воздуха.

Командир между тем успевал дать пассажиру разъяснения. Он сообщил, что «Лебедь» был куплен во Франции у фирмы братьев Лебоди год назад. Это полужесткий дирижабль с объемом оболочки 4500 кубических метров. Длина его — 61 метр, а диаметр — 11.

— Афанасий Иванович, а что такое полужесткий дирижабль? Какие еще бывают?

— Мягкие, оболочка которых не имеет каркаса, и жесткие, с прочным каркасом. Германцы делают свои цеппелины именно жесткими. Они поэтому больше и мощнее как французских, так и русских. Правда, баллоны майора Парсеваля, главного конкурента генерала Цеппелина, мягкие, но военные на них не ставят.

— Русские дирижабли тоже есть? — обрадовался Алексей Николаевич.

— Да, конечно. Самый первый назывался «Учебный», мы все учились на нем летать. Потом сделали «Кречет», он со дня на день поднимется в воздух. Строятся «Голубь» и «Ястреб». Во Франции хотим докупить «Чайку» и «Коршуна», а у немцев — «Грифа». Получится целая воздухоплавательная эскадра!

— А полужесткий дирижабль что за зверь? — не унимался сыщик.

— Посмотрите наверх. Видите? В нижней части оболочки находится килевая металлическая ферма. Она и держит весь баллон с водородом. Получается полужесткий каркас.

Дирижабль тем временем начал свои маневры. Своим изогнутым корпусом, острым носом и хвостовым оперением он напоминал не лебедя, а касатку. Сначала корабль совершил эволюции над полотном Царскосельской железной дороги. Потом пролетел над собственным гангаром в Лигово и направился к столице. «Лебедь» развил скорость девять с половиной метров в секунду и поднялся на высоту четыреста метров. Внутри у сыщика поселился было холодок от непреходящего страха. Но красота виденного быстро вытеснила его. Какие картины! Насколько хорош оказался город с высоты птичьего полета! Моторы «Рено» стремительно вращали четырехлопастные ореховые винты и гнали воздушное судно вперед. Очень скоро оно зависло над центром города. Лыков узнал Воскресенский проспект, Гороховую, строгую линию Невского. Люди внизу задирали головы и махали руками. Они приветствовали летунов, как небожителей. Трамваи, экипажи и моторы останавливались, из них высыпали пассажиры и чуть не пускались в пляс при виде редкого зрелища. Алексей Николаевич почувствовал себя каким-то гигантом, возвышающимся над толпой обычных людей. Эдак недалеко и до мании величия…

«Лебедь» находился в полете уже около часа, и запас горючего подходил к концу. Судно снизилось до двухсот пятидесяти метров, обогнуло Казанский собор, пролетело над Невским проспектом до Зимнего дворца и медленно описало круг над Александрийской колонной. Потом взяло курс на Исаакиевский собор, пролетело над ним и вдоль Вознесенского проспекта ушло к Московской заставе, откуда вернулось на Среднюю Рогатку. Ошарашенный, восторженный, статский советник свесился из гондолы и смотрел, смотрел во все глаза… Пленка давно кончилась, и шут с ней. Сыщик понимал, что вряд ли еще когда-нибудь ему выпадет случай повторить полет. Поэтому, когда дирижабль подтянули к причалу, ему так не хотелось выходить.

В половине одиннадцатого воздухоплаватели стали на твердую землю. Шабский доложил начальнику Воздухоплавательного парка генералу Кованько, что высшая точка подъема зафиксирована на высоте 520 метров. А у Алексея Николаевича вместо облегчения началась хандра. Вот это жизнь! Бросить все, перевестись в летуны и испытывать такое счастье через день… Сыщик долго тряс руки офицерам и не находил слов, чтобы выразить Шабскому свою благодарность. Потом поехал в Петербург и занялся пленкой.

Увы, техника, а скорее собственная неумелость подвели Лыкова. Из всех сделанных им снимков получилась лишь одна панорама: Зимний дворец, Марсово поле, правильный квадрат Таврического сада и изгиб Невы вокруг Смольного собора. Расстроенный сыщик выпил водки и уснул.

На другой день ему телефонировал командир «Лебедя». Он вызвал сыщика в штаб гвардии и там вручил большую карточку формата «кабинет», наклеенную на паспарту. На ней поручик Димзе, который вел собственную съемку, запечатлел Лыкова. Тот был в треухе с завязанными на подбородке лямками (вверху оказалось очень холодно) и с ошалелыми от счастья глазами. Растроганный пассажир боевого воздушного судна отправился прямиком в свой служебный кабинет. Вызвал служителя и приказал повесить карточку над письменным столом.

С тех пор «в минуту жизни трудную» сыщик глядел на себя в небе, вспоминал удивительное чувство полета, и исцелялся.

Глава 8

Битва в трактире «Любим»

Пока Лыков витал в петербургских облаках, в Москве продолжалось дознание. Его вел Телятьев, а Сергей направлял с больничной койки. В отсутствии шефа два сыщика накопали кое-что интересное. Азвестопуло отстучал телеграмму из одного слова: «ХОРОШОБЫВАМПРИЕХАТЬ». Статский советник спохватился, что распустил экспроприаторов, и махнул обратно в Первопрестольную.

Подлечившийся грек встретил начальника на перроне. Он выглядел непривычно авантажно, словно преуспевающий альфонс. Пальто на хорьковом меху с бобровым воротником, шелковый шапокляк, в руках трость с серебряным набалдашником. Лыков напрягся:

— Ты кого тут без меня обмишурил?

— Ваши вечные подозрения, наконец, оскорбительны, — ответил коллежский асессор с глубоким прононсом. Он явно играл роль и не хотел из нее выходить.

— Рассказывай, а то высеку!

И Азвестопуло рассказал.

В Москве много лет существовало преступное сообщество, которое воровало домашних животных дорогих пород. Потом оно или продавало их новым владельцам, или задорого возвращало старым. Полиции было не до таких мелочей. Но вдруг из квартиры генеральши Филиц украли огромного красивого кота. Старуха пошла к Аркадию Францевичу и устроила скандал. Главный сыщик повидал всякого, но тут не выдержал и велел кота вернуть, а мафию уничтожить.

Надзиратели кинулись исполнять приказ, но это оказалось не так просто. Было известно, что управляет шайкой владелец мясной лавки на Большой Ордынке некий Семешко. Он держал целую артель разносчиков печенки. Парни ходили по квартирам, предлагали дешевую еду для домашних питомцев, а заодно высматривали обстановку. Если оказывалось, что есть хорошая добыча, следом являлась Евпраксия Зыбина, воровка «по открывушкам». Молодая, смазливая и, по выражению Сергея, обильная бюстом. Она ходила по парадным с пачкой газет «Копейка», причем делала это утром. Время было выбрано не случайно. Служивый люд удалялся в присутствие, а прислуга бежала в булочную за горячей выпечкой.

— Если бы вы знали, Алексей Николаевич, как много у нас раззяв, — со смехом сказал коллежский асессор. — В каждом парадном кто-нибудь да попадался.

— Я знаю. Ты продолжай…

Воровка стучала в дверь и, если ей открывали, предлагала купить газету. А если никто не отзывался, она пыталась проникнуть в квартиру, которая сплошь и рядом оказывалась незапертой. Дальше девка хватала кота или мопса и убегала.

Сыщики догадывались обо всех этих приемах, но нужно было поймать воров на сбыте краденого. Тут-то и возникли препятствия. Парни знали надзирателей в лицо, нужен был новый человек. И помощник Кошко Андреев предложил Сергею сыграть богатого покупателя. Питерец сразу согласился.

В отличие от Лыкова, который мог изображать только самого себя, Азвестопуло легко преображался в кого угодно. Грек был на редкость артистичен. На этот раз он стал негоциантом, разбогатевшим на поставках оружия на вечно воюющие Балканы. Прибыл в стольный град отдохнуть, снял уютную квартирку в Кадашах возле Воскресенской церкви. И начал шляться по Птичьему рынку, высматривая кота помордастее. Браковал всех, говоря, что мелкий и не годится. Наконец капризного богача приметил Семешко. Несколько дней он присматривался к человеку и даже подослал к нему знакомого грека. Вдруг тот поддельный и языка не знает? Сергей прошел проверку и заказал мяснику «кота размером с бегемота». Далее все прошло, как по маслу. Злодеи принесли в Кадаши зверюгу генеральши Филиц — и оказались в камере мирового судьи. Генеральша на радостях подарила Азвестопуло аж двести рублей. Кошко с Андреевым пытались пристыдить Сергея и рекомендовали от денег отказаться. Но они были питерцу не начальники. Коллежский асессор откупился, пожертвовав полсотни в фонд помощи полицейским вдовам, а на остальные деньги приоделся.

— Надо показаться в таком виде Машке, пусть знает, что ее муж красавец.

— Ты уже на ногах?

— И я, и Узлов. Все-таки они нас тогда пожалели, голову не отстрелили. Но все равно охота поквитаться.

— И что вы нашли, раз вызвали меня?

— Нашел Телятьев, — поправил шефа помощник. — Он поднял дела, которые дознавал Лоренцев…

— Я это уже сделал раньше. Ну и что с того?

— Вы какие архивы смотрели? Сыскные? А Осип залез в архив Окружного суда. И отыскал еще одну любопытную фигуру. Бандит, почти наверняка убийца, только доказать это в суде не вышло. И присяжные его оправдали. Зовут Лев Монтрыкович, кличка Лева Живорез. И, кстати сказать, он приволакивает левую ногу!

— Вот как? Вряд ли тут совпадение.

— Тоже так считаю. Я попросил Аркадия Францевича взять его в проследку. Навели агентуру, смотрели-смотрели и ничего не усмотрели. Живет себе мужчинка в удовольствие. Ни с кем не встречается, в пчельники[45] не ходит, ведет скучный образ жизни.

— Как Колька Болгарин, — продолжил мысль помощника шеф.

— Именно. Колька нарушил запрет атамана и попался, пришлось его стрельнуть. А этот дисциплину блюдет. Можно следить за ним долго, а смысл? Думаю, он из «Альфы». Сыскать бы остальных. Их ведь четверо. Два есть, кто еще двое?

— Да я уже нашел, и с запасом.

Лыков рассказал помощнику о своих открытиях. Имеются подозрительные уголовники, всех когда-то арестовывал Лоренцев. И все миновали тюремную шконку. Вот она банда, в сборе. Переменная фигура — поездной вор Кабысдох. Его, вероятно, берут для налета на железной дороге, как опытного человека. Если громят банк или контору, в дело вступают Литвиненко с Бубновым и Живорезом. Перед отъездом в Петербург статский советник просил Кошко навести справку о ребятах. Надо послушать, что узнали москвичи.

Заселившись обратно в «Метрополь», Алексей Николаевич вместе с помощником поехали в Малый Гнездниковский. Питерцы зашли к Кошко только поздно вечером. В городе произошло новое убийство. На пустопорожней земле позади завода Густава Листа, арендуемой под свалку мусора цеховым Марковиным, обнаружили труп неизвестного мужчины с ножевыми ранами в груди. Сыскная была на взводе, надзиратели и агенты сновали как муравьи.

— Десятый уже с начала года, — раздосадовано встретил гостей Аркадий Францевич. — Не дает Москва скучать. Вы чего пришли? Не до вас нынче.

— Помните, я просил навести справки про трех поганцев.

Начальник МСП порылся на столе, нашел клочок бумаги.

— Титкин, Бубнов и Литвиненко?

— Да.

— Ступайте к Гревцову, ему поручено.

Питерцы отправились в канцелярию. Иван Николаевич Гревцов прежде много лет заведовал столом розысков. При Кошко он занял более спокойную и лучше оплачиваемую должность журналиста. Опытный сыщик был ходячим справочником для коллег.

Услышав вопрос статского советника, Гревцов полез в стол. Они с Лыковым вместе дознавали кражи на железных дорогах, и с тех пор уважали друг друга. Иван Николаевич вынул журнал наружного наблюдения и зачитал его. Знакомые повадки… Все трое ведут скромный образ жизни. Связей с блатными не поддерживают, краденого барыгам не носят, в карты бешеных денег не просаживают. Прицепиться не к чему.

— А на что же они живут?

— Вот это вопрос, Алексей Николаевич. Загадка! Но деньжата у всех троих есть. И немалые. Кабысдох содержит брата-инвалида в Солодовниковской богадельне, в отдельной палате. Тридцать рублей в месяц стоит такое удовольствие. Толя Божья воля греет родню в деревне, недавно купил им лошадь и корову. Литвиненко только что вернулся из Кисловодска, лечил сифилис. При капиталах они. Однако сидят тихо. Умно, ох, умно…

Выйдя от журналиста, питерцы поймали в коридоре Телятьева и увезли его в «Метрополь». Там состоялось выездное совещание группы, как обозвал это Азвестопуло. Сыщики выпили море пива, спорили до хрипоты и в итоге кое-что наметили.

Подозреваемые имелись в изобилии, плохо было с уликами. Банда «Альфа» похитила двести тысяч рублей. Вряд ли налетчики хранят добычу в кредитных учреждениях. А еще где-то надо прятать оружие, средства грима и мощную мелинитовую бомбу. Где находится все это богатство? Слежка вещь опасная, опытные люди ее рано или поздно заметят. Если атаман банды — чиновник для поручений СПСП, он давно сообщил подельникам приемы наружного наблюдения. Хевра собирается раз в два-три месяца, делает стремительный налет, берет только наличные деньги и опять расходится. Атаман готовит все заранее и, скорее всего, в одиночку. Может, приставить хвост к главному подозреваемому, Лоренцеву? Заведомо бесполезно, это лишь насторожит его.

— Остается ждать и следить за ребятами, — констатировал статский советник.

— Скорее всего, они уже обнаружили слежку, потому и сидят тихо, — возразил Телятьев.

— Тогда я пойду к Заварзину и попрошу взять их в проследку своими филерами. Их у охранного отделения больше, люди там опытнее и лица не так примелькались среди блатных.

— А он согласится? — усомнился Азвестопуло. — В Варшаве, говорят, Пал Палыч отличился и быстро зазнался.

— Курлов прикажет, и не отвертится.

На этом и порешили. Ничего более умного в головы сыщиков не пришло.

Едва Лыков успел договориться с начальником МОО, как ему телефонировал из Петербурга взволнованный Лоренцев. Главный подозреваемый, похоже, сам ни о чем не подозревал и делал свое дело. Причем, как всегда, успешно. Он сказал шефу:

— Я опять нашел.

— Кого на этот раз?

— Банду «Бета». Вам бы лучше приехать, со всеми. Тут такое творится…

Делать в Москве было нечего, и статский советник привез свою команду в столицу. Снова в его кабинете собралась группа в полном составе. Губернский секретарь начал доклад.

— Если помните, мне поручалось разобраться, как рафинад, украденный «Бетой», попал в чайные. Это стало отправной точкой. Я изучил всю цепь посредников и вышел на купца второй гильдии Шеева. Он держит бакалейный склад на Екатеринославской улице возле Николаевской железной дороги. Темный человек. Однажды уже высылался из столицы на два года за махинации с оливковым маслом. Принимает контрабанду из Финляндии. А теперь дошел и до торговли ворованным. Я его прижал…

— Чем? — поинтересовался полковник Запасов. — На сахаре ведь не написано, из какого он вагона.

— Купчик сбыл рафинад в семь чайных с рук на руки. Разумеется, дал большую скидку. Владельцы чайных сами ворье не хуже Шеева и давно состояли у нас на примете. Мы налетели, потребовали бумаги на товар. Бумаг нет. Вызвали представителя Бродского[46] и тот подтвердил, что рафинад их и он готов доказать это химическим анализом. Чайники струхнули. Я ведь как их расколол? Показал материалы дознания на банду. Видите, мол, откуда ноги растут? Если бы просто вагон подломали, еще куда ни шло. А они взяли почту и убили при этом начальника отделения. Им каторга первой степени, а вам, как сообщникам, на две ступени ниже. Ну пусть даже на три! Это все равно от десяти до двенадцати лет. Мужики юридического факультета не заканчивали, спутали скупщиков с попустителями и укрывателями[47]. И написали признание. После этого Шееву было уже не отвертеться.

— Ловко, — одобрили слушатели докладчика.

— Дальше все понятно, — продолжил тот. — Купец отдавал деньги бандитам по мере реализации. Сам получил сразу, а им сказал, что владельцы заведений платят частями. Вырученные деньги он пустил в оборот. Ну, по моему приказу Шеев сообщил атаману: накопилось три тысячи, приходи, заберешь.

— Как у них поставлена связь?

— В трактире «Любим» по Лахтинской улице, дом два дробь пятьдесят восемь, есть половой Арсентий. Через него и сообщаются.

— Когда встреча?

— Завтра в шесть пополудни в чистой половине.

— Господа, — поднялся хозяин кабинета. — Хорошие новости! Максим Захарович в очередной раз хорошо потрудился. Кто хочет принять участие в задержании? Коллежский асессор Азвестопуло по состоянию здоровья не сможет, так что вакансия имеется.

— Как это не смогу? — возмутился грек. — А я их тростью по башке!

— Иди домой и долечивай ногу, — оборвал помощника шеф.

— В банде семь человек, на них мокрое дело, — напомнил Запасов. — Я, пожалуй, присоединюсь к арестной команде. Давно не разминал члены, так и сомлеть недолго.

Пример полковника вдохновил всех, кроме Анисимова. Иван Федорович открестился:

— Мое дело из пушки стрелять. Вот если вы мне трехдюймовку дадите, я согласен, а так…

Началось планирование операции. «Бета» шайка простая, без изысков. На встречу в трактир купец вызвал одного атамана. Но ребята соскучились по деньгам. Нельзя исключить, что они явятся все, чтобы быстрее получить свою долю. Только сядут в простонародной половине. Семь стволов… Понадобятся скорохваты из Летучего отряда. В помощь им Лыков, Запасов и два чиновника для поручений. Как такой толпе появиться в «Любиме» и не привлечь к себе лишнего внимания? Решили, что внутри сядет человек Петровского и даст сигнал. Но молодежи это показалось скучным, и они решили по-своему. Телятьев с Лоренцевым, загримированные приказчиками, придут в заведение заранее. И попробуют определить остальных членов «Беты». В чистую половину им не положено, будут угощаться за перегородкой. И в нужное время сообщат остальным, сколько налетчиков в трактире.

Машина заработала. Лыков устранился от подготовки к операции, там и без него хватало опытных людей. Он сел в кабинете и стал украдкой читать Конан-Дойла. Пришел, стуча тростью, Азвестопуло и ахнул, указав на фотографию:

— Это вы где? На воздушном шаре?

— Нет, на дирижабле.

— Как вы там оказались? Я тоже хочу!

— Сначала ногу вылечи.

— А потом споспешествуете?

— Поглядим. Марш домой, бездельник.

— Вот всегда обзываетесь. А мне обидно. Но как, ежели всерьез, вы попали на дирижабль?

Шеф рассказал. Помощник весь изнылся, он тоже очень хотел увидеть землю с неба. Алексей Николаевич вынул из стола свой единственный получившийся снимок:

— На, знай мою доброту. Дарю. Я себе еще напечатаю.

— Ух ты! Нева какая узкая… Непривычно.

— Это я сам фотографировал, — похвалился статский советник. — Правда, остальные кадры не вышли, но этот удался.

Грек удалился, бурча под нос:

— На задержание не берут, в дирижабль не сажают. Вот я уволюсь, спохватитесь, а поздно будет…

За полчаса до захвата Лыков с Запасовым сидели в буфете меблирашек в пятидесяти шагах от «Любима». Каждый делал вид, что не волнуется. Вдруг сыщик сказал:

— Последнее такое дело кончилось тем, что Сергею ляжку прострелили.

— Ты мне зачем это сказал? — нахмурился жандарм. — Думаешь напугать?

— Что ты. Я же помню, как мы с тобой отбивались от шайки Зебри. Просто… чтобы ты был осторожнее…

— Без твоих намеков в пузе холодит. Ты лучше помолчи.

Они выпили по кружке «венского» и завязали разговор ни о чем. Настроение у обоих было не боевое.

— Чем выше поднимаешься в чинах, тем труднее даются активные операции, — признался полковник. — Посылаешь других, кому полагается рисковать по должности. А ты в кабинете, далеко от револьверов и ножей. И в конце концов забудешь, каково стоять на мушке…

Тут открылась дверь с улицы, сначала появилась трость, а потом просунулась голова Петровского.

— Пошли.

Начальники не успели дойти до места. Внутри «Любима» раздались выстрелы, зазвенело разбитое стекло. Троица ворвалась в трактир и увидела неприятную сцену. В грязной половине шла драка стенка на стенку. Крепкие парни бились с агентами в штатском, и непонятно было, чья берет. А из чистой половины доносилась пальба. Лыков, выхватив браунинг, бросился туда. Его с одного бока поджал Петровский, а с другого Запасов. Толкаясь, они кое-как пролезли внутрь. На них тут же нацелилось дуло револьвера. Высокий всклокоченный мужик с диким лицом закричал:

— Еще? Да я вас…

Все трое выстрелили одновременно. Атаман отлетел к стене. Лыков провел взглядом по комнате. Плохо дело. Один человек лежит около стола без движения, по виду он похож на купца. Второй, смахивающий на сыскного агента, сидит на полу, прислонясь спиной к стене. Он держится за живот, и вид у него бледный…

— Петровский, займитесь раненым! — скомандовал статский советник как старший в чине.

— Сам займись! — огрызнулся начальник Летучего отряда. И все трое ринулись обратно.

Их появление внесло перелом в битву. Особенно отличился Лыков. То, что ранен полицейский, сильно его разозлило, и он вошел в азарт. Скоки разлетались от могучих затрещин делопроизводителя, словно мишурные. Через две минуты все было кончено. Рядовые посетители трактира робко выглядывали из дверей. Сыщики поднимали пленных, обыскивали и ставили вдоль стены. Агентам тоже досталось. Кто-то из людей Петровского выплевывал выбитые зубы, другие утирали кровь платком. Сам Леонид Константинович сломал трость о чью-то голову и теперь с неудовольствием ее рассматривал…

— Все? — крикнул статский советник. — Должно быть шестеро.

— Пятеро, ваше высокородие.

— Черт! А где шестой?

Тут с улицы втолкнули в помещение низкорослого широкоплечего детину.

— Вот он, — сказал с порога Лоренцев. — Едва догнал. Здоровый, собака.

— Теперь все.

— А где главный?

— В той комнате лежит, три дырки в организме.

Из другой двери показался Телятьев. Он вел под руки агента, а тот зажимал живот и стонал.

— Доктора сюда, быстрее!

Через час сыщики собрались в кабинете Филиппова. Они пили ром и негромко переговаривались. Такой чести удостоились несколько человек. Запасов уже ушел, не дожидаясь ритуальных действий. Телятьев и Лоренцев тянули ром с одинаково довольным видом. Между ними сидел надзиратель Дыман. Это именно ему главарь банды всадил заряд в брюхо. Дыман забежал в чистую половину и приказал двум негодяям поднять руки вверх. Купец Шеев безропотно поднял. А маз выхватил револьвер и крикнул:

— Попробуй возьми!

Надзиратель замешкался и получил пулю. По счастью, она попала в пряжку ремня, отлитую из меди. Удар под дых получился такой силы, что Дыман, по его собственным словам, простился с жизнью…

— Сижу и чувствую, что из меня что-то вытекает. Ну, думаю, амба: кишки наружу лезут. А это нервы и ничего больше.

Короче говоря, обошлось без жертв среди полицейских. Маз успел застрелить продавшего его купца. Сразу три пули оборвали его поганую жизнь. Покойника обмеряли, справились в картотеке и выяснили, что главарем «Беты» был знаменитый Тит Куроедов по кличке Анчибал. Налетчик, трижды бежавший с каторги, осевший было в Америке, но вернувшийся с целью пограбить. Помер, и ладно! Два сыщика и жандармский полковник, всадившие в него по заряду, не переживали. За таких душа не болит.

«Бета» попалась в полном составе. Скоки действительно пришли в трактир, как «люди двадцатого числа» за получкой[48]. Градоначальник Драчевский телефонировал Столыпину и попросил отметить героических правоохранителей.

Лыков, пережив страх, встал утром в хорошем настроении. Так происходило и прежде. Когда случалось неладное, бояться было некогда, и он давал волю кулакам. До сих пор это выручало. А потом можно долго спать, лениться, не спешить в присутствие… В результате статский советник оказался на Фонтанке в половине двенадцатого. В кабинете сидел грустный Азвестопуло с перевязанной головой.

— Что случилось? — опешил шеф. — Вроде мы вчера без тебя бились, ты должен был лечиться.

— Да мне того… завидно стало на ваш полет.

— И?

— И я поехал на Коломяжский ипподром.

— Ты поднялся в воздух на аэроплане? — побледнел Лыков. — Балбес, совсем с ума сошел?

— А чем это хуже вашего дирижабля?

— Дирижабль намного безопаснее. Что, убился? С какой высоты грохнулись? Хорошо, что вообще живой!

Грек скривился еще больше:

— Нет, сели мы хорошо. Я подкатил к баронессе, попросил взять в показательный полет. Помните, там есть такая?

Лыков помнил. На Коломяжском ипподроме авиаторы разыгрывали Большой Петербургский приз в 50 000 рублей. Особый интерес у публики вызывала единственная женщина-летун баронесса Деларош. Отважная барынька поднималась в небо на аппарате «Буазен». Газеты писали: Деларош продержалась в небе 7 минут и поднялась на высоту 60 метров! Это было близко к рекорду поручика Попова и являлось выдающимся результатом. Тем более для женщины.

— Так, — начал приходить в себя делопроизводитель, — вы взлетели и благополучно сели?

— Да.

Лицо грека приняло такое же ошалело-счастливое выражение, как у Лыкова на фотографии.

— Вот счастье! Я так рад, так рад, что решился. Баронессе, конечно, спасибо. Им разрешают катать зевак, но к ней все боялись проситься, никто не хотел с бабой летать. Я был первый. И она не отказала.

— Сергей! Так что же у тебя тогда с головой?

Азвестопуло словно пробудился ото сна.

— А! Это Машка скалкой.

— Тебя побила жена?

— Угу. Вот дура… Стукнула со всей силы. Целых два раза. Я не был готов и пропустил удары.

— А почему два раза? — глупо спросил Лыков, давясь смехом.

— Один раз за то, что поднялся в воздух. Рискнул жизнью без ее разрешения. А когда я иду на бандитские ножи, то не спрашиваю же разрешения!

— Про первый понятно. А второй раз за что?

— Как за что? — удивился коллежский асессор. — За то, что с баронессой. Ревнует, дура!

— Поделом тебе, — безапелляционно заявил Лыков. И наконец не выдержал, расхохотался.

Его помощник обиделся:

— А чем я хуже вас? Вы поднялись в небо, и мне захотелось. Вас Ольга Владимировна, поди, и пальцем не тронула. А меня моя — скалкой по башке!

— Во-первых, я старый, мне проще, — пояснил Алексей Николаевич. — От дочери две внучки, от Павлуки две и от Николки внук. Можно уже и помирать…

— Нельзя. А что во-вторых?

— Во-вторых, сел бы в дирижабль к Шабскому, ничего бы не было. Там безопасно и никаких баронесс.

— Так я просился, вы сами меня не взяли, — грустно сказал Сергей и осторожно потрогал голову. — Чешется, сил нет терпеть…

Он понюхал пустой стакан из-под чая и спросил:

— А как у вас вчера?

Лыков рассказал.

— Так… Значит, Лоренцев вел себя молодцом?

— Он вообще молодец. Филиппов мне сказал, что через десять лет Максим Захарович сменит его на должности главного столичного сыщика.

— Ага… Тем не менее мы подозреваем его. Только никому пока не говорим.

— Рано говорить. У нас кроме догадок ничего и нет.

Азвестопуло опять тронул себя за голову.

— Он потому такой усердный, что хочет отвести от себя подозрения.

— Нам-то что? — пожал плечами Лыков. — Пусть ловит всякую мразь, город станет чище. И потом, вдруг мы ошибаемся?

— Думаете, Лоренцев не атаман «Альфы»?

— С тем же успехом им может оказаться Телятьев. Или кто-то из прихвостней Мойсеенко.

— Но ведь это Максим взял, а потом отпустил налетчиков?

Алексей Николаевич рассердился:

— Отпускает не надзиратель, а следователь. По предложению начальника отделения. Тогда, если помнишь, им был Дмитрий Петрович.

— Но именно надзиратель подбирает материал для обвинения, — не сдавался Сергей. — И Лоренцев так подобрал, что начальству ничего не оставалось, как освободить скоков.

— Вспомни, что тогда творилось в Москве. Тысяча девятьсот пятый год… Умирать стану, а не забуду тот ужас.

Оба сыщика, как по команде, замолчали. Страшные картины декабрьского восстания встали у них перед глазами. Первым спохватился грек:

— Но почему Телятьев?

— Он тоже оттуда. И вполне мог заагентурить головорезов, сколотить из них шайку и начать грабить. Мы ведь почему до сих пор не можем поймать «Альфу»? Они не похожи на других. «Бета» попалась с первого раза и в полном составе. Эти не купятся так легко. Их ведет сыщик. Настоящий или бывший. Они все знают о наших методах. И потому избегают ошибок, которые допускают обычные бандиты. С преступной средой контакты сведены до минимума. Значит, и с агентурой тоже. Блатер-каинам они ничего не предлагают, на малины не ходят. Как таких поймать?

— Ждать, когда они сойдутся для нового экса.

Шеф легонько щелкнул помощника по макушке:

— Если сможем отследить. А сможем? У них бомба. Они нацелились на какой-то банк. Но сидят по домам, кредитные учреждения не осматривают и нам подсказок не дают. А потом ночью фьюить! бомбой бабах! Будем ждать и надеяться на случай.

Глава 9

Конец «Гаммы»

Случай действительно выручил сыщиков. Только не с главной бандой, а со второсортной, которую изначально окрестили «Гаммой». Началось все с происшествия в автобусе № 513.

Лыков решил наконец познакомиться с этим самым молодым видом столичного транспорта. И поехал на нем в градоначальство. Началось прилично: из двенадцати пассажирских мест было занято не больше половины, и сыщик сел у окна. На углу Невского и Морской идиллия закончилась: вошло сразу полтора десятка человек, началась давка. И сыщик вдруг увидел перед собой знакомое лицо. Только что он держал в руках фотокарточку этого типа из Варшавского полицейского архива! Делопроизводитель заглянул в ЦРБ и поинтересовался у Салькова, как продвигается фабрикация розыскного альбома по карманникам. Коллежский регистратор ответил, что работа идет полным ходом. Вот, кстати, взгляните: заношу в анналы известного марвихера Матыса Жительне. И показал регистрационную карту из Варшавы с характерным портретом седлецкого мещанина. Лыков глянул мельком, кивнул и пошел дальше. Но внешность марвихера запомнил.

И вот тот самый седлецкий мещанин стоял в двух шагах от сыщика и обмахивался шляпой — будто бы ему жарко. Знакомый прием. Воры, когда одной рукой лезут за бумажником, во второй всегда держат шляпу, газету или пальто. И прикрывают ими свой маневр от чужих глаз. Сейчас Жительне сунется в карман… Полный господин в переходном дорожном костюме ни о чем не подозревал. Вот полшага вперед… Еще полшага… Пора!

Статский советник одним прыжком оказался за спиной вора и схватил его за кисть, когда тот уже вытаскивал бумажник. Попался! Матыс визгнул от боли — сыщик прихватил его крепко — и попытался бросить добычу на пол. Но не вышло.

— Что такое? — резко повернулся толстяк. — Да это же мой бумажник!

— Дамы и господа, — громко объявил на весь автобус сыщик. — На ваших глазах я поймал с поличным известного карманного вора Матыса Жительне. Вот, убедитесь.

И он поднял вверху руку жмуда[49] с зажатым в ней лопатником. Публика зашумела, многие стали проверять свои карманы. Какой-то рыжебородый, пахнувший водкой, подскочил и замахнулся на вора:

— Стрекулист! Не ты ли меня вчерась в трамвае обчистил? А вот получи!

Лыков в последний момент перехватил кулак и тоже сжал. Рыжий охнул.

— Охолонись. Если обокрали, обратись по принадлежности.

— Я… я жалобу подам градоначальнику. Как тебя звать?

— Статский советник Лыков из Департамента полиции.

Драчуна как ветром сдуло.

Алексей Николаевич вернул бумажник пострадавшему, записал его фамилию и адрес. На углу Гороховой сыщик с вором вышли из автобуса и двинули к Адмиралтейству. Жительне пробурчал:

— Я, что, такая популярная фигура, что вы знаете меня по имени?

— Вполне популярная.

— Польщен.

Марвихер вел себя достойно: не вырывался, не клялся в своей невиновности. Он даже вызвал этим уважение у статского советника. Перед входом в градоначальство седлецкий мещанин остановился и сказал:

— Знаете, господин Лыков, я тоже про вас слышал.

— Да? Это где же?

— Ох… И в Варшавском исправительном отделении, и в Таганке.

— Сильно ругали?

— Нет, не очень. Фартовые говорили, что вы справедливый. Вот и сейчас не дали этому орангутангу меня побить.

— А вы хорошо держитесь, — одобрил сыщик.

— Куда деваться? Попался так попался. Хотя…

Вор не успел договорить. Лыков приказал стоящему на посту городовому:

— Вызови сюда дежурного.

Тот и не подумал усомниться в праве солидного господина отдавать ему приказы. Он крикнул в дверь, и на панель вышел хорошо знакомый Лыкову человек. Это был околоточный надзиратель Новодеревенского участка Сомов.

— Здравия желаю, Алексей Николаевич! Кого нам привели?

— Да вот, попался в автобусе, залез в чужой карман. Забирайте и оприходуйте, адрес потерпевшего я сообщу.

Сомов уже взял задержанного за рукав, как тот взмолился:

— Господин Лыков! На два слова! Очень важно!

Сыщик нюхом почувствовал, что жмуд не шутит. Он приказал дежурному:

— Дайте нам несколько минут.

И отвел вора на угол. Тот с жаром начал говорить:

— Ваше высокородие, орел мух не ловит. Ну что я вам? Маленький человек, который добывает себе на пропитание. Отпустите. Ради Христа, отпустите!

Лыков молча слушал, понимая, что у марвихера есть к нему предложение. Он не ошибся. Матыс обернулся на стоящего невдалеке околоточного, понизил голос и добавил:

— А я вам бандочку продам за это. Хорошую страшную банду.

— Говорите.

— А вы меня отпустите?

— Если ваши сведения окажутся важными, то отпущу.

— Обещайте!

Алексей Николаевич пообещал.

Жительне перешел на шепот:

— Есть хевра, квартирует в доме четыре по Забалканскому проспекту. Сами знаете, что это за дом.

Лыков кивнул. Печально известный притон входил во владения «Вяземской лавры».

— Хозяину квартиры фамилия Панскис, он мой… как это? земляк. А ребята жуткие, скоки, они грабят ломбарды и ссудные кассы. Никого не жалеют.

— Кличку атамана знаете?

— Земир.

— Иван Земиров? Беглый с каторги?

Жмуд облизнул губы и добавил:

— Там есть еще такой… Страшно называть…

— Смелее, Матыс Ромалдович!

— Зовут Зверяка.

— Кличка?

— Черт его знает. Есаул при атамане, однако боятся его все больше Земира. Только об нем я вам ничего не говорил!

Сыщик думал недолго:

— Что ж, уговор дороже денег. Тем более что лопатник мы пострадавшему вернули. Идите и в другой раз не попадайтесь!

— Спасибо, ваше высокородие! Буду Бога молить за ваше здоровье. И поймайте того Зверяку.

Вор мигом убрался в переулок. Лыков подошел к околоточному:

— Спасибо, Сомов. Можете идти. Извините, что зря побеспокоил.

— Что-то важное сообщил? — догадался дежурный.

— Буду сейчас выяснять.

— В градоначальстве?

— Нет, у Филиппова.

Если марвихер не соврал, его наводка была очень ценной. Иван Земиров сбежал еще с Сахалина, под шумок войны с японцами. Его дважды ловили, а он опять делал ноги. Вот уже полтора года негодяй скрывался где-то в столице, и сыскные не могли его поймать. Оказывается, он сколотил банду, которая громит ломбарды. Уж не «Гамма» ли это?

Лыков пересказал слова Жительне Владимиру Гавриловичу, и тот вызвал чиновника для поручений Алексеева. Алексеев в свою очередь послал за Жаликом, сыскным надзирателем Третьего участка Спасской части, где была «Вяземская лавра». К вечеру удалось узнать, что в угловой квартире дома номер четыре, у хозяина Панскиса, прописано двенадцать жильцов. Как раз столько, сколько сыщики числили в банде. Документы на них, и это было удивительно, находились в полном порядке. По бумагам вся дюжина числилась во Второй биржевой артели Апраксина рынка. Солидное предприятие, одного залога предоставляет триста тысяч рублей. Частые полицейские облавы «Вяземской лавры» никогда не находили у Панскиса ничего предосудительного. Он даже водкой по ночам не торговал! А этим занимаются все сдатчики смрадных угловых квартир. Апраксинцы были прописаны, никаких скандалов за ними не числилось. Правда, жилец по фамилии Зверяка в доме отсутствовал. Зато в паспортном столе отыскался такой. Агап Зверяка, отставной бомбардир Второй вылазочной батареи Новогеоргиевской крепости, проживал неподалеку, в Таировом переулке. Полиция не числила за ним никаких грехов.

Начальство стало совещаться. Двенадцать человек, и все с пропиской. Бомбардир — тринадцатый. Простые мазурики стараются обойтись без формальностей. Прописка вещь дорогая, требуется оплатить отметку в документе, а еще больничный сбор. И притом адрес! Лавра давно находится у полиции под лупой, там обход за обходом. Какой дурак поместит здесь банду? Разве что умный и хитрый…

В дом номер четыре направили агента. Постоянный сиделец «мышеловки» — так местные прозвали трактир на первом этаже — сунулся к жмуду на огонек. Попросил в долг трешницу, а затем стал хлопотать за товарища — не будет ли ему приюта? Панскис в долг доверил, а разговор про товарища не поддержал. Некуда селить, все занято. Да как так занято, настаивал освед: у других в коечно-каморочных квартирах живут по пятьдесят человек, а у тебя всего ничего. И получил тычка в шею…

Все это было подозрительно. Особенно Филиппова смущал тот факт, что хозяин не торгует водкой. С какой стати он упускает доход? И статский советник вызвал к себе конторщика дома. Разговор он повел жестко: отдай банду, а не то вылетишь с запретом проживать в столице. И тертый дядя сломался. Он сказал:

— Виноват, ваше высокородие! Знал, но боялся.

— Что знал?

— А какие в той квартире артельщики. Только страшно им перечить. Есть у них приятель, Зверяка фамилия. Не дай бог его рассердить…

И конторщик рассказал: да, у жмуда поселилась банда Земира. Купили паспорта, греют околоточного. Денег много, почему не погреть? Земир поменял наружность, вытравил регалки[50] на открытых частях тела, волосы красит в темный цвет. Дисциплина у него строгая. Если кто провинился, имеет дело с отставным бомбардиром. Тот пощады не знает.

— Расскажи про него. Неужто у человека взаправду такая фамилия?

— Как есть. Сам росту огромного, сильный, чисто геркулес. Никогда в тюрьме не сидел, но у фартовых пользуется уважением. Он в банде вершит все мокрые дела, других не подпускает. Настоящий зверь, а никакой не человек.

— Кто он по ремеслу?

— «Статский» извозчик.

Так в Петербурге называли людей, которые занимались незаконным извозом под чужими бляхами. Одному надо уехать в деревню, второму не хочется мыть экипаж, третий ударился в запой. К ним приходит человек и говорит: дай я поезжу недельку за тебя. Выручку буду отдавать, хозяин ничего не узнает. А ты чуток отдохнешь… Все сверх оговоренного — мое. И лодырь соглашается. Дальше начинаются всякие приключения. Именно из «статских» извозчиков бандиты нанимают себе блатноги, то есть экипажи, на которых они уезжают с места преступления, перевозят добычу, а иногда и трупы. Еще эти доброхоты могут хищничать и сами: обобрать пьяного седока, сорвать шапку с прохожего, увезти и изнасиловать женщину. Искать такого очень трудно, ведь он взял экипаж на время и назвался чужим именем.

Филиппов с Лыковым поняли, что им крупно повезло. Спасибо седлецкому мещанину Матысу Жительне! Было принято решение брать банду этой же ночью под видом очередного обхода.

Снова мобилизовали людей Петровского, сделав исключение лишь для контуженного надзирателя Дымана. Вместо него на захват отправился Азвестопуло. Шишки на его голове зажили, а гонор остался. Из своей группы Алексей Николаевич привлек также Лоренцева, а Телятьеву велел возвращаться в Москву и не спускать глаз сам знает с кого…

Арест опаснейших бандитов прошел как по маслу. В полночь в дом номер четыре по Забалканскому проспекту ввалился усиленный наряд полиции. Первым делом полицейские осмотрели коридор: нет ли за печкой или ларями бесписьменных? Квартирохозяин за них не отвечает, коридор не в его власти, и народ обычно прячется там. У Панскиса, как всегда, таких не нашлось. Потом знакомые городовые привычно потребовали показать паспорта. Жильцы с ленивой руганью поднялись с коек.

— Что ж вы, аспиды, по два раза в неделю ходите? — бранился староста со сведенными наколками на руках, вынимая бумаги. Он не успел ничего понять. Расталкивая городовых, к нему подбежали крепкие мужчины и заковали в наручники. Остальные «артельщики» полезли было за ножами, но в лоб им нацелили револьверы. Лыков заехал ближайшему в глаз и крикнул:

— В муку изотру, пристрелю на месте!

Скоки были так ошарашены, что не успели оказать сопротивления. Была бы квартира, как другие, набита битком, они могли бы в толчее и выскочить. А тут на их дюжину столько же сыщиков, и каждый ждет повода нажать на курок.

Под утро главный сыщик с красными глазами сидел в кабинете и клевал носом. Напротив похрапывали в креслах Петровский и Азвестопуло. Лыков бодрился со стаканом чая в руках.

— Значит, так, — подытожил Филиппов. — Найдены девять револьверов, пять ножей, топоры, кастеты, петля-удавка. Деньги в количестве пятнадцати тысяч рублей, и ценности, похищенные из мастерской Гештифеля.

— Это в Казачьем переулке? — с трудом вспомнил статский советник.

— Да, там, где застрелили хорунжего. Еще есть пачка ломбардных квитанций из Риги. Видимо, бандиты сбросили ценные вещи там, чтобы не светиться в Петербурге.

— Наверняка, — согласился гость. — Улик в достатке, хорошее обвинение получится. Осталось одно…

— Да, — нахмурился Филиппов. — Зверяки дома не оказалось. Вдруг уйдет, сволочь?

— Наблюдение оставили, рано или поздно он появится.

Есаула ночью не нашли, и это беспокоило сыщиков. Самый опасный человек в банде пока на свободе.

— Пойду гляну, как там, — поднялся Лыков.

— Только того…

— Сам понимаю.

— Хоть грека своего возьмите. Мало ли что…

— Пусть спит, ему жена скалкой по голове настучала.

Филиппов проводил уходящего тревожным взглядом. Но уже если кому и брать богатыря-убийцу, то именно Лыкову. Уж он-то разберется.

Алексей Николаевич подоспел вовремя. В Таировом переулке всего три дома. Возле бывшего владения Дероберти стояло щегольское парное ландо работы знаменитой фирмы «Палечек». Надзиратель Кренев держал лошадей в поводу, а Жалик убеждал извозчика поехать в полицию по-хорошему.

Детина огромного роста смотрел на агента сверху вниз и снисходительно бурчал:

— Эх, людишки…

Лыков был в дурном настроении, очень хотел спать и не стал церемониться. Он решительным шагом приблизился к Зверяке и приказал:

— Выверни карманы.

— Чего? Ах вона как?

Двумя пальцами гигант оттолкнул Жалика так, что тот покатился по мостовой. И навалился на статского советника. Тот был много ниже ростом, поэтому выбрал уперкут. Раз! Голова есаула дернулась, ноги выехали вбок, и он рухнул, где стоял.

— Вяжите его, Сергей Николаевич, — приказал делопроизводитель Креневу. — А я пока обыщу ландо.

Через минуту надзиратель окликнул Лыкова:

— У меня готово, а у вас?

Статский советник не ответил. Кренев перехватил его остекленевший взгляд и полез в экипаж:

— Что там?

На сиденье виднелись пятна крови. Надзиратель помусолил палец и потер кожу.

— Свежие. Он кого-то убил этой ночью.

Глава 10

Зверяка

Допросы арестованных шли беспрерывно. Сыщиков больше всего интересовало, кто палач. На «Гамме» семь жертв: четыре сторожа, ювелир с приказчиком и случайно зашедший офицер. Арестованные отвечали, словно заранее сговорились. Всеми казнями ведал Зверяка. Он явно был садистом и получал от убийств удовольствие.

Расклад получался непривычным. Есаул — второе лицо в банде, над ним стоит атаман. Это как ротный командир и фельдфебель. Нижний чин, конечно, имеет власть, но несоизмеримую с офицером. В «Гамме» есаула боялся даже атаман. Земиров сам признался:

— Я, когда видел его в деле, ежился. Конечно, мы убиваем. В крайней необходимости. Но этот аж трясется. Жуть!

Услышав это, сыскные начали бить мокрушника смертным боем. Филиппов, никогда прежде не допускавший в своем отделении такого, на этот раз устранился. Зверяку лупили десять часов без передышки, но он не сказал ни слова. Тогда к нему пришел Лыков.

Алексей Николаевич встречал прежде таких упрямых людей. К ним нужен другой подход. Поэтому первое, что он сделал, это снял с арестованного наручники. Тот потер занемевшие пальцы и хмуро уставился на нового мучителя. Но быстро узнал его:

— А… Ловко вы меня. Одним ударом! И плечи вон какие… я тогда не разглядел…

— Что ты хочешь?

— Чаю с пряниками. Водку. И бабу. Чай штоб был вкусный.

— И тогда признаешься?

Негодяй посмотрел на сыщика тяжелым волчьим взглядом и ответил:

— Я загубил восемнадцать душ.

— Это с хорунжим?

— С каким еще хорунжим? А, с тем… Нет, тамошних я не считаю, которых с хеврой.

— Кого же ты имел в виду?

Зверяка приосанился:

— Других. Я извозом занимался. Посадишь иного, а потом ему чапельник[51] на бок.

— Восемнадцать человек? — не поверил сыщик. — Но в Петербурге нет столько нераскрытых убийств!

— Так я их в землю закапывал. За городом. Могу места указать.

Вот это новость… Пропавших без вести в столице всегда было много, иной год доходило до сотни. Полиция не числила их в качестве жертв преступлений. И без того статистика хуже некуда. Нет тела, нет и дела… Хотя все понимали, что некоторые из бесследно сгинувших убиты. И вот теперь этот нелюдь готов сознаться в восемнадцати смертях.

— Сколько же времени это длилось?

— Полтора, что ли, года… Так договорились или нет? Опрежь чаю с водкой дайте. И бабу.

Лыков пошел к начальнику СПСП и ошарашил его. Почти два десятка убийств! И все помимо статистики. Да за это с должности снимут. Однако потом Филиппов взял себя в руки. В первую очередь он был сыщик и лишь потом чиновник. Владимир Гаврилович попросил только об одном:

— Вы уж с ним сами. Я не могу. Задавить хочется своими руками, а он — чаю с пряниками.

Лыков видел на своем веку много зла и не то чтобы обвык, но уже ничему не удивлялся. Пусть Зверяка покажет свои жертвы, людей хотя бы похоронят по-человечески. Родные узнают правду, так всегда лучше, чем неизвестность. Если ради этого нужно ублажать убийцу, придется потерпеть…

Зверяку посадили в одиночную камеру временного содержания сыскной полиции. Алексей Николаевич принес в допросную закуску, полбутылки водки, чай, сахар, пряники и баранки. Смотритель завел проститутку, которую наняли сыскные. Есаула оставили с ней на час.

Все это время Лыков дежурил в коридоре. При огромной опытности в подобной ситуации сыщик оказался впервые. Проще было устраниться. Он поймал, дальше сами… Но куда девать необычное упрямство арестанта? Можно раскрыть сразу столько злодеяний. Если согласиться танцевать под его дудку. А что еще остается, чистоплюйство?

Через час статский советник зашел в комнату. Арестант сидел за столом и сыто рыгал… Отпустив шлюху, Алексей Николаевич приказал:

— Говори.

— Так точно, — по-военному ответил отставной бомбардир. — Дай бог памяти… Это было первого января прошлого года. Я только-только справил ландо. Взял у земляка, Ваньки Кашеварова. Он пьяница и лодырь. Мы и сговорились. С него патент, бляха и экипаж, а с меня — работа. Шесть рублей с полтиной я ему отдавал ежедневно, он был доволен. Потом, собака, начал цену повышать и довел до девяти целковых. Но уж очень меня все устраивало: и лошадки, и ландо. Так начал я разбойничать. И первый был студент.

Зверяка вздохнул и мечтательно зажмурился. Лыкова передернуло, но он сдержался.

— Взял я его на Василии, на Третьей линии. Попросил он, значит, покатать, а опосля доставить в Ферзин переулок. Там, в Строгановском саду я его и…

— Как именно?

— Кулак у меня будто гиря. Почти как ваш. Дал раза… Потом задушил. Темно было в саду, никто не мешался. Шинель я оставил на ём, взял кошелек полулайковый, глухие часы, еще какую-то мелочишку. А самого отвез в Полюстрово и закопал.

— В снег?

— Зачем в снег? — обиделся убийца. — Вы бы по весне его нашли. Нет, я лопату с ломом завсегда при себе имел. Землю долбил, долбил…

— Ясно. А следующий когда был?

— Ну уж дудки, ваше высокородие! — заявил тут арестант. — По одному в день. Что ж это я буду сам себе срок жизни сокращать?

Лыков всмотрелся в него и понял, что придется согласиться.

— Хорошо. Поехали, покажешь, где студента зарыл.

— Это можно.

Полицейские прихватили врача и поехали на двух экипажах в Полюстрово. Зверяка отвел их в перелесок и ткнул под елку со сломанной верхушкой.

— Тут.

— Давай сам копай.

Они действительно разрыли полуразложившийся труп в серой шинели с синими петлицами. Зрелище было тяжелое. Жертву увезли в полицейский морг, а злодея вернули в камеру.

К вечеру личность погибшего была установлена. Мать юноши рыдала и проклинала убийцу, а потом упала в обморок.

В жизни статского советника началась тяжелая полоса. Утром он приносил кульки и ждал в коридоре, пока бандит угостится. Покупки сыщик делал за свой счет. Проститутку приводили полицейские Казанской части, все участки по очереди. Девкам никогда не называли имя клиента и велели держать рот на замке.

По окончании ритуала Алексей Николаевич брал карандаш и записывал обстоятельства гибели очередной жертвы. Потом они ехали к могиле и раскапывали ее. Зверяка проявил смекалку. Он никогда не клал убитых им людей рядом друг с другом. Только если казнил парочку, таких он зарывал в одну яму. Жуткие находки ждали сыщиков в укромных местах столичных пригородов: Нарвское шоссе, Автово, Гражданка, Пискарево, Колтуши, Шушары, Коломяги, Ручьи, Лахта… Полтора года кружило по окрестностям столицы страшное ландо. Колесница смерти с упырем на козлах… Сыщик много негодяев отправил на тот свет во внесудебном порядке. Но подобного ужаса никогда прежде не встречал и теперь пытался не сойти с ума.

На одиннадцатой жертве Зверяка ошибся: сказал, что задушил женщину, а в могиле оказался труп мужчины. Убийца расстроился и долго винился перед Лыковым.

— Коли так, показывай еще одного, — велел статский советник, и Зверяка показал.

Алексей Николаевич похудел, плохо спал по ночам и сделался раздражительным. Дознание по «Альфе» он поручил Азвестопуло, делопроизводство вел Скрыдло. Странные разговоры с чудовищем отнимали у сыщика все душевные силы. Агап и сам считал себя выродком, ждал смертной казни как заслуженного наказания и корил сыщика:

— Что же вы как плохо меня ловили? Поймали бы раньше, люди бы живые остались. Да и как мне было удержаться, ежли у меня такое фамилие…

Или заявлял:

— Не должна земля такого носить. Почему под ногами не прогибалась? Куда ваш бог смотрел?

Немного утешали статского советника родственники найденных им жертв. Два человека сочли нужным поблагодарить. Отпели одна мать сына, вторая — дочь. Похоронили, как полагается, теперь хотя бы есть куда ходить… Он слушал их и смирялся: не зря такие испытания.

Отставной бомбардир честно открыл свои тайны. Восемнадцать человек обрели покой. Все когда-нибудь приходит к концу, завершилась и эта тягостная история. Последнего гуляку нелюдь убил в ночь ареста. Когда раскопали его могилу, в лице убийцы что-то потухло. Он вяло и неохотно говорил, потом вообще замолчал.

Ночью Агап оторвал лоскут от тюфяка и повесился в камере на оконной решетке.

Глава 11

Дело, раскрытое мимоходом

Столыпин выслушал доклад Лыкова молча, с явным неудовольствием. Затем обратился к сидящим сбоку Курлову и Зуеву:

— А мне все говорят, что лучше Филиппова никого нет. И гляди-ка: у него в городе маниак, людей душит десятками, а сыскная полиция не в курсе дела. Это как понимать?

Алексей Николаевич немедленно заступился за коллегу:

— Владимир Гаврилович действительно человек на своем месте. С его приходом сыскная сильно подтянулась. Что касается Зверяки, то здесь особый случай. Для убийц задача спрятать труп всегда трудная. Что они только не делают: разрубают на части и разбрасывают в разных местах, сжигают в печи, растворяют в кислоте, посылают багажом на железной дороге… Отставной бомбардир, не семи пядей во лбу, выбрал самую лучшую тактику. Он зарывал тело в лесу, всегда очень тщательно маскируя могилу. Экипаж свой собственный, жертвы безрассудно позволяли увезти себя в глухие аллеи… Выходило, что человек просто пропадал. Мало ли какие для этого были причины? Кто-то от неразделенной любви прыгнул в Неву и его унесло в залив. Кто-то сбежал от надоевшей жены. Третий задолжал денег и скрылся от кредиторов. Полиция совершенно права, что не открывает дознания по каждому случаю исчезновения человека.

— Но ведь есть же очевидные преступления! С явно криминальным душком.

— Есть, и в трех эпизодах Филиппов чуял неладное и пускал сыщиков в работу. Однако ни улик, ни свидетелей Зверяка не оставлял. Повторю: тут особый случай.

Премьер-министр вынул из стола и положил на край лист бумаги и какую-то коробочку.

— Вот, возьмите. А Филиппову шиш!

Товарищ министра почтительно принял вещи и передал директору департамента, а тот — чиновнику особых поручений. Лыков прочитал. Это оказалась выписка из Высочайшего приказа. Статский советник награждался всемилостивейшим подарком: золотыми запонками с изображением государственного герба, с занесением в формуляр.

— Уж не знаешь, чем вас награждать, — желчно произнес Столыпин. — Все ордена собрал. Таких запонок нет?

— Нет, ваше высокопревосходительство.

— Это за маниака.

— Благодарю!

Столыпин встал, одернул китель и протянул сыщику крепкую ладонь:

— Его Величество повелели передать, что весьма довольны вашим служебным рвением. И остаются к вам благосклонны.

Алексей Николаевич не успел ничего ответить. Премьер сел и снова нахмурился.

— Итак, две банды вами ликвидированы. Но третья почему до сих пор на свободе? Она ведь самая опасная?

— Увы, Петр Аркадьевич, — вздохнул статский советник. — Она же и самая умная. Главарь знает все наши приемы. Есть версия, что он агент сыскной полиции, настоящий или бывший.

— Подозреваемые имеются?

— Сразу двое, и те не наверняка. Как оскорбить людей недоверием? Приходится вести дознание в секрете от них, что создает дополнительные сложности.

— Смотрите, — Столыпин опять поднялся, давая понять, что разговор окончен. — Если будет новый налет и с жертвами… На вашей совести.

Лыков с Зуевым вышли, а Курлов остался — ему предстоял собственный доклад. Нил Петрович поплелся по коридору в свой подъезд. Лыков шел рядом, сжимая в кулаке Высочайший подарок.

— Дай поглядеть, — попросил директор. Осмотрел запонки и одобрил: — Ничё…

Потом вздохнул:

— Ишь как. Будут жертвы — значит, на твоей, Алексей Николаич, совести. Уже заранее объявил виноватого. Вся полиция их поймать не может, пора крайнего назначать, и он в моем департаменте!

Лыкову вся эта словесная муть была не интересна. «Альфу» действительно пора раскассировать. И он, Лыков, до сих пор этого не сделал. Конечно, виноват.

Едва он вошел в свой кабинет, как на столе тренькнул телефон. Лыков снял трубку и услышал голос Филиппова:

— Алексей Николаевич! Вы не могли бы прямо сейчас подъехать в морг Петропавловской больницы?

— Что случилось? — напугался делопроизводитель.

— Да тут необычное дело… Очень странный покойник. Никто из нас никогда не видел таких ран, даже доктор затрудняется. Может быть, вы что-то подскажете?

— Выезжаю.

Лыков застал в морге целый консилиум: начальник СПСП, его помощник коллежский асессор Маршалк и чиновник для поручений Мищук. Алексею Николаевичу показали тело. Мужчина лет сорока, с ухоженными руками и напомаженной головой. Под левым ухом рваная рана, будто ткнули чем-то острым, и потянули.

— Вот. Спорим, никак не решим, какое оружие использовали. Не нож, поскольку нет разреза. Кинжал? Но почему тогда рваные края?

Лыков бесцеремонно запустил в рану палец, поковырял внутри и вынул.

— Знакомая картина.

— Да? — сделал стойку Мищук. — Откройте тайну!

— Его убили «приказчиком».

Сыскные недоуменно переглянулись, и Филиппов спросил:

— Каким еще приказчиком? Вы не могли бы выразиться яснее?

— Это слово надо поставить в кавычки. Орудие убийства — большой железный крючок на длинной ручке, оружие тряпичников. Они называют его промеж себя «приказчиком».

— Видел такие, — вспомнил чиновник для поручений. — Ребята ходят с ними по дворам и ковыряются в помойках… Вы их имеете в виду?

— Точно так, Евгений Францевич. Видите характер ранения? Острый конец пробил шею и застрял в ней. Убийца дернул что есть силы, вырвал крючок и заодно разворотил плоть.

— А как вы догадались? — удивился начальник сыскной полиции.

— Встречал такое один раз в жизни, в тысяча восемьсот восемьдесят четвертом году.

— Давно дело было, — вздохнул Филиппов. — А сейчас вот опять. Значит, убийца тряпичник?

— Или тот, кто воспользовался его инструментом.

— Настоящий тряпичник свой крючок никому не отдаст, — вступил в разговор Маршалк. — Это все равно, что портному остаться без «присяги». И в запое ее берегут!

«Присягой» портные называли наперсток — символ своего ремесла. Сравнение было правильным, и Лыков его одобрил:

— Соглашусь с Карлом Петровичем. Надо найти тот крючок. Где обнаружили тело?

— А ведь точно, — подхватил Мищук. — На Тосинской улице лежал. Самая столица тряпичников.

— Орудие убийства хорошо искали?

— Так… посмотрели вокруг…

— Пусть водолазы срочно обследуют дно Обводного канала напротив этого места. А как с личностью жертвы?

Опять заговорил Маршалк:

— Кто-то из интеллигентов, видно по рукам. Одежда добротная, но ни бумажника, ни документов нет. Ждем, может, родственники обратятся в полицию с заявлением о пропаже.

— Ну, господа, направление поисков мы выяснили, думаю, к вечеру вы уже схватите злодея, — бодро заявил Алексей Николаевич. — А я, пожалуй, пойду.

Однако в конце дня ему пришлось снова вернуться к происшествию на Тосинской улице. Статского советника вызвал Зуев и попросил помочь СПСП. Личность убитого установили, им оказался помощник библиотекаря Академии Генерального штаба титулярный советник Дьяченко-Белый. Родственник градоначальника! Генерал попросил Нила Петровича о личном одолжении: пусть Лыков присоединится к дознанию.

Делать нечего, Алексей Николаевич отправился на Офицерскую. Там дым стоял коромыслом. Водолазы действительно нашли на дне канала, в подсказанном Лыковым месте, «приказчика». На его ручке напильником были вырезаны буквы «ИЦ». Они подходили крючочнику Ивану Цукасову из артели Заостровского. Дело принимало новый оборот.

Дело в том, что практически все петербургские тряпичники были связаны с ворами. Хозяева артелей содержали при себе шайки домушников. Они покупали у них краденые носильные вещи, перешивали, перекрашивали и вновь пускали в продажу. Так же поступали с мебелью, галантереей, любыми предметами обихода. Могли толкнуть барыгам и более дорогую добычу, вплоть до золотых изделий. Каждый склад такого артельщика предоставлял ворам важнейшие услуги по сбыту. А рядовые работники, те самые крючочники, что ходят по помойкам, выступали наводчиками. Но чтобы убивать титулярных советников — такого не было никогда.

Ивана Цукасова сначала не могли отыскать, он как сквозь землю провалился. Тогда Мищук вызвал к себе его хозяина, Ивана Заостровского, и сказал ему с угрозой:

— Найди нам парня хоть из-под земли. Ты сам у нас давно на подозрении. Барыжничаешь, берешь на работу бесписьменных, водишься с ворами… Хочешь вылететь из столицы?

— Никак нет, ваше благородие. А что надо-то? Ваньку Цукасова доставить? Сей же час. Он, смекаю, у кума застрял, запой у него.

— Поехали вместе к куму. Адрес знаешь?

— Боровая улица, тут рядом!

Действительно, через час Евгений Францевич доставил подозреваемого в сыскную. Тот был пьян до невменяемости, и пришлось поместить его в камеру, чтобы проспался.

Утром Цукасова стали допрашивать сразу втроем: Филиппов, Мищук и Лыков. Крючочник сразу признал свой инструмент. Но долго не мог вспомнить, где его потерял. Вроде бы в кабаке в залог не давал, пили с каким-то добрым человеком на его деньги… Дальше все было как в тумане.

— А что за добрый человек? — сразу ухватил суть Алексей Николаевич.

— Да кто его знает? Впервые я его видел. Деньгу имеет, не жадный; вот и угостил. Знаете, какая у нас работа тяжелая? Ходишь целый день по выгребам, ходишь, а заработка на кусок хлеба не хватит.

— И что, тот добряк тебе посочувствовал? И угостил?

— Так точно. И того… размяк я от его угощения.

— Где вы пили-ели?

— Начали у казенной лавки нумер двадцать три на Воронежской улице. Потом перешли в пивную на Лиговке, угол с Раменской. Дальше не помню…

— А у кума как оказался?

— Не помню, ваше благородие. Может, товарищ довел?

— А крючка при тебе уже не было?

— Не было.

— Как же он в канал попал?

— Не могу знать. А что хоть стряслось, почему меня сюда посадили?

Мищук закричал страшным голосом:

— За то, что ты, маракузия, своим «приказчиком» человека убил!

— Я? Да ни в жисть! Какой из меня убивец? Курицу жена просит кончить, и то не умею.

Лыков сделал строгое лицо:

— Твоим крючком заколот титулярный советник Дьяченко-Белый. Кстати, родственник градоначальника. Велено злодея сыскать и наказать. Ну, чуешь? Жареным запахло. Конец тебе, Ванька. Давай рассказывай, как убивал советника и куда дел потом его вещи.

Цукасов совсем расклеился:

— Ну ежели родственника градоначальника, то мне крышка. Вам ведь отчитаться надо, быстрей-быстрей. А! Пишите что хотите. Все одно ни одному моему слову не верите. Но ей-ей, я не убивал.

Алексей Николаевич внимательно рассматривал подозреваемого. То, что он не может свернуть голову курице, ни о чем не говорило. Это в трезвом виде так. Сыщик видел множество подобных личностей, жалких, ничтожных, вовсе не опасных на вид. И тем не менее они убивали. Спьяну резали ножом, рубили топором, а потом удивлялись содеянному. Но в Цукасове было нечто, вызывающее сочувствие. Тут еще Драчевский наседает… Филиппов не тот человек, который, чтобы угодить начальству, посадит невиновного. Но даже ему проще объявить крючочника убийцей и сдать следователю. Вот орудие, вот объяснение поступку: ведро водки вперемешку с пивом. Таких историй миллион.

И Лыков решил вмешаться, хотя ему тоже было проще пустить все на самотек.

— Вызовите сюда хозяина артели, — попросил он Мищука.

— Зачем?

— А увидите.

Пришел высокий пузатый дядька, хмурый и настороженный.

— Иван Петров Заостровский?

— Я.

— Мы знаем, что ты маклак, скупаешь краденое и потакаешь ворам.

Артельщик глазом не моргнул, слушал напряженно, разминая картуз в руках. Алексей Николаевич продолжил:

— У полиции давно на тебя зуб. Но ты можешь сам себе помочь. Если твой работник действительно убил библиотекаря Николаевской академии, дело плохо: и ему, и тебе выйдет боком. А если не он? Если Цукасов в самом деле не убивал?

— Он хоть и дурак, и пьяница, но Христа чтит, — заявил артельщик.

— Вот как? Тогда надо найти того, кто убил. Он ведь и тебя подставил, понимаешь?

— А как же. Найти Ванькина собутыльника, значит? — уточнил Заостровский, облизывая потрескавшиеся губы. — Вот негодный какой человек: решил меня под высылку подвести… А я его сыщу, сыщу!

— Знаешь того собутыльника? — оживился Филиппов.

— Видел. В пивной. И запомнил. Наружность у него больно приметная: брови черные, а усы седые. И здесь (артельщик ткнул себя пальцем в левую скулу) следы бывшего кожного страдания.

Тут уже насторожился Лыков. Что-то знакомое…

— В какой пивной ты видел его?

— На углу с Раменской.

— И так хорошо успел его рассмотреть? А ты не врешь?

— Правду говорю, истинный крест. Я ведь тоже там застрял, пропустил полдюжинки. И прошел мимо них, когда домой собрался. Ванька наш тогда уже сильно херый был, лыка не вязал. А тот с черными бровями ему все подливал. Я еще подумал: завтра паря не выйдет, в запой нырнет.

— Крючок при них имелся?

— Ага, в углу стоял.

— Ты вот что, Иван Петрович, — доверительно заговорил Лыков. — Ты походи по тем местам. Людей поспрошай. Может, кто что важное про жоха скажет. Знает его имя или где искать. Если хочешь, возьми с собой сыскного надзирателя.

— Я лучше сам, — твердо ответил артельщик. — Разрешите выполнять, ваше…

Он запнулся, и Мищук ему подсказал:

— …высокородие.

— Сроку сорок восемь часов, а то Драчевский осерчает, — приплел для солидности Лыков.

— Будет сделано!

Заостровский удалился. Филиппов недоверчиво спросил у гостя:

— Вы думаете, он что-то может разузнать? В Петербурге проживает два миллиона человек.

— Конечно, может, Владимир Гаврилович. Наш тряпичник построит своих воров в шеренгу. Даст им задание. Те обойдут другие хевры, потолкуют. Надо-де хозяина спасти, не знаете ли вы такого жоха? Вторые воры спросят у третьих, третьи у четвертых, и так далее. Мне ли вам объяснять, какая у «красных»[52] смычка?

— Ну поглядим. Впервые вижу, чтобы блатные полиции помогали…

Лыков оказался прав. К вечеру следующего дня Заостровский пришел на Офицерскую и сказал:

— Таки есть кое-что.

Мищук взялся за перо.

— Я поручил Марье Ивановне…

Чиновник для поручений пояснил Лыкову:

— Это кличка маза карманников Алексея Бедняка.

Артельщик продолжил:

— Тот обязал Жоржика, Маруську Толстую и Ваську Сатану…

— Шайка воров с Разъезжей, — вставил Мищук и прикрикнул на Заостровского: — Давай уже к делу!

— Слушаюсь. Они и нашли. Есть такой… Зовут его по паспорту Иосиф Панфилов. Мещанин города Нахичевань-на-Дону. Прописан в Лейхтенбергской улице, в доме нумер два. И при этом — мутный!

— В каком смысле?

— А чем себя содержит, непонятно.

— Таких половина города! Вот взять хотя бы тебя.

Артельщик неодобрительно посмотрел на чиновника для поручений:

— Таких, да не таких. Панфилов фартовый, а мы его еле-еле нашли. Все почему? Мутный. Вон их высокородие уж поняли меня.

Лыков подсел к доносителю поближе:

— Он ведь приезжий? Из Москвы?

— Да.

— Спасибо, Иван Петрович. Вины твои с тебя сняты, можешь пока маклакствовать дальше. Только не увлекайся.

Заостровский ушел. Алексей Николаевич принялся насвистывать какую-то мелодию. Мищук заинтригованно смотрел на него и ждал. Потом спросил:

— Вы знаете этого чернобрового?

— Похож на одного…

— Будем брать?

— Ага.

В час ночи сыскные явились на Лейхтенбергскую улицу, растолкали жильца и велели быстро одеваться. Тот спросонья начал было скандалить, но ему посоветовали заткнуться. Вскоре дядя уже сидел перед Филипповым и давал первые показания. Лыков расположился напротив и рассматривал содержимое карманов задержанного. Он осторожно брал предметы двумя пальцами, крутил их, а потом складывал в газету.

— Вы чего, Алексей Николаевич? — недоуменно спросил начальник СПСП.

— Прикажите снять с них пальцевые отпечатки, — попросил Лыков. — Пусть из бумажника вынут купюры, вытрясут монеты и тоже проверят на пальцы.

— Ладно, сделаем.

— И еще пусть дактилоскопируют убитого.

Филиппов чуть не поперхнулся:

— Вы полагаете?

— Скорее, надеюсь. С крюка ничего не снимешь, он пролежал несколько часов в воде. А тут есть шансы.

Панфилов не обратил на этот разговор никакого внимания. Он отвечал на вопросы бойко и безбоязненно. Видать, что тертый. Да, с крючочником он пил. А нельзя, что ли? Понравился ему парень: тихий, работящий. Вот и уважил. Потом ушел и ничего такого не знает. Железякой этого парня убили человека? Вот так да… Чужая душа потемки. А может, это не он вовсе? Другой кто? Вы сыщики, вы ищите! Меня подозреваете? Смешно. Доказать-то сумеете? Правду говорят: легавым все равно, виновен кто или не виновен; была бы шея, а хомут накинут.

Делопроизводитель послушал этот разговор и ушел к себе департамент. Утром ему телефонировал Филиппов. Он был непривычно весел.

— Вы оказались правы, — сказал один статский советник другому. — Бумажник и деньги в нем — все принадлежало Дьяченко-Белому. Это абсолютная улика, поздравляю. Также пальцы убитого нашли на ключе от часов, на самих часах и на запонках. Панфилов сгорел.

— Вряд ли он с вами согласится, — скептически произнес делопроизводитель. — Люди такого типа не верят в науку. Чтобы убедить их, что они сгорели, требуется нечто большее.

— А вот и нет, — рассмеялся Владимир Гаврилович. — Этот другой, он газеты почитывает. И сразу изменился в лице. Мы оставили его ненадолго в покое, велели подумать. Хотите поучаствовать во втором допросе?

Лыков отказался. Он считал, что дальше люди Филиппова справятся сами, а тут дела, розыскные альбомы надо шлепать…

Вечером того же дня два сыщика случайно встретились на Гороховой, в приемной Драчевского. Начальник СПСП, не дожидаясь вопросов, сразу сообщил:

— А Панфилов пытается симулировать сумасшествие. Чует, что влип с пальчиками, вот и мухлюет.

— На экспертизу послали?

— Завтра отдадим на одиннадцатую версту[53].

Уже расставаясь, Алексей Николаевич спросил через плечо:

— А как он симулирует?

— О, вполне самобытно. Его идефикс, что луна вот-вот упадет на землю, и он ее держит на веревке. А если отпустит, то планета рухнет и придавит всех.

Лыков мгновенно развернулся.

— Как-как? Луна упадет на землю, и он держит ее на веревке, чтобы этого не случилось?

— Да.

— Но ведь у арестантов нет никаких веревок. Им не положено, чтобы не повесились.

— Конечно, нет, — согласился Филиппов. — Он ее воображает.

Но разглядел лицо собеседника и спросил:

— В чем дело?

Алексей Николаевич отвел коллегу в тихий уголок на первом этаже, и рассказал невеселую историю.

Во время декабрьского вооруженного восстания в Москве были убиты и ранены десятки полицейских. Те, кто уцелел, служили на пределе сил. Они ежедневно рисковали жизнью, и нервы у многих начали сдавать. 17 декабря на Пресне произошел прискорбный случай. В одном из домов возле баррикады проживал доктор Воробьев. Его позвали через улицу оказать медицинскую помощь раненому. Он сделал перевязку и отправился обратно, когда был обстрелян. В доказательство, что безоружен, Воробьев поднял руки. Пальба прекратилась, и он благополучно вернулся к себе. Но тут же следом явился пристав Второго участка Тверской части ротмистр Ермолов с шестью солдатами.

— У вас тут Красный Крест? — спросил он, поскольку на подъезде дома висел соответствующий флаг.

— Нет, я просто доктор, — ответил Воробьев.

— Вы сочувствуете революционерам?

— Я не сочувствую им, но моя обязанность как врача подавать помощь всем, кто в ней нуждается.

Ротмистр начал ни с того ни с сего заводиться. И спросил довольно грубо:

— У вас есть оружие?

— У меня есть револьвер, но я имею на него разрешение градоначальника, — ответил Воробьев. Он повернулся, чтобы вынуть и показать бумагу. В ту же секунду Ермолов выхватил свой револьвер и с двух шагов выстрелил доктору в затылок, убив его наповал.

Этот ужасный срыв можно было объяснить только диким нервным переутомлением пристава, тем, что тот не знал ни покоя, ни отдыха с первого дня восстания. И психика ротмистра не выдержала нагрузки. Очень хороший, гуманный человек, он пользовался симпатиями обывателей в своем участке. Но в невменяемом состоянии убил эскулапа… Ермолов был предан суду, лишен дворянства, чинов и орденов и приговорен к тюремному заключению на четыре года[54].

— Так вот, — заключил свой рассказ Лыков. — По приказу генерал-губернатора Москвы Дубасова я возил ротмистра Ермолова на освидетельствование на Канатчикову дачу[55]. Там сказали, что пристав находится в своем уме и способен отвечать за свои поступки… Помню, это было в Ермаковском корпусе, в полуспокойном отделении. И там был больной, который каждый день держал на воображаемой веревке солнце.

— Солнце? — поразился Филиппов.

— Именно. Ночью он, по словам врачей, спал. А с первыми лучами вскакивал и, напрягая все силы, будто бы держал эту несчастную веревку.

— Что это значит, Алексей Николаевич?

— А то, Владимир Гаврилович, что ваш пленник, называющий себя Панфиловым, не просто симулянт. Он преступник, совершавший уже злодеяния прежде. Думаю, что в Москве пять лет назад его поймали, он симулировал умопомешательство, был переведен для испытания в Алексеевскую больницу и оттуда сбежал. А теперь пытается повторить трюк, давший ему успех.

— Очень может быть. Как мне повезло, что я начал с вами этот разговор. Завтра нахичеванский житель был бы уже в лечебнице.

— Придержите его у себя, Владимир Гаврилович. И усильте надзор. А еще пошлите запрос Кошко, с фотокарточкой и описанием примет Панфилова. Пусть москвичи поищут у себя.

— Будет сделано. Спасибо!

Запрос в Москву дал быстрые и ожидаемые Лыковым результаты. Человек, называющий себя Иосифом Панфиловым, оказался на самом деле Алексеем Акатушкиным, убийцей, находящимся в циркулярном розыске. В 1904 году он задушил купца первой гильдии Подсосова, но был схвачен прислугой на месте преступления. Выяснилось, что Акатушкин выполнял заказ жены купца, решившей избавиться от мужа. И за две тысячи шестьсот рублей охотно сделал распутную бабу богатой вдовой.

Угодив в Бутырку, негодяй пораскинул мозгами и стал «держать солнце». Изображал психического он так убедительно, что был переведен для испытания на Канатчикову дачу. Откуда вскоре и сбежал. И вот теперь попался в столице на новом преступлении.

Лыков и Филиппов отправились к градоначальнику. Там делопроизводитель «восьмерки» заявил:

— Акатушкин — очень редкий тип преступника в нашем государстве. Он — наемный убийца. Такие попадаются на Кавказе и в Туркестане, а вот в русских городах их, слава Богу, нет. И…

Драчевский с Филипповым впились в докладчика глазами.

— И это дает мне право предположить, что убийство титулярного советника Дьяченко-Белого тоже чей-то заказ. Они с помощником библиотекаря никак не могли пересекаться, тот из высшего общества, а этот…

— Чей заказ? — перебил сыщика градоначальник.

— Ваша полиция должна это выяснить, — перевел стрелки на Филиппова Алексей Николаевич.

— А вы уж ей помогите, хорошо?

Лыков нахмурился:

— Даниил Васильевич! Статский советник Филиппов ни в чьей помощи не нуждается, в том числе и в моей.

— Алексей Николаевич, я вас хорошо знаю, — чуть не взмолился генерал-майор. — Уж не бросайте Владимира Гавриловича, прошу вас. Жена замучила. Он же, Петя, ей родной племянник. Вы вдвоем дознавайте, вдвоем оно быстрее получится. Ладно?

И Лыков согласился.

С Гороховой сыщики вернулись на Офицерскую и вызвали намного убивца на новый допрос. Алексей Николаевич не стал откладывать в долгий ящик:

— Говори, кто тебе дал заказ на убийство титулярного советника Дьяченко?

— Да… это…

— Не понял, дурак? Он — племянник градоначальника. Мы сейчас от него. Велено тебя в порошок стереть.

— Но не было никакого заказа! Случайно вышло. Иду по-вдоль Обводного, а тут этот, в богатой тройке. И так мне показалось оно несправедливо. Вкалываешь всю жизнь, как раб, а иному само в руки падает по праву рождения. Тут еще спьяну и крючок в руке… Сам не помню, как ударил. Затмение нашло.

— Врать собрался? Смотри, что я сейчас сделаю…

— Бить будете? Воля ваша. Нам не привыкать. Бейте, душегубы!

— Не угадал, Акатушкин. Бить тебя — только руки марать. Я телеграфирую в Казанскую психиатрическую лечебницу, не было ли у них побега симулянта с рябью на левой щеке. Чернобрового, с седыми усами. Что в лице переменился?

Мокрушник замер, словно его ушибла молния. А потом быстро попросил:

— Не надо туда писать.

— Тогда живо признавайся, кто заказал тебе убийство Дьяченко!

Сообщение арестанта повергло обоих сыщиков в шок. Акатушкин заявил, что его нанял начальник убитого, коллежский советник Масловский! Библиотекарь Николаевской Академии Генерального штаба, известный в столице жуир.

— За что Масловский приговорил своего помощника? — насел на арестанта Филиппов. — Какой мотив: женщина, деньги, карьера?

— Точно не знаю, ваши высокородия. Однако имею догадку.

— Валяй.

Убийца очень испугался угрозы Лыкова насчет Казани и теперь желал выслужиться перед сыщиками. Поэтому он принес полное признание и сообщил важные сведения. По словам Акатушкина, заказ от Масловского он получил не напрямую. Там был посредник. И звали этого посредника Антон Ружичка.

— Чех?

— Австрийскоподданный.

— Кто он по ремеслу?

Мокрушник ответил буднично:

— По-моему, шпион.

— Почему ты так решил?

— А он заставлял меня считать ряды в гвардейских полках, когда учения были. Сколько там штыков, сабель, пушек. Для чего это простому человеку, а? И еще Ружичка сказал, что помощник мешает Масловскому. Будто бы он что-то заподозрил.

Дознание принимало новый оборот. Одно дело убили крючком человека на Обводном канале, пусть даже титулярного советника. И совсем другое — государственная измена. А тут еще лицо, в этом подозреваемое, — библиотекарь Академии Генерального штаба. Военный чиновник, имеющий доступ к секретным сведениям.

Алексей Николаевич телефонировал генерал-майору Таубе и сказал:

— Брось все и немедленно приезжай на Офицерскую к Филиппову.

Виктор Рейнгольдович не задал ни одного вопроса и через четверть часа уже был в кабинете начальника СПСП. Узнав о подозрениях в адрес Масловского, он вскочил со стула:

— Этого не может быть! Сергей Дмитриевич является хранителем секретной части библиотеки ГУГШ! Он пользуется полным доверием командования.

— А в самой академии коллежский советник допущен до тайных документов?

— Конечно. ГУГШ ежегодно предоставляет в академию отчет с выдержками из донесений наших военных агентов заграницей. Этот отчет офицеры, которые обучаются на втором курсе, читают под роспись. В нем много секретов, а главное, там видно, кого завербовали наши военные атташе. Из приведенных сведений очень легко понять источник!

Так дознание Санкт-Петербургской сыскной полиции плавно перешло в совместную операцию МВД и Военного министерства. Уже через день выяснилось, что Масловский тесно общается с корреспондентом Венского бюро бароном Унгерн-Штернбергом, подозреваемым в шпионаже. Более того, жандармы сообщили, что коллежский советник часто посещает Финляндию, где у него дача. А на самом деле он поддерживает тайные контакты с местными эсерами.

В результате в одну ночь были арестованы и барон, и библиотекарь, и одиннадцать финляндских эсеров. При обыске в квартире Масловского были обнаружены средства тайнописи, выдержки из секретных сборников ГУГШ, а еще большая пачка пропускной бумаги[56]. На листках отчетливо читались цифры, которые имели отношение к отчетам Главного инженерного управления. Выяснилось, что коллежский советник завербовал писаря из ГИУ, тот воровал со службы промокашку с оттисками важных сведений и относил Масловскому.

Предатель подтвердил, что Дьяченко-Белый заподозрил его в неблаговидных поступках. Стал задавать каверзные вопросы, читал переписку. И шпион попросил резидента избавить его от бдительного помощника…

А Лыков довел до конца еще одно дело. Он телеграфировал в Казань, и по его просьбе тамошние сыщики перерыли архивы окружной психиатрической лечебницы. Выяснилось, что в ней тоже был испытуемый, который «держал небо». Поскольку ему грозила смертная казнь за убийство урядника. Испытуемый сбежал. На щеке он имел следы от кожного заболевания… Теперь наемному убийце оставалась одна дорога — на эшафот.

Глава 12

Черная полоса

Лыков сидел в кабинете и бездельничал, когда на его столе затренькал телефонный аппарат. Он снял трубку и услышал бодрый голос полковника Запасова:

— Алексей Николаевич! Есть новости. Приезжай на Николаевский вокзал. Можешь не сильно спешить…

Сыщик потолкался на Невском, кое-как влез в трамвай и через полчаса был в кабинете начальника ЖПУ.

Дмитрий Иннокентьевич сообщил:

— Срочная заявка на пересылку денежных средств. Сумма — двести двадцать тысяч рублей. Интересно?

— А то. Кто и куда повезет?

— Торгово-промышленное общество Алафузовских фабрик и заводов. Платеж поедет в Казань.

— А почему деньги идут не через банк? Так безопаснее.

Запасов пояснил:

— Это заработная плата рабочим. Армия купила очередную партию брезента, он у Алафузовых лучший по России. Расплатились через казначейство в Петербурге, а получку надо в Казани выдавать! Соблазнительная вещь. Многие о ней уже знают, такие оказии случаются регулярно. Вдруг наши приятели из «Альфы» соблазнятся? Я велел нарочно слух пустить.

— Когда отправка?

— Завтра в ночь, — огорошил статского советника полковник. — Мы тут шумели, ругались, что так поздно предупредили. По всей дороге гул стоит. Считаю, могут клюнуть. Я еще знаешь, что придумал? По моей просьбе, офицеры сообщили главному бухгалтеру в телефон новость. Поскольку их заявка подана с нарушением сроков, охрану придется свести к минимуму. Один унтер-офицер. Нету других людей! Пусть в следующий раз сообщают за две недели, как положено.

Лыков повел плечами:

— Я однажды в Тифлисе ехал с денежной каретой. Зная, что на нас нападут. Жуткое состояние…

— Понимаю. Я бы сам переоделся унтером и сунулся в вагон, но боюсь, узнают. Если Кабысдох действительно в банде и пойдет с ними — точно сгорю. А может, твой Азвестопуло согласится? Он парень смелый, изобразит кого хочешь, и лицо не примелькалось.

— Да! У него еще после того случая нога не зажила. И сын еще маленький. Давай я поеду с тем артельщиком.

— Ты, Алексей Николаевич, тоже не очень похож на жандармского унтер-офицера.

— Сюда бы Деримедведя, — размечтался сыщик. Деримедведь был как раз тот, кто им нужен: вахмистр железнодорожной полиции и смелый человек.

— Андрей Зиновьевич в отпуску, — с сожалением сообщил полковник. — В деревню уехал, не успеем к завтрему вызвать.

Сыщик с жандармом судили и рядили, но никого лучше Азвестопуло не нашли. Служивого человека под пули не пошлешь. Точнее, пошлешь, и пойдет он как миленький выполнять приказ. Но ведь надо и совесть иметь.

Времени на подготовку оставалось мало. Алексей Николаевич поднял трубку аппарата:

— Барышня, пожалуйста, восемь-три[57]. Алло! Здесь Лыков. Соедините меня с коллежским асессором Азвестопуло. Да, он в моем кабинете.

В трубке долго щелкало, потом послышался веселый голос помощника:

— Тута я! Слухаю.

— Потомок аргонавтов! Приезжай к Дмитрию Иннокентьевичу, мы с ним в кабинете помощника начальника ЖПУЖД. Маузер свой прихвати.

— Ого! Будем им орехи колоть, или что посерьезнее?

— А трость с серебряным набалдашником не бери, у тебя сегодня роль попроще.

— Я и генерала могу изобразить.

— Не сомневаюсь, — фыркнул шеф. — Только у нас лампасов нет.

— У Тубе займите, он даст.

— Разговорчики в строю! Лети быстрее ветра!

Ночью Лыкова разбудил телефон. Он дошлепал босыми ногами до «эриксона», снял трубку и услышал взволнованный голос Кошко:

— Алексей Николаевич! Извините, что так поздно, однако новости чрезвычайные.

— Слушаю, Аркадий Францевич. Вы хотите сообщить, что три подозреваемых сбежали из-под надзора охранного отделения?

— Как вы догадались? — спросил москвич после паузы.

— Бандиты выехали к нам. Мы готовим им ловушку. Так что спасибо за звонок, все идет по плану. Доброй ночи!

Утром следующего дня Азвестопуло ходил по управлению, привыкал к форме. Его перекрасили в блондина и наклеили усы и бороду «а ля Николя»[58]. Грек тут же выгнул ноги колесом и стал похож на бывалого кавалериста. Он вставал во фрунт перед каждым офицером и отдавал честь. Те козыряли в ответ, не подозревая о маскараде. Годится!

А вечером в поезде устроили засаду. Лыков с Запасовым заблаговременно спрятались в купе возле уборной. На двери повесили бумажку с надписью: «Холерный больной. Карантин. Не входить». Артельщик алафузовских заводов под охраной Сергея ехал через два купе от них. Парень был не робкого десятка: усмирял боксеров в Китае, воевал с японцами. Ему сказали, что возможно покушение на грабеж. Он вынул из-за ремня «смит-вессон» и крутнул барабан:

— Пусть попробуют.

Запасов хотел сунуть в вагон еще парочку переодетых жандармов, но статский советник запретил. Чем больше людей в засаде, тем легче их заметить.

Поезд на Казань шел через Москву и Нижний Новгород. На родине сыщика пассажирам предстоял переезд на другой берег Оки. Там они должны были сесть в поезд до станции Ромоданово, где оказывались на казанской ветке. Такой сложный маршрут, с пересадками, полицейские предложили алафузовцам сознательно, в качестве приманки. В просьбе содержался значительный риск. Вдруг нападение будет успешным? Тогда изготовители брезента выставят счет правительству. Сами нас попросили, сами прошляпили, теперь вертайте наши деньги… Зуев, разумеется, не взял на себя ответственность, и Лыкову пришлось решать этот вопрос с самим Столыпиным. Тот вышел на пять минут с заседания Совета министров, выслушал вполуха, переспросил сумму. Затем уточнил:

— А без этого нельзя?

— Можно, но шансы, что бандиты клюнут, будут меньше.

— Я распоряжусь.

И убежал, не прощаясь.

В результате получилось, как хотел Лыков. Он не стал гримироваться, только вставил монокль, а лицо закрыл кисейной повязкой — изображал доктора. Запасову досталась роль больного. Переговаривались они шепотом.

Алексей Николаевич считал, что на артельщика нападут около Москвы. Дмитрий Иннокентьевич говорил про три часа утра, когда больше всего хочется спать. Оба допускали, что скоки поступят умнее и дотерпят до Нижнего Новгорода. Там при переезде с вокзала на вокзал грабить удобнее всего! Однако «Альфа» рассудила по-своему. И напала уже в Малой Вишере.

Лыков услышал выстрелы в коридоре, выхватил браунинг и выскочил наружу. Следом полез Запасов, больно пихая сыщика револьвером в спину. Они увидели трех человек, замотанных в башлыки так, что лиц было не видать. Экспроприаторы стреляли в дверь того купе, в котором ехали Азвестопуло с артельщиком.

Боясь за жизнь помощника, Алексей Николаевич поторопился. Он свалил ближайшего, но двое других среагировали мгновенно. Скоки развернулись к засаде и открыли ураганную пальбу в ответ. У каждого было по два револьвера, и свинца вылетело много. Лыкова чиркнуло по уху, потом обожгло шею. За его спиной вскрикнул Запасов. Не выдержав огня, оба спрятались обратно в купе. Дмитрий Иннокентьевич прижимал платок к виску — его ударило по касательной. Нападение так и так сорвалось, не имело смысла лезть под пули. Когда через двадцать секунд сыщик с жандармом высунулись, они, как и ожидали, не увидели бандитов. Пустой коридор, а дверь к артельщику вся испещрена навылет…

— Я же одного свалил, — удивился Лыков. — Где тело?

— А вон кровь на полу, — кивнул Запасов. — Они его забрали. Догоним! С раненым далеко не уйдут.

Но вышло по-другому. В коридор, пошатываясь, вышел артельщик; из плеча его хлестала кровь.

— Сядь на пол! — приказал ему Алексей Николаевич. — Я перевяжу.

— Меня не надо… вы лучше его…

Лыкова словно обухом ударили. Он шагнул в купе и увидел Сергея. Тот лежал по диагонали, лицом вверх, с таким заинтересованным выражением, словно внимательно что-то высматривал на потолке. В груди напротив сердца чернела дыра.

Сразу стало не до погони. Деньги удалось отстоять, но какой ценой! Лыков быстро перебинтовал Сергея. Он сумел остановить кровотечение. Но при этом выяснил, что пуля не вышла из спины, а застряла где-то в теле. Видимо, она ударила в лопатку и остановилась. Из прострелянного легкого шла кровавая пена. Азвестопуло потерял сознание, а потом почти перестал дышать.

Другой на месте сыщика, возможно, впал бы в отчаяние и наделал ошибок. Но Лыков многого насмотрелся смолоду на турецкой войне. И сам выжил после полученного там смертельного ранения. Поэтому он не думал ни о чем, а действовал как автомат. На станции коллежского асессора вынесли на платформу, артельщик смог выйти сам. Запасов нес вализу с деньгами и воинственно размахивал револьвером. По счастью, тут же подошел пригородный поезд на Петербург, и раненых погрузили туда. Со станции отбили телеграмму, и на Николаевском вокзале их встречали кареты скорой помощи. Под утро Азвестопуло сделали операцию в Михайловской больнице баронета Виллие. Врачи извлекли пулю, которая прошла в миллиметре от сердца. Хирург сказал Лыкову:

— Дальше как Бог решит.

Алексей Николаевич сел на стул в углу одноместной палаты и застыл. Что еще оставалось делать? Ученик и друг был похож на покойника больше, чем на живого.

Но оказалось, что беды на этом не закончились.

Сначала, часов в десять утра появился Зуев. Он пытался о чем-то спросить статского советника, но тот не отзывался. Нил Петрович махнул рукой и удалился. Потом оказалось, что директор отпустил делопроизводителя «восьмерки» в отпуск по болезни до конца июня.

В полдень в палату пришла баронесса Таубе. Лидия Павловна долго стояла молча, прислушиваясь к дыханию грека, и качала сокрушенно головой. Потом тронула Лыкова за плечо. Тот нехотя обернулся.

— Ты зачем здесь?

— Леша, послушай меня. Тебе надо идти.

— Куда? Останусь здесь. Пока я рядом, Сергей не умрет, я не позволю.

— Извини, однако уйти отсюда придется. Ольга заболела.

— Что? — не понял сыщик.

— Ольга заболела холерой. Она…

Лидия Павловна запнулась и проговорила с усилием:

— Началось тяжелое обезвоживание организма.

— Что это значит?

— Она при смерти. Хочет тебя видеть.

Лыков вскочил. Он растерянно переводил взгляд с баронессы на помощника.

— А…

— Сергей Манолович без сознания, ему все равно, сидишь ты около или нет.

— Не все равно! Он слышит и чувствует.

— Может быть, — мягко взяла друга за руку баронесса. — Но он не в сознании. А Ольга ждет. И держится из последних сил.

Услышав это, Лыков быстрым шагом отправился вслед за Лидией Павловной. Оконишникова лежала в Боткинских бараках на Александровском плацу. Пока они туда добрались, Ольга впала в забытье. Ее рвало, тело билось в судорогах. Больной делали срочные внутривенные вливания, но это плохо помогало.

Лыков опять сел, теперь уже в изголовье у жены. Долго смотрел на ее лицо и медленно погружался в бездну. Нервы не выдерживали такого испытания, и сыщик балансировал на грани безумия. Там умирал ученик, которого он искал много лет. А здесь умирала жена. Господи, за что же ты так испытываешь меня? Второй раз овдоветь или потерять друга? В этом выбор? А может, ты отберешь обоих? Хотелось биться головой об стену.

Начались четыре дня ожидания, возможно самые трудные в жизни Алексея Николаевича Лыкова. Он не ел и почти не спал. Лишь метался между двумя больницами. В короткий перерыв статский советник сбегал в Казанский собор и помолился за здравие рабы Божией Ольги и раба Божия Сергея. Никогда прежде сыщик не взывал к небу с такой верой и с такой надеждой на чудо. На два чуда кряду.

Лыков был верующий человек русского пошиба. Он неохотно посещал храм, все больше по обязанности те молебны, куда должны ходить чиновники его ранга. Не соблюдал посты. Пропускал исповеди. Но при этом верил в Бога по-народному, не сильно задумываясь. Теперь Алексею Николаевичу только и оставалось, что ждать и надеяться. Он и ждал. Много часов рядом с ним провели сын Павел со своей женой Эллой, чета Таубе и Мария Азвестопуло с маленьким Лешей. Так и слонялись всей командой: вдоль Невы, от Боткинской улицы до Боткинских бараков и обратно. Иногда к ним присоединялись другие: статский советник Филиппов, вольнонаемный чиновник для письма Анисимов, полковник Запасов. Однажды появились Лоренцев на пару с Телятьевым. Лыков подозревал обоих, одного больше, другого меньше. Но сейчас ему было не до них, и в пустой и гулкой голове ничего не шевельнулось.

К Ольге сыщика не пускали. Слишком неприглядны процедуры лечения холеры… И он поселился в Михайловской больнице. Но и бараки тоже навещал ежедневно.

Так мучительно прошли четыре дня. И Бог услышал молитвы хороших людей. Сначала миновал кризис у Ольги Владимировны, и она пришла в себя. А через день Азвестопуло тоже открыл глаза и отчетливо сказал:

— Щец бы сейчас…

Алексей Николаевич вышел в садик при больнице и долго переводил дух. Он был счастлив. Словно высоко в небе открыли окно, и на землю подул добрый целительный ветер…

Глава 13

Лыков сводит счеты

Придя в себя как бы вдруг, статский советник начал отдавать приказания. Оказалось, он не просто сидел в скорби, но еще и думал. Первое, что сделал Лыков, это поехал в Малую Вишеру. Он помнил, что попал в одного из бандитов, и теперь хотел взять след.

На станции сыщик собрал всех, кому полагается находиться возле поездов: носильщиков, буфетчика и жандарма. И задал им вопросы:

— Кроме наших, были другие раненые? И в какую сторону они поехали? А может, тут труп подобрали?

Он был уверен, что скоки добили своего или увезли в Москву. Но ему дружно ответили, что таких никто не видел. И покойник нигде не валялся.

Новость не вписывалась в понимание статского советника. Неужели ребята сели в тот же поезд, что и сыщики? И повезли пострадавшего обратно в Петербург? Это уже наглость. Как они не побоялись? Однако и в их поезде никто не помнил других увечных, хотя Лыкова узнали все.

— Не может такого быть!

— Как же! Вас помним, все руками вокруг себя шарили, словно в забытьи… Одноглазку свою потеряли[59]. А других никого!

— Может, пьяные в поезд ломились?

И тут спохватились носильщики:

— Ага, вашскородие! Херые были. Один все спотыкался. Без чувствов его занесли, двое с боков тащили.

— А почему вы решили, что это пьяный? Песни он горланил или матерился?

— Ни то и ни другое. Упился человек до потери разума. Только горлом булькал и жалобно так подвывал… Рожа широ-о-кая!

— В какой поезд они сели?

— В тот же, что и вы. Пригородный нумер семнадцать.

Сыщик отправился обратно. Прошло пять дней, след уже остыл, но он надеялся на удачу.

Николаевский вокзал — один большой бедлам. Никто ничего не помнит, никто ничего не видел. Статский советник потолкался по дебаркадерам и явился на биржу извозчиков. Вынул полуимпериал и давай его подбрасывать в ладонях. «Агамемноны»[60] сразу оживились.

— Так что угодно вашей милости?

— Пять дней назад с семнадцатого пригородного раненые сходили?

— Так вы и сходили. Жандармского унтера сопровождали и сильно по нему убивались. Помним, а как же!

— Другие были?

— Были. Артельщик с простреленным плечом. Но его алафузовские с собой увезли.

— Все верно. Ну а еще кто? Говорят, пьяного выгружали из нашего поезда.

— Это в летнем пальте? Еще скулил непотребное чево-то?

— Широколицый такой, — напомнил сыщик. — Двое по бокам его поддерживали.

— Был с широкой рожей, — припомнил один из мужиков. — И с ним ребята. Я хотел их обслужить, но Демьян Иваныч перехватил.

— Кто такой? — бросил свидетелю монету сыщик. Тот ловко ее поймал и закончил:

— Кузовков фамилия, бляха сто пять, вольный.

— Где он сейчас?

— Дома должон быть. Где-то по-возле Лиговки проживает, а точно не скажу.

Адресный стол выдал восемь Кузовковых, но Демьяна нашли быстро. Тот пребывал в запое и трудиться не спешил. Когда Лыков явился на Воронежскую улицу и взял агамемнона за пищик, тот долго вспоминал.

— Ага… Значитца, это было пятого дни? Ну-ну… Стоко время назад, рази упомнишь?

Статский советник отвесил извозчику добрую затрещину, и это помогло.

— Точно так, ваше сковородие! — вспомнил тот. — Аккурат с того дня и отдыхаю, как дали мне синенькую бумажку. Был пьяный седок! Мордастый такой. Как сейчас помню.

— Сильно выпимший?

— Ох, сильно… Ноги не волочил. Товарищи его под руки вели.

— Куда ты их отвез?

— А эта… в изоляционные квартеры. Холера у него, вишь. Я коляску карасином вымыл, и тово… обошлось.

— Где те квартиры?

— Так знамо где. Пятая Измайловская рота, третий дом.

— А точно он пьяный был? Ты, когда экипаж мыл, крови не нашел?

Кузовков молчал и отводил глаза.

— Что, опять затрещину захотел? Отвечай!

— Была кровь, ваше сковородие. На полу.

— И что ты подумал?

— Подумал: подрались по пьяному делу, кто-то кому-то юшку и пустил. У нас, русских, ведь как? Вот со мной был случай…

— Почему в полицию не заявил? — оборвал философские рассуждения извозчика сыщик.

— Нешто я с ума съехал? — удивился Кузовков. — Вам тока заяви, потом не отмоешься. И вобче… мне выезжать пора. Хватит пить!

Значит, Лыков действительно попал в одного. Сообщники отвезли его под видом пьяного в изоляционную квартиру. Алексей Николаевич знал эту уловку. Такие квартиры городская управа держит для временного размещения людей, когда в их жилищах проводят санитарную обработку от крыс и все пропитано мышьяком. В Петербурге около полусотни изоляционных квартир. Часть находится в городских домах, а часть — в доходных, и управа платит за них владельцу. В результате нет-нет да случаются скандалы. Один из членов управы, например, водил туда любовниц. Иногда там же селят командированных земцев, что незаконно. А иногда за взятку в такие квартиры прячут уголовных без документов. Прописку в них не спрашивают, полиция не заходит — живи спокойно. Знай плати служащему, который распоряжается временным фондом.

Прошла почти неделя, шансов захватить скоков не было. Но хоть следы поискать… Полицейские ринулись в Пятую роту, обошли все квартиры и в одной из них нашли труп мужчины с огнестрельным ранением в правом легком. Покойник уже стал пованивать… Лыков явился на обыск с фотокарточками подозреваемых, и точно: убитый оказался Фирсом Титкиным по кличке Кабысдох. Одним негодяем в банде теперь меньше. Впервые им сорвали ограбление и нанесли потери. Но что дальше? Где искать людей, которые теперь затаились еще глубже?

Лыков пришел в палату к Азвестопуло и рассказал новости. Коллежский асессор порадовался:

— Я отомщен… Будет знать, как нас, грекосов, стрелять.

— Но оцени находчивость, — заметил шеф. — Любые другие бандиты затаились бы на станции. И уехали бы с раненым в Москву. А эти хладнокровно сели с нами в один поезд и вернулись назад. Причем Титкин себя не выдал, честно отыграл роль пьяного. Сильный характер! Обычным скокам такое никогда не придет в голову. Думаю, с ними был главарь. Ехал в соседнем вагоне, руководил операцией оттуда. Когда увидел, что вышло, мгновенно принял парадоксальное решение, которое их спасло. Он же, видимо, приказал бросить раненого Кабысдоха. Его можно было бы спасти, если сразу отвезти в госпиталь. Но им туда было нельзя. И они оставили товарища умирать.

— Вы узнали, как бандиты оказались в изоляционной квартире? — поинтересовался Сергей. Похоже, он выздоравливал, если стал рассуждать о деле.

— Место им продал столоначальник из городской управы. Тут нечего ловить. А вот в потайном кармане у Кабысдоха мы кое-что нашли. Видимо, они второпях плохо обыскали тело. И забыли изъять железнодорожный билет до Арзамаса.

Грек даже попытался повернуться в кровати, так его заинтересовала новость. Но только охнул.

— До Арзамаса?.. А его не нарочно подбросили? Чтобы мы как дурачки туда побежали…

— Маловероятно, — рассудил статский советник. — Там еще деньги были, двести тридцать рублей. Что, скоки бросили бы такую сумму? Просто спешили. Знали, что я рано или поздно найду это место. Надо ехать туда, вынюхивать и высматривать. А ты вон какой.

— Возьмите с собой Анисимова… — чуть слышно порекомендовал помощник. — Он умный, умнее даже меня…

— Иван Федорович не дурак, но в таком деле какая от него может быть помощь? Он никогда не вел дознаний. Случись что, не сможет объясниться с фартовым человеком. Как думают скоки, на что способны, для него темный лес.

— Он умный, — настойчиво повторил грек. — С фартовым вы без него объяснитесь… А концы с концами сводить он пригодится…

— Я, что, сам не сведу? — даже обиделся Лыков. — Чему меня может научить отставной артиллерист? Которого даже уволили без мундира.

— Анализу, вот чему.

— Слава богу, я уже тридцать лет ловлю всякую дрянь, по преимуществу успешно, и обхожусь без анализа.

— Наступает другое время, Алексей Николаевич, — осторожно, как с маленьким, повел разговор Азвестопуло. — Видите, появилась дактилоскопия… Судебная медицина так и прет… Баллистическая экспертиза, химическое исследование ядов. Без науки будет все труднее. А вы по старинке надеетесь на свои кулаки… Так и самому можно вылететь без мундирчика лет через пять. А такие, как мы с Анисимовым, вас заменят…

— Черта с два он меня заменит, — разволновался статский советник, напуганный прогнозом. — Но, может, ты прав? Начать натаскивать Ивана Федоровича? Так-то он симпатичный, не суется куда не надо, но и на мозоль наступить Запасову не позволил. Опять же, пусть Восьмое делопроизводство займется делом. Не все инспектировать на местах, надо иной раз и практикой подкреплять теорию.

— Значит, едете в Арзамас? Вдвоем?

— Едем.

На этих словах грек откинулся на подушки и впал в забытье.

Глава 14

Арзамас

У Лыкова были и личные причины навестить родные места. Арзамас появился кстати. Три недели назад на Волге случилось очередное несчастье. В одиннадцать часов ночи напротив села Исад Макарьевского уезда пассажирский пароход Кашиной «Дмитрий» врезался на полном ходу в стоящую без огней землечерпалку. Два человека убились насмерть, еще четверо покалечились, несколько пассажиров упали в воду и утонули. Капитаном на «Дмитрии» был Иван Вагранкин, муж сестры Алексея Николаевича Елизаветы. И хотя вина была не его, Вагранкина сняли с должности и начали следствие. Семья оказалась в трудном положении. Родственники одной из жертв выставили счет на десять тысяч рублей! Явно решили заработать вымогательством. А тут еще дела у Марии Капитоновны Кашиной пошли все хуже и хуже. Три парохода забрали за долги, начались увольнения служащих. И бедняга капитан повис на волоске. А накоплений он нажить не успел. Какие при такой хозяйке у ее работников могут быть накопления?

Статский советник с подполковником отправились в Арзамас через Москву и Нижний Новгород. Ехали запросто, на почтово-пассажирском. Начать с Нижнего они решили не просто так. Вдруг тамошнее сыскное что-либо знает о приезде Кабысдоха? В пути наблюдали, как на всем протяжении дороги к телеграфным проводам подвешивали телефонные. Шла проводка линии из Нижнего в Первопрестольную, телефонисты хотели успеть связать два города к открытию ярмарки.

Лыков, как особа в пятом классе да выполняющая личное поручение премьер-министра, должен был бы сначала представиться губернатору Шрамченко. Но он недолюбливал этого человека и ловко избежал встречи с ним. День приезда питерцы прогуляли: Алексей Николаевич показывал спутнику красоты родного города. А утром губернатор уехал ревизовать Семеновский уезд, и гости явились к полицмейстеру Чарнолускому.

И Шрамченко, и Чарнолуский более всего были знамениты своими романами и разводами, нежели службой. Полицмейстер как раз судился с женой насчет денег. Обещал ей пятнадцать тысяч отступных, а выплатил лишь восемь, остальные зажал. Ему было не до столичных визитеров. Алексей Николаевич понимал это и больше надеялся на коллег-сыщиков.

После дежурной беседы с начальством питерцы посетили сыскное отделение. Здесь их ждало первое разочарование.

Начальник отделения Вознесенский был в столице на хорошем счету. Год назад он учился на специальных курсах, и Лыков читал ему лекции. Но в этом случае Владимир Иванович ничем своему учителю не помог. Фирс Титкин не проходил по делам нижегородцев, ни разу ими не арестовывался, агентура ничего о нем не сообщала.

Делопроизводителю пришлось задержаться в городе на лишний день, чтобы формально провести ревизию отделения. Не ехать же сюда еще раз… Он хорошо знал прежний состав, который действовал по временным штатам. В 1896 году, когда в Нижнем Новгороде проходила всероссийская промышленная и художественная выставка, Лыков вел здесь дознание по убийствам лиц из ее персонала[61]. От той далекой поры в отделении остался лишь знаменитый Михаил Герман по кличке Мишка Германец, то ли бывший вор, то ли настоящий…[62] Его командированные расспросили особенно тщательно. Герман обладал выдающимися знаниями нижегородского преступного мира. В свое время он дважды сидел в тюрьме, ухитрился обокрасть самого Бугрова. Став сыскным агентом, неоднократно отличался смелыми задержаниями, часто с риском для жизни. Но и Германец лишь развел руками. Про Кабысдоха он только слышал, сам в глаза не видел. В Нижнем Новгороде после бурного пятого года теперь было относительно спокойно. Зарезал на днях мастеровой проститутку, сбежал, но его быстро поймали. Вот, скоро ярмарка откроется, начнется веселье. Что нового? В земском приюте подкидышей за май месяц умерло сто семьдесят младенцев. А начальство не чешется. Ксаверий Литвиненко и Толя Божья воля? Даже не слыхал о таких…

Оба вечера Лыков провел в семье сестры. Как мог, успокоил ее мужа, дал двести рублей в долг без отдачи. Дела капитана потихоньку улучшались. Ходили разговоры, что его скоро назначат на пароход «Инженер Василий Джонс», чья команда знаменита особо хамским поведением…

Наконец питерцы отправились на юг.

От Нижнего до Арзамаса сто двадцать две версты. Полицейские по незнанию сели в поезд Ромодановской железной дороги. И ехали до места семь часов!

Первый из уездных городов губернии по населению и промышленности, Арзамас раскинулся на правом берегу Тёши у слияния ее с речкой Шамкой. Командированные прибыли наконец на место и ахнули. Какой вид с того берега! Редко в России встретишь более красивую панораму… Тридцать шесть церквей! Неужели это провинция? И в столицах бы не потерялись дивные здешние храмы. Многие улицы были замощены, имелся даже собственный городской банк. Процветанию города очень помогла недавно построенная железная дорога. Только промышленных предприятий в Арзамасе насчитывалось четыре десятка. Кожевенные и кирпичные заводы, маслобойни, круподерки, пимокатные заведения давали людям работу. Город был своеобразной столицей всего юга губернии. Знаменитая Высокогорская пустынь расположилась в четырех верстах от него и привлекала множество паломников.

Отставной артиллерист оказался любителем истории. Он попал под обаяние Арзамаса и хотел бы окунуться в его древности с головой. Но начальник не дозволил: сначала дело.

Питерцы поселились в лучшей гостинице Стрегулина, знаменитой тем, что в ней останавливался Лев Толстой. Двухэтажное каменное здание располагалось на углу Гостиного ряда и Рождественской, чуть ниже городской управы. Командированные выпили чаю и, не мешкая, явились к исправнику.

Уездная полиция уступала номерам во всем. Деревянное строение на Новой улице было выкрашено казенной охрой и наводило на грустные мысли о будущем монархии. Надворный советник Четыркин принял гостей настороженно.

Лыков вынул сигналетические фотокарточки Титкина.

— Речь пойдет вот об этом негодяе. Не встречали такого на ваших улицах?

Исправник взял картонки, внимательно рассмотрел.

— Нет, никогда. А кто он?

— Вор-рецидивист, по специальности поездушник. Зовут Фирс Иванов Титкин, кличка Кабысдох. Неделю назад был застрелен в поезде Петербург — Москва при попытке ограбить артельщика Алафузовских заводов.

— Вот молодец кто-то… — одобрил Четыркин.

— В кармане покойника мы обнаружили ретур-билет до Арзамаса, купленный пятнадцатого июня. Потому и приехали к вам. Два других экспроприатора скрылись. Их связь с убитым — наша единственная надежда. Соберите весь штат полиции, напрягите осведомителей, поставьте на уши вокзальную прислугу. Не мне вас учить. Вдруг да всплывет что-нибудь.

— Поездной вор… — с сомнением покачал головой исправник. — У нас дорога всего пять лет как появилась. И мы на отшибе. Что ему у нас делать?

— Грабить и убивать, — жестко ответил сыщик.

— Тут да, тут мы молодцы, — с раздражением подхватил Четыркин. — Вчера только случилось!

— Что именно? — насторожился Анисимов.

— Почту ограбили. Не у нас, но поблизости, в Ардатовском уезде. Из Макетелема на Ташинский завод везли выручку. Налетели трое с револьверами и давай стрелять. Почтальона убили, ямщика сбросили на дорогу, одну лошадь ранили, а на второй уехали. Вместе с деньгами.

— Погоню снарядили? — начальственным тоном спросил Лыков.

— А то! Догнали экипаж уже через час. Но из троих налетчиков там оставался только один, двое других по дороге спрыгнули. Тот, замешкавшийся, опять давай стрелять. Ну, конные стражники ответили. Хорошо ответили, как у вас там в поезде: наповал сразили. Вся украденная сумма нашлась при убитом. Три тысячи четыреста девятнадцать рублей до копеечки.

— Личность опознали? — не меняя тона, продолжил расспросы статский советник.

— А то! Наш оказался, арзамасский. Вот сукин сын! С мальцов тут воду мутил, да и допрыгался. А я скажу так: туда ему и дорога. Весь род у них поганый, у Телятьевых…

— Как-как? — хором воскликнули питерцы.

— Мишка Телятьев, поджигателя сын. Папашу его двадцать пять лет назад живьем спалили, теперь сынку черед пришел. Надо же было додуматься: на почту напасть. Ей-ей, ни капельки не жалко.

Алексею Николаевичу начал надоедать этот разговор. Он выложил на стол еще три карточки: Литвиненко, Бубнова и Монтрыковича. Сверху положил открытый лист за подписью Курлова.

— Прочтите сначала это.

Исправник пробежал документ глазами, поднялся и одернул мундир.

— Понятно. Какие будут распоряжения?

— Я уже начал их перечислять. Соберите штат, покажите им карточки. Всех четверых. Агентура у вас имеется в преступной среде?

Исправник пожал плечами:

— У нас и среды-то нет. Так, парочка пьяниц да спившийся конокрад…

— Василий Селиверстович, — сменил тон приезжий. — Давайте уже серьезно поговорим.

— Давайте.

— В Арзамасе четырнадцать тысяч населения, а преступников нет?

— Ну есть, конечно. Даже убийство на днях произошло. Но его совершил все тот же Мишка Телятьев. Вот оторва!

— Так. Начните с убийства. Потом переходите к нападению на почту. И закончите описанием личности преступника.

— Слушаюсь.

Надворный советник начал излагать. Четыре дня назад в селе Большое Туманово был найден труп девицы из местных крестьянок, Марии Забродкиной. Ее задушили, а тело спрятали в срубе за околицей, в ста саженях от крайних домов. Подозрение сразу пало на ее ухажера Михаила Телятьева, сына арзамасского цехового, известного дурным поведением. Мужчина домогался девушки, а она ему отказывала. Родители уже жаловались уряднику, но тот отмахнулся. И вот результат. Девушка задушена, а ее убийца сам нарвался на пулю… Дознание можно прекращать.

О происшествии на дороге исправник мало что добавил. Ямщик видел троих. Лиц с перепугу разглядеть не успел. Но дрожки сельские стражники настигли быстро, единственного в них ездока пристрелили не просто так, а ответной стрельбой. Тот начал палить первый. И деньги при нем оказались. Так что главарем экспроприаторов был Телятьев.

— А двое других?

— У нас есть подозрения. Мишка водился с такими же мазуриками, как и он сам. И сколотил шайку, дрянь такая. Тот факт, что похищенную сумму нашли именно у него, говорит, что Мишка был атаманом. Так?

— Скорее всего, — согласились питерцы.

— Значит, двое других — его дружки по хулиганству. Мы их сейчас ищем, проверяем инобытие, трясем семьи. Цапнем, вот-вот цапнем, никуда не денутся.

— То есть эти московские ребята в налете на ардатовскую почту не участвовали? — поворошил карточки подозреваемых Лыков.

— Конечно, нет, — ответил шефу его штатный аналитик. — Стали бы рецидивисты подчиняться хулигану из провинции?

— Похоже на правду, — вздохнул тот. — Пустышку сосём? Зря приехали? Но фамилия, фамилия-то какая: Телятьев. Неужели совпадение?

И обратился к хозяину кабинета:

— Василий Селиверстович, а много у вас в городе людей с такой фамилией?

— Имеются, а что?

— Коллежский секретарь Осип Германович Телятьев им не родственник? Особенно хулигану Мишке?

Исправник хмыкнул:

— Чтобы ответить на ваш вопрос, я должен сначала узнать, а кто этот самый Осип Германович.

— Чиновник для поручений Московской сыскной полиции.

— Эх-ма… А он родом из наших мест?

Питерцы переглянулись — никто из них не знал этого достоверно. Лыков быстро нашелся:

— Мы сами выясним его генеалогическое древо. А вы, Василий Селиверстович, займитесь опознанием тех разбойников, чьи портреты я привез. Все очень и очень тщательно: показать городовым, носильщикам на вокзале, половым в трактирах, негласным агентам… Бильярдные в Арзамасе есть?

— Только в Стрегулинских номерах.

— Понятно. Задавайте всем один и тот же вопрос: видел ли кто этих людей в Арзамасе, начиная с середины июня. Если видели, то где, в какой компании. Сроку вам на это даю сутки. Завтра в это же время — подробный доклад.

— А… нынче вечером не изволите ли поужинать со мной? У нас хороший есть трактир на Рождественской улице. Можно и у меня дома, но в трактире будет вкуснее.

Лыков игнорировал слова исправника насчет ужина, а спросил о другом:

— Имеется в Арзамасе отставной полицейский чиновник? Такой, чтобы все про всех помнил и находился еще в здравом уме?

— А как же! — обрадовался надворный советник. — Сам я на этой должности только второй год. Многого еще не познал. Но есть Исцеленов Евстафий Павлович. Бывший городовой пристав, больше десяти лет как на пенсии. Ум о-го-го! Мне бы такой на восьмом десятке… ежели доживу. Ходячий Брокгауз с Ефроном.

— Где он живет?

— На Старо-Московской улице в собственном доме. Тут близко. Я дам вам провожатого.

И заревел, как медведь:

— Дежурный!

Когда питерцы шли к отставнику, Анисимов спросил:

— А зачем нам этот старый хрыч? Вся информация есть в полицейском управлении.

— Замучаешься искать. Да и не вся она там.

— Но мы хотим найти связь между здешним Телятьевым и тем, который в МСП. Отчество у него редкое — Германович. Поднимем списки жителей, если надо — церковно-приходские книги, и отыщем.

— Через неделю, — заметил подполковнику статский советник. — А где-то в садике сидит старичок в теплых валенках. Ест крыжовник и вспоминает молодость. Очень хочет рассказать о ней, да никто дедушку слушать не хочет, потому как он уже всем надоел. А тут мы пришли. Все зараз и узнаем.

Лыков ошибся только в деталях. Сухой седовласый старик принял их в кабинете, а не в саду. И на ногах у него были кожаные туфли, а не валенки. Все остальные предсказания сбылись в полной мере.

Алексей Николаевич знал, как говорить с такими людьми. Он показал сначала свой полицейский билет, затем открытый лист. Исцеленов сразу насупил редкие брови:

— Чем я могу помочь вашему высокородию?

— Опытностью и знанием города, — серьезно ответил питерец.

— Спрашивайте. На память я пока не жалуюсь, так что…

— Нас интересует человек, которого зовут Осип Германович Телятьев. Был такой прежде в Арзамасе?

— Германа Иваныча сын? — уточнил старик. — Который сейчас в Москве сыщиком?

Питерцы второй раз за день переглянулись. Ай да Брокгауз!

— Похоже, что он, — кивнул Лыков. — Нам нужно знать, что его связывает с тем негодяем, которого давеча застрелили стражники. С Михаилом Телятьевым. Они родственники?

— Довольно таки дальние, — сразу сообщил бывший пристав. — Там история невеселая, и ей уж двадцать с лишним лет. Только я один ее, вероятно, и помню.

— Тогда мы пришли по адресу, Евстафий Павлович. Расскажите нам все с подробностями.

— Если с подробностями, то нам понадобится самовар, — ответил Исцеленов. — Пенсия у меня небольшая, на фамильный чай не хватает, так что не обессудьте. Это правда, что какому-то волостному старшине из Сергачского уезда положили триста с лишним рублей?

— Правда, — подтвердил читавший газеты сыщик. — Старшина пострадал от беспорядков пятого года. Вот ему Сенат и назначил. По представлению Столыпина. Это первый такой случай в России.

— Живут же люди… Вот взять меня: я отслужил сорок пять лет, вышел в отставку в чине коллежского асессора. Для Арзамаса очень хороший чин, скажу я вам. Имею Владимирский крест. А пенсия — как у волостного старшины!

Лыков понял, что старика уносит не туда, и вежливо одернул его:

— Так что насчет Телятьевых? Вы помните и отца, и сына? Даже знаете, что Осип Германович полицейский.

— Вы хотите выяснить, в каком родстве состоят сыщик и убитый грабитель… — спохватился отставник. — Что вас смущает? Имеются подозрения?

— Нет, но такие корни не нравятся начальству, — соврал Алексей Николаевич. — Ну, мы слушаем.

Исцеленов кликнул девку-прислугу, велел нести самовар и варенье. Потом откинулся на спинку стула, прикрыл глаза выцветшими ресницами и начал, прямо как Гомер:

— Это случилось в тысяча восемьсот восемьдесят пятом году…

Сделал длинную паузу, видимо, вспомнил себя на четверть века моложе. Затем продолжил:

— В Арзамасе тогда жило два семейства, носящие фамилию Телятьевы. Они были между собой в отдаленном, но родстве. Вообще, все здешние Телятьевы выходцы из села Большое Туманово. Того, где недавно задушили девушку. Слышали об этом случае?

— Да, исправник говорил.

— Ага. Эти тоже были оттуда. И одна семья была богатая, а другая бедная. Созонт Телятьев держал мастерскую, в которой вязали из цветной шерсти ботинки. Понимаете, о чем речь?

Анисимов недоуменно оглянулся на шефа.

— Сапожки-вязанки? — сообразил Лыков. — Пестрые, внутри войлок, и все это на кожаной основе с каблуком? У моей покойной жены были такие, она их очень любила.

— Те самые, — подтвердил дедушка. — Исконный арзамасский промысел. Первыми их начали выделывать монашки Никольского монастыря. А потом они научили обывателей, и пошло-поехало.

— Но ведь их работают женщины. А при чем тут мужчины?

— Бабы, действительно, главные застрельщицы. Но несколько мужчин вторглись в этот промысел, и вот почему. Вязеи — так называют женщин-вязальщиц — делают голенище и окончательную отделку вплоть до пуговиц и кромки. Но насаживать это все надо на обычный сапог. Тут много труда и для мужика. Подошва, каблук, войлоком выстлать, носок вытянуть… Потом надо ехать торговать, отлучаться от дома… В Арзамасе четыре ярмарки в году да Нижегородская — сбывать есть куда. И сапожки-вязанки шли хорошо. Созонт держал восемь мастеров-сапожников плюс артель вязей. Первый был по оборотам в городе.

Тут принесли самовар, разлили, и пенсионер взялся за стакан. Отхлебнул, покачал головой:

— Какие чаи я пивал, когда состоял при должности… Купцы не забывали. А сейчас…

— Евстафий Павлович! — погрозил рассказчику пальцем гость.

— Да, да… Созонт возгордился, возомнил себя крупной фигурой. Дом новый выстроил на Спасской улице. Железом его покрыл! Честное слово, железом. Весь Арзамас ходил смотреть, а ему в радость такое. А Герман, его троюродный или четвероюродный брат, жил в хибарке на Голодаевке, в непрестижном месте, где только нищеброды обитают. Богатый родственник сжалился и взял бедного себе в работники. Божеское дело сделал, помог из голода-холода выбраться. Сейчас расскажу, чем тот за добро отплатил… И было у них по сыну, и дети были меж собой ровесники. Миша богатого Телятьева отпрыск, а Ося — бедного. Дети есть дети и с самых пеленок они между собой не ладили. Такой, видите ли, зачин.

— Да… — продолжил после недолгой паузы бывший пристав. — Время шло, и стало все потихоньку меняться. Герман Телятьев был не только рукастый и трудолюбивый, но еще и умный. Он ездил от своего хозяина на ярмарки, там подмечал, какой товар как продают, что людям нравится, а что нет. И изобрел улучшения.

— Что за улучшения? — удивился Анисимов. — В способе вязания ботинок?

— Можно сказать и так, — кивнул рассказчик. — Он первый стал делать товар из толстой берлинской шерсти, которая дольше носится, не в пример тонкой английской. А еще предложил вязеям добавить в узор голенищ золотное шитье. И сапожок сразу заиграл.

— Но ведь так выйдет дороже, — возразил Лыков.

— Как оказалось, не намного, — пояснил Евстафий Павлович. — А этим чумичкам золото только подавай, будто сороки, любят все яркое. Еще Герман приманил сюда казачьих жен. Не поверите: эти павы приезжали в Арзамас и по неделе жили на постоялом дворе, лишь бы первыми заполучить обувь! В очередь разбирали, в драку-собаку!

— Каких еще казачьих жен? — не понял Анисимов.

— Из Донского войска, из Кубанского. Уральцы тоже появлялись. У них бабы самостоятельные, смелые. И народ богатый. Вот на казачках наш Герасим и поднялся. Как завелись у него деньги, перекупил он лучших вязей и стал фабриковать товар качественнее и быстрее остальных. Особливо Созонта. Дело он знал хорошо, все знакомства были у него, которые он завел на ярмарках. Пока хозяин пузо чесал… И потихоньку пошел, пошел да и выбрался в люди.

— Но почему Созонт, узнав про нововведения своего работника, не присвоил их себе? — задал резонный вопрос сыщик.

— Дурак был, вот почему. Полюбил на чужом горбу выезжать, зазнался, обленился. Знакомства сам отдал, и привыкли люди обращаться не к нему, а к Герману. Когда богач расчухался, выяснилось, что он беднее работника. А главное — глупее! И неповоротливей. Заняла эта перемена всего пять лет. Обороты у Созонта пошли вниз, у Германа — вверх. А наш лодырь еще долгов наделал, которые пришло время отдавать. Короче если говорить, пришлось дальним родственникам меняться местами. Герман перебрался на Сальниковскую улицу, одну из лучших. А Созонт съехал в Глухую, куда подальше. Затаил обиду и зависть и начал от этого спиваться. Ходил по городу, ругал соперника последними словами и грозил.

— Грозил? — насторожились питерцы. — Красного петуха обещал подпустить?

— Увы, именно так на Руси и сводят счеты, — грустно констатировал старик. — А что такое пожар в городе? Ужас! И вот начались в Арзамасе необъяснимые поначалу несчастья. Один раз полыхнуло, другой, третий… Семь домов как не бывало. Народ взъярился, стали поджигателей искать. Вспомнили про пьяные бывшего богача угрозы. Много ли надо для подозрений? Сами знаете, насколько люди глупы и завистливы. И как быстры на расправу. Я аккурат тогда получил должность городового пристава и поставил себе целью найти тех поджигателей…

— А вы думали на Созонта Телятьева? — в лоб спросил аналитик.

— Конечно, думал. Но отмел его.

— Почему?

— Во-первых, он трусоват, а для такого дела нужна смелость. Во-вторых, Созонт при всех своих недостатках был, в общем-то, добрый человек. Не только наглости ему не хватало, но и злобы.

— Так, — подхватил сыщик. — А кого вы заподозрили вместо?

— Его малолетнего сына Мишку.

За столом повисла пауза.

— Да, того самого Мишку, который на днях задушил девушку и застрелил почтальона, — напомнил молодежи старик. — В нем уже тогда имелось злобы на троих.

— Сколько же было в тот год юному пироману?

— Двенадцать лет.

— Уже можно посылать в колонию для малолетних преступников. Вы это сделали?

— Нет, не успел, — горько вздохнул пенсионер. — Случилось то, к чему и шло у меня на глазах. А я… Что говорить? Мой грех. Пока то да се, пока я улики подбирал… Там ведь целая шайка сколотилась, и в ней были озорные парни и все старше Мишки. Подобралась артель подлецов, один к одному. Знаете, как это бывает? Тихо, тихо — и вдруг отовсюду полезли неприятности.

— Так что же случилось? — тихо спросил Анисимов.

— Загорелся дом, в который переехал Герман Телятьев. Было это вечером, в конце августа, в субботу. Все по баням разошлись, суббота банный день. Ну и полыхнуло. Герман после веника маленько выпил, да и уснул на веранде. Когда соседи прибежали, она уже как костер пылала. Не вышел он с нее, задохнулся. Начали огонь тушить, улица прибежала как один человек. Страшно же: ветер дует, того и гляди весь город улетит! Машины с пожарными примчались. И вдруг заметили люди, что Созонт тоже здесь. И даже помогает качать насос. Но он в стельку пьяный и не столько помогает, сколько мешает. Тут-то и вспомнили против него подозрения. Дом загорелся, и того самого хозяина, которого этот дурак полгода как обещал спалить. Вот и улика! Много ли надо смердам? И они… они взяли Созонта, раскачали и бросили в огонь. Сгорел он живьем…

— А вы?

— Когда я прибежал, уже поздно было. Народ озверел, набросились на полицию, пожарным досталось. Четыре дома тогда превратились в угли. И все свалили на глупого мужика, который болтал лишнего. Считалось, что он поджигатель и получил свое.

— А пожары после этого прекратились? — ухватил суть Алексей Николаевич.

— Как отрезало.

— Так, может, и вправду Созонт поджигал?

— Отрезало потому, что я всю шайку-лейку разогнал, — пояснил Исцеленов. — Мишку как сироту отправил в приют, до семнадцати годов. А тех парней, кто фордыбачили, переловил по одному и укатал в арестный дом. Иных и в тюрьму, но большинство туда. Потом всех, кроме Мишки, призвали на воинскую службу, где вложили в голову немного мозгов. Теперь они — почтенные обыватели. И никто никогда не сознался, что пускал красного петуха.

— Как же так, Евстафий Павлович, — возмутился аналитик. — У всех на глазах сжечь живьем человека! Самосуд, за такое надо в каторгу ссылать. Дикое средневековье царило у вас четверть века назад.

— Да? — живо парировал отставник. — Думаете, сегодня иначе дело обстоит? В конце мая в Лукояновском уезде сразу четверых сожгли.

— Не может быть! — ахнул чиновник для письма. — А власти? Куда они смотрят, как допустили такое? Судить надо изуверов.

— Если мир чего решил, он это сделает, — философски рассудил Исцеленов. — Те четверо были заподозрены в поджогах. Точь-в-точь как в истории с Телятьевыми. Мужики и бросили их в костер, без дознания, суда или сбора доказательств. И пожары в селе тоже прекратились!

Алексей Николаевич переменил разговор:

— Но что стало с двумя подростками? Как они выжили без отцов? Матери у них были?

— Оба оказались круглые сироты, — пояснил хозяин гостям. — Мишка вышел из приюта восемнадцати лет. Как сирота он, понятное дело, получил красный билет[63]. И спотворился, дрянь, водку пить. Заседал в кабаках, рано вышел там в вожаки. У нас в Арзамасе, видите ли, есть питейные дома, куда лучше не ходить. «Разувай» на Верхней набережной или «Тычок» на Конной площади. В этих милых местах Телятьев и перебивался.

— С восемнадцати до тридцати семи годов? Так долго? А на что он жил, на что пил?

— От папаши остался дом, в нем станки для вязания, шерсти запас… Этого хватило лет на пять. Потом Мишка исчез, но через два года его прислали по этапу к месту приписки…

— Так, это уже интересно, — оживился статский советник. — Откуда прислали непутевого, из Петербурга?

— Нет, из Москвы.

— В уголовных делах был замешан?

Исцеленов напряг память:

— Вроде нет… Нарушение паспортного режима. Бесписьменность.

— После этого Телятьев из города не отлучался?

— Еще дважды, и оба раза в Москву. Но там его уже знали и опять оборачивали. И в конце концов Мишка пристроился здесь к вдове. Пользовал ее, а она ему на водку давала. Бывает такое со вдовами.

— Долго это продолжалось?

— Я вышел в отставку, и все местные безобразники перестали меня касаться. Но краем слышал, что два года назад вдова того… Мишка, видать, перед смертью ее обворовал, пролакомил и эти деньги. Но они кончились в конце концов…

— …и он напал на почту, — продолжил мысль бывшего пристава сыщик.

— За что и получил пулю в лоб. Вот совсем не жалко гниду.

Собеседники выпили еще чаю, и Алексей Николаевич бодрым голосом предложил:

— Теперь сообщите нам про второго сироту, и мы уйдем. А то, вижу, вы устали от нашего навязчивого любопытства.

— Наоборот, — возразил Исцеленов, — прямо помолодел. Давно уже старый пес никому не был нужен. А тут пригодился!

Он стал рассказывать про Осипа. Но его история оказалась короткой. Сирота воспитывался у тетки где-то в Нижнем Новгороде. В Арзамас на жительство он так и не вернулся. Но два года назад приехал и разыскал Исцеленова. Показал карточку надзирателя Московской сыскной полиции и стал задавать вопросы. По словам бывшего пристава, Осип Телятьев подозревал, что в смерти его отца виноват не Созонт, а его сын с компанией. Но Евстафий Павлович не решился ворошить прошлое.

— Зачем он приезжал? Уж не положить цветочки на могилу отцу, как пить дать. Осип задумал отыскать виновных. И наказать их за прошлое. А кому это надо двадцать пять лет спустя? Доказательств и тогда не было, одни догадки. Дерзкие парни стали мужиками, отцами семейств, законопослушными людьми. Чего бы Осип добился своим запоздалым дознанием? Отказал я ему. И правильно сделал.

— И он уехал восвояси?

— Именно так. Больше не приезжал, насколько мне известно.

Питерцам пора было уходить. Они разворошили старую кровавую историю, но ясности в их деле она не добавила.

Сначала Лыков вернулся в полицейское управление и отбил телеграмму ардатовскому исправнику. В ней сыщик приказал к завтрашнему дню доставить в Арзамас выжившего ямщика, на которого напали экспроприаторы. Потом командированные пообедали в вокзальном буфете. Если не знаешь местных заведений, лучше не рисковать и кормиться на вокзале — там все свежее и высокого качества.

Насытившись, гости осмотрели город. Арзамас оказался не только красивым, но и благоустроенным. Чистые тротуары, обширные сады, всюду фонари, огромное количество свободных извозчиков. Еще больше почему-то было монашек, они попадались на каждом шагу.

Начали туристы, как и полагается, с кафедрального Воскресенского собора. Его возвели в честь избавления страны от французского нашествия. Автор проекта Коринфский, ученик самого Воронихина, создал удивительно гармоничный храм. Пятикупольный, с дивными пропорциями, собор возвышался над городом и был виден из любой его точки. Анисимова поразили росписи внутри, и он надолго застрял, любуясь ими. Большая часть оказалась выполнена в технике гризайль, редкой для провинции. Черно-белые, с палевым оттенком, картины напоминали католические фрески Ватикана и необычно смотрелись в Арзамасе… Еще подполковник заметил, что паникадило висит в неподобающем месте: не под главным куполом, а сбоку. Прихожане пояснили, что это из-за трещины в одном из внутренних столпов. Опору обвязали железной полосой, но паникадило для безопасности перенесли.

Пока аналитик изучал фрески, его начальник крестился на образа. Два из них — Иоанна Воина и Воскресения Христова — относили к временам Ивана Грозного. Статский советник не пожалел свечей…

Налюбовавшись собором, питерцы отправились в Высокогорскую Вознесенскую пустынь. Этот мужской общежительский монастырь основали с разрешения Петра Первого. Он находился за городом на вершине поросшей вековым лесом горы. В первые годы существования монастырь неоднократно грабили разбойники, и монахи даже ушли из него на девять лет. Потом обитель возобновилась, у нее появились богатые жертвователи из дворян и купечества. Сейчас в ней было два каменных храма, архиерейский корпус и три келейных. Монастырь обнесли стеной с пятью башнями. Снаружи выстроили каменную мужскую гостиницу и деревянную — для женщин-паломниц. Обитель была приписана к Саровской пустыни и жила по ее уставу. Гости обошли территорию, подивились на ухоженный фруктовый сад. В Покровской церкви Лыков усердно отбил поклоны перед чудотворной иконой Божией Матери Всех Скорбящих Радости. Этот образ было точным списком со знаменитой Иверской Афонской иконы. После исцеления жены и ученика Алексей Николаевич стал проявлять ранее не свойственную ему набожность. Отставной артиллерийский подполковник больше интересовался древностями.

Гулять так гулять! Когда еще попадешь сюда? Питерцы отправились фланировать по здешним достопримечательностям. Смоленский собор в Выездной слободе хорошо перекликался с главной, как выразился Анисимов, доминантой города — Воскресенским собором. Арзамас очаровал приезжих. Храмы монастырей, лавки Гостиного ряда, старое здание магистрата радовали глаз. Больше же всего туристам понравилась изящная барочная Благовещенская церковь. Привередливый Анисимов охаял лишь мостовые. Они были выложены мягким известняком, стирающимся под ногами и дающим на жаре едкую белую пыль. Еще гостям показалось, что в городе плохо с питьевой водой. Колодцев они не встретили, а по улицам водовозы развозили свои бочки. Зато какие сады! Какая живописная Теша! Мальчишки ловили в ней рыбу. Статский советник, не равнодушный к этому благородному занятию, поинтересовался уловом. Оказалось не хуже, чем в полноводной Ветлуге.

Немыслимое для уездного города количество красот утомило полицейских. Они решили отдохнуть в гостинице. Но пришел исправник и уговорил отужинать у него по-семейному. Обижать его повода не было, и питерцы согласились.

Хозяин угощал арзамасскими продуктами. Водку пили ломовскую, товарищества Кащеева и Будылина. А запивали ее пивом завода наследников Стрегулина. Надворный советник рассказал много интересного про свой город. Хвалил здешних купцов: Бебешиных, Усковых, Жевакиных, Муравиных… Арзамас к концу прошлого века стал вымирать, торговля пришла в упадок. Железная дорога спасла его. Сейчас все умы были заняты обсуждением новой проектируемой линии из подмосковных Люберец. Вот будет толчок развитию!

Гости спросили про водоснабжение. Василий Селиверстович подтвердил, что с ним в самом деле плохо. Бедняки берут воду из оврага «Сорока» и болеют потом желудочными болезнями. Кто побогаче, покупает родниковую у водовозов. А в Теше? В Теше воду испортили кожевенные заводы, ее даже скотина пить отказывается…

Затем гости поинтересовались, откуда в Арзамасе столько монашек. Четыркин и здесь дал справку:

— Знаете, сколько их по статистике? Тысяча сто девятнадцать душ!

— Сколько? — не поверили питерцы. — Не может быть, это же целый стрелковый полк!

— Точно говорю, сам подписал недавно отчет в губернию.

— А монахов-мужчин сколько?

— Тридцать человек.

— Вот это да… Сразу понятно, кто больше любит Бога.

— Женские монастыри у нас большие: Алексеевский и Свято-Николаевский. А в двадцати верстах от города есть третий монастырь, Понетаевский, в нем еще семьсот монахинь. Или это с послушницами? Одним словом, их тут до черта! А так городок хороший. Садов-огородов нет числа, церквей красивых… Ремесла развиты. Кого хотите отыщете. Одних резчиков печатей четыре человека. Фотографов пятеро! Извозчиков сто двадцать штук. Портные, модистки, картузники, колбасников трое; есть даже каретник и шубник. А еще двести одиннадцать свиней и двести сорок семь коз…

Гости с трудом оторвали хозяина от цитирования годового отчета. Они налегли на угощение и славно поздравили царя…[64] Ивана Федоровича развезло, он даже попытался спеть на два голоса с исправницей «Однозвучно звенит колокольчик». Стойкий на выпивку шеф довел его до номеров уже к полуночи.

Утром мрачный Анисимов спросил у делопроизводителя:

— И часто вам выпадают такие командировки?

— Бывает, а что?

— Надо иметь крепкое здоровье.

— Это верно. Как-никак, я все же чиновник особых поручений при министре внутренних дел. Никто ведь здесь не знает, что я вижу Столыпина три раза в год по большим праздникам. Вот они и стараются… на всякий случай. Но и вы не ударили в грязь лицом. Как уж говорится? Один стакан должно, два можно, три осторожно, далее безбожно. А вы вчера сколько приняли?

Днем состоялось совещание у Четыркина. Василий Селиверстович, как и было приказано, собрал весь штат уездного управления полиции. Три становых пристава, двадцать один урядник и полсотни стражников внимательно изучили портреты членов банды «Альфа». Городовые обошли обе городские гостиницы и все сорок четыре постоялых двора, показывали карточки скоков. И никто их не опознал.

Лыков упорно добивался от арзамасцев точных ответов. Он прикрывал ладонью низ лица подозреваемого и спрашивал:

— А так? Допустим, Лев Монтрыкович наклеил бороду. Такой господин вам не встречался?

Служивые честно старались. И хотя они были не семи пядей во лбу, но дело свое знали. Все как один заявили, что никогда не видели в уезде никого из представленных на фотографиях.

Затем питерцы провели опрос ограбленного ямщика. Явился дюжий детина с подбитым глазом, сердитый и громкоголосый. Шапку он снял только по замечанию городового.

— Это тебе грабители фонарь-то подвесили? — доброжелательно начал статский советник.

— Они, ироды. И еще легко отделался. Почтовика-то, слышь, застрелили.

— Вот, посмотри. Нет среди этих людей твоих обидчиков?

— Ух, попадись они мне!

Мужик долго смотрел, потом вернул фотокарточки.

— Нет никого.

— Точно?

— Как в аптеке! Те были молодые и… озорники на вид. Правда, с револьвертами. Главный, которого потом шлепнули, самый наглый, он мне и дал в морду. Два других на подхвате стояли. А эти…

Ямщик глянул еще раз и поежился:

— Эти меня живого бы не отпустили. Вона как зыркают. Нет, не они.

Можно было уезжать. Оставшиеся до поезда два часа полицейские провели в гостинице. Лыков спросил своего аналитика:

— Ну, какие у вас выводы?

— Нас пустили по ложному следу, — уверенно ответил тот.

— Прямо нарочно пустили?

— Как детей провели. Для меня очевидно, что билет до Арзамаса Кабысдоху подбросили.

— Но там еще денег было больше двухсот рублей!

Подполковник в отставке поморщился:

— Вы в шахматы играете?

— Нет.

— Есть такой прием: жертвуют фигуру, чтобы выиграть партию. Вот и здесь так же.

— Аргументируйте.

— Да вы уж сами все поняли и согласны со мной.

— И все же.

Анисимов начал с жаром:

— Ограбленные деньги, вся сумма, были найдены у застреленного Мишки. Если бы в эксе участвовали наши скоки, доверили бы они их такому дураку? Толя Божья воля, Живорез, Ксаверий Литвиненко — могут состоять в подчинении у Мишки Телятьева?

— Нет, — подтвердил выводы подчиненного делопроизводитель.

— Вот вам и главное доказательство. Затем, никого из них в маленьком городке никто не видел. А тут каждый приезжий на показ. Нет, это ловушка. И нам, Алексей Николаевич, надо задуматься: а зачем нас сюда послали? Я полагаю, что вот-вот совершится новый налет. Пока мы рыскали по кустам… Нужно телеграфировать в Петербург.

Лыков послушался своего аналитика и отбил экспресс в Департамент полиции: «ЕСТЬ ЛИ НОВОСТИ НАШЕМУ ДЕЛУ ВПРС ЗНАК». Ответ пришел через полчаса: «МОСКВЕ ОГРАБЛЕН КАССИР БОЛЬШУЮ СУММУ».

Глава 15

Дезинформация

Пока ехали в Москву, Лыков с Анисимовым продолжали разбирать случившееся.

— Но почему именно Арзамас? — напирал статский советник.

— Потому что Осип Германович оттуда родом.

— Ну и что?

— Нас надо было отослать подальше от Москвы. Был бы Телятьев родом из Красноярска, загнали бы туда.

— Но как главарь «Альфы» узнал, что Осип Германович из Арзамаса? И что там есть дальний родственник с преступными наклонностями?

— Нападение на ямщика, скорее всего, удивительное совпадение. Но оно оказалось очень на руку бандитам. Про историю с сожжением главарь вряд ли знал. А чтобы выяснить, откуда родом сыщик, достаточно было заглянуть в его формуляр. Или он сам обмолвился при разговоре.

Лыков медленно проговорил:

— Это значит… это значит, что мы можем снять с коллежского секретаря Телятьева подозрения.

Тут он увидел в глазах собеседника что-то такое, что сильно ему не понравилось.

— Иван Федорович! О чем вы подумали?

— Если бы я был главарем «Альфы», то сделал бы так, чтобы Осип Германович исчез, — тихо ответил Анисимов.

— Леший раздери…

— И тогда можно приписать ему атаманскую роль, — продолжил мысль аналитик. — Не удивлюсь, если мы обнаружим в Москве нечто подобное. А потом найдем в квартире пропавшего сыщика тайник, и в нем якобы забытые улики.

— Скорее в Москву!

Прямо с вокзала командированные поехали в Малый Гнездниковский переулок. Лыков с порога спросил у Кошко:

— Где ваш Телятьев? С ним все в порядке?

— Осип Германович вчера не появился на службе. Мы пытались его разыскать, но безуспешно.

Так Анисимов еще раз подтвердил свои аналитические способности. Однако статскому советнику от этого было не легче.

В Москве уже находился полковник Запасов. Он и рассказал питерцам о новом нападении. Оно произошло при необычных обстоятельствах.

Бухгалтер-кассир общества асбестовых заводов «Изолятор» должен был доставить на Каланчевскую площадь крупную сумму наличных денег. Семьдесят тысяч триста рублей с мелочью лежали в получемодане, вместе с векселями и чековой книжкой. Деньги кассир предполагал сдать в казначейство Московско-Казанской дороги. Как и положено, он заранее заказал охрану: унтер-офицера железнодорожной жандармской полиции. В указанное время в контору пришел одетый в форму человек и показал доверенность на сопровождение. Ничего не подозревающий служащий вышел с ним к подъезду, держа в руке получемодан. И получил сильный удар по голове. Лже-жандарм вырвал деньги, сел в поджидавший экипаж и был таков. Доверенность при рассмотрении оказалась поддельной.

А перед этим на ехавшего в трамвае в контору «Изолятора» настоящего жандарма напал неизвестный. Бросил в глаза пригоршню нюхательного табака, так что весь вагон потом чихал… Оглушил унтера и выскочил на ходу.

Алексей Николаевич слушал и удивлялся. Когда Запасов закончил рассказ, сыщик переспросил:

— Значит, они на этот раз никого не убили?

— Это и странно. Двум дали по голове, но оба живы.

— Не похоже на «Альфу».

— Не похоже, — признал полковник. — Может, еще одна банда появилась? Назовем ее «Дельтой»?

— Этого нам только не хватало. А сколько всего букв в греческом алфавите?

Дмитрий Иннокентьевич только поскрежетал зубами. Но деваться некуда, нужно было начинать дознание. Азвестопуло лежал на больничной койке, Анисимов в сыщики не годился, и статский советник попросил помощи у Кошко. Тот выделил своих людей. Начались рутинные процедуры: опрос свидетелей и потерпевших, проверка документов в гостиницах и на вокзалах. Неожиданно быстро они дали результат. Бухгалтер-кассир опознал по фотографии того человека, который выдал себя за унтера. Им оказался Литвиненко! Значит, напала все-таки «Альфа». Только проявила несвойственную ей гуманность.

Сыщики разошлись по всему городу с фотопортретом бандита. И в меблированных комнатах «Столица» на Арбате коридорный узнал своего номеранта. Тот заперся с вечера и с тех пор не выходил. Днем попросил чаю с холодным мясом и пару пива. Сидел и кого-то ждал…

Лыкову доложили об удаче. Тот сначала даже не поверил. Хитрый неуловимый разбойник отыскался как-то уж очень просто. Статский советник спросил у своего аналитика:

— Чем вы это можете объяснить?

— Только тем, что он хотел попасться.

— Неужели?

— Сами рассудите, Алексей Николаевич. Литвиненко переоделся в жандарма, а наружность не изменил. А после удачного налета, вместо того чтобы скрыться из Москвы, поселился — где? На Арбате!

— Хм. Уж очень заумно.

— А послать погоню в Арзамас было не заумно? Мы играем чужую пьесу. Поэтому они никого не убили при грабеже, чтобы не подводить Ксаверия под висельную статью.

— Хм…

— Точно говорю! — завелся подполковник. — Нам явно хотят скормить какую-то, как говорят англичане, дезинформацию. Вроде того, что Осип Германович Телятьев атаман «Альфы».

За Литвиненко установили наблюдение. Вечером он выбрался из номера и пошел в «Эрмитаж». Там в новом летнем театре бандит посмотрел оперетту «Принцесса долларов», где в конце представления на сцене появляются живые львы. Странное времяпровождение для налетчика, умыкнувшего семьдесят тысяч рублей. Пока Ксаверий развлекался, никто к нему не подошел. На выходе из «Эрмитажа» преступника арестовали.

Алексей Николаевич провел первый допрос по горячим следам.

— Мы все знаем, — начал он с шаблонной фразы.

Скок ухмыльнулся:

— Так уж и все?

— Ваш главарь — Лоренцев. А ты нарочно сдался для того, чтобы уверить нас, будто бы главный Телятьев.

Бандит довольно натурально вытаращил глаза:

— Лоренцев? Максим Захарыч?

— Он самый.

— Так он сыщик. Он меня арестовывал в пятом году.

— Вот-вот. Арестовал, а потом отпустил. И стал ты, Ксаверий, его подчиненным.

Литвиненко засмеялся самодовольно:

— Ну вы и балагур, ваше высокородие. Еще бы он меня тогда не отпустил. Я ведь хитрый. Улик ему не хватило, Лоренцеву вашему, вот и обмишурился. Он рядовой зухер, его место в конце. Выпускает-то самах, а не шестерка[65].

— Ну как не хватило улик? — сыщик вынул старые протоколы. — Вот, тут все есть. При обыске у тебя нашли флакон для духов туземной работы восемьдесят четвертой пробы с надписью «Кавказ». И золотое дамское кольцо фасона «гейша». Те самые вещи, которые ты ограбил у артистки императорских театров Алаевой.

— Те, да не те, — спокойно ответил налетчик. — Протокол-то у вас первоначальный. Мне его обещали сжечь, а сами, гляди-ка… Был другой протокол, который подменили сыскные. Я восемьсот рублей за что Сологубу отвесил? За это и отвесил. Он пошел к Мойсеенко, и фараоны переделали бумагу. Тогда в Москве нашему брату хорошо жилось. За деньги что хошь устроить можно было. Белого перекрасить в черного, и наоборот.

— А Лоренцев?

— Максим Захарыч? Надулся, как мышь на крупу. Я, кричит, до градоначальника дойду, но ты у меня сядешь в тюрьму, не минуешь. Мальчишка… Я когда отначился[66], он мне житья не давал. Три, что ли, раза задерживал ни за что. Все не мог успокоиться на мою хитрость. А вы говорите — Лоренцев. Пускай сначала подрастет!

— А потом что было?

— Потом? — переспросил бандит. — Потом он в Петербург убрался и отстал от меня.

— Пусть так. А Телятьев?

— Какой Телятьев? — снова выпучил глаза арестованный.

— Чиновник для поручений московской сыскной полиции.

— Это еще что за гусь? Такого не знаю. Он из новых, что ли?

— Каких новых? — Лыков не сводил с Ксаверия глаз, фиксируя каждое изменение мимики. Но тот держался хорошо и ничем себя не выдавал.

— Которых впятеро больше завели. На нашу голову. Этих я не всех помню, то ли дело старых.

— А кто же тогда ваш атаман?

Скок вздохнул:

— Нету у нас теперь набольшего. Убили вы его.

— Когда, кто?

— Сашка Поп был нашим атаманом. А сейчас мы все равны, голосуем, как депутаты в Государственной думе. Плохо без атамана. Как это? Демократия? Для нас, фартовых, она не годится.

— Тогда назови состав банды, — потребовал статский советник. Но Ксаверий уперся:

— Я честный скок, плесом бить не приучен[67]. Отправляйте меня в камеру, больше ничего не скажу.

— Тогда поедешь на каторгу!

— А вот это мы еще поглядим, — нагло ощерился Литвиненко.

— Сейчас я тебя верну в цинтовку, — спокойно заявил ему Алексей Николаевич. — А ты вот над чем подумай. То, что ваш атаман именно Лоренцев, мы знаем точно. А насчет Сашки Попа история такая. Вы его вытащили из тюрьмы, это верно. Потом сам же Максим Захарович сдал Сашку сыскным. Нашел будто бы на корабле — слыхал, наверное? А вот тебе то, что ты не слыхал. В ту же ночь Южиков пытался сбежать из предварилки. Оглушил надзирателя, выбрался на крышу. И там его застрелили.

— Я так и сказал: убили вы нашего атамана, — напомнил Литвиненко.

— Слушай дальше. Пуля, что попала ему в голову, была не того калибра, что в винтовках у часовых. Соображаешь?

— Нет, — растерянно ответил скок.

— Все просто. Я тебе завтра покажу результаты вскрытия. В Южикова выстрелили из немецкой винтовки Маузера. Армейская винтовка, ею вооружена германская армия. У наших солдат винтовки Мосина, у них калибр пули меньше.

— Ну?

— Баранки гну! Кто-то сложил твоего приятеля под шумок. Пока часовые выцеливали, он ему голову прострелил. Это был или сам Лоренцев, или другой человек по его приказу. Вот такой у тебя атаман. Сначала вытащил из тюрьмы. Потом, когда понадобилось, опять туда сдал. А для верности еще и шлепнул.

Литвиненко молча смотрел на статского советника, потом сказал:

— Я вам не верю.

— Твое дело. Бумаги я принесу, почитаешь. Там военные целый трактат написали по баллистике, но смысл понятен. И рассудишь сам, можно ли связывать судьбу с таким человеком. Ты сейчас выполняешь его команду. Максим Захарыч велел нарочно подставиться, чтобы мы тебя арестовали. Я же говорю: нам все известно. Ты свалишь на Телятьева, отведешь подозрение от Лоренцева и станешь ненужным ему. Даже опасным. Тогда берегись!

Налетчик понурился, но молчал.

— Иди с глаз моих! — приказал статский советник. — Завтра прочтешь отчет и сам попросишься на допрос.

Между тем события развивались именно так, как предсказывал отставной артиллерист. Полиция в присутствии понятых вскрыла квартиру Телятьева в Кривоколенном переулке. И обнаружила в поддувале чековую книжку акционерного общества «Изолятор». А в тумбочке письменного стола — самодельную бомбу, начиненную мелинитом. В роли вишенки на торте выступила серебряная мыльница старинной работы. В ней лежал брелок члена общества разумных развлечений… Это были вещи, пропавшие из квартиры вахмистра Подшибякина.

Кошко вызвал питерца среди ночи и показал результаты обыска.

— Что делать будем, Алексей Николаевич? Выходит, что мой чиновник для поручений — изменник и вожак банды?

— Улики подброшены, а сам Осип Германович убит и где-то зарыт, — горько констатировал Лыков.

— Это ваши слова. А вот чековая книжка, которую забрали при налете, и бомба.

— Если Телятьев атаман, почему он оставил книжку у себя на квартире? Знал же, что мы сюда придем. Шито белыми нитками!

Аркадий Францевич выругался.

— Сам вижу. Но придется как-то объяснять находки.

— Я напишу рапорт на имя министра, — резюмировал питерец. — И продолжу ловить «альфовцев». Уже скоро им конец. А изменник — Лоренцев!

Утром арестованный скок и впрямь попросился на допрос.

— Надумал? — пытливо спросил его статский советник.

— Так точно, — ответил Литвиненко. — Готов дать признательные показания. Атамана нашенского зовут Осип Телятьев. Что мне будет за это? Окажут снисхождение?

Лыков без раздумий дал пленнику в ухо:

— На тебе снисхождение!

— Вы чего?! — возмутился тот, поднимаясь с пола. — Я прокурорскому надзору пожалуюсь.

— Да хоть царю. Вы убили Телятьева, а тело спрятали. Теперь хотите обелить вашего истинного атамана, Лоренцева. Я все докажу, а тебя, сукин сын, лично поставлю под виселицу! Если не сообщишь мне правду прямо сейчас.

Но Ксаверий не испугался угроз и продолжал твердить свое. Лыков хлопнул дверью и ушел. Тогда настойчивый скок вытребовал следователя и повторил свои показания ему под протокол. Другими членами банды он назвал Анатолия Бубнова и Льва Монтрыковича. Такое признание, перемешанное с ложью, придавало его показаниям правдоподобность.

Лыков телефонировал в Петербург и спросил у фон Коттена, как ведется негласное наблюдение за Лоренцевым. Есть ли результат? Начальник охранного отделения ответил:

— Смотря что считать результатом. Судя по всему, ваш подозреваемый чище снега альпийских вершин. Занят служебными обязанностями. Давеча вновь отличился: арестовал с поличным шайку воров-полотеров. Один — четверых! Шел ночью за каким-то лешим по Александровскому саду. Видит, сидят на «скамье подсудимых»… Знаете это место?

— Да, — сказал Лыков. — Так фартовые называют полукруглую скамейку напротив входа в Зоологический сад.

— Верно! Так вот, губернский секретарь увидел на ней четверых подозрительных, подошел, вынул револьвер и велел идти в участок. Те было за ножи — Лоренцев бабахнул в воздух. Прибежал городовой. Вдвоем они связали ребятишек и нашли при них воровской инструмент и свежую добычу. Градоначальник объявил Максиму Захаровичу благодарность.

— И все равно он главарь банды, — вздохнул статский советник. — Прошу вас наблюдение не снимать. Я завтра вернусь из Москвы и принесу вам карточки его подельников, Бубнова и Монтрыковича. Лоренцев должен как-то с ними видеться!

Полковник вежливо попрощался и положил трубку.

Глава 16

Маски сняты

Утром 1 июля Алексей Николаевич приехал в столицу и явился к себе на квартиру. Ольга Владимировна вторую неделю жила дома и совсем поправилась. Она обняла супруга, сварила ему кофе и удалилась наливать ванну. Лыков отхлебнул, прикрыл глаза от удовольствия, а когда открыл их, увидел перед собой Максима Захаровича. Тот нацелил на него какой-то огромный незнакомый пистолет.

— Обещайте вести себя благоразумно, и все обойдется, — приказал главный подозреваемый.

Сыщик хотел бы воспротивиться, но рядом была жена! Плечистый загорелый детина, в котором Алексей Николаевич узнал Леву Живореза, грубо заталкивал Оконишникову в ее спальню.

— Что у вас за модель? — спросил Лыков, стараясь казаться спокойным.

— А? О чем вы?

— О пистолетике.

— Манлихер.

— Автоматический?

— Да. Алексей Николаевич!

Атаман смотрел на сыщика почти умоляющим взглядом.

— Бросим говорить о ерунде, я верю, что у вас железные нервы. Поговорим о главном.

— Валяйте.

— Я не хочу вас убивать, — торжественно выговорил Лоренцев.

— Ну так не убивайте.

— Но вы сами толкаете меня на это! Телефонируете фон Коттену, твердите всем, что я главарь «Альфы»… Съешьте то, что сказал Литвиненко. Пусть роль атамана играет Осип Телятьев. А я скоро исчезну, пропаду без вести. Отпустите меня с богом.

— Не могу, — вздохнул сыщик. — Вы погубили много людей. И намерены хищничать и дальше.

— Ну и что? Вокруг столько зла. Одним больше, одним меньше…

— Обещаю лишь одно, Максим Захарович: что не убью вас при аресте. Хотя очень хочется отомстить за Азвестопуло. А дальше как решит суд.

— Суд меня повесит!

— Туда вам и дорога.

Лоренцев навел пистолет прямо в лоб статскому советнику:

— Вы не оставляете мне выбора.

— Стреляйте. Тогда вас точно вздернут. А так может еще и нет.

Бандит опустил руку.

— Дайте слово, что перестанете меня поносить. И мы уйдем. Вы и Ольга Владимировна останетесь живы. Алексей Николаевич! Помогите же мне наконец! Ну не хочу я вас убивать! Бог мой, как еще выразиться? Как убедить? Я мало кого держу за людей в этом мире, но вас уважаю. Очень сильно уважаю. Жаль, что мы враги. Неужели вам трудно дать слово? Мне его хватит, вы человек чести. Вспомните пятый год. Мы бок о бок шли на баррикады. И ловили жулье тоже бок о бок. Что вам стоит сделать так, чтобы те дела перевесили другие, темные?

Лыков от напряжения весь вспотел. Он не знал, как поступить. Был бы один, наверное, попытался бы напасть на бандита. Хотя тот держал оружие наготове и вряд ли позволил бы сыщику приблизиться к себе. А тут еще Ольга! Что же делать? Давать слово нельзя. Болтать, тянуть время?

Он так ничего и не придумал, как вдруг вошел Живорез и сказал атаману:

— Его баба заперлась изнутри, открыла окошко и зовет на помощь!

Лоренцев опешил:

— И что?

— Сейчас полиция прибежит, вот что.

Алексей Николаевич тоже поразился. Второй раз в его жизни злодеи приходят к нему в дом при жене и угрожают[68]. Но если первой супруге, Вареньке, это аукнулось помешательством, то Ольга принялась спасать себя и мужа!

Лоренцев затравленно оглянулся на сыщика. Тот бодро посоветовал:

— Бегите отсюда. Я слышу топот сапог в парадном. Убить меня уже не успеете. Я выпущу вас через другую дверь.

Через секунду непрошенные гости вместе с хозяином толкались на черной лестнице. Лыкова так и подмывало схватить обоих. Но те были не дураки: Монтрыкович держался сзади и подталкивал сыщика пистолетом в спину, а Лоренцев целил в грудь.

Когда бандиты скрылись, Алексей Николаевич бегом вернулся в квартиру.

— Ольга, Ольга! Открой, я один! Они ушли. Ты молодец!

Едва сыщик успел обнять бледную от страха жену, как в комнату ворвались городовые.

— Что случилось? Нас звали отсюда на помощь!

Нападение на чиновника особых поручений при министре внутренних дел в его собственной квартире наделало переполох. Такого в столице еще не случалось. Лыков в течение дня трижды излагал то, что с ним произошло. Начал с Зуева, потом рассказал Курлову, а закончил Столыпиным.

В квартире на Стремянной поселился охранник из служительской команды Департамента полиции. Он был на три вершка выше статского советника и так же широк в плечах. Ольга Владимировна перенесла налет с удивительным хладнокровием. Она сказала мужу:

— Дорогой, я ведь знала, за кого выходила. Было страшно, однако мы оба живы и здоровы. Не бойся за меня, я не Варвара Александровна, я из другого теста. Извини, если это тебя обижает…

Уже ночью Лыков пробрался в палату к Сергею. Его помощник тоже шел на поправку, но очень медленно.

Шеф рассказал все накопившиеся новости, включая последние. Азвестопуло был поражен:

— Этот гад явился к вам в дом? Ну и наглец. На что же он рассчитывал?

— Тут все понятно. Лоренцев надеялся, что я испугаюсь за жену и дам ему слово.

Грек лишь сейчас внимательно всмотрелся в шефа:

— И?..

— Я чуть было это не сделал, — признался Алексей Николаевич. — Надувал щеки из последних сил, держал видимость, что не боюсь никаких угроз. А сам чуть жив от страха. И за нее, и за себя. Если бы Ольга не догадалась позвать на помощь, не знаю, чем бы кончилось. Может, и дал бы это слово…

— Я вылечусь и придушу тварь!

— Ты сначала встань на ноги. К тому времени я его уже схвачу. Очень меня Максим Захарыч рассердил. Теперь его дела плохи: вся столичная полиция на ушах. Думаю, поимка Лоренцева со товарищи — вопрос нескольких дней.

Сергей, слабый и дышащий вполсилы, стиснул кулаки. Начальник решил его подкрепить:

— Сегодня Петр Аркадьич подписал распоряжение насчет тебя. За отлично-усердную службу и в целях скорейшего излечения коллежскому асессору Азвестопуло в отступление от нормальных окладов назначена добавка.

Грек сразу оживился:

— Большая?

— Пятьдесят рублей в месяц до конца года.

— Эх, осталось всего шесть месяцев… А потом?

— Потом будешь читать лекции в полицейском резерве градоначальства. Я договорился с Драчевским.

— Лекции? О чем?

— Какая тебе разница? — отмахнулся статский советник. — Словесный портрет, определение подлинности документов… Одно занятие в неделю на полтора часа. Шестьдесят пять целковых в месяц!

— Вот это здорово! Машке с Лешкой обновки справим. Столовое серебро заведем…

Сергей, когда приходил в гости к шефу, всегда завидовал его приборам.

— Почем сейчас серебро в магазинах?

— Семнадцать рублей тридцать копеек за фунт, — вспомнил статский советник.

— Ну, постепенно, фунтик за фунтиком…

Азвестопуло, всегда неравнодушный к деньгам, повеселел.

— И еще новость, — продолжил делопроизводитель. — Хочешь новый маузер?

— У меня есть, ваш подарок.

— Это от абрека Динда-Пето?[69] Он старой модели, даже без предохранителя. Вот, гляди.

Алексей Николаевич извлек из кармана листок, развернул и показал раненому:

— Нам, то есть Департаменту полиции, приказано опросить все полицейские управления: не хотят ли они приобрести по дешевке пистолеты и револьверы автоматических систем? Оружие скопилось в таможенном ведомстве, это конфискат. Много, некуда девать, и принято решение передать его для надобностей правительственных учреждений и должностных лиц.

— А какие пистолеты и за какую цену? — заинтересовался Сергей.

— Браунинги, манлихеры, парабеллумы… Есть названия, которые даже мне ни о чем не говорят: системы Пинер, Зюннерд, Цулейка, Лира, Голуа, Рояль. Больше всего браунингов, свыше тысячи единиц. И в том числе предлагается сорок один маузер. Цены по договоренности с министром финансов такие: маузеры и парабеллумы идут по шестнадцати рублей за штуку, а все остальные — по десять.

— Сорок один маузер на всю Россию?

— Да.

— И за шестнадцать рублей?

— Да.

— Беру пару, — решил коллежский асессор.

— Поросенок, ты решил один потом перепродать своим грекосам, — догадался Лыков. — Коммерсант хренов.

— Вам что за дело? У вас лесное имение, вам меня не понять…

Но статский советник не дал помощнику оседлать любимого конька:

— Один маузер я тебе куплю за свой счет. И подарю на день рождения. У тебя останется старый, от абрека — с ним поступай, как хочешь. С рук, в обход полиции, такая машинка стоит сотню.

Пожелав Сергею быстрого выздоровления, Лыков ушел. Теперь ему было не до шуток. Банда вылезла из тени, маски сброшены. «Альфа» награбила примерно 270 000 рублей. Деньги немалые, но Лоренцеву их до конца жизни не хватит. Он попробует взять в последний раз, взять много. Где и когда состоится экс? Успеет полиция схватить банду до того? Максим Захарович опытен и знает полицейскую службу изнутри. На легкую приманку он не купится. Но и привередничать у него нет времени. Создать еще одну ловушку, как тогда в поезде? Сомнительно. Все легальные способы добычи информации для Лоренцева теперь перекрыты. Но он же бывший чиновник для поручений! На связи с уголовниками, многие из которых весьма хитрые и сведущие люди. И при нем два головореза, тоже не чужие в преступной среде. Скорее всего, сведения о больших кушах атаман получит из фартового мира. Пустить дезинформацию — вот словечко придумал Анисимов! — туда? Долго и муторно, но другого способа сыщик пока не видел. Надо привлечь Филиппова. Он смертельно обижен на своего бывшего любимца. Сегодня до последнего не хотел верить статскому советнику. Пусть отомстит.

Лыков шел по улицам столицы, красиво задрапированным белой ночью. Начало июля, лучшее время в Петербурге. Закончу с «Альфой», отвезу Ольгу на дачу, к взморью, думал сыщик. Будем гулять вдоль прибоя… Он не боялся выстрела в спину. Лоренцев действительно не хотел его убивать. Захотел бы — шлепнул без разговоров, для этого у него было достаточно времени. Алексей Николаевич обещал атаману взять его живьем. Жаль, жаль губернского секретаря… Штучный человек, талантливый, отличный сыщик. Через десять лет вполне мог бы стать сменщиком Филиппову. Но поскользнулся, скурвился, и теперь его надо поймать. А убивать тоже не хочется. Хорошо, что обещал…

Петербургская сыскная полиция набросила на столицу свою сеть. Ее плотность обыватели сильно преувеличивали. Но на этот раз сеть загребла добычу. Фараоны расстарались. Ведь злые люди чуть не убили статского советника Лыкова. Уважаемого и заслуженного человека, тридцать лет рискующего жизнью. Все полицейские помнили историю, как на высочайшей аудиенции государь спросил у сыщика, сколько раз тот ранен. А Лыков затруднился с ответом! Сам со счета сбился. И такого героя хотели прикончить в собственной квартире, вместе с супругой…

В бильярдной при меблированных комнатах «Парланд», что в начале Невского, двое гоняли шары. Люди были обычные, не из блатных, но негласный агент Семнадцатый решил подслушать их разговор. И не ошибся. Тот, что постарше, в кожаной куртке и очках-консервах, оказался шоффером. Он сообщил по секрету своему товарищу, что нанялся для рискованного дела. Надо совершить умышленный наезд. Врезаться в один экипаж, испортить его так, чтобы не мог ехать. И скрыться. За всю проделку фартовые обещают две сотни.

— А тебя потом за это в кутузку, — предостерег шоффера приятель.

— Не найдут, — рассмеялся тот. — Дело будет в Гатчине. Я поменяю номера. Ну а если и отыщут, скажу: врезался случайно, а уехал со страху.

— Выгонят со службы.

— Меня? Разбросались! Водить мотор умеют двести человек на весь Петербург. Да с руками оторвут.

Семнадцатый проследил за болтливым водителем и установил его личность. Он оказался Иваном Полчениновым, шоффером автомобиля-грузовика № 206 молочного заведения Чичкина. Новость доложили начальнику СПСП, а тот сразу телефонировал Лыкову.

Они созвали всех чиновников для поручений (кроме, конечно, изменника), и стали совещаться. Готовится наезд на экипаж, в Гатчине. Имеет это отношение к банде «Альфа»? Мищук сразу обратил внимание всех, что послезавтра — 20 июля. Выдача жалования государственным служащим. Да и многие частные учреждения платят своим работникам в этот же день. Толпы кассиров будут разъезжать по столице с денежными суммами. Грабь не хочу! А за городом вообще лафа: полиции считай что нет.

К болтливому шофферу приставили хвост. И на другой день в мутном трактире «Киев» зафиксировали его встречу с Анатолием Бубновым. Толя Божья воля угостил кожаного человека пивом и что-то долго ему втолковывал. Потом сунул в кулак пачку банкнотов и ушел. Полченинов пересчитал деньги, заказал еще пару пива и завалился к нелегальной проститутке с Лиговки. А Бубнов ловко избавился от хвоста в магазине экономического общества офицеров гвардии. Зашел с Конюшенной, а вышел через другую дверь в Волынкин переулок. Филер попался неопытный и не знал об этой уловке.

К этому времени в полиции уже выяснили, что завтра в Гатчине будет передаваться из рук в руки почти сто тысяч рублей. Расположенный в городе Николаевский сиротский институт имел собственный неприкосновенный капитал — 4 803 770 рублей. Эти деньги использовались в доходных операциях, разрешенных ведомству императрицы Марии. И отделение Государственного банка пересылало в институт накопленные проценты. Так происходило ежемесячно. В банк приезжала коляска с кучером и тщедушным кассиром. Никому и в голову не приходило, что сиротские деньги кто-то захочет отнять…

Операция началась рано утром. За грузовиком следили три экипажа, меняясь, чтобы не примелькаться. К полудню Полченинов развез все молоко и отпросился у хозяина до вечера. Сказал, что должен переселить родственников с квартиры на квартиру. Авто направилось к югу. Экипажи взяли большую дистанцию. В Тентелевой деревне в грузовик сели трое. «Альфа» собралась на экс.

Дело принимало для сыщиков неприятный оборот. Мощный мотор мог легко уйти от преследования, если бандиты обнаружат слежку. Никакая двуколка не поспеет. Если же вести наблюдение другим мотором, то за городом его сразу заметят. В результате Лыков с пятью агентами Летучего отряда поджидал молоковоз за переездом Полумыза, не доезжая версты до Гатчины. Решено было перехватить его здесь. Новый «ролльс-ройс» притулился у обочины, готовый перекрыть шоссе. Полицейские спрятались за длинным корпусом, сжимая револьверы. У поворота застыл городовой, готовый подать сигнал. Он-то все и испортил.

Вместо того чтобы махнуть рукой и юркнуть в кювет, парень решил вдруг поиграть в казаки-разбойники. Завидев мчащийся грузовик, он выхватил наган и шагнул на дорогу. Авто ловко ткнуло его носом так, что дурень улетел на обочину. А потом остановилось, и наружу вышел человек с винтовкой в руках. Он сразу увидел засаду и вскинул оружие. Грохнул выстрел. Пуля со ста саженей пробила радиатор «ролльс-ройса», из него повалил белый не то дым, не то пар…

— Ложись! — заорал статский советник. Сыскные дружно выполнили команду. Что сделаешь с такого расстояния против винтовки? Алексей Николаевич разглядел, что в них стреляет сам Лоренцев, одетый морским офицером.

Бах! Бах! Бах! Бах! Пули разбили ветровое стекло, прошили навылет корпус, но людей, по счастью, не задели. Атаман разрядил обойму, бросил пустую винтовку, сел в грузовик, и он резко рванул вперед. Когда бандиты поравнялись с засадой, Лыков с колена трижды выстрелил, целясь в колеса. Кажется, он попал: грузовик стал вилять и сбавил ход, но продолжал удаляться от переезда. А полицейские, поднявшись, сгрудились вокруг подбитого автомобиля, который продолжал густо парить.

— Ушел! — рявкнул делопроизводитель, со злостью потрясая кулаками.

Вдруг сверху раздался шум пропеллеров. И знакомый голос крикнул:

— Алексей Николаевич! Что случилось? Мы можем вам помочь?

Сыщик задрал голову так, что упала фуражка, и не поверил своим глазам. Хотелось дернуть себя за ухо! Прямо над засадой красовался военный дирижабль «Лебедь». Из гондолы, как «бог из машины» в древнегреческих трагедиях, свешивался штабс-капитан Шабский и махал рукой. До летательного аппарата было двадцать саженей.

— Афанасий Иванович! Как вы вовремя. Снижайтесь еще, возьмите меня на борт!

Командир дирижабля, как военный человек, не стал переспрашивать. Рулями высоты он опустил нос воздушного судна, и моторы стали толкать его к земле. Одновременно аэронавт принялся накачивать в специальные баллонеты балластный воздух, чтобы утяжелить дирижабль. В результате тот завис над авто саженях в пяти. Вниз полетел гайдроп[70] с привязанной к нему веревочной лестницей.

— Больше не могу, опасно! — крикнул штабс-капитан. — Лезьте сюда!

Алексей Николаевич вспомнил, как мечтал еще раз оказаться на «Лебеде». И как понимал, что это желание неисполнимо. А вот пожалуйста! Садись и лети… Мечты сбываются, пробурчал сам себе сыщик. Пусть иначе, чем хотелось, но он сейчас снова поднимется в небо…

Дюжие ребята подтянули аппарат за трос к земле еще на сажень. Алексей Николаевич вспомнил молодость, забрался на крышу поврежденного авто и с нее ухватился за нижнюю ступеньку лестницы.

— Подберите винтовку с дороги и помогите тому лопуху, — приказал он оттуда подчиненным. А сам подпрыгнул, извернулся и стал карабкаться вверх, то и дело норовя сорваться.

Наконец сильные руки втащили его в гондолу. К своему удивлению, новый пассажир разглядел рядом с Шабским капитана Продана.

— Игорь Алексеевич, вы как тут оказались?

— По приказу министра должен написать доклад о перспективах военной авиатики, — ответил разведчик. — А вы за каким чертом к нам залезли?

— Надо проследить авто, в котором скрылись опасные преступники, — пояснил делопроизводитель. — Они рвутся в Гатчину. А наш мотор подбит и не может ехать.

— Это тот грузовик, в который вы стреляли? — сразу сообразил летун. — Вон он чешет, я его вижу.

— Можете догнать?

— Он хорошо идет, верст тридцать в час, — одобрил маневры противника Шабский. — Попробую. Вообще-то мы летели к Малой Загвоздке, но ежели надо…

— Еще как надо!

Дирижабль взревел моторами и начал плавно разгоняться. Лыков теперь тоже видел грузовик преступников. У него появилась надежда, что Лоренцев со своей бандой не уйдут. Сверху же все как на ладони! Через пять минут расстояние между молоковозом и воздушным судном стало сокращаться. Автомобиль лавировал на шоссе, объезжая длинный обоз, и сбавил ход. А когда до него осталось всего ничего, вообще остановился. Съехал носом в кювет и замер там. Видимо, пробитое колесо дало о себя знать, и Полченинов потерял управление.

Из грузовика выскочили три фигуры и побежали к кустам. Шоффера с ними не было.

— Стреляйте, господа, стреляйте! — заорал диким голосом сыщик и стал выцеливать бегущих.

— Но среди них морской офицер… — растерялся Продан.

— Это не офицер никакой, а главарь банды! Огонь, Игорь Алексеевич. У меня осталось всего четыре заряда, а ваш барабан полон! Кто тут чемпион округа по стрельбе?!

Статский советник добил свою обойму, и Продан его поддержал. До «альфовцев» было уже более тридцати саженей, когда один из них с разбегу ткнулся лицом в землю.

— Готов, — яростно констатировал Лыков. — Теперь вниз, спустите меня обратно на землю.

Дирижабль стал снижаться.

— Где мы? — обратился Алексей Николаевич к его командиру. — Я с непривычки не соображу.

— Над Полумызскими дачами, — пояснил тот. — Впереди скотобойни Ново-Александровской слободы, слева артиллерийские казармы. А ваши приятели бегут направо, там сады, есть где спрятаться.

Через несколько минут сыщик опять ступил на шаткую лестницу. Кое-как спрыгнул, подбежал к лежащему бандиту и увидел его развороченный пулей затылок. Действительно, готов… Он ногой перевернул убитого: Лева Живорез.

— Съел?!

Лыков обыскал карманы налетчика и обнаружил годовой паспорт на чужое имя. Листнул его: есть свежая полицейская явка и прописка! Второй участок Нарвской части, Правая улица Тентелевой деревни, дом Ярышкина. Лоренцев не успевал забрать документы подельника. Это была важная находка. Теперь необходимо распорядиться ею. Времени у сыщика было в обрез, и он бегом припустил к скотобойне. Через десять минут в телефонной трубке делопроизводитель услышал голос Филиппова.

— Владимир Гаврилович! Тут Лыков.

— Вы где, Алексей Николаевич? Как все прошло?

— Ничего и никак не прошло. Наше авто подстрелили, Лоренцев удрал на грузовике.

— Я…

— Молчите, слушайте и записывайте!

Статский советник продиктовал адрес в Тентелевой деревне, где, возможно, укрывались бандиты. И приказал «рысью марш-марш» поместить там засаду. Сильную и хорошо вооруженную, поскольку скокам терять нечего.

Полицейские успели за полчаса до прихода бандитов. Они спрятались и приготовились к бою. Лоренцев проявил осторожность и не пошел к Ярышкину. Атаман послал вместо себя Бубнова. Когда тот проник внутрь, ему сначала предложили сдаться. Толя Божья воля не ждал от суда ничего хорошего и начал стрелять. Городовые после тысяча девятьсот пятого года перестали церемониться. И всадили в негодяя несколько зарядов.

Когда Лыков появился в деревне, там уже все было кончено. Сыщики заканчивали обыск квартиры. Труп Бубнова увезли в морг. Пол был густо усыпан гильзами. Филиппов ходил по комнатам и пинал их, поднимая унылый звон. Завидев делопроизводителя «восьмерки», он сказал:

— Телефонировали агенты Летучего отряда. В кабине грузовика обнаружен труп шоффера Полченинова, ему выстрелили в ухо. Еще агенты подобрали винтовку, которую Лоренцев бросил на дорогу.

— И что?

— Это модель Маузера образца тысяча восемьсот девяносто восьмого года. Из такой, если помните, был снят с крыши ДПЗ Сашка Поп.

— Вот и ответ на давний вопрос.

Начальник сыскной продолжал ходить и пинать гильзы.

— Думаю-думаю и никак не пойму, — сказал он с раздражением.

— Что именно, Владимир Гаврилович?

— Зачем Толя Божья воля сюда поперся? Тут чемодан с кальсонами и какая-то папка. Для чего так рисковать? Ведь Лоренцев понимал, что может быть засада. И все же послал своего последнего человека. Зачем? Что он тут забыл важного?

Лыков взял в руки папку. Обычная, с веревочными завязками. Внутри две газетные вырезки. Неужели Бубнов пришел сюда ради них?

— Я забираю папку.

Итак, из шайки на свободе остался только главарь. Но он самый опасный. Лоренцев может лечь на дно на полгода, деньги для этого у него есть. А когда шум уляжется, набрать новых громил и опять взяться за старое. Нужно было мобилизовать все полицейские силы. И разыскать изменника по горячим следам, пока тот не сбежал из столицы. На всех вокзалах, на заставах выставили филеров. Усиленные наряды прочесывали гостиницы, меблированные комнаты и постоялые дворы. Было объявлено, что прописка теперь делается только по личной явке в участок, а не как прежде, когда паспорта приносил дворник или конторщик дома. Негласные агенты слушали по притонам в оба уха. Но результата не было.

Лыков закрылся в кабинете и изучил газетные вырезки. Обе были из «Биржевых новостей»: одна месячной давности, вторая — недельной. В обоих обсуждали доходные бумаги, их перспективы и изменения в доходности.

Алексей Николаевич и сам поигрывал на этом рынке. В начале века он отделил двадцать тысяч рублей и вложил их в ценные бумаги. Не столько для барыша, сколько для интереса: вдруг выпадет крупный куш? За все годы куш так и не выпал. Сыщик понял, что нажиться на курсовых перепадах могут только профессиональные игроки. А такие, как он, лишь бараны, которых стригут. Поняв эту нехитрую мысль, Лыков переключился на низкодоходные, но надежные эмиссии. А именно те, которые гарантированы Министерством финансов. Курсовая разница там была невелика, но куртаж сыщик получал стабильно. Правда, государство его щипало. В России до сих пор не ввели подоходного налога, хотя споры на эту тему шли уже много лет. Купцы с промышленниками зарабатывали миллионы и не платили с них в казну ни копейки. Основными статьями пополнения государственного бюджета были акцизы и таможенные пошлины. Города жили за счет налога на недвижимость и продажи промысловых свидетельств. И только с купонного дохода казна забирала пять процентов. Но статский советник продолжал играть, поскольку прибыток от банковского вклада был еще меньше.

Итак, две заметки. Автор подробно рассказывал, как и почему скакали курсы акций Верхних торговых рядов, страхового общества «Якорь» и Киево-Воронежской железной дороги. Может быть, Лоренцев часть похищенных денег вложил в эти бумаги? Еще в статьях мельком говорилось о непрерывно-доходных билетах Государственной комиссии по погашению долгов. Что это такое, Алексей Николаевич толком не знал. Однако упоминания о билетах были в обеих заметках.

Тут делопроизводитель вспомнил, что у него в «восьмерке» имеется собственный аналитик. И вызвал Анисимова к себе.

Иван Федорович пришел и с порога спросил:

— Что там с изменниками? Выяснилось, который из чиновников для поручений настоящий, а который липовый?

Шеф рассказал вольнонаемному письмоводителю свежие новости. А потом вручил папку с вырезками и велел сделать заключение.

— Видимо, ради них Лоренцев послал своего последнего подчиненного на смерть. Что-то здесь зашифровано, а что именно, не пойму. Как говорит в таких случаях Азвестопуло, ум хорошо, а полтора — лучше!

Отставной артиллерист ушел думать и вскоре вернулся.

— Что, уже есть мысли? Так быстро?

— А нечего долго раздумывать. В обеих заметках повторяется лишь одна тема: непрерывно-доходные билеты.

Лыков похвалился: он тоже это заметил. И телефонировал своему советнику из Русского для внешней торговли банка Кальмееру, попросив о консультации. Тот ответил: приезжайте хоть сейчас. И Лыков отправился на Большую Морскую, 32.

Генрих Федорович Кальмеер, помощник исполнительного директора банка, управлял лыковским пакетом ценных бумаг. Алексей Николаевич задал ему вопрос:

— Что такое непрерывно-доходные билеты?

— Вы имеете в виду обязательства Государственной комиссии погашения долгов?

— Да.

— Это бумаги особой эмиссии. Их выпустили в тысяча восемьсот пятьдесят девятом году с доходностью четыре процента. Сейчас они уже архаика. Почти музейные экспонаты.

— Но бумаги действительны?

— Конечно, — удивился вопросу банкир. — Это же долг государства. Как его не отдать?

— Пятьдесят лет прошло, и все еще платят проценты?

— Да. Билеты именные, передаются по наследству. Правда, то, что они именные, затрудняет обращение. Надо всякий раз оформлять перемену владельца. В комиссии погашения долгов этим с утра до вечера занимается целый отдел. И сейчас непрерывно-доходные билеты пятьдесят девятого года обменивают на билеты четырехпроцентной государственной ренты. Они, как вы знаете, безымянные, на предъявителя. И потому удобнее.

Лыков знал, поскольку сам держал часть сбережений в ренте.

— Как происходит обмен? — продолжал допытываться сыщик. Он чувствовал, что разгадка тайны кроется в деталях.

— Все именные бумаги нельзя перевести на другого владельца просто так, — объяснил Кальмеер. — Это можно оформить или в отделении Государственного банка, или в казенной палате. Лишь для тех билетов, о которых вы спрашиваете, сделано исключение. По ним уступочную надпись вправе нанести любой нотариус.

— Ага! Горячо! — воскликнул Алексей Николаевич.

— Чего тут горячего?

— А это мы сейчас выясним. Скажите, Генрих Федорович, по непрерывно-доходным билетам ничего особенного не готовится? Большая сделка или крупное погашение…

Кальмеер выглядел озадаченным:

— Эти билеты не гасятся, поскольку относятся к так называемому «вечному» долгу. Платится только доход, а номинал билета в деньги обратить напрямую нельзя.

— А на кривую?

— На кривую, конечно, можно, за хороший дисконт. Если, к примеру, владельцу билета тысяча восемьсот пятьдесят девятого года нужны средства, он может обменять его на билет государственной ренты. Те гасятся в любой момент.

— А сразу продать старые билеты можно? Через того же нотариуса.

— Можно, но дисконт будет уже совсем зверским. До пятнадцати процентов! Как раз такая операция сейчас и готовится.

Сыщик взвился на стуле:

— Где? Кем?

— Наследники Николая Константиновича Крестовникова хотят обратить в деньги принадлежавшие ему непрерывно-доходные билеты. Срочно понадобились наличные для покупки земельного участка в Гаграх.

— Большая там сумма?

— Восемьсот тысяч рублей. За вычетом лажа получат, конечно, меньше. Я советовал им не спешить, но куда там… Наследники словно с ума посходили.

— Это они, — веско заявил сыщик.

— Кто «они»? — уточнил Кальмеер.

— Те деньги, на которые нацелился Лоренцев.

— Какой еще Лоренцев?

— Долго объяснять, Генрих Федорович. Когда состоится операция?

Помощник директора оглянулся через плечо на каминные часы:

— Через сорок пять минут.

— Шайтан! А где?

— В банкирском доме Кафталя Гандельмана. Это через два дома отсюда, по другой стороне. Нотариуса они вызвали к себе.

Лыков вынул браунинг, проверил: отъемный магазин полон.

— Могу я воспользоваться вашим телефоном?

— Конечно. Алексей Николаевич, а что происходит?

— Банкирский дом выдаст наследникам Крестовникова всю сумму?

— Да, за вычетом дисконта. Получится примерно шестьсот восемьдесят тысяч.

— Деньги уже в здании?

— Надо полагать. Для Гандельмана это обычное дело. Он такими цифрами оперирует!

— А охрана там есть?

— Всегда два человека с оружием.

— Для Лоренцева на один зуб, если напасть неожиданно. Например, прибыть под видом нотариуса.

— Да кто такой этот Лоренцев? — рассердился банкир. Но статский советник уже вызывал Филиппова.

— Владимир Гаврилович! Срочно пришлите пятерых на Большую Морскую тридцать два. Лучше из Летучего отряда. Пусть незаметно пройдут двором в служебное помещение Русского для внешней торговли банка. Там их встретит помощник исполнительного директора Кальмеер и передаст мои указания. Поспешите! Лоренцев готовит налет!

Он положил трубку и сказал банкиру:

— Придут плечистые такие дядьки, пошлите их к черному ходу банкирского дома.

— А вы?

— Я попробую успеть до того, как он всех убьет.

Замысел Лыкова висел на ниточке. Если сейчас побежать на другую сторону улицы, то можно провалить дело. Вдруг именно в эту минуту атаман перебитой банды явится в банкирский дом? Он заметит статского советника и скроется. Ищи его тогда… Алексей Николаевич прикрыл лицо носовым платком, словно сморкался, и старческим медленным шагом пересек Большую Морскую. Место было бойкое, хорошо сыщику известное. Вот двадцать пятый дом, где в ювелирном магазине Бутца Лыков покупал Ольге Владимировне подарки. Рядом, в двадцать седьмом, у модного портного Леопольда Калины он шил себе партикулярное платье. А вот и дом номер тридцать один. Вывеска «Кафталь Гендельман и К°», но туда с улицы лучше не входить. Делопроизводитель сунулся в ближайшую подворотню. Ага, вроде бы задняя дверь. Он раскрыл ее и уперся в высокого человека атлетического сложения. Тот был одет в синюю форменку с шифром «КГ» на контрпогонах, а руку держал на расстегнутой кобуре.

— Вы куда?

Лыков молча извлек из кармана полицейский билет и протянул охраннику. Тот сразу посерьезнел:

— Что случилось, ваше высокородие?

— У вас сегодня большая сделка.

— Э-э…

— Могут напасть. Нотариус уже приехал?

— Так точно!

— Возможно, он поддельный. Ты его видел? Сколько лет, какого он росту?

— Эдак с меня, долговязый. Борода с усами, возраст не поймешь. Лет напримерно сорока.

— Он! Максим Лоренцев, бывший чиновник сыскной полиции, а теперь главарь банды. Мы ищем его повсюду, а гаденыш к вам залез. Ты вот что. Как зовут?

— Запасный саперный унтер-офицер Иван Погонин!

— Стой здесь и жди сыщиков. Я их уже вызвал посредством телефона. Как прибудут, веди наверх. Где состоится обмен билетов на деньги?

— Во втором этаже.

— Отсюда как туда попасть?

— По лестнице, единственный вход.

Держа браунинг наизготовку, Лыков поднялся и замер перед дверью. Прислушался — оттуда доносились голоса. Люди разговаривали спокойно, не похоже было, что идет налет.

Весь подобравшись, Алексей Николаевич осторожно приоткрыл дверь и заглянул в комнату. Там находилось четверо. Спиной к сыщику стоял еще один охранник в синей тужурке. У окна сидели двое мужчин солидного вида и уже в возрасте — банкиры. Напротив расположился крепыш в пиджаке с бордовыми нарукавниками. Он вынимал из портфеля и раскладывал по столу бумаги. Лоренцев!

— …хочу убедиться в наличие суммы до прихода продавцов билетов, — закончил атаман фразу и со звонким щелчком закрыл портфель. В наступившей тишине Лыков сказал ему вполголоса:

— Максим Захарович, вот и привел господь свидеться.

Глава 17

Смерть атамана

Охранник отшатнулся, одновременно расстегивая кобуру. Статский советник на всякий случай хлопнул его по загривку, не сильно. Детина упал на колени и засипел. Лоренцев сунул было в руку в карман, но увидел нацеленный на него ствол и застыл.

— Та-та-та! — предостерегающе остановил его сыщик. Бывший чиновник для поручений с удивительным проворством кинулся в сторону и скрылся за другой дверью. Изнутри тут же послышались какие-то странные звуки, словно там били кувалдой об пол…

Алексей Николаевич, если бы захотел, успел бы пальнуть изменнику в спину. Но что-то его остановило.

— Почему у той комнаты железная дверь? — спросил он у банкиров. — Это не хранилище?

— Хранилище, — подтвердил один из них, поднимаясь со стула. — А вы кто такой будете? Здесь кредитное учреждение, посторонним делать нечего.

— Другой выход оттуда есть?

— Нет. Так ответьте на вопрос. Вы экспроприатор?

— Статский советник Лыков из Департамента полиции. Помогите вашему человеку встать. Господин, выдававший себя за нотариуса, готовил налет.

— Налет? На нас?

Тут громко заговорил второй банкир:

— То-то я удивился, что вместо Исаака Яковлевича приехал его помощник!

Мужчина в форменке с трудом поднялся. Делопроизводитель одной рукой протянул ему свой билет, а второй по-прежнему держал дверь в хранилище на прицеле.

— Извини, некогда было объяснять, он бы выстрелил.

Оба банкира подбежали, забрали у охранника документ и стали разглядывать.

— Вроде настоящий…

— Все равно телефонируйте в полицию!

— Она сейчас прибудет, я вызвал, — предупредил сыщик хозяев. И действительно, тут же с лестницы раздался топот, и комната наполнилась агентами Летучего отряда.

Дело было сделано. Лоренцев попал в ловушку, из которой нет выхода. Деньги спасены, жертв нет… Алексей Николаевич облегченно вздохнул и сел на стул.

— Уф.

К нему подскочил Петровский:

— А где изменник?

— Вон за той дверью. Осторожно, он при оружии!

Начальник Летучего отряда хотел войти, но Алексей Николаевич не позволил. Он спросил у хозяев:

— Дверь изнутри не запирается?

— В хранилище не положено, чтобы закрывалась изнутри, — пояснил старик. — Там несгораемые кассы, мало ли что. И распахивается она лишь наружу, чтобы нельзя было подпереть. А так дверь бронированная, толщиной три вершка.

— Сейчас откроем и возьмем молодца, — предложил Петровский.

— А он вас из револьвера, — осадил его Лыков.

— И как быть?

Алексей Николаевич приблизился к двери и крикнул:

— Максим Захарович! Мы идем на штурм.

— Только попробуйте, — ответил тот. — Я набросал на порог мешки с золотой монетой. Пока вы через них перелезете, половину положу.

Возникла заминка. Никто не хотел лезть под пули.

— И как быть? — задумались агенты. — Может, дыму туда напустить? Выкурить его, как лису из норы?

— Дождитесь, когда сам надумает, — предложил статский советник. — Захочет дышать и выйдет.

— А деньги, шестьсот восемьдесят тысяч, тоже там? — обратился Лыков к банкирам.

— Вы даже сумму знаете? Да, деньги в хранилище. Кстати, сейчас явятся наследники Крестовского, принесут билеты. Что им сказать?

— Что сделка сегодня не состоится. А вы все трое сходите в храм и поставьте свечки. По случаю того, что остались живы.

В комнате повисла тишина, и Лыков докончил:

— Человек, пришедший к вам под видом нотариуса, на самом деле главарь опасной шайки. Всех его людей мы перебили, кроме одного, который сидит в тюрьме. На них кровь. Максим Захарович Лоренцев, так зовут пленника из хранилища, повинен в смерти десяти человек.

У хозяев вытянулись лица. Статский советник скомандовал Петровскому:

— Проводите посторонних из помещения. Начнем осаду.

Банкиров с охранником попросили удалиться, в комнате остались только полицейские. Лыков опять подошел к двери и крикнул:

— Максим Захарович! Ваше положение безнадежно. Сдавайтесь!

Изнутри раздался веселый голос:

— Ни за что! Тут миллионы, как же я отсюда уйду?

— Что, сбылась ваша мечта?

— В некотором роде да.

— Жаль, что ненадолго, — язвительно добавил сыщик.

Налетчик некоторое время молчал, потом крикнул в сердцах:

— Умеете вы испортить настроение!

— Надо смотреть правде в глаза. Скоро вам станет нечем дышать. Смерть от удушья самая мучительная.

Лоренцев надолго замолчал. Видимо, раздумывал, как поступить. Минут через пять он сказал:

— Заходите ко мне, поговорим напоследок. Только без оружия, ладно?

— О чем будем говорить, Максим Захарович? Об условиях вашей сдачи? Так вы не гарнизон крепости. Бросьте сюда оружие, вот и все условия. Я обещал взять вас живым, помните? Сейчас и хотел бы шлепнуть, а уже не получится: вокруг полно свидетелей. Так что вашей жизни ничего не угрожает.

— Кроме приговора суда!

— Ну, это по заслугам. Не надо было людей убивать.

— Вот возьму тогда и не выйду… Придется вам штурмовать!

Лыков поддержал тон:

— А мы вас дымом выкурим!

— Да? А как он ко мне попадет? Дверь-то закрыта.

— Привяжем к ручке веревку и откроем. Из укрытия.

— А я стрелять буду! Черта с два войдете.

— Ну, ежели стрелять, тогда отложим, — согласился статский советник. — Подождем, пока вы посинеете. До вечера-то хватит вам воздуху, как думаете?

— И до завтра хватит, — бодро доложил бандит. — Так как насчет поговорить? Или мандраж берет? Не бойтесь, Алексей Николаевич. Я тоже говорил, что не хочу вас убивать. И сейчас не убью. Захотел бы — давно тю-тю. Но такие люди, как вы, нужны. Они оттягивают неизбежный конец империи.

— Конец империи? — заинтересовался Лыков. — Пожалуй, я сейчас зайду. Обсудим. Сам об этом часто думаю последнее время.

Он с грохотом выложил на стол браунинг и деликатно постучал по броне:

— С пустыми руками, как вы просили. Я захожу.

— Только чур без глупостей!

— Все будет честно. Я зайду один. А выйти постараемся вдвоем.

Лоренцев хмыкнул и приоткрыл дверь. Сыскные вопросительно смотрели на статского советника. Тот отрицательно мотнул головой и шагнул в хранилище.

Алексей Николаевич увидел небольшое помещение, тускло освещенное единственной лампочкой. По стенам — полки, на них стопками кое-где сложены бумаги, мешки с золотой монетой и пачки банкнот. Вдоль порога действительно лежало несколько мешков, образуя баррикаду.

— Ого! Пещера Аладдина. То-то вам отсюда уходить не хочется.

Едва он перелез через препятствие, как атаман нацелил на него пистолет.

— Дальше ни шагу. Обыскивать вас не стану, поверю на слово. Стульев тут нету, придется говорить стоя.

— Если долго, то я сяду на золотишко, — безмятежно ответил делопроизводитель. — Вы молодой, а у меня ноги уже не те.

— А ловко вы нас на дирижабле догнали, — вспомнил Максим Захарович. — Не ожидал.

— Случайная удача. Но вы бы все равно попались. Мы следили за грузовиком, видели, как вы сели в него в Тентелевой деревне, и так или иначе пришли бы за вами туда.

— Правда? Хм. А как узнали про грузовик?

— Шоффер проболтался в биллиардной, а освед подслушал.

— Вот и имей дело с таким материалом…

Лыков уперся спиной в полку, выбрал позу поудобнее и начал:

— Валяйте, Максим Захарович. У нас мало времени. Скоро мы начнем тут задыхаться. О чем вы хотели поговорить?

— О жизни, наверное…

— О том, как вы из сыщика сделались бандитом? Расскажите, мне важно это знать. Филиппов очень вас хвалил. Он сказал, что лет через десять вы должны были занять его место.

— Правда? Ну дает Владимир Гаврилович. Такой знаток человеческих душ, а мою не разглядел. Я же завистливый. И жадный до денег. На коронной службе мне не было перспектив. Жалование как у министра и то бы не устроило. А сколько получает Филиппов на своей должности?

— Четыре тысячи рублей при казенной квартире.

— Ха-ха! Я почти триста тысяч награбил за полгода. Да и тех мне не хватало, пошел на новый гранд[71] и попался…

— Максим Захарович, кстати про эти деньги. Не хотите их вернуть?

— Нет. Пусть достанутся Ксаверию Литвиненке.

Алексей Николаевич удивился:

— Вы так заботитесь о рядовом члене своей шайки?

— У меня была хорошая шайка, — улыбнулся атаман. — Сам их подбирал, калиброванные! А Ксаверий к тому же мой брат. У нас один отец. Я законный ребенок, а он незаконный, но все равно брат. Пускай погуляет, когда выйдет на свободу. Много ему не дадут, лет пять самое большее.

— А если докажут убийства?

— Не докажут, — отрезал Максим. — Мертвые не заговорят.

Тут Лыков впервые понял, что его собеседник не собирается сдаваться живым.

— Что вы сделали с Осипом Германовичем? — переменил он тему.

Лоренцев пожал плечами:

— Я и сам не знаю. Толя с Левой закопали где-то по моему приказу. Я и спрашивать не стал, где. Осип сирота, никто на его могилку все равно не придет. Какая ему разница?

Сыщика передернуло. Его собеседник менялся, как ртуть: то впору жалеть пропащего, но талантливого человека, то хочется его задушить…

— Зубатов, когда я встречался с ним в Москве, дал мне подсказку. Сказал, что вы сильно любите деньги. Я тогда не придал этому значения. У меня Азвестопуло такой же! А надо было придать.

Максим Захарович опять развеселился:

— Согласитесь, вы ко мне не можете быть в претензии. Любимца вашего оставили на этом свете. Всадили заряд в ногу, а не в голову. Я еще велел, чтобы кость не задели. И не потому, чтобы вас не злить, а тоже из симпатии. Нравится мне ваш грек.

— А потом, в поезде? — рассердился делопроизводитель. — Едва ведь Сергей выжил!

— А… Там меня не было. Что в поезде? Налет есть налет. Ребята сразу начали палить сквозь дверь. Что им прикажете делать? Постучать и попросить разрешения войти, чтобы ограбить?

Собеседник помолчали, потом Лоренцев заговорил:

— Я все-таки хочу рассказать о своем падении. Ну, это для вас падение, а для меня, пожалуй, подъем!

— Слушаю.

— Все началось с назначением Мойсеенки начальником МСП. При Войлошникове, царствие ему небесное, я был на своем месте, исправно ловил жуликов и служил царю. И вдруг пятый год! Александра Иваныча расстреляли. Помните, как это было?

— Я вывозил труп под дулами дружинников, — насупился Лыков. — Нас с Сергеем самих там чуть к стенке не поставили. Но мы забрали вместе с телом вдову и четверых детей.

— Помню, мы еще вами потом восхищались, но никто не подставил плечо. Люди все же мразь…

— Люди всегда одинаковы, — вступился за население Лыков. — Десять процентов герои, десять — злодеи, остальные ни то ни сё.

— Ни то ни сё та же мразь, — безапелляционно заявил атаман. — Никого не жалко из этого сора. У Войлошникова, когда к нему на квартиру пришли боевики, нашли в столе фотокарточки преступников. Уголовных, заметьте! Уж эти-то рожи ни с какими другими не спутаешь. А они спутали!

— Кто они? Дружинники? — уточнил Алексей Николаевич.

— Точно так! Явились борцы за народное счастье и шлепнули сыщика, который защищал тот самый народ от разбоя. На основании фотокарточек шлепнули. Там не было ни одного политического, я вас уверяю. Потому как сам вручил эти карточки Александру Ивановичу вечером. А боевики пустили их по рукам и объявили: это наши товарищи, он их ловил и теперь за это ответит. И казнили Войлошникова.

Они опять помолчали, каждый вспомнил свое. Лыков вновь оказался в той жуткой Москве декабря пятого года. Он снова нес на плече тело казненного, а в них лупили из Проточного переулка. И Азвестопуло сделал полшага в сторону и заслонил собой детей… После этого Сергей мог сколько угодно вызывать неудовольствие шефа коммерческими операциями. Алексей Николаевич вспоминал эти его полшага — и прощал.

— Так что Мойсеенко? — словно очнувшись, спросил статский советник.

— Все он испортил, сукин сын. Я привык служить царю. Хотя после «кровавого воскресенья» это уже выходило непросто. У меня были лучшие показатели, фартовые боялись, как огня. А вы сами знаете: если полиции не боятся, то агентурной работы не будет. И тут на тебе! Поймал железнодорожных воров, целую артель, девятнадцать человек. Жизнью рисковал. Обезоружил с помощью городовых Второго участка Мещанской части. Доставил в Малый Гнездниковский, с уликами. А они через три часа вышли оттуда и смеялись мне в лицо! Как же так, Алексей Николаевич? Я за что на ножи пошел? Чтобы Мойсеенко взял с них полторы тыщи и отпустил?

— Откуда вы узнали, что именно полторы тысячи?

— Сологуб с Болтневым рассказали, его прихвостни. Они тоже смеялись. Ну я и решил, что хватит, пора подумать о себе. Но в Москве, чтобы зарабатывать, нужно было делиться с Дмитрием Петровичем[72]. А я уже не хотел кормить всякую сволочь. И подался в Петербург.

— Вам помог перебраться Зубатов? — припомнил Алексей Николаевич.

— Да. Его пример, кстати сказать, тоже вправил мне мозги. Служил человек честно, себя не жалел. А потом его в одночасье раз! — и на помойку. Такого верного слугу престола! И подумал я: со мной так же могут. И на что жить после этого? Ушедших из полиции ни в какую службу не берут, они как прокаженные. Это у вас лесное имение, а у других-то нет.

— Имение у сыновей, — раздраженно пояснил Лыков. — А все меня им попрекают!

— Какая разница, — скривился Максим. — У вас или у сыновей, все равно вы обеспеченный человек. И служите не за жалование, а потому, что ничего другого делать не умеете, только убийц ловить.

— Не только из-за этого!

— Конечно, есть еще идейные соображения, — зло парировал бандит. — Желаете сделать мир чище? Идиотизм! Он никогда не станет чистым, как бы вы ни старались.

— Ну хоть чуть-чуть… — пробормотал делопроизводитель. — От таких, как вы, избавить — уже кое-что. Уже не зря небо коптишь.

— Другие придут и когда-нибудь поставят вас на ножи.

— Не исключено.

— Не не исключено, а так и будет!

Лоренцев разгорячился, смотрел волком и будто невзначай навел на сыщика наган.

— Если бы не вы, я бы еще долго безнаказанно орудовал. Послал вас черт на мою голову. Ведь как все было задумано! Оцените красоту идеи. — Максим Захарович даже причмокнул. — Люди все из московского фартового мира, здесь их никто не знает. Я их в свое время поймал и взял в корки[73]. А потом сколотил хевру. Базис в Москве. А на делопроизводство ездят сюда. Я выбираю объект, все узнаю, готовлю, в том числе пути отхода. Короткий удар, деньги взяты — и нас уже нет в городе. Ну, я есть и ловлю сам себя. А моих людей уже не сыщешь. Деньги безымянные, крупные купюры я брать не велел. И вещи, на сбыте которых всегда попадаются воры, мы оставляли. Один раз Колька Болгарин оскоромился, хапнул браслет… Пришлось его за это наказать. Ну как бы полиция нас поймала? Я ведь все продумал. До морковкина заговенья ловили бы. Сашку Попа нарочно с каторги вытащил, чтобы скормить сыщикам заместо себя. А тут вы со своей опытностью. Сначала-то я недооценил. Думал, если в группе дознавателей, буду знать и реагировать. И с первой же реакции вы меня заподозрили. Эх… И про Телятьева, что это ложный след, догадались…

— Не я, Анисимов догадался.

— …Такая хорошая банда получилась. На тебе! Нужно было вас сразу стрельнуть, вместе с Анисимовым. Но жалко убивать настоящего человека, с души воротит.

— Настоящего человека?! — сорвался Лыков. — А те десять, которых вы прикончили, чем хуже меня были?

— Хуже, хуже… — лениво отмахнулся атаман. — Я ведь уже говорил: сор, ни то ни се. Быдло. Чего их жалеть? Вот мы с вами штучные. Еще изредка попадаются фигуры. Таких надо оставлять на развод. У нас сплошь рабы, такова историческая особенность России. Чем меньше будет холопов, тем лучше для государства. Истребить три четверти, а остальных заставить жить по европейским образцам… Другого пути исправления я не вижу.

Лоренцев перевел дух и вдруг заговорил о другом:

— Вот скажите, Алексей Николаевич: как вам служится после девятого января тысяча девятьсот пятого года?

— По-всякому, — лаконично ответил статский советник.

— Нигде не свербит?

— Бывает.

— Меня поразил тогда цинизм власти. Той власти, которой я присягал! Помните встречу государя с рабочими в Александрийском дворце? Девятнадцатого января, через десять дней после ужасного кровопролития, где русские стреляли в русских. Помните?

— Что именно я должен помнить? — хмуро уточнил статский советник.

— А слова нашего помазанника. Он сказал: «Заявлять толпой о своих нуждах преступно. Я верю в честные чувства рабочих людей и потому прощаю им вину их». Черт бы его драл! Убил ни за что кучу народа, а потом их же и прощает! Где у нашего царя совесть?

— Но ведь заявлять требования скопом действительно противозаконно…

— Вот! — взвился атаман. — Вот вы и нашли отговорку. Опять имение помогло. Потому и служите без угрызений, их рента прикрыла. А нам, кто нищие, куда деваться?

— Сотни тысяч служат за жалование и даже жизни отдают, — напомнил Лыков.

— Да? А потом их, как Зубатова, на свалку?

— Сергей Васильевич сунулся в большую политику. Начал плести заговор за спиной Плеве, подрядился у Витте изготовить фальшивые письма из провинции… Сам напросился. Хотя, конечно, для полицейского дела это невосполнимая потеря. Зубатов один умнее всего нашего министерства.

— И сейчас едва сводит концы с концами на мизерную пенсию, — подытожил Лоренцев.

— Положим, пенсия у Сергея Васильевича приличная, усиленная. А вот то, что такой ум пропадает, хуже всего. Я имею в виду, для трона.

Губернский секретарь вздохнул и затравленно посмотрел на статского советника. Того продрало от такого взгляда. Вдруг передумает и застрелит? Максим Захарович прочитал эту мысль и горько улыбнулся:

— Не надо дрейфить. Сейчас договорим до конца, у меня к вам поручение. Потом вы уйдете, а я останусь. Посижу еще здесь, а затем…

— Может, сдадитесь? Суд когда еще будет. Да и насчет веревки я погорячился. Прямых свидетелей, как вы убивали, нет. Литвиненко вас не выдаст. Скажете, где прячете деньги, и получите снисхождение.

— Тьфу! Плевал я на ваше снисхождение. Жаль. Такое дело сорвалось…

Лоренцев понурил голову. В этот момент Алексей Николаевич мог бы прыгнуть и схватить атамана. Но он об этом даже не подумал…

— Вы хотели дать мне какое-то поручение, — напомнил он мазу.

— Да. Прошу вас повидаться с Ксаверием и сказать ему, что наши деньги у того человека, который делал паспорта. Пусть брат, когда выйдет из заключения, идет к нему. Тот все отдаст!

— Передам.

Двое калиброванных людей снова надолго замолчали.

— И то верно! — вскинулся наконец сыщик-налетчик. — Обсудим судебные перспективы. Что вы сможете мне пришить? Практически ничего.

— Так уж и ничего, — возразил статский советник. — Первые эксы банда совершала без вас, вы лишь организовывали. Верю. Но, когда ваших ребят начали отстреливать и помощников осталось мало, пришлось вам самому взяться за ремесло. С винтовки, что вы бросили на дороге, мы сняли отпечатки пальцев. Ваших пальцев. Так что покушение на разбойное нападение уже в кармане.

— Мы просто ехали по дороге, какой разбой?

— Максим Захарович, не держите меня за дурака. Мы склонили кассира сиротского института к признанию.

— Какого еще кассира?

— Которому вы пообещали половину из экспроприированных сумм. С кассирами вы всегда говорили лично. Ведь они требовали гарантий. А какие гарантии могли дать Толя Божья воля или Лева Живорез? Нет, только атаман, вежливый, умный, мог убедить тех глупцов довериться налетчикам. Потом их убивали на гранде. Убили бы и этого, из сиротского института, если бы мы не вмешались. Я рассказал человеку, что его ждало. И что ждет, если он не покается. Вы бы пришли и завалили свидетеля, разве не так? А мы обещали защиту. И кассир вас выдал. Это улика для суда.

— Ну, покушение на разбой. Пускай. Много не дадут.

— Еще вооруженное сопротивление полиции и убийство шоффера.

— Его кончил Лева, при чем тут я?

— Вы атаман, Полченинова могли убрать только по вашему приказу. Суд присяжных хоть и отводит часть обвинений, но здесь, скорее всего, согласится с прокурором. И что мы имеем в итоге?

Лыков стал загибать пальцы:

— Убийство в составе шайки по предварительному сговору, покушение на разбойное нападение, вооруженное сопротивление полиции и теперь еще ваше появление здесь в роли нотариуса. Вы случайно настоящего-то не зарезали? Да? В таком случае, Максим Захарович, дела ваши швах. Бессрочная каторга в лучшем случае. Или надеетесь сбежать?

— Даже если сумею, то прежней лафы уже не будет, — тихо заговорил Лоренцев. — Прятаться всю жизнь?

— Многие уголовные так и делают, — напомнил сыщик.

— Да только я не обычный уголовный! Был шанс, был. Требовалось вовремя остановиться. Но куши попадались какие-то недостаточные… Там тридцать тысяч, тут восемнадцать… Про билеты пятьдесят девятого года я узнал слишком поздно. Грабанул бы их, все было бы по-другому. Мне как атаману полагалась половина. И вот псу под хвост…

Губернский секретарь поднял на Алексея Николаевича полный ненависти взгляд:

— А теперь идите. Кончен наш разговор. Видеть вас больше не могу!

Статский советник не стал испытывать судьбу и быстро выскочил наружу. Дверь за ним закрылась, и через тридцать секунд раздался выстрел.

Лыков повернулся к начальнику Летучего отряда:

— Леонид Константинович, все кончено. Вызывайте труповозку.

Глава 18

Завершение истории

Алексей Николаевич приехал в Москву, явился в Таганскую тюрьму и вызвал на допрос Ксаверия Литвиненко. Тот пришел настороженный:

— Опять бить будете? Я прокурору сказал про тот случай.

— И что прокурор?

— Обещал открыть против вас судебное преследование.

Лыков отмахнулся:

— В первый раз, что ли? Никогда мне ничего за это не было, и теперь не будет.

— Сатрапы! — истерично выкрикнул налетчик. — Придет наше время, за все заплатите.

— Ты чего, дурак? В революционеры записался? Мало тебе своих дел? На, смотри.

Алексей Николаевич вручил арестанту фотокарточку мертвого Лоренцева.

— Я для этого приехал. Чтобы ты знал, что твой брат умер.

Литвиненко потемнел лицом.

— Уже и про брата знаете?

— Он сам мне признался. Перед тем как…

— Убили, значит, брательника… Кто это сделал?

Лыков рассказал. В том числе передал, у кого хранятся награбленные шайкой деньги. Закончил он так:

— Я сделал, что мог. Пытался вывести его живым из того хранилища. Максим Захарович отказался.

— Почему?

— Он был сильный человек. Особенный, штучный. Очень способный. Не скажу, что мне жалко твоего брата — все-таки убийца. Но… даже не знаю, как выразить… Когда такие незаурядные люди уходят, это неправильно.

— Соглашусь, — вздохнул скок. — Какой я, таких двенадцать на дюжину. А Максим, действительно, был другой. Мог стать министром, если бы захотел. Голова у него варила. Одно его ставило с нами на общую доску. Сами знаете, что.

— Неумение жить в рамках закона.

— Вот-вот. К черту ваши законы! Только что вы, ваше высокородие, надо мной насмехались, революционером называли. А брат так и говорил: лучшие революционеры в России — разбойники.

— Это не он, это Нечаев говорил, — пояснил сыщик. — Был такой террорист, политический. Призывал народовольцев объединиться с уголовными, чтобы взбаламутить страну и свалить царя.

— Так и будет, — к удивлению Алексея Николаевича, убежденно заявил Литвиненко. — Я отсижу срок и выйду. Нарочно уцелею, чтобы мстить. Деньги заберу, само собой. А потом вернусь в столицы и всех вас, сыщиков, на ножик надену. Придет наше время, нужно лишь подождать. Ну тогда держись у меня!

Лыков даже поежился:

— Что, и ко мне придешь?

— К тебе первому, — перешел на ты бандит. — Жди, рано или поздно встретимся.

Сыщик уже сбился со счета, сколько раз он слышал такие угрозы. Но с каждым годом слова уголовных делались все правдоподобнее.

— Ну вот, а я твоему брату жизнь хотел спасти. Заставляешь задуматься, Ксаверий. Может, пришибить тебя прямо сейчас? Чтобы не приходил. Скажу, что ты на меня напал и попытался завладеть оружием.

Литвиненко не испугался и продолжил выкрикивать свои зловещие предсказания. Алексею Николаевичу это надоело, и он двинул кулаком что было силы:

— На!

Затем сыщик проделал все необходимые действия: вызвал конвой, написал объяснительную для прокурорского надзора. А еще попросил смотрителя Таганки создать скоку режим «чем хуже, тем лучше»… Объяснил так:

— Из всей банды один Литвиненко остался живой. И прячет где-то добычу: двести семьдесят тысяч рублей.

— Ого! — поразился смотритель, пожилой титулярный советник. — Тут горбатишься всю жизнь, а эта сволота деньги лопатой загребает!

— Если сумеете его разговорить, треть по закону ваша.

— Да вы что? Честно?

— Какие уж тут шутки. Они десять человек убили при грабежах. Последнего, шоффера, под Гатчиной прямо в авто, когда у них налет сорвался. Свидетеля устраняли. Для них божью душу кончить — раз плюнуть.

— Ну держись, греховодник… И треть моя, если заговорит? Это выйдет… э… девяносто тысяч! Да за такую премию я с него с живого не слезу.

Про «человека, который делал паспорта», сыщик говорить не стал. Пусть дедушка старается…

Алексей Николаевич вернулся в Петербург и сходу угодил на совещание к Столыпину. Оказалось, что в столицу приехал генерал-губернатор Восточной Сибири Селиванов и привез свой проект. Он решил осчастливить Россию очередным каторжным островом. Сахалин отобрали японцы, и генерал от инфантерии предложил заменить его Ольхоном. И назвать созданную там каторгу «Новый Сахалин»!

В присутствии чинов Главного тюремного управления Селиванов стал описывать премьер-министру достоинства своей идеи. Остров Ольхон — самый большой на Байкале. Он имеет в длину целых 73 версты, а максимальную ширину — 14 верст. Остров отделен от материка так называемым Малым морем. Населен бурятами, которых сейчас проживает на Ольхоне до 1000 человек. Почти все они страдают венерическими болезнями… Имеется единственная деревушка под названием Сундук. Самый большой улус Долонаргун насчитывает аж 25 юрт, в которых ютится чуть больше сотни туземцев. Чем не место для каторги?

Лыков познакомился с генерал-губернатором в прошлом году во время затянувшейся командировки в Иркутск. Вроде бы в своем служебном кабинете тот выглядел умнее… Алексей Николаевич, не дожидаясь мнения других, сразу начал критиковать проект Селиванова. Тюрьму надо сначала построить. Учитывая трудности доставки, заранее создать там запасы всего, что понадобится арестантам и охране. Найти где-то вольных для проведения работ. Завезти кирпич, железо, стекло… Утеплить казармы. Во что все это обойдется казне? А бежать с Ольхона намного легче, чем с Сахалина. Буряты не помощники в строительстве, а обуза. Климат тяжелый. Стоит ли овчинка выделки?

Бонзы из тюремного управления почему-то молчали. Сыщика поддержал товарищ министра внутренних дел, сенатор и тайный советник Крыжановский. Лыков давно уже считал его самым умным человеком во всем правительстве. Сергей Ефимович разделал генерал-губернатора под орех.

Селиванов пытался возражать, но выглядел неубедительно. Было очевидно, что идею он как следует не продумал, а хотел лишь привлечь к себе внимание столицы. Столыпин понял это в два счета и выгнал «реформатора» из кабинета.

После ухода Селиванова вошли высшие чины МВД и Департамента полиции, и началось новое совещание. Столыпин открыл его в сильном раздражении.

— Надо признать, с заданием вы справились, — буркнул премьер-министр статскому советнику. — Возились долго, но… Раскассировали и «Альфу», и «Бету» с «Гаммой». А как с этими быть?

Он взял со стола очередную сводку и стал зачитывать выдержки из нее:

— Двадцатого июня в пяти верстах от станции Цхварисцами Тифлисской губернии восемнадцать разбойников напали на почту, погиб стражник… Двадцать пятого совершено вооруженное нападение на почту в Оренбургской губернии близ Терлецкого завода; ранены почтальон и ямщик… Двадцать восьмого июня на пути из Тюмени в Тобольск четверо бессрочных каторжных напали на конвой, двое солдат тяжело ранены; арестанты захватили четыре винтовки и сбежали… И такое каждый день!

Последние слова Столыпин почти выкрикнул. Лыков осмотрелся: его непосредственный шеф — Зуев — смотрел в пол, Курлов пялился в окно. Белецкий, Харламов и Виссарионов будто воды в рот набрали. Статский советник решил тоже помалкивать.

— Вроде бы мы раздавили гадину, — продолжил премьер более спокойно. — Кого повесили, кого укатали в каторгу. А экспроприаций меньше не становится. Почему, господа? Это ко всем вам вопрос.

Курлов извлек из папки свою бумажку и бодрым голосом начал утешать начальство:

— Репрессивная машина трудится день и ночь. Вы привели только дурные новости. Но есть же и хорошие! В Варшаве, Петербурге, Саратове и Екатеринодаре судят арестованных террористов. В Воронеже вот-вот вынесут приговор шайке Гусева-Корякина, которая убила судебного следователя Прижибыровского. В Кизляре схвачены девять ингушей, что напали на казначейство. В Пермской губернии ликвидировали банду, покусившуюся ограбить почту на семьдесят восемь тысяч рублей. Троих уложили, шестерых взяли живыми. Так всех и изведем!

— А появятся новые! — зло ответил Столыпин. — И как быть с ними? Кончится это когда-нибудь или нет?

— Преступления не кончатся, покуда живо человечество, — философски заключил директор Департамента полиции.

— В таком случае требую еще усилить борьбу с проявлениями терроризма, — скучным голосом объявил премьер. — Под личную вашу ответственность. Свободны!

Правоохранители гурьбой вышли в приемную и дружно загалдели:

— Под нашу ответственность оно, конечно, легко сказать… А ты попробуй сделай! Прежнюю Россию не вернешь. А так-то все верно, мы разве против?

Белецкий фамильярно полуобнял Лыкова и сказал со смехом:

— А я уж подумал, Петр Аркадьич сейчас прикажет вам искоренить всех экспроприаторов в российском государстве. Ко вторнику.

— Я и сам к этому приготовился, — ответил статский советник. — А что? Голому одеться только подпоясаться. Прикажут — и будешь искоренять.

Зуев шел молча, на лице его была написана одна мысль: быстрее бы в Сенат!

Начальники отправились в курительную комнату, а Лыков поплелся в Восьмое делопроизводство. Зашел в кабинет и обомлел: за столом сидел Лебедев и радостно жмурился.

— Алексей Николаич! Дома-то как хорошо…

— Нагулялся по заграницам? — обрадовался сыщик. — Мне теперь вольную дадут?

— Что, понял, как тяжел хлеб делопроизводителя? Это тебе не с наганом по подворотням бегать. Тут голова нужна.

— Раз ты вернулся, ты и подписывай, — статский советник бухнул перед коллежским стопку бумаг. — Я уже третий день тяну, рука не поднимается визировать такую глупость.

— Что это? — Лебедев нацепил очки и стал вслух читать циркулярное письмо:

— «Нами усматривается, что полицейские управления в соблюдении в канцелярских потребностях самой строгой экономии не всегда бывают бережливы…» Это кем усматривается?

— Товарищем министра внутренних дел шталмейстером генерал-лейтенантом Курловым.

— И давно он спохватился?

— Ты дальше читай, — прикрикнул на приятеля сыщик. Лебедев продолжил:

— «Так, для сношений не только с начальственными лицами, но и с другими полицейскими управлениями и полицейскими чинами употребляются бланки, печатанные на бумаге большого формата и высшего достоинства, приобретаются цветные карандаши, ручки для перьев в большом количестве, конверты и т. п. и даже пишущие машины…» Это же бред!

— Отвык там от начальственного бреда? — язвительно заметил Алексей Николаевич. — Привыкай. Вспомнишь тогда, насколько хорошо дома.

Василий Иванович покрутил шеей, словно ворот его душил. И дочитал до конца:

— «Предлагается в целях экономии канцелярских затрат принять следующие меры: печатные бланки заменить мастичным штампом; пользоваться, где можно, чистой бумагой из старых дел и нарядов; изъять из оборота канцелярий высшие сорта бумаги; избегать приобретения пишущих машин, ограничиваясь собственноручным изложением. Также употреблять для переписки бумагу возможно более простую и небольшого формата». Э-эх…

— Что, пахнуло русским духом? Встречал ли ты что-либо подобное в берлинской полиции?

Лебедев встал:

— Тут за полгода моего отсутствия с чаем хуже не стало?

— Лучше стало, Василий Иваныч. Я разницу между твоим и моим жалованием употребил на покупку фамильных сортов.

— Узнаю богача Лыкова. Угостишь?

— Соскучился?

— Не то слово. В Англии тоже пьют чай, но такой дрянной!

— Они еще молока туда добавляют, — подхватил Алексей Николаевич. И два друга хором констатировали:

— Варвары!

Жестокосердный Лыков заставил Лебедева завизировать циркуляр об экономии канцелярских расходов и лишь тогда отвел его в чайную комнату.

Закончил день статский советник прогулкой по Английской набережной. Он вел под руку Азвестопуло. Сергей два дня как выходил из дому, но еще нуждался в провожатом.

— Так значит, я теперь не помощник делопроизводителя? — нудил грек. — И сколько рублей на минус?

— Двадцать пять.

— Вот перейду в таможенники, будут знать. У них на премиальных можно сколотить целое состояние! Помните, как я в Одессе?

— Сергей, брось жаловаться, — укорил помощника шеф. — Тебе и пособие выделили, и лекции скоро будешь читать кандидатам в городовые. Маузер лишний толкнешь. Живи и радуйся, покупай серебряные ложки…

— Ладно. Это я так, в шутку. Ноги ходят, и слава богу. Трудно далось мне это дознание.

— Да уж… — посочувствовал помощнику шеф. — Ты в полиции уже давно, и лишь одна контузия была. А тут подряд две дырки. Скоро меня догонишь такими темпами.

— Угу. Еще скалкой по голове настучали. Считайте, вторая контузия.

Сыщики посмеялись, потом Сергей посерьезнел:

— Вот с Лоренцевым мне непонятно.

— Что опять не так?

— Вспомните его банду. Литвиненко, Бубнов, другие — это же волки. Зверье, ничего человеческого в них не осталось. Но ведь командовать волчьей стаей может только волк. Самый злой и самый сильный. Как же они приняли главенство Максима? Он и меня, и вас пощадил. Жалко стало штучных людей убивать, вишь ты! Не похоже на обычаи хищников. Если он такой мягкотелый, почему волки не сменили главаря?

— Ну во-первых, стаей командует волчица, а не волк. Во-вторых, шайка Лоренецева во многом особенная. Он их всех лично арестовал, а потом отпустил. И не просто отпустил, а сбил в дисциплинированный отряд. Отпетые головорезы подчинились Максиму Захаровичу не как самому сильному, а как самому умному. Необычная банда, не похожая на остальные… Рассуди. На дело они ходили редко, зато риски оказывались минимальными. Это потому, что атаман все заранее разузнал, продумал, подготовил. Добычу брали такую, что сыщикам не подкопаться. Налетчики жили под своими именами, полиции не боялись. И при том денег полные карманы! Из захваченного атаман присваивал половину, а остальное ребята делили между собой. На пятерых! Десятки тысяч рублей каждому. Можно кататься как сыр в масле, кутить месяцами. Главное — не общаться с другими уголовными и слушаться вожака, он прикроет от сыскной. Где еще найдешь такую лафу?

Двое оперлись о гранитный парапет и долго смотрели: на дворец Меньшикова, Румянцевский обелиск, строгое здание Академии художеств. Потом Азвестопуло заговорил:

— А вот еще о чем я хотел спросить вас серьезно…

Помощник даже отодвинулся от шефа, набычился, как на допросе опасного преступника.

— Чего опять? — насторожился Лыков.

— Вы ведь старше меня намного. Скажите: в чем главная загадка жизни?

Алексей Николаевич ответил сразу, словно его самого давно занимал этот вопрос:

— Ты прав, такая загадка есть. Вот ты молодой, дети маленькие, время катит ни шатко, ни валко. А потом оглянулся вокруг: дети выросли, а ты уже старый. Когда это случилось? Как?

Два сыщика не спеша брели вдоль богатых особняков, любовались видами. Коллежский асессор объявил:

— Когда белые ночи, в Петербурге ничего… жить можно. А в Арзамасе как? Ивану Федоровичу городок понравился. Только вот монашек слишком много на улицах. Говорит, среди них есть и симпатичные. А какое жалование у тамошнего исправника?

Примечания

1

См. книгу «Узел».

2

А. Ф. Кошко – с 1908 года начальник Московской сыскной полиции.

3

Маз – главарь шайки.

4

Товарищи министра – заместители.

5

См. книгу «Столица беглых».

6

Аббревиатура слова «делопроизводство» в официальной переписке.

7

Устав о службе по определению от правительства.

8

ОКЖ – Отдельный корпус жандармов.

9

См. книгу «“Одесский листок” сообщает».

10

ГЖУ – губернское жандармское управление.

11

В феврале 1912 года Белостоцкое сыскное отделение арестовало бродягу, назвавшегося австрийским подданным Михаилом Колодиным. Заведующий регистрационным бюро Департамента полиции Стрелков по сделанным фотографиям опознал в нем находящегося в циркулярном розыске бежавшего из-под следствия бывшего начальника Черниговского сыскного отделения М. И. Павловского.

12

Врид – временно исправляющий должность.

13

То есть высшего сорта.

14

Москва тогда считалась столицей наравне с Петербургом и Варшавой.

15

См. книгу «Узел».

16

Курлов состоял в придворном звании шталмейстера.

17

ДПЗ – дом предварительного заключения.

18

В то время – начальник Петербургского охранного отделения.

19

См. книгу «Лучи смерти».

20

См. книгу «Дознание в Риге».

21

Клюквенник – церковный вор (жарг.).

22

«Шкурка» – агентурная записка (профессиональный жаргон).

23

То есть выходец из Уральского казачьего войска.

24

Скоки – налетчики (жарг.).

25

Жандармско-полицейское управление железных дорог.

26

На Шпалерной улице находился ДПЗ.

27

МОО – Московское охранное отделение.

28

«Васинские» – банда уличных хулиганов с Васильевского острова.

29

Серии – здесь: процентные бумаги.

30

Бесписьменные – не имеющие документов (полицейская терминология).

31

ГУГШ – Главное управление Генерального штаба, занимавшееся в том числе разведкой.

32

См. книгу «“Одесский листок” сообщает».

33

Сверкальцы – бриллианты и вообще драгоценные камни (жарг.).

34

Кле – вещь, вещи (жарг.).

35

Большая – тысяча рублей (жарг.)

36

Крокодил Петрович – кличка Нила Петровича Зуева в Департаменте полиции.

37

«Голубятня» – популярный трактир на углу Остоженки и Первого Зачатьевского переулка.

38

Блатер-каин – барыга, маклак, скупщик краденого (жарг.).

39

Курьер, разносящий сообщения.

40

Марвихеры – карманники. Шниферы – воры-взломщики.

41

Лягаши (или поддужные) – осведомители, сотрудничающие с полицией на постоянной основе.

42

Рейнботовщина – нарицательное название ситуации в московской полиции при градоначальнике Рейнботе (1906–1907 годы), когда МСП под руководством Мойсеенко вступила в сговор с преступниками.

43

Центральное регистрационное бюро Департамента полиции.

44

Раек – радужная оболочка.

45

Пчельник – кабак для уголовных, притон.

46

Владелец рафинадных заводов.

47

Согласно «лестнице наказаний», участники преступлений делились на главных виновных, участников, зачинщиков, сообщников, подговорщиков (подстрекателей), пособников, попустителей и укрывателей (недоносителей). Каждый нижестоящий получал наказание на несколько ступеней ниже главных виновных. Скупщики в этой лестнице не учитывались, но Лоренцев запутал их и запугал.

48

-го числа каждого месяца выдавали жалование государственным служащим.

49

Жмуд – литовец.

50

Регалки – татуировки.

51

Чапельник – голова (жарг.)

52

Красные – воры.

53

То есть в психиатрическую лечебницу «Всех Скорбящих Радости», расположенную на 11 версте по Петергофской дороге.

54

Впоследствии Ермолов был помилован государем.

55

Московская психиатрическая больница имени Н. А. Алексеева (Алексеевская больница).

56

Пропускная бумага – промокашка.

57

– номер телефона Департамента полиции.

58

То есть как у Николая Второго.

59

Одноглазка – монокль.

60

Агамемноны – прозвище извозчиков в Петербурге.

61

См. книгу «Ночные всадники».

62

Настоящая фамилия Германа – Гершгорн.

63

То есть освобождение от воинской повинности.

64

Поздравить царя – напиться.

65

Зухер – сыщик. Самах – судебный следователь (жарг.).

66

Отначился – откупился (жарг.).

67

Бить плесом – доносить (жарг.).

68

См. книгу «Убийство церемониймейстера».

69

См. книгу «Тифлис 1904».

70

Гайдроп – причальный трос.

71

Гранд – налет (жарг.).

72

Мойсеенко.

73

Взять в корки – завербовать в осведомители (сыскной жаргон).

Content

Николай Свечин
Восьмое делопроизводство

Глава 1 Беспокойное время

Глава 2 Лыков становится бюрократом

Глава 3 Новое поручение

Глава 4 В Москве

Глава 5 Аналитик и сыщики

Глава 6 Первые неприятности

Глава 7 Раздвигая туман…

Глава 8 Битва в трактире «Любим»

Глава 9 Конец «Гаммы»

Глава 10 Зверяка

Глава 11 Дело, раскрытое мимоходом

Глава 12 Черная полоса

Глава 13 Лыков сводит счеты

Глава 14 Арзамас

Глава 15 Дезинформация

Глава 16 Маски сняты

Глава 17 Смерть атамана

Глава 18 Завершение истории

Примечания