Рябинина Татьяна

Отражение времен 2

В плену Отражения

1. Архивный файл

— И ты не боишься оставлять с ней Мэгги? — вполголоса спросила Люси, глядя на Свету, которая сидела у окна в качалке с дочкой на руках.

За два с лишним года в Англии она привыкла к этому имени. Люси, графиня Скайворт. Странное существо Lyudmila Dunner из российского загранпаспорта — это словно совсем другой человек. Люська — так звала ее только Светка. Звала… Будет ли еще когда-нибудь звать?

Больше двух месяцев, с того самого дня, когда родилась Мэгги, Света не разговаривала ни с кем. Вообще ни с кем. Да что там не разговаривала — не реагировала ни на кого, кроме Мэгги. Что с ней случилось, не мог сказать ни один врач. Она словно укрылась в неприступной крепости, подняла мосты и заперла ворота.

Люси вспомнила, как Света пришла навестить ее в клинику на следующий день после рождения Юджина. Веселая, красивая, с огромным животом. Поставила в воду цветы, привязала к детской кроватке яркий воздушный шар. Взяла ребенка на руки, но тут же охнула и отдала обратно: «Ладно, виконт, кажется, пора идти за твоей невестой». Рожала Света долго и тяжело, почти сутки. А потом пришел измученный Тони и сказал им с Питером, что родилась здоровенькая девочка, а вот со Светой… что-то не так.

Он рассказал, что все было хорошо, Мэгги родилась, ему дали перерезать пуповину, положили девочку Свете на живот. Света была такая счастливая, до слез. А потом потеряла сознание. И когда пришла в себя… В общем, не пришла. Так и осталась где-то — кто знает где?

Ее тщательно обследовали, исключили какую-либо органику. Реактивный психоз, послеродовое психическое расстройство — все это было под большим вопросом, потому что происходящее со Светой не вписывалось ни в одну клиническую картину.

— Мне сказали, что это может пройти в любой момент, а может не пройти никогда, — вздохнул Тони, поставив чашку на стол. — Насчет Мэгги… Нет, Люси, не боюсь. Мне кажется, Мэгги — единственное, что ее связывает с этим миром.

Они пили чай в гостиной в доме Каттнеров. Питер и Тони на диване перед маленьким столиком, Люси в кресле с Юджином на руках. Света сидела к ним спиной, поодаль. Кресло слегка покачивалось, но сама она была неподвижна. Казалось, в качалке сидит манекен.

— Интересно, она нас слышит? — спросил Питер.

— Не знаю, — пожал плечами Тони. — Но даже если и слышит… думаю, ей все равно. Что я только не делал, когда привез их домой. И разговаривал с ней, и обнимал-целовал, и кричал. Однажды даже чуть не ударил от отчаяния, но сдержался. Ноль. Она даже на меня не посмотрела ни разу. Все куда-то мимо.

— А может, попробовать?.. — неловко предложила Люси. — Ну, это самое… Все-таки два месяца прошло, уже можно.

— Спасибо, я понял, — горько усмехнулся Тони. — Я целовал резиновую куклу. Она даже не шевельнулась. Почему ты думаешь, что в постели будет по-другому? Ну да, сопротивляться не будет. Но кем я потом буду себя чувствовать?

— Мда… — пробормотала Люси. — Извини. Ты прав.

Она посмотрела на Тони, испытывая такую острую жалость, что защипало в носу. Он всегда выглядел моложе своего возраста, но за эти два месяца постарел лет на пять. В уголках глаз и у рта прорезались морщины, на висках поблескивала седина, пальцы нервно подрагивали.

— Она ничем не навредит Мэгги, — Тони взял со стола чашку, но пить не стал. — Все делает, как идеальная мать. Кормит, переодевает, купает. В общем, все. Ты знаешь. Держит на руках, гладит, целует, смотрит на нее. Они с ней смотрят друг на друга — как будто разговаривают. Мне даже жутко становится. Чувствую себя лишним. Хотя Мэгги меня узнает, улыбается, — его лицо немного посветлело, наверно, первый раз с тех пор, как Питер и Люси вошли в дом.

— А сама она как? Выглядит неплохо, вроде, — Питер посмотрел на аккуратно причесанные волосы Светы, красивое домашнее платье.

— Сама… — вздохнул Тони. — Сама она, извини, только в туалет ходит. Чтобы приняла душ, надо отвести в ванную и включить воду. Чтобы оделась, надо положить перед ней одежду. Чтобы поела — усадить за стол и поставить тарелку. Чтобы легла спать — разобрать постель. Но если Мэгги плачет, вскочит и побежит. Сначала я с ней сидел дома, но мне же работать надо. Мод приходит только убирать и готовить. Ну, по магазинам сходит. Пришлось найти женщину, чтобы присматривала за ней.

— А что Света днем делает, когда Мэгги спит?

— Иногда тоже спит. Но чаще сидит совершенно неподвижно и смотрит в одну точку.

— Кошмар! — Люси шмыгнула носом. — И как ты только терпишь?

— Не знаю, Люси, не знаю… Иногда кажется, что больше уже не могу. Но что делать? Отправить ее в какую-нибудь клинику? Так врачи не представляют, от чего лечить. Выходит, просто избавиться от нее, так? Или самому сбежать на край света?

— Послушай, мы с Питером как раз хотели тебе предложить…

— У меня в парламенте скоро каникулы начнутся, — Питер забрал у Люси сына, который начал хныкать. — Мы на следующей неделе поедем в Скайхилл до конца лета. Можем взять с собой Свету и Мэгги. А ты будешь приезжать на выходные.

— Ну и кто там будет за ней смотреть? — покачал головой Тони. — Энни и Салли?

— Ну почему сразу Энни? — поморщилась Люси. — Во-первых, я буду рядом. Во-вторых, можем взять эту вашу сиделку, если согласится. А нет — так я найду кого-нибудь.

— Спасибо, конечно, но нет. Лучше пусть будет рядом со мной.

— Тони, ты так сам свихнешься, — Питер положил руку ему на плечо. — Ты на себя не похож, тебе отдохнуть надо. Не хочешь на все лето — пусть побудет месяц, две недели. Ты хоть немного в себя придешь.

— Все-таки… нет.

— Ну, как знаешь. — Питер встал. — Нам пора уже.

Тони проводил их до ворот, постоял, глядя, как они идут по улице в сторону своего дома. Питер катил коляску, Люси держала его под руку. Зависть словно ножом полоснула — у них со Светой никогда такого не было. И, наверно, не будет. Сначала он надеялся — каждый день надеялся, что все пройдет, что завтра утром Света непременно проснется прежней: веселой, нежной, любящей. Но время шло, и ничего не происходило. Тони возил ее по врачам, те разводили руками: очень сложный случай. Выписывали какие-то лекарства, но он даже не покупал их, потому что знал: никакого толку не будет.

Тони вернулся в дом, собрал чашки, отнес на кухню. Света все так же сидела в кресле, Мэгги спала у нее на руках. Он подошел, чтобы забрать дочь и отнести в кроватку. Света покорно разжала руки, но ее неподвижный взгляд по-прежнему был нацелен на что-то за окном.

Вечером, покормив Свету ужином и уложив ее спать, Тони сидел в своем кабинете с документами. Разговор с Питером и Люси окончательно выбил его из колеи, на работе было не сосредоточиться. Заплакала Мэгги. Через открытую дверь он видел, как Света встала, быстро прошла в детскую, взяла ее на руки.

Тони стоял на пороге и смотрел, как она кормит дочь. В детской было темно, только свет крошечного ночника падал на ее лицо снизу, делая его невообразимо прекрасным. Мадонна с младенцем… Он снова почувствовал, как подступают слезы. С детства внушенное «мальчики не плачут» — он давно уже махнул на это рукой. Когда мальчикам очень плохо и когда их никто не видит — еще как плачут. Только сейчас изнутри рвались уже не слезы — рев самца, у которого отобрали самку.

Мэгги наелась и, сыто вздохнув, отпустила грудь. Света встала с кресла, походила по комнате, поглаживая Мэгги по спинке, положила ее в кроватку. Тони взял Свету за руку, отвел в спальню, подождал, пока она ляжет. Встал рядом с кроватью на колени, уткнувшись лбом в ее плечо.

— Я так скучаю по тебе, — сказал он. — Больше, чем тогда, осенью. Тогда я знал, что скоро ты приедешь, что мы будем вместе. А сейчас… Я не знаю, слышишь ты меня или нет… Но если слышишь… Пожалуйста, вернись ко мне… если можешь. Мне очень плохо.

Тони поднял голову, посмотрел ей в лицо, едва различимое в темноте. Света лежала на спине, ее глаза были широко открыты и все так же неподвижны. Вдруг ему показалось, что в них что-то дрогнуло, но это был лишь отблеск уличных огней — мимо дома по улице проехала машина. Он поцеловал ее и вернулся к себе. Собрал бумаги на столе — все равно ничего не сделал. Разложил диван, разделся, лег.

Все эти два месяца он спал в кабинете. Люси невольно задела незаживающую рану. Невозможно было лежать рядом со Светой, когда от желания выкручивало так, что темнело в глазах. Вот она, рядом, только руку протяни. Но… не она. Пустая оболочка. Кокон. Когда на последних месяцах беременности врачи категорически запретили интим, всегда находилась альтернатива. Даже просто лежать рядом, обнявшись, прижиматься к ней и чувствовать, как малыш возится в ее животе, — это уже было счастьем. Сейчас альтернативы не было. Никакой.

Сон не шел. Тони смотрел в потолок и думал, что еще можно сделать. Вернее, можно ли хоть что-нибудь сделать. Странно, но далеко не сразу до него дошло, что во всей этой истории может быть замешана — и наверняка замешана! — магия. Да, Маргарет упокоилась с миром, кольцо Анахиты уничтожено, но кто знает, какую еще дрянь оно притащило с собой в наш мир и в наше время. И не скажешь ведь врачам: ваши таблетки тут совершенно не в тему.

Все началось с Рождества, которое они провели в Скайхилле. До этого Света вспоминала свою средневековую жизнь в теле Маргарет мельком: это уже отошло в прошлое и напоминало то ли сказку, то ли сон. Тем более их настоящее было намного интереснее. Но в Сочельник произошло нечто странное.

Они сидели вчетвером в холле рядом с елкой, смотрели на огонь в камине, пили рождественский эгг-ногг[1], болтали. Света положила голову ему на плечо, пристроила ноги на дремлющую рядом с диваном собаку. И вдруг что-то случилось. Она вздрогнула и замерла. Ее тело не было ни расслабленным, как за секунду до этого, ни напряженным. Скорее, неживым. Словно кукла или плюшевая игрушка. Он осторожно повернул голову — Света смотрела широко открытыми глазами в одну точку, лицо ее было таким же застывшим, неподвижным, как и тело. В общем, в тот момент она была такой, какой теперь он видел ее изо дня в день.

Тогда все закончилось через несколько секунд. Он спросил, что с ней такое произошло, она прошептала: «потом». Когда они остались одни в своей комнате — той самой, где Света жила в свой первый приезд, — она рассказала, что внезапно вспомнила Рождество в Хэмптон-корте, при дворе Генриха VIII. Точнее, не вспомнила, а погрузилась в тот момент точно так же, как это было с ней, когда Маргарет показывала ей свою жизнь. Правда, с одним отличием: на этот раз в теле Маргарет не было ее сознания. Только одна она — Света.

Потом он не раз замечал нечто подобное. Света замирала и исчезала. Уходила куда-то в другой мир. В прошлое. Иногда на секунды, иногда на минуты. Тони пытался расспрашивать, но она старательно уклонялась от этих разговоров. Иногда он замечал на ее лице смесь раздражения, стыда, смущения, и тогда из глубины поднималось бешенство и тупая, иррациональная ревность. Тони знал, чем она занималась в те минуты прошлого, когда в настоящем неподвижно сидела в кресле, уставившись в никуда. Там ее сознание мучилось, а тело Маргарет со всем пылом страсти отдавалось возлюбленному. Художнику Мартину Кнауфу. Бернхарду, сыну немецкого маркграфа.

Когда-то Света сравнила это с эротическим сном — одновременно приятным и мерзким. И глупо, конечно, было бы ревновать к эротическому сну. Если бы не одно но. Это был не сон. Сон приснился — и забылся. А свидетельством близких отношений леди Маргарет и маркграфа Бернхарда был он сам, Энтони Каттнер собственной персоной. Их дальний, но прямой потомок. Света, его жена, там, в прошлом, пусть не по своей воле и в чужом теле, зачала и родила его предка — Мэтью Стоуна. Хотя Мэтью был и ее предком тоже. Боже, ну и бред… Рассказать кому — и кто первый окажется в сумасшедшем доме?

Вот поэтому он и не хотел, чтобы Света ехала в чертов Скайхилл. По правде говоря, ему никогда там особо не нравилось. С самого первого приезда, когда Питер привез его туда — показать замок, познакомить с дедом, с кузеном и кузинами. Тони всегда чувствовал себя там чужим. Даже когда согласился на должность управляющего. Но, с другой стороны, именно там он встретил Свету. Как могло случиться, что из миллионов, миллиардов людей, живущих в разных странах, встретились именно они — имеющие общего предка? Причем именно там, где этот самый предок родился почти пять веков назад. Тоже магия? Вполне возможно…

Тони вспомнил, как Люси и Питер попросили его отвезти куда-нибудь на прогулку их подругу, пока они в Париже. «Неловко так получилось, — сказал Питер. — Пригласили в гости и бросили здесь одну. Она еще и по-английски почти не говорит. Будет сидеть в своей комнате целый месяц и всего бояться». Тони согласился с большой неохотой. Очень трудно общаться с человеком, который тебя не понимает и сам толком не может ничего сказать. Почему-то подругу Люси он представлял себе такой же пышной, но только страшной, как ядерная война, в очках и с торчащими передними зубами. «Хорошо, — пробурчал он. — Отвезу ее в Стэмфорд, накормлю ужином. Но не более того». «Более и не надо!» — заверили его Питер и Люси.

Когда он вошел в библиотеку и увидел Свету, не поверил своим глазам. В кресле сидела молодая красивая женщина с великолепной фигурой. Она смотрела на него настороженно, но доверчиво и заинтересованно. Где-то он прочитал, что человеку нужно всего сорок пять секунд, чтобы влюбиться. Насчет влюбиться — это, пожалуй, было слишком, но вот чтобы понять: с этой женщиной при благоприятных обстоятельствах возможно все — для этого сорока пяти секунд было даже многовато. И дело совсем не в фигуре. И не в том, что по-английски она, как выяснилось, говорила прекрасно.

Ни с кем никогда ему не было так хорошо, так легко. Никогда еще Тони так не боялся, что ничего не получится, что он ей не нужен. И каково потом было его удивление, когда он узнал, что и Света боялась того же самого.

Дьявол, совершенно ни к чему было вспоминать, как все у них было прошлым летом. И без того тошно.

Но если подумать хорошо… Если все началось в Скайхилле, хоть прошлым летом, хоть на Рождество, может, как раз наоборот — там и найдется то, что поможет?

Тони встал, вышел на кухню, выпил воды из кулера. Встал у окна и долго смотрел в сад, пытаясь сложить паззл.

Что происходило, когда призрак входил в тело Светы? Маргарет вытесняла ее личность в прошлое, в свое собственное тело? Нет, пожалуй, не так. Когда душа Маргарет отправилась туда, где должны пребывать все нормальные умершие, ее сознания в прошлом уже не было. Света, очутившись в средневековом Хэмптон-корте на Рождество, оказалась в теле Маргарет одна. А это значит, что год назад они перемещались в прошлое обе, оставив в настоящем все ту же самую пустую оболочку Светиного тела.

Нет, это какая-то полная чепуха. Как в прошлом может быть Маргарет — без Маргарет?

И тут до него дошло — словно вспышка молнии.

Кто вообще сказал, что можно вернуться в прошлое?

Можно отмотать назад запись — просмотреть еще раз видео, прослушать аудио. Но это не означает прожить записанное еще раз. Нельзя вернуться в тот момент, которого уже нет. Прошлое — это то, что прошло. Закончилось. Исчезло. Но… почему бы каждому мгновению настоящего не оставить свое отражение? Слепок. Проекцию. Которые сольются в единое отражение, существующее где-то рядом. Может быть, отстающее от нашего времени на доли секунды. Там нет живых людей. Только объемные картинки, которые бесконечно повторяют то, что когда-то делали их оригиналы, полные жизни, полные мыслей и чувств.

Это — архив, где хранятся копии всех человеческих жизней от сотворения мира. Архив, дверь которого закрыта на замок, а ключа не существует. Возможно, призрак может показать человеку свой файл из этого архива. Свою жизнь. Но все же — как вышло, что Света оказалась там одна?

Голова привычно раскалывалась от боли. Тони теперь часто не мог уснуть, и всегда это заканчивалось одинаково. Он вытряхнул из полупустого пузырька таблетку снотворного, запил водой и вернулся на диван. Утром, добравшись до работы с тяжелой, будто с похмелья, головой, позвонил Питеру и сказал, что в конце недели привезет в Скайхилл Свету, Мэгги и сиделку.

[1] eggnog, egg-nog (англ.) — сладкий алкогольный или безалкогольный напиток на основе сырых куриных яиц и молока. Является традиционным рождественским напитком в Европе, США, странах Южной и Центральной Америки.

2. День сурка

Сначала я надеялась, что это просто очередной прыжок в прошлое. Все четыре месяца после Рождества подобные переходы были хаотичными и непредсказуемыми. Больше всего я боялась, что подобное произойдет где-нибудь в людном месте. А тем более за рулем. Я быстро привыкла к левостороннему движению, хотя и думала, что этого не произойдет никогда. Но все-таки Тони пока не разрешал мне ездить без него.

Он рассказывал, что происходило, когда я исчезала, — Тони так называл это. Просто сидела или стояла, не шевелясь, и смотрела в одну точку. Так часто делают кошки, говорил он, интересно, что они там видят. Но вообще я старалась избегать разговоров на эту тему. Особенно неприятно было, если воспоминание-погружение касалось Мартина. Я никогда не знала, куда попаду в следующий раз, чаще всего это был замок Невиллов, двор при Анне Клевской или Скайхилл с Мартином. Но до сих пор никогда беременность или то, что было потом, до самой смерти Маргарет.

В настоящем проходило несколько секунд или минут, в прошлом — дни, иногда недели. Но в этот раз месяц шел за месяцем, промелькнуло лето, началась осень. Просыпаясь, я каждый раз надеялась увидеть палату лондонской клиники, Тони, маленькую Мэгги, но снова и снова обнаруживала себя в комнате проклятого замка. Гобелен на стене, пыльный полог кровати, камин, умывальник, стол и кресло у окна, большой резной сундук с одеждой, еще один — с бельем. Во второй комнате, точнее, «дневной» половине спальни, мебели почти не было, только стол, кресла и широкие скамьи у стен. Из нее можно было выйти в последнюю комнату, где на лежанке спала Бесси, и дальше — в большой холл. Оттуда узкая винтовая лестница внутри башни спускалась вниз, в помещение с выходом под арку ворот.

Даже не знаю, сколько прошло времени, прежде чем мне стало по-настоящему страшно. До этого меня не покидала привычная досада и раздражение. Когда со мной была Маргарет, я, как и она когда-то, проживала эту жизнь впервые, испытывая все ее эмоции и ощущения. Но теперь все было иначе.

Во-первых, я заранее знала, что произойдет. Разумеется, не каждую мелочь помнила отчетливо, но, по крайней мере, все более или менее значимые события. Ощущение постоянного дежавю, усиленное в сотни раз. Во-вторых, я не могла ничего изменить. Абсолютно ничего. Как будто в тело была заложена программа: говорить то-то, делать так-то. И только думать я могла по-своему. Но что толку, если мне хотелось, к примеру, врезать говорящему очередную гадость Роджеру ногой по яйцам и разодрать когтями физиономию, а сестрица Маргарет поворачивалась и в слезах уходила к себе.

В общем, день сурка[1]. Только еще хуже, потому что Фил Коннорс, пусть в рамках одного дня, но все же был свободен и мог хоть что-то изменить. Я — нет.

Поскольку бороться с этим я не могла, оставалось только поискать плюсы. Конечно, Маргарет превратила мою жизнь в кошмар, но, с другой стороны, дала мне столько положительного, что грех жаловаться. К тому же я могла досконально изучить доступный мне кусочек тюдоровской Англии и собственной семейной истории. Кто еще может таким похвастаться? Да никто. А когда становилось особо тошно, я убеждала себя, что уже совсем скоро все закончится, и я снова вернусь туда, где со мной любимый муж, ребенок, друзья. Не в первый раз. И, наверно, не в последний.

Но этот визит слишком затянулся. Впервые я подумала об этом, проснувшись дождливым августовским утром. Ветер швырял в стекло пригоршни капель, от окна ощутимо тянуло холодом. Еще ни разу я не оставалась в прошлом так долго — без Маргарет, конечно. Наверно, тогда мне и пришла в голову жуткая мысль: что, если я не смогу вернуться?! Каждый раз я оказывалась дома так же внезапно, как и проваливалась в эту кроличью нору. Но может, мне удастся сделать это усилием воли?

Как ни пыталась я заставить себя перенестись в настоящее, как ни представляла дом, ничего не получалось. И все-таки прошло, наверно, не меньше недели, прежде чем у меня началась настоящая паника. Причем — самое ужасное! — паника мысленная. Света орала и рыдала, а Маргарет в это время невозмутимо вышивала у окошка. Наверно, если бы я могла закатить настоящую истерику, было бы легче.

Через несколько дней бесконечных внутренних воплей и слез я смирилась и стала ждать смерти. Не своей, конечно, — Маргарет. До которой, кстати, оставалось чуть больше двух месяцев. Что-то ведь должно было после этого произойти. Я надеялась на лучшее — на возвращение домой. Но что, если я умру вместе с ней — и в прошлом, и в настоящем? Нет, об этом лучше было не думать.

Теперь я четко разделяла то, что делала и говорила Маргарет, и то, что чувствовала и думала я. Если позволяла погода, Маргарет часами гуляла в саду. Когда-то она при этом тосковала по Мартину, размышляла о том, что стало с ее ребенком, пыталась представить, что с ней будет дальше. Я, разумеется, думала совсем о другом. А еще — наблюдала за всем, что происходило вокруг. И за всеми.

Мне бросались в глаза те вещи, которые когда-то не заметила Маргарет, да и я вместе с ней. Например, что Роджер все лето частенько уезжал из дома один и возвращался с ухмылкой сытого довольного кота. При этом от него пахло не духами, конечно, но и не так, как обычно. К запаху мужчины, который сильно потеет, но не слишком часто моется и меняет белье, примешивался резкий аромат какого-то женского притирания — масло, цветы, пряности. Я не сомневалась, что он навещает леди Грайтон. Неужели Миртл не замечала этого, когда Роджер снова стал спать с ней каждую ночь? А впрочем, даже если и заметила — что она могла сказать?

А еще я как-то застала Бесси за разговором с парнем лет двадцати, которого и до этого видела среди слуг. Худой, сутулый, с тонким птичьим носом и мелко вьющимися светлыми волосами. Рассказывая что-то, Бесси машинально поправила его замявшийся рукав. Таким привычным материнским жестом.

— Роберт, — крикнул кто-то с хозяйственного двора, — тебя на кухне ищут.

Так вот ты какой, Роберт Стоун. Не могу сказать, что приятно познакомиться.

Обернувшись на зов, Роберт увидел Маргарет. Тогда она просто скользнула по нему взглядом, даже не заметив. Подумаешь, какой-то слуга. Но сейчас ее глазами смотрела я — знавшая то, о чем он еще и не подозревал. Что-то дрогнуло в его лице в то короткое мгновение, когда наши взгляды встретились. Он резко отвернулся, но я заметила это выражение — это была самая настоящая ненависть.

Мальчик, да ты прекрасно знаешь, чьего ребенка воспитываешь! Похоже, тебя не надо будет долго уговаривать подсыпать яду в мой ужин.

Однажды Маргарет пошла к Миртл попросить шелка для вышивки. Комнаты невестки находились там, где в настоящем была спальня Люськи и Питера. Эта часть замка раньше выглядела иначе. Например, холл был пиршественным залом без выхода наружу, намного шире нынешнего. Маргарет, не останавливаясь, прошла мимо того места на галерее, где когда-то будет висеть ее портрет. Так странно было видеть вместо него и других портретов Скайвортов шпалеры с библейскими сюжетами.

Кстати, все три портрета, которые написал Мартин, отправились в кладовые. Странно, что не в кухонную печь. Впрочем, разве можно уничтожать то, за что были заплачены деньги?!

— Еще только не хватало вешать на стены мазню мерзавца, который сделал тебе ублюдка, — заявил лорд Хьюго. Это для Маргарет он был отцом, а для меня — просто отвратительным стариком, не менее подлым, чем сын. — Ему повезло, что его убили. Я ведь мог предъявить обвинение в насилии — и его бы повесили.

Маргарет, как обычно, ушла в слезах. Ну-ну, папаша, минус в карму тебе за эти слова, подумала я, через пару месяцев придется скрывать целых два убийства, одно из них — собственной дочери, лишь бы выгородить сынка, которому могли бы предъявить точно такое же обвинение.

Наконец подошел к концу октябрь. Хьюго приказал Бесси собрать вещи Маргарет для королевской охоты. Я ждала этого момента с нетерпением и страхом. Ведь всего несколько дней, и… что будет со мной?

И вот мы снова оказались в Рэтби. Дул холодный ветер, с серого неба срывались редкие снежинки. Меховая оторочка на капюшоне теплого плаща пока еще согревала, но скоро должна была превратиться в мокрую холодную пакость. Маргарет с Роджером подъехали к Генриху — безобразно толстому, с бычьей шеей и заплывшими светлыми глазами. Коренастая лошадь под ним выглядела глубоко несчастной. Рядом на белом коне грациозно восседала леди Латимер. Как только Маргарет с Грейс Тилни окажутся одни, Грейс сразу начнет сплетничать о ней и Генрихе. Придворные дамы в XVI веке ничем не отличались от девчонок-подростков века XXI.

Генрих равнодушно скользнул сонным взглядом, вяло кивнул в ответ на приветствие, пробормотал невнятно: «леди Маргарет». Брр, если б не кольцо, возможно, нам с Маргарет пришлось бы спать еще и с ним. Хотя нет, если б кольца не было, мне бы уж точно не пришлось. Просто уже потому, что после смерти она спокойно предавалась бы вечной небесной любви со своими двумя красавчиками, вместо того чтобы гипнотизировать меня с портрета и заставлять жить ее жизнью.

Все шло по сценарию, эпизод за эпизодом. Маргарет и Грейс ехали потихонечку и болтали, вот сейчас птица взлетит, напугает лошадь — взлетела, напугала. Ярко-зеленая накидка Грейс скрылась за голыми деревьями. Кусты, голоса, Маргарет спешилась. Роджер, Хьюго, сэр Генри Грайтон, ссора, драка, глухой удар головы о камень, запах крови…

— Это Мардж! — голос Хьюго.

Наконец-то Полли выбралась на широкую тропу. Эх, Полли, знала бы ты, как я скучаю по твоей рыжей тезке, до которой почти пять веков. Увижу ли я ее когда-нибудь еще?

Где-то впереди должен был находиться портал в параллельный мир. Во всяком случае, мы с Тони остановились на этой версии, приняв на веру слова его приятеля Барта. Почему бы и нет? Интересно, насколько сильно тот мир отличается от нашего? Во всяком случае, в нем был и Иерусалим, и крестовые походы, и Генрих VIII с его религиозными реформами. И деревня Рэтби тоже. Но и различия, разумеется, тоже. Один дракон чего стоит! А сестры-рыцари!

Интересно, а что, если бы Маргарет осталась у сестры Констанс? Возможно, та не отказала бы в приюте. Впрочем, что толку, если кольцо все равно уже отмерило ей срок. Ну, умерла бы она как-нибудь в параллельном мире. Вот еще любопытно, а была ли в этом параллельном мире своя Маргарет? Или совпадали только какие-то ключевые фигуры? Если бы вдруг Генрих прошел через портал — а ведь охота как раз была рядом, — мог бы он встретиться с альтернативным собой?

А может, в этот параллельный мир могли попасть только те, кто как-то связан с кольцом или с Маргарет — Тони, лорд Колин? Хотя нет. Вместе с Тони там был Пол. И даже если предположить, что Тони открыл дверь, а Пол прошел через нее вместе с ним, то как быть со словами отца Присциллы: столько людей приходит посмотреть на дракона, обещают сообщить в газеты и на телевидение, но ни одного корреспондента так и не появилось. Возможно, когда портал открывается, через него может пройти любой, откуда мне знать.

Редкий снег сменился дождем, меховая оторочка, разумеется, сразу намокла. Пожалуй, как раз сейчас Маргарет и должна перейти границу между мирами. Словно в ответ на мои мысли вдали показался холм и хижина у его подножья. Полли почуяла запах дыма из трубы, подняла голову и тихо заржала. Порывы ветра пробирали до костей.

Я помнила то лихорадочное состояние, которое испытывала Маргарет, подъезжая к низенькому бревенчатому дому, крытому камышом. Ее знобило, все происходящее казалось сном, но это было следствием страха. Тогда почему все то же самое чувствовала я? Да, я ждала того дня, когда Маргарет должна была умереть, но с чего вдруг меня стало трясти именно сейчас?

Темный силуэт мелькнул за подслеповатым окошком, затянутым какой-то мутной дрянью вроде бычьего пузыря. Маргарет подъехала к крылечку из одной рассохшейся ступеньки. Открылась дверь, в темном проеме показалась сгорбленная фигура. Надо думать, когда-то сестра Констанс была высокой статной женщиной, наверняка с широкими плечами и царственной осанкой, но годы и заботы высушили ее, согнули спину. Я заметила, что ее голова и руки мелко подрагивают. Черная с белым иоаннитским крестом мантия настоятельницы монастыря потерлась и выцвела.

Вежливо поздоровавшись, Маргарет расспросила ее о дороге в город, узнала о том, что другого пути, кроме как через Рэтби, нет. Озноб становился все сильнее, и старуха это заметила.

— Вы продрогли, леди, — сказала она, — зайдите, согрейтесь у очага, выпейте горячего вина.

Маргарет привязала Полли у крыльца, сняла перчатки.

Что-то было не так. Определенно. В этот момент сестра Констанс должна была удивленно то ли вздохнуть, то ли ахнуть, увидев кольцо на руке гостьи. А Маргарет должна была обернуться и увидеть такое же у нее. Но аббатиса молчала — и я поняла, что не могу пошевелиться. Маргарет не может пошевелиться.

Прошло несколько секунд, наконец сестра Констанс вздохнула, и Маргарет — словно в детской игре сказали «отомри» — обернулась. Да, вот оно, кольцо с сине-лиловым сапфиром в золотой оправе. Как сказал мистер Яхо, зеленое золото, но без каких-то там примесей, поэтому не зеленое. Орнамент оправы, напоминающий арабскую вязь. Шестилучевая звезда играет на поверхности кабошона.

Сестра Констанс подошла к Маргарет, взяла за руку, поднесла кольцо поближе к глазам, внимательно рассмотрела, потом, не отпуская ее руку, повела в дом. Там она усадила Маргарет на скрипучую скамью у стены, пристроила ее плащ у очага. Налив в котелок вина, бросила туда горсть пряностей, повесила над огнем. Сейчас вино согреется, она разольет его по большим оловянным кружкам и начнет разговор.

Дом сестры Констанс состоял всего из одной комнаты. Из мебели, кроме широких скамей вдоль двух стен, в ней был только стол из грубо оструганных досок и полка с посудой, да еще в углу стоял большой сундук, который, похоже, использовался в качестве лежанки. В центре комнаты находился очаг, сложенный из камня. Дым уходил через отверстие в потолке. С закопченной балки свешивался железный крюк, на который можно было повесить котел. В углях я заметила глиняный комок — в нем что-то запекалось. Судя по торчащим из глины иголкам, это был еж.

Помешивая вино в котелке деревянной ложкой, сестра Констанс сказала, не оборачиваясь:

— Когда ты в первый раз появилась здесь вместе с Маргарет, я очень удивилась. Но мне и в голову не могло прийти, что ты вернешься снова, да еще одна. Ведь ты же не Маргарет, правда?..

[1] «День сурка» («Groundhog Day») — американская фантастическая комедия режиссера Гарольда Рамиса (1993), основанная на идее многократного проживания одного и того же отрезка времени.

3. Возвращение в Скайхилл

Тони все же решил устроить себе две недели отпуска и побыть с семьей в Скайхилле. Сначала он планировал отвезти туда Свету, Мэгги и сиделку Веру в пятницу вечером, но в последний день пришлось задержаться на работе, и он перенес отъезд на утро.

Ночью, ворочаясь на своем диване, Тони опять не мог уснуть. Всю неделю из головы не шел разговор с Питером и Люси. Что-то было тогда сказано такое, что не давало покоя. Словно репейник на спине — не видишь, но знаешь, что он там. Как ни напрягал он память, вспомнить не удавалось.

И вот теперь Тони снова и снова перебирал в уме все, что говорили Питер, Люси и он сам. И вдруг, когда мысли начало затягивать дремотой, его словно подбросило.

«Ну и кто там будет за ней смотреть? — спросил он. — Энни и Салли?»

Энни! Вот оно!

У Тони были свои собственные причины относиться к ней, мягко говоря, не слишком хорошо. Но это была совсем другая история. А вот все, что Света рассказала ему о ней и Маргарет… Нет, он не забыл. Просто не думал об этом. Никак не связал с тем, что происходило сейчас. Может, оно и не было связано. А может, было.

Он вспомнил, как Энни посмотрела на них зимой, когда они приехали в Скайхилл и вошли в холл. Света вздрогнула, наткнувшись на ее ненавидящий взгляд, и даже живот рукой прикрыла. Но почему? Неужели она до сих пор настолько зла на него, что перенесла это чувство на Свету?

Анна Луиза Холлис — так ее зовут. Двадцать шесть лет, родилась в Скайворте. Школу закончила в Стэмфорде, где жил ее отец. Работала там в цветочном магазине. Потом лорд Роберт взял ее горничной в Скайхилл. Не замужем и, насколько ему известно, ни с кем сейчас не встречается.

Ладно, еще раз по пунктам. Света говорила, что Энни якобы обладает некой темной силой, поскольку находится в прямом родстве с теми, кто убил Маргарет. Кстати, девичья фамилия ее матери действительно Стоун, он выяснил. Но если следовать логике, эта самая темная сила должна была иметь отношение только к призраку Маргарет. Или нет?

Как говорила Маргарет, чтобы стать видимой, она должна была позаимствовать у Светы часть жизненной силы. Энергии, то есть. Но когда Маргарет в первый раз вошла в тело Светы, и они перенеслись в прошлое, рядом оказалась Энни. Которая могла их обеих этой энергии лишить.

Тони встал с дивана и начал ходить по комнате взад-вперед. Обычно так ему лучше думалось, но сейчас мысли словно разбегались.

Какая-то ерунда получается. Как Маргарет могла узнать, что Энни рядом? Ведь ее призрак в тот момент был в прошлом. Вместе с сознанием Светы. Или… не весь призрак? Может быть, какая-то часть Маргарет все же оставалась в настоящем? Ведь и Света сейчас в состоянии заботиться о Мэгги и по минимуму о себе самой. Значит, какая-то ее часть все же сознает, что происходит вокруг, пусть даже очень ограниченно.

Хорошо, допустим. Если он правильно понял, не успей Маргарет выйти, Света оставалась бы в прошлом до тех пор, пока в настоящем было бы живо ее тело. А сама Маргарет вернулась бы в настоящее и бродила рядом с этим несчастным телом, и никто больше не смог бы ни увидеть ее, ни помочь ей.

Тони чувствовал себя так, как будто сам бродит по зеленому лабиринту в Хэмптон-корте — в настоящем Хэмптон-корте, каждый раз сворачивая куда-то не туда и упираясь в тупик. Он почти не сомневался, что между кольцом Маргарет, Энни и тем, что происходит со Светой, есть какая-то связь.

В конце концов, что они знают о кольце? Только то, что Маргарет рассказала Свете. А Маргарет узнала о нем от дряхлой аббатисы, да еще из какого-то альтернативного мира. Потрясающий источник информации.

Но опять вставал все тот же вопрос: если Энни как-то связана с состоянием Светы, так стоит ли везти ее в Скайхилл? Не получится ли только хуже? Хоть монетку бросай. С другой стороны, Тони был уверен: если Света останется в Лондоне, вряд ли что-то изменится вообще. Просто сидеть и ждать неизвестно чего было невыносимо. Значит, все-таки ехать.

Рано утром Тони загрузил вещи Светы и Мэгги в машину, устроил дочь сзади в автокресле, жену усадил рядом с ней. Вера в последний момент решила ехать в Скайхилл на своей машине, поэтому ее можно было не ждать.

Сиделку посоветовал знакомый, у которого Вера работала два года, ухаживая за его престарелой матерью. Спокойная, уютно полная женщина за сорок, разведенная, с двумя взрослыми детьми. Обращаться с людьми, которые плохо или вообще не реагируют на окружающее, было для нее делом хорошо знакомым. Правда, основной специальностью Веры был медицинский уход за пожилыми дементными людьми, и приглашение к молодой женщине, которая к тому же вполне справлялась с грудным ребенком, ее очень удивило.

Однако, разобравшись в ситуации, Вера стала бесценной помощницей. Она оставалась со Светой все время, пока Тони не было дома, следила за тем, чтобы та умылась, оделась, поела, вышла в сад на прогулку. Большим плюсом было и то, что родители Веры приехали в Ирландию из России. Хотя она и выросла в Дублине, откуда потом перебралась в Лондон, по-русски говорила отлично. Тони попросил Веру говорить со Светой на ее родном языке, втайне — и, разумеется, тщетно — надеясь, что это хоть как-то поможет.

Ехать в машине со Светой, которая молча смотрела даже не на дорогу, а вглубь асфальта, было тяжело. Но когда она сидела сзади, Тони затылком чувствовал ее взгляд уже сквозь него, и это настолько выбивало из колеи, что пару раз он был на волосок от аварии. Возьми себя в руки, идиот, сказал он себе, у тебя ребенок в машине.

Словно услышав его мысли, Мэгги заплакала. Вообще она была очень спокойной и редко капризничала не по делу. Обычно ее плач означал какое-то серьезное неудобство или голод. Тони припарковался у обочины, чтобы Света не кормила дочь на ходу, и тут зазвонил телефон. На экране высветился номер Джонсона.

После прошлогодней истории и совместных вечеров за кофе и бренди он, как и Света, перешел с ним на ты — разумеется, когда рядом не было Питера, Люси или кого-то еще. Джонсон свято верил, что как дворецкий не имеет права на подобную фамильярность. Но особо приятельских отношений они не поддерживали, поэтому звонок был чем-то необычным.

— Привет, Эйч, — сказал Тони. — Что-то случилось? Мы едем, будем часа через полтора.

— Извини, что отвлекаю, — голос Джонсона звучал встревоженно. — Я, конечно, его светлости рассказал, но мне кажется, что тебе тоже надо знать. Еще неизвестно, когда мы сможем поговорить спокойно. Сейчас звонила графиня. Вчера вечером кто-то пытался вломиться в ее дом, пока она ездила в город. Разбили окно. В это время Мэри как раз вернулась из деревни, спугнула. Она видела человека, который удирал через ограду.

— Что-то пропало?

— Нет. Видимо, не успели забраться. Но это не все. Сразу после этого лорду позвонил преподобный Уилсон. Ему показалось, что он видел в деревне Хлою, решил на всякий случай предупредить.

— Неужели опять взялась за старое? — вздохнул Тони. Вот только Хлои сейчас не хватало для полного счастья. Эта чокнутая баба вообще угомонится когда-нибудь?

— Поговори с его светлостью, пусть он заберет дневники лорда Колина у нее. В конце концов, он имеет на них полное право, лорд Колин — его дед. Кто знает, что там еще в них может быть.

— Хорошо, Эйч, поговорю, — Тони кивнул, как будто собеседник мог его видеть. — Это надо было сделать еще тем летом, а мы успокоились, что все закончилось.

— Странно вообще, Тони, — задумчиво сказал Джонсон. — Не хочу сказать ничего дурного о лорде Питере, но… Мне кажется, ни ему, ни леди Скайворт вообще не интересно ничего, что связано с предками. Если б я знал, что от моего деда остались дневники, я бы не успокоился, пока не прочитал все.

— Ты историк, Эйч, для тебя это дико. Ты удивишься, но большинству людей абсолютно не интересно, что было до них. Даже тем, у кого не один десяток титулованных предков. И что будет после них — тоже.

— Я ничему не удивлюсь, — грустно возразил Джонсон. — Ладно, ждем вас. Как Эс, без изменений? Как малышка?

— Мэгги нормально, а Света все так же, к сожалению.

— Как все это печально, — пробормотал Джонсон и отключился.

Тони устроил сыто дремавшую Мэгги в автокресле и вырулил на дорогу. Настроение испортилось окончательно. Он не сомневался, что попытка взлома у графини и появление Хлои в Скайворте не может быть совпадением. Все одно к одному. Света наверняка вспомнила бы какую-нибудь забавно неприличную русскую поговорку, попыталась перевести ее на английский и объяснить, в чем смысл.

Черт, ну почему именно сейчас? То, что Хлоя снова появилась на горизонте, само по себе не было удивительным. Такие застревающие натуры, как маньяки из голливудских триллеров, не могут успокоиться, даже себе во вред. Во всех своих бедах она винит их с Питером и будет пакостить, пока не свернет себе шею. Или пока не сядет в тюрьму надолго. Ну, или — как вариант — пока не добьется своего. Чего, конечно, не хотелось бы.

А с Питером придется серьезно поговорить. Джонсон был прав — их с Люси равнодушие к прошлому своей семьи довольно странно. Более того, Тони думал, что разговор этот состоится еще год назад, что придется объяснять, как все обстояло с дневником лорда Колина, почему пришлось уничтожить кольцо. И главное — почему вообще Хлоя отважилась на эту авантюру. Но Питер и Люси вдруг решили подарить кольцо Свете. Даже не пожелав взглянуть, из-за чего все завертелось.

Они со Светой договорились, что, если понадобится, дружно соврут: кольцо в Лондоне, в банковской ячейке. Не понадобилось. Ни Питер, ни Люси о нем даже не вспомнили. Всему этому должно было быть какое-то объяснение, но Тони уже устал строить догадки. Большинство проблем возникает из-за того, что люди просто не хотят или не могут выложить карты на стол. А придется. Слишком уж много всего свалилось в одну кучу: Света, Маргарет, Энни, Хлоя…

Малодушно захотелось плюнуть на все и сбежать в Шотландию ловить форель в горных ручьях.

Нет, Тони, не выйдет. Ты теперь муж и отец. И даже если ничем не можешь помочь своей жене, у тебя есть дочь, это главное.

Подъезжая к Стэмфорду, Тони специально сделал крюк, чтобы не проезжать через город. Он часто вспоминал их со Светой первое свидание, и сейчас ехать по тем же самым улицам было просто невыносимо. Попетляв по узким дорогам, он выбрался к дому графини и даже притормозил, подумав, не зайти ли к ней прямо сейчас. Но все же решил, что лучше сделать это после разговора с Питером.

Подъехав к парадному входу, Тони помог Свете выйти из машины, взял на руки Мэгги. Питер и Люси вышли им навстречу, сзади стояли Джонсон и Вера, которая умудрилась приехать первой. Под ногами привычно путались корги. Томми и новый лакей, взятый на лето, выгружали из багажника чемоданы.

Опасаясь задеть Мэгги, Питер неловко обнял Тони, повернулся к Свете и остановился, словно споткнувшись. Здороваться с ней было все равно что приветствовать статую. Поэтому он просто дотронулся до ее плеча и уступил место Люси, которая все-таки чмокнула Свету в щеку. Потом Люси поцеловала Тони, взяла на руки Мэгги. Фокси встала на задние лапы и положила передние Люси на бедра, задрав голову и принюхиваясь к малышке.

— Пикси возили к жениху, — пояснила Люси. — Видишь, какая круглая? Через неделю рожать. А Фокси загрустила. И когда мы приехали, решила, что Джин будет ее щенком. Почти не отходит от него. Думаю, Мэгги она тоже с радостью удочерит.

— Мистер Каттнер, миссис Каттнер, — Джонсон церемонно поклонился, прекрасно зная, что Света не ответит.

Тони кивнул, посмотрев на него со значением: мол, найдем время поговорить.

— Мы тут все думали, как вас устроить, — сказала Люси, когда они вошли в холл и присели у камина. — Ты ведь спишь отдельно, я правильно поняла? — она понизила голос.

Тони молча кивнул. Еще не хватало только снова обсуждать эту тему.

— Смотри, вы будете в тех же комнатах. Ты можешь спать в маленькой, а в большую мы поставили кроватку для Мэгги, на ночь. Переодевать ее можно на комоде, он достаточно широкий, только одеяло подстелить. Ну а днем она может быть в детской с Джином. Знаешь, — Люси отдала Тони забеспокоившуюся Мэгги, — тут все сложнее, чем в Лондоне, конечно. Ночью Джин спит в моем будуаре, а днем не получается с ним быть все время рядом. Отойдешь от детской на два шага, он заорет — а я уже и не услышу. Поэтому с ним няня. И за Мэгги заодно присмотрит. Но комната большая, Света, если захочет, может там побыть.

— Люси, — вздохнул Тони, — Света ничего не захочет. Если ее туда привести и посадить в кресло, будет сидеть. Мэгги заплачет — возьмет ее, покормит, переоденет, просто на руках подержит.

— Черт… Слушай, Веру вашу мы на третьем этаже поселили. Хорошо, что она приехала. Ты хоть немного отдохнешь за две недели. И в то же время будешь рядом. Она мне понравилась. К тому же русская! Мне, правда, немного неловко было, когда я ей сказала, что она будет с прислугой внизу есть. Но она ответила, что уже работала в таких местах, что это нормально.

— Помню, дед рассказывал, — Питер протянул Мэгги палец, за который она с готовностью ухватилась, слюняво улыбаясь. — Их с сестрами приводили пообщаться с родителями минут на пятнадцать в день, после чая. Или когда приезжали гости — поздороваться. Это еще в двадцатые годы, почти сто лет назад. И, разумеется, грудью тогда знатные дамы не кормили. Фи, это же неприлично для леди. А вот отца и дядю Роберта бабушка уже кормила сама. Но у них тоже была нянька, где-то даже ее фотография есть.

— Ну что, пойдем познакомим Мэгги с женихом? — предложила Люси. — Как думаешь, если ее сейчас в детской оставить, она не будет плакать? А то скоро уже ланч, вам со Светой, наверно, надо привести себя в порядок с дороги.

— Люси, — хмыкнул Питер, — ты так говоришь, как будто они сутки пешком шли. Или верхом ехали. На верблюде. Что там приводить, руки помыли — и ладно. Думаю, в нашей ситуации мы даже к обеду вряд ли будем переодеваться.

— Как скажешь, — пожала плечами Люси.

— Если Мэгги будет плакать, думаю, нянька ваша нас позовет, — сказал Тони. — Как ее зовут хоть?

— Миссис Уиллер.

Они поднялись на второй этаж, и оказалось, что в Скайхилле за последние полгода кое-что изменилось. На том месте в левом коридоре, где раньше висел портрет лорда Хьюго, пробили дверь в тюдоровскую часть замка. Первый граф Скайворт теперь оказался напротив двери в кабинет Питера, рядом — портрет Маргарет, а остальные сдвинулись вправо.

— Думаю, когда Джин подрастет, закажем наш общий портрет для галереи, — сказал Питер. — Там еще немного места осталось.

Новая дверь вела прямо в просторную детскую, в которой никого не было.

— Гуляют, — пояснила Люси. — Сейчас уже придут. Кормить пора.

— Ты что, по часам кормишь? — удивился Тони.

— Ну, не по часам, конечно, но и не так чтобы на каждый писк сиську давать. Ребенку, может, скучно, или холодно, или живот болит, а его жрать заставляют. А потом удивляются, а чего это все толстые такие. Потому и толстые, что с детства привыкают любой дискомфорт заедать. По себе знаю. А Джин хорошо ест, — довольно улыбнулась Люси, — как раз примерно часа на два хватает. У меня молока — как у кита.

О Свете, которая стояла у двери, все как-то забыли, и Тони, спохватившись, усадил ее в одно из двух кресел у окна.

— А куда дели мебель отсюда? — спросил он. — Кажется, здесь были какие-то другие кресла, ампирные, что ли?

— А помнишь, с той стороны от холла две комнаты были пустые? — Люси махнула рукой куда-то себе за спину. — Туда все и перенесли. А с этой стороны вторую комнату для няни сделали, она там спит.

Те две комнаты… Которых раньше было три. Комнаты, в которых жила Маргарет со своей служанкой-тюремщицей. Может быть, именно сейчас, но только на несколько столетий раньше его Света в чужом облике сидит в одной из тех комнат и… ждет смерти?

Впервые Тони подумал о том, что Маргарет в той своей жизни должна умереть. Но что тогда случится со Светой? Вернется ли она обратно — или ее сознание исчезнет в тот момент навсегда?

Он встряхнул головой, отгоняя пугающие мысли, еще раз оглядел детскую.

У стены стояла очень большая детская кроватка, над которой висел яркий мобиль — разноцветные блестящие рыбки. У другой стены расположился такой же огромный манеж. Еще в комнате был комод с широкой доской для переодевания, много игрушек и еще какие-то штуки, о предназначении которых Тони даже не догадывался.

Он вспомнил свой панический ужас первых дней после возвращения Светы домой. Тогда Тони еще не знал, что она сможет ухаживать за Мэгги. Конечно, они вдвоем учились делать это, читали книги, смотрели ролики в интернете и даже сходили на несколько специальных занятий. И все равно он понимал, что совершенно не готов стать отцом-одиночкой. Но Света справилась. Конечно, делать всякие детские покупки ему приходилось самому, и тут ему очень помогали советы Веры.

— Мы специально в детскую купили кроватку и манеж побольше, для близнецов, — объяснила Люси. — На тот случай, когда вы будете приезжать. Им вдвоем будет веселее, правда? Пусть привыкают друг к другу.

Тони улыбнулся. Конечно, он не считал, что их дети обязательно поженятся, когда вырастут. Может, они и дружить даже не станут. Или вообще будут считать друг друга полными придурками. Но кто знает?

После ланча Тони прошелся по хозяйственной части замка, поздоровался со всеми знакомыми, принимая поток сочувствия по поводу того, что случилось с миссис Каттнер. Особенно многословным, по обыкновению, был Бобан. Заодно Тони узнал, что тот так и не дописал диссертацию и расстался с Салли. Энни нигде не было видно, спрашивать о ней не хотелось, но Бобан сам доложил, что та второй день больна и находится у себя дома, в Скайворте.

За обедом произошел неловкий момент. Помощник повара Энди, как обычно, приносил и уносил блюда с кухни, Томми и новый лакей Билли прислуживали за столом, Джонсон наблюдал за процессом. Билли, не подумав, что-то предложил Свете, та, разумеется, никак не отреагировала. Парень наткнулся на суровый взгляд Джонсона, смутился, чуть не перевернул поднос.

— Да, есть Светка — и нет Светки, — грустно сказала Люси по-русски, ковыряя вилкой еду на тарелке.

Тони вопросительно посмотрел на нее, Питер перевел.

— Извини, Тони, — Люси перешла на английский. — Возможно, я недооценила проблему, но я привыкну. Не подумай только, что жалею. Что мы пригласили вас. Ни в коем случае.

Тони промолчал. Что тут можно было сказать?

После обеда Люси предложила выпить кофе всем вместе, но Тони сказал, что хочет поговорить с Питером. Они ушли в библиотеку, сели у камина. Джонсон подал им кофе, поставил на стол графин бренди, при этом вопросительно посмотрев на Тони. Тот едва заметно кивнул.

— Перестаньте уже переглядываться с Джонсоном, — сказал Питер, когда дворецкий вышел. — Вы как два заговорщика.

— Нам надо кое-что обсудить, Питер, — решился Тони. — Разговор серьезный.

— Да, надо, — Питер кивнул, глядя на огонь сквозь наполненный бокал. — Может, начнем с мисс Холлис? Интересно, Света в курсе, что ты с ней спал?..

4. Эйфория

Я хотела ответить сестре Констанс, но Маргарет не могла сказать ни слова. Разумеется, этого не было в сценарии. Но, черт возьми, Холмс, как?..

— Я вижу, ты можешь говорить только то, что уже когда-то говорила Маргарет. Так я и думала. Ты призрак в ее теле. А ее дух, надо думать, сейчас пребывает в твоем. Хотела бы я знать, где. Или лучше сказать «когда»?

Старуха подошла к очагу, перевернула палкой запеченного ежа. Потом с усилием откинула тяжелую крышку сундука, обитого железными полосами, достала холщевый мешочек и маленький сосуд с притертой пробкой.

— Попробуем дать тебе свободу, — сказала она, возвращаясь к очагу.

Бросив в котелок пригоршню сухих трав из мешочка и подлив несколько капель едко пахнущего снадобья из сосуда, сестра Констанс снова принялась помешивать вино деревянной ложкой с длинной ручкой. Она молчала, а значит, молчала и Маргарет. Как статист, который даже пошевелиться не может, пока ведущий артист не подаст свою реплику.

Не знаю, во что играют современные дети, а я в детстве часто изображала Василису то ли Премудрую, то ли Прекрасную. Из страшной русской сказки, где разноцветные всадники, на палках черепа со светящимися глазами и куколка-помощница, которую бедная сиротка Василиса кормила ржаной краюшкой. А главное — в сказке была баба-яга, к которой Василису послала за огнем злая мачеха.

Я забиралась под стол со свисающей до пола скатертью и кормила горбушкой рыжую куклу Риту (а на самом деле съедала сама). Вместо черепов у меня были ботинки, надетые на швабру и лыжные палки.

И сейчас я опять почувствовала себя Василисой у бабы-яги. Темная покосившаяся избушка — почти на курьих ножках, дым из очага уходит в потолок, сгорбленная седая старуха варит зелье в котелке. Разве что волшебной куколки у меня нет.

Сестра Констанс налила вина в оловянную кружку и подала Маргарет. Вино уже когда-то было — пусть и не такое, и кружка тоже была. Поэтому та легко протянула руку, взяла ее, подула, осторожно сделала глоток, другой. Снадобье было горьким и отвратительно пахло чем-то, напоминающим птичий помет. Но она сделала еще несколько глотков — потому что тогда замерзшая Маргарет выпила кружку почти залпом.

Что-то произошло. Это было похоже на головокружение, когда ты остаешься на месте, а все вокруг вращается каруселью, но только по вертикали. Я была неподвижна, а хижина поднималась и опускалась с бешеной скоростью. Потом все прекратилось, и пришло ощущение невероятной легкости. Обострились все чувства. Краски стали ярче, звуки четче. Запах и вкус зелья — еще более тошнотворным. А еще я чувствовала жесткость и занозистую грубость скамьи, хотя пальцы Маргарет ее не касались. Я вообще ничего не касалась, потому что парила под закопченным потолком.

Парила даже не я — нечто. У этого нечто не было глаз, но оно видело, не было ушей, но слышало. Не было вообще ничего. Я смотрела сверху на тело Маргарет, расслабленно привалившееся к стене. Фартингейл[1] охотничьего костюма в таком ракурсе превращал нижнюю часть ее фигуры в неопрятную кучу. Да и в целом выглядела она не слишком привлекательно.

— Ну как, — спросила сестра Констанс, выплеснув остатки содержимого котелка в лохань, — теперь ты можешь говорить?

— Могу, — ответила я.

На самом деле я подумала это. Не прозвучало ни слова, но сестра Констанс меня услышала и удовлетворенно кивнула. Видимо, точно так же со мной общалась Маргарет в свою бытность призраком.

— Как тебя зовут?

— Светлана.

— Интересное имя. Откуда ты?

— Этого места еще нет, — мысленно усмехнулась я. — Там сейчас одни болота. Далеко отсюда. За морем.

— А время? Какой у вас год?

— 2017-ый. Но откуда?..

— Откуда я все это знаю? — перебила сестра Констанс. — Давай сначала расскажешь ты, а потом уже я. Времени у нас много. Думаю, тебе нет нужды возвращаться в это тело. Маргарет пробудет здесь ровно столько, сколько нужно, потом я покажу ей драконьи яйца, и она отправится обратно — в свой мир. Кстати, сколько еще она прожила там?

— Не знаю точно. Не помню. Несколько дней. Но что было бы со мной, если б я вернулась туда вместе с ней?

— Не могу сказать, — пожала плечами аббатиса. — Может быть, твоя душа отправилась бы к Богу, а может, так и пребывала бы где-то там, рядом. Или все началось бы сначала. Одно знаю точно — в свое время ты не попала бы уже никогда. Но я постараюсь тебе помочь.

— Вы сказали, что дух Маргарет остался в моем теле, сестра Констанс. Но это не так. Мы уничтожили кольцо, и Маргарет упокоилась с миром. Она сама мне об этом сказала. А потом произошло что-то совершенно непонятное.

Странное дело, ее слова о том, что я могла никогда не вернуться домой, почему-то не напугали меня. Я сразу и безоговорочно поверила, что эта баба-яга так или иначе даст мне палку с черепом и отправит назад. И поэтому, рассказывая ей обо всем, что произошло со мной с первого мгновения в Скайхилле, я наслаждалась — свободным парением, бестелесностью, яркостью чувственных ощущений.

Когда я дошла до того момента, как мы с Тони остановились в гостинице и он рассказал мне о драконе в Рэтби, сестра Констанс жестом прервала меня. Она подошла к неподвижной Маргарет и сказала:

— Твой плащ высох, пойдем, я провожу тебя и покажу кое-что. Ты и так знаешь уже столько тайн — одной больше, одной меньше, неважно.

У меня было ощущение, как будто я просматриваю запись с камеры видеонаблюдения, установленной под потолком. Хотя представить камеру в средневековой крестьянской хижине было крайне сложно.

Маргарет встала, взяла плащ, набросила его на плечи, и они с аббатисой вышли. Я облетела хижину, рассматривая внимательно каждую деталь. Точнее, это не было полетом — я просто перемещалась мгновенно туда, куда хотела попасть. «Я везде», — вспомнились мне слова Маргарет.

Сестра Констанс вернулась, села на скамью.

— Я бы предложила тебе хорошего вина, — сказала она, — или ежа, но… Что ж, продолжай.

Если бы я когда-нибудь говорила так раньше, то, наверно, стала бы самым знаменитым в мире оратором. Слова — то есть мысли — текли плавно и свободно, не запинаясь и не перескакивая с одного на другого.

Наконец я закончила. За окном стемнело, но сестра Констанс не зажгла свечу или масляную лампу. Весь свет в хижине был только от очага, куда она подбросила несколько поленьев, предварительно выкатив палкой спекшийся глиняный ком. Я знала, что в глине запекают птицу и рыбу, но и представить себе не могла, что такое можно проделать с ежом. Поэтому мне было крайне любопытно, что находится внутри.

Света, о чем ты думаешь, а? Ты теперь даже не человек, а нечто. Почти ничто. Призрак. Дух. И тебя интересует, как выглядит запеченный еж?

Сестра Констанс подхватила комок грубой тканью, сложенной в несколько раз, и перенесла на стол. Ударила по нему палкой — глина треснула, в ней остались иголки и шерсть. В деревянную миску она положила кусок остро пахнущего темного мяса размером чуть больше кулака.

— Никогда не пробовала ежа, — сказала я. — На что он похож? На вкус?

— Немного на цыпленка, только сладковатый, — сестра Констанс выбрала из выпотрошенного брюшка пряные травы и оторвала кусочек мяса. — В Риме их ели еще до Рождества Христова. Специально выращивали. А жир ежиный — лекарство. От ожогов. И от кровавого кашля. Сейчас ежи жирные, к спячке готовятся. Кидаешь в горшок сразу несколько и держишь на углях ночь. К утру остается шкура, кости и жир. Ну, и клещи, конечно, но их легко отцедить.

Я прислушалась к себе, не жалко ли мне ежиков. Ежиков было жалко. Но как-то абстрактно. Не больше, чем свинью над тарелкой котлет.

— Я не сразу поняла, что Маргарет пришла из другого мира. Да я и не знала ничего о нем, — сказала сестра Констанс, разделавшись с ежом и запив его вином из глиняной бутылки. — За год до ее появления — первого появления, — когда еще была жива сестра Агнес… Мы тогда только поселились здесь, в доме ее покойного брата. Так вот, ночью в канун Дня всех святых к нам постучался мальчик. Сказал, что заблудился в лесу. Он промок, замерз, мы накормили его, оставили ночевать. Утром я вывела его на дорогу, попрощалась и пошла обратно. Уж не знаю, что заставило меня обернуться. Мальчик шел по дороге и вдруг исчез. Просто растаял в воздухе. Я подошла к тому месту, огляделась, даже позвала его. Вернулась домой, рассказала сестре Агнес. Она была родом из Шотландии, у них там празднуют Самайн, как в Уэльсе и Ирландии. Конец сбора урожая, день почитания мертвых. Верят, что в это время открывается дверь между мирами живых и умерших. Разумеется, она сказала, что мальчик был духом, но раз мы приютили его, к нам должно прийти счастье.

Никакого особого счастья к нам не пришло. Сестра Агнес через месяц заболела и умерла, я осталась одна. Раз в неделю ко мне заглядывала ее племянница, приносила еду, помогала по хозяйству. Хотя я и сама как-то справлялась.

Через год, снова в канун Дня всех святых, появилась Маргарет. Ну, об этом я могу тебе не рассказывать, ты все знаешь. Хотя тогда она, конечно, была без тебя. Живая — по-настоящему живая. Само собой, я поразилась, увидев у нее на руке кольцо Анахиты. Тогда я была уверена, что мне известно о кольцах все, но оказалось, это далеко не так. Я рассказала ей то, что знала. Не представляешь, как мне было ее жаль. Молодая, прекрасная, знатная. Короткое счастье позади, впереди — смерть.

Я показала ей яйца дракона. По правде говоря, даже не знаю, зачем. Никакой нужды в этом не было. Но сейчас понимаю, что это было не случайно: теперь-то я знаю от тебя, что детеныши из них вылупились. Жаль только, что выжил лишь один. Говоришь, его зовут Джереми? Забавно. И грустно. Последний дракон…

Маргарет села на коня и отправилась в Рэтби. И вдруг исчезла точно в том же месте, что и мальчик. Это не могло быть совпадением. И я не верила, что она — дух, как говорила сестра Агнес. Что-то было не так с тем местом на дороге.

В следующий Хеллоуин ничего необычного не произошло, а еще через год, правда, днем раньше, человек появился на дороге из ниоткуда прямо на моих глазах. Я шла в лес проверить ежиные ловушки и вдруг увидела его там, где только что никого не было. Это был мужчина средних лет, ремесленник, который шел в город, но свернул у Рэтби не на ту тропу. Он был удивлен не меньше моего. По его словам, я появилась перед ним прямо из воздуха. Я показала ему дорогу, и тогда он сказал довольно странную вещь. Что идет из Ковентри в Кеттеринг на ярмарку. Но здесь нет такого города. Есть Кайтеринг. И там никогда не устраивали ярмарки. Я подумала, что он мог перепутать название или просто соврать. Попрощавшись, ремесленник пошел по дороге в обратном направлении — и пропал. На том же самом месте, где появился.

Я поспешила в ту сторону, так быстро, как только могла. И вдруг снова увидела его впереди. В тот момент, когда он исчез, сквозь тучи пробивалось солнце, но как только я прошла через заколдованное место, повалил густой снег. Темная фигура была едва видна. Я сделала шаг назад — он снова пропал, снег прекратился, на земле не было ни единой снежинки. Так я шагала взад-вперед несколько раз, и каждый раз переходила из осени в зиму и обратно. Чтобы отметить этот рубеж, я прокопала палкой на дороге глубокую борозду. Но на следующий день она исчезла, как будто и не было.

Я попыталась припомнить разговоры с тем мальчиком из деревни, с Маргарет. По всему выходило, что раз в год, на короткое время, именно в этом месте открывается переход в другой мир, который очень похож на наш, но все-таки чем-то отличается. Я не верила сказкам сестры Агнес о том, что в Самайн открываются врата в царство мертвых. Но, возможно, есть что-то особенное в этом времени года, что делает возможным переход из одного мира в другой.

Сестра Констанс подложила в очаг еще дров, поворошила кочергой угли. Я ждала, потому что до сих пор ничего особо полезного не услышала. Все это было, конечно, интересно, но я и так знала про портал рядом с Рэтби, который открывается в конце октября.

— Не торопись, дорогая, — аббатиса словно услышала мои мысли. Хотя почему «словно»? Она действительно слышала мои мысли так отчетливо, как будто я говорила. — У нас впереди целая вечность. После того случая я прожила еще два года.

— Что?! — мне показалось, что я ослышалась. — Но…

— Мне было уже девяносто шесть лет. Однажды ночью я почувствовала себя плохо. Так плохо, что утром не смогла встать с постели. Как раз в тот день меня навестила Дженни. Я отдала ей кольцо и рассказала о нем все, что ей надо было знать. Ближе к вечеру я умерла.

— Я не понимаю…

— Просто слушай. Я знала, что умираю. Перед глазами все расплывалось, я почти ничего не видела и не слышала. Дышать становилось все тяжелее и тяжелее. У меня не было сил, чтобы сделать вдох. И вот наконец я выдохнула и больше уже не смогла вдохнуть. Когда-то в детстве я чуть не утонула, и это было очень похоже. А потом я открыла глаза. В келье матери аббатисы в Баклэнде. Мне снова было двадцать пять лет. Умирая, она передала мне свою власть — и кольцо. Ночью я увидела сон, в котором голос, говоривший на неизвестном языке, предложил сделать выбор: короткое счастье с мужчиной или долгая безрадостная жизнь. Я пришла в монастырь, отказавшись от плотской любви, поэтому мой выбор был прост. Хотя потом я не раз пожалела об этом.

— Вот еще одно отличие между нашими мирами, — сказала я. — У нас вы вряд ли стали бы аббатисой раньше сорока лет. К чему такой опытной монахине предложение безумного личного счастья? Зато молодой женщине — как раз дополнительный искус. Отказалась — вот тебе длинная безрадостная жизнь настоятельницы монастыря. Не справилась с искушением — свободна. Иди, наслаждайся своим коротким блаженством.

— У нас нет таких ограничений, — пожала плечами сестра Констанс. — Конечно, совсем молодой неопытной девушке не доверили бы такую важную должность, но я пришла в аббатство пятнадцатилетней и через десять лет лучше других сестер знала хозяйство.

— Выходит, вы начали жизнь сначала? То есть с того момента, как получили кольцо?

— Да, Светлана. Только это не совсем жизнь. Как бы тебе объяснить… Каждое мгновение, исчезая, отражается в вечности. Все, что однажды случилось, оставляет свой след. Но это мертвый мир. Он похож на черствый хлеб. В нем нет Божьего дыхания. Сначала я подумала, что ваш мир и есть отражение нашего. Но нет. Они просто близнецы. Близнецы похожи, но не одинаковы. А может, есть еще и другие, как знать. И у каждого из них — свое отражение.

— Так и есть, — с горечью ответила я. — Когда Маргарет показывала мне свою жизнь, она вдохнула в это отражение свои чувства, вложила свою душу. Хоть для нее все и повторилось, тот мир был живым, настоящим — и для меня тоже. Но когда я попала туда без нее…

— Ты могла делать и говорить только то, что уже делала и говорила она, — кивнула сестра Констанс. — Хотя чувства испытывала при этом свои собственные. — Она глубоко вздохнула. — Через четыре года я снова умру — и снова все начнется сначала. Сколько раз это уже повторялось — не представляю. В Отражении время течет совсем не так, как в настоящем мире.

— Да. Я проводила в нем дни, недели, а в реальности проходило несколько минут. Но все равно мне непонятно…

— Как это произошло? Почему я в Отражении — не такая же мертвая кукла, как Маргарет? Кольцо, Светлана, кольцо… Ардвисура Анахита — Великая мать персов, богиня плодородия. В кольца вложена древняя магия. Если женщина, получившая одно из них, сознательно отказывалась от этого дара: любви, страсти, рождения потомства — ее ждала не просто долгая жизнь без смысла и цели, а бесконечно долгая.

— Какой в этом смысл? — спросила я с отчаяньем. — Дать женщине выбор и обречь ее на проклятье, если она выбрала не то, что предполагалось? Это как игра, в которую начинаешь играть, не зная правил, и заведомо проигрываешь.

— Ты ошибаешься. Маргарет не знала правил, потому что получила кольцо не от женщины. Когда старая аббатиса передавала его мне, она рассказала все, что ей было известно. Что я вольна отказаться от него. Но если соглашусь — мне придется сделать выбор. А то, что после смерти моя душа не уйдет в лучший мир, останется в отражении до скончания века, она не могла мне рассказать, потому что этого не знает никто из живущих. Мы встречаемся с ней, когда круги наших жизней пересекаются. И с Дженни. Моя предшественница и преемница — единственные живые души, которые на мгновения скрашивают мое одиночество здесь.

— Тогда почему, если выбрать счастье, оно обязательно должно быть таким коротким? И жизнь тоже?

— Потому что главная ценность земной жизни — ее конечность, — грустно улыбнулась сестра Констанс, глядя на мерцающую звезду астерикса. — Потому что страстная любовь не может быть долгой. Чем сильней горит костер, тем быстрее он погаснет. Я думаю, тебе это хорошо известно.

— Но откуда это известно вам, сестра Констанс?

— Некоторые вещи просто знаешь, милая. Просто знаешь… Да, по сравнению с Маргарет, я в отражении более или менее свободна. Но что бы я ни делала, в целом не изменится ничего. Как будто перед тобой в лесу десяток тропинок, а выйдешь все равно к одному и тому же кривому дереву на поляне. Кто бы мог подумать… Если бы я не отдала перед смертью кольцо Дженни, если бы вдруг меня похоронили с ним… Трудно поверить, что его не сняли бы с моей руки. Но все-таки… Если бы это произошло, я стала бы призраком, и, может быть, кто-то спас бы меня, как ты спасла Маргарет. У моих сестер были дети, внуки… Может быть, они…

— Неужели все так безнадежно? — если бы я могла плакать, я бы заплакала.

— Ну почему же? Надежда есть всегда. Рано или поздно, мир подойдет к концу. Тогда все души предстанут перед Создателем.

Сестра Констанс была вполне убедительна, но в ее словах мне чудился какой-то подвох. Словно она о чем-то недоговаривала. А может быть, и сама не знала всей правды. Но я — я-то знала еще меньше. И мои попытки свести воедино полученные знания о кольце Анахиты были чем-то вроде стремления первокурсника рассуждать о квантовой механике после прочтения вводной главы учебника.

Пока мы разговаривали, я то парила на одном месте, то перемещалась из одного угла хижины в другой. Первая эйфория бестелесности прошла быстро, сменившись не очень приятным чувством, которое я никак не могла сформулировать. Вроде бы, по причине отсутствия тела мне не могло быть физически неудобно, у меня не могла затечь рука, устать ноги, заболеть от неудобной позы шея. Не было необходимости искать место, где присесть или прилечь. Но при этом было ощущение какой-то… неприкаянности, что ли? Болтаюсь, как дерьмо в проруби, подумала я. И все же, если выбирать из двух зол, это было лучше, чем заточение в чужом теле.

— Что произошло, когда мы с Маргарет пришли к вам вместе? — спросила я. — Вы сказали, что удивились тогда. Что вы имели в виду?

— Разумеется, до этого Маргарет приходила ко мне бессчетное количество раз, — усмехнулась сестра Констанс. — Я могла говорить с ней, могла молчать все отпущенное время, а потом просто сказать последнюю фразу и выпроводить ее, как было в этот раз. Но представь мое удивление, когда я поняла, что рядом со мной — живая душа. И не одна, а сразу две. Но вы обе были связаны ее телом. Я поняла это сразу, когда сказала лишнюю фразу и не получила ответа. Может быть, ты и услышала ее, но не Маргарет. После того как вы ушли, я долго думала, что же могло произойти. И поняла. Маргарет-призрак нашла того, кто захотел ей помочь. Она вернулась, чтобы показать этому человеку свою жизнь. И вот ты появляешься снова. Уже одна. Да, я могу отличить одну душу от другой, даже если тело все то же, — ответила она на мой незаданный вопрос.

— И все-таки, сестра Констанс, как я попала в ее тело снова?

— Не знаю.

— Но… — я опешила, не зная, что сказать.

— Поверь, Светлана, мне не слишком много известно о призраках. Ты говорила о женщине, которая в родстве с убийцей Маргарет. Возможно, дело в ней. А может, все-таки в кольце. Ты сама не носила его, но твоя душа была в теле Маргарет, когда оно было на ее руке. Кто знает, как оно могло повлиять на тебя?

— И что мне теперь делать, даже если вы ничего не знаете, сестра?

— Я не знаю, это правда. Мне известно только то, что рассказала мать Сюзанна. Но во Франции, в языке[2] Оверни, есть женская обитель Фьё. Ее основала в конце XIII века Жорден де Вилларе, сестра одного из магистров нашего ордена. Как и в Баклэнде, настоятельница этой обители перед смертью передает кольцо своей преемнице. Там хранится книга о кольцах, ее написала одна из сестер еще в Святой земле. Когда госпитальеры покинули Акко, одно из колец и яйца дракона сестры увезли в Англию, а книгу и второе кольцо — в Овернь. Я не могу утверждать наверняка, но, возможно, в книге написано о чем-то, что может помочь тебе.

— Мне надо отправиться во Францию? — я не верила своим отсутствующим ушам. — Это не проблема, думаю, а вот как я эту книгу прочитаю? Она наверняка на латыни, латынь я знаю. Но как страницы переворачивать?

— Да, ты не связана определенным местом, потому что не была убита, а значит, ты не настоящий призрак. Скорее, ты — дух. Тебе достаточно просто представить, куда хочешь попасть.

— Приплыли, — вздохнула я. То есть не вздохнула, конечно, а испытала ту эмоцию, которая у человека сопровождается глубоким вздохом. — Из всей Франции я была только в Париже. В совершенно нормальном современном Париже. Не в параллельном. И не в Отражении. Я не могу представить себе обитель Фьё.

— Значит, тебе нужна помощь того, кто может туда отправиться. И прочитать тебе то, что написано в книге. Или хотя бы переворачивать страницы.

— Ну, и кто же может туда отправиться, сестра Констанс? — я подпрыгнула до потолка, в самом буквально смысле, едва не задев закопченную черную балку. — Здесь одни зомби… живые мертвецы, которые не могут даже пошевелиться иначе, чем делали это при жизни. Думаю, даже вы не сможете — это слишком серьезное изменение.

— Ты права, не смогу. И дело не в том, что мне девяносто два года. Я еще достаточно крепкая, а до следующей жизни еще четыре года. Но мне даже в Рэтби не сходить. Словно какая-то сила не пускает дальше опушки леса, где ежи и кролики. В настоящей жизни я ни разу до деревни не дошла. Вот и сейчас не могу.

— Прекрасно… Еще какие-нибудь есть варианты?

— Есть, — кивнула сестра Констанс. — Но это риск.

— Интересно, чем же я рискую?

— Я говорила тебе. Твой дух может исчезнуть навсегда.

— Интересное кино! — я поймала себя на том, что не только говорю на современном английском, но еще и машинально перевожу на него русские выражения, не заботясь о том, понимает меня аббатиса или нет. — Вы предлагаете мне вернуться обратно в тело Маргарет?

— Я не предлагаю, — рассердилась она. — Решать тебе. Это как с кольцом. Ты вольна отказаться. Остаться навсегда призраком в отражении чужого мира. Или попробовать вернуться в свое время. К тем, кто тебя любит. К своему ребенку. Возможность очень невелика. Но она есть.

— Вы могли все это рассказать, не вытряхивая меня из тела! Тогда не пришлось бы и возвращаться.

— Да, я могла рассказать, — скрипуче рассмеялась сестра Констанс. — А вот ты, пока оставалась в нем, ничего мне рассказать как раз и не могла.

[1] Farthingale (англ.) — изначально валик из стеганой ткани, который крепился к корсету для придания фигуре более пышных форм. Со второй половины XVI в. то же, что вертюгаль — юбка в виде усеченного конуса на жестком каркасе

[2] Язык (ланг) — одно из восьми территориальных подразделений ордена госпитальеров

5. Карты на стол

Тони залпом выпил бренди, поставил бокал на стол. Питер продолжал рассматривать огонь сквозь янтарную жидкость, потом сделал глоток и повернулся к нему.

— Кто тебе сказал? — хрипло спросил Тони. — Она?

— Джонсон.

— Вот сволочь…

— Ну почему же? — пожал плечами Питер. — Возможно, сейчас, зная тебя, он этого не сделал бы. Он Идеальный Дворецкий Ти-Эм[1], но не доносчик. Ты тогда только начал здесь работать, насколько я помню. Конечно, вы с ней на тот момент оба были свободны, но ты прекрасно понимаешь, какие иногда бывают последствия. Никогда не стоит пакостить там, где живешь. Джонсон просто предупредил меня.

— Но как он узнал?

— Элементарно. Его мать была больна, и он пришел ее навестить. А живет она прямо напротив матери Энни. Которой, как я понял, в ту ночь дома почему-то не было.

— Да, она куда-то уехала, — кивнул Тони. Ему было стыдно так, как будто все произошло вчера, а разговаривал он не с Питером, а со Светой.

— В общем, Джонсон утром увидел, как ты выходил из ее дома. Но даже если бы и нет. Неужели ты до сих пор не понял, что в этом доме невозможно что-либо утаить? Наука подсматривать и подслушивать здесь оттачивалась веками. Я не стал тебе ничего говорить, тем более, никаких осложнений не последовало. Мало ли что бывает между взрослыми людьми.

— Осложнения последовали, Питер, но несколько иного плана. Все случилось только один раз, я приехал в Стэмфорд, заглянул в бар. Она была там с подругой. Я подсел к ним, подруга потом ушла. Глупо звучит, но я этого совсем не хотел.

— Действительно глупо, — фыркнул Питер. — Ты же не женщина, которую изнасиловали.

— Перестань, — поморщился Тони. — Ты знаешь, что я имею в виду. У мужчины желания головы и другого места не всегда совпадают. Она мне совсем не нравилась, но я здорово набрался, у меня давно никого не было. Она предложила поехать к ней, я согласился. Утром понял, какую глупость сделал. Тогда же сразу и сказал, что продолжения не будет. Она разозлилась и стала по-мелкому пакостить. Я не стал ждать крупных пакостей, пообещал, что найду повод, и Люси выгонит ее без рекомендаций. Она, вроде бы, угомонилась, но смотрела всегда на меня так, как будто я ее бросил с тремя детьми. И Свету, похоже, глубоко возненавидела.

— Странно это, — задумчиво сказал Питер. — Когда женщина сама тащит мужчину в постель, она должна отдавать себе отчет, что вряд ли он наутро сделает ей предложение. Впрочем, мне не понять. У меня за всю жизнь было всего две женщины. И на обеих я женился.

— Горничная в тринадцать лет, конечно, не в счет…

— Горничную обязательно надо было упоминать? — смутился Питер.

— Мне показалось, тебе немного жмет нимб, — усмехнулся Тони. — Да, ты идеальный, а я — самый обыкновенный засранец и бабник. Но скажи, а почему ты заговорил об Энни? Я вообще-то совсем о другом хотел…

— Потому что Энни, похоже, спелась с Хлоей. Как ты понимаешь, Хлоя была бы счастлива нагадить нам обоим, а если Энни может ей в этом помочь, то они будут счастливы обе. Я позвонил преподобному и спросил, во сколько он видел Хлою в Скайворте. Он сказал точное время, потому что как раз в тот момент часы отбивали четверть. Четверть седьмого. Именно в это время, ну, может, плюс-минус пять минут, Мэри вернулась из деревни. Она услышала звон разбитого стекла и увидела, как кто-то лезет в окно. Закричала. Человек удрал через ограду. Мэри сказала, что он был в черных брюках, темной кофте и в бейсболке. Непонятно, мужчина или женщина.

— Графиня вызвала полицию?

— Нет. Ничего же не пропало. Джонсон утром сходил к ней и кое-что нашел. Смотри.

Питер достал из кармана клочок трикотажной ткани невнятного цвета: не черного, не коричневого, а что-то между ними.

— На ограде висело. Салли сказала, что у Энни есть такая кофта. Но это не все. Вчера вечером, часов в шесть, Салли ходила в деревню на почту и решила проведать Энни. Та утром сказала, что заболела, и ушла домой. Так вот, мать Энни сказала, что ее нет. И очень удивилась, узнав, что дочь якобы больна. Выходит, Хлоя к Агнес влезть не могла. А Энни — вполне. А пока я тряс Салли, пришел с повинной Томми, лакей. Видимо, Джонсон ему пинков надавал. Сказал, что в прошлом году видел, как Хлоя разговаривала с Энни. Это когда нас здесь не было, а она заявилась. И что Энни пошла в сторону библиотеки, а потом вернулась и что-то ей отдала. Понимаешь, что?

— Страницу из альбома. С гробами в склепе. А у графини она, видимо, хотела добыть остальные дневники лорда Колина.

— Вот! И как тебе это?

— Как Света говорит, твоя бывшая — убитая из пушки в голову прямой наводкой. Хотя после игрушечного пистолета я уже ничему, наверно, не удивлюсь. Есть множество прекрасных способов отравить человеку жизнь, если поставить себе задачу. Простых и надежных. Но ей подавай хренову мистику.

Тони в упор посмотрел на Питера, наблюдая за реакцией. Тот слегка прищурился, но нисколько не удивился. Кивнул пару раз головой, словно соглашаясь со своими мыслями, посмотрел на часы.

— Уже десять. Люс теперь рано ложится, не высыпается. А Света?

— Тоже. Мэгги вообще спокойно спит, но вот животик…

— И у нас. Пойдем, загоним всех по постелям и вернемся сюда. Разговор будет долгий. И Джонсона позови. Хватит разводить конспирацию.

Своих жен они нашли в жральне. Люси лежала на диване и читала журнал, Света сидела в кресле и смотрела в стену.

— Девочки, пора спать, — Питер нагнулся и поцеловал Люси в лоб.

Тони за руку отвел Свету в их комнаты. В спальне горел ночник. Миссис Уиллер уже принесла Мэгги и уложила в кроватку. Малышка дремала, лениво посасывая большой палец.

Снимая с кровати покрывало, Тони краем глаза поглядывал, как Света медленно и неуклюже раздевается в ванной. Совсем не похоже на стриптиз, но… Он отвернулся, стараясь дышать ровно, однако мягкие очертания ее слегка пополневшего после родов тела так и стояли перед глазами. Опять будут неприличные сны и подростковые конфузы. Сколько еще, интересно, он сможет это терпеть?

Когда Тони вернулся в библиотеку, Питер и Джонсон уже были там.

— Ну, с чего начнем? — спросил Питер, разлив бренди по бокалам. — Кто первый? Ладно, тогда я.

Он пристально посмотрел на Джонсона, затем на Тони, и тот почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Очень уж не похож был его друг на привычно мягкого, спокойного Питера.

— Прошлым летом, Тони, ты сказал мне: Хлоя прочитала в дневнике, что кольцо с портрета находится в склепе, и решила его украсть. И что дневник ты вернул Агнес. Ты вообще понимаешь, насколько глупо все это звучит?

Тони молчал. Еще бы ему было не понимать! Но что тогда он мог сказать Питеру?

— Я прекрасно знал, что дневник остался у тебя и что кольцо уничтожено. И что дед не писал о том, что оно в склепе.

— Питер…

— Помолчи! — жестко сказал он, остановив его резким жестом. — Я был зол на тебя за вранье, но благодарен за все, что вы со Светой сделали для нас. Я предложил Люси якобы подарить кольцо Свете, чтобы избежать неловкости. Люс не любит украшения с большими камнями, и кольцо на портрете ей не нравится. Я сказал ей, что оно не слишком дорого стоит. Если бы она захотела на него посмотреть, сказал бы, что его положили в банковскую ячейку.

— Мы тоже так решили, — кивнул Тони. — Сказать про ячейку, если понадобится.

— К счастью, не пришлось. Странно, ей и в голову не пришло поинтересоваться, зачем Хлое понадобилось забираться в склеп, вскрывать гроб и красть ничего не стоящую побрякушку. Видимо, решила, что Хлоя совершенно чокнутая дура. Что, впрочем, недалеко от истины. А потом Люси забеременела, и я понял, что все написанное в дневнике деда — правда. Да, Тони, да, мистер Джонсон, я его читал. Все дневники читал. Сразу же после его смерти. А оставил у тетушки, потому что знал: она сама их читать не будет никогда. Все равно что в сейф спрятать. Но мне и в голову не пришло, что Хлоя может догадаться, где они.

— Прошу прощения, милорд, — покаянно вздохнул Джонсон. — Это я виноват. Когда после смерти лорда Роберта складывал их в коробку, Энни спросила, что это за тетради. Я сказал, что это дневники лорда Колина. Что вам они не нужны, поэтому графиня заберет их себе. Видимо, от нее узнала и миссис Даннер.

— Мистер Джонсон, тот самый дневник все время был у меня, пока тетя не переехала во вдовий дом. Мне его отдал дед сразу после похорон Майка, Лиз и Эндрю. Он много что тогда мне рассказал. И да, Тони, я вспомнил твой рассказ, как вы с Полом видели дракона в Лестершире. Но ничего тебе не сказал, потому что пообещал деду молчать обо всем.

— Но, милорд, — удивился Джонсон, — зачем он взял с вас такое обещание, если до этого рассказывал обо всем моему отцу и миссис Даннер? Он даже читал ей что-то из своих дневников. Она сама мне говорила, когда помогала сканировать приходские книги.

— По правде говоря, он не принял всерьез слова девочки о кольце, о родовом проклятье. И рассказывал он, мистер Джонсон, только о драконе. Точнее, читал из своего дневника. Возможно, в тот момент Хлоя, если сидела рядом, подсмотрела и остальное. Поэтому и украла его в надежде, что там будет еще что-то важное.

Питер встал, подошел к камину, поворошил золу щипцами. Тони молчал, прекрасно понимая, что скоро он закончит, и тогда придет его очередь рассказывать о том, что годится разве что для плохого романа в жанре фэнтези. Джонсон рассеянно кусал губу, искоса поглядывая на Тони.

— Когда Майк погиб со всей семьей, дед вспомнил, что говорила девочка, и оценил уже по-другому. Майка и Эндрю не стало. Мы с Хлоей были женаты уже девять лет, но у нас не было детей. Да и вообще все между нами было плохо. Он уже жалел, что так откровенничал с ней, боялся, что она как-то сможет это использовать против меня. И тогда еще он сказал, что леди Маргарет могли похоронить с кольцом. Потому что иначе такое заметное старинное украшение где-нибудь да всплыло бы. А он в последние годы перерыл весь интернет, но не нашел ничего похожего. Зато нашел несколько упоминаний о драконе в Лестершире. Около Рэтби. Все люди видели его в разные годы, и каждый раз это было в Хэллоуин или около того. Разумеется, ни одной фотографии. Но описание один в один совпадало с тем, что видели дед и вы с Полом: синий крокодил с гребнем и радужными крыльями.

Дед умер через месяц, в середине октября, а на Хэллоуин я отправился в Рэтби — благо, помнил, Тони, как мы туда ездили — с тобой, Полом и Бартом. Нашел гостиницу, поехал от нее по дороге. Ты же помнишь, другой там нет. И вдруг чуть не сбил девушку. Она как будто из-под земли появилась. Я почему-то назвал ее Присциллой, хотя тут же сообразил, что Присцилле должно было быть уже лет тридцать, а этой было не больше двадцати. Она сказала, что Присцилла ее старшая сестра, которая умерла три дня назад. Что ее похоронили тем утром, в доме у них поминки, а она вышла немного пройтись. Я подвез ее, она предложила зайти, раз уж знаю Присциллу, но я отказался. Попросил, чтобы она показала мне Джереми.

Мы с Лорой сидели у грота, Джереми положил голову ей на колени и плакал. Я его гладил, Лора тоже плакала, и я чуть не заплакал вместе с ними. Она рассказала, что они с сестрой жили в Стэмфорде, но потом Присцилла вышла замуж и вернулась в дом, который остался от родителей. Два года она была настолько счастлива с мужем, что так просто не бывает. Все за них радовались, завидовали. Родился сын, а потом у нее обнаружили рак крови.

Тут Лора достала из кармана кольцо — такое же, как на портрете Маргарет. Сказала, что сестра отдала ей перед смертью, рассказала о нем все. Но Лора его не надела. Потому что хочет нормальной жизни, как у всех. Хочет выйти замуж, пусть даже не по безумной любви, а просто за хорошего человека. Хочет родить детей и воспитывать их, дождаться внуков. Когда я чуть не сбил ее на дороге, она шла к реке, хотела выбросить кольцо.

Я спросил, может, лучше продать его, оно ведь очень дорого стоит. Лора посмотрела на меня, как на идиота. Сказала, что не хочет никому зла. Если его купит и наденет мужчина, его род будет проклят. Если женщина — ей придется делать выбор между долгой жизнью и счастьем без возможности отказаться. Мы закопали кольцо в землю в пещере Джереми. «Теперь он настоящий дракон, — сказала Лора. — Стережет сокровища».

Мы еще долго разговаривали, и в какой-то момент я понял, что не хочу возвращаться. Наверно, я мог бы рассказать ей все и… Но это было бы просто безумие.

— Да-да, — насмешливо сказал Тони, — наследник титула себе не принадлежит. Интересно, а вдруг там есть свой Питер Даннер, и вы бы встретились?

Питер бросил на него короткий сердитый взгляд.

— Я думал об этом, — сказал он, снова сев в кресло и подлив всем бренди. — Может, есть, может, нет. Во всяком случае, дракона и Лоры на нашей стороне точно нет. Почему тогда с той стороны должен быть еще один Питер? Наши миры похожи, но не одинаковы. Кстати, я тоже пытался сфотографировать Джереми на телефон. С тем же результатом — ни одной фотографии. Зато у меня в сейфе в Лондоне хранятся несколько чешуек. Лора сказала, что у него каждую осень линька.

— Почему ты мне не рассказал об этом? — спросил Тони.

— Потому что тогда надо было рассказывать обо всем. О дневнике, о кольце. О якобы проклятье. А я тогда считал, что это исключительно семейное дело. К тому же мне не хотелось говорить о Лоре. А я думал о ней очень часто. С Хлоей тогда у нас вообще все разладилось. Я знал, что она мне изменяет. Вообще перестал с ней спать. Еще не хватало, чтобы она родила ребенка, а я ломал голову: мой или нет. Начал подумывать о разводе. На следующий год в Хэллоуин снова поехал в Рэтби — и не смог найти переход. Доехал по дороге до самого дальнего поля — ничего. Может быть, в тот мир можно попасть всего один раз.

А потом Хлоя устроила весь тот цирк с бумагами, мы развелись. И я написал Люси. Странно, но Лора очень похожа на нее. Ну, разве что… постройнее. Когда мы с Люси познакомились, я в нее почти влюбился. Но мы с Хлоей были помолвлены… И все-таки я все эти годы вспоминал о ней. Может быть, и Лора мне понравилась именно потому, что они похожи. А может, наоборот — я снова вспомнил о Люси, потому что она была похожа на Лору. Впрочем, сейчас это уже неважно.

Когда мы с Люси еще только собирались пожениться, договорились, что будем стараться побыстрее родить ребенка. Все-таки мы уже… не слишком молоды, чтобы это откладывать. Но прошло почти полтора года, ничего не получалось. Мы обследовались, нам сказали, что дело во мне, надо лечиться. Я сразу подумал, что лечение не поможет, но все-таки дал себе три месяца. В сентябре мне снова надо было к врачу. Я решил, что, если все будет по-прежнему, вскрою гроб Маргарет в склепе. Все-таки согласись, нормальному человеку непросто пойти на нечто подобное.

— Ясное дело, — пожал плечами Тони. — Хотя Генрих VIII ради наследника и не на такое пошел.

— К тому же меня, как и деда, смущали две вещи: что кольцо было у Маргарет, и что наш род протянул почти пять веков. Но если бы оказалось, что я бесплоден… Да, тогда бы я ухватился за любую возможность.

— Миссис Даннер сделала за вас грязную работу, милорд, — подал голос Джонсон.

— Очень грязную, Питер, — Тони передернуло. — Теперь я смотрю на портрет и не только вижу красивую женщину, нашу с тобой дальнюю родственницу, но и вспоминаю то, что от нее осталось. Поверь, очень неприятное зрелище. А уж запах… Год прошел, а я сыр так и не могу есть.

— Ты сказал, нашу с тобой родственницу? — повернулся к нему Питер. — То есть?

— И вот тут, джентльмены, мы переходим к следующей части Мерлезонского балета[2]. Ты очень удивишься, если я скажу, что мы с тобой и Света состоим в определенном родстве?

Питер захлопал глазами, как разбуженная сова.

— Не волнуйся, Питер, — немного злорадно усмехнулся Тони. — Даже если б вы не родили Джина, я бы не смог претендовать на трон. Наш со Светой общий предок — сын Маргарет. Причем незаконнорожденный. Но в целом, ты был прав — все это дело семейное. И, как ни странно, твой чертов Скайхилл — отчасти и мой дом.

Тони бросил короткий взгляд на Джонсона, который изо всех сил пытался сдержать ухмылку, и начал рассказ. Когда он закончил, время перевалило за полночь. Питер, не зная, что сказать, только качал головой и вытирал пот со лба.

— Просто охренеть, — наконец выжал из себя его светлость.

— Мистер Джонсон, у вас есть, что добавить? — спросил Тони.

— Пожалуй, нет, — на секунду задумался дворецкий. — Разве что о кольцах действительно нет никаких сведений. Вообще ни о каких кольцах или других подобных магических артефактах в связи с культом Анахиты, Анаит, Анаитис и прочих родственных богинь — Великих матерей. Мне кажется, это кольцо действительно из другого мира, но как оно попало в наш — загадка.

— Дааа… — протянул Питер. — И все-таки что нам делать со Светой?

— Для начала уволь Энни. Предложи ей уйти самой. Скажи, что знаешь о ее визите к графине. Что не будешь поднимать шум, если она соберет вещички и отправится ко всем чертям. Кто бы сказал, почему с этими бабами можно обращаться только угрозами и шантажом?

— Хорошо, допустим, я так и сделаю. И чем это поможет Свете?

— Да ничем, — буркнул Тони. — Не знаю.

— Мистер Каттнер, — неуверенно начал Джонсон, — я понимаю, что это звучит странно, но что, если вам попробовать обратиться к леди Маргарет?

— Как? — не понял Тони.

— Вы сказали, что она обещала миссис Каттнер присматривать за вами обоими. Как-то так. Если вы обратитесь к ней, вдруг она услышит вас и чем-то поможет?

— Но она же не может говорить со мной, я ведь…

— Да, в родстве с ее убийцей. Но ведь и она теперь уже не призрак. А вдруг что-то изменилось? Только попробуйте сделать это рядом с Эс… с миссис Каттнер. Все-таки, если мы не ошибаемся, ее сознание сейчас в прошлом, в теле леди Маргарет.

— Парни, вы хоть представляете, каким бредом это все выглядит? — нервно засмеялся Питер. — Если бы кто-то нас слышал…

«Я слышу…»

— Подождите, помолчите все! — воскликнул Тони. — Маргарет! Ты здесь?

Но как он ни прислушивался, так и не смог больше ничего услышать.

— Показалось, — вздохнул Тони. — Но все равно спасибо за совет, мистер Джонсон, я попробую. Мало ли…

Выпив еще по глотку бренди, они разошлись. Когда Тони вошел в комнату, Света спала. Он подошел к кроватке Мэгги, полюбовался ею, потом сел на кровать и взял Свету за руку.

— Маргарет, — позвал он, — ты слышишь меня?

Секунда шла за секундой. Только стук сердца и тихое дыхание Светы.

— Маргарет!

— Я здесь, Тони, — услышал он тихий голос, словно издалека. — Я все знаю. И постараюсь помочь…

[1] TM, ™ — trade mark (англ.) — торговая марка, товарный знак

[2] Мерлезонский балет (часто также Марлезонский балет, от фр. Le ballet de la Merlaison, букв. «Балет дроздования», то есть «Балет об охоте на дроздов») — балет в 16 актах, поставленный королем Франции Людовиком XIII.

6. Жизнь по кругу

— Ты все поняла? — спросила сестра Констанс, закрывая дверь хижины.

— Да. Кто бы мне сказал, что я с таким нетерпением буду ждать момента, когда смогу переспать с этим облезлым придурком. То есть когда Маргарет сможет. Если, конечно, я не исчезну после ее смерти. Или не останусь навсегда болтаться призраком в отражении Скайхилла.

— Главное, не пропусти момент, когда она…

— Не пропущу, сестра Констанс. Я ведь все буду чувствовать. К тому же она верещит, как кошка. Трудно пропустить, знаете ли. Не представляю, как ее не поймали, когда она в замке с ним трахалась.

— Я не знаю тех слов, которые ты употребляешь, но о смысле догадываюсь, — улыбнулась аббатиса.

— Простите. Слово это довольно грубое. А вы все-таки монахиня.

— От этого я не перестала быть женщиной. То есть, конечно, давно уже перестала, теперь я старуха, но когда-то была устроена точно так же, как и вы с ней. Ой, прости, сейчас ты тоже не женщина, — она засмеялась в голос. — И мне известно, откуда берутся дети. И даже то, что от этого можно испытывать удовольствие. Не на своем опыте, конечно.

Мы вышли из дома рано, еще даже светать не начало. Сестра Констанс держала в руке чадящий факел — просмоленный пучок веток. Поверх черной мантии она куталась в шерстяной плащ. Трава была покрыта густым слоем инея, который серебрился в отблесках пламени. Холод пробирал до несуществующих костей.

— И все-таки, — я крутилась вокруг монахини, как щенок на прогулке, то отставая, то обгоняя, — почему вы думаете, что мне удастся притащить его сюда? Он ведь тоже… мертвый. И должен действовать по своему плану. Уехать в эту… как ее? Баден-Дурлахию.

— Если ты все сделаешь, как я сказала, сможешь им управлять. Он, конечно, будет очень сильно сопротивляться, но ты уж постарайся. Твоя задача привести его сюда в канун Дня всех святых. Как раз тогда к нам в тот год пришел мальчик.

— А что он скажет? И сестра Агнес?

Сестра Констанс даже споткнулась.

— Светлана, ты о чем? Что они могут сказать, кроме того, что уже когда-то сказали? Если ты приведешь сюда Мартина, я смогу сделать так, что вы с ним отправитесь в Овернь. То есть ты в его теле. И тогда он уже не сможет противиться. Когда еще тебе представится возможность побыть мужчиной?

— Да… Это серьезно, — протянула я. — Но что будет в нашем мире, если он окажется здесь? В настоящем нашем мире?

— Да ничего, — хмыкнула она. — Что будет, если ты бросишь камень в лужу? Дерево, которое в ней отражается, изменится?

— Нет.

— А отражение?

— Ну… От камня рябь пойдет.

— Пойдет. А потом уляжется, и все будет как прежде. Отрастит себе ваше Отражение нового Мартина. А в настоящем ничего не изменится.

— А со старым потом что будет?

— Откуда я знаю, — с досадой поморщилась сестра Констанс. — Тебе-то не все ли равно?

— Ну… Все-таки мой предок. Пусть даже он мне и не нравится. Кстати, я все хотела у вас спросить. Как так получилось, что кольца, которые принадлежали жрицам языческой богини, оказались у христианских монахинь? — я постаралась, чтобы это прозвучало не слишком ядовито. — Христианство и магия — странное сочетание, не находите?

— Не забывай, изначально госпитальеры не были монахами. Просто община добрых христиан, которые помогали страждущим. Как кольца попали к нам? Я не знаю, мне об этом не рассказывали. Восток…

Дело тонкое, закончила я про себя фразу — по-русски, разумеется. Даже если сестра Констанс это слышала и не поняла, уточнять не стала.

— На Востоке много тайн, — продолжила она. — Что такое магия? Всего-навсего то, что мы не знаем и не понимаем. Я освободила твою душу от тела Маргарет. Но это не магия. Это всего лишь снадобье, которое на Востоке дают чумным и прокаженным, чтобы уменьшить их страдания и сделать смерть легкой. Но на здоровых оно действует несколько иначе. А разве в христианстве нет магии? Разве претворение хлеба и вина в Тело и Кровь Господа — не магия? Но мы называем это мистикой[1]. А магию считаем чем-то дьявольским, не так ли?

— Да, — согласилась я. — В наше время есть столько вещей, которые обозвали бы магией и дьявольщиной, попади они сюда.

— Я скажу тебе кое-что. За такие слова в настоящем мире меня, возможно, сожгли бы на костре как еретичку. Я не считаю прежних богов демонами, как это положено. Люди всегда верили в Бога, но Он приходил к ним таким, каким их разум мог Его вместить. Ребенка не учат философии и математике, пока он не научится думать. Любовь небесная прекрасна, но без любви земной род человеческий не может существовать. Телесное влечение, продолжение рода — на этом стоит мир.

— Разве церковь не считает страсть греховной?

— Страсть греховна, если в ней нет любви, нет небесной искры. Есть слово Божье, а есть слово человеческое. «Плодитесь и размножайтесь»[2], - сказал Господь. Так ли уж важно, что скажут люди? Ну, вот мы и пришли. Это где-то здесь. Как только увидишь, что меня нет на дороге, значит, ты с той стороны.

— Подождите! — я рванула было вперед, но тут же остановилась. — Если я начну с Маргарет новую жизнь, до этого самого дня в Отражении нашего мира пройдет всего двадцать лет. А здесь… не могу с ходу сосчитать, но по-любому гораздо больше. Как так получается, что вы с Маргарет встречаетесь?

— Не знаю. Но как-то получается. Время — это тайна, и оно идет здесь совсем иначе. Поторопись. А то проход закроется, и ты останешься до ее следующего появления. А потом вернешься туда и проживешь с ней еще одну жизнь, чтобы опять вернуться сюда.

— Боже мой, — простонала я. — Если я когда-нибудь попаду домой, окажется, что мой муж давно женился на другой и нянчит внуков.

— Как знать? — вздохнула сестра Констанс. — Не исключено.

Я наметила себе точку на дороге метрах в ста и мгновенно перенеслась туда. Оборачиваться нужды не было: я видела одновременно все вокруг себя. Сестра Констанс исчезла, избушка словно растворилась в воздухе. Уже неплохо, я на своей стороне.

На востоке небо чуть посветлело. Маргарет в это время спала в Рэтби, в большом уродливом доме местного барона. Лет через сто его снесут, а потом, при одном из Георгов, построят особняк, где в наше время будет находиться гостиница «Рэтборо». Я представила себе комнату, которую Маргарет делила с Грейс и еще одной девушкой. Во время таких выездных увеселений о комфорте придворных, а тем более приглашенных гостей не особо беспокоились. Даже семейным парам не всегда удавалось заполучить отдельную спальню.

Не успела я толком вообразить эту тесную каморку с крошечным окном и каменным полом, как оказалось там. Грейс и Морин спали на кровати, едва подходящей для одного, а Маргарет — на узкой жесткой лежанке. Я смотрела на ее бледное осунувшееся лицо, разметавшиеся по подушке волосы, тонкие руки поверх одеяла. На кольцо. В комнате было темно, но мне не нужен был свет, чтобы видеть.

Как странно… Я полюбила эту женщину, когда она была призраком. Жила ее жизнью, испытывая вместе с ней радость и горе. Скучала по ней, когда она ушла. А теперь почти ненавидела эту мертвую оболочку, которая снова должна была стать моей тюрьмой — на долгие годы этого механического мира, обреченного раз за разом бродить по кругу, пока не кончится завод.

Главное — не думать, что через несколько дней мое сознание может исчезнуть навсегда. Или что я останусь в Отражении навечно — бесплотной тенью. Если думать об этом, решимость может испариться, и тогда… тогда я точно больше не увижу Тони и Мэгги. Даже не рискнув сделать что-то для возвращения домой.

Чтобы вернуться в тело Маргарет, мне надо было представить себя ею. Вспомнить особо яркий эпизод, пережитый с ней вместе. Я боялась, что в голову полезет какая-нибудь эротика, но вдруг как наяву увидела пятнадцатилетнюю Маргарет, которая солнечным летним днем на лугу плела венок из крупных ромашек. В ней было столько радости, желания жить, наслаждаться красотой мира, казалось, она светится изнутри. Это была та особая прелесть совсем юной девушки, которую французы неизвестно почему называют la beauté du diable[3].

Картинка исчезла. Я оказалась в темноте и тесноте. Как джинн, загнанный в обратно в бутылку. Тело Маргарет жало и давило, словно слишком узкая одежда. Ее глаза были закрыты — я больше не видела ничего. В Отражении не было снов, как не было чувств и мыслей. Когда она ложилась спать, мне оставалось только вспоминать прошлое, беседовать сама с собой или петь революционные песни. Без шуток, моими хитами были «Варшавянка» и «Марсельеза». Почему? Да кто б знал.

Хмурое утро. Король был не в духе — снова открылась рана на ноге. Свита заметалась, не зная, как угодить раздраженному монарху. Из-за смерти Генри Грайтона весь намеченный порядок пошел прахом. Погода обещала испортиться еще сильнее. Продолжения охоты не предвиделось, но Генрих решил остаться в Рэтби еще на один день. Живущим поблизости разрешено было отправиться по домам.

Роджер не отходил от Маргарет ни на шаг, Хьюго хоть и поодаль, но тоже постоянно следил за ней. Странно, что они разрешили ей ночевать с другими девушками — а вдруг она разболтала бы о том, что случилось на охоте. Хотя оставь они ее в своей комнате — такое нарушение приличий вызвало бы гораздо больше кривотолков, а им явно не хотелось привлекать к себе внимание. Хьюго даже не познакомил Маргарет с обещанным женихом. Но, может, его там и не было?

Обратная дорога показалась мне таким же адом, как и путь в Рэтби. До начала эпохи нормальных карет оставалось как минимум полвека. Крытые повозки считались роскошью и одновременно выражением непристойной изнеженности, простительной лишь для тех, кто не мог по каким-то причинам передвигаться верхом. Хьюго заказал ее («для женщин»), как сейчас покупают понтовую, но неудобную машину. Чтобы показать, что может себе это позволить.

Маргарет с удовольствием ехала бы верхом, даже под дождем, но ее снова загнали в безобразный сундук на колесах, который даже на ровной дороге трясся, как вибромассажер. Хьюго держался впереди, Роджер рядом — как конвой. Можно подумать, она могла сбежать из этой колымаги. Накрапывал мелкий дождь, порывы ветра пробирались внутрь через незастекленные окна. Впрочем, грех жаловаться. Была бы Маргарет женщиной низкого сословия — ездила бы на осле.

Мне было холодно и скучно. Я говорила, что Маргарет в Отражении не испытывала никаких чувств, но это было не совсем так. Холод, как и усталость, голод, боль и прочие сугубо физиологические реакции, я ощущала посредством ее тела. А вот скучно и тоскливо было именно моему сознанию. Как ни пыталась я не думать о том, что должно было произойти через несколько дней, разумеется, ничего не получалось. От одной только мысли о близкой смерти хотелось плакать. И тут мое настроение полностью совпадало с унылым видом Маргарет, которая когда-то гадала о том же: что будет с ней дальше.

Дорога так вымотала меня, что я счастлива была оказаться снова в тепле, в сухой одежде, на мягкой кровати. Пусть даже под замком — куда идти-то?

Ночь, день, ночь, еще день… Маргарет быстро сбилась со счета, а я следила за временем, как приговоренный к казни. Да так, собственно, и было. Роджеру и Хьюго понадобилось четверо суток — то ли заморочить голову обитателям замка, то ли собраться с духом. Все-таки сознательно и умышленно убить дочь и сестру — это вам не случайно толкнуть чужого в пылу драки. Какими бы мерзавцами они ни были. Да и с исполнителем надо было договориться. И яд добыть или приготовить.

Уж не помню точно, о чем там думала Маргарет над блюдом противно пахнущей дичины, а я прикидывала свои шансы на благополучный исход предприятия. Тридцать три процента и три в периоде. И столько же на совсем неблагополучный. Причем благополучный — это я погорячилась. Такова была вероятность, что я просто смогу перейти к следующему пункту многоходовки, которая запросто могла привести в тупик. Что, если у меня не получится загнать Мартина в параллельный мир? Что, если мы с ним (точнее, я в нем) не доберемся до Оверни? Или книги о кольцах в обители Фьё уже нет? Или в ней ничего полезного для меня не написано? Если сложить все, то мои шансы вернуться в 2017-ый год выглядели совсем уж депрессивно.

Ну вот, она решилась, а мне деваться было уже некуда. Кусок, еще кусок, сок на платье — да черт с ним, с платьем. Боль в желудке — адская. В глазах потемнело — все…

Когда-то у бабы Клавы в деревне был допотопный ламповый телевизор. Когда его выключали — круглым переключателем-колесиком, — на экране еще долго горела яркая белая точка. Вот и сейчас было точно так же. Темнота — и точка света. Но в отличие от экрана она так и не погасла. Горела, горела, потом начала расширяться, расти. Я чувствовала боль, неудобство, давление со всех сторон, как будто протискивалась сквозь толпу в метро в час пик. Хотя нет — это не я протискивалась, это толпа выдавливала меня к выходу.

По глазам ударил резкий свет, рядом, совсем близко, закричал младенец.

Мать моя женщина, да ведь это Маргарет. Маргарет, которая только что родилась на свет!

Почему-то я была твердо уверена, что, если ее жизнь сделает круг, я вернусь в тот эпизод, который для меня стал первым в прошлый раз. Тогда Маргарет было лет пять. Красивая синеглазая девочка в уродливом платье и грубых башмаках… Ничего странного. То, что было раньше, в ее памяти просто не сохранилось.

Того, что мое «я» окажется в теле новорожденного младенца, мне даже в страшном сне не могло присниться. Это было бы бесценным, неповторимым, ни с чем не сравнимым опытом — но лишь при одном условии. Если бы мне были доступны мысли и чувства этого младенца. Пусть даже самые элементарные, примитивные. Увы. Единственное, что мне досталось, — все та же физиология: в первую очередь голод, затем желание спать, облегчить кишечник и мочевой пузырь, холод и неудобство от мокрых пеленок, боль в животе.

Сестра Констанс сказала, что мне предоставится невероятная возможность побыть мужчиной. Но сейчас, находясь в теле ребенка, не будучи ребенком, я поняла, что и мужчиной — настоящим мужчиной! — стать не удастся. Максимум, что смогу понять, — как это: бриться, писать стоя, укладывать свое хозяйство в гульфик, чтобы оно не мешало и при этом выглядело внушительно. Но зато не будет месячных — уже песня.

В Петербурге у меня было несколько знакомых, фанатично увлеченных исторической реконструкцией. Попав в XVI век, я не раз вспоминала этих чокнутых, искренне желая, чтобы «прекрасные дамы» и «храбрые рыцари» оказались там же и поняли, что средневековье — это не только красивые платьишки и сверкающие доспехи. Одного вездесущего ночного горшка, который вонял, не взирая ни на какое мытье, хватило бы, чтобы восхищения маленько поубавилось.

Для меня — овчарки и утки — самым ужасным были запахи и отсутствие средств гигиены. К счастью, мы с Маргарет кое в чем были похожи. Она мылась при любой возможности, а если возможности не было — обтиралась влажным полотенцем. Каждое утро чистила зубы толченым мелом и жевала имбирный корень. Меняла белье гораздо чаще, чем было принято. Но и ей приходилось несколько дней в месяц безвылазно сидеть в своей комнате, пришпилив пропущенный между ног подол рубашки к поясу. Маргарет злилась на весь белый свет и отчаянно завидовала все той же пресловутой Анне Болейн, которая, по слухам, носила мужские брэ. А Элис тем временем замачивала в лохани вороха простыней, рубашек, нижних юбок и тряпок-прокладок.

По сравнению с этим отсутствие туалетной бумаги было такой мелочью. Впрочем, о способах средневековой подтирки подробно расписано у Рабле[4]. А уж кусты шерсти под мышками и в других местах, волосатые ноги у женщин — это и вовсе было нормой.

Через несколько дней после родов восемнадцатилетняя леди Джоанна отдала Маргарет в деревню. Первое время ее кормилица жила в доме, но как только Джоанна немного оправилась, Маргарет начали собирать в дорогу. Взамен обратно привезли двухлетнего Роджера, которого, как я поняла из разговора, от груди отняли только накануне.

Пока служанка собирала в сундук детское приданое, Маргарет орала, как резаная. Джоанна (думать о ней как о маме я не могла, да и не хотела) морщилась, сладко пахнущее молоко сочилось сквозь полотняные полосы, которыми ей перетянули грудь. Пожалуй, еще сильнее, чем Маргарет, орал Роджер. Лишившись одновременно еды, соски, игрушки, развлечения и бог знает чего еще, он никак не мог успокоиться, а запах молока привел его в настоящее бешенство. К тому же его собственная кормилица, которую он наверняка считал матерью, осталась в деревне. На Джоанну он смотрел со страхом, на сестру — с отвращением.

Глядя на него, я подумала о том, что точно не буду кормить своего ребенка грудью до двух лет. Те мысли, которые бурным потоком хлынули следом, отлично вылились в вопли Маргарет.

Когда я родила Мэгги, мне положили ее на живот. Через несколько минут акушерка забрала малышку, и в этот момент я почувствовала, как все вокруг затягивает мутной пленкой. Очнувшись в средневековом Скайхилле, я видела и мыслила вполне отчетливо — кроме одного. Все, что касалось Мэгги, по-прежнему было словно затянуто пеленой. Конечно, я сильно переживала, что она далеко от меня, боялась, что никогда больше ее не увижу, но… По правде, я больше скучала по Тони и мучилась от того, что вынуждена жить чужой жизнью, в которую не могу внести ни малейшего изменения.

И вот сейчас эту пелену разметало в клочья. Я отчетливо вспомнила все девять месяцев беременности — от двух полосок на тоненькой палочке до многочасовых мучений в родильной палате. Вспомнила, как возился малыш у меня в животе, как Тони прикладывал руку — здоровался. Моя девочка — где-то там, без меня. Кто кормит ее, купает, переодевает, поет песенки? Тони? Но как же он справляется один? А я — ведь я пропускаю все самое важное!

И все же я надеялась, что вернусь — и вернусь не слишком поздно. В конце концов, когда Маргарет показывала мне свою жизнь, одиннадцать лет, с ее четырнадцати до двадцати пяти, уложились в несколько ночных часов. Но с другой стороны, во время моих коротких временных скачков неделя прошлого могла отнять пять минут настоящего. Как ни пыталась я вывести какую-то пропорцию, цифры получались совершенно несуразные.

Кормилица, валлийка Диллис, отвечала всем критериям своей профессии: ей было лет двадцать пять, высокая, крепкая, здоровая, с широкими бедрами и могучей грудью. И не рыжая — в те времена считалось, что рыжеволосые женщины обладают слишком буйным темпераментом, а это нехорошо для ребенка, которого они кормят. Диллис действительно казалась спокойной и добродетельной, но когда ругалась с мужем-кузнецом или предавалась с ним любовным утехам, только искры летели.

По правилам, кормилица должна была воздерживаться от плотских забав — дескать, это преступное занятие делает молоко соленым и вообще испорченным. Если бы кто-то узнал, чем она занимается чуть ли не каждую ночь, ее бы не только уволили, но и примерно наказали. Но домик кузнеца стоял на отшибе, и вопли Диллис никто не слышал. Троих ее детей — младший родился месяц назад — воспитывала сестра, с которой Диллис делилась доходом: ремесло кормилицы знатного отпрыска оплачивалось щедро.

Колыбель стояла в углу единственной жилой комнаты дома. Маргарет мирно спала, а я вынуждена была ночь за ночью слушать счастливые стоны и крики. Спасибо, что не видеть само действо. Телу Маргарет до подобных желаний оставались еще долгие годы, но мое сознание мысленно скрежетало зубами.

Стоило Маргарет пискнуть, Диллис хватала ее своими красными шершавыми ручищами и прижимала к великанской груди, густо усыпанной веснушками и родимыми пятнами. По моим прикидкам, бюстгальтер размера Е застегнулся бы на ней с трудом. За неимением ничего подобного, она упаковывала бюст в рубашку с разрезами для кормления. Снизу его должен был, по идее, поддерживать шнурованный корсаж, похожий на корсет дамы, но, увы, не поддерживал — грудь свисала на живот и бултыхалась при ходьбе.

Повседневная жизнь семейства полукрестьянина-полуремесленника у меня особого интереса не вызывала. Одна радость — отхожее место находилось во дворе. Зато за тонкой перегородкой — хлев со скотиной, так что главными запахами в доме были ароматы навоза и всяких ядовитостей из кузницы. По вечерам за большим столом к кузнецу и его жене присоединялись молодые подмастерья, которые таращились на выглядывающие из разрезов прелести Диллис и откровенно пускали слюни. Когда кузнец уезжал, кто-нибудь из них занимал его место в постели.

К тому моменту, когда Маргарет исполнилось два года и она вернулась в Риверхауз, я поняла одну интересную вещь. Ощущение времени в Отражении было совсем другим. Хотя я прожила и прочувствовала каждую минуту этих двух лет, мне показалось, что прошло не больше двух недель. В настоящем так бывает, когда занимаешься чем-то очень интересным и не замечаешь, как летит время. Но здесь я не была занята и могла только смотреть и думать.

Чудесная и так любимая дочерью мамочка Джоанна на самом деле детьми совершенно не интересовалась. Маргарет и Роджер жили в детской с няней, а Джоанна заглядывала туда хорошо если раз в день на несколько минут. Тот эпизод, когда она вычесывала из головы Маргарет квартирантов, был сказочной редкостью — не удивительно, что та запомнила его отчетливо.

Роджер уже в четыре года был той еще мразью. Ущипнуть, толкнуть и даже ударить сестру, пока никто не видит, — это было для него настоящим наслаждением. При этом запросто мог наябедничать матери на няньку: мол, это не я, это все она. В пять лет он пробирался в курятник и душил цыплят. Думаю, если б Роджер попал в другие условия, из него вырос бы настоящий садист. Но… как говорила мачеха в старом фильме «Золушка», «жалко, королевство маловато, разгуляться мне негде».

А еще оказалось, что из памяти Маргарет выпали многие вещи, которые происходили с ней до четырнадцати лет. И правда, все, что она показала мне в первый раз, в своей бывшей комнате, было, по сути, нарезкой из коротких фрагментов. Теперь я смотрела полную версию фильма, и это было хотя бы любопытно. Хотя и не сказать, что приятно.

Так, к примеру, первый из ее несостоявшихся женихов лорд Уилтхэм действительно был старым извращенцем. Время от времени он приезжал навестить свою восьмилетнюю невесту, сажал к себе на колени и запускал руку под юбку. Маргарет смущенно сжимала ноги и пыталась сползти, но он держал крепко. Как же, стал бы он ждать, пока она превратится в девушку, оприходовал бы сразу после венчания. Если бы смог, конечно.

Или вот Джоанна — служанки шептались, что, умирая, она о детях даже и не вспомнила. Зато звала в бреду Хьюго. Ну что, нормально. Таких страдалиц во все времена хватает: бьет — значит, любит.

После переезда в замок Невиллов почти ничего нового уже не было. Маргарет просыпалась утром, и я знала: сегодня будет это, это и вот это. Хотя иногда путала последовательность дней. Уж слишком все было однообразно. Безумно хотелось перескочить эти годы, словно перелистать страницы уже прочитанной книги.

Наконец Отражение доползло до знакомства с Джоном Брэкстоном. Я чувствовала себя, как будто играла роль в школьной постановке про любовь. Причем моим Ромео назначили совершенно не интересного мне мальчика, который, тем не менее, по ходу пьесы меня лапал и целовал.

Пока Маргарет гуляла с Джоном около замка, играла с ним в шахматы, танцевала, я иногда пыталась себе представить, как сложилась бы их жизнь, если бы он не погиб. Наверно, у них было бы штук пять-шесть детей. Джон к сорока годам превратился бы в копию своего отца, рано растолстев и облысев. Кстати, как и Мартин, который, судя по портрету, основательно обрюзг уже к тридцати пяти. Маргарет к тому времени, возможно, стала бы бабушкой и выглядела соответственно. В средние века женщины увядали рано. Краснолицый Джон с бычьей апоплексической шеей ходил бы на кухню щипать за бока служанок, в деревне подрастали бы несколько его бастардов…

На этом месте я обычно обрывала себя. Если человек мне не нравится, это еще не повод подозревать его в том, что бы такого плохого он мог сделать. Во всяком случае, в свои молодые годы он ни одного повода для этого не подал. Наоборот, выглядел вполне достойным и благородным молодым человеком. Сексуально озабоченный? Ну а что еще можно ждать от тинейджера, в котором бурлит гормон? Он еще вполне себя сдерживал.

Я пыталась убедить себя относиться к Джону без брезгливого раздражения, и это почти удавалось, когда они с Маргарет беседовали на латыни о религии или крестовых походах. Или когда он рассказывал о своих придворных обязанностях. Но как только они оказывались вдвоем, и его руки оказывались во всяких неожиданных местах, мне тут же хотелось выскочить из разомлевшей Маргарет и бежать бегом на край света. А поскольку это было невозможно, я пыталась представить себе вместо его рук совсем другие. Иными словами, мысленно изменить жениху с собственным мужем — не абсурд ли? Но получалось плохо.

Хуже всего мне пришлось, пожалуй, в те недели, когда Маргарет лежала в горячке после смерти Джона. Она то была без сознания, то спала, а я сидела в темноте и отчаянно скучала. Даже когда Маргарет была младенцем и спала большую часть суток, все казалось не так тоскливо.

Потом был визит Роджера, кольцо. Дом Миртл. Несколько месяцев при дворе с чудесной Анной Клевской. Наверно, из всех, кого я встретила в XVI веке, она понравилась мне больше всех. Да, она была совсем не красавицей. Но в ней было что-то необыкновенно ясное, светлое, теплое — кстати, то, что отличало саму Маргарет. Настоящую живую Маргарет. И только такой придурок, как Генрих, мог не оценить чистоту и нежную прелесть своей четвертой жены.

И все же эти прекрасные месяцы были отравлены — пристальным интересом короля, отвращением, страхом. Я ждала момента, когда Маргарет должна была сделать свой выбор, чтобы как следует рассмотреть руины. Был ли это Акко? Но видение не попало в Отражение так же, как мысли, чувства и сны. Маргарет просто сидела у окна и таращилась на кольцо, на играющую звезду астерикса. А потом сбросила накидку и забралась под одеяло. На следующий день Генрих начал облизываться на Кэтрин Говард.

[1] Мистика (от греч. μυστικός — «скрытый», «тайный») — вера в существование сверхъестественных сил, с которыми таинственным образом связан и способен общаться человек; также — сакральная религиозная практика, имеющая целью переживание непосредственного единения с Богом (или богами, духами, другими нематериальными сущностями)

[2] «И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею…» (Быт.1:28)

[3] (франц.) красота дьявола

[4] В сатирическом романе французского писателя XVI века Франсуа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль» (фр. La vie très horrifique du grand Gargantua, père de Pantagruel) этой теме посвящена глава XIII «О том, как Грангузье распознал необыкновенный ум Гарантюа, когда тот изобрел подтирку»

7. Перед грозой

Двенадцать рождественских дней 1541 года — тот момент, с которого начались мои прыжки в прошлое. Третий раз я в теле Маргарет танцевала на одном и том же рождественском балу, смотрела на Генриха в окружении бывшей и нынешней жен, на серьезную леди Марию и смешную рыжую леди Елизавету — копию отца. Гладила щенков, которых дала подержать Анна Клевская. Любовалась снегом за окном Хэмптон-корта.

Что-то было не так…

Нет, внешне ничего не изменилось. Но было какое-то странное чувство… Я не могла сказать, что оно не дает мне покоя. Оно просто было. Неоформленное, неясное, как прозрачный утренний туман. Я не понимала, чем оно вызвано, и это тревожило.

«И ожидание любви сильнее, чем любовь, волнует»[1], - вспомнилась вдруг строчка давно забытого стихотворения.

Какая еще любовь?! Вот только любви в этом мертвом царстве мне и не хватало! Кого тут любить, интересно? Не Мартина же!

Прошел январь, непонятное ожидание продолжало томить меня. Я пыталось объяснить его себе просто, обрезая бритвой Оккама[2] любые несуразные предположения. Еще месяц — и появится Мартин. Как бы он ни был мне неприятен, это — возможно! — единственная моя дверь в настоящее. Если ничего не выйдет, я проживу еще почти два года и снова стану младенцем. И так без конца. Хотя, может, и нет. Может, сестра Констанс еще раз освободит меня и превратит в призрак. Уже навсегда. Или все-таки можно будет сделать еще одну попытку захватить тело Мартина? Фильм ужасов какой-то…

И все же это объяснение полностью меня не удовлетворяло.

К середине февраля я наконец перестала притворяться, что жду появления Мартина только в качестве теоретического средства передвижения.

Света, ты рехнулась, да?

Ну а как тогда объяснить это смутное томление, которое охватывало меня, когда я думала о том, что до первого марта осталось совсем немного времени? С чем еще это могло быть связано, если не с ним самим?

Я вспоминала о Тони — и это была грусть и боль. Увижу ли я его снова? Сколько мы были вместе — в общей сложности и девяти месяцев не набежало. Слишком мало… И эти мои мысли о Мартине — я чувствовала себя так, словно уже изменила мужу.

Наконец этот день настал. Мрачным холодным утром Маргарет шла по галерее. Когда ей встретился довольный Калпепер, я мысленно хмыкнула: «Коты прилетели!». А ведь если б Маргарет сделала другой выбор, вполне возможно, именно она стала бы пятой женой Генриха. И назначала бы свидания в своем туалете Мартину Кнауфу. Ну, и, соответственно, окончила бы свои дни так же — на плахе. И мы с Тони не появились бы на свет.

Final countdown[3]. Кэтрин позировала Гольбейну, нетерпеливо ерзая в кресле: то ли от переполнявших ее эмоций, то ли после ночных радостей было больно сидеть. Фрейлины чинно скучали над рукоделием и жались к камину — от окон тянуло холодом. Только Джейн Болейн довольно улыбалась, вышивая в углу. Маргарет в тот момент почувствовала странное смятение, ей стало трудно дышать — Мартин уже шел по коридору. Но со мной-то что происходило? Почему у меня темнело в глазах от волнения?

Маргарет встала, направилась к двери, игнорируя молчаливый вопрос Джейн. Вышла в коридор — и столкнулась с ним. Их глаза встретились. Маргарет прошептала: «Джон…» и сползла по стене. Мне не было никакого дела до Джона и до сходства с ним Мартина, но словно захлестнуло горячей волной. Маргарет отключилась, и я вместе с ней погрузилась во тьму.

Пробормотав невнятное немецкое ругательство, Мартин осторожно похлопал ее по щеке. Потом еще раз, уже сильнее. Рука скользнула по ее шее, пару секунд помедлила на груди.

— Эй, кто-нибудь! — крикнул он, но ответа не дождался.

Возможно, он хотел пойти за помощью, но тут Маргарет пришла в себя. Мартин помог ей подняться и повел по коридору к ее комнате. От руки, которой он поддерживал Маргарет, разливалось жгучее тепло. Это было мое ощущение — не ее, потому что шло не от тела, а от мыслей.

Она шла по коридору, не глядя на Мартина. Но это было и не обязательно. Он был таким же, как и прежде. Поношенное немецкое платье серо-коричневых оттенков с множеством разрезов, черный плоский берет с тусклой пряжкой, башмаки «коровья морда»[4], сума на поясе. Прямые волосы, подстриженные не модной уже прической «кольбе» с короткой челкой, закрывали шею. На портрете, который я нашла в интернете, у тридцатипятилетнего Бернхарда была довольно длинная борода, но в молодости он брился гладко. Сочетанием светлых волос и карих глаз, не слишком изящными чертами лица: крупным носом, тяжелым подбородком, широкими скулами — Мартин действительно напоминал Джона Брэкстона. Но по сравнению с жизнерадостным двадцатилетним юношей он выглядел изрядно побитым жизнью (и пороками?) мужиком.

Мартин вызывал у меня антипатию с… в общем, с того самого момента, когда эта встреча произошла впервые. Мало того, что мне никогда не нравился такой типаж, он и сам по себе был довольно неприятным. Была в нем какая-то холодная наглость, но не трусливая, как у Калпепера, а идущая от ощущения вседозволенности. Он сколько угодно мог прикидываться бедным ремесленником, но было очевидно: это всего лишь маскарадный костюм.

Мартин производил впечатление человека, который привык брать свое, добиваться желаемого любой ценой, перешагивать любые преграды и отбрасывать без сожаления ставшее ненужным. То, что он смиренно мыл кисти для Гольбейна, было всего лишь прихотью, игрой, которую можно закончить в любой момент.

Я не раз задумывалась о том, действительно ли Мартин любил Маргарет, хотел вернуться, жениться на ней? В той книге, которую я нашла в интернете, было написано: ходили слухи, будто в Англии он был влюблен в некую придворную даму, но не смог на ней жениться, поскольку она умерла. Имелась ли в виду Маргарет? К тому же этот слух мог запустить и сам Мартин в качестве отмазки от женитьбы: отстаньте от меня, я скорблю по своей вечной любви. Ведь летописи Баден-Дурлаха о супруге маркграфа Бернхарда IV не упоминали. Хотя нет, у наследника такой номер не прошел бы, у его холостого статуса должно быть другое объяснение.

И вот Маргарет шла по коридору рядом с ним, а я при этом волновалась, как девочка на первом свидании. Все это уже было со мной. Недавно. В реальной жизни. Не в прошлом — в настоящем.

Промелькнуло в памяти: Стэмфорд, ясный теплый вечер, мы с Тони идем по узким улицам, иногда задевая друг друга руками, и каждое такое прикосновение — как разряд тока. Короткие взгляды, которые мы бросаем друг на друга, тут же отводя глаза. Беспричинные улыбки…

Прости меня, Тони, прости, но я ничего не могу с собой поделать! Кажется, я влюблена в него по уши — хотя он мне совершенно не нравится! Как объяснить это: я люблю тебя — но влюблена в него? Откуда эта внезапная страсть к человеку, который до сих пор не вызывал у меня ничего, кроме неприязни? И что мне теперь делать?

Впрочем, сделать я ничего и не могла. Маргарет все уже сделала когда-то. Но как мне справиться с этим ненужным, непонятным и неприятным чувством? Теперь было ясно, что же происходило со мной в эти два месяца. Я действительно ждала Мартина. Скрывала это от себя — и ждала.

В своей комнате Маргарет весь день бесилась и лила слезы, потому что Мартин напомнил ей о Джоне. Это был тот редкий случай, когда ее слова или действия позволяли мне выплеснуть наружу свои собственные эмоции.

Вечером Мартин пришел к ней. Маргарет говорила с ним сухим, раздраженным тоном, а я… Если б я могла хоть что-то сказать или сделать сама! Кто знает, может быть, бросилась бы ему на шею с дурным воплем: «Ваня, я ваша навеки!». Конечно, я знала, что и так будет все, но ждать три с лишним месяца… Я и так слишком много ждала в последнее время.

День за днем, день за днем… Мартин, судя по тому, что я о нем уже знала, да и по его поведению, был опытным мастером съема. Сообразив, что произвел впечатление, пусть даже не сам по себе, а навевая некое воспоминание, он забросил удочку. Пришел тайно, рискуя своей и ее репутацией, выказал интерес и сочувствие, сообщил о себе нечто загадочное и удалился, прервав разговор на полуслове. А потом сделал вид, что этого самого ночного разговора не было. Вообще ничего не было.

Какую девушку это не зацепит, хотя бы краешком? Когда Мартин понял, что рыбка на крючке, он стал, как называют это современные пикаперы[5] и психологи, пинговать: напоминать о себе. Все эти якобы случайные встречи в коридорах и переходах дворца, вежливые поклоны с непроницаемым лицом, мимолетные взгляды… И когда Маргарет спросила Гольбейна о его ученике, художник — я нисколько в этом не сомневалась — доставил вопрос по назначению: да ты парень не промах, леди интересовалась тобою. А тут еще новость об очередном престарелом женихе…

Gotcha[6]!

Все это я видела и прекрасно понимала. И все это было мне безразлично. Любовь, как говорится, зла, а козлы этим пользуются. Только это не было любовью ни разу. Если кратко, меня тянуло к нему, как магнитом. Словно я вдруг разглядела то, чего раньше никогда не видела. Но ведь не было же в нем ничего, что было бы мне незнакомо. Или… было?

Мартин писал миниатюру, которая должна была отправиться в Лиссабон. Маргарет сидела перед ним с грустным видом — я помнила ее страх перед грядущим замужеством и тайную надежду на то, что жениху не понравится портрет. Ее чувства уже пошли в рост, робко пробиваясь, словно подснежник сквозь сугроб. А я во время сеансов думала о том, что из всех мужчин, с которыми Маргарет имела дело, сэр Грегори был самым достойным. Неизвестно, как сложилось бы у нее с Джоном, но пожилой дипломат наверняка стал бы ей верным другом и заботливым мужем. Если бы только она не бросилась с головой в любовный омут. Да, он был бы для нее наилучшим вариантом. Для нее — но не для меня.

Три весенних месяца пролетели мгновенно, при этом каждый день тянулся медленной пыткой. Теперь уже и Маргарет томилась от смутных желаний, хотя нескромные ласки Джона когда-то подвели ее лишь к границе пугающего, запретного, но такого притягательного мира. Ее тело и мои мысли наконец-то оказались в гармонии.

После заочной помолвки, о которой Маргарет узнала из письма отца, приехал Роджер — чтобы отвезти ее на лето в Скайхилл. Они выехали из дворца рано утром, и я подумала: если бы Мартин не предложил Маргарет написать ее портрет, сама бы она ни за что не осмелилась попросить его. Роджер бурчал без конца: как ты посмела, без разрешения отца, посторонний мужчина, ремесленник. Маргарет молчала. Мартин ехал поодаль, делая вид, что ничего не слышит.

Я словно листала расписание поездов и считала станции, которые предстояло проехать. Вечер на постоялом дворе. Приезд в Скайхилл. Ночной разговор с призраком Джона. Первый сеанс позирования для портрета…

А вот, кстати, во время визита Джона в этот раз я ничего не увидела и не услышала, словно Маргарет разговаривала сама с собой. Означало ли это, что встреча произошла лишь в ее воображении? Или же призрак Джона явился ей в том особом чувственном мире, который был мне доступен лишь тогда, когда мы были единым целым?

Я знала, что с того момента, когда Маргарет с Мартином обменяются долгими взглядами, говоря друг другу «да», до времени «Ч»[7] останется еще почти месяц. Сестра Констанс не зря предупредила меня: я смогу перебраться в тело Мартина, лишь когда Маргарет впервые испытает наслаждение от близости, да еще и одновременно с ним, что произойдет не сразу. Уж я-то могла понять: Мартин делает все возможное, чтобы этого не случилось. Он исправно наслаждался сам и честно пытался доставить определенный минимум удовольствия ей, но не более того. Вот такое вот у него было ars amandi[8].

Еще в свой первый визит в средневековый Скайхилл я никак не могла понять, в чем дело. Меня бы не удивило, если б его просто не интересовали ее ощущения. Увы, мой собственный первый опыт был именно таким. Но Маргарет оказалась довольно темпераментной женщиной, а Мартин каждый раз умышленно тормозил ее в паре шагов от вершины. И только потом, вернувшись и почитав кое-какую литературу, я поняла, в чем дело.

В средние века и примерно до начала XVIII столетия считалось, что обязательным (хотя, конечно, и не единственным) условием зачатия является испытанный женщиной оргазм. Доходило до абсурда. Суды отказывались признать женщину жертвой, если она беременела от насильника. Логика была простой: раз зачала — значит, получила удовольствие. А раз было удовольствие — значит, это уже не насилие. И никакие доводы и возражения о том, что оргазма не было, не принимались.

Но в эпоху Просвещения все коренным образом изменилось. Сначала весьма справедливо постановили, что забеременеть можно и без наслаждения. Затем пошли дальше и вовсе отказали женщине в возможности испытывать от секса удовольствие. Вскоре — и надолго — женский оргазм превратился в миф наподобие белого единорога, а дам, которые его якобы испытывают, считали милыми врунишками, притворяющимися, дабы потрафить мужскому самолюбию.

Когда Маргарет с Мартином наконец оказались в лесу на его расстеленном плаще, я поняла: не стоило с такой уверенностью говорить сестре Констанс, что поймаю нужный момент. Я не помнила, когда именно это произошло с Маргарет впервые. Да, конечно, она стонала и вопила, как порнозвезда, но отнюдь не только тогда, когда Мартин пролетал мимо своей убогой контрацепции. Беда была в том, что желания ее тела и моего сознания теперь полностью совпадали, и у меня больше не было уверенности, что во время интима я смогу хоть как-то себя контролировать.

Первый блин в очередной раз оказался комом. При этом Маргарет, несмотря на боль и прочие неудобства, все равно была счастлива по факту, а вот я как раз грустна. Мне даже вспомнилось классическое «omne animal post coitum triste est»[9]. Все-таки хотелось еще и телесного удовольствия, а не только сомнительного фитнеса на дурно пахнущей подстилке. Но хуже всего было то, что я испытывала из-за этого желания самый черный стыд, глубоко ненавидя и себя, и Мартина.

Почти каждый день — одно и то же. С утра сеансы, после обеда — прогулки в лес с Элис. Поляна. Расстеленный на траве плащ, который все больше напоминал тряпку. Самые изощренные ласки, которые лично для меня заканчивались… ничем не заканчивались. Стопроцентное динамо. Но Маргарет считала это нормальным, потому что не знала, как должно быть на самом деле. Потом Мартин лежал на спине, расслабленно улыбался, лениво жевал травинку и смотрел в небо. Маргарет прижималась к нему и тоже улыбалась, а я грязно ругалась, обзывала ее тупой идиоткой и желала ее любимому самой страшной смерти. И, тем не менее, с нетерпением ждала следующего свидания.

В тот день с утра было душно, сильно парило, дело шло к грозе. Когда после обеда Маргарет с Элис вышли на обычную прогулку, на горизонте уже начали собираться лиловые тучи. Неподвижный воздух словно сгустился, было трудно дышать. Только кузнечики в траве вопили, как приговоренные к казни.

И это уже было, подумала я. Не только здесь, но и там. В тот день, когда Тони — словно бы случайно, ненамеренно — сказал, что любит меня.

От этого воспоминания заныло сердце. Хотя это была всего лишь иллюзия. Ведь не могло же болеть сердце у меня, если не болело у Маргарет, правда? И тут же я сообразила: сегодня…

Странно, что они все-таки потащились в лес, рискуя быть застигнутыми бурей. Мартин с самого утра был вял и рассеян, и перед моим мысленным взором промелькнули корги, тряпочками лежащие под кустами. Маргарет надвигающаяся гроза напротив завела необычайно, и уже с первых секунд я поняла: не ошиблась, время пришло.

А еще через несколько минут поняла другое: несет меня та же самая лиса — за синие леса, за высокие горы… собирать помидоры… И вместо того чтобы ехидно хмыкнуть в заветный момент («ну наконец-то, поздравляю») и переселиться в новое жилище, я вместе с Маргарет разлетелась на атомы…

Когда атомы собрались в привычную конфигурацию, в первое мгновение мне показалось, что ничего не получилось, что все пропало. Но тут же я увидела под собой покрытый испариной лоб Маргарет, ее закрытые глаза, влажно поблескивающие губы…

Ощущения тела были совершенно незнакомыми и непонятными.

Прогремел первый далекий раскат грома.

— Твою мать… — с трудом шлепая губами, сказала я.

— Ну, привет… миссис Каттнер! — открыв глаза, сказала Маргарет…

[1] Неточная цитата из стихотворения А.Парпара «Предчувствие»

[2] Методологический принцип, получивший название от имени английского монаха-францисканца, философа-номиналиста Уильяма из Оккама (ок. 1285 — 1349). В кратком виде он гласит: «Не следует множить сущее без необходимости… Что может быть сделано на основе меньшего числа [предположений], не следует делать, исходя из большего».

[3] (англ.) обратный отсчет

[4] плоские башмаки с широкими короткими носами и разрезом сбоку

[5] Пикап (от англ. pick up — подобрать, подцепить) деятельность, направленная на знакомство с целью соблазнения

[6] (англ.) Попалась!

[7] Время «Ч», час «Ч», «Ч» — время начала операции, условное обозначение начала действия войск

[8] (лат.) искусство любви

[9] (лат.) «Всякая тварь после соития печальна», — крылатое выражение, приписываемое древнеримскому писателю I в. Петронию Арбитру, а также греческим ученым Аристотелю и Галену.

8. Веселенькое утро

Джин проснулся и закряхтел как по будильнику — ровно в шесть утра. Солнце только-только начало заглядывать в спальню, птицы робко пробовали голоса. Не дожидаясь, пока сын завопит, как корабельный тифон, Люси встала и поплелась в будуар. Вием поглядывая из-под век, которые никак не хотели подниматься, прошла через гардеробную, взяла Джина из кроватки и поменяла подгузник.

Покормив малыша и подержав столбиком, Люси положила его обратно и отправилась досыпать. В следующий раз он должен был проснуться в начале девятого — как раз когда она будет заканчивать завтрак в постели, то ли пользуясь привилегией, то ли, напротив, исполняя одну из рутинных обязанностей хозяйки дома.

Полтора часа утреннего сна — как одна секунда. Только закрыла глаза, а в дверь уже царапается Салли с подносом.

— Войдите! — буркнула Люси сонно.

Питер уже встал — в его ванной лилась вода. Люси подтянула подушку повыше и села. Салли поставила перед ней поднос-столик. Яичница с беконом, грибами и фасолью, два тоста, масло, мармелад, апельсиновый сок, чай. И тюльпан в вазочке. Сколько раз уже говорила, не нужен ей этот цветок в стакане, не ест она их. Но Саммер скорее умрет, чем выпустит горничную из кухни, если сервировано не по шаблону.

— Миледи, в доме гости, а я одна… — осторожно намекнула Салли, положив на кровать рядом со столиком свернутую трубочкой газету — еще один утренний ритуал. Ну, гладили бы уж тогда утюгом и сшивали, как при королеве Виктории, если нельзя без них обойтись.

— Передайте мистеру Джонсону, пусть пригласит временную горничную, пока Энни не поправится, — кивнула Люси, отпихивая газету подальше. — Или двух.

— Мистер Джонсон сказал, что милорд приказал рассчитать Энни, — наябедничала Салли.

— Началось в деревне утро, — пробормотала Люси по-русски, закатив глаза к потолку.

Леди Скайворт терпеть не могла, когда супруг влезал в домашние дела, не поставив ее известность. Она же ведь не вмешивается в дела поместья, в конце концов.

— Что еще за новости? — спросила Люси уже по-английски. — Что стряслось?

— Не знаю, миледи, он не сказал, — Салли изобразила книксен и исчезла.

Сказав несколько энергичных слов, Люси быстро управилась с завтраком, отставила поднос в сторону и прислушалась. Из будуара не доносилось ни звука, и она прикинула, успеет ли принять душ, прежде чем раздастся первый басовитый вопль виконта. Но не успела дойти до ванны, как в дверь постучали.

За дверью стояла Вера — с таким лицом, как будто все ее пациенты скончались разом.

— Леди Скайворт… — она судорожно вздохнула. — Вы не могли бы зайти в комнату миссис Каттнер? Там…

— Что случилось, миссис Крафт?

Люси уже поняла, что утро в деревне действительно обещает быть неординарным. От нехорошего предчувствия засосало под ложечкой.

— Я не знаю, — Вера то ли икнула, то ли всхлипнула. — Я зашла помочь миссис Каттнер, а там мистер Каттнер, он…

Почему-то Люси подумала, что Тони не выдержал свалившихся на него испытаний и… повесился.

— Да что он, в конце концов? — Люси оттолкнула Веру и понеслась по коридору, на ходу завязывая пояс пеньюара. — Найдите графа, — крикнула она через плечо.

Открыв дверь, Люси замерла на пороге. Света неподвижно сидела в кресле в ночной рубашке и держала на руках Мэгги. Ничего нового. А вот Тони… Люси почувствовала, как по спине бегут мурашки.

Тони полулежал на кровати, опираясь спиной на подушку, в том самом виде, в котором накануне вечером сидел за обеденным столом: серые брюки, светлая рубашка, галстук. Только пиджак висел на стуле, и туфли стояли на ковре у кровати. Его глаза были широко открыты и смотрели куда-то сквозь стену, как и у Светы.

Едва дыша от ужаса, Люси подошла поближе. Тони был определенно жив. Его грудь поднималась и опускалась, и он время от времени моргал. Люси подергала Тони за рукав, позвала, похлопала по щеке — безрезультатно.

— Это что, заразное? — спросила она мировое пространство дрожащим голосом.

Беспомощно оглянувшись по сторонам, Люси заметила на тумбочке сложенный вдвое лист бумаги, на котором было крупно написано: «Питеру». Она всегда знала, что читать чужие письма категорически нельзя, но сейчас было не до моральных принципов.

«Питер, я позвал Маргарет, и она пришла. С Мартином. Они постараются помочь. Если получится, вернемся оба. Если нет — пожалуйста, позвони моим родителям, чтобы забрали нас и Мэгги. Все документы в Лондоне в сейфе, ключи на общей связке. Т.».

Пытаясь прийти в себя, Люси стояла и обмахивалась запиской, как веером.

— Миледи, мальчик плачет, — сказала заглянувшая в комнату Вера.

Выйдя в коридор, Люси столкнулась с Питером. Посмотрев на жену, он сразу понял: будет война. Возможно, даже ядерная.

— Через полчаса я приду в столовую, — прошипела Люси, сунув ему записку. — Молись, чтобы тебе было что сказать.

Она побежала по коридору к своим комнатам. Джонсон еле успел увернуться, а едва не раздавленные собаки брызнули в разные стороны. Сделав страшные глаза, дворецкий заглянул в комнату, куда уже зашел Питер.

— Идите сюда, мистер Джонсон, — сказал он. — Я сегодня рехнусь, наверно. Подождите минутку в коридоре, миссис Крафт, — повернулся он к Вере.

Подождав, когда она выйдет, Питер прикрыл дверь и прочитал Джонсону записку Тони.

— Хороший вы дали совет, мистер Джонсон, нечего сказать.

Джонсон многозначительно промолчал — похоже, он считал, что совет действительно был неплох.

— И что мы теперь с вами будем делать? — язвительно поинтересовался Питер.

— Судя по тому, что я слышал, вам придется все рассказать леди Скайворт.

— Это я и без вас знаю. Что нам делать с этой парочкой зомби? И с Мэгги? Я не думаю, что пока стоит звонить доктору Каттнеру.

— Если вас интересует мое мнение, милорд… — церемонно начал дворецкий.

— Интересует, черт возьми! Можно без церемоний?

— Я бы оставил их обоих здесь, в этих комнатах. С миссис Крафт. Так за ними будет легче присматривать. Мисс Мэгги может быть здесь или в детской с мастером Юджином. Но, конечно, надо будет их всех выводить на прогулку и…

— Миссис Крафт, — Питер выглянул в коридор, — зайдите, пожалуйста. Вы согласны на двойной объем работы? — спросил он, кратко изложив суть дела. — Разумеется, за двойную оплату.

— А вы уверены, милорд, что с мистером Каттнером то же самое, что и с миссис? — засомневалась Вера.

— Сейчас проверим, — Питер кивнул дворецкому.

Джонсон снял трубку внутреннего телефона и распорядился принести завтрак на двоих. Вера положила Мэгги в кроватку и спросила:

— Джентльмены, вы не могли бы пока побыть в той комнате? Я помогу миссис Каттнер привести себя в порядок.

Питер взял Тони за руку — тот послушно встал с кровати и пошел за ним и Джонсоном в будуар, в одних носках. Когда пришли Томми и Билли с двумя подносами, Тони и Света сидели за столиком в будуаре. К большому облегчению Питера, Тони принялся за еду — медленно и неуклюже, но самостоятельно.

— Ну что, миссис Крафт, согласны? — спросил Питер.

— Да, конечно, только… Я понимаю, пациент есть пациент, но… возможно мистеру Каттнеру, если он… придет в себя, будет неловко, что я помогала ему мыться и одеваться?

— Мы ему не скажем, — горько усмехнулся Питер. — Главное — чтобы очнулся. Ну а если это смущает лично вас, можете положить перед ним одежду и отвернуться.

— Смущает меня?! — фыркнула Вера.

— Значит, вопрос решен. Сейчас вы поможете ему принять душ и переодеться, а потом выведите их в парк. Погода хорошая, пусть сидят там. И скажите миссис Уиллер, пусть вывезет туда же детей. А мне пора на казнь.

Джонсон издал какой-то сдавленный звук.

— Что? — возмутился Питер. — Вы считаете, что я должен был рассказать ей все раньше, мистер Джонсон?

— А могу я узнать, почему вы этого не сделали, милорд?

— Да потому что она обсмеяла бы меня при первых же словах. Леди Скайворт, призраки и прочие драконы не живут в одном мире так же, как черные и рыжие тараканы на одной кухне. И я вообще не представляю, как буду делать это сейчас. А придется.

— Боюсь, и ей придется поверить, — вздохнул Джонсон. — А если нет… Ну что ж… как-нибудь переживем.

— Плохо еще, что разговоры пойдут по всей округе. Одна миссис Каттнер — полбеды. Бывают такие послеродовые расстройства. Но чтобы и у мужа…

— С вашего позволения, милорд, я соберу прислугу и пообещаю от вашего лица уволить всех сразу, если хоть одно слово выйдет наружу. Без поисков виновного.

— И вы действительно уволите всех? — удивился Питер.

— Нет, конечно. Но что еще можно сделать? Разве что отобрать у всех телефоны и запереть в замке.

Когда Питер спустился в столовую, Люси сидела за столом, нервно покачивая ногой, и пила чай с молоком.

— Ну? — грозно спросила она, когда Питер набрал с буфетов еды, налил себе кофе и сел напротив.

— Я не рассказывал, потому что ты не поверила бы.

— А может, стоило все-таки попробовать?

— Хорошо, Люс, я расскажу. Все расскажу. А ты сама решишь, стоило пробовать или нет. Только извини, я буду есть. Иначе так и останусь голодным.

— Жральню никто не отменял, — пожала плечами Люси. — Но ладно уж, ешь. Не подавись только.

Когда Питер закончил рассказ, слуги уже начали заглядывать в дверь, намекая, что пора и честь знать.

— Пойдем в гостиную, — сказала Люси.

За все это время она ни разу не перебила его, только время от времени задавала вопросы.

— Не знаю, что и сказать, — вздохнула Люси, устроившись в кресле и взяв на руки Фокси. — Все это кажется таким бредом.

— Согласен, — кивнул Питер. — Кажется. И тем не менее.

— Теперь я понимаю, почему ты решил выгнать Энни. Ты уверен, что это она забралась к твоей тетке?

— Пожалуй, что да. Но даже если и не она. И даже если она не имеет никакого отношения, к тому, что случилось со Светой, я просто не хочу ее больше видеть. Она похожа на жабу. На скользкую, холодную жабу. Не представляю, как мы ее терпели столько времени. Но ты ведь знаешь, все эти династии слуг… Это же мафия.

— Не поспоришь. Я попросила Джонсона поискать кого-нибудь взамен. Да, муж… вляпались мы в историю. Самое пошлое, что родственница наша, а расхлебывать приходится Светке и Тони.

— Ты не поняла? — удивился Питер. — Маргарет как раз больше родственница им, чем мне.

— Черт, и правда. Просто в голову не укладывается, что мы все в какой-то степени родня. Теперь я понимаю, почему у Светки было такое выражение, когда я сказала, что мы сможем породниться, если поженим детей. И ведь зараза какая, тоже ведь ни словечком не обмолвилась.

— А ты поверила ей, когда она сказала, что видела женщину в том окне? — возразил Питер. — И что кто-то смотрит на нее в галерее?

— Ну… да. Не поверила, — Люси оставалось только согласиться. — Интересно только, как все-таки ваши англичанские гены добрались до России? Не помню, чтобы у Светки были родственники за границей.

Поговорив еще немного, они поднялись к себе. Проходя мимо портрета Маргарет, Питер остановился.

— Маргарет, что нам делать? — спросил он, пристально глядя на нее.

Женщина на портрете молчала, глядя сквозь него. Точно так же, как Света и Тони.

— Так она тебе и ответит, — хмыкнула Люси. — «Кэботы беседуют лишь с Богом»[1].

[1] строчка из четверостишия американского поэта Дж. К.Боссиди (1860–1928). Кэботы — одно из старейших родовитых американских семейств.

9. С точки зрения Мартина

Я смотрела на нее во все глаза, не зная, что сказать. Язык отказывался слушаться, хотя теперь я знала, что могу говорить сама.

— Птица моя, очнись! Жаль, что у нас нет пароля на такой случай. Это я, твой законный муж. Энтони Джеймс Каттнер. Может, ты поверишь, если я скажу фразу, которую ты повторяешь по сто раз на дню? Чем дальше в лес, тем толще партизаны, — последнее Маргарет произнесла по-русски с жутким акцентом. Маргарет?

— Тони… — прошептала я.

Так вот почему меня так тянуло к Мартину! Вот что появилось в нем такого, что я почувствовала сквозь мертвую оболочку. И я еще мучилась и считала себя распоследней тварью. Но как?! Как он оказался в его теле, и почему вдруг в сакральный момент мы поменялись местами?

Последнее я произнесла вслух. Губы, язык — все сопротивлялось, когда я заставляла Мартина говорить то, что не было предусмотрено сценарием.

— Тяжело? — понимающе улыбнулась… улыбнулся Тони. Который выглядел, как Маргарет, и говорил ее голосом! Это не укладывалось в голове. — У меня тоже язык еле ворочается. Маргарет предупредила, что так будет.

— Маргарет? — еще больше удивилась я.

— Ты бы застегнулась, что ли? — Тони с трудом отодвинулся. — Как-то меня напрягает полураздетый чувак рядом.

— Вот еще. Не умею я все эти крючки и шнурки… Мартин сам застегнется.

— Угу, давай, жди, пока муравьи в штаны заберутся. Черт… Не знаю, как тебе, а мне в женском теле совсем не нравится. Как вы живете со всем этим? — Тони неуклюже попытался вернуть грудь на положенное место, под лиф платья.

— Ты хочешь сказать, «без всего этого»? — съязвила я, так же неуклюже пытаясь справиться с гульфиком. — По мне, так в вашей конструкции точно кое-что лишнее.

— В нашей — все по делу. Особенно в определенные моменты. А вот в твоей — да, лишнее. В твоей нынешней. Глаза б мои не смотрели. Такое нехорошее чувство, что переспал с мужиком.

— На тот момент мужиком был как раз ты, — обиделась я. — И вообще… Теперь ты наконец понимаешь, каково мне было? Находиться в чужой шкуре? И мы, между прочим, не виделись… не знаю, сколько времени, а ты несешь какую-то хрень.

— Извини, дорогая. Я, конечно, мог бы зажмуриться, представить, что ты Света, и поцеловать тебя, но твоя щетина… Кстати, если я не бреюсь, у тебя тоже от моей щетины раздражение?

— А ты думал! — фыркнула я. — И я тебе об этом говорила. Только пока сам не почувствуешь наждак на своей нежной кожице — фиг поймешь. Так что свои плюсы в этой идиотской ситуации имеются. Хотя я тупо не могу понять, что произошло.

— Да, что-то пошло не так, — согласился Тони. — В общем, слушай. Когда я понял, что ты слишком надолго зависла в прошлом…

— Сколько времени прошло… там? — перебила я.

— Почти три месяца.

— Три месяца?! — я пришла в ужас.

— Точнее, два месяца, три недели и два дня. Хотя нет, уже больше. Так было на тот момент, когда я отправился за тобой. А с тех пор я еще прожил жизнь нашего немецкого… пращура.

— Мэгги уже такая большая, — всхлипнула я. — Все прошло мимо меня. И я — мимо нее.

— Ну, не совсем, — Тони нашел мою руку и сплел свои пальцы с моими, хотя при этом все же старался не смотреть на меня. — Ты прекрасно справляешься с Мэгги. Кормишь, переодеваешь, купаешь, играешь с ней. Только не разговариваешь. И вообще ни с кем. И не делаешь ничего для себя, пока тебе не помогут.

— Меня, что, и кормят с ложки? — испугалась я.

— Нет. Ешь ты сама. Но надо усадить тебя за стол и поставить перед тобой тарелку. И все остальное так же. Только нужно придать тебе ускорение. Сейчас мы в Скайхилле, кстати. Страшно даже представить, что там творится. Парочка живых трупов. А насчет Мэгги Маргарет сказала, что ты, возможно, вспомнишь все, когда вернешься. Если вернешься… Потому что какая-то небольшая часть твоего сознания осталась там. Но ее хватает только на Мэгги и на самые простые действия.

— Как я по тебе скучала, — прошептала я, уткнувшись в его плечо и закрыв глаза — чтобы не видеть Маргарет.

— А я как? — Тони все же неловко поцеловал меня в ухо. — Ты рядом, и тебя нет. Как я только с ума не сошел? Но знаешь, сейчас не намного лучше, если честно.

— Так что там с Маргарет? — мне столько всего хотелось узнать, и я не знала, о чем спрашивать в первую очередь.

— Может, я все-таки сначала начну? — спросил Тони.

— Да, конечно, я больше не буду перебивать.

— Ты потеряла сознание, когда родила. Не сразу, а минут через десять, наверно. И тебя довольно долго не могли привести в чувство. Врачи сказали, что из-за кровотечения резко упало давление. Хотя крови ты немного потеряла. А когда очнулась — была уже вот такая. Ни на что не реагировала, кроме Мэгги. Сначала думали, что у тебя какое-то органическое поражение мозга, но ничего не нашли. Психиатры всякие тебя крутили и так, и эдак, пытались таблетками кормить, разве что электрошоком не лечили. Сказали, что ты… как это? А, ушла в себя. Но я-то быстро понял, в чем дело. Только не знал, как тебе помочь. Все надеялся, что ты вернешься — раньше ведь возвращалась.

Гром прогремел уже ближе, тучи начали подбираться к солнцу. Птицы примолкли, и даже чокнутые кузнечики вякали как-то испуганно.

— Если мы не хотим попасть под ливень, надо идти в замок, — Тони с трудом встал и подал мне руку. — Ощущение, как будто мне лет девяносто. Пожалуй, стоит дать свободу Маргарет и Мартину. Пусть пока сами идут, говорят, делают, что надо.

— Я приду к тебе ночью, — кивнула я, перебросив испачканный плащ через плечо. — Только дверь внизу открой.

— Кстати, а что будет, если мы сделаем что-то не то при людях?

— Сейчас проверим, — усмехнулась я. — Точно не уверена, но догадываюсь.

Мы вышли из-за кустов, скрывавших поляну. Элис сидела на пеньке и плела венок из лохматых белых цветов с едким запахом. Точнее, уже не плела. Она замерла, прервав движение, которым заправляла стебельки в вязанку.

Ага, так я и думала. Мы немного припозднились. Она должна была прерваться при нашем появлении, а потом быстро доплести венок и надеть его себе на голову, сказав, что сделает себе такой же для венчания, если когда-нибудь соберется выйти замуж.

— Элис, ты хотела бы выйти замуж за короля? — спросила я, когда мы подошли ближе.

Она молчала, все так же неподвижно разглядывая кусты за нашими спинами.

Ладно, Маргарет, твоя очередь.

— Элис, пора домой, гроза идет, — сказал Тони.

Вскочив с пенька, Элис ловко заправила торчащие стебли и надела венок на голову.

— Вам нравится, миледи? — спросила она его. — Если я когда-нибудь соберусь замуж, сплету себе такой для венчания. У нас в деревне девушки выходят замуж в венках из полевых цветов.

Значит, я не ошиблась. Так было и в хижине сестры Констанс. Если мы вдруг сделаем или скажем что-то, чего не должно быть в Отражении, оно деликатно замрет, как замок спящей красавицы, ожидая, пока мы не вернемся обратно в программу.

Маргарет и Элис поспешили домой, а Мартин на развилке свернул в другую сторону, чтобы сделать круг и выйти к воротам с противоположной стороны парка.

Интересно, как долго Отражение останется замершим, когда мы с Тони уведем Маргарет и Мартина в параллельный мир, подумала я. Замрет ли оно целиком — или только та часть, которая хоть чем-то связана с ними? И как быстро смастерит себе новых куколок взамен пропавших? Сестра Констанс сказала: отрастит. Я представила себе некий единый организм, гигантского слизня, который отращивает новое щупальце взамен оторванного. Брр, ну и гадость!

Ливень с градом обрушился, когда Маргарет уже поднялась в свою комнату и стояла у окна. Мартин в этот момент бежал через мост, чтобы спрятаться под аркой. Любопытно. Я точно вспомнила, что и в прошлый раз дождь начался, когда Маргарет стояла у окна и смотрела на бегущего по мосту Мартина. Но сейчас мы задержались на поляне. Выходит, время остановилось, пока мы с Тони обменивались любезностями?

Было еще не поздно, но потемнело так, словно наступил вечер. Ветер бушевал, ломая ветви деревьев в парке. Градины размером с крупную горошину скакали по камням. Молнии сверкали каждую минуту, а гром, казалось, не прекращался вовсе — его раскаты накладывались один на другой.

Мартин стоял под аркой и смотрел на скачущие градины. О чем он думал, не узнает уже никто и никогда. А я пыталась хоть как-то разложить по полочкам свои чувства.

Тони, мой Тони — со мной, здесь! О таком я и подумать не могла. Наверно, я еще никогда так не радовалась ему. Даже когда он позвонил мне и сказал, что хочет прожить со мной всю жизнь. Даже когда встретил меня — невесту! — в Хитроу. Даже когда я официально стала миссис Каттнер. Теперь — чтобы ни случилось! — он будет со мной. Пусть даже в облике Маргарет.

И тут же страх — а что, если ничего не выйдет? Как наша девочка будет расти с родителями, идеально подходящими на роли ходячих мертвецов? Нет, лучше не думать об этом, иначе просто руки опускаются. Мысленные такие руки.

А еще сбоку козявкой прилепилась какая-то глупая обида. Не нравлюсь я ему, видите ли, в теле Мартина. Ясень пень, не нравлюсь. Можно подумать, он мне нравится женщиной. Щетина его колет, грудь мешает. Ничего-ничего, дорогой, сейчас тебе в туалет захочется, горшок под стулом — вперед с песнями. А потом Элис будет тебя раздевать на ночь. Если вдруг это покажется тебе… хм… эротичным, привычной мужской реакции не последует. А еще через пару дней…

Не успела я представить себе унылую Маргарет, сидящую взаперти с подколотой рубашкой, как Мартин оглянулся по сторонам, одним ловким движением извлек из гульфика свое хозяйство и прямо тут же под аркой справил малую нужду. Я мысленно скривилась, но не зря говорят, что душа живет под мочевым пузырем. Физически мне стало хорошо, и с некоторой долей досады пришлось признать, что этот способ гораздо удобнее женского.

По большому счету, можно было пойти к Тони прямо сейчас. Все равно бы нас никто не увидел. Но обида никак не желала уходить. Ну нет. Ночью — значит, ночью. Назло бабушке отморожу уши. Поэтому я предоставила Мартину действовать по наезженному. Даже любопытно было, чем он займется.

Постояв еще немного под аркой, Мартин пробежал через двор и нырнул в боковую дверь для слуг. Стряхивая воду с берета, спустился по лестнице и пошел по длинному узкому коридору. Это место я никогда не видела. Маргарет нечего было там делать, а в настоящем, когда мы с Тони ночью пробирались через подвал, все выглядело уже совсем по-другому. Видимо, эту часть замка тоже капитально перестроили.

В XVI веке третьего этажа еще не было, и комнаты слуг располагались в подвальной и цокольной части замка. Мартин делил свою с двумя соседями. Это была тесная темная каморка, пахнущая плесенью и мужской раздевалкой. Крохотное окошко под потолком, три лежанки с грубыми одеялами, стол и скамья вдоль одной стены. В углу валялись два больших вещевых мешка, тут же стоял небольшой сундук Мартина. Вот и вся обстановка. Видела бы Маргарет, в каких условиях живет ее любезный.

Во мне снова зачесалось любопытство. Всерьез ли Бернхард рассорился с папашей-маркграфом и хлопнул дверью, или это просто была игра в бродягу-экстремала? Неужели он жил в этой подвальной норе все лето только ради Маргарет? А может, просто больше некуда было податься?

Света, Света… Ты, как и всякий другой человек, уверена, что только у тебя вечная неземная любовь, а у остальных — кобеляж и прочие неприличности.

Подошло время ужина — той самой трапезы, которую потом почему-то стали называть обедом. В прошлом году, собираясь в гости к Люське и не желая опозориться за столом, я старательно изучила толстенную книгу по этикету, от средневековья до современности. В тюдоровском Скайхилле меня удивило, что уклад там значительно отличался в архаичную сторону от принятого при дворе, где Хьюго вырос и провел большую часть жизни. Но потом я сообразила, что все дело в слугах. Именно они были хранителями традиций, которые передавались из поколения в поколение. Поэтому лорду, желающему что-то изменить в своем поместье, надо было приложить максимум усилий. И даже в XXI веке, как показал пример Люськи и Питера, в этом плане все осталось по-прежнему.

Так вот, ритуал общих ужинов в Скайхилле, неважно, праздничных или обыденных, сохранился чуть ли не с раннего средневековья. Начать с того, что слуг в замке была целая армия — на одного-то графа и троих его домочадцев. Гости приезжали редко, и длинные столы за трапезой чаще всего пустовали. Но слуги за ужином всегда присутствовали строго по регламенту, от распорядителя трапезы, подчинявшегося непосредственно дворецкому, до самых младших помощников, которым доверялось лишь донести блюда от кухни до дверей зала.

Как я уже говорила, нынешний главный фасад Скайхилла в те времена был боковым, а вход находился в другом месте. Напротив галереи на возвышении между двух окон стоял главный стол. В центре под балдахином сидел Хьюго, по правую руку от него Миртл и Роджер, по левую — Маргарет. Еще несколько мест были отведены для Особо Важных Гостей, но они, как правило, пустовали. Rewarde[1] в будние дни тоже обычно оставался пустым. Места за ним были зарезервированы для титулованных особ, высокопоставленных чиновников и духовных персон.

А вот second messe[2] был полон всегда. Там сидели окрестные эсквайры и мелкие землевладельцы, приехавшие засвидетельствовать почтение или обратиться с просьбой. Компанию им составляли служащие поместья высшего ранга: управляющий имением, секретарь Хьюго, счетовод. На самом дальнем конце ютились лица, социальный статус которых вызывал сомнение — в том числе и Мартин. Хотя формально он был простым ремесленником, но все же являлся подручным придворного художника, да еще и иностранцем.

Когда Мартин вошел в зал, обычный ритуал уже начался. Столы были накрыты, и Хьюго восседал на своем месте. Остальные мыли руки. Резчик, поклонившись хозяину, развернул перед ним хлеб и снял пробу. Одновременно распорядитель и виночерпий поднесли чашу для рук и полотенце. В это время повар и дворецкий пробовали первую перемену блюд, которые уже находились на сервировочных столах вдоль стен. Пока домашние и гости рассаживались по местам, резчик разделывал мясо и птицу, а старшие слуги дегустировали напитки. На главный стол еду подавали в тарелках, на остальные ставили общие блюда.

Когда все расселись и готовы были начинать, Хьюго поднялся и благословил трапезу. Музыканты на галерее принялись играть что-то заунывное. Как только граф опустил ложку в тарелку с супом, его примеру последовали и все остальные. Маргарет к ужину не вышла. Я знала: она сказалась больной и осталась у себя. Но Мартин все равно постоянно косился вправо, поглядывая на ее пустое место.

Когда он вернулся в людскую рядом с кухней, первая смена слуг, которые не обслуживали господ в зале, как раз заканчивала свой ужин. Наверно, ему должно быть неловко, подумала я. Мартин был единственным, кто удостоился места за графской трапезой, пусть даже только за ужином. Но, кроме общей комнаты, идти ему было некуда. Каморка в подвале была холодной, сырой и при этом душной, а ворота замка на ночь запирали — не погуляешь.

Слуги сидели за двумя длинными столами: мужчины и женщины отдельно. Овощная похлебка в больших горшках, блюда с мясом, ковриги хлеба, кувшины эля, вода — вот и вся еда.

— Ну что, шваб[3], - Роберт Стоун, перебравший эля, откровенно нарывался на ссору, — настриг у леди Мардж шерсти на кисточки?

Во как! А Маргарет наивно думала, что никто ничего не знает. Да-да, чтобы слуги — и ничего не знали?!

Под жизнерадостное ржание Мартин молча изучал эль в кружке.

Неужели ничего не ответит?! Ну же, прапра, давай, набей морду этой овечьей гниде!

Сделав глоток, Мартин поставил кружку на стол и посмотрел на Роберта в упор.

— Боб, я предупреждал, чтобы ты не смел открывать пасть на леди?

— А что ты мне сделаешь, пачкун? Побьешь? Смотри, не сломай пальчики, нечем будет ее тискать… ой-ой, то есть малевать ее будет нечем. Донесешь графу? Так он тебя самого подвесит за шары.

— Ты не слышал, Боб, о новом королевском билле? — опасно улыбнулся Мартин. — Малефиция объявлена преступлением, которое карается повешением[4]. А чем это вы с мамашей занимаетесь за деньги?

Наградив Мартина ненавидящим взглядом, Роберт грохнул кружкой по столу и поспешно вышел.

— Смотри, Марти, как бы в твоих яйцах случайно не завелись зубастые черви, — хмыкнул конюх Джо. — Никто не спорит со старой жабой Бесс и ее ублюдком. Король со своим указом далеко, а они — вот, рядом. Не знаю, как в ваших Германиях, а у нас колдовство до сих пор считалось преступлением, только если доказано, что человек умер от происков ведьмы. А поди-ка, докажи.

Мартин ничего не ответил, только плечом дернул и допил эль.

Эвона че, Михалыч! Вы тут, оказывается, не просто отравители, а еще и колдуны по мелочи. Теперь понятно, откуда у Энни та самая «темная сила». А Маргарет об этом наверняка и не подозревала.

[1] Rewarde (англ.) — в средние века стол для почетных гостей, находился перпендикулярно главному по правую руку от хозяина.

[2] Second messe (англ.) — второй стол, находился напротив rewarde.

[3] Здесь: житель Швабского округа (нем. Schwäbischer Reichskreis) — одного из имперских округов Священной Римской империи, в более широком смысле — немец.

[4] Maleficia (лат.) — здесь: любая порча, насылаемая на людей колдовским образом, от болезней и бесплодия до умерщвления. Согласно принятому в 1542 г. закону колдовство в Англии расценивалось как фелония и каралось смертной казнью через повешение.

10. Визит констебля

— О чем ты думаешь, Люс? — спросил Питер, когда они пили чай в саду. — У тебя такой мечтательный вид.

— Мечтательный? — переспросила Люси. — Нет, вряд ли. Ты удивишься, но с некоторых пор я перестала мечтать. Наверно, с тех пор как родился Джин. Или нет, с тех пор как узнала, что беременна. Что-то изменилось. Может, теперь у меня есть все, что я хотела?

— Но ведь ты думаешь о будущем?

— Да, конечно. И о нашем будущем, и о будущем Джина. Но… это не мечты, Питер. Это просто мысли. Чего бы я хотела для нас, для него. Как-то…

— Приземленно?

— Да, именно так, — кивнула Люси.

— Странно, — задумчиво сказал Питер. — А я ведь тоже в последнее время перестал мечтать. Так, как раньше. Я даже точно могу сказать, когда это было в последний раз. Помнишь, мы в прошлом году ездили во Францию и были в рыбачьей деревне?

— Еще бы не помнить! — улыбнулась Люси.

— Мы тогда вечером гуляли у моря, было полно звезд, мы молчали, и я мечтал о том, как у нас родился бы сын, и потом мы снова приехали бы в эту деревню, уже с ним. И гуляли бы все втроем. А потом уложили бы его спать, и у нас была бы совершенно безумная ночь. И потом родилась бы еще девочка, похожая на тебя.

— Тогда у нас и была совершенно безумная ночь.

— Да. И я очень надеялся, что…

— Я тоже, — перебила его Люси. — А потом было большое разочарование. Но теперь-то мы знаем, в чем дело.

— Теперь знаем, — согласился Питер. — Но тогда… Может, именно после этого я и перестал мечтать. Вот так, по-сумасшедшему. И все-таки о чем ты думала сейчас? Если не секрет, конечно?

— О чем? Как, по-твоему, Питер, сколько должно пройти времени, чтобы мы поняли: у Тони ничего не вышло, и они оба останутся фиг знает где навсегда?

С тех пор как Тони превратился в подобие Светы, прошла неделя. Ничего не менялось. Каждое утро Вера отводила их в душ, следила, чтобы они оделись и привели себя в порядок. Еду им приносили в комнаты. Если погода была хорошая, днем выводили в парк, если плохая — устраивали на веранде. Мэгги все время была с родителями. Слуги если и обсуждали ситуацию между собой, наружу ничего не выходило — угроза Джонсона, похоже, сработала.

Питер взял со стола журнал и посмотрел на Люси, страдальчески сдвинув брови.

— Давай подождем хотя бы до конца лета. А там уже будем решать, что делать дальше. Пока я только позвонил Лорен и сказал, что Тони серьезно болен.

— Хорошо, — пожала плечами Люси. — Но ты хоть приблизительно представляешь, что делать?

— Нет, — отрезал он и спрятался от нее за журналом. Потом снова выглянул и добавил: — Единственное, что мне приходит в голову, — это действительно позвонить доктору Каттнеру.

Люси вздохнула тяжело и посмотрела туда, где Света и Тони сидели на скамейке. Рядом стояла коляска, тут же на траве дремала Фокси, а Вера чуть поодаль вязала, устроившись в шезлонге. Если ничего не знать, можно подумать: молодые родители вышли погулять с ребенком. Сидят на скамеечке, греются на солнце, разговаривают, наверно.

— Надо их хотя бы по парку поводить, — сказала Люси то ли Питеру, то ли самой себе. — Сидят целыми днями, скоро ходить разучатся.

— Миледи! — Салли неслась к ним от дома со всех ног. — Миледи, Пикси рожает!

— Ну, наконец-то! — Люси вскочила, опрокинув пластиковый стул. — Хорнера позвали?

— Он уже там.

— Ты пойдешь? — Люси повернулась к Питеру.

— Еще чего! — фыркнул он. — Не хватало только роды у твоих собак принимать.

Когда Люси убежала, Питер снова вернулся к политической статье, которую никак не мог дочитать. До конца оставалось всего пара абзацев, но тут на страницы снова упала тень.

— Ну что, родила? — спросил он с досадой. — Уже можно пить шампанское?

— Милорд, к вам констебль, — невозмутимо доложил Джонсон.

Питер положил журнал на стол и повернулся. Рядом с дворецким стоял взмокший от жары полицейский, полный и краснолицый. Предъявив удостоверение, он неразборчиво представился.

— Здравствуйте, офицер, — Питер попытался выглядеть дружелюбным. — Присаживайтесь, пожалуйста, — Джонсон мгновенно поднял перевернутый стул. — Если вы по поводу взлома у графини Скайворт…

— Прошу прощения, сэр, — констебль тяжело опустился на стул. — Я насчет мисс Холлис, вашей горничной. Не могли бы вы сказать, когда видели ее в последний раз?

— Мисс Холлис? — удивился Питер. — Дней десять назад. Мы с женой приехали в Скайхилл в середине прошлой недели. В четверг, если не ошибаюсь. Тогда и видел. На следующий день утром она сказалась больной и ушла в деревню. Но когда другая горничная решила ее навестить, мисс Холлис дома не оказалась. И ее мать сказала, что не представляет, где она.

— Миссис Холлис подала в участок заявление об исчезновении дочери. Последний раз она разговаривала с ней по телефону в прошлую среду. Мисс Холлис не говорила ей, что собирается куда-то уезжать. Телефон недоступен. С пятницы ее вообще больше никто не видел.

— Но, может быть, все-таки уехала куда-то?

— Возможно, — пожал плечами констебль. — Мы проверяем. Мне сказали, что она уволена. Можно узнать, почему?

— Во-первых, она не вышла на работу, никого не предупредив. Ее отпустили домой с условием, что через два дня сообщит, сможет ли работать. Наш дворецкий — он заведует персоналом — пытался ей звонить, но безрезультатно. Во-вторых… — Питер на секунду задумался, стоит ли рассказывать, но решил, что, пожалуй, не помешает. — Во-вторых, у меня есть подозрения, что именно она пыталась забраться в дом графини.

— Можно подробнее? — насторожился констебль.

— В прошлом году моя бывшая жена, Хлоя Даннер, украла из дома графини личный дневник моего деда, лорда Скайворта. Там было написано, что одна из наших родственниц похоронена в фамильном склепе с личными драгоценностями. Миссис Даннер нашла помощников, вскрыла склеп в церкви и похитила эти драгоценности. К счастью, их удалось вернуть. Я не стал выдвигать обвинения, но священник скайвортской церкви это подтвердит.

— А как с этим связана мисс Холлис? — наморщил лоб полицейский.

— Они были знакомы и общались. Я уверен, что именно мисс Холлис выкрала из библиотеки схему расположения гробов в склепе. Теперь графиню снова пытались обокрасть. В это время миссис Даннер видели в Скайворте. Хотя ей совершенно нечего здесь делать. А мисс Холлис якобы была больна. Служанка графини спугнула взломщика, тот только успел разбить окно. По описанию, это вполне могла быть и женщина комплекции мисс Холлис. К тому же я нашел на ограде кусочек ткани, который могла оставить именно она.

— Он у вас? — констебль подался вперед.

— Мистер Джонсон, — Питер повернулся к дворецкому, — принесите, пожалуйста. В кабинете, в верхнем ящике стола. Графиня не стала обращаться в полицию, офицер, поскольку ничего не пропало.

— А что вы вообще можете о ней сказать? О мисс Холлис, я имею в виду.

— Честно? Ничего хорошего. Я, правда, нечасто с ней сталкивался. Но сама по себе она довольно неприятная женщина. Даже чисто внешне. Работала здесь больше четырех лет, пришла еще при моем дяде. Придраться, вроде, не к чему, уволить не за что. Но как только нашелся повод…

— Понимаю, — кивнул констебль, — понимаю… А я могу осмотреть ее комнату? Она ведь здесь жила, если я правильно понял?

— Да, только на выходные уходила домой. Это обыск?

— Нет, что вы. Просто хотел бы взглянуть, если позволите. Но, возможно, позже… Разумеется, если будет ордер.

— Пожалуйста. Вот идет дворецкий, он вас проводит.

Подошедший Джонсон отдал констеблю клочок коричневой ткани, который тот положил в карман.

— Но вы же понимаете, сэр, что это не может быть официальной уликой? — спросил он чуть виновато.

— Разумеется, — снисходительно улыбнулся Питер. — Я юрист. Это просто информация. Если чем-то еще смогу помочь, буду рад.

Констебль попрощался и ушел в сопровождении Джонсона.

— Что здесь нужно было полицейскому? — настороженно спросила Люси, которая встретилась с ними у крыльца.

Питер понял, что дочитать статью ему, видимо, не суждено, и кратко пересказал суть дела.

— Ни фига себе! — сказала Люси по-русски, присвистнув. — Хорошенькие дела у нас творятся.

— Как Пикси? — Питеру совершенно не хотелось обсуждать «хорошенькие дела».

— Отлично. Она молодец. Три кобеля и две сучки. Фокси стала бабушкой.

— Надеюсь, ты не собираешься оставить их у себя?

— Да ты что?! Правнуки королевских корги — с руками оторвут. Может, подарить одного твоей тетке? Мне до сих пор немного неловко, это же были ее собаки.

Питер молча дернул плечом: делай как знаешь. Ему не хотелось выглядеть мелко-мстительным придурком, но обида до сих пор не забылась.

Люси ушла, а он все сидел за столом, забыв о журнале. Ситуация ему категорически не нравилась. Наверно, его не слишком обеспокоила бы судьба Энни, если бы все это не было так тесно связано с ним и с Тони.

«Мне сказали, что она уволена», — вспомнил Питер слова констебля. Значит, он сначала разговаривал со слугами и только потом пошел к нему. Логично. Слуги много чего знают и могут рассказать. Кто всегда будет под подозрением, если пропала молодая горничная? Правильно, хозяин. Потому что это стереотип такой: раз в доме есть горничная, святая обязанность хозяина или его сыновей к ней приставать. Ну и… да… был грешен… однажды, давным-давно.

Дед рассказывал, что в викторианско-эдвардианскую эпоху в свод обязанностей экономки входило ограждение младшего женского персонала от рукосуев. Ну правильно, забеременеет — надо увольнять, искать новую. Поэтому экономка бродила вечерами по дому и прислушивалась. Чуть какой звук подозрительный — шла туда и, если обнаруживала неприличие, сообщала, что горничную (или милорда) срочно хочет видеть миледи. Впрочем, если животы все равно лезли на нос, винили в этом никак не экономку. Горничных, кого ж еще.

А если как-то узнают, что Тони с ней переспал когда-то? Ну и что, что дело давнее? Джонсон, конечно, будет молчать, но наверняка еще кто-то в курсе. Хлоя, к примеру. Которой та же Энни могла рассказать. Замечательно можно дело вывернуть, если с ней действительно что-то нехорошее произошло. У Тони молодая жена, Энни могла его шантажировать их связью. И вот это вот его внезапное превращение в живой труп… Вечером был такой молодец-огурец, а утром уже зомби. Такой же, как жена. Кто поверит, что это не притворство с целью обеспечить алиби?

Тони приехал в субботу днем, а Энни ушла из Скайхилла в пятницу утром. И домой в деревню не пришла. По времени не очень сходится, это уже хорошо. Но и тут можно всякого разного накрутить при желании. Хлоя, конечно, дерьмовый юрист, один игрушечный пистолет чего стоил. И все-таки чему-то же ее в университете научили.

Черт, и угораздило же его с ней связаться! А ведь все говорили: не женись на ней, идиот. Разве в XXI веке переспать — повод для знакомства? То есть для женитьбы? Откуда-то ведь взялось у него это: раз секс, значит, это отношения, значит, нужно жениться. Любил он ее? Трудно сказать. Сначала так казалось. Но если бы действительно любил, вспоминал бы все эти годы о Люси? Отправлял бы ей открытки? Видел бы… хм… сны?

А ведь и случилось-то все глупо, после какой-то разгульной студенческой вечеринки. Он Хлою и не знал толком, замечал иногда на занятиях. Яркая, эффектная, дерзкая. Вытащила его танцевать. Удивлялась: не может быть, чтобы у такого парня не было девушки. У какого такого? У интересного. А кому в девятнадцать лет не польстит быть интересным? Особенно если учесть, что девчонки на него особо внимания не обращали. Не красавец и спортсмен так себе. Скорее, зашоренный на учебе ботан.

Он что, не видел потом, как она липнет ко всем его друзьям? Особенно к Тони и к Полу, хотя они приезжали в Скайхилл с девушками. А к Майку, который был помолвлен? Да все видел. Но убеждал себя, что это только игра, флирт, а на самом деле он единственный. И потом, после свадьбы… И ведь даже развестись хотел, не раз. Что останавливало? Детей не было, делить особо нечего. Или это его развод родителей так ушиб на всю жизнь?

Питеру было четырнадцать, когда мать ушла от отца, уехала в Девон к своим родителям. Он остался в Лондоне и видел, насколько развод подкосил отца. Порой тот казался по-настоящему жалким. До самой смерти у него в глазах было это выражение бродячей собаки, которая отовсюду ждет пинка. Почему-то Питеру казалось, что развод, даже по собственной инициативе, — это клеймо неудачника. И он терпел, терпел… Но история с Тони и документами стала последней каплей. Иногда Питер мог быть очень жестким…

11. Ночное рандеву

К ночи дождь прекратился, но ветер стал еще сильнее. Он выл в арках и переходах, и в этом вое мне чудилась дьявольская насмешка. Мартин уже спал, но я усилием воли разбудила его и заставила встать с постели.

Впервые попав в прошлое с Маргарет, я полностью отождествляла себя с нею. И хотя была всего лишь наблюдателем, ее мысли и чувства на время сделали нас одной личностью. Потом уже было четкое разделение: вот мое сознание, а вот тело Маргарет или Мартина. Но стоило мне взять управление на себя, неуклюжее, неповоротливое мужское тело непостижимым образом становилось моим — я воспринимала его как свое. Непривычное, неудобное, но свое. При этом оно не слушалось и сопротивлялось изо всех сил. Как будто я влезла в свинцовый скафандр. Нет, даже не в свинцовый. Это была какая-то тяжелая, плотная резина, которая пыталась вернуть свою первоначальную форму при малейшем изгибе.

Почти через пять столетий я буду точно так же красться под окнами Скайхилла, пробираясь на свидание. Впрочем, нет, не буду. Потому что это уже произошло. Произошло — но стало будущим для моего нынешнего настоящего. Вот такой пердимонокль.

Пройдя через двор и поднявшись по винтовой лестнице, я чувствовала себя так, словно пробежала марафон с нагрузкой. Да, непросто нам будет добраться до Рэтби. Шла я довольно шумно, но Элис не проснулась. Впрочем, она не проснулась бы, даже устрой мы с Тони оргию прямо в ее постели.

Маргарет лежала под одеялом, прикрыв глаза, вся такая томная, нежная, воздушная. Вышитая рубашка, волосы заплетены в две косы. Был бы сейчас здесь настоящий Мартин…

Это Тони, напомнила я себе. Не Маргарет, а Тони.

Прошлепав пингвиньей походкой к кровати, я рухнула рядом с ним, даже не скинув башмаки. Отдышавшись, медленно, по-хозяйски провела рукой по его телу, словно инспектируя, все ли на месте. Потом поцеловала в лоб и грустно сказала:

— Нет, не нравятся мне эти ролевые игры. Совсем.

— Мне тоже, — хмыкнул Тони. — Наверно, я лесбиянка. Рядом симпатичный мужчина, но почему-то тянет к женщинам. И не трогай меня, пожалуйста, инстинктивно хочется дать Мартину по рукам.

— Да пожалуйста, не очень-то и хотелось. И кстати, — усмехнулась я ехидно, — завтра у них все отлично получится, гарантирую.

— Фу! — поморщился Тони. — Я даже не знаю, как обозвать такое извращение. Слишком сложно. И ведь никуда не денешься. Если, конечно, не сбежать куда-нибудь прямо сейчас.

— А смысл? В другое Рэтби мы не попадем раньше Хэллоуина. Ладно, давай рассказывай. А то язык отвалится раньше, чем до середины дойдешь.

— Ну, про кошмар рассказывать не буду. Как все это изо дня в день было у нас дома. Одним словом — кошмар. Для меня, не для тебя, конечно. Я тогда много думал, как Энни могла повлиять на тебя. Ведь все началось, когда мы зимой приехали в Скайхилл. Кстати, как выяснилось, ее предки промышляли мелким бытовым колдовством. Порча, привороты, всякие пакости.

— Да, знаю, — я коротко пересказала эпизод в комнате для слуг. — А насчет Энни… Я тоже думала об этом. Тогда, на Рождество, мы вошли в холл, и она была там. Мне показалось, что она меня ободрала взглядом. Будто когтями. Но тут никакой логики. Даже если предположить, что в Мэгги есть частица Маргарет, и это дало возможность силе Энни зашвырнуть меня в прошлое, ничего не сходится. Во-первых, я была беременна уже в конце прошлого лета, и тогда ничего не произошло. А во-вторых, почему тогда я возвращалась обратно и почему окончательно провалилась сюда, когда Мэгги выбралась из меня?

— Нет, Света, все немного по-другому. Маргарет мне объяснила. Кстати, был жуткий момент, когда я подумал, что Мэгги — это и есть Маргарет. Новое воплощение. Не пугайся, это не так. Да, конечно, в Мэгги есть ее частица. Так же, как и во мне, и в тебе. Какая мизерная, надо рассказывать? Я не очень хорошо понял детали, но дело в кольце. Когда ты первый раз попала сюда с Маргарет, кольцо на ее руке подействовало и на твою… не знаю, как это лучше называть: личность, сущность, душу? В общем, на тебя. Оно как будто связало тебя с ней и одновременно дало Энни власть над тобой — так же, как и над Маргарет. Но хуже всего, что кольцо привязало тебя к Отражению.

— Так ты знаешь об Отражении? — удивилась я.

— Не поверишь, я догадался. Конечно, это было только предположение, но потом все подтвердилось. Мы уничтожили кольцо в настоящем, а в Отражении его уничтожить невозможно. Даже если какая-то внешняя сила, например, мы, что-то изменит, все очень скоро восстановится.

— Да, сестра Констанс сравнила это с камнем, брошенным в лужу. Сначала по воде идет рябь, а потом Отражение снова становится прежним.

— Очень верное сравнение, — кивнул Тони. — Так вот, кольцо в Отражении больше не имеет никакой власти над Маргарет, но теперь оно тянет к себе тебя. Сначала это притяжение было очень слабым, но чем дольше ты была связана с Маргарет, тем прочнее становилась ваша связь. И тем сильнее тащило тебя кольцо.

— Но ведь Маргарет больше не призрак, — не поняла я. — Разве мы по-прежнему с ней связаны?

— Света, хотя она уже не призрак, но связаны вы по-прежнему. Навсегда. Точно так же, как я теперь связан с Мартином. Впрочем, теперь я уже и не знаю, кто с кем связан. Возможно, мы все четверо… Да, и вот какая странная вещь. Именно Мэгги удерживала тебя в настоящем. Хотя, казалось бы, должно быть наоборот. С каждым месяцем кольцо все больше притягивало тебя, но и Мэгги росла в тебе, становилась сильнее. Это было такое шаткое равновесие. А когда мы приехали в Скайхилл, и Энни оказалась рядом с тобой, ее сила словно подтолкнула тебя назад. Мэгги уже не могла удержать тебя, но все-таки ты еще возвращалась. А когда она родилась…

— Тони, но ведь это значит, что я никогда не смогу вернуться, — всхлипнула я в ужасе. — Если, как ты говоришь, кольцо в Отражении невозможно уничтожить, — я покосилась на его руку, — оно не отпустит меня обратно!

— Подожди, не реви, — поморщился Тони. — Дай мне закончить, а потом уже будешь вопить. Питер и Люси предложили привезти тебя и Мэгги в Скайхилл — они сами туда собирались. Сначала я категорически отказался, а потом подумал: вдруг именно там найдется что-то, что сможет нам помочь. По правде, я даже не думал о Маргарет, это Эйч предложил позвать ее.

— Эйч, — улыбнулась я. — Как он там?

— Нормально. Хотел бы сказать, что он передавал тебе привет, но нет, не передавал. Так вот, мы поехали в Скайхилл — мы втроем и Вера, твоя сиделка.

— Ничего себе, у меня еще и сиделка есть!

— А что делать? Надо же кому-то водить тебя в душ, доставать одежду из шкафа и ставить перед тобой еду, пока меня нет. Мод отказалась, она только по хозяйству.

— И как сиделка? — с подозрением спросила я. — Молодая? Красивая?

— Сорок четыре или сорок пять, не помню. Симпатичная. Русская, кстати. По-русски разговаривает — и с тобой, и с Мэгги. Но это все равно что сама с собой. Так вот, поехали мы в Скайхилл. А там оказалось, что кто-то пытался вломиться к Агнес. И в это время в Скайворте видели Хлою.

— Эта зараза так и не успокоилась? — удивилась я и кое-как повернулась, чтобы лечь поудобнее.

— Мои слова, — хмыкнул Тони. — Только это была не она, а, скорее всего, Энни. Эти две жабы каким-то образом спелись.

— Чем дальше в лес… — пробормотала я, по-русски, разумеется.

— Тем толще партизаны, да.

— Ты бы что-нибудь еще выучил, что ли, для разнообразия.

— Я знаю десять страшных русских ругательств, — обиделся Тони.

— С ума сойти! Ладно, дальше давай.

— Короче, боюсь, что-то от них еще будет плохое. Да, а Питер, как оказалось, все знал — и про кольцо, и про дракона. И даже был там, в Рэтби. Но об этом я тебе как-нибудь в другой раз расскажу, хорошо?

— А Люси знала?

— Нет. Он был уверен, что она все равно не поверит. Ну а мне ничего не говорил, потому что считал, что это дела семейные. Так что мы с ним и с Джонсоном устроили военный совет и все друг другу выложили. И тогда Эйч предложил позвать Маргарет — мол, она же обещала за нами присматривать. Я не думал, что получится, но потом сел рядом с тобой, взял тебя за руку, позвал ее — и она пришла. Правда, я ее не видел, только слышал, как будто издалека… — Тони с трудом перевел дыхание. — Света, извини, но я больше не могу. У меня будто кирпич во рту.

— Ты издеваешься?! — возмутилась я. — Это что, сериал? На самом интересном месте!

— Я ж не говорю, завтра, — пробормотал Тони. — Дай хоть немного передохнуть. Просто полежим. Представим, что ты — это ты, а я — это я. Настоящие…

Я думала, что могла бы, наверно, вот так лежать с ним рядом до скончания века. Ничего не делая, просто лежать и знать, что он здесь, со мной. Главное — не открывать глаза.

— Возможно, я и задумался бы о смене ориентации, если б от тебя так не воняло грязными чулками… — сказал Тони. — Столько времени провел в Мартине, но так и не привык. Маргарет, по крайней мере, моется и пахнет духами.

— Так что она сказала тебе? — улыбнулась я.

— Рассказала, что произошло с тобой. И еще сказала, что помочь тебе может только сестра Констанс. Даже если она сама ничего не знает, все равно как-то сможет.

— Это правда. Она не знает. Но во Франции — в другой Франции, параллельной, — есть маленький женский монастырь, где хранится еще одно кольцо и книга о них. О кольцах. В этой книге может быть что-то важное для меня. Сестра Констанс сказала, это мой единственный шанс.

— И как же ты собиралась туда попасть?

— Она дала Маргарет какую-то отраву вместо вина и выпустила меня.

— Убила ее? — не понял Тони.

— Нет, как ее можно убить, сам подумай! Просто я вышла из ее тела. Стала призраком, духом. Знаешь, это было здорово. Единственное — болталась в воздухе и не знала, куда себя пристроить. Если бы я представляла, как выглядит тот монастырь, могла бы мгновенно туда перенестись. Но я не знаю. А даже если бы и знала? Как бы я читала эту книгу? Поэтому нужно было тело, которое смогло бы туда добраться. Сестра Констанс — живая. Женщины, которые владели кольцами, но отказались от женского счастья, обречены до скончания века снова и снова проживать в Отражении часть своей жизни. Ту, которая связана с кольцом. Они более или менее свободны, но привязаны к тем местам, где должны находиться. Сестра Констанс не может даже до Рэтби дойти, только до опушки леса.

— Подожди, кажется, догадываюсь. Тебе понадобился Мартин? А почему не Маргарет?

— Я тоже об этом спросила. Засада в том, что я не могу управлять ее телом. Возможно, это тоже как-то связано с кольцом.

— Тогда почему могу я? — Тони приподнял руку и посмотрел на сияющий астерикс.

— Спроси что-нибудь полегче! — хмыкнула я. — Ты — не я. И в конце концов, ты мне расскажешь, как оказался здесь, или нет?

— Если будешь перебивать — нет. А ты, если уж начала, закончи, пожалуйста. Каким образом ты должна была попасть в тело Мартина?

— Исключительно эротическим. Перебраться в момент их первого совместного оргазма. Видимо, образуется какой-то энергетический канал, черт его знает. Тони, — горько пожаловалась я, — ты знаешь, я люблю секс, но для меня это никогда не было самым главным. Важным, нужным, но не единственным. И вдруг оказывается, что моя дальнейшая судьба зависит от чужой половой жизни. Это уже, извини, перебор.

— Мой отец раньше был хирургом. Попал в аварию, сложный перелом руки. Больше не оперировал, стал преподавать. Но я вырос на страшных медицинских историях. И точно могу сказать: иногда судьба зависит от еще более приземленных вещей. Например, заработают ли после операции почки, не будет ли непроходимости кишечника.

— Я согласна зависеть от собственного кишечника, но не от чужой… письки.

— Человек на больничной койке тоже думает: как унизительно зависеть от своего кишечника. Не от полета мысли, а от движения каловых масс. Расслабься. Люди в катастрофах теряют руки, ноги, зрение — но как-то приспосабливаются. Мы — надеюсь, временно — потеряли свои тела и свою жизнь. Приходится приспосабливаться к чужой жизни, к чужим телам и зависеть от чужих писек, хочешь ты этого или нет. Анахита, насколько я помню, — богиня плодородия?

— Ну, если не вдаваться сильно в детали, то да, — ответила я. — Воды и плодородия, но у них там никакого плодородия без воды не могло быть.

— Так чему ты тогда удивляешься? Все, что связано с ее культом, крепко завязано на тело. Возьми эти кольца. Что они дают женщине? Любовь и материнство. Физическую любовь в первую очередь. Что отнимают? То же самое — в обмен на длинную унылую жизнь-пустоцвет. Что они отнимают у мужчины? Возможность продолжения рода.

— Парадокс в том, — усмехнулась я, — что Маргарет и Мартин теперь бестелесные призраки. Но нам все равно приходится зависеть от их тел. Ладно, так что там у тебя было в Скайхилле с Маргарет?

— Маргарет позвала Мартина. Он был где-то рядом, но я его не видел — как и ее. Я написал записку Питеру, потом призрак Мартина вошел в меня, и мы вдвоем оказались в Зульцбурге.

— В Зальцбурге? — не поняла я. — Почему в Зальцбурге?

— В Зульцбурге, — поправил Тони. — Это крохотный городишко в Верхнем Бадене. Тогда Баден еще не поделили официально. За несколько лет до рождения Мартина его дед, Кристоф I, начал потихоньку впадать в маразм и добровольно передал власть в маркграфстве троим сыновьям. Эрнст, отец Мартина, обосновался в Зульцбурге, построил замок. Там родились пятеро его младших детей.

— Подожди, ты сказал, что вы оказались там вдвоем — он что?..

— Нет, сейчас его здесь нет. Он ушел в тот день, когда мы с тобой встретились. То есть, когда он встретился с Маргарет. Ну, ты поняла. И в тот же самый эротический момент я должен был перетащить тебя из ее тела к себе. В Мартина. Но не вышло. Ты как будто выпихнула меня на свое место.

— Мама дорогая! — простонала я. — Слава богу, что не вышло. Ты вообще себе представляешь, как бы мы оказались вдвоем в одной башке? Помнишь, ты говорил, что не из тех, кто сидит с женщиной на диване перед телевизором, взявшись за ручки.

— Не ври! — возмутился Тони. — Сколько раз мы с тобой сидели на диване перед телевизором?

— Ну, тебя хватало максимум на один фильм. Да и то больше не смотрели, а… сам знаешь что. А тут вдвоем в одном теле. Даже подумать страшно. Андрогин[1], да еще в чужой мужской шкуре. Нет, лучше уж так.

— Ну… может, ты и права, — согласился Тони. — Но это же не я придумал. А теперь расскажи, что мы будем делать дальше и как доберемся до Рэтби. Тут хоть и недалеко, но верхом — полдня, а то и больше. А я, пока по лестнице спустился и поднялся, чуть не сдох.

— У нас еще есть время подумать. Например, ты можешь без труда попасть туда следующей осенью вместе с Маргарет. Правда, для этого тебе придется родить нашего сыночка Мэтью.

— Ты смеешься?! — Тони аж подкинуло, но он тут же шлепнулся обратно на подушку.

— Ну а что? Будешь единственным в мире мужчиной, который не понаслышке знает, что такое беременность и роды. Да еще родишь своего предка. Вообще фантастика!

— Нет, Света, ты не смеешься, ты издеваешься, — вздохнул Тони. — Не собираюсь я никого рожать. Так что придумай что-нибудь поинтереснее.

— Ну, если точно не хочешь, тогда надо убраться отсюда не позже начала сентября. Вот только где мы будем два месяца болтаться — не знаю. Или другой вариант — мы остаемся здесь до конца октября, но нам придется управлять Мартином и Маргарет двадцать четыре часа в сутки. И есть еще одна очень мутная вещь…

Тут я задумалась, пытаясь отчетливо сформулировать проблему, которая сильно беспокоила меня в последнее время. Сестра Констанс на мои вопросы ответить не могла, потому что ничего об этом не знала.

— Ты о том, как будут вести себя тела в автономном плаванье? — спросил Тони, раздраженно стряхивая с плеча растрепавшуюся косу. — Я тоже думал об этом.

— Да, — поморщилась я. — У сестры Констанс все по-другому. Она в своем теле, и тело подстраивается под нее. Что бы она ни сделала — это всего лишь та самая рябь Отражения, которая ничего не меняет. Мы — другое. Такие внешние захватчики-паразиты. Сколько мы тут с тобой уже — часа полтора, два?

— Где-то так. И сейчас они оба спали бы. Не думаю, что несколько часов без сна им сильно повредят, но в принципе-то? Они же как биороботы, им надо пить, есть, спать, ходить в туалет, причем по четко заложенной программе. Что будет, если эту программу нарушить? А что будет с другими, с теми, кто замрет? У них обмен веществ остановится? Света, они тут все, конечно, безмозглые, но им должно быть больно, холодно и неудобно так же, как и нам.

— Нет, Тони. Ты правильно сказал, они тут все безмозглые. То есть формально мозг у них, конечно, есть, но сами по себе они не чувствуют ничего. Мартин и Маргарет, как и все остальные, едят, пьют или идут в туалет не потому, что хотят, а потому что делали это в настоящей жизни. Зато все их бывшие телесные ощущения и желания испытываем мы. Вместе со своими. Потому что мы — живые. Ну, во всяком случае, мне так кажется. Знаешь, что мы сделаем? — я приподнялась и с трудом подперла голову рукой. — Пойдем эмпирическим путем. Попробуем и посмотрим, что будет. Возьмем еды и уйдем в лес на целый день.

— Мы можем просто сидеть в парке у всех на виду, — возразил Тони. — Заодно будем и за другими наблюдать. Прямо завтра.

— Вместо полянки? — усмехнулась я.

— Вместо полянки, — отрезал Тони.

[1] Андрогин (др. — греч. ἀνδρόγυνος: от ἀνήρ «муж, мужчина» и γυνή «женщина») — человек, наделенный внешними признаками обоих полов, объединяющий в себе оба пола. В древнегреческой мифологии андрогины — перволюди, соединяющие в себе мужские и женские признаки. За то, что они возгордились своей силой и красотой и попытались напасть на богов, были разделены надвое и рассеяны по миру. С тех пор люди обречены на поиски своей половины.

12. Неприятный сюрприз

Нет хуже, чем ждать и догонять. Так говорят, но Люси всегда была уверена: лучше уж догонять — хоть что-то делаешь. Однако догонять было некого, а ожидание сводило с ума.

— Прекрати психовать! — приказал Питер. — Молоко пропадет.

— У Светки одолжу, — пробурчала обиженно Люси. — Ей все равно больше делать нечего. Что одного кормить, что двоих. И напомни мне, пожалуйста, тебя вообще могут арестовать за что-то? Как у вас с неприкосновенностью?

— С какой стати меня вообще должны арестовать? — разозлился Питер. — За что?

Они нарезали круги по парку, прогуливая Свету и Тони. Как детсадовцы — парами, за ручку. Каттнеры хоть и неуклюже, но послушно брели туда, куда их вели. Разговор между Питером и Люси шел о новом визите констебля, который на этот раз явился в сопровождении инспектора из бюро по розыску пропавших без вести. С ордером на обыск комнаты Энни, которую никто не видел уже около двух недель. Перевернули все вверх дном, ничего интересного не нашли. Но по взглядам инспектора Питер понял, что визит этот далеко не последний.

— Ну… — пожала плечами Люси, — не знаю. Я просто спрашиваю. В теории.

— В теории не могут во время сессии, в течение сорока дней после окончания и за сорок дней до начала. То есть почти никогда. Исключение — обвинение в государственной измене или тяжком уголовном преступлении. Успокойся, у меня есть алиби. Я все время был или с тобой, или на людях. А вот с Тони все не так просто.

— С Тони? — удивилась Люси. — А Тони-то тут причем? Какое отношение он имеет к Энни? Если, конечно, не считать их мутных генетических связей.

— Ты не поняла? — поморщился Питер. — Хлоя ненавидит его еще больше, чем меня. И она что угодно сделает, чтобы его подставить.

— Погоди! — Люси остановилась, и Света тоже встала, все так же глядя куда-то перед собой. — Ты намекаешь, что твоя бывшая прикончила Энни, чтобы подставить Тони? Дорогой, ты или бредишь, или чего-то не договариваешь. Во-первых, мы не знаем, что с ней случилось. С Энни, я имею в виду. Может, испугалась, что Мэри ее узнала, и слилась куда-то. Но даже если — допустим. Хлоя, конечно, дура, но для такого нужна очень веская мотивация.

— Люс, послушай, я не психиатр и не знаю, что у нее может быть в голове. Но все-таки я прожил с ней одиннадцать лет, она все эти годы была совершенно иррациональна и непредсказуема. Мы все говорим, что Хлоя чокнутая идиотка, но если предположить, что она на самом деле психически ненормальна, все ее идиотские поступки уже не вызывают удивления.

— Хорошо, — Люси не собиралась сдаваться без боя. — Я понимаю, что Тони ей уже сто лет заноза в заднице. И спать с ней не захотел, и с бумагами не подставился, и кольцо не дал стащить. Но с Энни-то как его связать? Или?.. — она внимательно посмотрела на мужа, потом перевела взгляд на Тони. — Едрить твою барабань! Ах вы коты поганые!

Питер приподнял брови, но смысл сказанного по-русски понял.

— А я-то что? — возмутился он. — Хотел бы я знать, что вы в нем все находите, — помолчав, добавил с некоторой долей то ли ревности, то ли зависти. — Что в нем такого, что к нему женщины так липнут?

— А что ты на меня смотришь? — возмутилась Люси. — Я-то что? Когда я к нему липла?

— Да ладно, Люси, — Питер с досадой махнул рукой, — я что, слепой? Если бы ты вот сейчас с нами обоими познакомилась, кого бы выбрала?

Закатив глаза под челку, Люси пробормотала тихо что-то непечатное и подвела Свету к скамейке. Они синхронно сели, а Питер и Тони остановились рядом.

— Послушай, муж, — сказала Люси, наморщив лоб. — Давай определимся раз и навсегда. Чтобы больше к этому не возвращаться. Тони, конечно, очень привлекательный мужчина. С большой… харизмой. Да, он мне интересен. С ним не стыдно было бы встретиться в эротическом сне. Как и со многими другими, кстати. Но я уже большая девочка и знаю, что не обязательно хватать руками все, что нравится. Не каждую красивую картинку стоит вешать в спальне. Я выбрала тебя — сознательно, а не от безысходности. И сейчас тоже выбрала бы тебя, а не его. Потому что мне подходишь ты, а не он. Вот со Светкой у них паззл сошелся идеально. Хотя я и беспокоилась сначала, даже не знаю, за кого из них больше. Очень надеюсь, что они все-таки выберутся из этого дерьма и будут жить долго и счастливо.

— Черт, мы обсуждаем их прямо рядом с ними, — Питер покосился на Тони, который смотрел сквозь Люси. — А вдруг они все-таки слышат?

— И что? Я не сказала ничего обидного. Кроме поганых котов. Но, во-первых, он все равно не понял, даже если слышал, а во-вторых, это правда. Трахнуть горничную — просто пошлость.

Питер слегка смутился и счел за благо промолчать.

— Надеюсь, что Светка об этом не знает и что это случилось до их знакомства, — добавила Люси. — Хотя… если действительно они нас слышат, то уже знает.

— Я позвонил доктору Фитцпатрику, — Питер поспешил отойти от опасной темы. — Он приедет к шести. По-хорошему, давно надо было это сделать, но кто ж знал, что все так закрутится. Фиц, конечно, не психиатр, но если что — подтвердит, что Тони не симулянт.

— Если дело зайдет так далеко, полиция своих психиатров подгонит, — возразила Люси. — Впрочем, на Тони где сядешь, там и слезешь. Хуже другое. Если действительно к твоей тетке забралась Энни, значит, в пятницу вечером она была еще жива. Тони со Светой приехали в субботу перед ланчем. Допустим, вечером или утром их могли видеть какие-нибудь соседи в Лондоне. Но ночью-то? Что помешало бы Тони потихоньку приехать в Скайворт, прикончить Энни и вернуться обратно?

— Надеюсь, ты не думаешь?..

— Конечно, нет. С ума сошел, что ли? Просто Светка всегда говорит, что надо просчитывать самый худший вариант, тогда он не будет неожиданностью, если все-таки случится. Если полиция найдет труп и начнет докапываться до Тони — будет ли у него алиби? Сомневаюсь.

— На дорогах камеры, — неуверенно возразил Питер.

— В России данные с дорожных камер хранятся всего неделю, — парировала Люси. — Не думаю, что в Англии больше. Подумай сам. Даже если никто не знает, что Тони спал с Энни… А кстати, кто-нибудь еще знает?

— Джонсон — но он никому не скажет. Но Энни сама кому угодно могла натрепать. Салли. Той же Хлое, например.

— Вот дерьмо… И все-таки, даже если полиция об этом не узнает, вот эта парочка зомби — это очень подозрительно. И, кстати, что ты скажешь Фицу?

— Люси, отец Фица лечил деда, моего отца и дядю Роберта. Фиц лечил всех нас, когда мы сюда приезжали. Ему не надо ничего говорить, кроме «док, вот такая вот фигня». Заодно пусть посмотрит, все ли в порядке у Джина и Мэгги.

Доктор Фитцпатрик действительно не стал задавать лишних вопросов. Выслушав вводную, он задумчиво поправил очки в тонкой металлической оправе, почесал рыжую пиратскую бороду, внимательно посмотрел на Тони. Затем проделал с ним ряд хитрых манипуляций, задал несколько бессмысленных вопросов, тщательно всматриваясь в лицо, и выдал вердикт:

— Я, конечно, не специалист, но могу сказать точно: этот человек не притворяется. И что вам с ним делать — что делать с обоими — не представляю. Ну, где дети?

Детей доктор похвалил, порекомендовал легкий массаж и капли на случай, если будут сильно беспокоить колики. Сделав козу Мэгги, он отказался от предложения остаться на обед и откланялся.

— Как-то мне не по себе, — сказала Люси, когда они с Питером унесли еду в жральню и устроились перед телевизором. — И так было фигово, а сейчас — еще хуже.

— Ты просто устала, — попытался успокоить ее Питер, незаметно опустив к полу руку с куском курицы, который исчез, как по волшебству.

— Хорошо, если так, — вздохнула Люси. — Фокси, пошла вон, попрошайка!

На следующее утро констебль вернулся уже не с инспектором розыскного бюро, а с детективом-сержантом[1] по фамилии Локер — высокой худощавой женщиной с глазами навыкате. Детектив-сержант была одета в штатское и была похожа на злую голодную ворону. Она попросила собрать слуг и объявила всем, что тело мисс Анны Холлис было обнаружено в лесу в трех милях от Скайворта. Смерть наступила в результате черепно-мозговой травмы приблизительно две недели назад. А поскольку ей, детективу-сержанту, стало известно, что у покойной были довольно напряженные отношения со всеми обитателями Скайхилла, им настоятельно рекомендовалось припомнить свои действия и местонахождение на тот момент — в пятницу и субботу.

Опрос Локер начала со слуг, оставив хозяев на сладкое.

— Как они определяют точное время смерти, если прошло столько времени? — спросила Люси, выйдя с Питером на крыльцо.

— Ну, я уже плохо помню судебную медицину. Есть много признаков. Все они приблизительные, но в совокупности определяют время достаточно точно. В первые несколько суток плюс-минус час, затем, кажется, до трех недель, плюс-минус сутки. Позеленение кожи, газовые пузыри, венозная сетка, циклы развития насекомых, обесцвечивание травы под трупом…

— Фу, прекрати, Питер! — побледнела Люси. — Меня сейчас стошнит!

— Мобилизуйся! — Питер взял ее за руку. — И давай точно договоримся, что будем рассказывать о Свете и Тони.

[1] Приставку «детектив» (detective) перед званием имеют полицейские, входящие в состав отдела уголовных расследований (Criminal Investigation Departament).

13. Эксперимент

Вместо сеанса живописи мы с Тони внаглую отправились на кухню. Хотя «отправились» — это сильно сказано. Побрели, поползли, потащились — так ближе к истине. Поскольку по плану нас не должно было там быть, никто нас и не видел. Ради эксперимента я встала прямо на пути Роберта Стоуна. Он врезался в меня и замер. Стоило мне отойти в сторону — и он отправился прежним курсом, словно ничего не произошло. В его отраженной жизни ничего и не произошло. Просто кто-то извне нажал на паузу.

На вертеле над очагом жарились несколько цыплят. Тони проткнул одного ножом — закапал прозрачный сок. Срезав его с вертела прямо в корзину, он бросил туда же половину свежеиспеченного хлеба. Налил в кувшин с крышкой воды, долил вином из бутылки. Я хихикнула: жареный цыпленок, хлеб и вино были в той самой корзине для пикника — нашего первого пикника в настоящем.

— Эти цыплята для Хьюго и Роджера, — сказала я, когда мы вышли во двор. — Интересно, что будет, когда одного не хватит? Кто-то из них навсегда останется сидеть над пустой тарелкой?

— Вот и проверим.

Под аркой, замерев, стояла Элис. Я дернула подбородком, указывая Тони на нее. Он кивнул и подвел Маргарет к ней. Я стояла рядом и слушала.

— Миледи, вы пойдете сегодня на прогулку в лес? — Элис улыбнулась, как заговорщица.

— Да, конечно, — не менее хитро улыбнулась Маргарет.

— Миледи, — Элис посерьезнела и понизила голос, — простите меня, но что будет, когда ваш жених в брачную ночь поймет, что вы не девственны? А что, если вы понесете? Вы не боитесь?

— Об этом мне надо было думать раньше, — Маргарет тяжело вздохнула. — Теперь уже ничего не исправишь. Будь что будет.

Вот уж точно, повторяясь, история превращает трагедию в фарс[1]. Конечно, Гегель имел в виду совсем другое, но сейчас, когда слова Маргарет фактически произносил мужчина, все выглядело самым настоящим театром абсурда. Да и в целом — если раньше ее жизнь просилась в трагедию Шекспира, теперь это был сплошной «Декамерон»[2].

— «Теперь уже ничего не исправишь. Будь что будет», — передразнила я, когда мы с Тони пришли в парк и сели на скамейку.

— Замолчи! — фыркнул он.

— Ладно. Но скажи мне одну вещь. Я не прошу рассказывать сейчас обо всей жизни Мартина, язык отвалится. Только скажи, он действительно любил Маргарет?

— Откуда я знаю. Он бросил меня в своем теле в тот день, когда они должны были встретиться. Я же тебе говорил. Так что все его чувства и мотивы остались за кадром. Могу сказать одно. Захотел он ее сразу же, как увидел. Когда она упала в обморок, и он пытался привести ее в чувства. Но это ни разу не показатель. Наш любезный предок хотел все, что шевелится. Прямо как подросток. Так что если ты еще не испытала некоторые неловкие моменты при виде женщин, будь готова.

Я бросила взгляд на приапических размеров стеганую конструкцию, выглядывающую из-под складок вамса[3]. Заполнена она была примерно на половину.

— Знаешь, при дворе Генриха была популярна одна непристойная шутка из книги «Detti piacevoli»[4]. Даму спросили, какого размера мужские органы предпочитают женщины: маленькие, средние или большие. Она ответила, что средние — самые лучшие. Когда же у нее уточнили причину, сказала: «Потому что больших не бывает».

— Почему не бывает? — не понял Тони.

— Да потому что ваши дурацкие гульфики всегда вдвое больше содержимого. Еще и ватой подложены. Зато убивают сразу двух зайцев. И неловкие, как ты говоришь, моменты маскируют, и похвастаться своим мнимым достоинством можно.

— Ну, у меня на данный момент нет ни гульфика, ни содержимого, — ухмыльнулся Тони. — Так что не по адресу.

Нам надо было проверить две вещи: как будут себя вести наши тела, если их надолго оторвать от заложенной программы, и что при этом будет происходить со всеми остальными людьми в Отражении. Для этого мы решили провести один день, делая то, что не должны были делать. Это оказалось гораздо труднее, чем мы себе представляли. Даже когда я молча сидела на скамейке, тело находилось в таком напряжении, что порою сводило мышцы. Стоило на мгновение расслабиться, оно тут же порывалось вскочить и галопом понестись туда, где должно было в этот момент находиться.

С физиологией никаких проблем не обнаружилось. Цыпленка, хлеб и воду с вином мы уничтожили за милую душу. Хотя жевать и глотать приходилось все так же через силу. Все остальное тоже работало исправно. Так что вопрос о том, не можем ли мы как-то внепланово умереть от голода или разрыва мочевого пузыря, был снят. Он был самым важным. Что произойдет с Отражением, когда мы проковыряем в нем дыру, — это вызывало скорее любопытство, чем беспокойство.

Окружающий нас мир выглядел настолько настоящим, что мне время от времени приходилось напоминать себе: все вокруг — мертвое. Иллюзия жизни. VR[5]. Можно сказать, отход жизнедеятельности реального мира. И даже если он не восстановится, как мы предполагали, а застынет навсегда, словно часы с лопнувшей пружиной, — какая нам разница?

И все же крошечный червячок легонько покусывал.

«Ведь, если звезды зажигают — значит — это кому-нибудь нужно?»[6]. Если Отражение было создано, должен же в этом быть какой-то смысл?

Час шел за часом. Мы все так же сидели в парке, перебираясь с одной скамейки на другую, в тень, чтобы не обгореть на солнце. Иногда о чем-то разговаривали, но больше молчали — слишком много сил отнимали разговоры. Впрочем, одна только мысль о том, что мы вместе, уже была радостью.

К обеду мы решили, что жалкий цыпленок и половина хлеба, — это не еда для двоих на целый день. Желудки музыкально подтверждали: маловато будет. Тони предложил похулиганить: зайти в дом и унести еду прямо из-под носа Хьюго и Роджера. А заодно взглянуть — как там они без цыпленка.

В средние века знатные люди обычно завтракали рано утром в своих комнатах, довольно скудно. Доедали вчерашние остатки, но чаще ограничивались куском хлеба и стаканом воды или вина. Считалось, что есть с утра — значит, потакать телесным слабостям и тешить дьявола. Однако второй завтрак, ближе к полудню, был уже более солидным, с несколькими переменами блюд. Послеполуденная трапеза снова напоминала легкий перекус — чтобы только дотянуть до вечера. Главной едой дня являлся обильный ужин, который позднее почему-то стали называть обедом.

Но в Скайхилле порядки были иными. Завтрак — всего один и такой жалкий, что едва живот с голоду не подводило. Обед — более основательный, но не сообща. И только на ужин все собирались в большом зале. Мы с Миртл обедали или каждая у себя, или вдвоем в одной из комнат недалеко от кухонной лестницы. Хьюго и Роджер использовали для этого большую гостиную. Если в доме были гости — что случалось нечасто, — их приглашали туда же. Столовой как таковой в доме не было.

Когда мы вошли в гостиную, слуги еще только накрывали на стол, точнее, на большую доску, положенную на специальные козлы и покрытую скатертью. Хьюго смотрел из окна в сад, Роджер мыл руки в тазике. Мы с Тони стояли наготове с корзиной — как невидимки. По сути, мы и были невидимками для всех.

Внесли блюдо с тремя цыплятами. Значит, такое небольшое нарушение не вызвало общего сбоя. Слуга, который снимал птицу с вертела, не замер, когда его нож воткнулся в пустоту. Он просто положил несуществующую птицу на блюдо и понес его к столу.

И тут произошло нечто странное. Пустое место между цыплячьими тушками начало заполняться. Сначала эта была легкая дымка, как будто пар от горячего блюда. Буквально на глазах она густела, теряла прозрачность. Не прошло и минуты, как на блюде лежало уже четыре цыпленка, причем появившийся из ниоткуда ничем — по крайней мере, на вид — не отличался от своих собратьев. Похоже, мелкие повреждения своей ткани Отражение латало на ходу.

Не успели Хьюго и Роджер усесться за стол, как мы подобрались и принялись сгребать все, до чего могли дотянуться. В корзину посыпались цыплята, сырный пирог, круглые хлебцы-манчеты, копченый лосось, баранья колбаса. Даже тренчеры[7]. За ужином или при гостях на стол ставили нормальные тарелки — металлические или серебряные, но за обедом мы по старинке ели с больших черствых ломтей хлеба, которые потом отдавали нищим. Когда корзина наполнилась, я забрала кувшин эля и другой — с водой. На столе остался только горячий горшок с вареными овощами, который нечем было прихватить. Разумеется, мы не рассчитывали съесть все это, но хотели посмотреть, что будет, если папаша и сын Скайворты останутся без обеда.

К нашему удивлению, не произошло ровным счетом ничего. Хьюго и Роджер спокойно разговаривали, тянулись ножами и ложками к пустым блюдам, подставляли бокалы, которые слуги пытались наполнить из несуществующих кувшинов. Они даже жевали и глотали. Как будто играли в обед и ели понарошку. Новые блюда на столе не появились — так же как и новые объедки. Видимо, для восстановления требовалось больше времени.

Закончив, Хьюго сыто рыгнул и потянулся за салфеткой. Я вытащила ее у него из-под пальцев. Ухватив пустое место, Хьюго вытер им руки и встал из-за стола.

Дав им выйти, мы посмотрели, как слуги собирают в мешок фантомы тренчеров, уносят на кухню фантомы кувшинов. С трудом переставляя ноги, утащили свои трофеи обратно в парк. Наевшись до отвала, поставили корзину с остатками трапезы под куст («ночью лисы съедят»).

— Смотри! — я показала Тони на мужскую фигуру, застывшую поодаль от нас. — Кто это?

— Не вижу отсюда. Кто-то из слуг. Наверно, Мартин должен был с ним встретиться по пути в лес.

— Значит, и Элис стоит под аркой, ждет Маргарет. Послушай, я вчера обратила внимание на одну любопытную вещь.

Я рассказала Тони о том, что гроза началась в тот же самый момент, что и раньше, хотя мы задержались на поляне, и, значит, она должна была застать нас на пути к замку.

— Мне кажется, — задумчиво сказал Тони, — здесь, в Отражении, нет причинно-следственной связи. Да и не может быть. Каждый момент связан не с предыдущим и последующим, а со своим оригиналом в настоящем. Если в настоящем ливень начался в тот момент, когда Мартин шел через мост, значит, и здесь должен начаться именно в этот момент. А если что-то не так, время или растягивается, или схлопывается.

— Что-то я совсем запуталась, — пожаловалась я. — Тут что, у каждого свое персональное время? Вон там люди ходят-бродят, те, с которыми мы не разговаривали. У них время идет. А этот стоит. И Элис стоит. И наверняка еще кто-то. Тот парень, возможно, должен был после Мартина еще с кем-то потрындеть, и тот, другой, тоже стоит, его ждет. У них, выходит, время остановилось?

— Не знаю, Света. Мы решили сидеть здесь до ужина — вот и будем сидеть. Тогда и посмотрим. Но мне гораздо интереснее другое. Вот отпустим мы свои скафандры на волю — что произойдет? С какого момента будет продолжение?

— Что значит, с какого? — не поняла я. — Ночью мы не вернулись на исходные позиции. Время дальше пошло.

— Да. Но ночью, по плану, мы спали и ни с кем не разговаривали. А вот вчера в лесу нас ждала Элис. Мы задержались и все-таки вернулись домой в то же время, в какое и должны были, — если судить по началу грозы.

— Ты хочешь сказать, что для нас все продолжится с момента несостоявшихся контактов? То есть мы все равно пойдем в лес, и наше время ускорится, чтобы потом снова стать синхронным с общим течением?

— Вполне возможно. Хотя очень не хотелось бы. Извини, конечно, не хочу тебя обидеть, но нет никакого желания заниматься трансгендерным сексом, да еще в ускоренном режиме. Я как-то еще мог это вытерпеть, когда был Мартином. Закрывал глаза и представлял на месте Маргарет тебя. Но представить тебя на месте Мартина — это уже слишком.

— Думаешь, у меня есть такое желание? — фыркнула я. — А ведь все равно придется. Хочешь ты этого или нет. Вот смотри, мы здесь часов семь, так? Сидим на скамейке, едим, разговариваем. Ну ладно, два раза сходили в замок. И за кусты еще. Не знаю, как ты, а у меня такое чувство, что я весь день рыла окопы или разгружала вагоны.

— А ты действительно когда-нибудь рыла окопы? Или разгружала вагоны? — насмешливо поинтересовался Тони.

— Не цепляйся к словам! Прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Мы не сможем каждый день вот так сидеть и не пускать их в лес. Тем более, если это все равно бесполезно.

— Посмотрим, — буркнул Тони.

Но опасения наши оказались напрасными. Когда мы, как сказал Тони, отпустили вожжи, Мартин и Маргарет потащили нас туда, где мы должны были быть в тот момент — в большой зал. Маргарет шла впереди, и я видела, что она прошла мимо стоящей под аркой Элис, даже не замедлив шаг. К моему удивлению, Элис после этого отмерзла и тоже поспешила куда-то.

Так вот оно что! Если насильно подвести наши тела к тем, с кем они должны общаться, они и будут общаться, а Отражение займется починкой времени на отдельно взятом участке пространства. Но если предоставить им свободу, они сориентируются по часам, а не по последовательности действий. Тогда неиспользованный кусок просто, как сказал Тони, схлопнется, и все замершие тоже побегут туда, где должны находиться в этот момент.

За ужином Мартин и Маргарет постоянно таращились друг на друга, чем мы с Тони, разумеется, рады были воспользоваться. Влюбленные всегда и везде ведут себя, как идиоты. То смотрят друг на друга во все глаза, не думая о том, что это видно всем и каждому. То наоборот демонстративно друг друга игнорируют. Сидя за столом, Мартин все время косился вправо, вместо того чтобы уделять внимание своему тренчеру (тарелки ставили только на главный стол и на rewarde).

Хотела бы я знать, о чем думал Мартин. Он почти ничего не ел, сидел, опустив голову, со счетоводом — соседом справа — почти не разговаривал. Насколько я помнила, Маргарет ничего подобного не замечала, полностью утонув в своих собственных радостях и страхах.

Из рукава Мартин вытащил белый вышитый платок, вытер губы. Так вот куда он делся! А Маргарет думала, что его порвала или украла прачка. Это был ее любимый платок, который она вышила сиреневым шелком — буквы M и D и гирлянда цветов. Бабушка Невилл учила: каждый раз, когда пьешь, вытирай рот, мокрые губы — это непристойно. Значит, Мартин потихоньку утащил платок, чтобы даже при людях без опаски можно было целовать кусочек ткани, которого касались ее губы.

Неожиданно для себя я поняла, что испытываю по отношению к нему не только привычное раздражение на грани неприязни, но и странную жалость. А еще — совершенно непонятный стыд.

Лет десять назад, будучи одинокой настолько, что хоть на луну вой, я услышала одну песню. Убогое знание английского позволило мне понять только несколько слов: «ты словно поцелуй розы на могиле»[8]. Но этого было достаточно, чтобы моя фантазия заработала на полную катушку. Мелодия продирала до мурашек, я слушала ее раз за разом, рисуя по ночам — акварелью, черной тушью, пастелью. Сюжет был один и тот же. Рыцарь, вернувшись из крестового похода, узнает, что его возлюбленная умерла. Лунная ночь, кладбище, он на коленях целует розу, выросшую на ее могиле… Я никогда не была слишком уж сентиментальной, но этот выдуманный сюжет вкупе с песней заставлял меня плакать.

Почему-то сейчас я вспомнила и песню, и то чувство, которое она вызывала у меня. Именно оно разрывало меня в клочья, когда Маргарет впервые показала мне свою жизнь. Я узнала, пережила каждую минуту ее горя и радости. И сейчас мне было больно и стыдно от того, что моя собственная беда превратила эту волшебную и трагичную любовь в сборник непристойностей.

«Простите меня, — подумала я, обращаясь к Мартину и Маргарет так, словно они могли меня услышать. — Я постараюсь относиться к вашим чувствам с большим уважением. Уже только за то, что мы с Тони живем на свете, вы заслуживаете нашей благодарности».

В этот момент слуги начали разносить сладкое. На главный стол подали подкрашенный шафраном заварной крем и маринованные испанские апельсины. Гостям принесли растоны — круглые булочки из сдобного теста с масляной начинкой. Они лежали на больших блюдах, с которых каждый брал угощение сам. Выбирать было не принято, каждому доставался тот кусок, который находился на блюде ближе. Мартин сидел на самом непочетном месте — в торце, и ему достался последний растон, тот, что с краю.

Булочка лежала перед ним на столе, но Мартин не торопился ее есть. Подумав о чем-то, он разломил растон пополам. Я почувствовала боль: швейная игла оцарапала палец.

Значит, вот какое у вас колдовство, Бобби? Неплохо. Не гарантия, конечно, вполне может естественным путем выйти наружу, но если сработает — в итоге долгая болезнь или даже мучительная смерть. Непонятно от чего. И все будут знать, что это малефиция. Но доказать никто не сможет.

[1] Неточная цитата из статьи К.Марса «18-е брюмера Луи Бонапарта», где он ссылается на Г.В.Ф.Гегеля: «Гегель замечает где-то, что все великие всемирно-исторические события и личности повторяются дважды: первый раз как трагедия, а второй — как фарс».

[2] «Декамерон» (итал. Il Decamerone, от др. — греч. δέκα «десять» и ἡμέρα «день» — букв. «Десятиднев») — собрание ста новелл итальянского писателя Джованни Боккаччо, одна из самых знаменитых книг раннего итальянского Ренессанса, написанная приблизительно в 1352–1354 гг. Большинство новелл посвящены теме любви, многие имеют эротический характер.

[3] В XV–XVIII вв. немецкая мужская распашная куртка, плотно облегающая тело. Надевалась под верхнюю одежду, обычно на накидку.

[4] «Detti piacevoli» («Остроумные сентенции») — трактат, приписываемый итальянскому поэту и философу XV в. Анджело Амброджини по прозвищу Полициано.

[5] Виртуальная реальность (англ. virtual reality, VR — искусственная реальность) — созданный техническими средствами мир (объекты и субъекты), передаваемый человеку через его ощущения: зрение, слух, обоняние, осязание и другие. Виртуальная реальность имитирует как воздействие, так и реакции на воздействие.

[6] Цитата из стихотворения В.Маяковского «Послушайте» (1914)

[7] Здесь: trencher (англ.) — кусок хлеба, используемый вместо тарелки

[8] Имеется в виду песня Seal «Kiss from a rose», вошедшая в саундтрек к фильму «Бэтмен навсегда» (1995). На самом деле никому, кроме автора, точно неизвестно, на могиле (on the grave) роза или в сумерках (on the gray). Но Seal предпочитает сохранять мистификацию, предлагая слушателям ориентироваться на свое воображение.

14. Пока еще не допрос

— Мы связались с вашим семейным врачом, мистер Даннер, — детектив-сержант Локер небрежным жестом поправила очки и прочитала что-то в своем планшете.

— Лорд Скайворт, если позволите, — поправил Питер, на что Локер лишь нетерпеливо дернула плечом.

— Доктор Фитцпатрик подтвердил, что мистер и миссис Каттнер в данный момент не в состоянии давать показания, а также отвечать за свои действия. Поскольку он не психиатр, нам придется провести медицинское обследование. Но мне непонятно другое. Констебль связался с лечащим врачом миссис Каттнер, и тот говорит, что она находится в таком состоянии уже довольно давно. С мистером Каттнером это случилось в вашем доме. Я могу узнать, почему они оба находятся здесь, а не в лечебном учреждении?

— Потому что ни одно лечебное учреждение не знает, что делать в таком случае.

— Откуда вы знаете, что у Каттнера та же болезнь, что и у его жены? — Локер сдвинула очки и посмотрела на Питера в упор. — Вы не врач. И даже доктора Фитцпатрика пригласили не сразу.

— Он вел себя точно так же, как и его жена. То есть никак не себя не вел. И я собирался отвезти их обоих в Лондон, как только моей жене станет лучше. Она от всех этих потрясений заболела, — все это Питер сказал, скрестив за спиной пальцы, поскольку с детства усвоил: врать на тему здоровья опасно.

Чертов Фиц! Ведь просил же его молчать о том, когда он был у них. Впрочем, скорее всего, это не он, а кто-то из слуг. Может, даже Джонсон — его ведь не предупредили, что это нежелательная информация.

Питер позвонил врачу, как только Локер начала опрашивать слуг. Тот долго вздыхал, молчал, но все же согласился не упоминать о точной дате визита, если ему не зададут об этом конкретного вопроса.

«Только одно мне объясните, пожалуйста, — попросил он. — Почему вы на самом деле пригласили меня только вчера?»

«Потому что ожидали чего-то подобного, — сдался Питер. Чтобы правдоподобно соврать, надо было сказать часть правды. — Полицию. То есть одно с другим не связано, но так уж все сложилось».

«То есть, если бы вы не ждали полицейских, то вообще ко мне не обратились бы?»

«Ну… да».

«Почему? Вы знаете, в чем дело, так? И знаете, что никакие врачи не помогут?»

«Знаю».

«Что это? Наркотики? Медитативные практики?»

«Вроде того. Спиритизм. Они пытались общаться с духами своих предков».

«Я бы сказал, что это вздор, — вздохнул Фиц, — если бы не знал, что такие случаи бывают. Но постойте, если я правильно понял, миссис Каттнер ушла в себя сразу после родов?»

Питер подумал, что загнал себя в ловушку, но все же выкрутился:

«Они практиковали это еще во время беременности, и с ней уже были такие… моменты. Правда, это быстро проходило».

«Мда… — задумался Фиц. — Роды могли спровоцировать этот эскапизм. Но мистер Каттнер? Он же, наверно, не идиот? Как он-то решился на новые опыты, зная, что произошло с его женой?»

«Никто не связал ее состояние со спиритическими сеансами, — продолжал выдумывать Питер. — В тот вечер, когда они приехали, Тони попросил нас с женой поучаствовать в сеансе. Уж и не знаю, зачем мы согласились».

«И что? Это был настоящий сеанс, с верчением стола?»

«Нет, с доской[1]. Жена потом ее выбросила».

«И как, вызвали духа?»

«Не знаю. Я во все это не верю. Но факт, что утром мы обнаружили его… вот в таком состоянии».

«Если полиция будет сильно наседать, — посоветовал Фиц, — можете им все это рассказать. Конечно, они попытаются не поверить, но эзотерические опыты нередко приводят к нарушениям психики. Особенно если они принимали что-то для вхождения в транс. Галлюциногены какие-нибудь, например».

— Ладно, оставим это… пока, — сказала Локер, отложив планшет и снова поправив очки, которые делали ее рачьи глаза еще более выпуклыми. — Поговорим о Каттнере. Как давно вы его знаете?

— Лет двадцать. Мы учились вместе.

— А в детстве? Он ведь из Скайворта?

— Нет. В Скайворте у него родственники. Он родился в Стэмфорде и жил там… не помню, до тринадцати лет, что ли. Потом его семья переехала в Бостон. Мы познакомились уже в Оксфорде.

— Он был вашим управляющим. Почему вы взяли его на эту должность?

— Странный вопрос, — пожал плечами Питер. — Мне нужен был человек, он подходил. Мы с женой решили, что лучше это будет кто-то близкий.

— И почему он уволился?

Питер подумал, что если в чем-то заподозрить человека, подозрительным будет выглядеть любое его действие, даже самое безобидное.

— Ему предложили другую работу. В Лондоне. К тому же он собирался жениться.

— Его жена — подруга вашей жены, так?

— Да. И что? Какое это имеет отношение?..

— У Каттнера была интимная связь с Холлис?

— Откуда мне знать? — возмутился Питер.

— Вы же друзья?

— И что? Друзья должны докладывать друг другу о своих, как вы говорите, интимных связях?

— Видимо, об этом знают все, кроме вас. И, возможно, жены мистера Каттнера.

Дьявол! Только идиот мог подумать, будто в этом доме можно что-то сохранить в тайне. Одна маленькая шлюшка похвасталась или пожаловалась другой — и понеслось. И не надо быть провидцем, чтобы догадаться, кого заподозрят в первую очередь.

— Вы полагаете, он специально приехал сюда, чтобы убить мисс Холлис?

— Послушайте, мистер… лорд Скайворт. Мы с вами сейчас просто беседуем. Позднее я приглашу вас для дачи официальных показаний, но сейчас у меня даже диктофон не включен. Скажите честно, на моем месте вы думали бы иначе? Не зная Каттнера лично, просто по обстоятельствам?

— Не знаю, — честно ответил Питер. — Возможно, я тоже подумал бы на него. Но ведь вы сами сказали, что у нее были напряженные отношения со всеми в этом доме.

— Да, это так, — кивнула Локер. — Но, судя по тому, что я услышала, мотив был только у Каттнера.

Питер встал, подошел к окну, посмотрел в сад. Света и Тони все так же сидели на скамейке, рядом стояла коляска со спящей Мэгги. И Фокси сторожила коляску, и Вера вязала в шезлонге. Привычная ежедневная картина.

А насколько хорошо он знает Тони, мелькнула предательская мысль. Двадцать лет — достаточно ли, чтобы изучить человека от и до? Иногда Тони удивлял его так, словно это был незнакомец. Но можно ли вообще узнать человека настолько, что он не будет удивлять?

Нет, кто угодно, но только не Тони. Скорее, Питер мог бы поверить, что он сам выбрался ночью из дома и убил Энни. Хотя нет — Энни вряд ли. Тогда уж Хлою.

Он повернулся к Локер, которая терпеливо ждала, сидя за круглым столом: для беседы с обитателями дома выбрали малую голубую гостиную.

— А в чем, по-вашему, мотив, офицер? Исходя из ваших слов, я могу предположить только шантаж. Но не вижу логики. Почему сейчас, а не год или полгода назад? К тому же, если эта связь имела место до знакомства мистера Каттнера с его супругой, в чем может быть суть шантажа? По-вашему, переспать с горничной — это так ужасно? Мистер и миссис Каттнер — достаточно взрослые люди, каждый со своим интимным багажом. Другое дело, если бы эти отношения продолжались. Но они не продолжались, думаю, вам это известно.

— И все же! — не сдавалась Локер. — У него нет алиби на время убийства.

— Они с женой приехали в Скайхилл в субботу днем, — возразил Питер. — До позднего вечера он постоянно был у всех на виду.

— Убийство могло произойти и в ночь с субботы на воскресенье, когда Каттнера никто не видел. Слуги сказали, что, хотя двери дома и закрываются на ночь, выйти можно через веранду, не говоря уже о любом окне первого этажа. Если бы тело обнаружили раньше, то и время убийства можно было бы определить точнее, но — увы.

— А кстати, вы уверены, что это убийство? — спросил Питер. — В моей адвокатской практике был случай, когда все выглядело как убийство, но это оказался несчастный случай. Она могла упасть, удариться головой.

— Теоретически могла, — нехотя согласилась Локер. — Но там, где ее нашли, нет ничего, обо что можно разбить голову. Это поляна. Ни камней, ни деревьев. Ее либо ударили по голове, либо принесли оттуда, где она сама ударилась. Что подразумевает чье-то присутствие.

— Констебль рассказал вам о моих подозрениях в адрес бывшей жены? Моей бывшей?

— Да, но это все так… невразумительно. Священник близорук и не уверен стопроцентно, что видел именно вашу жену. А что касается образца ткани — мы не нашли среди вещей Холлис подобной одежды. Конечно, мы проверим, где была миссис Даннер во время убийства, но мне кажется, что это пустая трата времени. Эксперты сейчас работают с телом, возможно, выяснится что-то важное. Я попросила бы вас не уезжать никуда в ближайшее время. И чтобы мистер и миссис Каттнер тоже оставались здесь.

Детектив-сержант поднялась, одернула короткий черный пиджак, кивнула в знак того, что разговор окончен, и вышла. Питер сел в кресло и задумался. С горечью он вынужден был признать, что за последние годы отвык мыслить как адвокат. Нет, он был уверен, что Тони ни в чем не виноват, но не представлял, как смог бы убедить в этом кого-то еще. Например, присяжных.

Подожди, остановил он себя, до присяжных еще далеко. Но если Локер не найдет настоящего убийцу Энни, — а Питер крупно сомневался, что найдет, — все может сложиться очень даже неприятно. И тогда Тони — да и Свете тоже — лучше будет оставаться там, где они сейчас. Но с другой стороны, если убийство повесят на Тони, он окажется в закрытой психиатрической лечебнице, тут даже сомнений нет. И что там с ним будет дальше — даже думать не хочется.

Искать убийцу Энни самому? Нанять частного детектива? Возможно, и придется. Все было бы проще, если бы Питер был уверен: это дело рук Хлои. Но он не был уверен, потому что не понимал логики. А когда Питер чего-то не понимал, он злился и чувствовал себя уязвимым. Его подозрения не подкреплялись ничем существенным. Конечно, можно было убедить себя в ее сумасшествии и полной невменяемости, но этого не хватало.

Скрипнула дверь, вошла Люси, села напротив.

— О чем она тебя спрашивала? — спросил Питер. — О Тони?

— Да. И о Свете. Даже, наверно, больше.

— А об?..

— Интимной связи? — Люси очень похоже передразнила Локер. — А как же! Только ее больше интересовало, знала ли Света об этом. Ну, мол, вы же подруги, она должна была с вами поделиться.

— И что ты сказала?

— Что слышала что-то такое мутное, но это было давно и несерьезно. И что Света, разумеется, об этом ничего не знала, иначе да, конечно, сказала бы мне. А потом я вышла и подумала, что мы с тобой, граф, просто дремучие идиоты. Эта паучиха уже решила, что Тони прикончил Энни. А мы с тобой дровишек подбросили: да-да, миссис Каттнер ничего не знала. Наоборот, надо было твердить, что все это фигня, ну было, подумаешь, делов-то. И что Светка как раз все знала. И все вокруг знали. Вот тогда бы ей пришлось другой мотив для Тони сочинять. А так она уверена, что, даже если он и не притворяется невменяемым, значит, спятил реактивно. После чего? А после убийства. Умышленного, неумышленного — неважно.

— Вот ведь дерьмо! — Питер стукнул себя кулаком по колену. — Я все-таки надеялся, что про них с Энни не всплывет. Да, ты права, похоже, мы хотели как лучше…

— А получилось как всегда, — буркнула Люси по-русски. И снова перешла на английский: — Ты все-таки думаешь, это Хлоя?

— Не знаю, Люс, — Питер поморщился так, словно откусил пол-лимона. — Я не могу понять, и меня это бесит. Зачем понадобилось лезть к Агнес? Что она еще хотела узнать? Что хотела сделать? Убить Энни, чтобы подставить Тони или меня — это слишком даже для психопатки.

— Успокойся, — Люси накрыла ладонью его барабанящие по столу пальцы. — Ты не можешь нормально думать, когда злишься. Пока еще ничего страшного не случилось. Успокойся — и мы подумаем вместе.

[1] Уиджа (англ. Ouija board) — доска для спиритических сеансов с нанесенными на нее буквами алфавита, цифрами от 0 до 9, словами «да» и «нет» и со специальной планшеткой-указателем.

15. Точка обзора

После скудного завтрака из хлеба с водой Мартин отправился в комнату, которую ему отвели под мастерскую. Ее окна выходили на восток, поэтому светло там было только до обеда. В ожидании Маргарет он подправлял уже написанное, и это было волшебное ощущение. Я не рисовала очень давно, а красками — тем более. Его точные аккуратные движения вызывали у меня настоящий восторг, как будто были моими собственными. Да они и были моими. Это я сейчас вместе с ним писала портрет Маргарет — тот самый портрет, для которого вместе с ней позировала только позавчера.

Она задерживалась, и Мартин все чаще посматривал на дверь. Я знала, в чем дело, и мысленно хихикнула, когда вошла Элис и сказала, что миледи нездорова и не сможет прийти. Мартин тяжело вздохнул и продолжил работу.

Писал он быстро, портрет был уже почти готов, и на днях предстояло начать следующий — Хьюго. Я подумала, что Мартин действительно мог стать если не великим, то, по крайней мере, известным художником, сложись его жизнь иначе. Мне захотелось узнать о нем больше. Тони обещал рассказать о его жизни до встречи с Маргарет, что-то я уже знала и еще узнаю сама, но что с ним случится, то есть уже случилось после Скайхилла — это навсегда останется тайной.

Ушедшее из комнаты солнце заставило его остановиться. Тщательно убрав рабочее место — в этом он был по-немецки педантичен, Мартин сел в кресло и закрыл глаза. Это было очень кстати: после вчерашних посиделок в парке я чувствовала себя так, словно провела целый день в спортивном зале. Болела каждая мышца, каждый сустав, но телу Мартина это было до лампочки — оно двигалось как обычно: резко и стремительно. Почти всю ночь он не спал. Вертелся с боку на бок, вставал, пил воду из кувшина. Возможно, когда-то в реальности он думал о Маргарет. А может, об иголке и о Роберте Стоуне. Это я знала, что в Скайхилле с ним ничего особенно плохого не произойдет, но не он.

Подремав немного, Мартин пообедал в людской и вышел в парк, где устроился на траве под деревом. Я дала ему как следует выспаться, заодно отдохнула и сама. Когда он проснулся, тело ныло уже не так сильно, и я потащила его к Маргарет. Помимо всего прочего, это была моя маленькая месть Тони. Конечно, он тоже не особо привлекал меня в женском обличье, но я хотя бы не высказывалась так резко.

Маргарет сидела на скамье с раздраженно-страдающим видом и вышивала. Элис на полу разбирала мотки ниток и раскладывала по цветам. На сундуке лежала стопка чистых простыней, рубашек и всяких тряпок. Рядом валялся мешок для грязного белья.

— Я думал, ты вообще не придешь, — брюзгливым тоном сказал Тони.

— Мне хотелось порисовать, — злорадно ответила я. — Мы с Мартином заканчивали ваш с Маргарет портрет. А еще — дать тебе возможность прочувствовать ситуацию.

— Просто отвратительно! Ужасно быть бабой! Могла бы предупредить, что ли!

— Да ладно! — фыркнула я. — Сейчас-то тебе что? Маргарет сама с этим управляется. А вот когда ты будешь настоящим хозяином этого тела…

Тони посмотрел так, словно готов был откусить мне голову.

— Впрочем, от этого дела есть хорошее средство, — не могла остановиться я.

— Какое? — с надеждой спросил Тони.

— Беременность, роды и грудное вскармливание.

— Заткнись! — рявкнул он.

— Какой ты милый, — улыбнулась я. — И я тебя тоже люблю.

— Извини. Просто меня все это… бесит.

— Не расстраивайся. Женщин это тоже бесит. Только они приспосабливаются, куда ж деваться. И ты привыкнешь. Первый раз — это стресс, да. Любая девочка подтвердит.

— Ты прекратишь или нет? — окончательно разозлился Тони. — Посмотрю я на тебя, как ты будешь сама бриться каждый день.

— Не буду, — коварно усмехнулась я. — Отпущу бороду. Длинную-предлинную бороду. И усы. Как на его портрете. Он там похож на гнома.

Я пошла в спальню и принялась стаскивать с себя одежду. Бесконечные крючки, пуговицы, ремешки, шнурки — просто ад! Я не представляла, как буду все это возвращать обратно, но особо не беспокоилась. Можно было ходить вообще голышом — никто бы не заметил.

— Что ты там делаешь? — крикнул Тони.

— Раздеваюсь.

— Зачем? — испугался он.

— Хочу посмотреть на себя в зеркало. То есть на Мартина.

— Ты спятила?!

— С чего вдруг? Надо же узнать, что мне досталось в аренду. Я, конечно, его уже видела полураздетым и некоторыми фрагментами, но это не то. И не говори, что ты так не делал. Маргарет каждое утро смотрит на себя в зеркало. Это у нее ритуал такой. А у Мартина только маленькое зеркальце для бритья.

Тони не сразу нашел что ответить. Помолчав, он выдал убийственный, по его мнению, аргумент:

— Это она, а не я. А ты сама собираешься пялиться на постороннего голого мужика. Притом что твой муж находится рядом.

— Ты сам-то слышишь, что говоришь? — захохотала я. — Это не посторонний голый мужик, сейчас это мое тело. Мы с ним в туалет вместе ходим, куда уж интимнее. Сколько я еще в нем проживу — одному богу известно. Может быть, всю оставшуюся жизнь.

Неловкими, непослушными пальцами я стащила с себя все и встала перед зеркалом. В этом не было ни капли эротического. Я просто обживала свой новый дом, знакомилась с ним. С Маргарет было легче — я попала в ее тело, когда она еще была девочкой, и успела привыкнуть к нему. К тому же она — как и любая женщина — проводила перед зеркалом немало времени, критически изучая свое лицо и фигуру. Кстати, фигуры у нас были очень похожими, а я на свою — ну, может, за исключением некоторых незначительных деталей, никогда не жаловалась. И в этом была еще одна причина, по которой мне хотелось увидеть тело Мартина.

Немецкое платье с его странными пропорциями не позволяло должным образом оценить сложение. Я знала только, что Мартин достаточно высок и крепко сложен, но под вамсом у него могло быть пузо, а под безобразными штанами-буфами — по-женски толстая задница. Во время их с Маргарет лесных свиданий они никогда не раздевались, ну а потом, когда встречались у нее в комнате по ночам, было темно. На ощупь? Ну, это как те слепые, которые подобным способом исследовали слона. Каждый составил себе представление, отличное от других. И от оригинала.

Казалось бы, какая разница? Не все ли равно, что за оболочка досталась мне в этой псевдожизни? Но… нет. Мартин раздражал меня, так сказать, по факту. С самого начала, с первой минуты. Однако теперь, когда мы с ним оказались в принципиально иных отношениях, я должна была к нему как-то привыкать. И если к лицу я уже более или менее притерпелась, то с телом еще даже толком не была знакома.

Впрочем, все оказалось неплохо. Положа руку на сердце, даже не хуже, чем у Тони. Вполне приличная мужская фигура. В наше время его вполне могли бы пригласить рекламировать, например, спортивное питание. Или нижнее белье. Так что смотреть на себя в зеркало было не стыдно.

— Ты мне не поможешь? — попросила я, запутавшись в крючках и пуговицах.

— Еще чего? — мстительно отозвался Тони. — Как раздевалась, так и одевайся обратно.

— Ну и пожалуйста, — хмыкнула я. — Ты ведешь себя как настоящая тетка в это время. Женские гормоны заставляют тебя вредничать и капризничать.

— Может, ты пойдешь погуляешь? — окрысился Тони. — А мы с Маргарет повышиваем. Вот знаешь, нравится мне вышивать. Успокаивает.

— Ну а что? — я вернулась к нему. Застегнуться не удалось, но я надеялась до вечера ничего не потерять из одежды, а там уж Мартин сам разденется и утром снова оденется. — С работы тебя, наверно, уже выгнали. Сможешь продавать хэндмейд. Или портреты писать.

— А ведь правда, — Тони даже пяльцы отложил. — Я всегда жалел, что не умею рисовать. Если все будет как с тобой…

Он так обрадовался, что даже забыл о необходимости дуться и злобничать. Равно как и о том, что для начала надо как-то вернуться домой. Карибский кризис улегся сам собой. Элис наконец ушла. Конечно, она нас не видела и не слышала, но все равно ее присутствие раздражало. Мы устроились на кровати немного поболтать.

Сначала обсудили вчерашний эксперимент, потом я рассказала об иголке в растоне.

— Да, Мартин тут нажил врагов, — ничуть не удивился Тони. — Стоун облизывается на Маргарет с первого дня, как мы сюда приехали. Думаю, представляет ее, когда спит со своей тощей женой.

— Жаль, что он меня не может услышать. А так можно было бы его попугать. Сказать, что в сентябре его жена забеременеет и в ночь на первое июня родит мертвую девочку. Странно все-таки, что он взял ребенка Маргарет.

— Не вижу ничего странного. Таким мерзавцам хочется власти. Любой. Пусть даже над маленьким ребенком. Мы же не знаем, как он с ним обращался. Сомневаюсь, что хорошо.

— Знаешь, Тони, меня Мартин всегда бесил, но вчера почему-то мне стало его жаль. Еще до иголки.

Я рассказала Тони о поцелуе розы, о том, как мне стало стыдно за свои насмешки над их отношениями. Он долго молчал, потом повернулся ко мне.

— Ты бросаешься из крайности в крайность, Света. Я тоже думал об этом, когда Мартин ушел, и я остался один. На самом деле жизнь не роман и не картинки на заборе. Она и то, и другое. И даже не попеременно. Все зависит от ракурса. Иногда встанешь в позу играть трагическую роль, а кругом — комикс. Или думаешь: ах, жизнь — театр. Присмотришься повнимательнее — ан нет, цирк и зоопарк. Ну а то, как другие смотрят на твои чувства… Ты знаешь историю короля Эдуарда VIII?

— Который отрекся от престола, чтобы жениться?

Историю эту я знала довольно хорошо, но если человек хочет тебе что-то рассказать, почему бы не позволить ему это сделать?

— Да. Он женился на американке Уоллис Симпсон. Она дважды была разведена. По закону о престолонаследии король должен одобрить брак любого члена своей семьи. Однако самому ему никто не указ. За одним исключением: он не может жениться на католичке.

— Разве Симпсон была католичкой?

— Нет. Но есть еще один тонкий нюанс. Король — глава англиканской церкви. И что дозволено рядовому члену церкви, не дозволено ее руководителю. Формально человек, бывший супруг которого еще жив, в глазах церкви не является свободным. Твой нежно любимый Генрих VIII не разводился — он аннулировал свои неудачные браки, а это большая разница. Была бы миссис Симпсон дважды вдовой — никто бы и слова не сказал. Но я не о том. Одни считают их взаимоотношения величайшей историей любви XX века. А другие — что слабый и недалекий человек предал свою страну, свой народ, попав в лапы хитрой, корыстной и развратной женщины. Ну а истина, как обычно, где-то посередине. Да что там король. Взять нас с тобой.

— А что мы?

— Друзья по какой-то странной причине решили нас свести. На первом же свидании мы напились в баре и не переспали только потому, что были слишком пьяны. Но сделали это на следующий день и потом трахались в каждом углу, как кролики, пока ты не залетела. И тогда мне пришлось на тебе жениться. Похоже?

— С ума сошел? — возмутилась я.

— А между тем, тут нет ни слова неправды. Фактически все так и было. Ну, может, кроме того, что жениться мне пришлось. Это мы с тобой знаем, что у нас великая и вечная любовь, а для других тут один банальный разврат. Что, нет?

Мне оставалось только согласиться.

16. Шкатулка лорда Колина

— Вы позволите, милорд?

Джонсон заглядывал в дверь библиотеки, где Питер притворялся, что читает газету. На самом деле он раздумывал, кто бы мог порекомендовать хорошего частного детектива. Со времен адвокатской практики у него остались связи в определенных кругах, но дело было слишком уж щекотливое.

— Заходите, мистер Джонсон, — ответил он, отчаянно надеясь, что дворецкий пришел не по хозяйственным делам.

— Прошу прощения, милорд, но, судя по тому, что детективы больше не появлялись, пока ничего нового по делу не известно?

— Присядьте, мистер Джонсон, — Питер кивнул на кресло. — Да садитесь же, сделайте вид, что вы не дворецкий, хотя бы на пять минут. Нет, пока ничего нового. Не знаю, хорошо это или плохо.

После визита Локер прошло три дня. Тишина. Полная. Питер уже двадцать раз обсудил с Люси все, что они могли бы сделать. Выходило, что ничего. Найти Хлою? И что это даст? Они по-прежнему ничего не понимали. Тем не менее, Питер попросил своего знакомого из полиции Сити[1] проверить, где живет Хлоя. Результат был вполне ожидаем. Ни Хлоя Даннер, ни Хлоя Эшер официально в Лондоне не проживала.

— Вчера у меня был выходной, милорд, — сказал Джонсон, неловко устраиваясь в кресле. — И я постарался кое-что выяснить в деревне. О мисс Холлис. В тот день, в пятницу, она подошла ко мне около восьми утра и сказала, что очень плохо себя чувствует. Я предложил ей остаться в своей комнате, но она попросила отпустить ее домой. На два дня, как обычно. Я разрешил ей уйти — с условием, что в воскресенье утром она вернется или позвонит, если не сможет выйти на работу. Как вы знаете, домой она не пришла.

— Мистер Джонсон, если можно — ближе к делу, — попросил Питер.

Он согласен был играть в церемониальные игры потомственного дворецкого во всем, что касалось Скайхилла, — если уж это было так необходимо. Но в конкретном деле, не имеющем отношения к традиционному занудству, это раздражало.

— Да, милорд, — кивнул Джонсон. — Извините. Я подумал, что мисс Холлис могла уехать в Стэмфорд. В половине девятого из деревни идет утренний автобус. Она вполне могла на него успеть. Я спросил у людей, которые утром едут на работу в город. Действительно, мисс Холлис ехала на этом автобусе. Она чуть не опоздала, автобус уже отъезжал, но водитель ее увидел и подождал. Человек, с которым я разговаривал, сказал, что она вышла из автобуса и села на скамейку на остановке. Как будто кого-то ждала. Но дело в том, что утренний автобус из Стэмфорда уходит за десять минут до прибытия автобуса из деревень. Вы же знаете, что Скайворт — это последняя остановка перед Стэмфордом, а до этого…

— Да, мистер Джонсон, я знаю, — перебил Питер. — А когда уходит вечерний автобус из города?

— В половине восьмого, милорд.

— Значит, если Энни никто не подвез, она никак не могла в четверть седьмого забраться к графине. Очень интересно. Выходит, она с кем-то встретилась, и этот кто-то ее привез обратно. Возможно, Хлоя.

— Конечно, она могла и пешком вернуться. Но сомневаюсь. Никто не ходит из города пешком. Есть еще кое-что, милорд, — замялся Джексон. — Я долго думал, но так и не смог ничего понять. Как вам известно, я навещаю графиню иногда. И знаю, что она раз в месяц ездит в город на целый день. Вызывает такси. Ходит по магазинам, в кино, в ресторан. И заходит для профилактического осмотра к доктору Фитцпатрику. Никто не знает заранее, когда именно она уедет. Включая саму графиню. Все зависит от того, когда доктор может ее принять. Обычно графиня звонит доктору накануне предполагаемого визита. Но если он занят, они выбирают ближайший свободный день.

— Минуту, мистер Джонсон, — Питер достал телефон и набрал номер. — Здравствуйте, доктор… Нет, пока ничего нового… У меня всего один вопрос. Вы помните последний визит к вам графини Скайворт?.. Да, в июле. Вы не припомните, когда она звонила вам, чтобы договориться о времени?.. Точно?.. Большое спасибо. Всего доброго.

Джонсон терпеливо ждал, постукивая пальцами по колену. Отложив телефон, Питер посмотрел на него.

— Она звонила ему в среду днем. Хотела приехать в четверг, но Фиц был занят, и они договорились на пятницу. Мэри?

— Вполне возможно, — вздохнул Джонсон. — У графини нет подруг, которым она могла бы сказать, что едет в город. Разве что какой-нибудь случайный человек. Например, она могла пригласить садовника или ремонтника, а потом перенести его визит.

— И ремонтник рассказал Энни? — скептически спросил Питер. — Крупно сомневаюсь. К тому же что ей искать у графини? Нет, тут не обошлось без Хлои. Чем дальше, тем больше я в этом уверен. Но все равно не могу понять — зачем? Мистер Джонсон, вы знаете, мы с графиней не в лучших отношениях, а вы у нее бываете часто. Подумайте, что такого у нее может быть, что могло бы понадобиться Хлое? Дневники? Но я прочитал их все, там нет ничего особенного.

— Может быть, в них было что-то, на что вы не обратили внимания, милорд?

— Вряд ли. Да и какой смысл красть дневники, если не знаешь, что в них? На всякий случай — а вдруг? Их, если не ошибаюсь, пятнадцать тетрадей. Нет, это было что-то другое.

Джонсон сидел молча, закрыв глаза. Его лицо было напряжено, морщины четко проступили около глаз и у рта. Он качал головой, словно отрицая приходящие ему в голову мысли, хмурился, жевал нижнюю губу. Питер наблюдал за этой пантомимой, мысленно умоляя его вспомнить. И вдруг дворецкий открыл глаза.

— Я не уверен, милорд…

— Ну же! — Питер почувствовал в висках тяжелое биение пульса, обещавшее скорую мигрень. Где-то на окраинах поля зрения резвились цветные сполохи: начиналась аура. Если в ближайшие пятнадцать минут не принять лекарство, его ждет веселенький вечер.

— У графини на каминной полке стоит шкатулка. Если я не ошибаюсь, она принадлежала лорду Колину.

— Откуда вы знаете?

— Однажды лорд Роберт наводил порядок в ящиках стола в своем кабинете. Я принес ему чай. Он как раз положил шкатулку в нижний ящик и сказал, что отец хранил всякий хлам, но у него не поднимается рука выбросить.

— Я не помню никакой шкатулки, — поморщился Питер. — Видимо, тетушка забрала ее сразу же, со всеми остальными вещами дяди Роберта. Вот что, мистер Джонсон… Пожалуйста, найдите леди Скайворт. Пусть она возьмет зонт и мои таблетки от мигрени. И идет в холл. И побыстрее. Вы с нами. Если не возражаете, поедем на вашей машине.

— К графине?

— Побыстрее, мистер Джонсон!

Морщась от подступающей дурноты, Питер вышел в холл. Счет шел на минуты. Приступы мигрени случались с ним нечасто, но уж если случались…По закону подлости, это могло приключиться именно сейчас, когда, возможно, появился шанс хоть что-то выяснить. Что-то подсказывало ему: медлить нельзя.

К счастью, Люси успела. Она сбежала по лестнице, цокая каблуками, протянула ему таблетку и бутылку минеральной воды. Питер торопливо проглотил лекарство, сделал несколько глотков. Подступающее липкое чудовище головной боли с ворчанием уползало обратно в свое убежище. Голова еще была тяжелой, но глаза уже не норовили выбраться из орбит.

— Полегче? — спросила Люси через несколько минут, наблюдая за его лицом.

— Вовремя. Сейчас пройдет.

— Куда мы едем? Джонсон ничего толком не сказал. Только про таблетки и про зонт.

— К Агнес.

— Но зачем? — удивилась Люси.

— Кажется, Джонсон сообразил, за чем Хлоя могла отправить Энни. Вероятность небольшая, но проверить надо.

Они вышли на крыльцо. Сильно парило, над замком низко нависала темная туча. Дождь мог начаться в любую минуту. Питер никак не мог выровнять дыхание. Пульс перебрался с висков куда-то в горло. Пожалуй, впервые он подумал, что тридцать восемь лет — это уже далеко не первая молодость.

Черный кроссовер подкрался незаметно: только что не было, и вот он уже здесь. Джонсон вышел, чтобы открыть перед ними дверцу, но Питер не стал дожидаться — помог забраться Люси и сел в машину сам.

Ехать до вдовьего дома было недалеко, Питер так и не смог придумать первую фразу для разговора. Но и сваливать все на Джонсона тоже было неправильно. В конце концов, рано или поздно все равно пришлось бы перешагнуть через свои обиды. Вообще-то он собирался начать с того, чтобы пригласить Агнес на крещение Джина. Но это по известной причине откладывалось на неопределенный срок.

Питер первым подошел к калитке. За ним шел Джонсон. Люси, которая во вдовьем доме ни разу не была, держалась в кильватере. Вдохнув поглубже, Питер нажал кнопку звонка.

— Кто там? — спросил динамик пискляво.

— Лорд Скайворт, — ответил Питер.

Динамик ойкнул, раздалось жужжание, и калитка открылась. Мэри стояла на пороге открытой двери, на ее круглом лице читался неподдельный ужас. Впустив их, она метнулась вглубь дома. Графиня вышла им навстречу.

— Питер, Люси. Мистер Джонсон, — она пыталась не выдать своего удивления, но это не слишком получалось.

— Здравствуйте, тетя Агнес, — вежливо поздоровался Питер. — Вы не могли бы уделить нам немного времени? Это крайне важно.

— Проходите, — кивнула графиня.

— Послушай, Питер, — сказала она, когда все расселись в гостиной, — для начала я все-таки хотела бы тебе сказать… Тот случай… на похоронах…

— Тетя, давайте не будем об этом говорить, — прервал ее Питер. — Просто не будем. Я вряд ли когда-нибудь смогу это забыть, но теперь, когда у меня есть сын, я могу вас понять. Поэтому будем считать, что тема закрыта.

Джонсон тем временем озирался по сторонам. Встретившись взглядом с Питером, он покачал головой.

— Тетя, скажите, пожалуйста, — Питер изо всех сил пытался держать себя в руках, но пальцы предательски подрагивали, — у вас была шкатулка лорда Колина. Мистер Джонсон сказал мне, что она стояла на каминной полке.

— Да, — удивленно кивнула графиня. — Разве ее там нет?

— Как видите.

На мраморной каминной полке стоял подсвечник, старинные часы с пастушками и ваза с тремя розами. Больше ничего.

— Но она еще утром была там, — растерянно сказала графиня. — Я не знаю… Мэри!

Горничная вошла в гостиную и остановилась у двери, теребя оборку фартука. Глаза ее сделали бы честь любой уважающей себя сове.

— Мэри, где шкатулка с камина? — ледяным тоном поинтересовалась графиня.

— Я… я не знаю, миледи. Я не видела. Я не брала.

Питер рывком встал, чуть было не разбудив уснувшее чудовище в голове. Подойдя к Мэри вплотную, он двумя пальцами резко приподнял ее подбородок, заставляя смотреть себе в глаза.

— Ты расскажешь все. Сейчас же. Или…

Люси в который уже раз подумала, что иногда ее мягкий, вежливый, похожий на плюшевого мишку муж может быть крайне убедительным. Возможно, он и сам не знал, что будет «или…», но вряд ли кто-то об этом догадывался. Уж точно не Мэри.

Пытаясь оттянуть экзекуцию хоть на пару минут, Мэри заплакала. Потом зарыдала, некрасиво отвесив нижнюю губу. Питер усмехнулся, подошел к камину и вынул из вазы розы. Аккуратно положив их на полку, вернулся к Мэри и выплеснул воду из вазы ей в лицо. Громко икнув от неожиданности, она замолчала. Графиня, Люси и Джонсон зачарованно смотрели на Питера, словно он вытащил из носа Мэри букет бумажных цветов.

— Ну? — спокойно сказал Питер.

— Я…я не хотела, я не знала… — снова начала всхлипывать Мэри.

Питер заглянул в вазу — там оставалось немного воды. Еще раз икнув, Мэри уставилась на него взглядом не просто кролика перед удавом, а кролика, которого удав уже начал потихоньку заглатывать. Причем с хвоста.

— Я расскажу, расскажу, — прошептала она обреченно.

В принципе, все оказалось не то чтобы совсем уж предсказуемо, но и не особенно неожиданно. Просто никто не знал, что Энни приходилась Мэри троюродной сестрой по матери. Фамилии у них, разумеется, были разные, никакой дружбы за ними не водилось. Весной Энни неожиданно позвонила и предложила встретиться в кафе в деревне для важного, как она сказала, разговора. Там она без особых церемоний рассказала, что графиня после смерти мужа присвоила некую чужую вещь и ни в какую не желает возвращать. Поэтому владелец намерен заполучить ее любым путем. Мэри участвовать в этом не пожелала, поскольку прекрасно понимала, что подозрение сразу падет на нее.

Тогда Энни сказала, что шкатулку заберет другой человек. Мэри только надо будет заранее сказать, когда графиня на долгое время покинет дом. К тому же сведения будут щедро вознаграждены. Мэри сначала отказывалась, но Энни ее убедила. Сказала, что никто, разумеется, не пострадает, ничего, кроме этой вещи, похищено не будет, и на нее никто не подумает.

В мае и июне у них ничего не вышло, потому что графиня договаривалась с доктором накануне вечером или даже утром того же дня. Похоже, дело было не слишком срочное, потому что забираться в дом тайно, к примеру, ночью, не планировалось. Наконец в июле Мэри смогла предупредить Энни заранее. Они договорились, что Мэри в нужное время отправится в деревню, чтобы в доме никого не было. Вообще ей категорически запрещено покидать дом в отсутствие графини, но она придумала слезную сказку о том, как с ней внезапно приключился обычный женский караул, а средства гигиены закончились, поэтому пришлось срочно бежать в аптеку.

— Но почему же тогда Энни не забрала шкатулку? — подала голос до сих пор молчавшая Люси. — Что ей помешало, если вы договорились? Как вообще получилось, что вы ее застали?

— Не знаю, — судорожно всхлипнула Мэри. — Она позвонила мне и сказала, что я могу уходить. Я сходила в деревню и сразу вернулась. Где-то минут сорок прошло. Я думала, что они уже все сделали, и вдруг услышала звон стекла, увидела, как кто-то перелез через забор. Я вообще сначала не поняла, что это была Энни. Подумала, что тот человек не ожидал, что я вернусь, и испугался.

— Видимо, что-то у них с Хлоей не так пошло, — нахмурился Питер. — Если я правильно понял, они встретились утром в городе. Что они там делали целый день? Тетя Агнес ведь уехала сразу после завтрака. Хотя… другого автобуса из деревни до вечера нет, Энни могла приехать утром и ждать Хлою в городе.

— Хлоя? — переспросила удивленно графиня. — Опять эта дрянь? Но зачем ей понадобилась шкатулка? Там один старый хлам.

— Хотел бы я знать, — буркнул Питер. — Ну да ладно. Мэри, может, кто-то еще был на дороге, проходил мимо дома, машина, может, проехала? Что-то ведь ее спугнуло?

— Не помню, милорд.

— Хорошо, оставим это. Где шкатулка, у тебя?

— Нет, милорд, — Мэри снова приготовилась выть, но свирепый взгляд Питера ее остановил. — Сегодня утром мне позвонила какая-то женщина. Она сказала, что все знает про наш с Энни договор. И если узнает полиция, меня обвинят в убийстве. Она сказала, что это ее шкатулка и что она будет молчать, если я принесу ее в лес до вечера. Сказала, куда принести.

— И ты принесла? — Питер выглядел так страшно, что даже Люси испуганно поежилась.

— Да, милорд, — прошептала Мэри.

— Она ее забрала? Ты ее видела?

— Нет, она сказала положить в дупло на опушке. Я положила. И ушла. Это было днем, когда миледи спала после ланча.

— В наше время, похоже, никому нельзя верить, — с горечью сказала графиня. — Эта девчонка служила у меня пять лет. Ты от меня хоть одно плохое слово слышала? Или, может, перетрудилась? Или тебе платили мало?

Мэри молчала, глядя себе под ноги и продолжая крутить оборку.

— Собирай свои вещи и проваливай, — махнула рукой Агнес. — Чтобы я тебя больше не видела. Расчет получишь в замке у мистера Джонсона.

— Подождите, тетя, — остановил ее Питер и повернулся к Мэри: — Сейчас поедешь с нами. В лес. Покажешь, где оставила шкатулку. Может, она еще там.

Выйдя из машины на опушке леса, Питер подошел к старому корявому дубу с большим дуплом, отверстие которого было примерно на уровне его груди. Сунув туда руку, он с досадой понял, что пустота уходит вниз, возможно, до самой земли.

— Помогите мне, — крикнул он и подумал, что мигрени ему сегодня точно не избежать.

И правда, кровь снова застучала в висках, когда Питер висел вниз головой внутри дупла, пытаясь обшарить дно. Джонсон держал его за ноги.

— Есть! — сдавленно крикнул он, нащупав гладкий предмет, по форме напоминающий кирпич. — Держу. Тащите меня.

Вскоре он уже стоял на твердой земле, пытаясь отдышаться. Черная лакированная шкатулка с изящным замочком в последний момент чуть не выскользнула из пальцев, но все-таки он ее не выпустил.

— Питер, пора кормить Джина, — виновато сказала Люси.

— Забирай Мэри и поезжай. Вы не возражаете, мистер Джонсон?

Тот покачал головой и молча протянул Люси ключи.

— Завезешь ее к Агнес по дороге. И это забери, — Питер отдал ей шкатулку.

— А вы?

— А мы останемся пока здесь. Потом я тебе позвоню, пришлешь за нами Бобана.

— Вы что, собираетесь ждать Хлою? — забеспокоилась Люси. — Питер, не надо. Пожалуйста! Она же…

— Сумасшедшая. Я знаю. Успокойся. Ничего со мной не случится.

— Не волнуйтесь, миледи, — поддержал его Джонсон. — Вдвоем мы с ней справимся.

Люси вздохнула тяжело и села за руль. Мэри, съежившись, сидела на заднем сиденье и обреченно смотрела в окно.

Проводив машину взглядом, Питер отошел за кусты и сел на траву. Джонсон пристроился рядом.

— Джонсон, у вас случайно не найдется закурить? — спросил Питер. — Я знаю, вы не согласитесь, чтобы я звал вас по имени, даже приватно, но без мистера, думаю, вполне можно. Тет-а-тет хотя бы.

Джонсон пожал плечами: мол, как знаете.

— Разве вы курите, милорд? — спросил он.

— Уже лет десять не курю. Бросил, когда начались приступы мигрени. И если сейчас закурю, наверно, умру. Нет, не умру — сдохну. Но если не закурю, все равно сдохну.

— Нет, милорд, я тоже не курю. Что вы намерены делать с миссис… с Хлоей? Вытрясти из нее признание в убийстве? С Мэри у вас хорошо получилось, но, боюсь…

— С Хлоей, думаете, не выйдет?

— Не хочу вас обидеть…

— Вы правы, Джонсон, ее я вряд ли испугаю словом «или…». Связать ее брючным ремнем и притащить в полицию? На каком основании? Все, что мы скажем, будет выглядеть коллективным оговором, лишь бы отмазать Каттнера.

— А договоренность Энни и Мэри? И сегодняшний звонок?

— А где доказательства, что мы это не придумали? Энни уже ничего не подтвердит. Мэри мы могли запугать или подкупить. Звонок? Конечно, Хлоя настолько глупа, что могла звонить со своего телефона, и это можно проверить. Но опять же, что это дает? Ровным счетом ничего. Вообще, как эта дурацкая шкатулка со старым хламом связана с убийством?

— Но тогда зачем мы ее ждем? — резонно поинтересовался Джонсон.

— Не знаю. Хотя бы уже для того, чтобы она поняла: шкатулки в дупле нет не потому, что Мэри ее туда не положила, а потому что нам все известно. Тсс!

Из-за кустов послышался шорох — кто-то ехал по тропе на велосипеде. Питер осторожно выглянул. Хлоя — в черных джинсах, черной футболке, с черной банданой на голове — прислонила велосипед к дереву и пошла к корявому дубу. Вытащив из небольшого рюкзака фонарик, она посветила в дупло. Похоже, результат ее озадачил. Привстав на цыпочки, Хлоя посветила снова.

— Как говорит моя жена, нет ничего хуже, чем дурак с инициативой, — сказал Питер, выйдя на опушку. — Так и быть, я тебе помогу. Там ничего нет. Шкатулка у меня.

Дернувшись от неожиданности, Хлоя уронила фонарик в дупло. Освещенный изнутри дуб выглядел инфернально. Она обернулась, и Питер даже сделал шаг назад — настолько страшным было ее лицо. Ему показалось, что Хлоя сейчас бросится на него и перегрызет горло. Когда она злилась, ее верхняя губа задиралась вверх, обнажая зубы, как у собаки. После развода они ни разу не виделись, и Питера поразило, насколько его бывшая жена постарела за эти годы. Хлоя была его ровесницей, но сейчас выглядела лет на пятьдесят.

Она стояла, прижавшись спиной к дубу, и молча смотрела на него. Питер подошел ближе.

— Хотел бы я знать, что случилось с Энни Холлис, — сказал он, хотя и понимал, что спрашивать бесполезно. — Зачем ты ее убила? Чтобы подставить меня или Тони?

Ответом послужила затейливая ругань. И вот тут Питер понял, что сейчас сделает. Сейчас он задушит ее и затолкает труп в дупло. И, кажется, он даже приступил к этому, потому что Хлоя зашипела, как змея, дернулась под его руками и неожиданно ударила его коленом по самому уязвимому месту. Питер согнулся вдвое и рухнул на землю.

— Джонсон, держите ее! — из горла вырвался какой-то задавленный хрип.

Боль была похожа на красный цветок из «Книги джунглей»[2]. Дурнота, которая мучила весь день, наконец взяла свое, и Питер как-то отстраненно понял, что его выворачивает наизнанку.

Джонсон метнулся к Хлое из-за кустов и почти схватил, но она с силой лягнула его по ноге, а потом ударила по горлу. Отпустив ее, Джонсон остановился, хватая воздух открытым ртом. Хлоя исчезла за кустами, и через несколько секунд они услышали дребезжанье велосипеда, который на скорости подпрыгивал на корнях.

— «Вдвоем мы с ней справимся»? Да, Джонсон? — через силу усмехнулся Питер, пытаясь встать на ноги. — Вы как?

— Хорошо, что плашмя ладонью попала, — просипел дворецкий, кашляя и отплевываясь. — Могла и кадык выбить. Вот ведь тварь! С вами все в порядке, милорд?

— Надеюсь… Если подумать, один плюс все-таки есть.

— И какой же?

— Что я отдал шкатулку леди Скайворт. Мы и так опозорились, но если бы Хлоя еще и шкатулку у нас отобрала… Тогда домой было бы лучше вообще не возвращаться.

[1] Лондонский Сити (англ. City of London) — административно-территориальное образование, церемониальное графство в центре региона Большой Лондон, историческое ядро Лондона. У Сити есть собственная полиция, отдельная от службы столичной полиции (англ. Metropolitan Police Service).

[2] «The Jungle Book» (1893–1894) — книга рассказов английского писателя Редьярда Киплинга. Имеется в виду огонь.

17. Планы на осень

В начале августа Мартин начал портрет Роджера. Времени оставалось не так уж и много. Дни летели, а мы все никак не могли решить, как и когда отправимся в Рэтби. Чем ближе подступал день, когда Мартину предстояло покинуть Скайхилл, тем отчетливее мы понимали, насколько непростая задача стоит перед нами. И насколько она сложнее, чем нам казалось.

Напрасно мы надеялись, что сможем приучить свои тела к нагрузкам, что они станут меньше сопротивляться или хотя бы не так сильно болеть. Нет. Каждую мою мышцу, каждый сустав ломило, как будто я целиком состояла из гниющих зубов. Тони с таким сравнением согласился.

Мартин и Маргарет летали на крыльях любви, а нам больше всего хотелось, чтобы они целыми днями лежали где-нибудь и не шевелились. Но заставлять их это делать не стоило — стало бы только хуже. И если раньше мы могли отдохнуть хотя бы ночью, то теперь они устраивали в это время свидания в ее комнате, а спали днем — урывками, когда придется. Впрочем, я в их возрасте тоже могла не спать ночами, тем более в романтическом угаре.

В конце концов мы с Тони прекратили свои эксперименты и встречи, позволив нашим телам делать то, что они должны были делать. Кроме одного — никакого секса. В этом Тони был категоричен. Однажды я малодушно пыталась сдаться, но для этого дела, как правило, нужны двое. Мои аргументы были примитивны: что, если рискнуть — ну, в качестве очередного эксперимента? Они этого хотят, и мы испытываем это желание вместе с ними. Мы знаем, что хотя мы — это они, все-таки мы — это мы. Как бы мы ни выглядели. Что, в конце концов, важнее — тело или разум и душа? Если уж безобразия нельзя избежать, надо его возглавить. Расслабиться и попытаться получить удовольствие.

Как будто мало было боли во всем теле, так еще и вполне определенный мужской дискомфорт от неудовлетворенности! По правде, это здорово выматывало. Тони не зря предупреждал меня, что Мартин не может спокойно пройти мимо мало-мальски привлекательной женщины. Но это было еще полбеды. В реальности его напряжение снимала Маргарет. В Отражении мы лишили их такой возможности.

Когда я высказала все это, Тони долго молчал. Теперь, с началом августовских ливней, Мартин почти каждую ночь приходил к Маргарет, раздевался, забирался в постель и… и ничего не происходило. Мы им не позволяли. Просто лежали и разговаривали. Кстати, удерживать их от нежностей было намного труднее, чем что-либо другое. Не зря говорят, что легче заставить человека сделать то, чего он не хочет, чем запретить ему то, что он хочет.

— Ты когда-нибудь делала то, что тебе очень хотелось, хотя и понимала, что нельзя? — наконец спросил Тони. — Ладно, спрошу прямо. Ты когда-нибудь спала с кем-то, кого хотела, хотя понимала, что ничего хорошего из этого не выйдет?

— Разумеется, — хмыкнула я. — С тобой.

— Перестань! Я не об этом.

— Тогда нет. Я поняла, что ты имеешь в виду. Это когда одно место не в ладах с головой, так? Когда понимаешь, что это плохо, неправильно, опасно, но все равно хочешь. Нет, к счастью, такого со мной не было.

— Тогда поверь на слово, не стоит. Потом чувствуешь себя отвратительно. Это гораздо хуже, чем изжога от чизбургера, от которого никак не можешь отказаться.

Я не стала задерживаться на этом факте его биографии, прикидывая, с кем он так облажался. Негласный закон: все, что касается прошлой личной жизни, — табу, пока кто-то из нас сам не захочет рассказать об этом.

— Понимаешь, Света, если бы ты оставалась в ее теле, я бы вполне смог себя пересилить. В принципе, не так тяжело представлять на месте одной женщины другую. Тем более, зная, что это она и есть, просто выглядит иначе. Но Мартин — мужчина. И тут я ничего не могу с собой поделать. Не сомневаюсь, что получу от этого физическое удовольствие. Хотя бы за компанию с Маргарет. Но потом мне будет очень противно. И я не хотел бы невольно перенести это отвращение на Маргарет, а самое главное — на тебя.

Мне осталось только признать, что он прав. Да, мне нравилось смотреть на красивые женские тела. Однажды мой ноутбук подцепил вирус: на экран вылезла пикантная лесбийская сцена, за удаление которой предлагалось заплатить. Уж не помню, как я справилась с этой напастью, но факт, что рвотных позывов у меня эта картинка не вызывала, скорее, даже наоборот — легкое возбуждение. Однако представить себя за подобным действом я не могла никак. Категорически. И случись такое, действительно Маргарет, скорее всего, стала бы мне противна. А возможно, и Тони, который позволил бы мне участвовать в этом.

После того как мы все это обговорили, стало ясно: беременность Маргарет при таком подходе не грозит. А значит, мы спокойно могли остаться в Скайхилле до самого конца октября, чтобы отправиться в Рэтби за пару дней до Хеллоуина. Но и в этом была огромная проблема, причем в первую очередь именно для меня.

Мы не представляли, как будем держать в узде свои непослушные тела даже два дня, но если бы Мартин остался в замке, мне пришлось бы контролировать его два месяца! Каждую минуту, каждую секунду!

— Боюсь, мне придется уехать, — сказала я однажды ночью. — Я не вижу другого выхода.

Подобное давно крутилось в мыслях у обоих, но ни один из нас не решался произнести эти слова вслух.

— Ты понимаешь, что Мартин уехал в Германию? На континент?

— Ты меня за идиотку принимаешь? — огрызнулась я. — Разумеется, я в курсе, что Англия на острове, а Германия на континенте. Надо думать, он не вплавь туда добирался. Главное — не пропустить тот момент, когда уже надо будет возвращаться обратно, чтобы не опоздать.

— Я боюсь за тебя!

— Включи уже голову, Тони! — сказала я с досадой. — Что со мной может случиться? Если Мартин дожил до тридцати шести лет, значит, по пути в Германию с ним точно ничего не произошло. А на обратном пути меня вообще никто не увидит.

— Во-первых, мы не знаем, произошло с ним что-то или нет. А что, если Боб Стоун на прощание приласкал его камнем по черепу[1], и Мартин полгода провалялся в коме? А что, если на обратном пути ты сядешь на корабль, который попадет в шторм и утонет? Могут ли вообще наши тела погибнуть в тот момент, когда делают что-то не по сценарию, а? Этот момент мы как-то не рассматривали.

— Тони, ты понимаешь, что я не смогу два месяца держать Мартина на поводке? Стоит мне на секунду расслабиться, и он тут же сбежит. Я молчу уже о том, что не вынесу такую пытку.

— Но ведь тебе все равно придется тащить его обратно!

— Так есть, наверно, разница — два месяца или?.. Сколько там занимает дорога из Германии? Возьмем худший вариант — что он действительно отправился в Германию, а не залип в ближайшем городе.

— Послушай, Света, как ты понимаешь, интернета здесь нет, — вздохнул Тони. — И точно сказать я тебе ничего не могу. Дай мне немного времени, я прикину, хотя бы приблизительно. Мы с Мартином не прямой наводкой из Пфорцхайма в Лондон путешествовали. А тебе надо будет скакать оттуда в Кале через Страсбург и Вормс, а потом из Дувра до Стэмфорда.

Следующей ночью Тони озвучил мне свои прикидки. Выходило все не слишком оптимистично. Даже с учетом того, что я могла менять лошадей хоть в каждой встречной деревне, выбирая самых лучших.

— Смотри, — сказал он, подтягивая подушку повыше, — если брать очень грубо, то от Пфорцхайма до Кале где-то около четырехсот миль. Еще раз говорю, я не знаю точно, сколько, и проверить негде. Может, больше, может, меньше. От Стэмфорда до Дувра — тут могу сказать точнее. По современным — нам, конечно, современным — дорогам примерно сто семьдесят миль. Здесь и сейчас — ладно, пусть будет двести. Итого порядка шестисот.

— Около тысячи километров, — перевела я в более привычные единицы. Наверно, надо прожить в Англии не один десяток лет, чтобы мили, фунты и прочие кошмары не вызывали внутреннего ступора. — Да, прилично.

— Когда я занимался конными пробегами[2], тренированная лошадь спокойно проходила сто миль за десять часов. Но лошадь сейчас — это неважно. Важно, сколько ты сможешь провести в седле. Начнем с того, что ты в ужасной физической форме, а десять часов в сутки — это даже для здорового человека непросто.

— А ты понимаешь, что сейчас без разницы — сидеть эти десять часов в седле или на стуле? — разозлилась я.

— Ты ошибаешься, — спокойно ответил Тони. — Держать в узде только свое тело или тело и лошадь сразу — не одно и то же. К тому же по незнакомой дороге тебе придется ехать только в светлое время. А это будет уже осень. Скорее всего, непогода. И извини за банальность, но тебе надо будет останавливаться не только для того, чтобы украсть очередную лошадь. Придется еще есть, пить, ходить в туалет, да и просто отдыхать. Так что давай набросим к шести минимальным дням для ровного счета еще три. Плюс минимум сутки на Канал[3]. Десять дней. Но это если Мартин действительно отправится домой к папе, а не куда-нибудь в дальние края.

— У меня нет выбора, Тони, — обреченно повторила я. — Десять дней, пусть даже две недели, я, надеюсь, как-то выдержу. Но не два месяца.

— Милая моя, мне так жаль, что я не могу это сделать вместо тебя!

От этих слов захотелось плакать. Мне так не хватало его нежности, ласки. Не хватало той особенной интонации вместе с особенным взглядом, от которых из глубины разливался жар и начинало частить сердце. Не хватало танцующих саламандр в животе. Не хватало его самого. И хотя я знала, что он — рядом, этого было так же мало, как когда-то поцелуя на железной лестнице гаража.

— Спасибо, — прошептала я, сжимая его руку… нет, к сожалению, руку Маргарет. Кольцо больно впилось в мои пальцы, словно мстя за то, что я хотела избавиться от его власти.

Когда все было решено, нам оставалось только ждать. Мы никогда не говорили о том, что будет, если нам не удастся вернуться домой. Но в последние дни лета я думала об этом очень часто. Например, когда Мартин писал портрет Роджера. Или когда ему удавалось подремать, устроившись на сундуке в каком-нибудь темном углу. А еще я постоянно думала о Мэгги, и эти мысли с каждым днем беспокоили меня все больше.

Однажды рано утром, когда Мартин вернулся в свою каморку после ночного свидания и только начал дремать, меня словно залило волной чудовищной тоски и тревоги.

Мэгги!

Что-то случилось, я была абсолютно уверена.

Промучившись часа полтора, я разбудила Мартина, заставила его одеться и погнала к Тони. Маргарет спала, но он услышал мои шаги.

— Света, что-то случилось? — спросил Тони, когда Маргарет открыла глаза.

— Не знаю. То есть знаю. Случилось. Только не здесь и не сейчас.

— Мэгги? — его голос дрогнул.

— Ты тоже чувствуешь?

— Мне как-то не по себе, — сказал Тони неуверенно. — Хотя ты мать, ты сильнее с ней связана.

— И я ничего, ничего не могу сделать! — крикнула я в отчаянье. — Тони, может, она там больна или даже умирает, а мы здесь — и ничем ей не можем помочь.

— Тише, моя хорошая, тише! — он обнял меня, осторожно поглаживая по спине.

Как странно, я могла заставить Мартина смеяться, но не плакать. Может быть, заплачь он — мне стало бы легче, но нет, его глаза оставались сухими. Ужас неизвестности, ощущение беспомощности, тревога — все это кипело во мне, не находя выхода. И вдруг все закончилось. Тело было все таким же — тяжелым, непослушным, налитым ноющей болью, но внутри в одно мгновенье стало легко и щекотно от радости, похожей на пузырьки шампанского. Я засмеялась, а потом, не в силах сдерживаться, завизжала на весь замок: какая разница, все равно никто не услышит.

— Что? — прошептал Тони.

— Все хорошо! С ней все хорошо!

— Ты уверена? Но откуда?..

— Я знаю! Теперь уже все хорошо.

Мне вспомнились слова сестры Констанс: «есть вещи, которые ты просто знаешь».

— Интересно, какая она сейчас? — спросила я, с трудом переводя дыхание. — Может, уже ходит или даже говорит? Знаешь, я не могу ее себе представить. Пытаюсь — и вижу тот маленький комочек, который только что родился.

— Она очень хорошенькая, Света, — улыбнулся Тони. — И у нее большие синие глаза. Как у Маргарет. А вообще все говорят, что она больше похожа на меня, чем на тебя.

— Это хорошо — когда девочка похожа на отца. Говорят, будет счастливой.

Он наклонился и поцеловал меня. Хотя глаза при этом крепко зажмурил.

[1] Игра слов: Стоун (англ. Stone) — камень

[2] Дистанционные конные пробеги — дисциплина конного спорта, в которой первенство определяется по лучшему времени прохождения дистанции спортсменом на лошади при условии сохранения в норме ее физиологических показателей

[3] Разговорное английское название пролива Ла-Манш (англ. the English Channel, фр. la Manche)

18. Чешуя дракона

Питер видел, что Бобана просто разрывает от любопытства и что он сдерживается из последних сил. Приличный слуга не должен спрашивать хозяина о том, что произошло. И даже другого слугу не может спросить в присутствии хозяина. Но самое ужасное — для Бобана, конечно, — что даже если он дотерпит до дома и потом осмелится попытать счастья у Джонсона, тот ему все равно ничего не расскажет. И тогда Бобан раздуется и взорвется, забрызгав все в радиусе ста метров.

— Мы гуляли, Бобан, — сказал он, скосив глаза на Джонсона. — Гуляли и обсуждали хозяйственные вопросы. А потом я подвернул ногу.

— Да, милорд, — вежливо отозвался шофер. — Сочувствую, милорд. Прошу прощения, — добавил он, поколебавшись, — но, боюсь, что-то случилось. Леди Скайворт была очень встревожена, когда отправляла меня за вами.

— Ну что там еще? — проворчал Питер и достал было телефон, но передумал звонить: впереди показались ворота.

Люси вышла им навстречу. Лицо ее было настолько мрачным, что Питер сразу понял: Бобану не показалось. И это не волнение за него.

— Вы ее упустили? — спросила она. — И почему я совсем не удивлена? Спасибо хоть, что не убила вас.

— Люс, что случилось? — Питер подошел ближе и взял ее за руку.

— Мэгги заболела. Сильный жар. Тридцать девять и восемь. Я позвонила Фитцпатрику, но он уехал в Лондон, вернется только завтра. Сказал обтереть водой с уксусом. Если температура не спадет, вызывать скорую помощь.

— Обтерли?

— Да. Света с ней. И Вера. А Тони мы пока в другую комнату переселили.

— А Джин как? Может, это инфекция какая-нибудь?

— Джин в порядке… вроде.

Они поднялись наверх. Света сидела в качалке с Мэгги на руках. Люси с изумлением увидела на лице подруги выражение мучительной тревоги.

— Света, — позвала она, подойдя ближе, — ты меня слышишь?

Но Света по-прежнему не замечала ничего и никого, кроме Мэгги. Люси осторожно взяла девочку у нее из рук и положила в кроватку.

— Горит вся, — вздохнула она. — Вера, дайте градусник.

Температура спала всего на две десятые градуса.

— Подождем еще полчаса, — сказала Люси.

Питер вдруг почувствовал что-то странное, необъяснимое. Это было словно сообщение без слов. Словно сигнальная вспышка в темноте: мелькнула и погасла.

— Люси, где шкатулка? — спросил он.

— Послушай, не до этого сейчас, — поморщилась Люси.

— Люси, — сказал от твердо, даже, может, жестко, — оставь Мэгги с Верой и пойдем со мной. Сейчас же.

Люси возмущенно захлопала глазами: обычно Питер не говорил с ней в таком тоне.

— Что, черт возьми?..

Увидев его лицо, она осеклась.

— В твоем кабинете шкатулка, на столе.

— Пойдем! — повторил он.

Люси посмотрела на Веру, та кивнула. Питер вышел в коридор, Люси за ним. В кабинете он посмотрел по сторонам в поисках чего-нибудь, подходящего для взлома, взял каминные щипцы и сбил замочек шкатулки.

Похоже, Агнес была права: шкатулка была полна всякого хлама. Он вынимал одно за другим и складывал на стол.

Билет в оперу на «Лоэнгрина» — 1936 год. Потертая карнавальная маска из черного бархата. Голубая шелковая роза, наверно, от бального платья. Два обручальных кольца в маленьком футляре. Свадебная фотография. Открытка с видом Женевского озера. Несколько писем, связанных зеленой ленточкой. Пустой флакон из-под духов. Крошечная фарфоровая собачка. Маленький бумажный пакетик с прядью светлых детских волос, на нем выцветшая надпись: «Белла, 2 года». И множество других вещиц¸ которые имели большую ценность для лорда Колина — и больше ни для кого.

— Что это? — спросила Люси, взяв со стола тусклую монету странной формы — не круглую, а многоугольную.

— Дай-ка. Дед мне ее показывал. Это трехпенсовик с профилем Эдуарда VIII. Его монет отчеканили совсем немного — пробную партию, до коронации. Как оказалось, поспешили. Теперь это нумизматическая редкость. Прадед добыл где-то для леди Клэр, первой жены деда. Она обожала принца Уэльского. Его история с миссис Симпсон была для нее величайшей любовной драмой. Ну а дед считал короля малодушным предателем. Кажется, это было единственное, в чем они не сходились. Как видишь, здесь все как-то связано с ней. Реликвии.

— Вижу, — с досадой ответила Люси. — Только я не понимаю, зачем все это понадобилось Хлое. Не монета ведь ей была нужна, хотя она и стоит, наверно, немало. И не понимаю, зачем ты потащил меня на это смотреть. Сейчас.

— Подожди, — остановил ее Питер. — Должно быть что-то еще. Или мы чего-то не заметили. Или чего-то не знаем.

— Я знаю только, что меня все это достало! — вспыхнула Люси. — Я иду к Мэгги.

Она вышла, хлопнув дверью. Питер остался стоять у стола, перебирая содержимое шкатулки. То смутное ощущение, которое он испытал у кроватки Мэгги, не уходило, наоборот, стало сильнее. Взяв в руки бархатную маску, Питер прислушался к себе: не оно, нет? А может, духи? Он открыл флакон, пытаясь уловить давно улетучившийся аромат. Нет, не то. Или прядь волос маленькой Беллы, его тети? Тоже нет.

И вдруг Питер заметил еще один маленький пакетик, по цвету один в один с внутренней обивкой шкатулки. Он совершенно слился с тканью, неудивительно, что его не заметили.

Из пакетика выпали две твердые овальные чешуйки с острыми краями. Точно такие же лежали у Питера в сейфе в лондонской квартире. Одна темно-синяя, другая — яркая, лазурная, от гребня Джереми.

Вот что понадобилось Хлое! Может быть, дед сам когда-то показывал ей свои сокровища. А может, она без спросу забралась в шкатулку. Вот только откуда ей стало известно то, что ему, Питеру, открылось сейчас, буквально несколько секунд назад? Откуда он сам узнал, что надо делать?

«Некоторые вещи просто знаешь!»

Кто сказал это? Чей голос прозвучал в его голове?

Он посмотрел на драконьи чешуйки, осторожно положил темно-синюю обратно в пакетик, лазурную взял и пошел к Мэгги.

— Я звоню в скорую, — сказала Люси, когда Питер вошел в комнату. — Уже сорок и одна.

— Подожди, — остановил ее Питер.

Он подошел к кроватке, взял Мэгги на руки, сел с ней в кресло. Ее лицо горело, дыхание было частым и поверхностным. Питер раскрыл сжатую левую руку девочки и осторожно надрезал чешуйкой кожу на ее ладони. Выступила кровь.

— Что ты делаешь? — подскочила Люси, но он остановил ее резким жестом.

Приложив чешуйку к ранке, Питер сжал кулачок Мэгги. Прошло несколько минут. Ее дыхание постепенно выровнялось, стало реже и глубже. Пунцовая кожа светлела буквально на глазах. Питер наклонился и коснулся губами лба девочки.

— Градусник! — потребовал он.

— Тридцать семь и две, — изумленно сказала Вера, измерив температуру.

Питер разжал руку Мэгги. Ранка затянулась, а драконья чешуйка исчезла без следа.

Положив малышку в кроватку, Питер посмотрел на Свету. Он был уверен, что ему не показалось: по ее лицу пробежала счастливая улыбка — и тут же оно снова стало прежним, похожим на гипсовую маску.

— Вера, уложите миссис Каттнер спать. И побудьте здесь немного, пожалуйста, посмотрите за Мэгги. Пойдем, Люси. Тебе пора кормить Джина, а мне не помешает немного бренди.

— Что это было? — потребовала Люси, когда они вышли в коридор.

— Это был дракон, — устало ответил Питер.

Он чувствовал себя совершенно разбитым. Каждый шаг по-прежнему отдавался болью, к тому же разламывалась голова. Он знал, что от бренди наверняка станет еще хуже, но это было уже неважно. Уж если мигрень началась, единственным лекарством от нее был только сон. А уснуть Люси ему все равно не даст, пока не узнает, «что это было».

Питер уже подошел к лестнице, но подумал и вернулся в кабинет. Не стоило оставлять шкатулку на столе. Он аккуратно сложил все памятные вещицы своего деда обратно, закрыл крышку и поставил шкатулку в сейф. Кодовый замок хищно клацнул.

Спустившись в холл, он увидел дворецкого, который запирал входную дверь. Уже девять часов, удивился Питер. Сегодня все вверх дном. Ужин пропустили. Интересно, остальных-то без Джонсона накормили?

— Как мисс Мэгги, милорд?

— Лучше. В библиотеку, — голова пульсировала болью, и его хватало только на короткие слова. — Нет. Дождитесь леди. Придете вместе.

Ему не хотелось молча сидеть в присутствии Джонсона, а разговаривать не было сил. К тому же волшебного действия бренди хватило бы максимум минут на двадцать, а Люси могла задержаться.

Он сел в кресло у камина, закрыл глаза и стал слушать боль, как слушают заунывную тоскливую мелодию, в которой, тем не менее, есть своя логика и даже непостижимая прелесть. Сквозь нее не могла пробиться ни одна мысль: боль залила всю вселенную, она была густая, вязкая, черная с красным. Волны боли сомкнулись над ним, и он медленно погружался в бездонную глубину…

— Милорд?

Поморщившись с досадой, Питер открыл глаза. Люси и Джонсон стояли рядом с ним и смотрели на него с тревогой и любопытством. Уже одного только движения век и глазных яблок хватило, чтобы боль взорвалась новым фейерверком. Питер осторожно показал пальцем на графин бренди, стоявший на столике. Джонсон поспешно налил янтарную жидкость в бокал и подал ему.

Выпив бренди залпом, Питер почувствовал, как огонь заливает голову, стекает по телу. Библиотека качнулась, книжные шкафы придвинулись и встали на место. Сосуды расширились, кровь побежала быстрее, на какое-то время он снова стал человеком. Скоро они сожмутся снова, и вторая порция уже не поможет.

— Меня как будто толкнуло что-то: шкатулка! Сейчас, немедленно, — рассказывал он. — И когда там не оказалось ничего особенного, это чувство стало еще сильнее. Я снова перебрал все и нашел драконью чешую. И тут это произошло. Я даже не знаю, как это описать. Как будто я вспомнил то, что знал когда-то очень давно и забыл. Никакого озарения, никаких голосов, ничего такого. Словно я уже делал так, может, даже не один раз.

— А может, вам говорила об этом та девушка, в другом мире? — предположил Джонсон.

— Нет, точно нет. Она только говорила, что Джереми линяет каждую осень. Теряет где-то с полсотни чешуек, с боков, с гребня, с живота. Потом отрастают новые. Если кто-то приходит в это время на него посмотреть, берут себе на память. А если нет — их просто сгребают с… в общем, с мусором. Не смейтесь, но мне кажется, это подсказала Маргарет.

— Ты-то ей на кой сдался? — презрительно фыркнула Люси.

— Причем здесь я? — поморщился Питер. — Она хотела помочь Мэгги.

— Ну… может быть, — вынуждена была согласиться Люси. — Слава богу, это сработало.

— Темно-синие чешуйки наоборот — ядовитые. Если порезаться, не умрешь, но будешь очень долго болеть. А с гребня — лечат любые болезни. И потом человек больше уже не болеет никогда. Ничем. Живет долго. И неуязвим для холодного оружия.

— Ты хочешь сказать, что Мэгги теперь никогда ничем не будет болеть?! — Люси аж рот приоткрыла от изумления.

— Да.

На ее лице отразилась такая сложная и богатая гамма чувств, что Питер даже рискнул осторожно усмехнуться:

— Не трудись озвучивать. Я понимаю. Мне тоже все это продумалось. Очень быстро. Но мне кажется, я принял верное решение. Тем более, еще одна такая чешуйка лежит в сейфе в Лондоне.

Люси слегка покраснела.

— Если ты такой умный, — сказала она с оттенком досады, — скажи, как твоя психованная бывшая могла об этом узнать? Иначе зачем ей еще шкатулка?

— Откуда я знаю? — огрызнулся Питер.

— А вы не думаете, милорд, что она могла побывать там? — подал голос Джонсон. — К примеру, прошлой осенью? Или в другое время? Мы ведь не знаем, действительно ли проход открывается только на Хеллоуин.

— Это очень даже возможно. Но если ее понесло туда за чешуей дракона, зачем ей понадобилась шкатулка? Или дракон больше уже не линяет?

— Я не думаю, что за чешуей, милорд. Она могла отправиться туда за другим кольцом. Вы же помните, лорд Колин писал в дневнике, что у девочки было такое же кольцо на пальце.

— Черт, Джонсон… — изумленно воскликнул Питер. — Об этом никто и не подумал. Она действительно могла отправиться туда, чтобы попытаться как-то добыть это кольцо у Присциллы. Украсть, например, отобрать. Она же не знала, что Присцилла умерла и что кольцо мы с Лорой зарыли в гроте Джереми.

— Подождите, милорд, — Джонсон даже привстал со стула, на который скромно присел в сторонке. — Думаю, драконы одинаковы в любом мире. Ну, может, не совсем одинаковы, но кое-что у них должно быть общего. Предания о драконах говорят, что если уж они пристроились стеречь клад, добыть его можно только двумя способами. Либо убить дракона, либо запастись чем-то, что ему принадлежит. Чешуей, зубом, когтем. Тогда он вас не тронет, и можно будет выкопать клад хоть у него из-под бока.

— Предположим, Хлоя туда забралась, нашла Лору, узнала, что Присцилла умерла, а кольцо стережет Джереми, — задумчиво сказал Питер. — Вы же знаете, эта стерва может быть очень милой и обаятельной, если ей что-то надо. А Лора мне показалась слишком доверчивой, даже, пожалуй, наивной. Хлоя запросто могла наплести ей, что дедушка ее мужа когда-то был там, видел дракона, видел кольцо, ах-ах, на одном фамильном портрете у них в замке такое же колечко, и прочее бла-бла-бла. Потом она понимает, что кольцо так просто не добыть, и возвращается ни с чем. А поскольку она ненормальная, то не сдается и начинает думать, как бы все-таки кольцо из-под дракона выкопать. Изучает тему — и узнает про зубы-когти-чешую. И вспоминает про шкатулку лорда Колина.

— Объясните девочке-дурочке, джентльмены, зачем ей это другое кольцо? — скептически поинтересовалась Люси. — Я и насчет того с трудом поняла, но это-то? Оно вообще никакого отношения не имеет к нашему роду.

— Миледи, если вы помните, мужчине достаточно один раз надеть любое из этих колец, чтобы его род прервался.

— И что? Почему Питер, по-вашему, должен его надеть? Или, допустим, Тони — я уж и не знаю, кого она теперь больше должна ненавидеть.

— А что, если бы она кого-то из них заставила? Или, допустим, сделала это потихоньку. Вы же понимаете, хотя мы и закрываем двери на ночь, в замок легко можно пробраться через окно. Тихо зайти в комнату и…

— Но что ей это даст? — не сдавалась Люси. — У Тони нет титула, думаю, их со Светой отсутствие сыновей не слишком сильно огорчило бы. А у нас есть Джин.

— Миледи… — Джонсон тяжело вздохнул, пытаясь сформулировать мысль поделикатнее. — Род может прерваться по-разному. И если у мастера Джина впоследствии не будет своих сыновей, это еще не самое страшное.

— Вы хотите сказать, он может умереть… маленьким? — побледнела Люси.

— Люс, любой человек может умереть в любую минуту, — Питер сцепил зубы: действие коньяка заканчивалось, и виски снова начинало сжимать стальным обручем.

— Лучше бы я ничего этого не знала, — прошептала Люси.

Питер и Джонсон переглянулись со значением. «Ну, я же говорил!» — «Да, милорд, понимаю!»

— Прошу прощения, мне надо лечь, — сказал Питер, поднимаясь с кресла. — День сегодня был просто сумасшедший. И учтите, хотя мы теперь знаем, ради чего Хлоя все это затеяла, Тони, если что, это мало чем поможет.

— Подождите! — крикнула Люси, когда Питер уже выходил из библиотеки. — Мне вот что пришло в голову сейчас. А что, если дракон и кольца как-то связаны? Не только тем, что ваш дурацкий Джереми сидит на кольце. Смотрите, монахини привезли из Иерусалима кольца и драконьи яйца. Что, если все это изначально связано — культ этот, кольца, драконы? Мы же ничего не знаем, а пытаемся строить какие-то догадки по маленькому кусочку паззла.

— Я подумаю об этом завтра, Люси, — сказал Питер, едва не зашипев от подступившей боли. — Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, Скарлетт! — фыркнула Люси.

19. Разлука

Тони сказал, что Мартин нажил себе в Скайхилле врагов, но это было не совсем правдой. Точнее, не всей правдой. Пожалуй, единственным человеком, любившим его, была Маргарет. Возможно, кому-то и было на него наплевать, но большинство дружно его ненавидело. И дело было даже не в его сомнительном статусе или нежных отношениях с графской дочкой. Полагаю, главной причиной стал его, мягко говоря, неприятный характер. Если уж надменная заносчивость Мартина была противна мне, то что было говорить об остальных?

Иными словами, средневекового хиппи из отпрыска маркграфа не вышло. Возможно, его не смущало отсутствие удобств, но вот мимикрировать под окружающую действительность получалось неважно. И если знатных людей ему еще удавалось обманывать — скорее всего, потому, что им просто не было до него никакого дела, — то простолюдины за версту чуяли в нем чужака. Хотя и не понимали, в чем загвоздка.

Открыто объявить Мартину войну Роберт Стоун не решался. Возможно, именно потому, что Мартин не боялся тех колдовских штучек, которые приписывали им с мамашей. Сдохла овца у крестьянина? Не иначе Стоуны постарались. Муж смотрит на сторону? Стоуны сварили для потаскухи приворотное зелье. Внезапная болезнь? А не поссорился ли ты, друг, с ублюдком старухи Бесс?

Маргарет верила в их «темную силу», которая передавалась из поколения в поколения, я готова была допустить сильную энергетику очень злобных и подлых людей. Но колдовали ли они на самом деле? Сомневаюсь. Иначе Мартин давно был бы мертв или болен всеми болезнями на свете одновременно. А вот мелкие пакости, вполне реальные и ни капли не колдовские, — этого было сколько угодно. И как ни пытался Мартин соблюдать осторожность, это не всегда получалось.

Однажды утром набитые в подошвы башмаков гвозди довольно сильно поранили ему ступни. Его коня накормили ядовитой травой, после чего тот долго болел. Разумеется, конюший, приятель Стоуна, клялся, что никто и близко не подходил к стойлу, что конь сам наелся отравы на выпасе. Потом сменное платье Мартина кто-то вытащил из сундука и облил краской.

К счастью, никто не рисковал испортить то, что было связано с живописью. Даже самый тупой обитатель замка понимал: графу это очень сильно не понравится, и он не будет долго искать виновных. Слуг выгоняли и за гораздо меньшие провинности. Желающих служить в замке всегда было больше, чем вакантных мест.

Все это сильно смахивало на банальную школьную травлю — то, что сейчас называют модным словечком «абьюз»[1]. Принято считать, что жертва подобного безобразия не может быть «сама виновата» — уже только на том основании, что она жертва. Но если с детьми это чаще всего справедливо, поскольку они выбирают для травли обычно не самого противного, а самого слабого или необычного, то со взрослыми все сложнее. Во всяком случае, Мартин частенько нарывался на неприятности сам.

Будучи отпрыском влиятельного рода, он, разумеется, не имел опыта противостояния организованной толпе. Возможно, ему и приходило в голову, что самым действенным средством было бы устранение идейного вдохновителя травли, но сделать ничего он не мог. Нет, конечно, он без проблем распорол бы Роберту брюхо, но после этого — в лучшем случае — ему пришлось бы покинуть замок, а Мартин не хотел оставлять Маргарет. Ну а как обойтись без насилия, похоже, не представлял.

И все же к концу августа война вышла на новую стадию. Я даже задумалась: не это ли послужило настоящей причиной его отъезда. Однажды за обедом, когда Мартин положил на свой тренчер порцию тушеных овощей и поднес ложку ко рту, я почувствовала слабый, но отчетливый запах, которого никак не могло быть ни у капусты с морковкой, ни у пряных трав. Да и вкус был не слишком приятным — с заметной горчинкой.

Мгновенно вспомнив, что именно в конце августа Мартин провел несколько дней в постели, я заставила его отложить ложку. Хотя все брали овощи с общего блюда, тренчеры на стол перед каждым выкладывали кухонные слуги. Ядом, несомненно, был пропитан кусок хлеба. Но даже того, что Мартин успел проглотить, хватило, чтобы просидеть остаток дня в отхожем месте.

К утру он уже был в порядке, но тело его все равно провело два дня на лежанке и на горшке, выполняя заданную программу. После чего Мартин подкараулил Стоуна где-то на задворках замка и основательно отлупил. Причем вполне профессионально — без переломов и синяков. Маргарет он, разумеется, ни о чем не рассказывал, но я всем делилась с Тони.

— Ты права, — сказал он. — Если бы Мартин не уехал, его бы тут точно убили. Очень хочется верить, что это была не единственная причина.

Наконец наступил сентябрь. Портреты были закончены, вещи Мартина перегружены из сундука в дорожные сумки. Маргарет на людях пыталась держаться, а по ночам рыдала в подушку.

День накануне отъезда был солнечным, по-летнему теплым. После обеда Маргарет и Мартин в последний раз отправились на свидание в лес. Это был именно тот день, когда Маргарет зачала сына, — я была в этом уверена.

— Ну что, точно не хочешь родить мальчика? — подколола я Тони.

Эх, знать бы, чем все это обернется, не стала бы так шутить.

Элис, как всегда, осталась за кустами, мы ушли на поляну и улеглись рядышком на расстеленном плаще. Дул легкий ветерок, шумели листья, в ветвях щебетали птицы, солнце пригревало — идиллия. Обычно мы разрешали этой парочке немного пообниматься, но как только Мартин переходил к более активным действиям, сразу их останавливали.

Представьте, что какой-то человек хочет уйти, а вы, напрягая все свои силы, держите его, обхватив за талию. Вот так и мы держали их, только изнутри, мысленно. А они сопротивлялись. Это было непросто, но мы как-то приспособились, привыкли. Пожалуй, справляться с физическим желанием в подобные моменты было намного сложнее.

Как только Мартин потянул платье с плеча Маргарет, я подумала: «стоп, ребята», и… ничего не произошло. Как ни пыталась я убрать его руки от ее лифа, ничего не получалось. При этом Маргарет пыталась сделать со штанами Мартина что-то такое, о чем порядочная леди даже помыслить бы не смела.

— Тони, что… происходит? — с огромным трудом, сиплым шепотом выдавила я.

— Не… знаю, — так же сипло ответил он.

Кое-как мне удалось отлепить Мартина от Маргарет и утащить к ближайшей осине. Я вцепилась руками в ствол и закрыла глаза. Это было похоже на ураган, который с ревом отдирал меня от дерева, чтобы унести обратно. Желание заливало огненными волнами, выкручивало, как белье в стиральной машине. Казалось, еще секунда — и разорвет в клочья. А что происходило ниже пояса — нет, об этом лучше промолчать.

Ничего подобного я не испытывала никогда в жизни, даже отдаленно похожего. Это было что-то настолько дикое, первобытное, ни с чем не сравнимое. Я уже не знала, где чужое тело, а где мой разум, все слилось воедино и хотело только одного. Какие-то моральные соображения, предпочтения — какая чушь! Женщина, мужчина — абсолютно все равно.

Я открыла глаза и посмотрела на Маргарет. Она лежала на плаще ничком, подтянув ноги к животу, вцепившись ногтями в ткань юбки. Из ее прикушенной губы текла кровь. Кольцо на пальце полыхало густо-лиловым пламенем, звезда астерикса сияла так, что было больно глазам.

Новая волна захлестнула меня, бросила из жара в холод. Я еще сильнее ухватилась за ствол и закричала, но из пересохших губ вырвался только хрип. Пытка была бесконечной, и я чувствовала, что больше не могу сопротивляться. Что бесполезно сопротивляться. Что глупо сопротивляться, потому что нет в мире ничего более важного и необходимого, чем стать одним целым с человеком, которого любишь. И я готова была уже разжать руки и отдаться на волю этой стихии, но только одна мысль, бледная и слабая, все же заставляла меня держаться.

И вдруг все кончилось. Тело залила болезненная слабость, такая, что задрожали колени, и я сползла по стволу на землю. В ушах звенело, все вокруг плыло. Боль — везде, в каждой клеточке, тяжелая, вязкая, как глина. Я отпустила Мартина на волю. Пошатываясь, он добрел до плаща и лег на него рядом с Маргарет.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем Тони спросил:

— Что это было?

— Не представляю, — простонала я. — Кошмар, вот что это было.

— Я уже думал, что больше не выдержу. Мне было все равно: кто ты, кто я.

— Мне тоже. Только одно остановило. Я не могла так поступить с тобой. Если бы мы это сделали, тебе пришлось бы рожать.

— Спасибо, Света! — Тони сжал мою руку. — Рожать… Так вот в чем дело! Это Отражение! Ты замечала, что какие-то вещи нам было делать легче, какие-то труднее?

— Да, конечно, — кивнула я. — Труднее всего было удерживать их от секса. Но не до такой же степени.

— Чем большая починка требовалась Отражению в результате наших действий… или недействий, тем сильнее оно сопротивлялось. Через их тела. А теперь представь, какой грандиозный ремонт ему предстоит из-за того, что Маргарет не забеременела. Не родится ее сын, потом ее внуки — ну и так далее. Не представляю даже, как нам удалось с этим справиться.

— Удалось, да… — проворчала я, морщась от боли. — У меня в гульфике железобетон и стекловата.

— Теперь ты понимаешь, что я чувствовал, когда ты продинамила меня в первый день? Когда мы уже шли ко мне?

— Не преувеличивай, пожалуйста, — хмыкнула я. — Такого ты не мог чувствовать.

— А знаешь, — Тони посмотрел на меня и улыбнулся, — я хотел бы испытать это еще раз. То, что было сейчас. Но только в другом месте и в другое время. А ты?

Я почувствовала, что неудержимо краснею — как в день нашего знакомства.

На следующий день, рано утром, Мартин уезжал. Его гнедой жеребец, оседланный, с притороченными к седлу сумками, стоял у конюшни. Проверив на дорожку копыта, он сел в седло. Тони на глазах у ничего не замечающего конюха вывел из стойла рыжую Полли и быстро оседлал.

— Провожу тебя до Стэмфорда, — сказал он.

Ехали молча. Мне было проще, Мартина к чему-то принуждать не приходилось, но я видела, насколько тяжело Тони держаться в седле. Мы уже решили, что для поездки в Рэтби используем крытую повозку — гордость Хьюго. Будем меняться — один правит, другой отдыхает внутри. Хотя, конечно, отдыхом назвать это будет сложно. Но сейчас думать об этом не хотелось.

— Жду тебя двадцать восьмого октября, утром, — еще раз повторил Тони, когда мы подъехали к городу. — И прошу тебя, будь осторожна. Если вдруг что-то случится, и ты не успеешь, встретимся через год у сестры Констанс, поняла?

— Да, Тони. Не хочу прощаться. Люблю тебя!

— И я тебя…

Он подъехал вплотную, наклонился, неловко поцеловал меня в щеку и ускакал, не оглядываясь.

— Ну ладно, Марти, — сказала я, когда стук копыт стих за поворотом, — валяй, делай то, что должен, и будь что будет.

Он пустил коня шагом, но проехал недалеко — до ближайшей таверны, где заказал плотный завтрак и поинтересовался у хозяина, не сдает ли кто-нибудь поблизости комнату. Расправившись с едой, Мартин отправился на соседнюю улицу. Пожилая вдова с радостью сдала ему каморку на втором этаже, больше похожую на голубятню.

В комнатке с окном, выходящим на крышу, помещалась только узкая кровать, низкий комод, служивший заодно столом, и колченогий стул.

— Могу готовить еду — за отдельную плату, — сказала мистрис Бигль. — Постельное белье — тоже за отдельную плату. И горячая вода для бритья. И содержание лошади. Отхожее место во дворе. На крышу не гадить! Голубей не кормить! И никаких гостей! Все понятно?

Мартин кивнул, заплатил за неделю вперед, все остальное попросил записывать в ежедневный счет. Похоже, он намеревался обосноваться здесь надолго. Все это меня изрядно заинтриговало. Он вообще собирается в Германию — или как?

Как только за вдовой закрылась дверь, Мартин упал на кровать и проспал весь день до самого вечера. После вчерашнего урагана тело ломило сильнее обычного, и я была рада этой передышке. Мысли текли лениво и неспешно. Думала я, разумеется, о Тони, по которому уже начала скучать. И о Мэгги, по которой скучала постоянно. Иногда — о Люське и Питере, о том, что происходит сейчас Скайхилле — в настоящем и в отраженном.

Маргарет уже заперлась в своей комнате и рыдает. Этим же она будет заниматься все ближайшие дни, а потом… Я хихикнула. Потом у нее начнется токсикоз. Ну, не совсем, конечно, токсикоз, раз беременности не случилось, но вот повисеть каждое утро вниз головой над помойным ведром точно придется. И с критическими днями предстоит разбираться самостоятельно, без помощи Элис.

Странно, подумала я, в первые дни мне никак не удавалось осознать, что Маргарет вдруг стала телесной оболочкой Тони. Я постоянно себе об этом напоминала. А потом постепенно привыкла. Что, если в конце концов я отвыкну от его настоящего облика? И что все-таки будет, если нам не удастся вернуться домой и мы останемся в Отражении? Может быть, в конце концов я настолько свыкнусь с телом Мартина, что по-настоящему начну ощущать себя мужчиной — со всеми мужскими желаниями и потребностями?

Солнце уже садилось, когда Мартин наконец проснулся. Потянувшись, он подошел к окну и посмотрел вниз. Улица была узкой и кривой, вторые этажи домов нависали над первыми. Если выбраться на крышу, легко можно перескочить на противоположную. Чуть поодаль была видна высокая церковь — я узнала ее очертания. Церковь святого Мартина, мимо которой мы проходили с Тони во время первой прогулки по Стэмфорду. Забавное совпадение.

Колокола звонили к вечерней службе, Мартин благоговейно перекрестился, и это меня удивило: прежде он никогда не демонстрировал своей религиозности. Впрочем, принадлежность к лютеранству могла быть небезопасной даже для иностранца. Что касается Маргарет, она вместе со всей семьей ездила в деревенскую церковь на воскресные и праздничные мессы и молилась на ночь в своей комнате, но, подозреваю, делала это больше по сохранившейся с детства привычке, чем по внутренней потребности.

Накинув плащ, Мартин пешком отправился в ту же таверну, в которой утром завтракал. Только сейчас до меня дошло, что этот тот самый паб, где мы с Тони пило пиво. Правда, за прошедшие столетия у дома появились всякие надстройки и пристройки, да и внутри все выглядело иначе. Так что Тони ошибался: хотя кабачок и находился в том же самом месте, что и в XVI веке, но аутентичным его назвать можно было едва ли.

Усевшись за стол в углу, Мартин потребовал эля и надолго задумался. Вокруг шумели разгоряченные выпивкой гуляки, но он не замечал ничего и никого. До тех пор, пока к нему не подсела грубо размалеванная, не первой свежести женщина, лиф платья которой был вырезан так низко, что грудь норовила вывалиться при каждом движении.

— Привет, красавчик, — сказала она, машинально поправляя обвисшие прелести, — не угостишь?

— Как тебя зовут? — равнодушно поинтересовался Мартин, разглядывая ее лицо, похожее на вылинявшую половую тряпку.

— Китти, — кокетливо улыбнулась она, словно невзначай касаясь его ногой под столом.

— Принеси две кружки, Китти, — Мартин достал из поясной сумы монету.

Ежику ясно, что будет дальше, подумала я. В чем топится грусть настоящего самца? В выпивке и в бабе. А эта дурочка там в замке сопли жует — ах, моя вечная неземная любовь. Интересно, может, он и не женился потому, что подцепил от шлюхи какую-нибудь гадость, и его причиндалы сгнили и отвалились?

После третьей кружки под светскую беседу Китти невзначай спросила, не желает ли мастер немного ласки.

— Ласки, говоришь? — задумчиво переспросил Мартин. — А где ты живешь? Далеко?

— Ко мне нельзя, — по-девичьи смутилась Китти. — Но здесь наверху есть комнатка…

— Ну, пойдем в комнатку, — тяжело вздохнул Мартин, как будто его долго-долго упрашивали.

Ах ты кот поганый, вспомнила я одно из коронных Люськиных выражений. Ну вот фиг тебе! Если уж я не стала спать с Маргарет, то есть с Тони в облике Маргарет, то с какой-то потрепанной шлюхой — и подавно не буду. Одно дело, когда у меня не было выбора, но теперь-то уж он точно есть.

Китти привела его в узкую, как пенал комнату, где помещалась только кровать с несвежим бельем и табурет, на который она поставила подсвечник. Поскольку средневековый экспресс-секс процесса раздевания не предусматривал, Китти деловито легла на кровать и задрала юбки. Интересно, как они будут проделывать это, когда фартингейл станет жестким и превратиться в кринолин, подумала я. Ничего, что-нибудь придумают.

Мартин скептически смотрел на то, что открылось взору, словно прикидывая, сможет ли эта картина вдохновить его на подвиги. Впрочем, боеготовности я ждать не стала — заставила переставить подсвечник на пол, сесть на табурет и отвернуться.

Где-то через полчаса в дверь постучали: время вышло. Я отпустила Мартина, Китти на кровати отмерзла, вскочила и деловито одернула юбки.

— Какой-то ты скучный, — сказала она, на лету поймав брошенную Мартином монету. — Не понравилось?

— Да нет, почему же? — уныло ответил он, пытаясь застегнуть то, что так и не было расстегнуто.

— Я знаю, — игриво улыбнулась Китти, когда они вернулись в зал и сели за тот же столик, — у тебя есть женщина, и ты по ней скучаешь.

— Это так заметно? — удивился Мартин.

— Конечно. Расскажи о ней — станет легче.

И тут его прорвало. Боже мой, да ты поэт, Мартин, подумала я. Он смотрел на Китти и видел не потасканную кабацкую проститутку, а свою любимую. Он говорил, говорил, и я уже больше не сомневалась, что он действительно любит Маргарет. Да, мне не были доступны его чувства, но слова, интонации, жесты — во всем этом было столько боли, тоски, желания… Все остальное было наносным, внешним, ничего не значащим.

— Ты и правда ее любишь, — сочувственно вздохнула Китти. — Это так мило! Приходи, я буду делать тебе скидку.

Вернувшись к мистрис Бигль, Мартин лег в постель, но то ли потому, что выспался днем, то ли потому, что должен был думать о Маргарет, провертелся всю ночь с боку на бок. Утром он спустился в гостиную, позавтракал и попросил вдову найти ему хоть какого-нибудь завалящего слугу. А еще — принести чернил, перо и бумагу.

[1] Abuse (англ.) — злоупотребление. В психологии — широкое понятие, включающее в себя различные виды насилия (психологического, физического, сексуального) обычно по отношению к знакомым, близким людям.

20. Неоконченный ланч

Как выяснилось, пока Питер не слишком удачно пытался побеседовать с Хлоей, ему и Люси принесли повестки на допрос в полицейский участок. Такие же получили Джонсон и еще несколько слуг, которые больше других общались с Энни.

К машине Люси спустилась с Джином в сумке-кенгуру.

— Зачем ты его взяла? — поморщился Питер, который после приступа мигрени на следующий день обычно чувствовал себя так, словно его голову вскрыли, вытряхнули содержимое и заменили опилками. Тем не менее, за руль он сел сам.

— Откуда я знаю, сколько мы там проторчим. Не хочу молоко сцеживать.

— Спешите видеть — графиня Скайворт кормит ребенка в полицейском участке.

— Тебе не понять, — высокомерно приподняла брови Люси. — Лучше скажи, что будем говорить про Мэри.

— Все. Про шкатулку, про их с Энни договоренность, про Хлою.

— И про драконью чешую? — ехидно поинтересовалась Люси.

— Достаточно будет монеты. Я посмотрел в интернете. Полный коллекционный пруф[1]-набор серебряных монет Эдуарда VIII стоит порядка двух миллионов фунтов.

— Сколько?! — ахнула Люси. — Два миллиона?!

— Да. Но он всего один, хранится в коллекции Монетного двора. Золотой соверен несколько лет назад продали на аукционе за пятьсот с лишним тысяч. Есть еще несколько коллекционных наборов из меди и никеля, от двухсот тысяч. Ну, и несколько сотен монет обычного качества, не коллекционного. Такой вот трехпенсовик, как наш, — самый дешевый, на аукционах за него дают от пятидесяти тысяч. Как ты думаешь, можно было ради него украсть шкатулку?

— Ну… В принципе, да. Но убивать? Не знаю, не знаю. Тем более, шкатулку-то Хлоя так и не получила. Кстати, Вера уже успела растрепать, что ты маг и экстрасенс, вылечил Мэгги наложением рук. Она же не видела, что ты делал на самом деле.

— Так вот почему на меня все косятся, — хмыкнул Питер. — А я думал, с одеждой что-то не так или зубная паста на носу.

Локер была не в духе: флюсом ей раздуло щеку. Первым она пригласила в кабинет Питера. После соблюдения всех формальностей детектив включила микрофон на запись. На все вопросы Питер ответил так же, как и прежде, кроме одного:

— Да, миссис Каттнер знала, что у ее мужа в прошлом была интимная связь с мисс Холлис.

— Ранее вы утверждали обратное, — раздраженно заметила Локер, остановив запись.

— Я подумал и решил сказать правду, — улыбнулся Питер.

— Почему вы солгали?

— Не знаю, — Питер пожал плечами. — Нам с женой показалось, что так будет лучше. Но потом мы поняли, что сделали только хуже.

— Откуда мне знать, что вы говорите правду сейчас?

— Ниоткуда. И еще я хочу сделать заявление.

Он подождал, пока Локер снова включит запись, и рассказал о том, что произошло накануне, опустив, разумеется, некоторые детали. Закончив, достал из кармана пиджака трехпенсовик.

— Вы не знаете, где ваша бывшая жена находится сейчас? — спросила Локер, рассматривая чертополох на аверсе монеты.

— Не представляю. Насколько я знаю, она уехала из Лондона. Но вы можете проверить, не живет ли она в Лестере или где-то поблизости.

— Почему именно в Лестере?

— Кажется, у нее там родственники. Или друзья, не знаю.

— Могу я поинтересоваться, что показала экспертиза тела? — спросил Питер, когда допрос был закончен.

— Не можете, — отрезала Локер. — Скажу одно, против мистера Каттнера улик нет. Пока нет, — добавила она кислым голосом. — Вы, кажется, собирались отвезти их с женой в Лондон?

— Возможно, — пробормотал Питер.

Пока Локер допрашивала Люси, он гулял с сыном вокруг участка. Под конец Джин раскричался так, что на них начали посматривать с подозрением. Пустышка и погремушка были с презрением отвергнуты. Песенки и стишки, равно как и цветочки с палочками не помогали.

— Я из кабинета слышала, как он орет, — Люси вылетела из участка злющая, как фурия. — А эта мымра меня не отпускала. Наверняка своих детей нет.

— Что такое мымра? — спросил Питер, пока Люси устраивалась в машине кормить Джина.

— Надо будет запомнить, — сказал он, выслушав подробное объяснение. — Буду говорить противным женщинам. Они все равно не поймут, а звучит очень экспрессивно.

— Главное, не скажи случайно Вере, — хмыкнула Люси. — Она-то как раз поймет и обидится.

— Вера не противная. Ну что, поехали? Если поторопимся, успеем к ланчу.

— А давай не успеем к ланчу, — предложила Люси. — Давай в городе поедим. Я уже сто лет нигде не была.

Они остановились у небольшого симпатичного ресторанчика и сели за столик в саду. Есть с ребенком в сумке-кенгуру было неудобно, держать его на коленях — тоже, и Люси ругала себя за то, что не догадалась взять коляску или хотя бы корзину.

— Давай я подержу его, а ты поешь, — предложил Питер.

Но стоило ему взять сына на руки, раздался характерный звук, хорошо знакомый всем родителям грудных младенцев.

— Приятного аппетита, мамочка и папочка, — со вздохом прокомментировала Люси, повесила на плечо сумку с детскими принадлежностями и подхватила Джина. — Не скучай, мы скоро.

Она вошла в ресторан и отправилась на поиски туалета, не обратив никакого внимания на дальний столик в углу. В этот теплый солнечный день никто не хотел сидеть в темном душном зале. Кроме одного человека, который сгорбился над чашкой, отвернувшись лицом к стене.

Питер задумался о чем-то и очнулся, только когда официант подошел забрать его пустую тарелку. Люси не возвращалась что-то уж слишком долго. Даже если произошла серьезная авария и ей понадобилась помощь, можно было бы попросить кого-то сходить за ним. Он подождал еще немного и решил, что пора уже идти на поиски.

Тревоги еще не было. Что, в конце концов, может случиться в ресторане среди бела дня? Подумаешь, женщина задержалась в туалете, меняя ребенку подгузник. Может, разговорилась с какой-нибудь другой мамашей, мало ли.

Питер прошел через пустой зал и свернул за угол. Стрелка с большими красными буквами WC указывала на лестницу в подвал. Прямо уходил длинный узкий коридор, в конце которого была видна открытая дверь во двор. Он спустился по лестнице и подошел к двери, на которой был нарисован треугольник вершиной вверх с горошиной-головой.

— Люси, ты здесь? — позвал Питер, чувствуя себя клиническим идиотом.

Тишина. Только шум воды в неисправном бачке.

Он постучал, выждал пару секунд, приоткрыл дверь. Никого.

Промелькнула дикая мысль: Люси сбежала. Забрала Джина и ушла от него, потому что ей все надоело. Замок, привидения, полиция, его сумасшедшая бывшая и все остальное.

Нет. Только не Люси.

На полу под раковиной что-то темнело. Питер наклонился и почувствовал, как внутренности сжало ледяной рукой. Он поднял брелок — маленького плюшевого пингвина. Цепочка была оборвана — звенья грубо вывернуты.

Он посмеивался над маниакальным пристрастием жены к пингвинам. Люси их просто обожала. Она собирала всякие картинки и открытки с пингвинами, фигурки, игрушки. И мечтала потискать большого императорского пингвина. «Люс, тебе не понравится, — смеялся Питер. — Он воняет рыбой и вообще долбанет тебя клювом». Этот брелок она носила на сумке, куда складывала всякие вещицы Джина.

Теперь он точно знал — что-то случилось.

На всякий случай Питер заглянул в мужской туалет — пусто. Рядом была какая-то кладовка и еще две закрытые двери. Он поднялся наверх, прошел через зал и выглянул в сад, пытаясь надеяться, что они просто разминулись — хотя это было невозможно.

— У вас все в порядке? — спросил официант, заметив, что он в замешательстве топчется в дверях.

— Моя жена… — Питер с трудом проглотил комок в горле. — Она ушла в туалет и… пропала.

— Вы искали ее там? — лениво поинтересовался официант. — Может, она просто ушла? Домой, например?

— Она пошла переодеть ребенка. Вы же видели, мы с грудным ребенком. В туалете ее нет.

— Может, вы просто не заметили, как она прошла мимо вас?

— Вы издеваетесь? — разозлился Питер. — Не могла она вот так взять и уйти!

— Что-то случилось? — к ним подошел метрдотель, который просматривал счета за конторкой в углу зала.

Питер, теряя терпение, снова повторил, что его жена ушла переодеть ребенка и пропала.

— Я видел ее. Она спустилась вниз. Минут двадцать назад. Но обратно не проходила. Это точно. Если ее нет в туалете, значит, могла выйти только через служебный выход. Через двор можно попасть на улицу. Минуту.

Метрдотель свернул в коридор и заглянул в первую открытую дверь, за которой находилась моечная. У входа стоял металлический стол, заставленный грязной посудой, у другого стола мойщица в клеенчатом фартуке сортировала тарелки по размеру, расставляя их в решетчатые короба посудомойки.

— Лин, ты не видела, по коридору не проходила женщина с младенцем? — спросил ее метрдотель.

— Я вижу тут только грязную посуду, — раздраженно буркнула мойщица.

За следующей дверью была кухня, где у плит и разделочных столов орудовали несколько поваров.

— Парни, не видели женщину с ребенком?

— Двух женщин, — поправил один из них, высокий сутулый мужчина в сдвинутом на затылок колпаке. — Одна держала ребенка. Я крикнул, что туалет по лестнице вниз, но они пошли дальше по коридору. Я подумал, хотят сбежать, не заплатив, но пока снял сковороду с плиты, их уже не было. Наверно, прошли через двор на улицу.

— Ну точно! — метрдотель повернулся к Питеру. — В зале сидела женщина. И она тоже прошла к туалету. И не возвращалась.

— Как она выглядела? — Питер едва сдерживался, чтобы не заорать.

— Не могу сказать, — покачав головой, метрдотель повернулся к официанту, который топтался поодаль. — Позови Элен. Давайте вернемся в зал, — сказал он Питеру, — сейчас подойдет официантка, которая ее обслуживала.

Плотного сложения девушка, на которой короткое форменное платье выглядело довольно вызывающе, рассказала, что женщина сидела в саду за столиком у входа в ресторан, на самом солнце, пила кофе. Потом, видимо, ей стало жарко, она расплатилась и пересела с чашкой в зал. Высокая, худая, темноволосая, лет сорока пяти. В джинсах и желтой трикотажной блузке.

— Она, знаете, такая… неухоженная, — рассказывала Элен. — Стрижка короткая, но отросшая, неаккуратная. Седина не закрашенная. Макияжа нет, кожа плохая. Морщины. Ногти на руках безобразные, обломанные. Сначала сидела спокойно, о чем-то думала. Пила эту несчастную чашку кофе полчаса, наверно. Потом явно нервничать начала. Как будто что-то увидела. Или кого-то. Спросила, можно ли в зал перейти.

— Черт! Вызовите полицию. Это могла быть моя бывшая жена. Она ненормальная. Хотя нет, подождите.

Питер достал телефон и набрал номер Локер. Выслушав его, она поинтересовалась все тем же кислым тоном:

— Вы уверены?

— Уверен! — потерял терпение Питер. — Или вы будете утверждать, что жена сбежала от меня через черный ход ресторана с любовницей, прихватив ребенка?

— И такое бывает, — невозмутимо ответила Локер. — Оставайтесь там, сейчас приедем. Передайте администрации, пусть попросят посетителей пока не уходить. Может, кто-то что-то видел.

Питер вышел в сад, сел за свой столик, залпом выпил остывший кофе.

— Вам что-нибудь принести? Еще кофе? Или воды? — неслышно подкрался официант.

Отказавшись, Питер попросил счет и потянулся за сумочкой Люси: в этом ресторане не принимали банковские карты, а у него не было наличных. Когда он доставал из ее кошелька деньги, из кармашка для визиток выпала узкая глянцевая карточка, на которой было напечатано: «Джеймс С. Оливер» и от руки был написан номер телефона.

У них с Люси не было привычки совать нос в телефоны, записные книжки и прочие личные вещи друг друга. Но сейчас ситуация была в корне иная. Если бы кто-то спросил Питера, с какой стати он вдруг решил набрать номер с визитки, вряд ли бы он смог ответить.

— Добрый день, — ответил после восьмого гудка приятный женский голос. — К сожалению, мистер Оливер сейчас не может ответить, но он обязательно вам перезвонит, как только освободится.

— Простите, пожалуйста, могу я узнать, чем занимается мистер Оливер, — спросил Питер.

— Мистер Оливер — частный детектив, сэр, — после паузы в легком замешательстве ответила женщина. — Я могу вам чем-то помочь?

[1] Пруф (англ. proof) — технология чеканки монет и медалей улучшенного качества, используемых как сувениры и предметы коллекционирования. Главным отличительным признаком таких монет является ровное зеркальное поле и контрастирующий с ним матовый рельеф.

21. Вояж в Лондон

Мистрис Бигль настолько впечатлилась запросами своего квартиранта, что позволила Мартину пользоваться своей гостиной. К ее великому изумлению, потрепанный проходимец на неухоженной лошади оказался состоятельным господином, да еще и обученным грамоте!

Пока Мартин тосковал за столом над чистым листом бумаги, на котором в течение часа не появилось ни слова, вдова привела рыжеволосого парня лет семнадцати, похожего на лису. Одет он был бедно, но чисто и аккуратно — чувствовалась рука любящей женщины.

— Вот, мастер Кнауф, — торжественно объявила мистрис Бигль, — это Билл Фитцпатрик. Если договоритесь, спать он может в чулане рядом с вашей комнатой. За отдельную плату, конечно.

— Ты живешь с матерью? — спросил Мартин.

— Да, мастер, — вежливо ответил Билл. — Последний месяц. Я служил у пекаря, но он умер. А мне нужна работа. Нас у матери четверо, я старший.

— А что твой отец?

Билл замялся.

— Повесили в прошлом году, — ответила за него мистрис Бигль. — Повздорил с кузнецом, ну и… Но вы не смотрите, Билли — парень хороший.

— Да? — задумался Мартин. — Ну ладно. Посмотрим, на что ты годен. Вот тебе первое поручение, — он бросил Биллу монету. — Сходи разменяй. И вот еще что. Ты знаешь надежного человека, который смог бы отвезти письмо в Лондон?

— Да, мастер, знаю. Брат моей матери, он часто ездит в Лондон по торговым делам. Как раз на днях собирается.

— Хорошо, иди, — махнул рукой Мартин и снова уставился на чистый лист, как будто письмо могло появиться на нем само, если смотреть на бумагу достаточно долго.

— Есть Билл может с моими слугами. За…

— Отдельную плату, — поморщился Мартин. — Знаю. Записывайте, мистрис Бигль, записывайте. Рассчитываться будем в конце недели, как договорились.

Вдова поджала губы и степенно удалилась.

Кстати, мне было очень интересно, откуда у Мартина деньги. Монеты он доставал из сумы, не считая. Ладно, в Скайхилле деньги ему были особо не нужны. Хьюго перед отъездом расплатился с ним за работу, но я бы не сказала, что это был какой-то баснословный капитал. Как-то он сказал Маргарет, что получил наследство от матери и поэтому не нуждается в подачках отца. Хотя, с другой стороны, все та же книга, которую я нашла в интернете, сообщала, что Бернхард был злостным должником, за которым охотились кредиторы по всей Европе. Вроде бы, его даже из Базеля за это выставили.

Надо сказать, я довольно смутно представляла себе средневековую финансово-кредитную систему. То есть мне, конечно, было известно, что первые банки появились еще в античности, а дорожные чеки изобрели тамплиеры, но все равно я не понимала, как, к примеру, Мартин мог получать деньги из Бадена. Все это, разумеется, знал Тони, но мы с ним о таких вещах не говорили.

Билл уже давно вернулся с разменом, а Мартин так и не продвинулся дальше обращения. Писал он, как я и думала, отцу. Наконец, словно собравшись духом, начал быстро покрывать лист длинными словами, похожими на дождевых червей. Почерк у него был ужасный, а поскольку мысли его были мне не доступны, оставалось догадываться о содержании письма только по движениям пера. К моему удивлению, это оказалось не так уж и сложно. Видимо, мой немецкий сильно продвинулся с тех пор, как я переселилась в его тело.

В первой части письма Мартин выражал глубокое раскаяние и признавал свою неправоту, особенно в том, что касалось второго, морганатического, брака отца и возможного будущего раздела маркграфства между тремя сыновьями. Он готов был согласиться со всеми решениями маркграфа в обмен на снисхождение к его просьбе.

Далее следовала собственно просьба. Мартин умолял отца расторгнуть его помолвку с некой принцессой Марией и разрешить ему жениться на дочери английского графа Скайворта. В цветистых выражениях он расписывал свою любовь к этой леди и ее добродетели, особо упирая на то, что ее отец близкий друг короля, а мать была с Генрихом в родстве. Тут он малость приврал. Определенное родство, конечно, было, но для той ветви Невиллов, к которой принадлежала леди Джоанна, его надо было рассматривать под микроскопом. С таким же успехом можно было утверждать, что Генрих VIII — потомок новгородского князя Рюрика. Хотя это чистая правда[1].

На тот случай, если происхождение леди Маргарет окажется недостаточно высоким, Мартин просил отца рассмотреть возможность морганатического брака, заранее отказываясь от любых притязаний на маркграфство, наследником которого являлся его старший брат Альбрехт.

Последний абзац полностью состоял из заверений в сыновней любви и верноподданнической преданности. Подписав письмо своим настоящим именем, Мартин сложил его и запечатал гербовым перстнем, который носил на шее на цепочке. В качестве адресата значился некий барон Гейден, имя которого мне ничего не говорило. Ниже Мартин дописал: «для передачи Его сиятельству маркграфу Баден-Пфорцхайма[2]».

Китти, к которой Мартин отправился в тот же вечер, вполне резонно поинтересовалась:

— Значит, ты написал отцу и попросил разрешения жениться на своей даме? Не понимаю, зачем ты тогда уехал от нее? Если уж не поехал домой сам, зачем сидеть здесь и ждать ответа?

Как и накануне, они сходили на полчаса в «комнатку», где опять ничего не произошло, и вернулись в зал таверны. Похоже, Мартин завел себе постоянную подружку — жилетку для соплей, с которой заодно можно было спать со скидкой.

Вопрос поставил его в тупик. Он отпил эля и надолго замолчал.

— Не знаю, — ответил он честно. — Вообще-то сначала я действительно хотел поехать, но…

С тобой все ясно, дружок, подумала я. В двадцать четыре года ты все еще трусоватый подросток, который боится своего папу. Наскандалить и хлопнуть дверью — это ты можешь. Написать письмо, попросить прощения и согласия на женитьбу — тоже. А вот лично явиться пред грозные отцовские очи и настаивать на своем — увы. Интересно, что ты сделаешь, когда маркграф не разрешит тебе жениться на какой-то там сомнительной англичанке? А ведь наверняка не разрешит.

Я прикинула, успеет ли Мартин получить ответ до конца октября. Пока дядя Билла довезет письмо до Лондона, пока барон, видимо, некое доверенное лицо, переправит послание в Пфорцхайм, потом обратная дорога… Долго, конечно, но теоретически может и успеть.

Похоже, Мартин думал о том же самом. Его, конечно, никакие сроки не поджимали, но он хотел поскорее вернуться к Маргарет. До того как ее заставят выйти замуж. Вообще-то я категорически отказывалась его понимать. Ты находишься в двух шагах от любимой женщины, которая мучается неизвестностью. Понятно, что ты не можешь приехать к ней лично или написать письмо. Но отправить, к примеру, своего свежеприобретенного слугу в Скайхилл, чтобы он нашел Элис и передал ей весточку или хотя бы сообщение на словах, — это-то почему нельзя сделать? Просто успокоить: жив-здоров, сижу в Стэмфорде, жду известия от отца?

Да потому что Маргарет задаст тот же вопрос, что и Китти: за каким фигом ты уехал-то? Почему не мог написать отцу из Скайхилла, если уж сам не решаешься к нему явиться для серьезного разговора? Мог бы оставаться там и писать портрет Миртл. Да потому, дорогая Маргарет, что боюсь-боюсь Роберта Стоуна, который непременно меня отравит или еще какую пакость придумает.

Два дня Мартин страдал над запечатанным письмом: крутил в руках, подолгу смотрел на него, несколько раз мне даже показалось, что вот-вот разорвет в клочья. Когда Билл пришел и сказал, что дядя выезжает в Лондон на следующий день, Мартин достал письмо, но вдруг заявил, что передумал. Что отвезет сам.

Надо ли говорить, что мне подобный демарш совершенно не понравился. Я-то обрадовалась, что Мартин пробудет в Стэмфорде еще сто лет, дожидаясь ответа на свое послание, и я уж как-нибудь дотащу его до замка, когда придет время. И тут он вдруг собирается ехать в Лондон. И хорошо еще, если только в Лондон. А что, если по дороге созреет для подвига и отправится прямиком в Баден?

В конце недели Мартин рассчитался с мистрис Бигль, которая была довольна его отъездом не больше моего, и выехал из дому. Билл, как Санчо Панса за Дон Кихотом, трусил сзади на осле, который вез еще и поклажу и основательно тормозил продвижение.

— О чем ты мечтаешь, Билли? — спросил Мартин, чтобы развеять дорожную скуку?

— Не знаю, мастер, — равнодушно отозвался Билл. — Хотя нет, знаю. Иметь свой клочок земли и хозяйство. И жениться на хорошей девушке.

— И все?

— А что толку мечтать о том, чего все равно никогда не будет? Ну вот хотел бы я стать лекарем — и что? Этому ведь надо учиться. Долго учиться. Банщики-цирюльники, костоправы учатся восемь лет, потом проходят испытания. Ну а про настоящую медицину, в университете, и говорить нечего. Я умею немного читать и считать, но пишу плохо. А даже если б и хорошо умел?

— Но ты еще совсем молодой. Что мешает тебе поступить учеником к тому же цирюльнику или к аптекарю? Я вот хотел стать художником — и стал.

— А кто будет помогать матери и сестрам? — вздохнул Билл. — Нет, видно, не судьба. Так что и думать об этом не стоит.

Я прожила жизнь Маргарет почти два раза, если не считать коротких обрывков во время беременности, и во второй раз все люди в отражении воспринимались уже как заводные игрушки. Но сейчас те, кого я встретила впервые, казались до странного живыми: Билл, мистрис Бигль, Китти, даже Роберт Стоун. Слушая рассуждения Билла, я забывала о том, что эти слова он сказал уже много-много лет назад, что это всего лишь их эхо. Мне хотелось знать, что случится с ним в будущем, хотя все, что могло, с ним давным-давно уже случилось.

Этот разговор Мартина и Билла о мечтах вызвал у меня какое-то смутное, неопределенное чувство. Мечты-мечты… что-то в этом слове необъяснимо тревожило. Как будто в ясный летний день услышишь издали тихое ворчание и поймешь, что крохотная темная тучка на горизонте предвещает грозу.

Я уже давно ни о чем не мечтала!

Казалось бы, что мне еще делать — только вспоминать и мечтать. Особенно по ночам, когда тело погружалось в механический сон без сновидений. Но нет. Я думала, а не мечтала. Думала о Тони и Мэгги, о Люське с Питером. Пыталась представить, что будет, если я вернусь домой — и если не вернусь. Просчитывала варианты. Строго и рационально.

А ведь когда-то каждый мой день заканчивался прекрасными светлыми мечтами, которые уносили меня в страну снов. Я мечтала о великой любви и волшебных приключениях, о путешествиях и чудесных случайностях. И о прозаических, но все равно приятных вещах: о своей машине, новых платьях, необычной прическе и так далее. Мечтала сказочным образом, по щучьему велению, научиться свободно говорить на других языках, петь, играть на музыкальных инструментах. Все эти мечты были такими яркими, красочными. Куда все делось? Когда я мечтала так в последний раз?

Пожалуй… Да, где-то после знакомства с Тони. А когда перестала? Через месяц или даже раньше, точно не помню. Быть может, потому, что действительность стала ярче любой мечты?

Первый день в дороге прошел более-менее сносно. Заночевав на том же постоялом дворе, где три месяца назад Мартин останавливался с Маргарет и Роджером, путники выехали еще до рассвета. Мартин рассчитывал попасть в Лондон к вечеру, но погода спутала все карты. Не прошло и двух часов, как налетел холодный ветер, хлынул дождь. Дороги моментально раскисли.

Ночь застала их в четырех часах пути от Лондона. Наткнувшись на заброшенную охотничью хижину, они устроились на ночлег. Билл набрал хворосту и пытался развести огонь в очаге, но сырое дерево никак не хотело разгораться. Скинув мокрую одежду, они завернулись в запасные плащи, тоже влажные. Ночной холод пробирал до костей. Всю ночь Мартина то трясло, то бросало в жар, и утром он едва смог сесть на коня.

Я уже не знала, где боль от борьбы тела с разумом, а где ломота от жестокой лихорадки. Дождь не прекращался и на следующий день. Возможно, разумнее было остаться в хижине и снова попытаться развести огонь, сжечь лавки или еще что-нибудь сухое, но Мартин, словно в бреду, торопился добраться до Лондона.

За те несколько месяцев, которые прошли после свадьбы, я не слишком хорошо успела узнать Лондон. А даже если бы и успела, вряд ли бы смогла разобраться в сплетении кривых тесных улочек, — слишком сильно изменился город после Великого пожара[3]. Да и Маргарет в ее придворную бытность нечасто покидала дворец. И все же мне показалось, что мы очутились где-то недалеко от Вестминстера.

— Сюда, — прохрипел Мартин, почти теряя сознание.

Билл соскочил с осла и постучал в ворота небольшого, но явно зажиточного дома. Басовито залаяли собаки. Приоткрылось смотровое окошко.

— Мой господин! — по-немецки ахнуло за воротами старческим голосом.

Дальнейшего я не видела, потому что Мартин все-таки отключился. Его успели подхватить, сняли с коня и понесли в дом. Кстати, это была еще одна вещь, которую я не понимала. Когда тело спало или теряло сознание, я ничего не видела — само собой. Но каким образом слышала, чувствовала запахи и испытывала различные тактильные ощущения?

Мартина принесли в жарко натопленное, душное помещение, раздели и уложили в мягкую кровать под одеяло. Какое блаженство! Если б только еще все не болело так сильно. И окно бы немного приоткрыть — дышать же нечем.

Побежал день за днем. Судя по всему, у Мартина было как минимум воспаление легких, что меня изрядно беспокоило. Нет, я знала, что он не умрет, но вот успеет ли достаточно оправиться до конца октября? Тем более, что лечить его толком, разумеется, не лечили. Обтирали уксусом, настоянным на травах, окуривали каким-то вонючим дымом, пускали кровь. Вот, собственно, и все. Приходил некий важный доктор, судя по тому, как к нему обращались, — настоящий, не банщик-цирюльник. Считал пульс, слушал дыхание, приложив ухо к груди. Бормотал что-то невнятное на латыни. Прописал некое целебное питье, которое Билл пытался вливать Мартину в рот, когда тот ненадолго приходил в себя.

Помимо голосов Билла и доктора, я различала еще два. Старческий, который звучал из-за ворот, принадлежал старшему слуге Киршнеру. Обладателем второго, тоже немолодого и скрипучего, был тот самый барон Гейден, которому Мартин адресовал письмо. Ухаживал за Мартином Билл — обтирал, менял простыни, расчесывал волосы. Проделывал это он так ловко, что я подумала: из этого мальчика действительно получился бы хороший врач. Ну, или медбрат — это уж точно.

Наконец Мартин начал приходить в себя. У него еще держалась высокая температура, он страшно кашлял и большую часть суток спал, но дело потихоньку шло на поправку. Билл как раз поил его куриным бульоном, когда в комнату вошел барон Гейден.

— Вам лучше, мой господин? — спросил он по-немецки с почтительным поклоном.

— Да, Гейден, — прохрипел Мартин и закашлялся. — Давно я здесь?

— Две недели.

— Ничего не помню. Последнее — как мы с Биллом ночевали в какой-то хижине в лесу.

— Вы добрались сюда сами, мой господин. И потеряли сознание у ворот. Я ждал вас раньше, к Варфоломеевской ярмарке[4].

— Я не мог приехать раньше, Гейден, — поморщился Мартин. — Вы получили деньги по моему векселю[5]?

— Конечно. Вы приехали за ними?

— Нет. То есть не только. Я написал письмо отцу, хотел передать через вас, но потом решил, что лучше будет самому поехать к нему.

Браво, Мартин, ты все-таки решился. Но, думаю, не стоит.

Барон поддержал меня, то есть мои мысли:

— Мой господин, я взял на себя смелость отправить это письмо. Сейчас вам никак нельзя отправляться в такой дальний путь. Вы еще очень больны и не скоро поправитесь.

— Значит, вы отправили письмо… — Мартин откинулся на подушки, тяжело дыша. — Значит, отправили…

— Не сердитесь, мой господин, если я по недомыслию поступил неверно, — желтоватое морщинистое лицо Барона побледнело.

— Нет, вы все сделали правильно, — тяжело вздохнул Мартин. — Теперь обратной дороги нет. Вы знаете меня с детства, у меня от вас нет секретов. Я просил отца расторгнуть мою помолвку и разрешить жениться на другой женщине. На англичанке. Дочери графа.

Барон пригладил свои седые волосы, постучал в замешательстве по зубам костяшкой пальца.

— Это серьезно, мой господин, — сказал он растерянно. — Вы думаете, маркграф?..

— Почему нет? Он сам женился на Урсуле фон Розенфельд морганатическим браком. А я даже не наследник.

— Ах да, вы же не знаете…

— Чего я не знаю? — нахмурился Мартин.

— Ваш брат… Он был ранен во время турецкой кампании, под стенами Буды[6]. Рана нетяжелая, но на обратном пути в Баден у него началась лихорадка. Сейчас он в Вассербурге, уже скоро месяц, и никто не знает, выживет ли. Лекари запрещают везти господина Альбрехта домой, говорят, что дорога может его убить.

— Проклятье! — в отчаянье воскликнул Мартин. — Все против меня.

— Боюсь, что так, мой господин. Если ваш брат умрет, единственным наследником будете вы. У Карла нет никаких прав на титул.

— Что же мне делать, Гейден? — тихо спросил Мартин. — Я не могу жениться на Марии или на ком-то еще. Не хочу.

— Тогда молитесь, мой господин, чтобы ваш брат выжил. А сейчас вам лучше поспать. Доктор де Бренн оставил для вас маковую настойку.

Когда барон вышел, Мартин начал ругаться. Долго и изощренно. Мой словарный запас изрядно обогатился, хотя ругательства зачастую продукт недолговечный, за пять веков вполне могли протухнуть.

— Вам что-нибудь нужно, мастер? — Билл деликатно дал ему выпустить пар и только потом подошел ближе.

— Забудь обо всем, что слышал, понял? — резко приказал Мартин. — Я — Мартин Кнауф, бродячий художник. И все.

— Мастер, я не понимаю по-немецки, — пожал плечами Билл. — Так что считайте, я ничего не слышал.

— Вот и отлично. Тогда принеси мне маковой настойки. Ведро! Чтобы я уже больше никогда не проснулся.

— Вы шутите, мастер, — понимающе кивнул Билл. — Одного глотка будет вполне достаточно.

— Я не шучу, Билл, — Мартин устало закрыл глаза. — Если мой брат умрет, мне действительно лучше не просыпаться.

— Будем надеяться, что никто не умрет, — Билл налил в ложку настойки из пузырька и дал Мартину выпить. — Спокойных снов, мастер!

[1] Генрих VIII являлся потомком Рюрика в 26-ом поколении по линии дочери Ярослава Мудрого Анастасии, вышедшей замуж за венгерского короля Андраша I.

[2] Фактически наименование Баден-Дурлах стало употребительным лишь с 1565 г., когда резиденция маркграфа была перенесена из Пфорцхайма в Дурлах.

[3] Большой (Великий) пожар в Лондоне (англ. Great Fire of London) — название пожара, охватившего центральные районы Лондона с 2 сентября по 5 сентября 1666 г. Огню подверглась территория внутри древней римской городской стены.

[4] Ярмарка, ежегодно проходившая в Лондоне в районе Смитфилд 24 августа (день святого Варфоломея). Описана в пьесе Бена Джонсона «Варфоломеевская ярмарка» (The Bartholomew Fair, 1614)

[5] Система переводных («итальянских») векселей возникла в XIII в. в Италии. С их помощью можно было получить уплаченные деньги в другом месте и в другой валюте — фактически осуществить перевод.

[6] Австро-турецкая война 1540–1547 гг. — война между Австрией и Османской империей за господство в Венгрии. В 1541 г. нанятая австрийцами немецкая армия вместе с венгерскими войсками осадила Буду, но потерпела сокрушительный разгром от войск Сулеймана I.

22. Тет-а-тет

Обычно Джин сосал грудь флегматично, можно сказать, с аристократическим достоинством, но сейчас явно злился и даже пытался кусать сосок беззубыми деснами.

«Не хватало только, чтобы молоко пропало», — подумала Люси.

Она попыталась сесть поудобнее, хотя на узкой деревянной скамье это было проблематично. В ногу пониже колена впилась заноза, которую нечем было вытащить. Впрочем, все это было такой мелочью — по сравнению с Хлоей, которая сидела напротив и смотрела на нее в упор, немигающим змеиным взглядом.

Перед тем как кормить сына, Люси заглянула в сумку, которую Хлоя, несомненно, обшарила еще в туалете ресторана. В ней остались два чистых подгузника. И несколько влажных салфеток. Полупустая бутылочка с водой, погремушка, запасная пустышка. И все. Телефон — в другой сумке. И маникюрные ножницы, которые, к примеру, можно было бы воткнуть этой суке в глаз. А потом сесть в тюрьму за превышение обороны. Брелок, который висел на сумке, Люси сорвала и бросила под раковину в надежде, что Питер, когда придет ее искать, найдет пингвина и поймет: произошло что-то из ряда вон выходящее.

…Поменяв подгузник, Люси задумалась, глядя на туалетную кабинку. Пеленальный столик был узким и неудобным. Если оставить Джина на нем, он запросто может свалиться даже за те пару минут, которые ей понадобятся, как говорил дед-генерал, на оправку. Придется отнести сокровище папаше и вернуться.

В этот момент дверь открылась, вошла высокая худощавая женщина в возрасте, одетая в джинсы и желтую блузку.

— Простите, пожалуйста, — попросила Люси жалобно, — вы не могли бы одну минутку посмотреть за мальчиком, чтобы он не упал?

— Да, конечно, — кивнула женщина и подошла к столику.

— Спасибо боль… — сказала Люси, выходя из кабинки. Недоговорив, она остолбенела.

Женщина держала Джина одной рукой. В другой у нее был кухонный нож, который она приложила к его горлу.

— Тихо! — прошипела она. — Идем со мной. И не вздумай делать глупости.

Люси почувствовала, как ее заливает черная волна паники, но последний проблеск здравого смысла диктовал: не кричать, не дергаться, делать, что она говорит.

— Возьми сумку!

Схватив с крючка сумку, Люси незаметно сорвала с нее брелок и бросила под раковину.

— Иди вперед! Наверх и по коридору во двор! Ни звука!

Люси покорно вышла, поднялась по ступенькам.

— Стой!

Похитительница выглянула в коридор — никого.

— Быстро, пошла!

За первой открытой дверью возилась мойщица посуды. Она стояла к ним спиной и даже не обернулась на звук шагов. С чего бы — мимо нее постоянно бегают официанты с тарелками. На кухне один из поваров посмотрел на них от плиты и крикнул что-то про туалет. Женщина подтолкнула Люси в спину.

«Не кричать, не кричать!»

Они вышли в маленький тесный дворик-колодец. Услышав хныканье Джина, Люси обернулась.

— Быстро! На улицу! — прошипела незнакомка, по-прежнему держа нож у горла ребенка.

«Хоть бы машина какая-нибудь заехала. Продуктовая. Или из прачечной».

Узкий проезд вел на улицу, к стоянке ресторана. Они с Питером тоже оставили там машину. Вот бы он вышел за чем-нибудь. Хоть бы кто-нибудь вышел. Или приехал. Ну почему, когда не надо, кругом полно народу, а когда надо — никого?!

Женщина подошла к маленькому белому «Опелю», открыла дверь, коротко приказала:

— Садись!

Люси послушно села на заднее сиденье. Пот стекал по лбу, по вискам, по спине, сердце колотилось, во рту был медный привкус от прикушенной губы. Она с трудом перевела дыхание. Женщина отдала ей Джина и села за руль, заблокировав двери.

— Без фокусов, — сказала она, обернувшись. — Я плохой водитель, учти.

Они выехали из Стэмфорда и через несколько миль свернули на проселок. Джин успокоился и задремал.

«Что ей надо? — отрешенно думала Люси, прижимая к себе сына. — Выкуп? Запросто. Жена и сын графа. Может быть, специально их караулила. Или случайно увидела, узнала — спонтанное решение. Часто ли заложников возвращают? Она не скрывала лицо. Кажется, дело плохо. Но она одна. Или нет? Или где-то ждут сообщники? Куда она их везет?»

— Ну что, шлюха, как тебе трахается с моим мужем? — не оборачиваясь, спросила женщина.

Люси почувствовала парадоксальное облегчение. Сердце как-то сразу перестало частить. Она, как и Питер, всегда сильно нервничала, когда не могла понять, что к чему. И хотя перспектива не стала выглядеть радужнее, ситуация хотя бы стала понятной.

— Так вот ты какой, цветочек аленький, — сказала Люси по-русски и перешла на английский: — Приятно познакомиться, Хлоя. Хотя нет, вру. Не особо приятно. И что тебе надо?

— Заткнись! — рявкнула Хлоя и так ударила по тормозам, что Люси бросило вперед, она едва успела подставить руку, чтобы Джин не ударился головой о спинку переднего сиденья. Локоть взорвался острой болью.

— Осторожнее! — процедила сквозь зубы Люси. — Я так понимаю, мы тебе нужны живыми. Только не понимаю, зачем. Денег хочешь?

— Еще раз говорю: заткнись! — заорала Хлоя.

— Как скажешь, — пожала плечами Люси, потом прикрыла Джину уши ладонями и вполголоса выдала такую тираду, которая заставила бы покраснеть пьяного русского извозчика. После этого она замолчала, напряженно прикидывая, что все это могло значить и чем может кончиться. Учитывая то, что произошло с Энни, последнее оптимизма не вызывало.

Проселок свернул в лес. Попетляв между деревьями, Хлоя остановила машину и заставила Люси выйти. Она снова попыталась забрать Джина, но Люси вцепилась в него мертвой хваткой, за что получила ощутимый тычок ножом между ребер — на голубой кофточке сразу же проступила кровь.

— Ну и тащи его сама, — фыркнула Хлоя.

Они подошли к заброшенной охотничьей хижине, больше похожей на сарай.

«Интересно, это наш лес или соседский? — пробежала бледная мысль. — Все-таки, пожалуй, надо было больше интересоваться делами поместья. И о чем я только думаю?»

Оглядевшись по сторонам, Хлоя втолкнула Люси в дверь, которую закрыла на хлипкую задвижку.

— Садись и сиди тихо, — кивнула она на скамью у стены.

Люси поставила на скамью сумку и села, по-прежнему прижимая к себе Джина. Бок саднило, но кровь, похоже, уже не текла. Хлоя уселась на такую же скамью у противоположной стены и уставилась на Люси в упор. Та отвела взгляд: с детства усвоила, что на пьяных и ненормальных пристально смотреть опасно. Вместо этого украдкой рассматривала хижину и прикидывала, что может сделать. Выходило, что ничего.

Между ними находился грубо сколоченный стол, но Хлоя сидела ближе к двери. К тому же задвижка. И нож — вполне острый, как выяснилось. А главное — Джин. Не будь Джина и ножа, можно было бы рискнуть с надеждой на успех. Хотя Хлоя была выше, но все же старше и в неважной физической форме. Люси, пусть и не слишком спортивная, обладала солидной массой и навыком жестких девчоночьих драк, который никуда не девается. Когда-то ее боялись даже самые хулиганистые мальчишки, потому что в ней жила боевая ярость берсерка[1]. Но сейчас это было бесполезно. Металл очень хорошо укрощает подобное бешенство, если ты не знаешь, как справиться с вооруженным противником голыми руками.

«Да, дедуля, — вздохнула Люси, — лучше бы ты меня каким-нибудь приемам убойным обучил, вместо того чтобы армейские байки травить из своей десантной жизни».

Кроме скамеек и стола в комнате был шкаф, лежанка и убогая печурка типа буржуйки. Углы заросли паутиной, на всем лежал толстый слой пыли. Похоже, пока здесь не устроилась Хлоя, в хижину сто лет никто не заходил.

— И что ты собираешься с нами делать? — поинтересовалась Люси.

— Закрой рот! — мрачно посоветовала Хлоя.

— Успокойся, а? — предложила Люси миролюбиво. — Ну ладно, ты Питера ненавидишь, но я-то тебе что плохого сделала? Если ты хочешь от него что-то получить, может, вместе подумаем, как это лучше устроить? В моих интересах уйти отсюда живой и здоровой, нет?

— Вот только не надо тут изображать стокгольмский синдром!

— Какой еще синдром? Я вполне рациональна. Может, я тебе что-то подскажу или посоветую.

— Тоже мне, советчица! — презрительно фыркнула Хлоя. — Сиди и молчи, пока жива.

Время тянулось мучительно медленно. Захныкал Джин, с характерным голодным подвыванием. Расстегнув две пуговицы, Люси дала ему грудь. Хлоя смотрела на них, брезгливо морщась.

Внезапно Люси поняла, что Хлоя сама не знает, что с ними делать. Скорее всего, она увидела их с Питером в ресторане случайно. Приняла решение, даже не подумав, что будет, если у нее все получится. Получилось — что дальше? Возможно, именно сейчас она сидит и напряженно об этом размышляет. Потребовать за них выкуп? Но ведь надо полной кретинкой быть, чтобы думать, будто ее после этого не поймают. Убить? Тем более.

— Дай мне попить, пожалуйста, — попросила Люси, когда Джин наелся и задремал, довольно отрыгнув ей на плечо.

Хлоя, ни слова не говоря, резко встала, взяла с полки шкафа начатую бутылку минеральной воды, протянула ей. Люси обтерла горлышко рукавом, сделала несколько глотков.

— Почему все-таки Энни не забралась в дом Агнес? — неожиданно для себя спросила Люси.

К ее удивлению, Хлоя, помолчав, ответила:

— Потому что дура. Сначала все решиться не могла, дождалась, пока Мэри вернулась. Да еще где-то рядом собака залаяла, она испугалась.

— Ты ведь не хотела ее убивать, правда?

Хлоя уставилась на нее, приоткрыв рот.

— Почему ты так думаешь? — хрипло спросила она.

— Не знаю, — пожала плечами Люси, старательно рассматривая надломившийся ноготь. — Если бы хотела, сделала бы это как-нибудь… ну, не знаю, чтобы точно подумали на Питера. Или на Тони. Разве нет? Может, Энни и дура была, но ты — вряд ли.

— Она начала скандалить, требовать еще денег. Угрожала, что пойдет в полицию. Мы подрались. Она схватила палку, я эту палку у нее вырвала, ударила ее… Палкой… Она упала. Я ударила еще. Потом поняла, что она не дышит. Отвезла ее на машине в лес. Хотела оттащить подальше, но она тяжелая. Оставила на поляне. Уехала в город. Потом позвонила Мэри. Мне нужна была эта шкатулка!

Хлоя начала говорить спокойно, даже монотонно, ровным, бесцветным голосом, но с каждым словом заводилась, все больше и больше. Начали проскакивать визгливые, истеричные нотки. Она глубоко дышала, зрачки расширились, по подбородку потекла тоненькая ниточка слюны.

А ведь Питер был прав, поняла Люси, она действительно сумасшедшая, без шуток. И это очень и очень плохо.

— Зачем тебе шкатулка? — тихо спросила она. Лишь бы говорить, не молчать.

— А ты не знаешь? — крикнула Хлоя?

— Дракон, да? Ты была там, да? Говорила с девушкой? Хотела забрать кольцо, но не вышло?

— Да! Да, да, да!!!

— Но зачем, Хлоя?

— Затем! Ты думаешь, я когда-нибудь прощу его? Прощу их обоих? Питер никогда меня не понимал. Он такой правильный, такой занудный. А мне было мало. Мало его, мало того, что он мне мог дать. Но он не хотел понять! Они оба вышвырнули меня, как собачонку, которая нагадила на ковер. И теперь у меня ничего нет. И у них не будет. У тебя не будет. Думаешь, если с первого раза у меня не вышло, если ты родила этого щенка, я так все оставлю? Нет, не дождетесь.

Хлоя орала, сжав кулаки, брызги слюны летели во все стороны. Осторожно положив Джина на скамью, Люси встала, сделала несколько шагов к Хлое, погладила ее по плечу.

— Хлоя, тише, успокойся! — она старалась говорить мягко, хотя больше всего ей хотелось вцепиться когтями ей в физиономию.

Хлоя с размаху ударила Люси кулаком в лицо, та отшатнулась и чуть не упала, больно ударившись бедром о скамейку. С разбитой губы закапала кровь. Джин испугался и заплакал.

— Пусть он заткнется! — завопила Хлоя. — Или я ему шею сверну.

Люси прижала сына к себе, покачивая и шепча какие-то бессмысленные слова.

— Он у меня отобрал все. Все! — Хлоя уже не кричала, но ее хриплый шепот был еще страшнее. — И я у него отберу все. Жену, ребенка. Вот тогда он узнает.

Люси почувствовала, как с медным привкусом крови мешается кислый привкус паники. Надо было что-то делать, пока еще не поздно.

— Послушай, Хлоя, послушай меня, пожалуйста, — просила она, изо всех сил пытаясь хоть как-то сохранять видимость спокойствия. — Подумай сама, если ты нас убьешь, тебя все равно найдут. Ты ведь не сможешь уехать из Англии. Тебя видели в ресторане. Тебя и так уже ищут. За двойное убийство, да еще и ребенка… нет, даже за тройное, еще ведь и Энни… Это будет пожизненное, Хлоя. И даже если тебя признают невменяемой… Оно тебе правда надо? Ты хочешь отомстить Питеру такой ценой?

Хлоя молчала, глядя на нее исподлобья. Ее пальцы нервно теребили оборку блузки.

— Послушай, мы можем уехать. Мы втроем. В Шотландию. Ты знаешь, ты права, Питер… он… — Люси незаметно скрестила пальцы. — Я уже не могу с ним больше. Я бы давно ушла, но ребенок…Мы устроимся где-нибудь далеко, там нас не найдут. А даже если и найдут, я смогу подтвердить, что уехала с тобой добровольно, тебе ничего за это не будет.

Логики в ее словах не было никакой, но Хлое, похоже, не нужна была логика. Она задумалась.

«Ну же, давай!!!» — хотелось заорать Люси. «Господи, пожалуйста, пусть эта стерва согласится. Она же с головой давно раздружилась. Пусть она поверит, что я на ее стороне».

— Ты не поверишь, но я тебя понимаю, Хлоя, — продолжала Люси. — Когда он говорил о тебе всякие гадости, я не верила. Я же знаю, что просто так ничего не бывает. Что он сам был виноват. Мужчины всегда виноваты, если женщине нужен кто-то еще. Если бы он дал тебе все, что ты хотела, разве ты не была бы с ним счастлива? Я была такая дурочка, думала, что он такой замечательный. Хотела уехать из России, разве там можно жить? Ты же понимаешь. А оказалось… Я бы тоже нашла себе кого-то, если бы не ребенок.

Хлоя слушала внимательно, напряженно, по ее лицу пробегали судороги, руки ходили ходуном.

— Ты врешь, — то ли сказала, то ли спросила она тоном обиженной маленькой девочки.

— Нет, Хлоя, — покачала головой Люси, понимая, что должна быть убедительной, но ни в коем случае нельзя переигрывать. — Посмотри на меня. Разве так выглядит счастливая женщина?

Это вообще было полным абсурдом, ну никак не могла она в такой ситуации выглядеть счастливой. Но Хлою почему-то проняло.

— Да, — кивнула она. — Похоже, от этой гадины всем одно несчастье. Если ты уедешь и увезешь ребенка, это будет для него хуже всего. Ребенок для него — самое важное. Но что, если он снова женится? Найдет еще одну дуру?

— Я скажу тебе по секрету, — таинственно прошептала Люси. — Это не его ребенок. Я родила от донора спермы. Питер ничего не может. Ты же знаешь.

— Да, — снова кивнула Хлоя, — да. Знаю.

— Нам надо ехать прямо сейчас, — Люси понимала, что надо брать быка за рога, пока Хлоя размякла. — Потом будет поздно. Пока полиция начнет нас искать, мы уже будем далеко.

Она спохватилась, что раньше сказала: «тебя и так уже ищут», но Хлоя не обратила внимания.

— Да, — сказала она. — Мы поедем прямо сейчас. Потом купим все, что надо. А сейчас надо уехать подальше.

[1] Берсерк, или берсеркер (др. — сканд. berserkr) — в древнегерманском и древнескандинавском обществе воин, посвятивший себя богу Одину. Перед битвой берсерки приводили себя в состояние повышенной агрессии, в сражении отличались неистовостью, большой силой, быстрой реакцией и нечувствительностью к боли.

23. Возвращение в Стэмфорд

Ответ маркграфа пришел только в середине октября. Мартин поправлялся медленно. Он уже вставал с постели, но был еще очень слаб и из дома не выходил ни разу. К счастью, мне не приходилось заставлять его что-то делать или не делать, и поэтому постепенно прошла та мучительная ломота во всем теле, к которой невозможно было привыкнуть. И все же дорога из Лондона в Скайхилл беспокоила меня все сильнее и сильнее.

— Мастер, вам письмо!

Билл подал Мартину сложенный лист плотной кремовой бумаги. Замысловатый герб на ярко-красной печати, крупные, словно надутые буквы — за милю было видно: письмо непростого человека!

Мартин развернул послание, пробежал глазами ровные строчки. Так быстро, что я дочитать не успела. Крепко выругавшись, он отшвырнул лист и закрыл лицо руками.

— Плохие новости? — неслышно подкрался барон.

— Плохие, Гейден, — сквозь зубы процедил Мартин.

— Господин Альбрехт?..

— По крайне мере, две недели назад он был еще жив. Но никто уже не надеется. Заражение от раны пошло по всему телу. Смерть будет долгой и мучительной.

— Печально, мой господин… А что насчет вас?

— А что может быть, Гейден? Отец пишет, что сам решился на морганатический брак, уже имея двоих сыновей. Если я поступлю по-своему, Пфорцхайм останется без наследника. То есть может остаться без наследника…

— И что тогда?

— Что? Да ничего. После моей смерти Баден снова объединится под правлением потомков дяди Бернхарда. Если, конечно, Карл или его сыновья не развяжут войну за наследство.

— Карл? — удивился Гейден. — Вы имеете в виду вашего сводного брата? А он может?

— О, Карл может все, — горько усмехнулся Мартин. — И самое интересное, что отец, как мне кажется, не стал бы сильно возражать. Заметьте, он не запрещает мне жениться на Маргарет. Просто предоставляет возможность решать самому. Знаете, он всегда был равнодушен к моим сестрам, но из нас — троих сыновей — больше всех любил именно Карла. Говорили, что мы с Альбрехтом уехали из дома из-за плохих отношений с Урсулой, но это неправда. Вы же знаете, отец женился на ней всего через несколько месяцев после смерти моей матери, мне еще и года не исполнилось. Мы никогда не были с ней близки, но и плохого она нам ничего не сделала. Дело в том, что отец начал поговаривать о разделе Пфорцхайма между нами троими: Альбрехтом, мной и Карлом. Это и привело к ссоре.

— Но я не понимаю, мой господин, — барон раздраженно откинул со лба волосы, которые совершенно седой, но все еще густой волной падали на лицо. — Ведь Карл не имеет никакого права на наследство. Даже раздел между господином Альбрехтом и вами…

— Гейден! — с досадой перебил Мартин. — Что тут понимать? Германия — это не Англия. Мой сумасшедший дед Кристоф выбрал наследником Бадена дядю Филиппа — пятого по счету сына. Просто потому, что считал, что так будет лучше. Отец и дядя Бернхард с ним не согласились. И что? Когда дед окончательно спятил, они втроем взяли его под опеку. Потом Филипп умер, не оставив наследников, а отец и Бернхард взяли и поделили Баден. Какие законы, о чем вы? Через несколько поколений Баден превратится в десяток графств размером с огород.

— Так, может быть, было б лучше, если бы Баден и Пфорцхайм снова объединились?

— Да, наверно. Но если б я был уверен, что это случится! Мои двоюродные братья — не самый худший вариант. Но только не Карл. Его интересует только церковь. Я тоже лютеранин, но он… Он, к сожалению, фанатик.

— И что же вы намерены делать? — осторожно спросил Гейден после долгого молчания.

— Не знаю! — Мартин выкрикнул это с таким отчаянием, что мне стало жутко. — Я ничего не знаю. Только то, что в Пфорцхайм сейчас ехать не имеет смысла. Я должен вернуться в Скайхилл и увидеться с Маргарет. И как можно быстрее.

— Но вы еще нездоровы, мой господин, — испугался барон.

— У вас есть повозка?

— Нет. Но для вас я найду.

Это его решение мне было больше чем на руку. Главное — чтобы он отправился в путь в ближайшие дни, ведь мне надо было попасть в Скайхилл не позже двадцать восьмого октября. Следующие два дня Мартин то пребывал в крайнем беспокойстве, то, напротив, впадал в черное уныние. Он ходил по комнате из угла в угол или неподвижно сидел у окна, глядя во двор, и Биллу с бароном приходилось прилагать немало усилий, чтобы уговорить его съесть хоть что-то.

На третий день Гейден пришел с известием, что договорился о повозке. Отъезд наметили на двадцать третье. Мартин немного успокоился, хотя я абсолютно не представляла, надумал ли он что-то либо отложил принятие решения до встречи с Маргарет.

За день до отъезда Билл с непонятной робостью доложил:

— С вами хочет поговорить доктор де Бренн, мастер.

Доктор, высокий и пугающе худой мужчина неопределенного возраста, одетый в обычное для представителей своей профессии длинное черное платье, всем своим видом наводил на мысли о бренности сущего. Немного скрашивали тягостное впечатление лишь брови — густые и подвижные. Когда доктор говорил, они шевелились, как две мохнатые белесые гусеницы.

Поинтересовавшись самочувствием пациента, де Бренн перешел к делу.

— Я хотел бы поговорить о вашем слуге, мастер Кнауф.

— О Билле? — удивился Мартин. — А что с ним такое?

— Я надеюсь, вы оценили, как он ухаживал за вами во время болезни?

— Я мало что помню, доктор, но… да, пожалуй. Он хороший слуга.

— Мастер Кнауф, я мало видел людей, которые имели бы такие способности и желание ухаживать за больными. И он интересуется медициной. А мне как раз нужен помощник.

— Вы хотите забрать его себе? — понимающе кивнул Мартин. — Ну что ж… Жаль, конечно, терять такого хорошего слугу, но… Я же говорил тебе, Билли, все может случиться самым неожиданным образом, — он повернулся к Биллу, который стоял у двери в крайнем смущении. — Но как быть с твоей матерью и сестрами?

— Старшая из его сестер после Рождества выходит замуж за богатого торговца, — вместо Билла ответил доктор. — А среднюю я возьму тоже. Мой помощник женился на нашей служанке, и они уезжают в Уэльс. Ну а вдвоем с младшей мать как-нибудь управится.

— Если вы не против, мастер, я отвезу вас в Стэмфорд и вернусь в Лондон вместе с Джудит.

— Я не против, Билл, — улыбнулся Мартин. — И я рад, что ты хоть на шажок ближе подойдешь к своей мечте. Даже завидую тебе немного. С моей мечтой как раз все туманно.

— Мой отец был простым костоправом, мастер Кнауф, — сказал доктор, поднимаясь со скрипучего стула. — Но однажды он спас ногу лорду. И тот в благодарность помог мне получить образование в университете. Как знать, может, не сам Билл, но кто-то из его детей станет настоящим лекарем.

В последнюю ночь Мартин так и не смог уснуть. Он ворочался в постели с боку на бок, вставал, пил воду, смотрел в окно на темный двор. Мне было безумно жаль его. А ведь совсем недавно я вообще сомневалась в его чувствах к Маргарет. Теперь сомнений не было, но как бы я хотела знать, какое же решение он примет — то есть принял. Ясно только одно: с Маргарет он не встретился. Что же ему помешало?

На мгновение мне пришла в голову странная мысль: а что, если действительно задержаться в отражении еще на год, до следующего Хеллоуина? Тогда я точно буду знать, что же произошло с Мартином. Но… На одной чаше весов было простое любопытство, на другой — моя семья. И друзья, которым на голову свалилась обуза в виде парочки живых мертвецов и грудного ребенка. Выбор был очевиден. Тайна должна была остаться тайной навсегда.

Я вспомнила, как Тони сравнил чувства Маргарет и Мартина с чувствами Эдуарда VIII и Уоллис Симпсон. Конечно, он имел в виду несколько иное, но я подумала о том, что ситуация, в которой оказались эти две пары, до странности похожа. Мартину приходится делать тот же выбор, что и Эдуарду. То есть, конечно, наоборот: перед Эдуардом встал тот же выбор, что и перед Мартином. Корона или любимая женщина. Эдуард выбрал Уоллис и прожил со своей любимой тридцать пять лет — до самой своей смерти. А Мартин и Маргарет больше никогда не увиделись…

А еще я подумала, что Мартин словно предвидел будущее. Через одиннадцать лет, незадолго до смерти своего отца, он — вместе со сводным братом Карлом — станет одним из двух маркграфов Баден-Пфорцхайма, вновь разделенного надвое. Но всего на четыре месяца. В январе 1553 года Бернхард IV скоропостижно скончается, причина его смерти так и останется неизвестной[1]. Карл II перенесет столицу из Пфорцхайма в Дурлах и посвятит свое правление повсеместному насаждению лютеранства. Спустя четырнадцать лет правительницей Баден-Дурлаха, точнее, регентом при малолетних сыновьях, станет его вдова Анна Фельденцская. Достигнув совершеннолетия, сыновья Эрнст-Фридрих, Якоб и Георг-Фридрих снова поделят маркграфство, причем старший умудрится продать четыре округа своего надела Вюртембергу. И только в конце XVIII века все баденские земли снова объединятся в одно государство.

Рано утром двадцать третьего октября Мартин отправился в Стэмфорд в сопровождении Билла и худосочного лопоухого Джейкоба — одного из слуг барона. Повозка, которую где-то раздобыл Гейден, была ужасна. Даже еще хуже, чем колымага Хьюго. Фактически это была обычная крестьянская телега с приделанными деревянными стенками и крышей. Сиденья сняли, вместо них на дно набросали сена, которое прикрыли ковром, чтобы Мартин мог путешествовать лежа. Билл и Джейкоб устроились на козлах.

Накануне весь день лил дождь, лошади с трудом тащили повозку по лужам и липкой грязи. В ничем не закрытые оконные проемы задувал ледяной ветер. Трясло так, что Мартина укачало, не успели они еще выбраться из Лондона. Распрощавшись с завтраком прямо через окно, он выглянул и с сомнением посмотрел на свою лошадь, которая понуро плелась за повозкой на поводу.

Нет, ехать верхом по такой погоде, в сырости и на ветру, означало наверняка заболеть снова. Под крышей он хотя бы не мок под дождем. Вздохнув безнадежно, Мартин подгреб сено, чтобы можно было сидеть — так укачивало меньше.

Путешествие это показалось мне бесконечным. Вместо обычных двух дней оно заняло все четыре. На ночлег останавливались на каких-то захудалых постоялых дворах, где не было комнат. Одно огромное общее помещение, вдоль стен которого путники раскладывали свои тюфяки.

Одеяло из кусачей серой шерсти напомнило половички, которые баба Клава ткала в чулане на древнем ткацком станке. Грубую толстую пряжу она красила в яркие цвета, получалось очень даже весело. Половики оптом покупала соседка, ездившая в ближайший городок торговать на рынке, — хоть какая-то прибавка к грошовой пенсии.

Единственным достоинством таких ночлежек являлось то, что там было относительно тепло. Зато невероятное количество всевозможных насекомых, от блох до клопов. Я вспомнила, как мучилась от блошиных укусов Маргарет с ее нежной чувствительной кожей. Мартину это было нипочем, он лишь рассеянно почесывался.

По ночам он почти не спал, зато днем дремал в повозке. Меня это вполне устраивало, так я была избавлена от необходимости любоваться пейзажем, который наводил такую тоску, что хотелось выть. Абсурдность ситуации на фоне грязных голых полей и облетающих лесов казалась просто чудовищной. Да она и была такой, что уж там. Чудовищной и до конца не постижимой.

Впрочем, то, что я слышала, было не менее тоскливым. Монотонное чавканье копыт и колес по грязи, скрип осей, завывание ветра, заглушаемая этим гулом и поэтому почти неразличимая беседа слуг. Сено пахло прелью, ковер — псиной, Мартин — неопрятным мужчиной. Да ладно, козлом от него воняло, самым настоящим. Во рту прочно поселился кислый привкус рвоты, усугубляемый снадобьем доктора де Бренна, которое надлежало пить по глотку каждые несколько часов. Тело ломило, голова кружилась, никак не желающий проходить кашель раздирал грудь и горло. В общем, все мои (да, именно мои!) чувства пребывали в настоящем аду.

«Еще немного, еще чуть-чуть, последний бой — он трудный самый!» — пела я себе. Хотя бой был далеко не последний. Фактически он еще даже и не начинался. Что до следующей строчки песни…

Как-то мы с Люськой заговорили о ностальгии. Она сказала, что скучает, но не по месту, а по времени. Не по настоящему Петербургу, а по Ленинграду нашего раннего детства. Пока был жив дед-генерал, их семья жила более чем прилично. И дело даже не в деньгах. Просто это было спокойствие, стабильность, уверенность в завтрашнем дне. Яркое, счастливое время…

Но в девяностые все полетело под откос. «Бандитский Петербург» проехался по ним асфальтовым катком. Сначала отец-предприниматель пошел в гору, но после того как его расстреляли на парковке перед офисом, матери пришлось продать все нажитое, чтобы расплатиться с долгами. Они жили на одну ее крохотную зарплату учительницы географии, втроем в крохотной однушке — мать, Люська и ее старшая сестра Наташа. Не удивительно, что Люськиной голубой мечтой было уехать за тридевять земель. Особенно когда Наташа вышла замуж, пусть за немолодого и не слишком привлекательного, но иностранца.

А я… Я, пожалуй, не успела как следует соскучиться. Слишком насыщенными были те полгода, которые я прожила в Лондоне. Свадьба, беременность, новый дом, все новое — не до ностальгии. Кроме того я не стала продавать квартиру. Деньги от ее сдачи в аренду исправно капали на мой счет, и я в любой момент могла купить билет и вернуться. Хоть на время, хоть насовсем — но я, разумеется, надеялась, что причин для возвращения насовсем у меня не будет.

Однако сейчас, когда я — в теле моего дальнего предка, да еще мужчины! — тряслась на телеге по бесконечной унылой средневековой Англии, мне так захотелось домой, что на глаза навернулись слезы. Мысленные, конечно, у меня здесь даже слез своих не было. Я отчетливо увидела свою улицу, свой двор. А еще — крохотный домик бабы Клавы с резным крылечком. Эх, и дома-то этого уже нет, как и самой бабы Клавы… Попаду ли я вообще когда-нибудь в Россию, в Питер?

В Стэмфорде мы оказались, как всегда, внезапно. Вот только что было чистое поле — и вдруг уже улицы. Мартин приказал ехать к вдове Бигль, но комната оказалась занята. Впрочем, она согласилась взять на постой коней и повозку.

— Если вас это устроит, мастер, я могу вам предложить свою комнату, — с сомнением сказал Билл. — Матушке лишняя копейка не помешает, а я поживу до возвращения в Лондон в чулане. Вместе с Джейкобом.

— Ну, если матушка не будет возражать, — рассеянно кивнул Мартин. — Мне все равно. Я тут, думаю, надолго не задержусь. Может, даже обратно в Лондон вместе поедем.

Дом Билла выглядел самым маленьким и бедным на всей улице, но внутри было чисто и даже уютно. Удивительно, но в таком крохотном домике оказалось целых пять комнат: общая, спальня матери, две для дочерей и одна для сына. Правда, в каждой помещался самый минимум мебели, но это было уже неважно.

Вдова Фитцпатрик, довольно моложавая женщина, огненно-рыжая и веснушчатая (все четверо отпрысков пошли в нее), отложила тонкую вышивку, которой зарабатывала на жизнь, и встала — величественно, как знатная дама. Выслушав сына, она милостиво кивнула, давая свое согласие, хотя, надо думать, была изрядно удивлена: хозяин Билла — в ее убогом доме?! Мне понравилось, что она не стала униженно кланяться и изображать бурную радость по поводу дорогого (и к тому же платного!) гостя.

Сестрички-лисички вышли обнять брата и поздороваться с гостем, стреляя глазками и пылая щечками — все трое, от двенадцатилетней Грейс до семнадцатилетней невесты Эбби. С хихиканьем и шушуканьем они убежали, за ними удалилась и мистрис Фитцпатрик. Билли отправился к вдове Бигль позаботиться о лошадях.

Мартин поднялся в темноватую и холодную комнату под самой крышей, сел на жесткую постель. Джейкоб принес немудреный ужин из дорожных припасов. Поев без аппетита, Мартин достал из сумы письмо отца. Перечитал его еще раз, аккуратно оторвал нижнюю чистую часть листа, а остальное, спустившись вниз, бросил в пылающий очаг.

— Добудь мне перо и чернил, — приказал он слуге. — Где хочешь. Сейчас же.

Джейкоб брызнул на поиски и через десять минут вернулся с плохо очиненным пером и пузырьком чернил.

— Взял у лавочника в долг, — пояснил он. — Надо будет вернуть. И пришлось пообещать, что завтра у него куплю какой-нибудь провизии.

Мартин повелительно махнул рукой, отпуская его, и присел за стол, положив перед собой клочок бумаги. На этот раз он думал недолго.

«Возлюбленная Маргарет! — царапал он своим кошмарным почерком. — Отец не возражает против расторжения моей помолвки. Но есть одно печальное обстоятельство, которое может все сильно осложнить. Прежде чем говорить с твоим отцом, я должен увидеть тебя. Передай через моего слугу, где мы можем встретиться. Любящий тебя М.»

Сложив письмо вчетверо, Мартин положил его в суму и сказал Джейкобу, что идет в таверну.

— Мой господин, вы еще нездоровы, — всполошился слуга.

— Тут два шага идти, — возразил Мартин, укутался в плащ поплотнее и вышел за дверь.

Китти бурно ему обрадовалась, но он осадил ее:

— Я болен! Не сейчас.

Она надула было губы, но мелкая монета вернула ей бодрое настроение.

— Ну так посиди, а я пойду поработаю, — она фамильярно дернула Мартина за ухо и отошла, высматривая среди гуляк потенциального клиента.

Он потребовал эля, сделал глоток и вдруг резко обернулся, словно почувствовал чей-то взгляд.

За столом в дальнем углу сидел Роберт Стоун. Компанию ему составлял разбойничьего вида одноглазый ремесленник в рваной рубахе.

Ну и рожа, подумала я. Шевельнулось недоброе предчувствие. Мартину, похоже, эта встреча тоже удовольствия не доставила. Он огляделся по сторонам — то ли высматривая пути отступления, то ли прикидывая, кто может стать в драке союзником, а кто противником.

Наклонившись к своему собутыльнику, Стоун зашептал что-то, косясь на Мартина. Одноглазый глумливо захохотал и сплюнул сквозь зубы.

Интересно, что Стоун делает в городе. Слуг и в деревню-то отпускали нечасто, а уж в Стэмфорд и подавно. Разве что по какому-то поручению. Но какое может быть поручение у помощника повара? И уж точно он не сидел бы поздно вечером в таверне. Значит, отпросился по какой-то личной надобности. Вот ведь принесла нелегкая!

Прошло, наверно, не меньше часа. Мартин все так же угрюмо сидел над своей кружкой. Наконец Стоун с одноглазым встали и вышли. Народу в зале оставалось все меньше. Китти помахала Мартину от входной двери: кто-то забрал ее с собой на всю ночь. Я надеялась, что Билл и Джейкоб забеспокоятся и пойдут искать хозяина, но он не стал дожидаться.

Поправив под плащом ножны, Мартин вышел из таверны. На небе не было ни звездочки, сырой ветер снова нагнал дождевые тучи. Пахло дымом и помоями. Под ногами хлюпала жирная грязь. Кое-где в окнах теплились тусклые огоньки, но и они не могли справиться с тьмой — такой же густой и жирной.

Мартин шел медленно, останавливаясь и нащупывая ногой более-менее сухой или хотя бы ни слишком вязкий пятачок. А еще — прислушиваясь. Где-то лаяли собаки, заскрипели ворота. Мартин снова остановился, настороженно вглядываясь в черную тень узкого проулка. Оттуда раздался шорох, и он схватился за кинжал, но в этот момент его ударили сзади.

Удар, хоть и не сильный, но болезненный, пришелся по правому плечу и заставил Мартина выронить кинжал. Он резко обернулся, но не успел отбить руку с ножом. Боль вспорола бок, и темнота захлестнула его с головой…

[1] Достоверных данных о жизни Бернхарда IV Церингена между 1537 и 1542 гг. не существует — за исключением того, что жизнь эта была далека от добродетели. История его взаимоотношений с дочерью английского графа не более чем фантазия автора.

24. Ожидание

— Если вы про ту женщину, которая сидела у входа в ресторан, то я видел ее на стоянке.

Локер, потирая правой рукой свой флюс, пальцами левой быстро барабанила по экрану планшета. Перед ней стоял здоровяк лет сорока в шортах и майке, с ног до головы покрытый татуировками. Самая задорная изображала смерть с косой, кокетливо курящую сигарету, остальные тоже были из разряда инфернальных.

— Она на белом «Опеле» приехала, сразу за мной. Припарковалась, как… в общем, как мартышка. Сейчас его там нет.

— Какой «Опель»? — устало уточнила Локер.

— Не знаю. Может, «корса», может, «астра», — пожал плечами инфернальный здоровяк. — Я в этих малявках не разбираюсь. Кажется, там наклейка прокатная была.

— На номер внимания не обратили? — скорее, для порядка спросила детектив-сержант.

— Цифры нет, а вот буква J там точно была. Я ее везде замечаю, потому что сам Джей-Джей. Джим Джокер. Фамилия у меня такая — Джокер.

— Постарайтесь вспомнить, где была буква — в начале или в конце номера?

Джей-Джей страдальчески сморщился, изо всех сил пытаясь расшевелить шестеренки в голове.

— В начале, — наконец выдал он уверенно. — Точно в начале. Вот только не помню, первая или вторая.

— Вторая, первая не может быть[1], - безнадежно махнула рукой Локер. — Дохлый номер. Камеры у вас на стоянке нет, конечно? — спросила она у хозяина ресторана.

— Нет, — виновато покачал головой толстяк с эспаньолкой, совершенно не идущей к его широкому красному лицу. — Да там стоянка-то на пять машин. Местные обычно пешком приходят.

— Быстро передайте, — Локер повернулась к констеблю, — у нас похищение женщины с ребенком. Белый «Опель», вторая буква номера J. Пусть останавливают все. Камеры на выездах из города. Хотя кто сказал, что она не свернула на проселок. Тут в лесу армию можно спрятать.

Питер сидел все за тем же столиком и отрешенно наблюдал за мельтешением Локер и ее помощников. Думать о том, что Хлоя могла сделать с Люси и Джином, было невыносимо. От этого темнело в глазах, а желудок сжимала стальная лапа в ледяной перчатке. Поэтому он думал… о королеве. О том, как она приехала на заседание парламента не в карете, что предписывалось традицией, а в автомобиле. И тронную речь произнесла не в мантии и короне, а в костюме цвета европейского флага. И все гадали, что бы это значило.

А еще он вспоминал, как в «пэрском» ресторане парламента в салате ему попалась живая божья коровка. Она сидела на листике руколы и словно бы разглядывала Питера. Можно было устроить скандал, и кого-то, может быть, даже уволили бы, но зачем? Он просто пересадил божью коровку на цветок в вазе. А теперь словно торговался с высшими силами: Господи, я же пожалел Твое создание, пожалей и Ты моих любимых!

— Вы можете ехать домой, — подошла к нему Локер. — Как только что-то будет известно, мы вам сразу сообщим. И да, нам нужна фотография вашей жены.

Питер вытащил бумажник и достал из него маленькую фотографию. На ней Люси улыбалась ясно и безмятежно, что было редкостью — фотографироваться она не любила. Снимок этот Питеру очень нравился, и отдавать его Локер было жалко, но он что угодно отдал бы, лишь бы их с Джином нашли — живыми и здоровыми.

— Если эта слишком маленькая, то пусть кто-нибудь со мной в Скайхилл поедет, — сказал он, протягивая фотографию.

— Ничего, подойдет, — кивнула Локер. — Держитесь! Сделаем все, что можно. Если хотите, могу отправить к вам психолога.

— Не надо, — поморщился Питер. — Зря вы не прислушались, когда я говорил, что Хлоя опасна.

— Да, зря, — Локер с досадой вздохнула. — Кстати, вы не знаете, она вернула девичью фамилию после развода?

— Не представляю. Может быть. Эшер ее фамилия. Хлоя Сьюзан Эшер.

Он вышел на стоянку, сел в машину, позвонил Джонсону. Тот не стал сочувственно кудахтать — только не он! «Мне очень жаль, милорд…». В этом было намного больше сочувствия и горя, чем в любом потоке эмоций, и Питер был ему очень благодарен.

Уже повернув в замке ключ, Питер передумал и заглушил мотор. Вытащив телефон и карточку детектива Оливера, он снова набрал номер. На этот раз ответил мужчина, судя по голосу, средних лет. Сочный баритон звучал спокойно и уверенно.

— Добрый день, — сказал Питер, изо всех сил стараясь, чтобы его собственный голос не дрожал и не сбивался. — Меня зовут Питер Даннер. Лорд Скайворт, — зачем-то уточнил он. — Я вам уже звонил недавно…

— Да, моя помощница мне сказала. Добрый день, лорд Скайворт. Вам удобно говорить по телефону? Что у вас произошло?

Питер вовсе не собирался выкладывать все сразу незнакомому человеку, но неожиданно для себя выпалил:

— Мою жену и сына похитила моя… бывшая жена. Она… Боюсь, она психически ненормальна. Она заставила их сесть в машину и увезла куда-то.

— В полицию обращались? — спросил Оливер.

— Да, конечно.

— Тогда я не знаю, чем могу вам помочь. Все-таки я занимаюсь немного другими делами. У полиции в таких случаях больше полномочий и ресурса.

— Подождите, — крикнул Питер, словно опасаясь, что детектив положит трубку. — Я нашел у жены в сумке вашу карточку, поэтому и позвонил. Я подумал…

— Что она моя клиентка? Нет, ни миссис Даннер, ни леди Скайворт ко мне не обращалась. Если только под чужим именем. А как выглядела эта карточка? Белая, имя и фамилия напечатаны, телефон написан от руки? Так я и думал. Кто-то из моих клиентов ей передал. У вас были какие-то проблемы, если ей понадобился частный детектив, да еще втайне от вас?

— Возможно, она просто не успела мне рассказать, не знаю. Мы говорили о том, что надо обратиться к детективу. Моя бывшая… Мы с женой считали, что она могла быть причастна к убийству нашей горничной. Полиция от нас просто отмахнулась. Они подозревали нашего близкого друга.

— Нет, по такому поводу точно никто не приходил. А сейчас? Вы сказали, что считали. Сейчас уже не считаете?

— Сейчас я просто знаю, что это была она, — горько усмехнулся Питер. — Простите, что отнял у вас время и…

— Постойте, — перебил его Оливер. — Если через два-три дня, по горячим следам, вашу жену и сына не найдут, позвоните мне снова. Что-то подсказывает мне, что она не ради выкупа это сделала, ведь так? Очень надеюсь, что с ними ничего не случится. Ничего плохого.

— Я тоже, — прошептал Питер, нажимая на кнопку отбоя.

Скайхилл погрузился в скорбное молчание, густо приправленное томительным ожиданием. Слуги страдальчески хмурились, не осмеливаясь вслух выражать сочувствие. Питер не знал, куда себя пристроить, чем заняться. Устраивался где-то с газетой, пытаясь читать, но понимал, что просто пробегает глазами строчки, не понимая ни слова. Пил черный кофе, чашку за чашкой, рискуя заполучить новый приступ мигрени. Бродил по коридорам, выходил в сад, снова возвращался в дом.

Ноги сами привели его в детскую. В большой кроватке радостно пускала пузыри Мэгги, одетая в желтый костюмчик. Вполне здоровая и довольная жизнью. Света сидела в качалке, уставившись в окно, на стуле в углу няня Уиллер читала роман в бумажной обложке.

— Где мистер Каттнер? — спросил Питер.

— Кажется, на веранде, — горестно вздохнула Уиллер. — Ничего нового, милорд?

— Ничего…

Время тянулось, тянулось. Каждое мгновение было похоже на пустую картонную коробку. Много-много одинаковых пустых картонных коробок. Он перебирался из одного мгновения в другое, словно жаба — тяжело подтягивая лапки и перетаскивая неуклюжее тело. Джонсон нашел его в библиотеке — спросить, будет ли он ужинать. Питер отказался, только попросил приготовить еще кофе. Очень хотелось бренди. Много бренди. Но он понимал, что голова должна быть по возможности ясной. Мало ли что… От мыслей о «мало ли что» передернуло.

Все так же издевательски медленно подползла ночь. Надо было бы лечь, но Питер не решался. Он сидел в библиотеке, смотрел на огонь в камине и перекладывал телефон из одной руки в другую. И когда тот зазвонил, вздрогнул так, что чуть не уронил его прямо в огонь.

— Не разбудила? — совершенно будничным голосом поинтересовалась Локер. — Подумала, что вы наверняка не спите.

— Не сплю, — хрипло ответил Питер. — Что-то?..

— Сейчас мне сообщили, позвонил продавец из магазина на заправке. Недалеко от Сэксилби. Это к западу от Линкольна. Две женщины с грудным ребенком. Заправили машину, зашли в туалет, купили в магазине продуктов, что-то для ребенка. По описанию — они. Одна из них расплатилась наличными. Когда выходили, вторая, которая с ребенком, шепотом сказала: «Звоните в полицию». Продавец сначала не понял, подумал, что шутка. Потом сообразил, что выглядели они очень странно. Сказал, что обе очень сильно нервничали, а одна из них выглядела вообще то ли обкуренной, то ли обколотой, то ли просто чокнутой. Сейчас там их по всем дорогам будут ждать.

— А раньше что? Не ждали? — Питер вскочил с кресла, споткнулся, чуть не упал.

— На камерах ничего не было, — с досадой сказала Локер. — Значит, от Стэмфорда они проселками ехали.

— Позвоните мне, как только что-то будет известно!

— Конечно. Будьте на связи.

Первым побуждением Питера было сесть в машину и помчаться туда, к Сэксилби. Но, уже направляясь к двери, он сообразил, что просто не знает, куда ехать. Где эта заправка, куда от нее дальше. Еще не хватало только заблудиться в потемках.

Из коридора выглянул Джонсон.

— А вы-то что не ложитесь? — спросил Питер.

— А вдруг… что-то понадобится.

— Звонила та женщина из полиции, детектив. Хлоя везет их куда-то на север, их видели на заправке. Если хотите, будем ждать вместе.

Они сидели все там же, в библиотеке и ждали. Молча. Иногда Питер впадал в какое-то странное состояние, между сном и явью. В камине горел огонь, Джонсон размеренно покачивал ногой в черном ботинке, цокали стрелки напольных часов. Вдоль книжных полок тихонько крался дракон Джереми, со значением поглядывая на Маргарет, которая дразнила его витым шнуром с кисточкой — такие звонки когда-то висели по всему дому. Астерикс сиял, как настоящая звезда. За открытой дверью промелькнул силуэт женщины в бледно-голубом бальном платье и черной бархатной полумаске, раздался смех, похожий на звон хрустальных колокольчиков…

— Вам надо поспать, милорд, — непреклонным тоном сказал Джонсон. — Что бы ни случилось, вам понадобятся силы.

— Я прямо здесь лягу, на диване, — сдался Питер. — Если что, чтобы сразу… И вы ложитесь. Уже третий час, вам работать — на вас весь дом.

— И не такое бывало.

— Все мы в молодости были рысаками. Вы ведь в армии служили, Джонсон, если не ошибаюсь?

— Служил, — коротко ответил Джонсон и добавил в ответ на приподнятые брови Питера: — Королевская морская пехота.

— И?.. — Питер явно дал понять, что не ляжет спать, пока не узнает подробности.

— В двенадцать лет я сказал отцу, что ни за что не буду чертовым дворецким в чертовом Скайхилле. Извините, милорд, но именно так я и сказал. И поступил в кадетский морской корпус. Потом офицерские курсы, потом учебный центр морской пехоты. Уволился в девяносто восьмом в звании лейтенанта[2].

— Но почему? Если не секрет, конечно.

— Несчастный случай на учениях, — по железобетонному выражению лица Джонсона было ясно, что вдаваться в подробности он не собирается. — Год реабилитации, потом поступил в университет. И, в конце концов, все равно пришел к тому, от чего ушел. Фатум.

— Ну, как сказать, — пожал плечами Питер. — Кто, к примеру, будет дворецким после вас? Жениться, похоже, вы не собираетесь.

Джонсон долго молчал, разглядывая свои ботинки.

— Я был помолвлен, милорд, — сказал он наконец. — Я ее не виню. Она просто трезво оценила свои силы и возможности. С другой стороны, назло ей я выбрался из инвалидного кресла. С тех пор… Все было несерьезно. Пожалуй, только одна женщина заинтересовала меня настолько, что я мог бы задуматься о семейной жизни. Но ее увели у меня из-под носа. Хотя, возможно, к лучшему. Вряд ли бы она заинтересовалась мной. И мной, и моим статусом.

Приблизительно догадываясь о том, кто эта таинственная женщина, Питер счел за благо промолчать. Против неотразимого мистера К. у Джонсона действительно не было никаких шансов.

— Так что, милорд, наверно, мне придется усыновить уже готового взрослого дворецкого. Скачаю из интернета.

Питер лег на диван, подоткнув под голову принесенную Джонсоном подушку и укрывшись пледом. Дворецкий погасил свет и вышел, тихо прикрыв дверь.

Питеру показалось, что он только успел закрыть глаза, но часы показывали половину четвертого, когда его разбудил телефонный звонок. Неловко взмахнув рукой, Питер смахнул телефон на пол под диван, с трудом вытащил, хрипло каркнул: «алло».

— Лорд Скайворт, мы нашли вашу жену и сына, — устало и — как показалось Питеру — убито сказала Локер.

— Что?.. — задохнулся он.

— Все в порядке… с ними, — успокоила детектив. — Сейчас их везут домой, скоро будут.

— С ними? — тупо переспросил Питер, от облегчения даже не в силах радоваться.

— Ваша бывшая… Ее не удалось задержать. Ударила полицейского в лицо бутылкой и сбежала. Надеюсь, ее скоро найдут.

Питер нажал кнопку отбоя, даже не попрощавшись. Хлоя — просто дьявол. Но это все потом, потом. Главное — Люси и Джин живы и не пострадали. И скоро будут дома.

Он вышел в холл, сел на диван и… уснул — словно куда-то провалился. Шум подъехавшей машины, шаги Джонсона, скрип открываемой дверь, лай Фокси — все это было словно в параллельном мире. И только щекотный поцелуй Люси смог вырвать Питера из вязкого и тяжелого, как мазут, сна.

[1] Первые две буквы номера в Великобритании — коды региона и регистрационного офиса (area code). Ни один из регионов не обозначается буквой J.

[2] Lieutenant (англ.) — соответствует российскому старшему лейтенанту

25. Из последних сил

Глупо-то как, подумала я. Ты, Тони, прямо накаркал. Хотя как можно накаркать то, что уже давным-давно случилось?

Боль была хоть и послабее родовых мук, но тоже ничего так. Хотелось орать в голос, но я понимала, что это лишние усилия, и только выла про себя. Мартин отключился сразу — ему было проще. Жадные руки обшарили одежду, сорвали с пояса суму, с шеи перстень на цепочке.

Так вот где, как говорила баба Клава, собака порылась! Денег в суме почти не было, но зато там лежало письмо к Маргарет. Видимо, то самое, о котором ей говорил Роджер. Роберт оставил письмо себе или отдал матери, а когда о беременности Маргарет стало известно, кто-то из них передал его либо Роджеру, либо Хьюго. В письме как раз упоминалось о помолвке Мартина. Что до пьяной драки — с большой-пребольшой натяжкой произошедшее можно было обозначить и так. Ну а что до смерти…

Словно услышав мои мысли, Роберт спросил:

— Ты уверен, что он мертв?

— Вроде, не дышит, — ответил хриплый голос, наверняка принадлежавший одноглазому. — А даже если и жив — не страшно. Затащим в проулок. До утра его все равно никто не увидит. Не истечет кровью — так замерзнет.

Я-то знала, что Мартин не умрет. Но сейчас значение имело как раз не это. Через день, самое позднее — через два мне надо было попасть в Скайхилл, чтобы встретиться с Тони и отправиться с ним в Рэтби. И я прекрасно понимала, что если Мартин, еще до конца не оправившийся от воспаления легких, пролежит ночь на холодной сырой земле, да еще с раной в боку, дотащить его до замка я никак не смогу.

Кто-то из двоих подхватил Мартина за ноги, другой за руки. Качнув разок, его забросили в проулок. Удар был сильным, в бок словно кол воткнули. Но, к счастью, он упал в жидкую грязь, а не на булыжники. Я услышала тихий стон и взмолилась: «Молчи! Молчи!»

— Что это? Слышал? — насторожился Стоун.

Несколько томительно долгих мгновений они прислушивались, потом одноглазый сказал:

— Нет, показалось.

Наконец их шаги стихли в отдалении. Мартин снова застонал, уже громче. Похоже, приходил в себя.

«Ну же, миленький, давай!» — уговаривала я его. Помочь ему, пока он был без сознания, я никак не могла.

Не знаю, сколько прошло времени, может пять минут, может, пятнадцать, прежде чем Мартин очнулся и попытался встать. Держась за стену дома, он поднялся на колени, но тут же снова со стоном упал в лужу. Боль была просто адской.

Засунув руку под сбившийся плащ, Мартин ощупал бок. Под рукой была влага — теплая кровь мешалась с холодной жижей. Пробормотав крепкое ругательство, он зажал рану рукой и снова попробовал встать. Кое-как, почти ползком, ему удалось выбраться из проулка, и тут он снова потерял сознание.

На улице, по крайней мере, было посуше, но явно не надолго: набрякшие влагой черные тучи наконец прохудились. Дождь пока еще был слабый, но, похоже, зарядил надолго. Дьявол, ну что за непруха-то, а?

Боль и холод. Холод и боль.

Я вспомнила рассказ Питера. Когда у него случается приступ мигрени и он не успевает принять лекарство, помочь может только сон. Но уснуть удается далеко не сразу, и он приспособился слушать боль, как слушают музыку. У боли есть свой ритм, свой рисунок и оттенки.

Я прислушалась к боли Мартина. Боль бросала то в жар, то в холод. Холод обжигал. В этом действительно был рваный, синкопированный ритм. Боль была джазом. Нет, скорее, регтаймом. Она то стихала, то накатывала новой мощной волной. Она гудела мощным тяжелым басом и свиристела визгливой колоратурой. Боль затягивала и завораживала. Почему никто не додумался переложить боль на ноты?

Мне казалось, что Мартин лежит на сырой земле уже вечность. Быть может, уже рассвело — его глаза были закрыты, и я не могла видеть, что происходит вокруг. Но шаги услышала. Шли двое. Неужели Стоун и одноглазый вернулись?

— Билли, тут кто-то есть!

Я с облегчением узнала голос Джейкоба. Наконец-то до них дошло, что хозяин не возвращается слишком долго, и они отправились на поиски.

— Он жив?

Чуткие пальцы на шее, ладонь, поднесенная к губам.

— Дышит, — узнала я голос Билла. — Да он ранен. Посвети мне!

Запах смолы от горящего факела. Тепло от пламени. Свет сквозь сомкнутые веки.

— Крови-то сколько, — ужаснулся Джейкоб. — Поднимем осторожно.

— Подожди, — остановил его Билл. — Если у него повреждена спина, так нести нельзя. Сделаем носилки.

Судя по звукам, он выдернул из деревянной ограды пару жердей, осторожно снял с Мартина плащ и как-то примотал его к палкам.

Молодец мальчик, но хорошо, что со спиной у Мартина все в порядке. Иначе в таком гамаке ему бы несладко пришлось. Надо на плоское и твердое. Ничего, де Бренн тебя научит.

Больше всего я боялась, что импровизированные носилки не выдержат и Мартин грохнется на землю. Но обошлось — до дома Билла было рукой подать. К симфонии боли и холода прибавился еще один побочный ритм от тряски.

— Мы не сможем отнести его наверх, — сказал Билл, когда они внесли Мартина в дом. — Лестница слишком узкая. Придется положить в чулане. Ты пока будешь спать в моей комнате, а я останусь с ним. Принеси его чистую рубашку, а я пока раздену.

Как ни старался Билли быть осторожным, боль взвилась с новой силой. Холод сменился жаром, который, как и боль, накатывал волнами.

— Что там? — спросил, вернувшись, Джейкоб.

— Осторожно, ты накапаешь на него свечой. Рана неглубокая. Если не будет заражения, быстро затянется. Но у него жар. Как бы лихорадка не вернулась. Кто знает, сколько он пролежал на холодной земле.

Я знаю. Хотя нет, не знаю. Долго, в общем, пролежал.

— Принеси воды с кухни, надо промыть рану.

Пока Джейкоб ходил за водой, Билли тоже куда-то вышел, но скоро вернулся. Промыв рану, он смазал ее какой-то едко пахнущей мазью и туго забинтовал. Повернувшись к нападавшему через правое плечо, Мартин подставил противнику под удар левую сторону. Нож завяз в плотном стеганом вамсе и лишь чиркнул наискось по нижним ребрам и низу живота. Можно сказать, повезло. Пресс у Мартина был более-менее приличный, это тоже не дало ножу пройти глубже. Но рана оказалась очень болезненной, да и крови он потерял немало. Плюс холод сделал свое дело. В груди саднило, дыхание было тяжелым и хриплым.

— Плохо дело, — сказал Билл. — Надо было ему остаться в Лондоне.

— И зачем только он поехал? — вздохнул Джейкоб.

— Зачем… — хмыкнул Билл. — Что-то было такое в письме, которое он получил из Германии. Я их языка не знаю, но мастер говорил что-то о своем брате, которого ранили на войне с турками. Если брат умрет, мастер станет единственным наследником. И тогда, как я понял, его леди из Скайхилла станет ему неровня.

— И тогда он не сможет на ней жениться.

— Да. А я думал сначала, что он из простых. Ну, может, рыцарь. А оказалось…

— Нет, я знал, кто он, — голос Джейкоба отдалился, наверно, он вышел в коридор. — Барон в Бадене был его наставником. Когда они с братом поссорились с отцом и ушли из дома, барон поехал с мастером. Сколько раз он ему помогал за эти годы, из всяких бед вытаскивал.

— Мастер говорил, что стал художником — это правда?

— Не знаю. Но он учился у придворного художника, это точно. Так что там с этой леди, Билли?

— Не знаю, Джейк. Он сказал, что должен с ней увидеться перед тем, как примет какое-то решение. Но теперь… Ладно, иди спать. Если что, я тебя позову.

Ага, значит, барон Гейден был не только доверенным лицом Мартина, но и его учителем. И палочкой-выручалочкой. Так я и думала. А слуги в доме барона, разумеется, в курсе всего. Жаль, я не прислушивалась к разговору Билла и Джейкоба по дороге. Возможно, узнала бы немало интересного. Вечная ошибка высоко стоящих (как и тех, кто высоко взлетел по воле случая): не обращать внимания на слуг.

До утра Мартин метался и бредил, что-то неразборчиво говорил по-немецки, звал Маргарет. Билл дважды обтирал его водой с уксусом, чтобы сбить жар, менял на лбу прохладную тряпку, но это мало помогало. Боль в боку потихоньку стихала, превратившись из острой и жгучей в тупо пульсирующую. Зато грудь теперь словно когтями раздирало. При каждом вдохе внутри что-то хрипело и сипело, как заржавленный механизм.

И вот что было странно. Если б тело Мартина было по-настоящему моим, в таком состоянии я вряд ли смогла бы мыслить связно. Мозг просто отказался бы работать. Но я-Света, испытывая боль, слабость и прочие болезненные ощущения Мартина, тем не менее, пребывала в полном сознании. Значит, моя личность находилась не в мозгу? Но тогда где?

Впрочем, как бы там ни было, думала я только об одном: что делать? Мне надо было добраться хотя бы до Скайхилла, а там уж Тони придумал бы, как довезти меня до Рэтби. Да и что там думать — загрузить в повозку, привязать покрепче. Авось, тело выдержит дорогу. Я надеялась, что сестра Констанс сможет мне помочь.

Но вот как попасть в замок? Я не могла ни приказать, ни попросить о помощи — меня бы просто никто не услышал. Дотащить это бессильное, хрипящее тело даже до двери чулана было уже чем-то вроде кругосветного путешествия пешком. Выйти на улицу, добраться до дома вдовы Бигль, оседлать лошадь, вскарабкаться в седло, доехать до Скайхилла… Нереально…

И тут еще одна ужасная мысль обожгла меня, словно крапива.

Я никак не могла точно вспомнить слова сестры Констанс. Она сказала, что мальчик пришел к ним в хижину ночью, накануне… чего? Дня всех святых или Хеллоуина? Хеллоуин — это и есть канун Дня всех святых, день перед праздником. То есть тридцать первое октября. А канун Хеллоуина, значит, тридцатое. Ночью накануне — что она имела в виду?

Мартин выехал из Лондона двадцать третьего октября и добрался до Стэмфорда вечером двадцать шестого. Мы с Тони договорились, что я буду в Скайхилле утром двадцать восьмого, чтобы был запас времени на случай непредвиденных обстоятельств. Верхом мы добрались бы до Рэтби часов за пять. На колымаге — в лучшем случае к вечеру. Значит, у Мартина есть всего двое суток на то, чтобы хоть немного оклематься. Это на тот случай, если сестра Констанс действительно говорила о кануне Хеллоуина, имея в виду ночь с двадцать девятого на тридцатое.

Или… в XVI веке это название еще не использовалось? Я знала, что это шотландское сокращение фразы «All Hallows Even», «Вечер всех святых», но вот когда его начали употреблять? Могла ли сестра Констанс его произнести, или от лихорадки Мартина в голове мутится и у меня?

— Миледи, ваш вишневый напиток.

Если б я могла, то, наверно, вздрогнула бы.

Мартин, открой глаза, черт тебя подери!

Впрочем, это было не обязательно. Я бы все равно ничего не увидела. Стук — кувшин поставленный на столик. Кисловатый запах с миндальной горчинкой: сушеная вишня с косточками, отваренная без сахара. Легкие удаляющиеся шаги Элис.

Мне не померещилось. Все это было на самом деле — в Скайхилле. Элис готовила Маргарет кислое питье и именно сейчас принесла ей в комнату кувшин, чтобы та выпила стакан, не вставая с постели. Только так можно было хоть немного унять мучительную тошноту и избежать неукротимой рвоты в течение дня.

По Отражению бежала рябь, оно изо всех сил пыталось связать оборванные нами нити, залатать прорехи. И иногда ошибалось. А может, все дело было в том, что — как сказал Тони — теперь мы четверо связаны навсегда. Я, он, Маргарет и Мартин.

Так было уже не раз. К примеру, когда мы выехали из Стэмфорда в Лондон, я так отчетливо услышала за спиной гнусавый голос Роджера («Мааардж!!!»), что насильно заставила Мартина обернуться. Чтобы увидеть сзади Билла на осле. Или еще как-то вдруг постельное белье под Мартином, смятое и влажное от пота, на мгновение стало чистым и хрустящим, знакомо пахнущим ирисом и лавандой. Кто знает, может быть, и Тони слышал и чувствовал что-то, происходившее со мной — то есть с Мартином.

За двое суток мало что изменилось. Он то приходил в сознание, то снова уплывал. Жар не спадал. И все-таки я должна была попытаться. Промелькнула мысль, что это свинство по отношению к Биллу и Джейкобу, и мне в тысячный раз пришлось себе напомнить: это не настоящие Билл и Джейкоб, им все равно. Точно так же, как тридцать лет назад все равно было моей любимой заводной лягушке, когда я случайно сломала ей лапку. Они даже не заметят, что Мартин исчез.

Моя задача усложнилась ровно вдвое. Если раньше просто приходилось преодолевать тугое резиновое сопротивление тела, которое норовило вернуться туда, где должно было быть, теперь оно, скорее, напоминало подтаявшее трясущееся желе. Как ни пыталась я напрячь мышцы, тело не слушалось и норовило лужицей стечь на пол. При этом его разрывало от боли, не хватало воздуха, отчаянно кружилась голова. Мне понадобилось не меньше десяти минут, чтобы выбраться из-под одеяла, встать с лежанки и кое-как доковылять до угла, где кучей валялась одежда. Все еще влажная и грязная. Биллу было не до того, а Джейкоб, похоже, о ней просто забыл.

Дьявол! Было бы лето, можно было бы и в одной рубашке, все равно никто не увидит. Но не в конце же октября.

Стоп! Билл уступил Мартину свою комнату, а сам собирался спать в чулане. Значит, его одежда должна быть где-то здесь. Я посмотрела по сторонам и увидела в дальнем углу небольшой сундук. Роста они с Мартином были примерно одинакового, только Билл — еще по-юношески дрыщеват. Впрочем, это не имело никакого значения.

Я натянула на Мартина все, что только смогла, не застегивая и не завязывая. Сухой обуви не нашла, поэтому пришлось обмотать ноги тряпками и запихнуть в сырые башмаки. Подойдя к двери, я услышала на лестнице шаги: сверху спускался Джейкоб. Он посмотрел сквозь меня и прошел на кухню.

Я плелась по улице к дому вдовы Бигль, останавливаясь через каждые несколько шагов, цепляясь за ограды и стены домов. Только что рассвело, и людей навстречу попадалось немного. Они пытались пройти сквозь меня, а когда не получалось, замирали на месте, и мне приходилось их обходить. Именно в эти мгновения я особенно остро чувствовала, что нахожусь в мертвом мире, который только притворяется живым. И тем сильнее мне хотелось поскорее увидеть того единственного, кто был на самом деле живым — хотя и в мертвом теле.

Кони — а также собаки, кошки, птицы и прочие твари — вот что было еще одной загадкой Отражения. С одной стороны, они были такой же его частью, как и все остальное. Кошки ловили мышей, собаки лаяли на прохожих, птицы вили гнезда — все происходило так, как уже произошло. Но с другой, кошка блаженно мурчала, когда я (не Мартин!) гладила ее, собака охотно брала угощение, лошадь щекотно ткнулась мордой мне в щеку, когда я начала седлать ее. Животные словно были неким связующим звеном между живыми людьми в настоящем и их тенями в прошлом.

Это был не жеребец Мартина, а стоявшая ближе к входу чья-то рыжая кобыла, похожая на обеих Полли. Мне было все равно. Лишь бы оседлать. Лишь бы забраться. Лишь бы доехать.

Будь я по-прежнему Маргарет, вряд ли бы мне удалось справиться со сбруей. Хотя я изо всех сил заставляла Мартина делать то, что он не должен был, хотя руки тряслись от слабости, все же с лошадьми он обращался намного ловчее, чем Маргарет. Сначала я хотела как-нибудь примотать себя к седлу веревкой, но поняла, что ничего путного из этого не выйдет. К тому же надо было править, а в привязанном виде это вряд ли получилось бы.

Другой проблемой было вскарабкаться на лошадь. Но ее я решила просто: вывела кобылу за ворота и подвела к груде камней, наваленных для какой-то строительной надобности. Рискуя наступить на «живой» камень, который поедет у меня под ногой и обрушит всю пирамиду, я влезла повыше и кое-как перевалилась в седло.

Эта операция отняла у меня последние силы. Привалившись к шее лошади, которая шла себе потихоньку неизвестно куда, я снова слушала боль: рана на боку открылась и сочилась кровью. В ушах звенело, в голове стучало, перед глазами плыли черные круги.

Наконец я спохватилась, что лошадь везет меня из Стэмфорда совсем не в ту сторону, куда мне надо. Пока я жила у Люськи, мне удалось худо-бедно изучить и запомнить окрестности замка, но в XVI веке и поля, и дороги — все выглядело иначе. В Отражении я помнила только один путь из Стэмфорда в замок, поэтому мне пришлось вернуться и снова проехать по улицам, чтобы выбраться на дорогу к деревне.

Лошадь, которую я называла, разумеется, Полли, брела себе потихоньку прогулочным шагом. К счастью, она оказалась покладистой и слушалась даже самого легкого движения. Я не рисковала подгонять ее — боялась свалиться мешком ей под ноги. Интересно, что сделал бы Мартин в этом случае? Пополз бы на карачках обратно в дом Билла?

Тучи висели так низко, что, казалось, до них можно было дотронуться рукой. Дул сырой холодный ветер. Дорога казалась бесконечной. Помня о том, что слона надо жрать по кусочкам, я делила ее на крошечные отрезки: сейчас доедем до того дерева, потом вон до той лужи, а теперь — до поворота.

Наконец вдали показалась стена, окружавшая парк. Тогда она была еще не каменная, а бревенчатая. Ворота наверняка были закрыты, но калитку, через которую слуги ходили в деревню, утром отпирали. Оставалось совсем немного — только проехать через парк. Маргарет должна была уже проснуться и сидеть у себя, поблизости от помойной лохани. Тони наверняка сходил с ума от беспокойства — ведь он ждал меня еще вчера утром. Я бы на его месте каких только ужасов не напридумывала.

В парке я не встретила ни одного человека — и это было странно. Ну да, холодное сырое утро, но где все люди? К боли и слабости добавилось еще и нехорошее предчувствие.

Мост через ров оказался поднятым. Вот это сюрприз!

Я не помнила, было ли так в прошлый раз. Возможно, и было — Маргарет в это время почти не выходила из комнаты. Зачем — вот вопрос. Никакой войны, никаких беспорядков тогда не было.

Возможно, Полли и смогла бы переплыть ров, но на крутых склонах она наверняка переломала бы ноги. Да и что толку — поднятый мост служил внешними воротами. Оставалось только ждать, не вечно же они будут сидеть, словно в осаде.

Не знаю, сколько прошло времени. Хмурое утро перетекло в такой же хмурый день, светлее не стало. Я с трудом держалась на лошади, рассеянно бродившей вдоль рва, но не могла слезть, потому что понимала: обратно будет уже не вскарабкаться.

Наконец раздался металлический лязг, звон цепей: мост медленно опускался. Когда он тяжело лег поперек рва, со скрипом открылись ворота. С внутреннего двора донесся цокот копыт и конское ржание — Полли дернула головой и кокетливо отозвалась. Роджер со своей обычной кисло-недовольной миной проехал по мосту и скрылся в парке.

Не дожидаясь, пока мост поднимут снова, я направила Полли в ворота, остановила ее под аркой и мешком то ли сползла, то ли съехала на землю. Еще не хватало только, чтобы дверь оказалась закрыта. В ответ на мои мысли она распахнулась, едва не ударив меня по лбу. Элис вышла с пустым кувшином и отправилась через двор к хозяйственным постройкам.

Останавливаясь на каждой ступеньке, я с трудом поднялась наверх. В груди хрипело и свистело, как будто там работала паровая машина. Холл, одна комната, другая. Тони сидел в спальне на полу, свесившись над лоханью и имитируя рвоту. Услышав мои шаги, он неуклюже повернулся — словно преодолевая сопротивление несмазанного механизма.

— Света! Боже мой! — устало, но с облегчением сказал он. — Я уже не знал, что думать. Что с тобой?

— Я больше не могу! — простонала я и опустилась на пол.

Мартин, почуяв свободу, тут же пополз к двери. Он с трудом шевелил руками и ногами, как полураздавленный краб, из последних сил пытающийся добраться до воды.

— Закрой дверь! — сказала я. — Запри. Не выпускай его.

26. С точки зрения Тони

Проводив Свету в Стэмфорд, Тони внезапно почувствовал чудовищное, можно сказать, космическое одиночество. Испытал он его в Отражении не впервые, но теперь это было именно его одиночество — Тони Каттнера, а не Бернхарда Церингена или Мартина Кнауфа. Когда он только попал в прошлое, вместе с ним был Мартин. То есть Бернхард. В тот день, когда Бернхард… нет, уже Мартин… В общем, когда он ушел, Тони встретил Маргарет — Свету. И хотя он даже словечка не мог сказать ей от себя, все равно знал: она здесь, рядом. И вот теперь остался совсем один.

Если попытаться найти одно-единственное слово, которым Тони мог бы охарактеризовать свое отношение к происходящему, это было бы, несомненно, «раздражение». Его раздражало и бесило все, без исключения. И больше всего — тело, в котором угораздило очутиться. Тело Маргарет.

Призрак Бернхарда перенес Тони в момент своего первого детского воспоминания, было ему тогда года четыре. Это было солнечное, необыкновенно яркое утро ранней осени. В зульцбургском замке окна его комнаты выходили в маленький садик, где цвели мелкие вьющиеся розы. Бернхард смотрел, как по саду медленно, придерживая рукой тяжелый живот, прогуливается мачеха Урсула. Чуть поодаль следовала няня с маленькой Гретхен на руках.

Первым осознанным чувством Бернхарда было именно острое — до слез! — одиночество. Его мать Елизавета Бранденбург-Ансбахская умерла через несколько месяцев после родов. Говорили, что отец был безутешен — но недолго. Возможно, его скоропалительная женитьба на Урсуле фон Розенфельд в какой-то мере была продиктована желанием дать детям хотя бы толику материнской заботы, однако он просчитался. Семеро детей-погодков Эрнста были для нее пустым местом. Нет, она не обижала их — просто не замечала.

У Бернхарда была няня Мария, добрая и ласковая, которую позже сменил наставник барон Гейден, — и ни одного друга. Старший брат Альбрехт не обращал на него внимания, сестры держались своей стайкой. Бернхард надеялся, что мачеха родит сына, который подрастет и станет ему товарищем, но после Маргариты появилась Саломея, и лишь восемь лет спустя — Карл. Избалованный, противный Карл, плакса и ябеда.

Наверно, лет до десяти жизнь Бернхарда предстала перед Тони чередою разрозненных обрывков и лишь после этого стала обычной плавной последовательностью событий. Тони вспоминал рассказ Светы — то же самое было у нее с Маргарет. Ему было бы, наверно, интересно расти и взрослеть вместе с Бернхардом, прожить его жизнь, — если бы не постоянные мысли о том, что он теряет время. Что они со Светой в настоящем — обуза для Питера и Люси. Что их дочь растет без родителей. Это было невыносимо, но пришлось смириться.

Раздражение появилось еще тогда, когда Бернхард был маленьким мальчиком, и возросло многократно, когда тот превратился в юношу. Тони было неудобно и неуютно в теле ребенка, но настоящее неудобство началось в теле взрослого мужчины. И дело было не в каких-то моральных принципах Бернхарда или его физической нечистоплотности, так бесившей Свету. В конце концов, Тони сам не был аскетом и не считал разбросанные по углам грязные носки страшным преступлением. Поступки Бернхарда, все эти его бесконечные попойки, драки и шлюхи не особенно выводили Тони из себя. Хотя о большей части его приключений он никогда не рассказал бы Свете. И даже необходимость быть одновременно зрителем и действующим лицом не казалась чем-то ужасным. Гораздо хуже было то, что Бернхард делал все не так. Не так, как сам Тони.

Смотреть на себя в зеркало и видеть чужое лицо, чужое тело — одного этого уже было достаточно, чтобы сознание выбивало предохранители. Но изо дня в день терпеть чужие жесты, мимику — вот что было адом. То, как Бернхард держал ложку, гребень, перо, как брился и мылся, не говоря уже о более интимных вещах, — все это причиняло Тони настоящие страдания, и привыкнуть к этому было невозможно. Словно какой-то невидимый надзиратель насильно заставлял его все делать по-другому: есть, смеяться, сморкаться, подтираться — и так далее, до бесконечности.

И все-таки пока Бернхард-Мартин был с ним, все его поступки, по крайней мере, были понятны, и Тони испытывал к своему компаньону определенную симпатию или хотя бы сочувствие. Но стоило Мартину уйти… Только тогда Тони понял, что имела в виду Света, когда говорила, что в последние месяцы ей приходилось быть Маргарет, но без Маргарет. Вот так и он стал Мартином, но без Мартина. И хотя Тони приблизительно представлял по рассказам Светы, что должно произойти, это не слишком помогало. Мертвая оболочка, без единой мысли и чувства, за исключением простейших физических ощущений, действующая по заданному алгоритму…

Однако того ужаса, который произошел потом, он даже вообразить не мог. Положа руку на сердце, Тони вообще ничего не мог вообразить, когда Маргарет предложила ему отправиться в Отражение за Светой. И Свету, когда она рассказывала о своей жизни в прошлом, он пытался понять, но не мог. Кто вообще в здравом уме может понять и представить себе такое?

Конечно, Тони старался как-то себя настроить на то, что некоторое время им со Светой придется делить на двоих тело Мартина. Их сознаниям. Но это было все равно что читать фэнтези. На деле все оказалось намного хуже. Да куда там хуже — просто чудовищно. Когда до Тони дошло, что он оказался в теле Маргарет, а Света в теле Мартина, с ним чуть не случилась самая настоящая бабская истерика. Сдержать ее помогло лишь то обстоятельство, что он и говорить-то от себя мог с большим трудом, не то что орать и рыдать.

Донельзя истоптанная романистами и сценаристами тема обмена телами повернулась к Тони самой неприятной стороной. В фильмах и книгах ставший женщиной мужчина подозрительно быстро осваивался со своей новой ипостасью. Разве что в первый момент пугался и огорчался, не обнаружив в штанах верного дружка. И на каблуках не сразу мог ходить походкой от бедра. В действительности все было совсем иначе.

По идее, мужчину в женском теле больше всего должна была напрягать физическая слабость женщины, ощущение уязвимости из-за невозможности дать отпор сильному сопернику, поднять и бросить что-то тяжелое. Но Тони прекрасно понимал, что чужое мужское тело в его ситуации было бы таким же слабым и плохо управляемым. Поэтому главным кошмаром для него стала именно физиология. Различия ниже пояса — само собой, но не только.

Теперь Тони было смешно вспоминать, как его раздражала, к примеру, привычка Мартина брить сначала шею, а не щеки. Или держать за едой ложку на безымянном пальце вместо среднего. Какой ерундой все это было по сравнению с привычкой Маргарет каждое утро инспектировать в зеркале свое тело, озабоченно изучая гипотетические складки на животе и грудь, которая, наверно, могла за ночь превратиться в уши спаниеля. Или с ее отвратительной манерой рассматривать прыщики на лице, натянув изнутри щеку языком. Или как она украдкой запускала руку под юбку и с недоумением изучала пальцы: еще не началось?! И потом так же украдкой вытирала их обо что придется.

А сами месячные! Боже, когда Тони впервые увидел кровь на рубашке, он подумал, что его вырвет. То есть вырвало бы, если бы… Это было просто отвратительно. И когда Света предложила ему родить, он был близок к тому, чтобы отвесить ей хорошую затрещину. Было ли хоть какое-то преимущество пребывания в женском теле? Если хорошенько подумать, одно все-таки было. Отсутствие особо важных органов снаружи позволяло не заботиться об их сохранности. Впрочем, этот маленький бонус сводился на нет грудью, которая так и норовила вывалиться из платья.

Все объяснялось просто.

Месячные, роды, выдавливание прыщей, изучение целлюлита — все это было нормально и естественно. Для Светы и других женщин — да. Но не для него. В Тони не было ни капли гомофобии, он совершенно искренне полагал, что каждый волен любить кого угодно и как угодно, разумеется, в рамках уголовного кодекса, но для себя знал точно: он любит только женщин и при этом хочет быть только мужчиной.

Что скрывать, Тони был большим поклонником красивых женских тел и признавал Маргарет очень привлекательной — конечно, если не вспоминать, во что она превратилась в склепе. И в те несколько недель, когда он был еще Мартином, определенные отношения с ней не вызывали у него отвращения. Особенно учитывая, что в ее теле жила его любимая жена. Но сейчас Тони не желал иметь с леди Маргарет Даннер ничего общего. За исключением того, что она приходилась ему многажды прабабушкой.

Каждое утро, глядя в зеркало на обнаженную женщину с великолепной фигурой, он не чувствовал ничего, кроме скуки и раздражения. Зато когда думал о Свете, вспоминал, что происходило между ними за закрытыми дверями спальни, чужое тело не реагировало так, как он привык, — и это тоже раздражало. Впрочем, сама Света в теле Мартина — вот что было не меньшим кошмаром. Его жена, по которой он так скучал несколько месяцев, которую так безумно хотел, вдруг оказалась мужчиной! Это была уже не ирония судьбы, а самая подлая насмешка.

Да, эти последние недели были самой настоящей шизофренической войной разума и желаний, которые парадоксальным образом действовали в союзе с желаниями чужого тела. Пожалуй, никогда еще физиология не поднималась для Тони на такую высоту важности, даже в подростковом возрасте, когда секс на полном серьезе казался единственной движущей силой мироздания. Он пытался успокоить Свету, которую эта тема волновала ничуть не меньше, но на самом деле обращался в первую очередь к самому себе.

Одиночество, которое Тони испытал, когда Света уехала из Скайхилла, было таким же острым, как и одиночество маленького мальчика, смотревшего в окно на свою молодую красивую мачеху. Мальчика, который не нужен никому, кроме няни. В реальной жизни Тони никогда не чувствовал ничего подобного. В отличие от Питера, он вырос в семье, где все, хоть и были очень заняты, по-настоящему любили друг друга. Скорее, наоборот, он считал одиночество благом. В разумных пределах, конечно.

Возвращаясь из Стэмфорда в Скайхилл, Тони снова подумал о том, что время в Отражении совершенно безумно. Двадцать лет, прожитых в теле Бернхарда-Мартина, пролетели невероятно быстро. Недели в теле Маргарет показались годами. Два месяца без Светы представлялись вечностью.

Мнимая беременность Маргарет стала настоящей вишенкой на торте. То и дело зависая над лоханью без малейших признаков тошноты и поглощая пинтами омерзительное кислое питье, воняющее цианистым калием, Тони думал о том, насколько происходящее похоже на убогий школьный драмкружок. Бесконечная нудная пьеса о Тюдоровских временах. Света говорила о чем-то похожем.

Да, многое им виделось одинаково, и все же было большое различие в том, как они воспринимали жизнь своих предков. Пол, возраст, национальность, среда, культурные и социальные различия… Пожалуй, общим в их взгляде было одно: они со Светой смотрели на эту жизнь с дистанции в пять веков. Но даже если бы они попытались сравнить свои впечатления, вряд ли бы у них получилась стереоскопическая картина. Слишком многое в их восприятии было интуитивным, на уровне не слов, а ощущений.

День за днем, час за часом Тони думал о Свете. О том, где она, что делает. То есть, конечно, что делает Мартин — но каково при этом приходится Свете. Иногда ему казалось, что он видит или слышит нечто смутное, неясное, похожее на помехи в эфире. Невнятный шум, разговоры, стук тяжелых кружек — слово дело происходит в пабе. Женщина в ярком, низко вырезанном платье. Голос Мартина, который спрашивает кого-то о мечтах.

Мечты… Вот еще одна вещь, в которой они со Светой никак не сходились. Она говорила, что любит мечтать о том, что никогда не произойдет. О том, что просто не может произойти, — о волшебном. Зачем, не мог понять Тони. Какой смысл мечтать о несбыточном? Мечтать стоит о возможном. Думать о том, как превратить мечты в реальность. Я мечтал о тебе — и я с тобой. Ты не понимаешь, сердилась Света, это не мечты, это планы. Я не планировал быть с тобой, не соглашался Тони, я просто этого хотел. Кажется, они тогда даже немного поссорились. Впрочем, подобные расхождения во взглядах им нисколько не мешали. Но сейчас в этом слове — «мечта» — Тони почудилось что-то тревожное.

Впрочем, гораздо сильнее его тревожило кольцо. Помимо того, что оно являлось источником всех неприятностей. Как будто появилось что-то еще, о чем они не знали. Однажды утром Тони проснулся и почувствовал, что кольцо буквально впилось в палец. Он подумал, что из-за беременности у Маргарет могли быть отеки. Но ведь сейчас, в Отражении, она не была беременна, значит, и отеков не могло быть, как не было и тошноты.

Это было ощущение, похожее на летящую паутинку в солнечный осенний день. Ее не увидишь, только почувствуешь легкое, невесомое прикосновение к щеке. Что-то произошло — там, в настоящем. Нет, что-то должно было произойти. Или могло произойти… Тони вспомнил о том, как Света почувствовала: что-то случилось с Мэгги, а потом беда миновала. Он был уверен: эта смутная тревога связана именно с кольцом. Но как? Что могло случиться? Ведь в настоящем его больше не было?

С большим трудом Тони удалось снять кольцо — оно словно вросло в палец. Не помогало ни мыло, ни масло, только старый способ с намотанной ниткой после нескольких попыток все-таки сработал. И что же? Наутро кольцо, которое он положил на подоконник, загадочным образом снова оказалось на пальце. Отражение среагировало оперативно.

Чем меньше времени оставалось до двадцать восьмого октября, тем медленнее оно шло. Дни тянулись, тянулись… Тони был рад, когда Маргарет, собрав себя веничком на совочек, звала Элис затянуть корсет и выходила на прогулку или к ужину. Ну хоть какое-то разнообразие. Вышивка, которая сначала так увлекла его, быстро осточертела. Ну а книги Маргарет читала исключительно нудные. Чего стоила одна «Summa theologiae»[1], от которой у Тони просто челюсти сводило.

С Элис она разговаривала в основном о своей беременности и о том, что делать дальше. Сначала Элис пыталась давать своей хозяйке какие-то тупые медицинские советы и даже предложила достать у местной колдуньи (у Бесси?) корень мандрагоры. Тут у Тони возникло сразу несколько вопросов, которые, конечно, остались риторическими. Во-первых, откуда у колдуньи мандрагора, в Англии не растущая, во-вторых, чем Маргарет могло помочь средство от бесплодия[2], а в-третьих, ничего, что мандрагора ядовитая?

К счастью, Маргарет, сначала согласившись, почти сразу же передумала. То ли отравиться испугалась, то ли погубить свою бессмертную душу. В одном госпожа и служанка были солидарны: признаваться отцу пока не стоит. Может, надеялись, что Мартин вернется за ней. А может, на то, что случится выкидыш. Для всех Маргарет изображала нервическое волнение перед свадьбой, подготовка к которой, кстати, шла довольно вяло.

Накануне назначенного дня Тони буквально места себе не находил. То есть не находил бы, если бы для этого не требовалось так много физических усилий. Если бы каждое движение не напоминало балет на болоте, он бы наверняка бегал по потолку. Маргарет, как назло, безвылазно сидела в своей комнате и уныло таращилась в окно.

И все-таки Тони заставил ее выйти, мысленно подгоняя со злорадством («Давай, давай, ты, дохлая курица!»). Дотащив сопротивляющееся тело до конюшен, он проверил, в каком состоянии повозка, насколько легко будет ее выкатить и запрячь лошадей. По идее, проблем не должно было быть, вот только на Хьюго в последнее время напала какая-то паранойя. Он отдал распоряжение не только запирать на ночь ворота, но и поднимать мост через ров, словно постоянно ожидал нападения. Механизм Тони изучил, ничего сложного в том, чтобы открыть ворота и опустить мост, не было, но это лишняя трата сил, которых и так было не слишком много.

В условленное время Света не появилась. Тони ждал ее весь день, благо Маргарет все так же торчала у окна, разглядывая подъездную аллею. «Что-то случилось! Что-то случилось!» — эта мысль не давала ему покоя, как взбесившийся дятел. Напрасно он убеждал себя, что с Мартином ничего страшного случиться не могло — иначе как бы он стал маркграфом. Просто что-то его задержало.

Но если вдруг действительно что-то произошло во время не предусмотренных программой действий? Тони вспомнил, как однажды вытащил Маргарет в парк — просто подышать воздухом, когда она слишком уж засиделась в своей келье. Возвращаясь обратно, он споткнулся на мосту, наступил на подол и чуть не свалился в ров. Такого по сценарию точно не предполагалось. А ведь он и утонуть мог в этой вонючей канаве.

Нет, говорил он себе, просто Света не успела. А значит, ей придется еще год, до следующего Хеллоуина, жить жизнью Мартина. А ему самому — жизнью Маргарет. Как, интересно, Отражение справится с тем, что она никого не родит? Это же все-таки не пропавший с вертела цыпленок. Кого окрестят в церкви в качестве сына Роберта Стоуна? Пустое место? Или Отражение материализует ребенка из ниоткуда? Впрочем, мысли о младенце Мэтью не слишком его занимали и не могли отвлечь от главного: что произошло со Светой.

После бесконечного дня наступила ночь, которая тоже прошла в томительном ожидании: Тони все еще надеялся, что Света просто задержалась и вот-вот появится. Он прислушивался к каждому шороху, хотя и знал, что это бессмысленно: мост был поднят и ворота заперты.

«Света, Света… — подумал Тони. — С тех пор, как мы познакомились, я только и делаю, что жду тебя».

Он вспомнил изображение забавного существа, которую показывала ему жена. Скульптура с головой морского слона и сложенными на складчатом животе ручками почему-то стала необыкновенно популярна в русскоязычном интернете. Это Ждун[3], говорила Света и переводила: Waity. Правда, милый? И чего он ждет, спрашивал Тони. Ничего, пожимала плечами Света, просто сидит и ждет. Вот и он так же — сидит и просто ждет, сложа руки. Потому что ничего больше сделать не может.

Даже если бы Тони мог спать за компанию с Маргарет, он все равно не смог бы уснуть. Возможно, это была всего лишь иллюзия, но ему казалось, что у его «я» есть свое собственное физическое ощущение: тело жало, давило, оно было тесно ему, как плохо сшитый ботинок. Хотелось скинуть его, вырваться на свободу. Он никогда не страдал клаустрофобией, но сейчас чувствовал себя запертым в тесной клетке, стены которой медленно сжимаются.

Приступ паники кое-как удалось подавить («Возьми себя в руки, ты, истеричка!»), но будь у него свое тело — его трясло бы и колотило.

Наконец наступило утро, которого Тони ждал как избавления, не в силах больше выносить темноту и неподвижность. Еще не рассвело, когда в комнату тихо вошла Элис с неизменным кувшином («Черт возьми, откуда у них столько сушеной вишни?!»). Она придвинула к постели табурет и поставила на него кувшин и стакан, чтобы Маргарет могла выпить снадобье, сразу как проснется, не вставая.

Очередной сеанс над лоханью прервался скрипом двери. Маргарет его, разумеется, не услышала, но Тони заставил ее обернуться.

Мартин выглядел просто чудовищно: исхудавшее пылающее лицо, обросшее неопрятной щетиной, красные глаза, спутанные сальные волосы, грязная одежда, надетая кое-как, в полном беспорядке. Он ввалился в комнату и без сил упал на пол, хриплым шепотом попросив закрыть дверь. Даже потеряв сознание, Мартин пытался ползти к выходу. Как ни пытался Тони привести его в чувство, ничего не получалось.

[1] «Summa theologiae» (лат.) — «Сумма теологии», богословский трактат итальянского философа XIII в. Фомы Аквинского, в котором излагаются пять доказательств существования Бога.

[2] Мандрагора (лат. Mandragora) — род многолетних травянистых растений семейства Пасленовые. Виды мандрагоры встречаются в Средиземноморье, Западной и Средней Азии, в Гималаях. В качестве средства от бесплодия упоминается в Библии (Быт.30:14) и в комедии Никколо Макиавелли «Мандрагора».

[3] Ждун — скульптура голландской художницы Маргрит ван Бреворт «Homunculus loxodontus», созданная для конкурса на тему биологических наук. Скульптура символически изображает пациента, ожидающего приема. В 2017 г. стала мемом Рунета.

27. Конец лета

— Я позвонил Оливеру, — сказал Питер, глядя, как Люси кормит Джина. — Он согласился. Надо съездить подписать договор и перевести ему деньги на расходы.

— Думаешь, он сможет ее найти?

— Посмотрим, — пожал плечами Питер.

Люси походила с Джином по комнате, покосилась на Свету, которая, как обычно, сидела в кресле и смотрела в окно сквозь потоки бегущей по стеклу воды.

— Где Тони? — спросила она.

— На веранде холодно, Джонсон увел его в библиотеку. Скоро осень. Надо будет возвращаться в Лондон. Как будто и не было лета.

— У меня по-другому, — Люси положила сына в кроватку рядом с Мэгги, которая старательно пыталась засунуть в рот большой палец на ноге. — День пролетает, как одна минута, но лето было бесконечным. Говорят, у всех мамок младенцев так.

— Откуда ты его выкопала? — спросил Питер, когда они спустились в голубую гостиную, где было накрыто к чаю.

— Кого? — Люси с недоумением посмотрела на мужа.

— Оливера. Я увидел его карточку в твоем кошельке, когда… Ну, в общем…

— Вера дала. Она к нему обращалась, когда работала в Линкольне. Ее клиент с Альцгеймером ночью сбежал из дома и пропал. Если б не нашелся, у нее были бы серьезные неприятности.

— И где он был? Клиент, я имею в виду.

— Не поверишь. Наткнулся на бродячий цыганский табор, они его подобрали.

— И как Оливер его нашел?

— Да откуда я знаю, — Люси налила в чашки заварку и добавила кипятка. — Как-то нашел. Я хотела тебе рассказать и забыла. Сначала ездили к Агнес, потом Мэгги заболела. А ты рассказал Оливеру, где она может быть? Хлоя?

— А откуда я знаю, где она может быть?

Питер поставил на стол чашку и положил на тарелку кусок черничного пирога, от которого не успел откусить. Люси отпила глоток и невозмутимо посмотрела на Питера.

— Муж, включи голову уже. Сам сказал: скоро осень. Октябрь. Хеллоуин.

— Ты это всерьез?

Люси вздохнула с досадой, дав понять, что на такую глупость отвечать не намерена. Она взяла из бонбоньерки конфету, придирчиво оглядела со всех сторон и отправила в рот.

— Питер, она не успокоится, — сказала Люси, облизнув испачканные шоколадом пальцы. — Теперь я это хорошо поняла. Она не просто сумасшедшая, она маньячка. Сама настоящая, как в кино. Я даже представить себе не могла, что такое возможно на самом деле.

— Я намекал тебе. Но ты считала, что я преувеличиваю.

— Да, ты не преувеличивал… Но скажи по секрету, чем ты ее не устраивал? Она отзывалась о тебе как о полном придурке и импотенте.

Питер сжал челюсти так, что стал похожим на голливудского супермена.

— Насчет импотента — ты же знаешь, Люс, в этом деле проблем никаких у меня нет. И никогда не было. И комплексов тоже особых нет. Но то, чего хотелось ей… В общем, для меня это было неприемлемо. И извини, я не буду вдаваться в подробности.

— Речь настоящего лорда, — кивнула Люси. — «Не буду вдаваться в подробности». Ладно, зачет. Но помяни мои слова, в конце октября она будет в Рэтби, или как там эта драконья дыра называется.

Питер встал и подошел к окну, посмотрел в сад, потом приложил руку к раме.

— Тянет холодом, — пробурчал он себе под нос. — Надо будет сказать Джонсону.

Повернувшись к Люси, он стоял, засунув руки в карманы и покачиваясь с пятки на носок.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я расскажу ему, когда буду у него. Хотя, конечно, я бы предпочел, чтобы он нашел Хлою до того… До Хеллоуина. Или чтобы полиция нашла. Хотя на полицию я не надеюсь, как ты понимаешь. Давай лучше подумаем, что нам делать с Тони и Светой. Мы отложили это до конца лета — конец лета уже, считай, наступил.

— Питер… — начала было Люси, но он ее перебил.

— Утром звонил доктор Каттнер. Отец Тони. Перед тем как приехать сюда, Тони звонил родителям и сказал, что едет к нам погостить. И что ближе к концу лета собирается навестить их. Они ведь еще не видели внучку. Может быть, он надеялся, что все как-то изменится к лучшему. Или просто оттягивал время.

— Но почему он ничего не сказал им? О том, что произошло со Светой? Разве такое скроешь? Тем более от родителей?

— Не знаю, Люс. Он не сказал, а я не спрашивал. Я не ожидал, что его отец позвонит, растерялся. Не знал, что сказать. Ляпнул, что они со Светой уехали на несколько дней. К счастью, у них в семье не принято постоянно перезваниваться. Поэтому надо что-то срочно придумать. Кроме того, еще Пол и Лорен. Они не будут ждать вечно, им нужен постоянный директор филиала, а не временный заместитель. Но это все не главное. Главное — что делать с ними. И с Мэгги. Нам скоро уезжать. Оставить их здесь с Верой? Как быть с домом? Тони оплатил аренду до ноября…

Люси поставила чашку, встала и принялась расхаживать по крохотной гостиной: пять шагов в одну сторону, поворот, пять шагов в другую сторону. Остановилась, стряхнула с бежевой юбки собачью шерсть.

— Питер, давай по пунктам. Как бы там ни было, окончательное решение принимать не нам. У Светы никого нет, но у Тони есть родители. Ты ведь знаешь его отца?

— Не могу сказать, что очень хорошо, но, в принципе, да, знаю, — согласился Питер.

— Он адекватный человек?

— Более чем. Ничего не могу сказать насчет матери, видел ее всего пару раз. Но, судя по рассказам Тони, она тоже с головой.

— Пригласим их сюда, расскажем все, как есть.

— Ты думаешь, Люс? — нахмурился Питер. — Все как есть? Про кольцо и призраков?

— Черт, — скривилась Люси. — Ну тогда про спиритические сеансы — как Фитцу.

— Тогда уж лучше вообще ничего не говорить. Случилось и случилось. И мы не знаем, что и почему. Всякое случается.

— Да-да, shit happens[1], - фыркнула Люси. — Что ж, возможно, ты и прав. Но нам придется объяснить, какого дьявола мы сообщили им об этом только сейчас.

— А что объяснять-то? Надеялись, что все пройдет. Приглашали врачей — да. Люс, все это решаемо. Хуже другое. Мы не можем просто так сбагрить их родителям Тони и умыть руки. Мы во все это замешаны, понимаешь? Это действительно наше дело — семейное. Мы все хоть и дальние, очень дальние, но родственники. И это из-за нас все произошло со Светой и Тони. У нас в доме они познакомились. У нас Света встретилась с Маргарет. И помогали они не только ей, но и нам. И теперь у нас есть Джин.

— Что ты мне это рассказываешь, как дурочке? — вспыхнула Люси. — Думаешь, я не понимаю? Или я им не благодарна? И вообще, Светка мне ближе, чем родная сестра, с которой я за двадцать лет виделась от силы раз пять. Но давай сейчас смотреть трезво. Скажи, сугубо материально — мы можем себе позволить содержать двоих взрослых и одного ребенка неизвестно сколько времени?

— Смотря что понимать под словом «содержать» и в какой мере «содержать», — подумав, дипломатично ответил Питер. — Если, к примеру, они будут жить здесь, нас не разорит кормить их, одевать, приглашать врачей и даже оплачивать услуги Веры. На худой конец, мы можем в чем-то сократить свои расходы. Посмотри на это с другой стороны. Родители Тони содержать их точно не смогут. У Тони есть кое-какие сбережения, но надолго их не хватит, это точно.

— А государство? — осторожно спросила Люси. — Ничем не может помочь в таких случаях? У Тони же есть медицинская страховка. И на Свету он оформил.

— Государство определит их в бесплатную психиатрическую лечебницу. А Мэгги, в лучшем случае, отдаст под опеку бабушки и дедушки. В идеале было бы объединить усилия с родителями Тони…

— А его мать не сможет жить с ними в Лондоне?

— Не думаю, у них же еще очень старенькая бабушка. Они не захотели отдать ее в пансионат, оплачивают постоянную сиделку. Вряд ли миссис Каттнер оставит ее надолго. Но у них в Бостоне большой дом, Тони, Света и Мэгги могли бы, наверно, жить там. А мы бы переводили им деньги, навещали… Впрочем, что сейчас говорить. Обсудим все вместе с ними. Я позвоню им… или подожду, пока доктор снова позвонит.

— Ты все еще надеешься? — вздохнула Люси.

— Да, Люс, надеюсь, — твердо ответил Питер. — И вряд ли перестану надеяться.

— Послушай, — начала Люси и осеклась: в гостиную вошли слуги убрать со стола. Подождав, пока все выйдут, она продолжила: — С этим мы более-менее разобрались. Полу тоже надо будет позвонить. Осталась Хлоя…

— А что Хлоя? — не понял Питер. — Полиция ее ищет, Оливер тоже будет искать. Убийство, похищение — думаю, ей мало не покажется. Когда найдут.

— Когда найдут, — повторила Люси и поправила: — Если найдут. Питер, я не об этом. Я начала говорить, но ты меня перебил и перевел на звонок отца Тони.

— Нет! — отрезал Питер, подошел к двери, обернулся и еще раз повторил: — Нет!

— Что «нет»? — Люси выскочила за ним в коридор. — Откуда ты знаешь, о чем я хотела тебе сказать?

Фокси наконец дождалась своего часа, так ловко подкатившись под ноги, что Люси наверняка упала бы, если бы Питер не подхватил ее.

— Брысь! — завопила Люси, и Фокси дернула по коридору, довольно ухмыляясь на бегу. — Питер!

— Ну что? — с досадой поморщился он. — Это твои собаки. Ты их и воспитывай. Мои сидят на псарне.

— Да при чем здесь собаки? — еще громче заорала Люси.

Из-за угла высунулся и сразу же исчез нос Джонсона.

— Прекрати! — скомандовал Питер, взял Люси за руку и, словно капризную девочку, завел обратно в гостиную. — Сядь.

Люси послушно опустилась в кресло.

— Кольцо, так? — спросил Питер, остановившись рядом и глядя ей в глаза. — Которое закопано под драконом?

Люси молча кивнула.

— Нет.

— Почему? — она попыталась вскочить, но Питер усадил ее обратно.

— Потому что.

— Питер, она проберется туда, пойдет к этой твоей девочке-дурочке Лоре, наберет чешуи в качестве сувенира, а потом пинком сгонит дракона с гнезда и выкопает кольцо. Подумай о Джине, в конце концов! Я же говорила тебе, она действительно была там. Она мне сама сказала.

— Ты же не верила во все это?

— Не верила, да, — согласилась Люси. — Но после того, что ты сделал, когда заболела Мэгги, я уже во что угодно могу поверить. Хоть в привидения, хоть в дракона, хоть в черта лысого в ступе.

Питер молчал. Он прекрасно понимал, к чему клонит Люси, и хотя в глубине души был с ней согласен, что-то в этой идее ему здорово не нравилось. Уничтожить кольцо — точно так же, как Тони со Светой сделали это с тем, первым, которое было у Маргарет. Не дать Хлое возможность навредить Джину магическим способом. Конечно, Тони говорил, что в том параллельном мире, в параллельной Франции, когда-то было еще одно кольцо, но до него Хлоя уж точно не смогла бы добраться.

Вроде бы, уничтожить кольцо было хорошей идеей. От колец этих всем только одни неприятности. Но почему-то от этой мысли у Питера появлялось такое странное ощущение, как будто в горле застрял резиновый шарик, который он никак не может проглотить.

— Люси, сейчас я не хочу об этом говорить, — отрезал он и снова пошел к двери.

— Хорошо, Питер, — деланно безразличным голосом сказала Люси ему в спину. — Все равно впереди еще два месяца.

Она не сдастся, подумал Питер, поднимаясь по лестнице. Она точно не сдастся. А вот я — очень даже может быть.

[1] «Shit happens» (англ.) — «дерьмо случается», распространенное английское сленговое выражение, констатирующее факт, что жизнь полна несовершенства.

28. Между двумя мирами

Это была катастрофа. Самая настоящая.

Мартин вырубился в самый неподходящий момент. Я слышала, как Тони зовет меня, чувствовала, как он хлопает Мартина по щекам, трясет, — но и только. Когда Мартин спал или был без сознания, я не могла ни говорить, ни шевелиться. Разбудить его мысленным усилием — еще куда ни шло. Приходилось долго-долго мысленно вопить ему прямо в мозг: «Проснись! Проснись!», и в конце концов он просыпался. Но привести в чувство — это было нереально.

Роста Мартин был по средневековым меркам довольно высокого, примерно метр восемьдесят, весил, судя по ощущениям и внешнему виду, килограммов восемьдесят пять, а то и все девяносто. Тони, который и тело Маргарет передвигал с трудом, вытащить по винтовой лестнице такой груз точно не смог бы. Впрочем, он и сам это прекрасно понимал.

— Света, — сказал он в отчаянье, — надо как-то сделать, чтобы Мартин очнулся. Иначе мы так и останемся здесь.

Как будто я могла чем-то ему помочь. Или хотя бы ответить. И все же я пыталась: мое сознание орало изо всех сил, я представляла, что тормошу Мартина, трясу, обливаю водой. Тони словно прочитал мои мысли и тоже облил его из кувшина — на самом деле. Мартин застонал, пошевелился, но по-прежнему оставался без сознания. Бок горел, грудь и голову разрывало болью, жар и холод попеременно заливали волнами. Одного я не могла понять: ничего подобного с настоящим Мартином не происходило, тогда как это мертвое существо может потерять сознание, если своего у него нет, только мое. Единственное, что приходило мне в голову, — его физическое состояние было настолько ужасным, что я теряла контроль над его телом.

Тони тяжело поднялся и подошел к окну, подергал раму.

Что толку, Тони? Ты хочешь замотать меня в простыни и спустить из окна на веревках? Хорошая идея, но ничего не выйдет. Там решетка, которую тебе не выбить. Если только?.. Тони, подумай хорошенько, пожалуйста! Я знаю, ты сможешь! Ну же, услышь меня!

Я постаралась нарисовать в своем воображении как можно более яркую картину и мысленно отправить ее Тони. Мы же все связаны, Тони, ты же сам говорил! Услышь меня вот так, без слов, увидь то, что представляю я!

Несколько минут ничего не происходило. Потом Тони медленно пошел по направлению к двери. С трудом оттащив Мартина на несколько шагов в сторону, он открыл дверь, но тут же закрыл ее снова. Потом я услышала треск раздираемой материи. Полосками ткани, наверно, простыни, Тони связал Мартину руки и ноги, так, чтобы он не мог ползти, а потом снова вышел.

Милый мой, любимый, давай, давай, прошу тебя!

Я слышала, как он прошел через дневную половину покоев Маргарет, через комнату Элис, вышел в холл, оттуда в башню, но не стал спускаться по лестнице. Шаги замерли.

Ну же!!!

Удар, звон разбитого стекла.

Господи, спасибо, он понял меня. Или догадался сам — но это неважно.

Вернувшись, Тони сделал еще одну попытку привести Мартина в чувство — с тем же успехом. Оставив его в покое, он снова принялся рвать простыни. На его месте я бы сделала то же самое.

Наконец этот бесконечный монотонный звук раздираемой ткани прекратился. Тони завернул Мартина в простыню и обвязал связанными в длинную веревку жгутами. Потом кое-как перекатил его на одеяло и медленно, очень медленно, короткими рывками поволок по полу к двери.

Боль стала просто адской, хотя до этого казалось, что хуже быть уже не может. Мне это напомнило анекдот про оптимиста и пессимиста. Пессимист мрачно говорит: «Ну, хуже уже не бывает», на что оптимист радостно возражает: «Нет, бывает, бывает!» Стоило подумать о том, что ждало меня впереди, и я вполне готова была согласиться с оптимистом.

Первые несколько минут Тони тащил Мартина относительно быстро, но очень скоро выдохся. После каждого рывка он останавливался и долго отдыхал. Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем направление изменилось: Тони выбрался в холл и повернул к лестнице в башне. Вот тут начиналось самое сложное. Стоя на верхней ступеньке лестницы, ему надо было приподнять Мартина и протиснуть его в узкое окошко, прорезанное для освещения, а потом опустить на веревках вниз, да так, чтобы он не скатился в ров. Дорожка между стеной и рвом была чуть больше полуметра шириной.

По сравнению со мной, Тони был небольшим любителем крепких выражений. Во всяком случае, я от него слышала их нечасто, да и те, которые слышала, цензура бы не запикала. Но сейчас он ругался, как пьяный извозчик, перебрав всю вялую английскую нецензурщину. Возможно, так ему было легче — даже с учетом того, что каждое произнесенное слово означало дополнительное усилие. Он крыл на чем свет стоит Маргарет, Мартина, все креации Скайвортов, крестовые походы, «идиотские культы», кольцо и всю вселенную. И мне трудно было с ним не согласиться. Я только мысленно умоляла его быть поосторожнее. Особенно, когда он покачнулся и чуть не выронил спеленутую мумию, протискивая ее в окошко.

Веревки врезались в рану, боль стала просто невыносимой. Если бы Мартин пришел в себя, я бы орала, как корабельный тифон. От такой боли люди теряют сознание, но для меня — проклятье!!! — обморок был недоступной роскошью.

— Уже почти все, потерпи! — сказал Тони, и через мгновение Мартин оказалась на земле. Я почувствовала, как сверху свалилось что-то большое, но не тяжелое, надо думать, одеяло.

Поскольку больше ничего другого мне не оставалось, я снова стала слушать боль как музыку. В детстве я отучилась два года в музыкальной школе по классу аккордеона, но бросила это дело по причине глубочайшей бездарности. Теперь, наверно, даже и не вспомнила бы, как обращаться с этим складчатым кнопочно-клавишным чудовищем, но кое-какие обрывки теории в голове еще остались. Так что различить, к примеру, динамические оттенки этой безумной симфонии, модуляции и смены ритма я вполне могла.

Не представляю, сколько прошло времени, прежде чем Тони спустился и начал отвязывать Мартина. Когда боль на короткое время ослабевала, я жалела о том, что не в состоянии видеть детали этой спасательной операции. Можно было только догадываться, что происходит.

Когда Тони развязал узлы, Мартин тут же начал сползать по склону в ров. Каким-то образом Тони все-таки смог остановить его и вытащить на дорожку. Он снова перекатил Мартина на одеяло и такими же короткими рывками с большими паузами вытянул под арку. Вместо земли под спиной оказались булыжники.

— Света, милая, потерпи еще немного! — умолял Тони.

Ох, если бы я могла ответить!

Происходи дело в настоящем, Мартин от такого путешествия наверняка умер бы, поскольку все хозяйственные сооружения после перестройки вынесли за стены замка. Но в XVI веке конюшни и прочие службы находились в другом месте — во внутреннем флигеле, справа от арки. Так что пересчитывать булыжники спиной Мартина мне пришлось, к счастью, недолго.

Оставив меня лежать на земле, Тони открыл скрипучую дверь сарая и принялся выкатывать повозку. Обычно это делали двое сильных слуг — настолько она была громоздкая и тяжелая. Впрочем, однажды мне довелось толкать заглохшую машину Федькиного приятеля, который вез меня со своей дачи. Так что я знала, что самое тяжелое — это преодолеть инертность, стронуть махину с места, а дальше уже легче.

Я услышала звук шагов и почувствовала рядом движение: кто-то прошел так близко, что чуть не наступил на меня. Впрочем, наступить, конечно, не смог бы, просто торчал бы рядом, ожидая, пока не исчезнет невидимое препятствие. Я так и не смогла до конца привыкнуть, что мы с Тони, заставляя Мартина и Маргарет действовать по своей воле, превращаемся в невидимок.

Интересно, догадается ли Тони впрячь в повозку Полли из Стэмфорда? Хотя я оставила ее под аркой, она запросто могла уйти через мост в парк.

Словно в ответ на мои мысли со стороны ворот послышался цокот копыт.

— Иди сюда, — услышала я голос Тони… голос Маргарет, конечно, но, кажется, я уже начала привыкать, что он говорит женским голосом. А мне ведь так нравился его мягкий баритон! — Иди… так, так, хорошая девочка. Откуда ты взялась, интересно? У Мартина же была другая лошадь. Да какая разница!

Тонкое одеяло промокло — то ли Тони положил меня в лужу, то ли просто земля была слишком сырой. Но мне, кажется, было уже все равно.

А ведь Мартин действительно может умереть.

Мысль была какой-то отрешенно спокойной.

И что будет тогда со мной? Я не сомневалась, что Отражение, как сказала сестра Констанс, отрастит нового Мартина. И окажется этот новый Мартин в том самом месте, где и должен быть. В Стэмфорде, в доме Билла Фитцпатрика. На лежанке в чулане, с воспалением легких и раной в боку, от чего так или иначе исцелится. А потом вернется домой в Германию и проживет еще целых одиннадцать лет. Но где окажусь я? И окажусь ли вообще где-нибудь?

Наверно, и Тони думал об этом. Он подошел ко мне, поднес руку к губам, пощупал пульс на шее.

— Света, только не умирай, — прошептал он. — Пожалуйста, держись!

Прошла еще целая вечность, пока Тони не запряг, наконец, в повозку Полли и еще какую-то лошадь. Начался дождь. Ну, разумеется! Если б я могла, начала бы, наверно, истерически смеяться.

Тони открыл дверцу повозки и выдал такую тираду… Я знала об этом с самого начала. Просто когда мы планировали, как будем добираться до Рэтби, никто не думал о том, что кто-то из нас не сможет сидеть. Колымага, вся в резьбе и прочих финтифлюшках, была внутри страшно неудобная и тесная. Там было только одно сиденье, на котором мы с Миртл помещались бок о бок, как пассажиры в метро.

Снять сиденье было невозможно, приделано оно было на совесть. Разве что вырубить топором. Привязать Мартина к нему — тоже проблематично. Устроить полулежа — его будет бросать на тряской дороге так, что живым точно не доедет.

Прошла еще одна вечность. Я слышала тяжелые медленные шаги Тони — он ходил взад-вперед между конюшней и повозкой, что-то складывал в нее.

— Света, тебе будет очень неудобно, — сказал он, — но придется потерпеть. Иначе никак. Уже почти все. Скоро поедем.

Он подтащил одеяло к повозке, с трудом приподнял Мартина за плечи и начал заталкивать его вовнутрь через дверцу. Пространство между сиденьем и противоположной стеной было забито чем-то мягким, судя по запаху — сеном и лошадиными попонами. Голова упиралась в угол, обложенный одеялами, ноги — в дверцу. В таком положении диагонального клина перекатываться Мартин точно не сможет, но я боялась другого: если от тряски его укачает и вырвет, он запросто захлебнется, лежа на спине.

Тони, поверни его на бок! Слышишь?! Черт возьми, поверни!!!

Кажется, между нами наладилась телепатическая связь. Помедлив немного, Тони повернул Мартина на бок и подложил под щеку свернутые тряпки. Сверху накидал еще попон и прижал их в ногах чем-то тяжелым.

Убери это, идиот! Повозку тряхнет, и эта штука его убьет!

— Да, это не лучшая идея, — пробормотал Тони и убрал груз. — Подожди еще немного, я схожу найду какой-нибудь еды.

Наконец-то мы выехали. Лошадиные копыта звонко процокали по булыжнику моста и зачвакали по раскисшей земле, сопровождаемые скрипом колес. Даже на относительно ровной подъездной аллее повозку трясло. Боль уже не просто звучала, она вспыхивала ослепительным фейерверком. Под веками растекалось разноцветное пламя. У кого же это из классиков была музыка для оркестра и цвета? Ну да, конечно, «Прометей»[1]!

Я никак не могла вспомнить, сколько часов занимала дорога из Скайхилла в Рэтби на повозке. Верхом, да напрямик, по полям, — наверно, часа четыре, нет, пожалуй, пять. Сколько там? Километров семьдесят, вряд ли больше. Когда мы возвращались с королевской охоты, колымага ползла целый день, с утра до вечера. Но сейчас наверняка уже не меньше полудня, значит, на месте мы будем не раньше ночи.

И тут вдруг слова сестры Констанс, которые я столько времени пыталась вспомнить, отчетливо всплыли в памяти: «Ночью в канун Дня всех святых к нам постучался мальчик». То есть все-таки в ночь на Хеллоуин, с тридцатого на тридцать первое. Ведь ночь — это уже фактически следующий день. А это значит, что нам придется ждать, пока откроется проход, не меньше суток! Или все-таки двое? Ведь Хеллоуин отмечают в ночь на первое ноября! Догадается ли Тони, что нам нужно просто сидеть у дороги, пока на ней не появится этот мальчишка? А главное — смогу ли я выдержать столько времени? Сможет ли Мартин?

Время от времени Тони останавливал повозку, заглядывал вовнутрь. Он спрашивал: «Как ты?» — словно я могла ответить. Щупал пульс. Голос его звучал все более и более встревоженно. Видимо, Мартин выглядел из рук вон плохо. А я уже не чувствовала разницы. Боль и жар были настолько чудовищными, что чуть больше или чуть меньше — это теперь было несущественно.

Остановившись в очередной раз, Тони заглянул ко мне, держа в руке факел — я почувствовала запах горящей смолы.

— Мне кажется, это должно быть где-то здесь, — сказал он неуверенно. — Но я боюсь пропустить в темноте мальчишку. Если, конечно, он должен появиться сейчас, а не следующей ночью.

Ага, ты тоже сомневаешься, что значит «ночь в канун». Правильно делаешь, потому что я совершенно запуталась в этих канунах и прочей ерунде.

И вдруг… Нет, этого никак не могло быть, наверно, мне почудился запах дыма, не от факела — это был запах человеческого жилья. Но здесь нет ни одного дома, Рэтби мы давно должны были проехать. Я пыталась выбраться из пучины боли, раздвинуть ее, как складки тяжелого занавеса, чтобы ничего не мешало как следует принюхаться. Сено, лошадиные попоны, грязная одежда — все это сбивало.

Нет, я не ошиблась, определенно это был слабый запах жилища.

Тони, надо ехать вперед по дороге!

Но он не слышал меня или не понимал. Хотелось орать от бессилия и досады, но как раз это было мне недоступно. Я продолжала мысленно вопить: «Вперед!» и рисовать картинки, на которых повозка ехала по дороге дальше. И вот когда я выдохлась и готова была сдаться (ну что ж, будем ждать мальчика), Тони сказал:

— Я все-таки пройдусь немного, посмотрю, что там.

«Путь далек у нас с тобою, веселей, солдат, гляди!»

Я спела про себя не меньше десятка всяких походных и даже пионерских песен, прежде чем Тони вернулся.

— Света, там дом! — крикнул он. — Мы добрались. Наверно, ты что-то перепутала по времени. Или не так поняла. Проход уже открыт.

Может, и перепутала. Может, и не так поняла. А может, дело в том, что когда-то очень давно Самайн, он же Хеллоуин, был связан с фазами луны, а не с определенной датой и праздновался несколько дней. И сестра Констанс говорила, что человек, который шел на ярмарку, появился на дороге не в сам Хеллоуин, а днем раньше. Откуда нам знать, когда именно открывается проход и сколько времени он остается открытым. Вероятно, каждый год по-разному.

Как бы там ни было, мы на месте.

Аббатиса услышала шум и вышла на крыльцо.

— Маргарет! — удивленно ахнула она, увидев Тони. — То есть Светлана! Я ждала тебя завтра. Но как?..

— Меня зовут Энтони Каттнер, сестра Констанс, — перебив, церемонно представился он. — Я ее муж. Светлана в повозке. Вы не могли бы мне помочь? Я один не смогу перенести ее в дом. Ей очень плохо.

Ты бы еще свою бабушку попросил помочь перетащить девяностокилограммового мужика. Сестра Констанс хорошо если пару блохастых ежей поднимет.

Хотелось бы мне видеть, как она восприняла информацию о том, что леди Маргарет является мужем похожего на труп господина, завернутого в лошадиные попоны. Тем не менее, вопросов задавать она не стала, просто помогла Тони вытащить Мартина из повозки, придерживая его голову. Дальше опять волоком на одеяле — до крыльца. Как именно они занесли Мартина в дом, не представляю, от боли я уже мало что соображала.

И вдруг… боль кончилась. Нет, не так. Она никуда не делась, но вдруг стала какой-то вязкой, похожей на застывающее желе. Если до этого момента все тело Мартина было в постоянном напряжении, сейчас оно внезапно обмякло. Он больше не рвался освободиться от веревок и уползти обратно в Стэмфорд.

Он умирал…

Эй, вы, беззвучно завопила я, сделайте что-нибудь! Не видите? Он же сейчас умрет! Тони, мать твою!

— Может, вы все-таки объясните?.. — начала сестра Констанс, когда Мартина устроили на чем-то твердом — надо думать, на скамье.

— Нет времени! — снова перебил ее Тони. — Светлана в теле Мартина, Мартин умирает. Все остальное неважно. Помогите ей!

Она наклонилась ко мне — я почувствовала на щеке Мартина ее дыхание, запах старческого тела и ветхой одежды.

— Он… она горит, — сказала сестра Констанс. — Сердце бьется часто и слабо. Дышит еле-еле. Помогите мне снять с него… с нее одежду.

Когда они стащили с Мартина все кое-как напяленные одежки Билла, Тони сдавленно ахнул.

— Рана неглубокая, но нож был отравлен, — тихо сказал аббатиса. — Видите эти пятна? К тому же лихорадка… Я ничем не могу помочь.

— Но как же?.. Ведь раньше… ведь он же должен был выжить. Прожить еще сколько-то там лет, стать маркграфом.

— Он и выжил бы, если бы все шло так, как должно было идти.

— Но Света… что будет с ней?

— Я не знаю, мастер Энтони.

Зашибись, подумала я. Чем дальше в лес…

— Я думаю, когда Мартин умрет здесь, он снова появится в том месте, где должен быть, — сестра Констанс отошла, стукнула крышка сундука. — Но дух Светланы… Он может исчезнуть, может остаться здесь. Или оказаться в новом теле Мартина. Но управлять этим телом она уже не сможет, а значит, не сможет вернуться сюда. Не будем ждать, я сделаю то, что уже делала однажды: освобожу ее от тела. Она станет призраком, но сможет отправиться в Овернь с вами.

— А мое тело? То есть тело Маргарет? Может быть, мы вдвоем?..

— Это невозможно, — отрезала сестра Констанс. — Два духа не могут находиться в одном теле.

— Но Маргарет как раз для этого отправила меня сюда. Чтобы я перетащил ее к себе в тело Мартина и привел сюда.

— Но ведь этого не произошло, так? Маргарет ошиблась. В одном теле одновременно могут находиться дух живого и дух умершего. Но никак не двое живых. Когда вы пытались притянуть ее к себе, она просто вытолкнула вас на свое место. Поэтому вы и оказались в женском обличье, насколько я понимаю.

Разговаривая с Тони, сестра Констанс готовила все то же отвратительное зелье — я узнала его запах. Вот только как она собирается влить его в глотку Мартина, хотелось бы мне знать.

— Возьмите факел, мастер Энтони, — приказала аббатиса, — выйдите и пройдите вправо, к холму, где живет дракон. Там найдете высокое растение с толстыми трубчатыми стеблями. Сорвите несколько, подлиннее и потолще. Только оберните чем-нибудь руку, у него ядовитый сок.

Понятно, они запихнут эту трубку в глотку и вольют отраву через нее. А что сок ядовитый — так это уже неважно.

— Да, Светлана, я не ожидала этого, — сказала сестра Констанс, когда Тони вышел. — Неужели твой принц отправился за тобой по доброй воле? Или его заставила Маргарет? Ладно, ты мне все расскажешь. Главное — чтобы мы успели. Держись! Не дай ему умереть!

Легко сказать! Интересно, как она себе это представляет?

Хлопнула дверь. Торопливые шаги.

— Я выбрал самые длинные и толстые, — сказал Тони. — Насколько мог увидеть в темноте.

— Вот эти подойдут, — одобрила сестра Констанс. — Надо бы, конечно, подождать, когда остынет, но времени нет.

— Но ей же обожжет все! — возразил Тони.

— Придется потерпеть несколько минут. К тому же, полагаю, эта боль будет не намного сильнее той, которую она и так испытывает. Я знаю этот яд. Он действует не сразу, обычно через несколько дней, убивает медленно и причиняет страшные мучения. Хотя некоторые выздоравливают. Но живут после этого недолго. И не могут иметь детей.

Так вот оно в чем дело! Вот почему Мартин — то есть уже Бернхард — не женился! И почему умер сравнительно молодым.

— Так, держите голову. Немного наклоните вперед.

— В нос? — удивился Тони.

— А как иначе? — в свою очередь удивилась сестра Констанс.

Жесткий трубчатый стебель, смазанный маслом, легко скользнул через ноздрю. Я чувствовала, как он опускается все ниже и ниже. Это было неприятно, внутри все горело, как будто мало было жара от раны и воспаления легких.

— Но как вы будете наливать? — спросил Тони. — Он ведь такой тоненький.

— А вот как.

Не успела я подумать, что собой представляет это «вот как», в меня, прямо в желудок, тонкой струйкой полилось жидкое пламя. Мартин вздрогнул, а я почувствовала себя средневековым преступником, которому в глотку заливают расплавленное олово. Или свинец?

Секунда шла за секундой, пытка продолжалась. Они там что, решили влить в меня ведро через соломинку? Господи, когда же это прекратится?! Я больше не могу!!!

И вдруг все кончилось, на этот раз действительно кончилось. Боль словно выключили. Я увидела сестру Констанс, которая держала в руках кружку и кусочек кожи, свернутый воронкой. Увидела Тони, который придерживал голову Мартина с торчащим из ноздри толстым стеблем. Увидела знакомую хижину с очагом и закопченными балками потолка. В углу на лавке под тонким одеялом спала незнакомая старушка. Все вокруг ходило ходуном, хижина со всем содержимым словно поднималась на волнах и стремительно падала вниз. И только я оставалась неподвижной в центре этого бушующего моря. Это было уже знакомое, испытанное чувство.

А потом я скользнула вверх, облетела хижину и представила, что сажусь Тони на плечо — как колибри или стрекоза.

— Ну, привет… мистер Каттнер, — молча сказала я, и он услышал…

[1] «Прометей» («Поэма огня», 1910) — музыкальная поэма А.Н.Скрябина для фортепиано, оркестра, хора и партии света.

29. Доктор Каттнер

— И ты хочешь сказать, что ничего не знаешь?

Он пытался не отводить взгляд, но получалось не очень. То есть наоборот. Примерно как у лжесвидетеля: слишком прямо и честно.

Питер привел доктора Каттнера в свой кабинет, чтобы чувствовать себя увереннее, но уловка не удалась. Он сидел за своим рабочим столом, отец Тони в кресле напротив, и все равно ощущение было, как будто в кабинете директора школы.

— Доктор Каттнер, я сказал вам все, что знаю. Мне очень жаль, что все так вышло, и я прошу у вас прощения за то, что не позвонил раньше.

— Ты надеялся, что они придут в себя?

— Да. Точно так же, как Тони надеялся, что в себя придет Света. Я вообще не знал, что он звонил вам и обещал приехать.

Воспользовавшись тем, что собеседника на секунду отвлекли настольные часы, прозвонившие четверть часа, Питер наконец смог сделать вид, что смотрит на экран телефона. Пристально разглядывая темный дисплей, он все же невольно косился на доктора.

Отец и сын Каттнеры были настолько похожи, что можно было с уверенностью сказать: вот так Тони будет выглядеть в шестьдесят лет. Если, конечно, отпустит такие же усы в колониальном стиле. Доктор был подтянут, элегантен и капельку старомоден, как отставной военный врач времен королевы Виктории. Для полноты образа не хватало только массивной трости и карманных часов с цепочкой. Левая рука в бандаже играла роль старой фронтовой раны.

— Питер, ты морочишь мне голову, — сказал доктор. — Ты сам себя выдал. И ты ко всему этому причастен.

— Извините? — промямлил Питер.

— Сумма, которую ты мне предложил.

— Но…

— Перестань. Я знаю, вы дружите очень давно, но это выходит за рамки дружеской помощи. Близкий друг пообещал бы навещать, выделил бы, по возможности, какую-то материальную помощь. Но ты фактически предложил мне их ежемесячное содержание. Такие вещи делают, когда знают за собой вину.

— Доктор Каттнер, они со Светой познакомились здесь, в моем доме. Света — подруга моей жены.

— И что? — пожал плечами отец Тони. — Это не причина.

— С Тони это произошло тоже здесь. В моем доме.

— Но ты-то здесь при чем? Молчишь? Значит, при чем. Что произошло?

Питер понял, что пора переходить к версии B. Наивно было пытаться обмануть доктора Каттнера, который, по словам Тони, вранье чуял за милю.

— Вы загнали меня в угол, — вздохнул он. — Я очень не хотел говорить вам об этой глупости, но, похоже, деваться некуда. Да, я чувствую свою вину. Хотя бы уже потому, что не отговорил его.

Прости, Тони, мне очень не хотелось выставлять вас со Светой перед родителями большими идиотами, чем вы есть на самом деле, но ты не оставил мне выбора.

— Ну же! — доктор Каттнер начал терять терпение. — Говори уже.

— Они со Светой увлеклись спиритизмом.

Питер повторил ту же байку, которую скормил доктору Фитцпатрику. И даже сослался на то, что тот подтвердил: такие случаи психических расстройств после эзотерических опытов случались и раньше.

— Понятно, — после долгого молчания сказал отец Тони и снова замолчал, покусывая кончик своего колониального уса.

— Как миссис Каттнер? — робко поинтересовался Питер, не в силах вынести эти давящую тишину, которую тиканье часов только подчеркивало.

— Которая? — уточнил доктор. — Младшая — не знаю, а старшая наплакалась и спит. И ведь она мне показалась такой серьезной женщиной. Светлана. Кто бы мог подумать, что они займутся таким опасным делом. Теперь я понимаю, зачем в прошлом году их понесло в ваш фамильный склеп. Но вот вы с Люси… А ведь ты знаешь, Питер, я был в этом доме до этого дважды, и каждый раз он мне казался каким-то очень мрачным и неуютным. Как будто за мной наблюдает кто-то.

Ну, конечно, подумал Питер, кто бы сомневался.

— Вы точно не хотите, чтобы они жили здесь? — спросил он.

— Нет, Питер. Спасибо за предложение, но нет. У нас достаточно места, Майкл поселился отдельно. А вот сиделка будет очень кстати. Если, конечно, она согласится переехать в Бостон. Я поговорю с ней завтра. А насчет денег…

— Я буду присылать чек в начале месяца.

Секунд десять они смотрели друг другу в глаза, и в конце концов доктор сдался:

— Хорошо. Спасибо, Питер.

— Я только не знаю, что делать с их домом и с вещами. Аренда оплачена до конца года, не уверен, что хозяин вернет деньги. Если только пересдать кому-то.

— С этим мы разберемся. Сейчас меня больше беспокоит девочка.

— С Мэгги все в порядке, — возразил Питер. — Один раз немного простыла, но быстро поправилась. Наш доктор говорит, что она развивается нормально, никаких отклонений.

— Но у нее нет контакта ни с матерью, ни с отцом.

— Света все время рядом с ней. И делает все, что делает нормальная мать. Только не говорит.

— В том-то и беда, — вздохнул доктор.

— Зато все остальные разговаривают с ней без конца. А если бы Света была немой?

— У немых матерей с ребенком особый контакт. Моя племянница не могла разговаривать после операции. Я видел, как она обращалась со своим грудным ребенком.

— А вы посмотрите, как Света обращается с Мэгги. Мне кажется, что у них тоже есть особый контакт. Выглядит так, как будто они понимают друг друга без слов. Точнее, разговаривают без слов.

Доктор Каттнер помолчал, постукивая пальцами правой руки по столу, потом медленно поднялся.

— Спокойной ночи, Питер. Уже поздно. Думаю, завтра мы спокойно соберемся, решим вопрос с миссис Крафт и после обеда уедем. Насчет дома я позвоню тебе. Все равно мне придется поехать туда за их вещами.

Оставшись в одиночестве, Питер шумно выдохнул и откинулся на спинку кресла. Он закрыл глаза и не услышал, как в комнату проскользнула Люси.

— Ну, как все прошло? — спросила она.

Питер вздрогнул и посмотрел на нее так, словно увидел привидение.

— Ужас, Люс. У меня вся рубашка мокрая. Все время казалось, что он поставит меня коленями на пол и отшлепает по заднице.

— Догадался?

— Я тебе сразу сказал, что с ним этот номер не пройдет.

— А про спиритизм?

— Про спиритизм, кажется, поверил. Только очень сильно удивился, что мы все четверо могли заниматься такой фигней. Завтра они уезжают. Веру возьмут с собой. Если она согласится, конечно.

Телефон Питера с отключенным звонком басовито зажужжал и пополз по столу, как огромный черный жук. Взглянув на дисплей, Питер удивленно приподнял брови.

— Добрый вечер, мистер Оливер, — сказал он, включая громкую связь, чтобы Люси тоже могла слышать разговор.

— Добрый вечер, лорд Скайворт, — ответил детектив. — Я сейчас за рулем, поэтому кратко. Я нашел вашу бывшую жену, она жила в Лестере, как вы и предполагали. Точнее, в пригороде Лестера. Но, к сожалению, полиция ее снова упустила. Тут я бессилен, задерживать — это не моя юрисдикция. Не могу сказать, как именно ей удалось сбежать из дома у них из-под носа, но факт — удалось. Мне продолжать поиски?

— Да, конечно, — процедил Питер сквозь стиснутые зубы, словно боялся, что не сможет удержаться от нецензурной лексики. — Всего доброго.

Положив телефон на стол, он посмотрел на Люси, которая сидела в кресле и нервно покусывала губу.

— Все слышала? — спросил он.

— Еще бы нет, — буркнула Люси. — И что ты теперь скажешь?

— Она действительно не успокоится…

— Вот и я о том же. Теперь ты понимаешь, почему я говорила, что надо…

— Люси, я очень устал, — прервал ее Питер, не желая капитулировать вот так, сразу. — Пойдем спать. Когда все уедут, решим, что делать дальше.

На следующий день они проводили Каттнеров в Бостон. Тони и Свету с Мэгги усадили в большой черный джип, за руль которого села миссис Каттнер. Машину Тони решили оставить пока в Скайхилле. Вера согласилась работать в Бостоне, но ей надо было съездить в Лондон по своим делам.

Когда шорох гравия под колесами стих за поворотом подъездной аллеи, Питер повернулся к Люси, которая пыталась отцепить когти Фокси от своей юбки.

— Я чувствую себя старым дедушкой, который проводил внуков в город, — сказал он.

— Милорд, не заговаривайте мне зубы, — Люси наконец отцепила от себя собаку и взяла ее под мышку.

— Что ты хочешь услышать? — устало спросил Питер, прекрасно зная ответ. — Да, мы поедем в Рэтби, выкопаем из-под дракона кольцо и отвезем туда же, куда Тони со Светой отвезли первое. К ювелиру. Ты довольна?

— Вполне.

— Только учти, не факт, что мы сможем туда попасть. Если помнишь, я уже пробовал однажды вернуться — не получилось.

— У нас получится, — с непрошибаемой уверенностью сказала Люси и понесла Фокси в дом.

30. Бульон из нерожденного дракона

Сначала лежащее на скамье тело Мартина стало каким-то… смазанным, что ли. Как фотография не в фокусе. Я даже подумала, что у меня что-то со зрением. С нетелесным зрением — или видением, как уж назвать. Но нет, все вокруг было ясным и четким. Все, кроме Мартина, который стремительно превращался в полупрозрачное желе. Через несколько минут сквозь него уже можно было рассмотреть глазок от сучка. А потом он начал таять, исходя белесым паром, как кусок сухого льда.

— Черт знает что, — сказал Тони. — Хорошо, что мы успели.

Я слегка укусила его за ухо, напоминая о себе. То есть представила, что укусила, но он почувствовал и ойкнул.

— Это ты? — спросил он.

— Нет, — проворчала я, — призрак оперы.

Тони покачнулся и вцепился в край стола.

— Сестра Констанс, — простонал он, — вы можете что-то сделать со мной? У меня больше нет сил. Или свяжите, иначе я сейчас свалюсь и поползу обратно. Светлана знает, каково это.

Ни слова не говоря, аббатиса пошарила на полке, подсвечивая себе масляным светильником, и достала моток веревки. Тони посмотрел по сторонам. На одной скамье исходили паром остатки тела Мартина, на другой спала сестра Агнес. На сундуке лежала постель самой сестры Констанс.

— Подождите еще чуть-чуть, мастер, сейчас он освободит вам место, — сказала она с усмешкой. — Думаю, то, что уже исчезло здесь, сейчас появляется потихоньку в том месте, где он должен быть.

Наконец все было кончено. На скамье осталось только влажное пятно, которое сохло на глазах. И вот уже ничего. Пустая скамейка. Ни волоска, ни нитки от одежды. Тело, к которому я за несколько месяцев успела привыкнуть, исчезло, как будто его никогда и не было.

Тони подошел к скамье, осмотрел ее с опаской, словно там мог прятаться скорпион, и лег на нее. Сестра Констанс заставила его повернуться на бок, задрать юбки и подтянуть колени к животу. Связав лодыжки, она пропустила его руки между ног, связала запястья, а потом притянула их к лодыжкам.

— Простите, я знаю, что так неудобно, но иначе вы постараетесь сползти. Впрочем, веревка еще осталась, я могу вас еще и к скамье привязать.

Я смотрела, как она заматывает Тони в паучьи тенета, и тихонько посмеивалась. В прошлый раз я тоже испытала это пьянящее чувство свободы и безудержной радости, но сейчас, после бесконечной пытки чудовищной болью, эйфория была несравнимо большей. Я ощущала себя фонтаном разноцветной пузырящейся газировки — почему-то именно так.

Когда сестра Констанс наконец оставила Тони в покое, он несколько раз слабо дернулся и затих.

— Отдохните, мастер Энтони, — сказала она. — Вам придется потерпеть еще часа два, не меньше. Мне надо сварить дракона.

— Что?! — одновременно вскрикнули мы с Тони. — Дракона?!

— А вы как думали? Чтобы освободить дух от тела, достаточно отвара нескольких трав и особого гриба. Но чтобы освободить тело от памяти о прежней жизни, необходимо очень сильное средство. Кровь нерожденного дракона. Впрочем, я слышала, еще помогает купание в водах подземной реки Леты, но кто знает, как ее найти. Да и существует ли она на самом деле.

— Но дракон… он же… — промямлила я.

— Если вы беспокоитесь о… как там его зовут? Джереми? Так зря беспокоитесь. С ним ничего не случится. Забыли? Все уже случилось. Яйца пролежали в гнезде весь положенный срок, драконы вылупились, один из них вырос. Чтобы ни происходило в Отражении, в будущем… в настоящем будущем ничего не изменится.

Она взяла факел и вышла из хижины. Проснулась сестра Агнес, маленькая сухонькая старушка с седыми волосами, заплетенными в жидкую косичку. С минуту посидев на скамье, она перекрестилась, встала, попила воды, зачерпнув ковшом из ведра. Посмотрела сквозь лежащего Тони, что-то пробормотала и снова умостилась на скамье, укрывшись с головой тонким одеялом.

— Как ты? — спросила я, подобравшись поближе к Тони.

— Нормально, — пробормотал он. — А ты?

— Прекрасно! Если так чувствует себя человек после смерти, я больше не боюсь умирать. Меня как будто из тюрьмы выпустили.

— Счастливая, — сквозь зубы завистливо процедил Тони.

— Не разговаривай, — посоветовала я. — Тебе еще долго терпеть. Я просто побуду рядом с тобой.

— Знаешь, так ты мне нравишься гораздо больше, — не послушался меня Тони. — Я могу представлять тебя такой, какой захочу.

— Больше, чем Светой? — обиделась я.

— Больше, чем Мартином, дурочка, — Тони выжал из себя что-то похожее на сдавленный смешок. — Интересно, где он сейчас?

— Смотря что… или кого ты имеешь в виду. Дух или душа — где-то вместе с Маргарет. Кости в склепе в Пфорцхайме. А его отражение мучается от раны в Стэмфорде. То есть, не мучается, конечно. Ну, ты понял.

— Интересно, кто это его так?

— А ты как думаешь?

— Неужели Стоун? — не слишком удивился Тони.

— А кто ж еще? Но вот еще что. Что Стоун делал в Стэмфорде? У слуг в Скайхилле нет выходных дней. Их даже в деревню отпускают только по какой-то очень важной причине. А уж в город — и подавно. Разве что с поручением. Но с каким поручением могли отправить помощника повара — я еще там об этом подумала. Кто-то мог увидеть Мартина, передать в замок, что он вернулся. Может быть, это было вполне определенное поручение, а?

— Убить его?

— Пуркуа бы и не па? Это только дурочка Маргарет могла думать, что никто ни о чем не догадывается. Сначала она отказалась ехать в Лондон. Потом наглухо засела в своей комнате, откуда Элис постоянно выносит лохань. И варит на кухне кислое питье. Небось, весь запас сушеной вишни извела. А прачки?

— А что прачки? — не понял Тони.

— А то. У Миртл тысячу лет не было месячных. А кровь застирывают отдельно, в холодной воде. Если два месяца подряд такого белья не было, неужели никто из прачек этого не заметил?

— Черт возьми, Света! Еще как было! Я все простыни изгадил!

— Черт возьми, Тони! — злорадно хихикнула я. — Это ты изгадил, а не настоящая Маргарет. Твои загаженные простыни они даже не увидели.

— Ладно, допустим, — не стал спорить Тони. — Но почему тогда Хьюго или Роджер молчали? Делали вид, что ничего не знают?

— Во-первых, твердой уверенности не было, вот почему. Мало ли почему такое может случиться. В средние века это с женщинами часто бывало. Да и не в средние тоже. Особенно, если они тощие. Или психуют. Во-вторых, надеялись, что все само как-нибудь устроится. Мало ли. Выкидыш. Или все-таки дуром удастся замуж сплавить. Но Мартина на всякий случай решили убрать. Они ж не знали, кто он такой на самом деле. Если б знали, наверняка сэра Грегори отправили бы в сад, а Мартину поднесли бы ее на блюдечке с розовой ленточкой.

Вошла сестра Констанс, и я перебралась поближе к столу, на который она положила грязно-голубое яйцо. Погасив факел и поставив его в стойку, аббатиса подстелила на стол полотно и осторожно надбила скорлупу. Хижину освещали только огонь в очаге и тусклая масляная коптилка, но я теперь прекрасно видела и в темноте.

Осторожно отколупывая кусочек за кусочком, сестра Констанс полностью очистила содержимое яйца. В белой пленке бугрилось нечто размером с грейпфрут. Положив его в котелок, она надорвала пленку и легко сняла ее. В маслянистой голубой жидкости плавал лазурного цвета зародыш, свернувшийся, как броненосец в момент опасности. Я на расстоянии чувствовала его слабую пульсацию.

— Ведь он живой? — спросила я.

— Живой? — усмехнулась сестра Констанс. — Не более чем сестра Агнес. Живых здесь только трое, Светлана. Ты, я и твой муж. Хотя, нет. Я не совсем живая. Не живая, но и не мертвая. Так что не волнуйся за Джереми, ему не будет больно. К тому же, может, это и не Джереми вовсе, а его сестра.

— Но если он не настоящий, то как он может помочь Тони?

— Бог ты мой, Светлана! — застонала аббатиса. — Он настоящий. Как он может быть не настоящим?

— Я сойду с ума, — обреченно сказала я. — Я уже ничего не понимаю.

— Не сойдешь!

Сестра Констанс залила драконьего зародыша водой. Жидкость из яйца плавала на поверхности, как масло. Как только вода в котелке, подвешенном над огнем, начала нагреваться, я почувствовала странный, ни на что не похожий запах. И все же мне казалось, что когда-то я уже его ощущала. Может быть, во сне?

Нет, не во сне! Этот запах был в видении Маргарет, когда загадочный голос предлагал ей на выбор долгую жизнь или счастье в любви. Выжженная солнцем равнина, руины на горизонте, небо — такое же яркое, как астерикс… как глаза Маргарет… как чешуя дракона… Тогда я подумала, что это запах какого-то пустынного растения.

— Сестра Констанс, какая связь между кольцами и драконами? — спросила я.

— Откуда мне знать? — неожиданно сердито ответила она. — Мое кольцо не главное, и мне известно ровно столько, сколько положено, не более.

Я посмотрела на торчащую из-под ноги руку Маргарет с кольцом.

— Нет, — без слов поняла мои мысли сестра Констанс. — И не это. Главное — в Оверни. Двенадцатилучевая звезда в черном сапфире.

Я подумала, что она знает гораздо больше, чем говорит. Во всяком случае, Маргарет она точно не рассказывала, что в Оверни главное кольцо, и что сапфир в нем черный.

— Вам ничего не напоминает этот запах?

— Можно подумать, я каждый день варю драконьи яйца, — огрызнулась старуха. — Ничего.

«Неправда!» — подумала я, и она услышала.

— Послушай… — сестра Констанс поджала губы, и ее сморщенные, как печеное яблоко, щеки порозовели. — Я просто не хочу об этом вспоминать.

— Потому что это запах из видения, да? — не сдавалась я. — Из видения кольца? Вы же догадываетесь, что кольца и драконы действительно связаны?

— И что, если так?

— А вдруг этот суп из дракона освободит тело Маргарет не только от памяти ее жизни, но и от власти кольца?

— Девочка моя милая… — скрипуче рассмеялась сестра Констанс. — Если бы это было так, неужели бы я от него не освободилась?

И тут до меня, наконец, дошло.

— Зачем вы обманывали меня, сестра Констанс?

— Зачем? — переспросила она. — Хороший вопрос. Наверно, затем, чтобы не давать тебе ложную надежду.

— Выходит, вы не знаете, поможет ли это Тони?

— Не знаю. Могу только надеяться.

Она стояла у очага и помешивала драконий бульон деревянной ложкой, время от времени снимая пену.

— Ты так ничего и не рассказала, Светлана, — сказала она. — Что произошло с тобой, после того как ты ушла отсюда?

— Ничего я не буду рассказывать. Сначала вы. Как вы вообще узнали, что у драконьих зародышей такие свойства? Или это знают все хранительницы колец?

— Вряд ли. По крайней мере, мне никто не рассказывал.

— Тогда как?.. Постойте, постойте! Вы сами!.. Вот почему вы не такая, как Маргарет! Вот почему можете управлять своим телом! Вы-то говорили, это все из-за кольца, а на самом деле…

— Хорошо, хорошо, — сестра Констанс с досадой отложила ложку и села на сундук. — Только перестань трещать! Ты думаешь так громко, что у меня голова лопается. Когда я умерла в первый раз — по-настоящему умерла — и потом снова очутилась в Баклэнде, я уже знала все об Отражении. Откуда? Ниоткуда. Помнишь, я сказала тебе, что некоторые вещи просто знаешь? Как будто кто-то вложил мне в голову это знание в миг между смертью и новой жизнью. Жизнью в мертвом теле. Я знала, что оба мира-близнеца отражаются в зеркале вечности, и в этом Отражении мне предстоит жить снова и снова, пока не придет конец всему. Мой разум, моя душа были живы, но тело мертво. Или нет, оно просто не было живым. Понимаешь разницу? Пусть я могла думать самостоятельно, но тело повторяло мою прежнюю жизнь, не отступая ни в чем.

В настоящей жизни, когда я только пришла в монастырь, моим послушанием было ухаживать за драконами. Каждую осень драконы линяли — сбрасывали часть чешуи. Все это выметалось, сжигалось. И вот через десять лет, когда я уже стала аббатисой, а драконы умерли, мне зачем-то понадобилось зайти в сарай, где они раньше жили. В полу, в щели между досками, что-то синело, я подняла завалившуюся туда чешуйку и случайно порезала руку острым краем. Ранка быстро зажила, но после этого я до конца жизни ничем не болела. Хотя до этого простужалась каждую весну и осень.

Когда это произошло снова, в Отражении, я неожиданно поняла, что могу управлять телом. С трудом, неуклюже, но могу. По правде, я редко пользовалась этой возможностью, уж слишком много сил на это уходило. Ну, ты прекрасно знаешь, как это. Но меня радовало уже то, я могу хоть что-то изменить, сделать иначе. И я не сомневалась, что это связано с драконьей чешуей.

Мне оставалось примерно два года до смерти, когда я пошла в грот проверить, все ли в порядке с яйцами. Я держала одно из них в руках, осматривая, не повредила ли его крыса или еще какая тварь, и вдруг услышала снаружи шум. В настоящей жизни я не обратила на него внимания, но тут не удержалась и обернулась. Яйцо выскользнуло у меня из рук и разбилось. Я знала, что ничего страшного не произошло, что это никак не повредило будущему дракону в настоящей жизни.

Конечно, можно было просто выбросить скорлупу и зародыша на мусорную кучу, но что-то словно удержало меня. Я подумала: если ранка от драконьей чешуи дала мне хоть какую-то свободу, что будет, если я… съем содержимое яйца? Но заставить себя съесть живого… ладно, похожего на живого зародыша я не смогла. Решила сварить. Варился он долго. Как видишь, чешуи у него еще нет, но очень твердая кожа. Наконец он разварился и превратился в какое-то синее желе, отвратительное на вкус. Поверь, тот отвар, который ты пила, по сравнению с ним — мальвазия. Слышите, мастер Энтони? Надеюсь, вас не вырвет.

Когда я съела все, сначала ничего не произошло. Я даже подумала, что зря мучила себя этой отравой. И вдруг внезапно поняла, что мне уже не надо прилагать столько усилий, чтобы сделать шаг или пошевелить рукой. Мое тело по-прежнему помнило все, что делало когда-то, и если я давала ему свободу, повторяло все запомненное до последней мелочи. Но если я хотела сделать что-то свое, оно легко подчинялось. Я жалела только об одном — что все это произошло так поздно.

— Но что мешало вам в следующий раз сварить яйцо еще в Баклэнде? — удивилась я.

— Ничего, — усмехнулась сестра Констанс, снова мешая варево. — Это не понадобилось. Когда я умерла и снова оказалась в монастыре, тело слушалось меня с первой же минуты. Оно запомнило эту свободу так же крепко, как и все остальное. Конечно, трудно назвать это настоящей свободой, ведь я все равно жила все ту же самую жизнь. Но по сравнению с первым повторением она была действительно вольной. Хотя и ограниченной тем местом, где я находилась. Сначала монастырь и соседний городок, потом эта вот хижина и то, что неподалеку от нее.

— Тогда почему вы не уверены, что драконий суп сможет помочь Тони? — спросила я. — Вам-то он помог.

— Да потому, что он еще не умер. И он не связан с кольцом. Хотя… теперь, похоже, уже связан.

Если б у меня все еще было тело, наверно, оно мгновенно взмокло бы от ужаса.

— Вы хотите сказать?.. Я попала в тело Маргарет, и кольцо притянуло меня к себе. И Тони тоже в ее теле, значит, и он?.. Значит, мы оба… прокляты?!

— Светлана, не усложняй все более того, чем оно уже есть, — поморщилась сестра Констанс. — Да, кольцо притянуло тебя к себе, и муж твой тоже теперь к нему привязан, но это вовсе не значит, что ты должна вот-вот умереть, а его род прервется. Ведь ты этого боишься?

— Ну… да, — поколебавшись, призналась я.

— Разве тебя — именно тебя — кто-то спрашивал, какой выбор ты сделаешь? Разве мастер Энтони надел кольцо, будучи мужчиной по плоти? Мне думается, все, что произошло с Маргарет, — это какое-то чудовищное недоразумение. То, чего никак не должно было случиться. Нарушение закона. Наш мир — старший, и кольца должны находиться в нем. Никак не в вашем.

— Нарушение закона произошло, когда кольца от жриц Анахиты попали к христианским монахиням, — неожиданно вмешался Тони. — Вы не согласны?

— Нет, — спокойно ответила сестра Констанс. — Не согласна. Вы не знаете, как это произошло, мастер Энтони. И я не знаю. Но это была не случайность. Возможно, в Оверни вы все поймете. Более того, это ваша единственная надежда. Я могу вам сказать только одно. Эти кольца должны сохраняться и передаваться из поколения в поколение. Это необходимо. Вот и все.

— Ну что ж, одного кольца уже нет, — хмыкнул Тони. — Разве что-то изменилось?

На мгновение мне показалось, будто я знаю, что изменилось. Но нет, это было слишком притянуто за уши. После того как мистер Яхо уничтожил кольцо Маргарет, прошел год. Да, многое стало другим для меня, но не для всего мира. Мир этого не заметил. Или?.. Нет, не заметил.

— Ну вот, готово, — сестра Констанс не ответила на вопрос Тони. — Сейчас выставлю за дверь, чтобы побыстрее остыло. Не думаю, что вам захочется есть это, дуя на ложку.

— Лисы не сожрут? — спросила я.

— Лисы? — усмехнулась аббатиса. — Вряд ли найдется какая-нибудь лиса, которая по доброй воле сожрет вареного дракона. А пока будет остывать, расскажи-ка нам обо всем. Как я поняла, мастер Энтони тоже ничего не знает.

— Вы не могли бы не звать меня «мастер Энтони»? — ядовито поинтересовался Тони.

— А как мне вас называть? Леди Маргарет? — не менее едко отпарировала сестра Констанс.

— Просто Тони. Или хотя бы Энтони. Без «мастера». Если никак, то мистер Каттнер, это хоть привычно.

— Мистер? — сморщила нос сестра Констанс. — Это у вас так говорят? Ладно, пусть будет Энтони.

Я начала свой рассказ с того момента, когда оставила сестру Констанс и оказалась в Рэтби, рядом со спящей Маргарет. Сначала у меня не получалось думать сразу для двоих, кто-то из них меня не слышал, но потом я представила, как мои мысли раздваиваются, как будто река, разделяющаяся на два рукава. Думать, разумеется, получалось быстрее, чем говорить, и понимали меня тоже быстрее. О чем-то я уже рассказывала Тони в Скайхилле, но не обо всем — уж слишком много сил отнимали разговоры.

Странно, но я больше не смущалась, когда пришлось думать о самых пикантных моментах. Это была слишком важная часть истории, чтобы ее можно было опустить, беспокоясь о целомудрии старой монахини. Но если уж это не смущало ее, почему должно было смущать меня? Потому что люди обычно не рассказывают посторонним людям о своей интимной жизни? Увы, это была вовсе не моя интимная жизнь, и от нее зависело чрезвычайно многое.

Закончила я тем, как почувствовала запах дыма и изо всех сил пыталась внушить Тони, что надо ехать дальше, а не ждать неизвестно сколько времени, пока не появится мальчик.

— Вы думаете, это тоже кольцо? — спросила я. — Кольцо помогло передать мне свои мысли Тони?

— Может быть, — задумчиво пожевав губу, ответила аббатиса. — А может, дело в силе чувств, которые вас связывают.

Она вышла на крыльцо и вернулась с котелком.

— Вы готовы, Энтони? — спросила она, отвязывая Тони от скамьи. — Поверьте, ничего более отвратительного вы еще в жизни не пробовали.

31. Там же, но позднее

Люси заявила, что полгода — это еще не юбилей, поэтому праздновать особо нечего. Питер не соглашался. Его сыну полгода! Что значит, нечего праздновать?! Люси напомнила, что через день полгода исполнится и Мэгги, а уж Тони и Света точно ничего праздновать не будут. Потому что не могут.

Нам теперь грустить из-за этого всю оставшуюся жизнь, с некоторой долей раздражения поинтересовался Питер. Люси обиделась, и они поссорились. А когда помирились и решили все-таки тихонько отпраздновать у себя дома, как снег на голову свалилась мать Питера.

«Вы нас не ждали, а мы приперлися», — пробурчала тихонько Люси, разумеется, по-русски, пока миссис Даннер в прихожей обнималась с сыном. Свекровь чмокнула воздух рядом с ее щекой и вплыла в гостиную, держа под мышкой ярко-красный горшок в виде гоночной машины. Подарок внуку.

Все планы пошли прахом. Пришлось вызывать няню и вести гостью в ресторан. Миссис Даннер была снобом почище слуг в Скайхилле. Ей нравилось быть матерью графа — ну, если уж самой не довелось стать графиней. И нравилось бывать с сыном-пэром в обществе. И если уж ресторан, то самый модный и дорогой.

Люси скучала, ковыряя вилкой морской коктейль. Свекровь разговаривала исключительно с Питером, всем своим видом давая понять, что невестка — это всего лишь досадная помеха, которую она вынуждена терпеть. Конечно, по сравнению с Хлоей, которую миссис Даннер вообще не выносила, Люси была бриллиантом, но все же мать Питера считала, что ее ребенок променял шило на мыло.

— Вы до сих пор не окрестили мальчика, — повысила голос миссис Даннер. — Это ты? — она повернулась к Люси.

— Что я? — спокойно уточнила Люси в сладком предвкушении скандала. Разумеется, не здесь, не на людях, но это уже неважно. Ей давно хотелось какой-нибудь разрядки, однако не срываться же на муже.

— Ты не разрешаешь крестить Джина?

Люси хмыкнула, подцепила хвост омара и запила его минералкой. Омара — минералкой! Что делать, кормящая мамаша.

— Питер, почему твоя жена так себя ведет? — голос свекрови взлетел на терцию. — Я к ней обращаюсь, она ухмыляется и молчит. Ну, конечно, в России…

— Мама! — предостерегающе оборвал ее Питер, многозначительно посмотрев на Люси.

Молчи, говорил этот взгляд, я сам.

Как хочешь, так же молча ответила Люси.

Она разглядывала свекровь из-под прикрытых век — чтобы не в упор, не внаглую. Закрашенную дорогим колористом седину, почти натурально. И обколотые филерами носогубные складки, и набрякшие веки — наверняка уже записалась на пластику. Серьги с бриллиантами — слишком крупными, чтобы быть настоящими. Платье — чересчур яркое и облегающее для поплывшей фигуры. Люси пыталась вспомнить, почему она ушла от отца Питера. К другому мужчине? Или просто все надоело?

А еще Люси вдруг стало понятно, почему Питер столько лет цеплялся за стерву Хлою, не решаясь развестись. Да потому что она копия его мамаши. Вроде, и не сказать, что маменькин сынок, и с отцом после развода остался жить, а все равно…

Предостережения хватило минут на пять. Бросив на стол салфетку с ярким отпечатком помады, миссис Даннер завелась снова:

— Я не понимаю, Питер, почему ты позволяешь этой… позволяешь своей жене крутить тобою, как ей вздумается? Я вижу, она села тебе на шею и едет, свесив свои толстые ноги.

Люси открыла было рот, но Питер прижал ее ладонь к столу и подал знак официанту.

— Я не закончила! — возмутилась миссис Даннер.

— Можешь остаться, — пожал плечами Питер. — Мы, — он подчеркнул это «мы», — закончили.

Подписав чек, он подал Люси руку и повел к выходу. Миссис Даннер плелась за ними, намеренно отстав. На улице шел дождь, но она даже не стала доставать из сумки зонт, изображая скорбь и страдание. Питер открыл перед ней переднюю дверцу машины и нисколько не удивился, когда мать, проигнорировав его, устроилась сзади. Люси села за руль, Питер рядом с ней. Всю дорогу в машине висело напряженное молчание.

Не успели они зайти в дом, как миссис Даннер прорвало снова.

— Я, кажется, твоя мать, — напомнила она свистящим шепотом.

— Кажется? Ты сомневаешься? — приподнял брови Питер.

— Да, я сомневаюсь! — мгновенно перешла с шепота на крик миссис Даннер. — Потому что какая-то толстая шлюха тебе важнее матери.

Ни слова не говоря, Питер зашел в гостиную и закрыл за собой дверь. Люси услышала, как он разговаривает с кем-то по телефону, обошла свекровь по параболе и ушла в детскую.

— Что-то случилось? — вполголоса спросила няня, сидевшая в качалке рядом с кроваткой Джина.

— Ничего страшного, — через силу улыбнулась Люси. — Идите домой, миссис Уиллер. Завтра можете прийти попозже.

Когда няня ушла, она села на ее место и задумалась. Ни злости, ни обиды не было. Ей просто очень хотелось знать, куда звонит Питер. Угадала она или нет.

Дверь гостиной открылась, Люси встала, подошла поближе к двери, чтобы лучше слышать.

— Я заказал тебе номер в гостинице, — спокойно сказал Питер. — Такси сейчас подъедет. Хорошо, что ты не успела разобрать вещи.

— Больше я к вам не приеду, — уже с меньшим апломбом заявила миссис Даннер.

— Да. Так будет лучше. Во всяком случае, пока ты не научишься уважать мою жену. И меня — хотя бы немного.

— Питер, ты все-таки мой сын!

— В том-то и дело!

Питер вошел в детскую, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Люси молча показала ему большой палец. В слабом свете ночника его улыбка показалась грустной и растерянной.

Прошло минут пять, каблуки процокали по плитке прихожей, хлопнула дверь. Питер тяжело вздохнул, подошел к кроватке, посмотрел на Джина, поцеловал в макушку Люси…

— Ты боялась, что я промолчу? — спросил он позже, когда, пресытившись друг другом, они лежали в постели и лениво общипывали по ягодке гроздь винограда.

— Ну… — неопределенно протянула Люси. — Я надеялась, что нет. Мне казалось, ты ее боишься.

— Я всю жизнь боюсь скандалов. Слишком много их было. Как говорится, предотвращенная схватка — выигранная схватка. Но иногда это не работает.

— Как только ты умудрился стать юристом? Тем более, адвокатом? Это же как раз бесконечная схватка, — удивилась Люси.

— Нет, это другое, — не согласился Питер. — Совсем другое. Мне трудно объяснить… А вот с Хлоей… Извини, что вспоминаю. Там — да. Я столько лет малодушно уворачивался от скандалов. Просто пытался погасить их. Думал, что так будет лучше.

Люси стало неловко за свои недавние мысли, и она порадовалась, что тусклый свет ночника не позволяет увидеть залившую лицо краску.

— Я заказал номер в гостинице, — помолчав, сказал Питер.

— Да, я слышала.

— Нет, не матери. То есть ей тоже. А еще — себе. В «Рэтборо». С двадцать девятого октября.

— Я с тобой! — Люси села так резко, что зацепила одеялом ночник на тумбочке, он упал и погас.

— Нет.

— Что значит «нет»?! — возмутилась она, подняв ночник и раздавив остатки винограда.

— А то и значит. Ты потащишь с собой Джина? Или оставишь его здесь с нянькой?

— Ну… Почему не взять?

— Потому что Оливер так и не нашел Хлою. И я уверен, что она от своего не отступится. А значит, мы с ней обязательно встретимся. Я не хочу рисковать ни тобой, ни, тем более, Джином.

— Черт, я уже начинаю за тебя бояться, — нахмурилась Люси, натягивая одеяло до подбородка. — Не хочу, чтобы ты ехал туда один.

— А что ты предлагаешь? — удивился Питер. — Взять Оливера?

— Возьми Джонсона. Тем более, он в курсе всего.

Питер ухмыльнулся, вспомнив, как легко Хлоя справилась с бывшим морпехом. Однако пришлось согласиться — иначе Люси от него не отстала бы.

Следующие полторы недели прошли как один день. Люси собирала Питера в дорогу так, словно он уходил на войну. Все разговоры были исключительно о другом мире, драконе, Хлое и прочем из этой оперы.

— Мы будем ездить по этой дороге каждый день, пока не попадем туда, — говорил Питер. — Дед рассказывал, что в газетах писали о драконе, люди видели его в разные дни, но всегда в конце октября. Я был там на Хеллоуин, но во второй раз тридцать первого октября попасть туда не смог. А еще я проверил по календарю, Тони и Пол ездили в Шервуд в воскресенье. В тот год последнее воскресенье октября выпало на двадцать восьмое, значит, дракона они видели двадцать девятого. Джонсон в Скайхилле нашел в архиве дедушкин ежедневник за 1989 год. Фестиваль воздушных змеев записан на тридцатое число.

— А что вы будете делать, если наткнетесь на Хлою? — переживала Люси.

— Как-нибудь с ней справимся, — без особой уверенности отвечал Питер.

— А если у нее в этот раз будет не игрушечный пистолет? Ну вот а вдруг?

— Когда она похитила вас с Джином, у нее был только нож из ресторана.

— А вдруг теперь уже есть? — не сдавалась Люси.

— Да отстань уже! — разозлился Питер. — Ты сама настаивала, что необходимо достать кольцо, а теперь выносишь мне мозг. Что будет — то и будет.

Люси надулась, но приставать к Питеру перестала. Только вздыхала и смотрела на него глазами, полными ужаса. Провожая его утром исторического дня, она заплакала и потребовала, чтобы он пообещал быть предельно осторожным. Питер пообещал и был наконец отпущен с миром. С Джонсоном они договорились встретиться в Лестере.

— Как вы думаете, милорд, Хлоя где-то поблизости? — спросил Джонсон, когда они оставили вещи в гостинице и выехали на машине Питера в том направлении, где рассчитывали найти переход.

— Возможно, даже в нашей гостинице. Жаль, что мы не догадались спросить на ресепшене.

— Я достал электрошокер, — тоном заговорщика поделился Джонсон. — На всякий случай. От нее что угодно можно ждать. Это, конечно, незаконно, но…

— Успокойтесь, Джонсон, — поморщился Питер. — Я никому не скажу.

Они проехали всю дорогу до самого конца. До того самого места, где она упиралась в ограду поля. За полем начинался лес. Ни холма, ни дома.

— Не сегодня, — констатировал Питер и отправил смс Люси. — Что будем делать? Предлагаю поужинать в Рэтби и вернуться в гостиницу. Завтра утром попробуем снова. Если суммировать все рассказы, проход открывается как минимум на сутки, а то и дольше. Не промахнемся.

Администратор «Рэтборо» заверил их, что ни Хлоя Даннер, ни Хлоя Эшер, ни вообще какая-либо дама, похожая на описание, в гостинице не останавливалась.

— Это ни о чем не говорит, — буркнул Джонсон. — Она наверняка где-то рядом. Может быть, нашла комнату в деревне. Или вообще сидит в лесу под кустом. С нее станется.

— Вы предлагаете поискать ее в лесу?

— Уже темно, — не понял сарказма Джонсон.

Вечер они провели в буфете, где по утрам накрывали завтрак, а вечером можно было выпить пива или чего-нибудь покрепче.

— Как дела у мистера Каттнера? — поинтересовался Джонсон, когда они вернулись в номер.

— В начале недели все было по-прежнему. Сначала я звонил в Бостон каждый день, — пояснил Питер в ответ на вопросительный взгляд. — Но ничего не менялось, а мои звонки, похоже, отца Тони только раздражают. Так что теперь раз в неделю. Да если бы что-то произошло, думаю, они сами бы позвонили. Люси разговаривала на днях с Верой. Доктор Каттнер приглашал врачей — разумеется, никакого результата. Мэгги растет, не болеет. Пытается ползать, лопочет что-то, два зуба уже. У Джина всего один прорезался. И он только научился с живота на спину переворачиваться и обратно.

— Мда… — вздохнул Джонсон. — Не знаю, как вы, милорд, а я уже почти не надеюсь, что они вернутся. Но, быть может, если уничтожить все кольца?..

— Все? А сколько их, и где они? Кажется, Тони говорил — со слов Светы, а та со слов Маргарет, — что есть еще одно, во Франции. В той, другой Франции. Во всяком случае, было. Вы думаете, его можно найти? Очень крупно сомневаюсь. Ладно, давайте ложиться, может, завтра нам повезет.

Утром Питер проснулся от шума дождя и завываний ветра. Лило так, что вода просочилась сквозь неплотно закрытую форточку — на подоконник натекла лужа.

— Интересно, с той стороны такая же собачья погода? — проворчал Джонсон, когда они завтракали в буфете пережаренной яичницей с беконом и слегка подогретой консервированной фасолью в томате. — Я взял на всякий случай два дождевика.

— Ваш шокер при таком раскладе становится совершенно смертельным оружием, — сказал Питер, намазывая маслом тоненький ломтик хлеба, который рвался под ножом. — Как вы думаете, если дракон съест Хлою, он отравится? Не хотелось бы.

Часа через полтора дождь пошел на убыль, но ветер наоборот усилился. Грунтовая дорога раскисла, машина тяжело переваливалась по колдобинам, выбрасывая веера грязных брызг. И вдруг дождь кончился — в одну секунду. Даже бледное подобие солнца показалось — словно круглая светлая дыра в сером небе.

— Джонсон, смотрите! — крикнул Питер.

Вдалеке виднелся невысокий холм, а чуть поодаль — кирпичный домик, крытый новой красной черепицей. Только что на этом месте не было ничего, кроме унылого поля с пожухлой травой.

— Матерь Божья! — выдохнул Джонсон. — Одно дело слышать обо всем этом, а другое — вот так вот, вдруг…

Дорога сделала плавный поворот, и они оказались у невысокой металлической ограды. За калиткой заходилась в лае свирепого вида овчарка. На шум из дома вышел молодой мужчина в джинсах и стеганой куртке.

— Здравствуйте, — сказал Питер, выбравшись из машины. — Меня зовут Питер Даннер, я старый знакомый Лоры и Присциллы. Решили вот заехать, навестить. Джереми заодно проведать.

— Лора! — крикнул мужчина, не торопясь представиться или пригласить их зайти.

Переваливаясь по-утиному, с крыльца спустилась сильно располневшая Лора. Судя по ее животу, ребенок должен был появиться на свет со дня на день.

— Питер? — спросила она, неуверенно прищурившись. — Сколько же лет прошло? Тебя не узнать.

— Ровно шесть. Да и ты тоже изменилась.

— Да вы проходите, — спохватилась Лора. — Ирвин, убери собаку. Это мой муж, Ирвин. А это Питер…

— Даннер, — помог ей Питер. — И мистер Джонсон.

— Питер знал Присциллу, — пояснила Лора. — Он тогда приехал к ней, не знал, что она умерла. Так мы и познакомились.

Питер не стал уточнять, что с Присциллой он на самом деле не был знаком, тем более сам только что утверждал обратное. Кто его знает, этого Ирвина, не было бы потом у Лоры неприятностей. Он подумал, что правильно сделал, не взяв с собой Люси. Теперь они с Лорой были настолько похожи, что у Люси могли появиться вполне обоснованные подозрения на его счет. Доказывай потом, что ничего не было и что он женился на ней вовсе не потому, что они с Лорой как близнецы.

Питер пытался вспомнить, что именно рассказывал Лоре о себе, когда они сидели у пещеры Джереми и болтали. Кажется, говорил о том, что женат, живет в Лондоне, юрист по образованию. Что у него недавно умер дедушка, который когда-то приезжал в Рэтби и тоже видел дракона. Но он точно ничего не сказал ей, что пришел из другого мира. Хотя желание рассказать было.

Их пригласили в гостиную, напоили чаем. Ирвин больше молчал, а Лора рассказывала, как они делали в доме ремонт и нашли в подвале сундук, а в нем какие-то пузырьки и полуистлевшие бумаги.

— Раньше на этом месте был дом, в котором жила старая монахиня. Еще в средние века. Наверно, это ее сундук был. Говорили, что она лечила травами, к ней из деревни ходили за лекарствами.

Еще Лора рассказала, что гости застали ее чудом, Ирвин еще вчера хотел везти ее в город в больницу, заранее, но няня, которую они нашли для Присси, сможет приехать только сегодня к вечеру. Словно дождавшись слов о себе, в дверь заглянула девочка лет трех и тут же снова исчезла.

— Наша Присцилла, — гордо представила ее Лора. — Стесняется. И вторая тоже будет девочка. Ирвин-то мальчишку хотел.

— Да ладно тебе, — недовольно буркнул муж и повернулся к Питеру: — Вы хотели Джереми повидать? Я сейчас его кормить буду.

— Часто приезжают на него посмотреть? — спросил Джонсон, когда они вышли из дома.

— Да не слишком, — пожал плечами Ирвин. — Местные его уже все видели, если только из города кто. Раньше в гостинице постояльцам давали буклет, там и про Джереми упоминалось. Но они захотели, чтобы мы им платили за рекламу, а с каких доходов? Мы-то с посетителей брали по пять фунтов, только ему на еду. Это еще отец Лоры завел. Он ведь ест — как настоящий дракон. Хорошо хоть не девушек. Но бачок каши с мясом каждый день. Овощи. Молоко любит, ведро за раз может выпить.

Спохватившись, Питер достал десять фунтов.

— Не надо, — отмахнулся Ирвин. — Еще не хватало со знакомых деньги брать.

— Какая разница? — Питер ловко опустил деньги в карман его куртки. — Дракону все равно, знакомые или нет, ему есть надо. Считайте, что это от Джонсона, он Лору в первый раз видит.

Попросив Питера подержать тачку, Ирвин поставил на нее остывавший на крыльце бачок каши и тазик крупно порезанных овощей. Джонсон взял ведро воды.

— Молока нет сегодня, — пояснил Ирвин. — Вчера вечером женщина приезжала посмотреть на Джереми, оставила денег, но молочник только завтра привезет.

— А что за женщина? — холодея от дурного предчувствия, спросил Питер.

— Не знаю. Я в деревне был. Лора с ней ходила к Джереми. Вроде, из города.

Они подошли к гроту. Джереми с недовольным видом сидел у входа, нахохлившись, как замерзшая птица. Кисточка на его хвосте нервно подрагивала. Тут же валялась лопата с прилипшими комьями влажной земли.

— Это что еще за хрень? — возмутился Ирвин.

Погладив дракона по голове, Питер включил телефон и, подсвечивая дисплеем, заглянул в пещеру.

Шесть лет назад они с Лорой положили кольцо в банку и закопали в самом центре выемки, которую дракон належал своим телом. Теперь на этом месте зияла глубокая яма…

32. На пути в Овернь

— Ты поняла, как туда добраться? — спросил Тони, распрягая несчастных лошадей, которые так и простояли до утра запряженными в повозку. Почему-то я ни капли не удивилась, увидев рядышком двух Полли — только у одной грива и хвост были черными, а у другой, на которой я приехала из Стэмфорда, — темно-рыжими.

— По-твоему, что-то можно было понять? Она сама ничего толком не знает. Короче, нам придется пропахать всю Францию, с севера на юг, почти до самой Испании. Без навигатора, интернета и даже без бумажной карты. Не знаю, как ты, а я себе географию Франции представляю очень приблизительно.

— Я тоже, — вздохнул Тони. — То есть я знаю, где крупные города находятся. От Кале на юг нам надо будет ехать через Амьен. Или через Руан?

— Или через Париж. А дальше? Сестра Констанс сказала, что в конце концов мы должны будем попасть в Каор, оттуда в Больё, а там уже до Фьё недалеко. Красота — особенно если учесть, что ты даже дорогу спросить не сможешь. Вернее, спросить-то сможешь, только тебя никто не услышит. Поди туда не знаю куда. Будем ехать по солнцу и упремся в Средиземное море.

— Причем в Испании, — кивнул Тони. — Насколько я помню карту, по прямой на юг от Кале будет Барселона. Была в Барселоне? Ах да, конечно, нет. У тебя только бойфренд оттуда был.

— Иногда я тебя ненавижу, — проворчала я.

— И я тебя тоже люблю. Здесь должен быть смайлик. Думаю, поедем завтра утром. Пусть лошади отдохнут.

— Лошади? — удивилась я.

— Света, ну включи уже голову. Разумеется, мне понадобится одна. Но отдохнуть должны обе. Думаю, возьму свою Полли. Приблудная мне не нравится.

— Вообще-то это моя Полли. То есть Полли Маргарет.

— Сейчас я Маргарет, если ты не забыла.

— Серьезно? — расхохоталась я. — Ты — Маргарет? Привык к ней? Может быть, тогда оставим все как есть?

— Ты забыла о Мэгги? Прости, я не хотел, — спохватился Тони, услышав то, что я не стала бы говорить вслух.

— Имей в виду, теперь ты будешь слышать все мои мысли. Даже те, которые я не хотела бы озвучивать. Это же вечная мужская мечталка: ах, если б знать, что думают женщины. А не надо бы.

— Что делать, — Тони невнятно выругался, зацепившись юбкой за колесо. — Мысли — это как понос, их не удержишь. Придется терпеть.

— От поноса есть лекарства. Скорее, это похоже на болтовню во сне, вот она-то уж точно не контролируется. I hear the secrets that you keep, when you're talking in your sleep[1], - пропела я, старательно копируя гундосого певца.

На крыльцо вышла сестра Констанс. Поверх черной мантии она набросила какую-то ворсистую тряпку — с утра подморозило.

— Ну как, Энтони, — поинтересовалась она, — слушается тело?

— Спасибо, вполне. Но непривычно. То есть наоборот — кажется, я уже отвык от того, что телом можно управлять без усилий, не задумываясь о том, как и что надо делать. Но вы были абсолютно правы, такой гадости, как вареный дракон, наверно, в мире больше не существует.

— Теперь любая экзотическая еда, даже самая омерзительная, покажется тебе деликатесом, — подколола я.

— Кстати, насчет еды, — спохватилась сестра Констанс. — К сожалению, я ничего не смогу дать вам с собой. Светлане-то ничего не нужно, но вам…

— Не волнуйтесь, я взял кое-что из Скайхилла. Ну, и по дороге добуду, это не проблема. Вот как добраться — уже сложнее. Ничего, до Дувра я дорогу знаю, а там как-нибудь разберемся. А что вы вообще знаете об этом монастыре, сестра Констанс?

Аббатиса присела на ступеньку, задумалась.

— Пожалуй, только то, что мне рассказывала прежняя настоятельница Баклэнда. В середине XIII века в Больё находился госпиталь и странноприимный дом ордена. Спустя некоторое время их преобразовали в полноценную монашескую обитель. Женскую. Устав госпитальеров требовал строгого соблюдения numerus clausus[2], у каждого монастыря он был свой. В Больё — не более тридцати девяти сестер.

Когда началась осада Акко[3], часть гражданского населения была эвакуирована. Женщины-госпитальеры, которые не пожелали остаться, отплыли на Кипр, сопровождая раненого Великого Магистра Жана де Вилье. Позднее один из его преемников, Гийом де Вилларе, решил перенести свою резиденцию на остров Родос. Поскольку ожидались кровопролитные сражения, которые неизвестно чем могли закончиться, женщинам… некоторым женщинам, не всем… им предложили вернуться в Европу — в более безопасное место. И хотя завоевание Родоса откладывалось еще в течение нескольких лет, несколько монахинь отправились во Францию, увозя с собой два кольца Анахиты, книгу и яйца дракона.

«Вот ведь старая летучая мышь! — мысленно возмутилась я. — Маргарет ты рассказывала по-другому: мол, никто не знает, сколько колец было и куда они делись!»

— Старая — да, но летучая мышь-то почему? — усмехнулась сестра Констанс. — Маргарет совсем не обязательно было знать все. Изначально колец было три. Одно из них пропало во время штурма Акко крестоносцами в 1191 году. Как оно попало в ваш мир — остается только гадать. Возможно, переход между мирами не один. Так вот… Среди сестер, которые уплыли с Кипра, были две англичанки. Они не захотели оставаться во Франции и отправились в Баклэнд, бывшую обитель августинок. В то время это был большой монастырь, куда собрали госпитальерок со всей Англии, но к моему приходу он пребывал в упадке, там оставалось всего десятка два сестер и послушниц и старенький брат-капеллан.

Сестры-француженки нашли приют в Больё, но numerus clausus было превышено, и тогда сестра Великого Магистра Жорден де Вилларе получила разрешение на основание отдельной обители неподалеку, во Фьё. Туда перебрались двенадцать сестер, почти все они были «заморскими», и на этом основании считались неимущими, поэтому обитель получила послабление в финансовых податях. Вообще, надо сказать, Фьё всегда пользовалась большими привилегиями. Следующий Великий Магистр, племянник Гийома и Жорден де Вилларе, отдал ей владения мужского монастыря в Кюрмонте. Так что сейчас Фьё — это довольно богатая, хотя и небольшая обитель. Вот, пожалуй, и все, что я могу вам сказать.

— Но вы уверены, что кольцо и книга по-прежнему там? — спросил Тони, который за время рассказа успел закончить с лошадьми.

— Как я могу быть уверена? — поморщилась сестра Констанс. — Знаю одно: сто лет назад они там точно были. Моя предшественница в Баклэнде, аббатиса Сюзанна, ездила во Фьё и видела их.

— Умеете вы обнадежить…

— Вы сказали, что в Оверни находится главное кольцо, — вспомнила я ночной разговор. — Что значит «главное»?

— Вот это мне точно не известно. Возможно, два других у него в подчинении, но как это проявляется? Или, может быть, черное принадлежало главной жрице Анахиты? Надеюсь, что об этом написано в книге.

— Почувствуй себя хоббитом, — буркнул Тони, делая вид, что не замечает вопросительного взгляда сестры Констанс.

После завтрака Тони устроился в повозке отсыпаться. Я не знала, куда себя деть. Как и в прошлый раз, когда эйфория свободы от тела улеглась, появилось ощущение неприкаянности. Все-таки человеку нужно что-то делать. Ну, или отдыхать между действиями, а не просто болтаться в воздухе, глазея по сторонам. Я хаотично перемещалась с места на место, наблюдая, как из дома вышла проснувшаяся сестра Агнес, как старушки отправились в лес за хворостом, как две вороны подрались из-за хлебной корки. Скучища…

— Светлана, ты здесь? — спросила сестра Констанс, когда они с сестрой Агнес вернулись из леса, нагруженные вязанками сухих веток. — Думаю, вам придется задержаться здесь еще немного. Или наоборот отправляться не позже сегодняшнего вечера.

— Почему? — спросил проснувшийся Тони.

С заспанными глазами, растрепанными волосами и рубцами от попоны на щеке Маргарет вовсе не выглядела красавицей, скорее, наоборот. Да какая разница, главное, что теперь Тони мог спать! Правда, снов он все равно не видел — какие там сны! — но все-таки не час за часом в темноте наедине со своими мыслями.

— Если вы пойдете по дороге, попадете обратно в свой мир. Проход будет открыт, по крайней мере, до завтрашнего утра.

— А если обойти дорогу полем?

— А вы знаете, насколько он широк?

— Но если мы увидим, что дома и холма нет, сможем вернуться, — возразила я.

— А вдруг именно в этот момент проход закроется? Тогда вам придется ждать с той стороны еще год.

— И сколько нам ждать с этой стороны? — вздохнул Тони.

— Завтра утром я провожу мальчика до дороги. А послезавтра из деревни придет Дженни. Значит, до послезавтра.

Еще две ночи болтаться в воздухе совершенно без цели! Хорошо Тони, он теперь сам себе хозяин. А мне только висеть в воздухе и думать. Да еще мальчик этот — наверняка чумазая золотушная вонючка. Теперь я чувствовала запахи еще сильнее, чем раньше. Вообще все чувства стали намного острее. Например, я не могла сидеть, но если оказывалась рядом с лавкой, чувствовала, насколько она жесткая и неудобная. А если подбиралась поближе к еде, ощущала ее вкус. Так что… Четыре человека и призрак — слишком много для такой халупы.

Видимо, я думала очень громко и ясно, потому что Тони и сестра Констанс сказали одновременно:

— Наверно, нам лучше выехать сегодня.

— Наверно, вам лучше отправиться сегодня вечером.

На том и порешили. Собирать было особо ничего, Тони положил в седельную сумку немного еды и флягу воды, запасной плащ и смену белья. Все остальное мы рассчитывали пополнять в пути по мере необходимости. Благо, ни покупать, ни выпрашивать ничего не надо было.

— Тони, а седло?! — ахнула я, глядя, как он поправляет уздечку.

Седла не было. Нашу Полли Тони в Скайхилле сразу запрягал в повозку, а с Полли из Стэмфорда седло снял и бросил во дворе, рядом с конюшней.

— Придется до деревни пешком, а там найдем. Только сомневаюсь, что это будет женское седло.

Тони блеснул глазами и улыбнулся особенной улыбкой. Хотя на женском лице она выглядела странно, я ее узнала. Иногда на Федьку находило: «Смотри, женщина, как я могу!». У Тони я до сих пор подобного не наблюдала, но, видимо, это сидит в подкорке у всех мужчин, даже самых лучших.

Надрезав ножом подол котта, Тони рванул ткань, раздирая ее до талии.

— Сумку придется оставить, — сказал он. — Ну и черт с ней.

Подойдя к нашей Полли, Тони примерился, провел рукой по ее спине.

— Да, она действительно лучше. Невысокая, короткая и толстенькая. В самый раз.

— В самый раз для чего? — не поняла я.

Снисходительно ухмыльнувшись, Тони подвел Полли к крыльцу и вдруг оказался на ее спине — я даже не поняла, как. Он сидел, задрав порванные юбки, сильно откинувшись назад, ближе не к холке, а к пояснице лошади, фактически на своих собственных пятках, подтянутых под ягодицы. Бока Полли он сжимал опущенными коленями сильно согнутых ног.

— Я не видела такой посадки, но слышала, что в древности женщины так ездили. На востоке, — сказала сестра Констанс.

— Кажется, я читала об этом, — подумала я, пытаясь припомнить, у кого[4]. — Но думала, что выдумка. По описанию, должно быть страшно неудобно.

— Еще как удобно, — возразил Тони. — Особенно на длинных переходах шагом. На рыси, конечно, сложнее, мышцы внутренней стороны бедра сведет от напряжения.

— А ты откуда знаешь? Мне кажется, мужчине так сидеть было бы… эээ… не слишком комфортно.

— Должна же быть хоть какая-то польза от женского тела. В школе верховой езды, где я учился, так ездили две девчонки, помешанные на амазонках. Мне было очень интересно за ними наблюдать, но попробовать, разумеется, анатомия мешала. Не расстраивайся, если у тебя когда-нибудь снова будет женское тело, я тебя научу.

В ответ я подумала нечто очень нецензурное, постаравшись направить мысль так, чтобы ее не услышала сестра Констанс.

Уже смеркалось, когда мы наконец отправились в путь. Аббатиса пошла нас проводить — уж она-то лучше знала, в каком месте дороги открывается проход между мирами. Красующийся на Полли Тони-амазонка в разодранных юбках бесил меня неимоверно, но что я могла сделать?

— Где-то здесь, — сказала сестра Констанс, когда мы проехали по дороге с полкилометра. — Она прошла чуть вперед и вернулась обратно. — Да, здесь. С той стороны дождь. Возьмите левее, в поле. А потом вперед. Если вдруг внезапно пойдет дождь, а дом сзади исчезнет, возвращайтесь и возьмите еще левее.

Распрощавшись со старой монахиней — я очень надеялась, что навсегда, — мы проехали по полю метров сто и повернули параллельно дороге. Дождя не было, избушка все так же смутно виднелась сзади.

— Ни фига не понимаю, — призналась я. — Мы объехали эту дверь по дуге и вернулись на дорогу. Только это дорога снова того мира — не нашего. А если бы проехали через дыру, то оказались бы на дороге нашего мира. У меня мозг плавится. То есть, не мозг, конечно, но неважно.

— Потому что тут все нелинейное, — хмыкнул Тони. — Извини, я не могу тебе это объяснить.

— Потому что сам не понимаешь, — поддела я.

— Возможно, — не стал спорить он. — И я не собираюсь плавить мозг Маргарет, он мне еще пригодится.

Я промолчала, потому что гораздо больше меня занимала другая проблема. Хотя это тоже была проблема линейности-нелинейности.

Я не могла перемещаться в пространстве поступательно. Либо висеть в воздухе неподвижно, либо мгновенно переноситься из одной точки в другую. Для этого я должна была выбрать ее и сфокусировать на ней свой псевдовзгляд. Или представить. Я могла, к примеру, опуститься на плечо Тони и оставаться там, пока он находится на месте, но не могла ехать с ним, поскольку никакой опоры, разумеется, у меня не было. В результате я постоянно оказывалась или позади Тони, или впереди. И это раздражало гораздо сильнее, чем его выпендрежная посадка или рассуждения насчет нелинейности пространства.

Хотя Полли шла ровным шагом, Тони очень скоро устал сидеть в непривычной позе, я видела это по его лицу и напряженной спине. Однако он изо всех сил старался не показывать этого. Я хихикала мысленно, но все же мне было его жаль. Кстати, я сообразила, как сделать, чтобы Тони не понимал то, что ему не предназначалось. Мне надо было думать, обращаясь к оставшейся позади сестре Констанс или хотя бы не вербализовать мысли, заменяя их размытыми чувственными образами. Если же я пыталась думать по-русски, Тони все равно меня понимал, хотя и плохо. Смешно, еще сутки назад я изо всех сил старалась передать Тони свои мысли, а теперь наоборот, пыталась их от него скрыть.

В деревне мы выбрали дом побогаче. Там Тони на глазах у хозяина и его домочадцев разжился седлом, едой, водой и одеждой. Мужской одеждой.

— Хватит с меня бабских тряпок, — заявил он.

— Ну-ну, — подумала я, глядя, как Тони пытается натянуть на женские бедра узкие штаны. Хорошо хоть рубаха нашлась просторная, а то бы еще и грудь не влезла.

На ночлег мы остались в этом же доме, причем Тони устроился на кровати хозяев. Видимо, у него были железные нервы — я бы точно не смогла спать, если бы у кровати, как часовые, застыли две неподвижные фигуры, место которых он занял.

До Дувра мы добрались за четыре дня, в объезд Лондона. Недалеко от порта пришлось попрощаться с Полли. Она не настоящая — мне снова пришлось напомнить об этом себе. Пошатавшись по порту, мы выбрали себе корабль понадежнее, который отплывал в Кале. Ноябрьская погода оптимизма не внушала, море хорошо раскачало, а нам вовсе не хотелось, чтобы Маргарет утонула и снова очутилась в Скайхилле. Поболтало нас изрядно, половину пути Тони провел, свесившись через борт, но в целом плавание прошло благополучно.

На французском берегу мы раздобыли лошадь и припасы и придумали, как будем передвигаться. Зайдя на постоялый двор, внимательно слушали разговоры, чтобы найти тех, кто собирался ехать в нужном нам направлении, а потом просто пристраивались к ним, держась в пределах видимости. Двигаться по солнцу у нас не получилось бы: небо почти все время было покрыто тучами. Впрочем, по мере продвижения на юг становилось теплее, хоть это радовало.

Хуже стало, когда мы добрались до Оверни. Если с французским языком у нас обоих проблем не было, то с окситанским дело обстояло плачевно: ни Маргарет, ни Мартин его не знали. Возможно, я и могла бы читать мысли, ну, или хотя улавливать какие-то образы, но никаких мыслей в головах окружающих не было по определению. К счастью, мы догадались забраться в ратушу одного из городков, через который проезжали, и украсть карту окрестных земель.

Учитывая мой дерганый способ перемещения, когда я пропускала Тони вперед, а потом мгновенно догоняла его, разговаривать мы с ним могли только во время привалов. По ночам он спал, а мне оставалось только думать и вспоминать. Конечно, я делала это и раньше, в телах Маргарет и Мартина, но теперь, когда ничто телесное мне не мешало, воспоминания стали необыкновенно яркими и отчетливыми.

Надо сказать, как только мы оказались во Франции, у меня появилось смутное ощущение, что когда-то я здесь уже была. Ну да, была, с Федькой — но лишь в Париже. Нет, это было совсем не то. Знакомой казалась именно провинция, которую я не могла знать даже по фотографиям из интернета. Почему-то Франция, в отличие от Англии, меня никогда особо не интересовала.

Мы были уже близко от Оверни, когда нам встретилась вооруженная охрана какого-то вельможи. Что-то такое шевельнулось в памяти, когда я смотрела на французских солдат. И вдруг…

«Забил снаряд я в пушку туго. И думал: угощу я друга…»

Баба Клава! Так вот оно что! И вот почему меня отдали в школу с французским! Но почему-то эта тема у нас дома никогда не всплывала, не удивительно, что я обо всем забыла.

— Тони, я знаю, как мои предки оказались в России, — сказала я, когда мы устроились на ночлег в очередном богатом доме (с картой необходимость выслеживать на постоялых дворах попутчиков отпала).

— И как? — пробормотал он уже в полудреме.

— Не спи, слушай! Я вспомнила. Моя бабушка, папина мама, умерла еще до моего рождения, но у нее была сестра, баба Клава. И меня к ней отправляли на лето в деревню.

— Да, ты рассказывала, я помню. И что?

— А то, что у нее девичья фамилия — французская. Корбье. Я нашла какую-то старую-старую открытку, адресованную Клавдии Корбье, и спросила, кто это. По мужу-то она была Дроздова. Мне тогда шесть было. Или семь. Она рассказала, что наш предок был французским офицером и остался в России после войны 1812 года. Тогда много французов осталось. И мы с ней, с бабой Клавой, учили стихотворение про Бородино. Ну а потом я все благополучно забыла. И только сегодня вспомнила. Ну, а от Франции до Англии вообще рукой подать.

— Ну вот паззл и сошелся, — сказал Тони и укрылся одеялом с головой.

От нечего делать я хотела полетать по дому, рассмотреть картины и мебель, но тут Тони снова вынырнул из-под одеяла.

— Ты здесь? — спросил он. — Я уже засыпал, и вдруг в голову пришла одна очень странная мысль. Ты школьную физику помнишь?

— Глупый вопрос! Конечно, нет. Ну, если только что-то нужное архитектору. Сопротивление материалов и тому подобное. Только это не школьное.

— Если этот мир — отражение, значит, должен быть какой-то особый источник света.

— Да? А зеркало тогда где? — не поняла я.

— Какое зеркало? Мы видим предмет только потому, что свет падает на него и отражается нам в глаза. А зеркало — это уже двойное отражение: от предмета на зеркало и от зеркала в глаза.

— То есть выходит, если рядом с предметом нет человека с глазами, нет и отражения?

— Ну, формально — да, — согласился Тони. — Но не обязательно глаза. Может быть какой-то светочувствительный материал. Как фотопленка, например.

— Кажется, начинаю понимать. Ты хочешь сказать, что должен быть какой-то источник света, или, точнее, источник энергии, который обеспечивает существование Отражения. От него падают лучи на наш мир… на оба наших мира, отражаются и фиксируются… не знаю, на чем. На чем-то в пространстве. Может, это Бог? Ну, источник энергии?

— Не знаю, может быть. Но как с этим связаны кольца и драконы? А я уверен, связь должна быть.

Непонятно почему, я вдруг разозлилась.

— Давай лучше ты будешь спать! — буркнула я и мгновенно перенесла себя в другую часть дома.

[1] (англ.) «Я узнаю твои секреты, когда ты разговариваешь во сне» — слова из песни «Talking In Your Sleep» (1983) группы The Romantics

[2] Numerus clausus (лат.) — ограниченное количество, квота

[3] 1291 г.

[4] Подобная посадка описана в книге И.Ефремова «Таис Афинская»

33. Ловушка

— Она приезжала в прошлом году, — всхлипывая, рассказывала Лора. — Сказала, что когда-то давно тут был ее дедушка, когда Присцилла была еще маленькой. Что Присси рассказала ему про кольцо. И что ей с тех пор очень хотелось сюда попасть, увидеть Джереми. И кольцо тоже.

— На самом деле это был мой дедушка, — мрачно сказал Питер. — И что, ты ей рассказала про кольцо?

— Но я же не знала! Я сказала, что кольцо это приносит несчастье, и поэтому мы его зарыли под драконом. Что Джереми его стережет.

— И все? Больше ничего? Не рассказывала, как его можно добыть?

— Нет. А как? Я и сама не знаю. Я думала, раз дракон стережет кольцо, его никто не сможет выкопать.

Питер взял лопату, вошел в грот, засыпал яму и разровнял землю. Джереми забрался в пещеру, тяжело вздохнул и лег на привычное место.

— Вчера она была у Джереми? — спросил Питер, выбравшись наружу. — Чешую брала на память?

— Не помню, — наморщила лоб Лора. — То есть да, была. А вот чешую… Ирвин утром как раз все вычистил. Но, может быть, на земле нашла? Видишь, как с него сыплется? Осень же.

На земле валялось несколько синих чешуек — темных и светлых. Питер подобрал светлые, положил в карман.

— Если у тебя есть что-то от дракона: чешуя, зуб или коготь — он тебя не тронет. Можно просто согнать его с места, он отойдет и будет рядом стоять. Если она подобрала чешую, то запросто могла вернуться ночью и выкопать кольцо. И где мы теперь ее будем искать?

— Да кто она такая? — не выдержал Ирвин. — И зачем ей понадобилось это кольцо?

— Моя бывшая жена, — нехотя буркнул Питер. — Она ненормальная. По-настоящему. Сумасшедшая.

— И почему она не в лечебнице, если сумасшедшая?

— Потому что ее никто не может поймать, вот почему.

Они вернулись в дом и устроились в гостиной — Лора и Ирвин на диване, Питер и Джонсон в креслах. Не вдаваясь особо в подробности, Питер рассказал, как Хлоя год назад украла другое кольцо из склепа, как пыталась добыть драконью чешую из шкатулки лорда Колина, как похитила Люси и Джина.

— Бред какой-то, — пробормотал Ирвин.

— А дракон не бред? — подал голос молчавший до сих пор Джонсон.

— А что не так с драконом? — удивилась Лора. — Ну да, конечно, они не на каждом шагу попадаются, но ничего удивительного в них нет.

Ну да, конечно, подумал Питер, если ты выросла в компании дракона, то, разумеется, ничего удивительного. Интересно, они вообще догадываются, что рядышком, через стеночку, живет себе еще один мир, в котором драконы — как раз нечто очень даже удивительное? Спросить — или лучше не стоит?

— Ладно, нам пора, — сказал он, поднимаясь. — Она уже наверняка в Рэтби, а может, и в Лестере. Даже думать не хочется о том, что скажет моя жена. Лора, желаю, чтобы все у тебя прошло удачно. И чтобы ребеночек родился здоровенький.

— Спасибо, Питер, — кивнула Лора. — Приезжайте как-нибудь с женой, с сыном. Думаю, ему понравится Джереми.

— Джин еще слишком маленький, — улыбнулся Питер. — Может быть, когда подрастет.

Попрощавшись, они с Джонсоном вышли из дома, сели в машину. Мотор завелся, потом чихнул раз, другой и умолк. Как ни крутил Питер ключом, эффект был нулевым.

— Джонсон, вы в этом что-нибудь понимаете? — обреченно спросил Питер.

— Сомневаюсь.

Тем не менее, Джонсон открыл капот, осмотрел там все, что-то подергал, по чему-то постучал. Машина не заводилась. Подошел Ирвин, тоже заглянул под капот.

— Придется звонить в мастерскую, — сказал он, доставая из кармана телефон, похожий на привычные смартфоны, и все же чуточку другой: с абсолютно белым, молочного оттенка, дисплеем.

Вообще, как заметил Питер, отличие этого мира заключалось в мельчайших деталях. Например, некоторые слова Лора и Ирвин произносили иначе, иногда употребляли выражения, о смысле которых он мог только догадываться. Электронные часы на каминной полке — циферблат состоял из крохотных точечных светодиодов. Ноутбук на столе — с совершенно иной раскладкой клавиатуры. Обручальные кольца на среднем пальце правой руки. Да много чего.

— К сожалению, мастер сейчас в городе, сможет подъехать только завтра утром, — сказал Ирвин, закончив разговор. — Если хотите, побудьте у нас, а вечером мы по пути завезем вас в гостиницу. Завтра мастер заедет за вами и привезет сюда.

Питер с Джонсоном поняли друг друга без слов. Ситуация складывалась не из приятных. Проход открылся накануне вечером. Когда он должен закрыться — вот вопрос. Возможно, им уже надо бежать бегом, бросив машину. А может, наоборот, он будет еще открыт и вечером, и на следующий день, и тогда Лора с мужем окажутся совсем не там, где рассчитывали.

— Мистер Локхид, миссис Локхид, — решился Джонсон, — пожалуйста, не сочтите нас за сумасшедших, но… Дело в том, что мы пришли сюда из другого мира. Почти такого же, как этот. Раз в год, примерно в это время, между ними открывается проход. На короткое время. Он находится на дороге между вашим домом и деревней.

Лора и Ирвин переглянулись.

— Я тебе говорила, а ты не верил! — сказала Лора Ирвину, ни капли не удивившись. — Я помню, Питер, как твоя машина появилась на дороге прямо из воздуха. Ты тогда меня чуть не задавил. А потом еще приходил человек, который утверждал, что нашего дома тут никогда не было. Мол, он тут часто на велосипеде ездит, никогда его не видел. Это тоже было осенью, как раз в конце октября. И еще люди, которые, как и вы, считали дракона чем-то невероятным, — они тоже всегда появлялись только осенью, ни в какое другое время. Мне всегда казалось, что они какие-то другие. И ты, Питер, тоже другой. Я не знаю, как это объяснить, чем вы отличаетесь. Я просто это знаю.

«Есть вещи, которые просто знаешь», — вспомнил Питер.

— Лора, я не представляю, когда этот проход закроется, — сказал он. — Может, через час, может, завтра. А может, уже закрылся. И тогда нам придется остаться здесь на целый год. Надеюсь, вы найдете для нас какой-нибудь уголок в сарае. Мы будем чистить пещеру Джереми и вообще работать за еду.

— Не шутите так, милорд, — мрачно попросил Джонсон. — Чего больше всего боишься, то обычно и случается.

— Лора, вам лучше подождать хотя бы до завтра, — посоветовал Питер. — Не думаю, что ваша медицинская страховка действительна в нашем мире.

— Но у нее неправильное положение плода, — растерянно сказал Ирвин. — Поэтому ей надо в больницу. Если вдруг схватки начнутся раньше срока, сама она не сможет родить, а что, если я не успею довезти ее до Лестера?

— Подождите хотя бы, когда приедет ваша няня. Если она сможет сюда добраться, значит, проход уже закрылся.

«Черт, а если не закрылся, она окажется в буквальном смысле в чистом поле. И не факт, что успеет вернуться обратно!».

— Мы пойдем пешком, прямо сейчас, — сказал Питер. — Надеюсь, что не вернемся.

Лора потянулась поцеловать Питера на прощанье, но вдруг охнула и схватилась за живот.

— Черт, кажется, началось! Что делать?

— Что делать? — в отчаянье переспросил Ирвин. — Либо мы попытаемся как-то объехать эту дыру, либо ты будешь рожать здесь. Садись в машину, я возьму сумку.

— А как же Присси?

— Придется взять с собой.

— Я ее одену.

— Иди в машину, Лора, я все сделаю.

Ирвин заметно нервничал, но делал все быстро и ловко. За несколько минут он одел девочку, собрал все необходимое, перекрыл воду и электричество, взял сложенную заранее больничную сумку. Лора уже сидела на заднем сиденье потрепанного пикапа неизвестной породы. Ирвин усадил Присси в детское кресло и повернулся к Питеру:

— Вы знаете, где это место?

— Приблизительно, — покачал головой Питер.

— Я знаю, — сказала Лора. — Я помню, где Питер меня чуть не сбил. Я тогда шла к реке, чтобы утопить кольцо. До моста оставалось где-то ярдов двести. Доедете с нами?

Оказавшись рядом с местом, Ирвин остановился, вышел из машины и огляделся. За ним выбрались Питер и Джонсон. По обе стороны от дороги было поле, но справа оно было поровнее, да и съехать на него было проще.

— Отъедьте вправо ярдов на сто, а потом параллельно дороге вперед. Если нас сзади не будет видно, поворачивайте обратно и возьмите еще правее.

Машина свернула с дороги вправо, проехала немного, свернула влево — и исчезла.

— Проклятье! Слишком рано! Им надо вернуться.

Но они напрасно ждали, что машина появится снова. Пять минут, десять, пятнадцать…

— Милорд, боюсь, мы опоздали, — тяжело вздохнул Джонсон. — Видимо, они проскочили в последнюю минуту.

Питер понимал, что Джонсон прав, но все-таки упрямо пошел по дороге вперед, то и дело оглядываясь. И каждый раз видел позади Джонсона, а вдалеке — красный кирпичный домик под черепичной крышей. И холм, поросший кустарником. И только когда Джонсон превратился в крошечную точку, он сдался и вернулся.

— Надеюсь, леди Скайворт поймет, что произошло, — сказал Питер, когда они вернулись к дому. — Не подумает, что я бросил ее и остался с Лорой.

— Скорее, она подумает, что вас убила и съела Хлоя, — похоронным тоном отозвался Джонсон. — А ведь я говорил вам: не шутите так.

— Джонсон, вы можете сказать, почему я такой лузер? Сначала женился на этой стерве, потом никак не мог с ней развестись, а теперь вот это.

— Не могу, милорд, — корректно ответил Джонсон. — Но если вы лузер, это заразно. Мы с вами упустили ее дважды. И остались здесь как минимум на год. В компании овчарки и синего дракона, которому надо варить кашу с мясом. Вы случайно не спросили, где они держат запасные ключи?

— Я видел, Ирвин положил их в цветочный горшок. Хотя бы крыша над головой у нас будет.

Питер нашел ключи, открыл дверь.

— Заходите, Джонсон, будьте как дома. Сейчас включим воду и электричество, сварим кофе и подумаем, что делать дальше.

— Что делать дальше, я не знаю, милорд, — сказал Джонсон, когда они уселись у камина с чашками кофе и бутылкой найденного на кухне бренди. — Ситуация, по правде, катастрофическая. Там — это полбеды. Ну да, нас объявят в розыск, в Скайхилле хозяйство пойдет прахом, у леди Скайворт, возможно, от переживаний пропадет молоко, но она справится. Она женщина крепкая. Но вы подумайте о миссис Локхид, ее муже и девочке — им-то сейчас каково?

— Бррр, Джонсон, даже представить не могу. Хорошо, что мы их предупредили, а то ведь могло быть еще хуже. Вот так, ни о чем не подозревая, оказаться в чужом мире. Женщине, у которой начинаются роды! Надеюсь, хотя бы до нашего Лестера они успеют доехать. Рожать на улице ее не оставят, это точно. А вот что будет с ними дальше — даже думать об этом не хочу. И понимаю, что ни в чем не виноват, но все равно чувствую себя виноватым.

— Нет, милорд, вы — точно ни в чем не виноваты. Все случилось бы так вне зависимости от того, приехали бы мы сюда или нет.

— Но, может быть, она расстроилась из-за кольца, и у нее схватки начались раньше времени?

— Как будто это вы его украли. Подумайте лучше о том, как мы будем жить этот год.

Питер налил себе и Джонсону по второй порции бренди и задумался. Вот этот момент — в уютной гостиной, с кофе и вполне пристойным бренди — казался тихой гаванью, за пределы которой не хотелось высовывать нос. Вот так сидеть, сидеть, сидеть — весь следующий год… Не думая о Люси, о Джине, о Лоре, о Хлое с кольцом — в общем, ни о чем не думая.

— Видимо, нам придется охотиться в лесу, — сказал он, выпив бренди одним глотком. — Как думаете, в здешнем лесу есть дичь? Или устроиться в деревне какими-нибудь подсобными рабочими. Впрочем, одно другому не мешает.

Джонсон посмотрел на Питера с жалостью — как на ребенка, который важно рассуждает о взрослых проблемах.

— Милорд, когда мы попробуем устроиться на работу с поддельными документами, нас сдадут в полицию.

— Почему с поддельными?

— Потому что в здешнем мире нас не существует. А если и существуем, то это еще хуже. К тому же смотрите — мы живем в доме, хозяева которого пропали. Кто поверит, что мы их дальние родственники, которых попросили присмотреть за хозяйством и драконом? Боюсь, нам придется куда-то уехать. Точнее, уйти пешком — машина-то не на ходу. Денег — местных денег — у нас нет.

— Уйти? — Питера развезло всего с двух рюмок. — Куда уйти? А дракон? И собака?

— Дракон… Видимо, придется взять их с собой. Не бросать же. Иначе они погибнут.

Питер грязно выругался.

— Бродячий цирк с драконом. Красота! Спешите видеть! Будем давать представления на площади. Вот вы что умеете, Джонсон? Жонглировать? Или глотать огонь? Или, может, по канату ходить? Я — точно ничего. Если ходить, то только с шапкой — собирать деньги. Черт, у нас даже шапки нет. Разве что у Локхидов какая найдется.

Он вытащил из кармана телефон и посмотрел на дисплей.

— Связи нет. Ну да, конечно. Было б странно, если бы была. Безобразие, почему тут нет роуминга?

— Кстати, милорд, раз проход закрылся, вечером наверняка приедет няня Присциллы. Что мы ей скажем?

— Джонсон, — простонал Питер, глотая бренди прямо из бутылки, — разберитесь с ней сами, пожалуйста. А я пока… посплю…

Он упал на диван и через минуту уже храпел, производя шуму не меньше порядочной лесопилки. Джонсон аккуратно составил чашки и рюмки в раковину и убрал бутылку в стенной шкафчик. Потом вернулся в гостиную, сел в кресло, прикрыл глаза и задумался…

34. Точка невозврата

До Каора мы добирались две недели. Можно было бы и быстрее, но погода не баловала.

— Ты вообще знаешь что-нибудь о Каоре? — спросил Тони, когда мы остановились на центральной площади, чтобы сориентироваться.

— Только название. Ну, и вино, конечно. Хотя, на мой пошлый вкус, слишком сладкое.

— Ты в курсе, что женский алкоголизм не излечим?

— Да, Капитан Очевидность, что-то слышала. Наверно, первое, что я сделаю, если когда-нибудь получу обратно хоть какое-нибудь захудалое тело, — напьюсь.

— Серьезно? — хмыкнул Тони. — Не секс? Напьешься?

— Сначала наемся, потом напьюсь, а потом секс. И не читай мне, пожалуйста, мораль. Я ведь не спрашиваю, чем вы занимались на пару с Мартином, когда он бродяжничал по Европе.

— Это не я, это он! — возмутился Тони.

— Да какая разница! Лучше скажи, куда нам дальше.

Вот тут была проблема. На украденной карте ни Больё, ни Фьё не значились. Снова искать по постоялым дворам паломников? Ездить по всей округе методом густого чеса?

Первый блин получился комом. Услышав на постоялом дворе заветное «Больё», мы отправились за парой ремесленников, но они повели нас явно не в ту степь. То есть в Больё-то мы попали, но оно было совершенно не то. Ни намека на монастырь.

— Ничего удивительного, — сказал Тони. — «Больё» в переводе — «прекрасное место». Так что их может быть по всей Франции до фига и больше. Придется возвращаться.

Так мы потеряли еще два дня. Посовещавшись, решили, что не стоит подслушивать разговоры всяких оборванцев. Лучше поискать монахов. А точнее, монахинь. И не в сомнительных притонах, а в приличных монастырских гостиницах. Монахинь мы в итоге нашли. Но ни в Больё, ни во Фьё они не собирались. Совсем отчаявшись, мы уже намеревались объезжать Каор по расширяющейся спирали, как вдруг нам наконец повезло.

Проезжая мимо одной из церквей, мы услышали, как пожилой мужчина, рядом с которым стояла понурая девушка-подросток, разговаривает со священником, и в разговоре то и дело упоминается Фьё.

Разумеется, ничего из разговора мы не поняли, но, судя по запыленной одежде и заморенным лошадям, они ехали издалека. Можно было предположить, что отец или, скорее, опекун везет девочку в монастырь, чтобы определить в послушницы. Закончив разговор, они перекусили в ближайшей харчевне и двинулись к Дьяволову мосту через Ло. Мы, разумеется, за ними.

Прошло три часа пути, мужчина с девочкой сделали остановку в небольшой деревушке и после отдыха поехали дальше. Я начала сомневаться, не ошиблись ли мы снова, но мужчина заговорил со своей спутницей, и в разговоре снова несколько раз прозвучало «Фьё».

— Откуда я знаю, — ответил Тони на мой незаданный вопрос. — Сестра Констанс сказала, что нам надо добраться до Каора, оттуда до Больё, а Фьё уже где-то рядом. Но сколько это в общей сложности? Может, пятьдесят миль, а может, и все сто. Мы еще даже до Больё не добрались. Будем ехать за ними до упора.

Вечером пришлось остановиться на ночевку в каком-то страшном клоповнике, а к обеду следующего дня наша компания добралась до небольшого монастыря. Женского. Исходя из того, что мужчина несколько раз упомянул Фьё в разговоре с привратницей, этот монастырь им не являлся. Надо понимать, они просились на отдых. Нам проситься, к счастью, нужды не было. Тони накормил и напоил лошадь, которой мы так и не придумали имя, а потом сам отправился в трапезную.

— Как-то мне не по себе, — сказала я, когда Тони устроился на ночь в неком подобии гостиницы для паломников — общем зале с тюфяками вдоль стен. — Вот приедем мы туда — и что? Как будем искать эту книгу? А что будет, если не найдем? Или в ней ничего нужного не окажется?

— Ты сама говорила, что неприятности надо переживать по мере поступления. Не окажется — тогда и будем думать, что дальше. Дай мне уже поспать. Ты не представляешь, какое это счастье — засыпать. Даже снов не надо, просто отключаться. Нужно провести двадцать лет без сна, чтобы понять это.

На следующий день погода испортилась окончательно. Ноябрь даже в теплой Окситании был далеко не летним месяцем. Дождь сыпал мелко, но густо, ветер швырял водяную пыль в лицо. Разумеется, лица у меня не было, но ощущения были именно такими. Мужчина выговаривал что-то девочке, та тихонько плакала — без всхлипов, только слезы стекали по щекам, мешаясь с каплями дождя. Тони ругался: только безмозглые идиоты могут отправляться в дорогу в такую собачью погоду, говорил он. Я почему-то вспомнила Фокси и Пикси. Как вы там, лисички?

Наконец после бесконечных миль голых полей на горизонте показались убогие домишки и высокая каменная церковь.

— Фьё, — сказал мужчина, и Тони вздохнул с облегчением.

Привратница проводила приехавших во внутренний двор, где их встретила кругленькая румяная бабушка, которую сопровождала бледная тощая девица. Почему-то я ожидала, что монахини будут в таких же мантиях с иоаннитским крестом, как у сестры Констанс, но на них было обычное черное монашеское облачение. Я никак не могла вспомнить, как же оно называется — ряса? Подрясник? Или это у мужчин-монахов? В общем, они были одеты в черные бесформенные балахоны, подпоясанные то ли веревками, то ли матерчатыми кушаками. Оставляя открытым только овал лица, их головы покрывали черные головные уборы — апостольники.

— Это что, настоятельница? — спросила я Тони, глядя на румяную бабушку.

— Не думаю. Скорее, какая-нибудь экономка. Кольца-то нет.

На поясе у бабушки действительно висела внушительная связка ключей, а запястье правой руки было обмотано четками с крупными бусинами. И никакого кольца.

Бледная сестра увела куда-то девочку, которая снова принялась лить слезы, а бабушка-экономка сказала что-то и сделала приглашающий жест в сторону жилого корпуса. Девочкин опекун (мы с Тони решили, что это все-таки опекун, уж больно по-хозяйски он поглаживал ее там, где не следовало) вошел в дверь, за ним экономка, а за нею и мы. Надо же было с чего-то начинать поиски.

На лестнице Тони замешкался, и мы потеряли их в длинном коридоре с бесчисленными дверями.

— Черт, да где они? — пробормотал Тони.

— Не следует поминать нечистого в святом месте, — сказал по-французски ледяной, безжизненный голос бесполого существа.

Хотя я видела вокруг себя на триста шестьдесят градусов, появления этой черной фигуры не заметила. Тони вздрогнул.

В тени колонны стояла высокая и абсолютно прямая старуха, худая, как сама смерть. Морщинистая кожа свисала складками с костей черепа, безгубый рот провалился. Глаза словно втянуло вовнутрь. Один из них был затянут голубоватым бельмом, второй всасывал свет, как черная дыра. Как черный сапфир в ее кольце.

«Да ей лет двести», — промелькнула испуганная мысль.

«Всего лишь сто пятнадцать», — так же мысленно возразила аббатиса.

Она переводила взгляд с Тони на то место, где находилась я, и обратно.

— Мужчина в женском теле с кольцом Сияния и призрак, — медленно, едва ли не по слогам, сказала она, на этот раз вслух. — Что привело вас в обитель Фьё?

Тони открыл было рот, но аббатиса оборвала его:

— Нет! Рассказывай ты, — обратилась она ко мне.

Внезапно я поняла, что не приходится ничего говорить, то есть проговаривать свои мысли словами. Я словно прокручивала на огромной скорости кинопленку, на которой была заснята моя жизнь с того момента, как я впервые приехала в Англию. Скайхилл. Призрак Маргарет в окне и ее портрет. Первое путешествие в прошлое. Знакомство с Тони. Второе путешествие в прошлое. Склеп. Хлоя. Мистер Яхо.

— Подожди, — остановила меня старуха, бросив взгляд на руку Тони. — Значит, вы уничтожили настоящее кольцо Сияния… Кто надоумил вас сделать это?

— Маргарет. Она сказала, что так можно снять проклятие — и с нее, и с рода Скайвортов. И сестра Констанс…

— Аббатиса Констанс из Баклэнда. Хранительница кольца Отражения… Что ж… — настоятельница прикрыла глаза сморщенными веками. — Продолжай.

И снова закрутилась кинопленка. Беременность. Замужество. Первое возвращение в Хэмптон-корт. Роды. Снова Скайхилл. Рэтби и сестра Констанс. Мое превращение в призрак и еще одна жизнь Маргарет. Тони в теле Мартина и наш обмен телами. Снова Рэтби и путешествие в Овернь.

Когда я закончила, аббатиса долго молчала, стоя так неподвижно, что напоминала изваяние.

— Вы никогда не вернетесь обратно, — сказала она наконец, и мне показалось, что меня швырнуло в черную ледяную пропасть. — Вы думали, что спасаете душу Маргарет от проклятья, а род Скайвортов от исчезновения, но на самом деле… Уничтожив кольцо Сияния, вы уничтожили будущее обоих миров…

Конец второй книги

Content

Рябинина Татьяна
Отражение времен 2
В плену Отражения