Паскуале Ферро

Запахи моих воспоминаний

Тем, кто меня породил и сделал меня счастливым человеком.

Я хочу поблагодарить «Микро Капитал Сарл» в лице президента Винченцо Трани и доктора Анджело Мараско за поддержку в издании книги в великой России.

Запахи моих воспоминаний

Я превращаюсь в бабочку и зарываюсь в цветы, оставляя за спиной боль

Г. Руссо

И было так!

Серебряный ангел спустился с небес…

Поцеловал его в закрытые глаза… Потом в губы

Потом обнял его и унес к звездам.

И они занимались любовью всю жизнь

В звездной вселенной.

Паскуале Ферро

Я медленно открываю глаза, смотрю на часы — три утра. Я все ворочаюсь и ворочаюсь в постели — нет! Никак не получается заснуть, ноги переплетаются, может, это приступ паники. Я встаю, закуриваю сигарету, возвращаюсь в кровать с надеждой погрузиться в сон — никак!

Далекие воспоминания предстают передо мной, но мне не больно. Они так далеко, что я почти не различаю их, будто бы они вовсе не мои, не принадлежат мне. Но они там, в моей голове, четкие, и как всегда рядом непременное чувство вины.

Я решаю, что надо заставить их исчезнуть. Днем раньше по телевизору я увидел мужчину, который рассуждал о терапевтическом эффекте писательства, и подумал проверить действенность этого метода. Но мои воспоминания то появляются, то пропадают, у меня не получается привести их в какой-то порядок; я чувствую необходимость отправиться на поиск запахов моей жизни.

Я обещаю себе в один из ближайших дней пройти по улицам, где я вырос, и собрать запахи моего прошлого. Да, я сделаю это!

Я пройду странствующим рыцарем в поисках своего прошлого, прошлого, которое в последнее время все чаще напоминает о себе, как тот надоедливый официант, что приносит счет, и ты понимаешь, что придется дорого заплатить.

Моей удачей и моим спасением всегда, когда я оказывался в непростых ситуациях, был полет моего сознания, мои мысли парили, ввысь, до самого неба; я как будто бы выглядывал в окно и вдалеке видел мое детское тельце, которое оскверняли грязные руки, пропахшие бензином, насилием, нищетой…

Когда я понимал, что опасность проходила, я как будто рос, поднимался, но наоборот — внутрь себя; я открывал глаза и видел в небе то окно, из которого я выглядывал и смотрел на себя.

Меня охватывало невероятное желание, мне хотелось подлететь к окну, высунуться из него и решать самому, когда смотреть, а когда закрывать глаза.

Ты говоришь о стыде, о чувстве вины, как будто бы этого хотел ты, ведь ты должен был сражаться с голодом, с нищетой.

Сандро.

Я очень люблю бродить, просто гуляю, думая обо всем и обо всех, и часто даже не понимаю, где я проходил, куда я забрел. Иногда я останавливаюсь и спрашиваю себя: «Куда я попал?». Где это я? И мне не кажется это странным, даже наоборот нравится. Приятно время от времени отрываться от земли и лететь. Моей мечтой всегда был — полет. Вчера, пролетая по улице, я почувствовал сильный запах мыла, отбеливателя, креолина, запахи перемешанные, но различимые. Я остановился и с мыслью «Где это я?» огляделся вокруг. Я стоял на мосту Казанова, месте, где я родился.

Мои глаза, мысли, мои воспоминания немедленно привели меня к подвалу, прикрытому двустворчатой дверью. Я попытался разглядеть, что там внутри, но не увидел ничего, кроме облупленного потолка.

Хоть я и понял, что в комнатке было уже не три квадратных метра.

Стоя напротив этого потолка, этих трех квадратных метров без света, я задался лишь одним вопросом: «Как у нас получалось?» Как? Да! Восемь детей, мой отец, мать. Воспоминания начали проноситься на скорости в тысячу километров, мне не удавалось привести их в хронологический порядок, я проделал путь от первых четырех лет жизни до нынешних сорока восьми.

От самых счастливых моментов до незабываемой жестокости. Все вперемешку.

Я открыл коробку: порыв ветра — и все полетело. Все летит, все перепутывается: года, имена, места. И тогда я решил соединить, привязать каждый запах к определенному моменту, ситуации.

Таким образом я бы вспомнил все и всех.

Я снова посмотрел на подвал и увидел объявление «Продается», не раздумывая, позвонил.

Разговор был коротким, женщина объяснила, что произошла ошибка, что вывеска «Продается» на самом деле относилась к квартире, а не к каморке, где держат свои инструменты рабочие. Вот так. Мой дом превратился в склад инструментов. Я повесил трубку.

Перебирая историю моих запахов, я прихожу к заключению, что детства у меня никогда и не было. Единственным днем в году, когда я мог почувствовать себя ребенком, был праздник Бефаны. Времени на игры не хватало, хотя желание было очень сильным. Потом, подростком, я встречался с мужчинами старше меня, более зрелыми, чтобы ощутить себя маленьким мальчиком.

Но очень скоро понимал, что и они тоже искали во мне образ отца, и поэтому мне приходилось вновь принимать решения, строить из себя мужчину, быть отцом своим любовникам, мне, мальчишке, который никогда не играл в войнушку и даже сейчас не имел возможности жить, как полагается парню его возраста.

И тогда я становился раздражительным, злобным, деспотичным, совсем как обычный отец. И я унижал, ругал их по-отечески, и чем больше я выходил из себя, тем больше они меня любили. Потом мы, подчиняясь развратной игре, менялись ролями, и я вдруг превращался в инфантильного, капризного ребенка, а они принимались ласкать меня, чтобы я перестал дуться и чтобы они опять смогли стать малышами, которых бы я гладил и которыми бы я командовал.

Мне хотелось бы продвигаться постепенно, стараясь учитывать временную последовательность, и рассказать вам о запахах моих воспоминаний.

Запах жестокости

Почти три квадратных метра — в комнатке, где я появился на свет. На этих трех метрах помещалась огромная двуспальная кровать, два комода с ящиками по бокам и секретер.

Было два входа: один — из здания, другой — с улицы. Кухня и ванная комната располагались под лестницей. На кровати мы спали вдесятером.

Ящики комода всегда оставались открытыми так, чтобы если ночью во сне кто-то падал с кровати, то оказывался прямо в них. Когда у наших родителей возникало желание заняться любовью, они подстрекали нас сыграть в «царя-горы». «Гора» эта складывалась из наших тел — одно на другом — и превращалась в огромную человеческую массу, состоящую из ног и рук. Под этой кучей малой мать и отец производили на свет новых детей, которые делали нашу гору все выше и выше. Честно говоря, у меня не поднимется рука обвинять их в чем-либо. А вот мужчины, что посвящали меня, просвещали меня… да, они запомнились мне очень хорошо!

Например, синьор Микеле, «угольщик», который очень любил меня и, немного из жалости или просто потому что ему было приятно, приглашал меня к себе домой. Дом был красивым, на первом этаже. Он относился ко мне как к сыну: занимался со мной, покупал одежду, несмотря на неодобрение жены, которая была крайне недовольна этим «усыновлением». Но по прошествии времени и она подобрела и очень привязалась ко мне. Их соседкой была одна женщина с тремя детьми, одной дочкой и двумя сыновьями.

Один из них, Сандро (имя вымышленное), часто просил составить ему компанию. Он брал меня на руки и после того, как усаживал меня на коленки, начинал гладить, показывая рисунки, которые делал для меня. Потом он брал мои ладони и клал их к себе на ширинку брюк. Я ждал Сандро каждый день на парадной лестнице дома. Он возвращался с работы, а я уже был там, внимательно прислушиваясь и ожидая его посвистывание, возвещавшее о его приходе. Как только он видел меня, заливался смехом, смеялся и сразу же вел к себе в комнатушку, заставлял снимать меня штаны…

Я вижу во сне лицо без лица, лицо без улыбки, у меня нет волос, нет ушей… у меня нет лица, нет крови ни воды, нет костей, нет языка.

Бедра, что двигаются без движения, ноги и руки без пальцев, плоская грудь, без молока.

Стерильная душа, без секса, без любви, без мысли, мертвый пьяный взгляд.

Вот, что вижу я… для людей.

Сандро

Он проникал в мое тело, входил в темноту моей плоти, моими ручками трогал свой член. Затем резкие струи спермы, будто молнии, изливались из пениса, опутанного пульсирующими венами.

Сильный стук в дверь, он в спешке застегивал мне брюки и вытирал пол.

Это была его сестра, густо надушенная лавандой.

Мне было всего четыре года. Ему двадцать пять.

Чудесный ребенок в белых одеждах, перетянутых красными и синими лентами, за спиной своего отца, который каждый понедельник после Пасхи из божественного благоговения относил тебя в храм Мадонны дель Арко, я смотрел на тебя с восхищением, потому что ты был красивым, чистым… таким, каким я не был никогда… я желал этого маленького паломника… и в то же время я был противен сам себе, я говорил себе: «Нет! Сейчас НЕТ!».

Это полное кощунство, я смешиваю святое и мирское.

Нет! Сейчас НЕТ! Завтра, завтра… да!

И назавтра ты приходил точно в назначенное время, я овладевал тобой, еще улавливая запах жемчуга и пота вчерашнего дня.

И это уже не было кощунственным.

Сандро.

Кто знает, почему я ничего никому не говорил. Даже когда однажды консьержка дома застукала нас. И она и синьора, что заботилась обо мне, стали приставать с расспросами, обрушили на меня тысячу вопросов. Но я все отрицал, говоря, что ничего не произошло, потому что знал, что консьержка не видела всего.

В тот день Сандро пытался войти в меня, но то ли из-за того, что я был маленький, то ли из-за неудобной позиции, у него не получалось.

И пока он, возбужденный и вспотевший, старался овладеть мной, консьержка постучала в дверь. Как и прежде Сандро быстро и остервенело привел в порядок меня и себя, но женщина (я не помню точно почему, мелкие подробности ускользают) заметила что-то необычное. Она хотела знать. Во что бы то ни стало, она хотела знать, что произошло. А я все отрицал, повторял, что ничего, ничего не случилось.

А что я был должен сказать ей? Рассказать, что и ее двадцатилетний племянник принуждал меня заниматься с ним мастурбацией каждый раз, когда он навещал ее. Или что однажды он и его брат повели меня в кино на фильм с Тото, и во время сеанса он взял мою руку и положил ее себе на член. На выходе брат заметил, что брюки мокрые именно там, спросил, что случилось. В ответ — улыбочка. Брат принялся хохотать. Только я уставился в пустоту.

Я вновь встретил Сандро, когда мне было четырнадцать. Я пошел навестить женщину, которая заботилась обо мне в детстве. Мы сидели друг напротив друга. Я смотрел ему в глаза, прямо, с вызовом, чтобы напомнить ему, но он всячески избегал моего взгляда. Он быстро ушел, как и всегда, оставив за собой в комнате запах бензина. Он стал автомехаником и между делом женился и обзавелся тремя детьми. Когда я остался один в комнате, я начал спрашивать себя, заставлял ли он своих детей заниматься тем же, чем занимался со мной.

Больше я его не видел.

Но от Сандро мне остался запах бензина.

Паскуале, ты мне можешь помочь, ты сильный, умный, я знаю тебя с рождения, я хорошо знаю твою историю, голод, нужда, лишения. Потом потихоньку ты стал выбираться, ты зацепился за жизнь, ты хватался за нее кулаками и пинками, ты использовал свой разум, а иногда и тело, чтобы узнать, чтобы научиться. Чтобы вырасти. Ты что думаешь? Я следил за твоей жизнью, ты прекрасный человек, потому что у тебя хватило смелости встретиться лицом к лицу с добром и со злом… Ты все написал в своем взгляде, в своих глазах и тот, кто умеет читать, увидит это.

А сейчас чего я хочу?

Прощения, которое только ты мне можешь дать! Только ты и другие, как ты, прощение, которое бы придало мне сил продолжать жить и все начать с начала.

Сандро.

Запах изгнания

Нищета оставляет в тебе воспоминания о запахах. Запах бедняцкой еды, такой как, например, фасоль. Если вы ее едите время от времени, то это даже вкусно. Но не каждый день! Килограммом фасоли и килограммом пасты можно утолить голод десяти человек. Я не очень хорошо помню, что мы ели. Или скорее не хочу вспоминать. Сладости мы видели только на витринах кондитерских. Однажды я своровал пирожное. Кондитер, заметив пропажу, загнал меня под топчан и, спустив мне штаны, угрожал отрезать пипиську огромным ножом. Я смог убежать, но он пришел к нам в подвал ругаться с матерью, хотел получить деньги за пирожное. Моя мама. Недавно я нашел фотографию, где они вдвоем с отцом. И меня охватила безграничная нежность. Худая, такая худая, словно жердь, и с огромной копной волос. Рядом с ней мой отец, еще более худой, чем мама, похожий на хилого воробушка. Последним воспоминанием об отце у меня остался разговор на кухне дома, выделенного нам муниципалитетом. Мы сидели друг напротив друга. Он смотрел на меня и, проведя руками по волосам, сказал: «Парень! Я знаю, кто ты… знаю, что ты…». Папа хотел сказать «гомосексуалист», чтобы не обидеть меня, но так никогда и не произнес этого слова.

«Я могу понять это и принять. Единственное, о чем я прошу тебя, чтобы ты не приходил домой переодетым женщиной. Знаешь, у тебя столько сестер, а люди ведь они невежественные. Никто не захочет встречаться с девушкой, у которой такой брат». Я потерял дар речи. Ну да, именно я. Я, который всегда хотел, чтобы последнее слово оставалось за мной, не смог ничего ответить на это. Я до сих пор сожалею об этом. Прошло уже столько лет, но снова и снова, задумываясь над словами отца, я не могу сдержать слез. Мне бы хотелось тогда, во что бы то ни стало, заверить этого доброго человека, сказать ему: «Папа, мой парень меня любит, я все для него и, если бы я захотел луну, он полетел бы прямо к звездам и принес бы мне ее на серебряном блюде». Вот это бы мне хотелось сказать моему маленькому отцу. Ведь я то знаю, он и не думал о моих сестрах, ему было абсолютно наплевать на соседей, папа беспокоился обо мне! Он заботился о моем будущем, о моей жизни, которая ему представлялась полной вечного одиночества.

Да, он, отец семейства, целого племени детей, представлял меня! Старым и одиноким.

Я тысячу раз корил себя за то, что не сказал ему, что я никогда не останусь в одиночестве.

Мне бы хотелось сказать ему столько всего, но не получилось выдавить из себя и слова.

Итак, вернемся к высылке.

Мы вынуждены были уехать из подвала, потому что муниципалитет выделил нам дом на окраине Неаполя, точнее в Секондильяно. Я не знаю, каким образом моим родителям удалось раздобыть повозку, чтобы перевезти тот скудный скарб, что был у нас, а еще и погрузить всех детишек. К этому событию мама приодела нас в штанишки и курточки в цветах. То путешествие от Моста Казанова в Секондильяно я помню очень хорошо. Мы все пели и рассматривали незнакомые здания, и я помню, что мы были счастливы.

Наконец мы добрались до дома, он был огромным, и казалось, что у него нет границ. Наши немногочисленные пожитки просто затерялись в эти царских палатах. И во всем этом было столько радости, изумления, наши курточки в цветах и пыль. Столько пыли.

Первую ночь мы провели, погруженные в запах пыли и запах пустоты.

Запахи нищеты

Когда я употребляю слова «нищета», «голод», поверьте мне, я делаю это без всякой жалости к самому себе, потому что эти слова, эти запахи, вот эта моя жизнь научила меня защищаться и не позволять другим подавлять меня.

И каждый раз, когда на моем пути встречались люди, желавшие унизить меня, демонстрируя свою псевдокультуру, используя ее в качестве оружия для моего уничижения, я всегда отвечал на это вечным огнем неаполитанского плебея.

И вдруг обнаруживалось, что пистолеты, направленные на меня, были заряжены холостыми.

Я до сих пор помню фигуру отца в форме и фуражке кондуктора автобуса, и мы, его дети, высунувшись с балкона, радостно махали ему, счастливые и улыбающиеся.

Между тем мы уже больше не играли в «царя-горы», но семейство наше продолжало увеличиваться, а проблемы расти.

Нам удалось обставить дом старой мебелью и всем, что было уже не нужно нашим родственникам.

В доме была и комната для делания детей, так — комнатушка, две уборные, в общем, бедняцкое королевство для нищих королей.

Школьный период был тем этапом в моей жизни, что больше других я старался скрыть, забыть, потому что это было время столкновения с другими детьми.

Все стало для меня слишком сложным. Я расскажу вам только о том случае, когда мне пришлось пойти в школу в колготках моей сестры, потому что у меня не было брюк, и все смеялись, даже учительница смеялась, а еще я помню, с какой гордостью маленького мужчины я отказался от обуви, которая социальная служба распределяла между нуждающимися семьями.

Закончив обязательную школу, я захотел продолжить обучение. Видя мое рвение, отец договорился с монастырем в Ноле. Мы выехали на рассвете и, когда мы прибыли на место, то увидели перед собой великолепную церковь.

Пока мы ждали, неожиданно появился местный мальчишка. У него была гладко выбритая голова, круги под глазами и, постоянно оглядываясь вокруг, он заклинал моего отца увезти меня отсюда, потому что здесь происходили ужасные вещи.

Подошел монах. Отвел отца в сторону.

Мне не удалось расслышать, о чем они говорили, я лишь заметил, как они холодно попрощались.

В поезде на обратной дороге отец объяснил мне, что монах запросил у него двести тысяч лир в месяц в качестве платы за пансион, то есть сумму, равную его зарплате, а помимо этого предъявил много других нелепых требований.

Я положил голову на свой картонный чемодан и, пока притворялся спящим, слушал, как родители обсуждали этого монаха-придурка и проклятия отца в адрес всех лицемерных служителей церкви.

Я же тем временем размышлял о том, чего смог бы добиться в жизни, если бы у меня была возможность продолжать обучение.

Тогда в первый раз я почувствовал запах поражения. Самый первый.

Запах познания

Сейчас я хочу рассказать вам о тридцати годах моей жизни.

Тридцать лет познания.

Это не очень просто для меня, во многом потому, что и сегодня я пытаюсь осознавать, рассуждать. В мысленном полете я мог бы описать во всей гармонии мои открытия, но познание дается нам не за школьной скамьей. Все, чему я научился, что осознал, понял, я встретил в переулках, общественных уборных, темных убогих подворотнях.

Вот они-то и были моей настоящей школой, моими учебниками, моими домашними заданиями. И никто никогда не приглашал меня на пляж или еще куда-то. В какое-нибудь романтичное место.

Но пойдем по порядку.

После того, как я был вынужден оставить школу, я сразу пошел работать.

Моим первым местом работы была траттория, я обслуживал столики и именно тогда произошел мой первый контакт с миром взрослых.

Разговоры, взгляды, что я чувствовал на себе, которые преследовали меня, неизменные спутники моей юности, смущали меня, пугали. Но в то же самое время и волновали меня, они вызывали во мне воспоминания о событиях из прошлого, о первых десяти годах детства.

Я перебираю сейчас в памяти эти взгляды, и у меня возникает лишь один вопрос: «Я был маленьким мальчиком… почему же они смотрели на меня, как на девочку? Ведь я же был мальчиком!»

Я помню этих людей: взрослые мужчины, сплетники и невежды, с тяжелым винным дыханием, рыгавшие прямо за столом, что всегда крайне веселило их.

Все это вызывало во мне чувство отвращения, но одновременно и завораживало меня. Вечером, после работы, я направлялся к автобусной остановке.

Рядом с остановкой находился общественный писсуар. Вокруг же наблюдалось оживленное хождение взад и вперед, передвижения, которые сейчас для меня не загадка, но прежде я не понимал этого. Однажды вечером лило как из ведра и никто не входил и не выходил оттуда.

Одолеваемый любопытством я захотел посмотреть, как он был устроен.

Там было очень мокро и сильно воняло мочой.

Я задержался внутри на какое-то время, рассматривая стены. Вдруг зашел мужчина. Он посмотрел на меня и, улыбнувшись, принялся мочиться. Я последовал его примеру и оказался в непосредственной близости с ним. Мужчина продолжал улыбаться мне и вот с этой улыбкой на лице начал вдруг трогать себя так, как я раньше никогда не видел, так, что эта его «штука» постепенно становилась все больше и больше.

Я смотрел на него как зачарованный, в трансе, я не мог отвести глаз. Внезапно он закончил мастурбировать, засунул внутрь свой «прибор», застегнул ширинку и ушел, а я так и остался стоять с вытаращенными глазами и даже не заметил, что тем временем зашел еще кто-то.

Я вышел из туалета и пошел к остановке. Автобусы проплывали передо мной, но я не видел их. Единственное, что стояло у меня перед глазами, это было улыбающееся лицо того мужика и его огромный член.

Я промок до самых костей.

Я вернулся домой в лихорадочном ознобе и был вынужден целую неделю не ходить на работу. Когда же я, в конце концов, туда вернулся, я заметил, что меня больше не интересовали все эти мужчины, клиенты, я лишь ждал часа закрытия. Я только и думал, что о писсуаре у остановки. Закончив работать, я примчался туда. Но он так и не пришел.

Прошла неделя, а я каждый день ждал на том же месте.

До тех пор, пока однажды вечером, в то время как я мысленно возвращался к той странной встрече, я не заметил, как передо мной остановилась машина. Только звук клаксона смог отвлечь меня от моих воспоминаний. Я подошел к машине.

Я не мог поверить! Он, это был он! «Что делаешь? Ждешь автобус?». Он спросил меня со взглядом, что напомнил мне мой собственный, когда в четыре года я украл пирожное у того ублюдка кондитера.

«Тебе куда? Я тебя отвезу». Я молча сел в машину. Он принялся задавать мне разные вопросы. Я ограничивался лишь короткими «да» или «нет», а взглядом уперся в мысок ботинка. Внезапно я почувствовал его руки у себя на брюках, а потом он расстегнул их, вынул мой маленький пенис и начал мастурбировать им, постоянно спрашивая, нравится ли мне. Я ответил, что да, но на самом деле мне хотелось лишь писать. Что я и сделал. И пока он продолжал мастурбировать и улыбаться мне, я продолжал мочиться ему прямо на руку. Эти улыбочки, это заигрывание со мной, эти прогулки на машине длились долго, несколько месяцев. Потом я решил сменить работу. Именно в тот период я научился играть со взрослыми мужчинами, я понял, как заставить чувствовать их виноватыми, и невольно осознавал, что это доставляло им невероятное удовольствие. Чем больше они пользовались мной, ребенком, тем хуже они себя чувствовали, а чем хуже им было, тем большее наслаждение они испытывали.

А я? Я стал маленьким чудовищем. Я помню одного таксиста, который, как обычно, подвозил меня. Я сказал, что зовут меня Антонио или Анджело, я не помню, и я попросил его подвезти меня к одному зданию, у которого был черный ход.

На следующий день я спрятался, чтобы проследить за ним; он был там, ждал меня. А потом он уже больше не приходил, и я расстроился.

Когда же я его встретил, я изверг на него все раздражение, что таилось внутри меня. Я упрекал его в отсутствии верности, в том, что он так быстро сдался.

Он все извинялся и извинялся, но я был слишком зол и за весь вечер ни разу не заговорил с ним. Он попытался успокоить меня и зашел в бар, чтобы купить мне сладостей, но я вышел из машины и убежал. Больше я его не видел. Может, он боялся меня или проблем, которые я мог навлечь на него. Я понял, каким маленьким извергом я был и что я мог бы причинить ему кучу неприятностей. Я стал опасным.

Как заманить в машину ребенка? Почти все использовали одну и ту же тактику.

В первый вечер мы только разговаривали. Они задавали мне уйму вопросов, всегда одни и те же. А я всегда отвечал им одинаково. Иногда у меня возникало ощущение, что они все были знакомы друг с другом, поскольку даже манера выражаться у сегодняшнего были схожи со вчерашним и с завтрашним.

И никто из них никогда не угрожал мне и не просил молчать, как будто бы они знали, что могли доверять мне.

Они знали, что могли рассчитывать на мое молчание, на мое соучастие, они были уверены в этом.

Сколько же их было. Помню одного типа, красивый мужчина, элегантно одетый, обходительный, но придерживающийся все той же схемы поведения. Когда мы приехали на место (обычно это были темные заброшенные места, кладбища, аэропорты или проселочные дороги), он спросил меня: «Хочешь, чтобы я тебе или ты мне?». Я не понимал. С другими не нужно было давать никаких ответов. Почти всегда это были поигрывания руками, во время которых я притворялся, что испытываю удовольствие, а они-то испытывали его на самом деле.

Больше он ничего не сказал. Он снял с меня брюки и трусы, поднял мне ноги и попытался войти в меня.

«Ты мне делаешь больно!» — вскрикнул я. Но он продолжал напирать, сжимая мои ноги своими толстыми руками. И пока он тужился, я чувствовал, как он потел и пыхтел.

Вдруг он отпустил меня, и я вышел из машины.

Только тогда я понял, что его член был очень толстым, но дряблым. Он не был прямым, как у других мужчин, что подвозили меня. Он сам вышел из машины и, улыбаясь мне, начал мастурбировать своим вялым пенисом. Потом он проводил меня домой. Между ног у меня было мокро, и меня охватила тревога.

Я не понимал, что же произошло.

Я сел за стол, молчаливый и задумчивый. И как всегда никто не обратил никакого внимания ни на меня, ни на мою молчаливость.

Четырнадцать человек за столом и тысячи неразрешенных проблем: как могли они заметить ребенка, который придумывал игры, сводящие с ума от наслаждения его взрослых приятелей?

Часто я спрашивал себя, они были извергами или все-таки я.

Однозначно верного ответа я так никогда и не нашел.

Я вспомнил о столе в нашем доме. Это был большой круглый стол. Каждый, кто возвращался домой, брал стул и, попросив соседа подвинуться, устраивался ужинать.

В доме стоял непрекращающийся грохот стульев, приборов и посуды, к которой добавлялся звон все новых приборов и тарелок. И было очень просто, сделав полный круг за столом, оказаться опять на исходном месте.

Одним из последних доброхотов, подвозивших меня, был молодой парень. Он не проронил ни слова, пока искал подходящее место. Тогда я начал отклонять все подворотни, что он выбирал. Я вынудил его кружить очень долго до тех пор, пока он в раздражении не остановил резко машину у поля с бараками. Несколько минут мы провели в полном молчании. Я положил голову у окошка, глядя в пустоту. Внезапно я почувствовал, как его рука сжимает мне затылок. Силой он схватил меня за голову и засунул ее у себя между ног.

Во рту у меня оказался его член. Первое ощущение было, что я задыхаюсь, и, плача, я попытался вывернуться. Но его огромная рука твердо держала мою голову, все продолжалось несколько мгновений. Затем он сразу же заставил выйти меня из машины. По дороге домой у меня в носу стоял запах его сырой разгоряченной плоти.

Я оставил ту работу, сейчас уже не помню, почему. Я устроился рассыльным в бар. В мои обязанности входило разносить кофе по конторам и магазинам. И неизбежно я всегда влюблялся в кого-нибудь. В хозяина, бармена, клиента. Правда, это были три года без сексуальных отношений. Но я отчетливо осознавал, что что-то со мной было не так. Однажды кассирша из бара, где я работал, засунула свой язык мне в рот. Мне это очень понравилось, но я понимал, что мужчины привлекали меня гораздо сильнее.

Все это очень смущало меня, мысли, такие огромные и болезненные, овладевали моим детским разумом.

«Кто они? Почему?» непрестанно пытал я себя. Я продолжал задавать себе эти вопросы, будучи уже взрослым.

Я переживал глубокий кризис самоопределения личности.

А еще я испытывал чувство вины. и это чувство преследовало меня постоянно.

Все это смятение, беспокойство привело меня к попытке самоубийства. Сейчас я все еще не понимаю, сделал ли я это из желания привлечь к себе внимание других. Мое отчаяние.

А, может, я хотел, чтобы кто-нибудь помог мне найти ответы, слишком неподъемные для ребенка, который познал боль, жестокость, мной двигало желание найти поддержку, рассказать о моих бедах. Но у меня не получалось говорить об этом, потому что меня бы все равно не поняли, даже наоборот, только бы усилили мое замешательство тысячами вопросов.

Они следили бы за каждым моим шагом, как когда мне было четыре года. И тогда я принял печальное решение.

Я помню, это было в воскресенье утром. Я встал и после того, как я вымылся с головы до ног, я принял горсть таблеток, которые моя мама хранила в коробке из-под обуви. Я сел в автобус и поехал навестить бабушку. Я был настолько одуревшим, что даже не знаю, как я смог добраться до дома.

Последнее, что я помню — уйма вопросов, которыми меня одолевали мои родственники, и все.

Я очнулся в палате реанимации.

Мне сказали, что я находился там много дней. Единственное, что всплывает у меня в памяти, это то, что я разглядел отца через стекло. Во время моего пребывания в больнице никто не пришел навестить меня, а я был очень зол на самого себя. Когда меня выписали, дома возобновились расспросы. Я находился в центре тысячи вопросов, но все равно не чувствовал никакого внимания к себе.

Мне хотелось бы прокричать, что я сделал это, потому что мне была необходима помощь. Но я ничего не сказал. Никому.

Я вернулся к работе. Я не знал, что мне делать, продолжал мучиться. Дело дошло до того, что я написал в одну газету. В одну из тех, где публикуют ваши истории и пытаются дать вам какой-то совет. Подталкиваемый желанием поделиться с кем-нибудь своими мучительными сомнениями, я написал: «Дорогой Редактор, я очень молодой парень и у меня есть проблема: когда я вижу мужчину, который смотрит на меня как-то по-особенному, или, если я вижу его голым на страницах журнала или вблизи, то это меня возбуждает и смущает; мне это нравится. Мне хотелось бы понять, в доступных для меня словах, гомосексуалист ли я и существует ли какое-нибудь лечение. Пожалуйста, не используйте слишком сложные обороты, когда будете отвечать мне».

Спустя месяц мое письмо и ответ на него были опубликованы в газете. И было совсем не сложно понять то, что мне написали. Этот отрывок письма я перечитал, наверное, тысячу раз. В общем, весь смысл заключался в телеграфичном «Ты — гомосексуалист и нет никакого лечения тчк».

Я, весь бледный, почувствовал невероятное разочарование. Возможно ли, чтобы эти придурки давали ответы и советы, исписывая километры страниц, всем: женщинам, которые ссорились со своим мужем, потому что он не хотел, чтобы она носила мини-юбку, и она, в свою очередь, желала знать, надо ли ей разводиться с ним или нет; мужчинам, у которых после нескольких лет брака пропадало желание спать со своей женой. И тогда журналист-«волшебник» закатывал рукава и выдавал, копаясь в бездне своих безграничных знаний, самые исчерпывающие и научно обоснованные ответы, которые только был способен породить его необъятный мозг. Но для маленького мальчишки — нет, у него нашлось только сухое, жестокое…

«Ты — гомосексуалист и нет никакого лечения тчк».

Тридцать лет назад я думал, что эта газета была и остается по-прежнему ужасно глупой. Спустя двадцать лет после того ответа, я опять наткнулся на нее; там была напечатана моя фотография. Я находился в гей-кемпинге и на этом фото я был запечатлен в обнимку с одним трансвеститом. Я прочитал статью и еще больше убедился, что это была не просто паршивая газетенка, нет, ее стоило бы уничтожить, а всю редакцию осудить на сожжение на костре.

Парень, прочитавший такой телеграфично-беспощадный ответ, в этот самый момент хочет только одного — смерти; но моя реакция была очень странной. Во-первых, меня переполняла радость от того, что на мое письмо ответили, ответили мне, мальчишке с грязной окраины большого города.

Потом, после того как чувство разочарования и злости прошло, я сказал себе: «Ну ладно, чего ты хочешь? Такова реальность. Ты хочешь двигаться вперед или остановиться навсегда?»

В тот момент я находился на стройке. Там возводили дом. И я задумался о своей жизни, сравнивая ее вот с этим строящимся зданием. Как они были похожи. Я взял газету, свернул ее и сунул подмышку.

«О, да!» ответил я. «У меня еще столько дел впереди!». Я удалялся от стройки с ощущением невероятного счастья, пронизанный запахом цемента и пыли, запахом, который надолго отпечатался у меня в голове.

Все — точка!

Четырнадцать лет. Я ведь был совсем юным. В первый раз у меня случилась эякуляция в туалете мясной лавки, где я работал рассыльным. Я — молодой парень, который, как и его ровесники, хотел хорошо одеваться, путешествовать, знакомиться.

Я желал всего того, чего в детстве у меня не могло быть, а видеть, как другим это доставалось без особых усилий, меня угнетало. И я встал на путь завоевания новых знаний, культуры.

Мне предложили поехать в Марина ди Масса вместе с другими взрослыми ребятами продавать кокосы на пляже. Началось мое знакомство с новой речью, жестами, порой щекотливыми, возможно потому, что они были слишком прямолинейными и резкими, если не сказать вульгарными.

Но и это, чуть позже, пригодилось мне.

Работа заключалась в следующем: раннее пробуждение, скудный завтрак и сразу же на пляж под тенты продавать кокосы. Около двух мы делали перерыв на обед, а потом опять за работу.

На закате за нами приезжали, и вечер у нас был свободным. Мы тусовались вместе и часто прогуливались по округе, дурачась во всю. И каждый вечер один Фольксваген Жук подъезжал к нам.

Мои друзья подходили с шуточками к водителю, мужчине лет тридцати, высокому светлоглазому блондину.

Он смеялся с ребятами, но смотрел только на меня. И я начал заигрывать с ним. Я отвечал на его улыбчивые взгляды высокомерной робостью. Остальные стали издеваться над ним, называть его «гомиком».

Эта игра продолжалась довольно долго. До тех пор пока я однажды, в то время как пытался починить корзину с листьями инжира и кокосами, не увидел перед собой огромную тень. Я поднял голову и обернулся. Солнце слепило мне в глаза, но я смог разглядеть его лицо. Я не понял, как ему удалось разузнать, где мой участок пляжа, но я был очень рад этому.

«Привет, малыш!» сказал он, улыбаясь. Я не ответил.

«Поедешь со мной? Я покажу тебе очень красивую ферму, там много животных. Ну что ты? Поедешь?».

А я все не отвечал ему. Конечно, мне хотелось поехать с ним, но его ухаживания были слишком поспешными. Если бы я сказал ему «да», то заигрывания пришлось бы прекратить, а если бы я ответил «нет», возможно, он бы больше не искал встречи со мной. Что мне было делать? К счастью, он сам все решил за меня и сделал это очень хитрым способом.

«Я покупаю у тебя всю корзину с кокосами. А сверху даю еще десять тысяч лир». Не проронив ни слова, я последовал за ним.

В машине я погрузился в мечты о том, как распоряжусь этими десятью тысячами. Мы приехали на ферму.

Когда мы остались абсолютно голыми, я понял, что означало заниматься любовью. Языком он дотронулся до каждой клеточки моей кожи, облизывал мои ступни, подмышки, и, наконец, оказался между моих ног. Я лежал без движения, а он тем временем пожирал мое естество, я оставался неподвижным, а он упивался моей юношеской спермой.

Неподвижный, а он открывал двери наслаждения для взрослеющего мальчишки. Я был все еще неподвижным, когда он заплатил мне. Встречи продолжались три месяца, и в этот период я многому научился и заработал кучу денег. Мужчина с голубыми глазами научил паренька получать удовольствие, используя искусство ласк и поцелуев. Я представлял, что я будто бы за школьной партой, а он учитель, преподающий мне урок искусства, искусства любви. Я принялся тратить деньги на одежду, дискотеки, развлечения, все, о чем я так мечтал, наконец-то сбывалось.

Я чувствовал себя счастливым, наконец, я начал жить по-настоящему. Но один грустный случай вернул меня к суровой действительности. Я уже закончил свою утреннюю смену и ждал на улице, когда меня заберут.

Время шло, а никого не было. Чувство голода одолевало, и, не выдержав, я подошел к знакомому мужчине и спросил, не проезжал ли здесь кто-нибудь.

Он ответил, что нет. И поинтересовался, не голоден ли я и не хотел бы я пойти пообедать с ним.

Он должен был встретиться с ребятами с торгового судна, они договорились пообедать вместе. Я пошел за ним и так очутился за столом рядом с незнакомыми мне людьми.

Напротив сел толстяк, очень вульгарный, загорелый и весь в татуировках. Он настойчиво смотрел на меня и задавал кучу вопросов. Я не боялся его, но не мог понять, что он за человек, настолько темной была его «темная» сторона. Я уже не помню, как, но я оказался наедине с ним.

«Хочешь пойти посмотреть мой корабль?» спросил он меня своим зычным голосом. С любопытством я последовал за ним. Мы прошли все судно с верху до низу. Потом я открыл дверь в какую-то каюту. Грязная, пропахшая потом. Он спросил, не хочу ли я немного отдохнуть. Да нет, он даже и не спрашивал. Он приказал мне лечь на кровать и сам тут же оказался на мне; с невероятной грубостью и жестокостью он попытался поцеловать меня в губы; я чувствовал, как его тело сдавливает меня, а тяжелый запах изо рта обволакивает все мое лицо.

А я все задавался вопросом, почему же я не парю в воздухе, почему у меня не получалось долететь до моего окна, там, в небе? Почему я не мог отделиться от своего тела, как я делал прежде? И пока в моей голове кружили все эти «почему?», я смотрел ему в рот, страшный, дурно пахнущий, а его грязные руки трогали мой член, он сжимал его с нечеловеческим рыком.

Я отчетливо ощущал, как эти его большие грязные шершавые руки терзали мое тело, поднимались по шее и сдавливали ее, почти что душили, а он только хрипел и потел. Я не чувствовал боли, не испытывал страха; я только лишь хотел, чтобы все это закончилось побыстрее, я не мог больше терпеть его дурного запаха изо рта, я не выносил самого вида его чудовищной пасти. Внезапно он обмяк, безжизненно повиснув на мне и продолжая кричать что-то нечленораздельное. Он был похож на раненого зверя.

Несколько минут ничего не происходило. «Вали отсюда, придурок» вдруг сказал он. У меня не получалось освободиться от этой вонючей туши, он оставался неподвижным.

В конце концов, я вылез из-под него, добрался до двери этой мерзкой каюты, а потом и до корабельной лестницы. Я кинулся бегом к пляжу. И бросился в море. Но его отвратительный запах проник мне под кожу, я не мог освободиться от него, этот запах будто сдавливал меня всей массой его жирного тела.

И даже сейчас, когда я стою под душем, я чувствую тот запах на себе. Запах низости, запах зла в его первородном состоянии, животный запах!

И это на всю жизнь стало частью тайных запахов моего безмолвия.

Тот мерзкий мужлан с корабля не ограничился просто изнасилованием, он еще рассказал об этом двум своим дружкам. И вот однажды вечером, когда я прогуливался, обуреваемый всякими дурными мыслями, я встретил их втроем. Его дружки издали смотрели на меня, посмеиваясь, и, пока он удалялся от места, пошли мне навстречу. «Привет!». Я не ответил. Меня охватил страх. «Ну и!..» продолжали они с угрожающей интонацией и дали мне понять, что я должен быть с ними также расположен, как прежде с их товарищем.

И я пошел с ними. Из страха я пошел с ними. Они привели меня на пляж. Один из них сунул мне свой член в рот, а другой, стоя, смотрел на нас и мастурбировал. Я пытался уловить запах моря, представить, что кто-то ласкает меня, почувствовать чью-нибудь руку, что с нежностью сжимает мою.

Опять у меня не получалось взлететь, потому что хрипение этих двух гадких существ заглушали все мои мечты.

Куда же подевались мои мечты? Их перечеркнули та злость, то низкое и жестокое надругательство над моим юным телом.

Возможно ли, чтобы все принимали мою потребность в любви за желание секса? Я был ребенком, которого они постепенно убивали, они крали по кусочку от моего естества каждый раз, когда их руки касались моего тела, они пожирали мою душу своими дурнопахнущими и слюнявыми глотками. Я закрывал глаза и открывал их в надежде, что больше не увижу их, но они были там, они по очереди мастурбировали, неотрывно наблюдая за мной.

Я опять зажмурился. И не знаю, на сколько времени. В конце концов, когда я с чувством невероятного облегчения открыл глаза, то увидел перед собой только море: эти двое уже ушли.

Я поднял брюки: они все были перепачканы в сперме. Я вернулся домой совершенно спокойный. Я прекрасно знал, что никто не обратит внимания ни на меня, ни на эти брюки.

Я не хотел больше ходить по пляжу и продавать кокосы, мне было страшно. Но я даже не мог объяснить, почему. Поэтому под напором мужа сестры, который всем заправлял, я был вынужден вернуться с корзиной за плечами в тот мир мужчин, таких нежных со своими женами и детьми днем и таких развратных по ночам. Почему? Почему все это происходит всегда и только со мной? — мучился я этим вопросом. Сейчас-то я знаю, что много других детей подвергались и продолжают подвергаться насилию.

Но раньше ни у кого не хватало смелости говорить об этом, заявлять во всеуслышание, поэтому дети, мы, дети!, становились жертвами мужчин, которые оставались безнаказанными.

Скрывать, надо было скрывать и молчать, как будто бы изнасилованный ребенок был виновен в этом надругательстве над собой. Сколько детей, как я, оказались в руках бессовестных мужчин, которые перечеркнули их мечты, надежды, которые замарали то, что должно было стать самым прекрасным и беззаботным периодом в нашей жизни. И сколько из них не смогли справиться с этим и, в свою очередь, превратились в злых и бессовестных. Я — нет. Сейчас с еще большим желанием, чем вчера, я ищу любви.

Любовь, исполненная нежности, заботы. никакое насилие не могло дать ничего подобного. Счастье встречи, вместе в постели, лаская друг друга, а среди ночи спросонья искать и убеждаться, да, твой мужчина здесь, рядом, он не бросил тебя, перепачканного спермой, после того, как дал выход всем своим извращениям, нет, он тут, целует твои закрытые сонные глаза.

И мечтать о наслаждении, потеряться в любовных играх, и больше никакого насилия.

И, наконец, почувствовать теплый запах тела.

Когда же, наконец, кончилось лето, я вернулся в Неаполь. Я стал искать новую работу, но это оказалось непросто. Я был безработным, без денег. Но все это было ерундой по сравнению с тем, что меня ожидало.

Мой зять в разговоре с отцом упомянул о мужчине из Фольксвагена, и они вынудили меня пойти с ними к врачу. У меня не было ни малейшего желания, чтобы меня кто-нибудь осматривал, я не этого хотел. Но я не мог долго сопротивляться. И так я оказался прямо под убийственным взглядом этого «Доктора». Он начал крутить меня, повторяя: «Ну, с этим парнишкой все нормально!». У меня был взгляд, теряющийся в пустоте. «Приспусти брюки!» скомандовал он. Бедняга! Он даже отдаленно не мог себе представить, какое количество мужчин просили меня об этом же, правда, с другими намерениями. А самое печальное, что я не знал, сколько еще раз мне придется услышать такую же просьбу.

Доктор стал осматривать мои гениталии, непрестанно повторяя: «Нормально. Все нормально!». Он попросил повернуться. Бесполезно объяснять вам, какой была его реакция. Я натянул брюки и покинул кабинет, оставив отца и зятя наедине с доктором. Они недолго поговорили и, когда они вышли, отец направился ко мне с невероятной нежностью в глазах, которой я прежде никогда не замечал в нем.

Мой зять тоже повел себя крайне заботливо. Мы вернулись домой. По дороге в моей голове пульсировало только одно слово: «Нормально! Нормально!». Что нормально? Что значит «Нормально»? И кто решает, что нормально, а что нет? Мне надо было уже в который раз преодолеть это насилие, забыть об этом новом унижении. Мне удалось сделать это, вновь закрывшись в самом себе, не оставляя больше места ничему и никому. Только моей боли.

Я возобновил поиски работы. Я нашел место рассыльного, и я опять садился в машины к незнакомцам. Когда они подъезжали, какая-то часть меня пыталась уйти, отказаться; но другая — более сильная и в то же время очень слабая — подталкивала меня открыть дверцу и устроиться рядом с этими мужчинами, так похожими один на другого, абсолютно одинаковыми.

Я нашел внутри себя силы противостоять этому. В глубине души я желал «нормальной» жизни, я не мог позволять «овладевать» мной этим мужчинам, что в итоге, получив свое удовлетворение, оставляли меня в одиночестве и унынии. Я начал ходить на дискотеки, ухаживать за девчонками, тусоваться в компании ровесников.

Мы собирались по выходным, организовывали разные вылазки; в общем, это была жизнь обычного тинэйджера, о которой я так мечтал.

Однажды в воскресенье Раффаэле «большой нос» (даже не буду объяснять вам, почему мы дали ему такую кличку) позвал меня на дискотеку, где я никогда не был. Я согласился.

По дороге туда он предупредил меня, что хозяин дискотеки — «гомик». В ответ я лишь ухмыльнулся. Наконец мы пришли. В то время еще не было никаких ди-джеев, никто не танцевал под микшированную музыку, никто не искал бешеного ритма ударов. Мы танцевали под живую музыку: гитары, бас-гитары и ударные. Этот было время рока в чистом виде, того, что играли «Led Zeppelin», «Deep Purple». Ребята из группы, что выступала в тот вечер, были последователями Роберта Планта, с длинными волнистыми волосами и пупком наружу. На ногах у них были ботинки на огромных платформах и брюки-клеш, а-ля «ноги слона».

Меня потрясли те ребята, их провокационная манера двигаться. Это было для меня в новинку, и я на самом деле находился под впечатлением. На кассе, за стойкой, отрывал билеты сам хозяин, «гомик», как назвал его Раффаэле. Он сразу нацелился на меня, как настоящий охотник берет на мушку перепелку, чтобы пристрелить ее. А я был очень доступной перепелкой, готовой стать жертвой, и на самом деле ему не стоило особых усилий назначить мне свидание. В понедельник в условленный час я оказался у него дома. Мы занялись любовью. А самое главное: я в него влюбился.

И это было огромной ошибкой. Я влюбился в козла, который каждый день менял мальчиков, и я был лишь одним из его коллекции. Я сходил по нему с ума, до той степени, что уже не скрывал своих чувств. И таким образом до моего отца дошли слухи.

Однажды вечером, когда я пробирался сквозь дымовую завесу дискотеки, я увидел его перед собой. У него в глазах стояли слезы, он умолял меня оставить это место и этого мужчину и вернуться домой. Я не сжалился над ним и не захотел даже слушать. Я сказал «нет». Его ответ был обжигающе сильным — прямо мне по лицу. Я только видел, как он растворяется в той же дымовой завесе, из которой появился я. Только после вмешательства моего деда я смог вернуться домой.

Но все равно я продолжал ходить туда в тайне. Вечером, пользуясь отсутствием отца, я выкрадывал у него из кармана пиджака блокнот с расписанием, сменами и районами его работы. Так я мог избегать неприятных неожиданных встреч. Однажды охотник спросил, не хочу ли я составить компанию одному его другу. Я был потрясен. Как мог он сделать мне подобное предложение? Попросить об этом меня, меня, который так любил его? Меня охватило желание выругаться, высказать ему все свое отвращение; но вместо этого я согласился. Я согласился из чувства мести, потому что хотел дать ему понять, что он ничего для меня не значил, что я не любил его. Я пошел за его другом. Армандо. Но мы были вместе недолго, он почти не притронулся ко мне, как будто бы боялся осквернить мое детское тело. Он даже не догадывался, сколько мужчин, в отличие от него, не постыдились сделать этого. Я ушел в раздражении, почти что в бешенстве, и пообещал себе, что никогда больше с ним не увижусь. Но я все время думал об Армандо и о том уважении, с которым он отнесся ко мне, к моему телу и душе. И вот в один день я решил навестить его. Я нашел его в окружении ребят, они смеялись, шутили. Видеть его в компании этих типов было словно ударом по сердцу; я развернулся, чтобы покинуть это место.

Армандо увидел меня и, оставив их в стороне, догнал и схватил за плечо.

«Не хочешь прогуляться?» спросил он меня со всей своей вежливостью. Я улыбнулся и согласился. Я говорил «да» стольким грубым неотесанным мужланам. Как я мог отказаться от столь любезного приглашения? Он тоже постепенно стал мне открываться, рассказывать свою историю, историю, полную лжи.

Он был женат. Мы проговорили весь вечер и всю ночь. Мы проговорили с ним пять долгих прекрасных насыщенных лет. Пять лет, прожитых в трудностях, страхах быть раскрытыми, в угрозах, в мщении. Пять лет страданий и пыток, преодоления и смирения, окончательного и безмятежного. Пять лет совершенствования, пять лет большой и сильной любви. Он снял квартиру в центре города и попросил меня переехать к нему жить. Но я не согласился: я был несовершеннолетним, он женат и с ребенком, а мой отец устроил бы грандиозный скандал. Скрепя сердцем я должен был отказаться, и я сделал это во имя любви. Я не хотел разрушить его семью, я не хотел, чтобы его жена, сын и все родственники пригвоздили бы его к позорному столбу, я не хотел, чтобы его обижали. Нет, он не заслуживал этого. Именно он не заслуживал этого. Пять лет, прожитых с ним, были самыми прекрасными годами моей жизни; а наша любовь — такой большой и сильной. А когда чувство такое мощное и искреннее, то, когда уходить страсть, оно вдруг перерастает в братскую любовь, в некую общность, в надежный тыл за спиной, на который ты можешь положиться, когда тебе грустно или некуда больше идти.

Вот так; это все и есть для меня Армандо сейчас. Мужчина, которого я никогда не перестану любить и уважать, потому что он открыл для меня, что значит настоящая любовь, и всегда уважал меня и как личность и как любовника.

Одним субботним вечером в компании с Раффаэле «большим носом» и другими друзьями я пошел на гей-дискотеку. Первую в моей жизни. Я пришел в восторг при виде всех этих мужчин, танцующих, обнимающихся, безудержно целующихся, не боящихся чужого осуждения и насмешек. Я ощущал полную свободу движения, я мог наблюдать за другими, оказывать знаки внимания и принимать недвусмысленные ухаживания. Я был новым лицом, а посему и очевидной добычей для завоевания. Я находился в центре всеобщего внимания; но мой взгляд остановился на маленьком усатом мужчине, очень робком и неприметном. Я подошел к нему, в тайне от моих приятелей мы удалились вместе. Мы занялись любовью у него в машине. Потом вернулись в клуб и тут же попрощались. Ему надо было отогнать машину, которую он взял у брата, но он пообещал мне, что мы скоро обязательно увидимся. Мы снова встретились.

И мы делали это в течение четырех лет.

Мне пришлось поговорить с Армандо. С невероятной болью в сердце я сказал, что влюбился в Лучо и что наши отношения подошли к концу. Армандо не желал смириться с этим, он пытался помешать этому моему новому чувству. Со временем он сдался и стал моим большим другом.

С Лучо у нас были совсем другие отношения, более спокойные, без угрызений совести. Нам удавалось видеться только в выходные, потому что он жил загородом и в связи с денежными проблемами не мог себе позволить иметь машину. Но это не помешало нам прожить удивительную историю любви. Он познакомил меня с гей-миром: клубами, «плешками», разными заведениями. Наконец-то я обрел спокойствие и счастье.

Я жил своей жизнью.

Однажды вечером Лучо пригласил меня к себе; его родители уехали в путешествие, и меня после двух лет встреч распирало любопытство: увидеть его дом, его комнату, его кровать. Когда я открыл дверь, моим глазам предстал великолепный дом. Я понял, что Лучо был богат, и это его невероятное богатство вызвало во мне смешанные чувства гнева и разочарования. Я почувствовал себя преданным, это было предательство человека, который все время заверял меня, что у него ничего нет, который просил у меня денег на бензин, денег на сэндвич, денег на поход в клуб, он просил у меня деньги!

«Почему ты мне врал? Почему?» спросил я его, чувствуя себя униженным всей этой роскошью.

Он долго смотрел на меня.

«Я думал, что ты хотел воспользоваться мной. Я считал, что ты был одним из тех уличных парней, которые ищут, кто бы их содержал».

Я молчал.

Я больше не видел ни лепнины, ни гобеленов, у меня перед глазами стояли только два последних долгих года, которые я прожил рядом с человеком, который мне лгал, насмехался надо мной и над моей любовью к нему. Я повернулся к нему спиной и направился к выходу. Я так громко хлопнул дверью, будто хотел таким яростным образом освободиться от этого человека, от этой истории. Я был разочарован, я устал от этих лживых и трусливых мужчин.

Я решил изменить свою жизнь, завязать новые «чистые» отношения.

Я познакомился с Ритой, милой и одновременно очень красивой девушкой. Рита наполняла радостью мою душу, она была очень веселой, все время смешила меня, современная, открытая… Но окончательно меня поразило то, что она выбрала меня. Все случилось на какой-то дискотеке в воскресенье вечером. Она была самой красивой и за ней увивались все парни. Мои друзья были налачены и ухожены, я же — типичный альтернативный вариант (фальшивая нота). Рита мне очень нравилась, но я и не думал, что она обратит на меня внимание. Мы протанцевали весь вечер, а вокруг нас, посиневшие от зависти, мои приятели… Она была крайне любезной и отвечала взаимностью на «ухаживания», а мне надоели эти назойливые вмешательства и я ушел, не попрощавшись. Уже у выхода меня остановил голос Риты: «Ну и куда ты?». «Да скучно мне тут, да и слишком много ухажеров» ответил я. «Не будь дураком, ты, чего, не понял, что мне нравишься ты». И так мы стали встречаться с Ритой. Какое-то время я пытался строить из себя верного и влюбленного «жениха». Но я был другим, я хотел другого. Все, что испытало мое тело, оставило во мне столько глубоких ран, но также доставило мне море удовольствия. Поэтому днем я встречался с ней, а ночью бродил в поиске случайных наслаждений. Со временем я понял, что я влюбился в эту женщину и что было бы несправедливо скрывать от нее мое истинное «я». Я не мог строить отношения, основанные на лжи: мне и так было непросто скрываться от друзей и всего общества.

Я все рассказал Рите. «Я люблю тебя!» ответила мне она в слезах. «Но муж — гей, нет, я не хочу этого!»

Больше я ее не видел. А мне так хотелось иметь семью, любой ценой.

Я прочитал объявление в одной газете. «Девушка лесбиянка ищет парня гомосексуалиста для возможной помолвки и брака».

Я ответил на него письмом до востребования, сообщив свой номер телефона. Мне позвонили и назначили встречу. В субботу ровно в пять вечера я подъехал к шоссе на Помпеи, девушка уже ждала меня, она была очень хорошенькой. Мы поболтали, потом она сказала: «Ты очень красивый, я ожидала увидеть уродливого толстяка. Пойдем, я познакомлю тебя с родителями». Я был обескуражен и попытался остановить ее порыв: «Извини, мне сначала хотелось бы узнать тебя, я не хочу жениться только в угоду общественного мнения, я хочу настоящую семью. Ты сама хочешь детей?»

«Да!» ответила она холодно и с разочарованием посмотрела на меня. «Тогда давай подождем, познакомимся получше, и потом я буду готов познакомиться с твоей семьей». Мы встречались несколько месяцев, я был представлен ее родителям, а она познакомилась с моими. Она была милой, солнечной, единственное, что мне не нравилось, это ее характер, порой слишком мужской, но я уже очень привязался к ней.

Однажды в воскресенье мы были приглашены на праздник, я нежно обнял ее за талию, а она охладила меня фразой: «Быстро убери руку».

«Почему?» спросил я.

«Мне неприятно, когда меня трогает мужчина».

«Это как?» удивился я. «Разве мы не решили завести детей, а как же мы сделаем это — по почте?»

«Вот поженимся, тогда и поговорим» сухо и жестко уточнила она, не дав мне даже возможности возразить.

Я понял, что эта история не имела будущего, я не рассчитывал на огромную любовь, но хотя бы уважение, привязанность. Она же только хотела прикрыть браком свою настоящую сексуальную ориентацию и заставить замолчать соседские слухи, которые в последнее время звучали все более ожесточенно. Я решил поставить точку в наших отношениях, но все-таки обратился к ней за разъяснениями; она была настроена враждебно, не хотела и говорить об этом. «Спасибо и прощай». Она даже не удостоила меня ответом. Я оказался прав.

Я начал заниматься ремонтом лифтов, эта работа позволяла мне проникать в места, куда остальным вход был заказан, например, в психиатрические лечебницы, тюрьмы, закрытые клиники.

Именно там ты по-настоящему понимаешь, что значит одиночество, изгнание, здесь в глазах людей, оставленных гнить в камере или привязанных к кровати, ты читаешь весь ужас заточения, всю безнадежность тяжелой болезни, безысходные поиски тепла протянутой руки, улыбки, надежды. Я выходил из этих заведений с единственной мыслью: помочь этим людям. Я должен был сделать что-нибудь, чтобы вернуть голос и достоинство этим мужчинам и женщинам, брошенным на произвол судьбы. То, что я видел и буду продолжать видеть в дальнейшем, навсегда оставит глубокий след в моей жизни.

Я познакомился с двумя девушками, увлекающимися кино.

Основными темами, которые их занимали, были изоляция и одиночество; я начал сотрудничать с ними. Вместе мы сделали несколько работ в формате Super‑8, которые соединились воедино в театральном спектакле. Я был главным героем грустной и жестокой истории. Мы стали очень хорошими друзьями и плечом к плечу в самых неформальных местах города начали рассказывать, изобличать ужасы наших кварталов и наших душ.

Мы участвовали в конференциях, шествиях и во мне все больше росло политическое сознание явно левого толка, я радел за судьбы нуждающихся, бездомных, людей, которые влачили жалкое существование. Левые объединялись с рабочим социалистическим движением в борьбе за классовое равенство и гражданские права. Это было мое левое движение семидесятых годов, сложившееся в период, когда обычные рваные джинсы, сережка в ухе и длинные волосы непременно воспринимались как призыв к молодежному бунту. И у меня было невероятное желание восстать против этой лживой системы, такой же лживой, как те мужчины, что проводили выходные вместе со своими прекрасными семейками, женами и детьми, сопровождавшими их, чтобы прокатиться на карусели и съесть воскресное мороженое, но в остальные дни они пользовались мной и другими ребятами; восстать против системы, которая вынудила меня узнать, что такое голод и насилие, из-за которой я не смог продолжить обучение.

Я занимался ремонтом лифтов в огромных зданиях муниципального жилья, в которых обитали нищенствующие семьи, игравшие с мусором дети с той же печалью в глазах, что когда-то познал и я, и со слезами от голодных судорог. Потом, выйдя из этих гетто, я отправлялся в богатые кварталы, в роскошные здания и виллы, где лифты, казалось, были даже в уборных и которые населяли элегантные женщины и дети, уставшие от игрушек, купленных им накануне, и капризничавшие, потому что не хотели есть то, что приготовила домработница. Я был молод и не понимал, почему. Почему, спрашивал я себя, ведь все дети равны и должны были бы иметь одинаковые права. Сейчас я, взрослый мужчина, до сих пор не могу ответить себе на этот вопрос.

Это были две стороны нашего общества и моего города.

Неаполь. Мой Неаполь. Для меня это был город совсем не похожий на тот, что описывали журналисты, литераторы, писатели, которые улавливали лишь внешний аспект, открыточный вариант.

На первом гей-параде, организованном в Неаполе, одна любопытная дама заметила: «Простите, здесь все геи, ну и ладно! Но девушки, они-то что тут делают?». И еще: «Я говорила своему сыну, чтобы он не посылал меня на почту, и вот я здесь среди гомиков. Но какие же они милашки». И начинают рассказывать свои истории, тайны и переживания, не спрашивая тебя, хочешь ли ты их слушать, ведь может быть ты со своими мыслями где-то далеко и не желаешь ни с кем разговаривать, а в особенности с незнакомыми синьорами, которые так умело завязывают доверительные беседы (удивительная способность, которой обладают, пожалуй, только неаполитанцы).

Приятно видеть здесь то уважение, которое люди питают к докторам, адвокатам, и, в тоже время и в той же степени, к мясникам, каменщикам, рассыльным.

И я уже не говорю о запахах города, которые меняются в зависимости от времени года, об оскверненных церквях, о существовании которых не знают ни туристы, ни сами неаполитанцы.

И местный диалект, который в каждом районе свой: «буарезе» (Борго Лорето), «лучано», «форчеллано», «Санит». Присмотритесь к неаполитанскому пареньку, когда он вам улыбается, смотрит на вас, и вы поймете все то, о чем я написал и не написал.

Это мой город; город, который с самого рождения ты или обожаешь или ненавидишь — к нему нельзя быть безразличным. Самая красивая проститутка на свете, которая знает все достоинства и недостатки своего ремесла, самая похотливая распутница, когда-либо существовавшая на земле. Самая интригующая трансвеститка, способная заворожить своей грубой провоцирующей красотой. Искусная воровка, коварная, злая, эзотерически сияющая.

Семидесятые годы очень мне помогли, потому что геи, то ли от того, что были в моде, то ли из политических соображений, стали заявлять о себе в открытую. Тогда я начал воспринимать себя с большей безмятежностью, я уже не чувствовал себя одиноким, но одним из многих, и, уверяю вас, нас на самом деле было и по-прежнему остается очень много. Если бы море вдруг вышло из берегов, оно не смогло бы накрыть всех геев земли.

Итак я возвращаюсь к своему рассказу.

Из-за автомобильной аварии я вынужден был на время отойти от дел в театре и на работе. Так я решил уехать ненадолго в Рим, побродить по разным заведениям и любопытным местечкам, где играли спектакли и читали лекции на альтернативные тематики. Однажды вечером я опоздал на поезд, на котором должен был вернуться домой.

Следующий поезд был только утром и я воспользовался этим, чтобы пройтись по улицам этого волшебного города. Я был полностью поглощен и заворожен красотой памятников, дворцов, когда рядом со мной остановилась машина.

«Сколько берешь?» спросил водитель. Я побледнел и в бешенстве послал его куда подальше.

«Милый» ответил он мне, не смущаясь «Смотри, ты прогуливаешься там, где обычно работают проституты».

Я огляделся; действительно в этом районе наблюдалось странное движение. Я подошел к мужчине в машине, чтобы разузнать у него поподробнее, и увидел, что он был совсем недурен собой, с большими глазами, нос, возможно, слишком большой, но красивый и благородный. Не проронив ни слова, я сел к нему; мы занялись любовью рядом с каким-то кладбищем. Потом Марио проводил меня до вокзала и оставил свой номер телефона.

В следующую субботу я был уже у него дома, и так продолжалось много месяцев.

Марио обладал необычайно разносторонними познаниями, он всегда был готов утолить мою жажду знаний и делал это, совершенно не унижая меня. Он никогда не давал мне почувствовать, что я неуч, ясно объяснял, что я должен научиться защищать себя от людей, которые использовали свои знания. И что, если я хотел бороться с ними, то должен был овладеть секретом их собственного оружия. Я погрузился в бездну литературы; я читал все подряд от «Микки Мауса» до Оскара Уайльда, от комиксов «Малыш» до Пазолини и Джузеппе Патрони Гриффи. День за днем я наслаждался вкусом знаний, литературы, я терялся в поэтических рифмах разных авторов. Отношения с Марио имели скорее интеллектуальный характер, мы мало занимались сексом, но это не было проблемой, нам доставляло удовольствие быть вместе. Марио научил меня многому.

А потом однажды августовским вечером на дискотеке в Риччоне я встретил Лучо. Мы проговорили всю ночь, он признался, что все еще влюблен в меня. Он рассказал о всех своих страхах и опасениях, которые испытывал по отношению ко мне. Я тоже по-прежнему любил этого человека, такого нежного и трепетного, что порой он казался девушкой, встретившей свою первую любовь. Мы опять решили быть вместе и каждый раз наши встречи заканчивались сексом в машине. После очередного полицейского рейда, во время которого нас застукали голыми в машине, мы решили снять комнату, чтобы встречаться в спокойной обстановке. Я нашел небольшую квартирку в районе Санит по очень хорошей цене, и мы купили ее. Лучо внес свою часть наличными, мне пришлось выписать вексель. Мы прожили в этих стенах два насыщенных и прекрасных года. Но однажды вечером я был приглашен на ужин к друзьям, напротив меня сидел мужчина с глазами жителей монгольских просторов, он пожирал меня взглядом. Я был в некотором замешательстве потому еще, что он мне совсем не нравился. Хозяин дома попросил меня проводить мужчину с глазами монгола в спальню. Меня взбесила вся эта настойчивость, и, чтобы выйти из положения, я назначил ему встречу. На следующей неделе мы увиделись, дело закончилось постелью, но все это меня тяготило: Альфонсо (так его, по-моему, звали) наверняка был замечательным человеком, но мне он не нравился. Он попросил сходить с ним в книжный магазин. На следующий день мы встретились, он подарил мне дурацкую книгу о любви, потом преподнес лебедя, сделанного из семян, и еще хрустальную статуэтку щенка. Альфонсо был человеком с разнообразными интересами, ему нравилась лирическая поэзия, кино, книги, его манера ухаживания была очень интригующей, особенной… Все это в итоге и пленило меня. После нескольких месяцев он попросил меня оставить Лучо. Я согласился. Сколько раз я потом пожалел о том, что послушался его, это было огромной ошибкой. Ошибка, за которую я расплачивался невероятными страданиями, слезами, столькими слезами, пролитыми из-за этого человека. Альфонсо очень изменился, став вдруг злобным и эгоистичным. Он ругал меня за то, как я одеваюсь, унижал за мою неумелую речь, он заставил меня чувствовать себя неуверенным во всем, доходя даже до того момента, когда я должен был раздеваться перед ним. Когда же я находил в себе силы и решал бросить его, он неожиданно вновь становился прежним, ласковым и обходительным. Но это длилось недолго; он озлоблялся все сильнее и сильнее. Он не любил меня; я был всего лишь милой вещицей, которой можно было обладать и вертеть по своему желанию. Я нуждался в помощи друга. Я в отчаянии принялся искать Лучо… Знакомые сказали, что я могу найти его на станциях обслуживания на шоссе, где он занимался проституцией, переодевшись женщиной. Я чувствовал себя таким одиноким. Альфонсо отдалил меня от всех друзей. Единственной отдушиной было время, когда он уезжал в свой городок в Калабрии. Я поддерживал отношения только с Ренато по прозвищу «бестолочь». Одним вечером, когда Альфонсо как раз был в отъезде, Ренато познакомил меня с парнем с бездонными глазами и густыми черными усами. Несколько инфантильный и очень нежный молодой человек стал за мной ухаживать. Я принялся рассказывать о себе и обо всех страданиях, что мне причиняли издевательства этого мужчины, об унижениях, которые я вынужден был терпеть даже от его друзей. Марко слушал мои признания, помогал мне разобраться в самом себе и угождал мне во всем. Шаг за шагом он помог мне обрести себя и найти в силы освободиться от Альфонсо. Но мне все еще не хватало мужества встретиться с ним лицом к лицу, и я написал ему письмо. Конечно, неправильно ставить точку в отношениях посредством безжизненного листа бумаги, но большего он и не заслуживал.

Когда Альфонсо получил письмо, он попытался всеми способами связаться со мной. Он искал меня дома, звонил на работу и всем моим друзьям. Узнав, что он разыскивает меня, я испугался и начал беспокоиться еще и потому, что он страдал эпилептическими припадками, и я не знал, чем это все могло закончиться.

Я решил позвонить ему, но попросил Марко быть со мной рядом: мы были на центральном вокзале, когда я взял трубку и набрал его номер. На другом конце сквозь рыдания я услышал его голос. Он умолял не бросать его, заверял, что любовь, которую он испытывал ко мне, была огромной, что он изменится. Он просил дождаться его, он скоро возвращался в Неаполь.

Не проронив ни слова, Марко оставил меня у телефона. Я смотрел, как он уходил со слезами на глазах.

Я чувствовал себя виноватым, но Альфонсо еще раз удалось убедить меня отказаться от моего намерения бросить его. Я знал, что это было неправдой, что он меня обманывал, пытаясь разжалобить слезами. Я понимал все это, но не мог выкинуть его из своей жизни. Он вернулся в Неаполь, наша встреча была ужасной. Ничего из того, что он обещал, он, конечно же, не выполнил. Он принялся опять крутить мною, давал мне понять всю мою никчемность, ограниченность, вдоволь поиздевавшись надо мной, он меня бросил и вернулся на родину в Калабрию. Несколько дней я был один, пытался склеить вместе осколки своей души и, когда последний кусочек встал на свое место, я собрал маленькую сумку и все свое мужество в кулак и отправился на вокзал. Я сел в поезд с желанием освободиться от этого человека и всей его подлости.

Я подошел к двери его дома около шести часов утра. Он, сонный, открыл мне. Я излил прямо ему в лицо все то зло, что он мне причинил. Я спросил его, что же за любовь он испытывал ко мне, если на самом деле он проявлял лишь ненависть и жестокость. Я взял сумку, которую привез с собой, и в гневе вытащил оттуда лебедя из семян и хрустального щенка, которых он мне подарил. Я бросил на пол эти его бесполезные подарки и с силой растоптал их, до мелких кусочков. Взял его толстую руку и со всем презрением, что я питал к нему, плюнул в нее. И оставил его там, вперившегося своими раскосыми монгольскими глазами в эту грязную руку.

Честно говоря, в своей жизни я всегда встречал мужчин и женщин, которые любили меня и оставляли в моей душе что-то свое, радостное и безмятежное. Это были люди, которые помогли мне вырасти и к которым я был очень привязан, даже когда страсть перерастала в дружбу. Но Альфонсо унизил мое достоинство, задушил мою любовь, уничтожил мое желание жить.

Злополучная связь, которая оставила отпечаток в моей жизни надолго.

Пять лет продолжались мои отношения с Марко: пять чудесных незабываемых лет. Это не было большой любовью, во многом потому, что история с Альфонсо оставила глубокий след, и у меня перед глазами всегда стояла зловещая тень этого человека, но нам все же удалось построить доверительные теплые отношения. Он был очень милым и смог расположить к себе и моих родителей. Однажды отец признался мне, что ему нравился Марко, как он ко мне относится. Мои друзья тоже его обожали, друзья, которых я потерял из-за Альфонсо и вновь обрел благодаря Марко.

Он очень любил путешествовать, вместе мы побывали в Париже, Лондоне, Амстердаме. Мы ездили в гей-кемпинги и завели много друзей, прежде всего Пеппе и Антонио, двое прекрасных ребят из Болоньи, которые до сих пор остаются у меня в сердце. Я вновь нашел в себе силы и желание вернуться в театр. Марко не нравилось это мое увлечение, но он все равно следил за моим творчеством. Именно во время одного из спектаклей я познакомился с Мириам, актрисой, полной идеалов, женщиной, которая верила и продолжает верить в то, что театр — это способ развиваться для того, кто им занимается и кто им наслаждается. Она — женщина, которая боролась за уважение к ближнему, вопреки людскому эгоизму. Все это сформировало ее характер, внешне жесткий, непреклонный и совершенно не склонный к компромиссам. Требовательная к самой себе и к другим, которые не всегда были готовы следовать за ней и принимать ее, но, если снять с нее этот твердый панцирь, способная на большое страстное чувство. Потрясающая женщина, к которой я очень привязан.

В один страшный день я узнал, что моему отцу оставалось жить всего несколько дней. Я обезумел от этой новости, плохо соображал, мне казалось несправедливым, что еще нестарый мужчина, любящий жизнь со всеми ее противоречиями и неприглядностями, должен был оставить эту землю, не имея возможности насладиться общением с последними четырьмя детьми, еще очень маленькими и нуждающимися в его любви и энергии. Мне предстояло сообщить об этом маме, но я не представлял, как объяснить этой женщине, по уши влюбленной в своего мужчину, что она больше не сможет обнимать его, целовать, ждать его возвращения домой.

Я взял ее под руку и, усадив, сел на колени у ее ног, поглаживая их.

Глядя в пол, я выложил ей все разом.

«Ты лжешь!» ответила она, оттолкнув меня. Я поклялся, что это правда, жестокая, печальная правда.

Она закрыла лицо руками.

«А что же мне теперь делать?» проговорила она со слезами на глазах. Наши взгляды, полные отчаяния, пересеклись.

«Я буду рядом с тобой, мама. Я не оставлю тебя».

В полной тишине мы смотрели в пустоту перед собой. Я пошел к Мириам и попросил ее помочь мне.

Я хотел сделать папе последний подарок, представив ему свою невесту. Она согласилась, ничего не сказав. Мы вошли в комнату отца, подошли к кровати.

«Папа» сказал я. «Вот моя невеста. Мы решили пожениться, и тогда ты скоро станешь дедом еще раз».

Отец долго смотрел на меня.

…Мы вышли из комнаты, я зарыдал. Я очень хотел сделать отца счастливым, успокоить его, но он все знал обо мне и не стал осуждать меня за этот спектакль. Он все знал о моей жизни и уважал ее, даже когда порой допускал комментарии, которые я пропускал мимо ушей, потому что они доставляли мне очень сильную боль.

Он ушел из жизни девятнадцатого марта, в День Отца. Он ушел, оставив в одиночестве маму, свою семью и четырех непристроенных детей. Он ушел, оставив меня со всем тем, что я так хотел бы ему сказать.

Марко очень меня поддерживал. Его тепло, любовь помогали мне не чувствовать себя столь безутешным. Мы отремонтировали квартиру в Санит, которую я полностью выкупил у Лучо, стали жить вместе. Мы были современной парой, каждый со своими обязанностями. Тот, кто первый возвращался домой, готовил ужин, а второй мыл посуду и убирал на кухне. В районе все нас уважали, никто не задавался вопросом, что делали эти два парня под одной крышей, нас мило окрестили «мальчишки».

Моя фирма часто отправляла меня на несколько месяцев работать в другие города. Там у меня завязывались романы. В Генуе я познакомился с Массимо, очень странным молодым человеком. Моменты необычайного возбуждения сменялись у него глубокой печалью вплоть до полного молчаливого погружения в себя. Как будто в нем уживались два разных человека. Я пытался ему помочь, но было очень непросто преодолеть ту невидимую стену, которую он воздвиг для защиты своих непостижимых мыслей. Однажды вечером мы прогуливались рядом с генуэзским портом, подшучивая друг над другом и смеясь до изнеможения. Вдруг Массимо остановился как вкопанный и, бледнея, дрожащим голосом стал просить меня проводить его домой. Я поинтересовался, что случилось; ответом мне был невероятной силы удар кулаком прямо в лицо. Я набросился на него и избивал до тех пор, пока он не оказался на коленях, в крови, синяках и слезах. Массимо рыдал, этот плачь прерывался бессмысленными неразборчивыми фразами. «Дядя» повторял он, скорченный на земле. «Дядя, не делай мне больно!». Увидев этого большого полного парня в таком жалком состоянии, мне стало стыдно за мою реакцию, но я не мог, я не переносил тех, кто поднимает руки и объясняется посредством насилия. Я опустился на колени рядом с Массимо и начал гладить его по голове. Постепенно тепло моей нежности помогло ему прийти в себя. Мы пошли сели на парапет.

«Прости» сказал я ему, не задавая никаких вопросов.

Неожиданно эта стена, его стена начала рушиться, и он стал рассказывать.

«Мне было десять лет. Я жил на улице Пре, в самом неблагополучном районе Генуи, на узенькой улочке, полной насилия. Мои папа и мама не хотели оставлять меня надолго одного, когда уходили на работу, и просили моего дядю сидеть со мной. Он приходил утром около десяти и оставался со мной до возвращения родителей. Он был очень жестоким и бил меня без всякого повода, причины, но перед отцом и мамой, которые часто заставали меня в слезах, он проявлял себя крайне заботливым и нежным. И поэтому никто мне не верил. Однажды он дошел до того, что выдумал, будто я назло ему выбросил из окна конфеты и игрушку, которые он мне подарил, и, чтобы сделать эту историю еще более правдоподобной, спустился на улицу и подобрал разбитую машинку.

Я не понимал: это было враньем, он не приносил мне ни конфет, ни машинку. Для чего вся эта жестокая игра?

Один раз мама попросила его вымыть меня. Он сам захотел раздеть меня своими огромными толстыми руками. Он поставил меня в ванную и, намылив мне руки, приказал повернуться. Внезапно я почувствовал сильную резкую боль. Оглушенный, я упал на дно. Когда я встал, я ощущал, как у меня жжет зад. Этот урод засунул туда свои пальцы сильным сухим толчком. Он наклонился к моему лицу, грубо хохоча. Я закрыл уши руками, чтобы не слышать его, но он смеялся громко, так громко, что я оглох. «Все равно никто тебе не поверит!» стал он кричать. «Потому что ты маленький лживый червяк!». Я оперся спиной на борт ванной и уставился на дядю, который продолжал смеяться… В конце концов я понял его игру. Все это вранье, разбитая игрушка, выброшенные с балкона конфеты — все это он делал, чтобы все поверили в историю про распущенного мальчика, бесенка, который плохо относился к своему доброму, обходительному и ласковому дяде. Я осознал, что попал в ловушку, из которой мне больше не выбраться. Я понял, что никто мне не поверит и не станет даже слушать злобного врунишку. А чтобы еще больше усугубить происходившее, он заставил меня написать в дневнике, что я его ненавидел и что я попытался бы любыми способами выгнать его из дома, чтобы он никогда не вернулся сюда. Я был вынужден терпеть все виды извращений этого ублюдка. В порту я увидел, как избивают ребенка, поэтому я отреагировал таким образом. Прости».

Мы сидели на парапете довольно долго, не проронив ни слова.

«Как же ты, будучи уже большим, ничего не рассказал своим родителям?» спросил я его, чтобы разрушить тяжелую и грустную атмосферу. «Ты еще с ним видишься?»

Массимо начало трясти, я читал невероятное напряжение на его лице. Я взял его за руку и попытался убедить, что надо было вытащить из себя все то, что столько лет он держал внутри и что так подавляло его. Он должен был начать освобождаться от всей той мерзости, перестать чувствовать себя виноватым. Большой ошибкой тех, кто терпит, становится именно это: насилие заставляет тебя испытывать чувство вины, хотя ты на самом деле и есть несчастная беззащитная жертва. Обычно прислушиваются только к большим, верят исключительно взрослым; детей же оставляют наедине с пережитой жестокостью, чтобы впоследствии они мучались всю жизнь. Когда изнасилование совершают над женщиной, то пытаются оправдать действия насильника тем, что он был спровоцирован ее мини-юбкой, жестом, улыбкой.

А ребенок? В чем его вина? В том, что он невинен?

Массимо вновь собрался с духом и продолжал рассказ: «С десяти до шестнадцати лет я должен был удовлетворять все развратные фантазии дяди. Потом моя мама решила уволиться и вернуться домой, тогда, наконец, я отделался от этого мерзавца. Я был так счастлив, что отказался от идеи рассказать обо всем матери. Кончено, все было кончено. Когда вся семья собирается вместе, мне приходится пересекаться с ним. Не стоит и говорить тебе, что он продолжает вести себя как последний подонок, смотрит на меня похотливым взглядом. В воскресенье будет двадцать пятая годовщина свадьбы моих родителей и естественно он тоже приглашен, я уже сейчас в панике. Не знаю, как этого избежать».

«Я пойду с тобой» ответил я, перебив его. «Не бойся, я буду рядом».

Он затрясся. Он был испуган, смущен.

«Не беспокойся» сказал я, стараясь снять напряжение. «Вот увидишь, если он будет продолжать в том же духе, я заеду ему по морде, как прежде заехал тебе!».

Он посмотрел на меня и с вымученной улыбкой на лице кивнул в знак согласия.

В следующее воскресенье я должен был бы вернуться в Неаполь, но я соврал Марко, что фирма продлила командировку, таким образом я смог сдержать обещание, данное Массимо.

В назначенный час Массимо приехал за мной, мы направились в ресторан. Вся семья была в сборе и ждала нас, среди родственников и друзей я разглядел плотного мужика со скользким взглядом. Когда подошел момент знакомства, я протянул ему руку и, сильно сжимая ее, прошептал ему отчетливо: «Дерьмо! Ты у меня заплатишь!». Побледнев, он отдернул руку.

Мы подошли к накрытому столу, дядя предпринял отчаянную попытку сесть рядом с Массимо. Я вновь приблизился к нему. «Даже не думай» произнес я с вызовом. «Но пока ты еще не сдох, а я надеюсь, это произойдет очень скоро, ты больше не тронешь Массимо!»

Наконец мы уселись.

Родственники Массимо, обуреваемые любопытством, завалили меня обычными в таких случаях вопросами: как меня зовут, откуда я, о моей работе. Я ответил, что я актер и что спектакли, в которых я участвую, затрагивают социальные проблемы — такие, как насилие над несовершеннолетними, педофилия. Мне удалось захватить внимание всего стола и тогда, полностью вжившись в самую важную свою роль, я стал рассказывать истории о насилии над детьми. При этом я постоянно старался поддеть этого ублюдка, который, ужасно смущаясь, изменился в лице и стал ерзать на стуле, будто он вдруг превратился в раскаленные угли.

Он, в свою очередь, угрожающе смотрел в сторону Массимо, будто хотел упрекнуть его в том, что он все рассказал, что он раскрыл их ничтожную темную тайну. Я видел злобное выражение лица дяди и напуганное лицо Массимо. И тогда я вмешивался в этот немой диалог взглядов, обращаясь с вызывающими вопросами к дяде, которого распирало от злости и который метал настоящие молнии в своего племянника…

Я продолжал в том же духе весь вечер.

Эта игра совершенно уничтожила негодяя, но стала также серьезным испытанием для Массимо, до такой степени, что после ужина взорвалась настоящая бомба. На парковке ресторана дядя подошел к нему и попросил завтра съездить с ним по делам. Массимо совершенно внезапно превратился во взбесившуюся собаку и стал извергать на него всю свою ненависть, все отвращение и презрение, что он испытывал в течение всех этих лет.

Вся семья присутствовала при этом чудовищном зрелище, после первых минут шока они бросились к Массимо, который уже накинулся на дядю с кулаками. Им с трудом удалось растащить их. Я бы предпочел, чтобы они дали Массимо отвести душу и излить всю ту жестокость, что годами он держал в себе и которая, наконец, вышла наружу. Я бы хотел, чтобы он надрал задницу проклятому уроду, который вдруг сам стал жертвой собственной агрессии.

Мне было очень жалко Массимо, но я смог успокоить его и увести подальше.

Мы дошли до бара, там он принялся рассказывать мне обо всех пережитых мерзостях: мне тоже очень хотелось поведать ему свои жуткие истории, но я дал ему возможность выговориться.

Наконец ему больше не мешал кляп угроз и тайн, поток признаний тек, словно неудержимая полноводная река. Его прежде мутный взгляд сейчас, казалось, излучал новый свет. Он все говорил и говорил, было полное ощущение того, что все, о чем он рассказывал, случилось не с ним. Он злился сам на себя за то, что раньше не нашел в себе сил встретиться лицом к лицу с этим ублюдком и не излить на него всю злобу, желчь, что накопилась в нем за все эти годы и что так угнетала его. Он говорил и чувствовал себя освободившимся от кошмаров, которые раньше постоянно преследовали его, но теперь уже больше не будут мучить.

На следующий день мы снова встретились. Лицо Массимо было мертвецки бледным, взгляд отсутствующим. Мы пошли в наш постоянный бар, я попытался понять, что же произошло. Он был настолько обескуражен, что не мог вымолвить ни слова.

«Что с тобой?» спрашивал я его. Но мои вопросы наталкивались на стену прежнего безмолвия. «Что случилось?» не унимался я.

Массимо нарушил молчание. «Он мой отец! Мой настоящий отец!» разом выпалил он. И разрыдался.

Мать, по возвращении из ресторана, подождала его, чтобы узнать причины его такого поведения, и он все ей выложил. Он рассказал, как дядя устроил все так, чтобы они поверили, что Массимо все время врал, он рассказал об истории с дневником, об играх, которые он вынужден был терпеть и благодаря которым все остальные считали его злым и лживым ребенком, но он не сказал ни слова о пережитом насилии. Мама пронзительно посмотрела на него и с лицом, перекошенным от боли, призналась, что на самом деле его дядя был его настоящим отцом. Ошибка молодости. Массимо спросил, знал ли он о своем отцовстве. И она жестоко отрезала: «Да!».

В жизни своей я видел и пережил множество историй, но омерзение, испытанное от этого откровения, было таким огромным, что меня всего скрутило.

Я его так никогда и не спросил, был ли это брат матери или названного отца. У меня просто не было времени. Моя фирма отправила меня обратно в Неаполь.

Массимо звонил мне несколько раз, и в одном из разговоров он сказал, что любит меня, но у него никогда не хватало бы духу признаться мне в этом, чтобы не вмешиваться в наши отношения с Марко. Я оценил его тактичность, но кроме большой привязанности ничего не питал к нему. Мы продолжали созваниваться еще какое-то время, сначала часто, а потом все реже и реже, пока не прекратили всякое общение.

Еще одна история из тех, что, будь она мне поведана кем-либо, я бы принял этого человека за лгуна.

Но и после того случая я многократно слышал подобные невероятные истории. Со временем я стал активистом Ассоциации «Арчигей» Неаполя и часто я отвечал за службу «Телефона доверия». Я выслушивал стольких ребят, которые рассказывали мне о случаях изнасилования дядями, отцами, соседями. Множество парней звонили, чтобы выговориться, излить, как и Массимо, отвращение, которое они в течение многих лет держали в себе, считая это постыдным, будто они были насильниками, а не жертвами.

Иногда я уговаривал их приехать к нам в офис, где мы собирались, чтобы познакомится и пообщаться.

Я помню одного типа (до сих пор время от времени встречаю его), который отчаянно искал себе друга, своего принца на белом коне. Я помог ему, подсказав несколько мест, заведений, где он мог бы завязать новые знакомства.

Часто он находил себе пару, но, как правило, спустя неделю давал ему отставку и возвращался ко мне, умоляя о помощи. Я довольно долго пытался поддерживать его, пока однажды, вне себя от злости, не высказал все, что думаю.

«Милый!» обрушился я на него. «Не существует принца на белом коне! Или ты находишь принца, или белого коня. Все это сказки, придуманные Белоснежками или Спящими Красавицами, но ты, волосатый бородач, не похож ни на Белоснежку, ни на Спящую Красавицу!».

Иногда мне приходилось иметь дело с глупыми сопляками, которые ничего не подозревали о насилии над детьми, и поэтому меня дико бесили их поверхностные рассуждения. Я злился, думая обо всех других мальчишках, которые, как Массимо, не могли отделаться от пережитого горя.

Например, Алессио, молодой парень, у которого грустные моменты сменялись агрессией. Я никогда не видел, чтобы он смеялся, будто кто-то украл улыбку с его лица.

Спустя некоторое время я узнал от одного приятеля печальную правду. Когда ему было двадцать лет, несколько мужиков завели его куда-то и там по очереди изнасиловали. Они оставили его лежать одного, голого, как червя, превратив в кровавое месиво. Перепуганный, он бросился в море и провел среди волн всю ночь. Когда он вернулся домой, то рассказал родителям, что его друзья пошутили над ним, бросив в море; у него не было сил признаться в жестокой правде, и так он остался один на один со страшной тайной, которая с годами превратила его в глазах других в очень странного парня. Те мужланы, та ужасная ночь украли у него не только одежду, но и его веру, жизнерадостность, надежды на будущее. Они забрали у него такую эфимерную, но такую необходимую вещь — душу. Сейчас Алессио женился, но те, кто видел его свадебные фотографии, говорили, что ни на одной нет и следа улыбки или хотя бы какой-то ужимки, похожей на нее.

Большинство звонков, что я принимал, были от молодых ребят, которые не могли смириться со своей гомосексуальностью. Многие не понимали, почему, глядя на фотографию обнаженного мужчины, они возбуждались, желали обладать им. Я никогда не позволял себе просто ответить «Ты гей! Точка!», потому что каждый раз, когда я оказывался перед такими вопросами, я вспоминал о том гребаном журналисте, который в спешке вынес вердикт моей проблеме в нескольких печальных и холодных словах. И даже если они были подростками или уже вполне взрослыми, а не детьми, как я, никогда я не смог бы дать столь ранящий ответ. Наоборот, я старался разредить ситуацию, объяснить им, что это не было такой уж большой проблемой, что надо было принять со спокойствием проблему. Иногда я настолько проникался этими историями, что буквально чувствовал себя их героями, а осознание того, что я сам прошел через подобные переживания раньше, не позволяло мне проявлять излишнюю жесткость и высказывать безразличные умозаключения.

Но театр и моя ежедневная занятость вынудили меня оставить волонтерскую службу. Я представил заявление об увольнении директору, навсегда забирая с собой бесценный опыт, пережитый в стенах Ассоциации «Арчигей».

Я вновь был вместе со старыми друзьями, с которыми я организовывал театральные постановки.

Я окунулся в бездну театра, благодаря накопленному ранее опыту мы выпустили новый спектакль. Меня привлекли к сотрудничеству и другие театральные компании, которые также принадлежали к авангардному направлению.

Однажды мне позвонила моя подруга Мириам: «Я написала монолог для тебя. Надеюсь, тебе понравится».

Я прочел его. Это был восхитительный меланхолический текст.

А самое удивительное то, что там был описан случай насилия, совершенно схожий с тем, что пережил я в детстве.

Я согласился выступить с ним. Первое представление состоялось в Риме на небольшой неформальной сцене. Мы были совершенно никому не знакомы: ни броского имени, ни спонсоров за плечами; но нам удалось, к нашему огромному удовольствию, завоевать одобрение прессы и зрителей, которые в конце каждого спектакля заходили к нам в гримерки, чтобы поблагодарить нас.

Это был прекрасный опыт, который мы потом повторили в Неаполе, и были также хорошо приняты. В то же время я занимался написанием текстов и, всегда оставаясь в рамках социальной тематики, я поставил несколько пьес, рассказывающих о нищете, насилии, изоляции.

Мне было очень легко описывать и воплощать на сцене судьбы маргинальных персонажей, потому что это были истории, которые я сам неоднократно переживал, пропускал через себя, и сейчас они все были внутри меня, в моей душе, в каждом сантиметре моей кожи, и вырывались наружу каждый раз, когда я клал перед собой чистый лист бумаги, брался за ручку или выходил на сцену: моими сообщниками были сцена и темнота, и я чувствовал, будто находился в исповедальне или на кушетке на приеме у психиатра.

Это было невероятно больно и утомительно заново переживать все те горести. Я всегда был один на сцене, перед незнакомой публикой, которая неотрывно следила за мной, анализировала мои слова, чувствовала мою боль. И призраки прошлого выходили из-за кулис, с подмостков, с авансцены. из аплодирующего зрительного зала.

Когда, наконец, занавес опускался, я сразу убегал в гримерку снимать грим. На самом деле я никогда не оставался на сцене, чтобы получить наслаждение от аплодисментов, потому что хотел быстрее освободиться от тисков персонажа, от мучительной истории. Вы тогда спросите: почему же ты исполнял эти роли, выбирал такие пьесы?

Нет, это был не акт мазохизма, а скорее мой вклад в посрамление тех, кто ласкал и издевался над детьми, моя причастность к общественному порицанию, и таким своим незначительным поступком я пытался взволновать души зрителей.

Поверьте мне, им будет стоить невероятных усилий забыть этого маленького человека, который со сцены рассказывал о том, как он терял, искал и находил, вновь вставал и обретал себя, чтобы продолжать это непростое занятие — жить. Это был тяжелый груз, который я доносил в одиночку до публики и до всего мира, но единственным способом воссоздать нужные переживания было — показать того сильного человека, коим я был и буду.

Я использовал язык как заточенный нож, был готов защитить себя на сцене и в жизни, и в то же время в поразительном противоречии закрыться наедине с собой в долгом безмолвии. Потом, когда я чувствовал, что мое внутреннее равновесие подавало признаки усталости, я прятался за абсурдным ритуалом; я лгал самому себе, но шел в кино на порнографические сеансы или в общественные туалеты, и там я остервенело занимался сексом среди тяжелого смрада гнилой спермы и мочи, потом возвращался домой грязный внутри и снаружи, более одинокий, чем прежде, продолжая мучить себя. Я делал все это, потому что бессознательно понимал, что рано или поздно мое естество отреагировало бы на этот психоз, восстало бы против него.

Такое ощущение, будто стоишь в шаге от самоубийства, но в последний момент встряхиваешься и возвращаешься к жизни, и каждый раз, когда я перерождался, я чувствовал себя более сильным, настроенным на противостояние мужчинам, которые бесцеремонно врывались в мою детскую жизнь и оставляли свою безумную невротическую сперму в маленьком тельце вчера и во взрослых раздумьях сегодня.

Я продолжал жить с Марко.

Между тем компания, на которую я работал, уволила меня. Летом того года мы решили поехать в отпуск на Сицилию, и там я познакомился с сорокалетием мужчиной с синими глазами. Я влюбился в него, красивого жителя Милана, и началась прекрасная история с поездами, самолетами, бесконечными километрами дорог среди тумана и непрекращающегося дождя долгой северной зимой.

История, полная бесконечных телефонных разговоров и внушительных счетов. Я оставил Марко и начал встречаться со Стелвио.

Тем временем я организовал небольшую фабрику одежды и неимоверными усилиями и жертвами пытался поддерживать наплаву и фабрику и отношения со Стелвио, приезжая к нему почти каждые выходные. Часто я ездил вместе с приятелем, Ренато по прозвищу «бестолочь», у него там тоже был друг. Спустя несколько месяцев Ренато решил обосноваться в Милане и снова мои изнуряющие и нервные путешествия проходили в одиночестве. Однажды вечером я сообщил Стелвио о своем намерении переехать к нему. Я ожидал услышать его согласие, радостное одобрение, а вместо этого он напридумывал кучу неубедительных отговорок. Я будто бы получил пощечину, в который уже раз в моей жизни…

Он был и остается замечательным человеком, нежным, щедрым, но, к сожалению, его неуверенность, страхи, его желание отдалиться от меня, или точнее, не впускать меня в свою жизнь, надломили наши отношения и мои чувства к нему, которые и так уже были непростыми из-за расстояния, разделявшего нас.

Между тем Марко ушел из моего дома, и я опять оказался один, и, как будто этого было недостаточно, отказ Стелвио сделал ощущение одиночества еще более глубоким. Ради него я бросил Марко, каждые выходные я срывался за сотни километров к нему, чтобы провести хотя бы один день вместе.

Мне надо было принимать определенные решения, а для этого необходимо было круто повернуть всю жизнь. И я сделал это. Я оставил Стелвио. Сил мне придал Лино, парень, с которым я познакомился за несколько месяцев до этого, он был очень похож на меня, хотя мы были все-таки очень разные. Лино всегда говорил мне, что любит меня, а я отвечал, что никогда не брошу Стелвио, что я однажды обязательно уеду навсегда. В Лино мне очень нравилась его улыбка и то, что, несмотря на тысячи проблем, он был очень веселым, с шуткой наготове, он всегда мог рассмешить меня. Я строил эгоистичные планы на совместное будущее со Стелвио, и в то же время каждый мой день был полон радостью от общения с Лино. Я был настолько уверен в этом, что даже решил перебраться поближе к району, где жил Лино. Тогда я сдал квартиру в Санит и арендовал небольшую виллу рядом с его домом. Спустя несколько дней, ночью, полиция ворвалась в дом, они надели наручники на Лино и увели его. Инспектор, заполнив бумаги, сказал: «Вы должны покинуть этот дом».

Я заметил, что я честный человек и свободный гражданин, он ответил коротко: «Я тебя предупредил… если ты меня понял — хорошо!»

Я ничего не понял и еще несколько дней жил в этом доме, потом целая цепь событий вынудила меня оставить его.

Тем временем я узнал, что положение Лино было не из лучших, он был в большой опасности, мы стали переписываться. Письма, полные страданий, обещаний. Это испытание длилось восемь месяцев, и я впал в депрессию. Я забросил работу, ночевал в доме матери, у друзей, но никто не хотел терпеть мои слезы. Потом начались проблемы с деньгами, я постепенно, не осознавая этого, опускался все ниже и ниже, и мне опять пришлось справляться со всем этим в совершенном одиночестве.

Меня всегда интересовала жизнь бездомных, когда мне случается встретить их, я пристально смотрю на них и иногда слышу в свой адрес: «Пошел в жопу! Чего уставился?».

И вот я стал одним из них, я часто спал в машине или в приюте, я бродил по городу с пластиковым пакетом, в котором у меня были носки, трусы, зубная щетка, все остальное я держал на фабрике, где иногда тоже ночевал. Я сильно похудел, у меня была неухоженная борода, часто я проходил мимо знакомых, которые почти никогда меня не узнавали, а чтобы заснуть, я выпивал пива или вина.

Я решил продать все, что у меня было, а потом. а что будет потом, я придумал бы после.

Я перегнал машину в Милан, я не мог содержать ее, поэтому пришлось продать и ее. После этого я остался на несколько дней в доме у Стелвио, немного пришел в себя, он был очень терпелив, я понимал, что было непросто терпеть мою меланхолию. Однажды утром мне позвонила сестра и сказала, что директор компании, в которой я работал, разыскивал меня. Я связался с ним, он сообщил, что у них очень много работы, мы договорились, но я уже продал машину и не знал, как мне быть?

Мне помог Стелвио, и я опять начал работать, я снова взял в руки свою жизнь. Но у меня были проблемы с жильем, я пошел к семье, которая снимала мою квартиру, объяснил сложившуюся ситуацию, они запросили у меня восемь миллионов лир, чтобы уехать оттуда, и еще два месяца хранить их мебель. Восемь миллионов? Откуда мне их взять? И меня еще раз спас Стелвио. На несколько месяцев в моем распоряжении было спальное место, ванная и все это посреди нагромождения мебели по всему дому. Со временем все пришло в норму, семейство нашло другую квартиру, и я, наконец, смог привести свой дом в порядок, я больше не пил пиво, чтобы заснуть, и продолжал каждый день писать Лино, я уже даже привык к этой мучительной переписке.

Возможно, эти строчки не смогут даже приблизительно передать весь тот ад, что я пережил тогда, я просыпался среди ночи от собственного крика, во весь голос умоляя о помощи, но никто меня не слышал, а самое страшное, что я осознавал, что был очень близок к полному помешательству, я пытался сопротивляться этому состоянию, а потом еще мне приходилось считаться с моим одиночеством, ведь страдания отдаляют даже самых дорогих друзей, которые не хотят выслушивать твои горести, сдобренные слезами.

«Чего хотят эти слезы, льющиеся из моих глаз, скользящие по моему лицу, затекающие ко мне в рот, просачивающиеся через зубы, по языку, к самому сердцу. Чего им надо от меня?». Я задавался этим вопросом, глядя на себя в зеркало, и смеялся, смеялся.

Восемь месяцев, прожитых в бреду, потом однажды ночью мне приснился Лино, он говорил со мной, был очень веселым, шутил, а вокруг нас радостно лаяли, виляющие хвостами собаки. Я навестил маму и рассказал ей про сон, она промолвила только два слова: «Лино выйдет». Вечером я пошел на работу, мне позвонили и сообщили об освобождении Лино. На некоторое время я потерял дар речи, затем отправил домой всех работниц и остался один. Потом я сел в машину и приехал домой к Лино. В те полчаса, что я был в пути, я осознал, что значит счастье: я ехал со скоростью тридцать километров в час, я хотел как можно дольше насладиться этим моментом. Когда я был уже рядом с домом, то оставался в машине еще несколько часов, потому что моим единственным желанием было, чтобы это ощущение никогда не покинуло меня.

Наша встреча? Молчание, абсолютное молчание, мы только смотрели друг на друга. Спустя месяцы справедливость, наконец, восторжествовала.

«Полностью оправдан за непричастностью к делу».

Это испытание помогло мне понять, что я действительно люблю этого парня, и здесь надо упомянуть Стелвио, которого я бросил, но мы остались прекрасными друзьями. С Лино я провел годы, волшебные годы, я любил его больше жизни, часто посреди ночи я смотрел на него спящего. А потом все закончилось. Он вынудил меня оставить его, и я опять оказался наедине с мучительными фантазиями, в которых мы вместе встречали нашу старость, хотя я никогда по-настоящему не замечал, насколько мы были разными.

Когда я расстался со Стелвио, я почувствовал также необходимость заняться чем-нибудь другим, с обстановкой на фабрике было связано слишком много тяжелых воспоминаний.

Я выставил ее на продажу, и вместе с двумя приятелями мы занялись новым делом. Мы открыли гей-сауну только для мужчин, первую на всем Юге. Еще один вызов, брошенный на пороге сорокалетия, а посему достаточно рискованный, ведь, если бы у нас ничего не получилось, других бы возможностей у меня уже не было. Но, напротив, я работал плечом к плечу с каменщиками, таская строительные материалы, с огромным трудом выпутывался из клубка бюрократических проволочек и длинных очередей из одного кабинета в другой. И после месяцев и месяцев сражений мне удалось произвести на свет Blu angels, первую гей-сауну на Юге.

Голубые ангелы.

Я выбрал это название неслучайно, потому что ангелы, архангелы всегда присутствовали в моем детстве. Я обращался к ним после пережитого над собой насилия всех тех мужчин в машинах, я разговаривал с ними в моменты печали и растерянности, в минуты одиночества. Для меня стало большим завоеванием открыть это заведение, в которое было вложено столько мечтаний, желаний, пота. Работа, которая мне очень нравится, доставляет огромное удовольствие, дает возможность познакомиться с разнообразными характерами посетителей. Посетители, мужчины из разных социальных слоев, иногда очень красивые, но не той эфемерной, внешней красотой. Их милая красота в смущенном взгляде и в растерянном виде застенчивого пугливого ребенка. Их доверие ко мне приносит необычайное наслаждение, когда они рассказывают о своих переживаниях, о жизни, о том, как они воспринимают свою сексуальную ориентацию. Часто я задерживаюсь с ними, стараюсь дать какой-нибудь совет. Я испытываю к ним необычайную нежность, когда порой они засыпают прямо на розовом диване в большой розовой гостиной, и, когда я смотрю на них, они кажутся мне похожими на ребят, уставших от долгих игр, на воинов, обессиленных сражениями, на животных, измученных охотой. Каждый из них индивидуален при общей схожести и одинаковый во всем разнообразии.

Но, к сожалению, я также лицезрел гнусных и беспричинно злых типов. По счастью, мой жизненный опыт научил меня защищаться от злости, поэтому многие считают меня особенным, мужественным, раз я смог организовать подобное дело. Я не чувствую себя ни героем, ни храбрецом, но результат предпринятого ясно доказывает мою правоту, я счастлив от сделанного выбора, который удачно реализовался.

Очень часто их истории отсылают меня к пережитому в детстве насилию, к пощечинам, которые я получал за то, что не подчинялся желаниям бессовестных мужиков, за то, что боялся потерять жизнь.

Сколько раз, после совершенного насилия, они бросали меня посреди темных и незнакомых полей, в компании рычащих бродячих собак. Вскоре я понял, что надо было либо замереть, либо идти очень медленно, как только это возможно. Может быть, их лай был своего рода упреком, в том, что я опять не послушался своего внутреннего голоса и продолжал садиться в машины и подниматься в квартиры к незнакомцам. А когда я наконец возвращался домой и бросался на кровать, я проваливался в глубокий долгий сон, который помогал мне забыть, а в снах я опять встречал тех мужчин, что ждали меня, и они были совсем как в жизни, и собаки.

В сонниках и по народным приметам, если во сне видишь собак, то это к удаче, и на самом деле, несмотря ни на что, я считаю себя счастливым человеком.

Я прожил жизнь, полную мерзостей, но также и прекрасных мгновений, чудесных историй любви, я делал все, что хотел, отвечая и расплачиваясь за все ошибки, неудачи, падая и вставая, совершенно один, без чьей-либо помощи.

И когда голод скручивал желудок, я проглатывал слюну, и когда жажда познания сильно захватывала меня, я жертвовал свой разум незнакомым мужчинам, которые взамен желали вознаграждения и удовлетворения, и для того, чтобы постичь, научиться, я был вынужден ублажать их. Но я все равно доволен, потому что я не сдался, я прожил свою жизнь, дыша полной грудью, я обожал и ненавидел себя, а сейчас я очень люблю себя.

Когда я слышу бессмысленные рассказы о поверхностном времяпрепровождении, я испытываю невероятное раздражение, потому что каждый раз я опять встречаю людей, которым бы хотелось летать, заявить всему миру о своих мечтах, желаниях, но они не делают этого, поскольку боятся всеобщего осуждения, боятся, что их примут за сумасшедших, и потому они скрываются за пустыми словами, обыденными разговорами.

И именно в такие мгновения выходит наружу, как мощный поток реки, вся моя энергия, внутренний заряд и, стараясь придать некую четкость этому безумию, я дразню их, провоцирую вплоть до того, что швы, стягивавшие их рты нитью лицемерного морализма, разрываются и наконец находит выход все то, что переполняло их так долго: страдания, неудовлетворенности, подавленные желания.

Да. Безумие! Сколько раз, в машинах, я встречал это безумие.

Когда мне было десять лет, один солидный мужчина, один из тех, что мне попадались на обычной автобусной остановке, завез меня на какое-то поле. Он попросил меня снять брюки (цвета хаки, не помню, кто мне их подарил, но я просто обожал их). Потом он посадил меня себе на грудь и стал бредить, глядя на меня. Когда он приказал мне одеться, я обнаружил, что вся спина внизу у меня мокрая.

«Выходи из машины» сказал он и холодно посмотрел на меня. «Я хочу хорошо разглядеть тебя». Я повиновался ему из страха, что он бросит меня здесь посреди сырого поля. Он долго изучал меня взглядом и, довольный, достал коробочку и предложил мне драже. Я поблагодарил, отказавшись от угощения, но он, не слушая меня, продолжал безуспешные попытки открыть эту коробку. И чем больше она сопротивлялась, тем больше он бесился.

«Дерьмо! Какое же ты дерьмо!» стал он орать. «Ты женился. И еще захотел, чтобы я пришел к тебе на свадьбу. И после шести лет, вот, что мне осталось от тебя, — коробка драже!». И снова он пытался открыть эту гребаную коробку с таким остервенением, что вдруг из его ухоженных рук пошла кровь. Может быть, он нечаянно порезался… При виде крови он растерял хорошие манеры солидного человека и вспылил, направив на меня всю свою озлобленность.

«Смотри, что ты наделал! А я еще предлагал ему конфеты!» выпалил он, бросив на землю коробку. «Бесполезно тебе что-то давать… ведь и ты меня бросишь… как и тот ублюдок!».

Взгляд его налился огнем, а его манеры, которые до этого момента были крайне любезными, уступили место жестокости, словесной и физической. Он стал оскорблять меня, сдабривая ругань пощечинами. А затем вместил всю свою злость в удар сзади по спине, туда, где прежде оставил свою мерзкую сперму. Я смог подняться и попытался убежать, а вдогонку мне неслись его извинения со слезами и болью. Он умолял меня вернуться, простить его. На какой-то момент мне стало жаль этого человека, но страх пересилил. Я продолжал бежать и бежать, и вдруг очутился на дороге, ведущей к дому. Пока я бежал, я чувствовал на себе взгляды прохожих, но не понимал, почему они все следят за мной. Единственное, чего я хотел, это поскорее вернуться домой, в безопасные стены. Когда я наконец закрыл за собой дверь, я понял, почему люди преследовали меня взглядами. Я был перепачкан кровью, имел настолько жалкий вид, что даже моя мама, окруженная многочисленным сыновьим племенем, заметила это.

Наставления моей матери.

Я запомню их навсегда. Первое — никогда ничего не принимать от незнакомцев. Следущее, намертво засевшее в моей голове и на всю жизнь повлиявшее на мою сексуальную жизнь, она сказала мне, когда я вернулся от врача «для нормальных». Она отвела меня в сторону и, посмотрев прямо в глаза, сказала: «Мальчик мой, ты не должен заниматься сексом с мужчинами, так-то мешается кровушка!»

Происходит кровосмешение.

Но в ее случае это не было расистским высказыванием, она только хотела дать мне понять, что таким образом я мог бы заразиться сифилисом или, что еще хуже, заразиться идеей стать «гомиком». И вот это «мешается кровушка» звучало как угроза, металось в моей голове подростка, отдавалось в ушах, ужасно пугая меня.

И благодаря этому наставлению я смог избежать болезней.

Возвращаясь к тому солидному господину, я помню еще, что у него было много колец, браслетов и золотых цепочек, и еще от него странно пахло, очень сильно, до рези в носу, этот запах стал частью моих подростковых запахов.

Чтобы воскресить в памяти запахи моей жизни, я вернулся в те места, куда меня привозили мои мучители: на пустыри, рядом с кладбищем дорожных развязок, где сейчас возвышались огромные кооперативные здания, и стройплощадки на месте снесенных зданий, у старой железной дороги, которая вела в центр города.

И у меня в голове возникали вопросы.

«Куда же они теперь отвозят ребят? А те мужики, наверное, уже старые? Или, может, умерли? Мне хотелось бы увидеть их снова, поговорить с ними, выплеснуть из памяти все воспоминания и, без всякой показной жертвенности, спросить их «Почему?».

Кто знает, что сейчас стало с тем общественным писсуаром, с Фольксвагеном, с корзиной с кокосами, с кровью того солидного дядечки, что с остервенением сражался с коробкой конфет, с моей курточкой в цветах, со старым торговым кораблем, со злым вонючим мужиком.

Что-то ведь осталось.

Я искал, раскапывал, вынюхивал, но ничего.

Я нашел лишь свое безмолвие, воспоминание об отце.

Я перестал прятаться и теперь со своими братьями и сестрами спокойно говорю о своей жизни. Мама беспокоится о моем здоровье и о том, чтобы я не остался один, и все повторяет «Ты, сынок мой, особенный у меня».

Я продолжаю создавать себя, развиваться день за днем, и только это позволяет мне не чувствовать себя посредственностью. Закончив путь по страницам своего дневника, я вернулся к мосту Казанова. Я остановился, чтобы обдумать все то, что я описал, не испытывая никаких мучений. Но неожиданно сильный запах отбеливателя накрыл мое обоняние, постепенно проникая через нос мне в голову, в желудок. Я помню. Туалет находился в каморке под лестницей. Однажды я увидел там соседа по дому, который мочился. Я стал смотреть на него с любопытством и, улыбаясь, он делал мне знаки, чтобы я подошел. И я, не помню, почему, или, может, не хочу вспоминать, пошел к нему. Я оказался головой между его ног, а его жирные грязные руки подталкивали мою голову к его члену, а я плакал и кричал. Я не помню и не хочу вспоминать его руки, которые продолжали толкать мою голову, но теперь уже в унитазе, а потом, во дворе, как будто в порыве освобождения, я бросился в старое корыто для стирки, наполненное водой и отбеливателем, и руки, в этот раз мои руки бились в воде, а все тело было под водой. И тут крики испуганных женщин, худое и бледное лицо мамы, рвота. Почему я кинулся в это корыто? Потому что я хотел поиграть в прятки, как другие мальчишки? Или потому что я хотел спрятаться от злости и мерзости этого мира? Тогда еще я не представлял, что встречу на своем пути и сколько еще раз мне придется почувствовать жаждущие руки этих мужланов на своем детском тельце. И что я никогда не открою правды. Правды маленького мальчика. Как же это возможно, чтобы никто из этих мужчин никогда не чувствовал угрызений, чтобы они уничтожили все мечты и самый прекрасный беззаботный возраст? Неужели они никогда не думали, что перед ними ребенок? Мне хотелось играть, радоваться своему детству, пусть и очень бедному. Но все было по-другому, каждый раз, как они обнимали мое тело своими мерзкими руками, они забирали часть моей невинности.

Ведь я был маленьким ребенком.

Описывать запахи моих воспоминаний сейчас — это как будто бы открыть двери моего разума, окно в моей комнате, и разреженный воздух выходит оттуда, унося с собой некоторые картинки, например, цвет свитера Сандро (лица его я почти не помню), лица моих воспоминаний;

И все это благодаря моим записям, моему желанию начать все заново, забыть, но в то же время и вспомнить, чтобы это помогло другим, дать им понять, что можно бороться с уродами, рассказывая и (почему нет?) описывая их.

Сейчас я мужчина средних лет, живу в прекрасной квартире с видом на море.

Вечером, когда я возвращаюсь с работы, я зажигаю большие свечи, сажусь на террасе, смотрю на море, на звезды и мечтаю. Я мечтаю о чужеземце, который влюбляется в меня, он выходит из своего космического корабля и увозит меня навсегда. Я мечтаю о любимом, который любит меня всю жизнь. Я счастлив, что мечтаю о жизни… хотя иногда появляются и призраки.

Но в одном я уверен.

Мое прошлое я всегда пронесу с собой, в сердце, в душе навсегда… с собой… в моих мыслях… с собой… в моем чувстве вины чистого ребенка… навсегда с собой.

P. S.

Непросто открыть дверь воспоминаниям, в особенности, если они причиняют боль. В наше время, когда мир, кажется, потерял историческую память и люди в разговорах больше не упоминают персонажи, события, которые негативно повлияли на развитие цивилизации, случайная встреча с человеком, который идет против течения, может очень помочь.

Помочь понять, сколько все еще существует мерзости вдали от наших буржуазных гостиных, в которых, конечно, бывали люди, днем и ночью оставляющие в стороне свои снобистские выговоры и манеры и с остервенением добивающиеся беззащитных и ослепленных роскошью детей. Помочь понять, если в этом есть необходимость, сколько эгоизма живет в душах взрослых, готовых искалечить жизнь и разрушить детство уличных ребятишек. Эти же самые господа вечером перед сном дают наказ своим сыновьям держаться подальше от незнакомых, потому что в мире полно зла. Не ходить с плохими мальчишками, потому что они невоспитанные и жестокие. Они предупреждают обо всем том, что их самих больше всего привлекает, когда они на красивых машинах разъезжают в поисках жертвы, которую заманивают простой конфетой, полученной в качестве сдачи в каком-нибудь баре. Конфеткой, такой желанной для тех детей, которые дома не всегда получат и тарелку простой фасоли.

Это жизнь Паскуале.

Странно говорить об этом, но, тем не менее, он замечательный человек, потому что он боролся всегда, один, против всех, и ему удавалось осуществить некоторые мечты, у него получилось освободиться от ужасной бедности и невероятной жестокости, не будучи при этом жестоким по отношению к другим. Эта жизнь — для всех тех, у кого нет совести, кто привык получать все легкой ценой, кто плюет на то, что жизнь незаслуженно подарила им. И для тех, у кого не хватает смелости принять себя такими, какие они есть, кто бессмысленно растрачивает свою жизнь, делая несчастными всех, кто окружает их.

А также для тех, кто успокаивает свою совесть, перечисляя деньги через телевизионные объявления, но никогда бы не подал и руки бездомному. Или, того хуже, для тех, кто даже не задается вопросом о последствиях, когда удаляется в какой-нибудь темный угол с ребенком и использует его тело для удовлетворения своего желания. Я уверена, что они первые назовут этот дневник «барахлом», скажут, что эту грязную дешевку надо сжечь.

Но если хотя бы на секунду их грязная совесть взволнуется, тогда был смысл вынести на всеобщее обозрение всю эту боль, все эти страдания.

И еще один раз жизнь Паскуале была прожита не зря.

Ни для него, ни для нас.

Мириам

Луна существует?

Несколько слов о себе

Я еще раз намереваюсь рассказать о моих похождениях, о моих внутренних исканиях, но в особенности мне хочется поведать о других.

О мужчинах, о женщинах, об их недугах, их жизни, разные короткие забавные истории.

Для того чтобы сделать это, я выбрал имя Сальваторе Э. Это молодой человек, который принципиально никогда не станет обсуждать свою или чужую сексуальную жизнь. С ним приключатся истории с женщинами, мужчинами, транссексуалами, истории сексуального характера, но прежде всего… истории любви… Сальваторе Э. окажется на улице, в тюрьме, переживет шантаж, изгнание, смерть, но прежде всего… любовь… и это отнюдь не пустое слово, потому что… любовь… таит в себе весь смысл земного бытия.

Я уверен, что и на других планетах есть существа, которые рассказывают друг другу истории о жизни… любви… я представляю их семиглазыми с десятком рук, как обычно нам показывают в фильмах или комиксах, и даже эти создания (я уверен) живут и рассказывают друг другу о… любви.

Название моей книги «Луна существует?», конечно же, метафора. Луна — это символ влюбленных, символ тех, кто страдает ликантропией, иногда луна — это воплощение зла, иногда она — добро, ведьмы и их шабаши, море, в котором она отражается…

Но Луна существует?

Исследование о любви? Нет! Любовь для жизни, любовь ради любви, любовь как дар, наконец, любовь как средство от одиночества.

Короткий рассказ, объединяющий в рамках одной тематики непрекращающиеся поиски любви, любовь к матери, материнская любовь, любовь друга, воображаемого любовника, любовь к настоящей мечте, несуществующая любовь.

Но после стольких поисков, когда любовь, наконец, приходит, всех охватывает необъяснимый страх, неуверенность. Почему? Мысли о страданиях и нерешительность поселяются в голове. Мы хотим засохнуть посреди каменной пустыни? Мы хотим пережить в душе природные катаклизмы, вроде землетрясений, пожаров и пробираться через обломки нашего тела?

Ну, вот еще!.. Послушайте несчастного человека (меня). Мы страдаем и плачем до тех пор, пока реки, в которых текут наши слезы, не пересыхают.

Жить! Вот что мы должны делать…

Наслаждаться мгновениями объятий, желания, здорового безудержного секса, а потом, когда ОНА-ОНО-ОН нас бросит… ну что ж! На все воля божья.

Все, о чем вы мечтаете в любви… наслаждайтесь этим!

Сальваторе Э.

Милан. Безымянная, плохо освещенная улочка, снующие туда и сюда машины, за рулем пожилые мужчины, они медленно подъезжают к молодым ребятам, переговариваются и кто-нибудь садится к ним, а если они не договариваются, то старики делают еще круг, возвращаются… и кто-нибудь да согласится.

Сальваторе Э. — один из этих ребят, что занимаются проституцией на безымянной грустной улочке Милана.

Ему двадцать лет, неаполитанец, он уехал из родного города вслед за обещанным местом работы, предложенным ему каким-то мужиком.

Он поклялся, что обо всем позаботится: жилье, еда и работа на фабрике…

Когда Сальваторе приехал в Милан, ему показалось, что он сошел на берег в Америке. В центре города у него была комнатушка с маленькой кроватью и крошечной ванной. Каждый вечер тот мужик приглашал его в ресторан, а потом на дискотеку.

Все это продолжалось лишь несколько месяцев, а потом он… исчез.

Сальваторе долго пытался разыскать его, но все было бесполезно.

Но он не принял это поражение, ему не хотелось возвращаться домой побежденным.

Сальваторе принялся искать работу и нашел место каменщика, очень тяжелая жизнь, мизерная зарплата, которая не позволяла ему даже оплачивать аренду. Он вновь взялся за поиски работы… В этот раз он устроился официантом в ресторан, восемнадцать часов в день. Сальваторе возвращался в свою комнатушку мертвый от усталости, но он пытался держаться просто потому, что у него не было выбора. В коридорах, что вели на кухню ресторана, он часто пересекался взглядом с другим официантом по имени Маркус, бразильцем. Украдкой подмигнув друг другу, они встретились в туалете. Они познакомились и договорились встретиться на следующий день.

Молодые люди сели в баре галереи и поведали друг другу о своей никчемной жизни. Маркусу было двадцать девять лет, десять лет назад он также приехал в Милан на обещанную работу. Он рассказал Сальваторе, что он сразу же начал работать на панели, он почти ничего не тратил из заработанного, экономил на всем. Через семь лет он купил себе дом в Бразилии и маленькую квартирку на окраине Милана… позже… тяжело перенесенный бронхит вынудил его оставить это занятие.

Сальваторе с интересом следил за рассказом Маркуса. Он разузнал о том месте, спросил, как надо договариваться с клиентами, как одеваться и как вести себя с другими ребятами, которые там работали. Маркус ответил на все его вопросы и добавил: Очень важно заставить клиента поверить, что… в тот самый момент… ты испытываешь наслаждение, но ты никогда не должен достигать оргазма.

В тот же вечер Сальваторе вышел на панель. Он оказался на месте очень рано, он был один, мимо не проезжала ни одна машина, он засмотрелся на луну, которая в тот вечер была идеально круглой и сияющей.

Нерешительный звук клаксона прервал раздумья Сальваторе.

Толстяк с пышными усами спросил женоподобным голосом: Сколько ты берешь?

Этот голосок, исходящий изо рта толстяка, смешил его. Но он даже не представлял, сколько разных странностей придется ему увидеть на пути проститута.

Договорившись о цене, он сел в машину. Мужик завез его в уединенное место. Он хотел мастурбировать под оскорбления Сальвароте. Тот выполнил просьбу своего первого клиента.

Шлюха, б…дь, грязная потаскуха, «сайтелла аппилата»!

И я орал на него «Сайтелла аппилата» (что на самом деле означает забившаяся нечистотами труба)! На этом ругательстве толстяк сильно вздохнул, потом застегнул ширинку, протянул Сальваторе пятьдесят евро и отвез его на рабочее место.

Сальваторе даже не мог подумать о таком… Чтобы заработать эти деньги, ему пришлось бы вкалывать два дня по восемнадцать часов! Но у него не было времени на раздумья. В тот вечер он непрерывно садился и выходил из машин.

Ближе к часу ночи, когда уже десятки авто наводнили маленькую улочку, Сальваторе вызвал такси и поехал домой. Он разделся и тут же принял душ, стараясь смыть с себя смесь дорогих духов. Но эти странные запахи никуда не исчезали, он намылился еще раз — бесполезно…

Сальваторе понял, что эти ароматы никогда его не оставят, он пронесет их через всю свою жизнь.

И пока к нему приходило осознание этого, его взгляд остановился на брюках, он увидел, что из кармана выглядывали деньги. …Деньги из боковых карманов, в задних карманах… деньги… много денег, он пересчитал их тысячу раз, ведь это была цена тех запахов, которые навсегда проникли ему под самую кожу.

На следующий день будильник пытался разбудить Сальваторе, но он зашвырнул его так, что тот разлетелся на мелкие осколки.

Он больше никогда не появится в ресторане, чтобы надрываться за ничтожную зарплату.

Он снова заснул, а после полудня решил пройтись по магазинам на улице Монтенаполеоне. Джинсы, куртки, футболки, все необходимое и нижнее белье. Потом новые простыни и много других вещей… он также зашел в цветочный магазин, заказал букет роз и отправил его Маркусу. Когда настало обеденное время, он направился в ресторан. Часам к четырем он вернулся домой и заснул в своей крошечной комнатке.

Вечером Сальваторе прилично оделся и вышел на улочку. Он чувствовал на себе взгляды остальных проститутов, завистливые взгляды, потому что Сальваторе на самом деле был очень красив, они понимали, что он уведет у них клиентов. Парень чувствовал себя в замешательстве и тут на помощь ему пришел звук клаксона: Красавчик… красавчик… давай запрыгивай!

Не договариваясь, Сальваторе быстро сел в машину, потому что взгляды вокруг напрягали его, и попросил клиента поскорее отъехать. И пока он блуждал потерянный в раздумьях, мужчина сказал: Тысяча евро… ты должен провести со мной всю ночь… у меня дома…

Молчание Сальваторе было ему ответом. Голые оба в огромной кровати… Мужик из внедорожника был волосатый, дряблый, вульгарный и надменный.

Я хочу, чтобы ты обращался со мной, как с женщиной.

Эти часы стали пыткой для паренька, но он справился. Утром тщедушный клиент отдал ему деньги и выставил.

Сальваторе не пошел домой, он чувствовал себя слишком уязвленным. Он добрался до квартирки Маркуса, и вот они уже сидят напротив друг друга с двумя чашками кофе.

Выслушав рассказ прекрасного Сальваторе, Маркус сказал: Ты обладаешь огромным даром… ты молод… ты очень красив… ты полон сил… но все это не будет длиться вечно. И я — лучшее тому подтверждение! Ты должен пользоваться этим мгновением, научись говорить «нет»! в нужный момент. Смотри на клиентов свысока… ты — объект их желаний… ты — их царь и господин, они — твои рабы, они бросятся к твоим ногам в слезах, отринув всякое достоинство.

Сальваторе внимательно слушал его, потом они попрощались, и Маркус отправился работать в ресторан. В тот вечер Сальваторе не вышел на улицу, он должен был продумать свое поведение на панели, он прекрасно понял смысл сказанного Маркусом.

Итак, следующим вечером он появился на месте во всей своей красоте. Он излучал уверенность, и это делало его еще более привлекательным, в тот вечер у него было очень много работы.

Ближе к ночи, только он вышел из очередной машины, как подъехала малолитражка, за рулем которой сидел красивый молодой человек лет тридцати, смуглый, с зелеными глазами, он пригласил его сесть к нему. Сальваторе решил, что это будет его последний клиент в этот день.

Они познакомились: Меня зовут Мауро, я — полицейский. Я очень нежный, ласковый и вежливый…

Ночь была крайне приятной… С первыми лучами солнца они пошли выпить кофе с булочкой, а потом еще долго бродили по улицам сонного Милана.

Мауро попрощался с Сальваторе и оставил ему номер мобильника. Он каждый вечер проезжал по улочке, где стояли проституты. Он гудел и улыбался, здоровался и уезжал. Сальваторе, улыбаясь, приветствовал его в ответ. Потом на следующий день он звонил и рассказывал о том, как прошел рабочий день или о каком-нибудь странном происшествии… Время от времени Мауро вмешивался в качестве полицейского, если кто-то досаждал парню. Иногда они были вместе. В общем, дружеские отношения, доставляющие удовольствие и при этом не осложненные всякими сентиментальностями.

Прошло несколько месяцев и юному проституту из Неаполя удалось скопить приличную сумму. Мауро помог ему открыть счет в банке, а еще сделать прописку. Дела шли неплохо: постоянные клиенты и истории, которые всегда заканчивались по одной и той же причине… а именно… каждый хотел его только для себя. И каждый обещал золотые горы.

Сальваторе уже получил свой урок, он пообещал себе больше не наступать на те же грабли. А потом, так он зарабатывал внушительные деньги! Зачем же что-то менять?

Конечно же, он и не думал, что его жизнь обернется таким образом… запах этих мужчин был очень настойчивым, нежеланные тела… он не хотел чувствовать этот отвратительный запах, а потом их садомазохистская манера расплачиваться с ним.

Конечно! Эти деньги были его спасением, но и его приговором…

Потом он оглядывался вокруг и понимал, что он не одинок. Глаза других парней на панели излучали эту же печальную истину.

Сальваторе. Рассказывает… Дора

Это произошло в январе. Той ночью был жуткий холод, я не чувствовал пальцев ног. Я ходил туда-сюда, стараясь согреться… Никто не проезжал, было слишком холодно, и я решил вернуться домой. Пока я собирался вызвать такси, к счастью… сейчас я понимаю, что к счастью… раздался голос: Эй, красавчик, забирайся ко мне!

У меня не получалось открыть дверцу, настолько заледенели мои пальцы. Еще раз послышался этот голос: Куда поедем? Я, не глядя, ответил: Я хотел уже вернуться домой, очень холодно, так что поехали ко мне.

Хорошо! Это может быть забавно… очень приятно, меня зовут Дора. Я обернулся и понял, что нахожусь в машине с женщиной… и какой женщиной. Очень красивая, шикарно одетая; от нее исходил сильный проникающий аромат, но очень нежный, как и все ее манеры и речь… черные глаза, изящные губы, статная, она казалась сошедшей с рисунка Донателло.

Я был просто обескуражен; это был первый раз, когда меня заказала женщина.

Она продумала все. Это было прекрасно… Первый раз со мной обращались не как с предметом, а как с мужчиной, которого желали, и на самом деле в ту ночь она меня любила… Мы наслаждались слиянием наших тел до самого утра и все не могли насытиться… меня охватил странный страх, страх непонимания… Несмотря на то, что я всегда пользовался чужим умом для осознания… но в тот момент я не понимал свой страх и не мог объяснить его.

Дора прервала мои раздумья.

Эх! Вы, южане, такие жаркие, страстные, ненасытные… скажи, сколько я тебе должна, а потом я сделаю еще небольшой подарок.

Эти слова ранили меня, потому что я не ждал от нее такой холодности… Эти слова вернули меня к реальности, к моей мерзкой реальности… я думал, что она была не такой, как все, в тот вечер я думал… о луне.

Я ничего не хочу… уходи, ты и твои деньги — с горечью сказал я ей. — Эй… Эй… говори нормально, я тебя не понимаю, скажи, сколько я должна, и я уйду.

Уходи, уходи… — продолжал я кричать. Я излил на нее весь свой гнев. Она убежала в слезах.

Я лег спать, не моясь, потому что несмотря ни на что я хотел, чтобы ее запах остался со мной, я хотел, чтобы мечта… не исчезала.

Думая о ней, я вдруг понял, что не помню ее имени. Очень неприятное ощущение, потому что это было уже моей проблемой… я был зол на нее, потому что после всего, что произошло… она обошлась со мной, как с обычной шлюхой. А я? Не помнил ее имени… как и любого другого клиента…

Чего же я тогда хотел?

Мои раздумья были прерваны молниеносным звонком в дверь. Я надел трусы и пошел открыть… Это была она.

Извини, я забыла сумочку… я заберу ее и уйду.

Она взяла сумочку и застыла… В комнате повисло неловкое молчание. Хочешь кофе? — спросил я. Мы посмотрели друг другу в глаза с невероятной нежностью. И она разрушила это наполненное смыслом мгновение, немое мгновение разговора.

Как меня зовут?.. — спросила она меня. Не смущайся… понятно… Мое имя — Дора, я очень богатая, скучающая, но не скучная женщина… Ты мне нравишься, знаешь… И это первый раз, когда я пошла с…

Шлюхой — добавил я. Не стесняйся. Ты можешь использовать этот термин… это реальность… а потом я уже привык.

Знаешь, Сальваторе… сейчас в ходу другой термин… Жиголо.

Дора назвала меня по имени, но я не помнил, чтобы представлялся ей.

Она говорила быстро, глубоко дышала в паузах, а паузы эти, казалось, возникали специально, чтобы можно было взвесить значение каждого слова. Манеры выдавали в ней крайне поверхностную дамочку, прямо гусыню. Но в ее робком, а порой меланхоличном взгляде проявлялась вся ее слабость… Ее внешний вид, механизированная болтливость и чрезмерно показная жестикуляция… все это было защитой! И даже когда она выставляла напоказ свои богатства: яхты, машины, все свои драгоценности… меня охватывало какое-то смущение, почти что нежность.

Все меня вгоняло в печаль, но в то же самое время и наполняло радостью мое сердце… Я следовал за ней повсюду с этим непреходящим смятением в душе, стараясь обращать внимание не только на слова, не только на жесты…

Но было что-то, что ускользало от меня, она мне очень нравилась, и я был уверен, что нравлюсь ей, так что же все-таки ускользало от меня?

Я не сомневался, что в один прекрасный день я пойму это, но я был уверен, что тогда будет уже слишком поздно, я уверился в этом еще больше, когда увидел очень странный сон…

ГНОЙ…

Стаи мертвых птиц с огромными черными крыльями, парящие в воздухе, они извергали кровь прямо на мое тело, на мое обнаженное, полное гноящихся ран тело. Я убегал, а они преследовали меня. Мне было страшно, но я чувствовал в себе невероятную силу; я направлял указательный палец на птицу, и та замертво падала на землю. Я повторял это движение, пока все птицы не стали одним длинным черным ковром. Вдруг огромная птица вылетела из вулкана, закрывая своими крыльями все небо… Вокруг все стало черным, даже лава, огонь, вырывавшийся из кратера вулкана. Большая птица хотела поглотить мои руки.

…Сальваторе, Сальваторе… проснись — я подскочил от голоса Доры. Я был весь в поту, даже подушка промокла.

Дорогой, тебе приснился кошмар… Вот выпей немного кофе… Я могу называть тебя Саси? Дора говорила так быстро, что я не успевал за ней и ответил «да», не задумываясь (хотя на самом деле именно уменьшительное Саси мне совсем не нравилось). Я рассказал ей сон.

Выслушав, она сказала: Саси, этот твой сон очень символичен: во-первых, большая птица — это олицетворение коварной любви человека, который по-своему любит тебя, и ему хотелось бы поглотить твои руки, чтобы ты никогда не мог касаться тел и душ; потом, птицы, извергающие кровь — это твои клиенты, а твой жест указательным пальцем и ощущение силы означает, что ты обладаешь способностью управляться со всем… Поясняю! Твоя работа очень непроста, потому что ты вступаешь в отношения с совершенно разными людьми и тем не менее у тебя получается контролировать всех и вся… в общем ты выходишь победителем… У меня возникает только одно сомнение — этот ковер из мертвых птиц… думаю, что тебя ожидает очень тяжелый жизненный путь… Но не беспокойся, я буду всегда рядом и, если захочешь, я помогу тебе… Саси.

Мне показалось очень правильным толкование сна, предложенное Дорой, и я задался вопросом, кто бы мог быть большой птицей, желающей поглотить мои руки. Я поговорил об этом с Дорой, и она посоветовала поискать среди моих друзей. Маркус… Мауро… нет, их я сразу исключил… я рассказал ей о нашей дружбе. Мы попытались вместе понять, но так ни к чему и не пришли.

Мы заметили, что проговорили уже несколько часов, как будто мы знали друг друга всю жизнь, как два мудрых любовника, и это было восхитительно.

Мы пошли в тратторию. Вернувшись домой, мы занялись любовью. В тот вечер я не вышел на мой тротуар, и это произошло в первый раз за долгое время… я остался дома… с женщиной.

На следующий день, проснувшись, я не обнаружил рядом с собой Дору. Я подумал, что она вышла за чем-нибудь, я стал ждать… доверчивый. Я прождал весь день. Я задавал себе тысячу вопросов, но ни на один не находил ответа.

Прошло несколько дней, а мои мучения становились все сильней. Я спрашивал себя, какую же ошибку я совершил, какая неуместная фраза, произнесенная мной, отдалила от меня эту прекрасную женщину, исчезнувшую так внезапно, будто молния.

Я решил вернуться к работе, пытаясь выкинуть ее из мыслей. Я поговорил об этом с Мауро. Если хочешь, я найду ее? — сказал мне полицейский. Я решительно ответил: Если она захотела исчезнуть, то, должно быть, у нее была на это веская причина, и я с уважением отношусь к ее выбору.

Знаешь, Мауро, — продолжил я — еще никто никогда не умирал от любви… Я ее забуду… все пройдет. Непоколебимый, но лжец… я знал, что обманываю сам себя. Но что я мог поделать? Месяцы пролетали быстро, так быстро, как десятки мужчин проходили через мое тело… они не задерживались надолго, я так хотел, и они были довольны… аминь…

Наступило Рождество. Я поехал навестить свою семью и еще раз убедился в том, что у меня никогда не было семьи. Я чувствовал себя чужаком, я был в замешательстве, никто не спросил у меня о работе, о доме, о друзьях. Ни о чем. Вообще ни о чем.

Я уехал обратно первого января. Ни с кем не попрощавшись.

На следующий день я вышел в мороз работать на свою миланскую улочку и постоянно задавался вопросом о смысле такой жизни… Жизни?! Машина для зарабатывания денег! А что я, собственно говоря, ожидал? Я думал и смотрел на луну…

Вдруг…

Прости меня — какой-то голос отвлек меня от моих раздумий — садись в машину. Это была Дора.

Я сажусь к тебе как к любому другому клиенту — холодно ответил я. На мгновение она засомневалась, но потом дала мне знак, чтобы я все равно сел. Поехали к тебе домой? Мне не хотелось обижать ее предложением проделать все прямо в машине. И мне была так нужна ее ласка. Итак, мы направились ко мне домой и, как только мы зашли в подъезд… мы тут же стали раздеваться… неуемная страсть завладела нами до такой степени, что мы принялись целоваться прямо на лестнице, до постели мы добрались уже голыми…

Еще раз ее нежный запах проник в меня, не знаю, сколько раз мы были на луне в ту ночь.

Я только знаю, что на рассвете мы курили косяк, и Дора начала разговор: Прости меня, Саси, я боялась, поэтому я исчезла.

Я с горечью спросил: Чего боялась? Она тут же ответила: Я не хочу ни в кого влюбляться! Саси… очень сложно объяснить… Я богата и страх, что кто-нибудь может быть заинтересован в моих деньгах, а не в том, что у меня на душе… я знаю… это обычные истории из черно-белых фильмов или старых романов, но это моя реальность… не обижайся. Саси, постарайся понять меня.

Я пытался сдержать свою злость, но не стерпел: Что это я должен понимать! Да знаешь, сколько мужиков пытались забрать меня с улицы, обещая золотые горы… Да, я продаю себя! Но если ты думаешь, что я стану твоим «мальчиком», то ты ошибаешься.

С раздражением в голосе Дора выдавила: Я не говорила, чтобы ты стал…

Заткнись, дура, это значит, что я никогда никого не использовал… Послушай, Дора, я могу понять твои надуманные романные страхи… но у меня нет желания бороться за то, чтобы ты смогла понять чувства, которые для меня самого загадка. Единственное, что я могу сказать тебе, что я не из тех, кого тебе стоит опасаться… А сейчас уходи и на сей раз навсегда… Я не могу себе позволить быть психоаналитиком женщины, которой не надо бороться, чтобы выжить…

Я смотрел ей прямо в глаза, чтобы она смогла увидеть мою душу: У меня другие проблемы… выходить на панель, садиться в машины к незнакомцам, не зная, чем все это закончится… я вынужден жить с постоянным чувством тревоги… Сколько раз я читал в газетах заметки о парнях, убитых или втянутых в темные истории… Нет! Дора, панель и панель!.. Но ввязываться в роман с непрекращающимися подозрениями с твоей стороны мне совсем не хочется!

Она посмотрела на меня и непроизвольно выдала: … тогда… оставь… оставь улицу. Я обо всем позабочусь… обо всем, что нам необходимо…

Ах, ну, я вижу, ты не просто дура, а полная дура, Дора! И чем же мне тогда заниматься? Сидеть сложа руки, как Катерина да Вигри, и ждать, что ты, наконец, поймешь, что я не твой «мальчик»? Об этом не может быть и речи. Сначала ты рассказываешь мне о своих страхах, а потом предлагаешь мне воплотить их в реальность. Я ничего не понимаю!

В растерянности Дора спросила: Что это за Катерина, где и когда ты познакомился с этой женщиной?

И она тут же направилась к двери, чтобы уйти. Я остановил ее, схватив за локоть: Катерина да Вигри — это святая, которая умерла в 15 веке, и она вот уже почти как пятьсот лет находится в сидячем положении…

Дора, меня обескураживают твои постоянные перепады настроения. Ты все время меняешь свое отношение: сначала ты меня хочешь, потом я уже тебе не нужен, затем ты начинаешь ревновать… Ты никогда не задавалась вопросом, чего хочу я? Или кто я такой? Тебе не кажется, что твое эгоистичное поведение просто разрушает мой разум, который и так каждый день подвергается испытаниям…

Давай сделаем так, мы не будем видеться какое-то время и постараемся понять.

Дора опять собралась уходить, совсем раздраженный я ее остановил.

Хватит! Ты должна покончить с этой скверной привычкой убегать каждый раз, когда я тебе что-то говорю — и я выдернул у нее из рук большую сумку. Да с тобой просто не возможно разговаривать! Неужели ты не понимаешь, что, если ты будешь вести себя подобным образом, мы ни к чему не придем?

Дора попыталась с силой вырвать обратно сумочку, и между одним рывком и другим все содержимое рассыпалось по полу. Помада, пудра, карандаши, духи и письма… много писем… Дора поспешила собрать в первую очередь именно их, она казалась крайне озабоченной тем, чтобы утаить от меня эту переписку.

Пока я собирал остальные вещи, я спрашивал себя, какой же секрет скрывали те листки. Незаметно подглядывая, я выяснил, что отправитель был всегда одним и тем же: Стефания делла Корте.

Кто же это такая, Стефания?.. После того, как все было собрано, Дора сказала мне: То, что между нами есть что-то больше, чем просто секс… думаю, это понятно! Нам только надо понять, что же на самом деле мы чувствуем друг к другу.

Ну, ты даешь!.. — ответил я — …а я тут, о чем распинаюсь, стараюсь вбить тебе в голову? Может, я говорю по-арабски или по-китайски? Она видимо испугалась по-настоящему моей словесной агрессии и поспешила успокоить меня: Ты прав, Саси! Иногда я поддаюсь этой гадкой привычке отвечать, не слушая, о чем мне говорят… но я не хочу быть далеко от тебя столько времени, давай встречаться почаще, посмотрим, что мы сможем сделать вдвоем. Со своей стороны я постараюсь… быть более спокойной и не убегать каждый раз, когда мы ссоримся и потом…

Звонок мобильного Доры прервал разговор.

Алло… Привет, Стефания… да, я получила твое письмо, я отвечу тебе как можно скорее… Что? Ты в Милане? Где?.. Хорошо, я сейчас же подъеду.

Дора быстро попрощалась со мной и оставила мне номер своего дорогущего мобильника. Я попытался привести в порядок комнату, но не стал открывать окно: мне хотелось, чтобы ее аромат оставался в воздухе.

Проклятая электрическая швабра! Чего тебя заклинило? Я посмотрел внимательно и увидел, что конверт застрял в отверстии пылесоса. Я взял его и заметил, что получателем была Дора, а отправителем — Стефания делла Корте. Я не один раз думал о том, чтобы ознакомиться с содержимым конверта, но моя работа на панели научила меня уважать частную жизнь других.

Поэтому я положил письмо в ящик, дав себе обещание вручить его Доре.

Прошли дни и месяцы. Отношения с Дорой развивались сами собой, между ссорами и ее постоянными бегствами мы очень близко познакомились и поняли, что любим друг друга.

В день моего рождения я пригласил на ужин Мауро, полицейского, и Дору — тех, кого я на самом деле любил. Мы пошли в один шикарный миланский реторан. Дора опаздывала.

Да, Мауро, она проникла мне в кровь. Я не смогу без нее, и я всерьез задумываюсь бросить уличную работу и найти что-нибудь достойное. Разумеется, это и ее желание тоже, а я хочу, чтобы она была довольна.

Мауро очень странно на меня посмотрел, а потом сказал: Не делай этого, Сальваторе!

Почему? — спросил я его. Но в этот момент пришла Дора и прервала нашу беседу. Вот и я, простите за опоздание! И, повернувшись ко мне: Привет, Саси, любовь моя. С днем рождения! И, поцеловав меня в губы, протянула пакетик. Потом она представилась Мауро: Очень приятно, я Дора, девушка Саси. Давай быстрее, Саси, открывай подарок. Я поспешил развернуть пакет и ничего там не нашел. Дора, но ведь он пустой! — ответил я ей разочарованно. Глупенький, в этом пакете вся наша любовь, и поэтому он не пустой.

Произнеся это, она принялась заказывать на троих, даже не спросив, что мы хотели бы. Мауро продолжал вопросительно смотреть на меня: в тот вечер он не говорил, он был нем как рыба. Дора, впрочем, тоже ограничилась несколькими коротенькими замечаниями в его сторону… и продолжила болтать со мной, не обращая внимания на моего друга.

В конце ужина она попрощалась с Мауро, сообщив, что для нас вечер только начинался: До свидания и спасибо за компанию!

Мы поехали домой, в машине она все не умолкала. Мне сразу же захотелось ей сказать, что она вела себя невежливо и чересчур назойливо. Но я не смог, потому что она не давала вставить и слова. Дома она, наконец, замолчала.

Слушай, Дора, я хотел… И тут она закрыла мне рот рукой и сделала знак, чтобы я посмотрел на кровать, что я и сделал. Я увидел огромную коробку. Я болтала весь вечер, потому что хотела отвлечь тебя, а потом преподнести этот сюрприз.

Я открыл подарок. Там был компьютер. Все это сопровождалось письмом, адресованным мне:

Уважаемый Синьор Э. Сальваторе,

ваш запрос принят. Вы сможете посещать наш курс информатики…

и дальше объясняли, чем и в какое время можно заниматься.

Я посмотрел на Дору: Мне бы хотелось, чтобы ты прошел этот курс, сейчас можно найти много предложений по работе, если ты владеешь компьютером, но не думай, что ты обязан сделать это. Это всего лишь подарок и, если тебе не хочется, не беспокойся, мы вместе найдем какое-нибудь другое решение…

Меня растрогала забота, проявленная этой богатой дамой. Я взял ее руки в свои, внимательно посмотрел на нее и в первый раз заметил, что ее руки были другими… они казались мудрыми…

Я долго целовал ее, а потом мы занялись любовью на луне… пока телефон продолжал разрываться от звонков.

На следующий день мы уехали на Капри и остались там на неделю. Мы провели каникулы, словно муж и жена. И даже купили котенка.

Путешествие… Загадка…

По возвращении, после нескольких счастливых беззаботных дней, Дора сообщила мне, что ей нужно было уехать на месяц. Пункт назначения: Америка, на какое-то совещание или для заключения какого-то договора.

Между делом, ходи на компьютерные курсы, Саси, — сказала она мне — а потом, когда я вернусь, ты мне расскажешь, что ты решил насчет работы.

Я хотел сказать, чтобы она не уезжала. Я хотел попросить ее выйти за меня замуж! В глубине души я был крайне недоволен этим расставанием, но моей милой зануде надо было оторваться от меня, чтобы проверить наши чувства и распланировать наше будущее.

Со следующего дня я начал посещать занятия по информатике, я очень увлекся этим неизвестным для меня делом. На вторую половину дня я договорился со специалистом по установке компьютеров, и в тот же вечер я уже сидел перед монитором, пытаясь наладить доверительные отношения с удивительным виртуальным миром.

Ближе к ночи я накормил котенка, оделся и пошел, как обычно, на работу. Сначала было двое клиентов. Потом приехал Мауро, который попросил меня сесть к нему в машину. У нас был секс… и для меня все было привычно, просто секс без каких-либо чувств, как со всеми остальными… Для него же… нет… Он проделал все даже с некоторой жестокостью.

Потом мы выпили кофе. Мауро вынул купюру в сто евро и протянул мне. Что это значит? Мне не нужны от тебя деньги. Мауро ответил: Возьми их, потому что впредь я буду для тебя только клиентом… Неужели ты не понимаешь, как ты со мной обращаешься? Ты и эта пустоголовая гусыня! Тот вечер в твой день рождения был отвратительным, я думал, что ты меня любишь хотя бы как друга! Да вы просто избавились от меня, как от неудобного надоевшего свертка. Ты не появлялся несколько дней, не отвечал на мои звонки… Ты даже не взял мой подарок, просто оставил его на столе… И все это по вине какой-то дешевой потаскухи.

Мауро был очень огорчен и уязвлен. Я объяснил, что мы уезжали на Капри. Но я не мог принять его нелицеприятных выражений по отношению к Доре, поэтому мы поссорились, упрекая и оскорбляя друг друга.

После этого выяснения отношений Мауро полностью изменил свое поведение. Мы дали друг другу слово возобновить нашу дружбу…

Он иногда помогал мне с компьютером. В общем, мы пытались наладить отношения. О Доре мы не говорили, а она продолжала звонить мне из Америки.

Во время одного из наших разговоров я собрался духом и признался ей: Мы с Мауром снова встречаемся…

Она не одобрила этого. Когда я вернусь, мы поговорим об этом полицейском. Мне он не нравится. Дора сказала это в нескрываемым раздражением в голосе.

Компьютерные курсы были рассчитаны на шесть месяцев… мне очень нравилось… и за несколько дней я уже многому научился. Между тем прошел месяц, но у меня не было никаких вестей от Доры. Меня тревожило это телефонное молчание, а потом я так хотел ее увидеть…

Наконец-то Дора! Я в Италии! Сказала она. Но из-за одного неотложного дела мне надо отлучиться в Болонью. Постарайся меня понять.

Я был рассержен, разочарован, обеспокоен. После тридцатидневного расставания могла ли Дора вот так похоронить нашу любовь у подножья Статуи Свободы? Я задавался тысячами вопросов, но не находил ни одного ответа. Я жил воспоминаниями…

Но безжалостная реальность была еще более жестокой.

Однажды вечером я вернулся домой, включил свет и увидел, что комната была перевернута вверх дном… я подумал, что это воры… но знакомый мне запах отдалил эти мысли… Дора… это был запах Доры… и она была там, на кровати… бледная, с ручейком крови, вытекавшим из носа, и платком вокруг шеи… слишком сильно затянутым вокруг шеи… Дора… она была мертва, я выплакал всю свою боль, несколько часов горьких слез… а потом отрезвляющая действительность: Кто же поверит уличному проституту?

Все было как в кино. Или как в газетной хронике… Не может такое происходить с обычным парнем.

Сейчас что мне делать? Я набрал номер Мауро, два гудка, я рассоединился. Мауро любит меня… он — друг, но он все же полицейский… Маркус? Нет! А если он все разболтает?

Столько вопросов, тысячи мыслей… потом я вспомнил об одном транссексуале из Неаполя, с которым я познакомился в поезде, Винченцо-Бесстыдница. Мы подружились, иногда созванивались, и она всегда мне говорила: Если тебе что-нибудь понадобится, я в твоем распоряжении. Я знаю практически весь Милан, хороший и дурной. Я помогу тебе с удовольствием, потому что я вижу, что ты добрый парень, а потом я всегда мечтала о брате. Ты понял, Сальваторе? Если что!

Я накрыл тело Доры простыней, направился к дому Бесстыдницы, постучал и все ей объяснил. Ты уверен, что она мертва? Меня охватило сомнение. Я промямлил, заикаясь… Ннннннне… не… не знаю… Не сказав ни слова, Винченцо-Бесстыдница надела шубу поверх ночной рубашки.

Она не захотела поехать ко мне ни на машине, ни на такси, мы добрались на автобусе.

Бесстыдница склонилась над Дорой и через несколько мгновений холодно выдала свое заключение: Мертва, закоченела уже.

Я впал в отчаяние, она дала мне несколько минут, чтобы успокоиться, потом сказала: Выхода нет… или вызывай полицию… или…

Я ждал, какой же у меня есть второй вариант действий, я даже задержал дыхание, мысленно говоря: Проклятая, да скажи же мне, что это за… («или!»)… давай быстрей, иначе я умру прямо сейчас. Давай, поторопись.

После целой вечности, длившейся одну секунду, она сказала: …или же постарайся узнать, кто это был. Возьми пару дней на размышления. Если у тебя получится — хорошо, а нет — ты должен сообщить полиции… Я поспрашиваю в бандитских кругах Милана, а ты пока включи кондиционер на самый холодный режим.

Бесстыдница направилась к двери, но я схватил ее за рукав шубы. Она вся потянулась к выходу, но я взмолился: Не уходи, мне страшно… не оставляй меня одного.

Погладив меня по лицу, она ответила: Если ты хочешь, чтобы я тебе помогла, ты не должен впутывать меня ни во что. Я разузнаю все вокруг, а ты пока соберись с силами и постарайся прояснить что-нибудь… И, посмотрев на Дору: Действительно… она была настоящей красавицей. И ушла.

Голова раскалывалась… я был там один с трупом, трупом моей любимой… Мне вспомнился один старый фильм, где была очень похожая история. Я начал думать… рассуждать… сумка Доры… то странное письмо… письмо, которое я убрал в ящик, пообещав вернуть его Доре. Что я с ним сделал? Я достал из сумки мобильный и два конверта все с тем же отправителем: Стефания делла Корте. Я открыл письма и прочел их.

Любовь моя, я уже раскаялась в этом нашем глупом пари, я хотела бы пойти на попятный, но я знаю твой упертый характер, так свойственный овнам, ты настолько упряма, что никогда бы не отступила.

Я пишу тебе, потому что по телефону мы только и делаем, что ссоримся, поэтому единственно в письме я могу предложить тебе одну вещь. Я дарю тебе нью-йоркскую квартиру, которую бы я все равно проиграла, если бы Сальваторе влюбился в тебя, но помни о соглашении… ты влюбляешь в себя проститута, а я уступаю тебе квартиру, но, если у тебя не выходит, то ты мне отдаешь яхту «Венера», не забыла?

Но в нашем споре не было предусмотрено, что ты вдруг влюбишься, и поэтому я предлагаю тебе следующее: ты бросаешь Сальваторе, а я отдаю тебе квартиру. Надеюсь, ты согласишься, потому что я тебя слишком сильно люблю и не хочу потерять.

Твоя Стефания.

Не раздумывая, я вскрыл второй конверт.

Идиотка, бессердечная негодяйка, ты говорила, что любишь меня, но знакомо ли тебе это чувство?

Я на самом деле люблю тебе всем своим существом. После двух лет ты приходишь и заявляешь, что ты влюбилась в другого, но в кого? Лучше сказать, во что?

В убогого проститута, торгующего телом на улице, да ты отдаешь себе отчет? Да, идея с пари была моей, но я была уверена в твоих чувствах ко мне, я не могла бы и представить, что ты зашла бы так далеко.

Все, хватит! Знай, что, если ты бросишь меня, я убью тебя, раздавлю.

Все еще не раздумывая, я прочел письмо, подписанное Стефанией. Потом я взял мобильный и в сообщениях нашел «Стефания, Стефания и еще раз Стефания». На экране высветилась информация о звонке Доры Стефании незадолго до того, как я обнаружил ее тело.

Меня охватило странное ощущение, все вместе эти детали все больше подтверждали мои подозрения, ставшие практически твердым убеждением: Это она. Это была Стефания…

Сейчас я позвоню в полицию. Пока я набирал номер, какой-то голос в моей голове настаивал: Не делай этого. Я почувствовал, что начинаю сходить с ума, мне было необходимо уйти отсюда, и я направился к дому Винченцо-Бесстыдницы… ее не было.

Мауро! Сейчас со всеми доказательствами я могу пойти к нему. Я знал, что он был на дежурстве, и мне пришлось подождать в баре в его доме. Между тем как я потягивал пиво, я все думал о письмах и об их содержимом. Пари… я был предметом скучного пари между двумя любовницами, богатыми и коварными. Пока я был погружен в эти дурные раздумья, на полицейской машине приехал Мауро с коллегами. В порыве я поднялся и снова отправился домой к Винченцо. В этот раз она была дома. Я ей все рассказал, и она захотела прочитать письма… потом словно Куманская Сибилла молвила:

Прежде чем звонить в полицию, свяжись с этой Стефанией, постарайся узнать, кто твой враг.

Сначала пусть говорит она, ты должен понять, опасна ли она, есть ли у нее влиятельные друзья; вероятность велика, так как она богата.

Письма будут храниться у меня, и никому не говори, даже Мауро-полицейскому, что улики у меня.

Я продолжу расспрашивать об этом деле среди своих знакомых и буду все время в курсе происходящего.

Если тебя арестуют, я отнесу улики в нужный момент.

Сейчас найди в записной книжке Доры номер Стефании, позвони ей и просто попроси о встрече… Ни слова больше.

Я выполнил все, как сказала Бесстыдница. Я набрал номер с мобильного Доры, и мне сразу же ответил покорный плаксивый голос.

Дора, малышка моя, прости меня, умоляю, я обещаю, что изменюсь.

Ты где?.. Алло… алло… Ответь мне, не сердись на меня.

Сильный толчок Бесстыдницы придал мне храбрости, и я заговорил.

Я — Сальваторе… ты хорошо меня знаешь… проститут…

Случилось нечто очень серьезное… ты должна немедленно приехать ко мне.

Ее тон тут же изменился.

Что тебе надо, придурок? Кто тебе дал мой номер, где Дора?

Почему ты мне звонишь с ее телефона?

Я ей ответил: Ты прекрасно знаешь, где Дора. Бесполезно закатывать тут скандал. У меня есть доказательства… тотчас же приезжай ко мне в Милан. Сказал я ей решительно.

На мгновение повисла тишина, потом опять ее голос: Я не понимаю, на что ты намекаешь, но думаю, что на самом деле произошло что-то ужасное… я не могу выехать прямо сейчас, но через несколько часов я буду в Милане.

Мы условились о встрече, без лишних слов и объяснений.

Винченцо-Бесстыдница осталась довольна моим самообладанием. Потом она поняла, в каком жутком состоянием я находился, она заварила мне ромашку и предложила отдохнуть немного, поспать. Я с радостью согласился еще и потому, что не хотел возвращаться домой… я сразу же заснул…

Мне приснилась какая-то незнакомая тюрьма: суды, наручники и полицейские. Тяжелая рука Бесстыдницы внезапно разбудила меня. У меня было мокрое лицо и подушка вся в слезах. Бесстыдница своим голосищем предложила мне принять душ… Уже почти время вашей встречи — сказала она.

Прошу тебя, Сальваторе, никогда не произноси моего имени, иначе я не смогу тебе помочь. Я поцеловал ее в щеку.

Я приехал вовремя в условленное место. Я никогда прежде не видел эту женщину. Миниатюрная, умный взгляд, излучающий огромную силу. Она была в деловом костюме. Она подошла ко мне и сказала: Привет, Сальваторе, я — Стефания.

Меня она уже видела с Дорой на одной из фотографий, сделанных на Капри. Что случилось? Я очень сухо рассказал ей обо всем. У меня есть неопровержимые улики против тебя. Стефания побледнела, потом несколько раз пролепетала имя Доры. Она явно очень переживала, разумеется, за саму себя, она не плакала, не истерила. Она была виновна, я не мог ожидать иной реакции.

Мы смотрели друг на друга, прямо в глаза, будто животные. Каждый из нас ждал реакции другого, условный знак, который даст возможность впиться зубами друг в друга.

Стефания прервала молчание.

Дора… моя Дора мертва. Бесполезно говорить тебе, что это была не я… и я уверена, что и ты этого не делал… заключим соглашение. Ты отдаешь мне письмо, мой мобильный, а я тебя вознагражу за это… а еще мы можем сказать, что были вместе в Болонье, так у нас обоих будет алиби… не пугайся этой моей холодной расчетливости…

Я привыкла вращаться в деловых кругах, и я уверяю тебя, что нужно быть твердыми, как кремень… Не раздумывай слишком долго, Сальваторе… у нас мало времени…

Видя мое сопротивление, она еще более жестким голосом произнесла: У меня есть очень влиятельные друзья, обладающие властью закона… Я выберусь из этой истории. Но я не могу позволить, чтобы всплыла наружу моя история с Дорой, это бы навредило моему имиджу, а я сейчас переживаю очень непростой момент в карьере и жизни… Я должна выйти замуж через месяц.

Я позвоню своему юристу, он к тому же мой брат, и он единственный, кто знает о моей связи с… Дорой… подумай.

Она набрала номер. Алло, это Стефания… перестань шутить… случилось нечто очень неприятное… Я в Милане… через пару часов вернусь в Болонью, встретимся в твоем офисе… может… может быть, я приду не одна… Да, все на самом деле очень серьезно!

Она закончила разговаривать и вопросительно посмотрела на меня, я должен был немедленно принять решение, но я был не в состоянии думать. Потом Стефания направилась к машине с намерением уехать. Я, не мешкая, последовал за ней.

С дрожью в ногах я сел к ней в машину. Мы направились к шоссе, ведущему в Болонью. За несколько часов поездки ни один из нас не решился заговорить, может, чтобы не прерывать размышлений друг друга.

Стефания остановилась в одной из зон отдыха. Она сделала несколько звонков, а когда вернулась в машину, я понял, что она плакала. Странно, но мне было жалко ее, но как же так? Ведь она виновна в том, что забрала у меня единственного человека, которого я любил… и все же.

Она заговорила и, будто под гипнозом, рассказала мне о пари. Она сказала, что Дора хотела оставить ее ради меня. Они были вместе в Штатах, чтобы разобраться в сложившейся ситуации. Потом в Болонье по совместным делам. Доры больше нет! Длинная пауза… Знаешь, Сальваторе, мне известно все до мельчайших подробностей о вашей поездке на Капри. Я даже знаю о котенке, которого вы купили. Как я его ненавижу…

Да, котенок, я вспомнил о нем… ведь я его не видел в квартире, может, я просто не обратил внимания.

Наконец, мы приехали в Болонью. Она припарковала машину у роскошного старинного особняка. Солидный мужчина принял нас в кабинете, обставленном дорогущей мебелью.

Я представился. Потом Стефания рассказала брату все в деталях.

После долгой паузы он сказал: Вот видишь, Стефания, ты моя сестра, а я все не могу привыкнуть к твоей способности трезво мыслить, но я вынужден согласиться с тобой… Или выбрать путь совести и окончательно погубить свою репутацию… но здесь замешаны слишком большие интересы, включая и твое замужество, или же алиби… но мы можем доверять Сальваторе? Конечно! Он продемонстрировал хорошую выдержку. Но сможет ли он устоять под напором нескончаемых допросов?

Он задал мне кучу прямых вопросов и с подвохом тоже. Мы проговорили пару часов, глядя друг другу в глаза. Потом он заключил: Сальваторе, сейчас ты останешься здесь, в Болонье, на несколько дней. Вы будете появляться на людях. Ты, Стефания, прикупи одежды для вечеринок, на которые вы пойдете. Сальваторе будет женихом Доры, которая неизвестно куда запропастилась. Мы все привыкли к ее неожиданным и долгим отлучкам. Потом вы вернетесь сюда ко мне, и мы хорошенько продумаем алиби. Размести парня в нашем загородном доме, пусть он отдохнет, и постарайтесь выглядеть спокойными и веселыми в обществе других: ничто не должно выдать вас, понятно?

Он поцеловал сестру. Мы попрощались и поехали на виллу. Нет смысла описывать всю ее роскошь. Снаружи было все, что только можно себе вообразить, а внутри это было похоже на театр Сан Карло в Неаполе.

И тут я ощутил ком в горле, увидев фотографию Доры, прижавшей к щеке нашего котенка. И я опять вспомнил о нем. На самом деле у меня не было времени, чтобы по-настоящему привязаться к нему, но как бы то ни было, он был единственным, что мне осталось от Доры вместе с компьютером. Стефания как будто бы прочитала мои мысли, она взяла рамку, вытащила фотографию и разорвала на множество кусочков ту часть, где был именно котенок: Я всегда терпеть не могла этого кошака… я умоляла Дору взять нам такого, а она всегда отказывала мне в этом.

Стефания меня разместила в одной из спален, спросила, не желаю ли я отдохнуть или поспать. В общем, если тебе что-нибудь понадобится, то я в комнате рядом — сказала она. И вышла. Я попытался заснуть, но ничего не получалось, я лежал с вытаращенными глазами, вперившись в потолок и слушая громкие рыдания Стефании, не умолкавшие всю ночь.

На следующее утро Стефания повезла меня по магазинам, принадлежавшим ее знакомым. После обеда мы пришли к ее брату, чтобы проработать алиби. А вечером мы уже были на ужине с какими-то ее друзьями.

Когда мы оставались наедине, Стефания не открывала и рта, а когда мы оказывались в компании, она весело шутила. Меня уже порядком утомило такое монотонное времяпрепровождение. К счастью, оно продлилось всего два дня. Адвокат предложил мне вернуться домой. Спустя двадцать четыре часа я должен буду позвонить в полицию. Он попросил меня отдать ему письма и мобильный Доры. Вы все получите, когда этот кошмар закончится. Не беспокойтесь, они в надежных руках. Вы должны доверять мне… Потом я спросил: Почему мне надо подождать сутки, прежде чем заявить в полицию?

Адвокат, глядя на сестру, ответил: Хорошо, Сальваторе. Мы верим тебе… но знай, что тебе в любом случае придется провести несколько месяцев в тюрьме.

Я поговорил с одним прокурором… я постараюсь повлиять на ход событий и замедлить процесс, насколько это возможно. Но им придется повесить на тебя срок… ты просто станешь козлом отпущения, так положено… ведь по сути дела… прости, но… ты все-таки проститут, то есть совершенно неблагонадежный субъект.

Сильно задетый этими словами, я ответил: Ладно… хорошо, тогда улики, доказывающие вину твоей сестры этот проститут отдаст по окончании срока задержания… но имейте в виду, я не собираюсь сидеть больше трех месяцев. Когда меня арестуют, я позвоню, у тебя будет два часа, чтобы добраться до Милана, понятно?

Богатенький адвокат слащаво улыбнулся и сказал: Номер мобильного у тебя есть. Послезавтра я буду в Милане, мне не понадобятся эти два часа. Хорошо запомни, о чем мы тут говорили. на выходе из тюрьмы ты передашь нам письма и телефон, а мы вручим тебе чек на кругленькую сумму… Сальваторе, не хитри, мы рискуем жизнью… Тебе это может дорого стоить… А сейчас садись в поезд, увидимся послезавтра.

Через два часа я был в Милане и прямо с вокзала пошел домой к Винченцо-Бесстыднице. Я ей все рассказал, и она подытожила: Это была она, Стефания! Я тут пустила в ход все средства. Обнаружилась квитанция со штрафом, выписанным у дома Доры, а припаркованная машина принадлежит Стефании, у меня есть копия протокола, который неожиданным образом вдруг исчез из архива. Стефания из очень могущественной семьи. Ты правильно себя вел… ты принял их правила, но также предъявил и свои… Но… одно у меня не сходится… я, конечно, не уверена, но до Стефании в здание зашел какой-то мужчина… неизвестный мужчина… может быть, он шел в другую квартиру… Я еще поспрашиваю… В любом случае это была она, сейчас наберись сил и иди домой… Давай, маленький мой.

Я открыл дверь квартиры. Ледяной холод проник под кожу, добрался до горла, перекрывая мне возможность дышать, я разглядел труп Доры. Нет! Я не смогу провести здесь всю ночь, мне не хватит духу, я ушел.

Я бродил по городу, была уже глубокая ночь. Я решил позвонить Мауро, он был на дежурстве. Встретимся позже — сказал он, мы встретились как обычно в баре. Я ему все рассказал (почти все), я ничего не сказал о Винченцо-Бесстыднице. Мауро отреагировал очень жестко.

Он не выказал никакого сожаления. Я ведь говорил тебе, что мне не нравится эта женщина! В какую передрягу ты влип… у кого сейчас улики, куда ты их положил? Я сказал, что они спрятаны в надежном месте, от такого недоверия Мауро ожесточился еще больше: Если ты мне не доверяешь, почему тогда позвонил? Послушай моего совета, иди домой и сразу же заявляй в полицию… Мы с тобой никогда не встречались. И Мауро ушел, не попрощавшись.

Между тем рассвет был уже близко. Я вернулся в квартиру и позвонил в полицию.

Это было ужасно. Сначала приехала одна машина, потом набежало несколько десятков человек. Я был в оцепенении, наконец, приехал адвокат и ближе к вечеру увезли Дору. Один из полицейских обнаружил под кроватью котенка, мертвого, с размозженной головой… Стефания ненавидела его.

Меня отвезли в центральное управление, где подвергли нескончаемому допросу. Я ответил на все заданные вопросы: Я позвонил поздно… но… только потому, что последние два дня я провел в Болонье вместе с подругой Доры.

Меня арестовали и после четырех месяцев предварительного заключения меня выпустили на свободу. Следствие, вскрытие — все указывало на мою невиновность. Начался суд. Приговор: осужден на полтора года условно. Прежде я не имел судимостей и много других смягчающих вину обстоятельств… мне помогли.

На меня повесили статью 412 уголовного кодекса «сокрытие трупа»; в общем, все вышло так, как предполагал адвокат, то есть несколько месяцев и дальше все останется только в страшных воспоминаниях (вот что значит «сила власти»!).

После суда брат Стефании назначил мне встречу в Болонье. Я передал ему письма и мобильный Доры… моей Доры.

От предвиденного… к непредвиденному: Камилла и Мауро

Все произошло так, как и предвиделось. Но я изменился.

За всеми этими испытаниями я совсем забыл об обещанном вознаграждении…

Проверь, через несколько дней на твой счет будет сделан перевод, а потом, спустя пару месяцев, еще один и в конце концов последний… все переводы от имени одной благотворительной организации… Итак мы закрываем эту тему… навсегда!

Я вернулся в Милан и удостоверился, что деньги были переведены… огромная сумма… я купил однокомнатную квартирку в центре города. Я не хотел оставаться в прежнем доме. Впрочем, я и так там больше не появлялся с самого дня ареста. Я жил в убогом пансионе. Я только взял с собой компьютер, подаренный Дорой…

Наконец-то этот кошмар закончился, теперь мне нужно было начать новую жизнь…

Я продолжил посещать курс информатики, прерванный в связи со всеми свалившимися на меня несчастьями, которые закрутили меня в вихре судебных разбирательств. Другие студенты странно смотрели на меня и держались в стороне (конечно же, из газет они узнали, что произошло). Только одна девушка глядела по-другому, с улыбкой, я с удовольствием отвечал ей тем же.

Мне было необходимо общаться с кем-нибудь. Мауро, Винченцо-Бесстыдница, Маркус были частью моего прошлого, слишком горького. Они напоминали мне о Доре. Поэтому я сам отдалился от них. Мне было слишком больно.

Иногда я звонил Бесстыднице, чтобы рассказать о своей жизни, делах. На самом деле она мне очень помогла, а потом я очень привязался к этому гибриду грудей и сердца.

Наконец настал день, когда мне выдали сертификат об окончании компьютерных курсов. У меня даже были неплохие оценки.

Мои товарищи по курсам организовали ужин, чтобы отметить это событие, но естественно я не был приглашен.

Я уже собирался уходить, как чей-то голос меня остановил. Это была та улыбающаяся девушка: Ты куда, разве ты не идешь со всей группой на ужин? С горечью в голосе я ей ответил: Да меня никто и не приглашал, а потом мне не очень хочется.

Она не унималась: Я тебя приглашаю… а почему бы нам не пойти отметить вдвоем… естественно, если ты хочешь! Я согласился, мы направились в пиццерию. Мы говорили о ее проектах, о наших сокурсниках… мы смеялись до упаду (сколько времени прошло с последнего такого беззаботного вечера!).

У нее был мопед, после веселого ужина она отвезла меня домой. Когда мы были уже у подъезда, прощаясь с ней, я понял, что не знаю, как ее зовут, а она все улыбалась. Камилла… для своих Лилли… Она села на мопед и уехала.

В ту ночь я спал спокойно, и в самом глубоком сне меня разбудил голос. Я открыл глаза и увидел Дору: Саси, тебе приснился кошмар. Ты переволновался, весь вспотел. Ты даже плакал. Я так испугалась. Смотри, котенок тоже забеспокоился.

Я попробовал сфокусировать взгляд. я находился в старой комнате, и Дора была там, как живая.

Так значит все это было страшным сном?

Я ничего не понимал, я спал всего несколько часов, я видел во сне месяцы страданий, я мучился, я неожиданно оказался детективом… Залы судебных заседаний, тюрьма, полиция…

Конец этой истории не давал мне покоя, мой мозг переполнял страх и, пока я был погружен в свои размышления, Дора принесла мне травяной настой и, протягивая его, сказала: На, пей, и расскажи мне свой сон.

Я поведал ей обо всем, что пережил. Дора слушала меня, не раскрыв рта, а потом сказала: Сейчас постарайся опять заснуть и помни, что времени нет, а только лишь мгновение сменяет мгновение, и происходят события, на которые мы не можем повлиять. А мы не понимаем, что все меняется прямо у нас на глазах, потому что мы слишком увлечены тем, чтобы угнаться за временем… спи, душа моя! И я снова упал в объятья Морфея.

Меня разбудил настойчивый телефонный звонок. Алло. Ответил я.

Привет, это Камилла… доброе утро. В голове путались разные мысли, я не хотел забывать слова Доры. Я был уверен, что в них было заключено очень ясное послание, но Камилла продолжала отвлекать меня своей болтовней. Ну, что ты скажешь, мы увидимся сегодня вечером в восемь у твоего дома?

Хорошо! Ответил я, даже не понимая, что она мне предложила. Весь день я провел в постели, вспоминая сон: Дора, котенок, время, мгновение, у меня не получалось вычеркнуть все это. Вечером, в восемь я стоял у подъезда дома. Камилла приехала вовремя на своем мопеде. Я забрался на заднее сиденье, и мы добрались до площади Сан Бабила, где несколько десятков парней и девушек уже ждали ее.

Сначала мы направились в пиццерию, а потом… на дискотеку.

Я провел совершенно беззаботный вечер среди своих ровесников. Все для меня было в новинку…

Поздней ночью Камилла отвезла меня обратно домой и, прощаясь с ней, я поцеловал ее. Еще не время… Пока, созвонимся завтра — сказала она, уходя. Еще раз слово «время».

Я захотел снова увидеть Камиллу, я рассказал ей все. Она выслушала меня без видимого волнения. В конце рассказа она долго молчала, а потом сказала: Я все знала. Я следила за твоим делом через прессу. Когда ты пришел на курсы, все разговоры были только о тебе. Мне было очень любопытно, но я была уверена, что все, что говорили, было неправдой. У меня было только одно сомнение: твоя работа. Это да! Хотя и это меня не то чтобы шокировало… Только один вопрос… ты все еще занимаешься этим?

Одна секунда. Потом мой ответ: Нет! Я отложил некоторую сумму. Сейчас я хочу работать, жить нормальной жизнью, хотя мне и не очень хорошо знакомо слово «нормальный»… Я найду что-нибудь, что будет мне по душе. У меня есть время, чтобы начать все заново, ведь по сути дела я еще очень молод…

Камилла погладила меня по щеке, сказав: Мы молоды! Знаешь, Сальваторе, мне бы так хотелось быть рядом с тобой… потому что я думаю, что я в тебя влюблена… Не пугайся, я понимаю, что ты еще, может быть, не готов… Я могу только обещать тебе, что я буду очень сдержана.

Камилла замолчала, посчитав, что она перешла черту, я захотел успокоить ее: Мне тоже кажется, что я что-то испытываю к тебе… но после событий последних месяцев я чувствую себя в таком замешательстве… давай дадим друг другу время… даже так, давай встречаться как обычная пара, не думающая о времени… Умоляю тебя… давай никогда больше не возвращаться к моему прошлому.

Вот так начался мой роман с Камиллой. Мы вместе нашли работу через агентство. Это была работа с частичной занятостью, где я за месяц получал столько, сколько за одну неделю на панели. Но я был спокоен.

Камилла познакомила меня с родителями. Очень хорошие люди с типичными ценностями и менталитетом жителей Сицилии, откуда они и были родом. Прошло чуть больше года. Дурные сны исчезли и оставались лишь нехорошие предчувствия. Мне все время казалось, что старые катафалки внезапно откроются, выпуская на свободу доисторических призраков.

Отношения с Камиллой привносили в мою жизнь безмятежность, я был спокоен, мы даже поговаривали о свадьбе… почему бы и нет? Я чувствовал, что я готов. Может, это и не было большой любовью, но я испытывал к ней глубокие чувства. Дора текла по моим венам словно кровь, а я продолжал фантазировать… вот Камилла с животиком… мы хотели двоих детишек… а потом я представлял себя дедом, мы так смеялись, когда планировали наше будущее.

Я купил машину, одним вечером я проводил Камиллу домой. После чашечки кофе с ее родителями я вернулся в свою квартирку. И пока я собирался подготовить работу на завтра, раздался звонок в дверь. Я задрожал и, без всякого на то основания, подумал о полиции. Я открыл, не спрашивая… Мауро…

А ты что здесь делаешь?.. как ты меня нашел? Чего тебе надо, придурок? Убирайся, я не хочу тебя видеть. Я попытался закрыть дверь, но Мауро с силой толкнул ее и вошел, он дал мне пощечину, от которой меня всего оглушило.

Он схватил меня руками за шею и сквозь рыдания сказал: Я люблю тебя, я всегда любил тебя, а ты так этого и не понял, ты вся моя жизнь… А если я тебя и бросил, то только потому, что ты должен был пройти тот путь один… я не мог тогда вступиться за тебя, там были замешаны слишком влиятельные люди. Я знал, что ничем не смог бы тебе помочь… но поверь мне, я пережил очень тяжелые минуты.

Я не испытывал к нему никакой жалости, а напротив огромную обиду, а он все продолжал плакать навзрыд. И без всякой жалости я снова и снова упрекал его, обвиняя… Ты меня бросил в самый тяжелый момент, а сейчас приходишь сюда в соплях и говоришь, что ты любишь меня… Где ты был, когда я захлебывался слезами, когда я, покинутый всеми, умирал от ужаса в тюрьме, от ужаса, что меня обвинили в преступлении, которого я не совершал? Я пережил суд, я противостоял стольким сильными мира сего и все это в полном одиночестве… и ни одного утешительного слова… ни одного совета… ничего! А сейчас ты заявляешься сюда поплакать… чего тебе надо?

Вдруг его покорность сменилась на жестокость. Злорадно глядя на меня, он стал угрожать. Даже голос изменился: А ты не спросил себя, откуда я знаю твой адрес? Мне известна вся твоя жизнь… Камилла? Ты хочешь жениться на ней? Давай! Кто тебе запрещает, работай с компьютерами… хорошо… делай все, что хочешь, но ты не оставишь меня, Сальваторе… никогда… потому что я не дам тебе сделать этого… ты был со всеми, ты — общий… но принадлежать ты будешь только мне.

Сказав это, он разделся и изнасиловал меня. Я лежал на кровати недвижный, как сломанная вещь, душа заблудилась в коридорах моего тела, разбитый на мелкие кусочки, разорванный, в сердце — крик боли… потом… (после всего) пока Мауро пил пиво, голый, с болтающимся мокрым членом, я пошел в ванную и выблевал всю желчь и слизь, изверг из себя все слезы, я был потрясен. Что со мной будет?

Еще раз мне приходится столкнуться лицом к лицу с загадкой. Войти в туннель. Моя жизнь снова в опасности. Господи, я был совершенно обессилен.

Когда я вышел из ванной, мой труп лежал без движения, выслушивая ничтожные слова, вылетавшие изо рта Мауро: Я попытался провести расследование, чтобы помочь тебе. Я хотел найти убийцу Доры и котенка, бедняжка, ему размозжили голову… Знаешь, я не уверен, что это была Стефания, но я так ничего и не смог раскопать… Скажи мне по правде, это был ты? Ну да, ты бы никогда мне в этом не признался… вот, сейчас ты считаешь меня своим врагом, но ты передумаешь, мы заключим четкое соглашение.

Мауро оделся и погладил меня по лицу холодной рукой, будто лезвие прошло по коже. Он ушел, не глядя на меня.

Марафон мыслей, моя голова походила на миксер, сталкивающиеся между собой противоречивые идеи. Что ему было известно о котенке с размозженной головой?

В газетах не было сказано ни слова об этом факте, еще и потому, что полицейский, нашедший его, быстро убрал его в пластиковый пакет и выбросил в мусорный бак. Почти никто не знал об этом эпизоде.

Может быть, кто-то из его коллег рассказал ему об этой детали. Навязчивая идея не давала мне покоя: неожиданно быстро переменившееся настроение Мауро.

И еще разные сомнения одолевали меня. Рассказать все Камилле? Жить двойной жизнью? Что делать с Мауро? Я решил подождать. Прошел почти целый месяц, полицейский исчез. Я надеялся, что он, возможно, все понял.

Когда Камилла заставала меня в путанных беспокойных раздумьях, я оправдывался, говоря, что всего лишь вспоминаю прошлое, свое прошлое, в котором некая часть меня была навеки сослана в черные лабиринты моей тоски. Но она все допытывалась и смотрела на меня влюбленными глазами. возможно, она догадывалась о чем-то.

Прошло еще некоторое время… Мауро вернулся еще более озлобленным… потом еще и еще… как правило один раз в неделю он принуждал меня к психологическим и физическим упражнениям. Я больше не мог терпеть этого, ведь и отношения с Камиллой, увы, испортились. Я решил попросить помощи у Винченцо-Бесстыдницы, и она вновь гостеприимно приняла меня в свои объятия между двух огромных грудей. Он никогда не нравился Доре, он никогда не нравился мне, Сальваторе, Мауро опасен, но я постараюсь что-нибудь сделать для тебя. Дай мне время… я тебе позвоню.

Прошло несколько недель, тем временем Мауро приходил, разряжал свою ожесточенность, и исчезал. Однажды ночью Винченцо-Бесстыдница позвонила. Она была перепугана и попросила приехать к ней немедленно, что я и сделал. Я открыл дверь и увидел кошмарную сцену! У нее были окровавлены лицо и ноги, она была один большой синяк, ее шатало.

Поехали в больницу — сказал я ей. Но она: Я не могу… Сальваторе, ты должен понять…

Ее дом был в еще худшем состоянии, чем она. Кто это был? — спросил я. Мауро… это опасный человек, страшный, он понял, что я наводила справки о нем… Но самое ужасное… я узнала… это он убил Дору. Да, Сальваторе… это был он, потому что он безумно влюблен в тебя… Оставь Камиллу, я думаю, он может и с ней что-нибудь сделать… Он не перед чем не остановится… его любовь коварна… Сейчас мне надо исчезнуть, на долгое время, я еду во Францию, я не могу тебе помочь, ты тоже беги… исчезни… он не отстанет от тебя, он тебя уничтожит, он разрушит все, что ты построил. Беги, Сальваторе, не думай ни о чем, ни о Камилле, ни обо мне, спасай свою жизнь. Я побледнел, эта шокирующая правда раздавила меня.

Что же мне теперь делать? — все повторял я.

После бессонной ночи я решил поговорить с Камиллой, я все ей рассказал. Она успокоила меня: Я готова противостоять всем опасностям. Но, рассуждая так, она даже не отдавала себе отчета, какую опасность представляет собой наш мерзкий враг.

Я позвонил отцу Камиллы и поговорил с ним. Стараясь опустить самые мрачные детали всей этой истории, я особо подчеркнул серьезность сложившейся ситуации и какая угроза исходила от Мауро. Папа Камиллы, сильный человек, отрезал: Исчезни. Позже я узнал (с невероятным облегчением), что он отправил Камиллу в неизвестном направлении. Я решил, что я не могу уехать. Мауро искал бы меня рядом с Камиллой, а опять втягивать ее в это…

Я не хотел, чтобы несчастная девушка страдала.

Спасительное бегство… Потом вся правда

После энной встречи с Мауро, после энного изнасилования я решил исчезнуть, вот так вдруг посреди ночи я сел в поезд и уехал в Германию.

Я сразу же нашел работу в ресторане. Хозяева, очень скрытные, никогда не задавали мне вопросов о моей жизни. У меня не было разрешения на работу, мне платили черную зарплату, а жил я в мансарде вместе с другими ребятами.

Я был очень предусмотрителен, я не проделывал никаких операций с банковским счетом. Я не поддерживал никакой связи со своей семьей, еще и потому, что, когда я был в тюрьме, никто не проявил никакого сочувствия ко мне… даже ни одного письма… В общем, я исчез и никто не смог бы меня выследить. Единственно, кто держал меня в мыслях — Камилла и Мауро, а в остальном никто и не вспомнил бы о Сальваторе Э.

Я мог умереть или быть похищенным инопланетянами, ничто и никто этого бы и не заметил. Я думал остаться в Германии с надеждой на то, что со временем Мауро забудет меня. Я не строил никаких планов.

Мансарда была разделена на две части стенкой из гипсокартона, и с другой стороны постоянно были слышны чьи-то тихие шаги. Позже я узнал, что там жила очень загадочная и очень красивая девушка, возможно… сумасшедшая… Меня распирало любопытство… я хотел понять, хотел увидеть ее, но в мансарду было два отдельных входа… Я узнал ее имя… Реджина.

Реджина… перламутровое сердце!

Одним воскресным утром меня разбудили нечеловеческие крики. Они раздавались из-за гипсокартонной перегородки… потом какая-то суматоха, еще вопли, сирена скорой помощи… потом неестественная тишина повисла во всем доме, во время рабочей смены лица управляющих дали нам понять, что не надо задавать никаких вопросов, но на кухне до меня донеслись некоторые обрывки фраз «скорая помощь забрала Реджину, сумасшедшую»… я все понял.

Я несколько раз пытался пробраться в комнату Реджины… и у меня получилось… Перевернутые стулья, неубранная постель… мне было очень любопытно увидеть ее хотя бы на фотографии… ничего… Когда я было уже сдался, одна шкатулка привлекла мое внимание. Я открыл ее и нашел там фотографию, блокнот и носочек новорожденного с вышитой надписью: «Реджина». Сначала меня поразила фотография: девочка с кудряшками цвета меди, фиалковые глаза, кожа цвета слоновой кости, горстка веснушек, разбросанная по щекам, она была одета в школьную форму… Я подумал, что это и есть Реджина.

Там была еще ее фотография, но уже более взрослой и в компании: сорокалетняя пара, девушка, парень и она, улыбающаяся, обнимала их всех. Какая она была странная… красоты необыкновенной… И я увидел еще одну необычную деталь: сравнивая разные фотографии, я заметил, что со временем она сохранила цветущее простодушное выражение лица девочки с первого снимка, но внутренняя печаль проступала в этих натянутых неестественных улыбках, как будто они были нарисованы на лице старой больной куклы…

Да! Она была больна… но неумалишенная. Ей было нехорошо. Я взял блокнот. Что-то вроде дневника и стал читать…

Вот ее воспоминания…

Я помню приют, его старинные стены, влажные и белые, монашек, внутренний дворик.

В четверг был день посещений, приходили бездетные пары и праздные группы благотворителей и волонтеров, милосердные и улыбающиеся. Кто знает, когда они возвращались в свои красивые дома, кто знает, вспоминали ли они о своем визите в приют, возможно, они говорили об этом на каких-нибудь приемах, так, между делом! Чтобы показать, какие они благодетели… благодетели, приносящие поношенную одежду и старые игрушки, иногда даже грязные. Это было ужасно, я осознавала, что я отличалась от других детей, я была умной, крайне взрослой и очень красивой… Все понимали это, я была первой, на кого обращали внимание, ко мне подходили, гладили, улыбались и хвалили, потом они удалялись и когда уже уходили, даже не прощались со мной, иногда до меня доносилось: «какая красивая девочка… странная», «какая красивая девочка… красивая… но от нее веет злом».

Злая — это слово закрепилось за мной на всю жизнь, как будто бы мне ввели его в кровь… я не хотела… но так получилось. Монашки, другие дети только способствовали этому, они испытывали ко мне необъяснимый страх, у меня всегда были самые красивые платья, куклы, игрушки, но я никогда не могла понять, почему мой взгляд приводили их в ужас.

Мне не нужны были секундные ласки и сострадательные взгляды, я хотела иметь семью, из тех, что приходили в приют, но нет, только восхищенные комплименты, а выбирали они других детей, некрасивых. Клянусь: я ничего такого не делала, я никогда никого не ударила, никаких оскорблений и капризов. Так почему же никто никогда не интересовался мной? Я пробыла в приюте до восемнадцати лет, занимаясь уборкой и кухней. Наверное, я могла бы и остаться, но добрые монашки очень постарались, чтобы я больше не крутилась у них под ногами, они устроили меня в зажиточную семью горничной.

Став взрослой, я отчетливо осознала путем самоанализа, насколько я была коварна… да, я была коварная, злая и опасная. Отчего так произошло? Этого я так никогда и не смогла понять, но потребность делать плохо другим всегда присутствовала в моем сознании, как у наркомана, нуждающегося в очередной дозе. Я сидела на этой «игле» злодейства, каждый раз опрокидывая очередную порцию на окружающих, кто бы они ни были. В тот день отъезда — ни праздника, ни «до свидания». Я уехала словно уличный пес, со своими скудными пожитками, среди которых носочек для новорожденного с вышитым именем «Реджина».

Я приехала на виллу к семейству, которое меня встретило очень радушно и гостеприимно. После знакомства мне показали комнатку, где мне предстояло жить, спросили, не хотела ли я отдохнуть, потом за обедом мне объяснили, что будет входить в мои обязанности. Зарплата и выходной. Я была довольна, потому что я наконец смогу стать независимой и, может быть, это мое злостное проклятие навсегда исчезнет… очень скоро я поняла, что обманывалась… На верхнем этаже находилась моя комната, простая и чистая, я растянулась на кровати.

Взволнованные голоса вызвали у меня любопытство, я увидела и услышала семейство, собравшееся вместе… они говорили обо мне. Семья состояла из родителей лет сорока, восемнадцатилетней дочери и двадцатилетнего сына… они оживленно беседовали… обо мне…

Отец — Бартоломео — говорил: «Мы все вместе приняли решение об этом удочерении, мы долго обсуждали, почему сейчас вы против? Мы ее даже не знаем, как мы можем судить о ней, давайте подождем».

Мать — Моника — возражала: «Но Бартоломео, она девушка, это огромная ответственность, нужно будет следить за ней, воспитывать по нашим правилам, приучить к нашему взгляду на жизнь».

Бартоломео: «И это говоришь ты! Ты забываешь, что мы делаем это из-за обета Мадонне, который мы дали, чтобы спасти тебя от той страшной болезни. Или ты забыла? Мы поклялись, что, если ты выздоровеешь, то мы возьмем домой беспризорную душу (обращаясь к детям) и вы двое были согласны».

Дочь — Мария — уточняла: «Да, это так… Папа… но она странная, в ней есть что-то необъяснимое, не знаю, что, мне не по себе от ее взгляда, в ней есть что-то звериное».

Сын — Бруно — отстранялся и эгоистично заявлял: «По мне уйдет она или останется — все равно, если только она не будет надоедать».

Собрание продолжалось еще какое-то время. Я укрылась в комнате и все думала о том, что их ко мне расположение было ни чем иным, как данным обетом, а кем же была я? На какое-то мгновение, но только лишь на мгновение, я поддалась иллюзии, что моя жизнь могла измениться, сейчас же, напротив, я осознавала, что моей участью было навсегда остаться проклятой душой с черным сердцем.

«Ну и ладно!» — сказала я себе. «Вы хотите, чтобы я показала вам все свое коварство… Договорились… Но я вас предупреждаю… берегитесь».

Я принялась за дело прямо на следующий день, подлая игра, первой жертвой я выбрала отца семейства… Бартоломео… Осознавая всю силу своей привлекательности, я провоцировала его жестами и словечками с намеком. Он делал вид, что ничего не понимает, но со временем он смягчился и мы начали игру в обольщение, которая завершилась в постели сексом. Я сказала ему, что я девственница. Я не могла признаться, что соблазнила монастырского садовника, а потом электрика, монаха…

В общем, я влюбила его в себя, подчинив его любому своему желанию. И вот уже семейная идиллия начала рушиться, потому что Бартоломео стал слишком нервным и истеричным. Я искусно крутила им, решая, когда и как я желала ему отдаваться, это сводило его с ума… он плакал и предавался отчаянию… а я безжалостно отказывалась… Я уничтожила его, используя самое древнее оружие на свете, и, пока он продолжал поедать антидепрессанты и успокоительное, я пошла дальше. Бруно — сынок…

Тут все было сложнее, потому что парень испытывал ко мне глубокую ненависть. Он терпеть меня не мог и открыто это демонстрировал. Я должна была подобрать правильный ключик к соблазнению. Я надевала немыслимые мини-юбки, ходила без трусиков. При любой возможности выставляла напоказ свои женские прелести, но он был безразличен к моим недвусмысленным коварным провокациям. Однажды, когда мы поехали вместе за покупками в супермаркет, по пути он заговорил со мной с язвительным высокомерием и крайне категоричным тоном: «Послушай, дорогая моя шлюшка… ты напрасно тратишь время и силы, продолжая доставать меня и показывать свою киску… как ты это проделываешь с моим папочкой… Неужели ты думаешь, что я такой же кретин, как он? Я не попадусь на этот крючок, напротив, я тебе прямо заявляю, что ты вызываешь у меня отвращение».

Я подождала нужного момента и, когда мы оказались в безлюдном месте… я разорвала юбку, взъерошила волосы и сказала ему: «Сейчас ты трахнешь меня… а если нет, то я скажу, что ты меня изнасиловал… я заявлю на тебя… мне поверят… я знаю, как сделать так, чтобы мне поверили». Лицо Бруно стало мертвенно-бледным… он испугался, он понял, что я его приперла к стенке, он начал оскорблять меня, потом вдруг стал покорным и, не отдавая себе отчета, возбудился… и изнасиловал меня… Животное соитие… когда он закончил, сказал: «Ты мне омерзительна, ты маленький дьявол, возможно, я трахну тебя еще раз… но ты по-прежнему будешь мне омерзительна».

В душе я улыбалась сама себе. Бруно не догадывался, что я на самом деле замышляла. Я продолжила играть с ним еще очень долго, давая ему поверить, что это он управлял ситуацией. Очень скоро он понял, что был всего лишь жертвой. Я пошла к невесте Бруно Аннализе. Бесцветная примитивная кукла. Вся в слезах я рассказала ей все, опуская, разумеется, истинную подноготную моей интрижки. Ведь в действительности я сама была творцом этой истории. А он только жертвой.

Аннализа выказала свое сострадание мне, она сняла маску серьезности и сказала, что она бы заявила на него. Я умоляла ее не делать этого, потому что тогда я оказалась бы вновь на улице. «Поклянись» — потребовала я, и она ответила: «Я ничего не скажу. Обещаю».

На следующий вечер Бруно вернулся домой, безутешно рыдая, и все повторял, что Аннализа бросила его без всякой на то причины. Несколько дней он пробыл в своей комнате, оплакивая имя Аннализы.

Что же делать с Марией? Я никогда с ней не говорила, я практически ничего не знала о ней, подслушав несколько телефонных разговоров, я поняла, что она очень дорожила своей репутацией. В общем, она была очень спокойная, сдержанная, девушка «дом-церковь», самой большой вольностью, которую она себе позволяла, был прием солнечных ванн на пляже в бикини. Я отправилась в типографию и заказала напечатать тысячу листовок с именем, фамилией и телефоном Марии, представив ее нимфоманкой, готовой на все и доступной всем.

Листовки разлетелись по всему городу, они были везде: в общественных туалетах, в школе, в почтовых ящиках, и даже расклеены на стенах. Домашний телефон звонил, не переставая, весь день, они были вынуждены отключить его. Мария закрылась в упорном молчании и отказывалась ходить в школу, выходить из дома. Она даже не посещала службу.

Мне оставалось разобраться только с Моникой, мамой, но я не могла придумать ничего такого, чего бы я уже не сделала, она также погрузилась в странное безмолвие, наверняка все происходящее просто уничтожило ее. Я поняла, что в конечном итоге все это стало ужасно скучным… никто не говорил, никто не ел… мне казалась, что я живу в мертвом доме.

Однажды вечером я внезапно проснулась с ощущением какой-то опасности, я услышала голоса в гостиной, я присмотрелась и увидела всю семью в сборе, все сидели, кроме Моники, которая стоя говорила ясным и громким голосом.

Моника: «Я знаю, как вам сейчас тяжело на душе, я знаю, что вы думаете о своей матери: отсутствующая, больная, не заботящаяся о своей семье. Но вы ошибаетесь!.. Реджина… ты, Бартоломео, позволил ей украсть свой покой, ты играл по ее правилам… глупый ты мужчина… Бруно, несчастный мой сыночек, Реджина была у Аннализы, Реджина забрала твое спокойствие… да, Реджина… Мария, листовки — это ее рук дело… Вы смотрите на меня растерянно… я ничего не могла сделать… мне было необходимо только одно оружие, которое бы покончило со всем… и я его нашла. Пока я прислушивалась к мыслям, к сердцу Реджины, я наводила справки о ее прошлом… С детства, с самого рождения она была такой, даже в приюте ее не терпели… они ее просто боялись. Родители отказались от нее из-за бедности… Я их разыскала и объяснила им, что Реджина сделала с моей семьей. Завтра утром они приедут и увезут ее навсегда, далеко отсюда…»

И, обернувшись к лестнице, продолжала говорить: «Реджина… я знаю, что ты сейчас подслушиваешь, спускайся, я хочу поговорить и с тобой… иди, садись… Вот она моя семья, которая смотрит и не узнает эту нелепую мамашу… да и ты Реджина смотришь на меня как на незнакомку… не пугайся, это я, Моника. Я всего лишь перестала прятаться за свой эгоизм больной женщины, чтобы защитить свою семью… я не спрашиваю тебя, почему ты так безжалостно поступила с нами, потому что я знаю ответ! Да, я знаю, что ты — порождение зла. Реджина, ты родилась дьяволом, твое сознание наполнено гноем и подлостью… Я проклинаю твою душу за все те страдания, что ты причинила моей семье, за все пережитое нами горе… Но я также и благодарю тебя, потому что твое гнусное поведение пробудило меня ото сна, я открыла в себе силы, о которых прежде и не подозревала».

И, посмотрев на семейство, добавила: «А сейчас поплачьте… я читаю стыд в ваших глазах, вы не должны беспокоиться, что вам стыдно. Сейчас нам надо постараться построить заново наш мир, я тоже виновата, вы видите меня такой сдержанной, холодной, я не плачу, все эти месяцы по ночам мне приходилось душить рыдания, сдавливать вопли…

Реджина, ступай наверх, собери чемодан, забери все, что принадлежит тебе, чтобы не осталось ни следа, ни одного волоска… иди… потом спускайся опять, мы не будем спать всю ночь».

Я чувствовала себя обессиленной, эта маленькая, глупая, нелепая женщина смогла заставить умолкнуть мою коварную суть… она знала… и не говорила… потому что знала, что ее молчание позволит ей побороть меня. Я поднялась и, пошатываясь, добралась до комнаты, собрала все вещи и снова спустилась в гостиную. Я увидела, как они спокойно обсуждали, как им вернуться к прошлой жизни. Они проговорили всю ночь, смеясь и шутя, но иногда и серьезно, но так, будто меня там вовсе не было.

На рассвете в дверь позвонили, Моника пошла открыть, пригласила располагаться, толстый вульгарный мужчина и маленькая коренастая женщина с бесцветными волосами посмотрели на меня с любопытством, но без всякого чувства, как будто я была животным, выставленным на продажу. Это и были мои родители.

Несколько слов, кофе и потом Моника, не церемонясь, попросила нас уйти.

Я переступила порог дома с двумя незнакомцами, будучи не в силах восстать против этого и, ни с кем не попрощавшись, села в старый «универсал». Через десять часов мы приехали в итальянскую тратторию, двое незнакомцев проводили меня в мою комнату, в мою тюрьму. Мужчина жестко заявил мне: «Мы не должны просить у тебя прощения, если мы тебя оставили, то потому, что хотели для тебя лучшего будущего, поскольку у нас не было возможности заниматься тобой. Сейчас у нас есть другие дети, к тебе мы не испытываем любви, а, учитывая твое прошлое, не думаю, что у нас вообще появится какая-нибудь привязанность к тебе. Моника связалась с нами и рассказала нам обо всем, что ты натворила… даже не думай больше приближаться к этой семье, в полиции лежит заявление на тебя… Не пытайся заниматься своими черными делишками в этом доме, иначе ты сразу же окажешься в тюрьме. Мы твои опекуны, у тебя будет работа на кухне ресторана и зарплата, никаких прогулок, никакой личной жизни».

Что происходило? Я ничего не понимала? Что за мужчина пытался нацепить оковы на мою проклятую душу? Как же я смогу прожить без своих злодеяний?..

Я стала кричать, будто помешанная, и никак не могла остановиться. Я исходила слюной и металась, бесчувственный мужчина, едва взглянул на меня, закрыл дверь. Через полчаса двое санитаров приехали забрать меня, они отвезли меня на скорой помощи в убогую психушку, где меня сразу же привязали к койке и поставили капельницу.

С того момента вся моя жизнь проходит на кухне и в лечебнице… Конец, конец Реджины…

Я положил дневник Реджины на то же место, где я его нашел, на автомате добрался до своей комнаты. Я растянулся на койке и стал мысленно перебирать в голове только что прочитанное и не находил смысла во всей этой истории. Я едва лишь смог вообразить запутанные перипетии злодеяний безумной Реджины.

Эта история вогнала меня в глубокую тоску и в то же самое время заставила меня задуматься, я поставил под сомнение все мое теперешнее существование, мою жизнь, я проанализировал свою собственную историю: парень, повзрослевший слишком рано. Я решил наплевать на все и уехать, вернуться домой, к моей действительности.

Реджина с рождения была злой или, может, все-таки безумной? Я не хотел озлобиться или потерять контроль над разумом. Я должен был бежать из этого мрачного места, я не хотел заразиться, у меня было ощущение, что если я останусь здесь, кто-то или что-то посеет во мне зародыш безумства, которого я так боялся.

Внезапно я встал с постели, собрал свои вещи, положил их в большую сумку и ушел, не предупредив никого.

На том холодном тевтонском вокзале я несколько часов прождал поезда, который отвез меня обратно в Италию. Я постоянно осматривался вокруг, потому что меня не покидало чувство, что кто-то меня преследует. Когда я занял свое место в поезде, я понял, что мои ощущения были верными: за мной следовали мои страхи… Реджина со своей историей привела в движение механизм. Да!.. механизм страха… но в тоже время я воспарял, я дал электрический разряд моему внутреннему умиранию.

Я должен был встретиться лицом к лицу со всем и со всеми… зачем убегать? Я разработал план: во-первых, я поеду в Болонью к адвокату, брату Стефании, чтобы разузнать обстановку, потом я хотел вернуться в Милан, чтобы разыскать Маркуса, Бесстыдницу, но, в первую очередь, самого себя.

Я приехал в Болонью и подождал время открытия офиса. Я позвонил в кабинет, секретарша попросила меня располагаться и удалилась. Через несколько минут она вернулась и сказала, что адвокат не желает меня видеть, и что было бы лучше, если б я ушел и не появлялся здесь больше никогда.

Я хотел было возразить, но у меня просто не было сил, я ушел с ворохом вопросов в голове. Между тем я подумал о Стефании. Я позвонил ей: Мы можем встретиться? Она не колебалась ни минуты. Мы увиделись в баре в центре. Я рада видеть тебя! Мне хочется поговорить о Доре, я чувствую себя виноватой. Знаешь, Сальваторе, ведь мы с тобой единственные, кто по-настоящему любил Дору. Я чувствую за собой вину, я должна была сражаться против всех, против моего брата, общества… Мауро.

Стефания заплакала… и все бормотала непонятные слова. Я постарался успокоить ее и отчасти мне это удалось. Что случилось во время моего отсутствия? — спросил я. Мауро… убийца Доры — Мауро… спустя несколько дней после твоего исчезновения Мауро явился ко мне с угрозами. Он хотел знать, где ты находился, он был не в себе, ударил меня… Тогда я рассказала все брату… и вместе с двумя надежными людьми мы отправились в Милан… Это было похоже на конец света, он стал нас шантажировать, утверждая, что ему известно о наших грязных играх. А если мы не скажем ему, где ты, то он заявит на нас в полицию. Мой брат постарался выиграть время. Он сказал Мауро, что попробует выяснить, но ему нужно было несколько недель на это. Он простился с нами все с теми же угрожающими заявлениями и уже со следующего дня стал названивать моему брату по поводу новостей от тебя.

Тем временем мы пытались выяснить, что за тип был этот Мауро. Мы узнали, что он был взяточником, что он продавал наркотики, в общем, промышлял всякими незаконными делами. Во время нашего расследования мы обнаружили неопровержимые доказательства того, что это он убил Дору.

Один наш друг, прокурор, помог нам. Мы пригласили Мауро прямо в кабинет прокурора. Мы показали ему доказательства его темных делишек и убийства Доры. Он никак не отреагировал… Он растерянно смотрел на нас. Мы предложили ему место работы… в Америке… он должен был исчезнуть навсегда, не знаю, напугала ли его перспектива сесть в тюрьму или все-таки из соображений здравого смысла… он согласился… но прежде чем попрощаться с ним, я спросила его, глядя прямо в глаза: «почему?»… меня шокировал его ответ: «Сальваторе обрек мою душу на страдания… я понял, что Дора заберет его у меня навсегда… Я пришел ее шантажировать, пригрозить, но я увидел перед собой женщину, уверенную в своей любви… и я потерял голову».

Я влепила ему сильную пощечину и он ушел… Он уехал навсегда, он работает охранником в супермаркете и ни при каких условиях не сможет попасть в Италию.

Я хотела поговорить с тобой, потому мне было нужно высказать всю свою боль, мне запретили встречаться с тобой. Эта история закрыта для всех… Но я все еще очень страдаю… Мне не хватает Доры… но через несколько месяцев я должна выйти замуж… ты тоже, Сальваторе, устрой свою жизнь. Доре было бы приятно увидеть нас счастливыми. Если тебе что-нибудь понадобится, звони мне… я сделаю всю, что смогу. Мауро исчез… и никогда не забывай Дору.

Я ушел, забирая с собой слова Стефании. я бы должен был почувствовать себя свободным и начать новую жизнь, но на сердце у меня немым грузом лежал один и тот же вопрос… А существует ли луна?..

В ту минуту я понимал, что луна была большой выдумкой.

Новые знакомства и много кокаина…

Я приехал в свою квартирку и меня сразу охватили грустные мысли, тысяча имен пролетала в голове. Мауро, Камилла, Дора… я закрыл дверь, зашел в банк, снял некоторую сумму денег, отправился в аэропорт, первый рейс — на Сардинию… Почему бы нет! — спросил я себя — Отдых для меня, для моей головы, для моего тела… В путь!

В тот же вечер я арендовал на пятнадцать дней апартаменты в гостиничном комплексе, с бассейном и другими удобствами. Я чувствовал, как все вокруг отдаляло меня от моих мрачных мыслей. Я познакомился с отдыхающими, они устраивали ужины, потом мы шли на дискотеку. Состоятельные мужчины с красивыми женами. Да, это был не мой мир. Но в тот момент мне как раз и не нужен был мой мир… наоборот… я познакомился с одной парой молодоженов, очень милые и веселые. У завязались приятные отношения, на самом деле в эти пятнадцать дней я ни о чем не думал. Джованни и Мэри (так звали молодую пару) пригласили меня провести несколько дней на их вилле в горах. Я с удовольствием согласился.

На следующий день мы, беззаботные, приехали на эту мега виллу, мне отвели огромную комнату. Вечером уже была запланирована вечеринка.

Приехали роскошные машины. А в них элегантные мужчины и прекрасные женщины. Музыка, фуршет, фокусники, разные забавы богачей… Ближе к ночи нас осталось немного. Все завершилось нюханием кокаина и оргией на десерт… но мне нравилось и это.

На следующий день — ужин для самых близких друзей, под конец — кокаин и оргия, а еще праздник в бассейне… кокаин и оргия.

В течение этих дней у меня сложилось впечатление, что все это было организовано специально для меня, чтобы позабавить скучающих хозяев… я, молодой и симпатичный, доступный и готовый ко всему. Я гнал от себя эту мысль, я очень полюбил Джованни и Мэри, я считал их друзьями и я не хотел разочаровать их, но в тоже время я не желал в который уже раз подвергаться коварному насилию. У меня были мои собственные принципы, мне хотелось оставаться верным им даже при моей такой противоречивой жизни.

Я высказал свои сомнения Мэри. Она поначалу слушала меня, задумчиво насупившись, а потом рассмеялась и сказала: Все это — игра… все мы, кто в большей, кто в меньшей степени, машины для получения удовольствия… Она говорила все это, но мне показалось, что она не очень верила в свои собственные слова, она пыталась выдать себя за ту, кем на самом деле не была. Почему?

Возможно — думал я с беспокойством — я нахожусь на пороге какой-то новой порочной игры. И скоро мне был предъявлен счет. Во время ужина Джованни попросил меня пойти удовлетворить толстого маленького старика. На мой отказ Джованни злобно улыбнулся, на следующее утро я обнаружил в своей постели голого дряблого деда. Я чувствовал горечь во рту и онемение во всем теле, я вообще не помнил, что же произошло. Единственное, что я понял, это то, что меня напичкали наркотиками, я набросился на Джовании, но он сказал мне, что ничего об этом не знал. Ты хочешь уехать отсюда?

Однако кокаин уже проник мне в кровь, а они давали мне его в неограниченном количестве. Почти каждую ночь я спал с престарелыми бабками, мужчинами и стерильными стариками. У меня не было ни моральных, ни физических сил противостоять этому, и очень скоро у меня начались серьезные проблемы даже с зубами. Я страшно похудел, я терял вес прямо на глазах. Я ни на что не реагировал, все катилось под откос.

Вдруг вечером — приступ. Три дня я лежал в горячем бреду, а они не хотели отвезти меня в больницу. Я поправился только через несколько недель. Мэри была очень заботливой, но когда мне стало лучше, их отношение переменилось. Они практически не разговаривали со мной, продолжали устраивать вечеринки и травиться кокаином.

До тех пор пока не произошел один очень неприятный инцидент. Мы сидели в гостиной, выпивали, вдруг я почувствовал в желудке непонятный жар, который все рос и становился сильней. Внутри что-то разорвалось, это что-то стало медленно подниматься, к горлу, ко рту, пока не выплеснулось наружу полноводной рекой, разливаясь через зубы, затапливая стол, забрызгав всех гостей, этой рекой была… кровь… я увидел, как их лица исказились, а глаза наполнились ужасом… потом я потерял сознание.

Я проснулся на пустынной дороге и прошагал несколько часов, эта дорога никак не кончалась. Было холодно, иногда проезжала какая-нибудь машина. Была поздняя ночь, но луны не было.

Некоторое время спустя я добрался до реки, к берегу была привязана маленькая лодка. Гигантская фигура поднялась из лодки и промолвила громогласно: Садись! Твое путешествие окончено. Я — Харон.

Я был мертв, я умер, не почувствовав боли, без сознания, я безвольно поднялся на лодку, и мы медленно поплыли. На берегу реки женская фигура взволнованно кричала: Харон, привези обратно моего сына, его время еще не пришло, ему дали еще один шанс. И, помахивая листком бумаги, продолжала: Вот посмотри, это его контракт на жизнь! Потом обратилась ко мне: Сальваторе, к мамочке своей приди, приди, я отвезу тебя домой.

Я открыл глаза и в стерилизованной больничной палате увидел лицо моей матери, ее заплаканные глаза, она держала мои руки в своих. Мама, что случилось? — спросил я.

Тебя нашли совсем уже умирающим, тебя выбросили, будто тюк со старыми тряпками на какой-то проселочной дороге. В тебе почти не осталось жизни, когда меня известили. Меня нашли по твоему удостоверению личности. Что произошло, Сальваторе?

Я не ответил.

Опять твое молчание, твои тайны. Ты никогда не желал говорить со мной, с отцом, ты появлялся молчаливым и исчезал, не сказав ни слова… почему? Ну да, я спрашиваю тебя, зная, что ты никогда не ответишь мне. Я невежественная женщина, я только и знала, что рожать детей, но я — мать и понимаю, что ты отличаешься от своих братьев и сестер, ты умнее, ты нашел свою дорогу и знаешь, как прожить ее, я никогда особо не переживала за тебя, только твои тайные раздумья меня беспокоили…

Твой отец только и думал, что о работе… Я не хочу оправдываться, но ведь и ты ничего не сделал, чтобы стать к нам ближе… Как я могу тебе помочь? Врачи сказали, что твоя жизнь вне опасности, но тебе потребуются месяцы на лечение от наркомании.

Возвращайся в Неаполь, умоляю тебя. Потом, когда ты поправишься, ты опять пойдешь по своей дороге.

Я долго плакал, мои слезы смешались со слезами матери. На следующий день, когда она уезжала, я пообещал ей, что как только мне станет лучше, я приеду в Неаполь. Пока я оставался в больнице, мы созванивались с ней. Я провел там очень много времени. Меня очистили от яда, я вернулся к своему прежнему внешнему виду. Я не был больше призраком, у меня было время, чтобы подумать…

По приезде в Неаполь я обнаружил сильно изменившийся город. Я увидел, что городская управа проделала отличную работу и заново отлакировала этот старинный город.

Моя семья приняла меня совсем по-другому, не как в последний раз, когда я был у них. Сестры рассказывали мне о своих ухажерах. Они смотрели на меня почти что с восхищением, я чувствовал себя спокойно, у меня еще оставалось прилично денег. Я решил превратиться в туриста и пройтись по моему городу. Я отправился в поход по музеям, по незнакомым мне переулкам и дорогам. По возвращении я всегда приносил какие-нибудь сувениры для своих домашних, постепенно даже отец начал оттаивать.

Я решил записаться на компьютерные курсы по новым технологиям. Я нашел институт, который продвигал региональные курсы. Поскольку у меня уже был диплом, мне не составило особого труда поступить туда. Я с интересом учился, завел много друзей, ребят из богатых семейств Неаполя. У всех уже было гарантированное место работы в отцовских фирмах.

Вечером мы ходили в пиццерию, а потом слонялись по улицам города Партенопея. Компания бесшабашных юнцов. Я не сказал им, что жил в рабочем районе, я боялся, что они отдалятся от меня. Девушки оказывали мне знаки внимания, может, потому, что я был не похож на всех остальных. Одна из нашей группы влюбилась в меня, но когда она мне во всем призналась, все призраки из прошлого предстали у меня перед глазами, как чудовища.

Я не помню имени этой девушки, но помню, что когда сказал ей, что не могу ответить ей тем же, ее глаза заблестели. Она спросила: Займемся любовью? Я не хотел задеть ее женскую чувствительность, и мы занялись любовью у нее дома, пока родители были в отпуске.

Все было очень нежно и прекрасно, мне вспомнилась Дора… и я испугался. Я не был готов, я боялся свого общественного положения, своего прошлого. Мы встречались какое-то время, потом я решил рассказать ей о своей жизни (ну, только о некоторой части!).

На следующий день весь институт знал об этой части моей жизни, и я почувствовал себя еще более одиноким, чем прежде.

Я не отчаялся, я намеревался получить аттестат и сделал это, да еще и с отличием. Я принялся за поиски работы и нашел одно место в небольшой компании. Я проработал три месяца с минимальной зарплатой. Когда срок контракта истек, меня уволили.

Я сообщил семье, что я собрался вернуться в Милан: с полученными сертификатами в области информатики я мог бы с легкостью найти хорошую работу. Родители попытались разубедить меня, но я объяснил, что смогу реализоваться, только уехав из Неаполя. Я пообещал, что я буду постоянно на связи с ними. Они предложили мне поехать вместе на несколько недель, они хотели удостовериться, что я хорошо устроюсь. Потом они бы вернулись обратно в Неаполь.

Если бы я отказался, то они бы отреагировали, понятное дело, крайне негативно. Я не мог опять потерять связь с ними. Ведь если хорошенько подумать, именно я был виновен в наших разногласиях. Мы отправились в дорогу, и, как только вошли в мою квартирку, мама тут же засучила рукава свитера и принялась за уборку. Папа помог мне, мы вытащили всю одежду из шкафа и практически все выбросили. Постепенно пыль и паутина исчезали.

Всего за несколько дней дом стал как новенький. Родители успели побыть и туристами. Однажды вечером они принесли занавески и много всяких безделушек, чтобы придать моей квартирке более строгий вид. Я тем временем должен был купить новый компьютер и искать работу. Я нашел. Хорошая зарплата и удобный график.

Довольные достигнутой целью они уехали обратно в Неаполь. А я еще раз начинал всю жизнь заново, но у меня появилась одна дурная привычка. Я внезапно оборачивался, как будто бы кто-то стоял у меня за спиной… Позже я понял, что там действительно был… Был мой страх.

Любовь… между Маркусом и Анной… Между страданиями и радостями

В моем времени не было времени.

Между тем проходили дни, недели, месяцы, на работе дела шли лучше и лучше, и уважение коллег только росло, потому что я очень серьезно подходил к выполнению своих обязанностей. Я был очень спокоен и старался достигнуть внутреннего равновесия, равновесия, которое я всегда искал, но так до сих пор не находил… К сожалению, я все еще ощущал внутреннее беспокойство, я боялся своего прошлого.

У меня не было обиды на тех, кто делал мне больно, я только лишь боялся, что все могло вдруг появиться вновь… я знал, что это нормально, что отчасти в этом была и моя вина… или это судьба… да, судьба… Что меня могло еще спасти? Кто знает, может быть, радость в сердце?

Прогуливаясь по улицам Милана, я встретился с одной молоденькой девушкой. Мы долго смотрели друг на друга, потом она мне улыбнулась очень знакомой улыбкой. Я вежливо спросил ее: Мы знакомы? Я был уверен, что уже видел ее раньше!

Я продолжал смотреть на нее… Какая она была странная… милая… но странная… слишком уж!

Слишком знакомая: Ты кто? — поинтересовался я. А она слабеньким голоском ответила: Выпьем что-нибудь горячего в баре?

Я в растерянности последовал за ней, не задавая больше вопросов. Мы сели за столик, она, не снимая больших темных очков, которые закрывали практически все лицо, сказала: Мне горячий ромашковый отвар. Знаешь, у меня очень болят груди. Я же заказал пунш.

Эта женщина хрупкого телосложения внушала мне доверие, хотя я и продолжал задаваться вопросом: …так что же я делаю в этом баре с человеком, которого, возможно, даже не знаю? Мой внутренний голос… мне говорил… Вставай! Уходи отсюда… но ее улыбка останавливала меня. Итак, Сальваторе, неужели ты все еще меня не узнаешь? Неужели я так изменилась? Надеюсь в лучшую сторону.

Разговаривая, она сняла очки… Маркус! — прокричал я, обнимая ее и плача как ребенок. Мои рыдания обратили на себя внимание других клиентов бара, которые обернулись посмотреть на нас. Маркус опять надел очки и, нежно гладя меня, сказал: Успокойся, Сальваторе, успокойся! Я знаю все, через что тебе пришлось пройти, ты хорошо делаешь, изливая душу в слезах… Но на нас все смотрят, пойдем отсюда.

Мы пошли под руку, я и Маркус, не проронив ни слова, мы дошли до его дома. Мое новое имя — Анна. Я хочу быть той, кто я есть: женщиной, не гибридом! Моя настоящая сущность проявилась так неожиданно, что я даже не сразу поняла. Я была охвачена страхом за мое будущее в плане денег, но как только эта проблема разрешилась, то мной сразу овладели мысли, я спрашивала себя, кем же я была на самом деле, чего я ждала от себя и от жизни. Мой психолог твердо заявил: «ты переживаешь глубокий кризис самоопределения. Мы должны хорошо изучить твой случай, прежде чем сделать важный шаг…».

Ну а ты? Давай выкладывай!

Я рассказал ей все, что произошло. Мы проговорили о наших жизненных испытаниях несколько часов. Я чувствовал себя опустошенным. Мы отправились спать очень уставшими, и это был безмятежный, но в тоже время освободительный сон. Утром мы проснулись в объятиях друг друга и, почти что ничего не осознавая, занялись любовью с большой буквы Л.

Пока мы курили, я принялся мучить себя тысячью вопросов: С Маркусом? Почему же именно с ним, может, просто встретились два одиночества, может, это судьба, может…

Но… мне не было страшно… Вот, что самое главное. Маркус прервал мои размышления… как будто бы прочел их: Не думай об этом, это случилось и все! Ты мне всегда нравился, я всегда была влюблена в тебя, но разные обстоятельства не позволили мне признаться тебе во всем. Мауро… Дора… Кто я была такая, чтобы вмешиваться в твою жизнь? Я умоляю тебя только об одном: никогда меня не бойся, не чувствуй себя обязанным… Я уже знаю, что продолжения не будет, но я довольна, потому что я хотела тебя, желала, и если сейчас ты исчезнешь навсегда, я буду жить с уверенностью, что это правильно, и я буду с радостью видеть во сне, как ты уходишь.

Ана (то есть Маркус) ошибалась, говоря: «продолжения не будет»… Я сильно обнял ее, поцеловал, она была моей, только моей… Мы занялись любовью.

Прошли месяцы… Наши отношения укрепились по всем фронтам. Я жил с Анной: утром я шел на работу в офис, а она работала продавщицей в бутике. Я сдал свою квартиру. У Анны были две небольшие квартирки, которые она сдавала студентам. В общем, с деньгами у нас все было в порядке.

Тем временем она все думала о важном шаге… полностью стать женщиной, с телом настоящей женщины. Она посещала курс коллективного анализа: это было обязательным условием, потому что перед хирургическим вмешательством, врачи должны были собрать достаточное количество свидетельств, чтобы предотвратить возможную перемену решения.

Я тоже в качестве друга посетил несколько встреч. В конце собрания Анна спросила меня перед всеми, что я думал о ее выборе и был ли я согласен. Я был в замешательстве: Я люблю тебя… — ответил я. Какое бы решение ты не приняла, я всегда буду рядом… Я хочу только, чтобы ты все обдумала спокойно и свободно. Подумай, никто тебя не торопит…

Это был первый раз, когда Анна спрашивала мое мнение. Между тем я все время поддерживал связь с родителями. Я рассказал им об Анне, и они захотели познакомиться с ней. Я пообещал, что как только это будет возможно, мы приедем в Неаполь.

От этой новости она расплылась в сияющей улыбке. Ей хотелось поехать немедленно: Анна! — сказал я ей… Анна, я не знаю, хватит ли у меня духу признаться моей семье, что ты женщина… да! …но все вместе это непросто… Постарайся понять ситуацию. У моих родителей свое воспитание, менталитет. И их надо уважать…

Она очень обиделась и ушла в спальню. Я сделал кофе, включил телевизор и, закурив сигарету, подумал, что Анна тоже имела право жить нормально в обществе. Нельзя было скрывать ее истинную сущность из-за ханжеской морали. Возможно, проблема была во мне: А хватит ли у тебя сил встретиться лицом к лицу с проблемами, бороться с предрассудками?

Но речь шла о моей семье, с которой мне с такими усилиями удалось восстановить хорошие отношения. Сейчас все было спокойно. Что же делать? Она пришла и села со мной рядом, в пижаме, без макияжа, простая в своей простоте, она была девушкой!

И она вслух сама себе сказала: Анна — девушка! — она посмотрела на меня и обняла меня за плечи. Решение принято: мы уезжаем в Неаполь.

Я позвонил родителям, мы обо всем договорились, мы проведем вместе выходные. Выезжаем в пятницу вечером.

В аэропорту нас ждали все: братья, сестры и, конечно же, родители… Поцелуи, объятия, знакомство. Анна была просканирована, сфотографирована, осмотрена с головы до ног. Потом они проводили нас в гостиницу и днем мы осмотрели достопримечательности города. После обеда мы пошли домой к родителям, и это было решающим испытанием.

Она превосходно справилась. Она каждому сделал небольшой подарочек и все были в восторге от манер и поведения этой маленькой женщины, которая раздавала советы, как одеваться, накладывать макияж, вежливая и обходительная.

Анна нашла общий язык с мамой. Она все расспрашивала ее о разных рецептах и хотела, чтобы она сама объяснила ей, как делать «пастьера», классическое неаполитанское пирожное, а моя мама: Девочка моя, секрет «пастьеры» — в тесте… а потом уже все остальное. Поняла? А еще топленый жир, ну как тебе объяснить… ну, свиной жир!

Все шло как нельзя лучше. Мы вернулись в Милан. Мама позвонила, чтобы узнать, как мы доехали, и, прощаясь, сказала: Поцелуй от меня Анну, она — не женщина… не неаполитанка… (сделав паузу) главное, что она тебя любит.

Жизнь текла спокойно, потом наступил день важного шага.

Анна должна была уехать. Мы пошли по магазинам. Накупили всего, что ей было необходимо в поездку и в больнице. Мы веселились как обычная беззаботная пара влюбленных. Но вдруг ее лицо погрустнело, и она сказала: Сальваторе, я поеду одна… я знаю, что мы решили пережить все это вместе, но я хочу взять всю ответственность только на себя. Будь что будет! Я… — она прервалась, две слезинки скатились по щекам. Сокровище мое, — сказал я ей — никто тебя не заставляет… сначала подумай хорошенько, а потом еще раз. Мы молоды, никто нас не торопит. Жизнь подарила нам время и с этим временем мы вольны делать, что угодно. Не мучай себя, отложи отъезд.

Она ответила отказом. Она хотела поехать. Только два месяца… потом она вернется… другим человеком. Я проводил ее в аэропорт, мы тепло попрощались… И она уехала… Я увижу ее только через шестьдесят долгих дней.

Сейчас я должен был устроить свою повседневною жизнь, мои минуты без нее. Что делать? Может быть путешествие? Может… может быть.

Охваченный меланхоличными воспоминаниями я решил отправиться на улочку, где началась моя история мальчика с панели. Я осознавал всю опасность, но я должен был пройти это испытание, хотя я не понимал, что я хотел этим доказать.

В тот вечер я хорошо подготовился, как я делал прежде, когда еще работал. Я вызвал такси, которое отвезло меня на место, я вышел из машины, и тысячи призраков предстали передо мной, от первого клиента до Доры, Мауро… бесконечная вереница, которая не закончится никогда… никогда…

Такси разворачивалось. Я немедленно остановил водителя.

Весь бледный, в поту, я попросил его отвезти меня домой.

Я открыл дверь. Направился к шкафу и собрал какую-то одежду. Уложил все в большую сумку, отправился на вокзал, посмотрел на расписание поездов… Первый попавшийся поезд. Направление: Сицилия. Билет… и в путь.

Я был без сил и сразу же заснул.

На станции Вилла Сан Джованни, пока поезд переезжал на паром, я проснулся, мне надо было подышать воздухом. Я вышел на большую палубу корабля, прошелся по галерее. Холодный освежающий рассветный воздух обнимал меня в течение всего пути через пролив Мессины, я ни о чем не думал, я был зачарован и ошеломлен.

Как только мы пришвартовались, я занял место в своем вагоне и, пока поезд продолжал свой путь, я все думал… Где мне выйти?

И пока я пребывал в раздумьях… Таормина — произнес голос. Я машинально схватил сумку и вышел из поезда. На выходе их вокзала я оказался немного разочарован: удушающая стена гор, несколько старых пансионов, рекламные плакаты опечалили мой взгляд, но, как бы то ни было, я уже был там.

Такси отвезло меня в Таормину, и по мере того, как мы поднимались, пейзаж радовал мое сердце все больше и больше. Я нашел пансион рядом с Порта Мессина, управляющая подсказала мне пляж… Белые Скалы, зона Спизоне… я с трудом нашел его… километр камней… свободное купание…

Я расстелил подстилку, лег, пока солнце поджаривало мою кожу, за спиной послышались вызывающие голоса: Эй, пуппи… Пуппи. Они раздавались из поезда, который медленно огибал пляж. Как только поезд скрылся, я снова принял позу «солнышкоподжарьменяиподмышкамитоже». Через некоторое время опять те же крики, еще один поезд: Пуппи, яруцци, пуппи…

Рядом я увидел группу парней и девчонок с фирменными кремами, с фирменными полотенцами, в фирменных очках, в фирменных купальниках. С любопытством я спросил: Простите, но чего этим надо, что они кричат?..

Один из компании, может, самый молодой, снял фирменные очки с переделанного носика (может, и он тоже фирменный) и сказал: Красавчик, да ты вокруг себя смотрел? Ты не понял, что ты на гей-пляже? Что говорят? Пуппо значит «гомик» на сицилийском диалекте.

И пока я озирался вокруг, я понимал, что я на самом деле находился среди сотен лесбиянок и геев. Не успел я опомниться, как у моей подстилки оказалась та группка, они засыпали меня вопросами. Мы познакомились, я удовлетворил их любопытство, а потом спросил их имена.

Все уменьшительно-ласкательные, типа: Паппи, Салли, Манди и тд.

Их занятия: стилисты, актеры, фотомодели…

Я был доволен, что познакомился с это компанией. Я провел замечательную неделю: море, дискотеки, рестораны… В общем, мы все время были вместе. Я отделялся от них всего лишь пару раз, когда ходил посмотреть на великолепный греческий театр, дворец Корвайя, городской парк и купить кое-какие сувениры: я купил подарки всем, а для Анны нашел альбом фотографий Барона Вильгельма фон Глодена.

Я веселился все время, мои новые суперфирменные друзья были очень веселые, остроумные, но я должен был возвращаться на Север.

Вечером перед моим отъездом мы устроили праздник, мы обменялись адресами и телефонами. Поцелуи, объятия и громкое… прощай.

На утро я снова встретил их на платформе номер один вокзала Таормины. Громкие и праздничные они прощались со мной: Пока Пуппо! Пока Яруццо! Они кричали мне, а поезд набирал ход, и мои соседи по купе смотрели на меня с ироничными ухмылками.

Я спрятался за газетой, делая вид, что читаю, и после погрузки на паром сел в другой вагон.

После этого небольшого праздничного отступления в Милане я вернулся к обыденной жизни: дом и работа. И одна паническая мысль: Анна. Прошло время (не помню сколько).

Однажды вечером, когда я сидел перед телевизором и смотрел старый фильм, неожиданно я услышал, как открывается дверь… Я прошел по коридору и лицом к лицу столкнулся с Анной. Мы обнялись, потом я помог занести в комнату чемодан, мы нежно посмотрели друг на друга и страстно поцеловались.

Очень осторожно Анна отодвинулась от меня и сказала: Расскажи мне… Что ты делал все это время? Я рассказал ей про Таормину, про работу и в особенности про то, как я был влюблен в нее. Мы еще раз поцеловались, и еще раз Анна высвободилась из моих объятий. Я понял, что еще было не время задавать вопросы. Но я хотел ее. Хотя я чувствовал, что было какое-то препятствие.

Мы решили сходить поужинать. Мы вошли в ресторанчик, мы ели в абсолютной тишине, тишина прервалась одним лишь вопросом: Анна… ты все еще меня любишь?

Она улыбнулась и долго посмотрела на меня. Потом сказала: Ты все, что я когда-либо могла пожелать от жизни, ты моя жизнь. Она встала прямо передом мной: Посмотри на меня, этот человечек принадлежит только тебе. И так будет всегда… Помни обо этом, Сальваторе, даже если ты больше не захочешь быть со мной, я всегда буду только твоей. Пока она стояла, я внимательно рассмотрел ее. Ничего не изменилось. Это была по-прежнему она, моя Анна.

Мы вернулись домой, и она спросила, мог ли я поспать в другой комнате. Я не задал ей никакого вопроса. Я старался быть сдержанным, принимая в расчет операцию. Я подумал, что не могу пока прикасаться к ней. Я подумал о той травме, что ей пришлось пережить… и… в потоке тысяч вопросов я заснул.

Проходили дни, наша жизнь шла своим чередом. Я устроил вечер со старыми знакомыми из Таормины, между бокалом вина и пастой я узнал, что никто из них не был ни актером, ни стилистом, а только продавщицы, бармены и несколько каменщиков, у них я тоже не потребовал никаких объяснений…

Я думал только об Анне, я хотел ее, а она убегала от меня… Время все шло. Я пошел к Винченцо-Бесстыднице, у нее был опыт. Она приняла меня с необычайным радушием.

Мы вспомнили прошлое, а потом я объяснил ей свою проблему. Бесстыдница была в недоумении и, потирая руки, она заговорила: Я не понимаю… по правде говоря, я не могу понять… Если он сделал операцию… она сделала операцию, то время выздоровления уже давно прошло, она должна была бы быть готовой к сексу с тобой… Ты говоришь, что она тебя любит… я не понимаю… может быть, она не приняла ампутацию… Возможно она глубоко травмирована этим… но почему она не поговорит об этом с тобой? Я совершенно не понимаю!

Бесстыдница посоветовала мне поговорить с Анной и прояснить все, потому что я был в праве узнать, что происходит.

Я вернулся домой, готовый, наконец, выяснить все раз и навсегда. Она сидела на диване, одетая в джинсы и толстовку, ненакрашенная… прекрасная в своей простоте. Сальваторе, ты помнишь ресторан, в котором мы познакомились? Я заказала там столик на двоих. Поторопись! Но прошу тебя, не задавай никаких вопросов. Я объясню тебе все в ресторане.

Пока мы добирались до места, я ощущал странный страх, закрадывавшийся в меня: Что такого Анна хотела бы мне сказать? Она хочет меня бросить?

Нет! Я хотел отогнать от себя подальше эту ужасную мысль. Но чем больше я пытался гнать ее, тем сильнее она терзала меня, мучение, гонение… Что мне делать без нее?

И я продолжал истязать себя: Если она бросит меня, то я покончу с собой. Чтобы такое придумать, чтобы вновь покорить ее? А если в ее жизни появился кто-то другой?

Я убью их… а потом от горя умру сам.

В ресторане мы практически ничего не съели, потом Анна сказала: То, что я должна тебе сказать, я скажу там, где мы познакомились, на кухне, ты помнишь? Я дала на чай повару… Пойдем, Сальваторе, нас пропустят без проблем.

Мы пришли на кухню, и за большим стальным холодильником Анна призналась: Посмотри на меня, Сальваторе, я — Анна… но я все еще Маркус, с которым ты познакомился столько времени назад… Я не сделала операцию… у меня не хватало духу сказать тебе об этом… прости меня…

Анна продолжала говорить… Я не слышал ее. Все мое лицо было мокрым от слез… Я был счастлив…

Я не думал об операции или о причине, подтолкнувшей ее оставить эту идею…

Горькая любовь, сладкие воспоминания

В один прекрасный день в старом небольшом пансионе я и Анна, мы сидим на краю бассейна. Я смотрю на отражение ее лица в хлорном зеркале воды. Она растянулась на лежаке, пляжное платье скрывает ее старые ноги. Огромная соломенная шляпа бросает тень на ее морщинистое, но все еще красивое лицо.

Сколько лет! Мы все еще вместе, мы все еще любим друг друга…

Я — бодрый старичок. Она, несмотря на свой возраст, не кажется старой, она все еще очень приятная женщина… Я даже иногда ревную…

Она никогда не говорила мне о причине отказа от операции. А я никогда не настаивал. Я был и до сих пор остаюсь очень счастливым человеком: она со мной, она никогда меня не оставляла.

У Анны рак простаты. Излечимая патология, но она с этим недугом чувствует себя преданной собственной женской сущностью и все говорит: У нас женщин нет этой железы. А значит, я и не больна? Значит, врачи дали маху… Что ты думаешь об этом, любовь моя?

Я нежно смотрю на нее и повторяю: Анна, жизнь моя, не переживай. Мы сделаем другие исследования, мы все хорошо проверим.

Главное — быть вместе.

Я СМОТРЮ НА ЛУНУ.

…И Я ПОНИМАЮ, ЧТО ЛУНА СУЩЕСТВУЕТ!..

Об авторе

Паскуале Ферро (Pasquale Ferro) родился в Неаполе 2 апреля 1956 года. Актер, сценарист, писатель.

Карьера Ферро как актера стартует в 1980‑х с нескольких главных ролей в авторском кино формата super8. Одновременно он дебютировал в театре, гастролируя по Италии с моноспектаклем. Успех позволил ему присоединиться к театральной компании имени Альфреда Жарри.

Работая на театральной сцене, Ферро пишет несколько пьес и успешно ставит их, получая одобрительные отзывы критики и зрителей.

Не прошло мимо внимания публики и участие Ферро в работе над лентой «Красная луна» (Luna rossa, 2001) режиссера Антонио Капуано.

Литературную известность принесла Ферро книга «Запахи моих воспоминаний: Дневник бывшей жертвы педофилов» (Gli odori dei miei ricordi, 2000), переведенная на русский и английский языки. Ферро несколько раз появляется в знаменитом ток-шоу Маурицио Констанцо и других популярных телепередачах.

В последующие 10 лет выходит несколько книг Ферро, с разным энтузиазмом воспринятых критикой и читателями. «Дженни Флауэрс» имеет огромный успех у рецензентов, поставивших Ферро в ряд с такими мастерами, как Пазолини, Де Симоне и Гриффи. Книга становится основой для театральной пьесы, чья премьера прошла в театре Сан Карлуччо все с тем же успехом.

После издания «Ростовщиков душ» (Mercanti di anime e di usura, 2005) итальянская критика говорит о Ферро как о продолжателе традиций Франческо Мастриани и Матильды Серао. Этот роман также был инсценирован в театре.

Наконец, роман Ферро «Луна существует?» (La luna esiste? 2009) получает международную премию Этторе Петролини в области искусства, культуры и театра.

Паскуле Ферро также обладатель премии «Новая литература» Итальянского Института Культуры в Неаполе (2008) за книгу «Запахи моих воспоминаний…».

Международная Академия Партенопеа «Федерико II» наградила Ферро почетным дипломом за приложенные усилия в воплощении самых благородных идеалов и жизненных ценностей.

Content

Паскуале Ферро
Запахи моих воспоминаний

Запахи моих воспоминаний

Запах жестокости

Запах изгнания

Запахи нищеты

Запах познания

P. S.

Луна существует?

Несколько слов о себе

Но Луна существует?

Сальваторе Э.

Сальваторе. Рассказывает… Дора

Путешествие… Загадка…

От предвиденного… к непредвиденному: Камилла и Мауро

Спасительное бегство… Потом вся правда

Новые знакомства и много кокаина…

Любовь… между Маркусом и Анной… Между страданиями и радостями

Горькая любовь, сладкие воспоминания

Об авторе