Орден Казановы

ПРОПАВШЕЕ НАСЛЕДСТВО

Они участвовали в терроре с радостным

сознанием большой и светлой жертвы.

Б. Савинков

«Воспоминания террориста»

Пролог

В Высочайшем Присутствии 1 Сентября сего 1411 года в Городском театре состоится торжественный спектакль.

Киевский Городской Голова И.Н. Дьяков, свидетельствуя своё совершенное почтение, имеет честь покорнейше просить пожаловать в Городской театр на означенный спектакль.

Прилагаемые билеты в театр — именные и пикону перевиваемы быть не могут. В случае невозможности воспользоваться билетами таковые должны быть возвращены в Киевскую Городскую Управу не позднее августа.

Форма одежды: для дам белые или светло-серые вырезные туалеты, без шляп; для кавалеров — белый форменный сюртук при орденах или фрак.

О часе и порядке съезда в театр будет опубликовано своевременно.

Во втором антракте, когда время близилось к полудню, государь покинул ложу, и большая часть публики потянулась к выходу, в зале Киевского оперного театра появился высокий и сутулый молодой человек в очках, во фраке и с зачёсанными назад редкими, абсолютно седыми волосами.

Держа в руке театральную программку, он быстро пошёл по центральному проходу, направляясь к группе расположившихся пред рампою сановных господ в белых форменных сюртуках, щедро украшенных орденами.

Оставшиеся в зале зрители оживлённо беседовали между собою, поэтому на молодого человека никто не обратил внимания, что позволило ему беспрепятственно достать из кармана браунинг и тут же прикрыть его программкой.

Удивительно, что председатель Совета министров, который стоял лицом к залу и спиной к оркестру, не заметил приближавшегося к нему убийцу, — да ещё столь странного вида! То ли Пётр Аркадьевич Столыпин был слишком увлечён беседой с военным министром Сухомлиновым и обер-прокурором Синода Саблером, то ли в жизни каждого человека существуют такие минуты, когда его судьба уже предопределена с неотвратимостью катящейся лавины.

Не доходя три шага до Столыпина, убийца сбросил программку, и как-то так получилось, что по изменившемуся выражению лица премьера Сухомлинов и Саблер поняли, что происходит нечто ужасное, и разом обернулись. Увидев в руке молодого человека браунинг, они шарахнулись в разные стороны, причём Саблер, наткнувшись на ближайшее к нему кресло, едва не упал в проход.

Столыпин остался стоять наедине со своей судьбой, которая в данный момент смотрела на него в три глаза, два из которых были тусклые, злобные, полуприкрытые набухшими веками, а третий — маленький, чёрный, воронёный...

Короткий миг оцепенения — как моментальная фотография для истории. Статный, красивый премьер с открытым лбом, ухоженной бородой и щегольски подкрученными усами — и его убийца, молодой старик, седой, сутулый, лобастый, с большими отвисшими губами, занимавшими большую часть нижней половины лица.

Если бы Столыпин смотрел прямо в глаза убийце, у того могла бы дрогнуть рука, но премьер вдруг ощутил ту самую парализующую нерешительность, что и князь Андрей на Бородинском поле, глядя на дымящуюся и вертящуюся перед ним гранату.

«Вот и настал последний день, когда замыслы моих убийц наконец-то сбудутся...» «Он думал это и вместе с тем помнил о том, что на него смотрят».

Это противостояние продолжалось доли секунды, а затем грянуло два выстрела подряд. Столыпин отшатнулся, побледнел, но попытался улыбнуться и даже сделал успокаивающий жест. Видя, как его белый сюртук быстро краснеет от крови, к нему подскочили граф Потоцкий и барон Фредерикс.

Одновременно с этим послышался крик из оркестровой ямы — одна из пуль, пробив кисть левой руки премьера, полетела дальше и задела скрипача. Вторая, оказавшаяся роковой, раздробив крест святого Владимира, миновала сердце, прошла сквозь живот и застряла в пояснице.

Убийца бросил браунинг, повернулся и какой-то неестественной, лунатической походкой медленно пошёл обратно. И лишь услышав за своей спиной возглас старого министра двора Фредерикса: «Держите его!» — бросился бежать.

Далеко уйти ему не дали — тут же свалили в проходе и стали ожесточённо бить.

А Столыпин, с которого уже успели снять сюртук, вдруг сделал судорожное движение рукой в сторону царской ложи и упал в кресло. Позднее этот его жест будет истолкован по-разному. Современники увидели в нём благословение государя, однако сам Николай II, которому тут же рассказали о случившемся, по всей видимости, воспринял его иначе. Недаром же, стоя через несколько дней у гроба своего премьер-министра, царь обронил только одно слово «Прости...»

Крики ужаса, лихорадочно-бессмысленная беготня, обмороки нервных дам, а тут ещё оркестр, заметив возвращение государя в свою ложу, грянул «Боже, царя храни!».

Пока в проходе набивали убийцу, неподалёку разыгралась ещё одна схватка. Молодой человек в мешковато сидящем фраке рванулся было к раненому премьер-министру, но был схвачен двумя гвардейскими офицерами. Приняв его за сообщника террориста и мечтая отличиться на главах у всего двора, они принялись выкручивать ему руки, стараясь сделать это как можно грубее.

— Что вы, пустите! — морщась от боли, закричал он. — Я врач, я хочу помочь!

— Без тебя разберутся! — зловеще шевеля усами, отвечали его мучители.

Яростно топчась на месте, они и не заметили, как кто-то из них троих наступил на оброненную убийцей программку: Н.А. Римский-Корсаков «Сказка о царе Салтане».

Глава 1

НОВАЯ ВСТРЕЧА

Председатель международного научного конгресса «Мозг — Разум — Душа», выдающийся русский физиолог Иван Ильич Сечников был известен своей повышенной нервозностью, порождавшей склонность впадать в депрессию и даже покушаться на самоубийство.

Рассказывали, что после смерти своей первой жены, с которой он прожил менее четырёх лет, Иван Ильич пришёл в полное отчаяние. Душевные мучения, вызванные утратой любимого существа, усугублялись обострившейся болезнью глаз, грозившей полной потерей зрения, а с нею — и невозможностью заниматься научной работой.

Поздно ночью накануне похорон жены Иван Ильич кишел из дома и направился к реке, задумав броситься вниз головой с высокого моста. Возле уличного фонаря, освещавшего вход на мост, он остановился, чтобы собраться с духом. И тут его внимание случайно привлекли кружившие у фонаря подёнки — всем известные ночные бабочки, которые вылупляются из кокона, чтобы отложить яйца, прожить всего несколько часов и умереть от истощения. Они рождаются без пищеварительной системы, а потому чем-то напоминают часы, которые останавливаются, когда кончается завод.

Рассеянно наблюдая за их непрерывным кружением, Иван Ильич поневоле задумался над интереснейшим вопросом: каким образом факт существования этих короткоживущих созданий согласуется с теорией эволюции Дарвина? Ведь за столь малый срок они просто не успевают подвергнуться воздействию естественного отбора, да и борьба за существование между ними отсутствует!

Размышляя над этой проблемой, Иван Ильич машинально миновал мост, даже не вспомнив о цели своего прихода сюда, и отправился дальше, пытаясь найти приемлемый ответ. Возможно, некоторые живые существа ухитрились сойти со столбовой дороги эволюции и остановились в своём развитии, но в таком случае придётся признать, что теория Дарвина не является универсальной. Сечников был убеждённым дарвинистом, поэтому подобный вывод его никак не устраивал.

Всю ночь он бродил по улицам, а поутру почувствовал себя гораздо лучше и оставил всякую мысль о самоубийстве. Вот так и получилось, что скромные бабочки-подёнки тогда спасли жизнь будущего лауреата Нобелевской премии по биологии!

Внешность Сечникова полностью соответствовала общепринятым представлениям об одержимых своей наукой учёных, не желающих тратить время ни на что другое: высокий ясный лоб, внимательные глаза под очками в тонкой оправе, бледное лицо, густая, изрядно поседевшая борода и тёмные, небрежно размётанные волосы с красивыми седыми прядями. Белые руки не могли долго находиться в покое, поэтому худые пальцы то и дело сцеплялись и расцеплялись.

В служебном кабинете старшего следователя по особо важным делам Петербургской сыскной полиции Иван Ильич вёл себя крайне нервно. Порой он даже вскакивал с места и лекторским шагом прохаживался перед невозмутимым следователем, представлявшим собой прекрасно сохранившегося господина немногим старше шестидесяти лет от роду. Макар Александрович Гурский был по-прежнему красив и румян, а его темно-каштановая шевелюра, хоть и украсилась многочисленными седыми прядями, почти не поредела, как не померк и блеск проницательных серо-голубых глаз, замечательно оттенённых густыми чёрными бровями и ресницами.

Когда-то Макар Александрович носил замечательные усы, весьма нравившиеся дамам, но, заметив, что с возрастом они всё больше придают ему вид потасканного ловеласа, не без сожалений расстался с ними. Зато сохранил давнюю привычку в минуту задумчивости выпячивать вперёд нижнюю губу.

Изложив суть дела в первую же минуту своего прихода к следователю: «Пропал мой молодой коллега!» — всё последующее время Иван Ильич потратил на эмоции, то и дело восклицая:

— Неслыханно! В цивилизованном мире! Средь бела дня! Кому потребовалось похищать учёного?

Макар Александрович искренне уважал учёных, поэтому вёл себя предельно спокойно и доброжелательно, предоставляя собеседнику возможность «выпустить пар» и успокоиться. Однако последнее восклицание заставило его насторожиться.

— Похищен? — тут же переспросил он. — Вы действительно так полагаете?

— Ещё бы! возмущённо воскликнул Сечников, глянув на следователя с таким выражением, словно бы тот задал совершенно бестактный вопрос.

— И вы видели это своими глазами?

— Нет, не видел. Однако что бы вы сами подумали, милостивый государь, если бы ваш собеседник, с которым вы только что пообедали в ресторане, вышел из зала поговорить по телефону, оставив в пепельнице недокуренную сигару, и больше не вернулся?

— Ну, если он не обладает рассеянностью Жака Паганеля, то я бы решил, что его вызвали по срочному делу.

— Совершенно верно. Однако с тех пор прошло уже целых два дня, а господин Богомилов так и не появлялся дома!

— Ага! Макар Александрович взял в руки перо, приготовившись записывать подробности. — В таком случае, начнём по порядку. Где вы изволили обедать?

— Ресторан «Флоренция», на Литейном.

— В котором часу это было?

— Около трёх пополудни.

— И что дальше?

— Стило нам закурить сигары, как подошёл официант и сказал, что Филиппа Игоревича Богомилова — так зовут моего молодого коллегу — просят подойти к телефону. Он извинился, встал и покинул зал. Я прождал двадцать минут — за это время его сигара полностью истлела, а потом направился в вестибюль. Швейцар заявил, что сразу же после телефонного разговора мой коллега надел пальто и поспешно ушёл. При этом он выглядел крайне взволнованным. Вот, собственно, и всё, что мне известно.

— Господин Богомилов женат?

— О да! Это произошло совсем недавно, и я даже был посажёным отцом на их свадьбе. Кстати, его молодая супруга настолько разволновалась, что даже слегка занемогла и лишь поэтому не смогла прийти к вам вместе со мной.

— Как зовут эту юную даму и где проживал господин Богомилов?

Макар Александрович не успел получить ответ на свой вопрос, поскольку начали бить часы, висевшие в углу его кабинета. Сечников дёрнулся, как ужаленный, схватился было за жилетный карман, чтобы достать собственный брегет, но вместо этого хлопнул себя ладонью по лбу и порывисто вскочил с места.

— О, Господи, как же это я о нём забыл! Ведь он ждёт уже целых полчаса! Извините, господин следователь, но я вынужден вас покинуть, поскольку мне необходимо быть в оргкомитете конгресса. О главном я рассказал, а подробности семейной жизни моего пропавшего коллеги вы сможете узнать у его дальнего родственника, который всё это время дожидается в коридоре. Кстати, он рекомендовался вашим старым знакомым.

— И кто же это? — полюбопытствовал Гурский.

— Минуту терпения, поскольку он хотел сделать вам сюрприз. Моё почтение, Макар Александрович! Уж извините за столь сумбурный рассказ и поспешное бегство. — Сечников торопливо поклонился и направился к двери. — Весьма надеюсь на ваше профессиональное мастерство, о котором мне немало рассказывали. Вы позволите пригласить его в ваш кабинет?

— Разумеется, — кивнул не на шутку заинтригованный следователь.

— По-моему, мы подумали об одном и том же, — невесело усмехнулся пятидесятилетний врач-психиатр Денис Васильевич Винокуров, после того как старые знакомые вдоволь насмотрелись друг на друга. В отличие от шевелюры следователя его светло-русые волосы начали заметно редеть, а в тёмно-синих глазах затаилась какая-то застарелая грусть.

— Насколько мы оба изменились? О нет, эта мысль достойна лишь престарелых курсисток, — проворно возразил Гурский. — И, глядя на вас, я подумал совершенно о другом.

— О чём же?

— Последний раз мы с вами виделись пятнадцать лет назад — на Николаевском вокзале зимой девяносто шестого года. Влюблённый и счастливый, вы уезжали в Швейцарию с молодой женой — насколько я помню, её звали Оксана Владимировна Кириллова, — подальше от русских террористов, к которым она имела самое непосредственное отношение...

— У вас прекрасная память, — грустно улыбнулся Денис Васильевич, который и сам отчётливо помнил эту сцену, ознаменованную сразу двумя весьма запоминающимися происшествиями.

— Да, но что же я вижу сейчас, спустя столько лет? — продолжал следователь. — Почему предо мною не известный врач и счастливый отец семейства, а мрачный господин, в котором легко заподозрить мизантропа? Признаться, я даже опасаюсь интересоваться здоровьем вашей любимой супруги.

— Справедливо опасаетесь, Макар Александрович, — тяжело вздохнул собеседник, — ибо моя любовь и счастье остались в прошлом иске. Из тех пятнадцати лет, что мы с вами не виделись, двенадцать я хожу вдовцом.

— Боже! Что же случилось с вашей юной женой?

— Не знаю, — понурил голову Винокуров, — её загадочная смерть оказалась не по силам швейцарской полиции, списавшей всё на несчастный случай.

— А вы не...

— Разумеется, расскажу. Оксана любила совершать горные прогулки, а поскольку я нередко выезжал к пациентам, привыкла гулять одна. Однажды, где-то высоко, на Монблане, она стала свидетельницей поразившей её сцены. Два господина — судя по её описанию, это были революционные эмигранты из России — повздорили по какому-то партийному поводу, и тот, что был сильнее и моложе, в порыве неконтролируемой ярости попытался сбросить в пропасть своего оппонента. По словам Оксаны, она отчаянно закричала и даже схватила за руки потенциального убийцу, заставив его отпустить свою жертву. А спустя два месяца её саму нашли сорвавшейся со скалы! — Денис Васильевич глубоко вздохнул, и в его глазах блеснули слёзы.

— Сочувствую, — пробормотал Гурский. — От подобных господ всего можно ожидать. Но разве вы не сообщили в полицию об этом эпизоде?

— Сообщил, но... Я же не видел этих господ лично, а описание жены оказалось весьма скудным. Тот, кого пытались скинуть в пропасть, был приземистым, лысым, с рыжеватой бородкой, а тот, кто намеревался сделать это, был высокий, смуглый, черноволосый. Вот и всё, что она запомнила.

— Н-да-с... — Следователь выдержал небольшую паузу, более похожую на «минуту молчания», после чего спросил: — А какое отношение вы имеете к Филиппу Игоревичу Богомилову? Это ваш родственник или родственник вашей жены?

Макар Александрович не стал добавлять слова «покойной», чтобы лишний раз не травмировать собеседника.

— Филипп — мой троюродный племянник, — спокойно ответил Денис Васильевич. — Когда я уезжал из России, он был ещё совсем юнцом, зато после моего возвращения мы сблизились и стали большими друзьями.

— Насколько мне известно, господин Богомилов занимался наукой?

— О да, Филиппа считают одним из самых многообещающих российских биологов! Недаром же его пригласили выступить на открывшемся завтра конгрессе одним из первых.

— И каков, так сказать, круг его научных интересов?

— Филипп мечтал создать эликсир бессмертия.

Ответ оказался настолько необычным, что следователь покачал головой.

— О, не удивляйтесь, — слабо улыбнулся Денис Васильевич, вскидывая глаза на Гурского, — подобное выражение не стоит понимать слишком буквально. Филипп исходил из следующей идеи — надо не продлевать жизнь стареющего организма, а на определённом этапе прервать его жизненный цикл таким образом, чтобы он вернулся к своему предыдущему состоянию и вновь прожил данный отрезок своей жизни. Вам станет понятнее, если провести аналогию с граммофонной пластинкой — будучи повреждена в одном месте, она вновь и вновь станет проигрывать один и тот же мотив.

— Очень интересно! — оживился Макар Александрович, неоднократно издыхавший по тем славным временам, юн да он имел большой успех у петербургских дам. Как было бы замечательно без конца проживать свою жизнь именно и момент её наивысшего расцвета! Да и кому интересно бессмертие старческого возраста… — Прошу вас, продолжайте.

— По мысли Филиппа, чтобы остановить старение и заставить организм зациклиться, надо включить обратную связь с помощью особых веществ, называемых ингибиторами, которые бы снижали бы концентрацию метаболитов, стимулирующих развитие нормального жизненного цикла. Я понятно объяснил?

— Более или менее. И каковы же были его успехи?

— Пока ему удалось создать только некий эликсир или стимулирующее средство, которое он назвал «витафор», от выражения «vitale forza» жизненная сила. Кстати сказать, в день покушения на Столыпина Филиппа задержала киевская полиция, поскольку он тоже находился в театре и порывался помочь раненому. Несчастный Пётр Аркадьевич потерял много крови, и вполне возможно, что мощный стимулятор, активизирующий жизненные силы организма, мог бы спасти его жизнь. Увы, но, пока моего племянника допрашивали в участке, подозревая в соучастии, наш несчастный премьер скончался.

После такого заявления разговор прервался на повторную «минуту молчания».

— Расскажите поподробнее о семейных делах вашего пропавшего родственника, — попросил Гурский. — Господин Богомилов был женат?

— Да, в этом отношении Филиппу повезло, поскольку он женился весной этого года по страстной любви. Кстати, вы должны знать его жену — это младшая из дочерей Семёна Семёновича Рогожина.

— Вы имеете в виду того самого потомственного купца первой гильдии, который в своё время прославился своими ухаживаниями за графиней Венцель? — тут же переспросил следователь.

— Его самого.

Макар Александрович изумлённо покачал головой. Дело о пропаже молодого учёного начинало принимать весьма неожиданный оборот. Скончавшийся в прошлом году купец оставил своим дочерям Елене и Ольге многомиллионное состояние, поэтому счастливчик, получивший руку одной из них, тут же становился богатейшим человеком!

Глава 2

ПРОГУЛКА ПО НЕВСКОМУ

В конце сентября, когда северная природа последний раз демонстрирует самые чудесные и яркие из своих декораций, чтобы потом надолго убрать их в зимние запасники, по залитому солнцем Невскому проспекту двигался элегантно одетый господин средних лет в сером пальто и серой шляпе.

Он был черноволос, смугл и высок, причём держался прямо и не сутулился (что обычно бывает с не уверенными и себе людьми выше среднего роста, стремящимися стать как можно менее заметными), поэтому заметно возвышался над окружающими. У него были лицо овальной формы, твёрдо очерченные, упругие губы и крупный нос с чрезмерно большой, почти треугольной переносицей, из-за чего пронзительные карие глаза казались меньше, чем они есть на самом деле.

В руке господин держал довольно необычный букет из красной розы, белой гвоздики и синей лобелии. Миновав дом Энгельгардта, он свернул налево и подошёл к костёлу святой Екатерины, сдвинутому немного вглубь проспекта.

Сняв шляпу и довольно небрежно перекрестившись на каменные фигуры возвышавшихся на фасаде четырёх евангелистов, господин мельком оглянулся назад и вступил под своды костёла, из которого неслись мощные звуки органа. Он не присел на скамью, как другие верующие, а немного постоял возле одной из колонн, ещё раз оглянулся на вход и уверенно направился вглубь храма. Найдя окружённое металлической решёткой надгробие «Jean Victor Mareu (176З—1813)», господин положил на него свой букет и почтительно склонил голову.

Затем ещё раз перекрестился, вышел из костёла и не спеша двинулся в сторону Николаевского вокзала. Однако прогулка продолжалась недолго: перейдя через мост, господин свернул направо и тут же остановился возле углового дома с вывеской «Издательство А.С. Субботина», сделанной выпукло-золочёными буквами. Оглядев многоэтажное здание с таким видом, словно прицениваясь, он толкнул дверь, поднялся на третий этаж и, звякнув колокольчиком, оказался в просторном помещении редакции. Внимательно оглядевшись, господин подошёл к конторке секретаря и учтиво осведомился:

— Могу ли я поговорить с господином Субботиным?

— А по какому вопросу? — тут же спросил этот немолодой и желчный человек, очевидно, измождённый борьбой с непрошеными авторами.

— Хотел бы предложить рукопись.

— Какого рода?

— Приключенческий роман, действие которого происходит в начале прошлого века в Северной Америке.

— Оставляйте, посмотрим. — И секретарь равнодушно кивнул на груду папок, которые уже не умещались в находившемся за его спиной шкафу, а потому были сложены на приставленном сбоку стуле.

— С вашего позволения, я бы хотел поговорить с господином Субботиным.

— А позвольте узнать, зачем?

— Затем, что я хочу лично вручить ему свой роман, — холодно заявил господин, доставая из кармана пальто свёрнутую в трубку голубую папку, в которой лежала рукопись. Он показал её секретарю, приподняв вверх вроде факела, но в руки не дал.

Тот пожал плечами, словно бы досадуя на столь неуместную настойчивость, однако солидный вид и безапелляционный тон посетителя подействовали на него должным образом. Покинув свою конторку, секретарь зашёл к издателю и вскоре вернулся, сделав довольно небрежный приглашающий жест.

— Алексей Сергеевич ждёт вас.

— Благодарю, — кивнул господин и проследовал в кабинет, опустив руку с зажатой в ней папкой.

— С кем имею честь? — не слишком любезно осведомился седой старик в золотом пенсне на бугристом носу, сидевший за большим письменным столом. Кабинет находился в самом углу здания, потому из его окон одновременно открывалось два вида — на набережную и Невский проспект.

— Георгий Всеволодович Морев, — представился посетитель. — Простите, что решил настаивать на встрече, однако понадеялся на то, что приличном знакомстве вы отнесётесь к моей рукописи с должным вниманием...

— Что у вас? — нисколько не заинтересовавшись «личным знакомством», сухо перебил Субботин.

— Историко-приключенческий роман из жизни дивизионного генерала Жана Виктора Моро.

— Моро? Уж не того ли самого, который...

— Совершенно верно, — подхватил посетитель, — который в молодости не слишком удачно воевал против Александра Васильевича Суворова и Италии, зато в тысяча восьмисотом году разбил австрийцев в битве при Гогенлингене. В возрасте пятидесяти лет генерал Моро погиб в битве под Лейпцигом и по решению союзников был похоронен и костёле святой Екатерины — как раз на другом конце Невского проспекта от своего победителя. Александр Васильевич, как известно, погребён в Александро-Невской лавре…

— Это-то мне известно, саркастически заметил издатель, делая приглашающий знак собеседнику. — Однако чем, позвольте узнать, вас интересовал жизненный путь этого предателя? Ведь генерал Моро погиб в битве против своих соотечественников!

— О, его никак нельзя назвать предателем, — живо возразил автор, кладя рукопись на стол Субботина и опускаясь в кресло напротив, — поскольку генерал сражался не против Франции, а за неё — против Наполеона, чьим самым опытным и талантливым конкурентом он являлся, не считая разве что его ровесника Бернадота. Однако именно генерала Моро консул Бонапарт арестовал по обвинению в заговоре и отправил в изгнание! Потом генерал вернулся в Европу, чтобы сражаться в войсках антинаполеоновской коалиции и погиб героем. Но мой роман посвящён тем десяти малоизвестным годам его жизни, которые он провёл в Северной Америке, на берегах реки Делавар.

— Дикая природа, нападения индейцев и прочая экзотика в духе Фенимора Купера?

— Именно так.

— Как вы сказали, ваша фамилия — Морев? — неожиданно заинтересовался издатель. — Вы намеренно взяли сходный но звучанию псевдоним?

— Не совсем так. Дело в том, что я являюсь прямым потомком генерала Моро.

— Неужели?

— Моя русская прабабка некоторое время была его возлюбленной...

— Вот это уже интересно!

— ...Но я бы не хотел вдаваться в подробности, — жёстко пресекая возглас собеседника, заявил Морев.

— Воля ваша. Ну что ж... — И Субботин потянул к себе голубую папку. — Можете зайти через пару недель, и я сообщу вам своё решение. Кстати, чем вы изволите заниматься?

— Литератор.

— Где-нибудь уже издавались?

— Пока нет. Я — начинающий литератор.

Издатель испытующе посмотрел на Морева, для чего даже поправил пенсне, однако счёл нужным воздержаться от тех бесцеремонных замечаний, которые позволял себе в разговоре с менее солидными «литераторами».

— Итак, — сухо заявил он, отводя взор, — встретимся через две недели.

— Благодарю вас.

Господин Морев встал и откланялся. Покинув издательство, он вновь оказался на Невском, где взял извозчика и отправился на Крестовский остров. Ехать пришлось довольно долго — через всю центральную часть города, — однако благодаря замечательной погоде, всеобщему оживлению и фланирующей публике седок нисколько не скучал, с большим удовольствием приглядываясь к юным петербургским барышням, являющимся гораздо более драгоценным украшением столицы России, чем все её имперски-бюрократическое великолепие.

Минут через пятьдесят господин Морев оказался на дальней оконечности острова, живописно выдававшейся в сторону Финского залива. Расплатившись с извозчиком и оставив пролётку там, где заканчивалась дорога и начиналась берёзовая рощица, он в который уж раз за этот день огляделся вокруг, явно повинуясь многолетней привычке, после чего быстро двинулся по лесной тропинке.

Вскоре впереди показалась двухэтажная деревянная дача, огороженная глухим двухметровым забором, выкрашенным в тёмно-зелёный цвет. Дача стояла в глубине леса, поодаль от остальных, расположенных по обе стороны основной дороги, и казалась необитаемой. Однако «начинающий литератор» внезапно насторожился и даже сошёл с тропы, укрывшись за ближайшей берёзой.

Секунду спустя калитка в заборе негромко скрипнула и осторожно приоткрылась. Оттуда появился худощавый, бледный, небритый молодой человек с всклокоченными тёмно-русыми волосами. Одет он был в строгий чёрный костюм, серебристый галстук и белую манишку, но при этом имел тот помятый вид, который бывает у людей, проведших ночь не у себя дома.

Близоруко прищурившись и кое-как убедившись, что поблизости никого нет, он поспешно прикрыл за собою калитку и обрадованно побежал прочь. Однако стоило ему поравняться с той самой берёзой, за которой укрывался Моров, как тот выступил из-за ствола и преградил путь.

— Прекрасная погода для прогулок, не так ли? — издевательски осведомился он. — Тем не менее, господин Богомилов, я настоятельно советую вам вернуться обратно в дом, — и показал ошарашенному беглецу короткоствольный никелированный револьвер.

Глава 3

ДУША И ТЕЛО

Первый же день международного научного конгресса «Мозг — Разум — Душа» ознаменовался интереснейшей стычкой между двумя профессорами Петербургского и Оксфордского университетов: председателем конгресса Иваном Ильичом Сечниковым и англичанином Чарльзом Скоттом Ферингтоном. Все знали о том, насколько глубоки расхождения во взглядах меж двумя этими выдающимися учёными современности, поэтому их яростные споры должны были стать основной интригой конгресса. Оба профессора были примерно одного возраста, оба в своё время учились у одних и тех же европейских светил вроде Рудольфа Вирхова или Роберта Коха, оба начинали с изучения рефлексов и физиологии высшей нервной деятельности, постепенно перейдя к наиболее трудным проблемам сознания, — и вот именно здесь самым коренным образом разошлись во взглядах.

Доклад профессора Ферингтона был запланирован на вторую половину дня, и к этому моменту зал заседаний конгресса, проходившего в Мраморном дворце на Миллионной улице, был уже полон. Помимо чисто научных задач конгресс ставил своей целью привлечение интереса общества к новейшим исследованиям сознания и мозга, поэтому попасть в зал заседаний было совсем несложно. Помимо неизменных студентов и падких до сенсаций и скандалов журналистов здесь были даже слушательницы Высших женских курсов, что создавало «общую атмосферу, в чём-то сходную с атмосферой бала», как осуждающе высказался в кулуарах конгресса один из престарелых участников.

И доктор Ферингтон не обманул всеобщих ожиданий, начав свой доклад с эффектной фразы:

— Проблема бессмертия кроется в загадке сознания, а отнюдь не в проблеме бесконечного продления жизни его носителя! — и иронично улыбнулся, пережидая неожиданный шквал аплодисментов.

Это был невысокий, плотный, моложавый джентльмен лет пятидесяти с небольшим, вовсе не имевший типично английской чопорности и невозмутимости, зато обладавший подвижной физиономией, украшенной пышными седыми усами и живыми, ироничными серыми глазами. Выдержав паузу, он продолжил развивать свою мысль:

— Загадка сознания, в свою очередь, кроется в бессознательном. Основной тезис моего выступления состоит в следующем: я утверждаю, что создание сверхчеловека, способного перестраивать собственную биологическую природу на пути к бессмертию, состоит в максимальном сужении сферы бессознательного. Необходимо как можно существеннее ограничить материально-биологическое начало в человеке, чтобы позволить наиболее мощно проявиться его идеально-духовному началу, которое отнюдь не находится в мозгу, как полагают некоторые из присутствующих в данном зале уважаемых господ... — Здесь Ферингтон отвесил ироничный поклон в сторону сидевшего в президиуме Сечникова, который мгновенно насупился, что не осталось незамеченным для наблюдавший за обоими учёными публики. — А потому выпадает из области действия природных инстинктов и условных рефлексов, составляющих основу бессознательного.

— А где же оно находится, позвольте узнать? — звонко выкрикнул Иван Ильич, приподнимаясь со своего места.

Вопрос поставлен некорректно, — мгновенно отреагировал Ферингтон, — поскольку мы говорим об идеальном начале, которое нельзя рассматривать в категориях пространства-времени. Мы же не спрашиваем, где находим я какая-нибудь математическая истина вроде теоремы Пифагора. Но совершенно очевидно, что она не находится в учебнике геометрии или в мозгу доказывающего её ученика.

— Отлично! — обрадовался Сечников. — Мой оппонент, — и, обращаясь к окружающим, он также насмешливо поклонился англичанину, — предлагает нам оставить сферу материи — единственную сферу настоящей науки, чьи истины можно подвергнуть проверке и измерению, — и скрывается от меня в области идеального. Пусть так, не стану его преследовать… — И Иван Ильич развёл руками, вызвав весёлое оживление зала. — Однако даже с утверждением профессора Ферингтона о необходимости максимально сузить сферу бессознательного я решительно не могу согласиться. Бессознательные инстинкты и рефлексы составляют тот базис нашего «Я», без которого оно так же невозможно, как дом — без фундамента.

— Согласен, — невозмутимо кивнул англичанин, — но ведь и дома бывают разные. Кто-то роет себе землянку, а кто-то строит дом на сваях. Я вовсе не утверждаю, что можно избавиться от всех инстинктов, а говорю только об их максимально возможном ограничении. Разумеется, такой могучий инстинкт, как любовь к самому себе, абсолютно неустраним, поскольку это означало бы крушение самого «Я».

— Это надо понимать так, что вы предлагаете оставить эгоизм и избавиться от альтруизма? Хорошая же у вас, в таком случае, получится личность!

— Да, — гордо вскинув голову, подтвердил Ферингтон, — и не просто хорошая, а прекрасная и свободная, поскольку ею невозможно будет управлять!

Послышались выкрики, какая-то часть зала зааплодировала. На некоторое время диспут прервался, пока главный возмутитель спокойствия — сам председательствующий — пытался восстановить тишину с помощью серебряного колокольчика.

Денис Васильевич рассеянно глянул в сторону своего соседа — симпатичного темноволосого молодого человека с изящными гусарскими усиками и плутоватыми чёрными глазами. Закинув ногу на ногу и пристроив на колене блокнот, он что-то быстро рисовал. Заметив интерес Винокурова, молодой человек усмехнулся и, сделав ещё несколько стремительных карандашных штрихов, показал ему свой рисунок.

Денис Васильевич не смог сдержать улыбку. Это был мастерски выполненный и очень остроумный шарж, пародировавший знаменитую картину Рафаэля «Афинская школа». На той картине два величайших философа древности, Платон и Аристотель, в процессе спора указывали: первый — на небо, второй — на землю. На данном же рисунке были изображены легко узнаваемые Сечников и Ферингтон, причём если первый показывал на землянку, то второй тыкал пальцем в дом на сваях.

— Ну, как? — шёпотом спросил молодой человек.

— Замечательно.

— Вы, случайно, не знаете, как пишется фамилия Ферингтон по-английски — через F или Ph?

— Через F.

— Благодарю. Кстати, позвольте представиться — Сергей Алексеевич Кутайсов, сотрудник «Сатирикона».

— Очень приятно. — И Денис Васильевич назвал себя.

Помимо симпатичной физиономии, у Кутайсова была располагающая к себе манера общения, балансировавшая на грани между непринуждённостью и лёгкой развязностью. Говорил он много и охотно, поэтому тут же поведал собеседнику о том, что редакция его журнала — самого известного юмористического журнала России, редактировавшегося Аркадием Аверченко, заинтересовалась открывшимся конгрессом и решила осветить его с юмористической точки зрения.

— Поэтому теперь я не только рисую шаржи, — добавил Кутайсов, — но и собираю всевозможные анекдоты о его участниках. Вчера, например, мне удалось узнать, что у нашего уважаемою председателя есть скверная привычка брызгать слюной, когда он чрезмерно разгорячится в процессе спора. Это и породило безумно смешной случай, рассказанный мне одним из его собеседников. Хотите послушать?

— Разумеется.

— Однажды, когда они возвращались вместе с какого-то учёного мероприятия, господин Сечников так разошёлся, что стал брызгать слюной во все стороны как фонтан, обдуваемый ветром. Его собеседнику это изрядно надоело, поэтому он слегка приотстал. Однако Иван Ильич не обратил на это ни малейшего внимания, продолжая размахивать руками и взволнованно кричать: «Нет, я тебе докажу, я тебе докажу!» И вдруг ему пришлось остановиться. Удивлённый, он поднял голову и увидел перед собой здоровенного пьяного мужика с мутными глазами, который, с трудом ворочая языком, спросил: «Ну и что ты мне, лохматый чёрт, доказать можешь?»

Не дождавшись реакции, Кутайсов удивлённо вскинул глаза на собеседника, но Денис Васильевич не только не улыбнулся, но, по всей видимости, даже его не слышал. Более того, он повёл себя весьма странно — побледнел и как-то напрягся, вперив глаза в одно место, словно бы обладавшее для него чудовищно притягательной силой.

Журналист постарался проследить за направлением его взгляда, но не увидел ничего особенного, если не считать красивого, рано поседевшего господина лет пятидесяти с правильным, слегка удлинённым овалом лица и аккуратно подстриженной бородкой, который сидел метрах в пяти впереди них.

Почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд, господин вдруг нервно оглянулся и с короткой, весьма неприятной усмешкой кивнул головой. Затем проворно встал с кресла и быстро удалился.

«Нет, — подумал про себя Денис Васильевич, — эти тёмно-серые глаза забыть невозможно. Боже мой, это действительно был Карамазов, причём он тоже меня узнал! И как мне не повторить слова д’Артаньяна при виде дьявольской улыбки Рошфора: “Ступай, демон, и делай что хочешь. Теперь мне всё равно: второй Оксаны в мире нет”».

— Вы что, дьявола увидели? — не вытерпел Кутайсов, трогая его за рукав.

— О нет, — с глубоким вздохом отвечал Винокуров, — не дьявола, но не менее страшного по своей сути человека. Пятнадцать лет назад он чуть было не застрелил меня из ревности к той девушке, которой давно уже нет на свете...

Глава 4

ШЕРШЕ ЛЯ ФАМ

Достигнув той, не слишком-то весёлой поры жизни, когда вместо пожеланий счастья окружающие всё чаще начинают желать здоровья, Макар Александрович Гурский не без удивления обнаружил весьма существенные изменения в собственном характере. Тридцать лет назад, которые теперь и не вспоминались без тяжёлого философическою вздоха, в его характере сочетались две крайности — педантизм, необходимый истинному сыщику, и бесшабашность, без которой не бывает настоящей русской натуры. Ныне на смену этим крайностям пришли другие, не менее трудно сочетаемые — это цинизм и жизнелюбие.

Привыкнув постоянно иметь дело с худшими или безумными проявлениями человеческой натуры, старый следователь не только не сделался пессимистом, но, напротив, полюбил жизнь, как сказал поэт, «странною любовью». Если раньше она представлялась ему, бывшему тогда эпикурейцем, источником чувственных и умственных наслаждений, то теперь он видел в ней неиссякаемую кладовую самых удивительных явлений, меняющих всё вокруг и постоянно заставляющих меняться самому. И это заставляло его с энтузиазмом первооткрывателя браться за расследование всех новых и новых дел.

Поиски пропавшего учёного Макар Александрович начал с элементарных логических рассуждений. Как сделать так, чтобы человек добровольно поехал в указанное ему место, и его бы не пришлось похищать, насильно запихивая в пролётку и привлекая внимание прохожих? Надо сообщить ему нечто важное, причём это должно быть сообщение либо от близкого человека, либо о близком человеке! Следовательно, первым делом следует выяснить — кто и откуда звонил в ресторан «Флоренция» в день похищении Филиппа Игоревичи Богомилова?

И Гурский отправился на центральную телефонную станцию, где сразу же обнаружил смену телефонисток, дежуривших в роковой для молодого биолога день. Одна из них действительно вспомнила взволнованный женский голос, просивший соединить с данным рестораном, но, откуда поступил заказ, барышня сообщить не смогла.

Впрочем, Макар Александрович не особенно расстроился, поскольку отнюдь не рассчитывал на столь лёгкое завершение едва начавшихся поисков. В любом случае начало было положено — Богомилову звонила женщина. Вряд ли это сделала его молодая жена, однако ввиду того, что знакомство с ней было абсолютно неизбежно, следователь поехал на Вознесенский проспект, где находился большой дом семейства Рогожиных. Дверь ему открыл немолодой, но весьма шустрый швейцар, значительно уступавший в представительности охраняемому им особняку, выстроенному не менее полувека лет назад. Тогда в столице, избавившейся наконец от рабства империи, стали активно поселяться быстро разбогатевшие представители «третьего сословия».

— Я из сыскной полиции, — коротко представился Гурский. — Младшая из сестёр дома?

— Обе дома-с, — угодливо отвечал швейцар. — Но у Ольги Семёновны сейчас гости-с.

Макар Александрович уже знал, что женой пропавшего учёного была младшая из сестёр Рогожиных — Елена, поэтому невозмутимо пожал плечами, подумав про себя о странном нарушении старинной традиции — выдавать младшую дочь замуж только после старшей. Впрочем, после смерти отца сестры остались совсем одни — их знаменитый дядя Парфён Семёнович умер ещё в молодом возрасте на каторге, — так что с недавних пор могли распоряжаться своею судьбой самостоятельно.

«Что они, судя по всему, и делают, причём весьма весело!» — отметил про себя Гурский, поднимаясь по лестнице и прислушиваясь к гитарному перезвону, доносившемуся из зала на втором этаже. Следователя никто не сопровождал, поскольку швейцару так и не удалось дозваться ни одной из горничных, что вызвало сердитый вздох старика: «Совсем распустились после смерти хозяина, упокой Господи его душу! —

Сел бы я в широки сани,

Да поехал бы гулять;

Самому покрасоваться,

Красных девок повидать, —

неожиданно запел красивый баритон, принадлежавший молодому человеку явно не старше тридцати лет.

— Это ещё что такое? — невольно замедляя шаги, успел пробормотать Гурский, прежде чем невидимый солист начал второй куплет:

Спел бы я лихую песню

Да и выпил бы вина;

Эх, румянец — загляденье,

Эх ты, девица одна!

Макар Александрович любил народные песни и романсы, поэтому на сей раз выслушал молча, тем более что и голос был весьма хорош.

Сел бы я на пень-колоду,

Стал бы думу я гадать —

То ль жениться в одночасье,

То ль маленько подождать.

Что ты, жизнь, звенишь уныло,

Бубенцом да под дугой?

Так и ж е ж и не решился,

Свадьбу праздновал другой, —

искренне печалился неведомый молодец. Впрочем, это продолжалось недолго, и застывшему у дверей следователю не пришлось дожидаться нежданно залихватского финала:

На Руси красавиц много —

Глаз устанет выбирать;

Нам печалиться негоже

И негоже горевать.

Я б ожёг коней ретивых

Да поехал бы домой;

Ну их, девок тех спесивых,

С этой молодостью злой!

После такого горестно разудалого признания гитара жалобно тренькнула и смолкла, зато послышались отчётливые звуки шлепков, а затем грохот опрокидываемой мебели и звон бьющейся посуды. Всю эту катавасию венчал возмущённо весёлый женский визг, под аккомпанемент которого из распахнувшейся двери прямо на Макара Александровича вывалился долговязый и нескладный молодец с ярко-чёрными глазами и сладострастно-влажными, чересчур большими для узкого подбородка губами. На его смуглой, румяной и слегка удлинённой книзу физиономии играло смущённо-довольное выражение. Такое выражение обычно бывает у опытных деревенских ухажёров, которые намеренно провоцируют девок на скандал какими-нибудь непристойностями, а сами прикидываются невинными овечками.

— Убирайся вон, свинья! — закричал ему вслед звонкий женский голос. — И не смей появляться, пока не осознаешь всё свинство своего поведения!

— Чего это я свинья-то... — забормотал молодец, глянув на Гурского с таким видом, словно ища сочувствия. — Сами виноваты, Ольга Семёновна! Поставили человека на карачки, загнали в лужу, а потом ещё удивляются — ведёт себя, дескать, как свинья!

— Что-что-что? Ты мне ещё возражать смеешь? — И в дверном проёме, зашуршав подолом эффектного темно-бордового платья, возникла статная женская фигура.

Молодец предусмотрительно шмыгнул за спину Гурского, пока тот с нескрываемым интересом рассматривал старшую из сестёр Рогожиных. Она оказалась жгучей брюнеткой с безупречным овалом красивого матового лица и совершенно замечательными, как писали в старинных романах, «ищущими поцелуев губами». Глаза у неё были такими же ярко-чёрными, как и глаза её незадачливого ухажёра, но при этом искрились всеми оттенками насмешливого женского кокетства.

В своём притворном гневе девушка была столь хороша, что следователь не мог не улыбнуться, ощутив некогда привычное, щемящее душу волнение. Когда-то такое волнение сопровождало сладостные надежды, теперь же — лишь напоминало о них...

— Простите, — увидев незнакомого человека, пробормотала красавица и тут же топнула ногой на поклонника. Убирайся, Сенька, не по тебе шапка!

— Это мы ещё посмотрим! — задорно закричал тот, шумно сбегая по лестнице. — До встречи, радость!

— Проваливай, бездельник!

— Что это за тип? — вежливо осведомился следователь, поймав на себе вопросительный взгляд хозяйки дома.

— Да ходит тут женихаться... — буркнула было девушка, но тут же, видимо, вспомнив о случившемся только что, громко расхохоталась.

— А что он имел в виду, когда говорил, что его поставили на карачки и загнали в лужу?

— Понятия не имею! Привык выражаться фигурально, как приказчик из лавки, которым он когда-то был... Вы же не думаете, что это правда?

Следователь улыбнулся, покачал головой и наконец-то счёл нужным представиться:

— Макар Александрович Рурский, старший следователь сыскной полиции.

— Ольга Семёновна Рогожина, девица на выданье, — с приторной серьёзностью отвечала красавица. — Но вы, как я понимаю, не по мою грешную душу?

— Мне необходимо поговорить с вашей сестрой.

— Я так и поняла... Бедняжка Филипп! Лучше бы пропал этот несносный Сенька и хоть ненадолго оставил меня в покое! Ох, как же он мне надоел!

— Вы имеете и виду с моего поклонника? Кстати, он замечательно поёт. Могу я узнать его имя и род деятельности?

— А вы хотите пригласить его в полицейский хор? Пожалуйста, только он слишком ленив даже для роли хориста... Семён Кузьмич Николишин, то ли служащий какого-то ведомства, то ли сын новгородского купца. Впрочем, если не врёт, возможно, и то и другое. Однако не врать он не может — и это видно по его хитрой физиономии...

Говоря всё это и не позволяя Гурскому вставить ни слова, девушка вела его по длинной анфиладе комнат, закончившейся и левом крыле здания. Остановившись перед белой, изукрашенной позолоченной резьбой дверью, Ольга оглянулась на следователя, приняла серьёзный вид и негромко постучала.

— Ленок, это я. К тебе можно?

— Конечно, зачем ты спрашиваешь, — тут же откликнулся приятный девичий голос.

— Но я не одна. К тебе господин из полиции.

— Ну и входите! — слегка раздосадованно и словно бы обижаясь на подозрение в том, что её могут застать за каким-то непристойным занятием, воскликнула невидимая собеседница.

Ольга кивнула Гурскому и открыла дверь в будуар сестры. Младшая из Рогожиных проигрывала старшей в красоте, но превосходила её обаянием. Она была шатенкой, с таким же, по всей видимости, наследственным овалом лица, однако её чертам недоставало чёткости, носик был чуть менее красив, нежели у сестры, щёки — чуть более пухлыми, а очаровательные губы не имели столь совершенной формы. Да и в карих глазах сиял не задорный огонь прирождённой кокетки, а ровно струилась ласковая внимательность, сразу располагавшая собеседника.

Елена проворно спрыгнула с софы, оставив книжку на красиво инкрустированном столике, и направилась к Гурскому, заранее протягивая ему руку.

— Здравствуйте, Макар Александрович, наконец-то мне посчастливилось познакомиться с вами лично.

— А... — вскинулся было следователь, но вовремя сообразил, что младшую из сестёр Рогожиных наверняка предупредил о его предстоящем визите родственник её пропавшего мужа — Денис Васильевич Винокуров.

— Проходите, присаживайтесь, — ласково предложила Елена, пожимая руку Гурского.

— Вы не станете возражать, если я тоже посижу с вами? — тут же спросила сестра.

— Нет-нет, — покачал головой Макар Александрович, — напротив, буду только рад... — И он опустился в предложенное кресло, мельком оглядев бело-голубой будуар, обставленный изящной мебелью в стиле «рококо».

— Вам удалось что-нибудь узнать о моём Филиппе? — возвращаясь на софу и присаживаясь напротив следователя, спросила младшая Рогожина.

— Нет-с, пока почти ничего. Однако мне стало известно, что в день исчезновения вашего мужа ему в ресторан звонила какая-то женщина. Я полагаю, что этого не делала ни одна из вас? — И Макар Александрович вопросительно посмотрел на сестёр.

Обе молча вразнобой покачали своими очаровательными головками.

— И вы не представляете, кто бы это мог быть?

— Надеюсь, что за два месяца нашего брака Филипп ещё не успел обзавестись любовницей, — пожав плечами, с принуждённой усмешкой заявила Елена.

— Даже не думай об этом! — всплеснув руками, пылко отозвалась сестра.

— Но у кого-нибудь из вас имеются хоть какие-то предположения о том, кому могло понадобиться похищение господина Богомилова?

И вновь обе красавицы изобразили недоумение и растерянность, при этом глаза Елены даже подёрнулись грустной поволокой.

— Ну, хорошо, — не унимался Гурский, — но неужели за эти два дня вы не получали никаких писем или телефонных звонков? Никаких требований, угроз, предложений?

— Да нет же, нет! — воскликнула Ольга.

— Но ведь у господина Богомилова были какие-то знакомые, помимо его учёных коллег? Возможно, кто-то из них мог показаться вам подозрительным или странным?

— Странным иногда бывает только мой Семён, — заявила старшая сестра, — хотя никакие странности не отменяют его невыносимой заурядности.

— А они с Филиппом были знакомы?

— Конечно, — на сей раз ответила Елена, — в начале этого года мы с Олей познакомились с ними в скейтингзале мадам Форш, который находится неподалёку — на Мойке.

Макар Александрович был несколько озадачен — что могло быть общего у того долговязого прохвоста, который так душещипательно исполнял романсы, с молодым учёным? Дружба детства или новомодное увлечение катанием на роликовых коньках в переоборудованных для этого танцзалах? Он уже хотел задать следующий вопрос, как вдруг обратил внимание на ту книжку в бумажной обложке, которую Елена читала перед его приходом.

— Вы позволите? — спросил Гурский, протягивая руку и беря книжку со столика.

— Пожалуйста, — опуская глаза, смущённо кивнула молодая женщина.

Причина её смущения стала ясна, едва следователь взглянул на заглавие. Это было сочинение господина Карла Маркса «К критике политической экономии»! Вот так чтение для юной красавицы, да ещё в ожидании пропавшего мужа!

— Вы увлекаетесь социалистическими идеями? — осторожно поинтересовался Макар Александрович, небрежно листая исчёрканные карандашом страницы.

Елена неуверенно повела плечами.

— Эту книжку изучал Филипп накануне своего исчезновения, — объяснила она. — Вот и я решила полистать, но совершенно ничего не поняла даже из тех мест, которые он отметил.

— Это неудивительно, — буркнул следователь, — разве можно понять такую вот галиматью: «Как стоимости, все товары суть лишь определённые количества застывшего времени»? Разве время когда-нибудь застывает? Ну, а вы, сударыня, — отложив книжку, обратился он к Ольге, — тоже увлекаетесь сочинениями господина Маркса?

— О нет, — засмеялась она, — я предпочитаю сочинения его друга Энгельса, особенно те, в которых он пишет о происхождении семьи и заявляет, что полная свобода при заключении браков может быть достигнута только после уничтожения капиталистического производства, когда не останется никаких иных мотивов, кроме взаимной склонности.

— О Господи! — Гурский вздохнул так тяжело, что Ольга лукаво засмеялась и закричала:

— Я пошутила, Макар Александрович, пошутила, потому не делайте таких страшных глаз! Эту фразу я однажды слышала от Филиппа, вот и запомнила.

— А кому-нибудь из вас известно: за кого господин Богомилов голосовал на выборах в Государственную думу? — задавая этот вопрос, следователь уже заранее приготовился к худшему — и не ошибся!

— За социал-демократов, — спокойно отвечала Елена, однако какое это имеет значение?

Макар Александрович мысленно выругался — опять политика! Неужели молодых людей — Николишина и Богомилова — связывала эта «пакость», которую он ненавидел всеми фибрами души, или всё дело в обычной любовной интрижке? Хорошо бы, коли так...

По мнению Гурского, прошедшие в этом году выборы в Третью Государственную думу показали только одно — на результатах голосования сказалась, как выразился один бойкий журналист, «память поротой задницы», в которую с помощью батогов, шпицрутенов, плетей и палок веками вбивались одна незатейливая истина: «Начальство надо уважать!» Однако стоит ли уважать подобный выбор народа? — уверенно заявило бы любое начальство, однако Макар Александрович придерживался иного мнения, тем более ему уже пришлось иметь дело с некоторыми новоизбранными депутатами, после чего его охватил тихий ужас.

Например, на насупленной физиономии похожего на мопса лидера одной из фракций с красноречивой фамилией Пролазьев навсегда застыло выражение низкорослого заморыша, обиженного невниманием девушек. И хотя с тех пор он заработал столько денег, что мог бы позволить себе самых красивых и дорогих любовниц, это выражение обиды запечатлелось на его физиономии навсегда. Другой депутат, делясь своими впечатлениями от поездки в Брюссель, где он впервые увидел знаменитый фонтан «Писающий мальчик», в одном из газетных интервью заявил буквально следующее: «А хорошо бы и нам такого писающего мальчика поиметь где-нибудь неподалёку от Дворцовой площади», — после чего ехидные журналисты долго прохаживались по поводу его половой ориентации.

Что касается самих выборов, то газеты писали о них так: «Предвыборная агитация значительно затруднена, поскольку на каждого кандидата с правой и левой стороны поступает такое количество доносов и пасквилей, что избиратели в растерянности — кого избирать?» И вот такие люди призваны во власть, чтобы создавать законы для тысячелетней империи! Ну и как тут было не возненавидеть политику и всё, что с нею связано?

— Расскажите мне о вашем знакомстве с господами Богомиловым и Николишиным, — попросил Гурский, устраиваясь поудобнее.

Сёстры переглянулись, словно уговариваясь, кому начать, после чего первой заговорила Ольга:

— Это случилось ещё весной, когда мы отправились в скейтинг-зал мадам Форш...

Глава 5

СОННЫЙ МОНОЛОГ

«...Как же она была хороша в высокой белой кофточке, бежевом жакете и этой своей серой юбке, перетянутой в талии серебристым пояском с бахромой! А с какой грацией передвигалась на роликах, ловко балансируя своими изящными ручками! А румянец, задорный смех над собственными ошибками, сияющие глаза и размётанные локоны... Какое счастье, что всё так совпало и мне суждено было познакомиться именно с ней! Однако каким же я при этом оказался неуклюжим ослом и как глупо свалился к самым её ногам, оборвав при этом кружевную оборку с её юбки! Впрочем, даже это случилось как нельзя кстати, поскольку вплоть до самого нашего обручения эта оборка служила мне неиссякаемым источником сладостных мечтаний... Никогда не думал, что и меня когда-нибудь коснётся нелепый любовный фетишизм, так остроумно высмеянный в «Обыкновенной истории» Гончарова — “вещественные знаки невещественных отношений”!

Но чёрт бы подрал этого Семёна! Никогда не думал, что можно с таким невыносимым апломбом без конца говорить пошлости — и при этом ни разу не усомниться в своём праве терзать ими окружающих! Как странно распорядилась природа, непонятно за что наградив такого болвана столь замечательным голосом... Своей глупой болтовнёй он вынуждал меня краснеть и едва не испортил нам всё дело. А потом ещё долго удивлялся: почему я уже преуспел с Леночкой, в то время как у него с Ольгой всё никак не складывается? Да потому, что Ольга умнее его во сто крат! Впрочем, крайности нередко сходятся — красавица и чудовище, глупость и остроумие, пошлость и изящество, так что у него ещё всё впереди...

Однако я даже в мыслях лукавлю перед самим собой, упиваясь своим мнимым превосходством! Мне ли не знать собственных достоинств и недостатков? Да, я не умею обращаться с женщинами и лишён того мужского обаяния, что заставляет их смотреть на мужчин так же заворожённо, как кролики смотрят на удавов. И именно поэтому для достижения скорейшего эффекта мне пришлось прибегнуть к помощи собственного эликсира — “витафора”. Конечно, в этом есть элемент непорядочности, но меня извиняет моя страстная и абсолютно искренняя любовь к Леночке! Да и кто знал, что мой "витафор”, задуманный как средство продления жизни, сможет оказывать ещё и столь удивительное воздействие на женщин, превратив меня — с моей-то нелепой внешностью и застенчивостью! — чуть ли не в Казанову!

Бедняга Семей! Если бы он только знал, в чём причина моего столь скорого обручения! И какое счастье, что этого не знает Леночка… Впрочем, самое скверное даже не это. Не переменится ли она ко мне, если вдруг узнает, что в тот самый день мы появились на скейтинге не случайно, а имели при этом самые гнусные планы — не нами, впрочем, придуманные — и самые жёсткие инструкции? Грешно обманывать такого ангела! Милая моя, как ты сейчас одна? Скучаешь или беспокоишься за своего недостойного мужа? Подумай же обо мне в этот момент, мысленно произнеси моё имя, вздохни, наконец...

А что, интересно, происходит на конгрессе? Выступал ли уже профессор Ферингтон и чему был посвящён его доклад, которого все ждали с таким нетерпением? Как же я подвёл милейшего Ивана Ильича своим вынужденным отсутствием!.. Но, чёрт возьми, сколько же ещё эти негодяи собираются держать меня здесь? То, что я в своё время увлёкся их идеями, можно объяснить только ошибками молодости, мечтающей поскорее создать царство всеобщей справедливости. Как им теперь объяснить, что я не могу сделать того, чего они от меня добиваются? О Господи, кажется, опять идут, а ведь мне так и не удалось хоть немного поспать. Та пытка бессонницей, на которую они меня обрекли, становится совершенно невыносимой...»

Раздался звук поворачиваемого в замке ключа, и лежавший на кровати молодой человек — бледный, взлохмаченный, с неправильными, но не лишёнными какой-то трогательной доверчивости чертами лица — с трудом разлепил глаза и поднял голову.

Первым в комнате появился высокий, сильно загорелый и мускулистый брюнет с густыми сальными, сильно вьющимися волосами. Его впалые и небритые щёки были изборождены глубокими складками, придававшими ему мужественный вид. Он быстро глянул на пленника и отступил в сторону. За ним появился рыхлый белобрысый детина с неприятной бабьей физиономией — абсолютно безволосой, да ещё с пухлыми женскими щеками. Третьим из вошедших оказался Морев.

— Добрый вечер, господин Богомилов, — холодно поздоровался он, присаживаясь на сильно скрипнувший стул, стоявший у окна, рядом с кроватью. — Как вы себя чувствуете?

— Безумно хочу спать, — с трудом разлепив губы, отвечал пленник.

Морев удовлетворённо кивнул, словно ожидал подобного ответа.

— Если вы не прекратите упорствовать, то спать мы вам и дальше не дадим. А вам ли как биологу не знать, какое разрушительное воздействие производит на организм длительное отсутствие сна?

Филипп Богомилов пошевелился и, с трудом свесив ноги, присел на постели. Первым делом он обеими ладонями отчаянно потёр лицо, после чего потянулся, издав при этом мучительный стон смертельно не выспавшегося человека.

— Чего вы от меня хотите? Ведь я уже говорил, что большую часть наследства — кстати, оно оказалось не так велико, как вы рассчитывали, — я истратил на закупку в Германии новейшего оборудования для своей лаборатории. И я не могу отменить сделку, поскольку деньги уже перечислены в берлинское отделение «Дойчебанка»!

Слушая своего пленника, Морев всё больше каменел, словно бы исполняясь неистового гнева. Это заметили его подручные и беспокойно переглянулись. Сильно побагровев, он всё же сумел сдержаться, хотя следующую фразу процедил ужо с откровенной злобой, сквозь зубы:

— Как же ты, буржуазный прихвостень, посмел обмануть доверие партии и своих товарищей? Или ты не знал, для чего тебя и Семёна подсылали к этим купеческим барышням? Или тебе не говорили, что деньги, которые вы должны были получить в качестве приданого, предназначались на дело революции?

От него исходила такая вибрирующая энергия ярости, что Богомилов испуганно раскрыл глаза, из которых мгновенно улетучился всякий сон.

— Ты знаешь, что бывает с теми, кто предаёт интересы партии? — Этот вопрос оказался не менее грозным, чем наставленное дуло пистолета, поэтому Филипп непроизвольно содрогнулся. — Что молчишь, предатель?

Последняя фраза была явно рассчитана на то, чтобы окончательно сломить волю пленника, однако, как ни странно, произвела обратный эффект. Богомилов вдруг расправил плечи и прямо взглянул на собеседника.

— Вы не смеете называть меня предателем, — медленно, но отчётливо проговорил он, — поскольку я не давал партии никаких обещаний по поводу того, как стану распоряжаться деньгами. Да, вы много рассказывали об интересах угнетённого пролетариата, но, по моему скромному разумению, наука служит всему человечеству, а потому её интересы намного выше! — При этих словах Филипп увидел в глазах Морева такой злобный огонь, что отшатнулся к стене. — Впрочем, — упавшим тоном добавил он, — я, разумеется, готов пожертвовать определённую сумму ради будущей революции.

— Вот это другое дело, — с усмешкой заявил Морев. — И, если речь идёт о ста тысячах золотых рублей, то я готов отпустить вас прямо сегодня.

— Но у меня нет таких денег!

— Придётся позаимствовать их у жены или уговорить её продать свои драгоценности.

— Нет! — крикнул Богомилов и весь сжался, словно ожидая немедленных побоев. — Я не стану этого делать!

— Почему же это, позвольте узнать? — с угрожающей вкрадчивостью поинтересовался собеседник. — Разве вам как учёному неизвестно, что все эти побрякушки есть овеществлённая стоимость таких благородных субстанций, как кровь, пот и слёзы угнетённого рабочего класса?

— Вообще-то, — внезапно усмехнулся Филипп, — Карл Маркс говорил нечто другое... Стоимость любого товара — это всего лишь застывшее количество затраченного на его изготовление рабочего времени.

— Да этот гад издевается над нами! — подал голос один из молчавших доселе подручных Морева — мускулистый брюнет, стоявший у двери со скрещёнными на груди руками.

Филипп мельком глянул на него, и ему вдруг почудился палач который опирается на длинный топор в ожидании поднимающейся на эшафот жертвы. Подобное видение вновь лишило его мужества, и он, опустив глаза, забормотал какие-то оправдания:

— Нет, я не собирался ни над кем издеваться, просто слишком люблю свою жену и не стану её разорять, что бы со мной ни случилось...

— Ах, вот как! — И Моров резко поднялся. — В героизм захотелось поиграть, господин учёный? А спать вам уже больше не хочется? Иван... — И он повернулся к мускулистому брюнету. — Останешься с господином Богомиловым и, каждый раз, как только он вздумает закрыть глаза, будешь взбадривать его пощёчинами. Когда утомишься, тебя сменит Дмитрий. Прощайте, Филипп Игоревич, и желаю вам приятного вечера!

Глава 6

ГОРЬКИЙ ВКУС ВОСПОМИНАНИЙ

— Ну и как вам понравился следователь? — первым дедом осведомился Денис Васильевич у сестёр Рогожиных, явившись, и их дом на следующий день после визита Гурского.

— По моему, чрезвычайно обаятельный мужчина, — первой отвечала бойкая Ольга и выразительно закатила глаза. — Ах, если бы он был лет на двадцать моложе или я была бы на только же лет старше...

— Я непременно передам ему ваше пожелание, — с усмешкой отвечал Винокуров, — и уверен, что Макар Александрович оцепит его с присущей ему галантностью. А вы что кажете, Елена Семёновна?

— Мне он тоже понравился, — с самым серьёзным видом кивнула младшая из сестёр и тут же спросила: — Л откуда вы сами его шлёте, Денис Васильевич?

— О, наше знакомств борет своё начало ещё в те года, когда я был примерно вашего возраста, и увязано с весьма трагической историей, начавшейся в день убийства Александра II...

Стоило ли произносить такую многозначительную фразу, если легко догадаться, какая просьба за нею последует? Денису Васильевичу не слишком-то нравилось упиваться горьким вкусом воспоминаний, однако в его душе вдруг бессознательно сработал «комплекс Отелло». Иначе говоря, ему захотелось рассказать о своей несчастной юношеской любви двум очаровательным молодым девушкам хотя бы лишь затем, чтобы вызвать в их глазах согревающий огонёк сочувствия. А сочувствие не может обходиться без симпатии, которая при прочих дополнительных условиях способна породить и нечто большее...

И Денис Васильевич не заставил себя упрашивать, стоило одной из сестёр высказать вслух очевидную просьбу:

— Расскажите, как вы с ним познакомились? И что это за трагическая история, о которой вы упомянули?

— В то время я был влюблён в младшую дочь одного крупного петербургского чиновника, затеявшего гнуснейшую авантюру. Он решил продать её девственность банкиру, пообещавшему за подобную сделку целое состояние... — В этом месте Винокуров сделал паузу, ожидая естественных возгласов возмущения, однако сёстры сидели молча, вперив в него внимательные взоры.

«Странно! — подумал он и даже слегка пожал плечами. — Неужели за последние тридцать лет мораль так сильно изменилась, что теперь это уже никого не волнует?»

— Что же вы замолчали? — осторожно спросила Елена. — Или вам слишком тяжело об этом вспоминать?

— Нет-нет, я продолжаю. Когда Надин, то есть Надежда Павловна Симонова, узнала о том, какую жертву от неё требует алчное семейство, то пришла в ужас. Более того, она решилась на отчаянный поступок, прибежав ко мне, с тем чтобы... — И тут Денис Васильевич запнулся. Не хватало ещё рассказывать о посещении им публичного дома и приобретённой там гонорее, из-за которой он не осмелился показаться на глаза Надин. — ...Короче говоря, она не застала меня дома, и я не смог ей помочь. Надин могло бы спасти другое обстоятельство — именно в этот момент умер её младший брат Юлий, причём Макар Александрович Гурский вёл дело о его смерти, поскольку там подозревалось отравление со стороны француженки гувернантки. И хотя ему удалось доказать, что француженка невиновна, сам отец семейства усмотрел в этой смерти предзнаменование свыше и решил отказаться от сделки. Он послал банкиру записку, но, к несчастью, она так и не дошла до адресата, поскольку мальчик-рассыльный был случайно убит во время покушения на императора.

— Какое ужасное стечение роковых обстоятельств! — не выдержала Ольга, на что Винокуров сдержанно кивнул и продолжил:

— Не получив никакой записки, банкир продолжал действовать согласно уже имевшейся договорённости. Он изнасиловал бедняжку Надин, и на следующее утро она застрелилась из отцовского револьвера. Когда этот старый мерзавец собрался укатить за границу, я попытался наброситься на него с ножом, но меня вовремя остановили посланные Макаром Александровичем сыщики. Впрочем, спустя какое-то время банкира всё же настигло Божье провидение — он погиб во время знаменитого крушения царского поезда.

— Как же вы пережили самоубийство вашей возлюбленной? — снова спросила старшая из сестёр.

— За границей, — с коротким вздохом отвечал Денис Васильевич. — Сначала я уехал учиться в Германию, потом долго практиковал в Швейцарии и вернулся в Россию лишь пятнадцать лет спустя. Вернулся — и вновь столкнулся с Макаром Александровичем.

— Прямо на вокзале? — всплеснув руками, простодушно поинтересовалась Елена.

— Не совсем. На вокзале был застрелен русский пациент швейцарской клиники, которого я по просьбе своего немецкого коллеги сопровождал на родину. Один из шайки молодых террористов убил этого несчастного в результате нелепейшего недоразумения.

— И что же случилось дальше?

— А дальше я нашёл свою вторую в жизни любовь, которая оказалась ненамного долговечнее первой. Эти злодеи охотились на министра финансов господина Витте, причём поначалу в их число входила и молодая девушка по имени Оксана — сестра одного из террористов. Я познакомился с ней в кабинете Макара Александровича и влюбился с первого взгляда. Через какое-то время Оксана ответила мне взаимностью и даже спасла от главаря их шайки господина Карамазова, который имел на неё свои виды. Когда покушение на господина Витте удалось предотвратить, господин Гурский посоветовал мне уехать с молодой женой в Швейцарию, чтобы избежать мести со стороны террористов. Правда, это её не спасло, но это уже совсем другая история, которую вы знаете... Вот, собственно, и всё.

— Да вы, оказывается, герой двух удивительно романтических историй! — восхитилась Ольга, глядя на польщённого Дениса Васильевича широко раскрытыми глазами.

— Но не по своей воле, — невесело усмехнулся тот, — поскольку от природы являюсь самым заурядным обывателем и ни в какие герои не гожусь. — Тут он искоса взглянул на младшую из сестёр, смотревшую на него задумчивым взором, в котором ему ничего не удалось прочитать. — Зато Макар Александрович, который блестяще проявил себя в обоих случаях, безо всякого сомнения, заслуживает звание героя. Посему я и уверен в том, что он обязательно найдёт мужа Елены Семёновны.

— А вы не думали, что трагическая гибель вашей жены, о которой вы нам уже рассказывали, могла быть вызвана той самой местью? — неожиданно предположила Ольга.

— Со стороны Карамазова? — удивился Винокуров. — Нет, я никогда такого не думал, однако вы заставили меня вспомнить совершенно неожиданную встречу. Дело в том, что два дня назад я видел этого господина на конгрессе.

— Там, где должен был выступать Филипп?! — воскликнула Елена.

— Совершенно верно, — кивнул Денис Васильевич. — И поскольку я знаю за этим господином немало злодейств, почему бы и не предположить, что он оказался там не просто так? В любом случае... — Тут он решительно встал, — позвольте откланяться. Вы, милые дамы, натолкнули меня на мысль немедленно навестить Макара Александровича и рассказать о Карамазове. В конце концов, надо же выяснить — откуда он взялся и что опять замышляет? Возможно, это поможет господину Гурскому выйти на след нашего бедного Филиппа.

Обещайте рассказывать обо всём, что вам удастся узнать, попросила Ольга, первой протягивая ему руку.

— Обязательно, — кивнул Винокуров, отвечая на её рукопожатие и тут же целуя руку Елене. Только это небольшое различие и позволило ему как благовоспитанному джентльмену выказать своё предпочтение одной из сестёр. И, судя по прощальному взгляду молодой женщины, этот его поступок не остался незамеченным...

Прямо из особняка Рогожиных Денис Васильевич отправился в следственное управление, однако Гурского там не застал. Досадуя на себя за то, что, увлёкшись ностальгическими воспоминаниями, не поторопился оповестить Макара Александровича о зловещем появлении Карамазова, он приказал извозчику доставить его в Мраморный дворец, где должно было проходить очередное заседание конгресса.

И первым, кого он там встретил, оказался недавний знакомый журналист Кутайсов, пребывавший в лихорадочно-весёлом возбуждении.

— Слышали о скандале? — спросил он, едва поздоровавшись с Винокуровым. Нашего бедного председателя грозят привлечь к суду, обвиняя в сексуальных домогательствах.

— Ивана Ильича? — поразился Винокуров. — Вы имеете в виду Сечникова? Но это же бред!

— Очень возможно, хотя говорят, что в молодости почтеннейший Иван Ильич был не прочь пошалить, — ухмыльнулся журналист и уже хотел было бежать дальше, однако Денис Васильевич раздражённо удержал его за рукав.

— Минуту! Будьте добры, расскажите поподробнее, что тут происходит?

— А всё очень просто, — охотно заговорил Кутайсов, — одна из пациенток господина Сечникова, которую он лечил с помощью сеансов гипноза, вдруг заявила, что с помощью этих же самых сеансов он пытался её совратить. Сам Иван Ильич заявляет, что всего лишь позволил себе небольшой психологический эксперимент, пытаясь проверить, насколько прочны бессознательные моральные установки его пациентки и нельзя ли их как-то отменить. Эх! — неожиданно фыркнул неугомонный журналист и плутовато подмигнул Винокурову. — Меня бы кто научил отменять моральные установки знакомых дам, если только они у них имеются!

— Да погодите вы ёрничать! — не на шутку разозлился Денис Васильевич. — Чем дело кончилось?

— Что вы! — всплеснул руками Кутайсов. — Да оно только начинается! Вместо Ивана Ильича заседания теперь проводит его заместитель, а сам господин председатель готовится давать объяснения следователю. Что касается меня, то я бегу писать фельетон в ближайший номер и очень надеюсь, что вы больше не станете меня задерживать.

— А я очень надеюсь, что вы пощадите доброе имя выдающегося учёного!

— Извините-с, не могу, работа такая! Так что если вы немедленно не вызовете меня на дуэль, то уже послезавтра мой фельетон будет напечатан.

По откровенно глумливым глазам Кутайсова Денис Васильевич понял, что спорить с ним бесполезно, и с досадой отвернулся. Да, но из-за этого нелепого скандала он чуть не позабыл о Карамазове. И куда, чёрт возьми, подевался Гурский? Когда голова идёт кругом, как тут не пожалеть о невозмутимом и уверенном в себе следователе!

Глава 7

СКАНДАЛ В УЧЁНОМ СЕМЕЙСТВЕ

А Макар Александрович, вовсе того не желая, уже оказался замешан в разгоравшемся скандале. К нему в поисках поддержки и совета обратился Иван Ильич Сечников, мотивировав это довольно бесцеремонной фразой, которую он сам, по всей видимости, считал комплиментом:

— Вы мне кажетесь самым умным полицейским из тех, с кем доводилось общаться.

Макар Александрович не стал сердиться и добродушно предложил изложить суть дела.

— Да, я виноват! — с ходу признался учёный, рассеянно перебирая свою бороду таким образом, словно бы проверяя её пушистость. — Эта молодая дама сразу показалась мне излишне экзальтированной и капризной — с такими особами дел иметь не люблю, — однако я всё же согласился провести с ней несколько сеансов самого обычною лечебного гипноза, чтобы избавить её от навязчивых видений.

— Ну и в чём же ваша вина? — вкрадчиво поинтересовался Гурский.

— Поскольку она показалась мне женщиной, легко внушаемой, — все капризницы таковы! — это натолкнуло меня на одну соблазнительную мысль... — от этой фразы физиономии следователя заметно напряглась, но уже через секунду просветлела. — Моя идея состояла в том, чтобы попробовать воздействовать на её подсознание тем самым методом, над которым я сейчас усиленно работаю.

— Зачем это? Внушить ей, что она шлю... пардон, падшая женщина?

Взгляд Сечникова уже приобрёл ту сосредоточенность, которая появляется у глубокомысленных людей, задумавшим я над интересующей их проблемой. Именно поэтому он не возмутился вопросу следователя, а ответил совершенно спокойно:

— Что вы, Макар Александрович, ради подобного пустяка не стоило бы прибегать к такому сильнодействующему средству, как мой метод. Внушить пациентке, что она порочная женщина, и заставить её вести себя соответствующим образом может любой толковый гипнотизёр из какого-нибудь заезжего шапито. Такие вещи давно вышли из сферы интересов науки и перешли в разряд салонных фокусов.

— В таком случае, мне бы очень хотелось узнать, что представляет собой ваш метод.

— Ну, я не делаю из этого никакой тайны. Главная задача состоит в том, чтобы заставить индивида ощутить себя неотъемлемой частью единого целого, когда чувство личной ответственности, в просторечии именуемое совестью, полностью подчиняется интересам коллектива. Например: «Да, ты весталка, но должна уступить Нерону, иначе наш храм будет разрушен!»

— Но это путь к жертвенности и фанатизму!

— Отнюдь! То есть да, в случае необходимости индивид может пожертвовать собою ради благополучия целого, но это крайний случай. Зато в обычных условиях он обретёт невиданное прежде чувство спокойствия, уверенности и даже, если хотите, всемогущества — ведь род бессмертен. Кстати, всё это уже было в первобытном обществе, где высшей мерой наказания была вовсе не смерть, а остракизм — то есть изгнание из рода.

— Зачем же возвращаться к таким дремучим временам? — искренне поразился следователь, сокрушённо качая головой, словно бы уже заранее представляя себе, какие преступления ему тогда придётся расследовать.

— Да затем, что наш век в глубочайшем кризисе! — запальчиво отвечал Сечников, устремив на Макара Александровича острый и колючий — даже из-под стёкол очков — взгляд. — Разве вы сами не чувствуете, к какой чудовищной катастрофе мы движемся? И всё из-за разнузданности и своеволия отдельных индивидов или организаций, демонстративно пренебрегающих интересами государства! Дошло до того, что Союз лесоводов на своём съезде принимает резолюцию, осуждающую «самодержавно-крепостнический режим», а Союз землемеров голосует за создание социалистической республики! Если даже представители столь мирных профессий, как лесоводы и землемеры, заражены подобными настроениями, то куда уж дальше? А ведь всех этих революционеров, нигилистов, анархистов и прочий суматошный сброд бездельников и негодяев вполне можно будет обуздать с помощью моего метода и тем самым внести в общество спокойствие и стабильность!

— Однако пока первой жертвой вашего метода стала эта капризная дамочка, — с мрачной иронией заметил Гурский, медленно покачивая головой. — А ей-то вы что пытались внушить?

— Всего лишь то, что она является женской частью всеобщего рода человеческого, главная задача которого — воспроизводить потомство, а не увлекаться косметикой и посещением модных магазинов.

— И столь невинная идея привела к столь пагубным последствиям? Рискованные опыты вы себе позволяете, господин Сечников!

— А без риска нельзя достичь ничего замечательного! — гневно возразил собеседник.

— Ну, почему же... Я что-то не слышал о том, какому риску подвергал граф Толстой окружающих во время написания им «Войны и мира» или какому риску подвергался он сам.

— Мне не нравится ваша ирония, господин следователь! Кроме первой жертвой моего метода, как вы изволили выразиться, стала отнюдь не эта дамочка, а я сам! Не знаю, что ей там взбрело в голову или по чьему наущению она действовала, но у меня и в мыслях не было её совращать!

Разговор становился излишне запальчивым, и Макар Александрович, решив проявлять максимальную сдержанность, постарался подумать о чём-нибудь приятном — например, о том, как мосле ухода учёного он с удовольствием выкурит толстую и ароматную сигару, начатая коробка которых лежала в верхнем ящике его служебного стола. И молодости Макар Александрович не курил, однако с годами и ослаблением влечения к женщинам стал приобретать не слишком полезные, но зато такие комфортные привычки!

— Ну-с, хорошо, — заявил он Сечникову, — в самое ближайшее время я познакомлюсь с этой особой и попробую выяснить, насколько серьёзно можно воспринимать её обвинения. Кто хоть она такая, вы знаете?

— Разумеется. Мария Сергеевна Мальцева, двадцать три года, девица, из дворян Пермской губернии.

— Отлично. До встречи, Иван Ильич. — И Гурский, протянув одну руку посетителю, второй рукой приоткрыл вожделенный ящик с сигарами.

Однако после десяти минут задумчивого блаженства в клубах сизого дыма Макар Александрович решил, что знакомство с госпожой Мальцевой может и подождать. Дело в том, что ему вспомнился один похожий случай из германской судебной практики конца прошлого века. Там, кажется, тоже фигурировал почтенный учёный и шла речь об обвинении в сексуальных домогательствах к несовершеннолетней барышне... Макар Александрович несколько минут тщетно напрягал память, но, к немалой досаде, никаких других подробностей извлечь из неё так и не сумел.

Слегка стукнув себя по лбу — стареешь, брат! — он снял телефонную трубку, вызвал к подъезду полицейский автомобиль фирмы «Адлер» и приказал отвезти себя на Васильевский остров — точнее, на юридический факультет Санкт-Петербургского императорского университета.

Когда-то, лет тридцать назад, молодой судебный следователь Макар Александрович Гурский познакомился в поезде с профессором права Анатолием Фёдоровичем Слонимом — они возвращались из Москвы в одном купе. Однако их многолетние приятельские отношения носили несколько странный характер — за всё это время они ещё ни разу не встретились просто так, но всегда по какому-нибудь конкретному поводу. То Гурскому требовалась консультация, то Слоним обращался к нему с какой-нибудь просьбой. При этом столь явная утилитарность их знакомства нисколько не мешала им относиться друг к другу с совершенно искренней симпатией.

Наблюдая из окна автомобиля за тем, как его шофёр обгоняет извозчика, Макар Александрович невесело вздохнул. Сколько всего изменилось за это время и как же быстро продолжает изменяться! Во время их знакомства со Слонимом никаких автомобилей или телефонов ещё и в помине не было, да и преступления, как сейчас почему-то кажется, совершались «помягче» и «пореже»...

Несмотря на то что профессору было уже далеко за семьдесят, он отличался отменной бодростью и статностью, поскольку, по его собственным словам, регулярно делал гимнастику. Другое дело, что никакая гимнастика не смогла спасти его голову от полного облысения, а знаменитую шкиперскую бородку — от поседения. Зато взгляд чёрных глаз оставался но прежнему внимательным и, как и прежде, легко вспыхивал искорками юмора.

— Я прекрасно помню тот знаменитый процесс, о котором вы изволите спрашивать, дорогой Макар Александрович, — заявил он, дружески поприветствовав следователя. — Только там фигурировал не учёный, а художник. Если располагаете временем, то я расскажу поподробнее.

— Сделайте одолжение, Анатолий Фёдорович, за тем и приехал.

— Всё началось с того, что в конце восьмидесятых годов в разных городах Германии с большим успехом демонстрировалась картина одного почтенного семидесятилетнего художника по фамилии Греф, названная им «Сказка». На этом примечательном полотне была изображена болотистом прогалина в лесу, ярко освещённая солнцем. Посреди этой прогалины стоила обнажённая молодая девушка, устремившая восторженный взор в небо, причём с её тела спадал русалочий хвост. Типично, знаете ли, сентиментальная немецкая живопись. Однако семейство юной четырнадцатилетней девицы — некоей Берты Гаммерман, — содержавшее ярмарочный балаган, решило самым циничным образом нажиться на успехе картины и потребовало с художника отступного, пригрозив подать в суд за постыдные предложения, которые он якобы делал своей несовершеннолетней натурщице. Старый художник с негодованием выставил шантажистов за дверь, и тогда они воплотили свою угрозу в жизнь. Вам, Макар Александрович, должна быть известна одна особенность немецкого правосудия...

— Присяга даётся не до показаний, а после?

— Совершенно верно. Председатель суда спросил у Грефа и его натурщицы: имелись ли между ними интимные отношения, а когда оба ответили отрицательно, потребовал подтвердить это заявление под присягой. После того как это было сделано, в дело вступил прокурорский надзор, решивший, что присяга принесена ложно.

— Интересно, каким образом они это выяснили, — усмехнулся Гурский.

— Сие мне неизвестно, однако дальше события стали набирать скандальный оборот. Оказалась, что юная особа, в своё время сама предложившая себя в качестве натурщицы, уже тогда состояла на учёте полиции как проститутка. Старик Греф прекрасно это знал и по мере сил пытался убедить падшую девушку сойти со стези порока. Он оплачивал учителей и устроил её в театральную школу, после окончания которой сумел добиться того, что Берту приняли в местную драматическую труппу. Впрочем, девица оказалась настолько развращена, что вскоре бросила это поприще и перешла на содержание богатого офицера.

— Не в коня корм, — прокомментировал следователь.

— Можно сказать и так, — согласился профессор Слоним, — однако бедняга Греф был искренне увлечён своей натурщицей и даже посылал ей стихи собственного сочинения, в которых называл её «моим белокурым дитятей» или «дикой розой, обвившей старый дуб». Эти самые выражения были использованы против него как доказательство существования любовной связи. Меня лично в этом процессе больше всего поразило поведение председателя ландгерихта — местного суда. Он грубо издевался над каждым заявлением Грефа о его вере в душевную чистоту Берты и стремлении сделать из неё честную женщину, публично зачитывая выписки из секретного дознания полиции, касавшиеся того, как это самое «белокурое дитятя» посещало казармы или секретное отделение городской больницы. Решающим моментом суда стало проведение совершенно идиотской, на мой взгляд, экспертизы — вызванным в качестве экспертов художникам и профессорам эстетики было задано два нелепых вопроса: может ли художник, видящий в натурщице реальное воплощение своего творческого идеала и находящийся с ней в постоянном общении, не проявить в отношении чувственных поползновений? К чести экспертов, они были единодушны — да, может. Настоящий художник видит в обнажённом женском теле не объект вожделения, а гармонию линий и игру светотени — и в этом его главное отличие от обычных смертных, не наделённых божественным даром живописи. Второй вопрос был ещё глупее: можно ли считать картину и стихи Грефа доказательством его целомудренного отношения к своей натурщице или же они говорят об обратном? Представляете себе, Макар Александрович, что стало бы со всей системой правосудия, если бы художественные произведения, основанные не на реальных фактах, а на творческой фантазии, становились основой для обвинений их авторов!

— Представляю, — со вздохом кивнул Гурский. — Тогда величайший поэт России наверняка получил бы пожизненную каторгу, поскольку одно только стихотворение «Чёрная шаль» потянет на признание в двойном убийстве — гречанки и армянина. «Мой раб, как настала вечерняя мгла, в дунайские волны их бросил тела...» Однако чем же всё кончилось?

— О, старика Грефа можно было только пожалеть. Он неоднократно впадал в истерику прямо в зале суда, особенно когда слышал, как его любимая Берта переругивается со своей матерью. Эта достойная фрау обзывала её «профессорской подпилкой», а в ответ любящая дочь величала мать «хищной тварью». Разумеется, что все симпатии присяжных оказались на стороне художника и его полностью оправдали, однако этот процесс так тяжело отразился на его здоровье, что он умер всего год спустя.

— Печально.

— Увы, это так. Однако у данной истории имеется довольно анекдотический конец, которому я сам был свидетелем. Лет десять спустя, после процесса я проезжал летом через Висбаден и прочитал афишу местного театрика. Она гласила о том, что там ежедневно представляются пластические копии известных картин, причём в «Сказке» Грефа позирует сама Берта Гаммерман.

— Могу себе представить, насколько же хорошо она к тому времени выглядела!

— Ничего не могу вам сказать по этому поводу, поскольку не решился искушать себя подобным зрелищем, — с улыбкой откликнулся Слоним. — Однако, дорогой Макар Александрович, теперь ваша очередь рассказывать. Для какого дела вам понадобилась моя консультация?

Гурский уже выяснил всё, что ему было нужно, но, разумеется, не отказался удовлетворить профессорское любопытство.

— Насколько я понимаю, — добавил он в заключение своего рассказа, — чтобы господина Сечникова не постигла участь Грефа, необходимо будет убедить присяжных в отсутствии у его пациентки тех самых моральных принципов, которые он якобы пытался отменить с помощью гипноза.

— Совершенно верно, — кивнул Слоним. — А для этого вам придётся представить суду несомненные доказательства морального облика этой особы.

— Поиском которых я теперь и займусь.

— Что-то подсказывает мне, что вы обнаружите немало интересного.

— Не сомневаюсь, — с улыбкой кивнул Гурский, вставая с места и дружески прощаясь с профессором. «До следующего инцидента», — как, не сговариваясь, заявили оба.

Снова оказавшись в салоне автомобиля, Макар Александрович приказал отвезти себя в городское полицейское управление, где навёл справки о Марии Сергеевне Мальцевой, 1888 года рождения, уроженке Санкт-Петербурга. Ничего особенного ему выяснить не удалось, кроме адреса, по которому в данный момент проживала эта барышня.

Не снижая темпов расследования, Гурский немедленно направился в один из переулков, отходивших под прямым углом от Лиговского проспекта. Именно здесь, в Свечном переулке, находился доходный дом, в котором обитала госпожа Мальцева. Макар Александрович не имел представления о том, как выглядит эта особа, однако стоило ему увидеть нарядную молодую блондинку, выходившую из подъезда под руку с долговязым и румяным молодцем, как он сразу насторожился и даже не стал покидать автомобиль.

Не узнать кавалера было невозможно — это был тот самый Семён Кузьмич Николишин, который ходил «женихаться» к старшей из сестёр Рогожиных, пытаясь соблазнить её исполнением романсов. Что же касается его дамы, то она выглядела очень привлекательно: красивое, свежее лицо с изящным, чуть вздёрнутым носиком, пухлыми розовыми губками и тонкими чёрными бровями, удачно гармонировавшими со светлыми кудряшками, выбивавшимися из-под кокетливой бежевой шляпки, украшенной двумя вишенками. Одета молодая женщина была в элегантное, сильно приталенное светлое пальто и бежевые, на высоких каблуках, шнурованные сапожки из козлиной кожи.

Доверяя собственной интуиции, Макар Александрович сразу решил, что это и есть мадемуазель Мальцева, а потому остался в автомобиле, внимательно наблюдая за игривыми телодвижениями кавалера, который двигался рядом со своей дамой походкой, пританцовывающей от возбуждения.

«Если она принимает ухаживания или даже живёт с таким типом, как этот Николишин, — думал следователь, — то относительно её моральных принципов уже сейчас можно составить твёрдое убеждённо. Порядочная женщина не позволила бы ему даже нести зонтик. Однако мне следует узнать об этом проходимце побольше...»

Весело переговаривающаяся пара прошла совсем рядом, так что Гурскому даже пришлось укрыться в глубине салона, чтобы не привлечь внимание Николишина. То, что случилось дальше, несколько удивило следователя, поскольку пошло вразрез с его первоначальным предположением.

Выйдя на Лиговский, молодая женщина подозвала извозчика, после чего резко отстранила пытавшегося подсадить её ухажёра и гневно взмахнула рукой. Пока обескураженный Николишин тёр ушибленную щёку, пролётка стала быстро удаляться.

— Следуй за ней, — приказал Гурский своему шофёру, мысленно недоумевая: «Поссорились они, что ли?»

Погоня продолжалась совсем недолго — до большого галантерейного магазина братьев Доменик. Здесь дама вышла из пролётки и, оставив извозчика дожидаться, не спеша проследовала внутрь. Автомобиль Гурского остановился позади пролётки, после чего Макар Александрович откинулся на сиденье и запасся терпением, не сводя глаз со входа в магазин.

В томительно-сосредоточенном ожидании прошло около пятнадцати минут. Французская галантерея братьев Доменик пользовалась большой популярностью, поэтому внимательно следить за всеми выходящими из него особами женского пола было весьма утомительным делом. Светлые, сильно приталенные дамские пальто были в большой моде, а Макар Александрович не слишком хорошо разбирался в фасонах и потому главным образом ориентировался на запомнившуюся ему шляпку с вишенками. По-настоящему Гурский забеспокоился лишь тогда, когда извозчик неожиданно расправил вожжи и тронулся по Лиговскому, так никого и не дождавшись.

«Что за чёрт!» — мысленно выругался следователь, преисполненный наихудших опасений. Он поспешно вылез из автомобиля и устремился в магазин. Разумеется, после быстрой пробежки по большому торговому залу никого похожего на красивую блондинку в светлом пальто и бежевой шляпке Макар Александрович так и не обнаружил.

— Я из полиции, — коротко представился он старшему продавцу. — У вас тут есть чёрный ход?

— Разумеется, сударь, — удивлённо отвечал тот.

— Где?

— Вон та дверь. — И продавец, обернувшись, указал в дальний угол, отгороженный от основного зала небольшой ширмой. — Но за последний час ею никто не пользовался.

— Почему вы так уверены?

— Потому что я неотлучно нахожусь на своём месте, а мимо меня никто не проходил.

— Но минут пятнадцать назад к вам зашла молодая блондинка лет двадцати пяти в светлом пальто и бежевой шляпке. Такая, знаете ли, красивая шляпка с двумя вишенками...

— Уж не её ли вы имеете в виду, сударь? — вдруг перебил собеседник, нагибаясь и доставая что-то из-под прилавка.

Макар Александрович на какой-то миг лишился дара речи, мгновенно узнав ту самую шляпку.

— Дама, которой вы интересуетесь, заявила, что эта шляпка ей уже разонравилась и она хотела бы обменять её на другую, — то ли сочувственно, то ли издевательски улыбаясь, сообщил продавец. — Обычно мы так не делаем, но, поскольку выбранная ею шляпка оказалась более дорогой ввиду наличия вуали, я решил сделать исключение. Хотите узнать что-нибудь ещё?

— Да, хочу, — меняясь в лице, буркнул Гурский. — Давно ли вы, милостивый государь, видели перед собой старого осла? Впрочем, можете не утруждаться с ответом...

«Однако здесь что-то нечисто, — размышлял следователь, покидая магазин, — иначе с какой стати эта очаровательная чертовка вздумала играть со мной в кошки-мышки? Но какая же хитрая бестия затаилась под всеми этими кудряшками и вишенками — ведь она же наверняка попросила извозчики подождать и отъехать от магазина лишь через пятнадцать минут после своего ухода! Если это действительно та самая Мальцева, то господину Сечникову не позавидуешь!»

Глава 8

ЛЮБОВНОЕ ВОРКОВАНИЕ

— ...Короче, я поменяла свою приметную шляпку на более дорогую, опустила вуаль и взяла под руку одну красивую даму примерно своих лет, объяснив ей, что скрываюсь от слежки старого и ревнивого мужа. Вдвоём мы преспокойно прошли мимо этого глупого шпика, сидевшего в своём дурацком автомобиле и зыркавшего, как сыч, глазищами...

— Зачем же ты это сделала, дура?

— Почему это я дура? Неужели мне надо было привезти его у себя на хвосте?

— Тебе вообще не стоило сюда ехать, раз уж ты заметила слежку. Неужели не могла потерпеть до другого раза?

— Но я так по тебе соскучилась... И почему ты обозвал меня дурой? Разве я плохо всё это придумала? Ну, похвали же меня, Жоржик!

— Дело не в этом, Мария. Я не знаю, кто и почему за тобой следил, но теперь, раз уж ты скрылась от него столь изощрённым способом, он наверняка тебя в чём-нибудь заподозрит.

— Ну, всё это такие пустяки... Главное, что мы сейчас вместе, милый!

Морев сердито посмотрел на свою беспечную возлюбленную, прильнувшую к его плечу, но она уже откинула одеяло и, обвившись вокруг него, принялась ласкать теми обжигающими прикосновениями тонких пальчиков и горяче-влажного языка, устоять перед которыми не хватит никаких человеческих сил... Он и не пытался, а сдавленно зарычал и с такой силой притиснул её к своей обмаженной груди, что она обрадованно охнула и на мгновение замерла, глядя на него влюблёнными, зелёными, как у кошки, глазами.

Последующие полчаса прошли под аккомпанемент сладострастных женских стонов, тяжёлого мужского дыхания и яростного скрипа кровати. Однако стоило Мореву немного успокоиться и отдышаться, как его лоб немедленно избороздили морщины, а в глазах появилось угрюмое выражение, которое очень не понравилось его неугомонной любовнице.

— Что ты опять хмуришься, милый? — немедленно заворковала Мария, игриво пытаясь разгладить его морщины своими проворными, отменно наманикюренными пальчиками. — Всё ещё жалеешь о том, что я обманула полицейского и приехала сюда?

— Нет, — отвечал Морев, закидывая руки за голову и глядя в потолок, — теперь меня заботит совсем другое.

— Что же это?

— Деньги, чёрт подери, деньги! — Он резко сел на постели и потянулся к пиджаку, чтобы достать портсигар.

— Но у меня есть деньги! — удивилась она. — Я получила те пятьдесят, которые ты для меня оставил.

Морев с каким-то весёлым сожалением посмотрел на свою возлюбленную. В своё время они договорились, что как только Мария будет нуждаться в деньгах, она даст объявление в газету «Новое время»: «Мол. крас. особа просит одолжить 50 руб. Глав. Почт., предъявит, квит. «Н. Вр.» № 196 770».[1]

— Я говорю не о твоём содержании, глупышка, — заявил он, — а о том, что транспорт с оружием, который мы заказали за границей, уже на подходе, а расплачиваться нечем. Этот проклятый биолог, которого мы уже третий день держим на даче, ничего не даёт! — Морев закурил папиросу и глухо выругался.

— А что, если и попытаюсь его уговорить? — хитро прищурилась Мария, эластично прижимаясь обнажённой грудью к его смуглому крепкому плечу.

— Каким образом?

— Догадайся... И она быстро пробежала пальчиками но сто курчаво-волосатой груди.

— Действительно, — усмехнулся он, — глупый вопрос... Но это бесполезно. Во-первых, он относится к породе примерных семьянинов и безумно любит свою молодую жену; во-вторых, говорит, что всё истратил на закупку научного оборудования, и я ему верю.

— Зачем же ты его тогда здесь держишь?

— А как его отпустишь? Он приехал сюда средь бела дня, поэтому без труда сможет показать дорогу полиции... Кроме того, из него ещё можно будет попытаться что-нибудь выжать, но речь сейчас не о том. Пока вся надежда на вторую из сестёр Рогожиных. Ты давно не видела Николишина?

— Век бы его не видать! — охнула Мария. — Да он только сегодня опять ко мне приставал. Пришлось даже хлопнуть его по наглой физиономии.

— Что?! — мгновенно взбеленился Морев, яростно сверкнув глазами. — Шею сверну охламону, ведь своей дуростью всё может испортить! Чем он только занимается?

— Хвастал, что успешно охмуряет Ольгу Рогожину и дело уже на мази...

— На какой ещё мази... гуталиновой или вазелиновой? И что за выражения, чёрт бы его подрал! Узнаю приказчика из лавки, которому только на гитаре бренчать да за горничными увиваться. Ну, я ему задам!

— А что если мы потребуем отступного у моего профессора? Кажется, господин Сечников здорово напуган тем скандалом, который я ему учинила, — не без гордости заявила молодая женщина.

— Нет, это не годится. Много он не даст, а твой скандал мне нужен для других целей.

— Для каких это?

— После узнаешь... — Морев выпустил последнюю струю дыма и, обнажённый, подойдя к окну второго этажа, выбросил окурок в окно. — Однако надо что-то придумать... Например, получить разрешение руководства партии и силами своей ячейки организовать какую-нибудь крупную экспроприацию.

— И что ты собрался экспроприировать? — увлечённо спросила Мария, сев на колени и прикрывшись одеялом.

— Сам не знаю, — пожал плечами любовник, — конечно, хорошо бы какой-нибудь банк, но это слишком опасно, да и сил мало. На Ивана ещё можно положиться, а вот Дмитрий... Нет, банк слишком сложно, надо бы найти что-нибудь попроще.

— А галантерейный магазин братьев Доменик на Лиговке тебя не устроит?

— Что?

— Да-да, а что ты думаешь! — быстро заговорила она. — Сегодня, когда я там была и меняла шляпку, мне удалось заметить, сколько же денег у них хранится в одной только кассе. А таких касс не меньше пяти штук! Кроме того, на весь зал всего два продавца-мужчины.

— А ведь дело говоришь! — обрадованно воскликнул Морев. — Что кассы, когда в кабинете главного управляющего наверняка есть сейф, куда складывают дневную выручку. Умница девушка, хорошо придумала!

— Вот так-то... — Мария обиженно скривила губы. — А вначале ты меня дурой назвал!

— Беру свои слова обратно и готов выполнить любое твоё желание, — ласково заявил любовник, присаживаясь рядом с ней на постель и обнимая за плечи.

— Любое?

Он кивнул, и тогда Мария отстранилась, спрыгнула на пол и проворно подпоясалась его серым галстуком. Затем сунула ноги в свои юфтевые сапожки, надела серую мужскую шляпу и лихо сдвинула её набекрень. Морев с улыбкой наблюдал за проделками своей возлюбленной.

— Ну и что всё это значит?

— Я надену мужское платье, шляпу и маску и пойду вместе с вами! — задорно воскликнула молодая женщина. — А ещё ты мне дашь самый большой револьвер, чтобы я лично застрелила того старого глупого шпика, который меня сегодня преследовал. — Она наставила указательный палец на Морева и прищурила глаз, словно прицеливаясь.

— А не боишься? Ведь за убийство полицейского полагается пожизненная каторга.

— Плевать! — И она гордо подбоченилась.

В таком виде — обнажённая, но подпоясанная, да ещё в его шляпе — возлюбленная выглядела настолько бесподобно, что Морев не выдержал и подался вперёд, намереваясь снова схватить её в объятия. Но Мария поняла его манёвр и отпрыгнула назад, делая большие глаза и с притворной стыдливостью прикрываясь обеими руками.

Французская кровь далёкого предка требовала немедленно отдать дань галантности столь задорному проявлению женской игривости, и он бы непременно это сделал, если бы не резкий стук в дверь и отчаянный крик одного из соратников — по голосу Морев легко узнал Ивана:

— Биолог повесился!

Глава 9

ЛЕТНИЙ САД

Прекрасный солнечный день бабьего лета собрал в Летнем саду немало прогуливающихся горожан, однако каким же контрастом с этими сияющими голубыми небесами и красновато-золотистой листвой показалось Денису Васильевичу мрачное сообщение Гурского:

— Вчера в гостинице «Бристоль», что на углу Морской улицы и Вознесенского проспекта, очередной террорист погиб от неосторожного обращения с бомбой... Взрыв оказался настолько силен, что в доме выбиты все стёкла во всех четырёх этажах, а прилегающая к нему часть проспекта завалена кусками мебели и разными прочими вещами, выброшенными из окон. Мало того — взрывная волна прошла через весь проспект, достигла Исаакиевского собора и повалила три пролёта ограждающей его чугунной решётки! Что творилось в самой комнате, занимаемой погибшим субъектом, словами не описать...

— А что стало с ним самим? — осторожно поинтересовался Винокуров.

— Этого вообще лучше не видеть! Оторванная голова закатилась за поваленный и обугленный взрывом шкаф, а грудная полость вскрыта лучше, чем в анатомическом театре, — так что стали видны оба лёгких. Сердце провалилось вниз и было найдено запутавшимся в кишках. Правая нога с частью бедра валялась в коридоре, а кисть левой руки с остатками пальцев закинуло аж в Исаакиевский сквер — то есть она пролетела расстояние в тридцать шесть шагов! В общем, поделом мерзавцу! — жёстко закончил следователь.

— Каким образом это вообще происходит? — подавленно поинтересовался Денис Васильевич, лишь бы что-то сказать. — Я имею в виду подобные случайности...

— По воле Божьей, — невесело усмехнулся Гурский, но тут же пояснил: — Такие самодельные бомбы имеют химические запалы, то есть снабжены зажигательным и детонирующим устройством. Зажигательное устройство — это стеклянная трубка, наполненная серной кислотой и снабжённая свинцовым грузом. При соударении бомбы с любым препятствием груз ломает трубку, и серная кислота воспламенят смесь бертолетовой соли с сахаром. Воспламенение же этого состава, в свою очередь, вызывает сначала взрыв детонатора в виде гремучей ртути, а затем и самого динамита. Как вы понимаете, стеклянную трубку легко сломать при неосторожном обращении, отсюда и соответствующие последствия. Только за последний год на подобных устройствах подорвались не менее десяти террористов.

Денис Васильевич глубоко вздохнул. Сейчас они с Макаром Александровичем медленно проходили мимо Летнего дворца Петра I, с удовольствием поглядывая на нарядных дам и изредка раскланиваясь со знакомыми. Винокуров уже рассказал следователю о появлении Карамазова, и теперь оба мучительно размышляли над главным вопросом — зачем тот явился в Петербург и не мог ли он иметь какого-либо отношения к похищению молодого биолога?

Денис Васильевич склонялся именно к этому:

— «В противном случае что он делал на конгрессе, где должен был выступать Богомилов?»

Гурский не отрицал подобной версии, однако задавал встречный вопрос:

— «Ну и зачем ему это понадобилось?

— Между прочим, — добавил следователь после непродолжительного молчания, — я гораздо охотнее допускаю, что господин Карамазов мог быть каким-то образом связан с погибшим вчера бомбистом.

— Вы так думаете, исходя из его прошлых дел?

— Разумеется.

— Пятнадцать лет назад не понимал и сейчас не понимаю! — с неожиданной горячностью воскликнул Денис Васильевич. — Ведь он же глубоко верующий, воцерковлённый человек, чуть было не ставший иноком, — и тем не менее тщательно замышлял убийство! Как эти адские замыслы сочетаются в душах подобных людей с религиозными заповедями — уму непостижимо!

— Самые истовые бомбисты видят себя в роли жертвы во благо революции и социализма, — пояснил Гурский, — примерно так же, как первые христиане приносили себя в жертву будущему торжеству их вероучения на аренах римских амфитеатров. Однако вся беда состоит в том, что готовностью подобных людей свершить то, что сами они называют подвигом, хитроумно пользуются другие, гораздо менее истовые, зато намного более опасные и циничные личности. Порой их цинизм переходит всякие границы. Например, господа бомбисты успешно переняли жаргон охотников. Если те говорят «иду на медведя», то эти — иду на губернатора или там великого князя. Впрочем, это ещё цветочки... Полиции достоверно известно, что после каждого успешного террористического акта, приведшего к гибели видного сановника, добровольные поступления в адрес устроившей его организации многократно возрастают!

— Получается, что одни повинуются своему чувству справедливости и самопожертвования, а другие хладнокровно направляют их энергию в нужное им русло?

— Совершенно верно.

— Почти как в любовных отношениях.

— Как это?

— Обычно влюблённый готов на что угодно ради предмета своей страсти, — пояснил Денис Васильевич. — Однако если предмет не отвечает взаимностью, то вполне может использовать пылкость влюблённого в своих корыстных интересах.

— Да, это верно, — со вздохом признал Гурский, вспомнив свой недавний роман с одной чертовски элегантной и породистой куртизанкой, которая ухитрилась вытянуть у влюблённого в неё следователя немалую часть его сбережений в виде оплаты её счетов и дорогих подарков.

И оба замолчали, наблюдая весьма любопытную сцену того, как очень пожилой, но прекрасно одетый господин пытается заигрывать с присевшими на другой край скамьи молоденькими курсистками.

— Ему бы, сидя на завалинке, строить «козу» внукам, а он вместо этого ещё пытается посылать своими негнущимися склеротическими пальцами воздушные поцелуи девушкам! — иронично заметил Винокуров. — Вот старый плут!

Макар Александрович, которому в прошлом году, к его величайшему сожалению, исполнилось шестьдесят два года, хмыкнул, но промолчал. Его собеседник был на одиннадцать лет моложе, поэтому имел право на подобное восклицание, однако сам следователь с горечью отмечал в себе некоторые признаки старения, причём не столько физического — в этом отношении он ещё был достаточно крепок, — сколько морального. И та самая история с куртизанкой Луизой, которая, пользуясь своей цветущей молодостью (ей было всего двадцать пять лет!), облапошила его, как последнего болвана, была тому печальным подтверждением.

Познакомился он с ней при весьма трагикомических обстоятельствах, зайдя к знакомому ресторатору в гостиницу «Астория». Едва Макар Александрович присел за стол и выпил рюмку коньяку, как смущённый ресторатор попросил его подняться на третий этаж, где «в холле лежит окровавленный человек и жалуется на то, что его хотели убить». Не успевший перекусить, а потому крайне раздосадованный следователь был вынужден подняться на этаж, где действительно обнаружил лежащего в кресле пьяного и исцарапанного в кровь господина — как выяснилось немного погодя, владельца крупного мебельного магазина. Господин стонал, размазывая кровь по лицу, и всем, кто с ним заговаривал, немедленно принимался жаловаться на чертовку Луизу, которая хотела его убить.

Найти эту «кровожадную чертовку» оказалось совсем несложно — она преспокойно попивала шампанское в соседнем номере. В процессе наскоро проведённого расследования выяснилась пикантная деталь — мадемуазель Луиза была дорогой кокоткой, имевшей в любовниках немало состоятельных господ, подобных незадачливому торговцу мебелью; причём славилась она тем, что всегда и везде брала деньги вперёд.

«А этот негодяй вздумал заявить, что сегодня забыл бумажник дома, поэтому расплатится в следующий раз! — хладнокровно объяснила она Гурскому. — После чего, глупо захихикав, полез меня насиловать — вот и получил по заслугам!»

Оказывается, подвыпивший торговец даже не подозревал, чего могут ему стоить подобные шутки! От мысли о том, что придётся отдаваться бесплатно, куртизанка пришла в такую ярость, что едва не убила насильника. Собственных ногтей ей показалось мало, тогда она ещё исцарапала и истыкала его маникюрными ножницами!

Макар Александрович со вполне понятным для полицейского предубеждением относился к продажным жён типам, но в Луизу влюбился с первого взгляда. Была в этой худощавой, красивой и страстной брюнетке какая-то изюминка или чертовщинка, которая сдавливала горло волнением раньше, чем человек успевал это осознать. Кроме того, она настолько хорошо знала психологию мужчин, что с каждым из своих любовников вела себя по-разному, кого-то превознося, а кого-то унижая. Например, тот же торговец мебелью, протрезвев и зализав раны, явился к ней домой умолять о прощении и получил таковое за огромную сумму. Что же касается Гурского, то после первой проведённой с ним ночи Луиза наотрез отказалась от денег, пылко признавшись в любви растаявшему от её утончённых ласк следователю.

Будучи старше своей развратной возлюбленной на целых тридцать семь лет, Макар Александрович поневоле ощущал некоторую ущербность, поэтому послушно выполнял все её капризы, оплачивая счета и покупая вещи. Потом, когда Луиза внезапно бросила его, укатив в Москву с каким-то нуворишем, Гурский с некоторым опозданием подсчитал свои расходы и понял, что если бы оплачивал её услуги по обычной ставке, то сэкономил бы несколько тысяч!

Впрочем, он никогда не был скуп по отношению к женщинам, а потому не стал жалеть понапрасну потраченных денег, отнесясь ко всему философски и даже сформулировав некий афоризм, ставший итогом его мимолётного романа с Луизой.

— К сожалению, — изрёк Макар Александрович, — с возрастом нам становится гораздо проще соблазнять представительниц прекрасного пола деньгами, чем любовными признаниями или обещаниями жениться.

Услышав сей афоризм, Винокуров изумлённо взглянул на него, пожал плечами, однако возражать не стал.

Тем временем они дошли почти до самого Пантелеймоновского моста и повернули обратно, направляясь к центральному входу с его знаменитой чугунной оградой. Подходя к памятнику Крылову, собеседники невольно замедлили шаг, поскольку прямо перед ними из ближайших кустов выскочила взволнованная молодая девушка в красивом тёмно-синем платье, маленькой меховой шапочке с пером и элегантном сером жакете. За нею следовал раскрасневшийся долговязый кавалер, в котором оба тут же узнали Николишина.

— Ну ты и негодяй! — на ходу погрозив ему зонтиком, звонко заявила спутница.

— За что это ты меня так немилосердно? — со смущённо-лукавой ухмылкой пробормотал он.

— Немилосердно? Да это ещё мягко сказано!

— Эх, Ольга, ты ещё горько пожалеешь о том, что мне отказала!

— Где это я, интересно, пожалею?

— На открытии моего памятника, вот где!

— Ой, не могу! Вы только посмотрите на этого баснописца! — воскликнула девушка и, словно бы ища поддержки, оглянулась назад и только тут заметила Гурского и Винокурова, с интересом наблюдавших за этой сценой. — Ой, это вы, Денис Васильевич! Здравствуйте и вам, господин следователь.

Они учтиво поклонились, приподняв свои шляпы.

— Вам не требуется наша помощь? — бросив беглый взгляд на Николишина, осведомился Гурский.

— Нет, что вы...

— В таком случае, позвольте переговорить с вашим кавалером, — попросил следователь и, получив слегка удивлённое разрешение, отвёл молодого человека в сторону.

— Как вы можете общаться с таким пошлым типом? — строго глядя на девушку, поинтересовался Денис Васильевич, когда они остались одни.

— А что делать? — с притворной грустью вздохнула Ольга, полуприкрыв ресницами озорной взгляд, и вдруг попросила: — Найдите мне кого-нибудь получше!

— Кого же я вам найду? — растерялся Винокуров.

Ответ оказался восхитительно кокетливым.

— Себя, например! Вы овдовели много лет назад, так неужели вам не хочется снова завести семью?

Несмотря на возраст, в глубине души Дениса Васильевича ещё продолжали таиться робость и застенчивость, которые в молодости так мешали его непринуждённому общению с девушками. Именно поэтому он смутился и не нашёл ничего лучшего, как пробормотать глупость, нечто вроде того, что уже слишком стар.

— Но ведь это же пустые отговорки, Денис Васильевич! — проницательно глядя на него, с улыбкой заявила Ольга. — И дело вовсе не в вашем возрасте, признайтесь!

Признаваться ему совсем не хотелось, поэтому он лишь неопределённо пожал плечами. Действительно, из сестёр Рогожиных ему больше нравилась младшая и замужняя — Елена. Каждый мужчина в жизни бессознательно ищет свой тип или идеал женщины, а для Винокурова таким идеалом на всю жизнь осталась хрупкая, стройная, бледная девушка с пухлыми губками и наивными глазами — его первая любовь Надежда Симонова, которая вот уже тридцать лежала на Волковом кладбище под роскошным изваянием из чёрно-белого мрамора...

— Чем это он вас так возмутил? — стремясь переменить тему разговора, спросил Денис Васильевич, кивая в сторону Николишина, который в данный момент внимательно слушал, что ему говорит следователь.

— А! Ольга с досадой махнула рукой, поправляя при этом прядь каштановых волос. — Представляете, откуда-то выпал птенец и упал прямо на дорожку. Мы подняли его и пошли искать гнездо. Сенька залез на дерево и вернул птенца в семью, а потом спустился и нахально заявил, что такой подвиг милосердия заслуживает награды... Только не спрашивайте меня, какой! — со смехом закончила она. — Нет, но каков нахал! Да ещё, как оказалось, с манией величия. Согласитесь, что это уже слишком!

Её возмущение выглядело столь наигранным, что Денис Васильевич принуждённо улыбнулся. Однако на душе у него было совсем невесело при мысли о том, что столь остроумная, озорная и красивая девушка рано или поздно достанется такому пошлому ничтожеству, как Николишин, который ещё неизвестно чего хочет больше — любви Ольги или её приданого? Чёрт возьми, но почему у неё нет достойных поклонников?

Их беседа была прервана громким восклицанием. Услышав, как его назвали по имени, Денис Васильевич удивлённо оглянулся и в следующую минуту уже горячо пожимал руку пожилого, но по-прежнему очень элегантного господина, в котором легко было узнать его старого знакомого — Евгения Павловича Радомского. Последний раз они виделись пятнадцать лет назад на перроне Николаевского вокзала, с которого Денис Васильевич и Оксана уезжали в Швейцарию, а чета Радомских пришла их проводить.

— Очень рад видеть вас в добром здравии, дорогой Евгений Павлович, — сказал Винокуров. — Как поживаете, как ваша очаровательная супруга Вера?

По лицу Радомского пробежала лёгкая тень.

— В данный момент мы не живём вместе, — отвечал он, после чего так выразительно посмотрел на собеседника, что Денис Васильевич отказался от дальнейших расспросов. — Кстати, вы ещё не представили меня своей спутнице.

— Ах да, простите... Евгений Павлович... Ольга Семёновна Рогожина.

— Целую ручки, сударыня. — И Радомский, с преувеличенно старомодной учтивостью сняв шляпу, поцеловал руку девушке. — Вы так очаровательны, что вами не устаёшь любоваться!

— Вы меня смущаете, сударь, — в тон ему притворно застенчиво отвечала озорная Ольга, делая книксен. — Прогуливаться изволите?

— О да, и при этом мысленно вживаюсь в образ.

— Вы актёр?

— Всего лишь певец-любитель. Дело в том, что на досуге я участвую в любительских оперных спектаклях, а ныне наш новомодный режиссёр решил взяться за постановку «Евгения Онегина».

— Вам поручили главную роль?

— Благодарю за комплимент, сударыня — засмеялся Евгений Павлович, — хотя вы мне льстите. Нет, разумеется, мне поручена всего лишь партия Гремина.

— «Любви все возрасты покорны» — это моя любимая ария! — задорно воскликнула Ольга.

— В таком случае... — И он церемонно наклонил голову. — Честь имею пригласить вас на премьеру!

— Когда именно?

— Пока не знаю, у нас ещё даже не было генеральной репетиции. Но как только станет известен день премьеры, я немедленно извещу Дениса Васильевича. Полагаю, вы придёте вместе? — И он испытующе посмотрел на Винокурова, словно бы интересуясь его отношениями со стоявшей перед ними молодой женщиной.

— Будем ждать. — И Ольга вновь протянула Радомскому руку за очередным поцелуем. — По-моему, он бросил свою старую жену и сошёлся с молодой женщиной, — винила она Винокурову, как только Евгений Павлович раскланялся и удалился.

— С чего вы это взяли?

— В разговоре со мной у него слишком молодо и азартно блестели глаза. Значит, ваш знакомый имеет успех у молодых женщин, что, кстати, совсем не удивительно. Ну, а о том, что он разошёлся с женой, вы и сами слышали.

— Однако! Денис Васильевич покрутил головой.

— Вы мне не верите?

— Нет, просто пожалел о том, что не могу похвастаться тем же самым, — с улыбкой заявил он, бросив быстрый взгляд на Ольгу. — В смысле успеха у молодых женщин...

— Вы являетесь членом Российской социал-демократической рабочей партии? — первым делом поинтересовался Гурский, глядя в упор на Николишина с таким видом, словно это было обвинение в тяжелейшем преступлении. Впрочем, несмотря на то что данная партия принимала официальное участие в выборах и была представлена несколькими своими депутатами в III Государственной думе, в глазах Макара Александровича одна только принадлежность к столь радикальной организации действительно являлась преступлением.

— Ну и что? — скривился тот и тут же спросил: — А откуда вы про меня знаете?

Следователь досадливо дёрнул щекой, будто бы отгоняя этот глупый вопрос, как назойливую муху, и продолжил допрос с прежним пристрастием:

— В чьих интересах, позвольте спросить, вы ухаживаете за мадемуазель Рогожиной?

— В любовных, разумеется... — И Николишин скривил губы в глумливой улыбке.

— Да? Ане в интересах ли своей организации, стремящейся любыми способами пополнить партийную кассу?

— С чего вы это взяли?

— А тогда в чьих интересах вы ухаживали за молодой дамой в светлом пальто и шляпке с вишенками, с которой я видел вас два дня назад на Литовском проспекте? Кстати, делали вы это столь неудачно. — Тут Макар Александрович не удержался от язвительности. — Что даже получили по физиономии.

— Тоже в любовных! Может, скажете, что нельзя ухаживать за двумя сразу?

— Нет, отчего же...

— Или полиция теперь следит за моими амурными делами? — нагло перебил Николишин.

— Молчать! — вспылил Гурский, мысленно добавив «щенок». — И отвечать только на мои вопросы. Что это была за дама?

— Понятия не имею! Я пытался к ней пристать, но вы сами видели, что у меня ничего не получилось.

— И как её зовут, вы тоже не знаете?

— Спросить не успел!

— Так-так, господин социал-демократ. Между прочим... — И Макар Александрович с усмешкой кивнул на памятник Крылову. — Вы, оказывается, тщеславны? Тоже на постамент метите? И за какие такие заслуги?

— А это уж моё дело!

— Как певец хотите прославиться или как бомбист? Постамента я вам не гарантирую, а вот эшафот — могу...

— Не понимаю я этих ваших намёков!

— Учтите, господин Николишин, в полиции вы числитесь как неблагонадёжный, так что, чует моё сердце, мы с вами ещё не раз встретимся.

— Может, прямо сейчас меня и арестуете, чтоб я ни к кому больше не смел приставать? — самым хамским тоном осведомился Семён, кивая в сторону Ольги, стоявшей в десяти шагах от него.

Макар Александрович начал багроветь, при этом в глубине души прекрасно сознавая, что собеседник, исходя из каких-то своих целей, намеренно его провоцирует. Ну нет, он не позволит этому прощелыге вывести его из себя!

— Убирайтесь отсюда, — сквозь зубы процедил Гурский, — а о вашей спутнице мы позаботимся сами.

Николишин слегка растерялся и снова глянул на Ольгу, вопросительно вздёрнувшую бровь.

— Хотите рассказать ей о той даме с Лиговки? — спросил он, заметно сбавив тон.

— Вы-то мне о ней ничего не рассказываете, — усмехнулся следователь. — Или готовы передумать?

— Да чёрт с вами, клевещите! — злобно окрысился Николишин, досадливо махнул рукой и быстро пошёл прочь, опустив голову и глядя себе под ноги.

— Куда это он? — удивилась Ольга, подходя к следователю рука об руку с Денисом Васильевичем и глядя вослед своему раздражённому поклоннику.

— Я объяснил ему всю бестактность его поведения по отношению к такой очаровательной барышне, как вы, — сладко улыбнулся Макар Александрович, — вот он и отправился обдумывать своё поведение.

— А как же я? Кто меня проводит?

— Надеюсь, вы пи будете возражать против общества двух джентльменов хотя и не столь юного возраста, но зато несравненно лучше воспитанных?

— Конечно, нет, — лукаво улыбнулась Ольга, с очаровательной бесцеремонностью беря под руку и Гурского, — всегда предпочитала мужчин зрелого возраста!

Глава 10

ФЕЛЬЕТОН

— Ну как, выспались, дорогой Филипп Игоревич? Напрасно вы всех нас так напугали! Впрочем, я и сам виноват в том, что обращался с вами излишне жестоко. На то, чтоб в петлю лезть, только с недосыпу и решишься. Неужто в могиле решили отоспаться, а? Хорошо, что я вовремя подоспел да искусственное дыхание вам сделал, иначе бы ваша юная супруга могла сделаться молодой вдовой.

— Что вам угодно? — еле слышно произнёс Богомилов, с трудом поворачивая голову в сторону Морева, вольготно расположившегося напротив него. На шее злополучного биолога чернела отчётливая полоса, оставшаяся после недавней попытки самоубийства, когда он, воспользовавшись недолгой отлучкой одного из своих сторожей, попытался удавиться прямо на спинке кровати, использовав для этого собственный галстук.

— Ничего особенного. Просто зашёл осведомиться о вашем самочувствии и пообещать, что бессонницей никто вас больше мучить не станет.

— А вместо этого что? — слабо усмехнулся Филипп. — Когда вы меня отпустите?

— Ну, об этом мы поговорим в следующий раз. — Морев прошёлся по комнате, попутно потрогав витую оконную решётку, прочно вделанную в дубовую раму. А пока набирайтесь сил и развлекайтесь. — Достав из кармана свежий номер «Сатирикона», он небрежно бросил его на постель Богомилова. — Вот, почитайте свежий фельетон одного борзописца, который в иронических тонах повествует о скандале, разразившемся за время вашего отсутствия на конгрессе.

— Что за скандал?

— Касающийся вашего хорошего знакомого — Ивана Ильича Сечникова. Нет-нет, — покачал головой он, заметив выражение лица Богомилова, — не стану портить вам удовольствие — сами всё прочтёте. А когда почувствуете себя бодрее — позовите меня, и мы с вами обстоятельно потолкуем. Скажу лишь одно — в самом скором времени я собираюсь навестить вашу супругу и очень надеюсь, что к этому времени нам с вами удастся достигнуть какого-нибудь соглашения.

— Вы поедете к Елене? — заволновался Филипп.

— Да, поеду, но об этом в следующий раз, а пока я удаляюсь. — С этими словами Морев быстро покинул комнату, в которой немедленно появился один из постоянно сменявших друг друга охранников — рыхлый и неприятный субъект с бабьей физиономией по имени Дмитрий. Не обращая внимания на лежащего пленника, он устроился у окна в кресле-качалке, закинув ноги прямо на подоконник.

Богомилов приподнялся на кровати и кое-как сел, опершись спиной о подушку. Затем выпростал дрожащие руки из-под одеяла и жадно развернул журнал. Интересующий его фельетон был напечатан на второй странице и назывался «Учёный фавн». Бойкое перо автора по фамилии Кутайсов позволяло ему органично сочетать факты и вымыслы, порождая фривольно-ироничную болтовню, весьма напоминавшую сплетню.

«...Итак, наш сладострастный старец приступил к сеансам излечения молодой дамы, несомненно, лелея на её счёт похотливые намерения. Он привёл её в комнату, более похожую на будуар, чем на научную лабораторию, и предложил возлечь на кушетку. Затем начал сеанс мнимо лечебного гипноза, изо всех сил внушая своей будущей жертве разные греховные мысли. Вскоре бедная женщина провалилась в беспамятство, плавая в сладких видениях и видя вокруг себя мускулистых молодых красавцев с томными глазами, которые добивались её любви в бешеном соревновании друг с другом. Велико же было её изумление и отвращение, когда, случайно открыв глаза, она увидела перед собой раскрасневшуюся физиономию похотливого старца, который трясущимися от вожделения руками пытался расшнуровать её корсет, однако вследствие своего возраста явно запамятовал, как это делается. Молодая женщина возмутилась и начала сопротивляться, однако он упорно лез ей под юбки, нашёптывая беззубым ртом всяческие любезности и называя её “жемчужиной своего сердца”!

По словам дамы, господин Сечников ещё что-то бубнил про общественный долг женщины, который должен быть выше “химеры совести", поскольку состоит в зачатии и вынашивании детей от научных гениев человечества. Однако этому морщинистому Тарквинию так и не удалось сломить целомудренное сопротивление новоявленной Лукреции — он то ли не рассчитал свои силы, то ли силу своего одуряющего гипноза. Интересно бы знать, что сильнее увлекает нашего знаменитого учёного: юные женские прелести, спрятанные под ворохом шелков и кружев, или глубины подсознания, таящегося под черепной коробкой?

В любом случае крепостные стены моральных принципов госпожи М. сумели устоять перед яростным приступом старческого сладострастия, что отнюдь не снимает вопроса о необходимости наказания его носителя. Развратники и порочники особенно нетерпимы в учёной среде, призванной способствовать благу и достоинству человека! Да, так называемый лечебный гипноз господина Сечникова показал свою несостоятельность перед женским целомудрием, но кто знает, что ещё способны изобрести учёные фавны в будущем ради безнаказанного удовлетворения своей похоти за счёт наших жён и сестёр! Научные сведения в столь малоизученной области, как человеческое сознание, могут стать опаснейшим оружием в руках беспринципных людей, способных воспользоваться ими не только ради власти над беззащитной женщиной, но и ради — дико помыслить! — власти над вооружённой толпой, направляя её в собственных интересах. Контроль над сознанием — это страшная сила, не менее страшная, чем бесконтрольная власть над телами...»

Дочитав фельетон до конца, Филипп подумал о том, что его автор оказался не так уж вульгарен и глуп, как это могло показаться по его ёрническому стилю. Впрочем, несомненный ум и талант журналиста ничуть не оправдывали его издевательств над столь замечательным учёным, как Иван Ильич Сечников.

Весь последующий день Богомилов провёл в размышлениях, а наутро почувствовал себя заметно бодрее и попросил позвать Морева, или «француза», как его называли между собой Иван и Дмитрий.

— Кажется, вам уже лучше? — с приветливой улыбкой осведомился Георгий Всеволодович, входя в комнату. — Кстати, для улучшения самочувствия следует почаще выглядывать в окно — золотая осень, знаете ли...

— Здесь вы ошибаетесь, — покачал головой бледный Филипп, — сидя в подвале, поневоле начинаешь испытывать ненависть к любым переменам в виде эволюции, будь то смена лаптей на штиблеты или лета на осень.

— Глубокое замечание!— иронично заметил Морев, закуривая папиросу и давая прикурить своему пленнику. — Однако же вы содержитесь не в подвале, а всего лишь на первом этаже, так что не стоит преувеличивать.

— Этот фельетон был инспирирован вами?

— Нет, что вы! Я даже не знаком с его автором — Кутайсовым, кажется?

— Тогда кому и зачем всё это нужно? Я имею в виду — порочить честное имя Ивана Ильи...

— Я вас понял, — перебил Морев, сделав замысловатый жест рукой, оставивший после себя причудливый завиток папиросного дыма. — Не буду вдаваться в подробности, зато открою маленькую хитрость — каждого человека можно подцепить на крючок, если только знать, какую наживку при этом использовать.

— Да вы, оказывается, рыболов, — невесело усмехнулся Богомилов.

— Нет, я ловец человеков, — в тон ему отвечал Морев и продолжил: — Кому-то нужно было подцепить господина Сечникова — и он этого добился. Однако если Иван Ильич больше всего на свете дорожит собственной научной репутацией, то вас, уважаемый Филипп Игоревич, можно подцепить на любовь к жене, что, кстати, является несомненным признаком глубоко порядочного человека. Более того, Елена Семёновна, несомненно, заслуживают подобных чувств.

— И что дальше? — мгновенно напрягся Богомилов, чувствуя, что разговор подходит к самому главному. Он уже неоднократно просил своего похитителя разрешить ему написать письмо жене, но тот наотрез отказывался.

— Если вы ещё не решили принять моё последнее предложение, — медленно заговорил собеседник, в промежутках между словами выпуская красивые колечки дыма и даже успевая полюбоваться ими, — то мне придётся навестить очаровательную мадам Богомилову и рассказать ей о некоторых таинственных обстоятельствах, которые предшествовали её знакомству с будущим мужем, то есть с вами. Мне почему-то кажется, что вы не стали вдаваться в такие подробности... Или я не прав? — И он пристально взглянул на Филиппа, который побледнел бы ещё больше, если бы только это было возможно.

— Вы пытаетесь меня шантажировать?

— О нет, я просто расскажу вашей жене, зачем и по чьему поручению вы с ней познакомились. А после, если она всё же захочет увидеть вас снова, сообщу ей о том, что нужно сделать для вашего освобождения. Если это и шантаж, то довольно невинный, согласитесь?

Филипп прикусил губу и надолго замолчал. Видя, что его папироса догорает и вот-вот упадёт на пол, Морев проворно поднялся, выдернул её из пальцев Богомилова и выкинул окурок в окно. Почувствовав его прикосновение, Филипп с неприязнью отдёрнул руку.

— Что скажете?

— Однако, если вы всё это сделаете, тогда и Ольге Семёновне будет несложно догадаться, с какой целью за ней ухаживает Сенька Николишин! — заявил пленник, с явным злорадством глядя на своего мучителя.

По лицу Морева пробежала тень. Он погасил свою папиросу и несколько раз раздражённо щёлкнул пальцами. Затем быстро глянул прямо в глаза собеседнику.

— Короче, вы снова отказываетесь?

— Своих денег у меня уже нет, а деньги жены я трогать не могу, — мгновенно теряя присутствие духа, упавшим голосом отвечал Филипп. Он даже отвёл глаза и поёжился в ожидании вспышки гнева, которая не замедлила последовать.

— Что ж, тогда пеняйте на себя!

С этими словами Морев быстро вышел, громко захлопнув за собой дверь. Однако, пока он по скрипучей лестнице поднимался наверх, его осенила одна замечательная идея, благодаря которой весь гнев улетучился.

Когда он вошёл в свою комнату, занимавшую большую часть второго этажа, навстречу ему тут же поднялся ожидавший его Николишин, приехавший на дачу около часу назад, чтобы рассказать о происшествии в Летнем саду и попросить дальнейших инструкций.

— Ты, кажется, жаловался на то, что следователь Гурский явно хочет воспрепятствовать твоему сватовству к старшей Рогожиной? — с ходу спросил Морев. — И для этого пригрозил рассказать ей о том, что видел тебя с Марией?

— Да, — кивнул незадачливый жених, — однако с тех пор я ещё не виделся с Ольгой, а потому и знать не знаю, что у него из этого получилось.

— Ну что ж, тогда специально для твоей возлюбленной мы устроим небольшой спектакль.

— Зачем?

— Чтобы подтолкнуть её к нужному решению, — коварно улыбаясь, заявил Георгий Всеволодович.

— А какова будет моя роль в этом спектакле? — Николишин заметно повеселел. — Ежели спеть что надо, то я — с превеликим удовольствием.

— Нет, на этот раз петь тебе не придётся. Ты всего лишь приведёшь Ольгу Семёновну в галантерейный магазин братьев Доменик и тот день и час, которые я назову тебе позже...

Глава 11

РАСКАЯВШИЙСЯ ДЕМОН

Когда Денис Васильевич явился в Мраморный дворец на очередное заседание, распорядитель огорошил его неприятным известием о том, что в работе конгресса объявлен двухдневный перерыв, вызванный вынужденным отсутствием председателя. Пока Винокуров находился в здании, погода резко испортилась, хлынул холодный осенний дождь, быстро смывавший яркие краски золотой осени и надолго превращавший Петербург в серый, холодный и неуютный город-каземат. Денис Васильевич забыл захватить зонт, поэтому решил переждать дождь в курительной комнате, отведённой для участников конгресса.

Там находились уютные кожаные кресла, рядом с которыми стояли бронзовые пепельницы на высоких ножках, царил полумрак и было абсолютно пусто. Денис Васильевич закурил папиросу и с удовольствием опустился в объятия ближайшего кресла.

Пожалуй, когда кончится дождь, он заедет к Рогожиным, чтобы засвидетельствовать своё почтение Елене Семёновне. Конечно, в её нынешнем состоянии, когда она томится неизвестностью и переживает за судьбу мужа, ему следовало бы делать это почаще, однако Денис Васильевич сознательно ограничивал себя в желании видеть молодую супругу своего племянника, поскольку боялся увлечься этой романтически привлекательной особой, так ярко напоминавшей ему прежние сердечные увлечения.

«Не хватало ещё такому старому хрычу, как я, становиться между двумя юными влюблёнными, — с грустной усмешкой думал он. — Поздно, братец, да и некрасиво...»

На какой-то момент в комнате вдруг потемнело оттого, что в неярко освещённом дверном проёме показался чей-то силуэт. Винокуров вскинул голову, удивляясь бесшумности движений вошедшего. Он ещё не видел его лица, однако ощутил какое-то смутное беспокойство, мгновенно сменившееся откровенной тревогой при первых же звуках хорошо знакомого голоса, учтиво произнёсшего:

— Добрый день, уважаемый Денис Васильевич.

Винокуров инстинктивно дёрнулся, словно собираясь вскочить с кресла и встретить надвигающуюся опасность стоя, и тогда Алексей Фёдорович Карамазов сделал мягкий, слегка протестующий жест рукой.

— О, не пугайтесь, у меня самые добрые намерения. Вы позволите? — И он кивнул на соседнее кресло.

Денис Васильевич растерянно пожал плечами, и Карамазов, восприняв это как знак согласия, уселся рядом. Теперь, когда он находился совсем близко от него, Винокуров смог оценить те изменения, которые произошли в этом удивительном человеке за последние пятнадцать лет. Во-первых, Алексей Фёдорович заметно пополнел, утратив некогда гибкую юношескую талию; во-вторых, в его тёмно-русую бороду вплелось несколько очень красивых серебристых прядей. Однако лицо было свежим, загорелым, нисколько не морщинистым, а широко расставленные тёмно-серые глаза сохранили прежний спокойный взгляд, с годами ставший ещё глубже и значительнее.

— Да, я очень изменился, — с лёгкой улыбкой заявил Карамазов, — причём не столько внешне, сколько внутренне.

— Хотите исполнить роль раскаявшегося демона? — с внезапной хрипотцой в голосе спросил Денис Васильевич, жадно затягиваясь папиросой.

— Ну, до демона мне всегда было далеко — зачем вы так? — мягко упрекнул собеседник. — Однако я действительно очень многое осознал и пережил, поэтому поверьте искренности моего признания — перед вами совершенно другой человек.

— Я полагаю, это надо понимать так, что людей вы больше не убиваете?

Карамазов бросим на собеседника жёсткий взгляд, но тут же заставил себя улыбнуться.

— У вас, дорогой Денис Васильевич, есть полное право на столь мрачную иронию, поскольку в своё время я действительно дважды покушался на вашу жизнь и сейчас очень рад, что мои попытки не удались.

— Приятно слышать!

— А вы знаете, что послужило толчком к моему духовному перевороту? Случай, аналогичный тому, что недавно произошёл в гостинице «Бристоль». Вы, разумеется, слышали об этом ужасном взрыве?

Винокуров кивнул, вспомнив рассказ следователя о подорвавшемся по неосторожности террористе.

— То же самое много лет назад случилось и с одним моим товарищем, — продолжал Карамазов, — причём незадолго до моего прихода. И вот тогда, ужасаясь виду его растерзанного взрывом тела, я вдруг подумал: «А может, это сам Господь не захотел допустить того злодеяния, которое собирался совершить этот человек? Но тогда почему он пощадил меня, ведь этот несчастный должен был действовать по моим указаниям? И не есть ли это предупреждение свыше — последнее, может быть, предупреждение?»

В рассказе Карамазова и самом тоне его голоса была такая завораживающая проникновенность, что Денис Васильевич слушал очень внимательно, почти забыв о своём страхе и неприязни к этому человеку.

— И вот тогда мне стало по-настоящему страшно! — продолжал тот. — Я не просто отказался от продолжения террористической деятельности и вышел из рядов организации, но даже уехал в Америку к брату Дмитрию, который, судя по его письмам, сделался там образцовым фермером. Несколько лет я прожил у него в сельской глуши, пытаясь удержать от пьянства и смягчить ностальгию. Когда брат всё же умер от разрыва сердца и мы с его ненаглядной Грушенькой вдоволь поплакали над его могилой, я понял, что не могу далее оставаться в Америке, и вернулся в Европу.

— Куда именно? — сразу насторожился Денис: Васильевич, подумав о том, что Карамазов мог тайно следить за ним и Оксаной.

— Я жил в разных странах, — спокойно отвечал тот, — поскольку после стольких лет пребывания в американской глубинке не мог долго находиться в одном месте. И вот однажды мне попалось в руки сочинение господина Розанова «Тёмный лик. Метафизика христианства». Содержащийся там рассказ о самозакапывании семейства Ковалевых произвёл на меня совершенно потрясающее воздействие. Нет, разумеется, я и раньше знал о случаях массовых самоубийств — те же самосожжения староверов во времена церковного раскола хорошо известны, — однако этот случай представляет собою нечто исключительное. Вы, наверное, тоже об этом читали?

Денис Васильевич действительно знал об этом чудовищном происшествии, случившемся ещё в 1896 году на одном из хуторов неподалёку от украинского села Терновка, однако ему так хотелось услышать дальнейший рассказ Карамазова, что он неопределённо пожал плечами.

— Решив похоронить себя заживо, эти несчастные пробили отверстие в задней стенке погреба и принялись копать, соорудив себе небольшой грот, в пять аршин ширины, пять аршин длины и два высоты. После общей панихиды в эту могилу, которую они сами называли ямой, добровольно вошли девять человек — мужчина сорока пяти лет с сорокалетней женой и тринадцатилетней дочерью, их работник восемнадцати лет, молодая двадцатидвухлетняя женщина с двумя детьми — трёх лет и грудничком, её тридцатипятилетняя сестра, а также семидесятилетняя старуха. Все они были заранее одеты в смертное платье, имели с собой горящие свечи, церковные книги, иконы и даже захватили мужской тулуп, чтобы можно было уложить детей!

После этого двое мужчин, которые остались снаружи, спросили: не хочет ли кто выйти обратно? Получив категорический отказ, они заложили отверстие камнями и глиной, а сам раскоп засыпали землёй. При этом один из них закапывал свою мать и жену, а второй — родную сестру!

Через какое-то время об этом стало известно, полиция арестовали закапывающих и вскрыла могилу. Ни одного тела в спокойной позе — напротив, всё свидетельствовало об ужаснейших предсмертных мучениях и судорогах, вызванных удушьем, повсюду имелись следы страшнейшей, длившейся несколько часов агонии. Трупы этих несчастных составляли одну общую кучу, в которой согнутые и скорченные человеческие тела были сплетены самым беспорядочным образом. Очевидно, что все они метались, ползали, пытались расковырять заложенное отверстие или в поисках свежести и прохлады просто отковыривали землю и клали себе на грудь и лицо...

Денис Васильевич заметно побледнел и полез в портсигар за новой папиросой. Он хорошо помнил о том, что послужило причиной, по которой семейство Ковалевых добровольно осудило себя на столь адскую участь. Это было категорическое нежелание участвовать во всероссийской переписи населения, проводившейся в 1896 году и принятой староверами за начало конца света!

— Сам господин Розанов по поводу этого самозакапывания высказывает парадоксальную мысль, — продолжал Карамазов. — Не оправдывают ли подобные дичайшие случаи те жестокие гонения, которым Нерон подвергал христиан? При этом Розанов совершенно справедливо ополчается на сам дух церкви, дух православия, дух всего христианства. Ведь не такие же мелочи, как «Исус» вместо «Иисуса», двуперстное сложение и хождение «навстречу солнцу» при богослужении вместо «хождения по солнцу», имеют специфическое свойство производить самосожжение или самозакапывание!

Разве не подлинный дух христианства выражен во фразе: «Не любите мира, ни того, что в мире, ибо всё в мире — похоть очей, похоть телес и гордость житейская» ? И разве настроения печали, уныния и душевного трепета в ожидании наступления ещё более худших времён не порождены слонами Иисуса: «Придут дни, в которые из того, что вы здесь видите, не останется камня на камне; всё будет разрушено»? Неудивительно, что наименее стойкие, видя пред собой бездну, не выдерживают ужаса ожидания и бросаются в неё добровольно, неистово веря в то, что непосредственно перейдут в чертоги небесные.

Господин Розанов поясняет, откуда, по его мнению, берётся мрачность православия, выражающаяся в мрачных иконостасах или грустных церковных песнопениях. Православие верит в Бога скорбей и печалей, а не в Бога радостей и щедрот, иначе для чего же надо постоянно себя ограничивать — во время того же поста, например, — а не поощрять? Все радости жизни православие перенесло в загробную жизнь, поэтому как же туда не стремиться? «Доченька, иди в могилу заживо, и я с тобой», — заявила мать своей тринадцатилетней дочери, помогая ей забраться в раскоп. Ну и что вы на всё это скажете?

Денис Васильевич был изрядно подавлен, поэтому промедлил с ответом и лишь после некоторого раздумья заявил:

— Нынешние истово верующие напоминают мне африканских пигмеев, амазонских индейцев или австралийских аборигенов, поскольку все они живут не в современности, а в далёком прошлом человечества. Но неужели после этого случая вы действительно разочаровались в православии?

— И не просто в православии, но и в самом христианском Боге, мрачно отвечал Карамазов, — ведь если он есть, то всё дозволено! Можно организовывать Варфоломеевские ночи, устраивать террористические акты или закапываться живьём — вечная жизнь гарантирована! А вот если бы Бога не было и земная жизнь была бы единственно возможной, то как бы тогда повело себя человечество? Разумнее или безумнее? Вот вопрос, который меня теперь больше всего занимает. Но ведь последнее вряд ли возможно, ибо что может быть безумнее добровольного схождения в могилу?

— Что же вы теперь стали атеистом?

— Нет, для йот я слишком большой мистик. Сейчас я полагаю, что вопрос о Боге как первоначале всего сущего запредельно сложен для человеческого разумения, однако что касается спора религиозных конфессий о том, какая из них более истинна, то это — «человеческое, слишком человеческое», и святости здесь не больше, чем в спорах любителей скачек: какая лошадь придёт первой! Нет, я продолжаю верить в то, что помимо зримого, материального мира существуют и иные, духовные миры. Вы что-нибудь слышали о поисках Шамбалы или, может быть, читали сочинения госпожи Блаватской?

Денис Васильевич не успел ответить, поскольку в дверях появилась унылая фигура служителя дворца.

— Господа, заседания конгресса отложены, и сейчас сюда явятся уборщицы, — заявил он. — Не сочтите за труд покинуть помещение.

— Мы уходим, — кивнул Карамазов, однако стоило служителю удалиться, как он вновь обратился к своему собеседнику: — Ещё только два слова, Денис Васильевич. Собственно, чтобы это сказать, я вас и искал.

— Я слушаю, — насторожился Винокуров, не представляя себе, о чём может пойти речь.

— Дело в том, что из Европы я прибыл сюда на английском пароходе «Джон Крафтон», который наскочил на скалу в Ботническом заливе. Пассажиров эвакуировали на шлюпках, а пароход всё ещё сидит на скалах. Я со всею достоверностью могу утверждать, что он везёт оружие, купленное за границей для русских террористических организаций.

— Почему вы говорите это мне?

— Сам я в полицию обращаться не могу, а у вас, насколько я помню, в своё время был знакомый следователь.

— Да, и мы с ним только вчера виделись...

— Тем более. Расскажите ему об этом пароходе и считайте моё сообщение доказательством того, что Алексей Фёдорович Карамазов совершенно переменился.

— Хорошо, — кивнул Винокуров и хотел было встать с кресла, но собеседник удержал его за рукав.

— Только одна просьба. Подождите пару минут и позвольте мне уйти первым.

Денис Васильевич кивнул и остался сидеть. Дойдя до двери, Карамазов обернулся и со словами: «Надеюсь, мы с вами ещё встретимся», — исчез.

Винокуров ненадолго остался один, пытаясь собраться с мыслями, и, лишь когда в зал вошли уборщицы с тряпками и вёдрами, тяжело поднялся и покинул дворец.

Глава 12

ШАНТАЖ

Прежде чем направиться в особняк Рогожиных, Денис Васильевич заехал к следователю и пересказал ему только что состоявшийся разговор с Карамазовым. Макар Александрович воспринял его настолько серьёзно — «Тем более что до полиции уже доходили сведения о готовящейся поставке оружия», — что немедленно принялся звонить в управление береговой охраны и требовать катер. Денис Васильевич хотел было поделиться с ним своими впечатлениями о Карамазове, но вовремя понял, что Гурскому сейчас не до него, и ушёл.

Младшая из сестёр Рогожиных приняла его в гостиной, стоя возле окна за мольбертом. На ней было красивое голубое платье, замечательно оттенявшее её каштановые волосы, в которых, когда они попадали в лучи солнца, вспыхивали пленительные золотистые искорки.

— Какие-нибудь новости о Филиппе?! — воскликнула Елена, стоило Денису Васильевичу поздороваться.

— Увы, пока нет, — непонятно почему смущаясь, отвечал он, непрерывно сцепляя и расцепляя свои худые холодные пальцы, лишь бы дать рукам какое-то занятие. — Однако Макар Александрович не оставляет дотошных поисков и совершенно уверен в успехе.

Последняя фраза была явной ложью, поскольку в недавнем разговоре с Гурским имя Богомилова даже не упоминалось. Лгать Винокуров не любил и не умел, поэтому Елена сразу это почувствовала.

— Вы мне правду говорите? — как-то очень по-детски спросила она, вскидывая на Дениса Васильевича свои тёплые карие глаза, оттенённые загнутыми вверх ресницами.

— Можете не сомневаться, — заверил тот, подходя ближе. — Вы позволите взглянуть? — И он указал на мольберт.

— О, это пустяки, наброски... Я люблю рисовать и даже училась этому, но у меня нет никакого таланта. Впрочем, смотрите, если хотите.

— Насчёт таланта не знаю, — заявил Денис Васильевич, внимательно осмотрев акварельный рисунок, — в отличие от поэзии в живописи я совершенный дилетант, однако же вид вполне узнаваемый... Это ведь так называемая арка Нерона в Помпеях, не правда ли?

— Да, верно. Во время нашего свадебного путешествия мы с Филиппом много путешествовали по Европе. А вы тоже бывали в Помпеях?

— Конечно. Когда я жил в Швейцарии, то почти каждый год ездил отдыхать в Италию. Однако, на мой непросвещённый взгляд, вы, Елена Семёновна, ей-богу, неплохо рисуете!

— Да ну что тут рисовать! — с весёлой досадой воскликнула молодая женщина. — Сплошные прямые линии и одна дуга — только и всего! А вот что бы вы, интересно, сказали, если бы увидели свой портрет в моём исполнении?

— Что бы сказал — не знаю, однако портрет хранил бы как драгоценность, — улыбнулся Винокуров.

Елена внимательно взглянула на него, но промолчала. Оставив мольберт, она отошла в глубину комнаты, присела на диван и уже оттуда позвала своего гостя:

— При» вживайтесь, что же вы стоите?

Денис Васильевич неуверенно приблизился, опустился в кресло и немедленно сцепил пальцы, словно бы опасаясь того, что их нервная игра может выдать волнение, охватившее его наедине с этой очаровательной молодой женщиной, которая — и об этом постоянно приходилось напоминать себе! — являлась супругой его троюродного племянника, томившегося в заточении у каких-то злодеев.

Елена была слишком чувствительной натурой, чтобы не понять его состояние, поэтому на какое-то время между ними воцарилось молчание. Винокуров немного помялся, затем вскинул на неё глаза и спросил:

— Ну и что же мы решим насчёт моего портрета?

Однако Елена отрицательно качнула головой.

— Оставим это. Лучше скажите, что вы думаете по поводу фразы, которую я недавно вычитала в каком-то дурацком романе: «Художник должен быть голодным»? По-вашему, это действительно так?

— Мне кажется, в этом есть доля истины, — после некоторого раздумья отвечал Денис Васильевич, — если только иметь в виду разные виды голода.

— Как вас прикажете понимать?

— Ну, в молодости это может быть чисто физиологический голод, в зрелости — страстное желание добиться популярности у современной публики, а в старости — жажда бессмертной славы в потомстве.

— Ох, какой вы умный! — с весёлой иронией воскликнула Елена. — А что вы скажете, если я спрошу вас...

Но она не успела задать следующий вопрос, поскольку в дверях появилась горничная с сообщением: «Елену Семёновну желает видеть какой-то господин».

— Может быть, это ваш следователь? — спросила она, взглянув на Винокурова.

— А он не назвал себя? — пожимая плечами, в свою очередь, спросил он, обращаясь к горничной.

— Нет.

— Ну, тогда это не может быть Гурский.

— Да что мы понапрасну гадаем, — с досадой заявила Елена. — Проводи его к нам, Таня.

Через минуту издалека послышались твёрдые мужские шаги, и в гостиной появился высокий, смуглый, черноволосый мужчина с большим носом и пронзительными глазами. При его появлении Елена и Денис Васильевич встали.

— Оскар Соломонович Штейн, присяжный поверенный, — чётко представился незнакомец, после чего вопросительно глянул на Винокурова. У меня приватное дело к госпоже Богомиловой, так что, я надеюсь, вы меня извините, если я попрошу оставить нас одних.

— Конечно, — Денис Васильевич взглянул на Елену. — Если не возражаете, я подожду в библиотеке.

— Да-да, только не уходите, не простившись со мной, — заторопилась она и обратилась к «присяжному поверенному»: — Присаживайтесь, прошу вас. Вы, наверное, принесли известия о моём муже?

Однако Штейн никак не отреагировал на этот вопрос, пока не дождался ухода Винокурова.

— Если позволите, я прикрою дверь, — сказал он, — наш разговор не для посторонних ушей.

Молодая женщина кивнула, преисполняясь самого тревожного ожидания и оттого пленительно розовея.

— Ну же, говорите, — настойчиво попросила она, когда со всеми приготовлениями было покончено и Штейн вернулся на своё место. — Что с Филиппом?

«Присяжный поверенный» пристально, каким-то странно изучающим взглядом посмотрел на неё.

— Я вижу, что вы очень любите своего мужа, — произнёс он с полувопросительной интонацией в голосе.

— Да, разумеется, я люблю его, — нетерпеливо подтвердила Елена. — Но вы меня пугаете... Он жив?

— Да, жив.

— Ну, слава Богу! А что с ним, где он находится, кто его похитил?

— Этого я вам сказать не могу.

— Как не можете? Что вы! С чем же вы тогда пришли?

«Присяжный поверенный» слегка помедлил, а затем наклонился вперёд и, глядя Елене прямо в глаза, спросил:

— Что бы вы сказали, сударыня, если бы узнали о том, что ваш муж женился на вас ради богатого приданого?

— Это ложь! — мгновенно возмутилась она. Мы с Филиппом очень любим друг друга... Вы просто плохо его знаете! Главное для моего мужа — это его семья и наука. Филипп — настоящий учёный, который, если бы я не следила за его внешним видом, постоянно ходил бы в одном и том же костюме. Да будет вам известно, что все деньги, которые ему отошли в качестве моего приданого, он истратил на свою лабораторию! Впрочем, — вдруг спохватилась молодая женщина, — кто вы такой, чтобы я перед вами оправдывалась?

— Как я вам уже говорил, моя фамилия Штейн, — с ироничным поклоном сообщил собеседник, — однако мне было очень приятно слышать, как горячо вы защищали своего супруга. В таком случае, ничто не мешает нам перейти прямо к делу. Господин Богомилов жив и здоров и находится в известном мне месте... не по своей, разумеется, воле. Он был бы счастлив немедленно вернуться к супружескому очагу, однако для этого имеются определённые препятствия...

— Вы пришли требовать у меня денег за его освобождение? — резко выпрямляясь и заметно краснея, спросила Елена, не отрывая глаз от своего собеседника.

— Вы попали в самую точку, сударыня, — после минутной паузы ответил Штейн.

— Сколько?

— Сто тысяч.

— Но у меня столько нет!

— В таком случае, я... точнее, те лица, от имени которых я выступаю, готовы подождать.

— Нет, чием же... — И Елена, словно приняв решение, порывисто поднялась с места. — У меня много драгоценностей. Эти ваши лица согласны принять их вместо денег?

— Конечно. — Присяжный поверенный» слегка расслабился и даже позволил себе улыбнуться. — С вами приятно иметь дело, сударыня. Смею заметить, что перед лицом искренних чувств любые материальные блага теряют свою значимость, превращаясь всего-навсего в...

— Оставьте свои замечания, сударь, и подождите меня здесь. Драгоценности хранятся у меня в спальне. И не бойтесь, — уже на ходу добавила молодая женщина, — я не собираюсь вызывать полицию.

— Целиком полагаюсь на ваше благоразумие, — заверил «присяжный поверенный».

Стоило ей выйти в соседнюю комнату, как мнимый Штейн (а Морев придумал эту фамилию случайно, уже на подходе к дому) довольно усмехнулся тому, что молодая супруга Богомилова оказалась значительно сговорчивее мужа, и полез в карман пиджака за папиросами.

Он с наслаждением курил, по привычке выпуская из своих упругих губ изящные колечки дыма, когда дверь спальни бесшумно приоткрылась и в гостиной вновь появилась Елена, державшая в руках большую бело-голубую фарфоровую вазу. Закусив нижнюю губу от едва сдерживаемого напряжения, она стала на цыпочках подкрадываться к Мореву, стараясь не шелестеть платьем. Он сидел к ней спиной и, казалось, был целиком поглощён своим занятием, однако в тот момент, когда она уже подняла вазу над его головой, внезапно отпрянул в сторону и вскочил на ноги.

Ваза выскользнула из рук молодой женщины и с грохотом полетела на пол, разбившись на множество осколков.

— Что это вы... — начал было он, однако Елена порывисто метнулась к двери, распахнула её и громко закричала: — Денис Васильевич! Денис Васильевич!

Морев застыл на месте со зловещей улыбкой на устах. Через минуту в гостиную вбежал Винокуров.

— Задержите его, — задыхаясь от волнения, произнесла молодая женщина, — это один из тех, кто похитил моего мужа!

Денис Васильевич молча шагнул вперёд, но тут же остановился, поскольку в руке мнимого присяжного поверенного сверкнул короткоствольный никелированный револьвер.

— Скверно поступаете, сударыня, — покачал головой Морев, в глазах которого полыхнула зловещая молния, — а ещё уверяли, что очень любите своего мужа! Боюсь, что после вашего нынешнего поступка уже никто не сможет поручиться за его безопасность... А ну, прочь с дороги! приказал он Винокурову, и тот нехотя отступил в сторону.

Не говоря больше ни слова, Морев быстрыми шагами покинул гостиную, по пути спрятав револьвер под пиджак. Денис Васильевич и Елена, молча переглядываясь, застыли каждый на своём месте и заговорили лишь после того, как на лестнице затихли шаги шантажиста.

— Чего он от вас хотел? — первым спросил Винокуров.

— Выкуп за Филиппа, — отрывисто отвечала она. — Надо позвонить в полицию!

— Боюсь, что, пока они приедут, он будет уже далеко.

— Но тогда что же делать?

— У вас в доме есть оружие?

— Неужели вы хотите?.. Нет, я вам не позволю...

Денис Васильевич раздосадованно пожал плечами, и тут вновь послышались чьи-то шаги, а с ними и шорох платья. В гостиную вбежала смеющаяся Ольга. Увидев их напряжённые лица, она разом остановилась и спросила:

— Что тут у вас? Неужели поссорились?

Елена и Винокуров вновь переглянулись, словно бы советуясь, стоит ли рассказывать, но Ольга, не дожидаясь ответа, уже продолжала:

— А ко мне тут Сенька мириться приходил. Смешной такой! Хочешь, говорит, я тебе какой угодно подарок куплю? Пойдём вместе и магазин, и ты сама его выберешь. Вот я и пришла посоветоваться: надо ли мне прощать этого обормота и чего бы такого с него потребовать? Да что вы неё молчите, как неживые? Как ты считаешь, Ленок, стоит мне с ним пойти?

— Иди куда хочешь! — сердито воскликнул Елена, не глядя на сестру. — Что будем делать, Денис Васильевич?

По внезапно изменившемуся лицу Винокурова было видно, что ему в голову пришла удачная мысль, поэтому он ответил с весёлым воодушевлением:

— Кажется, Глена Сергеевна, вы собирались нарисовать чей-то портрет, не так ли?

— Вы решили, что...

— Разумеется. И я тут же отнесу ваш рисунок следователю. Уверен, что он найдёт этого господина!

Глава 13

ЭРОТИЧЕСКИЕ СНОВИДЕНИЯ

...После того как весёлый итальянский фотограф, без конца цокавший языком и повторявший «va benissimo», снял их обнявшимися на фоне арки Нерона, они забежали в один из наиболее хорошо сохранившихся домов с изысканным убранством. Потом оказалось, что это был «дом золотых купидонов», названный так в честь этих самых купидонов, выгравированных на золотых дисках, некогда украшавших стены спальни, а теперь хранившихся в музее. Спрятавшись в одной из комнат, выходивших в изящный внутренний дворик с фонтаном посередине, они принялись жадно целоваться, тревожно прислушиваясь к разноязыким голосам бродивших поблизости туристов.

В какой-то момент он настолько потерял голову, что попытался расстегнуть на ней платье, и только её ласковый, смеющийся шёпот: «Что ты делаешь, сумасшедший! Не здесь! Позже...» — заставил его остановиться.

И это «позже» наступило вечером, в гостинице «Вилла Лауры», после сытного ужина, состоявшего из карпаччио[2], спагетти с крабами, выловленными рано утром из Неаполитанского залива, и свежайшей моццареллы. Их горячие тела, закалённые знойным итальянским солнцем, так неистово и задорно содрогались от желания, словно бы впервые познали друг друга. Первая брачная ночь осталась далеко в Петербурге, зато теперь их охватила настолько необычная, не признающая никаких условностей южная страсть, что даже те ласки, которых они прежде избегали из-за стеснения или целомудрия, казались здесь — перед лицом вечности, расстелившей за окном свои живописные руины, — как нельзя более уместными. Лишь столь неистовая, всепоглощающая вспышка сладострастия и могла пронзить века, сделавшись тем стержнем, вокруг которого вращается история поколений...

А после, стоило им в изнеможении расцепить объятия, в комнате повеяло чем-то необычным. Они открыли глаза и увидели, что невероятно яркий лунный свет каким-то немыслимым волшебством преображает всё вокруг. И вот уже нет современной гостиницы с фаянсовым умывальником, тюлевыми занавесками и старинной, видавшей виды кроватью, зато они вновь очутились на той самой вилле «золотых купидонов», только теперь её обшарпанные стены оказались покрыты разноцветными фресками, а полуразвалившиеся ступени, разрушенная крыша и потрескавшаяся мраморная облицовка обрели свой первозданный вид.

Удивлённые, но ничуть не испуганные, они взялись за руки, вышли на улицу и застыли на месте, не понимая, что происходит. Дома стояли абсолютно целыми, каждая колонна поддерживала свой портик, а не утыкалась каменным пальцем в звёздное небо, и все фонтаны в округе плескали свежими струями. Однако людей нет — вместо них мелькали какие-то тени, слышались голоса, смех, цокот копыт по брусчатке мостовой и ржание лошадей.

Вокруг них был целый мир призрачный, невероятный, слегка пугающий, но оттого не менее пленительный. Охваченный чувством восторга, Филипп только теперь понял, что не просто находится в собственном сне, но может действовать совершенно осознанно. Он повернулся к милой своей жене и уже открыл было рот, чтобы предложить ей самую необычную прогулку в их жизни, как вдруг где-то неподалёку громко хлопнула дверь и раздались грубые мужские голоса.

— Опять дрыхнет, чёрт бы его побрал!

— Так разбуди его.

Филиппа грубо растолкали, и он сел на постели, затуманенными глазами глядя на своих мучителей. Это были охранники, Дмитрий и Иван, одетые на удивление одинаково в чёрные, застёгнутые на все пуговицы сюртуки, будто собрались на похороны. На сей раз они выглядели крайне нелюбезно, и это его неприятно удивило — после попытки самоубийства с ним обращались предельно внимательно, если не сказать, предупредительно.

— Что вам опять угодно? — с трудом выговорил он, ужасно досадуя на то, что два этих обормота не дали ему досмотреть такой чудесный сон. А ведь что, как не сны, является главной отрадой заключённого!

Вместо ответа Иван зачем-то проверил его кровать — старую, тяжёлую, с пружинным железным матрасом, — после чего удовлетворённо хмыкнул и приказал:

— Протяни руку.

— Зачем? — удивился Филипп.

Иван нетерпеливо мотнул головой, грубо схватил его за запястье и подтянул повыше. Потом достал из кармана наручник и так неаккуратно его защёлкнул, что больно прищемил кожу. Затем, лязгнув металлом о металл, прицепил второй наручник к никелированному изголовью кровати.

— Вот так вот, — удовлетворённо заметил он, неприязненно глянув на Богомилова. — Посидишь пока прикованным, и не вздумай шуметь!

— Что это значит?

И вновь никто не ответил, зато второй охранник — белобрысый Дмитрий — извлёк из кармана сложенный трубкой журнал и небрежно бросил его на постель рядом с Филиппом.

— А это — чтоб не скучал.

Они ещё не успели выйти, как Богомилов уже жадно схватил журнал — это был «Логос», печатавший отчёты с конгресса «Мозг — Разум — Душа». Филипп уже давно просил Морева предоставить ему возможность следить за ходом конгресса, поэтому мгновенно забыл о грубости своих охранников и, разложив журнал на кровати, принялся свободной рукой листать свежие, пахнувшие типографской краской страницы.

От этого занятия его отвлёк шум отъезжавшего автомобиля. На какой-то миг он вскинул голову: «Кажется, меня впервые оставили одного», — но тут же погрузился в чтение, тем более что журнал печатал интервью с профессором Ферингтоном.

«— Вы не могли бы подробнее рассказать о проблеме создания сверхчеловека, которую вы затронули в своём первом докладе?

— Попытаюсь, только давайте сразу уточним термины. Я имел в виду сверхчеловека отнюдь не в том смысле, какой подразумевается в писаниях господина Ницше. У него это могучая белокурая бестия, не знающая жалости и пощады, а у меня сверхличность или ”супер-Эго”, если хотите.

— Тогда будьте добры пояснить: в чём разница между сверхличностью и сверхчеловеком?

— Сверхчеловек Ницше может существовать только как часть целого, пусть даже этим целым будет некая суперэлита. И сверхчеловек он лишь по своим физическим возможностям, в то время как с точки зрения сознания является стадным существом, то есть довольно примитивной личностью, основным внутренним достоинством которой является ребячески хвастливое осознание своей принадлежности к элите. Что же касается той сверхличности, о которой говорил я, то она представляет собой целое, совершенно не нуждающееся в частях! Её подсознание сведено к минимуму, а потому практически лишено признаков стадности, основанных на так называемых архетипах, повторяющихся из поколения в поколение. Именно поэтому эта самая личность практически не подвержена гипнозу или каким либо другим видам оболванивания, поскольку все они пытаются воздействовать на подсознание, на то стадное, биологическое, инстинктивное, что присуще всем людям как представителям рода гомо сапиенс. Являясь абсолютно уникальной и лишённой почти всех архетипов и стереотипов, такая суперличность будет полностью свободна, неподконтрольна никому, кроме самой себя, и окажется для самой себя высшим авторитетом.

— Извините, ни получается какой-то человекобог или богочеловек...

— Можно сказать и так, хотя я по возможности стараюсь избегать религиозных терминов.

— Но вам действительно удалось найти способы, позволяющие свести подсознание к минимуму, и, таким образом, вступить на путь создания суперличности?

— Позвольте мне не отвечать на этот вопрос. Единственное, что я пока могу утверждать, — такие способы действительно существуют.

— Хорошо, но тогда хоть объясните: каким образом эта сверхличность сможет стать практически бессмертной?

— Ну, господа, здесь вы от меня слишком многого хотите! Да если бы я знал это, то спокойно смотрел бы в собственное будущее! Разумеется, у меня нет рецепта эликсира бессмертия. Я всего лишь говорю о том, что не вижу никаких причин, почему бы этой абсолютно сознательной и свободной суперличности не задаться проблемой пересоздания собственной материальной природы на таких основаниях, которые позволили бы ей обеспечить себе бесконечно долгое земное существование.

— Неужели это возможно?

— Почему же нет? На протяжении всей истории человечество без конца перестраивает свою среду обитания, добившись значительного увеличения продолжительности жизни по сравнению с первобытным периодом именно за счёт комфорта, лекарств, гигиены и прочих достижений цивилизации. Так почему же наше “Я” не сможет пересоздать свою ближайшую, самую непосредственную среду обитания — собственное тело, — познав и вмешавшись в механизмы его функционирования, изначально заложенные природой?

— Вы так верите во всемогущество разума?

— Безусловно. Более того, в той идеальной сфере, где царит наше мышление, не существует никаких принципиальных ограничений вроде законов сохранения или второго начала термодинамики.

— Зато они царят в окружающей нас природе! Разве не очевидно, насколько человечество ничтожно перед грозным ликом Вселенной, — и свидетельством тому стало недавнее падение Тунгусского метеорита! Случись это падение на два часа раньше — и того города, в котором мы сейчас с вами беседуем, уже просто не существовало бы!

— Однако ведь я и не утверждал, что человеческий разум обладает божественным всемогуществом! Суть моей идеи в другом — наше “Я” идеально, а потому выбивается из материального строя непрерывно эволюционирующей Вселенной, познает её законы и пытается овладеть матерней, исходя из своих собственных интересов! И то, насколько ему удаётся, главным критерием прогресса. Кроме того, наше главное достояние — разум — было подарено нам эволюцией в качестве средства выживания, поэтому не стоит недооценивать эту его способность. Да, космическая катастрофа может сделать Землю непригодной для жизни, однако я искренне надеюсь на то, что если это и случится, то лишь тогда, когда человечество уже колонизирует другие планеты Солнечной системы и тем самым застрахует себя от вселенских катаклизмов. Кстати, для успешного выполнения этой задачи человечество просто вынуждено будет стремиться к выходу за родовые рамки продолжительности жизни.

— Бесконечная Вселенная сможет быть заселена бессмертным человечеством?

— Не знаю, но очень хотелось бы в это верить!»

Зачитавшись, Филипп не сразу почувствовал, как затекла и онемела скованная наручником рука. Ему пришлось сменить позу и пошевелить кончиками пальцами, прежде чем прекратилось неприятное покалывание. И только после этого он вдруг осознал, в каком, унизительном положении находится: пока его коллеги выступают на конгрессе, обсуждая захватывающие дух проблемы, он сидит на заброшенной даче, прикованный, как собака, к кровати, и ждёт своей участи.

Слёзы обиды, ярости и унижения уже готовы были брызнуть из его глаз, однако этот бурный поток остановила гораздо более страшная мысль: а что случится, когда его мучители потеряют всякую надежду на выкуп? Ведь он является свидетелем, которого опасно оставлять в живых!

Глава 14

ЭКСПРОПРИАЦИЯ

— Да ваш Винокуров — откровенный трус и ничтожество! Почему он не смог схватить шантажиста? Револьвера испугался? А откуда он знал, что тот заряжен? Эх, жаль, меня там не оказалось! — хорохорился Николишин, распрямляя сутулые плечи и горделиво поглядывая на хмурившуюся Ольгу. В данный момент они находились в магазине братьев Доменик, где девушка примеряла перед зеркалом изящную пелерину.

— Ну и что бы ты сделал, индюк хвастливый? — сердито кривя губы, поинтересовалась она.

— Одной рукой выбил бы у него пистолет, а второй схватил бы его за горло!

— Зря я тебе обо всём рассказала.

— Это ещё почему?

— Да потому, что, кроме глупостей, от тебя ничего не услышишь.

— Ты но веришь в мою смелость?

— Я вообще не верю, что ты хоть чем-то отличаешься от Хлестакова.

Николишин вовремя сообразил, что в своём неуёмном хвастовстве хватил через край, поэтому попытался отвлечь внимание, указав ей на стоявшую у прилавка толстую даму. Одной рукой она прижимала к себе лохматую белую собачонку, а другой рылась в ворохе разноцветной тесьмы, которую разложил перед ней продавец.

— Смотри, смотри, слониха схватила моську, которая посмела её облаять!

— Ты настоящий глупец! — разозлилась Ольга, сбрасывая пелерину и передавая её продавщице.

— Почему это я глупец?

— Во-первых, это не моська, а болонка...

— Да я знаю. Ты просто не поняла моей иронии.

— Я всё прекрасно поняла. А глупец ты потому, что не в состоянии иронизировать над собою, зато обожаешь насмехаться над окружающими. Пойдём отсюда!

— А как же подарок? Ты же ничего не выбрала. Чем тебе не понравилась пелерина?

— Не хочу я от тебя никакого подарка, — заявила Ольга, но, взглянув на опечаленную физиономию поклонника, не выдержала заданного тона и фыркнула: — Твоя глупость может оказаться заразной!

— Подожди! — неожиданно заартачился Николишин. — Мы же не можем просто так уйти, ничего не купив. Зря, что ли, ты полчаса вертелась перед зеркалом?

Ольга глянула на него не предвещавшим ничего доброго взглядом, но ответить уже не успела. Громко топая и едва не разбив стеклянную дверь, в магазин ворвались четыре человека, одетых во всё чёрное. На лицах у них были бархатные карнавальные полумаски, в руках — револьверы.

— Господи! — первой ахнула толстая дама, едва не выронив свою болонку. — Грабёж!

— Нет, мадам, — во всеуслышание заявил главарь, по внешнему виду ничем не отличавшийся от своих сообщников, кроме скверно выбритого подбородка. — Это не грабёж, а экспроприация. Дамы и господа! Прошу соблюдать спокойствие и подчиняться нашим требованиям. Только в этом случае вы уйдёте отсюда живыми и невредимыми.

В магазине было не слишком многолюдно, причём большую часть из находившихся здесь продавцов и покупателей составляли женщины, испуганно замершие от звуков этого властного и грозного голоса. Убедившись, что нужный эффект достигнут, главарь картинно повёл дулом своего револьвера, указывая своим сообщникам в глубину зала, а сам устремился к служебному входу на второй этаж. Самый невысокий и щуплый из грабителей остался стоять у двери, заперев её на засов и проворно опустив металлические жалюзи.

Двое других решительно устремились к кассам, потрясая револьверами и поторапливая кассирш. Одна из них, совсем молоденькая, была так напугана, что принялась плачущим голосом оправдываться:

— Денег мало, мы только недавно открылись и ещё не успели наторговать...

Небритый главарь услышал это и, заметив вопросительные взгляды своих сообщников, отрывисто приказал:

— Драгоценности!

Они поняли и принялись проворно обирать посетительниц, безропотно отдававших им деньги, кольца, серьги, колье. Всё это грабители небрежно запихивали в карманы и за пазухи, порой роняя на пол, но не трудясь нагибаться.

— Из-за тебя нас сейчас ограбят, — негромко заметила Ольга, — надо было уйти раньше.

Николишин виновато пожал плечами, выжидательно наблюдая за действиями грабителей.

Тем временем главарь взял за шкирку старшего продавца и подтащил его к служебному входу.

— Веди к управляющему! — приказал он, стоило им оказаться на лестнице.

— Но господина управляющего сейчас нет!

— Всё равно, веди в его кабинет!

Продавец послушно побежал впереди. Поднявшись на второй этаж и войдя в коридор, освещённый немногочисленными бронзовыми бра, он тут же указал на самую массивную дверь с медной табличкой.

— Вот, пожалуйста.

— Открывай, — потребовал грабитель.

— Но у меня нет ключей!

Грабитель (которым, разумеется, был Морев) оценивающе крутанул дверную ручку, затем отступил назад, примерился и одним мощным ударом ноги выбил замок. Однако в кабинете, куда следом за ним неуверенно проник продавец, его ждало разочарование. Да, внушительных размеров сейф стоял в простенке между окнами, однако о том, чтобы вскрыть его, не зная кода, не могло быть и речи.

Морев чертыхнулся и, чтобы хоть как-то сорвать свою злость, взял револьвер за дуло и тяжёлой рукояткой вдребезги разнёс стоявшую на сейфе мраморную статуэтку Амура и Психеи — крылатый юноша нежно склонялся к устам томно откинувшейся назад девы. В этот момент снизу донёсся глухой звук выстрела. С силой оттолкнув стоявшего у него на пути продавца, Морев бросился вниз.

А там происходило следующее. Едва грозный главарь шайки вытащил продавца на лестницу, как по залу пронёсся лёгкий вздох облегчения, а некоторые посетительницы даже принялись тихонечко переговариваться. Заметив это, тот из грабителей, что стоял у дверей, неожиданно тонким фальцетом завопил: «Немедленно замолчать!» — и для вящей убедительности потряс своим револьвером, явно великоватым для его изящной маленькой руки.

— Да ведь это женщина, — наклонясь к Николишину, чуть слышно прошептала Ольга.

— Глупости, — так же шёпотом отвечал он. — Не может такого быть.

— Я тебе говорю! — рассердилась она.

— Ошибаешься...

Заметив, что они переговариваются, грабитель покинул свой пост у дверей и подбежал к ним вплотную, оказавшись на целую голову ниже долговязого Николишина.

— Дайте сюда, — приказал он, протягивая руку к Ольге, чьё светло-серое, с высоким воротником платье украшал золотой кулон с крупным сапфиром.

— Не сметь! — загораживая собой девушку, протестующе вскричал Николишин, глядя на грабителя сверху вниз.

— Отойди в сторону, — сквозь зубы скомандовал тот, и револьвер в ею руке дрогнул.

В следующее мгновение Николишин сделал то, чего Ольга, мысленно уже готовая расстаться с кулоном, никак не ожидала от своего хвастливого поклонника. Семён резко схватил грабителя за руку и отвёл револьвер в сторону.

Грянул громкий выстрел. Находившиеся поблизости женщины завизжали и присели, закрыв руками уши, а многие продавщицы и вовсе бросились под прилавки. Упала и толстая дама, едва не придавив собою жалобно взвизгнувшую болонку. Судя по мгновенно распространившемуся запаху, случайная пуля разбила флакон с дорогим одеколоном.

Николишин продолжал бороться с грабителем, который совершенно по-женски повизгивал, зло приговаривая:

— Да отпусти же меня, дурак!

Всё это уже выглядело настолько нелепо, что Ольга, внезапно осмелев, решила прекратить «этот цирк». Она топнула ногой и громко воскликнула: «Перестаньте вы, оба!» — после чего подскочила к грабителю и, не в силах сдержать своё женское любопытство, попыталась сорвать с него маску.

Ей удалось приподнять маску на лоб грабителя, увидев его изящный носик, слегка накрашенные губы и сверкающие злостью глаза. Но тут Николишин вновь совершил непредсказуемый поступок. Он отпустил грабителя и со словами: «Да что же ты вытворяешь!» — раздосадовано схватил Ольгу в объятия и придавил её к прилавку.

А грабитель мгновенно вернул съехавшую маску на место и вновь поднял револьвер, на сей раз держа его на весу обеими руками и прицеливаясь в замершую от ужаса девушку. Первому выстрелу помешал Николишин, успевший закрыть дуло собственной ладонью и тут же закричавший от боли; второму — вовремя подоспевший! Морев, вырвавший револьвер из рук разъярённой Марии, которая тут же пожаловалась:

— Она меня видела!

— Уходим, уходим, — торопливо отвечал он, увлекая её к двери и оглядываясь на двух других сообщников, спешивших к нему с разных концов зала.

Открыв дверь и выпустив их наружу, Морев ещё раз оглянулся, встретившись глазами с корчившимся от боли Николишиным, из чьей ладони на мраморный пол обильно капала кровь. Чуть заметно усмехнувшись, он выскочил на улицу, свернул направо и в два шага добежал до ближайшего переулка, где Иван уже заводил автомобиль, в то время как Дмитрий пытался удержать порывавшуюся куда-то бежать Марию.

— Эта богатая сучка меня видела, видела, видела! — нервно повторяла она, трясясь, как в лихорадке.

— Никто тебя не видел, успокойся. — И Морев, забравшись в салон, погладил её по голове.

— А ты герой! — восхищённо заявила Ольга, поспешно доставая из ридикюля носовой платок, чтобы перевязать Николишина. — Только прекрати стонать, чтоб не портить впечатление от своего героического поступка.

— Не могу, — пролепетал он, — ты себе не представляешь, какая это адская боль…

— Ха! Ты столько раз обещал умереть из любви ко мне, что теперь вполне можешь и потерпеть.

— А есть ради чего? — мгновенно встрепенулся поклонник и даже оторвался от созерцания собственной ладони.

Ольга глянула в его страдающие глаза, после чего, чуть помешкав, обхватила одной рукой за шею и на глазах у всего зала пылко поцеловала в губы.

— Ну как, теперь легче?

— Наконец-то! — только и вздохнул Николишин, жадно облизывая влажные от поцелуя губы. — Но всё равно чертовски больно.

Глаза 15

ТАЙНЫЙ ВЕСЁЛЫЙ АГЕНТ

— Ваш Карамазов оказался абсолютно прав! — сходу заявил Макар Александрович, стоило ему увидеть Винокурова на пороге своего кабинета.

Обычно невозмутимый сыщик пребывал в лихорадочном возбуждении, поэтому Денис Васильевич сразу предположил, что произошло нечто необычное.

— Вы арестовали этот пароход? — спросил он. — Кажется, он назывался «Джон Крафтом»...

— Увы, не удалось! — развёл руками Гурский. — Как только команда, состоявшая из самой разношёрстной международной сволочи, увидела приближающийся полицейский катер, они все погрузились в шлюпки и взорвали судно. Судя по тому, что пароход быстро развалился на части и тут же затонул, помимо оружия там находилось немало взрывчатки. Однако мы сумели арестовать нескольких злодеев, от которых удалось узнать совершенно невероятные подробности всей этой аферы.

Денис Васильевич вопросительно посмотрел на следователя, однако Гурский, хотя и понял его взгляд, всё ещё никак не мог дать выход снедавшему его возмущению. Несколько раз пройдясь по кабинету, он сел на своё место, полез было за сигарами, но вдруг не сдержался и резко стукнул кулаком по столу.

— Это просто уму непостижимо! Американские миллионеры жертвуют на русскую революцию миллион долларов, ставя при этом только два условия: чтобы эти деньги пошли на вооружение народа и были распределены между всеми революционными партиями, невзирая на различия их программ. Именно на эти проклятые доллары и был снаряжен этот адский пароход. А ведь в своё время Российская империя одной из первых признала независимость Соединённых Штатов — и вот благодарность! Поневоле сделаешься антисемитом!

Винокуров недоумённо пожал плечами.

— Вы полагаете, что американские Ротшильды помогают нашим экстремистам только потому, что среди них много местечковых евреев?

— А что ещё остаётся думать, если чуть ли не в каждой полицейской сводке охранного отделения встречаются фамилии Школьник, Шпайзман, Бриллиант, Гоц, Азеф, Левинсон, Зильберберг и им подобные? И как только не понимают эти хитроумные потомки Моисея, что терроризм — это палка о двух концах, которая рано или поздно ударит по ним самим[3]!

Раскурив сигару, Макар Александрович начал постепенно успокаиваться, и Винокуров счёл возможным сменить тему, рассказав следователю о цели своего прихода.

— Ага! — оживился Гурский, внимательно рассматривая карандашный рисунок, сделанный Еленой по просьбе Винокурова сразу после драматичного посещения шантажиста. — Наконец-то господа похитители дали о себе знать. Ну что ж, это уже кое-что... Судя по их запросам — сто тысяч рублей! — они замышляют нечто серьёзное... Кстати, как поживает старшая из сестёр Рогожиных? Порвала она наконец со своим ухажёром — этим прощелыгой Николишиным?

— Напротив! Вы, разумеется, уже знаете о вооружённом налёте на магазин братьев Доменик?

— Да, конечно. И что?

— Ольга Семёновна случайно оказалась там вместе с этим самым Николишиным, который, можно сказать, спас её от верной смерти и даже был при этом ранен в ладонь. — И Денис Васильевич подробно рассказал следователю всё, что знал о данном происшествии со слов старшей из сестёр Рогожиных. — Так что теперь она из чувства благодарности собирается облагодетельствовать своего спасителя, выйдя за него замуж, — невесело закончил он.

— Очень жаль! — выразительно заявил следователь. — Этот Николишин напоминает мне одного девятнадцатилетнего рассыльного из книжного магазина, которого кассирша послала в ближайший банк разменять пятисотрублёвый кредитный билет. Рассыльный ушёл и исчез! Владелец магазина не стал заявлять в полицию, решив лично найти этого юношу. Для этого он вышел ночью на Невский проспект и — что бы вы думали? — действительно увидел своего беглого рассыльного, который в обществе двух весёлых барышень направлялся и ресторан Палкина. При виде ограбленного хозяина рассыльный, естественно, бросился наутёк, однако с помощью городовых его удалось задержать. Из пятисот рублей ему удалось истратить лишь пятьдесят — как он сам объяснил, ещё днём сделал первый взнос за новое пальто.

— Забавные у вас ассоциации, — улыбнулся Винокуров.

— Значит, мадемуазель Рогожина уверена, что в неё стреляла женщина, оказавшаяся в числе грабителей?

— Совершенно верно. К сожалению, Ольга не обладает талантами своей младшей сестры, а потому не смогла нарисовать портрет. Однако она всегда сможет опознать грабительницу, которая, как ей показалось, является её ровесницей.

— Ну, для этого её ещё надо найти...

В дверь постучали, Гурский откликнулся, и, к неприятному удивлению Дениса Васильевича, в кабинете появился не кто иной, как журналист Кутайсов.

— Приветствую вас, господа, — весело поклонился тот. — Слыхали последний анекдот? В бюро находок трамвайного парка принесли оставленную в одном из вагонов могильную плиту, на которой огромными золотыми буквами была высечена надпись: «Мы тебя никогда не забудем!»

— Вы знакомы? — улыбнулся следователь, вопросительно взглянув на мгновенно нахмурившегося Винокурова.

— К сожалению, да, — кивнул Денис Васильевич, поднимаясь со своего места, — и потому я не испытываю ни малейшего желания оставаться в обществе этого господина. Прощайте, Макар Александрович.

— Одну минуту. — Гурский проворно вышел из-за стола и, остановившись между обоими своими посетителями, перевёл испытующий взгляд на журналиста. — Могу я узнать, в чём причина вашей неприязни?

— О, с моей стороны никакой неприязни нет, — заверил Кутайсов. — Просто Денису Васильевичу, по всей видимости не понравился мой фельетон, посвящённый тому скандалу с господином Сечниковым.

— Я принципиально не читаю бульварных изданий! — буркнул Винокуров.

— В данном случае совершенно напрасно! — К его немалому изумлению, решительно заявил Гурский. — Не далее, как неделю назад, находясь в этом самом кабинете, господин Сечников горячо доказывал мне, что обуздать господ бомбистов и нигилистов можно будет с помощью его методов, заставив данных господ почувствовать себя неотъемлемой частью единого целого, полностью подчинённой его интересам, — например, общественной стабильности.

— Я достаточно хорошо знаком с его идеями... Ну и что дальше?

— А то, что в своём фельетоне господин Кутайсов... — следователь кивнул в сторону журналиста. — Совершенно справедливо указывает на опасность этих методов, которыми можно обращать эволюцию вспять, вновь превращая личность в стадное животное, лишённое индивидуальных интересов, а вместе с ними и совести! Поэтому рекомендую ознакомиться с этой любопытной статьёй, не обращая особого внимания на её весьма развязный, надо при признать, тон. Да-с, Сергей Алексеевич, порой вы забываетесь, но это можно списать на горячку молодости. Хотя... — и тут Гурский хмыкнул. — Некоторые ваши особо удачные пассажи запоминаются надолго.

— Что же вам особенно запомнилось из моих пассажей, Макар Александрович? — тут же спросил польщённый журналист.

— Ну, например, однажды вы написали такую фразу: «Эсерка Фрума Фрумкина решила убить томского губернатора Азанчевского-Азанчеева». Несмотря на её мрачный смысл, звучит она безумно смешно[4]. А что касается репутации господина Сечникова, то, смею вас уверить, Денис Васильевич, ничего страшного с ней не произойдёт.

— То есть кик? — удивился Винокуров. — Ведь конгресс прерван в ожидании судебного процесса по заявлению этой особы как её там... Мальцевой, кажется?

— Совершенно верно. Мне удалось кое-что выяснить по поводу этой молодой дамы, поэтому на первом же заседании суда, которое состоится не далее как завтра, с господина Сечникова будут сняты все обвинения.

— Правда?

— Ручаюсь вам в этом, — кивнул Гурский. — А теперь, господа, окажите мне любезность и пожмите друг другу руки. Поверьте, дорогой Денис Васильевич, что господин Кутайсов не меньше нас с вами осознает всю опасность, которую таят для государства Российского планы господ бомбистов и иже с ними. Именно поэтому он давно и весьма плодотворно сотрудничает с полицией в лице вашего покорного слуги.

— Можно даже сказать, являюсь самым весёлым из её тайных агентов, — с дружелюбной улыбкой заявил Кутайсов, первым протягивая руку.

Винокуров не мог не поверить рекомендации следователя, поэтому смущённо ответил на рукопожатие.

— Вот и отлично! — заключил Гурский. — А если вы ещё и подружитесь, то доставите мне искреннее удовольствие.

— С удовольствием доставлю вам удовольствие, — весело откликнулся журналист и обратился к Винокурову: — А что, уважаемый Денис Васильевич, почему бы нам в знак примирения не пообедать?

— Я не против.

— Отлично. В таком случае, не сочтите за труд подождать меня буквально пять минут — а я лишь скажу пару слов нашему почтеннейшему Макару Александровичу наедине.

— Хорошо.

Дождавшись, пока за Винокуровым закроется дверь, журналист ловко извлёк из внутреннего кармана пиджака тонкую голубую папку и вручил её следователю. Макар Александрович явно этого ждал, ибо схватил папку с видимым нетерпением и тут же поинтересовался:

— Ну как?

— Масса всего интересного, — заверил Кутайсов, — роман можно написать!

— Но там будет именно то, чего я ожидал?

— И в огромном количестве! Поверьте, драгоценнейший Макар Александрович, ваше обещание спасти репутацию господина Сечникова не будет нарушено. В жизни этой порочной особы было столько любопытного, что ого-го! — И журналист выразительно присвистнул.

— Отлично, тогда я немедленно сажусь читать. А с вами мы встретимся завтра, за час до начала заседания суда.

— Договорились, о мудрейший из следователей стольного града Петра!

— И постарайтесь поближе сойтись с Винокуровым, — на прощание посоветовал Гурский. — Я уже тридцать лет знаю его как человека искреннего и порядочного.

— Для нашего времени он просто уникум! — засмеялся журналист. — Не беспокойтесь, Макар Александрович, всё будет в ажуре...

— Не подумайте, что я так уж падок на скандалы и ничто другое меня не интересует, — заговорил Кутайсов, когда они с Денисом Васильевичем уже сидели в одном из ресторанов Невского проспекта, расположенном неподалёку Казанского собора. — Хорошая литература мне тоже не чужда.

В самом деле?

— Я даже сотрудничаю с издательством господина Субботина, рецензирую поступающие к ним рукописи.

— Серьёзно?

— Вы, кстати, сами ничего не пишете?

— Увы! Таланта Бог не дал. — Делая такое заявление, Денис Васильевич почти не кривил душой. Поэтические увлечения молодости были давно позабыты, да он никогда и не пытался публиковать свои стихи, хотя иногда с удовольствием их перечитывал.

— Хороню, что сами это признаете, — засмеялся Кутайсов, ми я, возможно, вы себя просто недооцениваете. Имея дело со множеством абсолютно бездарных господ, я убедился в том, что талантливый человек вполне может быть скромным, зато бездарный непременно преисполнен апломба.

— Но это же не единственное различие.

— Нет, разумеется. Талант всегда оригинален, а бездарность — банальна. Талант обладает вкусом, бездарность — его начисто лишена. Например, нет и не может быть такого замечательного художественного замысла, который бы оправдывал употребление столь омерзительных слов, как, например, «лярва». Далее — талант универсален, а бездарность специфична. Я имею в виду, что талантливый человек пишет для всех, кто захочет его понять, а графоман — лишь для таких же, как он сам, обывателей. Кстати сказать, гений отличается от таланта тем, что его даже понять не всегда возможно, поскольку он глубже и недосказаннее таланта. Если позволите мне немного поболтать, то я могу рассказать вкратце сюжетец одного занятного рассказа, написать который никак руки не доходят.

— Валяйте, — снисходительно разрешил Денис Васильевич, с каждой минутой проникаясь всё большей симпатией к «этому славному малому».

— Рассказ будет называться «Клеймо таланта». Всё начинается с того, что один подвыпивший художник случайно находит на столе захудалого трактира газету, в которой содержится странное объявление. Некая фирма предлагает всем творческим личностям договор пожизненного содержания в обмен на обязательство никогда в жизни не заниматься каким-либо видом деятельности, который способен доставлять заработок, а потому может называться трудом. Бедствующего художника это так заинтересовало, что он немедленно отправляется по указанному адресу, например такому: «Инфернальный тупик, дом 13, подвальное помещение».

— Под таким адресом может скрываться сам дьявол!

— Именно, дорогой Денис Васильевич! — обрадовался журналист. — Именно дьявол там и скрывается, поэтому, как обнаружил мой персонаж, весь подвал пропах серой не хуже спичечной фабрики. Разумеется, что перед заключением договора художник интересуется в чём его смысл? И дьявол объясняет: это попытка решим, множество моральных проблем и избежать множества конфликтов. Дело в том, что в борьбе за место под солнцем популярности псевдоталанты постоянно одерживают верх над талантами истинными, вынуждая их прозябать в нищете и неизвестности. А постоянное смешение добра и зла, ума и глупости, таланта и пошлости всё время подзаряжает человеческую готовность к конфликтам, и всё это происходит лишь потому, что ради личной выгоды людям приходится мириться с подобным смешением. В итоге откровенных хамов терпят ради их способности устраивать развлекающие публику скандалы, а удачливых негодяев из-за надежды урвать частицу их необъяснимого везения. Если же люди будут иметь всё необходимое и им не придётся постоянно кривить душой, то каждый займётся своим делом и начнёт соответствовать своему истинному предназначению.

— Но тогда в конечном итоге всё человечество разделится на вырождающихся бездельников и талантливых работяг! — заметил Денис Васильевич.

— Да хоть бы и так. Разве нынешнее деление на бездельников, прикидывающихся работягами, и вырождающихся от нищеты талантов чем-то лучше?

— Ну-ну, и что дальше?

— На минуту мой художник задумывается, представляя себе роскошный дворец, по которому будут гулять его многочисленные возлюбленные в прозрачных пеньюарах. Однако стоило ему понять, что ради этого он никогда в жизни не сможет больше взять кисть в руки, как он с тяжёлым вздохом отказался, после чего мгновенно очутился в том же самом трактире. A закончится мой рассказ диалогом между ангелом и дьяволом, затеявшим подобный эксперимент.

«Ну что, разве я не говорил тебе, что талантливые люди обязательно откажутся, бездарные, не раздумывая, согласятся, а те, кто не совсем лишён ума и таланта, по привычке начнут хитрить?» — взмахнув крыльями, спросит ангел.

«Похоже, ты оказался прав, — почёсывая лоб между рогами, согласится дьявол, — поэтому в день Страшного суда человечество сможет оправдать своё существование только людьми, отмеченными клеймом таланта».

— Ну хорошо, — усмехнулся Денис Васильевич, — разницу между талантом и бездарностью я уже понял, но ведь и между талантливыми людьми существуют различия.

— Конечно, существуют, — кивнул журналист, чокаясь с ним рюмкой и любуясь на свет тёмно-коричневой субстанцией французского коньяка двадцатилетней выдержки, в которой проблескивали солнечные искорки, — но это уже различия количественные, и в этом плане талант сродни спиртным напиткам: есть крепкие, а есть и слабоалкогольные. Между прочим, как раз сейчас я читаю одну любопытную рукопись, повествующую о похождениях в Северной Америке знаменитого генерала Моро — того самого, который похоронен неподалёку отсюда, в костёле святой Екатерины. В издательстве меня уверяли, что автор представился как потомок самого генерала. Именно поэтому в случае моего положительного решения они бы хотели издать её в будущем году — к столетию войны двенадцатого года.

— И что, интересный роман?

— О да, на мой взгляд, ничуть не хуже самого Фенимора Купера. Один сюжет чего стоит — адъютант Моро попадает в плен к индейцам племени делаваров, после чего генерал организует спасательную экспедицию. В конце концов оказывается, что этот самый адъютант был переодетой женщиной — возлюбленной генерала, которую он, будучи женат во Франции, привёз с собой из России...

Глава 16

ПОКАЗАНИЯ ЛЮБОВНИКОВ

Адвокат Марии Сергеевны Мальцевой — лощёный и велеречивый господин лет сорока с красноречивой фамилией Самохвалов — вёл себя на суде откровенно по-хамски, не стесняясь задавать обвиняемому самые бесцеремонные вопросы, от которых порой коробило даже падкую на столь скандальные процессы публику.

— Какими глазами, позвольте узнать, — громогласно, на весь зал вопрошал он несчастного Ивана Ильича, — вы смотрели на свою пациентку — прелестную молодую женщину, которую мы сейчас видим в столь подавленном состоянии?

— Я вас не совсем понимаю, — смущённо пробормотал понурившийся Сечников.

— Тогда я попытаюсь пояснить свой вопрос, — коварно улыбнулся адвокат. — Как известно, в мире существует бесконечное количество совершенно удивительных и загадочных вещей и явлений, однако большинству людей интереснее всего строение гениталий. До знакомства с данным делом я совершенно искренне полагал, что хотя бы в этом пункте господа учёные отличаются от всех остальных смертных. Однако, к моему величайшему сожалению, я вынужден признать, что ошибся! — И Самохвалов красноречиво развёл руками. — Итак, господин учёный, отвечайте, как на духу: рассматривали вы мадемуазель Мальцеву как объект плотского наслаждения или нет?

— Разумеется, нет.

— И не писали ей стихов?

— Что вы! — удивился Сечников. — Какие стихи? Я никогда не умел этого делать...

— И вы не называли её «цветком души моей» или «жемчужиной моего сердца»? продолжал изгаляться адвокат.

По залу заседаний Петербургского окружного суда прошелестело весёлое оживление — два последних выражения были взяты из фельетона «Учёный фавн», хорошо знакомого большинству присутствующих. Зал был заполнен до отказа, причём среди публики было немало сочувствующих коллег Ивана Ильича (профессор Ферингтон не явился из этических соображений).

— Нет, не называл, — твёрдо отвечал Сечников. — Я обращался к ней исключительно по имени-отчеству, и никак иначе.

— Хорошо, допустим. В таком случае, самый главный вопрос, при ответе на который не забудьте о своей клятве суду говорить только правду... — Самохвалов сделал паузу. Дождавшись всеобщей тишины, он подошёл поближе к Ивану Ильич и, понизив голос, самым интимным тоном спросил: — Во время так называемых сеансов лечебного гипноза вы пытались раздевать свою пациентку? Например, расшнуровать ей корсет?

— Протестую! — поспешно поднимаясь со своего места, заявил Гурский, выступавший на данном процессе в качестве защитника обвиняемого. — Господин адвокат позволяет себе обильно цитировать некий фельетон, автор которого находится в этом зале и готов покаяться перед моим подопечным за то, что позволил себе недопустимый полёт творческой фантазии. Если вы, ваша честь, — обратился он к благообразному пожилому судье, — соблаговолите выслушать автора фельетона господина Сергея Алексеевича Кутайсова, то он повторит это лично.

— Не вижу в этом никакой необходимости, ваша честь, — поспешно заявил адвокат, подходя с другой стороны судейского стола. — Я готов снять свой последний вопрос и перейти к самой сути дела.

— Вы назвали этот вопрос главным, а теперь так легко готовы от него отказаться? — удивился председатель суда. — Впрочем, воля ваша. Продолжайте, как вам угодно.

Гурский удовлетворённо опустился на место, а слегка обескураженный Самохвалов пошёл в новую атаку.

— В чём состояла цель ваших опытов? — спросил он Сечникова. — Не в том ли, чтобы заставить мою подопечную изменить своим моральным устоям и сделаться послушным орудием в ваших руках? Не будем уточнять, для каких целей. Отвечайте же, господин Сечников, общественность с нетерпением ждёт ваших слов!

Иван Ильич обескураженно поправил очки.

— Да, каюсь, — негромко заговорил он, — в данном случае я несколько отступил от этических норм учёного, поскольку решил провести эксперимент, не поставив в известность саму испытуемую. И я признаю, что действительно попытался изменить её моральные устои, как выразился господин адвокат, путём воздействия на подсознание. Однако это было сделано вовсе не в тех целях, которые мне здесь активно приписываются! Я вовсе не думал внушать своей пациентке какие-то аморальные идеи, поскольку и сам таковыми не обладаю. Хочу ещё добавить, что мой эксперимент закончился решительной неудачей — и данный процесс тому свидетельством! Посудите сами, господа, если бы мне удалось подчинить мадемуазель Мальцеву своей воле, то стала бы она подавать на меня в суд?

В зале послышались редкие аплодисменты — в основном со стороны седовласых коллег Сечникова.

— Какие же именно идеи вы внушали мадемуазель Мальцевой? — быстро спросил Самохвалов.

— Например, о том, что в качестве представительницы женской половины человечества ей надлежит целиком посвятить свою жизнь рождению и воспитанию потомства...

— Для чего она должна отдаться как можно большему числу представителей мужской половины человечества?

— Я этого не утверждал!

— Однако именно это утверждает моя подзащитная! Более того, она уверяет, что вы называли совесть химерой и пытались доказать моральную ничтожность данного понятия! Но, господа, если совесть — химера, то и Бог — иллюзия, а целомудрие вообще пустой звук! Служить родовым интересам, а не выполнять священный супружеский долг перед одним-единственным мужчиной как представителем этого самого рода, что это, как не попытка сделать из женщины порядочной женщину падшую? А известно ли вам, милостивый государь, у сколь огромного числа падших женщин ныне растут дети, зачатые ими неизвестно когда и неизвестно от кого? Страшно сказать, господа, но скоро мы получим целое поколение граждан Российской империи, взращённое на деньги клиентов их продажных матерей! Да разве вам самому, господин Сечников, но страшно будет жить среди подобных молодых людей?

Иван Ильич замялся, и тогда Самохвалов иронично-обескураженно развёл руками, словно показывая, что он и не ждал никакого ответа, после чего слегка поклонился публике. Немало раздосадованный его развязностью и актёрством, Макар Александрович счёл нужным вмешаться, для чего обратился к судье с просьбой предоставить ему слово.

Немедленно получив разрешение, Гурский вышел на свободное пространство перед трибуной для присяжных и, в свою очередь, так же подчёркнуто иронично поклонился Самохвалову, уже успевшему занять место рядом с Мальцевой. После такого начала в зале мгновенно воцарилась мёртвая тишина.

— Позвольте в вашем лице, господин адвокат, поприветствовать всех защитников моральных принципов и женского целомудрия, — заявил следователь. — Нет, кроме шуток, поскольку господин Самохвалов постарался изобразить свою подзащитную невинной овечкой, попавшей в лапы старого развратного волка (среди публики послышались сдавленные смешки), постольку нам всем предстоит разобраться в том, насколько подобная картина соответствует действительности. А для этого нам необходимо обратиться к биографии мадемуазель Мальцевой... Итак, Мария Сергеевна родилась... из уважения к её полу, не будем уточнять, в каком году... в имении своих родителей Березники, что неподалёку от Перми. После смерти отца и по достижении семнадцати лет воспитывалась своей матушкой, к которой в то время начал свататься отставной полковник артиллерии Валерий Петрович Черепахин. Матушка госпожи Мальцевой в тот момент ещё пребывала в цветущем возрасте, поэтому весьма благосклонно принимала эти ухаживания. Дело двигалось к свадьбе, и уже был назначен день венчания, когда разразился прискорбный скандал. Неожиданно выяснилось, что помимо ухаживаний за почтенной матроной бравый полковник попутно ухитрился лишить невинности её дочь, которая, судя по всему, не имела ничего против. Вполне естественно, что все матримониальные планы расстроились. Полковник Черепахин был вынужден срочно покинуть Березники, скрываясь от праведного гнева многочисленной родни своей невесты. Что же касается её юной дочери Марии, то она была подвергнута домашнему аресту. Каким-то образом обо всём этом семейном скандале проведали журналисты, после чего в журнале «Сатирикон» был опубликован фельетон, озаглавленный, если мне не изменяет память, «Проворный Черепахин»...

В рядах публики грянул такой взрыв хохота, что Макар Александрович был вынужден замолчать, после чего удивлённо оглянулся на зал. Уразумев причину всеобщего веселья — а смеялся даже председатель суда, — Гурский слегка пожал плечами и снисходительно улыбнулся. Дождавшись восстановления спокойствия, следователь продолжил:

— Через какое-то время нашей героине, по всей видимости, удалось удрать из дома, и она оказалась в Петербурге, где явилась в редакцию вышеупомянутого журнала с просьбой о вспомоществовании. Здесь мадемуазель Мальцева познакомилась с одним из журналистов, имя которого я знаю, но без особой надобности оглашать не хочу, после чего сделалась его содержанкой. Через какое-то время они расстались, и юная мадемуазель тут же сошлась с его приятелем — небезызвестным петербургским художником. Кстати, этот художник рисовал свою возлюбленную в столь откровенном виде, что и даже не осмеливаюсь предъявить суду его рисунки. Зато среди собранных мною материалов имеются неоспоримые свидетельства того, что на протяжении последующих пяти лет наша героиня вела богемный образ жизни, меняя любовников каждые полгода, а то и чаще. Более того, у меня даже имеются показания тех из этих господ, кто в настоящее время по-прежнему живёт в Петербурге... — И Макар Александрович красноречиво потряс в воздухе той самой голубой папкой, которой его накануне снабдил Кутайсов. В ней, помимо старого номера «Сатирикона» с фельетоном «Проворный Черепахин», содержался целый ряд показаний, полученных журналистом от своих приятелей, в разное время сожительствовавших с Мальцевой.

Именно Кутайсов сумел вспомнить о том давнем фельетоне, после чего по взаимной договорённости с Макаром Александровичем предпринял собственные разыскания. «И это справедливо, — нравоучительно заметил ему следователь. — Поскольку ты бросил тень на репутацию господина учёного, постольку тебе же и надлежит восстановить истину». Сейчас, сидя в задних рядах, журналист с довольной улыбкой слушал обличительную речь Гурского.

— Итак, в заключение, — повысил голос Макар Александрович, на сей раз обращаясь к заметно сникшему адвокату и его подзащитной, — позвольте задать вам всего два вопроса. У вас, сударыня, я хотел бы узнать: чем вы занимались последние два года и как много любовников ещё сменили? Впрочем, на последний вопрос можете не отвечать Л к нам, господин адвокат, у меня вопрос иного рода: где вы видите порядочную женщину или хотя бы оскорблённую добродетель?

Столь эффектная концовка была встречена громом восторженно-весёлых рукоплесканий, так что для восстановления порядка председателю даже пришлось прибегнуть к помощи судейского колокольчика.

Да, Макар Александрович имел полное основание быть довольным собой! Дожидаясь, пока взбудораженная публика подчинится уговорам судебных приставов и успокоится, он слегка облокотился на деревянную перегородку, отделявшую ряды стульев от места для прений, и приветливо улыбнулся Ольге Рогожиной. Девушка сидела во втором ряду под руку со своим новоиспечённым женихом, демонстративно державшим на виду забинтованную ладонь.

— Мадемуазель Мальцева! — громогласно вопросил председатель. — Извольте встать и ответить: правда ли всё то, что господин следователь сообщил суду о вашей жизни?

Растерянная молодая женщина поднялась с места и, поминутно оглядываясь на сидевшего рядом с ней адвоката, что-то пролепетала.

— Говорите громче, — потребовал председатель. — Вас не слышно.

— Нет.

— Что — нет?

— Нет, — громче и увереннее повторила Мария, вскидывая голову и глядя прямо на судью, — всё, что он тут обо мне наговорил... — И она бросила неприязненный взгляд в сторону Гурского. — Совершенно наглая и возмутительная клевета! И как только не совестно возводить напраслину на честную девушку!

Следователь хотел было что-то ответить, но тут произошло нечто из ряда вон выходящее.

— Это она, Макар Александрович, она! — неожиданно вскакивая со своего места, закричала Ольга, указывая на Мальцеву. — Теперь я её, точно, узнала!

— Кого вы узнали? — среди всеобщего замешательства первым спросил Гурский.

— Да ту самую особу, которая была среди налётчиков! Она ещё прострелила руку моему жениху... — И Ольга так резко схватила забинтованную ладонь Николишина, чтобы показать её залу, что тот вскрикнул от боли. — Он тоже может это подтвердить!

— Вы в этом совершенно уверены? — настороженно переспросил Макар Александрович, сам не ожидавший столь удачного финала.

— Ещё бы! — задорно отмечала Ольга. — Мне эта гадина сразу показалась знакомой, а когда я услышала её голос, то перестала сомневаться. Да подтверди же, болван, ведь ты тоже её видел! — накинулась она на Семёна, который чувствовал себя столь обескураженным, что его физиономия начала быстро покрываться багровыми пятнами.

Гурский вопросительно уставился на него, и Николишину пришлось выдавить:

— Не верьте ей, она всё путает...

— Как путаю? — вскричала Ольга. — Макар Александрович, да я под присягой готова...

Но следователь её уже не слушал. Подойдя к Мальцевой, дрожащей от ярости и страха, Макар Александрович крепко взял её за руку повыше локтя и громко объявил:

— Вы арестованы, сударыня.

— За что? — дёрнулась Мария. — Да что вы слушаете эту сумасшедшую?

— Как это понимать, Макар Александрович? — удивлённо окликнул его председатель.

— Эта девица подозревается в соучастии в недавнем вооружённом ограблении галантерейного магазина, ваша честь, — охотно пояснил Гурский. — Вы позволите передать её в руки караульным?

— Делайте, как сочтёте нужным.

Перед тем как Марию вывели из зала, она ещё успела бросить отчаянный взгляд на кусавшего губы Николишина, которого отчитывала разъярённая Ольга. И тут зал заседаний, гудевший, как растревоженный улей, пронзило обиженное восклицание всеми забытого Ивана Ильича Сечникова:

— Позвольте, господа, а как же быть с моим делом?

И вновь грянул такой хохот, что ему бы позавидовали клоуны из знаменитого цирка Чинизелли!

Глава 17

ПОДГОТОВКА К ЮБИЛЕЮ

Рассказывая об аресте Марии прямо в зале суда, Николишин не удержался от злорадства. Он был очень нетерпим к боли, а потому до сих пор не мог простить ей простреленную ладонь. Впрочем, Морев был так разозлён после очередного провала, что не обращал внимания на ухмылки и ужимки соратника, которыми тот сопровождал своё повествование.

Когда Николишин закончил и блаженно задымил одолженной папиросой, Морев принялся раздражённо прохаживаться по комнате, периодически щёлкая пальцами и бормоча ругательства. Чёрная полоса неудач продолжалась, и как скоро она закончится — один Бог ведает! Наличных денег при налёте на магазин братьев Доменик удалось взять немного, а с «экспроприированными» у покупательниц драгоценностями пока было лучше никуда не соваться, чтобы не наводить полицию на след. Тем более что заграничное оружие и взрывчатка остались на борту затопленного в Ботническом заливе парохода...

Но главным, что неимоверно бесило честолюбивого террориста, были успехи его конкурентов по революционной борьбе. Сегодняшние питерские газеты как раз сообщили об очередном убийстве, совершенном боевой организацией эсеров. Один из газетчиков даже написал по этому поводу хлёсткую фразу. «Эти господа убили уже так много губернаторов, что назначение на этот пост стало равносильно смертному приговору!»

Помимо уязвлённого честолюбия, в ярости Морева присутствовал и чисто меркантильный интерес. Ему ли было не знать о том, что после каждого успешного теракта количество добровольных пожертвований со стороны лиц, сочувствующих российскому революционному движению, многократно возрастает — и, разумеется, все они поступают на счета той партии, которая сумела громче всех заявить о себе! При таком успехе у публики даже экспроприации становились всего лишь вспомогательным источником доходов...

— Так что же теперь будет с Марией? — неожиданно подал голос Николишин, гася папиросу в пепельнице.

— Что?

— Я спрашивал, как насчёт Марии?

— Да чёрт с ней! — усмехнулся Морев. — Честно признаться, мне она порядком осточертела своей удивительной стервозностью. Поверишь, Сеня, но порой даже самую простую фразу она ухитрялась произносить с такой невыносимо истеричной интонацией, что мне хотелось задушить её голыми руками, а труп сбросить в канализационный колодец.

— Верю, — напряжённо улыбаясь, кивнул Николишин, бросив опасливый взгляд на сильные руки Георгия Всеволодовича. — Но ведь она же может всех нас выдать.

— Не посмеет... Вы все прекрасно знаете, что предательства я не потерплю и сумею достать вас даже в тюремной камере или на каторге. И предатель закончит свою жизнь отнюдь не во дворе Петропавловки, где стоят два некрашеных столба с перекладиной и намыленной верёвкой посередине! И в последний путь его не будут сопровождать священник, прокурор судебной палаты и палач в красной рубахе, который любезно позволит ему самому взобраться на табурет под виселицей. Нет, он закончит свою жизнь гораздо менее торжественно — на какой-нибудь заброшенной даче, удавленный обыкновенной бельевой верёвкой, привязанной к стенной вешалке...

Слушая зловещий голос Морева, Николишин посерел от ужаса, но всё же нашёл в себе силы пробормотать:

— Но, шеф, никто и не говорит о предательстве... Просто я тут подумал...

Морев остановился и с каким-то снисходительным удивлением «Ишь, ты!» глянул на него сверху вниз.

— Ну? Что ты там придумал?

— Может, нам стоит попытаться обменять её на Богомилова? Не вечно же его здесь держать!

— Обменять? — удивился Морев. — Ты думаешь, что полиция на это пойдёт?

— Не знаю, но можно попробовать.

— Но это весьма опасно, особенно для того, кому придётся выступить посредником. Ты сам-то на это пойдёшь?

— Нет, зачем же я... — перепугался Николишин, высказавший своё предложение отнюдь не из дружеской симпатии к Богомилову, с которым они когда-то вместе начинали ухаживать за сёстрами Рогожиными, а из самого простого соображения. Если Мореву надоест возиться с заложником и он убьёт Филиппа, то в семействе Рогожиных наверняка будет объявлен продолжительный траур, что надолго отсрочит его столь желанное обручение с Ольгой. — Посредником может выступить тот самый журналист... — добавил он. — Кутайсов его фамилия. Такой проныра наверняка не откажется от подобной затеи.

Морев пристально посмотрел на своего подручного, а затем важно кивнул.

— Ладно, я над этим подумаю. А сейчас ступай и по пути занеси Богомилову свежие газеты — пусть убедится, что все уже забыли о его деле. Нет, постой! А как идут твои дела со старшей Рогожиной?

— С Ольгой?

— Почему ты переспрашиваешь? — подозрительно прищурился Георгий Всеволодович. — Её теперь зовут как-то иначе или ты начал ухлёстывать за кем-то другим?

— Нет-нет, что ты, — заторопился смущённый Николишин, — с Ольгой всё замечательно, уверяю тебя. После той сцены в магазине, когда я её вроде бы спас, она смотрит на меня как на героя и даже позволяет нежности...

— Ты мне не про нежности, ты про дело говори! Скоро ли ваше обручение?

— На днях должно быть назначено.

— Правда? Ну, смотри! — И Морев погрозил пальцем мгновенно съёжившемуся собеседнику. — Провалишь это дело, и партия тебе этого не простит.

— Отчего же провалю? Всё будет в самом наилучшем виде, клянусь!

— Ладно, иди.

Сдерживая рвущийся наружу вздох облегчения, Николишин выскочил на лестницу и обрадованно загромыхал сапогами по ступеням. Ом не то чтобы солгал Мореву, но не сказа а ему всей правды, дабы не спровоцировать новую вспышку гнева. В подобном состоянии Георгий Всеволодович становился абсолютно невменяемым, и находиться рядом с ним было смертельно опасно.

После вчерашней сцены в суде, когда Семён не стал подтверждать её обвинений против Мальцевой, Ольга заподозрила его в трусости и вновь сделалась холодна. Теперь даже на вопрос об уже назначенном дне обручения она отвечала крайне неохотно, неизменно добавляя при этом что-нибудь вроде: «Если до этого я не передумаю» или «Если ты меня опять не разочаруешь». А Семён уже по-настоящему любил её и готов был жениться, даже если бы партия отменила своё прежнее задание!

Именно поэтому на душе у него было тяжело. В игривой непредсказуемости Ольги имелась своя прелесть, и он мог бы сколь угодно долго подыгрывать ей в этой кокетливой игре, если бы его не тяготил неведомый ей груз самых тяжёлых обязательств! В отличие от того же Богомилова, всецело увлечённого своей наукой, Семён никогда не забывал о том, что за его любовными ухаживаниями стоят суровые интересы партии, — и сознание этого отравляло ему всё на свете! Порой он начинал ненавидеть партию, порой — Ольгу, которая и не подозревала, какой опасности подвергает своего поклонника, легкомысленно отвергая его предложения, а иногда начинал испытывать гнев и отвращение к самому себе... Именно в такие минуты ему и становилось тяжелее всего!

Оставшись один, Морев вернулся к прерванным размышлениям. Соперничать с эсерами, которые обладали мощной боевой организацией и поднаторели в совершении одиночных покушений, было весьма сложно. Да и что такое убийство очередного градоначальника или губернатора — так, привычная газетная новость, которая будет занимать умы обывателей не больше одной недели...

Вот если бы организовать такой теракт, чтобы одним взрывом разорвать в клочья всех этих надменных господ в шитых золотом мундирах! И хорошо бы ещё подгадать так, чтобы среди них оказались члены императорской фамилии! Идеальный случай — это устроить покушение во время празднования дня рождения одного из многочисленных великих князей или княжон, но об этом пока не приходилось и мечтать...

Решение явилось само собой, стоило Мореву бросить взгляд на забытые Николишиным газеты, которые практически ежедневно печатали объявления о сборе средств на сооружение очередного памятника на Бородинском поле — в следующем году Россия готовилась торжественно отметить столетие Отечественной войны 1812 года.

Чтобы утвердиться в своей идее, он взял и бегло пролистал свежий номер «Сына Отечества». «Объявляется подписка на памятник лейб-гвардии Литовскому полку... Батарейной № 2 и лёгкой № 2 ротам лейб-гвардии артиллерийской бригады... 3-му кавалерийскому корпусу... Павловскому гренадерскому полку... Конной артиллерии...»

При открытии этих памятников состоятся пышные торжества, куда непременно съедутся самые высокопоставленные лица империи, — и вот тогда...

Просияв от радости, Морев порывисто скомкал газету и, зловеще оскалившись, пробормотал:

— Пора, чёрт возьми, готовиться к юбилею!

Глава 18

ЛЮБОВЬ

Сёстры Рогожины пребывали в невесёлом настроении — после визита вооружённого шантажиста Елена с особой тревогой думала о судьбе мужа, а Ольга всячески пыталась отвлечь её от мрачных мыслей, поэтому на время запретила Николишину даже заикаться об их собственной помолвке.

Денис Васильевич решил хоть немного развеять гнетущую атмосферу ожидания неприятных известий. Вспомнив о случайной встрече в Летнем саду, он пригласил сестёр на премьеру любительской постановки «Евгения Онегина», в котором партию Гремина должен был исполнить Евгений Павлович Радомский. Именно Радомский да ещё следователь Гурский оставались для Дениса Васильевича теми людьми, с которыми он мог вспоминать события «давно минувших лет», не поясняя при этом, кого или что он имеет в виду.

Несмотря на свои шестьдесят пять лет, Евгений Павлович ухитрился сохранить прирождённую стать и изысканные манеры, поэтому как нельзя лучше подходил на роль старого генерала, влюблённого в свою молодую жену. Радомский с удовольствием снабдил Дениса Васильевича четырьмя пригласительными билетами на премьеру, наотрез отказавшись взять деньги. Спектакль давался с благотворительными целями и должен был состояться в одном из концертных залов Пассажа — того самого Пассажа, в который когда-то давно, целую жизнь назад, студент второго курса Медико-хирургической академии Денис Винокуров водил свою первую любовь Надежду Симонову смотреть кабинет восковых фигур...

Ещё в ходе первого акта Денис Васильевич пожалел о своём решении, однако виной тому были не ностальгические воспоминания молодости, а совершенно безобразная постановка лучшей оперы Чайковского, осуществлённая молодым режиссёром по фамилии Гурковец. Не будучи допущен на подмостки профессиональных театров, он использовал для своих декадентских экспериментов любительские спектакли.

Так, Онегин разговаривал с умирающим дядей по телефону, Ленский своим современным котелком, цветком в петлице и развязными манерами походил на приказчика; жеманная и густо накрашенная Ольга выглядела девицей из борделя на Шпалерной, а долговязая, унылая и некрасивая Татьяна смотрелась законченной старой девой. Но больше всех удивил мсье Трике, который исполнял свои знаменитые куплеты на балу, обмахиваясь букетом роз, словно любитель попариться в бане — берёзовым веником.

Это просто безобразие! — возмущалась старшая из сестёр Рогожиных в антракте. — Тут нет ничего от искусства, а царит дешёвый балаган!..

— Согласен, — виновато кивал Денис Васильевич, гадая про себя о том, в каком ещё нелепом виде появится в третьем акте сам Радомский. — Поэтому нам всем стоит отнестись к этому снисходительно — как к нелепому, но занятному зрелищу.

— А какая разница между искусством и зрелищем? — задумчиво спросила Елена.

— Ну, наверное, примерно такая же, как между древнегреческим театром и гладиаторскими боями, — неуверенно отвечал Винокуров.

Всё это время Николишин угрюмо молчал, не вмешиваясь в общий разговор, но стоило сёстрам удалиться в дамскую комнату, как он взял Дениса Васильевича за рукав и молча повёл его на прокуренную лестницу.

Тот был удивлён столь бесцеремонными манерами, но при первой же попытке освободиться Николишин так жалобно посмотрел на него, что Винокуров сдался. Они встали и оконной нише, где им никто не мог помешать, после чего Семён глубоко вздохнул и произнёс:

— У меня к вам просьба, дорогой Денис Васильевич.

— Слушаю, — холодно произнёс Винокуров, доставая портсигар и закуривая. Чтобы не придавать предстоящей беседе оттенок доверительности, он даже пренебрёг правилами вежливости и не предложил папиросу своему собеседнику.

— Вы не могли бы уговорить Ольгу Семёновну не тянуть далее с нашей помолвкой?

— Вот как? — удивился Денис Васильевич, никак не ожидавший подобною поворота, и тут же с холодной иронией добавил: — Вы полагаете, что моего авторитета для этого будет довольно?

— Ну, попробуйте хоть как-нибудь! — взмолился Николишин. — Она вас очень уважает... Сама мне говорила...

«Что за болван! — отворачиваясь в сторону, чтобы вы дохнуть табачный дым и скрыть брезгливую гримасу, подумал Винокуров. — Вот ведь нашёл, кого выбрать доверителем своих амурных дел! Да я скорее готов всеми силами отговаривать её выходить за такого типа...»

— Это всё, что вы хотели мне сказать? — вслух спросил он. — Если так, то...

— Нет, не всё... — и тут Николишин вновь удивил своего собеседника, заёрзав так, будто ему в сапог попал горящий окурок. — Если вы обещаете посодействовать в моём деле, то я бы мог... то есть попробую... если, конечно, получится... Дело трудное, да и полиция тоже... В общем, я бы мог поспособствовать освобождению господина Богомилова.

— Что? — разом вскинулся Винокуров. — Что вы такое говорите? Вы знаете, кто его похитил?

— Нет, не знаю, конечно, нет, — заторопился Николишин, — но кое-что я бы сделать мог... Во всяком случае, попытался бы, а там — как Бог даст...

— Однако, Семён Кузьмич! Стало быть, если я откажусь помочь вашим ухаживаниям за мадемуазель Рогожиной, то вы ничего не станете делать для Филиппа?

Почувствовав откровенную неприязнь, прозвучавшую в этом вопросе, Николишин понурил голову и пожал плечами.

— Ну, хорошо, но каким же образом вы могли бы содействовать его освобождению?

— Если бы вы поговорили с вашим знакомым — следователем Гурским и он бы согласился отпустить Мальцеву, которая, я уверен, ни в чём не виновата, то...

«Да тебя самого пора передавать в руки следователя! — ошеломлённо думал Денис Васильевич, пристально глядя на собеседника. — Что-то тут нечисто... Ведь этот бездельник фактически предлагает мне обмен! Кстати, для освобождения Филиппа можно пообещать ему что угодно...

Однако откуда Николишин может знать ту особу, которая подозревается в налёте на магазин? Неужто он сам из той же шайки? Но ведь тогда ему прострелили руку... Чёрт! Завтра же непременно повидаюсь с Макаром Александровичем».

В этот момент прозвучал звонок, возвещавший об окончании антракта.

— Так что скажете, Денис Васильевич? — уже более требовательно спросил Николишин, наконец-то поднимая голову и встречаясь глазами с Винокуровым.

— Я обязательно передам ваше предложение следователю, — твёрдо пообещал тот.

— А как насчёт Ольги?

— Тоже попробую, но за успех, как вы сами понимаете, не ручаюсь...

— Спасибо! — с облегчением выдохнул Николишин и сделал такое движение, словно намереваясь пожать руку собеседника, но Денис Васильевич, не обращая на это внимания, первым направился в зрительный зал.

— Где вы так долго были? — спросила Елена, стоило ему занять своё место рядом с ней, но Винокуров, целиком погруженный в свои мысли, лишь молча пожал плечами.

Начался второй акт, однако Денис Васильевич уже не мог ничего слушать. Что же всё-таки значил этот странный разговор? И неужели он до сих пор заблуждался на счёт ухажёра старшей из сестёр Рогожиных и тот представляет собой не просто легкомысленного и недалёкого разгильдяя, но имеет какое то отношение к преступникам, похитившим мужа Елены?

В какой-то момент он даже подумал о том, что Николишин может испугаться своей неумеренной откровенности и просто сбежит. Чтобы убедиться, что это не так, Денис Васильевич отклонился назад и бросил быстрый взгляд вдоль ряда кресел. Сидевший рядом с Ольгой Николишин почувствовал этот взгляд и тоже посмотрел на него, состроив при этом многозначительную физиономию и слегка кивнув на свою соседку, словно намекая: «Помните наш уговор?»

«Кретин!» — снова обозлился Винокуров, досадуя не столько на нет, сколько на себя.

А дальше стали происходить настолько необычные вещи, что Денис Васильевич не раз потом поражался удивительному умению Судьбы закручивать интригу столь неожиданным образом, что придумать подобный поворот было бы не под силу никакому сочинителю, обладай он даже талантом Пушкина. Благодаря этому происшествию Винокурову так и не удалось увидеть на сцене Евгения Павловича Радомского и услышать в его исполнении знаменитую арию «Любви все возрасты покорны».

Стоило оркестру заиграть первые такты знаменитой арии Ленского «Куда, куда вы удалились...», как исполнитель партии «юного поэта» закашлялся и схватился за горло. Дирижёр выдержал паузу, кивнул музыкантам, и вступление прозвучало снова. Однако и на этот раз несчастный певец не смог выдавить из себя ни единого звука, но лишь беззвучно шевелил губами и, словно бы извиняясь перед публикой, разводил руками.

Было очевидно, что он то ли охрип, то ли внезапно потерял голос, и на какое-то время в зале воцарилась напряжённая атмосфера всеобщей растерянности. Дирижёр повернулся к публике и виновато улыбнулся. Кто-то свистнул, кто-то захлопал, но удивительнее всех повёл себя Николишин. Как подброшенный вскочив со своего места, он метнулся в проход, обогнул оркестровую яму и с разбегу вскочил на сцену.

Теперь именно к нему было приковано внимание всего зала, тем более что незадачливый Ленский зачем-то принялся сталкивать со сцены невесть откуда взявшегося конкурента, что вызвало весёлые смешки зрителей, один из которых даже посоветовал:

— Двинь ему в ухо!

— Играйте! — оттолкнув Ленского так, что тот вылетел за кулисы, крикнул Николишин дирижёру и, видя, что тот мешкает, повторил: — Играйте же, прошу вас!

Дирижёр пожал плечами, словно бы говоря «Ладно, посмотрим, что из этого получится», — после чего вновь взмахнул палочкой. При первых же словах арии, едва зазвучал ясный и чистый голос Николишина, по залу прокатился вздох облегчения, и воцарилась полнейшая тишина.

— «Куда, куда вы удалились, весны моей златые дни?..»

Чувствуя всеобщее одобрение, новоявленный певец заливался соловьём, не сводя при этом глаз с четвёртого ряда партера.

— Какой молодец! — взволнованно прошептала Елена, находя и пожимая руку Дениса Васильевича.

Он кивнул и бросил взгляд на старшую из сестёр, которая сидела как заворожённая. Ольга внимала своему поклоннику с такими сияющими глазами, что Винокуров невольно подавил вздох, подумав: «Теперь у этого молодчика и без моей помощи всё получится в наилучшем виде».

— «Но ты, ты Ольга... Скажи, придёшь ли, дева красоты, слезу пролить над ранней урной?» — продолжал петь Николишин, беря всё более высокие ноты и подходя всё ближе к краю сцены.

Стоило ему закончить арию отчаянным призывом «Приди, я твой супруг!», как раздался гром аплодисментов, а кое-кто из зрителей даже вскочил на ноги от восторга. Особенно усердствовали две курсистки, активно посылавшие Николишину воздушные поцелуи. Семён принялся неумело, но очень усердно раскланиваться, как вдруг у него из-под пиджака выпал какой-то предмет. Никто не услышал глухого стука, который он произвёл при падении, зато некоторые зрители, сидевшие в первых рядах партера, — в том числе и Денис Васильевич, — смогли увидеть, что этим предметом оказался небольшой браунинг.

Исходя из модернистских замашек режиссёра, кое-кто из публики вполне мог решить, что всё было подстроено и что этот самый браунинг предназначался как раз для сцены дуэли!

Однако сам Николишин, увидев свою потерю, на какой-то миг буквально оцепенел от страха. Затем он проворно нагнулся, подобран пистолет и бросился за кулисы, вызвав этим испуганный нм и массовки.

— Что это было? И почему он убежал? — спросила Елена, обращаясь одновременно к сестре и Винокурову. И оба, не сговариваясь, пожали плечами.

К большому неудовольствию публики, увлечённой столь романтичной развязкой неожиданно зародившегося скандала, спектакль был прерван. Потеряв голос, первый Ленский продолжать был не в состоянии, а его неожиданно объявившийся дублёр скрылся в неизвестном направлении.

Покинув здание Пассажа, Денис Васильевич нанял пролётку и проводил сестёр до дома. В дороге они оживлённо обменивались впечатлениями, а он сумрачно молчал и в глубине души завидовал Николишину. Мало того, что судьба наградила этого болвана замечательным голосом, она же и позаботилась о том, чтобы он смог так блестяще проявить себя!

И даже подозрения на его счёт, вызванные странным разговором в антракте и подкреплённые выпавшим браунингом, не могли лишить Дениса Васильевича смутного и отнюдь не радостного предчувствия того, что Николишин вскоре объявится в качестве счастливого жениха Ольги. А если он ещё при этом выполнит своё обещание и сумеет поспособствовать освобождению Филиппа, то в доме сестёр Рогожиных воцарится атмосфера уютного семейного счастья, в которой он, Винокуров, будет явно лишним...

— Почему вы такой мрачный? — прощаясь, спросила его Елена. Денис Васильевич вынужден был сослаться на головную боль, объяснив причину своего настроения лишь самому себе, причём в стихотворной форме.

Тем же вечером, едва ли не впервые за последние пятнадцать лет, на него нахлынуло вдохновение. Он немедленно сел за письменный стол и, записав неожиданно явившееся стихотворение, остался весьма доволен. Оказывается, поэт в его душе не умер, а всё это время лишь крепко спал!

Любовь лишь в юности прекрасна,

Когда она безумством дышит,

И, как лесной пожар, опасна,

И трезвых доводов не слышит.

Любовь не может быть искусством

Игры изящными словами,

Не мы испытываем чувство,

А это чувство движет нами.

Но исчезает натиск дивный.

Когда давно уже за двадцать;

Все чувства кажутся наивны,

И лишь с любовью жаль расстаться.

Так осень оголяет кроны,

Невозмутимость кровь остудит,

«Любви все возрасты покорны...»

Но той любви уже не будет!

Глава 19

ДОПРОС С БЕЗУЧАСТИЕМ

Макар Александрович Гурский любил допрашивать женщин уже просто потому, что ему как любителю и ценителю прекрасного пола было гораздо приятнее общаться с ними, чем с мужчинами. Более того, если бы он когда-нибудь решил последовать примеру своего старинного приятеля профессора Слонима заняться преподаванием, то сделал бы это при одном условии: чтобы ему приходилось входить не в пропахшие потом, табаком и пивом мужские аудитории, а исключительно надушенные и шелестящие юбками женские. Впрочем, путь в юристы Российской империи женщинам был заказан, поэтому о подобном условии не приходилось и мечтать.

Надо признать, что подобные допросы давались старому следователю весьма непросто. В отличие от допросов мужчин, когда можно было не стесняться в выражениях, грозить и повышать голос, с представительницами слабого пола приходилось постоянно хитрить, сдерживаться и стараться избегать ситуаций, способных спровоцировать истерику и — упаси Бог слёзы. И хотя с годами Макар Александрович изрядно очерствел душой (если раньше вид плачущей хорошенькой женщины приводил его в состояние, близкое к панике, то теперь он научился воспринимать что внешне спокойно), подобные ситуации сильно действовали ему на нервы.

К счастью, мадемуазель Мальцева плакать явно не собиралась — напротив, она избрала наступательную тактику. Усевшись напротив следователя и выпрямив спину, она откинула назад красивую головку и, презрительно сощурив глаза, громко спросила:

— Ну что, папаша, ты так и будешь держать меня здесь из-за ошибки той дурищи, которую я и знать-то не знаю?

— Потрудитесь обращаться ко мне на «вы» и называть «господин следователь», — сухо отвечал Макар Александрович, который любил в женщинах почти всё, кроме дурного запаха и вульгарности. — Кроме того, не стоит оскорблять отсутствующих.

— Да ладно вам!

— Вы утверждаете, что незнакомы с той дамой, которая опознала вас на суде в качестве участницы вооружённого ограбления галантерейного магазина братьев Доменик?

— Какой магазин, что вы! — делано всплеснула руками Мария. — Я женщина бедная, и ходить в такие дорогие заведения мне не по средствам.

— Однако же именно там была куплена ваша шляпка! — сурово напомнил Гурский. — И я своими глазами видел, как вы входили в этот самый магазин, незадолго до этого распавшись с неким господином Николишиным.

— Ну, было дело... — слегка сбившись, отвечала Мальцева, по всей видимости, только теперь вспомнив тот случай. — И что теперь? Обвинять меня в каких-то ограблениях? Мало ли кто покупал там шляпки!

— Интересно, — вдруг усмехнулся следователь, — а кто научил вас так ловко уходить от слежки? Сменили шляпку, опустили вуаль и взяли под руку другую даму... Честно признаюсь, сударыня, но в тот момент вы меня действительно одурачили. Вопрос только: зачем?

— А просто так! — ответно усмехнулась молодая женщина. — Дай, думаю, повожу за нос старого чёр... то есть, простите, вас, господин следователь, — закончила она с преувеличенной любезностью.

— Ладно, допустим. А что вы можете сказать о своём знакомстве с Николишиным?

— С Сенькой-то? А чего тут говорить — кобель ещё тот. Да что он, разве только со мной знаком? В своё время специально по Лиговке шастал да к барышням приставал. Его даже в участок за это забирали. Балабол он, хотя поёт — заслушаешься! — на удивление охотно рассказывала Мария, пока её излияния не пресёк жёсткий вопрос Гурского:

— Зачем же вы ему руку-то прострелили?

— Что?

Макар Александрович грозно молчал, многозначительно глядя в глаза собеседницы. Нет, ошибиться было невозможно — на какой-то миг эти красивые глаза дрогнули и заюлили от страха. Эх, чёрт, как жаль, что самого Николишина и след простыл! Устроить бы им очную ставку, ни один бы не устоял!

Однако, увы! Сегодня утром Макар Александрович имел приватный разговор с Винокуровым, который рассказал ему о вчерашнем происшествии в Пассаже. Гурский немедленно послал своих сотрудников на квартиру Николишина, но оказалось, что тот не ночевал дома. И хотя один из филёров на случай остался караулить хозяина, надежды на его скорую поимку было мало.

— Что-то вы опять не то говорите, господин следователь, с напряжённой интонацией в голосе заявила Мария. — И зачем вам понадобилось запугивать бедную девушку?

— А зачем бедной девушке потребовалось запугивать почтенного профессора? — резко сменил тему Гурский.

— Ах, вот вы теперь о чём...

— Кто надоумил вас подать в суд на Ивана Ильича Сечникова, а? Только не врите, что сами такое придумали!

— Не буду! — с непонятной весёлостью откликнулась Мальцева и, уловим вопросительный взгляд следователя, пояснила: — Да Сенька Николишин и надоумил!

— Зачем?

— Деньги были нужны! — даже удивилась собеседница. — А Сенька и говорит: «Ты с ним наедине оставалась? Оставалась. Кто-нибудь видел, чем вы занимались? Нет. Ну так наплети, будто он тебя гипнотизировал и раздевать пытался. Скандала испугается, хрыч старый, и сам тебе отступного предложит!»

— А Сеньке-то что за выгода?

— Как — что? Да если б дело выгорело, я бы нашла, чем его отблагодарить.

— Ага! Значит, налицо имеется преступный сговор с целью мошенничества?

— Ой, нет! — спохватилась Мария. — Что вы! Это же мы просто так, шутки ради. Да вы поймите, господин следователь, этот старичок учёный мне даже симпатичен, просто деньги тогда были нужны позарез... Да и не хотела я на него в суд... так просто, чтоб попугать...

Чем дольше продолжался допрос, тем более безучастным становилось лицо Гурского. Строго говоря, задерживать мадемуазель Мальцеву у него не было особых оснований, поскольку одних показаний Ольги Рогожиной для этого было явно недостаточно. Да, благодаря болтливости этой разбитной особы ему почти удалось выудить у неё признание в мошенничестве, однако при отсутствии сообщника Мальцева всегда сможет отпереться от своих словно ведь и отпускать её тоже было никак нельзя!

Пытаясь решить эту дилемму, Макар Александрович набрёл на совсем уже необычную мысль. Что, если пригласить Сечникова, попросить его вновь провести сеанс гипноза и уже в этом состоянии вновь задать Марии все интересующие его вопросы? Однако учёный сейчас председательствует на конгрессе, заседания которого возобновились сегодня утром.

Нелёгкие размышления следователя прервал резкий телефонный звонок. Знаком приказав Мальцевой замолчать, он снял трубку.

— Гурский слушает.

— Здравствуйте, Макар Александрович, это Кутайсов, — послышался взволнованный голос журналиста.

— Добрый день, Сергей Алексеевич.

— У меня для вас экстренное сообщение.

— Слушаю.

— Только что мне в редакцию позвонил неизвестный мужчина, который предъявил ультиматум. Или полиция немедленно освободит мадемуазель Мальцеву, или один из бомбистов, находящийся сейчас в Мраморном дворце, приведёт в действие адское устройство и взорвёт всех участников конгресса.

— Что-о-о?

— Мне повторить?

— Нет, — спохватился Гурский, — я всё понял. Однако каким образом?

— Что «каким образом»? Взорвёт дворец?

— Нет, чёрт подери, каким образом я должен освободить Мальцеву, чтоб этот чёртов бомбист узнал об этом и отказался от своего замысла?

Лишь задав этот вопрос, Макар Александрович с опозданием спохватился и, глянув на разом насторожившуюся женщину, погрозил ей пальцем.

— О, на этот счёт у звонившего разработан целый план, — продолжал журналист. — Вы только послушайте, что они придумали! Как только Мальцева будет отпущена, пересядет в подъехавшую карету и беспрепятственно скроется, мне позвонят снова и скажут пароль в виде условной фразы, которую должен будет произнести председатель конгресса. После этого находящийся в зале бомбист поймёт, что операция прошла успешно, и откажется от взрыва.

— Что и говорить, замысел блестящий...

— Кроме того, звонивший предупредил, что их товарищ готов на самопожертвование и бомба у него с собой, так что ни в коем случае нельзя устраивать обыск среди участников конгресса, поскольку он тут же приведёт её в действие.

— Вот дьяволы!

Глава 20

БЕССМЕРТИЕ ЗАУРЯДНОСТИ

Возобновлённый конгресс для начала единодушно выразил своё сочувствие председателю — Ивану Ильичу Сечникову, «ставшему жертвой подлого шантажа со стороны уголовных элементов». После этого заседания были продолжены в обычном регламенте, однако первая же дискуссия носила не столько естественно-научный, сколько философско-политический оттенок, поскольку возникла из вопроса, заданного одним из участников конгресса:

— Что опаснее для общества — создание неуправляемых сверхличностей по методу профессора Ферингтона или господство не выделяющихся из толпы заурядностей, подсознанием которых пытается управлять профессор Сечников?

Поскольку вопрос прозвучал в тот момент, когда на трибуне находился Иван Ильич, то он ответил первым, предварительно извинившись за небольшое отступление:

— Хочу обратить ваше внимание, господа, что властителям всех стран и народов, начиная ещё с Александра Македонского, а то и раньше, было присуще стремление господствовать не только над телами, но и над душами своих подданных. Иначе говоря, им требовалось не простое подчинение под угрозой наказания или смерти, а почти религиозное преклонение, сопровождаемое благословениями и жертвенным восторгом. Как известно, тот же Александр с помощью египетских жрецов объявил себя сыном бога, что, впрочем, было скептически воспринято его ближайшими соратниками. Будем же и мы скептиками и представим себе развитие человечества в том случае, если его богоподобные властители окончательно станут таковыми, обретя физическое бессмертие. Вас не охватывает ужас при мысли о том, что всякое развитие остановится? Смерть — необходимейший элемент прогресса, поэтому создание бессмертных сверхличностей — это конец нашей цивилизации. Только постоянный поток жизни, периодически порождающий из толпы заурядностей наиболее ярких своих представителей, направляющих его дальнейшее развитие, имеет право на существование!

После столь патетичного заявления слово было немедленно предоставлено профессору Ферингтону, после чего в зале заседаний воцарилась полнейшая тишина.

— Для начала, уважаемые господа, я бы хотел напомнить вам один хорошо известный факт, — иронично улыбаясь, начал англичанин. — Клетка практически бессмертна, поскольку в конце своего жизненного цикла делится на две, потом на четыре и так до бесконечности, пока хватит пространства и запасов питания. Поскольку в этот изначальный поток жизни ещё не внесён принцип индивидуализации — все клетки практически одинаковы, — постольку говорить о смерти не приходится. Примерно то же самое мы наблюдаем и в человеческом обществе, большинство членов которого не обладают ярко выраженным самосознанием, заставляющим их превыше всего ценить собственное «Я». Кстати сказать, именно такие люди боятся не естественной смерти, а насильственной гибели, в этом отношении мало чем отличаясь от животных.

Далее можно представить себе человеческое общество в виде гигантской клетки, которая существует благодаря бесконечному делению, постоянно обновляясь за счёт избавления от завершивших свой жизненный цикл частей. Да, здесь уже присутствует принцип индивидуализации, но лишь как способ наилучшей приспособляемости к изменениям окружающей среды, поскольку жизнь каждой части целиком посвящена интересам целого. Однако любое человеческое существо в силу своей социальной природы обладает чувством «Я», основанным на саморефлексии. Поэтому можно провести следующую аналогию: живая клетка бессмертна, растворяясь в собственном потомстве а человеческое общество бессмертно как некое трансцендентальное «Я», которым в той или иной степени обладают все его члены. В данном случае о смерти можно говорить достаточно условно, как об одном из механизмов самообновления целого. Как видим, картина получается совершенно иная, нежели та, которую нарисовал наш уважаемый коллега.

Ферингтон сделал паузу, чтобы выпить воды. Ему настолько удалось захватить всеобщее внимание, что даже Иван Ильич Сечников не торопился выступить с возражениями, так же, как все, ожидая продолжения.

— Итак, господа, — снова заговорил англичанин, — поток жизни существует благодаря постоянному обновлению отдельных частей, но в этом нет ни малейшего трагизма — того самого, величайшего на свете трагизма, который заключён в бесследном исчезновении нашего «Я»! До тех пор пока эволюция не породила свободное самосознание личности, оценивать её с этической или эстетической точки зрения бессмысленно. Она не хороша и не плоха, не трагична и не величественна, поскольку здесь ещё отсутствует свобода. Свобода, господа, это достояние ярко выраженной индивидуальности, а смерть — плата за осознание собственной свободы! Хочу заметить, что изначально свободный человек гораздо менее властолюбив, чем вчерашний раб, поскольку дорожит свободой как принципом и не стремится поработить окружающих.

— По-вашему получается, что только заурядность бессмертна, — наконец подал голос Сечников, — зато самосознание обречено в силу своей ярко выраженной индивидуальности? Однако в каждом из нас каким-то таинственным образом соединяется чистая способность к саморефлексии и конкретное содержание памяти, делающее нас неповторимыми индивидуумами. Так о каком же бессмертии вы тогда говорили, когда рассказывали нам о сверхличностях, способных бросить вызов собственной смертной природе?

— Браво, коллега! — И Ферингтон на этот раз без малейшей иронии поклонился Ивану Ильичу. — Вы абсолютно верно подметили тот парадокс, к которому я пытался постепенно подвести нашу уважаемую аудиторию. Действительно, каким образом можно обрести бессмертие не на пути скучной, постоянно возобновляемой заурядности, а на пути бесконечного существования свободных и ярких личностей, каждая из которых сознает себя уникальным «Я»? Мне, разумеется, неизвестен весь путь, но первый шаг достаточно очевиден. Надо объединить усилия этих самых личностей не в борьбе между собой за власть над обществом, а в совместной борьбе за власть над природой — в том числе и над собственной телесностью. Да, одинокая свободная личность всегда и везде обречена на трагическую гибель — и история даёт тому немало примеров, однако союз свободных личностей может оказаться столь же всемогущ, как и олимпийские боги!

— Но как они смогут стать столь же бессмертными? — послышался голос из зала.

Ферингтон с сожалением пожал плечами.

— Увы, на данной стадии развития науки я могу дать исключительно философский ответ — бессмертие заключено в познании природы времени. Используя терминологию Гегеля, к которому многие мои коллеги-естествоиспытатели относятся с нескрываемым раздражением, я бы сказал так: заурядность — это дурная бесконечность, бесконечность повторения одного и того же, свобода — это бесконечность глубинная и подлинная. Познание сущности времени и обретение способности свободно им распоряжаться — возможность бесконечно плюсовать часы и дни, а погружение в его истинные глубины для достижения дна вечности. По-видимому, только это и ведёт к подлинному бессмертию самосознания абсолютно свободной личности, познавшей природу времени и научившейся превыше всех богов на свете дорожить собственным «Я».

Англичанин замолчал и вопросительно посмотрел на своего извечного оппонента, ожидая новых возражений. Однако Иван Ильич в этот момент слушал то, что ему шептал на ухо и взволнованный сотрудник конгресса, и с каждой секундой бледнел всё сильнее.

— Вы думаете, это та самая карета?

— Не знаю, подождём.

— Он ещё говорил, что кучер должен повернуться и постучать кнутом по крыше. Именно по этому сигналу надо отпустить Мальцеву.

— Да помню, помню, вы мне это уже говорили...

Возбуждённо переговариваясь, Макар Александрович и Кутайсов стояли у окна третьего этажа и смотрели вниз. Редакция «Сатирикона» располагалась в доме по Миллионной улице, почти напротив Мраморного дворца, поэтому из её окон был хорошо виден центральный, обрамленный колоннами вход.

Именно возле него и должно было состояться освобождение мадемуазель Мальцевой, которая в данный момент сидела в полицейской карете, стоявшей прямо под окнами редакции. Возле кареты прогуливалось двое городовых, а филёры в штатском бродили по улице, изображая случайных прохожих.

Волнение Гурского и Кутайсова было вызвано появлением на противоположной стороне улицы подозрительной кареты, на козлах которой сидел закутанный в плащ человек в низко надвинутом на лицо картузе. Оглядевшись по сторонам и бросив долгий взгляд на окна редакции, он повернулся, медленно и многозначительно поднял кнут и постучал им по крыше кареты.

— Пора! — почти одновременно выдохнули следователь и журналист, тревожно посмотрев друг на друга.

— Освободите задержанную, — скомандовал Макар Александрович, обращаясь к дежурившему у дверей филёру.

Тот кивнул и поспешно выскочил из кабинета, а следователь вновь прильнул к окну.

Спустя пару минут филёр вышел из подъезда и, подойдя к городовым, перекинулся с ними парой фраз. Вслед за тем один из полицейских открыл дверь кареты и помог выйти наружу сидевшей там женщине. Мария явно не понимала, что происходит, и выглядела настолько растерянной, что филёр был вынужден ткнуть пальцем в сторону поджидавшего её экипажа.

Только после этого Мальцева заторопилась и, неуверенно поёживаясь, пошла через улицу. Подойдя к кучеру, она что-то спросила у него, кивнула и села в карету. Стоило ей оказаться внутри, как кучер захлопнул дверцу, подозрительно медленно направился к своему сиденью и принялся что-то там делать, повернувшись так, что его широкая спина закрывала обзор. Закончив, он притворился, будто собирается взобраться на козлы, и ещё раз оглянулся на наблюдавших за ним полицейских. А затем вдруг бросил кнут и бросился в ближайший переулок, мгновенно скрывшись из виду.

Гурский и Кутайсов обменялись ничего не понимающими взглядами, и тут грянул мощный взрыв, после которого из окон ближайших домов посыпались лопнувшие стёкла. Расколовшись изнутри, карета взметнула в небо столб огня и дыма и развалилась, как карточный домик. Стенки и колёса отлетели в разные стороны, а на том месте, где она только что стояла, образовалась обширная чёрная воронка. Первая лошадь была убита наповал, вторая, окровавленная, вырвалась из лопнувшей упряжи и бешено понеслась по улице.

Одного из случайных прохожих взрывной волной с такой силой ударило об угол дома, что он умер на месте; второму оторвало ногу, и теперь он оглашал улицу дикими криками, однако свидетели этого зрелища в ужасе разбегались в разные стороны.

— Боже… — прошептал журналист, хватаясь за голову.

Макар Александрович опомнился первым и опрометью бросился из кабинета, но на пороге его остановил пронзительный телефонный звонок. Следователь замер и оглянулся, поймав на себе испуганный взгляд Кутайсова, у которого заметно тряслись губы.

— Ну, что же вы? — грубо прикрикнул Гурский. — Отвечайте, чёрт бы вас побрал!

Журналист неуверенно снял трубку и пробормотал «алло». Пока он слушал звонившего, следователь подошёл ближе.

— Да, я всё понял, негромко сказал Кутайсов, — но зачем вы это сделали? Ведь это же была молодая женщина... Боже! Да вы просто сумасшедший! — Он бессильно выронил трубку и жалобно посмотрел на Гурского.

— Что, чёрт подери, что опять? — закричал Макар Александрович и, будучи не в силах сдержаться, принялся трясти его за плечи. — Приди же в себя, не будь бабой! Что там ещё готовит этот дьявол? Он сказал тебе пароль?

— Нет, он просто заявил, что никакого бомбиста в зале нет, так что можно и не искать.

— И всё?

— Нет, ещё он сказал... По-моему, у этого безумца мания величия! Он заявил, что выдающиеся люди способны жертвовать другими людьми, а ничтожные — только самими собою. И после этого дал отбой.

Макар Александрович издал какое-то рычание, после чего, заметно понурившись, повернулся и вышел, злобно хрустя осколками разлетевшихся по всему кабинету стёкол.

* * *

— ...Вот так вот, господа, — на следующий день, когда все подробности трагического происшествия перед Мраморным дворцом стали известны широкой публике, с горечью говорил один из выступавших на конгрессе, — в то время, как мы с вами рассуждаем о бессмертии, неистовым террористам, безумцам и самоубийцам слишком много даже тех лет, что отпущены им природой! Что им жизнь других людей и что для них значит собственное «Я», если и тем и другим так легко можно расплачиваться за ложно понятую свободу?

Глава 21

«ГОСПОДИН П.Д.»

Макар Александрович не верил в дьявола, однако нисколько не сомневался в реальности тех людей, которые всегда могли бы стать подручными этого малосимпатичного персонажа, если бы он объявился на самом деле. Например, тот господин, что устроил фантасмагорический спектакль со взрывом кареты в самом центре столицы империи да ещё в двух шагах от Зимнего дворца, не пожалев ради этого молодую и очаровательную сообщницу, не говоря уж о случайных прохожих, вполне мог бы стать одним из таких людей. Размышляя о том, что представляет собою этот человек, следователь называл его про себя не иначе как «господином П.Д.» — то есть Подручным Дьявола.

После столь страшной гибели мадемуазель Мальцевой Макар Александрович уже не сомневался в правоте Ольги Рогожиной. Очевидно, что именно эта самая девица участвовала в налёте на магазин братьев Доменик, а её сообщники всерьёз опасались, что она может не выдержать давления со стороны полиции и выдать всех остальных. Более того, вполне логичным представлялось и следующее соображение: устроителем взрыва являлся главарь шайки — тот самый, кто, по рассказам служащих магазина, вломился и кабинет управляющего в надежде на содержимое его сейфа, однако ушёл ни с чем.

Кроме того, продолжал размышлять Макар Александрович, погибшая Мальцева не отрицала своего близкого знакомства с Николишиным, и это обстоятельство вполне объясняет тот факт, что во время драматичной сцены в суде он отказался подтвердить слова Ольги и опознать в Марии налётчицу, прострелившую ему руку. А поскольку Семён даже в театр с дамами ходил вооружённым, то, вполне вероятно, принадлежал к той же шайке!

Это подтверждалось и сообщением Винокурова о том, что Николишин предлагал ему договориться с полицией по поводу обмена Филиппа Богомилова на мадемуазель Мальцеву. Однако из того, что Семён до сих пор не появился в своей квартире, можно было сделать довольно мрачное предположение — он тоже и чем-то провинился перед своими сообщниками, и вполне возможно, что его труп уже закопан в одном из пригородных лесов.

Сводя воедино все эти факты и обстоятельства, Макар Александрович всё отчётливее приходил к убеждению, что Мальцева, Николишин и налётчики принадлежали к той самой шайке, в руках которой находится похищенный биолог! Да и кто бы ещё, кроме главаря, смог бы так нагло явиться с шантажом к жене похищенного им человека? Уже потом, когда шантаж не удался, этот господин, по всей видимости, сначала хотел через Николишина предложить обмен ставшего ему не нужным Филиппа Богомилова на схваченную сообщницу, но в итоге остановился на более радикальном решении. «Или же, — помрачнел Макар Александрович, — с несчастным биологом случилось нечто такое, из-за чего обмен сделался невозможен».

Итак, заправляет этой шайкой похитителей, бомбистов и налётчиков некий «господин П.Д.», портрет которого у него имеется!, окончательно решил следователь и полез в стол за рисунком Елены Рогожиной.

Н-да, а ведь физиономия весьма зловещая! Чёрные волосы, маленькие злобные глаза, но зато большие губы и крупный нос с уродливой треугольной переносицей... Макар Александрович машинально взял в руки перо и зачем-то подписал внизу рисунка «господин П.Д.».

В дверь постучали — причём настолько громко и нетерпеливо, что следователь непроизвольно вздрогнул и сердито воскликнул:

— Кто там ещё?! Войдите.

— Приветствую, почтеннейший Макар Александрович, — появляясь в кабинете, с ходу заговорил Кутайсов. — Вы не рады мне или я вам помешал?

— Считай, что угадал в обоих случаях, — усмехнулся Гурский. — Ты что такой взволнованный? — После бурной сцены в редакции он начал по-отечески обращаться к журналисту на «ты».

— А разве в наше время мало причин для подобного мнения? — резонно заметил Кутайсов. — Когда я узнал, что один из случайно убитых прохожих был чемпионом но греко-римской борьбе, то мне почудилась какая-то чудовищная ирония судьбы. Не пьёшь, не куришь, ведёшь исключительно здоровый образ жизни и, немилосердно потея на бесконечных тренировках, надеешься дожить до ста лет, как твой отец или дед. Однако немилосердная судьба вдруг распорядится таким образом, что однажды именно ты окажешься возле заминированной кареты!

— Ну и какие выводы ты из этого сделал? Что надо жить только одним днём, срывая, так сказать, мимолётные цветы наслаждений?

— Выводов я ещё не сделал, поскольку голова была занята совсем другим... Уверяю, Макар Александрович, что сейчас вы тоже взволнуетесь, — присаживаясь поближе к столу и доставая из портфеля свёрток с рукописью, пообещал Кутайсов. — Кажется, я догадался, кто устроил то кошмарное зрелище, которому нам вчера довелось стать свидетелями.

— Ты не шутишь?

— Более того, если вы согласитесь с моими выводами, то этого дьявола будет совсем несложно поймать.

— В таком случае либо это не дьявол, либо твои выводы ошибочны! Макар Александрович уважал журналиста за остроумие и толковость, поэтому, несмотря на иронию, воспринял его запальчивое обещание абсолютно серьёзно.

— Господину следователю угодно острить и дальше или я могу приступать к делу? — учтиво осведомился Кутайсов.

— Ну, рассказывай, рассказывай, — предложил Гурский и кивнул на рукопись: — А это что такое?

— Немного погодя я непременно покажу, однако, чтобы мои предположения и доводы показались достаточно убедительными, вам придётся вытерпеть небольшое филологическое отступление. Ну что, готовы?

— Валяй.

— Помните один из самых драматичных моментов чеховский «Чайки»? Ну, в третьем действии, когда Аркадина и Тригорин собираются уезжать, Нина Наречная дарит ему медальон с гравировкой?..

— Ты обещал филологическое отступление, а не театральное, — нетерпеливо перебил следователь, не любивший драматических спектаклей и предпочитавший им оперу. — Даже если и не помню, то готов поверить тебе на слово. Дальше!

— А дальше в вышеупомянутой пьесе есть такая фраза: «Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми её». Однако точно такая же фраза имеется и в рассказе Чехова «Соседи», написанном четырьмя годами ранее. Причём в этом рассказе её произносит не красивая молодая девушка, а тощий немолодой холостяк, что, согласитесь, совсем не одно и то же.

— Ну и что?

— А вот что! — И Кутайсов, торжественно улыбаясь, развернул рукопись, наклонился над столом и положил её перед следователем. — Соблаговолите прочесть, ваше высокоблагородие, конец вот этой главы.

Гурский пожал плечами и углубился в чтение.

«— Ты — сын шакала и змеи, чья голова пахнет, как копыта мускусного оленя! — потрясая копьём, громогласно кричал вождь с утёса, и его могучий голос перекрывал рёв находившегося неподалёку водопада. — Знай, что Прекрасная Роза навсегда останется жить в вигваме Горного Орла, чтобы стряпать ему еду и нянчить его детей. Сейчас Горный Орёл удалится в своё гнездо, а ты, жалкий бледнолицый, последуй за ним, если посмеешь, — и тогда мы сразимся с тобой вновь!

— Размалёванный мерзавец! — глухо выругался Моро, отбрасывая бесполезное ружьё, ещё дымившееся после неудачного выстрела.

— Что будем делать, генерал?— взволнованно спросил лейтенант, наблюдая за действиями индейцев, находившихся по другую сторону бурного речного потока. — Они уводят мадам Стефанию в лес!

— А что тут сделаешь? Я не могу терять времени, пускаясь в погоню за этими дикарями. Нам надо как можно быстрее спуститься в устье реки, где меня уже ждёт корабль, чтобы доставить в Европу. Там начинается решающая битва с корсиканским узурпатором...

— Но это же ваша жена, месье!

— Моя законная жена осталась во Франции, а мадам Стефания... И не смотрите на меня такими глазами, лейтенант! Вы считаете меня жестоким, потому что я готов оставить её этому красномордому уроду? Запомните одну истину, друг мой, поскольку неизвестно, с кем ещё может свести вас судьба. Великие люди могут жертвовать другими людьми, ничтожные — только самими собой... — И с этими словами генерал стал поспешно спускаться к спрятанному в кустах каноэ».

— Это тоже принадлежит перу Чехова? — невозмутимо поинтересовался Гурский, вскидывая глаза на нетерпеливо ерзавшего журналиста.

— Нет, это рукопись некоего Георгия Всеволодовича Морева, которую мне недавно дали на рецензию в издательстве господина Субботина.

— И ты полагаешь, что, поскольку здесь содержится та самая фраза, которую ты вчера слышал по телефону...

— То это, несомненно, он и есть! — Выпалив эту фразу и будучи не в силах усидеть на одном месте, Кутайсов вскочил на ноги. — Ну же, Макар Александрович, скажите, что я не прав!

— Нет, я этого не скажу, — покачал головой следователь. — Ты сам-то видел этого типа?

— Нет, но его, разумеется, видели в издательстве, когда он приносил рукопись.

— Давно это было?

— Недели две назад.

— Едем туда! — скомандовал Гурский, поднимаясь с места и надевая пальто.

По дороге Кутайсов продолжал болтать без умолку, то пытаясь заинтересовать следователя достоинствами романа: «А ей-богу, неплохая вещица, да и написана складно», то стараясь разузнать дальнейший план действий. Однако Макар Александрович сосредоточенно отмалчивался и заговорил, только оказавшись перед конторкой секретаря.

— Вам знаком этот господин? — спросил Гурский, показывая рисунок младшей из сестёр Рогожиных.

— Да, знаком, — прищурился тот. — Недавно он принёс рукопись и изъявил настойчивое желание отдать её лично Алексею Сергеевичу. Я не стал спорить, поскольку среди самодеятельных авторов полно неуравновешенных типов, от которых неизвестно чего можно ожидать...

Макар Александрович шумно вздохнул и прошёл к Субботину. Журналист следовал за ним по пятам, попутно раскланиваясь со знакомыми сотрудниками.

Следователь и издатель были давно знакомы, поэтому дружески поздоровались. Зная слабость Гурского к хорошим сигарам, Алексей Сергеевич сразу же указал рукой на стоявший перед ним ящичек.

— Прошу вас, Макар Александрович.

— Увы, некогда. — Следователь показал рисунок издателю и повторил свой вопрос: — Вы помните этого типа?

— А, потомок генерала Моро, — нацепив пенсне и внимательно вглядевшись, протянул Субботин, — физиономия весьма запоминающаяся, да и сходство схвачено верно. Неужели это вы рисовали? Однако почему тут подписаны инициалы «П.Д.»? По-моему, этого господина звали несколько иначе...

— Когда он должен появиться у вас снова? — требовательно поинтересовался Гурский, опираясь обеими руками на стол и глядя на издателя сверху вниз.

— Да в любой момент может появиться, — благодушно махнул тот, — ведь назначенные две недели уже истекли и рецензия на его роман готова.

— Дайте же и мне наконец взглянуть на этого типа! неожиданно взмолился Кутайсов, протягивая руку за рисунком. — Ух, чёрт, ну и рожа!

Глава 22

ПОБЕГ

«“...Однако союз свободных личностей может оказаться столь же всемогущ, как и олимпийские боги"».

Как замечательно и, главное, верно сказано! А ведь и несчастный Столыпин, убитый на моих глазах, тоже пытался создать из стадных, общинных существ, которыми до сих пор являются наши крестьяне, именно свободных и обладающих чувством собственного достоинства личностей, которые если и способны пожертвовать толикой своей свободы, то лишь на добровольной основе.

Но, увы, ему не дали этого сделать, причём главной помехой оказался не злосчастный вскоре повешенный убийца, а вся тысячелетняя история России. Эта история является настолько рабской, что даже такие выражения, как «в тяжёлой борьбе русский народ отстоял свою свободу и независимость», которыми в канун столетнего юбилея Отечественной войны двенадцатого года полны все наши газеты, выглядят полнейшим абсурдом. Какая там свобода, когда племя рабой под руководством господ отстояло право на домашнее, а не чужеземное рабство!

Но как же безумно жаль, что эти недотёпы из Охранного отделения, допустившие к Петру Аркадьевичу убийцу, не позволили мне помочь нашему великому премьеру своим «витафором»! Кто знает, что было бы дальше, если б моё средство подействовало и Столыпин бы остался жив...»

Задумавшийся Филипп хотел было вернуться к докладу профессора Ферингтона, опубликованному в последнем выпуске «Логоса», когда в его комнату бесшумно проник Николишин. После того как Филипп дал честное слово Мореву, что не повторит попытки самоубийства, его оставили одного — и это оказалось большим облегчением, поскольку постоянно видеть пред собою осточертевшую физиономию одного из охранников становилось совершенно невыносимо. Тем более что и Дмитрий, и Иван изнывали от безделья, и потому всячески хамили своему пленнику или досаждали ему мелкими пакостями.

У появившегося перед ним Николишина был откровенно заискивающий вид, и это сразу насторожило Филиппа. В своё время, когда они ещё вместе ухаживали за сёстрами Рогожиными, Семён откровенно лебезил перед Богомиловым и даже предоставил ему право выбора — кто за какой из сестёр будет ухаживать. При этом, как вскоре выяснилось, сам он робел от самоуверенной красавицы Ольги и предпочёл бы ей скромную очаровательницу Елену. Через какое-то время, когда Филипп уже обручился с младшей из сестёр Рогожиных, Николишин дозавидовался до откровенной ненависти к своему удачливому напарнику. Стоило ли удивляться тому, что именно Семён принимал самое активное участие в похищении Богомилова!

В тот достопамятный день Мария Мальцева позвонила в ресторан «Флоренция» и сообщила Филиппу, что во время прогулки с Еленой случился глубокий обморок и сейчас его жена находится на одной из дач Крестовского острова. Он был так взволнован, что выскочил из ресторана, забыв проститься с Сечниковым, ожидавшим его в обеденном зале. Филипп сел в пролётку, ничуть не удивившись тому, что ею управлял Николишин, и, всячески поторапливая Семёна, прикатил в собственную тюрьму!

И вот теперь, спустя две недели безумно надоевшего заточения, физиономия одного из его тюремщиков вновь приобрела первоначально заискивающее выражение! Это заинтриговало Филиппа и даже внушило ему слабую надежду на благоприятную перемену участи, однако он постарался не выдать своих чувств и как можно холоднее спросил:

— Чего тебе?

— Не сердись, Филипп Игоревич, — тихо отвечал тот, подходя ближе, — знаю, брат, как виноват перед тобою, и поверь, что сам об этом жалею...

— Если ты хочешь исповедаться и получить отпущение грехов, то обратился явно не по адресу. Убирайся, Сенька, видеть тебя не могу!

— Да погоди ты, послушай! — горячо зашептал Николишин, присаживаясь на край стула. — Сбежать хочешь?

— Что? Ты это серьёзно?

— Серьёзней некуда... Француза сегодня нет, где-то в городе задержался, а эти два м...ка хлещут водку, не переставая, и вскоре непременно захрапят.

От самого Николишина тоже изрядно несло спиртным, однако именно это позволило Филиппу с доверием отнестись к его словам. Он хорошо знал, что подвыпивший Семён становился непредсказуемым и неуправляемым, однако был совершенно не способен хитрить или обманывать.

— А чего ради ты вздумал мне помочь? — поинтересовался он, всей душой желая поскорее развеять остатки сомнений. — Неужто мести Фран... то есть Морева не боишься?

— В том-то и дело, брат, что боюсь, да ещё как боюсь! — горячо выдохнул Николишин. — Это же такой деятель, что ого-го! Вулкан, а не человек!

— Не понял... Ты его боишься, но предлагаешь бежать? А представляешь, как он взбеленится?

— Пусть взбеленится, но мы-то с тобой уже далеко будем! Всё лучше, чем жить как на вулкане... Ну, посуди сам, собрались мы Марию освобождать и сначала хотели с полицией договориться, чтобы её, значит, на тебя поменять. А француз вдруг приказал подготовить заминированную карету! Договорился с полицией про обмен, а сам Ивана посадил заместо кучера. Мария села в карету, а тот привёл в действие адскую машинку и шасть в ближайший переулок. Так она в ошмётки разлетелась, в газетах пишут, что хоронить было нечего!

— Ну-ну, дальше — Филипп ничего этого не знал, поэтому слушал со всё возрастающим интересом.

— А чего дальше, Игорич! Ты сам-то посуди — ежели Француз любовницу свою не пожалел, а ведь она ему была предана, как собака, то что уж о нас с тобой говорить? Когда захочет, тогда и порешит! Монстер!

— Поздно же ты это понял, — усмехнувшись последнему слову Николишина, заметил Филипп, постепенно обретая всё большую уверенность.

— Отчего же поздно-то! — удивился тот, после чего выдал на удивление трезвую мысль: — Ничего, брат, в этой жизни не поздно, покуда тебя ещё ноги носят! Ну ты что, бежишь или как?

— Кстати, а это Француз надоумил Марию подать в суд на профессора Сечникова? — Филипп задал этот вопрос лишь для того, чтобы потянуть время и хоть немного справиться с резко нахлынувшим волнением. Боже, ведь если всё получится, то ещё сегодня он увидит Елену!

— Ну, не я же! — пьяно удивился Николишин.

— А зачем?

— Хотел прижать того профессора да выведать, какими такими средствами тот хочет людьми управлять, да ещё так, чтобы они во всём подчинялись и вопросов не задавали... Ты не отвлекайся, Игорич, ты дело говори!

— А как убежим-то?

— Так запросто! Как только они нажрутся, я тебе в дверку стукну, а ты уж будь наготове. Но прежде обещай, что в полицию меня не сдашь! — И он настойчиво-просительно заглянул в глаза Филиппу.

— Конечно, не сдам, — твёрдо обещал тот, подумав про себя: «Но морду я тебе, сволочь, потом непременно набью!»

— Ладно, тогда жди. — Николишин направился к двери. Открыв её, он оглянулся, неуверенным движением приложил палец к своим влажным губам и ушёл.

Филипп проводил его взглядом, а затем шумно вздохнул и повалился на постель, прижимая левую руку к груди, чтобы хоть немного сдержать отчаянно заколотившееся сердце. Часы у него отобрали в первый же день заточения, поэтому оставалось только молить Бога, чтобы за окном поскорее стемнело.

Его волнение было столь велико, что он попытался думать о чём-нибудь ином, кроме предстоящего побега, — например, вернуться к рассуждениям профессора Ферингтона или, на худой конец, начать вспоминать стихи. Однако эти средства почти не помогали, поскольку мысль о скором свидании с женой властно вытесняла из его сознания все остальные.

Ждать пришлось долго — вот уже и пьяно бубнившие где-то в доме голоса давно стихли, и ночь сгустила за окном сумерки, а Николишина всё не было. Глубокое волнение Филиппа давно сменилось тяжёлым беспокойством. Что могло помешать Семёну? Неужели тоже напился и уснул? А вдруг неожиданно вернулся Морев — и всё отменяется?

Когда наконец за дверью послышались неуверенно осторожные шаги, а затем и лёгкий, прерывистый стук, Филипп настолько обессилел от обуревавших его эмоций, что, вставая с кровати, пошатнулся и вынужден был ухватиться за её никелированную спинку.

— Готов? — шёпотом спросил Николишин, просовывая в комнату всклокоченную голову.

— Давно уже!

— Ну, пошли. Только тихо, Игорич, как мыши...

Филипп радостно покинул опостылевшую комнату и осторожно, на цыпочках вслед за Николишиным двинулся по тёмному коридору. В доме царила тишина, однако из-за полуприкрытой двери самой просторной комнаты первого этажа лился приглушённый свет, шёл густой запах табачного дыма и доносился громкий мужской храп.

Они благополучно достигли входной двери, и Николишин, приглушённо звякнув щеколдой, распахнул её и выпустил Филиппа наружу. С какой же жадностью тот несколько раз подряд вдохнул прохладный и влажный осенний воздух, отчего даже задержался на крыльце, ощущая лёгкое головокружение.

— После надышишься! — зло прошипел Николишин, больно толкая его в спину. — Двигай к калитке, только не стучи по ступенькам.

Филипп аккуратно спустился вниз, ступил на сырую землю и побежал по дорожке, уже не оглядываясь на своего спутника Сильно запыхавшись — сказалась двухнедельная неподвижность, — он достиг калитки и тут же дёрнул её на стол. У него буквально упало сердце, когда он понял, что она заперта на огромный, влажный от росы амбарный замок.

Филипп беспомощно оглянулся на Николишина, который следовал за ним по пятам.

— Закрыта...

— Ничего, у меня есть ключ. — И Семён принялся ожесточённо рыться в карманах.

В этот момент слабо освещённые окна первого этажа вспыхнули заметно ярче, словно бы кто-то в доме подкрутил керосиновую лампу. Более того, в комнатах замелькали тени и послышались голоса — Дмитрий и Иван явно проснулись.

Николишин задрожал, передёрнул плечами, затем сунул руку под пиджак и достал браунинг.

— Ты что это? — встревоженно спросил Филипп, кивая на пистолет.

— Так, на всякий случай. Думаешь, эти гады церемониться с нами будут?

— Ключ где?

— Да вот он.

— Так открывай живей!

— Сейчас сделаем.

Одной рукой Николишин сжимал пистолет и одновременно придерживал скользкий и тяжёлый замок. В другой руке, трясущейся от волнения и выпитой водки, он держал ключ, которым тщетно пытался попасть в замочную скважину, то и дело лязгая металлом о металл и глухо чертыхаясь.

Несколько мгновений Филипп напряжённо выжидал, но едва из дома донеслись голоса, глухие шаги и скрип открываемых дверей, не выдержал.

— Дай, я подержу твой пистолет, — предложил он, однако Николишин упрямо мотнул головой.

— Нет, погоди...

По-видимому, наличие в руке браунинга придавало ему уверенности, которой он не хотел лишаться даже ради удобства открывания замка. Пьяное упрямство «этого идиота» и невыносимое желание поскорее очутиться по ту сторону забора вывели Филиппа из себя.

— Дай же ты пистолет, дубина, — сквозь зубы процедил он и силой попытался вырвать у Николишина браунинг. — Быстрее же будет!

— Сказал — не трожь!

На какой-то момент позабыв о замке, они принялись яростно тянуть браунинг каждый к себе, как вдруг грянул выстрел.

Филипп дико вскрикнул и повалился на траву, обхватив обеими руками и поджимая к себе правую ногу.

— Я тебя убил? — наклонясь над ним, испуганно спросил Николишин.

— Нога...

— Эй, Сенька, ты где? Что там у вас? — На крыльце появились пьяные охранники и принялись всматриваться в темноту. — Кто стрелял?

Николишин порывисто сунул браунинг в карман, снова схватился за замок и тут же открыл его одним стремительным поворотом точно вошедшего ключа. Через секунду он уже скрипнул калиткой и торопливо побежал в сторону леса, оставив за спиной плачущего от жгучей боли и осознания своего чудовищного невезения Филиппа.

Глава 23

ЗАСАДА

В тот день, когда на даче Крестовского острова произошли вышеописанные события, Морев находился в Ораниенбауме, где проходило заседание лекторской группы местной ячейки большевиков, посвящённое «вопросам стратегии и тактики революционной борьбы на современном этапе». Особое внимание было уделено конспирации, для чего составили целый циркуляр, состоящий из множества пунктов, в том числе: а) лица из высших органов партии появляются в низших исключительно под псевдонимами; б) переписка ведётся только шифром или химическими чернилами, в) активные работники партии, живущие по нелегальным паспортам, не должны пользоваться для получения корреспонденции собственными квартирами; г) если верхи партии находятся за границей, а низовые группы действуют изолированно друг от друга, то в результате провала партия лишится только малой своей части; д) каждый из членов партии должен уметь обнаруживать за собой слежку, а в случае прихода полиции или ареста активно использовать условные знаки в виде лампы, цветка, занавески, ставни».

Морев был известен своим умением всегда и всюду уходить от полиции, поэтому принял самое активное участие в составлении данного циркуляра. Вернувшись в город пригородным поездом, он вспомнил об оставленной рукописи и решил зайти в издательство Субботина.

На этот раз его приняли не в пример любезнее и сразу же пригласили к издателю. Обуреваемый непомерным тщеславием, как и большинство начинающих авторов, Морев мгновенно возомнил, что его несомненный талант оценили с первой же рукописи. Каждому такому автору греет душу известный литературный анекдот, согласно которому, Некрасов, едва дочитав «Бедные люди» Достоевского, тут же прибежал с этой рукописью к Белинскому и закричал: «Новый Гоголь явился!»

Именно поэтому Морев не только ничего не заподозрил, но прошествовал в кабинет Субботина с едва скрываемой торжествующей улыбкой.

— Ну и как вам мой роман? — спросил он, крепко пожав руку издателю и усевшись напротив него.

— Очень недурственно, очень... — пробормотал Алексей Сергеевич, избегая встречаться с ним взглядом. — Характеры интересные, прописаны основательно, да и сюжетец весьма завлекательный. Индейцы, приключения, роковая любовь русской барышни к французскому генералу... Вот только, сударь мой, не жестоко ли он с ней обошёлся, а? Как-то не в духе романтического героя оставлять свою возлюбленную в руках злейшего врага, да ещё краснокожего — как там его кличут, Горный Орёл, кажется? Что вы на это скажете?

Ожидавший восторженных похвал, Морев начал хмуриться ещё при слове «сюжетец», а теперь и вовсе настороженно взглянул на издателя.

— Я как-то не задумывался над тем, насколько романтичен мой главный персонаж, — медленно выговорил он, — но одно я знаю точно — он не Раскольников.

— В каком смысле? — полюбопытствовал Субботин, перекатывая меж пальцами толстую сигару.

— Герой Достоевского не сумел переступить через труп убитой им мерзкой старушонки, чтоб сполна воспользоваться её деньгами и сделаться великим человеком. А мой герой пожертвовал любовью к прекрасной женщине во имя благородной борьбы с узурпатором, благодаря чему и оставил своё имя в памяти потомства. Именно поэтому генерал Моро похоронен с почестями в центре Санкт-Петербурга, а прототип Раскольникова зарыт на каком-нибудь безымянном арестантском кладбище.

— Вот даже как! — озадачился старый издатель, глядя на своего собеседника со всё большим беспокойством. — Кстати, а вы действительно его потомок?

— Да, — коротко отвечал Морев, но поскольку Алексей Сергеевич выжидательно молчал, вынужден был пуститься в разъяснения: — Во время своего первого пребывания в России генерал Моро вступил в любовную связь с незаконнорождённой девушкой, которая была дочерью носителя одной из самых знаменитых аристократических фамилий России и по крепостной. Это была настоящая любовь, которой генералу пришлось пожертвовать ради того, чтобы отправиться на войну с Наполеоном. Вернуться живым ему было не суждено, но эта девушка, которая является моей прабабкой родила дочь.

— Любопытно. Роман о его российских похождениях не думаете сочинить?

— Ну, если вы полагаете, что стоит... — самодовольно усмехнулся начинающий литератор.

— Конечно, стоит, почему же нет… Однако где же ваша рукопись? — Субботин склонился над столом, старательно перебирая лежавшие на нём папки, после чего поднял голову и виновато улыбнулся. — Чувствует, что её ищут, и потому прячется. С вашего позволения, пойду, поинтересуюсь у редактора. Вас не затруднит подождать?

— Нет, нисколько.

— Тогда, если хотите, можете закурить. На моём столе стоит ящик с весьма качественными сигарами. — Старый издатель тяжело поднялся со своего места, однако на пути к двери как-то странно заторопился, словно бы стремясь поскорее оставить своего посетителя в одиночестве.

Морев равнодушно пожал плечами, решив, что у старика недержание мочи или нечто в этом роде. Он спокойно встал и протянул было руку за сигарой, но тут его взгляд случайно упал на поверхность стола...

Спустя пару минут дверь кабинета вновь распахнулась, но вместо издателя на пороге появился Макар Александрович Гурский с револьвером в руке. За его спиной, также с пистолетом наперевес, виднелся жандармский ротмистр.

К немалому изумлению следователя, кабинет оказался пуст: через распахнутое настежь окно его заполняли уличные шумы Невского проспекта.

— Что за чёрт! — воскликнул крайне раздосадованный Гурский. — А где же этот злодей? Не мог же он выпрыгнуть с третьего этажа прямо на асфальт! Стойте на месте! — приказал он ротмистру, который хотел было перешагнуть порог.

Затем Макар Александрович убрал револьвер и, бегло оглядев комнату, приблизился к окну. Прямо под ним находился оживлённый тротуар, так что «господину П.Д.» пришлось бы прыгать на головы прохожим. Озадаченно качая головой, следователь прикрыл окно и вновь оглядел кабинет отличавшийся большими размерами да ещё заставленный тремя старинными книжными шкафами. Играть в прятки тут было явно негде, да ещё столь высокому человеку, как Морев! Разве что он мог спря...

Гурский не успел додумать эту мысль до конца, потому что тяжёлая гардина вдруг бесшумно колыхнулась и в следующее мгновение на голову следователя обрушилась рукоятка револьвера. Макар Александрович тяжело рухнул на ковёр, и тут же, почти одновременно, прозвучало два выстрела. Однако если пуля, выпущенная жандармским ротмистром, разбила оконное стекло, то выстрел «злодея» оказался несравненно более точным, поскольку полицейский вскрикнул, выронил револьвер и схватился за простреленную руку.

— Освободи дорогу! — тоном победителя приказал Морев, поводя дулом из стороны в сторону.

Ротмистр перешагнул порог и отступил в сторону. Не сводя с него глаз, Морев быстрыми шагами покинул кабинет, по дороге зашвырнув ногой под шкаф оброненный полицейским револьвер. Оказавшись в общем зале, он с одного взгляда понял, что в помещении редакции полно филеев, однако это ничуть не убавило его решительности.

— Всем на пол! — громогласно скомандовал «начинающий литератор», для убедительности дважды выстрелив и потолок, отчего зазвенела старинная бронзовая люстра. — Кто поднимет голову пристрелю!

И так грозен был его вид, что все находившиеся в помещении мужчины — сотрудники редакции, и полицейские — послушно стали ложиться на пол, прикрывая головы руками.

Добившись всеобщего послушания, Морев довольно усмехнулся, после чего, держа револьвер наготове и поминутно оглядываясь добрался до лестницы чёрного хода.

— Mакар Александрович, вы целы?

— Что? О чёрт, моя голова... — Быстро пришедший в себя Гурский с помощью жандарма кое-как поднялся с пола, чтобы тут же рухнуть в кресло, на котором незадолго до него сидел Морев. — Где он?

— Кажись, ушёл.

— Проклятье! Нет, но какой матёрый волчара, а? Вы сами-то что ранены?

— Да, навылет, — кивнул бледный ротмистр, продолжая зажимать простреленное предплечье.

— Невероятно! — восхищённо простонал Макар Александрович. — Нет, но до чего же отъявленный мерзавец! И как лихо ушёл, а? Но каким образом он почувствовал засаду — вот что я хотел бы знать?

— Я сделал всё, как мы и договаривались, — отнеся этот вопрос к себе, неуверенно промямлил вернувшийся в кабинет Субботин, оглядывая пятна крови на паркете и осколки разбитого оконного стекла. — Первым делом заверил его, что роман мы непременно напечатаем, а потом попытался усыпить бдительность самыми общими разговорами.

— А что вы сказали ему перед тем, как выйти? — поинтересовался Гурский.

— Что пойду искать его рукопись.

— Что?! — вскричал следователь, наклоняясь над столом и вглядываясь в название верхней папки.

— Пойду искать...

— Старый осёл! Вот же его рукопись!

Глава 24

ТЕОСОФИЯ ЗЛОДЕЯ

Выходя из Мраморного дворца после очередного заседания конгресса, Винокуров вдруг почувствовал, что кто-то взял его под руку. Оглянувшись, он с удивлением обнаружил рядом с собою грустно улыбающегося Карамазова.

— Добрый день, Денис Васильевич. Вы не могли бы уделить мне несколько минут для беседы?

— Конечно, Алексей Фёдорович. Кстати, позвольте вас поблагодарить за сведения о пароходе «Джон Крафтон» — они оказались совершенно точны. Полиция пыталась его захватить, но злодеи предпочли взорвать и всё оружие пошло ко дну.

— Я знаю об этом из газет. Что, если мы немного прогуляемся по набережной? День сегодня безветренный, да и солнце на загляденье.

— Ничего не имею против.

— Ну и отлично.

Они бодрым шагом прошли до конца Миллионную улицу, на которой старательные дворники уже уничтожили все следы недавнего взрыва, и вышли на Дворцовую площадь, двигаясь вдоль фасада Зимнего дворца. Карамазов не торопился начинать разговор, вновь заговорив лишь на Английской набережной.

— Что за убожество эта Петропавловская крепость! — неприязненно заявил он, кивая на знаменитый шпиль по другую сторону Невы. — Глядя на неё, невольно понимаешь, что начинать строительство города надо с прекрасного сооружения, способного стать его символом, но никак не с этой убогой казармы, увенчанной вязальной спицей! Мы со мной согласны?

Денис Васильевич меньше всего ожидал разговора о столичной архитектуре, поэтому недоумённо пожал плечами.

— Право, не знаю…

— Впрочем, что мне до этой невзрачной крепости, — спохватился Карамазов, — если я, вероятнее всего, вижу её последний раз в жизни.

— Вы уезжаете обратно за границу?

— Да и именно поэтому напоследок мне захотелось повидать вас.

— Однако конгресс продлится до конца недели.

— Знаю, но дольше оставаться не могу. Несмотря на подлинный американский паспорт, мною начала активно интересоваться российская полиция.

— Но это не может быть следователь Гурский! Макар Александрович дал мне честное слово...

— Я вам верю, Денис Васильевич, верю, хотя теперь это уже неважно. Кстати, вам не хочется узнать, каким образом я вообще оказался на этом конгрессе?

— Я надеялся, что вы мне об этом расскажете.

— Дело в том, что несколько лет назад я сделался активным членом Теософского общества, основанного госпожой Еленой Блаватской, и приезжал сюда исключительно с познавательной целью, чтобы поучаствовать в работе конгресса, — самым убедительным тоном произнёс Карамазов.

— В самом деле?

— Я чувствую, что поскольку вы, как никто другой, помните мою прошлую революционно-террористическую деятельность, то не слишком доверяете моим словам.

— Жизнь научила меня недоверчивости, — невесело усмехнулся Денис Васильевич. — Кроме того, я всегда отдавал предпочтение естественным наукам, а потому не совсем представляю: чем именно занимается ваше общество и какие интересы оно преследовало на данном конгрессе.

— О, если позволите, я охотно это объясню! — живо заговорил Карамазов. — И для начала позвольте использовать такую метафору: теософия подобна лучу белого света, в то время, когда каждая религия — это только один из семи цветов спектра. Игнорируя все остальные цвета и осуждая их как ложные, каждый отдельный луч провозглашает не только своё первенство, но и претендует на единственно подлинную белизну.

— Подобными претензиями особенно славится православие, что видно из одного его названия!

— Совершенно верно. А главной целью Теософского общества является попытка примирить все религии, секты и нации общей системой этики, основанной на вечных истинах.

— И что же это за истины?

— Во-первых, мы полагаем, что существует единое абсолютное и непостижимое Божество или бесконечная сущность. Во-вторых, мы верим в вечную и бессмертную природу человека, которая является излучением Мировой Души, а потому едина с ней по сути. Бесконечное не может быть познано конечным существом, однако божественная сущность может быть передана высшему духовному «Я» в экстатическом состоянии.

— А что именно вы понимаете под таким состоянием? — заинтересовался Винокуров, в котором проснулся профессиональный психиатр.

— Истинный экстаз определён ещё Плотином как «освобождение ума от своего конечного сознания, его единение и отождествление с бесконечным». Он тождествен состоянию, известному в Индии как самадхи. Последнее практикуется йогами, которые физически облегчают его достижение строгим воздержанием в еде и питье, а умственно — непрестанным старанием очистить и возвысить ум путём медитации.

— Ага, — задумчиво пробормотал Денис Васильевич, — похоже, вы прошли тот же путь от молитвы к медитации, который проходят все новообращённые буддисты?

— Совершенно верно, — охотно согласился Карамазов, — и это случилось потому, что я отказался от юношеской веры и антропоморфного Бога, который в своё время представлялся мне чем-то похожим на оптинского старца Зосиму, и пришёл к вере в высшей, непознаваемый, абстрактный принцип. После этого для меня стало очевидно, что Вселенная в своём существовании и проявлениях зависит от форм, и взаимодействующих между собою по определённым законам, а вовсе не от молитв и молящихся. И как же нелепо и смешно думать, что, производя определённые манипуляции руками или воздерживаясь от той или иной пищи, люди способны повлиять на Вселенную!

— Ну, это ещё не самая опасная иллюзия...

— Согласен, поэтому теософия не отрицает молитв, но не в качестве просьб о личном благе, а как обращение к вселенскому Высшему Влагу, частью которого мы все являемся.

— Смею предположить, что вы также верите в перевоплощение?

Ода, разумеется! И, согласитесь, Денис Васильевич, что вера в посмертное существование, похожее на то умственное состояние, которое мы испытываем, когда видим живой и яркий сон, — это гораздо более логичная, философская и справедливая вера, чем традиционное христианство с его раем и адом, более похожими на два отделения больницы для помешанных.

— Насчёт больницы — вопрос спорный... Но почему вы назвали эту веру более справедливой?

— Да потому, что это вера в непрерывный прогресс каждого перевоплощающегося «Я»! В своей эволюции от материального к духовному оно непрерывно усиливается и переходит на всё более высокие стадии красоты, знания и совершенства, благодаря чему становится своим собственным спасителем, в чём и состоит его истинное предназначение. Смею заметить, что пальма первенства на ниве добродетели принадлежит не западным или восточным христианам, а именно буддистам, — и это является непреложным фактом.

— Охотно верю, — пробормотал Денис Васильевич, — тем более, что в молодости я знавал немало истовых христиан, которым их пылкая вера отнюдь не мешала стрелять из револьверов или бросать бомбы в людей...

— Увы, всё это было, — понял намёк Карамазов, даже не подумав обижаться. — Зато теперь я занят тем, что собираю для библиотеки нашей штаб-квартиры, которая находится в индийском городе Адьяре, научные, философские и религиозные материалы о необычных явлениях человеческой психики, которые не объяснимы никаким иным способом, кроме как обращением к теософии. А знаете, почему буддисты являются более справедливыми и нравственными, нежели христиане? Последним обещано, что если они будут верить в кровь Христа, пролитую им во искупление грехов всего человечества, то это загладит всякую вину и любой смертный грех. Подобная вера пассивна и ничего не требует от своего носителя, однако безделье, как известно, развращает!

Буддисты же категорически не верят в искупление чужой вины или возможность прощения самого малейшего греха Вселенским Божеством, представителем которого для них является карма. Эта сила не может ошибаться, поскольку не знает ни гнева, ни милости — ничего, кроме абсолютной справедливости. Более того, карма — это не Божественное Провидение, поэтому она ничего не предначертывает. Сам человек создаёт причины, а кармический закон лишь подбирает для них следствия. Именно это и есть всемирная гармония, вечно стремящаяся восстановить первоначальное состояние, подобно сильно натянутому луку, который стремится вернуть согнувшую его силу.

— Мне кажется, что подобное учение разрешает одну из самых сложных богословских проблем — как примирить свободу человеческой воли с божественным всеведением...

— Рад, что вы меня понимаете. Однако, Денис Васильевич, мне было так приятно беседовать с умным человеком, что я вновь увлёкся теоретическими вопросами, хотя собирался поговорить с вами совсем о других вещах.

Винокуров понял, что, как и в предыдущем разговоре, же всё это была лишь прелюдия и только сейчас собеседник заговорит о самом главном.

— Я слушаю вас, Алексей Фёдорович, — как можно серьёзнее сказал он.

— Вы, несомненно, уже знаете о взрыве кареты на Миллионной улице и неудачной засаде, устроенной полицией на террориста, который подозревался в организации этого взрыва?

— Разумеется.

— А вам известно имя этого человека?

— Мне известно не только его имя, — невесело усмехнулся Винокуров, — но я даже знаю, как он выглядит и, что ещё менее приятно, как выглядит его револьвер, который он постоянно носит с собой.

— Я полагаю, что мы оба говорим о Георгии Всеволодовиче Мореве?

— Именно так, признаюсь честно, Алексей Фёдорович, но я совершению не удивлён тому, что вы с ним знакомы, поскольку — вы уж меня простите! — между всеми бомбистами есть нечто общее, что притягивает их друг к другу. Я даже полагаю, что ваше знакомство с ним основано не на Теософском обществе, а на совсем иных организациях.

Карамазов остановился и пристально посмотрел на Дениса Васильевича.

— Что такое? — Винокуров не понял его взгляда. — Я вас всё-таки обидел?

— Дело не в этом... Поскольку я покидаю Россию, а вы остаётесь здесь, мне бы хотелось подробнее рассказать вам об этом человеке.

— Я, разумеется, готов вас выслушать, но без всяких условий, вроде обещания не передавать ваш рассказ полиции.

— О нет, этого вовсе не потребуется, — покачал головой Карамазов, снова двинувшись вдоль набережной, — тем более что дело это давнее и у меня нет никаких доказательств. Всё произошло ещё в конце прошлого века, спустя полгода после вашего отъезда из России. Вы, вероятно, помните, что я пришёл на вокзал, чтоб незаметно проследить за вашим отъездом... вашим и Оксаны Владимировны?

— Помню, — сухо кивнул Денис Васильевич. Да и как можно было забыть эту сцену, когда испуганная Оксана указала на прятавшегося в толпе Карамазова, а Гурский бросился его ловить? Сам Винокуров окончательно успокоился лишь тогда, когда между ними и Петербургом пролегло немало вёрст.

— Однако вам вряд ли известно, что три года спустя я тоже приехал в Швейцарию, — продолжал Карамазов.

— Зачем? — теперь уже остановился Денис Васильевич. Остановился, чтобы строго и требовательно взглянуть в глаза собеседнику. — Неужели вы по-прежнему хотели убить меня и вернуть себе Оксану?

— Не уверен, но, вероятнее всего, да...

— И что же вам помешало на этот раз?

— То самое событие, о котором я хочу рассказать. Приехав в Швейцарию, я без труда нашёл ваш пансион на берегу Женевского озера и начал за вами следить. Несколько раз я видел, как вы с Оксаной Владимировной ходили на прогулки в горы и при этом выглядели такими весёлыми, умиротворёнными, счастливыми, что у меня сжималось сердце. Я не знал, что делать, не понимал самого себя... Самым простым решением было бы отправиться в какое-нибудь далёкое путешествие, однако в тот момент я не мог заставить себя отказаться от мысли никогда больше не видеть Оксану. Времени у меня было много, поэтому я сошёлся с русскими политэмигрантами, которые жили по соседству с вами. Среди них были Морев и небезызвестный Ульянов, ныне ставший одним из главных вождей большевиков. Принимая участие в их политических дебатах, я хоть немного забывал о своей душевной тоске... Оба они отличались вспыльчивостью и нетерпимостью к чужому мнению, но при этом Морев был заметно сильнее физически — и сейчас вы поймёте, к чему я это говорю.

Однажды пси наша компания отправились на прогулку в горы, и так получилось, что мы трое — Ульянов, Морев и я — отстали от остальных товарищей. Ульянов и Морев шли впереди, ведя яростный спор о статье какого-то Мартынова, которой я не читал, а потому и не мог участвовать и в разговоре. Ульянов всячески над ней издевался, говоря, что «сам Бог послал мне этого дурака, чтобы я смог на его примере высказать свою точку зрения. Я просто предвкушаю удовольствие "скушать” этого болвана»[5]. Помнится, он так и сказал «скушать».

Морев активно возражал, уверяя, что Мартынов далеко не так глуп, а вот его собеседник нисколько не ценит творческих исканий других людей и не уважает чужих убеждений, поскольку умерен в своей теоретической безгрешности, хотя на самом-то деле понимает марксизм очень однобоко.

Ульянов действительно считал, что только он и согласные с ним товарищи по партии являются истинными марксистами, в то время как все остальные лишь идут на поводу у буржуазии или занимаются ревизионизмом. Естественно, что подобное заявление привело его в бешенство и он обвинил Морева в непонимании основ учения Маркса и даже съязвил: «Вам, товарищ, лучше романы писать, чем вести теоретические диспуты о предмете, которым вы совершенно не владеете».

Как назло, я слегка подвернул ногу, а потому стал прихрамывать и отставать. Однако они были настолько увлечены своей яростной перепалкой, что ушли вперёд, даже не заметив моего отсутствия. Мы двигались по извилистой тропинке, спускаясь с горы вниз, и в какой-то момент я потерял их из виду, зато отчётливо слышал громкие, возбуждённые голоса. И вдруг всё разом стихло. Опасаясь, что произошло нечто непредвиденное, я поспешно заковылял вперёд и, едва обогнув скалу, увидел совершенно дикое зрелище.

Морев держал Ульянова за горло и яростно тряс с такою силой, что тот побагровел и начал задыхаться.

«Откажись от своих слов, мерзавец, или я немедленно сброшу тебя вниз!» — сквозь зубы повторял он, явно не соображая того, что бесполезно требовать от противника каких-либо признаний, сдавливая ему при этом горло.

Я не успел ничего сделать, когда с другой стороны тропинки появилась молодая женщина, которая сразу же обрушилась на Морева, схватила его за руки и закричала: «Оставьте же его, сумасшедший!»

Я был так потрясён, узнав в этой женщине Оксану, что бросился назад и спрятался за скалу. Неистовое волнение в тот момент заставило меня совершенно забыть о судьбе Ульянова. И то, что тогда он остался жив, — целиком заслуга вашей отважной жены, Денис Васильевич.

Винокуров взглянул на собеседника, почувствовав необычную интонацию в его голосе. Ему хотелось задать очень важный вопрос, но он тоже разволновался, как человек накануне открытия тайны, которая в состоянии повлиять на всю его дальнейшую жизнь.

— Я понимаю, о чём вы хотите, но не решаетесь спросить, — после недолгой паузы заявил Карамазов. — Не знаю, Денис Васильевич, наверняка ничего сказать не могу! Да, Морев — человек крайне вспыльчивый и злопамятный. Возможно, что во время ещё одной случайной встречи с Оксаной он внезапно вспыхнул и... В подобные минуты он себя просто не контролирует. У меня есть лишь косвенное свидетельство того, что он мог быть убийцей вашей жены.

— Какое же?

— В тот день, когда весь кантон, охая и качая головами, обсуждал печальную новость о падении молодой женщины со скалы, Морев, напротив, был особенно оживлённым и даже радостным — я сам это видел...

Они дошли до конца Английской набережной, повернули обратно и остановились возле Николаевского моста. Денис Васильевич уныло молчал, да и его собеседник выглядел не лучше Ссутулившись, втянув голову в плечи и глядя себе под ноги, Карамазов и производил впечатление совершенно потерянного человека.

— Вы, случайно, не помните, — вдруг спросил он, — какой поэт написал такие строки:

Нам невозможно всё предвидеть,

Вот и не знаешь: как же быть,

Когда разучишься любить

И не начнёшь всех ненавидеть?

— Я никогда ничего подобного не читал и не слышал, а память у меня хорошая.

— Удивительно. Неужели это я сам сочинил? Вот уж не подозревал у себя подобных талантов... Но нет же, не может быть… — грустно пробормотал Карамазов — Впрочем, всё это пустое… Вы ничего не хотите сказать мне на прощание?

— А чего, собственно, вы от меня ждёте?

— Но вы хоть не держите на меня зла?

— За что? — И Денис Васильевич криво усмехнулся. — К счастью, вы вовремя увлеклись теософией, но на смену вам пришли новые злодеи!

Глава 25

«РЕКА ДЕЛАВАР»

— Как ваша голова, почтеннейший Макар Александрович? — сочувственно поинтересовался Кутайсов, входя в кабинет следователя. — Кстати, с этой белой повязкой на лбу вы похожи на раненого паладина.

— Какой ещё, к чёрту, паладин! — скривился следователь, указывая посетителю на стул. — Я уже слишком стар, чтобы сносить удары револьвером по макушке.

— Очень болит?

— Ещё бы. А ты с чем пожаловал? — И следователь мельком глянул на свёрток в руках у журналиста. — Опять эта проклятая рукопись?

— Совершенно верно.

— Судя по всему, мы с тобой являемся главными и единственными читателями сочинений этого злодея. Что на этот раз?

— Новое озарение!

— Везёт же тебе на подобные штуки! При этом даже по голове стучать не надо...

— Иронизируете?

— Завидую. Ладно, что ты там опять придумал? — И Макар Александрович с нескрываемым любопытством приготовился слушать.

— А вот что... — И Кутайсов не спеша развернул рукопись. — Но для начала вновь небольшое отступление. Ну, не кривитесь, господин следователь, я же не просто так болтаю! Дело в том, что любой начинающий автор, он же графоман, устроен весьма простым образом, поскольку следует элементарному правилу: «Что вижу или испытываю — о том и пишу».

— Ты же, помнится, признавал его неплохим писателем?

— Да, но в потенции, когда набьёт руку и приобретёт необходимые профессиональные навыки.

— Вот посадим его в острог, а потом оттуда выйдет новый Достоевский, — усмехнулся Макар Александрович. — Ладно, что дальше?

— Я внимательнейшим образом прочитал все описания тех мест, где происходило действие. Большинство из таких описаний сделаны весьма абстрактно — «широкая гладь воды, сверкавшая в лучах заходящего солнца как драгоценный камень», «холмы, одетые богатейшей лесной растительностью» и тому подобное. Однако есть одно место, обрисованное с фотографической точностью и содержащее запоминающуюся примету. Вот, послушайте сами: «Берег имел неправильное очертание, а самое удобное место для причала каноэ находилось в небольшом заливе по соседству с острым и низким мысом, на котором росла кривая и одинокая столетняя сосна». Что вы на это скажете, дорогой Макар Александрович? Эта одинокая сосна, якобы росшая на берегу реки Делавар, вам никакой пейзаж — из наших родных, питерских — не напоминает?

Гурский наморщил было лоб, но тут же скривился от внезапно нахлынувшей боли. Журналист заметил его гримасу и сочувственно улыбнулся.

— Не надо, не напрягайтесь, я вам и так скажу. Не далее, как неделю назад я был на Крестовском острове и видел на берегу залива именно такую сосну!

— Найти это место сможешь?

— Разумеется.

— Тогда вперёд, на поиски! Кстати, как нам туда быстрее добраться — на катере или в автомобиле?

Кутайсов посмотрел на часы.

— Вообще-то на катере было бы удобнее, поскольку эта сосна, как я уже говорил, стоит на берегу Финского залива. Однако в октябре быстро темнеет, ветер холодный и вода ледяная, так что я предпочёл бы закрытый автомобиль.

— Комфорт любите, молодой человек?

— Очень.

— Впрочем, я тоже. Кстати, — вставая с места и начиная собираться, иронично заметил Макар Александрович, — если нам удастся там найти что-нибудь, кроме кривой столетней сосны, то ты получишь от меня прозвище Мудрый Следопыт и пару новеньких мокасин в придачу!

— Рад видеть, что никакие удары судьбы не лишили вас прирождённого остроумия! — не остался в долгу журналист.

— Особенно те, что наносятся тяжёлыми и тупыми предметами, — пробормотал следователь, уже надев пальто и теперь пытаясь нахлобучить шляпу на свою забинтованную голову.

Ехать пришлось довольно долго: сперва они из начала в конец пересекли весь Каменноостровский проспект, затем переехали мост через Малую Невку и вновь пересекли ещё один проспект — на этот раз Морской. Когда автомобиль остановился на дальней оконечности Крестовского острова — там, где кончалось шоссе и начиналась просёлочная дорога, — уже совсем стемнело и стал моросить мелкий, но холодный и противный осенний дождь. Такой же дождь летом, да ещё в солнечную погоду, вызывает совсем иные чувства...

Приказав шофёру подождать, Гурский последовал за журналистом, который уверенно повёл его по хорошо утоптанной тропинке к ближайшему берегу. Они прошли между несколькими рядами огороженных заборами дач — в большинстве домов горели огни и даже играла музыка, — миновали небольшую берёзовую рощу и оказались на открытом месте.

— Дальше идти бесполезно, — заявил Кутайсов, поворачиваясь к следователю, — вон тот самый мысок, на оконечности которого торчит кривая сосна. Вот только никаких каноэ поблизости не наблюдается.

Макар Александрович набрал в грудь побольше свежего воздуха и беззлобно чертыхнулся.

— Если мы собирались полюбоваться на лунный пейзаж, то лучшего места не найти, — сказал он.

И в самом деле, ветер с залива быстро разогнал низкие облака и над миром воссияла яркая, словно бы хорошо промытая луна.

— А чего вы, собственно, хотели? — словно бы оправдываясь, отвечал Кутайсов. — Скорее всего, господин Морев снимает одну из ближайших дач и ходит сюда гулять, но, согласитесь, было бы странно надеяться, что нам повезёт и мы сможем застать его под этой чёртовой сосной!

— Ты прав. Придётся вернуться сюда завтра с отрядом городовых и поочерёдно обыскать все эти дачи, — согласился следователь, после чего они не спеша, той же тропинкой направились к оставленному автомобилю. — Однако твоё награждение званием Мудрый Следопыт и почётными мокасинами пока отменяется.

— Ничего, я подожду, — усмехнулся журналист, — тем более что из ваших рук мне будет приятно получить любую награду. Я о другом жалею — что меня никогда не наградят орденом «За заслуги перед Отечеством» третьей степени!

— Почему именно третьей степени? И почему ты так уверен, что не наградят? Служи Отечеству, как твои славные предки из рода Кутайсовых, и не теряй надежды.

— Нет, Макар Александрович, вы меня не поняли, и ваш патетичный совет в данном случае совершенно неуместен. Я имел в виду, что если бы меня всё-таки наградили, то я бы с презрением отказался.

— Почему?

— Да потому, что не государственной бюрократии, которая во все века была главным злом России, определять заслуги перед Отечеством достойных людей!

— Э, братец, да ты я нижу, не патриот...

— Этого ещё не хватало!

— В каком смысле? — удивился Гурский.

— В смысле литературного стиля. Разве вы, драгоценнейший Макар Александрович, никогда не обращали внимания на то, что люди, обожающие называть себя настоящими патриотами, всегда ужасно косноязычны, зато те, кто досконально постиг все премудрости нашего чудесного языка, почему-то носят иностранные фамилии — вроде Даля или Розенталя?

— Пожалуй, ты прав, — засмеялся следователь.

— Кроме того, смешно и даже как-то неприлично быть патриотом Отечества, где на реке Моче стоят деревеньки Говейново, Дураково или Блудово...

— Да ты, я смотрю, решил заделаться новым Салтыковым-Щедриным?

— Нет, просто я буду настаивать на том, что я — русский, лишь в одном случае: если какая-нибудь прелестная патриотка заявит: «Инородцам не даю!»

Чтобы толком отсмеяться, на этот раз Макару Александровичу потребовалось гораздо больше времени. Они даже успели миновать лесок и оказались на дороге в дачный посёлок. И тут откуда-то раздалось заливистое тявканье, а затем им навстречу выскочила резвая лохматая собака средних размеров с белыми и чёрными подпалинами.

— Не беспокойтесь, господа, — доброжелательно заявил им следовавший за собакой пожилой бородатый господин в тёмном макинтоше, чьё лицо было скрыто большим чёрным зонтом. — Моя Джулька радуется каждому новому знакомству и совершенно безобидна.

— В отличие от вашей собаки, дорогой Анатолий Фёдорович, меня радуют не столько новые, сколько старые знакомые, — приветливо отозвался Гурский.

— Ба, Макар Александрович! — тут же узнал его профессор Слоним. — Вот так встреча! Здесь, в темноте, под дождём... Неужели среди местных дачевладельцев, к которым принадлежит и ваш покорный слуга, завелись криминальные элементы?

— Боюсь, что дело обстоит именно так, — кивнул следователь, пожимая ему руку.

— Кстати, я этому ничуть не удивлён, — продолжал Слоним, — поскольку не далее, как два дня назад, довольно явственно слышал неподалёку отсюда нечто похожее на револьверный выстрел, а потом видел поспешно бегущего человека. Хотел даже вам позвонить, Макар Александрович — у меня на дачу проведён телефон, — но, поскольку ни о каких убийствах местная молва не поведала, не решился понапрасну беспокоить.

— Какое там беспокойство, помилуйте! Кстати, позвольте представить вам моего спутника — Сергей Алексеевич Кутайсов, журналист.

— Я хорошо знаю профессора Слонима, — с поклоном улыбнулся тот.

— Да и я, признаться, о вас наслышан, — довольно сухо отозвался знаменитый юрист. — Кажется, вы любите охотиться на нашу профессорскую братию?

— Это издержки его профессии и молодости, — вступился Гурский, — так что не судите строго.

— Понимаю, понимаю... Однако, господа, почему бы вам не зайти ко мне на чаек? Моё семейство будет очень радо.

— С удовольствием, Анатолий Фёдорович. Однако что вы там говорили о выстреле?

— Секунду. — Профессор наклонился, чтобы взять на поводок изрядно промокшую и ластившуюся к его ногам собаку. — В трёх минутах ходьбы отсюда имеется двухэтажная дача, огороженная тёмно-зелёным забором и стоящая немного в глубине. В тот вечер я, как и сегодня, гулял с Джулькой и услышал нечто очень похожее на выстрел. А спустя пару минут из леска выскочил какой-то долговязый малый и припустился со всех ног по дороге. Вот, собственно, и всё.

— Вы не могли бы показать, где именно находится упомянутая вами дача?

— Да вот же тропинка... — И профессор указал зонтом на ещё одну дорожку, терявшуюся в той самой берёзовой рощице, из которой они только что вышли. — Три минуты ходьбы, и оно выведет вас прямо к калитке.

Макар Александрович переглянулся с Кутайсовым, и тот чуть заметно кивнул.

Если не возражаете, дорогой Анатолий Фёдорович, то мы заглянем к вам на обратном пути, — сказал Гурский.

— Пожалуйста, — пожал плечами профессор. — Мой нумер шестнадцатый.

— Спасибо за приглашение.

— Буду ждать.

Они раскланялись и поспешили в рощу.

— По-моему, нам повезло, — азартно заявил Кутайсов, на ходу поворачиваясь к следователю, — и вам завтра не придётся беспокоить обитателей здешних мест, налетев на них с целой оравой городовых, как какое-нибудь племя команчей.

— Никогда не загадывай раньше времени, сглазишь! — сквозь зубы отвечал Макар Александрович, поправляя шляпу, постоянно сползавшую из-за повязки.

Вскоре за кустами орешника показалась дача. От опушки до калитки было не менее пятнадцати метров открытого пространства, которое благодаря яркой луне прекрасно просматривалось. Впрочем, смотреть было особенно не на что — глухой двухметровый забор закрывал окна первого этажа, а окна второго были темны.

— Слышите? — И журналист вдруг схватил Гурского за рукав. — Кажется, за нами кто-то идёт...

Действительно, со стороны той рощи, откуда они только что вышли, приближались раздражённые мужские голоса.

— Прячься живее, — скомандовал следователь и первым полез в кусты.

— Макар Александрович! — громким шёпотом, с укоризною окликнул его Кутайсов.

— Что ещё?

— Прикройте повязку, она слишком хорошо видна!

Гурский снял шляпу, поспешно сдёрнул повязку и сунул её в карман. Затем согнулся, упёршись руками в колени, и затаил дыхание. По другую сторону тропинки стройный и худощавый Кутайсов укрылся за нешироким стволом ольхи. Голоса слышались всё ближе, причём большинство реплик носили нецензурный характер, отражая сильное озлобление говоривших.

Вскоре по тропинке, шумно разводя влажные ветви кустов и деревьев, прошли двое мужчин, один из которых обладал резким и сильным тембром голоса, а второй немного гнусавил. Они быстро добрались до калитки и постучали, причём, как это отметил про себя следователь, условным стуком — два раза, пауза, ещё два раза, пауза, затем ещё один раз.

Тот, кто отпер им калитку и впустил во двор, на какой-то момент оказался в ярком свете луны, поэтому не узнать его было невозможно. Через минуту, судя по скрипу ступенек и стуку захлопнувшейся двери, все трое вошли в дом.

— Это был Морев! — возбуждённо зашептал Кутайсов, стоило им с Гурским снова сойтись на тропе.

— Я видел, — охая и потирая поясницу, негромко отвечал следователь.

— Говорил я вам, что нам сегодня повезёт!

— Чему ты радуешься, если эти три негодяя пока ещё не в наручниках?

— Так давайте же что-то делать!

— Ты запомнил номер профессора Слонима?

— Номер шестнадцать, а что?

— Он сказал, что у него на даче есть телефон. Беги к нему и вызывай городовых.

— А вы?

— А я здесь покараулю, — доставая револьвер и взводя курок, со вздохом отвечал Макар Александрович, тоскливо думая о том, как отразится ночная сырость на его ревматизме...

Глава 26

ГЕРОЙ-ЛЮБОВНИК

Пока Макар Александрович и Кутайсов искали таинственное место с кривой столетней сосной, на другом конце городе, в особняке сестёр Рогожиных, происходили весьма драматичные события.

— Какой удивительный человек! — воскликнула Елена, когда Денис Васильевич рассказал ей о своей последней встрече с Карамазовым. — Однако я так и не поняла его странного отношения к вашей жене.

— Ну, любовь — вообще странная штука, — задумчиво отвечал Винокуров. — По-моему, некоторые люди не могут любить просто так, отвечая на любовь других, и к их нежной страсти обязательно должны примешиваться какие-то яростные чувства, примерно так же, как острая приправа к пище. Это может быть ревность — и тогда такой человек способен по-настоящему вспыхнуть от страсти лишь тогда, когда за его возлюбленной начнёт ухаживать соперник... Или ненависть и обида, когда он влюбляется по-настоящему лишь после того, как его отвергли, выказав враждебность и причинив страдание.

— Неужели действительно так бывает? — настолько искренне изумилась молодая женщина, что Денис Васильевич невесело рассмеялся.

— Да почему же нет? Более того, на мой взгляд, это справедливо не только в отношениях между мужчиной и женщиной. Чем ещё, как не своеобразным духовным мазохизмом, можно объяснить любовь некоторых поляков к творчеству нашего великого классика — Достоевского? Вспомните хорошенько, ведь в его романах все поляки — это совершеннейшие ничтожества, которых он иначе, как полячишками, и не называет.

— Да, верно! — улыбнулась Елена. — Мы тут с сестрой недавно читали вслух «Братьев Карамазовых», и мне запомнилась сцена, когда Дмитрий приезжает в Мокрое, где Грушенька встретилась со своим бывшим возлюбленным поляком. Как же нещадно Фёдор Михайлович его описывает: «Пан с очень маленьким носиком, под которым виднелись два претоненькие востренькие усика, нафабренные и нахальные». Да ещё в «очень дрянненьком паричке с преглупо зачёсанными вперёд височками»! Ничего себе герой-любовник для такой роковой красотки, как Грушенька!

— Что я вам и говорил!

— Но почему Достоевский так не любил поляков?

— Точно не знаю, возможно, какие-то личные впечатления от встреч на каторге...

Из соседней комнате вдруг донёсся какой-то шум, звук шагов и громкий, сердитый голос Ольги. Дверь резко распахнулась, и старшая сестра ворвалась в гостиную, буквально волоча за собой бледного и казавшегося совершенно потерянным Николишина. Он упорно глядел себе под ноги и поминутно вытирал манжетой рубашки красные, влажные и дрожащие губы.

— Вот, полюбуйтесь на этого персонажа! — закричала Ольга, выталкивая его на середину комнаты и подбочениваясь. — Явился ко мне полчаса назад и забормотал такую жуткую чушь, что я сначала подумала — уж не пьян ли? Помнишь, Ленок, как в той сцене у Достоевского, которую мы с тобой вчера читали? «Одним словом, началось нечто беспорядочное и нелепое, но Митя был как бы в своём родном элементе, и чем нелепее всё становилось, тем больше он оживлялся духом», — залпом процитировала она. — Ещё только Максимова и Калганова здесь не хватает[6], а то бы наш Сенька с восторгом побежал с ними целоваться!

— Да, я помню эту сцену, — растерянно переглянувшись с Денисом Васильевичем, отвечала Елена, — я и сама её только что вспоминала. А в чём дело-то?

— А дело в том, что, по словам Сеньки, у него на квартире якобы сидит полицейская засада и теперь ему, бедненькому, совершенно негде спрятаться, кроме как у меня в будуаре! Я его спрашиваю: за что тебя можно арестовать, кроме безделья и блудодейства? Так он понёс такую околесицу, что я чуть не помешалась! Представляешь, Ленок, якобы это он похитил твоего Филиппа, чтобы по поручению вождя их революционной шайки они смогли выбить из него твоё приданое! Бред какой-то!.. Что ты всё молчишь, чучело? — неожиданно набросилась она на понурого поклонника. — Отвечай же наконец, что здесь правда и зачем ты всё это выдумал?

— Ничего я не выдумал, — не поднимая глаз, пробормотал Николишин, — всё так и есть, как я сказывал...

— Да? А что ты про Сибирь лепетал, будто и там будешь меня любить? Я тебе не Грушенька и ни в какую Сибирь за тобой не поеду! Ты теперь ещё Господу Богу взмолись, как Дмитрий Карамазов: «Боже, оживи поверженного у забора! Пронеси эту страшную чару мимо...» Ой, что это с ним?

Последнее восклицание было вызвано неожиданной реакцией Николишина. Услышав новую цитату из классика, он, и до того бледный, теперь просто помертвел, сделал два лунатических шага и рухнул в кресло.

— Откуда вы про это узнали? — страдальчески прохрипел Семён, когда не на шутку перепуганные сёстры бросились к нему. — Там же никого не было!

— О чём ты опять? — первой вскричала Ольга.

— О поверженном у забора... Я не хотел, клянусь, револьвер случайно выстрелил... Но ведь он же был жив, когда я убегал, матерью клянусь, жив!

— Это ты о Филиппе говоришь? — с какой-то непостижимой интуицией догадалась Елена, тоже начиная бледнеть. — Где он, где ты его оставил, что с ним?

До этого момента Денис Васильевич хранил молчание и лишь теперь, когда взволнованные лица сестёр обратились в его сторону, счёл нужным вмешаться.

— Вы действительно знаете, где сейчас находится Филипп? — требовательно спросил он, с отвращением глядя в умильно-страдальческую физиономию Николишина, обессиленно развалившегося в кресле.

— Знаю, — вяло кивнул тот, — есть одна дача на Крестовском острове...

— В таком случае, мы с вами немедленно отправляемся в полицию, где вы дадите нужные показания.

— Ой, нет! — по-детски испуганно воскликнул Семён. — Не надо в полицию, меня же арестуют! Я вам и так объясню, где она находится.

— А что с Филиппом?

— Ранен... — Тут обе сестры испуганно вскрикнули, и Николишин поспешил добавить: — Нет, не смертельно, в ногу.

— А кем? — грозно поинтересовался Денис Васильевич, но ответа не получил, и это вызвало у него дополнительный приступ раздражения. Всё происходящее уже давно казалось ему пошлым фарсом, которому пора положить конец. Наклонившись к Семёну, Винокуров схватил его за лацканы пиджака и одним рывком поднял с кресла.

— Что вы делаете? — успела воскликнуть Елена, но он лишь нетерпеливо мотнул головой.

— Не мешайте!

Затем вновь обратился к Николишину, который следил за его действиями, не смея протестовать или вырываться:

— Сейчас мы вместе поедем в полицию, к следователю Гурскому... Слышите вы меня или нет? — И для пущей убедительности сильно встряхнул.

Однако, вместо того чтобы приободриться, Семён вдруг закатил глаза, как-то разом обмяк и, запрокинув голову назад, стал валиться прямо на Дениса Васильевича. Ему пришлось вернуть Николишина обратно в кресло.

— У него обморок? — полувопросительно-полуутвердительно произнесла Ольга.

— Если только не притворяется, — сухо заявил Винокуров. — Ну и тип! — И он брезгливо потёр ладони, словно бы отряхивая их от грязной работы.

— Надо перенести его в спальню и уложить на кровать, — предложила Елена.

— Ну, если вы так считаете нужным, — согласился Денис Васильевич, подавляя вздох при мысли о том, что нести «этого бездельника» предстоит ему.

Впрочем, худощавый Николишин весил совсем немного, поэтому процесс по транспортировки в спальню не потребовал много усилий. Однако при виде того, как дружно сёстры принялись хлопотать вокруг Семёна, то подсовывая ему подушки, то натирая писки одеколоном, Денис Васильевич досадливо поморщился и вернулся в гостиную. Его по-прежнему не покидало крайне неприятное ощущение разыгрываемого на глазах фарса, смысла которого он пока не понимал.

Зато ему вспомнилась просьба Гурского немедленно сообщить о появлении Николишина. На правах друга дома Денис Васильевич без церемоний прошёл в кабинет, некогда принадлежавший отцу обеих сестёр — Семёну Семёновичу Рогожину, снял телефонную трубку и попросил соединить его с полицейским управлением. Однако поговорить с Макаром Александровичем не удалось.

— Господин следователь сейчас находится в отъезде, — сообщил подошедший к аппарату чиновник.

Денис Васильевич попробовал позвонить Гурскому домой, но там ему вообще никто не ответил.

Винокуров покинул кабинет и стал задумчиво прогуливаться по длинной анфиладе, дальний конец которой упирался в парадную лестницу центрального входа. Когда оттуда послышались твёрдые мужские шаги, Денис Васильевич на какой-то миг обрадовался, почему-то решив, что это может быть полиция во главе с самим Гурским.

Однако через минуту его глазам предстали два человека, если и имевшие какое-то отношение к полиции, то лишь в качестве разыскиваемых. Первым уверенно вышагивал высокий и смуглый брюнет с густо вьющимися кудрями, вторым семенил неопрятный белобрысый тип, чьи бесцветные глаза встревоженно бегали по сторонам.

Денис Васильевич разом насторожился: «Странно, почему о них никто не доложил?» — затем выступил вперёд и учтиво поинтересовался:

— Что вам угодно, господа?

— А вы кто? — отрывисто спросил брюнет. — Семейный доктор, что ли?

— Что вам угодно? — не отвечая на этот вопрос, заданный самым хамским тоном, повторил Винокуров.

— Нам нужен Сенька Николишин, — быстро заговорил белобрысый, — мы знаем, что он прячется где-то здесь, у старшей из Рогожиных.

— Ни одной из сестёр сейчас нет дома! — твёрдо заявил Денис Васильевич.

— Да врёшь, поди! — с каким-то неприятным прищуром усмехнулся брюнет.

— С какой стати?

— Так что же ты сам здесь торчишь в отсутствие хозяек, ежели семейный доктор?

— А кто вам сказал, что я доктор? — Денис Васильевич начал краснеть от гнева. — Я нахожусь здесь на правах дальнего родственника — только и всего.

— Значит, Сеньки в этом доме, точно, нет? — суетливо обрадовался белобрысый, который, судя по всему, чувствовал себя гораздо менее уверенно, чем его товарищ, и был не прочь поскорее уйти.

— Я вам уже сказал, что нет.

— А вот мы сейчас проверим... — с ленивой угрозой в голосе процедил брюнет.

— Я вам запрещаю!

— Чего там — запрещаю, если нам этот гадёныш нужен позарез. Уйди с дороги, дядя, пока я тебя не зашиб ненароком.

Положение становилось опасным и могло закончиться для Дениса Васильевича весьма печально — брюнет был моложе, выше и, судя по телосложению, намного сильнее. Он легко справился бы с Винокуровым даже без помощи своего белобрысого напарника, однако тут произошло нечто такое, чего никто из них троих не ожидал.

Двери гостиной распахнулись, словно от удара ногой, и на пороге появилась взволнованная Ольга, обеими руками державшая перед собой револьвер.

— Пошли вой, мерзавцы!— пронзительно закричала она и, видя как они поражённо застыли на месте, нетерпеливо топнула ногой, Что стоите, убирайтесь!

— Поосторожнее, барышня, мы уходим, — пролепетал белобрысый, начиная пятиться назад.

Однако его товарищ не тронулся с места. Напротив, он криво усмехнулся, глядя прямо в глаза Ольги, и даже не погрозил, а предостерегающе покачал перед собой пальцем.

— Ах, так! — взбесилась она, восприняв этот невинный жест как личное оскорбление. — Ну, держись, сволочь! — и надавила спусковой крючок.

Выстрел громыхнул с такой силой, что у всех присутствующих на мгновение зазвенело в ушах. Пуля пронизала всю анфиладу и, судя по донёсшемуся издалека звону стекла, вылетела в окно.

Когда Ольга и Денис Васильевич вновь обрели способность слышать, первым звуком оказался топот ног — оба налётчика быстро удалялись, причём белобрысый бежал впереди, а его товарищ прикрывал отход и угрожающе оглядывался.

— Ага, то-то же! — торжествующе закричала девушка и, громко вздохнув, опустила револьвер.

— Напрасно вы их отпустили, — заметил Денис Васильевич, осторожно беря из её рук оружие. — Раз уж вы так удачно взяли на мушку этих субъектов, то надо было их куда-нибудь запереть и вызвать полицию.

— Ой, да я так разволновалась, что ничего не соображала, — с виноватой улыбкой призналась Ольга.

— В любом случае спасибо!

— За что?

— Вы явились удивительно вовремя, поскольку я бы не смог с ними совладать. А пистолетик, я так понимаю, вы у своего поклонника позаимствовали? — переходя на ироничный тон и разглядывая револьвер системы «смит-и-вессон», продолжал Винокуров. — Вот они, плоды современной эмансипации! Герой падает в обморок, а его невеста с оружием в руках отражает нападение злодеев.

— Издеваетесь над бедным Семёном, да? — засмеялась Ольга. — И как вам только не стыдно, Денис Васильевич!

— Как он там, кстати, очухался?

— А что вы собираетесь делать?

— Поставлю его на ноги, возьму за шкирку и доставлю к следователю, — самым серьёзным тоном пообещал Винокуров, решительными шагами направляясь в спальню.

Глава 27

НОЧНОЙ ШТУРМ

— Значит, вы не нашли его и не пристрелили? — взбеленился Морев, едва узнав от своих подручных о неудачном посещении особняка Рогожиных. — Что за болваны, право слово! Неужели в ваших бараньих мозгах отсутствует чувство опасности? Ведь если Семён будет разгуливать на свободе, то его в любой момент могут схватить, и тогда сюда немедленно явится полиция.

— А что было делать, Георгий Всеволодович? — пробубнил Дмитрий. — Эта его мамзель в нас даже пальнула!

Его напарник Иван выслушивал упрёки молча, зло раздувая впалые щёки и виновато покряхтывая.

— Самому-то не стыдно, что с девкой не смог справиться? — кинул ему Морев, на что тот виновато пожал плечами. — Короче, собирайтесь! Через час мы отсюда уходим.

— А с Богомиловым-то что?— глухо спросил Иван, внимательно взглянув на Морева.

Тот усмехнулся, кивнул на керосиновую лампу и воздел обе руки к потолку. Этот его жест оказался настолько красноречив, что вопросов больше не последовало.

Возможно, что ему бы всё удалось, если бы не счастливая догадка Кутайсова, случайная встреча журналиста и следователя с профессором Слонимом и, самое главное, наличие телефона на профессорской даче. Благодаря этому удачному стечению обстоятельств большой отряд полиции сумел прибыть на место и окружить дачу, прежде чем террористы успели её поджечь и покинуть.

Каким же неприятным сюрпризом стал для них спокойный голос Гурского, разнесённый жестяным рупором по давно уснувшим окрестностям:

— Сдавайтесь, господин Морев, вы и ваши сообщники окружены! Даю вам пять минут на размышление, после чего начинаю штурм. — Макар Александрович немного помешкал и жёстко добавил: — Если с заложником что-то случится, то за ваши проклятые жизни я, старший следователь Гурский, и гроша ломаного не дам!

В этот момент все трое террористов находились в самой просторной комнате первого этажа. Услышав призыв сдаваться, Дмитрий посерел от ужаса да и Иван заметно сник, а в его вопросительном взгляде, устремлённом на Морева, сквозила явная растерянность.

— И не думайте! — воскликнул тот. — Я вам не позволю! На каторгу захотели, чёртовы ублюдки? — после чего подбежал к окну, разбил стекло дулом револьвера и дважды, не целясь, выстрелил в ту сторону, откуда прозвучал голос следователя. — Мы подожжём дом, а пока они будут тушить пожар и спасать Богомилова, сумеем уйти через лес.

— Но ведь окружили нас! — взмолился Дмитрий. — Лучше уж каторга, чем полицейская пуля.

— Пустое говоришь! Я знаю, с какой стороны участка можно незаметно выбраться в лес, так что доверьтесь мне. Вот только биолога просто так оставлять нельзя да и немилосердно сжигать живую душу. Один из вас должен пойти и прикончить его, а я пока взберусь на второй этаж и прослежу, чтоб фараоны не лезли через забор. Ну, кто из вас пойдёт?

От этого вопроса Дмитрия всего перекосило. Одной рукой он прикрыл рот, словно бы сдерживая тошноту, а второй отчаянно замахал перед собой, отгоняя столь страшное предложение. Под требовательным взглядом Морева Иван несколько мгновений колебался, но затем неуверенно покачал головой и сдавленно пробормотал:

— Не могу... калека ведь безобидный...

— Чёрт с вами, слюнтяи! — резко выдохнул Морев. — Я сам всё сделаю. А вы подымайтесь наверх и открывайте стрельбу, не давая им лезть через забор или ломать калитку. Если они поймут, что мы не сдадимся, то начнут совещаться, как обойтись без лишних жертв, и нам удастся выиграть время. Ну же, вперёд! Как только наступит подходящая минута для отхода, я вас позову.

Иван кивнул и первым поднялся по лестнице. За ним, неуверенно оглядываясь на главаря, словно опасаясь подвоха, последовал Дмитрий. Морев выждал несколько минут, но как только сверху раздались первые выстрелы, начал действовать. Для начала он достал из потайного места над внутренним наличником окна большой ключ с причудливой бороздкой и отпер им старинный сундук, стоявший в глубине комнаты. Не без труда откинув тяжёлую, кованную железом крышку, он поспешно выкинул наружу лежавшее сверху старое барахло и извлёк со дна сундука аккуратно сложенный белый жандармский мундир, синие шаровары, фуражку и форменные сапоги.

Переодеваясь, Морев прислушивался к доносящимся сверху выстрелам и одобрительно улыбался. Городовые открыли ответный огонь из револьверов, и несколько пуль даже влетело в дом, но он отнёсся этому с хладнокровной пренебрежительностью. Облачившись в мундир, Морев спрятал свою одежду обратно в сундук и с грохотом захлопнул крышку. Потом глубоко вздохнул, словно ныряльщик перед затяжным погружением, миновал коридор и с силой толкнул незапертую дверь в комнату своего узника.

Не получив медицинской помощи после ранения в ногу — ему лишь наскоро перевязали рану, чтобы остановить кровь, — Богомилов был совсем плох. Рана загноилась, начался сильный жар, и он перестал узнавать окружающих. Вот и сейчас биолог слабо щурился на вошедшего блестящими от горячки глазами, в которых отсутствовало всякое осмысленное выражение, и блаженно улыбался.

— Извините, Филипп Игоревич, — негромко произнёс Морев, — мне, право, очень жаль, что приходится идти на крайние меры... — И, слегка поморщившись, выстрелил в лоб больному.

Затем, поспешно покинув комнату и прячась в простенках, дважды выстрелил в окна. Взгляд его упал на керосиновую лампу, оставленную на столе в большой комнате. Несколько мгновений он раздумывал, покачивая головой так, словно бы возражая собственным мыслям. Потом поднял револьвер, прицелился и выстрелил, разнеся стеклянный колпак вдребезги. Лампа с грохотом покатилась со стола, разливая вокруг себя керосин, который мгновенно вспыхнул от продолжавшего гореть фитиля и ярко осветил комнату.

А Морев уже бросился в дальний конец дома — туда, где находился чулан и царила полнейшая темнота. Легко ориентируясь и двигаясь кошачьими движениями, он прокрался к узкому, выходившему в торец окну, открыл его и выбрался наружу. Полная луна находилась с другой стороны дома, поэтому здесь на земле лежала густая чёрная тень.

Пригнувшись и вжав голову в плечи, Морев поспешно побежал к забору, отчётливо вдавливая кованые каблуки сапог во влажную почву. В том месте, где рядом с забором росла старая липа, он сунул револьвер в кобуру и принялся лихорадочно обшаривать доски ладонями. Поранив руку о торчащий гвоздь, Морев прикусил губу и полез в карман за носовым платком. Но обмотал им вовсе не палец, а сам гвоздь, после чего поднатужился и вытащил его из доски.

Всё это время со стороны дома раздавались одиночные револьверные выстрелы, звучавшие всё реже и реже. Зато в окнах первого этажа пламя уже полыхало вовсю.

— Ну, с Богом! — прошептал Морев, без малейшего скрипа отодвигая доску в сторону. Осторожно, стараясь не порвать мундир и не уронить фуражку, он протиснулся в щель. Оказавшись в лесу, по другую сторону забора, террорист аккуратно вернул доску на место и, присев за кустами, прислушался. Где-то поодаль, за деревьями, раздавались негромкие голоса и мелькали белые — такие же, как у него, — жандармские мундиры...

Спустя полчаса после начала стрельбы всё было кончено. Пожар вовремя удалось потушить, чему немало способствовал один из террористов — Иван. Его товарищ, увидев, что нижний этаж дома оказался в пламени, страшно запаниковал. Прекратив стрельбу, Дмитрий выбросил револьвер в окно и, размахивая руками, принялся звать на помощь полицию. Но, так и не дождавшись, пока городовые взломают запертую на амбарный замок калитку, свесился из окна и бросился вниз. И хотя высота была сравнительно небольшой — не более трёх метров, — прыжок оказался крайне неудачным. Дмитрий всем животом напоролся на малозаметный деревянный колышек, когда-то поддерживавший чахлый куст крыжовника, и скончался по дороге в больницу.

Иван же отважно кинулся по лестнице вниз и начал тушить пожар. К тому моменту, когда в дом ворвались жандармы, он уже вовсю боролся с огнём, поэтому даже не сразу дался им в руки, вырываясь и крича во всё горло:

— Здесь раненый, ему помогайте!

Увы, но Филиппу Игоревичу Богомилову никакие земные заботы уже помочь не могли... Увидев широко раскрытые глаза несчастного биолога, во лбу которого чернела дыра от револьверной пули, Макар Александрович едва удержался от того, чтобы лично не пристрелить попавшего ему в руки террориста. Сам же Ивам горячо уверял, что никогда в жизни не пошёл бы на такое злодейство, и замолчал лишь после того, как его основательно избили жандармы.

Когда следователю сообщили, что «главный злодей» бесследно исчез, Гурский сделался чернее тучи. Именно поэтому Макар Александрович и не внял словам вездесущего Кутайсова, который проник в дом вместе с полицией и первым сумел провести поверхностный обыск. На втором этаже доме журналисту удалось найти карту Бородинского уезда Можайской губернии, испещрённую странными пометками, расставленными на местах знаменитой битвы.

— Смотрите, Макар Александрович, похоже, этот бомбист опять что-то замышляет, пытался он заинтересовать следователя, отстав лишь после того, как получил классический совет: «Убираться ко всем чертям!»

А зря! Зная интуицию Кутайсова и его везение на счастливые догадки, Макар Александрович мог бы повнимательнее отнестись к словам журналиста.

Глава 28

ПОСЛЕДНИЙ ДИСПУТ

На последнем, заключительном заседании конгресса «Мозг — Разум — Душа» по предложению его председателя все присутствующие минутой молчания почтили память, как выразился Иван Ильич Сечников, «молодого и талантливого учёного, которому так и не суждено было донести до уважаемых участников конгресса свою многообещающую концепцию продления человеческой жизни».

— А знаете, Макар Александрович, — вполголоса обратился Винокуров к следователю, когда все опустились на свои места и заседание продолжилось, — господин Морев является для меня и моего семейства каким-то злым демоном.

— И не только для вашего семейства! — угрюмо заметил Гурский.

— Согласен, однако же у меня к нему особые счёты. Этот господин убил не только моего троюродного племянника, но, по всей видимости, и мою жену. Помните, во время нашей первой встречи я рассказывал вам об обстоятельствах её гибели?

— Разумеется, помню, — кивнул следователь. — Швейцарская полиция решила, что Ольга Владимировна по неосторожности сорвалась со скалы, хотя, по вашим собственным словам, незадолго до этого она стала свидетельницей ссоры двух российских политэмигрантов.

— Именно так.

— Но почему вы решили, что господин Морев к этому причастен?

— А потому, что три дня назад я снова встречался с Карамазовым, который перед своим отъездом решил сообщить мне некоторые подробности. Оказывается, первым из поссорившихся господ был нынешний вождь большевиков господин Ульянов, а вторым — Морев. Именно он-то и пытался в порыве гнева сбросить господина Ульянова в пропасть...

— И очень жаль, что ему этого не удалось, — машинально пробормотал следователь, а когда Денис Васильевич вскинул на него удивлённые глаза, нехотя пояснил: — Одним экстремистом стало бы меньше. Кстати, а почему вы до сих пор не рассказали мне о встрече с Карамазовым? Куда он направился, где сейчас находится и чем намеревается заняться?

— Сейчас он, вероятно, уже далеко... — И Винокуров пересказал тот памятный разговор, особо упомянув об удивительной духовной эволюции бывшего послушника оптинского старца Зосимы и нынешнего адепта «тайной доктрины» госпожи Блаватской — Алексея Фёдоровича Карамазова.

— Вы думаете, это всё искренне? — равнодушно поинтересовался Гурский.

— О да, уверен!

— Ну, дай-то Бог... Знаете, Денис Васильевич, но если буддизм действительно способен из бомбиста сделать мирного собирателя библиотек, то я готов завтра же направить Священному Синоду послание с предложением о новом крещении Руси!

— Почему крещении? Насколько я знаю, обряд посвящения в буддисты проходит несколько иначе.

— Это не важно. Главное в другом — для борьбы с чумой терроризма ж о средства хороши.

После этого замечания они замолчали и стали прислушиваться к выступлениям учёных. А на подиуме разыгрывался последний и, как обычно, жаркий спор между извечными оппонентами — профессорами Сечниковым и Ферингтоном.

— В своём недавнем интервью журналу «Логос», — с привычной запальчивостью говорил Иван Ильич, — мой уважаемый английский коллега вновь повторил своё утверждение о том, что тайна бессмертия таится в глубинах человеческого «Я». Именно поэтому изучение проблем физического продления жизни тела как носителя «Я» — чем, кстати, и занимался наш злодейски убитый коллега Богомилов! — должно идти рука об руку с исследованием человеческой психики. По мнению профессора Ферингтона, чем более развитым является самосознание, тем более совершенна обладающая им личность. И с этим можно было бы согласиться, если бы на вопрос о способах создания совершенной личности профессор Ферингтон не уклонился бы от ответа, заявив лишь, что такие способы существуют. Надеюсь, что я выражу общее мнение, если от имени всех учёных коллег попрошу его удовлетворить наше любопытство. — И Сечников сошёл с трибуны, уступив её англичанину.

После этого в зале воцарилась выжидательная тишина, которую после первых же слов доктора Ферингтона прервал всеобщий вздох разочарования.

— Увы, господа, — виновато улыбнулся англичанин. — В данный момент я не считаю возможным доводить до публичного сведения известные мне методы создания сверхличности за счёт минимизации сферы бессознательного и максимального развития чувства собственного «Я». Поверьте, коллеги... — Ферингтон был вынужден повысить голос, чтобы заглушить всё усиливающийся ропот недовольства. — Что у меня на это есть более чем веские основания. Однако, чтобы оправдать своё появление на этой трибуне, я предложил бы задаться несколько иным и, на мой взгляд, крайне актуальным вопросом, переводящим теоретические рассуждения в практическую плоскость. Вопрос этот таков: каким образом можно развивать рефлексию, то есть силу и глубину самоосознания человеческой личности? В том, что это крайне необходимо сделать, сомневаться не приходится — человек с высокоразвитой рефлексией, дорожащий собственным «Я», не станет террористом-смертником, не попадёт под власть тоталитарных сект да и вообще окажется неспособным на безумные поступки.

Доктору Ферингтону удалось добиться желаемого внимания — зал снова притих. Удовлетворённо улыбнувшись, англичанин понизил голос и продолжил:

— Первый из известных мне способов можно найти у современного испанского философа Ортеги-и-Гассета, утверждавшего, что наполнение одних и тех же идей разным образно-чувственным содержанием у людей разных эпох неизбежно должно сказаться как на их мышлении, так и на мировоззрении. Возьмём, например, понятие «Земля». Благодаря развитию средств воздухоплавания мы уже значительно расширили его горизонты, а представим себе, что когда-нибудь человечество сумеет добраться до Луны и уже оттуда взглянуть на нашу Землю! Разве вид собственного места обитания со стороны не изменит представления человечества о своём месте во Вселенной и не подвигнет его к саморефлексии?

Второй способ указал немецкий философ Фихте, когда предлагал своим слушателям. «Помыслите эту стену. А теперь помыслите себя, мыслящего эту стену». Иначе говоря, развивать рефлексию можно будет с помощью определённой системы умственных упражнений, заставляющих не просто думать над какой-то проблемой, но одновременно с этим контролировать и корректировать ход собственного мыслительного процесса.

И, наконец, третий способ я осмелюсь предложить от себя лично. Это — ирония, то есть умение критически взглянуть на себя со стороны. Именно ирония является едва ли не самым эффективным способом борьбы с любым окостенением разума, подавляющим свободное «Я» и порождающим фанатизм!

— А вы не задумывались над тем, что люди, больше всего на свете дорожащие собственным «Я», никогда не отважатся ни на какие решительные поступки, и развитие человечества постепенно зайдёт в тупик? — спросил Сечников.

— Напротив, — спокойно возразил Ферингтон, — просто люди станут рисковать жизнью не ради того, чтобы доказать, что их религиозные воззрения или какие-либо иные заблуждения являются наилучшими, а во имя по-настоящему важных вещей — вроде поиска истины и бессмертия!

— Можете упрекать меня в непатриотизме, — наклонясь к Денису Васильевичу, пробормотал Гурский, — но в данном споре я отнюдь не на стороне соотечественника. Хорошо бы познакомиться с господином Ферингтоном поближе.

— У науки нет границ и охраняющих их патриотов, — улыбнулся Винокуров. — Поэтому никаких упрёков вы от меня не дождётесь...

В этот момент диспут был прерван учёным секретарём конгресса — тощим и сутулым господином в очках, который вышел на авансцену и взволнованно заявил:

— Господа, господа, прошу минуту вашего внимания! В оргкомитет нашего конгресса из Стокгольма от Нобелевского комитета поступило экстренное телеграфное сообщение, которое мне поручили довести до вашего сведения. Оба наших уважаемых оппонента — и профессор Ферингтон, и профессор Сечников — выдвинуты на соискание данной премии за этот год в области физиологии и медицины. Поздравим же их, господа, и пожелаем обоим стать лауреатами!

Раздался гром аплодисментов, после чего в зале возникло настолько бурное возбуждение, грозившее перерасти во всеобщий хаос, что Ивану Ильичу Сечникову пришлось скомкать своё заключительное слово и как можно быстрее объявить конгресс закрытым.

Глава 29

ЖАЖДА МЕСТИ

— Нет, что ни говори, а хорошо приготовленная чечевичная похлёбка — это вкусная вещь, за которую не жаль и тридцати сребреников, — довольно заявил Кутайсов, отодвигая от себя тарелку и вытирая губы салфеткой.

— По-моему, вы что-то путаете, — усмехнулся Денис Васильевич. — Насколько мне известно, и то и другое служило платой: похлёбка — за право первородства, а сребреники — за предательство.

— Да? Ну, вам виднее. Я никогда не мог осилить Библию от начала до конца и до сих пор считаю её одной из самых скверно написанных и скверно отредактированных книг в истории мировой литературы. Видимо, это случилось потому, что у неё было слишком много авторов и редакторов...

В данный момент собеседники сидели в одном из лучших трактиров Гостиного двора. Встретились они совершенно случайно — Денис Васильевич прогуливался по Невскому, собираясь с духом перед поездкой к сёстрам Рогожиным, а журналист, как обычно, метался по городу в поисках интересной информации. Сам Кутайсов любил называть сей процесс «волка ноги кормят». Обрадовавшись Винокурову как интересному собеседнику, он затащил его обедать.

— Я тоже не силен и Библии, — признался Денис Васильевич, — хотя там имеется масса любопытного материала для осмысления с точки зрения психиатрии.

— А как вы относитесь к церкви? — спросил Кутайсов и, не дожидаясь ответа, заявил: — Что касается меня, то я настроен весьма антиклерикально. Но, согласитесь сами, дорогой Денис Васильевич, разве может быть иначе, если эти чёртовы церковники свирепствуют похлеще политической цензуры? Представляете, недавно затеяли скандал из-за вполне невинной фразы в одной из моих статей, которая звучала так: «Мир устроен совершенно фантастическим образом, а по сравнению с достижениями современной науки религиозные чудеса выглядят жалкими карточными фокусами». Ну и как можно работать в таких условиях?

— Тяжело нам приходится, сдержанно посочувствовал Винокуров, делая глоток вина, — особенно в православной стране с её рабскими традициями.

— Вот именно! Кстати, именно поэтому меня так заинтересовала теория профессора Ферингтона об абсолютно свободной личности, которая сама для себя является высшим авторитетом. Чертовски неприятно сознавать, что из многомиллионного населения земного шара таких личностей вряд ли наберётся столько, чтобы ими можно было заполнить весь Гостиный двор — от торговых залов до складских помещений. А что касается нашей славной империи, то для размещения подобных личностей вполне хватит и этого трактира.

— Тем более что один столик уже занят.

— Я рад, что вы меня понимаете.

— Кстати, вы собирались показать свою карикатуру, посвящённую закрытию конгресса.

— Конечно, покажу, — и Кутайсов немедленно полез в потрёпанный портфель, когда-то бывший предметом гордости своего владельца, о чём свидетельствовала потускневшая со временем монограмма.

Денис Васильевич с любопытством развернул свежий номер «Сатирикона» и тут же заулыбался. Нет, всё-таки этот журналист — молодец, и в остроумии ему не откажешь!

На карикатуре были изображены профессора Ферингтон и Сечников, которые с закрытыми от взаимного отвращения глазами сближали для поцелуя вытянутые в трубочку губы. И над обоими витал дух Альфреда Нобеля, осенявший их лавровым венком победителя.

— Замечательно, — похвалил Винокуров, продолжая улыбаться и возвращая «Сатирикон».

— Рад, что удалось вас позабавить, — серьёзно глядя на собеседника, заявил Кутайсов, небрежно кинув журнал на стол, — тем более что выглядите вы ужасно невесело.

Позвольте выразить вам своё сочувствие по поводу смерти господина Богомилова. Ведь он был вашим родственником, не так ли?

— Да, так.

— И не сочтите за труд передать мои соболезнования его вдове. — Журналист продолжал сохранять на своей подвижной физиономии серьёзную мину, но в тоне его голоса уже что-то неуловимо изменилось. — Впрочем, Елена Семёновна — настолько чудесная барышня, что во вдовах явно не заневестится.

Дениса Васильевича начинал коробить этот разговор, однако ему не хотелось злиться, поскольку злость отняла бы слишком много душевных сил, которые ему сегодня ещё очень пригодятся. Поэтому он просто молчал, продолжая задумчиво цедить из своего бокала замечательное грузинское «Киндзмараули». Но Кутайсов и не думал униматься.

— Молодые женщины, слишком рано ставшие вдовами, — продолжал разглагольствовать журналист, задумчиво поглядывая по сторонам словно бы в поисках знакомых посетителей, — не могут не ощущать острую потребность в том, кто сумел бы занять опустевшую половину супружеского ложа. И это легко объяснить — надкусив яблоко Евы, захочется съесть его целиком. Недаром же мой любимый автор — герцог Ларошфуко — однажды выдал замечательный афоризм: «На свете немало женщин, у которых не было ни одного любовника, но очень мало таких, у которых был только один». Вот я и подумал не приударить ли мне за этой чудесной молодой вдовушкой? — Договорив до конца, Кутайсов взглянул в лицо собеседники и мгновенно всё понял.

— Если вы не замолчите, то я сам вас приударю! — глухо произнёс Винокуров, стараясь не глядеть на журналиста.

— Эй, что это вы! — спохватился тот. — Ну, не сердитесь, Денис Васильевич, и простите меня грешного. Тем более что я не знаю всех ваших семейных тонкостей... Кстати, старшая из сестёр мне нравится гораздо больше... К тому же она не замужем. Как вы будете смотреть на то, что я попытаюсь отбить её у этого хлыста — как там его — Николишина? По-моему, у этого юного приказчика рано или поздно непременно вылупится один из тех дремучих купцов — «Эфта накось, выкуси, вот такую вот траекторию» — И журналист, сделав фигу, затейливо помахал ею в воздухе. — Вся жизнь которых проходит в мазании лакеев горчицей и разбивании ресторанных зеркал, так что приходится только удивляться: когда же они улучают время заниматься торговлей? Что скажете, если я попытаюсь спасти такую замечательную девушку, как Ольга Семёновна, от участи стать женою подобного персонажа?

— На это мне нечего возразить, — пожал плечами Винокуров. — Делайте, как хотите.

— А моим сватом перед ней выступите?

— В этом нет ни малейшей необходимости.

— Почему так?

— Ольга Семёновна — девушка на редкость самостоятельная и, по-моему, ни с чьим мнением не считается.

— Уж не феминистка ли, часом? — с притворным испугом поинтересовался Кутайсов, раскрыв свой портфель и принимаясь засовывать в него лежавший на столе журнал.

— Не знаю.

— Феминисток не надо, мне их и в редакции хватает... Между прочим, взгляните-ка вот на это. — И журналист показал Денису Васильевичу край одной из папок, коими был напичкан его портфель. — Знаете, что за вещь?

— Нет, разумеется.

— Тот самый роман господина Морева.

— В самом деле? А вам он зачем?

— Так в том-то и штука, что без надобности. Рецензию на него я давно написал — ещё перед небезызвестной вам засадой — и даже денежки за неё получил. А тут на днях заглянул к Субботину, так старик просто взмолился: «Возьми ты у меня этот чёртов роман, а то ещё его автор опять к нам пожалует и всех перестреляет!» Вот и таскаюсь с ним, но выкинуть не решаюсь. A его автор уж наверное, давно в Финляндии, как думаете?

— Возможно, — пожал плечами Винокуров.

В этот момент к их столику приблизился половой и, наклонившись к плечу Кутайсова, доверительным тоном сообщил, что его просят к телефону.

— Кому это я понадобился? — удивился журналист.

— Сказывали, что из издательства, господин Субботин собственной персоной.

— Вот так номер! А откуда старик узнал, что сегодня я обедаю именно здесь? — Кутайсов недоумённо посмотрел на Дениса Васильевича.

— Гораздо интереснее узнать, что случилось, — пожав плечами, заметил Винокуров. — А вдруг заходил тот самый автор?

— Верно! — И Кутайсов, с грохотом отодвинув стул, вскочил на ноги. — Только уж вы, Денис Васильевич, будьте любезны меня дождаться, а то ещё похитят, как и вашего племянника.

— Не беспокойтесь, я подожду.

Журналист убежал, а Винокуров задумчиво повернулся к окну, за которым после двухдневных дождей вновь возродилась чудесная петербургская осень — пожалуй, единственное время года, когда этот величественный город, построенный в столь малопригодном для комфортного обитания месте, целиком оправдывает своё прозвище «северная Венеция», становясь сравнимым по красоте с «южной»...

— Эй, сударь, — вывел его из задумчивости незнакомый голос, — это не ваш портфельчик увели?

— Что? — удивлённо оглянулся Денис Васильевич. — Что вы сейчас сказали?

— Я говорю, портфельчик, который рядом с вами стоял, прихватили, — словоохотливо пояснил какой-то невзрачный субъект, сидевший за соседним столиком. — Я ещё подумал — то ли знакомый ваш, то ли ещё что...

Действительно, портфеля Кутайсова на стуле не было. Денис Васильевич порывисто поднялся и глянул в сторону выхода. Не узнать этого человека, который десять дней назад держал его под дулом револьвера в особняке сестёр Рогожиных, а в данный момент уносил чужой портфель, было невозможно!

Винокуров порывисто бросился за ним, но, на свою беду, тут же наткнулся на полового, с грохотом уронившего пустой поднос. Когда он выскочил на улицу и оглянулся по сторонам, Морев был уже далеко и шёл быстрым шагом. Чтобы догнать его, Денис Васильевич побежал и — странное дело! — хотя Морев ни разу не обернулся, но явно пошёл быстрее. Какое-то время, с разной степенью проворства уворачиваясь от прохожих, они двигались по Невскому, быстро наливавшемуся тяжёлыми осенними сумерками. Затем Морев свернул в переулок, прошёл ещё с десяток метров и скрылся под аркой большого серого дома.

Разгорячившийся Денис Васильевич с разбегу влетел в ту же арку, но тут вдруг почувствовал, как сзади его бесцеремонно схватили за полу разлетевшегося на бегу пиджака. Возмущённый, он резко обернулся, занося кулак для удара, но увидел перед собой только запыхавшегося Кутайсова.

— Стойте! — воскликнул тот и шумно выдохнул. — Не сходите с ума, умоляю.

— Отпустите меня!

— Я всё видел, Денис Васильевич, — заговорил журналист, отпуская его пиджак и даже отряхивая, — и побежал за вами, чтобы остановить. Такие люди, как Морев, не ходят безоружными, поймите вы это! Да и как бы вы с ним справились? Он моложе вас и на полголовы выше!

Винокуров оглянулся на пустой двор и в ярости ударил кулаком правой руки о ладонь левой.

— Чёрт возьми! Завтра же куплю револьвер!

— Только обязательно научитесь с ним обращаться, — усмехнулся Кутайсов. — Ладно вам, успокойтесь. Я даже рад, что господин Морев избавил меня от проблемы, куда девать рукопись его романа...

— Что это вы такой взволнованный? — первым делом спросила Елена, когда час спустя Денис Васильевич появился на пороге её будуара. — Присаживайтесь и рассказывайте, прошу вас. Вы так выглядите, словно убили кого.

— Нет, не убил, хотя подобная мысль была, — буркнул Винокуров, тяжело опускаясь в кресло. — Только что я видел господина Морева и даже гнался за ним... — И он рассказал про случай в Гостином дворе.

— Вы хотели отомстить ему за бедного Филиппа?! — воскликнула молодая женщина, когда он закончил.

— А вам самой бы этого не хотелось?

— О да! — И тут карие глаза Елены озарились каким-то странным, доселе не виданным им чувством. — Но только не так, из обычного револьвера...

— Что вы имеете в виду? — удивился столь странному заявлению Денис Васильевич.

— Мне бы не хотелось, чтобы он погиб моментально, как Филипп: выстрел в лоб — и всё, — продолжала Елена, сверкая глазами. — Пусть лучше всю жизнь промучается на сибирской каторге, ежедневно и ежечасно вспоминая о том, как застрелил беззащитного человека...

Винокуров слушал всё это, широко раскрыв глаза. Однако как же мало он её знал! Впрочем, чему тут удивляться! Веком тургеневских барышень, зачитывавшихся сентиментальными романами, был век девятнадцатый, не провонявший выхлопными газами автомобилей, не пробуждённый пронзительными трелями телефонов, не сотрясаемый грохотом самолётных винтов. Современные молодые женщины мигают не романы, а уголовную хронику, в глубине души восторгаясь похождениями безжалостных и блестящих авантюристок вроде баронессы Ш., которая заставляла влюблённых в неё господ страховать свою жизнь на большие суммы, а потом с помощью новых возлюбленных, избавлялась от старых. И ведь как театрально она всё это делала! Приводила обезумевшего от страсти поклонника на могилу предыдущего и там торжественно клялась его именем: «Я стану вашей, как только вы оформите страховой полис!»

Денис Васильевич задумчиво смотрел на Елену, и в его душу поневоле стали закрадываться скверные, навеянные циничной болтовнёй несносного Кутайсова мысли о молодых вдовах, едва попробовавших «яблока Евы»...

— Что вы так смотрите? — смутилась Елена. — Считаете меня слишком жестокой?

— Нет, дело не в этом... Кстати, где ваша сестра?

— Они с Николишиным пошли в Палас-театр на оперетту «Весёлая вдова», а меня с собою не взяли.

— Почему?

— Сказали, что я — вдова невесёлая.

— Это Николишин так сказал, да? Узнаю его пошлый стиль. Послушайте, Елена, я давно собирался вам сказать... — Денис Васильевич поднялся с места и хотел приблизиться, но молодая женщина сделала предостерегающий жест рукой.

— Нет, Денис Васильевич, ещё рано.

— Как — рано? О чём вы говорите?

— Пусть пройдёт хотя бы год траура.

— Но я ведь ещё ничего не сказал!

— Эх вы, а ещё психиатр! — лукаво засмеялась Елена. — Неужели вам неизвестно, что никто лучше женщин не умеет читать по глазам?

Винокуров растерянно смотрел на неё, чувствуя себя Дон Гуаном из «Душ чистилища»[7], который приготовился к долгому и трудному соблазнению монахини и вдруг обнаружил, что сделать это гораздо проще, чем он думал!

Глава 30

БОРОДИНСКОЕ ПОЛЕ

Их свадьба состоялась летом следующего, 1912 года. За это время в семействе Рогожиных многое изменилось. Ольга и Николишин наконец поженились, благодаря чему бывший купеческий сын и член революционной организации большевиков сделался таким барином, что, когда однажды к нему явились товарищи по партии с требованиями денем на «нужды революции», он вышел к ним в халате, с сигарой в зубах и после короткого разговора надменно приказал швейцару «выставить вон этих оборванцев».

Впрочем, после получения угроз в свой адрес он вовремя опомнился и откупился от большевиков довольно приличной суммой денег, получив взамен обещание, что к нему никогда больше не обратятся.

«Ну и дурак же ты, Сенька, — с презрением заметил ему на прощание один из бывших товарищей, — всё равно после революции мы у богатеев всё отнимем».

От подобного заявления Николишин пришёл в такую ярость, что бросился в кабинет за любимым браунингом, дабы «немедленно покарать наглеца». Впрочем, всё кончилось благополучно, поскольку «наглец» не стал дожидаться кары и вовремя скрылся.

С тех пор Семён Кузьмич сделался столь ярым противником всех революционеров, что через посредничество Макара Александровича Гурского начал регулярно жертвовать деньги в фонд помощи вдовам и сиротам полицейских, погибших во время исполнения своих служебных обязанностей.

Кроме того, Николишин так полюбил давать камерные домашние концерты для своих родных и знакомых, что постоянно сгонял их на подобные мероприятии угрозами и уговорами. Денис Васильевич в шутку окрестил его за это Нероном.

А Ольга, так и не оставившая прежнего снисходительно-повелительного тона по отношению к своему новоявленному муженьку, который навсегда остался для неё Сенькой, закрутила роман с журналистом Кутайсовым...

Кстати, именно Кутайсов и Гурский были шаферами на свадьбе Дениса Васильевича Винокурова и Елены Семёновны Богомиловой, в девичестве Рогожиной. Там же, на свадьбе, и состоялся странный разговор, немало встревоживший счастливого новобрачного.

— Куда намериваетесь отправиться в свадебное путешествие? — поинтересовался Кутайсов, когда они с Денисом Васильевичем вышли из-за свадебного стола покурить и случайно оказались тет-а-тет. — За границу, я полагаю?

— Нет, сначала мы с Еленой Семёновной хотели бы побывать на праздновании годовщины Бородинской битвы. Говорят, там намечаются удивительно красочные торжества...

— Я бы вам этого решительно не советовал.

— Почему? — удивлённый категоричным тоном журналиста, спросил Денис Васильевич.

— Просто так.

— И всё-таки? Странно как-то... Сами-то приглашены в качестве почётного гостя — я слышал, что вы являетесь потомком генерала Кутайсова.

— Именно поэтому сам я не могу отказаться, хотя всем своим знакомым даю тот же совет, что и вам, — самым серьёзным тоном заявил журналист и вдруг улыбнулся. — В конце концов, дорогой Денис Васильевич, о том, как будут происходить эти торжества, вы всегда сможете прочесть в моём будущем репортаже. Кстати, я уже придумал для него первый абзац: «Сто лет спустя Наполеон вновь вторгся в Россию... на этот раз в виде духов и одеколонов. Зайдите в любую парфюмерную лавку, и что вы увидите: “Букет Наполеона”, “Память Наполеона”, “Любовь Наполеона”, наконец, просто и без затей — “Наполеон”. Интересно, чествуют ли французы подобным же образом императора Александра I?» Кстати, если вам мало моих предостережений, можете переговорить на эту тему с Макаром Александровичем.

— Вы думаете, в Бородине может появиться ещё один потомок? — неожиданно догадался Винокуров. — Только с другой, так сказать, стороны...

— Очень возможно, — кивнул Кутайсов. — Тем более, что этот господин недавно снова дал о себе знать. — И со словами: «Не в качестве свадебного подарка, разумеется, а так, если вдруг захотите ознакомиться...» — он вручил Денису Васильевичу новенькую, ещё пахнущую типографской краской книгу, на твёрдой синей обложке которой были вытиснены серебряные буквы «Георгий Всеволодов. Приключения на берегах реки Делавар». — Как видите, — продолжал журналист, — господин Морев не зря затевал похищение моего злополучного портфеля. Очевидно, ему неистово хотелось увидеть свой роман опубликованным, а второго варианта рукописи не было. Что ж, это понятно: авторское тщеславие — не менее сильная страсть, чем жажда революционных потрясений. Так что, вы последуете моему совету и не станете испытывать судьбу на Бородинском поле?

— Конечно, нет, — кивнул Винокуров, подумав о своей молодой жене. — Однако и вам я желаю не повторить судьбу своего далёкого предка! Если мне не изменяет память, то генерал Кутайсов погиб в этой битве в возрасте двадцати восьми лет?

— Да, и он был самым молодым генералом русской армии. Но мой предок не просто погиб, а пропал без вести во время контратаки на Курганную высоту, иначе именуемую батареей Раевского. Нашли только его лошадь с окровавленным седлом, ордена и саблю. Но перед этим он успел войти в историю, в качестве начальника артиллерии всей русской армии отдав знаменитый приказ, который с тех пор цитируется во всех учебниках военной истории: «С позиций не сниматься, пока неприятель не сядет верхом на пушки. Пусть возьмут нас с оружием, но последний картечный выстрел выпустить в упор!» Да, наши великие предки вершили славные дела, в то время как мы, измельчавшие потомки, их только описываем...

Денис Васильевич последовал совету Кутайсова — и вскоре после свадьбы с молодой женой отправился в многомесячное европейское путешествие. А литературный очерк журналиста о торжествах на Бородинском поле он прочитал, уже находясь на одном из германских курортов.

«Напряжённая, полная тревог и надежд ночь заканчивалась холодным ненастным утром. Небо было затянуто серыми облаками, между которыми изредка сверкало восходившее солнце. Словно жёлтые пятна, на зелёном фоне выделялись песчаные обрывы, поросшие жухлой травой. Под порывами негра рябилась вода небольших речек и колыхалась неубранная рожь, которую вскоре вытопчут тысячи лошадей. И всё огромное, золотисто-зелёное поле, окаймлённое тёмной полосой леса, было заполнено войсками в красочных мундирах всех цветов радуги. Скакали адъютанты с развевающимися перьями на шляпах, мерной поступью передвигались отдельные полки, сверкая гранёными штыками, из свеженасыпанных редутов грозно темнели дула пушек. Во мгле рассвета гасли оставленные костры, а над полем висела настороженная туманная тишина... И вдруг, разорвав её, ударил первый выстрел. Облачко белого дыма ещё не успело растаять в воздухе, как громыхнуло множество орудий...

К двенадцати часам дня битва была в самом разгаре. Над всем огромным пространством Бородинского поля висел несмолкаемый грохот канонады. Густые белые клубы порохового дыма смешивались с чёрной гарью горящих деревень и, поднимаясь вверх, постепенно растворялись в небесной лазури. По всему полю передвигались огромные массы людей: сотрясая землю копытами тысяч лошадей, бешено мчалась в атаку кавалерия; бряцая оружием, с развёрнутыми знамёнами и барабанным боем двигалась пехота; громыхая колёсами пушек и зарядными ящиками, меняла позицию конная артиллерия. Сухо трещали выстрелы, раздавались отчаянные вопли, и людские волны сливались воедино, образуя огромное бушующее море, С сухим треском горели крытые соломой хаты, а мимо них сомкнутыми рядами двигались в бой всё новые и новые войска...»

Так выглядела картина Бородинского сражения сто лет назад, а вот что происходило на знаменитом поле в субботу, 25 августа 1912 года. В 11 часов утра императорский поезд, украшенный гирляндами цветов и государственными флагами, прибыл на станцию Бородино, где его ждали великие князья, кабинет министров во главе со своим председателем Коковцевым, лица государственной свиты, московский губернатор, губернский предводитель дворянства и множество всевозможных депутаций, съехавшихся со всей России, начиная от самой Якутии. На дебаркадере были выстроены почётный караул лейб-гвардии Преображенского полка и полковой оркестр, исполнивший государственный гимн, едва Государь в форме лейб-гвардии Измайловского полка сошёл на перрон. Сев в автомобиль вместе с царицей и наследником престола, Государь проследовал в Ставку, устроенную неподалёку от стен Спасо-Бородинского монастыря. По пути торжественную кавалькаду встречали толпы народа, шпалеры войск и множество арок, украшенных зелёными гирляндами и надписями «Не нам, не нам, а Имени Твоему», «С крестом в сердце, с оружием в руках никакие человеческие силы не одолеют нас», «Имена и дела ваши будут переходить из уст в уста до поздних родов». Немного передохнув, Государь уже в два часа дня покинул Ставку, чтобы под звон колоколов посетить святые места Спасо-Бородинского монастыря, основанного на месте гибели генерала Тучкова 4-го его безутешной вдовой, которая в своё время долго бродила по полю сражения среди разлагающихся трупов, но так и не смогла найти тела горячо любимого мужа.

К трём часам дня Государь появился на батарее Раевского, где высится памятник Бородинской битве, представляющий собой небольшую часовню, чей купол напоминает грозный древнерусский шишак. И сама часовня, и находящаяся возле неё могила Петра Ивановича Багратиона украшены множеством венков. Как известно, доблестный командующий левым флангом русских войск был смертельно ранен в сражении и скончался месяц спустя в селе Симы Владимирской губернии, а перезахоронение праха на Бородинском поле состоялось ещё в 1839 году по инициативе его знаменитого адъютанта — Дениса Васильевича Давыдова.

Здесь же разбит украшенный императорской короной большой белый шатёр, в котором находится походная церковь императора Александра I, предназначенная для воскресного богослужения Вокруг самой батареи выстроены войска из тех частей, предки которых участвовали в Бородинском сражении. Накануне, 24 августа, по всему полю проходили торжественные молебны, панихиды и церемонии освящения обелисков различным полкам и дивизиям, установленных в тех местах, где они сражались и умирали сто лет назад. Среди них есть удивительно красивые — вроде того, который подвигам своих предков воздвигли кавалергарды и конная гвардия. Это горка крупных полуобработанных камней, на вершине которой, на скрещённых бронзовых знамёнах и палашах, сидит огромный двуглавый орёл, распластав могучие крылья.

Однако самое большое впечатление производят не новые, сверкающие золотыми буквами и полированными гранями памятники, только что покинувшие заводы и гранильные мастерские, а старинное серое четырёхугольное надгробие, уже несколько потрескавшееся от времени, на котором не без труда можно разобрать следующую надпись: «Под сим камнем лежат тела двух юных друзей служивших в лейб-гвардии Измайловском полку, поручик граф Сергей Николаевич Татищев, родился 11 ноября 1791 года и прапорщик Николай Александрович Оленин, родился 29 ноября 1793 года, убитых одним ядром в знаменитом Бородинском сражении. Помяни Господи души рабов твоих Сергея и Николая за Веру и Отечество на брани убиенных»[8].

Воистину, как замечательно сказано на памятнике лейб-гвардии конно-артиллерийской бригады: «Доблесть родителей — наследие детей. Всё тленно, всё преходяще, только доблесть никогда не исчезнет — она бессмертна!» Подлинная история скромна, зато как помпезна отмечающая исторические годовщины современность!

На батарее Раевского Государю подали лошадь, и начался торжественный объезд войск, под склонённые знамёна и музыку полковых оркестров игравших «Коли славен наш Господь в Сионе». Закончив объезд, Государь подошёл к инвалидному домику, в котором находились четверо свидетелей 1812 года в возрасте от 109 до 118 лет, и Аким Винтонюк, которому исполнилось 122 года. Этот отставной фельдфебель 53-го пехотного Волынского полка — единственный оставшийся в живых участник Бородинского сражения. Особым указом Государя ему была пожалована пожизненная пенсия 300 рублей в год. (Через пару дней всё-таки спохватились и новым царским указом эту пенсию удвоили, тем более что до этого дня ветеран никакой пенсии вообще не получал! — Прим. автора).

Около половины пятого к батарее Раевского подошёл крестный ход из Смоленска, нёсший в первых рядах знаменитую Одигитрию — чудотворную икону Смоленской Божьей Матери, которая в 1812 году находилась в действующей армии. Государь первым приложился к иконе, после чего началась панихида по императору Александру I и всем павшим в 1812 году воинам. Вечером Государь осматривал Семёновские флеши, интересуясь работами по их реконструкции, а с наступлением темноты любовался электрической иллюминацией, украшавшей стены и собор Спасо-Бородинского монастыря.

День 26 августа начался в 7 утра с пяти пушечных выстрелов с батареи Раевского, оповестивших всех собравшихся на поле о начале торжественного празднества. Утренняя литургия в главном соборе Спасо-Бородинского монастыря закончилась к десяти часам, после чего Государь пешком прошёл около версты до батареи Раевского, на всём протяжении пути приветствуемый своими верноподданными. Здесь его уже ждало множество приглашённых гостей, — особенно выделялись дамы в белых платьях и группа потомков героев Бородинской битвы, среди которых имелось немало приближённых ко двору лиц. В походном шатре был отслужен коленопреклонённый благодарственный молебен по поводу «избавления от нашествия двунадесяти языков» и вознесена «вечная память» героям войны 12-го года. Грянул салют из восьми орудий, а на всех ближайших церквах одновременно зазвонили колокола.

Царское семейство вошло в ограду памятника Бородинской битвы, где генерал-адъютант Дурново в качестве старшего по званию из потомков героев Бородина возложил на могилу Багратиона юбилейную медаль, на одной стороне которой был выбит профиль Императора Александра I, а на другой надпись: «Славный год сей минул, но не пройдут содеянные в нём подвиги (1812—1912)». После ухода царской семьи венки на могилу Багратиона возложили французские делегации.

Затем вновь состоялся торжественный объезд войск, завершившийся церемониальным маршем. После этого Государь отбыл в Ставку обедать вместе с приглашёнными гостями, общее число которых достигало полутора тысяч человек. Но уже в четыре часа дня Государь, встреченный хлебом-солью, прибыл в деревню Горки, где сто лет назад находилась ставка Кутузова. Последовал осмотр ряда памятников, а к пяти часам дня Государь приехал на Шевардинский редут, где его ждало множество высокопоставленных лиц, среди которых были председатель Совета министров Коковцев, председатель юбилейной комиссии по торжествам генерал Глазов, а также генеральный консул Французской республики.

Как известно, французы не успели соорудить собственный памятник, поэтому взорам собравшихся предстал лишь макет в натуральную величину, сделанный из дерева и гипса. Это огромный серый обелиск, с вершины которого взмывает орёл. Надпись предельно скромна: «Aux morts de la grande armee»[9]. У подножия будущего памятника сгрудилось множество венков от всех французских частей, участвовавших в битве, а также серебряный венок от русской армии с надписью «Доблестному противнику». Было много представителей французской молодёжи, которая при виде Государя восторженно кричала: «Да здравствует император!», на что русские участники торжества отвечали криками: «Да здравствует Франция!» Вечером началась католическая траурная месса.

Знаменательный день закончился для Государя в его Ставке, где перед ним выступила духовная капелла Иванова и оркестр Александровского военного училища. Последней из прозвучавших мелодий был государственный гимн «Боже, царя храни!».

В заключение нашего отчёта о столь знаменательном дне мы не можем не упомянуть об одном, крайне опасном инциденте, который мог бы омрачить все торжества. Дело в том, что вышеупомянутый проход царского семейства в ограду памятника Бородинской битве пришлось отложить на целых пятьдесят минут. Один из солдат случайно обнаружил заложенную в основании часовни «адскую машинку» с часовым механизмом. Участвовавшие в торжествах и потому немедленно прибывшие на место сапёры сообщили, что взрывное устройство было полностью готово к применению, однако часы оказались не заведены. По всей вероятности, в последний момент неизвестного злоумышленника кто-то вспугнул, и он не успел запустить в действие пружины своего дьявольского замысла.

Полиция проводит расследование, и уже нашла нескольких очевидцев, которые рассказали о том, что неоднократно видели возле часовни какого-то солдата, «по виду похожего на француза», то есть черноволосого и смуглого. В данный момент ведутся активные поиски злодея...

* * *

Два года подряд — в 1912 и 1913 годах Российская империя помпезно, но словно бы напоследок праздновала свои исторические торжества, поскольку уже в следующем, 1914 году началось неумолимое скольжение к пропасти!

ЭПИЛОГ

В конце того же 1912 года, исколесив почти всю Европу, за исключением Италии (Елена была там во время своего первого свадебного путешествия с Филиппом, поэтому не хотела будить ещё свежие воспоминания), супруги Винокуровы оказались в Лондоне. Они старательно осмотрели главные достопримечательности древней британской столицы — полюбовались на часовых в медвежьих шапках у Букингемского дворца, посетили здание английского парламента и побывали в Тауэре. Но самые неожиданные впечатления ждали их на Трафальгарской площади.

— Ты узнаешь того господина, который смотрит на колонну Нельсона с таким оценивающим видом, словно бы сравнивает её с Александрийским столпом? — спросила Елена.

— Нет, — прищуриваясь, отвечал Денис Васильевич. Зрение у него было заметно хуже, чем у жены, поэтому он уже привык к тому, что она всё замечала первой.

— А ведь это наш старый петербургский знакомый — следователь Гурский.

— Макар Александрович? Не может быть! Откуда ему здесь взяться?

— А вот сам подойди и спроси.

Денис Васильевич оставил жену и быстро приблизился к господину, одетому в классический английский макинтош и сдвинутую на затылок шляпу. И чем ближе он подходил, тем больше убеждался в том, что его жена была права. Поэтому Винокуров даже не стал заглядывать в лицо этого человека, а остановился сзади и весело произнёс:

— А я-то думал, что больше всего в Лондоне вас заинтересует Бейкер-стрит!

Гурский быстро обернулся и с улыбкой протянул Винокурову руку.

— Здравствуйте, Денис Васильевич.

— Но какими судьбами, Макар Александрович? Я бы глазам своим не поверил, если бы не жена.

— Да всё очень просто. На прошлогоднем конгрессе и познакомился с профессором Ферингтоном, и мы так понравились друг другу, что этот джентльмен пригласил меня к себе в гости. Прошёл год, я получил долгожданный отпуск и, как видите, решил воспользоваться его любезным приглашением. Сегодня вечером я ужинаю у него.

— Не забудьте поздравить с присуждением Нобелевской премии по физиологии и медицине за прошлый год, которую профессор Ферингтон разделил с нашим соотечественником — Иваном Ильичом Сечниковым.

— Это уж непременно, — согласился Гурский, а потом вдруг добавил: — Не хотите пойти со мной?

— А это удобно? — засомневался Денис Васильевич. — Ведь приглашали вас одного. Кроме того, я здесь с супругой...

— Которая уже устала ждать своего забывчивого муженька и вынуждена лично напомнить о своём существовании, — раздался за его спиной весёлый женский голос.

Денис Васильевич порывисто улыбнулся и с виноватой улыбкой взглянул на подошедшую Елену.

— Очень рад вас видеть, сударыня, — снимая шляпу, галантно поклонился Гурский.

— How do you do, Макар Александрович?

— Неплохо, неплохо.

— Так, и о чём вы тут говорили?

— Макар Александрович приглашал меня на ужин к профессору Ферингтону, — ответил Винокуров, — однако я вовремя вспомнил, что сегодня вечером мы собирались и театр.

— О, какие пустяки. Конечно, тебе следует провести вечер в обществе нобелевского лауреата.

— А что будешь делать ты?

— А я отправлюсь смотреть восковой кабинет мадам Тюссо. Ты же категорически не захотел туда идти, а мне весьма любопытно. — Действительно, Денис Васильевич, у которого с юности остались самые неприятные впечатления от подобного рода зрелищ, очень прохладно отнёсся к мысли о посещении одной из самых известных лондонских достопримечательностей и всячески пытался отговорить жену. — Так что этот вечер, мой дорогой, — весело закончила Елена, поглаживая мужа по руке, — мы проведём раздельно, благодаря чему я впервые почувствую себя надоевшей женой, чьё общество муж предпочёл виски и сигарам.

— Приятно видеть столь остроумное снисхождение к маленьким мужским слабостям, — улыбнулся Гурский. — Какой же вы счастливец, дорогой Денис Васильевич, какой же вы счастливец...

Вечером того же дня они сидели в старомодной, но по-английски очень уютной гостиной профессора Ферингтона перед жарко пылавшим камином, держа в руках сигары и бокалы со старым шотландским виски.

Профессор Ферингтон принял их очень радушно, с ходу назвал «моими русскими друзьями» и на протяжении всего вечера продолжал называть именно так. В его доме — классическом жилище настоящего английского джентльмена — царил настолько образцовый порядок, что можно было побиться об заклад: хозяин абсолютно точно знает, где лежит та или иная вещь. За ужином, во время которого им прислуживала чопорная английская горничная средних лет, разговор шёл о самых общих вещах — вроде балканских войн, которые южнославянские и православные страны сначала вели с ослабевшей Оттоманской империей, а потом между собой, деля захваченное территориальное наследство. Самые важные и интересные темы приберегались напоследок — для неспешной беседы у камина.

— Позвольте выразить своё удивление, — первым заговорил Денис Васильевич, когда сигары были раскурены и в гостиной повис ароматно сизый дымок. — Почему такой выдающийся учёный, как вы, доктор Чарлз, прославившийся изучением физиологии мозга и открытием синапсов, вдруг не только сам отказывается от дальнейших исследований, но и начинает отговаривать других, уверяя, что душа бестелесна и не имеет никакого отношения к мозгу?

— Это настолько удивляет всех моих коллег, что я уже устал от подобных вопросов, — улыбнулся Ферингтон, — однако лишь с вами, мои русские друзья, постараюсь быть до конца откровенным. Я действительно начал выступать против дальнейшего изучения человеческого сознания, поскольку всерьёз опасаюсь появления той самой сверхличности, о которой так много говорил на петербургском конгрессе.

— А можно осведомиться, почему? — подал голос Макар Александрович.

— Подсознание такой личности будет сведено к минимуму, поэтому в нём может просто не оказаться места для таких гуманистических свойств, как любовь, милосердие, доброта. Иначе говоря, перекос в пропорции «сознательное — бессознательное» способен породить монстра.

— Не слишком ли вы сгущаете краски? — спросил Денис Васильевич.

— Возможно, — пожал плечами англичанин, — но в подобных вещах лучше не рисковать. Я уверен, что существуют такие сферы, вторжение в которые не проходит безнаказанно. Во всяком случае, после того, как мне удалось открыть некоторые методы манипуляции сознанием, радикально меняющие саму личность, я по-настоящему испугался, представив себе, что станет с человечеством, если подобными методами овладеет какой-нибудь злой гений. И, надо вам сказать, дальнейшие события показали, что мои опасения далеко не беспочвенны... — Тут профессор Ферингтон сделал многозначительную паузу, чтобы сполна насладиться сигарой.

Винокуров и следователь терпеливо ждали продолжения, тем более что сидеть в уютном кресле у пылающего камина было чертовски приятно, особенно если сознавать, что за прочными стенами этого дома моросит холодный дождь и царит промозглый туман зимнего лондонского вечера.

— Пожалуй, решающим событием, побудившим меня отказаться от дальнейших исследований, — снова заговорил хозяин, — стала кража части моего научного архива.

— Кража? — сразу насторожился Гурский. — Вы в этом уверены?

— Трудно сомневаться в том, что обворован, когда находишь в своём кабинете жуткий беспорядок и обнаруживаешь исчезновение нескольких крайне важных папок.

— Вы заявляли в полицию?

— О, разумеется, я сделал всё, что полагается делать в таких случаях законопослушному подданному Её величества. Скотланд-Ярд провёл тщательное расследование, в ходе которого выяснилось, что неподалёку от моего дома соседи неоднократно видели весьма запоминающегося господина. Высокий, черноволосый и смуглый, с переносицей довольно необычной формы...

— Чёрт! — вразнобой воскликнули Гурский и Денис Васильевич, обмениваясь выразительными взглядами.

— Что такое, друзья мои? — удивился профессор Ферингтон. — И почему вы так дружно вспомнили того, кого, согласно русской пословице, к ночи поминать не стоит? Неужели по этому скудному описанию вы смогли узнать злоумышленника?

— Боюсь, что да, — кивнул Макар Александрович. — А ещё я очень опасаюсь, что если этот крайне опасный господин не попадёт в руки английской полиции, то рано или поздно мне или Денису Васильевичу предстоит с ним встретиться.

— Должен сказать, что подобная перспектива меня совсем не радует, — заметил Винокуров.

— Да и меня, честно говоря, тоже, — со вздохом признался следователь.

ОРДЕН КАЗАНОВЫ

В ознаменование исполнившегося ныне

трёхсотлетия со дня всенародного избрания

на Царство первого Государя Дома Романовых,

Нам отрадно по завету прошлого отметить сию

годовщину делами благотворения и дарованием

любезным подданным Нашим различных милостей,

льгот и облегчений. Верный сподвижник Наш

в годы трудов и тяжких испытаний, да объединится

с Нами русский народ и в торжественный день

воспоминания о предках Наших —

славных Строителях Земли Русской...

(«Правительственный Вестник»

21 февраля 1913 года)

ПРОЛОГ

В последних числах ноября приглашённые на один из придворных балов, коими был так щедро украшен год празднования трёхсотлетия династии Романовых, съезжались в Зимний дворец. Бал должен был происходить в концертном зале, поэтому общее число гостей достигало семисот человек. Самая аристократичная часть публики состояла из великих князей и княжон, виднейших сановников империи, пребывавших в одном из первых четырёх классов табели о рангах, придворных, иностранных дипломатов, а также высших офицеров гвардейских полков с жёнами и дочерьми[10]. Впрочем, немало было и менее респектабельных, но зато более молодых лиц, что обещало предстоящему балу атмосферу истинной, а не парадной весёлости.

Приезжать надо было к половине девятого вечера, причём только к своему подъезду, что специально оговаривалось в пригласительных билетах, разосланных за две недели до бала. Великих князей ждал салтыковский подъезд, придворных — подъезд их величеств, гражданские лица проникали во дворец через подъезд иорданский, а военные — через комендантский. Зимний дворец сиял огнями, заливая ярким светом все три квартала, которые он занимал. Вокруг Александровской колонны пылали многочисленные костры, возле которых грелись кучера, лакеи, да и просто любопытные горожане и ведь было на что посмотреть!

Молодые гвардейские офицеры, приглашённые на бал в качестве танцоров, в одних мундирах и с непокрытыми головами проворно сновали между постоянно прибывавшими каретами, ловко подавая руку выходившим оттуда дамам. Соболя, горностаи, шиншиллы, чернобурки — однако очаровательные женские головки также ничем не покрыты, поскольку замужние дамы являлись в роскошных диадемах, а молодые барышни — с цветами в волосах. Элита самой северной в мире империи надменно презирала трескучий мороз!

Смех, восклицания, французская речь, скрип снега, покрикивания полицейских, наблюдавших за размещением прибывших карет, и всеобщее оживление, порождающее зависть у тех, кто не допущен на этот очаровательный праздник жизни[11].

Тем временем, к иорданскому подъезду подкатила элегантная новенькая карета, из которой вышли двое мужчин и невероятно красивая молодая женщина, чьи чёрные волосы эффектно украшала алая роза. Первый из мужчин — известный петербургский психиатр, профессор Денис Васильевич Винокуров представлял собой заметно поседелого господина, немногим старше пятидесяти лет с грустными тёмно-синими глазами. Вторым был тридцатилетний журналист самого известного юмористического журнала России — «Сатирикон» — Сергей Алексеевич Кутайсов. Темноволосый, подвижный, с плутоватыми чёрными глазами и изящными гусарскими усиками, он первым помог выбраться из кареты их очаровательной спутнице, которую они называли Ольгой. Она была старшей сестрой жены Дениса Васильевича и дочерью одного из богатейших петербургских купцов Рогожина, почившего в бозе два года тому назад.

Несмотря на то, что все трое наших героев приехали на бал в одной карете, они оказались здесь разными путями. Старый знакомый профессора Винокурова — старший следователь сыскной полиции Макар Александрович Гурский — находился в дружеских отношениях с великим князем Александром Михайловичем (двоюродным дядей императора и одновременно супругом его родной сестры Ксении), который пожелал видеть его на балу. Не видя иного способа отказаться от подобного времяпрепровождения, следователь сказался больным, а свой билет отдал Денису Васильевичу, чья жена Елена неделю назад действительно простудилась.

С другой стороны, журналист Кутайсов, имевший двоюродным дядей одного из генерал-майоров свиты Его Императорского Величества, самостоятельно добыл два желанных билета, чтобы пригласить на бал Ольгу Николишину, в девичестве Рогожину, за которой ухаживал уже целый год, почти не таясь от её мужа Семёна — простоватого парня из провинциального купеческого сословия. Впрочем, для того, чтобы принять его приглашён не, Ольге пришлось выдержать бурный домашний скандал и даже закатить вздумавшему ревновать супругу две звонкие пощёчины.

Войдя во дворец, уже окутанный ароматом особых придворных духов, которые щедро выливались на раскалённые чугунные совки, они разделись с помощью придворных лакеев в белых чулках, лакированных башмаках и шитых галунами ливреях и оставили у них свои шубы, не забыв прикрепить к ним визитные карточки.

— Признайтесь, дорогой Денис Васильевич, — с улыбкой заметил Кутайсов, — а ведь вы изрядно волнуетесь?

— Признаюсь, вымученно улыбнулся Винокуров, одёргивая перед огромным зеркалом фрак и поправляя манишку.

— А почему?

— С одной стороны, я недостаточно знатен или богат, чтобы чувствовать себя здесь свободно, с другой — недостаточно молод, чтобы восхищаться своей близостью к богатству и знати. — Произнеся эту фразу, Денис Васильевич вдруг подумал о том, что, возможно, именно по этой самой причине следователь Гурский и уступил ему свой билет! Эх, Макар Александрович, Макар Александрович, рано вы отказались от светской жизни.

— Ну-ну, не прибедняйтесь, дорогой родственник, — прощебетала заметно разрумянившаяся Ольга, жадно вдыхая придворные ароматы всем своим глубоким декольте, на которое нет-нет да и устремлялся плутоватый взгляд журналиста. — Однако что же мы здесь стоим, друзья мои? Подайте же мне кто-нибудь руку и пойдём наверх!

Её спутники охотно повиновались, и все трое стали подниматься по мраморной лестнице, затянутой мягким красным ковром, проходя между двух рядов лейб-казаков в красивых белых бешметах. Концертный зал, украшенный гирляндами и ярко залитый светом многих тысяч электрических ламп, был уже полон, поражая внимание вошедших яркостью и разнообразием нарядов собравшихся там людей.

Бело-красные мундиры лейб-гвардейцев с золотыми государственными орлами на груди и спине, чёрные бешметы смуглых кавказских князей, роскошные кунтуши польской аристократии, белые гусарские ментики с бобровой опушкой, шитые золотыми и серебряными позументами придворные мундиры — по сравнению со всем этим великолепием самыми скромными нарядами казались обычные чёрные фраки. Вид сверху дополнялся видом снизу — белые лосины и сапоги военных, вкрадчиво звякавших шпорами, короткие панталоны и белые чулки придворных, чёрные брюки и лакированные ботинки гражданских, а также мягкие чувяки кавказцев, благодаря которым они передвигались по залу практически бесшумно.

Что касается дам, то согласно строгому придворному этикету цвет их платьев должен был соответствовать драгоценностям: розовое платье одевалось под жемчуга, бриллианты или рубины, а голубое — под сапфиры и бриллианты. Однако отнюдь не это обстоятельство смутило Ольгу, на которой было очень дорогое и совершенно новое платье в русском стиле — из белого атласа, с открытыми плечами и шлейфом красного бархата, украшенным золотым шитьём. Из драгоценностей молодая женщина предпочла серебристую диадему, серьги с аметистом, жемчужное ожерелье и старинную, усыпанную бриллиантами брошь, приколотую к корсажу чуть пониже левого плеча.

— Почему они так на меня смотрят? — удивлённо спросила она, поймав на себе несколько снисходительно-презрительных женских взглядов. — Неужели только потому, что я в белом?

— Нет, только потому, что в новом, — невозмутимо пояснил Кутайсов.

— Что это значит? — повторно удивилась Ольга.

— Видишь ли, бесподобная моя, истинные аристократки считают дурным тоном надевать на подобные балы платья последних моделей от Уорта или Редферна — не дай бог, помнут в толпе. Поэтому во всё новое одеваются только... гм!., выходцы из простонародья.

— Мерзавец! — мгновенно вспыхнула молодая женщина, сжимая свой веер с таким выражением лица, словно бы едва сдерживаясь от желания немедленно отхлестать им собеседника. — И ты это говоришь мне только сейчас?

— Что делать, милая, — пожал плечами журналист и нахально добавил: — К сожалению, не я выбирал тебе платье. Кстати, вспомнил замечательно подходящий к данному случаю анекдот. Один негр говорит другому: «Вчера на балу я был во фраке телесного цвета».

— Да катись ты со своими пошлыми анекдотами!

— Вот-вот, а от прирождённых аристократок подобных заявлений не услышишь!

Неизвестно, как долго бы они ещё продолжали потешать Дениса Васильевича своими препирательствами, но в этот момент церемонимейстеры трижды ударили в пол своими жезлами[12], и огромный негр в белой чалме торжественно растворил двери Малахитового дворца. По традиции, идущей ещё со времён Петра Великого и его знаменитого арапа, этот негр считался главным телохранителем императора.

Из дворца под звуки полонеза появилась царственная чета, впереди которой, словно бы раздвигая и без того проворно расступавшуюся толпу, шествовал обер-гофмаршал двора граф Бенкендорф.

В результате лёгкой суматохи Денис Васильевич оказался разлучён со своими спутниками и притиснут к стене — прямо под портретом какого-то старого сановника в огромном парике петровских времён. Оставалось только наблюдать, тем более что участвовать в открывавшем бал полонезе имели право лишь особы императорской фамилии и иностранные послы.

Николай II шёл в первой паре с женой главы дипломатического корпуса — на сей раз это была супруга французского посла, великие князья распределили между собой жён остальных дипломатов, а сами послы шествовали с великими княгинями. После первого тура происходил обмен дамами, причём в строгом соответствии с рангом каждой из них.

И лишь после полонеза, своей торжественностью и жёсткой регламентированностью напоминавшего священнодействие, с первых же звуков вальса, который открывал лучший танцор гвардии с заранее намеченной для этого девицей, начиналось всеобщее веселье...

Денис Васильевич танцевать не собирался, поэтому всерьёз начал подумывать о том, чтобы перейти в один из соседних залов, где под огромными пальмами, специально доставленными из оранжерей Ботанического и Таврического садов, были расставлены многочисленные столы, украшенные цветами. Здесь можно было выпить шампанского или клюквенного морса, а также отведать фруктов и знаменитых сладостей, которые изготовлялись исключительно в придворных кондитерских Царского Села, в продажу не поступали, а потому становились законной добычей гостей, стремившихся прихватить их с собой.

— Господин Гурский?

Вопрос прозвучал настолько близко от него, что Винокуров слегка вздрогнул и удивлённо оглянулся. Перед ним стояла юная и стройная шатенка — судя по шифру[13], одна из придворных фрейлин. Живые, зеленовато-карие глаза, свежий румянец и постоянно меняющееся выражение очень подвижного, слегка удлинённого лица делали её настолько очаровательной, что Денис Васильевич вдруг почувствовал, как его сердце разом ухнуло вниз, оставив ощущение головокружительной пустоты и адской сухости в горле. В первое мгновение он хотел было отрицательно покачать головой, но одна только мысль о том, что эта юная прелестница сразу утратит к нему всякий интерес и тут же исчезнет, заставила его передумать.

— Что вам угодно, сударыня? — учтиво поклонившись, осведомился он.

— Хочу пригласить вас на мазурку, с непринуждённой улыбкой заявила юная фрейлина.

Благодаря всезнающему Кутайсову Денису Васильевичу было известно, что во время так называемых лёгких танце на придворных балах царила достаточно свободная атмосфера и даже великие княжны могли сами присмотреть кавалера, а уж потом поручить кому-нибудь из знакомых подмести его к себе. И всё же это предложение его изрядно смутило — да и танцевал он теперь уже не вспомнить в каком году!

— Что же вы молчите, сударь? — нетерпеливо спросила девушка, и ему ничего не оставалось, как смущённо кивнуть, осторожно обнять её за талию и вовлечь в общий круговорот танцующих пар.

Поначалу у него мало что получалось, и он даже сбился с ритма, едва не налетев на другую пару, однако постепенно, да ещё благодаря умело-ненавязчивому руководству партнёрши, Денис Васильевич понемногу начал обретать уверенность. Прекрасная мелодия, негромкий гул голосов, развевающиеся подолы и кружева, меланхоличное звяканье шпор, упругое дыхание полуобнажённой женской груди, стеснённой корсетом, — было от чего закружиться голове! Впрочем, едва он начал получать удовольствие, как музыка закончилась, и им пришлось остановиться.

— Мне кажется, что всё это только прелюдия и вы хотите сказать мне что-то ещё? — вопросительно произнёс Винокуров, глядя на раскрасневшуюся девушку, которая в этот момент жадно пила лимонад, взяв бокал с подноса у возникшего рядом лакея. Фрейлина быстро взглянула на него, после чего поставила бокал обратно и кивнула.

— Что именно?

И вновь случилось нечто такое, благодаря чему происходящее стало всё явственнее напоминать водевиль или какую-нибудь оперетту вроде «Летучей мыши» или «Весёлой вдовы», где действие также происходит на балу. Девушка взяла Дениса Васильевича за руку и увлекла за собой — подальше от шумного, жаркого, переполненного людьми зала. Она прекрасно ориентировалась во дворце, и вскоре они уже одиноко шли по бесконечной анфиладе слабо освещённых помещений, удаляясь от концертного зала, в котором вновь зазвучала музыка.

— Куда вы меня ведёте? — не выдержал Винокуров, невольно замедляя шаги, всё более отчётливо раздававшиеся в пустых залах дворца, по которым они сейчас проходили.

— А вы что же это — боитесь? Странно, а мне о вас столько рассказывали!

В ответ на это задорное замечание Денис Васильевич пожал плечами, не без ехидства подумав про себя о том, что же такого рассказывали этой юной красавице о старом ловеласе и его лучшем друге — Макаре Александровиче Гурском?

Когда они проходили очередной зал, ему вдруг показалось, как неподалёку — там, где стояла разрисованная цветами китайская ширма, — послышался лёгкий шорох и мелькнуло белое платье Ольги. Впрочем, сейчас он был настолько взволнован, что не придал этому значения. Да и что из того, если его золовка вздумала уединиться с Кутайсовым? Денис Васильевич никогда не одобрял её брака с Семёном Николишиным, откровенно презирая «этого пошлого субъекта». Более того — в своё время он тщетно пытался её отговорить[14], а тот же журналист активно ему в этом помогал.

— Вы обещаете выполнить одну мою просьбу? — внезапно спросила фрейлина, останавливаясь посреди очередного зала, украшенного огромной картиной совместного купания фавнов и нимф, и подводя Дениса Васильевича к окну, за которым в окружении костров чернела громада Александрийского столпа.

— Какую именно? — осторожно поинтересовался он, глядя в её невероятные, сиявшие загадочным светом глаза. Его не совсем уместная в данных обстоятельствах осторожность объяснялась весьма просто — сам то ом был готов пообещать этой стройной красавице всё, что угодно, но только от своего имени! Все другие обещания могли скомпрометировать или каким-то иным образом повредить почтенному Макару Александровичу.

Ответа он не дождался, если только не считать таковым внезапно нахлынувший жар обнажённых женских плеч, а затем и невероятно упоительное прикосновение ароматных и тёплых губ, намеренно увлажнённых быстрым движением языка. Это был не просто поцелуй, а дьявольски изощрённое кокетство, неудержимый соблазн, дразнящее и задорное обещание!

И Денис Васильевич мгновенно потерял голову! Однако едва его ладони легли на упругую талию прильнувшей к нему девушки, как она проворно сняла их своими нежными и горячими руками и шёпотом спросила:

— А теперь обещаете?

— Сударыня...

— Неужели вы способны мне отказать?

— Я — нет! Но, увы, моя фамилия отнюдь не Гурский.

— Как? — удивлённо вскричала девушка. — Но я же видела ваш пригласительный билет!

— Всё верно, но там не моя фамилия. Я получил его от своего старого друга Макара Александровича, так что вполне могу быть вам полезен, передав ему вашу просьбу.

Юная фрейлина внимательно посмотрела на него, а затем медленно, разочарованно покачала головой. Денис Васильевич окаменел от огорчения, которое мгновенно превратилось в горчайшее разочарование, когда девушка проворно повернулась и, звонко стуча каблучками, убежала в темноту, оставив после себя лёгкий аромат духов.

И это самое разочарование оказалось настолько тяжело, что подкосило ему колени, а потому он и не смог — на манер старого фавна! — броситься в погоню за таинственной нимфой. В своё время они с Гурским попадали в немалое количество передряг, но ничего подобного ещё не случалось. Что же всё-таки было нужно от его друга следователя этой невероятно хорошенькой фрейлине?

Чёрт, а ведь он даже не успел узнать её имени!

Глава 1

СЕМЕЙНЫЙ СКАНДАЛ

...Едва бархатистая щёточка его усов нахально защекотала её разгорячённую кожу, как она вздрогнула и попыталась отодвинуться. Но не тут-то было — он жадно прижал её к себе, зарываясь губами в декольте и оставляя повсюду влажный след своего горячего языка, что порождало в ней сладостную истому, лишавшую возможности сопротивляться. «Перестань же», — хотела прошептать она, но вместо этого лишь улыбнулась и замерла, особенно когда он забрался носом в ложбинку между грудями и на какой-то миг замер, вдыхая аромат её кожи.

«Что же дальше?» — подумала она, глубоко вздыхая. Словно поняв её невысказанный вопрос, он вдруг поднял голову и каким-то неприятно требовательным тоном поинтересовался: «Ну и где же брошь?»

Что? — тут же вскинулась она. Какая ещё брошь?

Та самая, старинная, с бриллиантами, от матушки Екатерины...

Ольга наконец проснулась, нехотя разлепила сонные глаза, но тут же сомкнула их снова, увиден перед собой разъярённую физиономию супруга, который, полностью одетый, стоял над изголовьем её постели.

— Нет уж, — сердито заявил Семён, — хватит притворяться, что спишь. Где брошь, я тебя спрашиваю?

— Отстань от меня, негодяй, — простонала она, прикрывая лицо рукой и думая про себя о том, что более гнусного пробуждения да ещё после такого чудесного сна! — трудно себе представить. Что ты себе позволяешь...

— Просыпайся же наконец, чёрт бы тебя подрал! — в полный голос заорал муж. И давай искать эту чёртову брошь!

— А разве я вчера пришла без неё? — удивлённо пробормотала Ольга, делая над собой усилие и приподнимаясь на постели.

— Этого я не знаю, поскольку заснул, так и не дождавшись тебя, однако сейчас её нигде нет.

— А на платье?

— Нигде нет, говорю тебе! Вспоминай давай, что с тобой вчера было.

Давненько она не видела Семёна таким злым и озабоченным, и это заставило её заметно взбодриться. А действительно, где может быть эта брошь? Ольга наморщила лоб, пытаясь как можно подробнее вспомнить вчерашний вечер, и в её ушах громко зазвучала музыка, а перед глазами поплыли томно вальсирующие пары...

Первый танец она танцевала с Кутайсовым, а потом этот нахал увлёк её в какой-то полутёмный зал под предлогом «освежиться шампанским» и там принялся целовать с такой страстью, что она едва вырвалась, опрокинув при этом тонкую китайскую ширму.

Что же было ещё? Шампанское, много шампанского — она выпила его столько, что заслужила осуждающие взгляды двух немолодых аристократок — да и чёрт с ними! Зато потом её ждало знакомство с великим князем Александром Михайловичем — о, какой это был джентльмен и при этом как невероятно похож на своего царственного племянника! Она танцевала с ним мазурку, и великий князь пылко заявил, что давно уже не видел такой «поразительно красивой женщины». Именно так и сказал — «поразительно красивой»! Ольга кокетливо засмеялась, но тут к нему подошёл строгий адъютант и что-то шепнул, после чего великий князь поспешно извинился и отошёл.

Она осталась одна и тут же почувствовала на себе горячий взгляд какого-то юноши, скромно стоявшего неподалёку. Впрочем, он был так молод, что она лишь снисходительно улыбнулась и прикрылась веером.

Не прошло и минуты, как к ней подлетел красивый гусар в белом ментике, чтобы пригласить на котильон. Наблюдая за ними, бедняга Кутайсов так ревновал, что чуть было не вызвал его на дуэль — вот было бы забавно! Так, но что же случилось дальше? Ах да, она несколько минут проболтала с симпатичной фрейлиной, которая что-то выспрашивала у неё по поводу Гурского, потом снова были приставания гусара, потом опять шампанское... И дальше всё — она помнит только как дремала в карете на плече у Кутайсова, лениво отпихивая его блудливые руки, пытавшиеся забраться под её шубу...

Боже, но где же она могла потерять эту чёртову брошь — в карете или где-нибудь там, в одном из залов дворца?

— Я почти уверен, что её украл твой журналист! — твёрдо заявил муж.

— Что ты сказал? — удивилась Ольга.

— Да-да, её украл твой журналист! — с каким-то непонятным торжеством повторил Семён. — Иначе зачем бы он пригласил тебя на этот бал? Надо вызвать полицию и, пока не поздно, провести обыск у него в квартире.

— Заткнись ты, идиот!

— Это я — идиот? А как тогда назвать тебя, потерявшую старинную брошь, стоимостью в целое состояние?

Семён подошёл совсем близко к постели, и тогда она, мгновенно вскочив на колени, попыталась залепить ему увесистую оплеуху. Однако муж был настороже и вовремя перехватил её руку, сильно сжав запястье. Ольга была слишком слаба, чтобы бороться или пускать в ход другую руку, поэтому вяло пробормотав:

— Отпусти меня, ничтожество... — тут же повалилась на подушки и утомлённо закрыла глаза.

Из-за болезни жены Денис Васильевич ночевал в своём кабинете, однако и ту ночь ему совсем не спалось. Да и как могло быть иначе после подобного приключения! Разумеется, его мучили угрызения совести, требовавшей покаяния перед милой женой, однако — что тут лукавить! — главной причиной бессонницы был поцелуй фрейлины. И хотя Елена ничуть не уступала незнакомке в красоте, молодости или обаянии, Денис Васильевич от природы был слишком романтичной натурой, чтобы устоять перед чарами новизны и загадочности.

И как только эта романтичность ухитрилась сохраниться в душе немолодого психиатра, написавшего немало научных трудов на основе многолетнего изучения самых гнусных и извращённых проявлений человеческой психики!

Однако роль пошлого ловеласа, который готов воспользоваться первым попавшимся случаем, чтобы завести очередную интрижку, ему заметно претила, поэтому, явившись поутру в спальню жены, он с трудом скрывал виноватый вид. То, что у Елены уже были посетители — Ольга и Семён, — причём его очаровательная золовка пребывала в некотором смущении, несколько приободрило Дениса Васильевича. Неужели Ольга уже успела покаяться перед мужем за свои вчерашние прегрешения и теперь Елена вынуждена их мирить?

— Как ты себя чувствуешь, любовь моя? — спросил он, первым делом целую жену в лоб.

— Хорошо.

— В самом деле?

— Да, я уже почти выздоровела, — кивнула Елена, озабоченно переводя взгляд с Ольги на её мужа. — Кстати, ты явился очень вовремя.

— А что такое?

— Да вот, Денис Васильевич, — с какой-то угрожающей развязностью заговорил Семён, делая шаг вперёд и кивая на понурую Ольгу, сидевшую в ногах у сестры, — не уследили вы вчера за моей драгоценной супружницей.

— В каком смысле?

— А в том, что драгоценность свою и потеряла!

— Будь любезен выражаться яснее, — слегка поморщился Денис Васильевич, — как это твоя драгоценная Ольга могла потерять свою драгоценность?

— А вот так-таки и потеряла!

— У сестры пропала брошь, — специально для мужа пояснила Елена.

— Возможно, надо поискать в карете или спросить у Кутайсова, — вяло пробормотала сама Ольга, отвечая на вопросительный взгляд деверя.

— Так он тебе и отдаст! — взвился Семён. — Нашла дурака!

— Да, я уже давно нашла дурака и даже вышла за него замуж, — огрызнулась жена.

— Что же теперь делать? — спросила Елена, обращаясь к Денису Васильевичу.

— Наверное, просто купить новую, — равнодушно пожимая плечами, улыбнулся Винокуров.

— Что ты! — вразнобой вскричали все трое. — Это же был орден Казановы!

Глава 2

ПОСЛЕ БАЛА

История близкого знакомства Макара Александровича Гурского с великим князем Александром Михайловичем брала своё начало в другой, весьма загадочной истории, связанной с похищением научного архива лауреата Нобелевской премии по биологии и медицине, профи сора Чарлза Ферингтона. В прошлом, 1912 году, Макар Александрович познакомился с профессором на проходившем тогда в Петербурге конгрессе «Мозг — Разум — Душа», и они с англичанином так понравились друг другу, что тот пригласил следователя к себе в Лондон. В конце того же года Гурский оказался в британской столице, и во время ужина у Ферингтона профессор рассказал ему о загадочном похищении своего архива, в котором содержались результаты его исследований по созданию методов манипуляции сознанием, радикально меняющих человеческую личность.

Макар Александрович обещал заняться поисками пропавшею архива, тем более что, судя по описанию свидетелей, вероятным похитителем моё оказаться один из видных российских террористов но имени Георгий Всеволодович Морев, незадолго до этого совершивший злодейское убийство на Крестовском острове[15] и потому объявленный во всероссийский розыск.

Разумеется, что подобное обещание было скорее данью вежливости, чем реальным намерением, поскольку у старшего следователя петербургской сыскной полиции и без того хватало дел. Однако Гурскому неожиданно повезло: через какое-то время ему попалась в руки статья его молодого приятеля — талантливого журналиста Сергея Кутайсова. В ней рассказывалось об одном из тех многочисленных шарлатанов, которые выдавали себя за людей со сверхъестественными способностями, и говорилось буквально следующее:

«Каждый день, каждый номер газет пестрит объявлениями о предсказателях судьбы, о людях, которые вам доложат не только ваше прошлое и настоящее, но и будущее. Укажут, как надо разбогатеть, как устроить свои сердечные дела, излечиться от неизлечимых болезней, укажут вам все блага жизни, вплоть до возможности попадания в Царствие Небесное. Кто же они, эти современные пророки и благодетели? Профессор чёрной и белой магии и оккультизма г-н Щеглов, который громко публикует о своей плодотворной деятельности, называя себя “любимым учеником” лауреата Нобелевской премии профессора Ферингтона, якобы использующим его методы! Однако каков же научный багаж этого профессора? Оказывается, до того, как заняться оккультизмом, он был старшим дворником в одном из домов по Петербургской стороне. Неудивительно, что г-н маг предсказывает судьбу по отпотевшим слезам на водосточной трубе!»[16]

Не на шутку заинтересовавшись бывшим дворником, выдающим себя за ученика нобелевского лауреата, Макар Александрович провёл небольшое расследование, в результате которого выяснились удивительнейшие вещи — «профессор» Щеглов пользовался такой популярностью, что среди его клиентов имелось немало представителей высшего петербургского общества! Впрочем, когда при дворе царил развратный и вечно пьяный сибирский мужик, чему было ещё удивляться? Известная пословица весьма точно указывает, с какого места начинается гниение рыбы, намекая, что и не только её...

Воспользовавшись жалобой одной старой княгини, которую Щеглов брался вылечить от падучей, а, в итоге, едва не свёл в могилу, Макар Александрович арестовал этого псевдомага и провёл обыск на его роскошной квартире. Велико же было изумление старого следователя, когда ему удалось найти пропавший архив Ферингтона! Сам Щеглов, представлявший собою невысокого, пронырливого мужичка с некрасивой морщинистой физиономией и невероятно плутоватыми глазами, объяснил происхождение архива следующим образом — к нему якобы обратился некий таинственный господин, только что вернувшийся из-за границы и срочно нуждавшийся в деньгах. Он предложил Щеглову купить у него «магический способ воздействия на человеческое сознание, благодаря которому пациент оказывался в полной зависимости от своего врачевателя». Прельстившись подобной рекламой, бывший дворник приобрёл архив за весьма приличную сумму, не смутившись даже тем обстоятельством, что изложение «магического способа воздействия» было дано на английском языке. Более того, он тут же нанял переводчика, однако, по его собственному признанию, сделанному в кабинете следователя, «так-таки ни хрена и не уразумел!». Зато благодаря подробному описанию таинственного продавца архива (который, разумеется, был немедленно отослан его владельцу в Лондон), Макар Александрович сделал для себя важнейший вывод — убийца и террорист Морев снова находится в Петербурге.

А дальше начались удивительные вещи! Пока Гурский размышлял над тем, по какой статье «Уложения о наказаниях» можно привлечь к суду этого типичного прохиндея с малороссийским акцентом, ему позвонили от имени великого князя Александра Михайловича и пригласили во дворец. Макар Александрович, естественно, явился по приглашению и имел длительную беседу с одним из виднейших членов императорской фамилии, оставившую у него двойственное впечатление. С одной стороны, родной дядя царя представлял собой очень образованного, обаятельного и остроумного человека, беседовать с которым было одно удовольствие; с другой стороны, — в его речах встречались весьма странные пассажи о «внушаемых ему свыше идеях» вроде той, что «Россия избавится от всех бед исключительно оккультным путём».

Сам Гурский, всю свою жизнь боровшийся с преступностью при помощи формальной логики и револьвера, видел спасение России совсем в другом, однако спорить не стал. Более того, он согласился отпустить Щеглова и не подвергать его дальнейшим преследованиям. Благодаря этой любезности, они расстались, очарованные друг другом, и с тех пор между ними завязались дружеские отношения, доказательством чему явился пригласительный билет на придворный бал, посланный великим князем старому следователю. Как известно, Макар Александрович передал этот билет своему другу Винокурову, хотя и не совсем по той причине, которую тот себе возомнил.

Добившись своей безупречной, более чем тридцатилетней службой в полиции славы одного из лучших сыщиков Российской империи, Гурский отнюдь не горел желанием выступать членом «паноптикума» для царской фамилии Романовых, пусть даже в столь знаменательным для неё год!

— Ну и как вам прошедший бал? — поинтересовался он, когда в его кабинете появился Денис Васильевич Винокуров.

— Великолепно, — задумчиво ответил тот, пожимая руку следователю и опускаясь в предложенное кресло. — Хотя и не могу отнести себя к любителям подобных мероприятий.

— А как здоровье очаровательной Елены Семёновны?

— Спасибо, она уже поправляется.

— Тогда что случилось и почему вы, дорогой друг, так странно выглядите?

Денис Васильевич быстро взглянул на следователя. Всю дорогу к нему он мучительно размышлял над тем, стоит ли рассказывать про загадочный эпизод с фрейлиной? Поскольку она искала знакомства именно с Гурским, то Макару Александровичу следовало бы об этом знать. Однако делиться с ним этой тайной прямо сейчас — значит, лишиться чего-то такого, неуловимого и трепетного, что заставляло его с волнением подходить к телефону или вскрывать приходившие письма.

— Моя золовка — Ольга Семёновна — потеряла драгоценную брошь, — со вздохом заявил он, — причём это не просто драгоценность, а историческая реликвия. В семье Рогожиных её даже называют орденом Казановы.

— А почему, позвольте полюбопытствовать?

— В пятидесятых годах восемнадцатого века этот знаменитый итальянец какое-то время жил в России и неоднократно встречался с Екатериной Великой. Эту брошь императрица подарила ему в качестве гонорара за водевиль, сочинённый им для её придворного театра. Правда, вскоре драгоценность была украдена при загадочных обстоятельствах, а потому осталась в России и какими-то неисповедимыми путями оказалась у одного из прадедов моей жены. Кстати, сам Казанова упоминает эту брошь в своих мемуарах, так что это не просто легенда.

— Всё это весьма любопытно, — кивнул Гурский, — однако где была потеряна данная вещица — прямо на балу?

— Не знаю, — пожал пленами Денис Васильевич, — Ольга Семёновна в тот вечер пребывала в столь возбуждённом актинии, что не заметила момента её пропажи. Она могла потерять её во дворце, в карете — да где угодно!

— Ага! И чего же вы от меня хотите? Чтобы я нашёл вашу семейную реликвию, даже не зная места её исчезновения?

Денис Васильевич почувствовал иронию, поэтому с улыбкой взглянул на Гурского и слегка пожал плечами.

— Ну, дорогой Макар Александрович, вы хоть через меня пообещайте моим дамам, что попытаетесь её найти.

— Чтобы обещать это, нужно быть шарлатаном, — сухо ответил следователь, — чтобы исполнить — волшебником.

Глава 3

«МОЯ ВСТРЕЧА С ИМПЕРАТРИЦЕЙ»

(ИЗ МЕМУАРОВ ДЖАКОМО КАЗАНОВЫ «ИСТОРИЯ МОЕЙ ЖИЗНИ»)

«Я надумал покинуть Россию с наступлением осени, однако все знакомые наперебой уверяли меня, что я не вправе отправляться в путь, не переговорив хотя бы раз с императрицею. Чтобы уловить счастливый случай, меня надоумили гулять спозаранку в Летнем саду, куда она частенько хаживала.

Прогуливаясь по аллее, я осматривал обрамлявшие её статуи, пресквернейшим образом сделанные из дурного камня, однако донельзя забавные благодаря выбитым внизу надписям. Так, длиннобородый старик назывался Сапфо, а старуха с отвисшей грудью — Авиценна. Тут увидал я в середине аллеи приближающуюся ко мне государыню, впереди которой шёл граф Григорий Орлов, а позади две дамы. Я вдвинулся в живую изгородь, чтобы пропустить всю процессию, однако, поравнявшись со мной, императрица, милостиво улыбаясь, спросила, понравились ли мне её садовые статуи. Пойдя следом, мне пришлось отвечать, что поставили их тут, вероятно, то ли для того, чтобы одурачивать глупцов, то ли для того, чтобы смешить тех, кто немного знает историю.

— Смею надеяться, что всё прочее, вами у нас увиденное, не показалось вам столь смехотворным, — заявила государыня. Росту она была невысокого, но прекрасно сложена и обладала поистине царской осанкой, хотя и не царским высокомерием. Кроме того, своим умом, лаской и обходительностью она умела очаровывать всех, кто имел счастье с ней знаться. — Расскажите же мне о том, что стало для вас примечательным в моей стране?

Я погрешил бы против истины и вежества, если бы не принялся с жаром доказывать, что в России смешного ничтожно мало по сравнению с тем, что восхищения достойно. Но немного погодя, завоевав её милостивое расположение, я рискнул упомянуть и то, что мне не слишком понравилось.

— В России уважительно относятся только к тем, кого нарочно пригласили, — сказал я, — зато тех, кто прибыл по своей охоте, ни в грош не ставят. Возможно, вы и правы, хотя иностранцам это кажется обидным. Кроме того, я обратил внимание, что образованные русские знают, читают и славят одного только Вольтера и, прочтя всё сочинённое им, полагают, что стали столь же учёными, как их апостол. Я же, напротив, убеждал их, что надо читать книги, из коих сам Вольтер черпал премудрость, и мёда, возможно, они узнают больше него. «Не приведи Господь, — сказал мне в Риме один мудрец, — оспаривать человека, который прочёл только одну книгу». И это тем более верно, что даже великие допускают непростительные промахи, примером чему является Жан Жак Руссо, заявивший, что русский язык есть испорченный греческий.

— А что вы скажете о русских нравах? — поинтересовалась государыня.

— О, россияне очень гостеприимны. В их душах нет такой скверны, которая бы понуждала заявлять нежданным гостям: «Мы уже пообедали, а вы припозднились». Зато в большинстве своём они суеверней всех других христиан. Между обеими сектами — я имею в виду Римскую и Греческую церковь, — имеются целые нагромождения лжи и лицемерия, а различия совершенно пустые. Так, мы в Римской церкви крестимся слева направо потому, что произносим spiritus sancti[17] а вы, полагая, что нельзя произнести имя Божье, не предварив его хвалебным эпитетом, говорите «агиос пнеума»[18] и креститесь в обратном порядке. Палку у вас настолько почитают, что верят, будто она способна творить чудеса, а без битья ни слуга не будет вам служить, ни жена любить. Простота нравов позволяет всем вместе мыться в бане, однако та же простота порой проявляется в откровенном зверстве. Мне, например, очень запомнился такой случай: на Крещенье детей крестили прямо в Неве, окуная их в прорубь. Случилось в тот день, что поп, совершавший обряд, выпустил ребёнка из рук и тот мгновенно ушёл под воду. И что же последовало дальше? «Давайте другого», — совершенно невозмутимо сказал он, в то время как мать и отец выражали свою радость по поводу того, что их младенец немедленно отправится в рай, и только что не благодарили священника, равнодушно утопившего их дитя. Чего же стесняться вида обнажённого тела, коли так равнодушен к его жизни!

От себя замечу — уже тогда я знал, что сама государыня этим равнодушием не отличалась и даже приказала учредить приюты для незаконнорождённых детей, которых, в противном случае, ждала жестокая смерть. Видимо, поэтому моё последнее замечание пришлось ей по вкусу и, ободрённый её ласковым вниманием, я решился заметить следующее:

— Не было бы деянием, достойным Вашего Величества, принять григорианский календарь? Даже протестанты уже с тем примирились, и при таком всеобщем согласии Европа дивится, что старый стиль ещё существует в стране, где государь есть явный глава Церкви и имеется Академии наук. Многие полагают, Ваше Величество, что бессмертный Пётр, повелевший считать год с первого января, повелел бы заодно отменить и старый стиль, если б не счёл необходимым сообразовываться с англичанами, способствовавшими процветанию торговли в вашей обширной империи. Однако Англия четырнадцать лет назад отбросила одиннадцать последних дней февраля и выгадала на том несколько миллионов.

— Но на всех письмах, — возразила мне императрица, — что отправляем в чужие страны, и на всех законах, могущих для истории интерес представлять, мы, подписываясь, ставим две даты одну под другой, и все знают, что та, что на одиннадцать дней больше, по новому стилю даётся.

— Однако что касается Рождества...

— Только в этом Рим и прав, ибо мы, вы верно хотите сказать, не празднуем его в дни зимнего солнцеворота, как должно. Позвольте вам заметить, что это сущая безделица. Лучше допустить сию небольшую оплошность, чем нанести подданным моим великую обиду, убавив на одиннадцать дней календарь и этим лишив дней рождения или именин два или три миллиона душ. В голос, конечно, никто сетовать не будет, сие здесь не в чести, но на ухо друг другу станут твердить, что я в Бога не верую и по своему неслыханному тиранству убавила всем жизнь на одиннадцать дней. Столь глупая, смехотворная хула отнюдь меня не рассмешит, ибо у меня найдутся и более приятные поводы для веселья.

— И всё-таки смею заметить, что такие оплошности могут служить основой как для серьёзных затруднений, так и для самых водевильных недоразумений.

— Так воспользуйтесь этим, любезный господин Казанова, и сочините подобный водевиль для моего придворного театра. Нам так не хватает хороших пьес, что порой мне приходится самой браться за перо.

— Вы, Ваше Величество, действительно хотите, чтобы я написал для вас пьесу?

— Да, и очень надеюсь, что она будет презабавной.

Государыня насладилась моим удивлением и оставила меня пребывать в нём. Немало озадаченный подобным заказом, я вернулся домой к своей милой Заире и в ответ на её ласкательства заявил, что сегодня всю ночь буду занят. Моя прелестница мгновенно уподобилась тигрице, решив, что я вновь буду играть в карты или искать общества продажных девок, и успокоить её удалось лишь клятвенным заверением, что я не собираюсь покидать стены дома.

Проведя всю ночь и весь следующий день за сочинением пьесы, озаглавленной мной «Любовные безумства, или Всё врут календари», я решился просить графа Панина представить её на суд государыни, дабы не обременять её лишний раз своим обществом и, прогуливаясь в очередной раз в Летнем саду, не показаться навязчивым. Велико же было моё изумление, когда спустя всего день посыльный от графа доставил мне личную записку императрицы, извещавшую об её полном восторге и намерении немедленно отдать мою пьесу в репетицию. К записке была приложена драгоценная брошь удивительной работы, вся усыпанная бриллиантами.

К несчастию, мне не довелось увидеть свою пьесу на сцене театра Её Величества, а что касается драгоценной броши, то она была похищена у меня при неясных обстоятельствах, поэтому так и осталась в России. Сильно подозреваю, что украл её не кто иной, как великорослый брат моей Заиры во время одного из наших с ней посещений её родителей в Екатерингофе. Этот детина, которого все родные дразнили Рогожкою, был зело хитёр и плутоват, а посему от него и не того можно было ожидать. Мне осталось лишь пожалеть о том, что драгоценный подарок государыни не достался его чудной сестре, о которой я навсегда сохранил самые приятные воспоминания. Бела она была как снег, а чёрные волосы ещё пущий блеск придавали этой белизне. Если б не проклятая её неотступная ревность да не слепая вера в гадание на картах, кои она всяким день раскладывала, я бы никогда с ней не расстался...»

Глава 4

ОЧАРОВАТЕЛЬНЫЙ ПРОВОКАТОР

Лет восемь назад к главе московского политического сыска явилась очень высокая, худощавая и симпатичная молодая дама с пышными золотыми волосами и холодны ми зелёными глазами. На кончике носа у неё сидели очки в золотистой оправе, отчего общее выражение лица имело одновременно забавный и милый вид, чем-то напоминавший учёного енота.

Дама представилась выпускницей Смольного института Зинаидой Аристарховной Водопьяновой и — к немалому удивлению полицейского! — решительно заявила, что хочет бороться с врагами государя в качестве тайного агента охранного отделения. Так в охранном отделении появился один из лучших агентов, позднее получивший прозвище «Азеф в юбке», а после отхода от дел личным распоряжением царя удостоенный поистине княжеской пенсии — 3600 рублей в год.

По своему характеру Зинаида Аристарховна была спокойной и весёлой, деловитой и рассудительной, крайне скромной и беспредельно авантюрной! Обожая таинственность и риск, она была крайне холодна душой, хотя блестяще умела демонстрировать мнимую сердечней и. и теплоту. Безмерно развратная — она меняла любовников, именовавшихся «партнёрами», чаще, чем постельное бельё, — Зинаида Аристарховна при этом действительно обладала некими принципами и в беседах со своими коллегами заявляла буквально следующее: «Я не предатель, а обычный и честный сотрудник департамента полиции в его борьбе с революционным движением».

Возможно, в желании стать тайным агентом помимо любви к авантюризму и возможности беспрепятственно менять «партнёров» сказалась и её страсть к Николаю II, которого она полющий ещё в нежном подростковом возрасте, когда он был цесаревичем. Своего сына, родившегося у неё от брака со студентом, готовившим покушение на царя, но благодаря этому самому браку вовремя арестованным и отправленным на виселицу, она назвала именно Николаем.

Поначалу карьера Зинаиды Аристарховны проходила в Московском охранном отделении и складывалась более чем успешно! Она ухитрилась стать секретарём Московского областного комитета партии эсеров и выдала полиции всю боевую дружину. При этом у неё имелась бесценная для тайного агента способность всегда бросать тень на других членов организации, которых и обвиняли в провале той или иной операции, после чего некоторые стрелялись сами, а других — хватали и казнили.

Например, благодаря Зинаиде Аристарховне сорвалось покушение Фрумы Фрумкиной на московского губернатора и Сергея Пулихова — на губернатора минского. Первую вовремя схватили прямо в театре, второго Зинаида снабдила неисправной бомбой. Оба покушавшихся были успешно повешены, однако на неё не пало даже тени подозрения. Особенно блестяще она проявила себя во время Московского восстания 1905 года, когда лично вербовала революционно настроенных студентов и рабочих и тут же их выдавала полиции. После разгрома восстания Зинаиду Аристарховну перевели в столицу, где стали поручать максимально ответственные или деликатные задания.

Последнее по счёту дело оказалось именно таковым. Охранному отделению было давно известно, что великий князь Александр Михайлович на почве своего увлечения мистикой и оккультизмом периодически общается с весьма подозрительными личностями — в частности, с неким «профессором чёрной и белой магии» Щегловым. Этот проходимец арестовывался по чисто уголовному делу старшим следователем сыскной полиции Гурским, но благодаря ходатайству великого князя был отпущен.

Вскоре после этого «профессора магии» вызвали на Фонтанку, шестнадцать[19], где с ним тщательно побеседовали. Щеглов не стал скрывать, что пару месяцев назад к нему приходил загадочный господин, по его собственным словам, недавно прибывший из-за границы. Он представился Григорием Васильевичем Муравским, однако сам Щеглов ни секунды не сомневался в том, что посетителя зовут как угодно иначе, но только не Муравским. Данный господин обратился к магу с весьма необычной просьбой — свести его с великим князем Александром Михайловичем. Поначалу Щеглов наотрез отказался, однако прельщённый солидным вознаграждением за подобного рода услугу, не выдержал. На его несчастье, господин Муравский заплатил только половину обещанной суммы, попросив принять в качестве залога будущей выплаты научный архив профессора Чарлза Ферингтона. Более того, он даже разрешил Щеглову воспользоваться этим архивом в целях «усиления его магических способностей». Однако «профессор магии» ничего не понял из предлагаемых английским профессором методов, почему и посчитал себя обманутым.

После этого Зинаиде Аристарховне поступило важное задание — познакомиться с господином Муравским и выяснить, кто он такой и с какой целью свёл знакомство с родным дядей императора. Один из слуг великого князя, являвшийся, как и она, тайным агентом охранки, доложил, что господин Муравский обычно посещал Александра Михайловича скрытным образом, попадая во дворец с чёрного хода. Этот же слуга должен был сообщить Зинаиде Аристарховне, когда данный господин появится в следующий раз.

Как только такое сообщение поступило — а это произошло в середине холодного, но малоснежного ноября, в самый разгар буднего дня, — она немедленно села в полицейский автомобиль, предоставленный вместе с агентом-водителем в её полное распоряжение, приехала ко дворцу великого князя на Фонтанке и стала ждать. А чтобы время проходило незаметно раскрыла прихваченный с собой томик стихов модного петербургского поэта. Да-да, циничная и развратная Зинаида Аристарховна отличалась ещё и чрезмерной сентиментальностью, обожая любовную поэзию и слащавые дамские романы! как же ей было не восхищаться очередным творением новоявленного «поэтического гения», озаглавленным «Что есть любовь?»:

Свобода радости и свобода печали,

Свобода мысли иных измерений,

Неистовость близости, горечи дали

И трепет невысказанных прикосновений.

Свобода скромности и свобода рвения,

Свобода надеяться и заблуждаться,

Свобода веры и свобода неверия,

Возможность уйти, невозможность расстаться.

Свобода страха и выбор ретивости,

Свобода дрожи и цепенения,

Свобода принятия необходимости

И неизбежности своего пленения.

Как только из заднего подъезда дворца вышел высокий и смуглый господин в котелке и чёрном пальто с бобровым воротником, Зинаида Аристарховна решительно захлопнула томик, мгновенно забыв о своих лирических причудах и приготовившись к самым решительным действиям.

— Езжай за ним! — приказала она шофёру, внимательно наблюдая за Муравским.

А тот быстро вышел на Вознесенский проспект и взял извозчика. Погоня продолжалась совсем недолго — всего только до Бронницкой улицы. Там Муравский отпустил извозчика перед невзрачным домом, на первом этаже которого находилась булочная, после чего принялся прогуливаться по тротуару, имея при этом самый равнодушный вид кого-то или чего-то ожидающего человека. Вот только при этом он излишне часто заглядывал в витрину, словно проверяя, нет ли за ним слежки.

И тут Зинаиду Аристарховну осенило! Она были урождённой петербурженкой и достаточно хорошо знала этот район, тем более что появилась на свет неподалёку отсюда — в доме напротив Новоконюшенного моста.

— Езжай на Серпуховскую! — скомандовала она шофёру, который, ни слова не говоря, послушно доехал до конца улицы и повернул налево. — А теперь стой и жди! — последовала новая команда, едва автомобиль поравнялся с обратным фасадом того же самого дома.

Зинаида Аристарховна впилась жадным взглядом в окно, уже прихваченное по краям первыми морозными узорами. Когда из парадного появилась высокая фигура Муравского, она негромко вскрикнула от радости. Не меньшую радость ей доставили дальнейшие действия преследуемого, который вновь взял извозчика и приказал ехать в обратную сторону. В принципе, этот фокус с двумя улицами, соединёнными между собой проходным парадным, был едва ли не фирменным трюком большинства петербургских террористов, однако собственная предусмотрительность, позволившая ей перехитрить столь видного господина, приятно польстила самолюбию молодой женщины.

После повторного пересечения трамвайных путей Московского проспекта пролётка какое-то время двигалась вдоль Обводного канала, а затем свернула на Дровяную улицу и остановилась у многоэтажного здания, имевшего вид доходного дома. Здесь Муравский окончательно отпустил извозчика и вошёл в парадное.

— Сходи за ним и выясни — здесь ли он живёт? — обратилась Зинаида Аристарховна к своему шофёру, после чего преспокойно поправила очки, взяла с сиденья томик стихов и открыла его на заложенном месте. Но на этот раз долго читать не пришлось, поскольку её напарник вернулся спустя всего пять минут.

— В этом доме находятся меблированные комнаты госпожи Садиковой, — сообщил он, — а только что вошедший господин живёт на третьем этаже, в семнадцатом ну мере.

— Ага! — И Зинаида Аристарховна надолго задумалась. В принципе, сегодня она уже сделала главное — выяснила, где обитает Муравский, — и теперь можно было спокойно решить, каким образом войти с ним в контакт. Однако её неугомонная натура не позволяла ей останавливаться на полпути, более того она любила действовать экспромтом, особенно если на неё находило «авантюрное» настроение, как нельзя более соответствующее ситуации. Вот и сейчас очаровательная провокаторша решила ничего не откладывать, а немедленно произвести «разведку боем». — Когда я войду в дом, ты выйдешь из машины и будешь прохаживаться напротив, на другой стороне улицы, — сказала она своему напарнику. — Потом подождёшь меня полчаса и, если я не появлюсь, можешь считать себя свободным.

Покинув автомобиль, она зашла в парадное и стала подниматься на третий этаж. Последние три пролёта Зинаида проделала бегом, чтобы запыхаться и тем самым показаться взволнованной. Найдя нужную дверь, она намеренно разметала по лицу пряди своих замечательных золотистых волос, прекрасно зная, какое очарование ей придают румянец и лёгкая взлохмаченность. Стук в дверь получился именно таким, как требовалось, — торопливым, неуверенным и прерывистым, словно у стучавшего дрожала рука.

Сначала в квартире было тихо, и она уже хотела постучать снова, как вдруг мужской голос прямо из-за двери — словно бы человек подкрался к ней на цыпочках! — негромко спросил:

— Что угодно?

— Откройте, сударь, пожалуйста, откройте, — пролепетала Зинаида, старательно учащённо дыша.

Муравский не заставил просить себя дважды и, лязгнув замком, одним рывком распахнул дверь. Теперь она впервые увидела его вблизи и с любопытством отметила про себя властные губы, пронзительные карие глаза и крупный прямой нос стоявшего перед ней мужчины, чья переносица была исчерчена то ли морщинами, то ли тонкими шрамами. Одной рукой он придерживал дверь, а другую держал за спиной — о, этот жест был ей хорошо знаком! Муравский вооружён, однако сознание опасности всегда только возбуждало и никогда не останавливало Зинаиду. Она решительно вступила в комнату, заставив мужчину попятиться назад.

— В чём дело?

— Тсс! — прошептала она, прикладывая палец к губам и захлопывая за собой дверь. — Пойдёмте, взглянете сами! — И потащила его к окну, с забывчивой непринуждённостью схватив за свободную руку. — Видите вон того человека, на другой стороне улицы?

— И что?

— А то, милостивый государь... — И Зинаида смело глянула во встревоженно-мрачные глаза Муравского. — Что за вами следят! Я случайно была внизу, когда услышала, как этот филёр спрашивал у консьержки, в каком нумере вы остановились. Теперь, я надеюсь, понимаете?

Он молчал, продолжая буравить её взглядом, тем более что они были практически одного роста. Однако Зинаида недаром всегда гордилась своими актёрскими способностями и умением владеть собой, поэтому сердито прищурилась и громко топнула ногой.

— Что же вы стоите? Или ждёте, пока прибудет наряд полиции? И какого дьявола на меня так смотреть? Неужели вы думаете, что я для нас опаснее, чем городовые с их шашками и револьверами? Ну, тогда наставьте на меня свой собственный, который вы держите за спиной, если это вас хоть немного успокоит!

— Но кто вы такая?

— Потом, всё потом... У нас будет достаточно времени для знакомства, когда мы улизнём отсюда и сядем на извозчика. Решайтесь же скорее, иначе я ухожу!

Когда Муравский наконец-то кивнул и, опустив руку с наганом, спрятал его за пояс, Зинаида — теперь уже по-настоящему! — взволновалась от радости. Он ей поверил и отныне уже не вырвется из её сетей, а, напротив, начнёт запутываться в них всё сильнее и сильнее.

— Быстрее же, сударь, прошу вас!

Муравский раскрыл стоивший на кровати саквояж и, небрежно бросив туда несколько вещей, громко щёлкнул застёжками. Затем подошёл к вешалке и надел пальто. Взяв в руки котелок и саквояж, он вопросительно оглянулся на Зинаиду.

— Что дальше?

— Идёмте же, идёмте! — проворно беря его под руку, в очередной раз поторопила она. — Вы, разумеется, знаете, где находится чёрный ход?

— Конечно.

— Тогда ведите меня туда!

Пока они спускались по лестнице и шли по улице, Зинаида сосредоточенно кусала губы, мелко дрожала и нервно оглядывалась. Впрочем, когда её уже полностью захватил азарт рыбака, поймавшего крупную рыбу и теперь больше всего на свете озабоченного тем, чтобы она не сорвалась с крючка, изображать волнение было совсем несложно. Даже оказавшись в карете и назвав извозчику адрес: «набережная Волковки», она продолжала действовать с прежней напористостью, чтобы не позволить Муравскому перехватить инициативу.

— Только не вздумайте вообразить себе, что я влюбилась в вас с первого взгляда! — с притворной сердитостью заявила она. — Мы с вами соратники по революционной борьбе — и только! Я даже не знаю, в какой партии вы состоите.

— Кто вы такая? — довольно грубо перебил Муравский, хмуря густые брови.

— Зинаида Водопьянова, член Петербургского областного комитета партии социалистов-революционеров.

— Вот даже как! И не боитесь признаваться в этом первому встречному?

— О, я вообще ничего не боюсь! — улыбнулась она. — И уж меньше всего я привыкла опасаться людей, которых преследует царская полиция.

— А если я обычный уголовник? — криво усмехнулся Муравский.

— А если я обычная путана, которая охотится за клиентами столь необычным способом? — в тон ему отвечала Зинаида. — Возможно, я молодо выгляжу, однако отличить охранку от сыска всегда сумею.

— Но ведь я могу быть и провокатором.

— В таком случае, — стальным тоном заявила она, мгновенно выхватывая из муфты маленький дамский браунинг и нацеливая его в лоб Муравского, — это станет последним признанием, которое вы сделали в своей жизни.

Столь эффектный поворот заметно озадачил собеседника, отчего в разговоре повисла долгая пауза. Наконец Муравский пожал плечами и спросил:

— Куда вы меня везёте?

— На конспиративную квартиру нашей партии, — спокойно убирая браунинг, отвечала Зинаида, — и, поверьте мне на слово, это самое безопасное место в городе.

Муравский ничего не ответил, однако в том, что он отнюдь не оставил своей недоверчивости, она наглядно убедилась, когда они оказались в квартире дома на набережной Волковки. Едва переступив порог, он мгновенно приобрёл вид волка, обнюхивающего незнакомое логово, то есть прошёлся по всем комнатам, внимательно изучая самые потаённые уголки. Особенно тщательно он осмотрел чулан и антресоли, словно бы надеясь именно там встретить засаду. Зинаида следовала за ним, недовольно морща лоб и покусывая губы, а затем решилась пустить в ход свой главный козырь.

— Что вы делаете? — изумился Муравский, следя за тем, как молодая женщина принялась лихорадочно расстёгивать крючки на платье.

— Мне нужно успокоиться, — нервно отвечала Зинаида, — а для этого существует только один способ — достичь полного физического изнеможения. Что вы на меня так смотрите? Грядущая революция освободит трудящихся от буржуазных условностей, но мы с вами, как мыслящие интеллигентные люди, можем освободиться от этих проклятых условностей самостоятельно! — И она одним рывком стянула платье до самых бёдер...

Глава 5

СИНЕМАТОГРАФ

Пару лет назад Семён Кузьмич Николишин состоял в рядах социал-демократической партии, гордился этим, повсюду ходил с браунингом и даже участвовал в нескольких противозаконных акциях. Затем, выполняя задание партии, принялся ухаживать за Ольгой — старшей дочерью скончавшегося незадолго до этого купца первой гильдии Семёна Семёновича Рогожина. Главари его партии рассчитывали на то, что, подослав своих женихов к двум дочерям Рогожина, они сумеют завладеть всем его наследством. Однако муж младшей дочери — Елены, — несмотря на свои революционные настроения, оказался настоящим учёным и истратил все полученные деньги на оборудование научной лаборатории, за что и поплатился жизнью[20]. Что касается Семёна Кузьмича Николишина, то, разбогатев в результате женитьбы на Ольге, он наотрез отказался передавать в партийную казну свою долю наследства и лишь после многочисленных угроз откупился от бывших товарищей весьма приличной суммой, после чего дико возненавидел всё революционное движение.

Прошло полтора года, в течение которых Николишин так и не сумел подыскать себе подходящего занятия. Обладая замечательным голосом, он иногда выступал в любительских спектаклях или давал домашние концерты, но всё это происходило достаточно редко, а учиться пению всерьёз Семён откровенно ленился. В итоге всё получилось согласно трактату французского философа Гельвеция «О человеке», одна из глав которого озаглавлена: «Какая любовница нужна праздному человеку». Гельвеций утверждал, что такому человеку лучше всего подойдёт неисправимая кокетка, поскольку заставит его постоянно ревновать и тем самым избавит от праздности.

Нечто подобное произошло и с Николишиным. Супруга Ольга ещё со времён сватовства привыкла относиться к нему с лёгкой пренебрежительностью, называя не иначе, как Сенькой, и категорически отказываясь заводить детей. Более того, она охотно и, практически не таясь от мужа, принимала ухаживания других мужчин, главным из которых был весёлый и нахальный журналист Сергей Кутайсов. И простоватый Семён никак не мог совладать с женой! Он то плакал и умолял, то грозил ей браунингом, однако Ольга упорно не желала воспринимать его всерьёз и обещать хотя бы сохранение супружеской верности!

«Когда у тебя отрастут рога, ты сам это почувствуешь, — не раз и не два со смехом заявляла она, глядя на насупленную физиономию супруга. — А если тебя что-то не устраивает — подавай на развод!»

С одной стороны, Николишин страстно любил красавицу Ольгу, с другой — провинциальное купеческое воспитание, построенное на знаменитом тезисе «Жена да убоится мужа своего», не позволяло ему безропотно сносить роль подкаблучника. Поэтому его ревность быстро приобрела классически патологическую форму он принялся следить за Ольгой, тратя на это всё своё время и душевные силы.

Вот и сегодня, спустя три дня после злополучного бала, когда легкомысленная супруга отправилась «прогуляться но Невскому», категорически отказавшись взять его с собой, несчастный Семён, прячась и сгорая от ревности, немедленно устремился следом. И, разумеется, что его худшие опасения подтвердились — Ольга встретилась с Кутайсовым перед входом в синематограф «Парфенон», взяла журналиста под руку, и они отправились смотреть фильму «Безумство и страсть»!

— А почему мы не пошли в «Soleil»[21]? — спросила Ольга, как только они мнили спои места.

— Да потому, что, хотя эти новомодные изобретения весьма любопытны, они ещё недостаточно хороши для развлечения, — рассеянно отвечал Кутайсов.

— Как это понимать?

И журналист, который по заказу одной газеты недавно побывал в синематографе «Soleil», где демонстрировалось последнее изобретение Томаса Эдисона — соединение кинематографа и граммофона, иначе говоря, первая попытка создания звукового кино, — принялся объяснять:

— Дело в том, что большинство записанных на граммофон звуков пока ещё труднопереносимы для человеческого уха. Смешно сказать, но лучше всего удались запись собачьего лая и соло трубы. Человеческие же голоса звучат так глухо, что разобрать слов почти невозможно, да и сама фильма — совершеннейшие пустяки. Кстати, как ты относишься к Максу Линдеру?

— Обожаю!

— Серьёзно? А знаешь, какой восторженный приём ему устроили в Москве? Его буквально носили на руках, а в один из дней даже организовали торжественный въезд в Кремль через Спасскую башню. Там он неоднократно фотографировался на фоне всех исторических достопримечательностей, но совершенно сразил публику тем, что забрался в жерло Царь-пушки и помахал оттуда шляпой, вызвав у собравшихся гром аплодисментов. Забавно, но почему-то именно это обстоятельство особенно возмутило «Русский инвалид», который по этому поводу воскликнул: «Браво, Глупышкин! Браво, царь пошлости! Хвала и тебе, первопрестольная, за то, что не нашла себе иного кумира!»[22]

— Подожди болтать, — внезапно наморщила лоб Ольга, — у меня же к тебе серьёзный разговор.

— Опять по поводу броши?

— Неужели ты не в состоянии вспомнить, когда и где она могла исчезнуть?

— Да я её вообще не видел!

— Разве это возможно?

— Эх, голубушка, да на тебе было драгоценностей, как игрушек на новогодней ёлке, где ж тут уследить?

Ольга с досадой прикусила губу, глядя на невозмутимо улыбавшегося спутника.

— Это ты во всём виноват! — неожиданно заявила она, с силой ущипнув его за запястье, как только он попытался ласково погладить её руку.

— Каким образом?

— А кто растрезвонил в своём дурацком пятнадцатикопеечном журнале про историю этой броши? Зря я только тебе о ней рассказывала!

Действительно, пару месяцев назад Ольга случайно поведала журналисту историю их семейной реликвии — ордена Казановы, — а уж он, разумеется, не мог упустить такой сюжет, разукрасив его такими подробностями, которые были неведомы даже знаменитому итальянцу!

— Не сердись, ангел мой, — ласково произнёс Кутайсов, вновь и на этот раз крайне осторожно касаясь её руки, — но, ей-богу, ты не права! Ну не верю я, что попался такой интеллигентный вор, который прочёл мой рас сказ и так заинтересовался этой исторической реликвией, что специально проник на бал, дабы её похитить. Кроме того, драгоценности обычно ворует прислуга, но уж никак не господа!

— А вот мой муж уверен, что это ты её украл!

— Бедняга! — развеселился журналист. — Кажется, ревность ко мне окончательно лишила его рассудка.

— Не смей над ним издеваться!

— И не думал вовсе. Просто нам давно пора совершить нечто такое, что не позволило бы почтенному Семёну Кузьмичу ревновать понапрасну.

— На что это ты намекаешь? — И Ольга придала своему красивому лицу столь надменное выражение, что журналист тяжело вздохнул. — И что означают эти пошлые вздохи? — продолжала она, так и не дождавшись ответа.

Кутайсов с третьей попытки решительно завладел её рукой, поднёс к губам и уже хотел было что-то сказать, когда в зале погас свет и начался сеанс. Как и все сеансы этого года, его предваряла хроника празднования трёхсотлетия дома Романовых, поэтому первым делом на экране появились титры:

ПРЕБЫВАНИЕ

ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ II

С СЕМЬЁЙ В КОСТРОМЕ 19 И 20 МАЯ 1913 ГОДА

Далее пошли кадры ПОСЕЩЕНИЯ ИХ ИМПЕРАТОРСКИМИ ВЕЛИЧЕСТВАМИ ИПАТЬЕВСКОГО МОНАСТЫРЯ.

Через ворота Зелёной башни Их Величества с Наследником Цесаревичем и Августейшими Дочерьми в предшествии высшего духовенства изволили проследовать к Троицкому собору обители, а оттуда через Екатерининские ворота монастыря вышли навстречу прибывшему из Костромы крестному ходу.

Приложившись к чудотворной иконе Фёдоровской Божией Матери, Их Величества вернулись в Троицкий собор, где в присутствии министров, придворных дам, первых чинов двора, членов свиты и Государственного совета, а также костромского губернатора и предводителя дворянства архиепископом Тихоном была совершена божественная литургия. После литургии начался молебен у иконы Фёдоровской Божией Матери с провозглашением многолетия царствующему дому.

В ДОМЕ КОСТРОМСКОГО ДВОРЯНСТВА

Из монастыря Их Величества со всеми провожавшими Их Особами направились в дом костромского дворянства, где внизу лестницы их встречали губернский и уездный предводители дворянства, а на верхней площадке — супруги данных предводителей. При входе в зал Дворянского собрания были поднесены хлеб-соль и икона. Вслед за сим Их Величества обошли ряды присутствующих дворян.

ОБЕД В ВЫСОЧАЙШЕМ ПРИСУТСТВИИ

Вечером на пароходе «Царь Михаил Фёдорович», пришвартованном у Царской пристани возле Ипатьевского монастыря, состоялся обед. Он проходил в виду огромной толпы народа, приветствовавшей Их Величества восторженными криками и бросанием вверх шапок.

ПРИБЫТИЕ ИХ ВЕЛИЧЕСТВ 20 МАЯ

НА ТОРЖЕСТВО ЗАКЛАДКИ ПАМЯТНИКА ИВАНУ СУСАНИНУ

С пристани Их Императорские Величества с Наследником Цесаревичем, Августейшими Дочерьми и Особами Императорской Фамилии изволили прибыть к месту закладки памятника. Государь Император был в форме Эриванского полка, Наследник Цесаревич — в форме Екатеринославского полка, Государыня Императрица — в ленте Андрея Первозванного, великие княжны — в Екатерининских лентах. В 10 часов 30 минут началась закладка памятника, после которой Их Императорские Величества и присутствовавшие при этом особы проследовали в городской павильон, где Их Императорским Величествам были представлены планы и рисунки памятника. Из павильона Государь Император вышел на балкон, откуда изволил кланяться собравшемуся и приветствовавшему Его Императорское Величество народу. Затем Государь Император принял парад войск.

ПРИЁМ ДЕПУТАЦИЙ

И ПОСЕЩЕНИЕ БОГОЯВЛЕНСКОГО МОНАСТЫРЯ

По окончании парада Государь Император отбыл в губернаторский дом, где состоялось представление духовенства, депутаций от волостных старшин и потомков Сусанина, а Государыни Императрица с Наследником Цесаревичем, Августейшими Дочерьми и великой княгиней Елисаветой Фёдоровной проследовала в Богоявленский монастырь. Там Государыню Императрицу встретили священник монастыря с крестом и игуменья с просфорой.

ПОСЕЩЕНИЕ ЮБИЛЕЙНОЙ ВЫСТАВКИ

После осмотра старинной церкви Воскресения-на-Дебре Высочайшие Особы прибыли на губернскую земскую выставку. Местный комитет торговли и промышленности поднёс Их Величествам хлеб-соль, а депутация детского приюта имени Государыни Императрицы Александры Фёдоровны поднесла Их Величествам работы воспитанниц приюта.

В главном павильоне Государь Император провозгласил тост за устроителей выставки. С выставочной пристани Высокие Особы под крики собравшегося для прощального приветствия народа проследовали на казённом пароходе к Царской пристани. Отчаливание парохода сопровождалось перезвоном колоколов во всех церквах, звуками музыки и приветствиями народа, усеявшего оба берега Волги.

Наконец официальная хроника закончилась и началась сама фильма. И вот тут-то Семён Николишин, сидевший на заднем ряду и тигром поглядывавший на супругу и журналиста, откровенно сплоховал! А ведь разворачивавшаяся на экране история была самой обыкновенной, из числа тех, которые он во множестве видел прежде, — да вот на тебе!

Так увлекло его изображение того, как не вовремя вернувшийся муж сначала расправляется с любовником, вытащив его из шкафа, потом после многочисленных попрёков и молений убивает жену и, наконец, приставляет револьвер к собственному сердцу, что Семён очнулся лишь тогда, когда сеанс закончился, пианино смолкло и в зале зажёгся свет. Взглянув на два пустых кресла, где должны были сидеть Ольга и Кутайсов, он глухо выругался и стукнул себя кулаком по лбу.

Глава 6

«ЧЁРТ БЫ ТЕБЯ ПОДРАЛ!»

— ...То, что находится в подсознании, тоже подвергается интерпретации. Так, духов, фетиши и тому подобные вещи первобытные люди считали существующими во внешнем мире, в то время как мы, современные жители начала двадцатого века, полагаем собственными фобиями и потому затрудняемся объяснить. В любом случае, с развитием человечества сфера подсознания заметно сужается, причём платой за это является утрата инстинктивного контакта с природой.

Однако главный вопрос состоит в том, как же выглядит история человечества с точки зрения развития феномена «Я» и почитания его превыше других богов? Если одни люди будут слишком дорожить чувством собственного «Я», а другие — нет, то первые прослывут жалкими трусами и почти наверняка окажутся во власти вторых, как это происходит на наших глазах, когда добропорядочные граждане оказались запуганы многочисленными террористическими акта ми, совершаемыми кучкой революционеров, ни в грош не ставящих человеческую жизнь. Отсюда следует такой вывод: чувство «Я» не может быть отделено от свободы, как его высшего достояния, и только в этом залог подлинного прогресса человеческого общества. Но в какой же момент число свободных граждан, дорожащих чувством собственного «Я», достигнет такого количества, что они смогут обуздать любых безумцев? Сие, к сожалению, мне неизвестно, однако, пожалуй, именно с этого момента и начнётся «Золотой век» человечества! Благодарю за внимание.

Боже, как быстро летит время и невероятно грустна ностальгия! Тридцать два года назад на этой самой лекторской кафедре стоял молодой и страстный философ Владимир Соловьёв, излагая перед собравшимися курсистками свою теорию смысла любви. С какой жадностью тогдашний студент-медик Денис Винокуров внимал его словам, произносимым невероятно звучным и глубоким голосом, который он явственно слышит даже сейчас, спустя столько лет: «Смысл любви — это та жертва, которую мы приносим в виде своего эгоизма, чтобы оправдать и спасти свою индивидуальность». Потом лекция закончилась, Денис вышел в коридор, и там его окликнула девушка, ставшая его первой и самой пронзительной любовью, — Надежда Симонова. Как внезапно они почувствовали друг в друге родственную душу, а потому она безо всякого стеснения взяла его под руку и они медленно пошли по Невскому, весело болтая о всяких пустяках...

И вот теперь уже профессор Винокуров читает лекции новому поколению студенток, сам при этом не понимая, чего ему больше хочется: вернуться во времена собственной молодости или вновь стать молодым?

Дождавшись, пока аудитория окончательно опустеет, Денис Васильевич устало вышел в коридор и, продолжая пребывать во власти воспоминаний, медленно дошёл до мраморной лестницы — именно здесь его когда-то окликнул нежный и застенчивый девичий голос...

Что за нелепость, как не стыдно! Но почему вдруг заныло сердце, и затуманились глаза? Дома его ждёт любящая и красивая молодая жена, а он, старый осёл, стоит в опустевшем коридоре и ностальгирует о той, которая уже давно в могиле.

Когда позади него послышались лёгкий стук каблучков и шелест женского платья, Денис Васильевич мгновенно ощутил столь неистовое волнение, что ему стало страшно за собственное сердце. Нет, он был инстинктивным материалистом и никогда не верил в призраки, однако если бы его сейчас вновь окликнул тот самый, давно умолкший голос, то с ним бы наверняка сделался обморок.

— Здравствуйте.

Голос был юный, женский, но, увы, — не тот!

Денис Васильевич порывисто обернулся, однако его волнение ничуть не уменьшилось — перед ним стояла юная фрейлина, недавно подарившая ему совершенно незабываемый поцелуй в одном из полутёмных залов Зимнего дворца. Сейчас на ней были не открытый бальный наряд, а сильно приталенное платье из тёмно-синего бархата и элегантная шляпка с вуалью. Глядя на её точёную фигурку, легко было понять, что самая соблазнительная пещь на свете — это стройность!

— Здравствуйте, Денис Васильевич, — повторила девушка, с напряжённой улыбкой, — вы меня узнаете?

Точно такой же вопрос тогда задала ему и Надежда! Кстати, если сейчас его назвали по имени-отчеству, то, следовательно, на этот раз искали именно его, а не Гурского, радостно сообразил Винокуров.

— Конечно, узнаю, сударыня, — слегка откашлявшись, отвечал Денис Васильевич. — Совсем недавно вы осчастливили меня приглашением на мазурку и... — Он не сказал, а подумал «невероятно сладостным поцелуем», но девушка и без слов поняла его мысль, отчего смущённо засмеялась. — ...И мне было очень жаль, что вы тогда так быстро убежали.

— Простите.

— О нет, вам совершенно не за что извиняться. Я очень рад нашей новой встрече, однако что побудило вас разыскать меня? Вы хотите, чтобы я о чём-то попросил Макара Александровича Гурского?

— Вы правильно догадались. Давайте отойдём к окну, чтобы не стоять на проходе.

Денис Васильевич хотел было предложить юной даме выйти на Невский, чтобы зайти в какое-нибудь кафе или кондитерскую, но его остановило лукавое воспоминание об однажды подаренном поцелуе, тем более что в данный момент институтский коридор был абсолютно пуст!

— Для начала позвольте представиться, — заговорила девушка, внимательно глядя на своего собеседника широко раскрытыми зеленовато-карими глазами. — Елизавета Николаевна Васильчикова, фрейлина двора Её Императорского Величества.

— Очень приятно, профессор Винокуров.

— Я знаю, — фыркнула Елизавета Николаевна, но тут же постаралась вернуть себе серьёзный вид и продолжала: — Моя родная тётка — Тамара Антоновна Новосильцева — много лет была замужем за одним из видных членов нынешней Государственной думы. К сожалению, этот человек оказался большим негодяем, и я даже не хочу называть его имени. Год назад они всей семьёй уехали в Италию, где муж ухитрился отобрать у неё детей, а её саму засадить в сумасшедший дом! Ни один из родственников ничего об этом не знал, поэтому и помочь моей бедной тётушке было некому. В этом году ей наконец-то удалось выбраться из Италии и вернуться в Петербург. Она не собирается мстить мужу, но совершенно не может жить без своих обожаемых детей — пятилетней девочки и восьмилетнего мальчика. Кто-то из друзей посоветовал ей написать письмо барону Будбергу[23] с просьбой о пересмотре её дела. Однако этот путь долог, да и результаты пересмотра непредсказуемы. Поэтому она мечтает, чтобы за неё похлопотал кто-нибудь из самых влиятельных членов императорской фамилии. А поскольку ваш друг Гурский состоит в близких отношениях с великим князем Александром Михайловичем, я решила обратиться непосредственно к нему, но по счастливой случайности встретила вас... — И девушка столь замечательно улыбнулась, что Денис Васильевич одна не рас гаял от умиления.

— Разумеется! — с давно забытой пылкостью воскликнул он. — Конечно же, я передам вашу просьбу Макару Александровичу и ни секунды не сомневаюсь в его положительном ответе. О, вы даже не знаете, какой это замечательный и отзывчивый человек!

— И когда вы передадите ему мою просьбу?

— Да прямо сейчас же и отправлюсь к нему в следственную часть!

— Благодарю вас.

— Не стоит, что вы... — Денис Васильевич смешался и хотел ещё что-то добавить, но тут в пустом и гулком коридоре раздались чьи-то громкие шаги. С такой бесцеремонной торопливостью могли грохотать только мужские сапоги, но никак не женские ботики. Винокуров с досадой обернулся и, к своему немалому изумлению, увидел приближающегося к ним Николишина. Тот был явно взволнован, имел самый мрачный вид и пальто нараспашку. — О чёрт, только его тут и не хватало!

— Это ваш знакомый?

— Хуже того — почти родственник.

— Ну, тогда я побежала...

— Постойте, — спохватился он, — опять вы исчезаете, точно «мимолётное виденье». А как же я вас найду, чтобы передать ответ Гурского?

— Не беспокойтесь, Денис Васильевич, я сама назначу место нашей следующей встречи. — И Елизавета Николаевна, одарив его прощальной улыбкой, принялась быстро спускаться по широкой мраморной лестнице.

Винокуров проводил её жадным взглядом, после чего, пребывая в крайне степени раздражения, порывисто обернулся навстречу Семёну.

— Ну, что тебе от меня надо?

Несчастный обманутый муж, прибежавший сюда прямо из синематографа, чтобы пожаловаться на коварную жену, обиженно скривил губы.

— Что это вы на меня так окрысились?

— Не вовремя ты явился, чёрт бы тебя подрал!

Глава 7

ДУХ КАЗАНОВЫ

— Главная опасность для ныне существующего императорского строя — отнюдь не «красная», а «белая»! Эх, уважаемый Макар Александрович, да я спал бы спокойно, если бы существовала лишь «красная опасность» в лице прекраснодушных идеалистов вроде Толстого и Кропоткина, теоретических марксистов вроде Ленина и Плеханова, старых психопаток, вроде Брешко-Брешковской и Фигнер, не говоря уже об откровенных авантюристах типа Савинкова и Азефа. Увы, увы, увы! Если трону Романовых и суждено пасть, то он падёт отнюдь не по воле этих господ или вдохновляемых ими юношей-бомбистов. Нет-с, дорогой мой следователь, его могучие основания наподобие жучков-долгоносиков подточат носители аристократических фамилий и придворных званий, банкиры и промышленники, писатели и издатели, адвокаты и профессора, не говоря уже о других представителях интеллигенции, ныне живущих щедротами империи. Государь способен удовлетворить нужды рабочих и крестьян, а сыскная полиция в лице таких её представителей, как вы, уважаемый господин Гурский, в состоянии справиться с террористами. Однако совершенно напрасный труд пытаться угодить многочисленным претендентам в министры, революционерам, записанным в шестую книгу российского дворянства или оппозиционным бюрократам, воспитанным в лучших русских университетах. И если когда-нибудь случится нечто ужасное, в результате чего все эти господа окажутся в эмиграции и будут оплакивать на улицах разных европейских городим «доброе старое время», то я на собственные средства издам толстенный том, в котором будет описана вся противоправительственная деятельность русской аристократии и интеллигенции, чтобы посвятить его им!

Великий князь Александр Михайлович закончил свой монолог и, улыбаясь, посмотрел на Гурского, который слушал его с весьма мрачной физиономией, а теперь тяжело вздохнул, пожал плечами и пробормотал:

— Весёленькая перспектива!

— Вы со мной не согласны?

— А как можно убедиться в вашей правоте, пока мы все не очутились на улицах разных европейских городов?

— Вы очаровательный собеседник, дорогой Макар Александрович, — заявил великий князь, затягиваясь сигарой и с искренней симпатией глядя на своего собеседника. Беседовать с вами — одно удовольствие, хотя сама тема нашей беседы — сплошная головная боль.

Разговор происходил в дворцовой библиотеке, в окружении огромных, до самого потолка, стеллажей с книгами на основных европейских языках. В своё время великий князь предпочёл службе в гвардии, традиционной для членов императорской фамилии, морской флот и тогда же начал собирать посвящённую ему библиотеку. Теперь она состояла из почти двадцати тысяч томов и считалась самой полной военно-морской библиотекой в мире[24].

Александр Михайлович являл собой точную копию своего царственного племянника Николая II, только выглядел чуть постарше да и ростом был повыше. Гурский явился во дворец великого князя по его любезному приглашению, имея при этом и личную просьбу, однако поначалу, как и всегда во время их встреч, разговор сипел о политике, породни продолжительный монолог его высочества.

— Я давно понял, — после небольшой паузы продолжал Александр Михайлович, — что верховное руководство империи не в состоянии предотвратить надвигающуюся бурю. Скажу вам по секрету, Макар Александрович, но во время злосчастной войны с Японией мне дважды удалось отговаривать государя не посылать эскадру адмирала Рожественского на верную гибель. К сожалению, он в третий раз передумал и разразилась позорная Цусима, после которой, по моему глубокому убеждению, ему следовало бы подписать отречение в пользу одного из более способных родственников.

— Вы полагаете, что государь не способен к управлению державой? — осторожно поинтересовался Гурский, стряхивая пепел с собственной сигары.

— Да он и сам так полагает! — последовал неожиданный ответ. — Во всяком случае, сразу после смерти отца он бросился в мои объятия, со слезами на глазах восклицая: «Сандро, что мне делать? Что будет со всеми нами и с Россией? Я не готов быть царём! Я никогда не хотел им стать! Я ничего не понимаю в правлении!» От себя могу добавить, что он ничего не понимает и в людях, поскольку в большинстве случаев назначает их на высшие государственные посты не за деловые и умственные качества, а за единственный талант вроде собачьей преданности или самого бессмысленного патриотизма. Знаете, что мне заявил тот же Рожественский незадолго до отплытия злополучной эскадры? Он, дескать, отдаёт себе полный отчёт в том, что не имеет ни малейшего шанса победить японцев, но это ничуть не отменяет его готовности немедленно отправиться в Порт-Артур.

— И что же вы ему на это сказали?

— Что Россия вправе ожидать от своих военачальников чего-нибудь более существенного, чем готовность пойти ко дну с развевающимся Андреевским флагом и под марш «Прощание славянки»! Итакой тип с психологией самоубийцы командовал Балтийской эскадрой!

Сам Александр Михайлович проявил себя в той войне наилучшим образом. В феврале 1904 года по просьбе своего царственного племянника он взялся за организацию так называемой крейсерской войны. Для этого он создал пиратскую эскадру, вооружив несколько гражданских пароходов крупнокалиберной артиллерией и посадив на них экипажи из опытных военных моряков. И первый же рейд в Красное море оказался крайне успешен — русским морякам удалось захватить караван из двенадцати судов, нагруженных огнестрельными боеприпасами и направлявшихся в Японию. Но дальше произошло нечто вопиющее: Лондон и Берлин засыпали Санкт-Петербург телеграммами, протестующими против «небывалого акта пиратства, способного вызвать международные осложнения», как вы разился германский император Вильгельм II.

И напрасно Александр Михайлович отчаянно доказывал своему племяннику и его министрам, что великая держава имеет полное право перехватывать контрабанду, адресованную её противнику, и что война — это не обмен любезностями между дипломатическими канцеляриями. Николай II приказал освободить задержанные суда и распустить эскадру.

— А генерал Трепов чего стоит! — продолжал горячиться великий князь. — Помните, знаменитый анекдот, случившийся во время похорон самого благородного и несчастного из наших государей?

Макар Александрович кивнул, поскольку в своё время об этом анекдоте знал весь Петербург. Когда гроб императора Александра II вынесли из Казанского собора, погребальная процессия двинулась через Литейный мост и Петропавловский собор. Вдоль всего Невского проспекта стояло войсковое оцепление. Заметив приближение катафалка, один молодой ротмистр громко скомандовал своему эскадрону: «Смирно! Голову направо, смотри веселей!» И этот лихой болван впоследствии стал генерал-губернатором Санкт-Петербурга!

— Впрочем, — не унимался великий князь, — наслушавшись всевозможных славословий в свой адрес, которых было особенно много в сей год празднования юбилея династии, государь окончательно утратил критический взгляд на существующий порядок вещей, доверяясь теперь даже не советам родственников, а такому дикому проходимцу, как Распутин!

— Но что же делать?

— Как что? Если нет возможности уповать на мудрость земных владык, остаётся уповать на владыку небесного! О, мне известно, что вы человек нерелигиозный, да и сам я не слишком высоко ценю нашу Православную церковь из-за её мрачных обрядов и весьма нахрапистого клерикализма. На всю жизнь я запомнил тот случай, когда меня, двенадцатилетнего подростка, привели в Иверскую часовню, чтобы приложиться к чудотворной иконе. Эта процедура считалась и до сих пор считается священным долгом каждого члена императорской фамилии, проезжающего через Москву. Множество народу, тяжёлый запах свечей, громкий голос дьякона — во всём этом было так мало святости и так много самого мрачного язычества, что мне показалось невозможным, чтобы Господь Бог захотел посетить столь ужасное место. А после целования мощей у меня к тому же ужасно разболелась голова. Я до сих пор полагаю, что нельзя почитать Господа так же, как это делали наши полудикие предки!

— Совершенно согласен с вашим высочеством.

— Рад слышать. Однако я заговорил об этом совсем не случайно.

Гурский вопросительно посмотрел на собеседника, интуитивно почувствовав, что разговор постепенно приблизился к тому, ради чего его и пригласили.

— Скажите честно, Макар Александрович, — проникновенно спросил великий князь, внимательно глядя в глаза собеседника, — у нас никогда не было таких моментов, когда вам хотелось поверить в существование загробной жизни, реального существования духов умерших и возможности общения с ними?

Следователь пожал плечами. Он действительно не верил в духов и уж тем более — в их возможность влиять на земные дела. Более того, если когда-нибудь его собственная душа устремится в вечность, то ему совсем бы не хотелось, чтобы какой-нибудь полоумный маг то и дело выдёргивал её из этого блаженного состояния ради решения сиюминутных земных дел. Да неужели в горних мирах не существует более важных забот?

— Однажды мне приснился бежавший из острога преступник, — с лёгкой улыбкой заявил Гурский, — однако, сколь я ни силился, мне так и не удалось понять из этого сна, где именно он теперь пребывает.

— Иронизируете? А вот я недавно видел во сне дух Казановы и даже побеседовал с ним по-французски. Более того, дух сообщил мне, что в своё время гостил в этом самом дворце, который во времена Екатерины Великой принадлежал одному из её фаворитов — графу Панину. Представьте себе, что после этого я специально навёл справки — и всё оказалось в точности так!

Второй раз за последнюю неделю Макару Александровичу довелось услышать имя знаменитого итальянского любострастника, что заставило его насторожиться, сразу вспомнив разговор с Винокуровым о потерянной броши. И его настороженность ещё более возросла, когда он услышал следующую фразу:

— Недавно я познакомился с одним чрезвычайно любопытным человеком — по виду типичный француз или итальянец, — однако является нашим соотечественником — Григорием Васильевичем Муравским. Он уверял меня, что обладает способностями медиума, а потому способен вызывать духов и спрашивать их совета по самым важным поводам. А когда я рассказал ему о своём сновидении, то он пообещал вызвать дух Казановы.

— Неужели вы, ваше высочество, — не выдержал Макар Александрович, — запамятовали, как тот же Казанова объегоривал маркизу д’Юрфе, уверяя, что сможет омолодить её с помощью оккультных сил?

Великий князь слегка поморщился. Несмотря на всю свою любезность и демократизм, в глубине души он оставался прирождённым вельможей, которому крайне не нравится, когда нижестоящие ставят его в тупик. Поэтому просьба, с которой он обратился к Гурскому, прозвучала весьма холодно:

— Я не глупая старуха и не собираюсь рождаться заново в ином облике, так что ваше сравнение не совсем уместно. Однако речь о другом — я хотел бы попросить вас найти господина Муравского. Дело в том, что он должен был дать о себе знать ещё два дня назад. Я посылал за ним в номера, однако там сообщили, что господин Муравский внезапно съехал и бесследно исчез — причём это произошло в тот самый день, когда мы с ним виделись последний раз. Что скажете, господин следователь?

— Хорошо, я постараюсь найти этого господина, — кивнул Макар Александрович, — однако, если позволите, и у меня к вам имеется небольшая просьба.

— Я целиком в вашем распоряжении.

— Вчера у меня побывала племянница Тамары Антоновны Новосильцевой с просьбой обратиться к вашему высочеству по поводу...

— Нет-нет, уважаемый Макар Александрович! — перебивая собеседника, сразу воскликнул великий князь. — Я хорошо знаком с делом этой полоумной, которая сбежала из сумасшедшего дома, а вот вы, боюсь, просто не знаете, за кого просите. Поверьте, мне крайне неприятно вам отказывать, однако госпожа Новосильцева благодаря своему вздорному характеру и невыносимо склочной натуре уже сделалась парией высшего света, поэтому ничьё заступничество ей не поможет.

Обескураженному следователю ничего не оставалось, как откланяться. Уже покидая дворец, Макар Александрович вдруг задумал» я над тем, почему это великому князю понадобилось вызывать дух Казановы, а не кого-нибудь из великих государ! гнойных деятелей прошлого и что такого для спасения России может посоветовать беспринципный итальянский авантюрист?

Глава 8

МЁД И ДЁГОТЬ

Арсенал эротических приёмов тайного агента охранки Зинаиды Водопьяновой был весьма велик: поцелуи, поглаживания, покусывания, постанывания, игра языком, «пожатие богини», неистовые телодвижения и тому подобные штуки, сделавшие бы честь самой знаменитой куртизанке. Впрочем, не брезговала она и такими извращениями, от которых иная куртизанка с негодованием бы отказалась. Однако главное её достоинство состояло не в умении довести мужчину до безумия, а в способности оставаться желанной и интересной даже после того, как он успокоится. А для этого необходимо было постоянно меняться, становясь то загадочно-томной, то буйной и страстной, то холодной и ироничной, то весело-разбитной.

Оказавшись в плену её «медоточивых уст», выразительных глаз и гибких, сладострастных объятий, Муравский первые два дня провёл, как в бреду, забыв о смене дня и ночи и практически не покидая постели. У Зинаиды была совершенная кожа — очень белая и холодно-атласная, причём на ней практически отсутствовали родинки. Когда она раздевалась и оставалась в чёрных ажурных чулках и белом корсаже, эротичный контраст был настолько силен, что любовник совершенно терял голову.

Однако утром третьего дня его ждало немалое потрясение — верная своему принципу постоянно сочетать лёд и пламень, мёд и дёготь, Зинаида неожиданно исчезла. Хуже того, когда встревоженный Муравский оделся и попытался выйти на улицу, оказалось, что он надёжно заперт! Квартира находилась на третьем этаже, поэтому выпрыгнуть из окна прямо на тротуар, без риска сломать себе ноги было невозможно.

Самое скверное состояло в том, что именно на этот день была намечена его новая встреча с великим князем! Проклиная собственную доверчивость, Муравский перезарядил револьвер и приготовился к самому худшему. Зинаида явилась лишь под вечер — весёлая и оживлённая, со множеством покупок и двумя бутылками марочного вина. Именно необходимостью пройтись по магазинам и навестить маман она объяснила свой неожиданный уход, добавив при этом с лукавой улыбкой:

— А заперла я тебя, мой милый, лишь затем, чтобы ты не сбежал от меня раньше времени!

Муравский едва сдержался от того, чтобы не надавать ей пощёчин, причём на его нахмуренном лице появилось столь зловещее выражение, что даже бесстрашной Зинаиде стало немного не по себе.

— Но ты же не будешь слишком сердиться? — проворковала она, забираясь к нему на колени. — Ну, скажи скорей, как мне вымолить твоё прощение?

Впрочем, говорить ничего не пришлось, поскольку Зинаида и безо всяких просьб с его стороны вновь пустила в ход одну из самых изощрённых своих ласк, устоять перед которой смог бы разве что евнух, да и то лишь потому, что начисто лишён самого объекта ласки!

— Но в будущем не смей выкидывать подобных фокусов, — спустя полчаса строго предупредил Муравский. — Я тебе не домашнее животное, чтобы держать меня взаперти!

— О да, ты животное дикое и очень, очень страстное, — томно промурлыкала Зинаида, прижимаясь к его плечу, опутывая своими волосами и шепча на ухо горячие непристойности. — Кстати, давно хотела задать тебе один вопрос, — безо всякого перехода продолжала она. — Ты позволишь?

— Спрашивай.

— Что это у себя на переносице — морщины или крошечные шрамы? И она провела по его лицу тонким пальцем.

— Это следы не слишком удачной пластической операции, — нехотя отвечал Муравский.

— Ты пытался изменить внешность? — разом оживилась молодая женщин. — Но зачем? Скрывался от полиции?

— О нет, всего лишь хотел больше нравиться дамам.

— Шутишь!

— Я не собираюсь тебя переубеждать.

— А почему ты назвал операцию неудачной?

— Потому, что нельзя доверяться врачам, оставившим свою прежнюю профессию, чтобы уйти в революцию. Впрочем, то же самое относится к адвокатам, учителям и многим другим профессиям.

— Можно подумать, что в революцию идут одни неудачники! — раздосадованно воскликнула Зинаида, когда-то хотевшая стать учительницей.

— Или же те, для кого сама революция является важнейшей профессией из всех, — хладнокровно парировал любовник.

— Кстати, о революции... Ты не хотел бы вместе со мной поучаствовать в очередной акции устрашения проклятого царизма, которую сейчас готовит наша организация?

Муравский насторожился и внимательно заглянул в холодные зелёные глаза своей возлюбленной.

— О какой акции идёт речь?

— Об убийстве одного из самых влиятельных и близких Николаю великих князей.

— Кого именно?

— Ну, предварительно мы остановились на кандидатуре Александра Михайловича.

— Кто это — мы?

— Наша революционная ячейка.

— Так ты ходила именно туда?

— Допустим. И что?

— А обо мне что-нибудь рассказывала?

— Пока нет, однако рано или поздно мне придётся это сделать, поскольку эта конспиративная квартира может понадобиться нашей партии для своих целей.

Муравский задумался, и тогда Зинаиде пришлось повторить свой первый вопрос по поводу убийства великого князя.

— Каким образом? — спросил он.

— Э, нет! — И она присела на постели, подложив под себя подушку. — Рассказывать когда и при каких обстоятельствах это будет сделано, я не имею права, тем более что слишком мало тебя знаю. Да ты ещё и не сказал — согласен ли?

Не отвечая, Муравский потянулся за портсигаром, а Зинаида внимательно следила за его движениями. Она была вынуждена затеять этот разговор по настоянию начальника охранки и ввиду невероятной скрытности своего любовника. Несмотря на все старания, за три дня и три ночи ей так и не удалось вызвать его на самую малейшую откровенность. Он даже не сказал ей своего настоящего имени, не говоря уже о роде занятий, поэтому и пришлось пойти на хитрость. Что он ответит на её предложение, если она собственными глазами видела, как он выходил из дворца Александра Михайловича?

— Так что ты мне скажешь? — поторопила Зинаида, беря из его пальцев зажжённую папиросу и жадно затягиваясь.

— Мне кажется, ваша организация напрасно всё это затевает, — медленно проговорил Муравский.

— Почему?

— Да потому, что ваши вожди не учитывают возможную реакцию общества. В год юбилейных торжеств дома Романовых убить одного из представителей этого семейства — значит вызвать народное сочувствие ко всей династии и тем самым поневоле укрепить самодержавие.

— Но что же делать? Убить самого царя?

— Чтобы Церковь тут же причислила его к лику великомучеников и во всех деревнях крестьяне стали молиться новому святому? Нет, в данный исторический период убийства отдельных лиц ничего не решают.

В глубине души Зинаида испытала изрядную досаду. Похоже, она совершенно не понимает того человека, который, как ей казалось в моменты бурных содроганий и стонов, целиком находится в её власти. Неужели странный «партнёр» окажется хитрее её самой? Соблазнить этого загадочного человека оказалось гораздо проще, чем хоть немного проникнуть в его намерения!

— Тогда что же делать нам, революционерам? — негромко, но настойчиво спросила она. Нельзя же опускать руки и складывать оружие.

На этот раз Муравский удостоил её снисходительного взгляда и лёгкой усмешки.

— Ты задала вопрос, вполне достойный соратницы господина Савинкова! Этот глупец обуян жаждой действий, поэтому ему просто некогда задуматься над их смыслом! А ведь все эти подкопы, минирования и покушения — не более чем детские игры тех взрослых, которые не способны ни на что другое, как только сидеть в засадах с бомбами и револьверами наготове. Им и в голову не приходит, что существуют более сложные, но зато и более действенные средства борьбы с самодержавием.

— Какие именно? Назови!

— Не сейчас. Придёт время, и я тебе непременно обо всём расскажу.

— Но я просто умираю от любопытства!

— Ничего, не умрёшь. Кроме того, считай это наказанием за то, что заставила меня изрядно помучиться неизвестностью во время своего внезапного исчезновения! — С этими словами Муравский откинулся на спину, заложил руки за голову и принялся насвистывать какой-то игривый мотив.

Зинаида отвернулась к стене, чтобы скрыть своё раздражение. Что было сообщать в очередном донесении — опасен ли он или нет, а если опасен, то чем именно?

Глава 9

ЕЩЁ ОДНА РЕВНОСТЬ

Стремление сделать династию Романовых как можно более популярной привело к снятию давнего восьмидесятилетнего запрета, наложенного ещё Николаем I и касавшегося возможности представлять царей из этой династии на театральной сцене. В обычных театральных постановках с этим запретом обходились весьма вольно, зато его строго придерживались в опере. Например, когда в финале оперы Глинки «Жизнь за царя» процессия бояр вела новоизбранного Михаила Романова в Москву, то занавес всегда падал до его появления из-за кулис.

Впервые данная традиция была нарушена во время торжественного представления этой оперы в Мариинском театре Санкт-Петербурга, случившемся 21 февраля 1913 года — в день начала официального празднования трёхсотлетнего юбилея династии. Исполнявший роль царя Михаила Леонид Собинов въехал на сцену в золочёной карете вслед за отрядом стрельцов. Выйдя из кареты, он принял хлеб-соль от московских бояр и золотую чашу от старейшего из них — Андрея Трубецкого. Таким образом, основатель династии Романовых впервые предстал перед публикой в облике лучшего русского тенора.

Однако супругам Винокуровым не повезло — им не удалось увидеть Леонида Собинова в данной роли, поскольку во время ноябрьского представления «Жизни за царя», её исполнял другой певец. Впрочем, отметила про себя Елена, уж, наверное, не это обстоятельство так опечалило её мужа, что он приобрёл весьма рассеянный вид.

— Что тебя заботит, мой друг? — ласково поинтересовалась она в антракте. — И почему ты всё время озираешься по сторонам, словно кого-то ищешь?

— Вовсе нет, милая, ты ошибаешься, — непроизвольно морщась и упорно избегая внимательного взгляда жены, пробормотал Денис Васильевич.

— Неужели? Но мне почему-то кажется, что я права, а вот ты от меня что-то скрываешь.

— Что же я могу от тебя скрывать? — неискренне удивился муж.

— Ну, например, своё знакомство с молодой и очаровательной девушкой.

— Однако это весьма странное подозрение, сударыня! Особенно если учесть, что я дважды в неделю провожу в обществе подобных девиц по несколько часов.

— О нет, господин профессор, я имела в виду совсем не тех девиц, которым вы читаете свои лекции, а тех, с которыми беседуете после них.

Несмотря на шутливый тон жены, Денис Васильевич раздосадованно нахмурился.

— Это тебе наш чёртов Сенька напел? А ведь просил же его, обалдуя, ничего не рассказывать, чтобы ты, не дай бог, не вообразила невесть что.

Действительно, после той встречи в институтском коридоре, когда некстати явившийся Николишин спугнул юную фрейлину, Денис Васильевич попросил свояка ничего не говорить об этом его жене. Однако Семён, явившийся жаловаться на собственную супругу, был так обижен случайно вырвавшейся у Винокурова фразой: «Чёрт бы тебя подрал!» — что не удержался и обо всём растрезвонил Елене.

— Каких же это моих мыслей ты так опасался? — с улыбкой спросила она.

— Эта барышня, которую он видел вместе со мной (с языка чуть было не сорвался гораздо более виноватый оборот: «С которой он меня застал»!), обратилась ко мне с просьбой свести её с Гурским, только и всего, — нехотя объяснил Денис Васильевич. — А Сенька — просто болван! — не сдержавшись, добавил он. — Удивляюсь, как твоя сестра ещё не наставила ему рога!

— Я тоже кое-чему удивляюсь, — непривычно серьёзным тоном отозвалась Елена.

— Чему опять?

— Ты так легко сейчас это сказал. Таким тоном может говорить об измене лишь тот, кто уже дозрел до неё!

На этот раз Елена оказалась настолько права, что Денис Васильевич смущённо пожал плечами. В ещё большее смущение его привёл тихий вопрос жены:

— Ты меня ещё любишь?

Растрогавшись от этой робкой детской интонации, он взял её за руку, поднёс к губам и с обожанием взглянул на милый потупленный профиль.

— Как ты можешь сомневаться? Что ты...

— Ну, тогда давай слушать музыку! — обрадованно вздохнула она, заметно порозовев и пряча глаза за длинными изогнутыми вверх ресницами.

Этот разговор не прошёл бесследно, и весь третий акт Денис Васильевич провёл в глубоких раздумьях, тем более что «Жизнь за царя» ему совсем не нравилась. Слишком мало в ней было той чудной энергетики и пленительной мелодичности, которые прельщают ценителя в лучших итальянских операх.

Однако в какой же неприятной для любого порядочного человека ситуации он вдруг оказался! Вот только кого за это винить — юную фрейлину с её странной манерой пылко целовать незнакомых мужчин в полутёмных дворцовых залах, или Макара Александровича Гурского, который уступил ему свой билет на бал...

Чувство неловкости и вины перед женой настолько не давало ему покоя, что по возвращении из театра Денис Васильевич, смущённо пряча глаза, поцеловал ей руку и извиняющимся тоном пробормотал:

Ступай спать, любовь моя, а я немного посижу в кабинете. Мне ещё надо подготовиться к завтрашней лекции.

— Неужели ты не устал? — просто спросила Елена, без каких-либо признаков удивления или укоризны.

— Устал, конечно, но ничего не поделаешь. Иди же и постарайся не забивать свою чудесную головку всякими глупостями.

— Хорошо, не буду, — послушно улыбнулась она, направляясь в спальню.

Оставшись один, Денис Васильевич выкурил сигару, задумчиво прошёлся по кабинету и наконец несколько раз подряд раздосадованно щёлкнул пальцами. Его продолжало угнетать какое-то неприятное, скользкое, холодящее чувство вины, похожее на лягушку за пазухой. Как профессиональный психиатр, он привык досконально анализировать собственные чувства, однако в данном случае этого и не требовалось. Столь раздражающее чувство вины было вызвано неотвязными воспоминаниями о сладком вкусе губ, незнакомом аромате волос, изящной ножке, выглядывающей из-под длинного подола, волнующей интонации голоса, загадочном блеске зеленовато-карих глаз мадемуазель Васильчиковой.

А ведь он искренне любил свою милую жену и, даже любуясь лукавыми курсистками, никогда не помышлял об измене! Что же случилось именно теперь и почему он сделался так неспокоен и раздражителен?

Когда его размышления внезапно прервал телефонный звонок, это самое раздражение столь явно просквозило в тоне его «Алло», что неведомый абонент не сразу заговорил и ему пришлось повторить:

— Алло, я вас слушаю!

— Здравствуйте, Денис Васильевич, произнёс тот самый голос, от которого он мгновенно вспыхнул и смешался. — Простите, если я не вовремя...

— Нет-нет, Елизавета Николаевна, я очень рад вас слышать, — заторопился Винокуров, произнеся это излишне громко, даже как-то официально и лишь затем сбавив тон. — Но, к сожалению, у меня для вас не самые приятные известия.

— Вы разговаривали с господином Гурским?

— Более того, он уже передал вашу просьбу великому князю и получил категорический отказ.

— Простите, но вы не могли бы повторить?

— По словам Гурского, великий князь категорически отказался хлопотать за вашу тётушку, поскольку слишком хорошо знает её историю.

— Вот как...

В разговоре наступила долгая пауза, во время которой Денис Васильевич взволнованно переложил трубку из одной руки в другую и машинально вытер вспотевшую ладонь о жилет.

— Ну что же, — наконец произнёс опечаленный женский голос, — благодарю вас за ваши хлопоты и прощайте.

— Постойте, постойте, — заторопился он, — только одну минуту, прошу вас!

— Да, я вас слушаю, — спокойно и даже как-то отрешённо произнесла мадемуазель Васильчикова.

— Я... Мне очень жаль, что я не смог вам помочь, но, может быть, мы могли бы встретиться и тогда... Прошу вас!

— Вы хотите со мной встретиться?

— О да, очень!

И вновь сводящая с ума пауза, после которой долгожданная и — о, боже! — такая желанная фраза:

— Ну, хорошо, если вы настаиваете. Послезавтра в полдень у Казанского собора.

— Благодарю вас, очень рад. До встречи, Елизавета Николаевна.

— До свидания, Денис Васильевич.

Винокуров повесил трубку, лишь с третьего раза попав на рычаг, после чего глубоко и радостно вздохнул. От пережитого волнения у него зазвенело в ушах. Вероятно, поэтому он и не услышал, как стоявшая под дверью его кабинета Елена, тихо прошуршав платьем, удалилась.

Глава 10

ГОРЯЧИЕ РУКИ

— ...А поскольку марки с изображением царей подлежали погашению наравне со всеми другими, самые набожные сторонники монархии посчитали это осквернением священного облика самодержца. Более того — в официальном органе Святейшего синода епископ Никон порицал печатание на таких марках номинальной стоимости, поскольку это якобы унижает достоинство изображённых на них царственных особ. Он даже заявил, что «сии Царские портреты пачкаются почтовым штемпелем, как будто ради вящего над нами поругания» и задался вопросом: в России ли он ещё живёт «или же пришёл жид и покорил наше царство?». Короче говоря, все эти квасные патриоты подняли такую свистопляску, что многие почтмейстеры отказывались осквернять лицо государя почтовыми знаками и оставляли марки непогашенными. В самом начале юбилейных торжеств правительство даже приостановило выпуск этой серии, однако к концу года её всё-таки возобновили. Ну а уж про разрешение цензуры выпускать платки с изображением царей, но обязательно таких размеров, чтобы их нельзя было считать носовыми, ты уже знаешь. Итак, моя благочестивая и прекрасная Ольга Семёновна, за что бы нам выпить: за процветание ныне царствующего дома или за ту презабавную державу, в которой нас угораздило родиться? — И Кутайсов поднял бокал, с улыбкой глядя на красивое лицо Ольги.

Она безразлично пожала плечами, однако чокнулась с ним и сделала маленький глоток. Потом небрежно поставила бокал на стол и со скучающим видом оглядела гостиную журналиста, в которой они сейчас находились. Мебель была самой заурядной и далеко не новой, поскольку беспокойный хозяин, которому никогда долго не сиделось на одном месте, не придавал особого значения интерьеру. Зато все технические устройства были новейших зарубежных моделей — телефон, патефон, пишущая машинка и даже фонограф.

На последний Ольга обратила особое внимание, поскольку Кутайсов неоднократно пытался уговорить её записать для него «что-нибудь ласковое», якобы для того, чтобы он мог слушать со голос всякий раз, когда у него будет плохое настроение. Сегодня она отговорилась тем, что «Самое ласковое обращение, которое у меня для тебя имеется, это: "Какой же ты шаловливый и беспутный прохвост, Серж!"»

— Не могу видеть тебя в подобном состоянии, — тем временем проговорил журналист, быстро пересев из кресла к ней на диван и попытавшись обнять за плечи. — Ну же, моя красавица, улыбнись и перестань хмуриться! Что за чёрные мысли гнетут твой ясный и язвительный ум?

— Хватит паясничать!

— Не думал даже.

— И не надо меня обнимать.

— Я чисто по-дружески, лишь бы утешить.

— Не нуждаюсь... Убери руки!

— Да что с тобой такое?

— Со мной-то ничего, а вот с какой стати вы, Сергей Алексеевич, невозможный вы человек, возомнили, что раз я пришла к вам в гости, то ко мне можно немедленно лезть с поцелуями и непристойными предложениями?

— О боже! — тяжело вздохнул журналист, слегка отодвигаясь и делая трагическое лицо. — Как жаль!

— Чего тебе жаль? — подозрительно поинтересовалась Ольга, мосле чего лукавый Кутайсов, который только и ждал этого вопроса, немедленно принялся декламировать:

Мне жалок тот благой порыв,

Который вечно нас подводит,

Который гибнет, поостыв,

Иль в страсть мгновенно переходит.

Но жить на острие страстей

Нам слишком долго невозможно,

И мы их крестим, как чертей,

Хотя без них всё в мире ложно.

Зачем же, злобой погубив,

Кипенье сердца ретивого.

Жалеем тот благой порыв,

Который вряд ли будет снова?

— Это ты сам написал?

— Нет, но разве это имеет значение? И как долго ты меня ещё будешь мучить?

— Пока не найдётся потерянная брошь!

— Что ещё за бред? Умоляю тебя, сочини более разумную причину!

— Ну, например, я боюсь...

— Чего ты боишься?

— А вот того самого, — неожиданно и весьма цинично усмехнулась Ольга. — Почему это ваш журнал, господин Кутайсов, регулярно печатает огромнейшими буквами объявления о новом средстве излечения от триппера?

— Ты имеешь в виду арматин? — сразу вспомнил он и засмеялся. — Так ведь именно поэтому можно не сомневаться в том, что вся наша редакция здорова!

— А то, что я хочу сохранить верность мужу, тебе и в голову не приходит?

— Разумеется, нет! Ты слишком умна, чтобы хранить такую верность такому мужу! — со столь комичной горячностью возразил Кутайсов, что Ольга фыркнула. Ободрённый этим, он немедленно повторил попытку её обнять, в результате чего возникла короткая, но бурная стычка, закончившаяся яростным щипком и возмущённым возгласом Ольги:

— Да отпусти же меня, злодей!

— А ведь я знаю, почему ты так упрямишься, морщась от боли и потирая запястье, на котором алели следы глубоко впечатавшихся женских ногтей, уныло заявил журналист. — Хочешь, скажу?

— Не хочу!

— Почему?

— На сегодня с меня довольно твоих пошлостей, а ни на что большее ты не способен.

— Нет уж, голубушка, всё-таки послушай...

— Сказано тебе — не желаю!

— А я всё равно скажу. Ты не уступаешь мне из-за своей чёртовой гордости!

— Что ещё за глупости? — презрительно поморщилась Ольга. — Причём тут моя гордость?

— А притом! Не знаю уж почему, но то, чего нам обоим хочется, тебе заранее кажется поражением! Ну как же, то мы тут сидим и пикируемся на равных, изводя друг друга своим остроумием, а то вдруг окажемся в одной постели, где кому-то поневоле придётся быть сверху, а кому-то — снизу. А вот теперь посмей сказать, что я не прав!

Ольга на удивление внимательно выслушала его запальчивую тираду, после чего с сомнением качнула головой.

— Даже если так, то что из этого следует?

— А то, — самым серьёзным и даже проникновенным тоном продолжал Кутайсов, — что всё это — жалкие глупости по сравнению с одной простой вещью...

— Какой именно?

— Я люблю тебя, а потому в моих чувствах нет никакой жажды первенства, а всего лишь страсть — самая нежная и глубокая, которую только можно себе представить! Ну, неужели ты сама ещё этого не почувствовала? — Его голос дрогнул, и он тут же устыдился своей слабости, поспешно отвернувшись от Ольги и вскочив с дивана.

Какое-то время в комнате было тихо. Кутайсов стоял у окна и глубоко дышал, пытаясь успокоиться. Почти всё в его запальчивых речах было правдой, за исключением одного весьма пикантного обстоятельства, которое называлось уязвлённым мужским самолюбием.

Ну действительно, как можно понять то, что такая красивая и самоуверенная женщина является женой совершеннейшего ничтожества, провинциального купеческого сына, и каждую ночь покорно ложится ним в постель, позволяя удовлетворять его слюнявую похоть. Но при этом она постоянно отказывает ему — известному всей столице журналисту, который, кстати сказать, является потомком славного дворянского рода, ведущего своё начало от пленного турка, подаренного Екатериной II своему наследнику Павлу I. Его сын — генерал-майор Александр Иванович Кутайсов — в 1812 году был начальником артиллерии всей русской армии и геройски погиб на Бородинском поле!

Ну и как можно предпочитать его, Сергея Алексеевича Кутайсова, какому-то Сеньке Николишину? Подобная женская неразборчивость прямо-таки уму непостижима!

Но, разумеется, попрекать этим вслух — значит наверняка погубить всё дело. Поэтому журналист продолжал молча стоять у окна и повернулся назад лишь тогда, когда совсем рядом, за своей спиной, услышал тихий и медленный голос Ольги:

— Я уже давно всё поняла, дурачок.

Услышал это, пока ещё неявное признание, он тут же обнял её за талию. Насколько же удивительными оказались внезапное отсутствие всякого сопротивления, и мягкость послушно раскрывшихся навстречу его поцелую губ, и податливость упругого стана, который он с неприличной поспешностью принялся освобождать от одежд.

А как же он торопился достичь того блаженного, всепоглощающего мгновения, когда у отдавшейся ему молодой женщины вырвется негромкий полустон-полувздох: «А-ах!» И, едва это случилось, как он с жадностью припал к её полуоткрытым губам, словно пытаясь поймать этот вздох как самый главный трофей своей долгожданной победы.

— Как же мне хорошо и до чего же я счастлив! — первым заявил Кутайсов, когда они уже успокоились, но продолжали лежать, обнявшись, понемногу свыкаясь с новым этапом своих отношений.

— Вот это мило! — разом подскочила Ольга, возвращаясь к своему прежнему, насмешливому тону, в котором — к величайшему удовольствию свежеиспечённого любовника — добавились и непривычные прежде нежные нотки.

— А что такое, любовь моя? — ласково поинтересовался он, обнимая её тёплые обнажённые плечи.

— Эгоист проклятый! Всё я да я... А где же твоя благодарность?

— Но чего ты хочешь?

— Наклонись, я тебе на ухо скажу.

— Зачем, медь мы и так одни?

— Наклонись, я сказала!

И когда он, улыбаясь, выполнил её приказание, Ольга весьма чувствительно прихватила зубами мочку его уха, слегка пожевала, а потом, отпустив, шепнула:

— Я хочу ещё раз... У моего чёртового Сеньки руки холодные и неумелые, а у тебя такие замечательные и горячие!..

Спустя три часа с ними произошёл странный инцидент, имевший потом самые неожиданные последствия. Выйдя на улицу первым, Кутайсов распахнул перед Ольгой дверь парадного, но, едва ступив на тротуар, она поскользнулась и неловко, боком, присела в ближайший сугроб — как раз накануне на город обрушилась сильная метель.

— Ну вот, — весело заявил журналист, помогая своей возлюбленной подняться и отряхивая от снега её длинную чёрную юбку, — кажется, я так утомил тебя своей страстью, что тебя уже ноги не держат.

— Перестань болтать, — сквозь зубы пробормотала Ольга, приводя себя и порядок и оглядываясь по сторонам, — лучше глянь через дорогу. Видишь того типа, что вальяжно прогуливается по набережной?

— Вижу, — коротко отвечал Кутайсов, мельком глянув в сторону высокого солидного господина в соболиной шапке и с тростью в руках. — И что дальше?

— Я уверена, что он за нами следит. Полчаса назад, когда мы одевались, я случайно посмотрела в окно — и он уже прохаживался перед домом.

— Думаешь, его твой муж нанял?

— У Сеньки ума хватит, тем более что последнее время он меня дико ревнует.

— А по-моему, насчёт него ты ошибаешься! Если за нами кто и следит, то вон тот прощелыга — И Кутайсов кивком головы указал на щуплого, невзрачного субъекта, стоявшего немного поодаль от них на той же стороне улицы и делавшего вид, что покупает папиросы у лоточника, который перед этим громко орал на всю улицу: «Папиросы “Каир” — как много в этом слове для потребителей слилось!»[25]

Заметив на себе пристальное внимание журналиста, субъект поспешно двинулся прочь.

— Ну-ка, погоди, — пробормотал тот, оставляя Ольгу одну и устремляясь следом.

— Куда ты? — воскликнула она.

— Сейчас я его проучу!

В два прыжка догнав убегавшего, Кутайсов схватил его за воротник потрёпанного пальто и с такой силой развернул к себе лицом, что тот едва не полетел на землю.

— Милостивый государь! — испуганно-возмущённо воскликнул этот маленький человечек с красным от мороза лицом. — Что вы себе позволяете?

Вместо ответа журналист втолкнул его в ближайшую арку и прижал к стене.

— Ты кто такой?

— Как вы смеете!

— Отвечай, когда спрашивают, мерзавец. — И разъярённый Кутайсов саданул его кулаком в ухо, в тот момент уже не сознавая себя и действуя так, словно бы перед ним был не этот жалкий субъект, а ненавистный муж любимой женщины.

— Я полицейский агент!

— Врёшь!

— Отпустите меня, и я покажу вам свой жетон.

Кутайсов нехотя опустил руки, настороженно глядя на свою жертву, и человечек, проворно пошарив по карманам, действительно достал медный жетон, который выдавался филёрам охранного отделения.

— Чёрт! — раздосадованно выругался журналист. — Приношу свои извинения, сударь. Вам не повезло, поскольку вы попались мне под горячую руку.

— Нет уж, сударь, — в свою очередь, разозлился филёр, — теперь я вам этого так не оставлю. Нападение на полицейского агента во время исполнения им своих служебных обязанностей — это, знаете ли, чревато!

— Но я принял вас за другого!

— Зато уж вас-то я ни с кем не спутаю, господин журналист из «Сатирикона»!

Глава 11

МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕК

«Со временем мельчает всё, даже мошенничество», — решил для себя Макар Александрович Гурский, вспоминая знаменитую петербургскую гадалку Милену Петровну Чернышеву и мысленно сравнивая её с нынешними представителями «оккультных сил». В конце прошлого века старая цыганка, чей дом был избран террористами для покушения на министра финансов графа Витте, ухитрялась не раз удивлять следователя необъяснимой верностью своих предсказаний.

Повторно допросив бывшего дворника и нынешнего мага Щеглова и выудив из него имя таинственного господина, продавшего ему архив профессора Ферингтона, следователь не на шутку разволновался. Оказывается, убийца и террорист Морев проживает в Петербурге под именем Григория Васильевича Муравского и уже успел втереться в доверие к великому князю! Но зачем и с какой целью? Ведь не затем же, чтобы совместно проводить спиритические сеансы по вызыванию духа Казановы! Отныне просьба Александра Михайловича отыскать для него пропавшего медиума приобрела неожиданную значимость, вот только где и как было искать этого кровавого злодея? Его нынешний паспорт на имя Муравского почти наверняка является фальшивым.

Размышляя над этим затруднением, Макар Александрович не слишком-то приветливо встретил своего молоди го приятеля Кутайсова, также имевшего весьма озабоченный вид.

— Опять ты явился по мою душу, мелкий бес, — с ходу заявил следователь, слишком хорошо знавший всю гамму чувств, красноречиво отражавшихся на подвижной физиономии журналиста. — Вновь согрешил, а мне замаливать?

— Поражаюсь вашей проницательности и умиляюсь приветливости и дружелюбию, о мудрейший господин мой! — не остался в долгу Кутайсов, молитвенно складывая ладони и закатывая глаза.

— Что на этот раз?

— Да совершенно глупый случай — Журналист с ходу опустился в кресло и бегло пересказал Гурскому вчерашнюю стычку с филёром, полностью опустив всякие упоминания о предшествовавшем ей любовном свидании. — Теперь этот маленький человечек грозится подать на меня в суд! — добавил он самым жалостным тоном.

— И правильно сделает! — грозно резюмировал Макар Александрович. — Чёрт тебя угораздил бросаться на людей посреди улицы?

— Но я же не знал, что он тайный агент!

— А какая разница? Можно подумать, что «Уложение о наказаниях» дозволяет подданным Российской империи хватать друг друга за шиворот или бить и ухо, когда им только заблагорассудится.

— Ну, полиции то это дозволительно, — ехидно протянул Кутайсов.

— Так что же ты в своё время отказался оформить наше с тобой сотрудничество официально? Сейчас бы тоже имел полицейский жетон и мог бы безнаказанно размахивать кулаками! не остался в долгу Гурский.

— Да не надо мне никаких жетонов! — вяло отмахнулся журналист. — Знаете, Макар Александрович, иногда приходится бывать в таких местах, что уж лучше совсем без документов, чем с подобными опознавательными знаками.

— Твоё дело, — сухо отвечал следователь, после чего в кабинете воцарилась тишина. Гурский бегло просматривал лежавшие на столе бумаги, а журналист следил за его действиями со всё возрастающим удивлением. Наконец он нетерпеливо пошевелит я и воскликнул:

— Макар Александрович?!

— Что?

— Так вы сможете уладить это дело?

— Постараюсь, но не раньше, чем узнаю всё до конца. — И Гурский пристально посмотрел в глаза собеседника. Тот понял его взгляд, отвернулся и заёрзал в кресле.

— Но это нескромно!

— Только не говори мне, что ты избил несчастного филёра, поскольку была задета честь дамы.

— Однако вы почти угадали... Кстати, о дамах. Слышали последний анекдот? «Почему же вы не кричали, сударыня, когда грабитель снимал с вас золотые часы?» — «Что вы, господин полицейский, не хватало ещё, чтобы он увидел, что во рту у меня золотых зубов рублей на сто!»

Макар Александрович красноречиво промолчал, и тогда Кутайсов решил сменить тактику.

— Ну да, я действительно хотел отлупить этого человека, — признался он, — поскольку полагал, что он был подослан её мужем следить за нами, но явно ошибся. То есть слежка-то наверняка была, однако я перепутал филёров.

— Кто эта дама?

— Не могу сказать.

— Я её знаю?

— Макар Александрович! — взмолился журналист. — Если я буду отвечать на ваши вопросы то вы, конечно же, рано или поздно поймёте, о ком идёт речь.

— А ты поклялся не открывать её имени?

— Да, нечто в лом роде.

— Смею заметить, что для любовника ты вёл себя слишком агрессивно Обычно такие господа предпочитают убегать, а не догонять.

— Я не просто любовник, дорогой Макар Александрович, — с чувством произнёс Кутайсов, для вящей убедительности прижимая обе руки к груди, — я по-настоящему люблю эту даму... Что вы так смотрите? Не верите?

— Дело не в этом, — на удивление мягко отвечал Гурский, — просто я вдруг подумал, что мы с тобой сделаны из одного теста, точнее сказать, принадлежим к породе одиноких женолюбов, из которых только и получаются старые холостяки.

— Я польщён, — улыбнулся журналист, — хотя и не слишком обрадован. Так вы поможете?

— Разумеется. Как зовут этого типа?

— Михаил Михайлович Крупенин.

Макар Александрович записал имя на листе бумаги, после чего протянул руку Кутайсову со словами:

— Всё, об этом можешь больше не беспокоиться.

— А о чём не беспокоиться не могу? — отвечая на рукопожатие Гурского, поинтересовался журналист, интуитивно чувствуя, что у старого следователя созрело очередное афористичное поучение, которыми он его периодически баловал. Кстати, некоторые из наиболее удачных перлов он неоднократно использовал в собственных статьях, непременно презентуя каждый номер журнала их настоящему автору.

И действительно Макар Александрович разразился очередным поучением.

— Побеспокойся лучше о том, что с тобой станет, когда ты достигнешь моего возраста, — со вздохом произнёс он, задумчиво приглаживая заметно поредевшие волосы, — и по-иному взглянешь на своё нынешнее положение ловеласа. Помни, мой друг, что самому разнесчастному и трижды рогатому мужу всегда подадут стакан воды, но даже самому благополучному холостяку придётся умирать, мучаясь от жажды в одиночестве.

— Придётся мне заранее поставить у своего смертного одра целое ведро воды, без тени улыбки заявил Кутайсов, покидая кабинет и скрываясь за дверью. — Или просто нанять хорошенькую сиделку.

После его ухода Макар Александрович вызвал к себе помощника и поручил ему найти и доставить в его кабинет филёра охранки по фамилии Крупенин. Помощник был толковым и проворным малым, по лому уже в конце дня маленький и невзрачный человечек с тусклыми глазами и лысым черепом робко перешагнул порог и тихо поинтересовался:

— Вызывали, ваше превосходительство?

— Проходите, Михаил Михайлович, — приветливо пригласил Гурский, выбираясь из-за стола и идя навстречу. Он встретил гостя посреди кабинета и дружелюбно пожал ему руку, произнеся при этом вполне официальную фразу: — От лица сыскной полиции и своего лично приношу вам глубочайшие извинения за одного из наших секретных сотрудников — некоего господина Кутайсова, числящегося по газетному ведомству. Надеюсь, вы не будете давать этому делу ход в официальном порядке, а удовлетворитесь моими извинениями. — И Макар Александрович вручил филёру двадцатипятирублёвый банковский билет, заранее решив изыскать потом эту сумму с журналиста.

Крупенин ужасно смутился, покраснел и начал лепетать:

«Что вы-с, ваше превосходительство, что вы-с! — неловко разводя руками и не зная, что делать с билетом. Так продолжалось до тех пор, пока Макар Александрович не похлопал его по плечу и не пригласил садиться. Сам следователь в этот момент подумал о том, что не зря взялся «замаливать грешки» Кутайсова. Перед ним был классический, много раз описанный в русской литературе тип «маленькою человека»: Макар Девушкин или Акакий Башмачкин. Такие люди способны вызывать жалость одним своим видом, однако Гурский слишком хорошо разбирался в человеческой природе, чтобы сочувствовать ничтожеству, серости и убогости.

Нет, Макар Александрович не был жестоким человеком, однако он полагал, что если и можно пожалеть, убогого, то ни в коем случае не стоит делать его главным героем великой литературы, иначе, подхватив своё убожество как знамя, он яростно двинется в атаку! Что будет, если таким типам постоянно внушать: «Ты — маленький и несчастный не потому, что сам по себе являешься ничтожеством, а потому, что во всём виноваты окружающие обстоятельства, потому, что общество таково»? Эти людишки и не подумают совершенствоваться, борясь с собственными недостатками, а начнут разрушать общество, превратившись в самых отъявленных террористов!

И Гурский вынес твёрдое убеждение: жалеть можно только тех, кто физически немощен, но не тех, кто «нищ духом»! В противном случае они распояшутся и разнесут всё на свете — разумеется, из жалости к самим себе. Но какая странная слепота обуревала гениальных русских писателей — занимаясь «маленькими людьми», они видели причину их несчастий где угодно, только не в них самих! И, увы, такое влияние на умы читателей не прошло даром[26]...

— Могу я поинтересоваться, за кем вы следили до того, как на вас набросился мой сотрудник? — спросил Макар Александрович, когда Крупенин немного освоился в его кабинете и даже убрал деньги во внутренний карман пор тука, аккуратно сложив банковский билет вчетверо. Надеюсь, вы понимаете, что мой интерес вызван отнюдь не праздным любопытством, а исключительно профессиональными интересами.

— Мне было поручено прикрывать одного нашего агента, — охотно отвечал филёр, явно польщённый столь вежливым обращением со стороны «его превосходительства». — Эта дама сейчас сожительствует с загадочным субъектом, антиправительственные намерения которого ещё до конца не выяснены Мши обязанностью является постоянное нахождение неподалёку, чтобы в случае необходимости оказать ей всяческое содействие.

— Что ещё за загадочный субъект?

— Некто Муравский, ваше прево...

— Что?! — таким тоном вскричал Гурский, что несчастный филёр мгновенно съёжился и втянул голову в плечи, словно испугавшись, как бы его опять не начали бить. — Извините моё удивление, — спохватился Макар Александрович, — но за этим господином числятся очень серьёзные уголовные дела, о чём, кстати, вы можете доложить своему начальству. А теперь будьте любезны рассказать мне обо всём, что удалось узнать...

Глава 12

КАШНЕ

Давно знакомые места чем-то похожи на паутину, попав в которую, мы тут же запутываемся в многочисленных воспоминаниях, в то время как самый кровожадный на свете паук — время! высасывает из наших сердец все живительные соки, оставляя лишь тоскливую пустоту безнадёжности. Нечто подобное в очередной раз произошло и с Денисом Васильевичем, когда он ждал встречи с мадемуазель Васильчиковой у Казанского собора, вспоминая, как на том же самом месте в безумно далёком 1881 году встречал здесь весёлую и разрумянившуюся Надин Симонову. Первое свидание, первая любовь, первые трагедии и разочарования как же они милы стареющему сердцу!

Однако с тех пор его положение сильно изменилось, и это обстоятельство лишало нынешнее свидание прелестной беззаботности предыдущего. Тогда у него была вполне конкретная цель — жениться на Надин, завести семью и стать счастливым отцом счастливого семейства. А на что надеется и чего ждёт от сегодняшней встречи он, поседелый профессор, женатый на прелестной молодой женщине, но пытающийся разыгрывать из себя старого ловеласа?

— Господин Винокуров?

Денис Васильевич никак не ожидал услышать мужской голос, поэтому с удивлением обернулся. Стоявший перед ним человек был одет, как кучер из богатого дома — меховые сапоги, тёплая зимняя ливрея, расшитая серебряными позументами, и особого фасона шапка.

— Что вам угодно?

— Мадемуазель Васильчикова просит вас пройти в её карету. — И человек указал на изящный серебристо-серый экипаж, стоявший на набережной Фонтанки.

Денис Васильевич кивнул и, немного волнуясь, последовал за кучером, который, подойдя первым, ловко распахнул перед ним дверцу.

Первым из его чувств в восторг пришло обоняние — в салоне так пленительно пахло духами! Это были совсем иные духи, чем у его жены, но именно поэтому незнакомый запах оказался удивительно возбуждающим. Затем воспылали глаза — в белой собольей шубке с поднятым воротником и низко надвинутой на лоб шляпке мадемуазель Васильчикова была чертовски прелестна и даже немного порочна, каковой эффект создавали алые губы на бледном лице. И, наконец, когда Денис Васильевич сел в карету и поднёс к губам её руку в тонкой лайковой перчатке, в дело вступило осязание, отчего он вложил в этот учтивый жест гораздо больше чувства, чем того требовала вежливость.

— Здравствуйте, — негромко произнесла фрейлина. — Вы не будете возражать, если мы немного покатаемся по городу и поговорим в карете?

— Отчего же мне возражать? — неуверенно пробормотал Денис Васильевич.

Спустя минуту карета медленно тронулась вдоль набережной.

— Зачем вы хотели меня видеть?

— Затем, что не могу забыть того поцелуя, — всё так же неуверенно отвечал Винокуров, прекрасно сознавая невыносимую пошлость этой фразы и мысленно проклиная собственную непредусмотрительность. Вместо того чтобы предаваться умиляющим воспоминаниям, надо было заранее сосредоточиться на том, что именно говорить и как себя вести на предстоящем свидании!

— Однако вы женаты?.. — вопросительно протянула мадемуазель Васильчикова.

— Увы!

— Почему увы? Вы несчастливы в браке?

— Напротив, я люблю свою жену.

Фрейлина бросила на него удивлённый взгляд и зябко передёрнула плечами.

— Впрочем, меня это совершенно не касается, — холодно заявила она.

— Что с вашей тётушкой? — поторопился спросить Денис Васильевич, чувствуя, что разговор идёт совсем не так, и он одну за другой совершает все глупости, которые только возможны. — Как обстоят дела с её просьбой императрице?

— Плохо. Об этом я и хотела вам рассказать. Тамара Антоновна настолько обезумела, что обратилась за помощью к самому Распутину.

— Вот как? И что же?

— Он обещал помочь, и теперь тётушка ждёт результатов его разговора с государыней. Однако я очень опасаюсь, что добром это не кончится.

— В любом случае вы всегда можете рассчитывать на мою помощь.

— Благодарю.

Карста продолжала двигаться, но, поскольку занавески были опущены, Денис Васильевич мог только предполагать, где они сейчас находятся. Свидание явно не удавалось, и он ощущал себя всё более неуверенно и тревожно, причём причина этой тревоги, поднимавшейся откуда-то из глубины подсознания, была ему совершенно непонятна.

Поэтому он даже обрадовался вопросу, прозвучавшему после долгой и неловкой паузы:

— Вас что-то беспокоит?

— Да, — стараясь не смотреть на фрейлину, глухо отвечал он. — Я неважно себя чувствую.

— Лжёте! — с неожиданной резкостью заявила она. — Вы наверняка сейчас думаете о своей жене!

— Вовсе нет, с чего вы это взяли?

— Любая женщина интуитивно чувствует подобные вещи. Но как вы смели позвать меня на свидание, если, как вы сами только что признались несколько минут назад, любите свою жену и постоянно о ней думаете?

Этот вопрос, заданный самым гневным тоном, был абсолютно справедлив, поэтому Денис Васильевич окончательно растерялся. Но ещё более его поразили дальнейшие действия фрейлины.

— Вы должны передо мной извиниться, — решительно и без тени улыбки заявила она, ставя ногу на противоположное сиденье кареты рядом с ним и приподнимая платье так, что он мог увидеть изящный лакированный ботик и чёрный чулок. — Целуйте!

— Простите?

— Целуйте мою ногу или мы больше никогда не увидимся! Слышите, ну!

Всё это было настолько необычно — и при этом необыкновенно возбуждающе! что Денис Васильевич стал наклоняться всё ниже и ниже, чувствуя, как сильно бьётся его сердце, и уже почти ощущая на своих губах холодный шёлк, упруго обтягивающий эту стройную ножку. И вдруг шорох, мелькание кружев перед глазами — и всё исчезает.

— Перестаньте! — вскричала фрейлина, поспешно опуская подол и отодвигаясь вглубь кареты. — Я пошутила!

Выпрямившись, он разочарованно взглянул ей в глаза и понял, что она не шутила, а проверяла его реакцию. Но как же тяжело даются подобные игры в его возрасте — он покраснел, как рак, и начал задыхаться. Более того — ещё бы немного и бросился бы на эту юную стерву, посмевшую так жестоко издеваться над его сединами. Возможно, она только того и ждала, чтобы он заключил её в объятия, и намеренно провоцировала его на подобные действия, иначе как объяснить эту игривую ножку и задорно приоткрытые губки?

Но такие вещи надо делать инстинктивно, не задумываясь, поскольку теперь, едва первый запал прошёл, он почувствовал себя настолько некомфортно, что не мог дольше оставаться наедине с этим изучающим взглядом загадочных женских глаз.

— Вы меня извините, если я выйду, чтобы не портить вам настроение?

— Пожалуйста. — И Елизавета дёрнула за шнурок, связывавший её с кучером.

Оказалось, что они проехали совсем немного и — надо же такому случиться! — остановились на Гороховой улице, один из домов которой через пару лет станет резиденцией «святого старца», который переселится туда с Английского проспекта, превратив свою квартиру в неофициальный центр политической и общественной жизни столицы империи.

— Обещайте, что непременно позвоните, как только я вам понадоблюсь, — взмолился Винокуров, уже выйдя из кареты и стоя на тротуаре.

— Обещаю, — с неопределённой улыбкой на алых губах отвечала фрейлина. — Прощайте, Денис Васильевич, — добавила Елизавета с такой интонацией, из которой он мгновенно понял, насколько же её тяготило это нелепое свидание и какое облегчение она теперь испытывает.

Он неловко поклонился, уныло закрыл дверцу — и вздрогнул. К левому фонарю кареты было привязано голубовато-белое женское кашне, которое он неоднократно видел на собственной жене и которого не было, когда он садился в экипаж пятнадцать минут назад!

Потрясённый Винокуров шагнул вперёд и хотел было обратиться к кучеру, но тот взмахнул поводьями и карета резво тронулась с места. Неужели за ним следила жена? У Дениса Васильевича закружилась голова...

Глава 13

ПОСЛЕДНИЕ ПРИГОТОВЛЕНИЯ

— Куда же вы так внезапно исчезли, мой друг? — ласково заговорил великий князь, встречая своего гостя на пороге гостиной. — Честно признаться, я уже начал беспокоиться. Мы всё-таки живём в такое время, когда всякое может случиться.

— Простите, ваше высочество, — сдержанно извинился Муравский. — Был нездоров.

— Вот как? А я, знаете ли, даже обратился в сыскную полицию...

— И совершенно напрасно. Я всего лишь подыскал себе более удобную квартиру, однако во время переезда сильно простудился и два дня пролежал в горячке.

— Что же вы не дали мне знать? Я бы посоветовал вам лучших врачей.

— Спасибо, ваше высочество, однако в этом не было никакой необходимости.

— Надеюсь, что сейчас вам уже лучше?

— Да, я быстро исцеляюсь.

— Благодаря помощи высших сил? — заметно оживляясь, поинтересовался Александр Михайлович, на что его собеседник со сдержанной улыбкой кивнул головой. — Рад слышать, — продолжал великий князь, — в любом случае, надо будет предупредить моего доброго друга Макара Александровича Рурского о том, что ему нет необходимости продолжать ваши поиски.

Муравский дёрнулся, как от ожога, и по его лицу пробежала тень тревоги.

— Вы просили следователя Гурского меня найти? — глухо уточнил он.

— Да, а что такое? Вы с ним знакомы? Макар Александрович — милейший человек...

— Нет-с, я не имею чести знать этого господина. Однако мне совсем бы не хотелось обременять своей скромной особой нашу сыскную полицию.

— Не беспокойтесь, Григорий Васильевич, я сниму свою просьбу, — заверил великий князь. — Присаживайтесь и давайте поговорим о наших делах.

— С удовольствием, ваше высочество, — заверил Муравский, опускаясь в стоявшее возле окна кресло. — Могу заверить, что, несмотря на внезапно свалившуюся болезнь, я совершил все необходимые приготовления для задуманного нами медиумического сеанса.

— Очень рад это слышать, — оживился Александр Михайлович, закидывая ногу на ногу и облокачиваясь на полированную поверхность стола, — поскольку и с моей стороны тоже всё готово.

— Это надо понимать так, что вы достали необходимый нам предмет? — учтиво уточнил собеседник.

— Да, всё так и есть, и данный предмет сейчас находится вот в этой шкатулке. — Великий князь любовно погладил раззолоченную крышку стоявшего перед ним ларца замечательной работы. — Хотите взглянуть?

— Позже, ваше высочество, сначала давайте обговорим детали... Однако, мне кажется, вас что-то смущает?

— О нет, Григорий Васильевич, просто давно хотел задать вам один вопрос.

— Я весь внимание.

— Почему вы решили выбрать для нашего сеанса именно дух Казановы? Помнится, когда вы впервые предложили мне сей спиритический опыт, вам ещё не было известно, что этот знаменитый итальянец в своё время неоднократно посещал покои моего дворца.

— Простите, ваше высочество, — учтиво поклонился Муравский, слегка приподнявшись с кресла, — однако мне это было известно.

— Неужели вы и раньше общались с его духом и он поведал вам такую подробность?! — радостно воскликнул Александр Михайлович, причём его глаза при этом заблестели совершенно по-детски, как это бывает, когда ребёнок находит правильный ответ на загадку.

— Всё именно так, как вы изволили предположить, — сдержанно улыбнулся собеседник.

— Хорошо, просто отлично! Однако не получится ли так, что ценой множества усилий мы вызовем его дух, но не сможем задать ему ни одного интересующего нас вопроса. Не слишком ли дорогую цену мы можем заплатить за пробный, но бесплодный опыт?

— Позвольте с вами не согласиться. Почему ваше высочество полагает, будто нам не о чем будет спросить человека, общавшегося с крупнейшими правителями и политиками своего времени, начиная от турецкого паши и кончая Екатериной Великой? Господин Казанова прекрасно разбирался в политике и совершенно точно оценивал революционные потрясения своего времени. Как вы, ваше высочество несомненно, помните, несмотря на своё разночинное происхождение, он был яростным противником Французской революции и горячим приверженцем сословной монархии. В своё время синьор Джакомо даже написал огромное, на ста двадцати страницах, письмо Робеспьеру, где доказывал, что нельзя лишать людей веры или счастливых предрассудков, нельзя насильно, железом и кровью, вести людей к их же собственному благу, а гильотина никак не может являться символом гражданских свобод. Само слово «якобинец» было для него злейшим ругательством, а куда, как не в якобинцы, метят современные последователи Робеспьера?

— Вы меня убедили, — улыбаясь, заявил великий князь, — после вашей филиппики мне с удвоенной силой захотелось пообщаться с синьором Казановой. Кажется, я даже придумал вопрос, который задам ему в первую очередь. Кстати, если всё получится, как должно, то следующий сеанс мы сможем провести уже в присутствии моего августейшего племянника.

— Вы рассказали ему обо мне? — обрадованно спросил Муравский.

— Да, и он слушал меня с большим интересом, задав потом несколько. Однако на какой же день мы назначим наш спиритический сеанс?

— На послезавтра.

— А позвольте полюбопытствовать — почему?

— О, для ответа на этот вопрос мне пришлось бы пускаться в некоторые подробности теории существования бестелесных сущностей...

— Говорите же, милостивый государь, и можете быть уверены в том, что я стану вас слушать с величайшим вниманием! — нетерпеливо воскликнул Александр Михайлович.

Муравский пожал плечами.

— Ну, если вам так угодно, то извольте. Знакомо ли ваше высочество с недавно изданным трудом господина Давыдова «Научные доказательства нашего личного бессмертии», имеющего подзаголовок «Опыт теории физико-механического построения духовного организма»?

— Нет, не знаком.

— И очень жаль, поскольку автор самым убедительнейшим образом доказывает, что дух или душа представляют собой материальное образование, регулируемое принципами, вполне совместимыми с основными законами физической механики. Более того, без существования некоей молекулярной биогенной силы, иначе именуемой эфиром, всё живое немедленно бы разрушилось. Этот самый эфир тоже является материей, но материей неизмеримо более тонкой, чем ныне известные атомы.

— То есть наша душа...

— Представляет собой не что иное, как психическую сеть особым образом организованной эфирной материи, и именно этим, кстати сказать, можно объяснить причину сохранения ощущений после потери ампутированных конечностей — так называемых фантомных болей. В процессе жизни наши души, эти высокоорганизованные, индивидуализированные формы эфирной материи научаются через посредство потенциальной среды, которую можно традиционно именовать Богом, воспринимать жизнь вселенной и через ту же среду передавать всему миру свои субъективные мысли и ощущения. Составляющая их эфирная материя неразрушима, поскольку может подвергаться воздействию не грубой, а лишь такой же тонковещественной материи. Отсюда следует прямой вывод о том, что наши души не только бессмертны, но при известных условиях даже могут подвергаться фотографированию.

— И нам удастся сфотографировать дух Казановы? — восхищённо заинтересовался великий князь, но Муравский тут же охладил его пыл:

— Не знаю, ваше высочество, и никак не могу в том ручаться, поскольку процесс фотографирования душ пока ещё крайне мало изучен. Однако я не сказал самого главного — при особо благоприятном расположении звёзд души могут покидать свои горние обители и притягиваться теми предметами или местами, к которым при своей земной жизни в телесной оболочке они испытывали максимальную симпатию. И такой день, согласно моим астрологическим вычислениям, наступит именно послезавтра во время полнолуния.

— Прекрасно! Кстати, по этому поводу у меня имеется один вопрос — почему для спиритических сеансов наилучшим временем суток является именно ночь?

— Потому, что днём появлению духов может помешать так называемый солнечный ветер, — коротко пояснил Муравский. Затем, видя, что великий князь готов засыпать его новыми вопросами, поднялся на ноги. — Для данного сеанса нам потребуется максимальное сосредоточение всех душевных сил, поэтому позвольте откланяться, чтобы посвятить оставшееся до сеанса время отдыху и медитации.

— Да-да, разумеется — Александр Михайлович тоже встал. — Однако не прикажете ли подать вам мой автомобиль? Погода нынче скверная, а вы едва выздоровели...

— Благодарю, ваше высочество, но в этом нет необходимости. На выходе меня ждёт экипаж. Честь имею.

— До встречи, уважаемый Григорий Васильевич, до скорой встречи.

Проводив своего гостя до дверей гостиной и ещё раз простившись, великий князь направился в кабинет. Вызвав электрическим звонком своего личного секретаря, он приказал соединить его с полицейским управлением. Через пару минут секретарь передал ему трубку со словами:

— На проводе господин Гурский.

— Макар Александрович?

— Я вас слушаю, ваше высочество.

— Мне бы хотелось аннулировать свою просьбу о поиске господина Муравского, поскольку он нашёлся сам собой и мы расстались всего десять минут назад.

— Хорошо, — невозмутимо отвечал голос Гурского. — Но ведь вы с ним вскоре увидитесь снова, не так ли?

— Да, разумеется.

— В таком случае, я надеюсь, что ваше высочество не затруднит моя скромная просьба.

— К вашим услугам, дорогой Макар Александрович. Что вам угодно?

— Будьте любезны передать господину Муравскому, что при первом же удобном случае я не премину возобновить наше с ним знакомство!

— Так вы всё-таки такими? А он уверял, что не имеет чести вас знать.

В трубке бы мо отчётливо слышно, как следователь усмехнулся.

— По всей видимости, у господина медиума слишком короткая память, — заявил он. — До свидания, ваше высочество...

Глава 14

ВЫНУЖДЕННЫЕ ОТКРОВЕНИЯ

Покинув дворец великого князя через чёрный ход, Муравский вышел в ближайший переулок и быстрым шагом приблизился к ожидавшей его карете. Сказав кучеру пару слов, он распахнул дверцу и забрался внутрь. Находившаяся в салоне Зинаида спокойно отложила в сторону томик стихов и вопросительно посмотрела на любовника.

— Ну как?

— Что ты хочешь от меня услышать? — устраиваясь рядом с ней, поинтересовался Муравский.

— Ты обещал рассказать, что делал во дворце великого князя.

— Встречался с их высочеством, разумеется. Ты же не думаешь, что я приходил к его камердинеру?

— Я не люблю измышлять глупости, — холодно отвечала молодая женщина, — поэтому просто жду, когда ты расскажешь — какие дела тебя связывают с Александром Михайловичем?

— Это в тебе говорит женское любопытство или ты выполняешь поручение товарищей по партии?

— Какая разница! — вспыхнула было Зинаида, но, взглянув на отчуждённое лицо своего собеседника, мгновенно поняла, что следует сменить тактику. Для начала она сняла очки и аккуратно спрятала их и кожаный футляр. Затем слегка распахнула на груди шубку, открыв декольтированное вечернее платье, и прильнула к Муравскому, обдав его сладким ароматом духов. — Так что же ты от меня скрываешь, негодяй ты этакий... — Она положила голову ему на плечо, слегка коснувшись губами смуглой и мускулистой шеи. При этом её рука бесстыдно ощупала его мужское достоинство прямо через брюки.

Зинаида прекрасно знала, что её любовник отличается изрядным темпераментом, а потому загорается в одно мгновение. Нужно было всего лишь преодолеть некую первоначальную отчуждённость, застав его своими ласками врасплох. Именно так произошло и на этот раз — Муравский повернулся к ней и припал губами к её губам, одновременно с этим запустив холодную ладонь в её тёплое, благоуханное декольте, отчего она непроизвольно поёжилась и пробормотала:

— Как лягушка...

Однако любовник уже не обратил на это внимания, продолжая всё более жадно ощупывать её груди. По утяжелённому мужскому дыханию Зинаида поняла, что он уже достаточно возбудился, после чего проворно расстегнула его брюки и наклонила голову. Но сразу после нескольких дразнящих прикосновений горячего и влажного языка, от которых Муравский тяжело вздохнул и опустил ладонь на её кудрявый затылок, она прервала своё занятие и требовательно шепнула:

— Рассказывай!

— Ох уж это изощрённое женское коварство! — изумлённо выдохнул он.

— Рассказывай, иначе я прекращаю...

— Нет, нет, продолжай — и слушай! Год назад я был самым заурядным террористом, целиком полагавшимся на револьвер и бомбу, однако потом начал понимать, что этот путь ни к чему не приведёт. Чтобы двигать историю в нужном тебе направлении, необходимо воздействовать на массы, руководить ими, пользоваться их доверием. А как это может сделать человек, вынужденный постоянно скрываться от полиции и жить под разными именами?.. Боже, как же замечательно ты всё это делаешь!.. Я стал размышлять дальше и задался вопросом: какими качествами должен обладать настоящий народный вождь? Быть сверхчеловеком и иметь все человеческие достоинства в превосходной степени? Но такие гении чужды толпе, хотя она и готова ими восхищаться. Нет, чтобы толпа поддалась твоему влиянию, ты должен быть ей близок и понятен, ты должен быть тем же человеком толпы, но в абсолютной степени! Все великие диктаторы, захватывавшие власть на волне народного бунта, именно таковы... Ох, до чего прекрасно!.. Кстати, всё это понял даже Николай, разрешивший снизить свой образ помазанника Божьего путём помещения его на почтовых марках, подносах, шкатулках, бонбоньерках, не говоря уже о публикации множества подробностей из своей частной жизни... О, чёрт, почему ты остановилась?

— Потому, что ты несёшь всякую ерунду! — выпрямляясь, сердито заявила Зинаида. — Какое мне дело до образа царя Николая на марках и бонбоньерках? Я хочу знать, что связывает тебя с его родным дядей! требовательно закончила она, пристально глядя в глаза Муравского и продолжая играть его возбуждённым достоинством своими длинными, изящными, наманикюренными пальчиками.

— Я отвечу, как только ты продолжишь, — глухо пробормотал он и через секунду содрогнулся, вновь ощутив на себе прикосновения горячих губ и проворного язычка Зинаиды. — Этот простофиля верит во всякую медиумическую чушь и хочет, чтобы я вызвал дух Казановы.

— Разве это возможно? — тут же удивилась она, снова отрываясь от своего занятия.

— Нет, разумеется. Да и не верю я в духов. Мне достаточно всего лишь погрузить его в гипнотическое состояние и внушить те мысли, которые... Ода, да, ещё!

— Какие именно?

Но Муравский был уже не в состоянии отвечать и со стоном: «Потом, после», — обеими руками прижал её голову к себе, но давая освободиться Зинаиде ничего не оставалось, как, мысленно пожалев о своём чрезмерном усердии: «Перестаралась!» — удвоить усилия, упруго скользя сложенными трубочкой губами взад и вперёд до тех пор, пока любовник не выгнулся и не зарычал, всем телом подаваясь навстречу её блаженно ненасытному рту...

Когда он наконец обмяк и отпустил её голову, она села, достала из муфты платок и, аккуратно сплюнув на пол мужское семя, вытерла губы.

— Ты совершенно невозможная женщина, — застёгивая брюки, признался обессиленный любовник. — Перед такой дамой, как ты, я готов снять шляпу.

— А я перед таким джентльменом, как ты — всё остальное, — весело парировала Зинаида, и они рассмеялись, вспомнив так понравившуюся им обоим карикатуру из «Сатирикона», озаглавленную «Взаимная вежливость» и подписанную соответствующим диалогом. — Так что же ты хочешь внушить великому князю? — хладнокровно поинтересовалась она минуту спустя.

— Что именно тебе хочется знать? — не сразу понял Муравский, которого ещё не до конца отпустило возбуждение.

— Какие именно мысли?

— А, мысли... Нет, я всего лишь хочу подчинить его своей воле, чтобы он и в дальнейшем испытывал настоятельную потребность в спиритических сеансах.

— То есть ты хочешь его загипнотизировать.

— Да, моя милая, ты всё правильно поняла.

Выслушав эту фразу, произнесённую самым невозмутимым тоном, Зинаида с сожалением поняла, что поторопилась. Теперь Муравский окончательно успокоился и вернул себе прежнюю осторожность. Возбуждённый мужчина раскрывается, как цветочный бутон перед пчелой, удовлетворённый снова становится самим собой.

— А вот я не верю в гипноз! решительно заявила она, придав своему голосу те провокационно-стервозные интонации, которые были способны возмутить даже самых уверенных в себе мужчин. — Что и произошло в данном случае.

— Хочешь, я погружу тебя в сон, после которого ты забудешь весь этот разговор? — предложил Муравский, пристально глядя на Зинаиду.

— Попробуй! — вызывающе усмехнулась она, откидываясь назад и вздёргивая подбородок.

— Тогда смотри мне прямо в глаза и не смей отводить взора, — потребовал он, разворачивая её к себе лицом и крепко схватив и плечи.

Зинаида молча повиновалась и, глядя в его страшно расширившиеся зрачки, мгновенно приобретшие полубезумное выражение глаз, невольно почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. От Муравского действительно исходил какой-то первобытный гипнотизм, какая-то неведомая и неистовая сила воли, словно бы рвущаяся наружу и стремящаяся покорить себе всё вокруг. На какой-то миг в глубине души Зинаиды шевельнулся ужас — человек с таким взором способен задушить её, как котёнка, и напрасно она льстит себе, полагая, что своими изощрёнными ласками сумела овладеть его сердцем. У сидящего напротив неё человека его просто нет!

Однако, даже чувствуя, с какой силой подавляет её взгляд Муравского, она не стала поддаваться панике, а напрягла собственную недюжинную волю, яростно внушая себе: «Нет, ты меня не покоришь! Я хоть и женщина, но сильнее тебя, грязное ты животное!» В этой неистовой борьбе взглядов прошло неизвестно сколько времени, пока сильный толчок кареты не заставил их отшатнуться друг от друга.

— В данных условиях это невозможно, — спокойно заявил Муравский, откидываясь на спинку и доставая портсигар. — Ладно, поедем обедать.

При этом — Зинаида успела заметить! — в его глазах блеснуло столь злобное выражение, что она поняла: те, кто не подчинится воле этого человека, становятся его злейшими врагами. Но теперь сознание этого факта нисколько её не испугало. Страстные партнёры в постели и самые заклятые враги в жизни — что может быть более возбуждающего?

Глава 15

ВТОРОЙ СОН ОЛЬГИ СЕМЁНОВНЫ

...И вновь ей снилось, что она на балу и танцует с молодым гусаром в белом, украшенном золотой шнуровкой и меховой опушкой ментике, красных рейтузах и чёрных лакированных сапогах со шпорами. Гусар смотрит на неё столь восхищенными глазами, что Ольга чувствует: прикажи она сейчас — и он вызовет на дуэль самого императора! Затем гусар внезапно исчезает, поскольку по правилам котильона происходит обмен дамами, однако вместо кавалера — к неописуемому ужасу Ольги! — её партнёром оказывается та самая молодая фрейлина, которая до этого что-то выспрашивала у неё по поводу Гурского. При этом фрейлина ведёт себя как ни в чём не бывало и даже протягивает руку, чтобы обхватить Ольгу за талию, однако та поспешно отстраняется, ища глазами хоть какого-то кавалера, который бы спас её от столь унизительного и комичного положения.

И ей повезло — фрейлина куда-то исчезает, зато на её месте появляется великий князь Александр Михайлович, почему-то одетый по моде восемнадцатого века — то есть в огромном парике и старинном камзоле ярко-голубого цвета, из-под которого видны пышные манжеты и белоснежное жабо. Они танцуют, и великий князь, ласково глядя на Ольгу, начинает нашёптывать ей непристойности, достойные простого гусара! Она настолько обескуражена, что едва его слышит, однако конец одной из фраз: «...задрать на вас юбку», показался ей чрезвычайно возмутительным, и она хочет открыть рот, чтобы сказать ему об этом, но не может этого сделать, поскольку её подбородок упирается во что-то твёрдое и холодное.

Испытывая это неприятное ощущение, Ольга наконец проснулась, но, едва раскрыв глаза, оцепенела от ужаса. В полутёмной из-за опущенных гардин спальне прямо перед её постелью стоял какой-то человек одетый в пышный и длинный парик, низко надвинутую на лоб треугольную шляпу и старинный синий камзол с огромными красными отворотами. В правой, вытянутой вперёд руке он держал шпагу, конец которой приходился под самый её подбородок.

Прошло несколько десятков секунд, в течение которых Ольга боялась вздохнуть, чтобы не пораниться о лезвие, а затем человек усмехнулся и опустил шпагу к ноге. В тот же миг она узнала своего мужа Семёна и, как подброшенная, вскочила на постели с гневным воплем:

— Совсем ополоумел? Ты же меня до смерти напугал, идиот несчастный! Что на тебя нашло?

— Ты мне изменила, — глухо отвечал он.

— Что?

— Ты мне изменила с этим проклятым журналистом. Я специально нанял человека, который вчера мне всё рассказал. Он своими глазами видел, как ты выходила с Кутайсовым из дома на набережной Волковки, где вы провели не меньше пяти часов. — Семён судорожно вздохнул и уже громче выпалил ещё одну фразу: — И мало того, что изменила, но ты ещё посмела подарить этому альфонсу нашу фамильную брошь, можно сказать, наградила его орденом Казановы!

Несколько мгновений Ольга изумлённо молчала, собираясь с мыслями и готовясь всё отрицать, но затем воспоминание о только что пережитом ужасе пересилило все остальные чувства, и она сорвалась.

— Да, я тебе изменила! — дрожащим от ярости голосом закричала она. — И что дальше? Ты думаешь запугать меня этой дурацкой шпагой и превратить в верную супругу? Чего ты добиваешься, ты — жалкий и убогий тип, у которого даже ревность убога? Ревнивец рогатый! фыркнула она от злой радости нахождения самого обидного выражения.

Вид понурой фигуры мужа, который явно ожидал, не яростных признаний, а покаянных слёз и оправданий распалил её пуще прежнего и с воплем: «Мерзавец несчастный, как ты посмел меня напугать!» — она соскочила с постели, и как была — в одной ночной сорочке, — бросилась на него.

Дальнейшее стало всё явственнее напоминать знаменитую сцену в будуаре миледи, когда д’Артаньян, случайно обнажив её «прекрасное, белоснежное, круглое плечо», «с невыразимым ужасом увидел цветок лилии».

— Боже милосердный! — вскричал несчастный Семён, уворачиваясь от жены, бросившейся на него «уже, не как разъярённая женщина, а как раненая пантера».

На его счастье, под рукой у Ольги не было «маленького кинжала с золотой рукояткой», а потому она напала на него всего лишь с подушкой. Защищаясь, он инстинктивно поднял вверх шпагу. После первых же ударов подушка зацепилась за её кончик и порвалась, щедро осыпав всю эту «сцену в будуаре» нежным белым пухом.

Лишившись подушки, Ольга принялась отвешивать мужу яростные пощёчины, сумев оттеснить назад и сбить с него шляпу. Она уже настолько не осознавала себя, что превратилась в настоящую фурию. А ведь злополучный Семён отнюдь не отличался храбростью д’Артаньяна, поэтому его немало устрашило «это искажённое лицо, эти жутко расширенные зрачки, бледные щёки и кроваво-красные губы»! Да и кто бы узнал его остроумную красавицу жену в столь дьявольском облике!

Поэтому вместо того чтобы последовать примеру находчивого гасконца и, защищаясь шпагой, постепенно отступать к выходу, он выронил её на пол и закрыл лицо руками. После этого его положение стало совсем критическим проворно подобрав шпагу и обнаружив, что её лезвие было абсолютно тупым (злополучный Семён позаимствовал это бутафорское оружие из театрального реквизита!), Ольга обеими руками схватила её за тонкий конец и принялась охаживать мужа по голове достаточно тяжёлым эфесом.

— Подлец! Подлец! — рычала она, всё более уподобляясь миледи. Семёну ничего не оставалось делать, как обратиться в позорное бегство. «Одним прыжком он бросился из комнаты… и быстрый как молния, захлопнул дверь, налегая на неё всей тяжестью...»

Ольга немец ценно бросилась следом и с разбегу попыталась выбить дверь, «выказав при этом необычайную для женщины силу». Стоит ли упоминать о том, что «каждый удар сопровождался ужасными проклятиями»? Порой она даже срывалась на такие выражения, которые и снились самым отъявленным злодейкам семнадцатого века…

В сцене, описанной в «Трёх мушкетёрах», д’Артаньяну пришла на помощь служанка Кэтти, а в нашем случае Семёна спасла сестра его разъярённой жены. Услышав разносившийся по всему дому шум и крики, Елена поспешила на половину сестры и успела как раз вовремя — с третьей попытке Ольге удалось-таки распахнуть дверь, и Семён метнулся в сторону лестницы, оставив сестёр с глазу на глаз.

— Что тут у вас происходит? — изумилась Елена, видя перед собой запыхавшуюся и раскрасневшуюся Ольгу, молча грозившую кулаком вслед убегавшему мужу.

— Да так... — переводя дыхание, отвечала та, — немного выяснили отношения.

— Но что случилось-то?

Ольга махнула было рукой, сдула со лба прядь волос, но затем всё же ответила:

— А ладно, что я от тебя буду скрывать... Я изменила Сеньке с Кутайсовым, а у этого подлеца хватило ума нас выследить и всё узнать.

— И что же теперь будет? — искренне огорчилась Елена, следуя за сестрой в спальню.

— Да чёрт его знает! — Ольга присела к трюмо и, чтобы побыстрее успокоиться, принялась расчёсывать разметавшиеся в процессе схватки волосы. Мне плевать… Разведёмся, в конце концов. Интересно, — вдруг вспомнила она, — а откуда у Сеньки взялись этот камзол и шпага?

— Они в своём самодеятельном театре репетирует водевиль Казановы, — кротко пояснила сестра. — Семён даже предложил мне поучаствовать, пообещав одну из главных ролей. Если хочешь, то и ты могла бы... Впрочем, что теперь об этом говорить!

— А сам-то он на какую роль предназначен? Неужто такому охламону предложили сыграть самого Казанову?

— Не знаю точно, я пока была только на одной репетиции, где режиссёр читал нам пьесу.

— Ну и дурак же этот режиссёр, если до такого додумается! Предложим, роль соблазнителя рогоносцу! — И Ольга зловеще засмеялась, остановившись лишь тогда, когда заметила, сестра не только не разделяет её веселья, но, напротив, продолжает сидеть рядом с самым грустным видом. — Эй, Ленок, а ты что такая печальная и бледная? Уж не заболела ли снова?

— Я не спала ночь.

— Это ещё почему?

— Кажется, — еле слышно прошептала Елена, — муж мне изменил. — И из её глаз немедленно хлынули слёзы.

Ольга потрясённо взглянула на сестру, и это выражение сохранилось на её лице даже тогда, когда Елена, зарыдав в полный голос, бросилась в её объятия.

Глава 16

ПРИЯТНОЕ ЗНАКОМСТВО

Расставшись с агентом охранки, которому она передала очередное сообщение, и, торопливо перекрестившись на купола Троицкого собора, Зинаида направилась к карете, которую ради предосторожности оставила на противоположной стороне Измайловского сада — у выхода на Фонтанку. Ради всё той же предосторожности она не стала сегодня пользоваться предоставленным в её распоряжение автомобилем, а наняла обычную карету. Миновав недавно построенный театр «Буфф», Зинаида услышала за собой торопливые шаги. Несмотря на середину ноября, снега ещё было мало, поэтому шаги поспевавшего за ней мужчины (а в этом у неё не было ни малейших сомнений, хотя бы потому, что её тонкий слух уловил звуки трости!) с предельной отчётливостью раздавались на промерзшей почве аллеи, вдоль шпорой стояли чёрные, оголённые и оледенелые деревья.

В середине серого и ненастного питерского дня прохожих в саду было мало, однако Зинаида и не подумала ускорять собственные шаги. Напротив, едва заслышав учтивый голос: «Добрый день, мадемуазель» — с любопытством оглянулась, но была несколько разочарована.

Несмотря на то, что перед ней находился красивый, хорошо одетый и вальяжный господин с проницательными серо-голубыми глазами и густыми чёрными бровями, лет ему было уж никак не меньше шестидесяти, а потому на роль заурядного уличного ловеласа он не слишком годился. Однако, к её немалому изумлению, незнакомец повёл себя именно так, причём проявил обескураживающую настойчивость.

— Простите, сударыня, но могу я с вами познакомиться? — продолжал он, учтиво приподнимая шляпу и тем самым открывая темно-каштановую шевелюру, испещрённую множеством серебряных нитей.

— Нет, не можешь. Ты меня не за ту принял, дядя, — цинично фыркнула Зинаида, решив, что с подобным типом не стоит особенно церемониться.

Судя по дорогому, хорошо сшитому пальто, соболиной шапке и красиво инкрустированной трости, он принадлежал к той породе богатых и старых городских бездельников, которых она искренне презирала. Такие типы, живущие на наследство покойной жены или собственноручно заработанную ренту, заняты лишь одним — удовлетворением собственно члено- или чревоугодия, — и ничто иное их не заботит. При этом безопасность империи от революционеров и террористов должна обеспечивать она — молодая и хрупкая женщина!

— Почему вы думаете, что я ошибся? — тем временем вежливо поинтересовался джентльмен. — Я принял вас за красивую и элегантную молодую женщину, и попробуйте-ка меня убедить в том, что я ошибся!

Комплимент был совсем неплох, поэтому Зинаида вернулась к вежливому обращению.

— И это всё, что вы обо мне поняли? — спросила она, искоса глянув на собеседника.

— Нет, не всё. Вы не замужем, хотя, возможно, и не совсем одиноки.

— Я совсем не одинока, — с притворной строгостью заявила Зинаида, — так что если вы не отстанете, то мой приятель может рассердиться, и тогда я за него не ручаюсь.

— А разве вы за меня не заступитесь, подтвердив, что я был с вами исключительно вежлив? — иронично поинтересовался незнакомец.

— С какой стати?

— Я вам совсем не нравлюсь? Право же, это странно! Многие молодые женщины уверяли меня, что я по-прежнему являюсь весьма интересным мужчиной...

Вот это уже наглость! Ещё только не хватало выслушивать любовное хвастовство старого ловеласа! Неужто он настолько глуп, что думает её этим покорить? И неужели всерьёз полагает, что в своём возрасте может успешно знакомиться на улице с кем-то ещё, кроме шлюх?

— Отстань, дедуля! — Зинаида прибавила шаг и перешла на откровенную грубость, поскольку до кареты уже было совсем близко, а навязчивый старикашка никак не унимался. — Или ты хочешь, чтобы я позвала полицию?

— Однако вы не ответили на мой вопрос!

— Меня интересует не внешность мужчин, а их поступки, — неожиданно для себя призналась Зинаида, причём на этот раз была абсолютна искренна. — Извини, но мне пора.

— Уж позвольте мне проводить вас хотя бы до кареты! — неожиданно взмолился господин, увидев, что она направляется к поджидавшему её экипажу, на облучке которого мёрз пожилой возница.

Зинаида неопределённо качнула головой и передёрнула плечами. В конце концов, если это поможет ему угомониться, то почему бы и нет? Торопливо подойдя к карете, она подождала, пока её неотвязный спутник, проявив неожиданное проворство, не откроет перед ней дверцу, после чего забралась внутрь и уже открыла было рот для прощальной «шпильки», как произошло нечто совсем уж не вообразимое!

Незнакомец как ни в чём не было забрался в экипаж вслед за ней, ухнулся на противоположном сиденье и с силой захлопнул за собой дверцу! После чего опёрся обеими руками на трость и с любопытством посмотрел на Зинаиду, словно ожидая её реакции на совершенно неслыханную наглость.

Однако молодая женщина была слишком умна, чтобы не почувствовать, что в столь необычном поведении кроется отнюдь не нахальство уличного донжуана, а нечто совсем иное! Поэтому она не стала возмущаться, звать возницу или закатывать истерику, а откинулась на спинку сиденья и совершенно невозмутимым тоном поинтересовалась:

— Ну и что дальше?

— Браво! — восхитился её самообладанию незнакомец. — Не зря мне о вас столько рассказывали, уважаемая Зинаида Аристарховна. Позвольте извиниться за не слишком удачную попытку уличного флирта — переоценил, знаете ли, свои силы и недооценил годы. Меня зовут Макар Александрович Гурский. Старший следователь сыскной полиции — к вашим услугам.

— Очень приятно.

— А ведь когда-то давно, лет тридцать с лишним назад, я знал вашу почтенную матушку — Екатерину Павловну Водопьянову, в девичестве Симонову.

— Я тоже её знала, — тонко улыбнулась Зинаида. — Вы хотели поговорить со мной о старых знакомых?

Ответить следователь не успел, поскольку снаружи в карету постучал уставший ждать кучер и грубым, простуженным голосом поинтересовался куда ехать.

— Езжай пока в сторону Египетского моста, а там посмотрим, — скомандовала Зинаида, присматриваясь к своему собеседнику со всё возраставшим вниманием. Разумеется, она не могла не слышать имени одного из самых знаменитых уголовных сыщиков Санкт-Петербурга, а его столь необычная попытка знакомства — ведь Гурский мог просто пригласить к себе в следственную часть! — придавала ему пикантность в её глазах. — Я вас слушаю, Макар Александрович.

— Всё-таки интересно бы узнать: что сталось с вашей матушкой?

— О, она уже давно развелась с моим отцом и теперь постоянно живёт за границей — большей частью в Париже — на отпущенное им содержание.

— Вот как? — слегка удивился Гурский. — Это весьма и весьма похвально...

— Что именно? — не поняла Зинаида.

— Хотя бы то, что ваш отец, сделавшись после тридцати лет службы главой министерского департамента, избавился от некоторых постыдных привычек своей молодости и перестал скупердяйничать. Помнится, в своё время именно с неимоверной жадностью к деньгам были связаны некоторые обстоятельства той самой трагедии, что постигла ваше семейство.

Зинаида выслушала последнее заявление с полнейшим равнодушием. Да, она хорошо знала, что её родная тётка застрелилась за несколько лет до её рождения из отцовского револьвера, имея всего двадцать лет от роду. Однако кипучая и деятельная натура самой Зинаиды была настолько увлечена настоящим, что для интереса к старым семейным тайнам там просто не оставалось места. Макар Александрович почувствовал её настроение и заявил:

— Однако же не будем ворошить историю и перейдём к делу. Что вы можете сказать о господине Муравском?

Ответ Зинаиды оказался более чем неожиданным даже для видавшего виды следователя:

— Подобно Джакомо Казанове он обожает флорентийские поцелуи!

— Как это понимать? — оторопел Макар Александрович, имевший весьма смутные представления о любовных предпочтениях великого соблазнителя.

— А как попять ваш вопрос, господин старший следователь? — иронично поинтересовалась Зинаида. — Мало ли, что я могу сказать об упомянутом вами господине! Говорите конкретно — что именно вас интересует?

Гурский хмыкнул и покачал головой. Да-с, такой лихой дамочке палец в рот не клади!

— Меня интересуют его отношения с великим князем Александром Михайловичем, — заявил он самым официальным тоном.

— И не только вас!

— Не понял?

— Именно ради выяснения этих отношений, охранное отделение и подослало меня к господину Муравскому.

— И что же вам удалось выяснить? — живо заинтересовался Макар Александрович и вновь оказался немало обескуражен ответом:

— Прочтите мой отчёт.

— Зачем же так официально?

— А затем, чтобы не допустить нарушения служебной субординации. Я, как и вы, не имею права разглашать сведений, полученных в результате проведения следственных действий. Обращайтесь к моему непосредственному начальнику — полковнику Берковичу.

Поистине это была речь не симпатичной молодой женщины, а официального лица! Гурский хорошо знал одного из руководителей Петербургской охранки, II относился к нему весьма прохладно. Во-первых, полковник Беркович был ярым антисемитом, во-вторых, тем, что в русской классической литературе было принято называть «держимордой». Не раз и не два Макар Александрович думал о том, что бывают люди настолько глупые, что поневоле удивляешься как они только ухитряются переходить через дорогу, не утяни под лошадь или автомобиль. Но самое скверное, печальное и занимательное состояло в том, что именно они почему-то занимали высшие государственные посты, делая блестящие карьеры!

Однако разговор явно заходил в тупик, и Макару Александровичу пришлось, как выражаются сотрудники биржи, «начать торги».

— Если вы изложите мне всё, что вам известно о Муравском, то и я в свою очередь, кое-что вам о нём расскажу, — вкрадчиво заявил он.

— Начинайте первым! хладнокровно предложила Зинаида, и Гурский в очередной раз восхитился этой необыкновенной женщиной. Она была настолько желанным, яростным и достойным соперником мужчин, что было бы чертовски интересно увидеть её перед собой в иной роли — например, распростёртой на постели... Впрочем, даже и там, имитируя «африканскую страсть», о которой грезили все современные поэты Северной Пальмиры, она бы наверняка сохраняла хладнокровие!

— Во-первых, — начал Макар Александрович, — подлинное имя этого господина — Георгий Всеволодович Морев. Во-вторых, в прошлом году я пытался арестовать его за похищение человека с целью получения выкупа. Кстати, этим человеком был многообещающий молодой учёный Филипп Игоревич Богомилов. Не добившись своего, господин Морев самолично застрелил заложника во время полицейского штурма его логова — и об этом случае на Крестовском острове тогда писали все газеты.

Зинаида слушала очень внимательно, но продолжала оставаться невозмутимой, и тогда Гурский пустил в ход главный козырь:

— В их шайку входила молодая женщина, являвшаяся его возлюбленной. Полиции удалось её схватить, и тогда господин Морев, опасаясь, чтобы сообщница его не выдала, изорвал её имеете с каретой. Это произошло на Миллионной улице, а молодую даму звали Мария Сергеевна Мальцева Обломки корсета, каблук и несколько незначительных фрагментов тела — всего этого хватило, чтобы похоронить её и небольшой шкатулке[27]. Так что будьте с ним крайне осторожны!

— Это я уже недавно поняла, — задумчиво отвечала Зинаида, по лицу которой пробежала еле заметная тень.

— Теперь ваша очередь, — напомнил внимательно наблюдавший за ней следователь.

— Хорошо, только хочу сразу вас предупредить о неравноценности нашего обмена, поскольку мне пока удалось узнать совсем немного... — И в очередной раз Макар Александрович выслушал хорошо знакомую ему историю о мистических планах бывшего бомбиста, собиравшегося на пару с великим князем вызвать дух Казановы.

— Неужели это действительно так? — разочарованно спросил он. — Разве у него нет иных целей?

— Разумеется, есть. На самом-то деле, он хочет с помощью гипноза подчинить себе волю его высочества, — отвечала молодая женщина, — однако зачем ему это нужно я, к сожалению, пока не знаю.

— Да? А вот мне кажется, что до этого несложно догадаться... Спасибо вам, Зинаида Аристарховна! — и Гурский дружелюбно улыбнулся: — Был рад нашему знакомству и теперь очень надеюсь на дальнейшее сотрудничество.

— А ведь я вас недооценила, Макар Александрович, — усмехаясь и окидывая его многозначительным взглядом, лукаво отвечала собеседница, — вы очень обаятельный мужчина, господин старший следователь, очень обаятельный... Приятно было познакомиться!

Глава 17

ВИЗИТ К «СВЯТОМУ ЧЁРТУ»

После достопамятной встречи с Елизаветой Васильчиковой прошло уже несколько дней, в течение которых Денис Васильевич окончательно перестал что-либо понимать. Елена была грустна, но вела себя достаточно спокойно и ни о чём не расспрашивала мужа, которому, в свою очередь, не давало покоя воспоминание о голубовато-белом кашне, привязанном к фонарю кареты, на которой уехала фрейлина.

Откуда оно могло там взяться?

Тайком от жены Винокуров тщательно обыскал её гардероб, но ничего похожего не нашёл. Следовательно, это было то самое кашне, которое Елена неоднократно одевала и которое так замечательно гармонировало с её белой горностаевой шубкой. Но как было докопаться до истины, не испортив всего неумеренной в данной ситуации откровенностью?

Несколько раз Денис Васильевич пытался как-то разговорить жену, задавая ей настолько туманные вопросы, что и сам толком не понимал — каких ответов он от неё ждёт? Однако Елена неизменно уклонялась от любых объяснений или отговариваясь непониманием или предлагая перенести этот разговор «на потом», которое никак не наступало. В супружеской постели она неизменно притворялась спящей или нездоровой, так что все интимные отношения между ними сами собой прекратились.

Тогда Винокуров решил поговорить с Ольгой, однако и этот разговор не слишком получился, поскольку свояченицу одолевали собственные заботы, в результате которых она стала много времени проводить вне дома. Говорила она с ним рассеянно и неохотно и единственное, чего ему удалось добиться, так это брошенной сквозь зубы фразы:

«По-моему, Ленок подозревает тебя в измене!»

«Даю тебе слово, что этого не было!» — мгновенно вспыхнул Денис Васильевич, на что Ольга лишь равнодушно передёрнула плечами:

«Это ты ей говори».

Кстати, на прямой вопрос о бело-голубом кашне она повторно пожала плечами, заявив, что ей вполне хватает собственного гардероба, чтобы не одалживаться у сестры.

Устав терпеть тяжёлую атмосферу неопределённости и ожидания, Винокуров всерьёз начал подумывать над тем, не пойти ли ему на решительное объяснение с женой. Именно в период таких раздумий ему вновь позвонила фрейлина Васильчикова. Разговор получился очень коротким — Елизавета Николаевна попросила его о помощи и назначила свидание «на том же месте, у Казанского собора».

В назначенный день Денис Васильевич, с трудом подавив душевный трепет, вновь садился в изящную придворную карету. И, разумеется, что перед этим он непроизвольно бросил взгляд на левый фонарь, словно бы ожидая увидеть там знакомое кашне, всё это время не дававшее ему покоя.

— Спасибо, что пришли, едва поздоровавшись, произнесла мадемуазель Васильчикова. При первом же взгляде на её бледное, напряжённое лицо Винокуров невольно подумал о каком-то странном периоде в его жизни, когда ему приходится постоянно иметь дело с грустными, озабоченными или встревоженными молодыми дамами. И лишь когда он входил в аудиторию женских курсов, его охватывала атмосфера неизбывной весёлости и задорного кокетства!

— Я не мог не прийти, Елизавета Николаевна, — мягко заметил он, — вы меня позвали, а я обещал свою помощь. Что у вас случилось?

— Помните, я говорила вам о том, что моя тётка обратилась за помощью к Распутину?

— Конечно, помню.

— И он ей действительно помог… Во всяком случае, она мне так сказала.

— И что дальше?

— По словам тётки, Распутин написал для неё записку к барону Будбергу, в которой попросил его срочно решить её дело, однако в руки ей эту записку не отдал, потребовав, чтобы за ней приехала племянница, то есть я. Пожалуйста, Денис Васильевич, поедемте к нему вместе!

И Елизавета умоляюще взглянула на Винокурова.

Разумеется, ему ничего не оставалось делать, как утвердительно кивнуть, хотя от одной мысли о визите к «святому чёрту», про чьи гнусные похождения ходили легенды по всему Петербургу, Денису Васильевичу стало не по себе.

Жилище Распутина представляло собой настоящий вертеп, кутёж, не прекращался ни днём, ни ночью. Сквозь постоянно зашторенные окна на улицу доносился странный гул, в котором самым причудливым образом сливались застольные речи и молитвенные песнопения, гитарный перезвон и топот пляски, женский визг и пьяное мужское бормотание. У подъезда неизменно стояли дорогие автомобили, роскошные кареты и простые извозчичьи пролётки, причём за самыми богатыми посетителями лакеи обычно несли «дары Григорию Ефимовичу» — ящики с винами и корзины с деликатесами.

Казалось, что смысл жизни человека, избравшего своим ремеслом поучение жизни других и даже бравшегося управлять государственными делами, состоял в выпивке, закуске и ничем не сдерживаемом разврате. И это происходило именно в той стране, где святыми почитались иноки-аскеты, начиная от Сергия Радонежского и кончая Иоанном Кронштадским!

Кто только не побывал у Распутина со своими делами, предложениями и просьбами: министры и биржевые маклеры, адвокаты и купцы, княгини и проститутки, репортёры и авантюристы — и вот теперь этой участи не избежит и скромный профессор психиатрии.

Получив его согласие, обрадованная фрейлина немедленно отдала приказание своему кучеру, и карета двинулась на Английскую набережную. Сначала они оба напряжённо молчали, а затем Елизавета взглянула на своего спутника и с лукавой улыбкой попросила прощения.

— За что? — удивился Денис Васильевич, погруженный в самые неприятные предчувствия.

— За свою прошлую выходку. Ну вы же понимаете, что я имею в виду.

Винокуров вспомнил про столь взволновавший его эпизод, когда Елизавета чуть было не вынудила его поцеловать её ножку, и смущённо пожал плечами.

— Нет, в самом деле, — продолжала фрейлина, внимательно глядя на него, — даже не знаю, что мне тогда взбрело в голову. Наверное, я возомнила себя одной из роковых героинь Достоевского — например, Настасьей Филипповной или Грушенькой из «Братьев Карамазовых», вот и захотелось поиграть с вами в такие же игры.

— Не вижу в вашем поступке ничего дурного, — пробормотал Денис Васильевич, лишь бы что-то сказать Действительно, кому же ещё и играть с мужчинами, как не очаровательным девицам? И кому же ещё мужчины любого возраста охотно позволят ставить над собой самые сумасбродные эксперименты!

— В самом деле? — неожиданно обрадовалась Елизавета. — В таком случае, скажите, кого из героинь Достоевского я вам больше всего напоминаю?

Винокуров призадумался, но ему вдруг пришла в голову совершенно иная мысль. Когда он пребывал в счастливом возрасте своей юной спутницы, то лично присутствовал на похоронах великого писателя, которого в его последний путь провожал весь Петербург. Более того, именно там, в процессии, идущей по Невскому в сторону Александро-Невской лавры, ему и посчастливилось познакомиться со своей первой любовью — Надеждой Симоновой. И вот теперь, спустя тридцать два года, он пытается ухаживать за девушкой, которой в те времена не только не было на свете, но, скорее всего, её родители даже не были ещё знакомы!

— Что же вы молчите? — нетерпеливо поинтересовалась фрейлина. — Или вам не нравятся романы Фёдора Михайловича? А я так просто обожаю «Идиота».

— По-моему, весьма странный роман, — нехотя отвечал Денис Васильевич.

— Странный, вы сказали? Чем же это?

— Тем, что там есть невероятно гениальные сцены и при этом чудовищно много элементарной халтуры. Эпизод с Натальей Филипповной, бросающей в огонь полученные от Рогожина деньги, я считаю самой эффектной сценой всей русской литературы. А уж про абсолютно фантасмагоричный разговор Рогожина и Мышкина у её трупа, я вообще не говорю такое мог создать только болезненный гений Достоевского, и ничего подобного в мировой литературе просто нет. Но при этом вторая и третья части откровенно провальные действия там почти нет, если не считать пустяковых ширю и пустопорожних разговоров, зато много совершенно откровенной графоманщины, вроде многословных статей Ипполита и Келлера...

— Простите, но я вас не понимаю. Разве бывает гениальная халтура?

— Нет, разумеется, халтура не может быть гениальной, но любой гений способен опуститься до халтуры. Да взять того же Россини, который писал так торопливо, что порой ленился сочинять что-то новое и просто переносил целые куски из одних своих опер в другие. Я не могу слушать «Севильского цирюльника», поскольку там помимо прекрасных мелодий есть множество ужасно занудных речитативов, произносимых под жалкое треньканье одного-двух аккордов... Кажется, мы приехали.

Действительно, карета остановилась на набережной. Денис Васильевич помог своей спутнице выйти, после чего Елизавета, заметно волнуясь, взяла его под руку. Они вошли в дом и поднялись в квартиру Распутина.

Винокуров уже заранее бесился от мысли, что при том наплыве посетителей, о котором он был немало наслышан, им предстоит покорно и неизвестно сколь долго дожидаться аудиенции у этого вечно пьяного проходимца с нечёсаной бородой, сальными от постоянного приглаживания грязными руками космами и хитровато-безумными глазами. Однако он ошибся — никаких особо важных посетителей в тот день не было, поэтому их встретила лишь толпа домочадцев «святого чёрта», состоявшая главным образом из женщин в возрасте от двадцати до пятидесяти лет. Это был тот самый гарем истеричек самого разного социального происхождения, который яростно молился не столько самому «старцу», сколько его неистощимой похоти.

Стоило одной из этих женщин по имени Муня узнать о том, что пришла племянница Новосильцевой, как их тут же проводили к Распутину. Тот сидел за самоваром в большой просторной столовой. Угол комнаты занимал массивный буфет, на котором стоял бронзовый подсвечник со стеклянной лампой, а в центре высился огромный стол, беспорядочно заставленный корзинами с цветами, бутылками вина, банками с мармеладом и тарелками с жареной рыбой — последнюю Распутин просто обожал.

Компанию ему составляли три женщины и один немолодой и невзрачный мужчина средних лет и явно семите кой наружности — бывший огранщик бриллиантов Симанович, ныне числившийся в личных секретарях «старца». Несколько лет назад, во время русско-японской войны, он всего за год ухитрился сколотить себе немалое состояние, проделав это весьма нехитрым образом. Досконально изучив приёмы шулерской игры и набив целый чемодан игральными картами, Симанович приехал в Маньчжурию и прямо там, в районе боевых действий, организовал передвижной игорный дом для скучающих офицеров. В дальнейшем он тоже не брезговал тёмными делишками, так что если бы не личное покровительство «старца», публично называвшего его «лучшим из евреев», полиция бы уже давно выслала шулера и ювелира Симановича из Санкт-Петербурга. Два необразованных, но хитрых проходимца явно нашли друг друга.

Своим необычным поведением Распутин поразил Дениса Васильевича в первые же мгновения. Едва заметив Винокурова, он поспешно поставил чайное блюдце на стол и с громким криком: «Изыди, окаянный, и демона за собой оставь!» — размашисто перекрестил пришельца.

Денис Васильевич слишком хорошо помнил о знаменитом прорицании Распутина двухлетней давности — тогда, в Киеве, во время открытия памятника Александру II, «старец» стоял в толпе вдоль пути следования императорского кортежа, и когда мимо него проезжала пролётка со Столыпиным, впал в экстаз и принялся бормотать: «Смерть, смерть за Петром едет!» Спустя два дня глава правительства был убит.

Ну и как, зная всё но, было реагировать на дикий выкрик проклятого провидца? Винокуров поневоле дрогнул и, неуверенно поёжившись, осведомился:

Какого ещё демона?

— А вот Акулина тебе и покажет! немедленно отозвался «старец», толкая кулаком и бок сидевшую рядом дородную молодую женщину в голубом ситцевом платье с покорным выражением миловидного лица. Она послушно вскочила из-за стола, подбежала к Денису Васильевичу и, схватив его за руку, насильно повлекла за собой. Винокуров ещё успел оглянуться и ободряюще кивнуть испуганной Елизавете:

— Я сейчас...

Оказавшись в прихожей, Акулина повлекла его куда-то в дальний конец коридора, бормоча на ходу:

— К иконе приложишься, и демон сгинет! Раз старец сказал, значит, демон у тебя на плечах сидит.

Однако, оказавшись наедине с глупой бабой, Денис Васильевич быстро стряхнул минутное наваждение и забеспокоился об Елизавете.

— Оставь ты меня, чёрт бы тебя подрал, — брезгливо произнёс он, после чего с силой вырвал руку, отпихнул от себя Акулину и оглянулся. Из дверей столовой, которую он только что покинул, непрерывно галдя и хихикая, уже вываливались все участники чаепития.

Винокуров заподозрил неладное и устремился обратно, но это оказалось не так-то просто сделать! Все эти проклятые бабы своими пышными телесами загораживали ему проход, а еврей секретарь столь внушительным тоном заявил: «Нельзя тебе туда, господин хороший...» — что мгновенно привёл Дениса Васильевича в самое настоящее бешенство.

Кое-как прорвавшись сквозь эту отвратительную толпу, хватавшую его за руки и полы пиджака, он с силой рванул на себя дверь и... Оказавшись у опустевшего стола, Денис Васильевич не увидел Распутина, зато услышал жалобный вскрик Елизаветы и метнулся на звук её голоса.

За огромной, пропахшей табаком портьерой находился знаменитый кабинет старца, представлявший собой длинную узкую комнату с одним окном. У стены стояла железная кровать, покрытая пёстрым шёлковым покрывалом, а в изголовье высилась пирамида подушек — от самой маленькой до самой большой. Здесь же имелся умывальник, дамский туалетный столик с зеркалом и дамский же секретер с письменными принадлежностями, на котором постоянно лежал подарок императрицы — золотые часы с царским гербом на крышке. На стенах висели портреты царственной четы, картинки с сюжетами из Священного писания, а над самой кроватью — огромная, украшенная бело-красно-голубыми лентами фотография алтаря Исаакиевского собора.

Разумеется, у Дениса Васильевича не было времени рассматривать всё это нелепое убранство, поскольку на кровати уже происходило нечто непотребное. Первым, что поразило его в самое сердце, был вид красивых женских ног в белых чулках и шнурованных белых сапожках. Одна из этих ног была беззащитно откинута в сторону, вторая болталась на плече Распутина, который, что-то непрерывно бормоча, стягивал с себя бархатные штаны, обнажая тощую волосатую задницу.

Не помня себя от гнева, Винокуров схватил «старца» за шиворот и одним рывком свалил с кровати. В следующее мгновение разъярённый Распутин с такой силой пнул его сапогом, что Денис Васильевич отлетел в сторону, с грохотом опрокинув умывальник, и скорчился на полу, испытывая при этом адскую боль в паху. Однако он всё же попытался встать, когда увидел, как Распутин вновь принялся заваливать кусавшуюся и визжащую Елизавету обратно на кровать.

Спасение пришло неожиданно — в виде звучно насмешливого мужского голоса:

— Что, Ефимыч, опять безобразничаешь?

Да, как всякий пронырливый и оттого по-настоящему талантливый журналист, Сергей Кутайсов всегда умел вовремя оказаться на месте событий! Мгновенно оценив ситуацию, он первым делом оттащил «старца» от изрядно помятой и залитой слезами фрейлины, после чего, как мог, его успокоил, заставив выпить любимой мадеры. И лишь затем, когда Елизавета расправила платье, а Винокуров кое-как поднялся на ноги, журналист вернулся к ним обоим и тихо, но самым серьёзным тоном посоветовал:

— Уходите отсюда немедленно!

— Спасибо вам за...

— Оставьте, сейчас некогда. Эх, Денис Васильевич, в какую же скверную историю вы попали! Очень скверную!

— Всё равно, спасибо, — по-прежнему кривясь от боли, пробормотал тот. — Девушку помогите увести...

Когда Винокуров и Елизавета снова очутились в карете, то были настолько шокированы произошедшим, что далеко не сразу вспомнили о цели своего визита к Распутину.

— Перед тем как на меня наброситься, он сунул мне какую-то записку, — роясь в собственном декольте, потерянно пробормотала фрейлина. — Ах, вот она.

На замусоленном, не первой свежести листке бумаги корявым почерком «старца» было начертано следующее:

«Слушай барон я пришлю к тебе одну бабу бог знает чего она хочет но ты устрой чего говорит тогда всё будет хорошо иначе намну тебе бока и расскажу маме Грегорий».

Глава 18

ОЗОРНАЯ МИСТЕРИЯ

«... Старый граф совершенно искренне полагал, что я не только владею философским камнем, но и постоянно общаюсь с Духами Стихий, а потому могу перевернуть землю и составить счастье или несчастье всей Франции. Все эти дикие идеи внушала и заставляла принимать на веру его воспалённая фантазия, и разубедить его было невозможно. Человека, который столь неистово обманывается сам, просто невозможно обмануть другому — и в этом отношении моя совесть была чиста.

Особенно мне нравилось то, что за величайшего из ордена Розенкрейцеров и могущественнейшего из людей меня почитает столь высокородный вельможа, да к тому же отличавшийся изрядным богатством. Впрочем, к сему примешивалась и изрядная толика досады. С какой стати этот неимоверный глупец владеет таким богатством, и то время как человек с умом и душой вынужден постоянно прибегать к любым видам заработка, нередко ставя на карту своё честное имя, а то и жизнь? И почему богатство постоянно переходит или от одних глупцов другим или от глупцов к мошенникам, их обманывающим, но никогда от глупцов или мошенников — к умному и достойному человеку? Что за странная прихоть судьбы, вынуждающей благородство и талант рядиться в рубище, в то время как глупость и пошлость чванятся своими раззолоченными одеждами?

Я нагнал бы на читателя тоску, если бы вздумал подробно пересказывать очередную нашу беседу с графом, поэтому скажу только самую суть его просьбы ко мне. Как я уже упоминал ранее, его жена умерла много лет назад в молодом возрасте, а дочь самым таинственным образом была похищена вместе со своей кормилицей, когда малютке не исполнилось и трёх лет. И вот теперь старый граф решил любыми средствами разыскать пропавшую дочь, чтобы сделать её своей наследницей, с условием непременного продления их угасающего рода. Само по себе данное желание выглядело совершенно естественным, а бредовым было лишь средство его исполнения.

Твёрдо уверившись в могуществе моих духовных сил, граф умолял меня вызвать призрак его жены, чтобы непосредственно из её уст узнать о судьбе и местонахождении их «драгоценной малютки», которая, по моим подсчётам, уже должны была достичь изрядного возраста. Мне не составило ни малейшего труда внушить ему мысль о том, что для подобного сеанса нам потребуются драгоценности покойной графини: во-первых потому, что каждая вещь имеет свойство в определённые планетарные часы притягивать душу своего бывшего владельца, во-вторых, в качестве платы за то, что мы осмелимся потревожить дух в его вечной обители.

Более того, граф сразу же принёс и показал мне шкатулку, при виде содержимого которой у меня разгорелись глаза. Покойная графиня знала толк в драгоценностях и обладала отменным вкусом! Здесь были изумрудные серьги и ожерелье из семи аквамаринов, увенчанных изумрудом чистейшей воды, а цепочка была из двадцати сверкающих алмазов, в полтора карата каждый. Драгоценный перстень с карбункулом[28] стоил не менее миллиона, и сколько же там было не столь ценных колец с сапфирами, хризолитами, топазами и опалами!

Правда, старик тут же не преминул поинтересоваться: каким именно образом все эти сокровища перейдут во владения духа, который по определению бесплотен, на что я отвечал, что сии сокровища мы принесём в жертву Селене и бессмертному Оромазису, царю саламандр, а уж они передадут их но назначению. Иначе говоря, в назначенную мной лунную ночь мы кинем шкатулку в море, сопроводив сей обряд надлежащими заклинаниями. Старый вельможа был несколько скуповат, однако желание увидать дух своей жены и узнать о судьбе дочери, сделало его щедрым.

Поскольку мне нужна была сообщница, то сразу от графа я направился ужинать к Марколине, в которую с каждым днём всё больше влюблялся. Девица сия была исполнена любострастия и обходительности, а врождённый темперамент делал её поистине ненасытной как в постели, так и за столом она ела, как я, а пила ещё больше.

Марколина с большой охотой выслушала мой план, немедленно согласившись исполнить роль духа покойной графини, особенно когда услышала о заветной шкатулке с фамильными драгоценностями.

— Но что я должна буду говорить?

— Ничего, любовь моя, ровным счётом ничего.

— Как так?

— Настоящие духи не могут владеть человеческой речью, ибо лишены соответствующих природных приспособлений вроде твоих чудных губ, которые я так люблю целовать, или твоего изумительного язычка, способного доводить меня до исступления и возносить на небеса не хуже ангельских крыльев.

— Но как же тогда граф узнает о судьбе своей дочери? Ты ему скажешь?

— О нет, здесь мы поступим самым простым образом, — отвечал я, беря лист белой бумаги и исписывая его римскими квасцами. — Ты просто подойдёшь к столу, на котором уже будет лежать сей лист и тихонько подуешь на него. А потом так же медленно, как и вошла, удалишься. При этом не забывай мелко переступать ногами, чтобы не колыхать подол и создавать ощущение, будто ты плывёшь во тьме и дыму.

— Какой же ты остроумный! — вскричала прелестница, бросаясь мне на шею.

Мы немедленно встали из-за стола и отправились в постель, где предались сладострастию с каким усердием и неистовством, что позабыли про всякую осторожность. Уж восемь лет, как я не наслаждался венецианскими любовными сумасбродствами, а Марколина в этом отношении была само совершенство, поражая меня всё новыми затеями. Я даже начал всерьёз опасаться, что после подобной ночи та, которой надлежало сыграть роль духа матери, действительно ею станет.

На другой день я одел её с головы до ног для предстоящего сеанса перепой мощения. Мы купили белое платье, белые чулки и белые мягкие туфли без каблуков, позволившие передвигаться абсолютно бесшумно, а также длинную, полупрозрачную серебристо-серую шаль. Накрывшись этой шалью с головой, моя чудесница действительно стала походить на привидение, о чём я не замедлил ей сообщить.

Оставив Марколину, я отправился к старому графу. Тот в нетерпении поджидал меня с вопросом, на который благодаря римским квасцам уже был готов ответ.

— Любезный друг, — спросил он, но как же мы узнаем о судьбе моей дочери, если призраки, по вашим собственным словам, не могут отвечать устно?

— Зато у них есть много других, порой даже неведомых нам способов общаться как между собой, так и с людьми, — успокоил я. — Однако же нам надо немедленно написать письмо на Луну, чтобы дух графини заранее знал, о чём мы его спросим, и приготовился к ответу.

Старик воспринял мои слова с достойным сожаления восхищением и лишь неуверенно поинтересовался: каким же путём письмо будет передано адресату? «Ибо вряд ли на земле можно найти почтового голубя, способного преодолеть столь огромное расстояние», — добавил он.

Я заверил, что никакой голубь не понадобится, ибо мы вложим наше письмо в шкатулку с драгоценностями графини и сегодня же ночью кинем её в море, чтобы дух успел получить наше послание вовремя. В час Луны мы вышли на берег и, обратившись с приличествующей молитвой к Селене, швырнули шкатулку в пучину — к величайшей радости старого графа, но ещё большей моей, ибо в преданной морю шкатулке покоились самые дешёвые стеклянные побрякушки, которые я ещё днём приобрёл у знакомого ювелира, заплатив за них не более десяти цехинов. Настоящие же драгоценности в тот момент таились у меня за пазухой, надёжно укрытые от нескромных глаз.

На следующий день всё было готово к сеансу. Около полуночи мы графом заняли свои места в гостиной и погасили все свечи, оставив лишь треножник с жаровней, в угли которого я подмешал некие ароматические вещества, в изобилии доставляемые венецианскими купцами с Востока. Сии травы имели драгоценное свойство погружать, человека в странное состояние полусна-полубодрствования и, что как нельзя лучше соответствовало свиданию с духами.

Ровно за минуту до того, как часы пробили полночь, я негромко, но отчётливо произнёс нужное заклинание. Марколина в образе духа не заставила себя долго ждать, неслышно появившись из потаённой комнаты, куда я заранее провёл её под видом мальчика-рассыльного и где она должна была переодеться в наряд, приличествующий жителю потустороннего мира.

Когда сей бледный призрак, неслышно колыхая царивший в комнате дымок, приблизился к столу, впечатление оказалось настолько сильным, что даже у меня мурашки пробежали по коже. Что касается графа, то он вдруг задышал так тяжело, что я начал всерьёз опасаться, как бы старик не упал в обморок или бы с ним не случилось чего похуже, что могло бы сорвать достойный финал сей озорной мистерии.

К счастью, его сердце выдержало, а Марколина поступила в полном соответствии с полученной от меня инструкцией. Приблизившись к стоявшему посреди гостиной столу, мой милый призрак взял лист бумаги и подул на него, после чего так же медленно и бесшумно исчез. Когда граф пришёл в себя, он робким голосом поинтересовался, всё ли окончено и нельзя ли зажечь свет. Получив утвердительный ответ, он немедленно позвал слугу свечами. Кстати сказать, я ждал от него вопроса о том, правда ли, что сей призрак была именно его жена, но степень потрясения оказалась столь велика, что даже этот очевидный вопрос не пришёл ему на ум.

Как только в комнате стало светло, граф жадно метнулся к столу и дрожащими руками схватил оставленное призраком послание с того света.

— Но здесь ничего нет! — жалобно заявил он, показывая мне этот листок.

— А чему вы удивляетесь, — отвечал я, — ведь духи не пишут гусиными перьями, макая их в чернила. Но погодите расстраиваться, давайте-ка лучше посмотрим, что получится, если мы окропим его святой водой.

Достав из кармана пузырёк с самой обыкновенной водой, я старательно сворачиваю бумагу, бормоча при этом под нос какие-то заклинания, а затем показываю лист графу. Начертанные мною печатными буквами письмена проявились вполне отчётливо, так что он самолично смог прочитать следующий ответ духа графини: «Тайну судьбы нашей дочери я открою только в присутствии его величества короля».

Дальнейшие действия моего подопечного изумили даже меня самого.

— Боже! — громко простонал старый граф. — А ведь я всегда подозревал, что она мне изменяла, — после чего наконец-то лишился чувств.

Пришлось срочно созывать слуг и посылать за доктором. Мне стало искренне жаль старого чудака, и я даже пожалел о своей жестокой шутке, ведь ответ духа графини мог быть и более милосердным. Например, я мог бы услать его дочь на другой конец света, куда не добирался даже Марко Поло! Зато Марколина, которую я, воспользовавшись в всеобщей суматохой, незаметно вывел из дворца и посадил в фиакр, по дороге домой веселилась от души.

— Поделом этому старому остолопу, — говорила она, жадно разглядывая ожерелье из аквамаринов, — неужели он всерьёз мог рассчитывать на верность девушки, которая была моложе его почти на четверть века!

— Вообще-то графиня настолько славилась своей добропорядочностью, что молва не приписала ей ни одного любовника, сухо отвечал я. Мне сделался неприятен этот разговор, поскольку я вдруг на мгновение представил себя в таком же возрасте, что и граф. И что же тогда — покорно смиряться с изменами молодых возлюбленных или всё же пытаться подействовать своей участи? Сейчас, когда я пишу эти строки, мне осталось всего два года до возраста графа, но я уже успел сполна изведать горечь ответа на тот давний вопрос.

Чтобы сменить тему, я взял ожерелье из рук Марколины и сказал:

— При первом же удобном случае я продам его, мои милая, и верну тебе деньги.

— Сколько оно может стоить?

— Не менее тысячи цехинов. Так что можешь радоваться — ты вернёшься в Венецию обладательницей пяти тысяч дукатов звонкой монетой, там сыщешь себе мужа и будешь поживать с ним в своё удовольствие.

— Я отдам тебе все эти пять тысяч, только возьми меня с собой, милый друг! Я буду любить тебя сильней жизни, холить, как родное дитя, и никогда не стану ревновать.

— Мы поговорим об этом позднее, хорошая моя, а сейчас нам следует основательно подкрепиться и отправиться в постель, ибо увидев тебя сегодня в роли призрака, я неистово возжелал твоё земное обличие...

Георгий Всеволодович Морев, он же Григории Васильевич Муравский, отложил перо в сторону и усмехнулся. Сочинением исторических романов он баловался уже давно, а в прошлом году даже издал книгу в духе Фенимора Купера под названием «Приключения на берегах реки Делавар». Остроумная мысль воспользоваться образом великого итальянского соблазнителя, как для своих политических целей, так и в качестве персонажа, возникла у него совершенно случайно.

Сначала ему попалась на глаза статья журналиста Кутайсова об истории с драгоценной брошью, подаренной Казанове Екатериной Великой, затем он увидел у великого князя свежее французское издание мемуаров великого авантюриста, причём Александр Михайлович восторжен но отозвался об этой книге. Тогда же, одновременно с идеей о проведении спиритического сеанса для вызова духа Казановы, Морену пришла мысль засесть за новый роман.

В конце концов, кто же, как не этот удивительный итальянец, сначала сочинивший свою жизнь въяве, а потом блестяще изложивший её на бумаге, мог послужить ему достойным подражании примером! Впрочем, на сегодняшний день на данном поприще у него имелся и достойный презрении конкурент. Эсер Савинков тоже пытался превратить жизнь в авантюрный роман, беря за основы собственных графоманских сочинений эпизоды из истории руководимой им организации боевиков.

Однако главным своим конкурентом Морев считал отнюдь не тщеславного террориста, а малограмотного Распутина, который и не думал сочинять никаких романов. И его зависть к успехам «старца» была очень похожа на ту, которую испытывает начинающий автор, считающий себя гением, к тем авторам, чьи имена уже на слуху у публики. Кстати, подобная зависть замечательно изображена у Чехова в сто «Чайке», это зависть Треплева к Тригорину. Однако если жалкий неврастеник Треплев предпочёл убить себя, а не соперника, то Георгий Всеволодович имел на этот счёт совершенно иные планы.

Глава 19

ВОЙНА САМОЛЮБИЙ

— ...Короче говоря, я с большим трудом благополучно выпроводил Дениса Васильевича и мадемуазель Васильчикову из сего гостеприимного дома, а потом ещё долго успокаивал его разъярённого хозяина, для чего пришлось распить вместе с ним не менее трёх бутылок мадеры.

— Но почему Распутин тебя слушает?

— Потому, что испытывает ко мне дружеские чувства, но при ном боится, самодовольно усмехнулся Кутайсов, с нежностью любуясь своей элегантной возлюбленной.

Разговор происходил в его квартире на Волковке, причём Ольга сидела в кресле, лицом к окну, и задумчиво покачивала ногой, обутой в остроносый, шнурованный сапожок с серебряной окантовкой. На ней были платье из серебристого шёлка и белая пуховая шаль.

— Как это так? удивилась она. — Почему дружит, я догадываюсь ты сам хвастался тем, что умеешь ни и., не пьянея, но почему боится?

— Да потому, любовь моя, что я неплохой психолог и давно раскусил нашего «старца», сообразив, что с такими типами надо бороться их же оружием. Он щеголяет дикостью своего нрава? Прекрасно, решил я, надо его в этом перещеголять. Во время очередной попойки я устроил ему такой дивный скандал с мордобоем, крушением мебели и даже стрельбой, что он искренне поверил в мою невменяемость и с тех пор благоволит мне больше прежнего. Кроме того, Ефимыч, в сущности, весьма трусоват, а потому опасается тех, кто его не боится.

— Ну, в твою невменяемость я тоже верю, а если чего и опасаюсь, то лишь твоего ребячества и фанфаронства. Однако, что из себя представляет эта фрейлина и зачем они с моим деверем приходили к Распутину?

— Этого я пока не знаю, — пожал плечами любовник, — а фрейлину ты сама видела на балу, когда она подходила к тебе с каким-то разговором.

— Серьёзно? — наморщила лоб Ольга. — Ах ну да, верно, это та вертлявая шатенка с длинным носом, которая что-то выспрашивала у меня по поводу Гурского. Слушай, а вдруг это она украла мою брошь, а Гурский был только предлогом?

Кутайсов удивлённо покачал головой, после чего встал с дивана и пересел поближе к молодой женщине, устроившись на широком подлокотнике её кресла. Перед тем, как ответить, он осторожно взял в руки конец её шали и провёл по губам нежной белой бахромой, наслаждаясь тонким ароматом духов, которыми она пропиталась.

— Во-первых, сударыня, нос у Елизаветы Николаевны ничуть не длиннее вашего, а что касается броши, то оставь эти нелепые подозрения для своего нелепого мужа!

— О, ты себе даже не представляешь, насколько он нелеп! — невесело улыбнулась она. — О его ляпах в приличном обществе можно рассказывать анекдоты. Именно потому мы и перестали хоть где-нибудь бывать вместе.

— Так расскажи!

Ольга недоверчиво покосилась на журналиста.

— Если я это использую, то без указания имён, клянусь! — тут же добавил он, прикладывая правую руку к сердцу.

Она понимающе усмехнулась.

— Ну да, я чуть не забыла, что имею в любовниках сотрудника самого знаменитого юмористического журнала России... Ладно, записывай. Однажды мы были в гостях и разговор зашёл о недавних постановках Шекспира. Ну, мой Сенька слушал, слушал, а затем вдруг удивился: «И что за странные фамилии носят иные персонажи! Розенкранц и Гильденстерн, Монтекки и Капулетти, Эльтон и Баскунчак!»

— Бедняга! — от души рассмеялся Кутайсов. — Ну, Эльтон ещё можно перепутать с Эльсинором, но с чем наш образованный Семён Кузьмич перепутал Баскунчак?

— Но и это ещё не всё, — не унималась Ольга, рассказывая таким тоном, словно бы глупость и невежество мужа унижали не столько его, сколько её саму. — Минут через двадцать, когда все уже успокоились и забыли, Сенька, который продолжал слоняться по гостиной, попивая шампанское, услышал другой разговор — на этот раз о Ветхом завете, который он даже не читал, — и вновь решил поразить всех своей образованностью. Видел бы ты, с каким преглупейшим и напыщенным видом он изрёк: «Минет, текел, фарес», а потом долго стоял столбом и не мог понять причин всеобщего хохота.

— Да, твой муж просто уникум, — улыбаясь, подтвердил любовник и попытался обнять молодую женщину. — Как же мне тебя жаль, бедняжка.

— Оставь, мне всё это не нравится, — брезгливо передёрнула плечами Ольга.

— Что тебе не нравится?

— Да вся эта ситуация с нашим адюльтером. Крадучись, приходить на гною квартиру, опасаясь в любой мо мент увидеть Сеньку или кого-нибудь из нанятых им субъектов. Это какой-то пошлый водевиль!

— Но чего же ты хочешь?

— А сам не догадываешься?

— Если тебе не нравятся водевили, то мы можем сходить на боевой фарс в четырёх действиях под названием «Девушка с мышкою». Согласно газетной рекламе, там обещают эффектную сцену «конкурс натурщиц», возможно, это по тому самому роману Брешко-Брешковского «Записки натурщицы», который я тебе недавно присылал. Что касается финала, то в нём зрителей ожидает незабываемый сон кутилы. Можно себе представить, что ему снится... Ну что, идём?

Ольга не отвечала. Более того, она насупилась и отвернулась. Тогда Кутайсов нагнулся, заглянул в её строгие чёрные глаза и глубоко вздохнул.

— Ну хорошо, я всё прекрасно понимаю или догадываюсь... Вопрос только в том, как нам избавиться от Сеньки? Не на дуэль же мне его вызывать!

— Ты ещё предложи уличить его в супружеской измене и на этом основании заставить согласиться на развод! — сердито фыркнула Ольга.

— А, ты намекаешь на ту карикатуру, засмеялся Кутайсов. — Знала бы ты, сколько неприятностей я мог из-за неё иметь с нашей целомудренной цензурой!

В последнем номере «Сатирикона» была напечатана его карикатура, на которой изображалась семейная сцена — жена, застав мужа в объятиях молодой няньки, гневно вопрошала: «Мы взяли эту девушку, чтобы она нянчилась с нашим ребёнком или с твоим сладострастием?» В первоначальном варианте вместо «сладострастия» стояло совсем иное слово, однако главный редактор заявил Кутайсову, что не желает закрытия журнала «по причине оскорбления общественной нравственности».

— Ни на что я не намекаю! — по-настоящему разозлилась Ольга. — Неужели ты не в состоянии предложить ничего толкового? Если уж тебе удалось спасти эту кривляку фрейлину от приставаний самого Распутина, то неужели ты не сможешь избавить меня от мужа?

— Нет, разумеется, я что-нибудь придумаю. Мне же и самому хочется сделать тебя свободной.

И Кутайсов действительно задумал» я, но не над тем, как избавиться от Семёна, а о том, какое будущее может иметь его роман с Ольгой. Да, она чертовски красива, самоуверенна, остроумна, и, казалось бы, именно такую женщину можно считать совершенством, однако эти её качества и являлись главным препятствием для решительного шага. Увы — и уж в этом-то Сергей Алексеевич не мог не признаться самому себе, — но по жизни его больше устраивали другие, гораздо более скромные женщины. Пусть они не столь красивы или умны, но зато как внимательно слушают его разглагольствования, как искренне восхищаются «лёгкостью пера», как весело смеются над непритязательными остротами. С ними он чувствует себя абсолютно свободно — как султан в собственном гареме, — зато с Ольгой приходится постоянно себя контролировать, иначе его ждёт сердитое фырканье или весьма ехидное замечание.

Странное дело, — но именно потому, что они оба являются весьма неординарными личностями, им так непросто находиться вместе. Это как если бы в замкнутое помещение внесли сразу два слишком ярких светильника, после чего там стало бы трудно находиться — и глаза бы слезились, и голова болела. Сама Ольга вполне успешно уживается с таким ничтожеством, как её муж, зато с ним, Сергеем, дерзка, холодна и надменна, словно бы постоянно боится уронить своё достоинство. Порой он настолько уставал от непрерывной борьбы самолюбий, что после свиданий с ней бежал в публичный дом, дабы «отдохнуть душой» в обще» те самых вульгарных проституток, лишь недавно приехавших из провинции и потому сохранивших столь умиляющую и вселяющую глупость и непосредственность. Насколько же спокойнее и вольготнее он себя с ними чувствовал!

Кстати, и с той же фрейлиной, которую он буквально вырвал из жадных объятий Ефимыча в тот момент, когда беспомощный Винокуров корчился на полу от боли, Кутайсов как-то сразу почувствовал себя легко и свободно. Особенно если вспомнить тот благодарный взгляд, которым она наградила его напоследок, когда уже садилась в карету. Пожалуй, надо будет встретиться с Денисом Васильевичем и узнать, зачем же они всё-таки приходили к Распутину?

Чёрт возьми, но почему же так приятно иметь дело с благодарными или зависящими от тебя женщинами и так тяжело с гордыми красавицами, достойными если не трона, то благородного титула? Вот, интересно, а сама-то она о чём думает, — и он осторожно покосился на задумчивую Ольгу.

Разумеется, благодаря хорошо развитой женской интуиции она не могла не чувствовать всей ненадёжности их отношений, поэтому порой даже жалела о своей слабости, заставившей её уступить и мгновенно создавшей столько проблем. Сергей слишком избалован, легкомыслен, непостоянен... Да, сейчас он её любит, но делает это отнюдь не так, как Сенька. Муж любил её с придыханием и обожанием, чуть ли не как богиню, а журналист — словно красивую и нарядную куклу из магазина парижских мод мадам Дюклэ, которую так приятно выводить в свет, чтобы похвастаться перед своими приятелями и знакомыми. А ведь для совместной жизни он наверняка предпочёл бы какую-нибудь серую мышку, вроде той же фрейлины, к которой она заранее испытывает самую тяжёлую ненависть.

Как, однако, трудно быть красивой и самоуверенной и насколько же проще робкой и застенчивой. Недаром же к этой Васильчиковой так льнут мужчины, вон и Денис Васильевич туда же. Нет, Кутайсов нужен ей лишь как ступенька к её будущим успехам у тех мужчин, которые не станут тяготиться её самоуверенностью хотя бы ввиду своего знатного происхождения. И эта ступенька нужна ей именно сейчас и в первую очередь для того, чтобы перешагнуть через чертовски надоевшего и изрядно мешавшего Сеньку. Кроме всего прочего, муж мог быть опасен — кто знает, что ещё взбредёт ему в голову под влиянием ревности? Слишком свежа была память в обществе о недавнем громком убийстве.

Это произошло в пять часов утра в знаменитом московском ресторане «Яръ». Некий господин Прасолов подошёл к одному из столиков и устроил скандал. За этим столиком в обществе весьма почтенных господ сидела его бывшая жена, с которой они развелись восемь месяцев назад. Прасолов требовал, чтобы она немедленно покинула ресторан, поскольку он, дескать, «не желает, чтобы она была в таком месте и в такое время». Разумеется, молодая женщина и не подумала исполнять его нелепые требования, и тогда он извлёк револьвер и шесть раз подряд выстрелил в неё.

Однако самое чудовищное состояло в том, что присяжные заседатели его полностью оправдали, поскольку им всем очень понравилось эффектное изречение Гёте, приведённое адвокатом Прасолова: «Я не знаю ни одного ужасного убийства, которое бы не мог совершить сам». Гражданский истец подал апелляцию, потребовав перенести слушание дела в другой судебный округ, поскольку «московское общество пало так низко, что уже не отдаёт себе отчёта в цене человеческой жизни». Апелляция была удовлетворена, и слушание дела возобновилось в одном из провинциальных городов на северо-востоке России. Новый процесс продолжался почти месяц и закончился повторным оправданием Прасолова, из чего можно было сделать вывод, что «низко пало» не одно только московское общество, но и по всей стране творится что-то неладное.

— Ну вот, наконец-то. — И Кутайсов хлопнул себя ладонью по лбу, прервав её пугающие размышления.

— Что такое?

— Кажется, я кое-что придумал... Ей-богу, это должно забавно получиться.

— А именно?

— Нет, моя красавица. — И он вновь, с гораздо большей настойчивостью обнял её плечи, — только не сейчас. Зря мы, что ли, принимали столько предосторожностей, чтобы проводить время за бесконечными разговорами о будущем? Умоляю, перестань хмуриться и позволь же, наконец...

— Ну, чёрт с тобой, но только один раз!

— Что-то ты мне сегодня стихов не читал, — иронично заметила Ольга полтора часа спустя, когда они уже спускались по парадной лестнице.

— Забыл, — виновато пожал плечами любовник, — к тому же при всём изобилии современных авторов найти хорошие стихи не так-то просто. Талант всё активнее забивается плодовитостью и нахрапистостью.

— Этого тебе тоже не занимать.

— Оставляю ваше ехидное замечание, миледи, без ответа, зато могу поделиться любопытным наблюдением. Знаешь, в чём истинное отличие хороших поэтов от плохих? Если плохие поэты воспевают изящные ножки и томные глазки, а по жизни предпочитают толстые задницы и арбузные груди, то хорошие поэты несравненно более искренни.

— В таком случае из тебя получился бы очень плохой поэт! — столь холодно заявила Ольга, что Кутайсов удивлённо покачал головой, но ничего не ответил.

На выходе из парадного они столкнулись с высоким и смуглым мужчиной средних лет, который держал под руку изящную и худощавую молодую женщину в тонких золотистых очках. Обе пары обменялись любопытными взглядами и разошлись в разные стороны — причём каждая из них уносила с собой урождавшуюся интригу, о которой будет непременно рассказано в дальнейшем.

Глава 20

ЛЕКЦИЯ О ГИПНОЗЕ

— Рад приветствовать, дорогой Макар Александрович! Если мне не изменяет память, — а в мои года это ничуть не удивительно, то мы с вами не виделись почти год.

— Похоже на то, однако причиной тому одна только быстротечность времени. — И Гурский с большой симпатией пожал руку профессору права юридического факультета Санкт-Петербургского императорского университета Анатолию Фёдоровичу Слониму, знакомство с которым насчитывало уже свыше тридцати лет. Это был плотный и статный старик семидесяти с лишним лет, сохранивший растительность только на подбородке — в виде знаменитой, теперь уже полностью седой шкиперской бородки.

— Существуют две основные человеческие ламентации[29], — усмехнулся профессор, — на быстротечность времени и бессмысленность жизни. И, честно признаться, я ненавижу как ту, так и другую. Однако прошу в мой кабинет.

Дружески улыбаясь друг другу, старые приятели прошли в оформленный ещё в прошлом веке кабинет профессора и устроились в уютных «вольтерьянских» креслах. Гардины были плотно задёрнуты, поэтому на столе горела большая бронзовая лампа с зелёным абажуром.

— Миновали те времена, когда мы интересовались личной жизнью или семейным положением друг друга, — первым заговорил Слоним, — у меня уже внуки, а вы, дорогой Макар Александрович, явно вышли из брачного возраста.

— Совершенно справедливо изволили заметить, — кивнул Гурский, раскуривая предложенную сигару.

— А поскольку я вижу вас в добром здравии, — продолжал профессор, — то мне ничего не остаётся, как поинтересоваться причиной вашего столь же приятного сколь и неожиданного посещения.

— Очередная консультация, Анатолий Фёдорович, очередная консультация!

— Я так и думал. Ну и чем же на этот раз я смогу вам помочь? — Услышав ответ следователя, Слоним изумлённо покачал головой. — Вы сказали, гипноз? Но ведь я специалист в области права!

— Да, но, зная вашу обширную эрудицию, я нисколько не сомневаюсь в том, что вы не затруднитесь сообщить необходимые мне сведения, — улыбнулся Гурский. Ему так хотелось повидаться со старым приятелем, что лишь по пути сюда он вспомнил о другом своём друге — Винокурове — и с некоторым опозданием сообразил, что за подобной консультацией уместнее было бы обращаться к профессору психиатрии.

— Я, разумеется, попытаюсь, — продолжал Анатолий Фёдорович, — однако что же именно вам рассказать?

— Всё, что сочтёте нужным. А уж я сам произведу отбор и, с вашего позволения, задам уточняющие вопросы.

— Ну-с, это как вам будет угодно. Гипноз, как вы, знаете, это древнейший, но при этом едва ли не самый загадочный способ воздействия на человеческую психику. Несмотря на то что он практиковался на протяжении многих тысячелетий и при всём моём искреннем уважении к трудам профессора Павлова приходится признать, что даже сейчас мы не слишком далеко продвинулись в его изучении. Принято считать, что научный подход к изучению гипноза начался в девятнадцатом веке и был связан с именем легендарного аббата Фариа.

— Как! — изумился следователь. — Неужели это тот самый, из романа «Граф Монте Кристо»? Он являлся реальным историческим лицом?

— Совершенно верно, Макар Александрович, хотя господин Дюма изрядно изменил его биографию. На самом деле аббат Фариа был не итальянским прелатом, а португальским, поскольку родился в Велья-Гоа — это первая колония Португалии на индийской территории. Там же он закончил монастырскую школу, однако вместо духовного поприща возглавил антиколониальный заговор. Заговор был раскрыт, Фариа заковали в цепи и отправили в Лиссабон. Спустя три года он сумел бежать из тюрьмы и перебрался но Францию, где издал книгу о гипнозе, который он изучал в Индии. Книга имела большой успех, поскольку была написана с модных тогда материалистических позиций и отрицала участие в гипнозе каких-то сверхъестественных сил. Находясь во Франции, аббат не прекращал своей революционной деятельности, за что подвергся заключению в Бастилию. Мне не слишком хорошо известна его дальнейшая биография, поэтому упомяну лишь о том, что Фариа принимал активнейшее участие в событиях Великой французской революции, а умер тридцать лет спустя в одиночной камере знаменитого замка Иф.

— Любопытно-с!

— Да, любопытно, но вернёмся к нашей теме. Стоит сказать, что сам термин «гипноз» был предложен младшим современником аббата — английским хирургом Джеймсом Бредом. Что касается нашего с вами современника — профессора Павлова, — то, согласно его исследованиям, гипноз представляет собой частичный сон, возникающий в результате торможения только некоторых долей коры больших полушарий мозга. От непосредственно сна гипноз отличается тем, что, во-первых, наступает очень медленно, во-вторых, оставляет нетронутыми центры дыхания, сердцебиения и двигательной активности, благодаря чему человек в состоянии совершать внушённые ему поступки.

— А каковы непременные условия наступления гипнотического состояния?

— Их несколько. Для начала необходимо воздействие монотонных раздражителей, что вызывает утомление соответствующих органов чувств и развитие процессов торможения в связанных с ними зонах коры головного мозга. Для этого не обойтись без фиксации взора, монотонной речи гипнотизёра и всех этих знаменитых пассов руками. Затем должна последовать релаксация мышц — и это крайне обязательное условие. Сознательно напрягая мускулатуру, мы отгоняем от себя гипноз в той же мере, как и сон.

Далее, у гипнотизируемого должно сохраняться такое важнейшее свойство, как способность воспринимать звуковые сигналы во сне. Эта особенность сложилась у человека ещё в древнейшие времена, когда он должен был мгновенно просыпаться при первом же появлении звуков опасности. Да и сейчас любая мать, как бы не был крепок её сон, тут же проснётся от едва слышного плача своего ребёнка. Ну и, наконец, ещё одна особенность, также сохранившаяся у нас с первобытных времён. При ослаблении нервной системы в человеке просыпается бессознательная потребность в следовании за лидером, то есть возникает сильная внушаемость.

— Иначе говоря, это нечто вроде потребности в утешении и руководстве?

— Вы абсолютно верно уловили мою мысль, Макар Александрович. Мне осталось только упомянуть, что на данной стадии — кстати, профессор Павлов называет её «фазой внушения», — сильные раздражения окружающего мира воспринимаются хуже, чем слабые словесные воздействия. Именно благодаря этому гипнотизируемый слышит и выполняет приказы гипнотизёра. Кажется, у вас появился какой-то вопрос?

— Именно так, Анатолий Фёдорович. Какой тип людей больше других подвержен гипнотическим внушениям?

— О, на этот счёт даже проводились специальные исследования, хотя за их строго научную достоверность невозможно ручаться. Например, утверждается, что блондины, а также люди с чёрными и карими глазами поддаются гипнозу легче других. Ещё принято считать хорошими гипнотиками крупных, высоких, рыжеволосых мужчин, а уж если у них ещё очень влажные или очень сухие руки, то такие люди являются подлинным подарком для гипнотизёра и с ними можно вытворять что угодно. Хорошо гипнотизируются и мечтательные меланхолики или, напротив.

истерики, зато совершенно не поддаются гипнозу пьяные, старики или лица, страдающие тяжёлыми психическими заболеваниями.

— И это как-то можно объяснить?

— Право, не знаю. На мой собственный взгляд, труднее всего загипнотизировать тех, кто или не способен полностью расслаблять свои мышцы или обладает высокими волевыми качествами, то есть высокоразвитым чувством собственного «Я», и при этом откровенно не доверяет гипнотизёру. Иначе говоря, такие люди не хотят следовать за лидером, передоверяя ему сознательный контроль над имеющейся ситуацией.

— Я так понимаю, что если ты не хочешь быть загипнотизированным, то никто и не сможет ввести тебя в это состояние? — оживился Гурский.

— Не совсем так, Макар Александрович, и даже совсем не так, — разочаровал его профессор. — Если вы помните, я начал с заявления о том, что гипноз ещё очень во многом остаётся крайне загадочной областью человекознания. Именно поэтому он и дарит нам порой совершенно поразительные факты. Вам, как следователю, будет любопытно узнать об одном невероятном ограблении банка с помощью гипноза.

Это произошло несколько лет назад в одной из европейских стран — если не ошибаюсь, во Франции. Помещение, где находились сейфы, располагалось под землёй, а единственный вход туда вёл через караульное помещение, в котором постоянно находились охранники. После закрытия банка единственным человеком, который заходил в сейфовое хранилище был старик уборщик. Закончив свою работу, пи спокойно выкурил папиросу и ушёл. На следующий день обнаружилось, что несколько сейфов вскрыто, а уборщик исчез. То, что он оказался грабителем, было настолько невероятно, что никто в это не поверил. Но ещё более невероятной оказалась подлинная подоплёка этой истории, которая выяснилась лишь после того, как этого безобидного паричка случайно задержали в сельской местности за какое-то мелкое правонарушение. Ом рассказал полиции, что за пару дней до ограбления к нему при шёл незнакомый господин и предложил крупную сумму и обмен на согласие уехать из города. Старичок это согласие дал, и последующие два дня его работу выполнял тот самый таинственный господин, чья личность так и не была установлена.

— Простите, — нетерпеливо перебил Гурский, — не очень понял, каким...

— В том-то и дело, Макар Александрович, но, как же произошло, никто до сих пор не понял! Этот загадочный субъект с помощью какого-то немыслимого гипнотического воздействия сумел внушить охранникам, что он и есть старичок уборщик — и это при том, что они ничуть не были похожи!

— Выходит, что в некоторых случаях не нужны никакие пассы, мышечное расслабление или частичное погружение в сон, ведь охранники-то не спали!

— В этом-то вся и загадка! Получается, что гипнотическое воздействие может быть и мгновенным. Собственно говоря, ещё в середине прошлого века гипнотическое воздействие на человека, не находящегося в особом состоянии, было принято называть суггестией, то есть внушением. Правда, впоследствии эти термины перестали разделять. Хочу ещё добавить, что если самым сильным видом гипноза пилит и самовнушение, которым в совершенстве владеют те же индийские йоги, то самыми опасными — так называемый аблативный гипноз и сомнамбулизм. В первом случае даже не требуется присутствие гипнотизёра, поскольку человек уже полностью подчинён тем мысленным командам, которые тот ему передал, и механически выполняет все порученные действия. Во втором случае гипнотизируемый находится в таком состоянии, что из всех внешних воздействий способен реагировать только на команды гипнотизёра.

— Мне известен и ещё более опасный вид гипноза, — задумчиво заметил Гурский. — Это массовый гипноз религиозных сект или революционных ячеек.

— Готов с вами согласиться, — кивнул профессор Слоним. — Что вас ещё интересует?

— Кажется, Анатолий Фёдорович, что благодаря вашей замечательной лекции я всё же понял.

Действительно, та догадка, что посетила Макара Александровича ещё во время знакомства с Зинаидой Водопьяновой, теперь окончательно перерос ла в уверенность. Морев оказался гораздо более умным и опасным злодеем, чем обыкновенный террорист, который всем видам воздействия предпочитает «шумовые эффекты»!

Вполне возможно, что Морев воспользовался методами профессора Ферингтона и развил в себе сверхъестественные гипнотические способности, после чего решил последовать примеру Распутина и покорить своей воле самого «Державного Кормчего Русской Земли» — как восторженно именовали Николая II верноподданные газеты. И если у него всё получится, то одним только внушением можно будет добиться гораздо большего, чем очередным цареубийством. Вот только чего хотел добиться и какие цели ставил перед собой «господин П.Д.» или «подручный дьявола», как мысленно величал следователь своего давнего уголовного оппонента?

— Пожалуй, у меня остался только один, но едва ли не самый главный вопрос, — медленно произнёс Гурский, вскидывая задумчивые глаза на собеседника. — Каким образом можно противодействовать гипнозу, если нет возможности не допустить контакта между гипнотизёром и гипнотизируемым?

— Боюсь, что не знаю, — развёл руками профессор Слоним, особенно если данный человек даже не подозревает о том, что его пытаются гипнотизировать. Единственное, что я могу здесь сказать, так это сослаться на пример йогов. Когда человек обладает внутренней свободой личности, психически уравновешен и в совершенстве владеет искусством самогипноза, при желании достигая любого психофизиологического состояния, то загипнотизировать его со стороны вряд ли возможно. Кстати, те же йоги, отдавая себе мысленный приказ, могут тут же засыпать на строго определённое время и просыпаться вовремя. Как жаль, — улыбнулся он, — что я в своё время не научился этому искусству и теперь пал жертвой старческой бессонницы.

— И не вы один, Анатолий Фёдорович, не вы один! — рассеянно заверил Гурский, думая про себя о том, что до йогов российскому императору далеко.

Макар Александрович был настолько озабочен тем, как не допустить при императорском дворе очередного и, возможно, самого опасного! — сеанса гипноза, что его не развеселила даже не к месту явившаяся шаловливая мыс лишка: если в молодости в качестве главного средства обольщения прекрасного пола он прибегал к своему естественному мужскому обаянию, то не пора ли теперь переходить на средства искусственные и всерьёз взяться за изучение того же гипноза?

Гурский уже собирался покидать гостеприимный дом Слонима, как вдруг заметил на его письменном столе тонкую брошюрку, изданную на грубой серой бумаге и озаглавленную Н. Ленин «Марксизм и восстание». Один только вид подобной «мерзости» поразил следователя до глубины души.

— Неужели вы это читаете, Анатолий Фёдорович?! — с невыразимым упрёком в голосе воскликнул он, тыча пальцем в брошюру.

— А что вас так удивляет, Макар Александрович, — невозмутимо отозвался профессор. Да, я изучаю современных марксистов — и что?

— Этих господ надо не изучать, а бороться с ними всеми доступными средствами! — в сердцах воскликнул Гурский. — И мне даже странно, что столь очевидные вещи приходится говорить такому умному человеку, как вы.

— Вы имеете в виду борьбу с идеями или их носителями? — вежливо уточнил Слоним.

— А разве это не одно и то же?

— Отнюдь. По моему мнению, теоретики-мысли тли вроде Маркса вряд ли могут и должны отвечать за деяния своих фанатичных поклонников, каким мне представляется господин Ленин. Иначе Господу нашему Иисусу Христу пришлось бы отвечать деяния святой инквизиции!

— Не могу с вами согласиться, — решительно покачал головой Макар Александрович. Почему поклонники того же Будды никого не сжигали на кострах во имя торжества его учения о нирване? Любая идея — это зерно, из которого может вырасти или благородное растение, или ядовитый сорняк. Поэтому любой господин теоретик обязан продумывать до конца, к чему могут привести логические выводы из его учения. Не сомневаюсь, что господин Маркс, говоря о пролетарской революции, прекрасно понимал — подобные потрясения не обходятся без моря крови. Да и Господь наш Иисус Христос неоднократно проявлял совершенно революционную нетерпимость, а его фразу: «Кто не с нами, тот против нас» вполне могут взять своим девизом многие современные террористические организации. Так что ответственность за высказываемые идеи непременно должна быть... «вплоть до уголовной», чуть было не закончил следователь, но вовремя остановился.

Профессор Слоним выглядел утомлённым, поэтому не пожелал вступать в новый спор. Однако, как с горечью отметил Гурский, впервые за все тридцать с лишним лет их знакомства, они простились довольно холодно[30].

Глава 21

СЕМЕЙНЫЕ СЦЕНЫ

— Да, Никки, я вполне разделяю твою неприязнь к Вилли, тем более, Германия ведёт себя вызывающе: заключает договор о Тройственном союзе с Австро-Венгрией и Италией, делает генерала фон Сандерса главнокомандующим турецкой армии, и это при том, что в середине года рейхстаг принял закон о значительном увеличении военных расходов. Однако ведь и славянские страны ведут себя далеко не лучшим образом! Стоило им разгромить ослабевшую Османскую империю, как они немедленно передрались между собой. Те самые болгары, которых в прошлом веке мы с такими жертвами освобождали от турецкого ига, заручившись поддержкой Австро-Венгрии, начинают вторую балканскую войну, атакуя сербские и греческие позиции. А в прошлом месяце сербские войска вторглись в Албанию. Согласись, что при таком раскладе сил нашими естественными союзниками становятся Франция и Великобритания. — Сидевший в кресле великий князь Александр Михайлович вопросительно посмотрел на своего царственного племянника, с папиросой в руке прохаживавшегося перед ним по рабочему кабинету Зимнего дворца.

В высокой политике начала двадцатого века огромную роль играли личные отношения царственных домов Европы. Так, двоюродный брат Николая — германский кайзер Вильгельм II, с которым он встречался чаще всего, — был чрезвычайно нервным, почти истеричным человеком, способным вывести из себя любого, с кем общался. Естественно, что после каждого свидания с ним не только царь, но и вся его свита чувствовали себя совершенно разбитыми.

Не стесняясь посторонних, кайзер грубо шутил со своими генерал-адъютантами, бесцеремонно хлопая по спине даже самых почтенных старцев. Однажды он пригласил Николая на свою яхту «Гогенцоллерн». Прибыв туда, российский император с удивлением обнаружил своего кузена стоявшим за алтарём и облачённым в одеяние протестантского пастора поверх мундира. Битый час Вильгельм растолковывал своему гостю смысл какого-то тёмного места из Библии! Кроме того, императрица Александра Фёдоровна благодаря своему воспитанию, ведущую роль в котором играла её бабушка королева Виктория, ощущала себя англичанкой, впитав всю неприязнь между британским и германским королевскими домами.

Да и в личных отношениях английский король Эдуард, во время последнего свидания возведший Николая в ранг адмирала английского флота (за что русский двор отблагодарил его большой серебряной братиной чеканной работы!), производил несравненно более приятное впечатление, поскольку был истинным джентльменом, умевшим создавать вокруг себя атмосферу дружелюбия и непринуждённости. И даже визиты французов республиканцев оставляли достаточно приятное впечатление в отличие от тех же Габсбургов, про которых в придворных кругах ходил следующий анекдот:

«Кто такой настоящий Габсбург?»

«Настоящий Габсбург — это человек, который способен целый день просидеть над обсуждением вопроса, какого цвета — жёлтого или синего — должны быть канты у стрелкового батальона».

Тем временем Николай II подошёл к окну и, внезапно что-то вспомнив, негромко фыркнул.

— Вчера в «Санкт-Петербургских ведомостях» я встретил заметку под названием «Закопчённая Англия», — снова поворачиваясь к своему собеседнику, пояснил он. — Речь там идёт о то, что ежегодное потребление топлива на Британских островах превышает 130 миллионов тонн, причём в дыме, который получается от его сжигания, содержится свыше полутораста миллионов пудов твёрдых частиц, которые оседают на поверхность земли в виде копоти и сажи.

— К чему ты об этом? — нетерпеливо поморщился Александр Михайлович.

— Подожди, я ещё не закончил. Помнится, на Глазго ежегодно оседает около двадцати пудов копоти из расчёта на одну квадратную версту, а на Лондон — около четырнадцати пудов. В целом же на каждого жителя Соединённого королевства приходится почти по полпуда копоти в год. Таковы неудобства сильного развития промышленности в стране, не без злорадства замечает автор статьи.

— Не слишком-то умное и уместное злорадство! Тем более что нам, при наших масштабах и уровне развития, тоже бы не мешало немного подкоптиться.

— Итак, Сандро, — резко меняя тон разговора, продолжал император, — ты по-прежнему считаешь нашим главным врагом Германию?

— Разумеется.

— А вот наш друг советует ни в коем случае не ссориться с Вилли...

Александр Михайлович слишком хорошо знал, кого царственная чета называла «нашим другом», поэтому мгновенно вскипел:

— Как ты, православный монарх, можешь прислушиваться к советам развращённого до мозга костей мерзавца, который своими грязными домогательствами не пропускает ни одной женщины, лопоча всякую ахинею про спасение через плотский грех!

Николай никак не отреагировал на это возмущённое восклицание, и в разговоре возникла напряжённая пауза. Великий князь с сожалением глядел на своего племянника, который в результате смешанных династических браков был всего на два года его моложе. Сам Александр Михайлович был женат на родной сестре царя — Ксении, приходившейся ему племянницей, и уже имел от неё шестерых детей.

— Ладно, оставим это, — сказал он несколько минут спустя. — Кстати, давно хочу представить тебе одною не обыкновенного человека...

— Это — тот самый мистик, про которого ты мне уже столько рассказывал? — сразу заинтересовался Николай, отворачиваясь от окна и подходя ближе.

— Он самый. Не далее, как три дня назад мы провели спиритический сеанс, в результате которого нам удалось вызвать дух Казановы. Однако, когда я спросил у него, какое будущее ожидает нашу Россию, дух отвечал, что доверит сию тайну только самому императору!

По лицу Николая трудно было сказать, насколько серьёзно он воспринял это сообщение, но тут за дверью послышались шорох и сдавленный смех, после чего она отворилась и в кабинет, звонко смеясь, вбежали четыре великие княжны в белых платьях. Александр Михайлович тут же встал и, расплывшись в улыбке, по очереди расцеловал всех девочек. Если в политике его племянник был не слишком удачливым самодержцем, проигравшим войну с Японией и допустившим революцию девятьсот пятого года, то в личной жизни Господь наградил его прелестными дочерьми, любоваться на которых благодаря их естественности, свежести и непринуждённости было одно удовольствие.

Старшей из них — Ольге, которую прочили замуж за наследника румынского престола, — исполнилось всего семнадцать лет. У неё были очень светлая кожа и умные глаза с испытующим взором. Она была горда, открыта, честна и справедлива, выступая арбитром в спорах других сестёр. В отношениях с людьми Ольга вела себя очень непринуждённо, чему немало способствовали её врождённая находчивость и оригинальность.

Татьяна была двумя годами младше и намного сдержаннее. Шатенка, она, по общему признанию, являлась самой красивой, и при этом обладала железной волей, ярко выраженной настойчивостью и упорством. Это была холодная и решительная красавица, лишённая обаяния и непринуждённости старшей сестры. Говорили даже, что по её манере держать себя в ней раньше всех стала проявляться царская кровь.

Мария тоже была красавицей, причём несколько крупноватой для своих четырнадцати лет. Она блистала яркими красками чему способствовало отменное здоровье, у неё были большие чудные глаза, но при этом сама она являла собой воплощённую скромность, сердечность и доброту.

Самая младшая — двенадцатилетняя Анастасия была гораздо менее красива остальных сестёр, зато славилась своим лукавством и баловством. Благодаря природному артистизму она моментально схватывала смешные стороны любого человека или происшествия и мастерски их имитировала или передразнивала. При этом беззаботная весёлость сочеталась в ней с феноменальной ленью, что несколько мешало её успехам в учёбе.

— Откуда это вы, такие весёлые? — поинтересовался Александр Михайлович.

— С урока русской литературы, — первой отвечала Ольга, ласкаясь к отцу.

— Ого! И что же вы там читали?

— Гоголевскую «Шинель», звонкими голосами, но вразнобой отвечали девочки.

— Ну и как, понравилось?

На этот раз инициативу перехватила Анастасия. Мгновенно приняв серьёзный вид, она наморщила нос, заложила руки за спину и, медленно прохаживаясь, начала говорить нарочито гнусавым голосом:

— «Даже те русские писатели, которые стояли наверху социальной лестницы, не брезговали сбегать вниз, перепрыгивая через три ступени, чтобы заглянуть в дворницкую под дверью. Вся большая литература — это беспрестанное копание в душе “маленького человека”, который из-за своей социальной ничтожности не может запретить любопытствующему литературному жандарму вломиться с обыском в его каморку. И всё, что там обнаруживается, с безжалостной откровенностью выносится на литературный свет, становясь предметом праздного любопытства читающей публики и составляя славу автора...»

— Браво, браво! — захлопали в ладоши Мария и Татьяна. — Именно так и проповедовал нам господин Николаев. А мы его ещё спросили — разве бывают литературные жандармы?

— А что вы тут говорили про дух Казановы, дядя Сандро? — неожиданно вспомнила Ольга. — Мы тоже хотим пообщаться с привидением!

Великий князь переглянулся с племянником и с улыбкой отрицательно покачал головой.

— Ну почему, почему?

И все четверо, как по команде, взявшись за руки, образовали вокруг него хоровод, после чего, приплясывая и кружась, начали распевать.

— Хотим увидеть, привидение, чудесное видение, чудесное видение!

Широко улыбавшийся Александр Михайлович, видя перед собой круговорот задорных и милых девичьих мордашек, стоял-стоял, а затем вдруг упёр руки в бока и пустился вприсядку, чем вызвал настоящий взрыв восторженного визга. Сам Николай стоял немного в стороне, с блаженной улыбкой наблюдая всю эту катавасию.

Всеобщее веселье прервало появление камердинера. Подойдя к царю, он что-то негромко сказал ему на ухо, после чего лицо Николая сразу приняло напряжённое выражение. Татьяна, оказавшаяся в тот момент ближе всех к отцу, услышала имя Распутина и громко произнесла его вслух. После этого девочки, мгновенно рассыпав хоровод, устремились к выходу. Одна только Мария обернулась и помахала рукой великому князю.

— Поцелуйте от нас тётю Ксению!

Стоило им скрыться, как Александр Михайлович протянул руку племяннику и сухо заявил:

— Прощай, Никки.

— Ты уходишь, Сандро?

— Да, не хочу сталкиваться с этим мерзавцем. А тебе советую подумать о том, что, прислушиваясь к его советам, ты рискуешь не только потерей империи, но и жизнями своих дочерей!

Лицо Николая исказилось столь болезненной гримасой, что Александр Михайлович понял — он перегнул палку. А ведь, предлагая племяннику познакомить его с Муравским, он имел вполне сознательное намерение вытеснить из императорской семьи Распутина, предложив вместо него другого, несравненно более рафинированного и цивилизованного медиума, чем все те юродивые, которые периодически появлялись при дворе прежде сибирского мужика, начиная с печально известного французского шарлатана мсье Филиппа. И уж куда лучше вызывать дух великого авантюриста Казановы, чем терпеть во дворце запах мужицких портянок!

— Впрочем, ничего ещё не потеряно, — поторопился добавить он, обеспокоенный молчанием племянника. — Так я приведу к тебе своего медиума?

— Разумеется, мне будет очень любопытно. — Николай секунду поколебался, а затем обнял великого князя и добавил: — Знал бы ты, Сандро, как мне всё это надоело — Распутин, политика, склоки, угрозы! Скорей бы наступило Рождество!

Глава 22

МОЛОДОСТЬ

Несмотря на то что едва начался декабрь, над большим катком, залитым на Марсовом поле, царила атмосфера предстоящего Рождества. Разноцветные электрические гирлянды, духовой оркестр, звонкие крики продавцов бубликов и горячего чая да ещё лёгкий снежок, осыпающий непокрытые головы катающихся, — всё это создавало неповторимую атмосферу беззаботности и веселья.

Заразился этой атмосферой и Денис Васильевич, медленно прогуливавшийся вдоль самой кромки льда Когда то и он, ещё будучи гимназистом, больше всего на снеге любил эту загадочно-радостную рождественскую атмосферу. И до чего жаль, что у него до сих пор нет дочери, которую бы он, взяв за руку, мог приводить на каток, чтобы с улыбкой следить за её первыми, неуверенными шагами по блестящему тёмно-синему льду!

Разнежившись от подобной мысли, Денис Васильевич с преувеличенным энтузиазмом приветствовал подкатившего к нему Кутайсова. Журналист был одет в серые спортивные брюки, заправленные в полосатые гетры, толстый вязаный свитер и ярко-белый шарф.

— Что же это вы без коньков, а? — весело заговорил он, пожимая руну уминающегося Винокурова. — Стыдно, дорогой, Денис Васильевич, стыдно!

— В чём мы меня упрекаете?

— Ну, как же… Что я вижу перед собой на катке? Солидного господина в шубе и с тростью, к которому так и хочется обратиться «ваше сиятельство».

— Ну и что из того? Обращайтесь, я не возражаю.

— Вы же всего только профессор, — не унимался журналист, — причём далеко не старый. А, хотите, я покажу вам бодрого старичка академика, который нарезает круг за кругом с таким усердием, что и мне за ним не угнаться?

— Когда вы назначали мне встречу, то не упомянули ни про какие коньки.

— Ну и что — их можно взять напрокат вон в том бараке, и там же оставить вашу шубу.

— Да, но ведь и катался я последний раз едва ли не в вашем возрасте, — с весёлой досадой отвечал Денис Васильевич. — Зачем же позориться перед юной дамой?

— Это серьёзное возражение, — согласился Кутайсов, лихо повернувшись вокруг собственной оси.

— Зачем вы просили меня устроить эту встречу, если я обо всём уже рассказал по телефону? — доставая портсигар и закуривая папиросу, спросил Винокуров.

— А затем, что дело плохо, — становясь серьёзным и прекращая перебирать ногами, отвечал журналист. — Ефимыч, чёрт бы побрал этого ненасытного фавна, разозлён не на шутку и теперь рвёт и мечет, требуя, чтобы я привёл к нему вашу прелестную фрейлину.

— Но это невозможно!

— Сам знаю. Но если я этого не сделаю, то он может принять свои меры.

— Какие ещё меры? И что он может сделать? — забеспокоился Винокуров.

— Да всё что угодно! Наш «святой старец» ведёт себя подобно Нерону, словно бы испытывая — есть ли предел человеческой мерзости и вседозволенности. Так что нам с вами надо спасать прелестную мадемуазель Васильчикову от его мерзопакостных поползновений... Где она, кстати?

— Кажется, вон туда подъехала её карета, — близоруко прищуриваясь, отвечал Денис Васильевич, указывая тростью в сторону Лебяжьей набережной.

Действительно, минуту спустя из указанного им экипажа выпорхнула стройная женская фигурка в длинной чёрной юбке, короткой чёрной шубке с белым горностаевым воротником и белой меховой шапочке. Пряча руки в белую горностаевую муфту — под цвет воротнику — и бодро скрипя снегом, молодая женщина быстро пошла по дорожке, направляясь к ним.

— Чёрт возьми! — восхищённо выдохнул Кутайсов, поправляя свой шарф. — Нет, Ефимычу мы такое сокровище ни за что не отдадим!

Денису Васильевичу крайне не понравилось это фривольное замечание, однако он сдержался.

— Здравствуйте, Елизавета Николаевна, — снимая шапку и нежно целуя вынутую из муфты тёплую ручку, церемонно поклонился он. — Позвольте представить вам Сергея Алексеевича Кутайсова. Прошлый раз у вас не было возможности толком с ним познакомиться.

— Очень приятно. — И фрейлина, отняв у него руку, протянула её журналисту.

— Целовать не буду, иначе могу растянуться прямо у ваших ног, — шутливо заметил тот, подъехав поближе и ограничиваясь рукопожатием. Да и не все обучены таким галантным манерам, как наш дорогой Денис Васильевич. Кстати, а мы не могли видеться с вами ещё раньше — на придворном балу?

— Наверное, — пожала плечами девушка. — Тем более что посещение балов является моей обязанностью.

Наблюдая за ними со стороны, Винокуров постепенно начинал беситься Какими взглядами они обменялись в первое же мгновение' У Кутайсова жадно блеснули глаза, а Елизавета слишком кокетливо склонила головку, отвечая на его глупости Кажем я, им была допущена самая непоправимая оплошность, которую только можно представить.

— Как ваши дела? — спросил он фрейлину, дабы снова привлечь её внимание.

— Плохо, — отвечала она. — Записка Распутина нисколько не помогла. Когда барон Будберг заговорил с императрицей, то она перебила его, запретив впредь упоминать в её присутствии имя моей бедной тётушки. Более того, Александра Фёдоровна даже просила меня передать ей настоятельный совет снова уехать за границу, издевательски прибавив при этом, что дым отечества явно не пошёл ей на пользу.

— И в чём-то она права, — невесело заметил Винокуров. А человек, которого выкуривают из отечества, вряд ли найдёт этот самый дым сладким и приятным. И, всё-таки я не понимаю главного — почему императрица оказалась так жестока?

— Тётка якобы ввела её величество в заблуждение, поэтому сама во всём виновата. Но это, конечно, неправда.

— Я не сомневаюсь, — вмешался журналист, — что старый чёрт Ефимыч уже успел подгадить.

— И что было потом? — продолжал допытываться Денис Васильевич.

— Тётушка пришла в такое отчаяние, что без моего ведома сама поехала к Распутину, дабы удовлетворить его гнусные желания. Но тот её грубо выставил, натравив всех своих приживалок, отчего у неё по возвращении домой сделалась настоящая истерика. Теперь она чувствует себя ужасно и постоянно плачет. Что делать, Денис Васильевич?

Винокуров мрачно пожал плечами и посмотрел на журналиста, как бы переадресуя этот вопрос ему. Кутайсов пребывал в странно-весёлой задумчивости, а потому не сразу заметил обращённые в его сторону взгляды.

Задумчивость эта объяснялась весьма просто — визит госпожи Новосильцевой к Распутину происходил не совсем так, как об этом поведала её племянница. Тамара Антоновна Новосильцева представляла собой недалёкую и истеричную, но при этом очень красивую темноволосую маленькую женщину с роскошным бюстом и пышным задом. Единственным недостатком её фигуры были коротковатые и толстоватые ноги, однако Распутин, который по примеру Фёдора Павловича Карамазова не пропускал ни одной юбки и готов был облагодетельствовать своим вниманием даже Лизавету Смердящую, уж никак бы не стал отказываться от такой, пусть даже немолодой красотки, как Тамара Антоновна!

Поэтому дело было так: Новосильцева прорвалась в кабинет Распутина через толпу его приживалок. Здесь она задрала юбки, спустила панталоны и с ходу бросилась на постель, зарывшись головой в подушки. Увидев перед собой стоявшую на четвереньках женщину с обнажённым задом, «святой чёрт» немедленно принялся расстёгивать штаны. Однако ему помешала ворвавшаяся вслед за Новосильцевой толпа разъярённых женщин, которые громко возмущались «наглостью» Тамары Антоновны, посмевшей «пролезть вне очереди».

В итоге всё закончилось грандиозным скандалом, послушать который под окнами квартиры Распутина собралась столь большая толпа зевак, что городовым пришлось их разгонять. Кутайсов узнал об этом скандале из первых рук — а именно от личного секретаря «старца» Симановича, который благоволил журналисту за его неоднократные и весьма язвительные выступления по поводу знаменитого дела Бейлиса, тянувшегося с весны 1911 года и закончившегося всего два месяца назад.

Как известно, киевский еврей Мендель Бейлис был обвинён в убийстве тринадцатилетнего ученика Духовного училища при Свято-Софийской семинарии Андрея Ющинского, совершенном якобы в ритуальных целях. Одно время Кутайсов в качестве корреспондента присутствовал в Киеве на процессе, и его язвительные заметки неоднократно появлялись в «Сатириконе». Одна из них оказалась особенно памятна читателям журнала, завалившим его письмами:

«Дело определилось в следующем виде. Около мяла[31] дети щебечут как стая птиц. Бейлису как раз нужен младенец, чтобы на его крови замесить пасхальную мацу. Он выходит из конторы и оглядывается. Целая стайка детей (лет по 10-ти) катается на мяле. Долго ли схватить одного? Бейлис кидается как коршун, дети разлетаются подобно воробьям, но он продолжает гнаться за двумя. Один из них убегает, другой, Андрюша Ющинский, попадает ему в руки. Вот и отлично. Среди белого дня, при рабочих, которые возят глину, Бейлис спокойно тащит мальчика к пустой печке, как хозяйка несёт пойманного цыплёнка.

Но самые интересные вещи происходят потом в суде, где можно услышать следующие диалоги:

— Скажите, свидетель, ведь 12 марта вы были заняты?

— Да, был занят, — хмуро отвечает свидетель, приведённый под конвоем.

— Именно в это время вы взламывали ювелирный магазин Адамовича?

— Да, взламывал...

— И у вас не оставалось времени для других дел?

— Не оставалось... занят был...

И на показаниях подобных лиц строится обвинение!»

Более того, Кутайсов же придумал и сюжет карикатуры, которая была помещена на задней странице обложки «Сатирикона». Старый год в виде огромного ворона перелезал через заводской забор со словами: «Нет ли свидетелей, а то ещё скажут, что я катался на мяле»[32].

— Так что скажете, Сергей Алексеевич? — окликнул его Винокуров.

— Есть у меня один план, — после секундной заминки заявил журналист. — Правда, ситуация сложная, поэтому, как это делается в шахматах, придётся пожертвовать одной фигурой. Как, Денис Васильевич, вам не очень жаль мужа вашей свояченицы?

— Семёна? — удивился Винокуров. — Совсем не жаль. Но что вы затеяли?

— Разумеется, что никто не будет его резать ради пасхальной мацы, — усмехнулся тот. — Жив останется, не беспокойтесь.

— И всё-таки хотелось бы знать...

— О, я слишком суеверен и боюсь сглаза. Если я раскрою вам свой план, то он наверняка провалится. Уж извините! — Кутайсов поклонился фрейлине, но поскользнулся и, чтобы удержаться на ногах, отчаянно замахал руками.

— Осторожнее! — воскликнула она, делая шаг вперёд и протягивая ему руку.

— Всё в порядке, — выпрямившись и вновь приняв устойчивое положение, заверил журналист. — В любом случае я прошу у вас обоих терпения и снисходительности и клянусь, что, как только начну действовать, вы первыми обо всём узнаете.

— А какого чёрта мы тогда встретились именно сегодня? — неожиданно рассердился Денис Васильевич, чувствуя, что остался в дураках. Кажется, этот лукавый прохвост Кутайсов заранее всё продумал.

— Ради взаимной симпатии, разумеется, — весело и словно бы не замечая его раздражительности, отвечал тот, — а также ради вечернего променада. Хотите прокатиться, мадемуазель? — обратился он к фрейлине.

— Но у меня нет с собой коньков.

— Я вам их раздобуду, если вы дадите слово сделать со мной пару кругов.

— Охотно.

— Тогда побеседуйте пару минут с Денисом Васильевичем, а я мигом. — Кутайсов, с силой оттолкнувшись, стремительно укатил в сторону бараков, оставив Винокурова и крайне щекотливом положении.

— Н-да-с, — не зная, что говорить, и стараясь не смотреть на Елизавету, пробормотал тот, — будем надеяться, что у господина Кутайсова всё получится.

— О, я в этом не сомневаюсь, — с неожиданным, неприятно удивившим его энтузиазмом отвечала девушка. — Мне вдруг так захотелось покататься.

— Вообще-то я имел в виду не коньки.

— Ах да, ну и это тоже.

После этого они надолго замолчали. Денис Васильевич неистово злился на самого себя, отчётливо понимая, что с каждой минутой теряет свои шансы на эротическую симпатию этой очаровательной девушки (а чисто человеческая симпатия его в данном случае никак не интересовала!), но чем больше он нервничал от сознания собственного бессилия, тем меньше мог что-либо придумать.

Наконец появился запыхавшийся Кутайсов, державший в руках пару белых дамских коньков.

— Садитесь на лавочку, — с ходу предложил он, — а я вас сам переобую. Кстати, слышали свежий анекдот? «Солдат должен дорого продать свою жизнь», — заявил поручик, беря за женой пятьдесят тысяч приданого.

Фрейлина засмеялась, отряхивая лавочку от снега и устраиваясь поудобнее. Стоило ей сесть и, немного приподняв узкую юбку, открыть стройную ножку с высоким подъёмом в сером шерстяном чулке, как Денис Васильевич не выдержал. Ему вдруг с обжигающим щёки жаром вспомнилась сцена в карете и та же самая ножка, но только в чёрном чулке.

— Желаю вам повеселиться, — сухо заявил он, кланяясь девушке и избегая вопросительного взгляда Кутайсова, который на мгновение даже прервал своё занятие.

— Напрасно вы сейчас уходите, — заявил журналист, пристально глядя на него.

— Мне пора.

— Прощайте, Денис Васильевич. — В отличие от Кутайсова, в голосе фрейлины послышалось плохо скрываемое облегчение, и это больно резануло ему сердце.

Оказывается, где-то в глубине его души живёт тот прежний, бестолковый и наивный, восемнадцатилетний ревнивец!

— До свидания, Елизавета Николаевна. — И он поспешно пошёл прочь, чувствуя себя при этом намного старше своих пятидесяти трёх лет.

Выйдя на набережную, Денис Васильевич кликнул извозчика и хотел было заехать в ближайший ресторан, чтобы хорошей рюмкой водки хоть немного ослабить сдавившую горло злобу, но потом всё же решил вернуться домой. И тут он вспомнил, что Елены там сейчас нет — она в Пассаже, где в одном из концертных залов проходила генеральная репетиция водевиля Казановы. Дурак Сенька Всё-таки уговорил его жену принять участие в этом спектакле.

— Езжай в Пассаж! — приказал он извозчику, после чего вновь полез в карман шубы за портсигаром.

Чёрт возьми, но до чего внезапно он осознал сегодня самую безвозвратную и щемящую на свете утрату молодости!

— Вот видите, Елена Семёновна, вы напрасно волновались, — успокоительно заметил Гурский, с нежностью и сочувствием глядя на сидевшую напротив него молодую женщину. — Это было отнюдь не любовное свидание.

— Мне бы вашу уверенность, Макар Александрович, вздохнула она.

— А как можно в этом сомневаться? Какой здравомыслящий человек, будучи по-настоящему влюблён, оставит предмет своей страсти наедине с более молодым и красивым соперником? Согласитесь, что это, мягко говоря, неразумно.

— Да, но зачем же они всё-таки встречались? — снова вздохнула Елена.

Они с Гурским сидели в её карете, стоявшей неподалёку от катка, и наблюдая за всем происходящим там в театральные бинокли. Обуреваемая ревностью Елена не могла больше таить в себе сознание неверности Дениса Васильевича, а потому решилась пойти на разоблачение мужа, сделав это в присутствии их общего друга. Макар Александрович искренне переживал за их брак, на котором в своё время был шафером (кстати, как и Кутайсов), поэтому очень обрадовался, что его вмешательство не понадобилось.

— Ваш супруг очень вас любит, а по натуре своей, которую я давно знаю, просто не способен на подлость, — самым проникновенным тоном заявил он.

— Я знаю его натуру не хуже вашего и именно поэтому так беспокоюсь, — сосредоточенно глядя перед собой, отвечала Елена. — Денис Васильевич — человек слабовольный, романтичный, увлекающийся, так что юной и коварной особе будет совсем несложно завлечь его в свои сети.

— Ну, перед женскими чарами все мы слабы, — заулыбался следователь. — Однако не лицемерие ли с вашей, женской стороны упрекать нас в этом ярко накрашенными губками?

Молодая женщина кончиком языка проворно облизнула губы, словно проверяя степень их накрашенности, после чего с ответной улыбкой взглянула на собеседника.

— А вы знаете, Макар Александрович, я подумала о другом. Не ошибка ли весь наш брак — ведь в отличие от моего первого мужа, с которым мы были ровесниками, Денис Васильевич намного меня старше?

— Какая же в этом ошибка? — искренне удивился Гурский. — Ведь для измены важен не возраст, а натура. Эх, за меня бы кто-нибудь так беспокоился! — неожиданно пожалел он. — В любом случае, бесценная вы моя, если наш общий друг вдруг совершит какую-нибудь непоправимую глупость, то имейте в виду, что я целиком к вашим услугам.

— Да вы, никак, за мной ухаживаете, господин следователь! — с притворно весёлым возмущением воскликнула Елена. — А ведь я вас звала совсем не за этим.

На этот весёлый упрёк Гурский с непередаваемо комическим выражением лица возвёл руки к небу и пожал плечами.

— Однако мне пора на репетицию, — вдруг спохватилась молодая женщина. — А вдруг он решит заехать за мной в Пассаж, чтобы потом вместе отправиться домой?

— В таком случае, позвольте, я вас покину. — И Макар Александрович, распахнув дверцу кареты, не слишком ловко выбрался наружу. — Ещё раз советую вам ни о чём не беспокоиться и предоставить событиям идти своим чередом, — добавил он снаружи, стоя перед открытой дверцей.

— Почему вы так уверены?

— Да потому, что ваш муж уже совершил роковую ошибку, познакомив юную мадемуазель с господином Кутайсовым, так что теперь осталось только дождаться дальнейшего развития их отношений.

— Пожалуй, я пришлю им обоим по корзине цветов! — задорно заявила окончательно развеселившаяся Елена.

Глава 23

ГЕНЕРАЛЬНАЯ РЕПЕТИЦИЯ

Прямо в фойе Денис Васильевич, к своему удивлению, столкнулся с Ольгой. Он уже знал о её романе с Кутайсовым — причём вовсе не от жены, а от самой свояченицы, которая после бурной сцены выяснения отношений с мужем перестала таиться от кого бы то ни было. И как-то поневоле так помучилось, что Винокуров посмотрел на неё с явным сочувствием — и это не осталось незамеченным.

— Что ты на меня так смотришь? — изумилась Ольга, но Денис Васильевич не стал ни о чём рассказывать, хотя в его воображении мгновенно промелькнула яркая картина — Кутайсов и мадемуазель Васильчикова, уже совершенно о нём забыв, плавно катят рядом, причём нахальный журналист наверняка пытается обнять её за тонкую талию.

— Не ожидал тебя здесь увидеть, — отвечал он, сдерживая тяжёлый вздор.

— Ленок попросила прийти, — пояснила Ольга. — Она всё ещё хочет помирить меня с Сенькой.

— Зачем ей это надо?

— Не знаю. Кажется, она ему по-прежнему симпатизирует, да это и неудивительно — они оба такие простодушные. Не то что мы с тобой, — с неожиданной игривостью закончила свояченица, беря Дениса Васильевича под руку. — Ну ладно, пойдём, посмотрим репетицию.

Пройдя в пустой зал, они сели в седьмой ряд слева от прохода и всего за три ряда до режиссёра — сильно постаревшего и полностью облысевшего Александра Трапезникова, который за всю свою жизнь так и не избавился от кожной экземы, испещрявшей плотные кисти толстопалых рук. Именно благодаря этой экземе Денис Васильевич его и узнал. Когда-то давно, будучи молодым и начинающим славянофилом, Трапезников ставил другой водевиль — «Возвращённая любовь, или Благодать для Сильфады», — в котором играла юная Надежда Симонова — первая любовь студента медика Дениса Винокурова.

А на сцене тем временем разворачивалось следующее действие: итальянский дворянин Фабио Кавальканти, в котором Казанова вывел самого себя и которого играл самый настоящий итальянец — недавно осевший в Петербурге коммерсант из Милана, — имел бурное объяснение со своей русской невестой Натальей. Именно её роль и была предложена жене Дениса Васильевича. Кстати сказать, итальянский коммерсант представлял собой крупного, красивого и темпераментного мужчину, чья русская речь отличалась сильным акцентом. Второй раз за сегодняшний вечер Винокуров испытал чувство ревности, особенно кот да этот самый «Фабио» сближался с его женой гораздо ближе, чем того требовала пьеса или режиссёр. А что-то ещё будет, когда речь дойдёт до любовных сцен и финального поцелуя!

Понаблюдав за ним ещё немного, Денис Васильевич пришёл к твёрдому и немало обеспокоившему его выводу, что «этот чёртов итальянец» согласился принять участие в данной постановке отнюдь не из любви к театру или своему знаменитому земляку, а исключительно в надежде на возможность повторить один из его российских адюльтеров.

Ревность — это совершенно особое чувство. Если все остальные разгораются постепенно, походя на костёр, в который время от времени подбрасывают дрова, то ревность подобна искре, которая мгновенно зажигает заранее сложенные поленья! Вот и Денис Васильевич, едва почувствовав первый укол ревности, тут же разволновался от нового, нежданно явившегося предположения: а вдруг Елена что-то заподозрила (та же история с кашне тому свидетельством!) и решила отомстить, сыграв в любовной пьесе с красивым партнёром?

Отвернувшись от Ольги и сердито насупившись, он полностью сосредоточился на действии, которое в тот момент происходило на сцене.

— Ничего я вам не писала, синьор Фабио! — заявляла Елена, замечательно стройная в старинном бальном платье с большим декольте и короткими, до локтей, рукавами. — А вот вы мне прислали совершенно невозможное письмо, в котором имели наглость от меня отказаться.

— Е’ impossibile,[33] — горячо восклицал итальянец, ходя перед ней, «как кот вокруг сметаны», по мысленному выражению Дениса Васильевича. — Я не могу отказаться от своей любви к вам, находясь в здравом уме и твёрдой памяти! Верующие не отвергают чудес, а умирающие — покаяния! А я люблю вас больше жизни, Натали, и страшусь утратить сильнее смерти!

— Зачем же вы тогда написали мне сии ужасные строки, — Наталья-Елена порывисто развернула вынутое из-за декольте письмо и стала громко читать вслух: «Сударыня! Несмотря на ту честь, которую вы оказываете мне своим очаровательным признанием, я вынужден сообщить, что моё сердце занято другой. Вы не менее прекрасны чем она, и кто знает, что бы произошло, если бы на моём пути встретились сначала вы, а потом она, а не al contrario[34]. В любом случае примите моё самое искреннее восхищение вашей красотой, умом, обаянием и другими несомненными достоинствами, коими коварная судьба не дала мне возможности насладиться. За сим остаюсь вашим преданным слугой — Фабио Кавальканти».

— Non ho scritto questa lettera per Lei![35] — хватаясь за голову, закричал итальянец. — Это какая-то ошибка!

— Да? — возмутилась его невеста. — Может, вы скажете, что это и не ваш почерк?

— Почерк мой, но я писал это письмо совершенно другой женщине!

— Мои поздравления, сударь! Вы так недавно приехали в Россию, а жертвами ваших чар оказалось уже столько женщин, что вы поневоле запутались — кому и что следовало писать. Теперь остаётся лишь возблагодарить судьбу, вовремя раскрывшую мне глаза на ваше беспутство.

— Но, Натали, это всё не так! Можно перепутать любовниц, но настоящую любовь ни с чем не спутаешь! О, я понимаю ваше при торное возмущение, за которым таится самое изощрённое коварство. Это не я от вас, а вы от меня отказались! Да, да, сударыня, вы сами меня отвергли, но зачем-то продолжаете играть в эту жестокую игру, разбивая сердце несчастного чужестранца. И сейчас я вам это докажу — Кавальканти принялся лихорадочно рынки и карманах своего голубого, расшитого серебряными галунами камзола, но тут в зрительном зале возникла небольшая суматоха, заставившая его, как и всех находившихся на сцене артистов, сначала замереть от удивления, а потом почтительно поклониться.

— О, ваше высочество, какой приятный сюрприз, — первым из присутствующих раскланялся режиссёр, проворно поднявшись навстречу великому князю Александру Михайловичу, который появился в зале в сопровождении своего старшего сына и двух адъютантов. Денис Васильевич и Ольга тоже встали и поклонились, однако в тот момент всё внимание князя было приковано к сцене, поэтому он их просто не заметил. — Ах, если бы я только знал, что вы удостоите нас такой чести.

— Я совершенно случайно узнал о вашей постановке, — приветливо улыбаясь, сообщил великий князь. — С недавних пор меня стало интересовать всё, что связано с Казановой. Могу я узнать сюжет данной пьесы?

— О, разумеется, конечно. — Трапезников усадил князя и его свиту в первый ряд, а сам встал спиной к рампе, пряча руки за спину. — Данный водевиль, ваше величество...

— Как он, кстати, называется?

— «Любовные безумства, или Всё врут календари». Сюжет данного водевиля таков: итальянский дворянин Фабио Кавальканти приезжает в Россию, где знакомится с русской барышней по имени Наталья из весьма знатного рода. Между ними вспыхивает взаимное чувство. Родители девушки не имеют ничего против, тем более что в качестве сватьи итальянца выступает благоволящая ему императрица. Дело благополучно близится к свадьбе, дата которой назначается в канун Рождества, но не по принятому в Европе григорианскому, а по действующему в России юлианскому календарю, причём жениха никто об этом не предупредил. Естественно, что в назначенный день невеста не является, поскольку ещё только готовится к свадьбе, которая, по её разумению, должна состояться через одиннадцать дней. В это же самое время расстроенный жених получает записку от невесты, в которой содержится самый решительный отказ. Проклиная женское коварство, Кавальканти готовится к отъезду из России, но перед этим решает посетить новогодний бал, где встречается с Натальей и между ними происходит решительное объяснение.

— Любопытно, — милостиво кивнул великий князь, — как я понимаю, именно эту сцену вы сейчас и репетировали? Простите, что мы вас прервали.

— Ну что вы, ваше высочество, для нас это такая честь. А что касается основной интриги, то она связана с кознями русского поклонника Натальи. Этот хитрец сделал следующее: во-первых, он уговорил одну из своих возлюбленных послать итальянцу любовную записку со страстным признанием, на которую тот ответил вежливым отказом. Во-вторых, письмо с отказом выйти за него замуж, которое ему самому прислала Наталья, он переправил Кавальканти. В итоге и Наталья, и итальянец получили письма, которые приняли за чистую монету, решив, что их свадьба не состоится ввиду отказа противоположной стороны. Так бы и случилось, если бы не императрица Екатерина Великая. Её величество выступило верховным арбитром и, мудро расследовав всё дело, решило его ко взаимному удовлетворению. Наш коварный соотечественник был строго наказан, а Наталья и синьор Кавальканти сочетались счастливым браком.

— Ну, насколько их брак окажется счастливым, могло бы показать только время, с улыбкой заметил Александр Михайлович. — Однако мне кажется, что интрига несколько сложновата. По-настоящему трогательная история не может быть столь запутанной.

— Согласен, — поспешно заявил режиссёр, — но я не стал ничего упрощать, решив поставить этот водевиль именно в том виде, как его написал Казанова. Понимаете, ваше высочество, если попытаться что-то осовременить, то исчезнет весь аромат той эпохи, составляющий главную прелесть пьесы.

— Пожалуй, здесь я с вами соглашусь. Однако продолжайте же репетицию, прошу вас, — спохватился Александр Михайлович, поскольку застывшие на сцене артисты терпеливо ждали окончания его разговора с Трапезниковым.

Наклонившись к уху сидевшего рядом сына, великий князь начал было что-то говорить, но тут случайно оглянулся в сторону зрительного зала и увидел Ольгу, продолжавшую одиноко стоять в проходе, Винокуров воспользовался случайно образовавшейся паузой, чтобы подойти поближе к сцене и перекинуться нескольким словами с женой.

Александр Михайлович проворно встал — то же самое сделала и вся его свита — и направился к Ольге со словами:

— О, мадемуазель, а ведь это именно с вами я имел честь танцевать на балу!

— Совершенно верно, ваше высочество, и мне очень лестно, что вы до сих пор это помните, — улыбаясь и делая книксен, сказала она. — Однако я уже больше года, как замужем.

— Простите меня, мадам, — тут же поправился великий князь. — Позвольте вам представить своего старшего сына Андрея Александровича.

В этот момент Денис Васильевич незаметно приблизился сзади, поймав на себе настороженный взгляд одного из адъютантов. Заметив, какими заинтересованными взглядами обменялись Ольга и молодой князь, представлявший собой красивого темноволосого юношу не старше восемнадцати лет, Винокуров тут же решил, что его свояченица недолго будет переживать измену любовника, когда о ней узнает. Молодость и ветреность — вот самое надёжное противоядие против любовных страданий!

Впрочем, стоит ли ему самому так уж грустить, если на сцене стоит милая и изящная молодая женщина — его жена — и, равнодушно повернувшись к итальянскому красавцу спиной, смотрит на него ласковыми карими глазами?

Глава 24

ХИЩНЫЙ ФЛИРТ

На второе свидание Макар Александрович пригласил Зинаиду в отдельный кабинет своего любимого ресторана «У Палкина», не имея при этом никаких задних мыслей. Зато, как оказалось немного погодя, подобные мысли имелись у самой очаровательной провокаторши охранного отделения.

Молодая женщина практически не пила спиртного, да и в еде была весьма умеренна, что заставило Гурского по-новому оценить свою собеседницу. Холодные и расчётливые люди избегают опьянения, поскольку больше всего на свете боятся проявить слабость и утратить контроль за ситуацией. Да и других житейских радостей, способных сделать их зависимыми от чего бы то ни было, они стараются избегать. Впрочем, у этой худощавой красотки всё-таки были две главные страсти — циничный разврат и рискованные авантюры, что придавало ей особый шарм.

Для начала Зинаида рассказала следователю о том, что ей удалось разузнать у Морева о результатах прошедшего спиритического сеанса.

— Судя по всему, — закончила она, — у него всё получилось, и теперь этот олух — великий князь — собирается представить его самому императору.

— Чёрт! — озабоченно воскликнул Гурский. — Вот как раз этого-то никак нельзя допустить!

— Что же вы собираетесь делать?

— Пока не знаю, — отвечал он, задумчиво раскуривая сигару. Стоило ему несколько раз затянуться, заполнив кабинет клубами сизоватого дыма, как Зинаида поднялась со своего места, обошла вокруг стола и проворно уселась ему на колени. — Как это понимать? — удивился Макар Александрович, ощущая приятную и весьма волнительную тяжесть гибкого женского тела. Давненько он не становился объектом обольщения. Так давно, что даже начал забывать, насколько замечательно оказаться в подобной роли!

— А сам ты как думаешь? — томно поинтересовалась Зинаида, игриво кусая его за ухо. Затем взяла из его рук сигару и сделала пару затяжек, выпуская дым из своих ярко накрашенных губ тонкой элегантной струёй.

— Кажется, мы начинаем новую игру? — усмехнулся Гурский. — Вздумала со мной пофлиртовать?

— А ты имеешь что-нибудь против?

Что было отвечать на столь откровенный вопрос, он пока не знал, поэтому лишь пожал плечами, думая в тот момент о том, что если это и флирт, то весьма опасный — как между волком и лисицей.

— Кстати, — заявила Зинаида, нежно поглаживая его волосы, — вчера я видела у него красивую брошь старинной работы. Она мне так понравилась, что я просила её подарить, но он наотрез отказался. А ведь я так люблю дорогие подарки. — И, слегка отстранившись, она многозначительно посмотрела в глаза Гурского, после чего наградила его столь пылким поцелуем, что следователь едва не задохнулся.

— Постой, постой, — с трудом пробормотал Макар Александрович, отрываясь от её горячо влажных губ, — какая ещё брошь? Ты можешь её описать?

— Примерно вот такого размера. Зинаида соединила колечком большой и указательный пальцы, — сделана в виде замысловатого вензеля, кажется, две переплетённые между собой буквы... И вся усыпана бриллиантами!

— Ух, как интересно...

— Ты не хочешь поцеловать мою грудь?

— Что?

Не дожидаясь ответа, Зинаида принялась расстёгивать корсаж, однако Макара Александровича слишком обеспокоило столь бурное проявление инициативы, поэтому он остановил её, взяв за руки.

— Подожди немного... Пока мы тут развлекаемся, наш возлюбленный император находится под угрозой! Надо что-то придумать, чтобы не допустить его знакомства с твоим чёртовым любовником!

— Так арестуй его за прошлые дела! — не раздумывай, предложила молодая женщина.

— О, я уже столько раз об этом думал, но пока — увы! — делать это бессмысленно.

— Почему?

— Во-первых, поскольку он, по твоим словам, изменил свою внешность и каким-то образом выправил себе новые документы, мне будет не так-то просто доказать, что Морев и Муравский — это одно и то же лицо. Во-вторых, я уже однажды обжёгся на подобном деле, когда попытался арестовать одного типа, которому благоволило его высочество, и теперь не хочу попадать в столь же идиотское положение. Не хватало ещё, чтобы великий князь явился в полицейский участок выручать своего драгоценного медиума, находясь во главе 73-го Крымского пехотного полка, шефом которого он является от рождения!

— О, я придумала! — воскликнула Зинаида. — Арестуй его за угрозу убить Распутина, и тогда даже великий князь не посмеет за него заступаться, зная, как к этому отнесётся императрица.

— Что? — Удивлённый Гурский внимательно посмотрел на неё. — Он действительно угрожал убить Распутина? Ты ничего не путаешь?

— Нет, то есть не совсем так, чтобы угрожал, однако подобное намерение у него, несомненно, имеется.

— Будь добра, говори яснее.

— Всё очень просто — однажды он проговорился во сне. Итак всю ночь он покойно ворочался, а тут вдруг начал что-то бормотать. Я прислушалась и уловила одну фразу. Точно не помню, но что-то вроде: «Прикончить проклятого старца». А кого он ещё мог иметь в виду, кроме Григория Ефимовича?

— Это верно... А ты всегда так чутко спишь, что слышишь сонный бред своих любовников? — лукаво полюбопытствовал Макар Александрович.

— Хочешь это проверить? — не менее лукаво, вопросом на вопрос отвечала Зинаида.

— Сначала давай решим, как избавиться от твоего любовника, а то ещё застанет нас вместе и пристрелит обоих! Вариант с Распутиным мне совершенно не нравится. Более того, я бы подождал с арестом этого господина до тех пор, пока он не выполнит своей угрозы. Думай, красавица моя, думай!

— Уфф! — И Зинаида сосредоточенно надула щёки. — Ну, тогда вызови его на дуэль и просто убей! А поводом может послужить твоя ревность ко мне...

— Это дело другое. Беда только в том, что хотя стреляю я, в принципе, неплохо, но за последние годы зрение стало сильно сдавать. А стрелять зимой, в очках, на морозе... Да и не хочу я давать этому мерзавцу никаких шансов на избавление от давно заслуженной им каторги!

— Ну, тогда не знаю... — И Зинаида шаловливо приподняла подол платья, принявшись болтать стройными ножками в белых чулках. — Надеюсь, это не помешает тебе думать? — поинтересовалась она минуту спустя.

— Оставь это на потом! — сдержанно попросил Гурский, но тут же нарвался на обиженный вопрос:

— А почему потом, почему не сейчас?

— Стар я уже стал для подобных развлечений, да ещё в подобных местах, — с неискренним вздохом признался следователь. — Боюсь опозориться.

— Да неужели? — И тут Зинаида сделала нечто такое, после чего Макар Александрович поневоле усомнился в истинности своего последнего заявления. Забавно, что если в молодости мы гораздо больше радуемся красивой женщине, чем тому возбуждению, которое она в нас вызывает, то ближе к старости дела обстоят прямо противоположным образом...

— О боже, да погоди ты, наконец! — взмолился он, чувствуя, что не в силах оторвать от себя эту обольстительно порочную чертовку. — Мы же ещё не придумали, как нейтрализовать господина Морева.

— А ты найми бродягу, который бы зарезал его в тёмном переулке.

От этого предложения, высказанного самым невозмутимым тоном, Гурскому стало настолько не по себе, что он непроизвольно поёжился. Кажется, ему стоит переоценить их роли. Это она — абсолютно безжалостная волчица, а он сам всего-навсего старый и осторожный лис.

— Нет, убивать из-за угла я его не буду, — решительно заявил Макар Александрович, — а вот ты, моя милая, явно забываешь, что имеешь дело со старым служителем закона. Однако у меня появилась другая затея.

— Ну?

— Что если сделать так, чтобы он сам опять кого-нибудь убил, а потом застать на месте преступления? В этом случае даже великий князь не посмеет воспротивиться его аресту. Что ты на это скажешь?

Теперь уже заметно похолодела Зинаида.

— Что ты такое выдумал? — резко отстраняясь и подозрительно глядя на следователя, спросила она — к вящему удовольствию Гурского: «Всё-таки я тоже её напугал!» — И кого намечаешь ему в жертву?

— Ну, Зинаида Аристарховна, как вы могли такое подумать! Знаешь ли ты некоего Щеглова?

— Нет. А кто это?

— Бывший дворник, а ныне профессор, как он сам себя величал чёрной и белой магии. Неужели твой любовник никогда не упоминал его имени?

— Нет. Я же тебе много раз говорила, как он скрытен и неразговорчив.

— Именно и этого Щеглова и вступался однажды великий князь. А немного ранее именно он познакомил его высочество с господином Моревым.

— И что дальше?

— А вот послушай...

Решительно отстранив горничную, Макар Александрович первым вошёл в комнату «профессора магии» и замер от изумления. В полутёмном, почти пустом помещении громко раздавался дребезжащий звук двух трещоток, зажатых в руках у Щеглова. Голова его была опущена, глаза полузакрыты, рот судорожно искривлён, а зубы оскалены. Одетый в какое-то разноцветное тряпьё с тупик ним колпаком на голове, он непрерывно вертелся, прыгал и кривлялся, брызгая во все стороны слюной и глухо бормоча заклинания:

— Мощный бык земли... Конь сильный!.. Я мощный бык... Я реву!.. Я самый одарённый человек!.. Я человек, созданный Господом сильным из сильных!.. Волшебный бык земли, явись!.. Заговори!.. Всемогущий Господь, приказывай!.. Каждый, с кем вместе иду, пусть слушает ухом! Впереди, ближе дозволенного — не становись! Пусть каждый смотрит зорко! Пусть слушает чётко!.. Берегись!..

— Что ещё за чертовщина! — брезгливо и громко воскликнул Гурский, делая шаг вперёд и решительно хватая «сильного из сильных» за шиворот. — Ты что тут вытворяешь, бездельник? До чёртиков уже допился?

Щеглов бессильно мотал головой, причём глаза его были мутны и смотрели куда-то в сторону Зато от него явно несло водочным перегаром!

— Отпустите его! — испуганно закричала горничная. — Не видите, что он в трансе!

— Знаем мы этот транс, — не поворачиваясь к ней, буркнул следователь, — а ну-ка выйди отсюда и оставь нас одних. — И он с силой встряхнул свою жертву. — Ну же, приди в себя, наконец! Или полечить тебя парой затрещин?

— Не надо, — разом очнувшись, отозвался Щеглов. — Что вам угодно, господин следователь?

— Ты что это за спектакль тут устроил? — первым делом поинтересовался Макар Александрович, отпуская мага. — И почему нет артелей? В шаманов вздумалось поиграть?

— Ничего вы не понимаете, — с неожиданной обидой отозвался тот, — если дворником я стал случайно, то шаманом являюсь по своему природному естеству.

— Это ещё как?

— Двадцати лет от роду я сильно захворал и стал видеть очами и слышать ушами то, чего не видели и не слышали другие, — устало опускаясь на единственный в комнате стул, начал рассказывать Щеглов. — Десять лет я крепился и никому не говорил о том, что со мной творится, поскольку опасался, что люди не поверят мне и будут надо мной смеяться. Наконец я разболелся так сильно, что мне угрожала неминуемая смерть. Когда же я начал шаманить, то мне сразу полегчало. И теперь, когда я долго не шаманю, мне бывает нехорошо и я хвораю. Поэтому и приходится время от времени обращаться к своему духу-хранителю, чтобы посоветоваться с ним и напитаться его жизненной силой.

— А при чём тут мощный бык земли? — усмехнулся Гурский, тщетно оглядываясь в поисках, куда бы присесть.

— У каждого шамана есть своё звериное воплощение — Ие-куле, — нехотя пояснил Щеглов, — причём самыми сильными и могущественными бывают те шаманы, чьи Ие-куле — это громадный бык, жеребец, орёл, сохатый или чёрный медведь. Неужели вы, такой образованный человек, ничего не знаете о том, что, согласно магическому учению древних русов в основе мироздания лежит Великая пустота?

— Что ещё за пустота?

— Это некое саморазвивающееся начало, которое зашифровано в виде двух лосих, креста, символизирующих ужей, лабиринта и свастики.

— Доступно объяснил, — усмехнулся Гурский, но тут же вновь посуровел. — Хватит с меня этого первобытного бреда про двух лосих или символизирующих ужей! Я пришёл потому, что мне нужна твоя помощь.

— А почему это я должен вам помогать? — сразу насторожился Щеглов, наконец-то стягивая свой дурацкий колпак и обнажая плешивую голову.

— Да потому, что великий князь тобой больше не интересуется и теперь уже ничто не мешает мне отправить тебя шаманствовать в места, не столь отдалённые. Ну, ты ещё будешь раздумывать? — грубо прикрикнул следователь, заметив сомнение в тусклых глазах собеседника.

— Что вам от меня нужно? — понурил голову шаман и «профессор магии».

— Вот это уже совсем другой разговор, — заметил Макар Александрович. Подойдя к Щеглову, он снисходительно похлопал его по плечу и достал из кармана браунинг. — Не бойся, он не заряжен, — добавил он, заметив испуганное движение мага. — Так вот, господин мощный бык, слушайте меня внимательно, ибо от этого может зависеть ваша жизнь...

Глава 25

КЛИНИЧЕСКИЙ ЗАГУЛ

На правах хорошего знакомого Кутайсов обычно попадал в квартиру «старца» не через прихожую, в которой благодаря всевозможным посетителям постоянно царило совершенно немыслимое «амбре», представляющее собой смесь абсолютно несочетаемых запахов вроде запаха кислых щей и дорогих духов, прогорклого масла и мокрой овчины, табачного дыма и цветов, а через чёрный ход, выводивший в маленькую кухню, забитую множеством всевозможных ящиков и корзин.

Судя по гомону голосов, грохоту разбиваемой посуды и диким крикам, в квартире Распутина царил тот немыслимый, «клинический», как его называл про себя журналист, загул, становившийся источником множества сплетен, анекдотов и полицейских донесений.

И действительно, встретивший его «старец» был совершенно зверски пьян — тёмно-русые космы всклокочены, усы и борода мокрые от пролитого на них вина, а светло-голубые мутны как затянутое мглой небо. Однако Распутин тут же узнал журналиста и радостно заорал: «Здорово, Серёга!» — стоило Кутайсову показаться на пороге столовой, заполненной множеством народу.

— Здорово, Ефимыч.

— Что нового?

— Да всё то же, — небрежно отвечал Кутайсов, мельком оглядывая помещение.

— А всё-таки?

— Смотря, что тебя интересует... Съезд купеческих приказчиков, очередное столкновение автомобиля с лихачом, метели и снежные заносы по всей России... Или вот недавно был случай — свирепый покупатель, не сторговавшись по поводу молотка, схватил его за рукоятку и так отрихтовал продавца, что тот угодил в больницу.

Пока Распутин раскатисто хохотал, журналист присмотрелся к присутствующим повнимательнее. В столовой находились не менее восьми женщин и всего двое мужчин, первым из которых, был худосочный и невзрачный молодой человек. Без пиджака, в одном жилете, он сидел рядом с беременной женой и держал её за руку, в то время как она не сводила со «старца» преданного взгляда больших голубых глаз. Вторым был Симанович, приветствовавший журналиста дружеским помахиванием руки. Пожалуй, только он и не притрагивался к вину.

Большинство из присутствующих женщин Кутайсов давно и хорошо знал. Первой была небольшая, изящная и вся какая-то деликатная молодая блондинка Мария, или просто Муня некогда пережившая страстную любовь к аристократу. Впав в чёрную меланхолию после его смерти, она случайно познакомилась с Распутиным и возомнила, что именно Бог послал ей этого «утешителя». Второй была разбитная и смешливая шатенка Катя — портниха из этого же дома, к которой периодически заваливался пьяный «старец»; третьей — пышнотелая блондинка Акулина с приятным певучим голосом, бывшая монашка, ныне выполнявшая роль горничной.

С её появлением в свите Распутина была связана целая легенда — он якобы нашёл её в одном из уральских монастырей, где она мучилась от сильных судорог, и после многочасового «бдения» в её келье, сумел изгнать из неё беса. Ещё одной «певуньей» была бывшая прима оперного театра, а ныне вдова полковника. Эта дама неопределённого возраста, постоянно одевалась во всё чёрное и курила тонкие дамские пахитоски. Пятой из присутствующих, была ещё одна Маша — стройная молодая девушка, одетая в гимназическое платье и имевшая весьма отталкивающую внешность: грубое лицо с приплюснутым носом, толстые пунцовые губы, которые она периодические облизывала тонким змеиным языком, и чёрные злые глаза. Откуда она взялась никто не знал, да и не интересовался, тем более что вела себя эта уродина весьма странно — то начинала заговариваться, а то вдруг дёргалась, как марионетка.

Бегло оглядев всю компанию, Кутайсов задержал свой взгляд на двух великосветских дамам — одна в сером элегантном платье, очень красивая, хотя и не первой молодости, с прекрасными тёмными глазами, а вторая молодая и скромная, с напряжённо-строгим выражением бледного лица, в маленькой, украшенной фиалками шляпке.

— Ну и где же твоя фрейлина? — с трудом вставая ему навстречу, закричал Распутин.

«О чёрт! — мысленно выругался Кутайсов. — Пьян, как собака, а всё помнит!»

— Зачем тебе ещё одна, — отвечал он, уклоняясь от его зловонных объятий — несмотря на то, что среди его почитательниц чуть ли не шла драка за право постирать грязное бельё «старца», тот каждый день сильно потел, а мылся редко — разве что перед визитом во дворец. — Смотри, какой у тебя цветник султан позавидует.

— Ты мне, брат, зубы то не заговаривай! — неожиданно рассердился Распутин. — Обещал — так привози, а не то я сам к ней поеду! Сам же знаешь — от меня не денешься...

— Да уж знаю, — сквозь зубы процедил Кутайсов, с трудом сдерживая желание одним ударом отправить «старца» в нокаут. Профессия журналиста подразумевала множество передряг, поэтому он неплохо владел приёмами бокса.

А угроза «старца» была весьма существенной! Кутайсову ли было не знать о том, что происходило в тех случаях, когда некоторые женщины осмеливались пожаловаться в полицию на то, что Распутин их обесчестил. Начальник полиции самолично составлял подробнейший протокол и рассылал его в соответствующие учреждения, не забывая одарять копиями и некоторых доверенных лиц. Все эти люди с интересом и завистью читали об очередном беспутстве «старца», но никто, разумеется, и не думал начинать судебное дело против человека, по чьему желанию смещались и назначались министры, настоятели монастырей и даже главы правительства.

— А ты и сам-то смотри-и-и... — пьяно икая и качаясь, продолжал Распутин, держась за плечо журналиста. — Хоть ты мне и друг, Серёга, но я, брат, и суров бываю!

— Да что ты на меня насел! — с досадой отвечал Кутайсов, подводя «старца» к стулу. — И с чего тебе мне угрожать? У неё свой любовник есть — вот с него и требуй.

— Как любовник?

— А вот так.

— Тады давай его сюда! Щас мы с него потребуем... Щас он у нас, голуба, запоёт!

— Петь он умеет, это ты верно угадал. Однако меня он не послушаем я а нот если ты сам позвонишь, то приедет, как миленький.

— Пошли, позвоним, — немедленно согласился Распутин, опрокидывая стул и нетвёрдыми шагами устремляясь в коридор, где на стене висел телефонный аппарат. При его появлении и прихожей мгновенно стих гул голосов, зато разом зашелестели платья вскакивавших со стульев и скамеек женщин. Какой-то офицер зазвенел шпорами, седовласый чиновник поспешно зашуршал доставаемыми из портфеля бумагами, две деревенские бабы упали на колени и принялись креститься, но Распутин не обращал ни на кого внимания. Едва не падая и держась рукой за стену, «старец» проковылял к телефону.

— К-к-как зовут? — повернулся он к следовавшему за ним Кутайсову.

— Кого? Ах, да... Семён... Семён Николишин. Он, кстати, и на гитаре отлично играет — заслушаешься.

— Хор-р-ро-шо, заслушаемся... Номер какой?

— 656-16.

— Але?.. Барышня, соединяй... Але? Семён? Жив-ва бери гитару и приезжай... Распутин говорит, охламон ты этакий. Ну, жив-ва... И полюбовницу с собой бери — кутить будем!.. Слышь, ты, Сенька, беспременно бери. А иначе я к тебе сам приеду и всё у тебя разнесу. Смотри, брат, не серди меня...

Слушая этот разговор, Кутайсов сдержанно улыбался, думая о том, что последует дальше. Вернувшись в столовую, он залпом выпил два стакана вина, чтобы почувствовать себя более свободно в этом кошмарном бардаке. Пока Распутин жадно ел рыбу, после чего, небрежно вытерев руки о скатерть, ласкал лица и груди сидевших рядом с ним женщин, журналом подсел к той милой скромнице в шляпке с фиалками.

— Простите, сударыня, а можно полюбопытствовать: что вы здесь делаете?

— Как это что? Мы вместе с маман, — и она оглянулась на даму в сером платье, — пришли к святому «старцу».

— А зачем, позвольте узнать?

Ответ оказался до неприятности неожиданным:

— Я хочу найти Бога, познать суть греха и тот путь, которым можно обрести вечное спасение! — с неожиданным блеском в глазах заявила собеседница.

Кутайсов сокрушённо покачал головой. Сколько раз он уже слышал подобный бред от приходящих к Распутину эротоманок всех возрастов и сословий!

— И что же он вам на это ответил?

— Что только через смирение сердца мы и приходим к спасению! Всякий человек должен грешить, чтоб ему было в чём раскаиваться. Ежели Господу угодно послать нам искушение, то мы должны безропотно ему предаваться, чтобы потом в полном раскаянии замаливать свои грехи!

Это была та, можно сказать универсальная фраза, которую во множестве вариаций «старец» повторял беспрестанно каждой из своих будущих жертв и которую Кутайсов уже успел выучить наизусть.

«Ещё одна сумасшедшая! — с сожалением подумал он, глядя в её восторженно просветлевшее лицо. — Да и мать, судя по всему, та ещё дура... Нет, чтобы выдать свою дочь замуж за порядочного человека — и пусть бы искала своего Бога в супружеской постели... А ведь на вид такая милая и строгая... Тьфу!»

К его удивлению, Сенька явился достаточно быстро — запыхавшийся, разрумянившийся, с гитарой под мышкой и, разумеется, один.

— А почему без любовницы? — сразу закричал на него Распутин.

— Так нет у меня никого, Григорий Ефимович, — растерянно отвечал Николишин, — я же вам по телефону пытался объяснить. Женат я, однако!

— Жену бы привёз! Как, бишь, её зовут — Лизаветой или Тамарой? Чтой-то не упомню.

— Нет, Ольгой — Семён умоляюще, словно ища заступничества, посмотрел на Кутайсова, который подмигнул ему и слегка покачал головой. — Но она сейчас болеет.

«Молодец», — одобрительно кивнул журналист.

— Эх, ладно, махнул рукой Распутин. — Тогда играй, растудыть твою мать!

— А что играть-то, Григорий Ефимович? — подув на замёрзшие пальцы и проворно скинув полушубок, услужливо осведомился Николишин.

— Мою любимую... « Тройку» знаешь?

— Кто ж её не знает!

И Семён проворно взял первые аккорды.

Тройка мчится, тройка скачет,

Вьётся пыль из-под копыт.

Колокольчик звонко плачет,

То зальётся, то звенит...

Эх, еду, еду, еду к ней, еду к любушке своей!

На втором куплете Распутин не выдержал и резко сорвался с места.

— Плясать хочу!

Нетвёрдыми шагами он вышел на середину комнаты, но стоило ему пару раз притопнуть и хлопнуть ладонями по голенищам сапог, как вся его массивная фигура на удивление преобразилась. Плясать «старец» умел и делал это с такой мощью и завораживающей дикостью, что присутствующие замерли, не отводя от него глаз.

Динь-динь-динь — и тройка встала,

Ямщик спрыгнул с облучка.

Красна девка подбежала

И целует ямщика.

Эх, едет, едет, едет к ней, да едет к любушке своей!» —

заливался Николишин.

В какой-то момент Распутин подскочил к сидевшей рядом с Кутайсовым молодой девушке и, схватив за руку, одним рывком поставил её на ноги. Затем обнял за талию и неистово закружил в танце. И она мгновенно покорилась всем его движениям, бледные щёки запылали румянцем, а глаза затянуло безумной поволокой. Теперь в этой пляске, кроме первобытной дикости, присутствовала и похотливая страсть, всё явственнее напоминавшая неистовые вакханалии хлыстов.

И подобная вакханалия действительно началась, когда Распутин вдруг выпустил девушку из объятий и начал торопливо раздеваться. Одним рывком стянув через голову рубаху, он отбросил её в сторону, накрыв с головой одну из женщин, которая жадно прижала её к своему лицу. Затем столь же поспешно сдёрнул бархатные штаны до колен. От вида его огромного, тёмно-багрового члена всех присутствующие женщин словно бы охватил экстаз. А дальше началось такое безумие, что Кутайсов, не успевая подливать вина в стакан, стал пить прямо из бутылки, а потрясённый Сенька, тараща глаза, всё продолжал играть — на этот раз «Цыганочку», — то и дела сбиваясь и повторяя одни и те же такты.

Снять штаны до конца Распутину мешали сапоги, поэтому он просто шлёпнулся голой задницей на пол, задрал ноги и громогласно приказал:

— Сымайте, грешницы!

Ради чести услужить «старцу» между его обезумевшими поклонницами едва не началась драка с визгами, укусами и толкотнёй. Через минуту совершенно голый Распутин растянулся на меховом покрывале, услужливо принесённом заботливой Акулиной из соседней комнаты, и с трудом сел, прислонившись спиной к дивану.

— А теперь сами раздевайтесь! Все раздевайтесь, жив-ва! — последовала новая команда.

«Как в женской бане!» — восхищённо подумал Кутайсов, продолжавший одиноко сидеть за столом в окружении мельтешивших женских рук и летавших повсюду юбок, чулок, сорочек и панталон. Молодой человек с беременной женой незаметно исчез и теперь кроме него и Сеньки за всем этим безобразием продолжал наблюдать лишь Симанович, скромно забившийся в дальний угол с иконами.

После первоначальной суматохи образовалась совершенно невероятная сцена. Красивая дама, избавившись от своего серого платья, сидела на диване, держа между раздвинутых ног косматую голову Распутина. Муня всем телом прижималась к его правой руке, вдавливая свои небольшие груди в плечо «старца». Акулина же играла с его левой рукой, зажав её между своих пышных белых бёдер. Вдова полковника раскинулась перед Распутиным на спине, возложив на себя огромную волосатую ногу «старца» и страстно обхватив её руками и ногами. Портниха же Катя, напротив, всем телом улеглась на его левую ногу.

Но больше всего журналиста потрясла его недавняя собеседница, которая, даже будучи обнажённой, так и осталась в своей шляпке. Встав на колени между широко раздвинутых ног Распутина, она жадно припала к его огромнейшему члену, всосав его почти целиком!

«Нашла-таки своего Бога!» — пьяно восхитился Кутайсов, оборачиваясь и подмигивая Симановичу.

Лишь придурковатой и некрасивой Марии не нашлось места, и теперь она, совершенно голая, жалобно подвывая, бегала на четвереньках вокруг, пытаясь лизнуть хоть какую-то часть тела «старца».

— А, ну-ка, Сенька, давай жалобную, — приказал разнежившийся Распутин. Совершенно обезумевший от всего увиденного Николишин покорно кивнул головой и запел новомодный романс:

Дым костров, туман и ночь,

Тишина глухая:

Конский топот мчится прочь,

Сумрак сотрясая.

Кто исчез в степной дали,

За стеной тумана?

Неё исчезнем мы с земли

Поздно или рано...

— А ты чего сидишь, как неродной? — Распутин наконец-то обратил внимание на журналиста. — Разоблачайся, Серёга, здеся всем места хватит!

— Нет, Ефимыч, сейчас не могу, — покачал головой тот, чувствуя, что настал момент уносить ноги, иначе последствия могли оказаться самыми непредсказуемыми. Не хватало ему ещё стать героем эротического скандала! — Прости, но мне уже пора… — И он нетвёрдыми шагами направился к двери.

— Куда, постой! — закричал ему вослед «старец». — Эй, девки, кто-нибудь задержите его... — Но все женщины были увлечены своим кумиром, поэтому Кутайсову, напрочь забывшего про несчастного Семёна, удалось уйти без помех. Уже надевая пальто, он вдруг пожалел о том, что у него с собой не оказалось фотографического аппарата. Да за фотографию такой сцены его бы озолотила любая редакция[36]!

Глава 26

СУПРУЖЕСКАЯ ВЕРНОСТЬ

Денис Васильевич окончательно перестал понимать собственную душу. Как человек, не чуждый поэзии, он хорошо знал, что подобное состояние многократно описано поэтами разных стран и веков под видом «неясных томлений», а как профессиональный психиатр неплохо разбирался в подоплёке подобных состояний, однако все эти знания не избавляли от мучительной неудовлетворённости собой, жизнью, обстоятельствами и даже погодой.

Стоило ли удивляться тому, что однажды днём, после окончания лекций на женских курсах, он обнаружил себя на Дворцовой площади, прогуливающимся под окнами Зимнего дворца. Впрочем, куда же ему было идти, если за всё время их недолгого знакомства мадемуазель Васильчикова так и не оставила своего адреса или номера телефона?

Сердясь на собственную глупость и безволие, проклиная всё на свете — в том числе и Гурского, уступившею ему свой билет на бал, с которого всё и началось, — Денис Васильевич страстно хотел увидеть фрейлину, но не обращаться же было к Макару Александровичу, с просьбой помочь в её поисках! Да и вряд ли бы следователь стал потворствовать его любовным безумствам, поскольку с большой нежностью относился к Елене. И уж тем более он не мог спросить адрес фрейлины у своего «заклятого» друга — Кутайсова!

При этом Денис Васильевич совершенно не представлял, что бы он ей сказал во время встречи. Признался бы в любви — и что дальше? Ему совершенно не хочется разводиться с женой, более того — и в мыслях не было доставить ей подобного огорчения. Но тогда чего же он хочет и зачем бродит как неприкаянный под этим серым небом, «цвета мировой безнадёжности», то и дело ловя на себе подозрительные взгляды городовых?

И тут сама судьба, словно бы утомившись его бестолковой нерешительностью, прислала ему собственное решение в виде дворцового лакея с запиской в руке.

— Господин Винокуров?

— Да, это я.

— Вам просили передать.

— Кто?

Но лакей, поспешно сунув ему в руку записку, побежал назад, торопясь вернуться в тёплые дворцовые покои.

Взяв трость под мышку, Денис Васильевич поспешно развернул листок, содержавший всего одну фразу: «Не надо вам было оставлять нас одних на катке. Прощайте!» — и тут же почувствовал, как злая рука ревности и зависти схватила его за горло. Всё было кончено, однако совсем не так, как ему того хотелось... Проклятье!

А что если вызвать Кутайсова на дуэль или просто избить? О чёрт, и что за глупости сразу полезли в голову — совсем в духе пошлых анекдотов «Сатирикона»:

«Обвиняемый, вы раньше привлекались к суду?»

«Да, ваша честь».

«По какому поводу?»

«По литературному делу».

«Как это следует понимать?»

«Набил морду одному нахальному журналисту».

Денис Васильевич вышел на набережную и остановился у парапета, глядя на противоположную сторону Невы: Петропавловский шпиль, ростральные колонны на стрелке Васильевского острова, корпуса Кунсткамеры и императорского университета.

Сейчас ему пятьдесят три года... Большая часть отмеренного срока уже позади, но жизнь проходит как-то странно, порождая даже больше вопросов, чем это было в молодости, когда каждый юноша увлечённо решает проблему смысла человеческого бытия вообще и его личной жизни в частности. Казалось бы, его нынешнее существование катится накатанной колеёй, всё выглядит правильно, достойно, разумно и нечего больше желать, как вдруг судьба посылает ему столь раздражающий фактор, как юная фрейлина, словно для того, чтобы он пересмотрел всё достигнутое, чем ранее так гордился — и немалой известностью в мировых психиатрических кругах, и молодой очаровательной супругой. Но если существует нечто такое — пусть даже это вид женской ножки или мимолётный поцелуй, — что способно лишить нас душевного спокойствия, значит не всё так просто и внутри спелого яблока благополучия уже завелась червоточинка сомнений и искушений.

Унылый, раздражённый и изрядно замёрзший Денис Васильевич вернулся домой и, первым делом, выпил рюмку коньяку. Затем выкурил сигару, устало бросился в кресло и повернулся к окну, за которым быстро темнело. Минут через десять в дверь кабинета постучали.

— Кто там ещё? — не поворачивая головы, вяло спросил он и через мгновение услышал за спиной лёгкий шелест женского платья и нежный голос жены:

— Привет, к тебе можно?

— Конечно, милая, заходи. — И он вместе с креслом обратился навстречу Елене.

Подойдя ближе, она поцеловала его в голову, обдав тонким и каким-то очень родным запахом своих любимых духов Gabilla, после чего слегка отстранилась и внимательно посмотрела в лицо мужа.

— Ты чем-то опечален?

— Да нет... Просто устал.

— Я пришла сказать, что пока ты отсутствовал, тебе звонил Макар Александрович Гурский.

— И что ему было надо?

— Он просил передать, что нуждается в твоих услугах. Если ты согласен ему помочь, то завтра в два часа дня тебе надо быть на набережной Волковки — вот, я записала номер дома и квартиры, — и она подала ему вырванный из блокнота листок.

— А какого рода услуга от меня требуется, он не говорил? — на всякий случай поинтересовался Денис Васильевич, лениво просматривая записку жены и удивляясь тому, как быстро бумага сумела впитать аромат её духов.

— Нет, но зато он сказал, что, кажется, ему удалось выйти на след похищенной у Ольги броши.

— В самом деле? Ай да Макар Александрович! Завтра обязательно туда съезжу.

— А сегодня почему ты такой грустный?

Денис Васильевич покачал головой и со слабой улыбкой посмотрел в озабоченное лицо жены.

— Может у человека начаться зимняя депрессия? Особенно в такую погоду, когда всё кругом то серое, то чёрное.

— О, это конечно, — проворно сказала она, подходя к его письменному столу и начиная сосредоточенно переставлять находившиеся там предметы — письменный прибор, пепельницу, книги, ручки, её собственный портрет в рамке, — причём делая это с таким видом и стуком, словно сама с собой играла в шахматы. — Но ты же сам мне говорил, что нельзя поддаваться такой депрессии, с ней обязательно надо бороться. Помнишь?

— Конечно. И всё это правильно.

— Так не хочешь куда-нибудь сходить?

— Куда, например?

— Ну, допустим, на каток...

Произнеся эту фразу, Елена замерла и подняла голову. Несколько секунд они внимательно смотрели друг на друга.

— Ты всё это время за мной следила? — тихо спросил Денис Васильевич.

Ответом были стремительный, почти судорожный кивок головы и потупленный взор.

— Но зачем ты привязала своё кашне к фонарю кареты? — неожиданно вспомнил он.

— Надеялась, что ты вспомнишь обо мне и одумаешься, — опуская голову, пролепетала Елена.

— Милая ты моя! — с горячей нежностью воскликнул Денис Васильевич, привлекая её к себе. — Так что же ты молчала, если тебе всё известно?

— Мне ничего не известно. Я даже не знаю, кто эта девушка и как ты с ней познакомился, — разумеется, Елена лукавила, но ей чисто по-женски хотелось вызвать мужа на полную откровенность, чтобы возникшее при этом чувство вины удержало его в будущем от повторения подобных приключений.

Именно поэтому она даже не стала рассказывать о том, что её кашне к фонарю кареты мадемуазель Васильчиковой привязал не кто иной, как Макар Александрович Гурский. Всё началось тем вечером, когда они вернулись из театра, и ей удалось подслушать у двери кабинета телефонный разговор мужа с фрейлиной. Уже на следующий день Елена позвонила следователю и попросила его выяснить, с кем встречается Денис Васильевич. Гурский не только добросовестно выполнил это поручение, но и поведал ей о происшествии на балу.

«В сущности, это я во всём виноват, — покаялся он, — и за это уже наказан! Если бы я не отдал ему свой билет, а отправился на бал лично, тогда именно мне, а не вашему супругу достался бы тот загадочный поцелуй! А ведь я — старый холостяк и воспринял бы сей подарок судьбы совсем иначе...»

— Так что это за девушка? — повторила она.

— О, это было дело странного случая! — Винокуров вдруг почувствовал такое облегчение, что немедленно пересказал жене ту памятную сцену на балу. — То есть она приняла меня за Гурского — только и всего, — закончил он.

— Вот и отпускай тебя после этого куда-нибудь одного! — с весёлой, приятно удивившей его досадой воскликнула Елена, делая очаровательную гримасу.

— Ты совсем не ревнуешь?

— А что — у вас с ней были ещё какие-то встречи, помимо той, что в карете и на катке?

— Да, однажды я сопровождал её к Распутину... — Денису Васильевичу не слишком-то хотелось рассказывать эту историю, но, раз начав откровенничать, он уже не мог остановиться.

— О, ну теперь я уже ничего не опасаюсь! — воскликнула Елена, внимательно выслушав всё до конца. — Какая же молодец эта фрейлина!

— Чем это?

— Тем, что вернула мне моего мужа, а Семёну его жену. Надеюсь, Ольга не будет слишком переживать, когда я, с твоего позволения, перескажу ей эту историю?

— По-моему, не будет.

— И всё-таки я бы хотела узнать ответ на главный вопрос, — усаживаясь к мужу на колени и обвивая тёплыми руками за шею, сказала Елена.

— Какой именно?

— Чем же я тебя не устраиваю, что тебе так хотелось мне изменить?

— Вовсе нет, не выдержав этого ласкового упрёка, горячо запротестовал Денис Васильевич. — Дело совеем не в этом, и ты у меня — дивное совершенство! Вероятно, эта случайная встреча на балу совпала с тоской по давно ушедшей молодости, когда я был так падок на подобного рода приключения.

— О, мой бедный, постаревший авантюрист — тебе бы надо сыграть у нас роль Казановы вместо этого напыщенного итальянского павлина.

— А он не пытался за тобой ухаживать?

— Разумеется, пытался.

— И что? — насторожился Денис Васильевич.

— Завтра у нас с ним встреча возле Казанского собора, — с таким многозначительно-комическим видом заявила Елена, что он сразу всё понял и засмеялся. — Кстати, как я играла?

— Замечательно. Просто глаз нельзя было отвести! И платье восемнадцатого века тебе очень идёт.

— Правда? — Елена принялась покрывать тёплыми, душистыми, лёгкими поцелуями его лоб, глаза, щёки — и так продолжалось до тех пор, пока он не воспылал до такой степени, что положил руку ей на затылок и твёрдо прижался губами к её губам. Через минуту, она освободилась и тут же шепнула: — Пойдём в спальню, хорошо?

Денис Васильевич понял, что жена давно готовилась к этому предложению, стоило ей снять платье и остаться в модном, никогда не виденном им ранее, лёгком кружевном белье. Но ещё больше открытий ждало его в процессе долгожданных любовных объятий! Оказалось, что Елена может быть на удивление упоительной возлюбленной, умело сочетающей чарующую нежность и чертовски возбуждающую непристойность!

— Да уж не Ольга ли тебя этому научила? — шутливо спросил он немного погодя.

— Во всяком случае, не итальянский любовник, — в тон ему отвечала Елена, — так что можешь быть спокоен.

— Но я вовсе не хочу успокаиваться! — пылко заверил муж. — К чёрту всякое успокоение!

«Придётся смириться с тем, что в моей жизни были лини, три чудесные молодые женщины — Надежда Симонина, Оксана Кирилова и Елена Рогожина, — уже глубокий ночью думал про себя счастливый и вдохновлённый Денис Васильевич, — а четвёртой, уж видно, не бывать... — Он повернулся к сладко спавшей Елене и нежно привлёк её к себе: — Ну и слава богу!»

Глава 27

СЛУЖЕБНЫЙ ПОДЛОГ

— Как вы меня нашли? — изумился Морев, открывая входную дверь и подозрительно уставившись на стоявшего перед ним «профессора чёрной и белой магии».

— Да уж пришлось постараться, — избегая его взгляда, отвечал Щеглов. — Позвольте войтить, у меня к вам важнецкий разговорец имеется.

— Какие у нас с вами могут быть разговоры?

— А вот по поводу того самого архива, который вы мне продать соизволили-с.

Морев заколебался, но поскольку Зинаиды в этот момент в квартире не было, всё-таки впустил мага и тщательно запер за ним дверь, не забыв заложить дверную цепочку.

— Куда пройти прикажете? — проворно избавившись от соболиной шубы и не менее роскошной шапки, поинтересовался Щеглов.

— В гостиную, — холодно кивнул хозяин. Следуя за гостем, он сунул руку в карман и больше её уже не вынимал на протяжении всего разговора.

— Сесть позволите? — указывая на стул, снова спросил Щеглов.

— Садитесь. — Сам Морев отошёл к окну и встал к нему спиной. — Так что там с архивом? Прочитать не смогли? А ведь я вас предупреждал, что...

— Нет-с, дело не в этом, — суетливо поелозив на стуле, отвечал гость.

— А в чём же ?

— Краденым оказался! Ко мне потом полиция нагрянула, архив ваш изъяла и оченно вами интересовалась. Сам от фараонов еле откупился, так что затраты оказались несоразмерны доходам-с, так-то вот!

— Ну и что дальше? — холодно спросил Морев, не сводя пристального взгляда с нагло-смущённой физиономии Щеглова, который явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Из-за вас я ещё и богатого клиента лишился... Сами понимаете, о ком говорю-с.

— Так вы денег хотите?

— Не то слово — хочу-с, — разом оживился маг, снова принимаясь елозить, словно бы под ним был не стул, а горячая сковородка. — Требую-с!

— И сколько же?

— Пять тысяч.

— А если не заплачу?

— Да как не заплатите, ежели мне в полиции строгий наказ даден — как только снова объявитесь, сразу же им сообщить-с! — И Щеглов с победным видом посмотрел на собеседника.

Морев молча покачал головой и, оторвавшись от подоконника, несколько раз прошёлся по комнате. Посетитель выжидательно следил за перемещениями хозяина, не просто переводя взгляд, а каждый раз поворачиваясь в его сторону всем телом.

— Как же вы меня всё-таки нашли? — вдруг спросил тот, резко останавливаясь напротив Щеглова и повелительно глядя на него сверху вниз.

— Через Зиночку-с, — мерзко осклабился маг. — Хороша дамочка, жаль только, что ветрена чрезмерно-с и партнёров своих чересчур часто меняет.

— Что ты врёшь, насекомое! — неожиданно взорвался Морев, повышая голос.

— Ну вот-с, уже и оскорбления начались, — дрогнул Щеглов. — На меня-то что сердиться, не я ж её такой сделал! Так как насчёт отступных-с?

— Тебя кто-то прислал?

— Что-с? Что вы-с! Мне денежки самому нужны-с!

— Пошёл вон или я за себя не ручаюсь! — загремел хозяин и сделал столь угрожающий жест в сторону гостя, что тот мгновенно сорвался со стула и забежал по другую сторону стола.

— Вы не очень-то грозите, а то я вам тоже погрожу! дрожащим от злобы и страха голосом, заявил он и, неловко скрючившись, полез в карман сюртука.

Морев выпрямился во весь рост, с презрительной усмешкой следя за действиями Щеглова. Но стоило ему увидеть, что его гость извлекает наружу браунинг, как он стремительным движением вырвал из кармана руку с револьвером. Выстрел прозвучал довольно громко — словно бы на каменный пол со всего размаха бросили бронзовую вазу. Щеглов схватился за белую манишку, которая под его рукой мгновенно окрасилась кровью, и как-то неуверенно, тараща выпученные глаза на своего убийцу, сначала осел, а потом и распростёрся на полу.

В тот же момент послышался шум со стороны входной двери. Кто-то открыл её ключами, но, наткнувшись на цепочку, навалился плечом и просто высадил. Пока сорванная цепочка болталась и ударялась о косяк, производя неприятное позвякивание, в квартиру ворвалось множество людей.

Морев даже не пытался бежать — он просто положил револьвер перед собой на стол и, скрестив руки на груди, обернулся к вошедшим.

Первым с револьвером наизготовку появился Гурский, за ним двое жандармов в башлыках и с шашками. За их спинами виднелась любопытная физиономия Кутайсова, а замыкали процессию филёр Крупенин, дворник этого дома и Денис Васильевич Винокуров.

— Вот мы и снова встретились, господин Морев, — возбуждённо-вкрадчивым голосом начал Макар Александрович. — И как всегда, я застаю вас на месте преступления. Извольте полюбоваться, господа, вот труп, а вот убийца!

— Я защищался, господин Гурский, — холодно отвечал тот. — Этот человек пришёл ко мне с оружием и стал угрожать, требуя денег.

— Отлично, отлично, это мы всё выясним, а пока соблаговолите протянуть руки. — Следователь кивнул жандармам, которые ловко надели на Морева наручники и, встав по бокам, прочно взяли под локти. Тем временем Гурский обошёл вокруг стола, заглянул в лицо лежавшего на полу Щеглова и, сорвав со стола скатерть, прикрыл его с головой. — Господа понятые, прошу вас внимательно осмотреть место происшествия, чтобы потом засвидетельствовать свои показания в протоколе.

Денис Васильевич, Кутайсов и дворник вышли вперёд и немного потоптались по комнате, после чего вопросительно уставились на следователя.

— Как же это вы так быстро здесь оказались, господин Гурский? — с усмешкой поинтересовался Морев. — Неужто за дверью подслушивали?

— О нет, господин Морев, — ответно усмехнулся Макар Александрович, — вы меня недооцениваете. Ну что ж, господа, приступим к составлению протокола. Да, кстати, кто-нибудь вызовите карету «скорой помощи», хотя этому бедняге на полу она уже вряд ли понадобится.

— Ну что, я надеюсь, всё получилось именно так, как вы хотели? — спросил Кутайсов, когда после выполнения всех формальностей, выноса тела и опечатывания квартиры убийцы, они с Гурским вернулись в его собственную квартиру, которая находилась по соседству. Денис Васильевич торопился на лекцию, поэтому сразу после подписания протокола вскочил на извозчика и укатил.

Морев отчасти угадал — только не под дверью, а через вентиляционный люк, соединявший обе квартиры, журналист и следователь подслушали всё, что творилось в гостиной, в то время как жандармы ожидали в подъезде.

— Что за страна! — вместо ответа, с горечью воскликнул Гурский. — Я не могу арестовать убийцу прежде, чем сумею убедить его высокопоставленных покровителей — заметь, не судью и не присяжных, а покровителей! — в том, что он действительно убийца. И для этого вынужден позориться на старости лет, идя на служебный подлог и разыгрывая спектакль, за режиссуру которого мне самому стыдно!

— Ладно вам переживать-то, Макар Александрович! И спектакль получился неплохой, и режиссура умелой.

— Да как же не переживать! — окрысился Гурский и внезапно, словно бы продолжая пребывать в приступе раздражения, начал цитировать:

Прекрасно сказано! Прелестно!

Лень — мать пороков... Молодец!

Но тут спросить весьма уместно:

Кто их отец?

— Я рад, что вам нравится наш Вильгельм Тёткин, — засмеялся Кутайсов, узнав стишок одного из авторов «Сатирикона». — Теперь более, что порой и сам пописываю под этим дурацким псевдонимом. В конце то концов, вы же добились того, о чём два года мечтали, — этот чёртов Морев наконец за решёткой!

— Да, но какой ценой!

— Ну, разве вы виноваты в том, что наша благословенная империя всё больше начинает напоминать датское королевство, в котором, по словам его принца, было что-то неладно, — философски заметил журналист. — Да и как может быть иначе, если большинству наших соотечественников хватает гражданского мужества лишь на то, чтобы вступать в гражданские браки.

Глава 28

ДВА НЕИСТОВСТВА

— Бедный Денис Васильевич! Так вот, значит, почему он меня вчера так явно сторонился, — задумчиво произнёс Кутайсов день спустя, любовно глядя на сидевшую напротив него фрейлину. — Ай-яй-яй! Однако всё это некрасиво получилось...

— Как вас прикажете понимать, Сергей Алексеевич? — удивилась мадемуазель Васильчикова. — О чём же вы раньше думали?

— То есть?

— Кто на том самом катке целовал мне руки и говорил, что я прелестна, как Снегурочка? Кто пылко утверждал, что от моей свежей прелести у него кружится голова? Кто горько сожалел, что владеет всего лишь пером, а не кистью, поэтому может запечатлеть мой образ для потомства только с помощью фотографического аппарата?

— Гм! — Журналист был весьма польщён тем, что его флиртующая болтовня так хорошо запомнилась собеседнице. В значительной мере это означало, что он ей весьма небезразличен да и горячие упрёки свидетельствовали о том же самом.

— И что же теперь, — продолжала фрейлина, глядя на него сердитыми, но от этого чертовски очаровательными глазами, — вы сожалеете, что я отвергла женатого человека, который к тому же намного меня старше?

— О нет, нисколько не сожалею, что отвергли, но мне немного жаль отвергнутого.

— Вот как? А я уж подумала, что вы посоветуете позвонить господину Винокурову и назначить ему новую встречу.

— Ни за ню и жизни я не дам вам такого совета! Давайте лучше выпьем за нашу собственную встречу! — И Кутайсов поднял бокал с шампанским. Они сидели за столиком в общем зале одного из самых шикарных ресторанов города «Вилле Родэ», залитом ярким светом хрустальных люстр, где публику развлекали румынские скрипачи в красных фраках, наигрывавшие томные и страстные цыганские мелодии.

Если Кутайсов был одет в элегантный серый костюм тройку, то на его спутнице было не менее элегантное голубое платье с небольшим декольте, дополненным голубой ленточкой на шее. Вдвоём они составляли красивую пару, и, хотя никто из них не говорил об этом вслух, оба мысленно сознавали это и втайне радовались.

— А я вчера видела последний номер «Сатирикона» с вашей карикатурой, — отпив шампанского и немного успокоившись, заявила Елизавета.

— И как она вам показалась?

— Очень забавно.

— Рад слышать, — благодарно улыбнулся журналист, которому и самому нравилась его последняя шутка. В своей карикатуре он спародировал бесчисленные рождественские открытки, которые сейчас, в канун Нового года, огромными тиражами печатали все российские издательства. На его собственной открытке, под неизменными виньетками, еловыми лапами и ангелочками, была изображена компания пьяных мужиков, чья профессия не оставляла сомнений, поскольку каждый из них в одной руке держал бокал, а в другой — сапог или сапожную колодку Помимо надписи: «Новогодние поздравления обществу трезвости», имелась и подпись — «Артель сапожников».

В этот момент всеобщее внимание привлёк длинный и худой поэт-декадент в чёрном фраке с увядшей белой розой в петлице. Он встал из-за стола и принялся на потеху публике громко декламировать своё стихотворение с претенциозным названием «Властелин мира». Поскольку смолк даже оркестр, какое-то время поневоле пришлось внимать этим виршам, исполняемым в обычной для поэтов данного направления манере — с завыванием и размахиванием руками:

Когда все сбудутся надежды

И все исполнятся желанья,

Тела истлеют и одежды,

Под чёрным камнем состраданья.

Левиафаном мир зловонный

Плывёт, в пучине звёздной пучась;

И я, мгновенно непокорный,

Свою предвосхищаю участь.

Не овладев ничьей любовью,

Не став тщеславия павлином,

Я не возвышусь над толпой,

Но так и сгину властелином.

Гигантским шаром раскалённым

Мозг катит к будущему тленью;

Пусть я родился обречённым,

Зачем мне жизнь без вожделенья?

Рогами чёрта мир проколот.

Скучны все вечные основы,

И только я, как юный овод,

Болванов жалю, старых, новых.

Мне вечной сказки этой, право,

Так бред наскучил стоязычный,

Что я сменил бы на октавы

Содом галактики столичной.

Ослам нужны метаморфозы,

Ослы без этого потеют,

Идей мне жалко грандиозных —

Они потом осиротеют.

Всем монументам — постаменты,

Миров мне жалко и невронов;

Какая малость — континенты!

Что для бессмертия короны?

Но оптимизм, как юный парий,

Всех соблазняя ножкой женской,

Мочился на могильный камень,

Где спит поэт Владимир Ленский.

Я потому устал от брани,

Что рано желчью изувечен;

Ведь только истин рдеют грани,

А бред, ей-богу, бесконечен!

Закончив чтение под общие аплодисменты, поэт небрежно поклонился, опустился на своё место и словно бы от избытка чувств уронил голову на скрещённые на столе руки.

— Что за бестактный болван... — начал было Кутай сов, но вновь отвлёкся, поскольку теперь зашумела гулявшая за соседним столиком компания, глава которой — крупный и солидный господин с ухоженной купеческой бородой, — громко провозгласил тост «За здравия царствующей династии»!

— Знаете, кто это? — подмигивая собеседнице, спросил журналист.

— Нет. А вы что — всех тут знаете?

— Не всех разумеется, но этот верноподданный господин — один из богатейших людей России, чья фамилия Парамонов. В самом начале года полиция провела обыск в его петербургском особняке и обнаружила документы, свидетельствовавшие о том, что он давал деньги на печатание и распространение революционной литературы. Весной его судили и приговорили к двум годам тюремного заключения, однако приговор был отменен вскоре после того, как господин Парамонов пожертвовал огромную сумму на сооружение храма-памятника в честь трёхсотлетия династии Романовых. Этот самый памятник, как вам, наверняка, известно, был недавно открыт и освящён на Полипе кой улице. Но знаете ли вы, что он ответил на вопрос, почему жертвует деньги и большевикам, и царской династии? «Я достаточно богат, чтобы поддерживать обе стороны!»

— В самом деле? Нет, я ничего этого не знала... — рассеянно отозвалась Елизавета, с любопытством поглядывая по сторонам, словно в ожидании новых сцен.

Кутайсов вовремя понял, что подобные политические анекдоты не слишком интересны его очаровательной собеседнице, поэтому, едва дождавшись, когда оркестр заиграет входившее в большую моду танго, тут же пригласил фрейлину танцевать, и она охотно согласилась.

Однако стоило им подняться с места, как в зал с шумом ввалилась пьяная компания, увидев которую, Кутайсов глухо чертыхнулся и мысленно стал готовиться к самому худшему. И как же он это упустил из виду, что «Вилле Родэ» является одним из любимых ресторанов Распутина!

Одетый в голубую шёлковую рубаху и тёмно-бордовые штаны, заправленные и мягкие сапоги гармошкой, Григорий Ефимович шёл первым, за ним семенил долговязый Семён, чем-то похожий на адъютанта, а замыкали процессию две безвкусно одетые пышнотелые женщины, которых поддерживал под локотки невысокий и упитанный мужичок в щегольском фраке, одетом поверх белой косоворотки. Первую из этих дам с красивым еврейским лицом, Кутайсов хорошо знал. Это была одна из любимых проституток Распутина по фамилии Трегубова, которую подвыпивший журналист неоднократно пытался учить русскому языку. Дело в том, что Трегубова упорно называла своих верных клиентов «постоянниками», а Кутайсов пытался доказывать ей, что поскольку уже имеется слово «изменщик» — «Ты вспомни, изменщик коварный, как я доверялась тебе», то непременно должен быть и «постоянщик».

Едва появившись в ресторане, «старец» мгновенно стал центром всеобщего внимания, так что на какое-то мгновение воцарилась тишина, и даже румынские музыканты опустили свои смычки. Распутин был изрядно пьян, и это внимание ему явно польстило, тем более что к его компании тут же подскочил седовласый метрдотель.

— Не сюда изволили пожаловать, Григорий Ефимович! — торопливо произнёс он. Ваш кабинет ожидает-с, там уже всё готово-с.

Как правило, Распутин предупреждал о своём приезде телефонным звонком, и хозяева «Виллы Родэ» отводили ему боковое крыло линия, куда можно было войти незамеченным, но откуда было видно всех посетителей ресторана. Там «старец» мог бузить в своё удовольствие, не доставляя особых хлопот остальным клиентам.

— К чёрту кабинет! — пьяно махнул рукой Распутин. — Сегодня я желаю с народом пообщаться. — И он мутным взором обвёл весь зал, повсюду встречая то напряжённо-ненавидящие, то льстиво-приветливые взгляды Кое-кто даже поторопился поднять бокал, делая вид, что пьёт за его здоровье!

Кутайсов поспешно отвернулся, но этого не сделала Елизавета, и Распутин тут же её узнал.

— Вот так сюрприз! — радостно воскликнул он и махнул рукой музыкантам. — Валяй мою любимую, — после чего нетвёрдыми шагами направился к испуганно замершей фрейлине.

«Ну, держись, брат!» — мысленно подбодрил себя Кутайсов, отчётливо сознавая, что теперь уже скандал неизбежен. Он нехотя встал, повернулся и выступил вперёд, заслонив собой мадемуазель Васильчикову.

— Серёга! — тут же изумился «старец». — И ты здесь. Какими судьба... — тут он перевёл мутный взгляд на фрейлину и сразу всё понял. — Да ты, брат, никак обмануть меня решил?

— Успокойся, Ефимыч, я тебе потом всё объясню, — негромко произнёс Кутайсов, подходя вплотную к Распутину и крепко беря его за руку.

— Чё ты мне объяснишь? — пьяно икнул тот, а потом вдруг рванул руку. — Не замай!

— Мы с ней как раз говорили о тебе, — тихо, чтобы было слышно только собеседнику, сказал журналист, пристально глядя в хитрые глаза «старца».

К сожалению, тот был не настолько пьян, чтобы поддаваться внушению или забывать о первоначальных намерениях. Напротив, Распутин пребывал как раз на той стадии опьянения, когда возникает неодолимое желание буянить, драться, выяснять отношения — короче, создавать тот ужасный бедлам, который и являлся его родной стихией.

— К чёрту тебя! — резко, одновременно с жутким за пахом перегара выдохнул «старец», отталкивая от себя Кутайсова и протягивая руку к попятившейся назад фрейлине. — Пойдём, моя драгоценная, спляшем!

— Ефимыч, — вновь становясь у него на пути и твёрдо перехватив его руку, произнёс журналист вибрирующим от напряжения голосом, — я тебя прошу, успокойся и не трогай девушку.

— Да что ты меня всё просишь! — возвышая голос, загремел Распутин, снова отталкивая его, и на этот раз с такой силой, что Кутайсов едва не опрокинул ближайший столик.

Чувствуя, что назревает крупный скандал, метрдотель приказал звонить в полицию, а сам остался стоять в дверях. Остальные посетители давно перестали пить и есть и теперь неотрывно смотрели на живописную сцену — буянивший Распутин, увещевавший его журналист и изящная бледная фрейлина, плохо понимавшая, что происходит. Сопровождавший «старца» мужичок давно уже плюхнулся за ближайший столик и теперь с явным наслаждением, продолжая обнимать обеих дам за обнажённые плечи, следил за действиями своего патрона. Что касается Семёна, то он тенью следовал за Распутиным, с плохо скрываемой ненавистью и злорадством поглядывая на взволнованного, начинавшего краснеть Кутайсова.

Тем временем вошедший в раж «старец» продолжал преследовать убегавшую от него по залу фрейлину, делая огромные нетвёрдые шаги и непрестанно взывая:

— Ну куда же ты, любушка?! Подойди же ко мне, драгоценная, не обижу!

Кровь бросилась Кутайсову в голову, и потому дальнейшие свои поступки он осознавал с большим трудом. Бросившись вслед за безобразившим «старцем», он догнал его, схватил за тонкий кожаный ремешок, перепоясывавший рубашку, и с силой дёрнул к себе. Распутин удивлённо обернулся, и тогда журналист притянул его ещё ближе и, пристально глядя глаза в глаза, со всей распиравшей его ненавистью прошипел:

— Не трогай её, гад, тебе сказано! Застрелю как собаку, ты меня знаешь!

И Распутин как-то сразу поверил этой угрозе, после чего в его глазах наконец-то мелькнуло нечто похожее на понимание, а мгновение спустя — и страх. Несколько томительно долгих секунд он молчал, не отводя взора, а потом шумно вздохнул и пошевелил плечами, после чего журналист тут же его отпустил.

— Да ладно тебе, Серёга, — произнёс Распутин с притворным добродушием, — ваше дело молодое, что я не понимаю? — Обернувшись назад, он поискал глазами Николишина и поманил его своим заскорузлым пальцам. Когда тот послушно подскочил ближе, «старец» отвернулся от Кутайсова, обнял Семёна за плечи и доверительным тоном, как ближайшему другу, громко сказал: — Обидели меня, Сенька, кровно обидели! И кто это сделал... — Он злобно глянул на журналиста. — Лучшие друзья это сделали! Но да Господь прощать велел, а потому и я прощаю. Пойдём-ка теперь, выпьем с тобой как следует...

Насколько тяжело Кутайсову далась эта сцена, он понял уже после того, как проводил взглядом уходившего и что-то бурчавшего себе под нос «старца», после чего наконец-то опустил руку вдоль бедра, перестав ощупывать вспотевшей ладонью лежавший в кармане миниатюрный браунинг[37].

Зато какой же восхищённо-благодарным взгляд ему подарила мадемуазель Васильчикова! Это был не просто взгляд, а самое откровенное обожание и самое недвусмысленное обещание или, как любили говорить в эпоху бурного развития первого российского капитализма, любовный кредит, который оставалось только обналичить.

Тем же вечером Ольга весьма равнодушно выслушала рассказ о скандале в «Вилле Родэ», которым её поторопился обрадовать изрядно пьяный супруг. Более того, она выставила Семёна из спальни, едва он начал заплетающимся языком нести несусветную чушь, вроде:

— Вот ей-то, дура ты эдакая, он и подарит ту самую брошь, что украл у тебя на балу!

Оставшись одна, Ольга вернулась в постель и вновь взяла с ночного столика лежавшее там письмо, присланное в конверте, украшенном золочёным императорским гербом.

«Божественная и наипрекраснейшая Ольга Семёновна! — писал ей старший сын великого князя Александра Михайловича. — Извините за высокопарный тон, но ваша поразительная красота подействовала на меня столь сильным образом, что с момента нашего знакомства я ни о чём не могу думать, кроме вас и нашей будущей встречи. Никогда в жизни я ещё никого не любил, поэтому прошу вас отнестись к моему выспренному признанию снисходительно...»

Да, намечавшаяся интрига с юным членом императорской фамилии обещала быть гораздо интереснее, чем самый заурядный адюльтер с каким-то там журналистом!

Глава 29

ПОСТЕЛЬНЫЙ ПРИВЕТ

— Неужели всё было именно так, как вы говорите? — с горечью вопрошал великий князь Александр Михайлович. — И господин Мурав... то есть Морев застрелил этого жалкого Щеглова из ревности к их общей любовнице?

— Именно так всё и было, — самым официальным тоном подтвердил бурский, которого сильно тяготил этот разговор. — И ваше высочество держит в своих руках «Современное слово», где подтверждаются мои слова.

Он, разумеется, не стал упоминать о том, что газетная статья была написана по его собственному заказу не кем иным, как его молодым приятелем Кутайсовым, который охотно согласился посодействовать в затеянной следователем интриге. Как же тяжело и неприятно лгать, даже если делаешь это ради спасения великой державы!

Великий князь выглядел настолько расстроенным, что Макар Александрович поневоле дивился: неужели его собеседник действительно возлагал большие надежды на мерзавца и уголовника Морева или же тот сумел его так сильно загипнотизировать? А ведь в государственных делах Александр Михайлович отличался не просто здравомыслием, но мог смотреть на много лет вперёд! В своё время, узнав об успешном перелёте французского авиатора Блерио через Ла-Манш, великий князь не только сделался поклонником летательных аппаратов тяжелее воздуха, но и раньше кого бы то ни было понял их значение для предстоящей общеевропейской войны. После этого он решительно взялся за дело создания русской военной авиации, для чего организовал совершенно беспрецедентную для самодержавной монархии акцию.

Дело в том, что в руках великого князя находились два миллиона рублей, которые после окончания несчастной для России войны с Японией, лишившей её флота, были собраны по всенародной подписке для постройки минных крейсеров. Александр Михайлович обратился в редакции крупнейших русских газет, чтобы те, в свою очередь, провели опрос среди своих читателей — не станут ли они возражать, если эти два миллиона будут израсходованы не на восстановление флота, а на закупку аэропланов? Вскоре он получил множество откликов, выражавших единодушную поддержку этой затее, после чего заключил торговое соглашение с Блерио и Вуазеном — и работа закипела. Французы прислали аэропланы и своих инструкторов, а великий князь построил под Севастополем аэродром и организовал лётную школу для офицеров-добровольцев. Правда, при этом проявил некоторую нескромность, назвав этот аэродром споим именем — Александро-Михайловский.

И всё же до чего неприятно видеть, как такой человек, идущий в ногу со временем, оказался в полной власти мистической чепухи! Поневоле приходит в голову нелепая мысль, что и аэропланы ему понадобились для того, чтобы со временем непосредственно заглянуть и Царство Божие, приземлившись там на лужайку перед вратами святого Петра.

— Могу я узнать о причине, которая столь огорчает ваше высочество? — учтиво осведомился Гурский, решив хоть чем-то утешить своего собеседника.

— Ах, причина... Да, Макар Александрович, вам я, пожалуй, могу об этом сказать, как старому другу. Видите ли, во время спиритического сеанса дух Казановы пообещал открыть какую-то великую тайну, касающуюся будущего нашей державы, но прибавил, что сделает это только в присутствии её верховного правителя — то есть моего племянника.

— Неужели вы так сильно верите в существование духов, — искренне огорчился следователь, — что готовы были представить его императорскому величеству кровавого убийцу и негодяя? А вы не допускали мысли, что это был всего лишь повод проникнуть к нашему самодержцу, чтобы совершить покушение на его священную жизнь?

— О нет, — со слабой улыбкой на устах покачал головой Александр Михайлович. — Я неплохо разбираюсь в людях, а потому абсолютно точно уверен: господина Морева ни в коей мере не прельщала перспектива оказаться на виселице.

— Но почему же мы так беззаветно поверили вызванному им духу? Да и что такого он мог сообщить важного?

— Эх, Макар Александрович, Макар Александрович, — только и вздохну и великий князь. — Уж вам ли мне рассказывать, в каком безумной ситуации мы сейчас находимся! Стало общим местом сравнение Петербурга, погрязшего в роскоши и разврате, с великим Римом накануне его завоевания варварами. А что творится в деревне? Я недавно читал отчёт губернатора Санкт-Петербургской губернии и пришёл в совершеннейший ужас. Почти поголовное пьянство, беспричинные убийства и нанесения тяжких увечий, драки, грубость, сквернословие, общее падение нравов и озлобленность создают условия, при которых жизнь вне городских поселений становится тяжким подвигом. По общему отзыву, основная масса крестьян почти звереет, являя все признаки того, что нельзя назвать иначе, как разложением и вырождением устоев народной жизни.

— А вам не кажется, что господин губернатор несколько сгущает краски? — не выдержал Гурский.

— Отнюдь! — проворно возразил собеседник. — Напротив, он пишет о том, что по отдельности каждый крестьянин выказывает много благородных черт народной души, в том числе и готовность положить свой живот на алтарь отечества...

«Положив свой живот на алтарь отечества, нечего мечтать о бутербродах!» — совсем некстати всплыла в памяти следователя одна из шуток его приятеля Кутайсова.

— ...Поэтому он даже делает вывод, что всё вышеперечисленные признаки — это не ступени к безудержному распаду, а лишь чрезмерное накопление народной энергии, остающейся без разумного применения.

— Вот этого-то я и боюсь больше всего! — признался Макар Александрович. — Когда народы чрезмерно энергичны, войны делаются неизбежны.

— Здесь я с вами согласен, хотя главный вывод губернатора состоит в том, что все эти безобразия свидетельствуют о духовном голоде народа, который следует устранить благоустройством здорового и цивилизованного народного досуга — например, развитием передвижного кинематографа.

Гурский с большим сомнением покачал головой, подумав про себя о том, что если уж духовный голод народа не утолили торжества в честь трёхсотлетия правящей династии, то разгулявшуюся народную энергию вряд ли можно будет утихомирить кинематографом.

— Однако вернёмся к нашему вопросу об оккультных силах, — продолжал великий князь. — Таких здравомыслящих людей, как вы или я, которые правильно оценивают происходящее, ничтожно мало, а их силы крайне ограниченны. На что же в таком отчаянном положении ещё прикажете полагаться?

— Но ваш царственный племянник мог бы...

— О, нет, — поспешно прервал Александр Михайлович, и лицо его заметно исказилось, — только не говорите мне о нём. Государь представляет собой тип человека, который страдает от собственных добродетелей. Он обладает всеми качествами, которые ценны для простого гражданина и среди которых первенствуют семейные ценности и любовь к детям, однако эти качества являются роковыми для монарха, поставленного во главе огромного и сложного государства. Если бы он родился в среде простых смертных, то прожил бы жизнь полную гармонии и оставил о себе память как о симпатичном, простодушном и приятном в общении человеке. И не его вина, что безжалостный рок превращаем его славные человеческие качества в орудие разрушение великой державы! К огромнейшему сожалению, государь никак не может понять, что правитель должен уметь подавлять в себе чисто человеческие чувства.

Макар Александрович внимательно слушал великого князя, но в этом месте ему явилась совершенно «крамольная» для представителя власти мысль — и это была мысль о том, что проблемы российского государства — ничто, по сравнению с теми проблемами, которые российские граждане имеют с собственным государством! К величайшему их сожалению Россия представляет собой невиданный доселе конгломерат европейского по своим этнографическим и культурным особенностям населения с самой азиатской формой правления, доставшейся по наследству от пресловутого о татаромонгольского ига.

Подобного рода государство берёт себе вес, до чего может дотянуться, ничего не предлагая взамен, и противиться этому невозможно, потому что за ним сила! А подлинным сувереном может считаться лишь тот правитель, который волен делать со своими подданными всё, что захочет. Кстати, эту государственную «истину», идущую из глубины веков, полностью разделял и нынешний император, который даже в разгар революции девятьсот пятого года отчаянно противился предложениям хоть как-то ограничить принцип самодержавия и, в буквальном смысле стиснув зубы, подписал знаменитый Манифест 17 октября!

Если в передовых странах государство не только взимает подати со своих граждан, но и старается оберегать их интересы, то в России интересы граждан всегда играли совершенно ничтожную роль по сравнению с интересами государственной бюрократии. Единственная задача, которую удосуживается взять на себя государственная власть — это поддержание полицейского порядка. Однако даже здесь российское государство ухитрилось додуматься до двух видов полиции — один вид охранял собственно государство, а второй — его граждан!

— Кажется, я вас утомил своими рассуждениями? — с невесёлой улыбкой заметил Александр Михайлович.

— О нет, ваше высочество, я просто сожалею о том, что в отличие от вас лишён веры в высшие силы, — грустно откликнулся Гурский.

С тяжёлым сердцем он покидал дворец великого князя. Если уж самые умные и дальновидные люди империи проникнуты столь безысходным пессимизмом, что готовы полагаться лишь на оккультные силы, то какое будущее ждёт Россию в самые ближайшие годы?

— Ого! — радостно воскликнула Зинаида, открывая входную дверь и впуская в прихожую Гурского, нагруженного цветами и шампанским. — Мы, кажется, собираемся праздновать успешное окончание нашего дела?

— Можно сказать и так, — задумчиво согласился следователь, раздеваясь и вешая своё форменное пальто. — Тем более что всё прошло наилучшим образом.

— Тогда почему ты такой грустный?

— Тому есть множество причин.

— Что-нибудь случилось с Щегловым?

— С ним всё в порядке. Он получил свои деньги и уже покинул Петербург, твёрдо пообещав не возвращаться в течение ближайшего полугода.

— Поехал пьянствовать и шаманствовать в свою сибирскую деревню?

— О нет, — невесело усмехнулся Макар Александрович, — судя по его просьбе о заграничном паспорте, господина мага, скорее, можно будет встретить не на сибирских, а на Елисейских полях. Да и чёрт с ним!

Тщательно продуманный и блестяще проведённый в жизнь план Гурского был достаточно прост, хотя и несколько рискован. Зинаида должна была заменить боевые патроны в револьвере своего любовника на холостые, а Щеглов — спровоцировать Морева на стрельбу. После первого же выстрела ему следовало раздавить на груди ампулу с кровью, притвориться мёртвым и дождаться пока санитары не вынесут его из квартиры на носилках. Получив заграничный паспорт на чужое имя и заранее оговорённую сумму денег, плутоватый маг благополучно исчез, и теперь его дальнейшая судьба мало интересовала следователя.

Пройдя в гостиную, он сел в кресло и с самым мрачным видом закурил сигару, Зинаида в этот момент отправилась на кухню за бокалами. Пока она отсутствовала, Макар Александрович вдруг начал испытывать странное чувство — словно бы в комнате ещё кто-то есть и этот кто-то упорно смотрит ему в спину. Неприятно поражённый этим чувством. Продёрнул плечами, а затем резко обернулся.

Оказалось, что позади него висит большая, написанная в аляповато ярких тонах картина, очевидно вышедшая из-под кисти кого-то из современных художнике»! — следователь плохо разбирался в живописи. Однако сюжет чип картины настолько его заинтересовал, что он проворно поднялся с кресла и подошёл поближе.

В отличие от каких-нибудь кубистов, строивших любое изображение из геометрических тел, отчего возникало впечатление чудовищного уродства, данный художник работал во вполне реалистичной манере и его «модернизм» выражался лишь в странной гамме цветов, привлёкших внимание Гурского. За сюжет была взята одна из многочисленных городских легенд недавнего времени — о чёрте, которого видели катящем по Невскому проспекту на извозчике.

На картине был изображён момент проезда этого самого чёрта мимо Казанского собора. Нарисован он был весьма колоритно — огромный, чёрно-мохнатый с круто задранными вверх рогами и темно-красными глазами. Привстав на пролётке и опираясь одной рукой на плечо возницы — обычного питерского лихача в синем кафтане — чёрт с самым комичным видом обратив свою поросячью морду к зрителю, делал свободной рукой непристойный жест в сторону собора, выписанного в каких-то инфернальных тонах. Крыша была чёрной, капитель и колонны тёмно-фиолетовыми, а главный вход полыхал ярко-алым, отчего всё здание походило на преддверие ада. Да при этом ещё и небо, обычное серое петербургское небо, служившее общим фоном картины, было написано в жёлтых тонах!

— Нравится? — спросила Зинаида, входя в комнату с подносом, на котором стояли бокалы и ваза с фруктами.

Макар Александрович замялся с ответом. Картина, безусловно, притягивала взор, однако сказать, что он получил от неё удовольствие, было бы сложно. И тут мелькнуло одно воспоминание, и он сразу понял, что поразило его больше всего. Да ведь это фактический портрет истинного облика господина Морева, которого следователь ещё в прошлом году мысленно прозвал «господином П.Д.» то есть подручным дьявола!

— Что не отвечаешь?

— Странная вещь. Наверное, именно накануне шабаша, возникает мода на ведьм и чертей. Во всяком случае, не хотел бы я, чтобы этот матёрый чертяка приснился мне ночью… Позволь я открою шампанское.

— Так за что мы всё-таки будем пить? — поинтересовалась Зинаида, когда стараниями следователя пробка вылетела в потолок и шампанское, по любимому выражению гусар и поэтов прошлого века, «запенилось в бокалах».

— За самого красивого, элегантного и коварного агента охранного отделения, — чокаясь с молодой женщиной, любезно отвечал Макар Александрович.

— Ну, тогда и за самого хитроумного и обаятельного следователя сыскной полиции! — лукаво улыбаясь, вторила ему молодая женщина.

— Не возражаю.

Они выпили, после чего Гурский отставил бокал и полез во внутренний карман сюртука.

— Прошлый раз ты говорила мне именно про эту брома? — спросил он, доставая небольшой футляр с драгоценностью и открывая его перед глазами обрадованной сообщницы.

— Да, это именно она, — кивнула Зинаида. — Вы нашли её при обыске?

— Совершенно верно.

— И ты хочешь мне её подарить?

— Не уверен, что ты самого этого хочешь.

— Как это понимать?

— Она фальшивая, — коротко отвечал следователь, снова погружаясь в задумчивость.

Макар Александрович прекрасно помнил историю Винокурова о сыри и фамильной драгоценности — ордене Казановы, которая была похищена у его свояченицы на придворном балу. Более того, Гурский нисколько не сомневался в том, что найденная при обыске у Морева брошь и является той самой драгоценностью, но по старой профессиональной привычке обратился за консультацией к одному из лучших петербургских ювелиров — основателю фирмы «Каратов и сыновья».

И результат оказался весьма неожиданным!

«Эта брошь никак не может относиться к восемнадцатому веку, — решительно заявил ювелир, — поскольку не далее как два месяца назад была изготовлена в моей собственной мастерской, и я даже могу назвать вам имя мастера».

«Лучше назовите мне имя заказчика», — тут же попросил следователь и, получив ответ, изумлённо покачал головой. Кажется, в семействе его старого друга Дениса Васильевича Винокурова назревает крупный скандал...

— Ты меня обманываешь, — тем временем обиженно заявила Зинаида, внимательно осмотрев брошь и пару раз приложив её к вороту своего платья, — я всё-таки женщина и разбираюсь в драгоценностях. Эта прелесть сделана из золота и самых настоящих бриллиантов.

— Всё правильно, но поскольку её пытались выдать за точно такую же вещицу восемнадцатого века, я и назвал её фальшивой, — пояснил следователь, отбирая у неё драгоценность и пряча обратно в карман.

— Так ты мне её не подаришь?

В голосе молодой женщины послышалась такие детски обиженные нотки, что Макар Александрович не смог удержаться от снисходительной улыбки.

— Я закажу тебе другую и, если пожелаешь, точно такую же, — пообещал он. — Кроме того, не забывай, что она является вещественной уликой, с помощью которой я надеюсь разоблачить ещё одного злоумышленника.

— В самом деле? — проворковала Зинаида, по-кошачьи ластясь к Гурскому. — А меня ты не хочешь разоблачить?

И тут Макар Александрович, хотя и ожидал чего-то подобного, к своему удивлению, настолько смутился, что всю дальнейшую инициативу предоставил своей сообщнице, которая проворно увлекла его в спальню...

Оказывается, арестовав злодея и заняв его место в постели с этой порочной прелестницей, Макар Александрович получил не только моральное, но и более чем сладострастное удовлетворение, отчего ни какой-то миг даже почувствовал себя в положении древнего триумфатора, которому доставались все женщины побеждённого врага. Зинаида отдавалась излюбленному занятию с таким упоением, что старый следователь ощутил себя помолодевшим лет этак на двадцать. Впрочем, судя по тому любопытствующему взору, который она порой бросала на него из-под полуприкрытых ресниц, в её стонах и вздохах было немало искусной актёрской игры, — но Макар Александрович уже не стал забивать себе голову подобной ерундой.

Когда они изрядно утомились и сделали перерыв на шампанское, разговор вновь зашёл о предыдущем любовнике. Гурскому вдруг снова вспомнился сегодняшний разговор с великим князем, и он невольно пожалел о том, что слишком рано арестовал Морева, лишив его возможности прикончить Распутина. Видя перед собой драку двух скорпионов, разумный человек дождётся того момента, когда один из них пожрёт другого, чтобы затем растоптать победителя.

— Ты передашь ему моё письмо? — вскакивая нагишом с постели и подбегая к секретеру, спросила Зинаида.

— Смотря, что ты написала, — осторожно отвечал следователь, любуясь её стройной белой фигурой, роскошно окутанный рас пущенными и достигавшими гибкой талии золотистыми волосами.

— На вот, посмотри. — Вернувшись на постель, она протянула ему письмо, а сама легла рядом на правый бок, изящно подперев голову рукой.

Макар Александрович не стал кокетничать, заявляя, что порядочные люди не читают чужих писем. В конце концов, после совершенного им служебного подлога, от его былой порядочности осталось не так уж и много. Однако письмо Зинаиды потрясло его своим садистски-издевательским тоном!

Мало того, что она во всех подробностях сообщала своему бывшему любовнику о том, зачем и по чьему поручению его соблазнила, но при этом добавляла множество пикантных подробностей, сравнивая его мужские достоинства с достоинствами других своих «партнёров» и не находя в нём «ничего особенно выдающегося». Читая подобное послание, адресат должен был особенно беситься — и не только от того, что его так ловко обвели вокруг пальца, но и от сильнейшим образом уязвлённого мужского самолюбия.

— Прочитал? — спросила Зинаида. Стоило Гурскому кивнуть, как она тут же выхватила письмо из его пальцев, одним прыжком вернулась к секретеру и взяла в руки перо.

— Что ты делаешь? — не переставая поражаться импульсивности и непредсказуемости своей новой возлюбленной, поинтересовался следователь.

— Хочу сделать последнюю приписку... — не поднимая головы, отвечала она. — Надеюсь, это его окончательно добьёт... Ага, секунду, вот теперь готово.

Отложив перо, Зинаида теперь уже медленно, улыбаясь и нисколько не стесняясь своей восхитительной наготы, вернулась к Гурскому и, опустившись на одно колено, упругим жестом протянула письмо:

— Надеюсь, мой повелитель, вы не сочтёте за дерзость, что ваша покорная раба посмела выступить от вашего прославленного в веках имени!

Постскриптум был таков: «Это письмо я дописываю в обществе твоего преемника — Макара Александровича Гурского, который моими устами передаёт тебе постельный привет!»

«Ох, уж эти женщины!» — только и осталось вздохнуть следователю, после чего Зинаида с разбегу бросилась на постель, и начались уже совсем иные вздохи...

Глава 30

КОНЕЦ СПЕКТАКЛЯ

Не столько по воле автора, сколько благодаря случайному стечению обстоятельств на рождественскую премьеру водевиля «Любовные безумства, или Всё врут календари» собрались почти все наши персонажи. Елена и Николишин исполняли главные роли, а Ольга и Кутайсов были приглашены в самый последний момент — ввиду распространившейся по городу эпидемии гриппа заболело сразу несколько статистов, которые должны были участвовать в финальной сцене спектакля. Разумеется, что Денис Васильевич явился посмотреть на игру жены. С некоторым опозданием он решил отблагодарить следователя за злополучное приглашение на юбилейный бал и позвонил Гурскому. Макар Александрович охотно согласился, и, таким образом, четверо из наших героев оказались на сцене, а ещё двое — в зрительном зале. Был там и ещё один персонаж, который явился позже остальных и, постаравшись оказаться незамеченным, скромно устроился в кресле последнего ряда — но о нём после...

Финал водевиля представлял собой сцену на придворном балу Екатерины II. Мудрая государыня успешно расследует запутанную интригу с подложными письмами, полученными итальянским дворянином Фабио Кавальканти и его русской невестой Натальей и чуть было не расстроившими их свадьбу, после чего строго наказывает русского поклонника Натальи, которого играл Семён Николишин. В оригинале Казановы этого поклонника звали Иваном, однако режиссёр решил не мудрить, оставив актёру его собственное имя. В этой последней сцене Семён должен был подвергнуться домашнему аресту и быть уведённым двумя гвардейцами прямо с бала под «белы руки».

Итак, разгневанная коварством своего подданного императрица приказала схватить молившего о пощаде Сеньку, после чего взяла на себя миссию искупления его вины перед итальянским путешественником для чего решила сделать ему и его невесте свадебный подарок. Стоя у самой рампы, «Екатерина Великая» приказала слуге принести «ту самую драгоценность из моей коллекции». Проворный слуга быстро обернулся, почтительно преподнеся императрице небольшой футляр синего бархата. Императрица передала его Кавальканти, а восхищенный итальянец упал перед ней на колени и восторженно поцеловал милостиво протянутую руку.

Далее, по замыслу режиссёра Трапезникова, следовал такой эпизод: Кавальканти вставал, подходил к невесте и, достав из футляра драгоценность, показывал её всем присутствующим — причём не только на сцене, но и в зрительном зале. При этом основной свет рампы на минуту угасал, зато драгоценность в руках итальянца освещалась ярким лучом специально направленного на неё прожектора, вызывая всеобщий вздох восхищения, за которым должны были последовать аплодисменты.

Однако случилось нечто такое, что вызвало замешательство даже у видавшего виды суфлёра. Когда Кавальканти приблизился к Наталье-Елене, чтобы порадовать её видом подарка, футляр оказался совершенно пуст! Игравший эту роль итальянский коммерсант был явно не готов к сценическим интригам русского любительского театра, а потому явил собой преглупую фигуру — с открытым ртом, выпученными от изумления глазами и бессмысленно воздетой вверх рукой, в которой находился бархатный футляр, пустота которого оказалась особенно наглядна в свете одинокого луча прожектора. После минуты всеобщего оцепенения, первым опомнились зрители — и по залу прокатились лёгкие смешки, которые, постепенно набирая силу, грозили превратиться в гомерический хохот.

Но именно в этот момент всеобщее внимание переключилось на Николишина, который повёл себя весьма агрессивно. Он принялся вырываться из рук державших его «гвардейцев» и, отчаянно кивая головой в сторону Кутайсова, одетого в роскошный камзол красного сукна, завопил:

— Брошь, у него, это он украл, обыщите!

Подобной сцены не было ни у автора пьесы, ни на генеральной репетиции, однако итальянский коммерсант отреагировал на удивление проворно. Бросив футляр, он подскочил к Кутайсову и, прежде чем тот успел что-либо сделать, запустил обе руки в накладные карманы его камзола.

— Ты что делаешь, кретин? — униженно прошипел журналист, он же «гость на балу», отталкивая от себя итальянца.

В это самое время стоявший за кулисами Трапезников, окончательно перестав понимать происходящую на сцене отсебятину, в отчаянии принялся рвать на себе и без того редкие волосы, приговаривая:

— Провал, позор, что они себе позволяют!

Получив сильный тычок от Кутайсова и отлетев в сторону, итальянец тем не менее торжественно воздел правую руку вверх и, от волнения перейдя на родной язык, возопил:

— Eccola![38]

Денис Васильевич, сидевший рядом с Гурским на первом ряду, охнул от неожиданности:

— Это же та самая брошь, Макар Александрович, о которой я вам рассказывал!

— Вы уверены? — коротко осведомился следователь, но получить ответа так и не успел, поскольку на сцене стало твориться нечто совсем уж невообразимое.

Разозлённым, покрасневший, униженный на глазах у Ольги Кутайсов по-видимому что-то понял, поскольку вдруг бросился через всю сцену навстречу Николишину, едва не сбив при этом стоявшую у него на пути «императрицу», которая совсем не по-царски ойкнула и оступилась.

— Мерзавец, это ты мне её подложил! — закричал он, отвешивая Семёну звонкую оплеуху, от которой тот не смог защититься, поскольку обе его руки прочно держали «гвардейцы». После второй пощёчины Николишин проявил недюжинную силу и сноровку — резко нырнув вниз, он сумел разом вырваться из объятий стражников и так стремительно бросился на соперника, что оба тут же покатились по сцене под треск сценических костюмов и разлетающихся во все стороны париков.

И только теперь опомнившийся режиссёр, разом оттеснив служителя сцены, столь судорожно рванул верёвку, что обрушил занавес чуть ли не на головы зазевавшимся артистам. Тем из них, кто находился ближе к рампе, а потому оказался снаружи упавшего занавеса, пришлось вытерпеть дополнительное унижение, покидая сцену и прячась за кулисами под сочувственно-насмешливыми взглядами, а то и свистом развеселившейся от неожиданно разразившегося скандала публики.

— Занятная получилась концовка, — покачал головой Гурский, прислушиваясь к доносившимся из-за занавеса воплям и ругани. — Ну-с, пойдём за кулисы разбираться.

— Вы думаете, что уже всё? — спросил Винокуров, с сожалением расправляя огромный букет цветов, который он намеревался вручить жене во время последнего поклона. Второй букет лежал на соседнем кресле и предназначался Ольге.

— Полагаю, да, — коротко кивнул Макар Александрович и оказался прав. Ни спектакль доигрывать не стали, ни на поклон никто не вышел...

В небольшой мужской гримёрной собралось так много народу, что помещение мгновенно заполнилось запахом пота и духов, гулом возбуждённых голосов и шорохом одежды. Гурскому пришлось приложить немало усилий, прежде чем воцарился хоть малейший порядок и он смог приступить к допросу.

— Откуда взялась эта брошь? — требовательно спросил он, после того как Денис Васильевич, Елена и Ольга удостоверили её подлинность.

— По всей видимости, этот гад мне её подложил, — тут же взорвался Кутайсов, с трудом шевеля разбитыми в кровь губами и с ненавистью кивая на Семёна, которому, судя по двум синяками и огромной царапине на лбу, тоже немало досталось. В рваных камзолах и с разбитыми физиономиями, оба бойца смотрелись весьма живописно.

— Да иди ты к чёрту! — злобно огрызнулся Николишин, отворачиваясь к стене и избегая встречаться глазами с кем бы то ни было из присутствующих.

— А кто ещё мог знать, что эта дурацкая брошь находится в кармане именно моего камзола? — продолжал распаляться журналист. — Сам-то я и понятия не имел, что она настоящая, думал — бутафория, — и он похлопал себя по бокам, после чего добавил: — В пьесе у меня вообще роль без слов!

— Ну-с, а вы что скажете, господин Николишин? — И следователь сурово уставился на Семёна. — Но сначала извольте повернуться в мою сторону.

— Ничего я не знаю, огрызнулся тот, нехотя поворачивая голову, но не глядя в глаза Гурского. — Говорю же вам — журналюга украл, его и пытайте!

— Что должно было находиться в футляре? — на этот раз вопрос был адресован режиссёру, который тут же разразился подробным ответом, слушая который Семён морщился всё сильнее и болезненнее.

— В футляре должна была лежать бутафорская брошь, которую господин Николишин, по моей просьбе, заказал сделать в виде точной копии вот этой самой броши, — объяснил Трапезников, кивая на драгоценность, которую в течение всего допроса держал в руках Гурский.

— Уж не эту ли бутафорскую брошь вы имеете в виду? — И тут следователь на глазах у присутствующих жестом опытного фокусника достал из кармана форменного сюртука ещё одну брошь — ту самую, что была изъята во время ареста Морева.

— Да, похоже, что это она, хотя я и не настолько хорошо разбираюсь в драгоценностях, — не слишком уверенно подтвердил режиссёр.

— Она это, она, — нехотя кивнул Николишин.

— Какая это — она?

— Ну, в смысле, что бутафория...

— Однако, господа, дело всё больше запутывается, — растерянно пожав плечами, вынужден был признать Макар Александрович.

Помощь пришла неожиданно — стоявшему у самой двери Трапезникову пришлось потесниться, чтобы впустить в помещение красивого темноволосого юношу, одетого в щёгольский мундир лейб-гвардии гусарского полка. Денис Васильевич и Ольга сразу узнали князя Андрея — старшего сына великого князя Александра Михайловича, с которым они познакомились на генеральной репетиции.

— Извините, господа, что вторгся без приглашения, — смущённо пробормотал юноша, бросив быстрый взгляд в сторону Ольги, — однако же я слышал причину ваших затруднений и подумал, что могу вам кое-что пояснить... С вашего, разумеется, позволения, Макар Александрович... — И он изящно поклонился вставшему со своего места следователю.

— Сделайте одолжение, Андрей Александрович, — охотно согласился тот.

— Дело в том, что эту самую брошь...

— Которую именно?

— Вот эту... — И юный князь без колебаний указал на драгоценность, которая в предыдущем разговоре фигурировала как «бутафорская». — Эту драгоценность, вы, сударыня. — Он поклонился Ольге. — Изволили потерять на придворном балу, а я подобрал. Но поскольку в тот момент мы с вами ещё не были представлены друг другу, — тут юноша слегка порозовел, — то я не осмелился вручить её вам лично и обратился к отцу, которому вы оказали честь, протанцевав с ним мазурку. Он взял у меня эту брошь, сказав, что непременно передаст её вам. Вот, собственно, и всё, что мне известно.

— Интересно… — Макар Александрович с любопытством уставился на красавицу Ольгу, с явным удовольствием внимавшую молодому князю. — Что же получается, сударыня? На балу вы блистали фальшивой драгоценностью?

— Спрашивайте обо всём у этого болвана! — сердито передёрнула плечами она, кивнув на своего мужа. — Я взяла эту брошь из шкатулки, а что именно он туда положил...

— Ну да, да, — окрысился Семён, — я боялся, что она потеряет настоящую или её могут украсть... — И он столь красноречиво взглянул на Кутайсова, что тот заскрипел зубами.

«Забавно получается, — отметил про себя следователь, — оказывается, великий князь проводил свой медиумический сеанс с фальшивой драгоценностью, которая никогда не принадлежала Казанове!»

— Ну и что вы сделали дальше? — продолжал он допытываться у Николишина.

— А что дальше? Поскольку моя супруга на том балу действительно её потеряла, пришлось на время спектакля воспользоваться настоящей, а этот писака се украл, поскольку хорошо знал, какую ценность она представляет! Недаром он даже статейку об её истории сочинил!

— Заткнись, гад! — в очередной раз рассвирепел Кутайсов и, если бы не вмешательство Дениса Васильевича, снова бросился бы на Семёна. — Да если бы я даже это сделал, то уж, наверное, спрятал бы её в собственный костюм, а не в бутафорский камзол!

— Вот, видите, он действительно об этом думал! — обрадованно вскричал Николишин. — Арестуйте его, господин следователь, что же вы медлите?

— Напрасно ты ко мне ревнуешь, Сенька, — с неожиданно ехидной усмешкой покачал головой журналист, который уже но раз и не два успел заметить, какими глазами молодой князь поглядывает на стоявшую напротив него Ольгу.

После этого в разговоре повисла настолько неприятии пауза, что Макар Александрович поторопился завершить, столь оригинальное дознание.

— В принципе, мне всё ясно, — вставая с места, решительно заявил он.

— Так вы его арестуете? — просиял Семён.

— Нет-с, никого я арестовывать не буду... Считайте, что всем подозреваемым объявлена рождественская амнистия! — С этими словами следователь вручил подлинную брошь Денису Васильевичу, а её точную копию — Николишину. — Вот так-то вот, господа. Надеюсь, что теперь все довольны?

Последние дни уходящего года истекали со стремительностью песочных часов. Но как же удивительно мало было новогодних материалов в газетах того времени! Складывалось такое впечатление, что блестящая, погрязшая в непрерывных празднествах столица Российской империи встречала Новый год достаточно равнодушно. И, обидевшись на подобное невнимание, он вскоре жестоко отомстит за себя, надолго прекратив всякие празднества...

Но вот наконец настал тот момент, когда в разных концах города дружно захлопали пробки шампанского, в небо взлетели ракеты, а над Дворцовой площадью вспыхнул фейерверк в виде четырёх огромных цифр — 1914.

Музыка смолкла, последний водевиль был окончен и наступил роковой для России год, что породит лавину самой кровавой трагедии в мировой истории, которая на восемьдесят лет снесёт нашу злополучную державу с магистрального пути развития мировой цивилизации.

ЭПИЛОГ

Ольга развелась с мужем и закрутила столь бурный роман с юным представителем императорской династии, что весть об этом дошла до Николая II, изрядно уставшего от морганатических браков своих ближайших родственников. Впрочем, даже он не смог ничего с этим поделать, однако история этой пылкой любви — это сюжет уже отдельного романа.

Что касается её ревнивого, рогатого и в конце концов брошенного мужа, то вскоре после развода Семён Николишин внезапно исчез из России. Говорят, что его, одетого самым франтоватым образом, с тросточкой в руках, видели в Париже на Елисейских полях, причём не одного, а в обществе «профессора чёрной и белой магии» Щеглова.

Сергей Алексеевич Кутайсов влюбился в мадемуазель Васильчикову до такой степени, что просил её руки, однако получил отказ. Тогда он просто похитил фрейлину и увёз её в Финляндию, где они обвенчались в православном храме. Теперь он с молодой женой временно поселился в Гельсингфорсе, откуда регулярно посылает в «Сатирикон» юмористические заметки на тему взаимоотношений русских и чухонцев.

По представлению департамента полиции Зинаида Аристарховна Водопьянова получила огромную пенсию и отошла от дел. Нет, она не изменила своим привычкам и регулярно заводит всё новых и новых любовников, что не мешает ей сохранять самые тёплые и дружеские отношения с Макаром Александровичем Гурским. Что касается Морева, то, получив её прощальное письмо, он пришёл в полное неистовство, бросился на конвойных и едва не был заколот штыками. После выздоровления и суда, его притворили к двадцати годам каторги, однако ввиду известных исторических событий полностью отбыть этот срок ему будет не суждено.

Ещё в самом начале года Елена обрадовала мужа известием о своей беременности, так что Денис Васильевич превратился в счастливого семьянина и при первой же встрече с Гурским пригласил его стать крёстным будущего ребёнка. Макар Александрович, разумеется, согласился, но при этом имел столь мрачное выражение физиономии, что Винокуров не мог не поинтересоваться самочувствием старого друга.

— Моё самочувствие здесь абсолютно ни при чём, — уныло заявил следователь. — Просто меня всё чаще одолевают самые мрачные мысли и скверные предчувствия. Вы, мой друг, ещё далеко не так стары, как я, и поэтому вам будет легче перенести грядущие потрясения. Я же чувствую себя настолько усталым, что порой мне приходит крамольная мысль: а хорошо бы умереть ещё до того, как всё это начнётся!

— Макар Александрович! — укоризненно воскликнул Винокуров. — Не стоит поддаваться депрессии, вполне естественной для данного времени года, иначе мне придётся сказать, что я вас просто не узнаю.

— Забавно, что вчера мне пришла та же самая мысль — я сам себя не узнаю...

— А что же вчера случилось?

— Я получил письмо из Лондона от своего приятеля — профессора Ферингтона. Помните, как в конце прошлого года мы имели честь отужинать у него?

— Разумеется, помню, — кивнул Денис Васильевич, который как раз тогда совершал свадебное путешествие но Европе. — Ну и что же он вам такого написал?

— Господин Ферингтон консультирует английскую полицию по вопросам преступлений, совершенных психически нездоровыми людьми, поэтому интересовался тем, не хочу ли я сам поработать в Скотланд-Ярде, где, по его словам, для меня имеется подходящая вакансия.

— Вы шутите? — Денис Васильевич во все глаза смотрел на задумчивого следователя и не мог поверить своим ушам. — Да неужели вы всерьёз думаете покинуть Россию?

Ответом было понурое пожатие плеч.

— Но чего вы так боитесь?

— Я привык смотреть на революционеров как на криминальный элемент, поэтому за время моей тридцатипятилетней службы в полиции у меня скопилось столько должников по другую сторону закона, что... Вы же сами понимаете, что сделает со мной наш общий знакомый господин Морев, как только каким-либо образом освободится с каторги.

Всё это было сказано с такой безнадёжной интонацией, что теперь уже встревожился и сам Винокуров.

— Так что тогда, — неуверенно спросил он, — может, и мне с женой снова вернуться в Швейцарию?

— Почему бы и нет? Чем чёрт не шутит... — И Гурский впервые за всё это время вскинул печальные глаза на своего озадаченного друга.

— Знаете, Макар Александрович, — после долгого молчания снова заговорил Винокуров, — но мне кажется, что нам лучше бы вернуться к этому разговору немного погодя. По-моему, сейчас для вас настали критические дни, которые надо просто пережить и тогда настроение непременно изменится.

— Возможно, им правы, — тускло улыбнулся следователь, — тем более, что у мужчин бывает гораздо больше критических дней, чем у женщин, разница лишь в том, что у женщин они регулярнее. — Устало пошутив в столь несвойственной ему манере, Макар Александрович стал прощаться.

Провожая его до порога, Винокуров вдруг вспомнил что так и не поздравил следователя с наступлением Нового года.

— Да лучше бы и не наступал вовсе! — безнадёжно махнул рукой Гурский.

— Что вы, Макар Александрович, что вы! Вы уже забыли, что в этом году я наконец-то стану отцом?

И тут вдруг Гурский впервые за их многолетнее знакомство обнял Дениса Васильевича и несколько мгновений молча держал в объятиях.

— Счастья вам и Елене Семёновне, — сказал он, окончательно уходя, — а на крестины я, разумеется, приду.

Денис Васильевич так растрогался от этого странного прощания, что немедленно поднялся в спальню жены и передал ей обещание Гурского, не став тревожить её предчувствиями старого следователя. В тихом семейном кругу он и сам скоро успокоился, позабыв об этом разговоре и увлёкшись придумыванием имени их будущему ребёнку.

Увы, но, поскольку этому ребёнку суждено будет родиться уже после начала Первой мировой войны, можно с печальной уверенностью предсказать, что спокойное благополучие наших героев окажется очень недолговечным...

Примечания

1

Подлинное объявление, взятое из газеты 1911 года. — Прим. автора.

2

Сырое мясо, нарезанное широкими тонкими ломтиками. — Прим. автора.

3

Примерно столетие спустя после волны русско-еврейского революционного терроризма именно Россию и Израиль захлестнёт волна терроризма мусульманского. Через сколько лет и какой именно вид терроризма настигнет самих мусульман? Прим. автора.

4

Кстати, эта самая Фрумкина была повешена за неудачную попытку покушения на московского губернатора Рейнбота. — Прим. автора.

5

Цитата из письма Ленина к Инессе Арманд. — Прим. автора.

6

Персонажи «Братьев Карамазовых». — Прим. автора.

7

Повесть Проспера Мериме. — Прим. автора.

8

Орфография и пунктуация подлинной надписи. — Прим. автора.

9

«Погибшим великой армии». — Прим. автора.

10

Сыновья не приглашались, если не имели соответствующего ранга.

11

Пройдёт лишь четыре года — и эти самые, недопущенные, отыграются за свою зависть сполна!

12

Длинная трость чёрного дерева с шаром слоновой кости наверху, украшенная двуглавым орлом и бантом Андреевской ленты.

13

Осыпанный бриллиантин вензель на левой стороне корсажа.

14

См. роман «Пропавшее наследство».

15

См. роман «Пропавшее наследство».

16

Всё это — немного изменённая цитата из «Петербургской газетки» 1916-го года.

17

Дух святой — лат.

18

Святой дух — греч.

19

Здесь располагалась штаб-квартира Особого отделения.

20

См. роман «Тайна бессмертия».

21

Солнце (фр.).

22

«В сферу деятельности кинематографа вошло неимоверное распространение самой удушающей пошлости», — тогда же вторили «Русскому инвалиду» «Санкт-Петербургские ведомости». Кстати, в этой же газете содержится ещё одна забавно-актуальная фраза, хотя и сказанная по иному поводу. «Поистине мы живём в век рекламы!» — начинает свою статью журналист столь далёкого от нас 1913 года!

23

Главный управляющий канцелярией по принятию прошений на высочайшее имя.

24

Впоследствии большевики превратили княжеский дворец в клуб коммунистической молодёжи. Из-за неисправности дымоходов там возник пожар и вся эта уникальная библиотека сгорела.

25

Подлинный рекламный слоган того времени.

26

Пройдёт совсем немного лет, и на смену робким и забитым Акакиям Акакиевичам придут злые и агрессивные Полиграфы Полиграфовичи, начав всё отнимать и делить, а потом и душить, душить...

27

См. роман «Тайна бессмертия».

28

Красный гранат.

29

Жалобы.

30

Кстати, реальный прототип профессора Слонима — А.Ф. Кони — после Октябрьского переворота остался в Советской России и даже перешёл на службу к большевикам, видимо, надеясь привить новой власти уважение к законности. Можно даже не упоминать о том, что у него из этого получилось.

31

Это самое «мяло» представляло собой вертикальный столб, наверху которого имелся длинный горизонтальный шест, а внизу — старые тяжёлые колёса. К шесту запрягали лошадь, которая ходила по кругу, а колёса месили глину. Когда всё сооружение простаивало, местная ребятня использовала его в качестве карусели.

32

На самом деле, Ющинский был убит местными уголовниками поскольку однажды, и тоской ссоре со своим товарищем, который был сыном одного из них, запальчиво пригрозил: «А я скажу, что у вас в квартире притон воров».

33

Это невозможно! — (итал.).

34

Наоборот (итал.).

35

Но я не писал вам этого письма! — (итал.).

36

Впрочем, на выходе из дома он всё-таки не удержался и рассказал об увиденном дежурившему в подъезде филёру, которым по странному стечению обстоятельств оказался недавно обиженный им Михаил Крупенин. Тот, в свою очередь, сообщил об этом в ежедневном донесении. Впоследствии это донесение упомянул в своей книге о Распутине тогдашний начальник петербургской полиции С.П. Белецкий, благодаря чему нам и стала известна вышеописанная сцена.

37

Ещё бы немного — и наш герой вошёл бы в историю вместо господ Юсупова и Пуришкевича, застреливших Распутина ровно три года спустя. Кстати, по поводу дремучего антисемитизма того же Пуришкевича сам Кутайсов не раз прохаживался таким, например, образом: «Имя Пуришкевича не погибнет для потомства. Оно будет занесено на страницы истории... Естественной, разумеется».

38

Вот она! — (итал.).

Content

Орден Казановы

ПРОПАВШЕЕ НАСЛЕДСТВО

Пролог

Глава 1 НОВАЯ ВСТРЕЧА

Глава 2 ПРОГУЛКА ПО НЕВСКОМУ

Глава 3 ДУША И ТЕЛО

Глава 4 ШЕРШЕ ЛЯ ФАМ

Глава 5 СОННЫЙ МОНОЛОГ

Глава 6 ГОРЬКИЙ ВКУС ВОСПОМИНАНИЙ

Глава 7 СКАНДАЛ В УЧЁНОМ СЕМЕЙСТВЕ

Глава 8 ЛЮБОВНОЕ ВОРКОВАНИЕ

Глава 9 ЛЕТНИЙ САД

Глава 10 ФЕЛЬЕТОН

Глава 11 РАСКАЯВШИЙСЯ ДЕМОН

Глава 12 ШАНТАЖ

Глава 13 ЭРОТИЧЕСКИЕ СНОВИДЕНИЯ

Глава 14 ЭКСПРОПРИАЦИЯ

Глаза 15 ТАЙНЫЙ ВЕСЁЛЫЙ АГЕНТ

Глава 16 ПОКАЗАНИЯ ЛЮБОВНИКОВ

Глава 17 ПОДГОТОВКА К ЮБИЛЕЮ

Глава 18 ЛЮБОВЬ

Глава 19 ДОПРОС С БЕЗУЧАСТИЕМ

Глава 20 БЕССМЕРТИЕ ЗАУРЯДНОСТИ

Глава 21 «ГОСПОДИН П.Д.»

Глава 22 ПОБЕГ

Глава 23 ЗАСАДА

Глава 24 ТЕОСОФИЯ ЗЛОДЕЯ

Глава 25 «РЕКА ДЕЛАВАР»

Глава 26 ГЕРОЙ-ЛЮБОВНИК

Глава 27 НОЧНОЙ ШТУРМ

Глава 28 ПОСЛЕДНИЙ ДИСПУТ

Глава 29 ЖАЖДА МЕСТИ

Глава 30 БОРОДИНСКОЕ ПОЛЕ

ЭПИЛОГ

ОРДЕН КАЗАНОВЫ

ПРОЛОГ

Глава 1 СЕМЕЙНЫЙ СКАНДАЛ

Глава 2 ПОСЛЕ БАЛА

Глава 3 «МОЯ ВСТРЕЧА С ИМПЕРАТРИЦЕЙ» (ИЗ МЕМУАРОВ ДЖАКОМО КАЗАНОВЫ «ИСТОРИЯ МОЕЙ ЖИЗНИ»)

Глава 4 ОЧАРОВАТЕЛЬНЫЙ ПРОВОКАТОР

Глава 5 СИНЕМАТОГРАФ

Глава 6 «ЧЁРТ БЫ ТЕБЯ ПОДРАЛ!»

Глава 7 ДУХ КАЗАНОВЫ

Глава 8 МЁД И ДЁГОТЬ

Глава 9 ЕЩЁ ОДНА РЕВНОСТЬ

Глава 10 ГОРЯЧИЕ РУКИ

Глава 11 МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕК

Глава 12 КАШНЕ

Глава 13 ПОСЛЕДНИЕ ПРИГОТОВЛЕНИЯ

Глава 14 ВЫНУЖДЕННЫЕ ОТКРОВЕНИЯ

Глава 15 ВТОРОЙ СОН ОЛЬГИ СЕМЁНОВНЫ

Глава 16 ПРИЯТНОЕ ЗНАКОМСТВО

Глава 17 ВИЗИТ К «СВЯТОМУ ЧЁРТУ»

Глава 18 ОЗОРНАЯ МИСТЕРИЯ

Глава 19 ВОЙНА САМОЛЮБИЙ

Глава 20 ЛЕКЦИЯ О ГИПНОЗЕ

Глава 21 СЕМЕЙНЫЕ СЦЕНЫ

Глава 22 МОЛОДОСТЬ

Глава 23 ГЕНЕРАЛЬНАЯ РЕПЕТИЦИЯ

Глава 24 ХИЩНЫЙ ФЛИРТ

Глава 25 КЛИНИЧЕСКИЙ ЗАГУЛ

Глава 26 СУПРУЖЕСКАЯ ВЕРНОСТЬ

Глава 27 СЛУЖЕБНЫЙ ПОДЛОГ

Глава 28 ДВА НЕИСТОВСТВА

Глава 29 ПОСТЕЛЬНЫЙ ПРИВЕТ

Глава 30 КОНЕЦ СПЕКТАКЛЯ

ЭПИЛОГ

Примечания