Антон Перунов

Всадники 2

Глава 1

Переезд Адам ограничил кабинетом. Занимать все обширные апартаменты графа он просто не посчитал нужным. В кабинете стоял широкий, обтянутый черной кожей диван, на котором князь смог отлично выспаться. Сейчас он сидел в кресле за столом и обдумывал итоги последней, такой богатой на события недели. Даже удивительно, как много поменялось в его жизни за этот краткий срок. Что и говорить, еще позавчера Адам и представить не мог, что будет сидеть в этом кресле, как пусть и временный, но хозяин замка и обширных окрестных земель.

Борут, в который раз посмотрел на карту владений, составленную лет тридцать назад и придвинул свитки, в которых были записаны земельные пожалования и права владык Чернагоры. На бумаге все замечательно, вопрос только, что окажется на деле. Не приходится сомневаться, что часть земель оспаривается другими дворянами, часть попросту захвачена и используется без разрешения и платы. А уж недавняя история с по сути ограбленным Гребенском… Черт!

Еще важнее — что происходит в столице? Жив ли герцог Шлоссенберг? Сколько осталось войск? Сумеет ли граф Людвиг справиться со всеми бедами и преодолеть череду неудач. Враги не станут ждать… времена нынче лихие, слишком велик соблазн уничтожить герцогов горы Шлосс. Адам прекрасно понимал, что и Чернагора может стать объектом нападения и грабежа. Значит, его задача — не допустить этого. Нужны люди, воины. Первые шаги сделаны.

Ну что же самое время оценить чего они добились…

Почти две недели назад они вышли на охоту за Кречером, которого выслеживали до того долгих три месяца. Собрав сведения о его тайном убежище, принялись прочесывать горы. Нашли горячий след и пошли по нему, все ближе подбираясь к врагу. Не раз переходил он им дорогу, убивая и захватывая людей в заложники, слишком много невинных душ на его совести, да и богатства атамана изрядно прибавляли боевого настроя русинам.

Началась этот целенаправленный поиск разбойных шаек полгода назад.

Когда русины, сидя в кабаке после очередной успешной для каравана, который они охраняли, проводки, услышав крики и шум, выскочили на двор, то их взглядам предстала жестокая картина. В ворота втягивался обоз из десятка крытых повозок, выбеленная на солнце и ветре ткань которых, порванная в сотне мест пулями и клинками, беззащитно зияла прорехами, хлопая обрывками на ветру. Лица людей — почерневшие и словно постаревшие на годы, руки все еще судорожно сжимающие оружие, пятна свежей крови и пороховой копоти. И стоны, доносящиеся из двух возов.

Адам, заметив среди обозников знакомое лицо, подошел к только спешившемуся мужчине в коротком черном зипуне, круглой мохнатой папахе, надвинутой на самые глаза и с тяжелой саблей в черных же ножнах на широком, украшенном серебром поясе.

— Милош, что случилось?

— Секач, будь он проклят! Совсем обнаглел, тварь подлая! Мы уже почти к городу подъезжали, башни вдали виднеются, солнце светит, поле вокруг, стога с сеном стоят. Ну и все, думаю, прошли в этот раз спокойно. И тут со всех сторон грохот, пальба, откуда и взялись, черти окаянные?! Пока одни стреляли, другие из лесу на конях выскочили и впереймы нам, я только и смог, что погнать обоз вперед, да все равно две последние телеги остановить смогли, возниц скинули, коней завернули и назад. А стрелки палят, не прекращают. Федот хотел за ними кинуться, в тех возках ценного товара много было, льняные полотна тонкие, кружева, бархаты, сафьяну много, эх!

— Да что ты заладил! Скажи Федот как? — Прервал излияния старшего охранника Адам.

— Подстрелили его, — упавшим голосом ответил Милош, — у самых возов прямо в грудь из пистоля стрельнули. Как и в седле усидел, не ведаю, а конь его вынес, спас Федота.

— Он жив?

— Не знаю… может уже… эх, — голос воина пресекся и он резко отвернулся от Борута.

«А ведь он не в себе совсем, толку сейчас с ним говорить…» рассудил Адам. Подозвав друзей, они гурьбой двинулись к повозкам с ранеными. Там уже начали собираться люди, желающие помочь перенести нуждающихся в помощи в корчму. Отыскав среди несчастных Федота, который уже и не стонал, дыхание его с хрипом вырывалось изо рта, глаза закрыты, лицо разом осунулось, глаза ввалились. Грязные тряпки, прикрывающие страшную рану на груди, сочились кровью.

— Берите его, осторожно. Отнесем в нашу комнату.

Спустя некоторое время они снова уселись за свой стол. Врач, срочно вызванный для помощи раненым, лишь бессильно развел руками, признавая, что помочь Федоту не в силах. «Он православный? Тогда единственное, что могу сказать, скорее зовите священника, я должен идти, меня ждут другие больные». Адам с трудом сдержал желание силой заставить сухонького старичка-доктора остаться рядом с умирающим воином. Годы войн приучили его стоически относиться к смерти, он знал — она всегда рядом, но сейчас, что-то надломилось в душе. Федот — молодой, очень веселый и жизнерадостный парень, с редким талантом умевший играть казалось на всех инструментах и петь так, что просто завораживал слушателей, был общим любимцем. Добрый, смелый с русым чубом над голубыми, широко открытыми миру глазами молодец исходил кровавой пеной у них на руках.

Борут знал, что враг имеет повсюду глаза и уши. Слишком ловко устраивались нападения, слишком нагло и уверенно действовали разбойники. «Отыскать бы гниду!» билось в голове. Злость сдавила сердце Адама железными тисками, в душе поднялась такая смертельная жажда убийства, что не в силах сдерживаться больше он, с размаху бросил недопитый кубок с вином об стену и, вскочив с каким-то полузвериным рыком, принялся бешено оглядывать людей вокруг, выискивая врага. Кто-то, встречаясь с яростным взглядом русина, отводил глаза, кто-то нет. Но Адам не узнал, не угадал, ни в одном из них предателя.

— К черту! Хватит сидеть, хватит позволять убивать себя, резать как скот! Мы воины, а не бараны! Собирайтесь, братцы, выходим не медля!

— Что ты задумал, Адам? — откликнулся Орлик.

— Федот и другие умирают там, за стеной, а мы? Когда наш черед? Месть! Пойдем по их следам, эти сволочи, так обнаглели, что верно и не таяться! Отыщем и убьем сколько сможем и будь что будет!

Подхватив свою винтовку, Борут уже шагнул к выходу, когда его остановил голос Милоша:

— Адам, постой. Мы тоже пойдем с тобой! Верно, мужики?!

— Верно! Любо! Айда! Бей их! Отомстим убийцам! — разом взорвалась криками корчма. Многие повскакивали с мест, хватая оружие, готовые следовать за Адамом.

— Все за мной, мы еще можем нагнать их! — перекрывая шумную разноголосицу, приказал Адам.

В тот день они сумели отыскать след и по-волчьи неутомимо бросились вдогонку. Бежали несколько часов. Многие не выдержав, отставали, но полтора десятка сумели добраться до ничего не подозревающего врага, который с комфортом устроился после удачного дела на стоянку посреди густого леса. Венды тихо окружили лагерь Секача и после дружного залпа из ружей бросились бить растерявшегося противника. В ту ночь пощады не давали и не просили. Бой вышел жестоким и скоротечным. Несколько наиболее сообразительных бандитов попытались улизнуть в кусты, но мстители настигли и их. Так и началась страшная для разбойников слава Люта — так прозвали Адама с тех пор. Больше они не водили караванов, предпочитая бродить по горам в поисках банд. И постепенно князю стало казаться, что действия врага слишком организованны и разумны, словно чья-то умелая рука устраивает все по своим кровавым правилам. Так он и вышел на Кречера. Теперь же из допросов пленных бандитов, подслушанному разговору Куцего и Гамсунга и особенно рассказа Эрика он понял, что за спинами главарей разбойных шаек стоят еще более могущественные фигуры.

Что ж, значит, и с ними пойдет безжалостная борьба. Останавливаться Адам и не думал. Появившись два года назад в Вендии, он лишь со временем изучил ее географию и разобрался во многих особенностях ее устройства. В какой-то момент он задумался — почему караваны ходят вокруг Ермунганда, кружным путем, подвергаясь в предгорьях постоянным нападениям банд. Неужели в горах нет перевалов? В это совсем не верилось. И как-то раз, беседуя с одним из уважаемых купцов, он задал этот вопрос. Ответ поразил Адама. Оказалось, в прежние времена главным торговым путем между западными землями империи и внутренними — восточными проходил через Гребенской перевал. Это в разы сокращало время в пути. На его возмущенный вопрос, а почему же теперь там не проходят обозы, князь получил холодный и полный горечи ответ:

— Там не пройти. Полно бандитов. Надо собирать целое войско, да и то… без потерь все равно не прорваться. Если не нападут, то уж обязательно устроят горный обвал в одном из ущелий.

— Так что же? — продолжал настаивать Адам, — отправить туда войско, наемников и разнести их всех к чертям собачьим!

— Да ты и не найдешь там никого, без толку походы устраивать. Нет, тут в другом дело. В империи давно нет мира, аристократы дерутся за власть, император только и может плести жалкие интриги, сидя в столице. А тем временем торговля рушится, ремесла и города запустевают. Ведь не только в горах, на море тоже грабителей развелось превеликое множество. А дезертиры и прочее отребье каждый день пополняют ряды шаек.

С того памятного разговора мысль о Гребенском перевале и торговом тракте через него не оставляла Борута. Он начал расспрашивать людей, узнавать все, что можно. Вот так он и услышал о Чернагоре, Гребенске и герцоге Шлоссенберге, который, обвинив прежнего владыку замка в помощи грабителям-горцам, захватил Чернагору, и присвоил все эти земли себе, сумев даже получить от императора законные права на владение.

Но жизнь в горах, на короткий срок, казалось, начавшая приходить в порядок, скоро вернулась в прежнее русло. Герцог шел от одного приобретения к другому и «лишних» войск у него не имелось. Полк, размещенный в замке, вскоре был отозван обратно и торговый путь вновь закрылся. Никто и не рисковал идти через Гребень. Разве что самоубийцы или вовсе отчаянные головы… Получалось так, что с приходом нового хозяина — «великого борца с грабителями» силы разбойников только возросли и окрепли.

Вся эта история произошла еще до приезда русинов в Вендию.

И вот теперь, он — Адам рода князей Борутов из той потерянной, возможно, навсегда Крайны стал кастеляном и правителем вендского замка — Чернагоры.

После победы в битве за Гребенск, русины вернулись в замок и стали свидетелями поспешного отъезда молодого графа. Передача власти, пусть и временная, в руки князя, что и говорить, стала очень удачным ходом для Шлоссенберга. Выигрыш по всем статьям. И отказаться от такого предложения Адам просто не мог. Вот только, что делать ему дальше? Жизнь, изрядно побившая и помотавшая князя по ухабам и разочарованиям, научила одному — не загадывать наперед, опасаясь слишком крепко держаться за любые, даже самые надежные планы и расчеты.

Очень легко превратиться в раба собственных будущностей, которые существуют лишь в твоем воображении. «Будьте как птицы небесные, не заботьтесь о хлебе насущном и о завтрашнем дне» эти слова Спасителя вошли в плоть и кровь Адама, пережитые болью и страданием. И нынче он отбросил все это в сторону. Действовать надо сейчас, а не потом, когда станет поздно, а уж получится ли, сложится ли — не ведомо, но должно знать одно — ты сделал, что мог и даже чуть больше.

Взгляд Адама упал на коробку с шахматами недавно подаренную Андреем. Развернув доску, он вытащил фигурку белого короля, и задумчиво повертев ее, поставил на свое место у самого края поля. «Ждать, пока что-то случиться точно нельзя. Действовать необходимо сейчас, безотлагательно. Граф оставил меня словно пленника в золотой клетке в этом замке, но почти одного… Значит, нужны люди. Так чем же мы теперь располагаем?» Борут взял искусно вырезанную фигурку слона, — «Наемники? Старые знакомые, охранники караванов? Почему нет? Но пока весть дойдет до них, накинуть время на обсуждение, сборы и дорога сюда, значит, пара недель, не меньше» и он поставил фигуру почти на середине доски, вдалеке от короля. «Заодно пусть заберут у Остромира наш запас оружия, все же не зря мы его копили, оставляя все стоящее из очередных трофеев» и он поставил рядом со слоном ладью.

«Что еще? Брадан и его вагры. Дело стоящее, но лучше приберечь его про запас, пригодится еще, уверен. А сейчас стоит оповестить его о разгроме банд, пусть поохотится на оставшихся…» белый всадник встал через две клетки по диагонали от короля. Новая фигурка оказалась в руке князя — еще один всадник. «Родичи-русины. Жаль, далеко до них, сколько будет лететь в Пятиградье моя весть? Но бросить клич стоит» и шахматный конь встал на противоположный край доски. «Гребенск. И здесь две возможности — это родовые отряды, таких предводителей как Саблин» еще один слон встал совсем рядом с королем. «И добровольцы, которых можно собрать в собственную дружину, а потом и хоругвь развернуть» белая пешка встала перед королем, словно прикрыв его от всех опасностей и бед.

«Есть что-то еще? Думай, Войко, думай. А ведь, пожалуй, имеется еще вариант. Шатун. Ох, и не прост охотник. Много знает, живет сам по себе, можно и через него попытаться людей поискать, да и сам он, чем не справный боец? Благо, добро на помощь он дал, так что… Получается, еще одна фигура» и черная ладья встала в углу доски на стороне белого короля.

Внимательно рассмотрев сложившуюся позицию, князь, приняв решение, уже не медлил. Первое, что напрашивалось — ехать в город. Второе, отправить гонца к Брадану. Третье дело — весточку послать знакомцам своим — воинам-караванщикам и в далекую Крайну — родичам, Борутам. Третье подождет чуток, все же письма писать — дело серьезное и требующее времени.

Оставив Миколу за старшего, Адам в одиночку поскакал в город, которые только начинал приходить в себя после утреннего сражения. Первая встреча — короткая, всего несколько слов, состоялась у него с Марфой.

— Здравствуй, хозяйка. От Миколы тебе поклон.

— И ты здравствуй, князь Адам. Милости прошу в корчму, заходи, угощу на славу.

— В другой раз. Нынче, жаль, спешу. Просьба у меня к тебе. Передай Шатуну, что жду я его в замке завтра в первой половине дня. Дело у меня к нему срочное.

— Все сделаю, князь, не сомневайся.

— Тогда до встречи, Марфа.

На главной улице царило многолюдство. Лица гребенских обитателей выражали нечто новое, еще вчера малозаметное — гордость и радость, смелую уверенность. Уже больше ста лет город не ведал такой славы. И вот, словно в былые — стародедовские, былинные времена, вспоминаемые как легенды и сказки, Гребенск встал на битву и одолел супостата. Словно древние воины самого первого императора, его верные сподвижники — ветераны многих сражений и войн еще только поселившись здесь, на Гребне, посреди Драконьих гор — Ермунганда, смело и решительно — своей волей и мышцей крепкой, с оружием в руках — отстояли и себя и всю империю от разбойников и грабителей — злых людей.

И если прежде многие из горожан сомневались, а подчас и открыто сочувствовали бандитам, бывало даже сами, становясь в их ряды, то нынче все изменилось. Подлое нападение, совершенное посреди ночи и последующая жестокая, кровавая и яростная битва, кипевшая на улицах и в домах, смыли, с кровью и мясом сорвали все мертвое, наносное, освободив сердца от коросты, дав людям силу чувств и огня желаниям. Рядом с такими мужчинами и женщины, девушки расцветают — это Адам знал давно и убедился сегодня еще раз.

Он ехал и просто любовался ими. Открытым взглядам, звучным, уверенным голосам, расправленным плечам и широким жестам, оружием на поясах, лихо заломленным набекрень шапкам и строгим, воинским облачениям мужчин. Изящным, чуть танцующим шагам девушек, их озорным и полным пламенного восторга от удали и геройства своих мужей и братьев взглядам, ярким, словно праздничным нарядам и украшениям. «А ведь и в самом деле праздник…» подумалось Адаму.

Многие останавливали и окликали его. Протягивали кубки, рога и ритоны полные вина, благодарили, вспоминали ночные и утренние события, рассказывали, что они делали и где. Рассказывали и другим, сразу же собирающимся вокруг, что делал князь и его русины. Адам очень скоро был вынужден сойти с коня и вести Бурана в поводу. И хоть пил он самую чуточку, лишь пригубливая, но пройдя всего то до главный площади успел изрядно поднабраться и захмелеть.

Дом Саблина, с непривычно широко распахнутыми дверями и воротами, тоже не стал для князя тихим пристанищем. Во дворе толпились чем-то занятые люди, повозки, какие-то грузы постоянно перемещались туда-сюда, сразу становилось понятно — жизнь в этом доме бьет ключом. Накинув уздечку Бурана на коновязь, Борут осмотрелся по сторонам, выискивая подходящего провожатого.

Поймав за рукав какого-то паренька, с деловым видом пробегавшего мимо, Адам потребовал отвести его к Пахомию. В глазах юноши мелькнуло узнавание, и на время отложив свои заботы он бодро шагая, повел князя вглубь обширной усадьбы. Саблина они обнаружили на заднем дворе, он стоял в окружении нескольких основательно вооруженных мужчин (да и сам хотя и снял доспех, с оружием расставаться не спешил). Воинственный вид, решительные, властные движения — да, перед Адамом сейчас стоял настоящий предводитель рода воинов полностью соответствующего своей звучной фамилии.

Заметив князя, советник первым солидно, без единого намека на подобострастие, уважительно поклонился. Его примеру дружно последовали и остальные. Адам в ответ склонил голову:

— Здравствуйте честные мужи гребенские, по здорову и тебе, уважаемый Пахомий. Я смотрю, много дел у вас…

— И тебе по здорову быть, князь. — С достоинством ответил Саблин. — Мы одно дело делаем и от другого не бегаем. Слышали, набольшим тебя в замке оставили, князь, верно ли?

Адам с интересом слушал советника, вдруг заговорившего нарочито народным языком, доселе за ним не замеченным, видимо, решил он про себя, так Пахому сподручнее среди людей своих вести разговор.

Ответил Борут открыто и четко, вполне сознавая, что лишнее упоминание графа не станет для горожан приятным, но вместе с тем, желая сразу расставить все точки на «i»:

— Верно, я со вчерашнего дня кастелян Чернагоры и всех владений в Гребенских горах графа Шлоссенберга.

Но и тени ропота или недовольства не проскользнуло среди присутствующих. Чуть невпопад кивнув каким-то своим мыслям, Пахом оглядел собравшихся и распорядился:

— Кондрат, займись делом заместо меня, а нам с князем Адамом надо наособь поговорить. Верно ли, князь?

— Верно, господин советник, за тем и пришел к тебе.

Спустя недолгий срок оба оказались в той самой оружейной. Доспех, уже заново начищенный до блеска красовался на прежнем месте, лишь легкий, еле уловимый запах порохового дыма, исходящий от части оружия и казалось самих стен, напоминал о недавней битве.

— Великое дело свершилось этим утром, князь и за то честь тебе и хвала. Слово свое, данное тебе, помню, да и прежний наш уговор тоже. Ведь люди тебе нужны, воины, так думаю?

— Да. Замок за мной, но без воинов ничего не выйдет. Надо безотлагательно объявить набор в полк. Что подскажешь, присоветуешь? — Адам четко видел, что его собеседник искренен и готов уже без дополнительных условий и проволочек ответить на все вопросы.

— Думаю, к завтрашнему дню полсотни добровольцев ты соберешь смело. Еще отряды от семей, моих двадцать, Столетовы и Стрельцовы — два десятка на круг, Ананьины — пятнадцать сабель, да у Доневых человек без малого дюжина. Получается, почти семьдесят всадников.

— А в бронях сколько из них? — Перечисленные семейства явно не исчерпывали почти полсотни родов Гребенска, но видно советник назвал своих надежных сторонников.

— Полный доспех — кольчуга, шлем с бармицей, наручи, рукавицы, есть у двух десятков точно. У остальных стеганки, шлемы легкие, сабли и мушкеты. Пистолей мало, толку от них в горах не много, — словно извиняясь, или, скорее, поясняя, добавил советник.

Услышанное изрядно порадовало Адама. Одоспешенные воины — ударная сила любого войска. На круг выходило сто двадцать сабель и мушкетов уже к завтрашнему дню, что ж, с такими силами можно затеять серьезные дела, вот и следует теперь о том поговорить с советником.

— Уважаемый Пахомий, врага мы разбили, но не уничтожили. Часть сумела уйти и Ральф Крикун — среди них. Думаю, надо снарядить отряд преследователей и захватить их логова. Там запасы, оружие, зелье огненное, пленники, а главное, сами укрепления, в которых разбойники быстро оправятся и снова начнут угрожать и городу и торговым обозам.

— Согласен, надо добивать пока слабы, да и не ждут они такого, уверен, сидят теперь раны зализывают… Но сделать все надо срочно и тайно, иначе лови ветра в поле…

— Значит, завтра наберем охочих до драки молодцов и в ночь двинем в горы.

— Проводники нужны. Мы, знамо дело, пленных поспрошаем крепко, — и, откликаясь на немой вопрос князя, добавил успокаивающе, — но не до смерти. Только все равно…

— Если толком объяснят — найдем быстро, я с Шатуном хочу сговориться, пусть проведет до места нужного.

— Толково. Трогг мужик серьезный и с теми разбойниками, что на Гребенск напали враждует издавна…

Последняя фраза показалась князю любопытной. «Вот значит, как… враждует с теми, что напали… а с другими наоборот, видать, дружбу водит… ох и не прост охотник… и с дворянами знакомства водит и с Марфой, а через нее с тем же Саблиным… Вот и проверим, что за человек, разом».

— Переговорите с главами семей и будьте готовы выступать.

Оба поднялись с низких деревянных кресел и Пахомий, верно угадав новый замысел князя сказал:

— Вы, князь Адам, на площадь собираетесь? И сей же час хотите народ кликнуть себе на службу?

— Так и есть, — порадовался проницательности Саблина Борут. «С умным легко заедино быть — сам знает, чем и когда помочь, лишний раз не требует носом тыкать да приказывать».

— Так я и люди мои с вами поедем. И нам честь и вам почести.

— Добре. Тогда созывайте воинов, не мешкая.

Пышная и так воинственно выглядящая процессия собрала вокруг себя полгорода. Звонкий голос боевого рога Саблиных разнесся далеко, достигнув самых отдаленных уголков Гребенска и острой иглой кольнув сердце ходившего мрачнее тучи Куцего, который в тот миг стоял посреди опустевшего двора своего трактира.

Адам не стал сходить с коня. Буран, чувствуя всю важность и торжественность момента, застыл неподвижно, лишь поводя огненным глазом по сторонам.

— Слушай, слушай, слушай! Честные люди града Гребенска! Князь Адам Борут, славный защитник нашего города, кастелян Чернагоры объявляет о наборе в полк всем охочим до ратной службы храбрецам!

У Мити оказался звонкий, ясный и на удивление громкий голос. А может, просто тишина такая стояла? Кто знает? Дмитрий повернувшись к Адаму, молча, одним взглядом спросил — что делать дальше? И Борут, благодарно качнув ладонью, привстал на стременах и сам обратился к горожанам.

— Здравствуйте гребенцы! Завтра, в полдень, жду молодцов к себе — в замок. Кто явится конно и оружно — станут товарищами нового Гребенского полка! А кто придет сам-третий — получит оружие и всю воинскую справу от меня. Платой не обижу. Обещаю беречь жизнь каждого из своих воинов и пусть в том Господь будет мне свидетель.

Снова опустившись в седло, Адам замолчал, спокойно озирая сотни человеческих лиц, седобородых и еще безусых, юных и взрослых, мужских и женских. «Теперь это мой народ» — твердо решил он сам для себя.

— Слава князю Адаму! Борут! Борут! Гайда! — многоголосый клич разнесся над площадью, подхваченный сотнями глоток.

Адам в ответ молча снял шапку и склонился в седле, в знак благодарности к жителям Гребенска.

Глава 2

Улица уже опустела, всех убитых и раненых увезли под властным руководством советника Саблина, лишь редкие прохожие медленно брели, то и дело останавливаясь и разглядывая разрушения. А Марица все стояла, до боли сжав кулаки, не сводя невидящего взгляда с далекого и такого близкого замка Чернагоры.

Она вздрогнула, когда рука Павла осторожно легла на ее плечо и посмотрела на него таким отрешенно — чужим взглядом, что Пашута растерялся, почувствовав странную робость, забыв, что хотел сказать.

— Пойдем в дом, Марица! — Наконец произнес он хриплым голосом. — Я сходил в церковь, за котомкой отца Филарета. Надо бы заварить травы. Или пусть Клава…

— Что? — Спросила девушка, но тут же воскликнула: — Да, да, пойдем. Я задумалась… Нет, я сама заварю.

В доме было тихо, отец Филарет внимательно глянул на девушку, принимая у Павла свою котомку. Она успокаивающе улыбнулась, правильно оценив его взгляд:

— Я помогу вам, отче, только скажите — что сделать.

— Вот и хорошо, — улыбнулся он, — а то одному мне не справиться. Ну что, спасем доброго молодца? — Его слова прозвучали так весело и лукаво, что даже Павел немного просветлел.

Рассказав Марице как заварить травки, которые он отобрал, священник вернулся в комнату, где лежал сын головы. Павел принес воды, и скоро пахучие лекарства были готовы. В небольших плошках девушка расставила их на столе, рядом с кушеткой. Павел принес бинтов, которые успела наготовить тетка Клава.

— Ну вот, можно и приступить, — довольно сказал священник, засучивая рукава подрясника.

Отец Филарет склонился над раненым, внимательно разглядывая рану на голове. Кровь ему удалось остановить, но парень потерял ее слишком много. Повернувшись, священник попросил Марицу подать ему иголку и нить. Девушка бросилась в светелку, где хранилось ее рукоделие, но у лестницы столкнулась с такой картиной, что пришлось задержаться. Тетка Клава, сама с перевязанной головой стояла в дверях, не пуская в дом голову.

— Не пущу! — непререкаемым тоном заявила она как раз. — Да будь вы хоть сам Император.

— Да что это такое! Что ты себе позволяешь, дурища? — Горячился тот. — Мне сказали, что мой сын, Ежи, здесь. Пусти немедленно. Телега уже у ворот, я заберу его Прочь с дороги! — Заметив застывшую у лестницы девушку, он воскликнул: — Марица! Да что у вас происходит? Хоть ты скажи своей тетке! Что с моим мальчиком? Митрий сказал — он при смерти, а меня даже проститься не пускают!

Марица, подумав, что тетка совершенно права, не стоит никому мешать, пока священник борется за жизнь парня, но неожиданная мысль, пришедшая ей в голову, заставила ее подойти и вмешаться.

— Как вы можете! — Воскликнула она. — Он жив еще! И будет жить! И не прощаться с ним надо, а молиться, чтоб отцу Филарету удалось его спасти! А вы!..

Голова открыл рот, но ничего не произнес, и сразу как-то сник, глядя на встрепанную девушку с горящими глазами. Никогда он не видел Марицу такой. Ему захотелось извиниться, и он еле подавил в себе этот порыв, когда девушка отвернулась к тетке:

— Нужна иголка и шелковая нить, священник будет зашивать рану на голове. — Сказав это, и увидев, что тетя правильно ее поняла, быстрым шагом направившись в свою комнату, Марица снова повернулась к голове, все еще нетерпеливо, но уже без напора ожидающему ее слов. — Господин Окора! Ваш сын и правда сейчас на пороге смерти и есть только один человек, который бы мог его спасти. Отец Филарет лекарь. Я разрешу вам пройти, но с условием, что вы возьмете себя в руки и будете наблюдать издали, при этом, не говоря ни слова. У Ежи есть шанс выжить. Не лишайте его этого шанса.

— Боже, — прошептал голова, выслушав спокойную и полную силы речь девушки, слеза скатилась по его щеке, но он этого не заметил. — Он… его спасет? Марица, что мне делать? Я на все готов. Если, что надо…

— Вы же глава города! Есть и другие раненые, не только ваш сын! И нет возле них такого лекаря. А сколько разрушенных домов, сколько осталось вдов и сирот, потерявших своих близких. Вот Пахом Саблин, сколько всего делает!

— Пахом Саблин! — Вспыхнул голова. — Видел я, что он делает! Старый черт даже не удосужился поставить меня в известность о нападении, а теперь все о нем говорят… Да кем он себя возомнил!

— А может, стоит прислушаться к нему? — Не сдалась Марица. — Посмотрите — Гребенск нуждается сейчас в помощи, в вашем руководстве больше, чем когда бы то ни было. Неужели вы не пойдете на мир с Саблиным, забыв обиды, ради горожан?! Хотите, чтобы люди помнили ваши дела годами — действуйте сейчас. И если вы будете заодно с Саблиным, тогда и только тогда, вы сможете добиться очень многого. Да вы и сами это знаете!

— Знаю? Да, да… А что Ежи?

— Пойдемте. Только — помните — ни слова.

Тетка Клава, уже была около кушетки с раненым. Заметив Марицу с головой, она лишь неодобрительно стрельнула глазами на последнего, но не сказав ни слова, быстро вышла за дверь.

Голова встал у стены, как ему велела девушка. Ему почему-то даже в голову не пришлось ее ослушаться. Мертвенная бледность сына и нож, все еще торчащий из груди, произвели на него странное впечатление. Он другими глазами взглянул на отца Филарета, который ловкими и быстрыми движениями зашивал длинную рану на голове его сына. Младшего сына, самого любимого. Единственного, оставшегося при нем. Двое старших давно покинули его, один — стал шкипером, другой служит в императорском войске. Только Ежи никуда из Гребенска ехать не захотел. Утешение для отца на старости лет. Сильный, умный, красивый и такой молодой! Имея за плечами немалый боевой опыт, он сразу понял, что жизнь Ежи может спасти только чудо. Михал Окора сглотнул, отвел взгляд в сторону, заметил старинную икону Спаса Неркукотворного, висевшую в углу комнаты и замер, едва шевеля губами.

Только поздно вечером Марица добралась до комнаты, устав так, как не уставала уже давно. Сил не было, на душе было тяжело, хоть и хотелось просто лечь и уснуть. Забыться, не думать, не вспоминать.

Но раз и навсегда заведенная привычка, помогла ей преодолеть эту слабость. Она опустилась на колени и, несколько минут помолившись перед образом Божьей Матери, отогнула край ковра, постеленного перед кроватью, и вынула из пола кусок доски, пользуясь небольшим кинжалом. Достала из открывшегося тайника старую потрепанную книгу в мягком кожаном переплете. Когда-то давно, эта книга выглядела как царский подарок — уголки обложки были отделаны золотом, в ее центре красовалась серебряная шестиконечная звезда с округлым портретом в середине. На портрете была изображена девчушка лет двенадцати вся в светлых локонах и кружевах. Теперь, несмотря на то, что девушка все эти годы относилась к этой вещи очень бережно, она выглядела по-другому. Края обтрепались, все уголки из золота были утрачены, кроме одного — тускло блестевшего желтизной. Возможно, и с ним придется расстаться. Серебряная звезда была вся исцарапана, а портрет девчушки почти полностью выцвел, остались только глаза — немного удивленные и счастливые. Когда-то и Марица так смотрела на мир.

Поднявшись с колен, она устроилась за маленьким столиком в углу комнаты и раскрыла книгу почти в конце. Все странички были исписаны мелким красивым подчерком, пустыми оставались только десяток, не больше.

Ева взяла в руки перо, хранившееся в небольшом деревянном кубке на ее столе. Окунула в стоящую рядом чернильницу и аккуратно вывела в книге дату:

25 июня 1647 года от р.х.

Немного подумав и взглянув на темнеющее окно, она перечеркнула цифру 5 аккуратной чертой и вместо нее вывела шестерку.

За окном чернела ночь. Луна спряталась за облаками, но звезды сияли ярко. Пламя свечи чуть колебалось, на пожелтевшие от времени листы ложился ее неровный свет. Предыдущая запись была совсем короткой.

Марица пробежалась по ней глазами.

«18 июня 1647 года. Дорогой отец. Ты видишь, как хорошо мне здесь, как все меня любят, и я тоже всех люблю и привыкла уже к этой простой и спокойной жизни. Но странная тоска не покидает меня. Кажется, нет причин для нее, но сердце томится и чего-то ждет. Поверь, я еще не полюбила никого так, как ты маму, но не любви я жду, да и не могу я об этом думать, ведь нет никого здесь, кого ты бы одобрил в качестве моего жениха. Сегодня опять была вечерка. Всем было весело. Митяша сегодня тебе бы понравился. Он спел нам всем такую песню, что слезы навернулись. Я обязательно разучу ее. Он сказал, что это старинная песня воинов русинов. Странно, что раньше ее не слыхала. Прощай, папа. Я очень устала, потому напишу обо всем подробнее через несколько дней.

Твоя Е. М.»

Марица стала бережно листать странички, почти не читая, глаза выхватывали отдельные строчки:

«…сильное потрясение… нашли в страшном виде, тело было изуродовано… бедная девушка, а ведь я даже имени ее не знала. Она-то в чем виновата? За что пострадала? Говорят… давно простила, но даже мысли нет, чтобы вернуться… ты же знаешь, дед ни перед чем не остановится… только тебя ему простить не смогу… за сестру и за него тоже, каждый вечер…»

И вот последняя запись. Только жизнь вошла в колею.

Как же недавно это было и как давно. Прошло лишь несколько дней…

Марица окунула перо еще раз и стала бегло выводить ровные строчки под исправленной датой. Следовало успеть написать все, пока горит свеча.

«Милый папа, прошло лишь несколько дней, а столько всего произошло, что я и не знаю, как все это уместить на оставшихся страницах. Я помню, как ты сказал, что когда я допишу последнюю страницу, мое детство кончится. Думала это не так, ведь взрослой мне пришлось стать давно. Но сегодня я поняла. Ты был прав! Уверена, что пишу в последний раз. Я все-таки оставалась беззаботной девчонкой, а сегодня мне пришлось повзрослеть. Пора мне выйти из спячки, как любил говорить ты, и начать такую жизнь, чтобы приносить пользу твоему любимому городу. Я понимаю, за что ты его любил, я сама его полюбила всем сердцем. И я рада, что именно здесь, в замке Чернагора ты познакомился с мамой и обрел свою любовь. Как странно, что вы повстречались именно там.

Но об этом я уже писала, хоть и не перестаю удивляться.

За эти дни я перечувствовала и пережила больше, чем за последние полгода. Может это странно звучит, но это так. Все началось как раз в понедельник, когда от руки князя Борута и его воинов пала банда Кречера. Странный человек этот князь. В первый раз я увидела его как раз вечером того дня, когда вместе с графом Шлоссенбергом они направлялись в замок. Да, да, этот граф, сын того самого герцога Шлоссенберга, который убил твоего друга, Петера. Грустно, что я его так и не увидела, грустно и то, что вы так и не смогли помириться, как ты хотел.

Но речь не о том. Князь Адам Борут, как удалось мне узнать от разных людей, прибыл в Вендию из Крайны, славного Пятиградья. Род его старинный, но, похоже, страна была завоевана турками, и войны лишили его всего. Кажется, несколько лет он служил в Париже, но точно пока ничего не узнала. У него есть четверо друзей, я думаю, эта та дружба, о которой ты мне рассказывал. Настоящая. Они готовы отдать за него жизнь, и он за них. Так говорят. И я склонна этому верить. Сегодняшние события это доказали, и не только это. Но я напишу все по порядку, это поможет самой разобраться во всем.

Ах, папа, видел бы ты его на белом скакуне! Верховая езда — это то, по чему я скучала, наверное, больше всего! Но может ли себе позволить это простая девушка? У меня столько вопросов, на которые некому ответить! Граф Людвиг совершенно такой, каким ты описывал его отца. В меру надменный, в меру жестокий, в меру умный. Только еще очень молод. В первый же день пленных разбойников он казнил, призвав на расправу городской совет Гребенска. Потребовал выплатить налоги за два года. Я не уверена, что это придумал он сам, несомненно, кто-то подсказал. Ясно, что сам он о городе не знал ничего, или знал очень мало. И подсказка легла на благодатную почву. Только кто ему посоветовал? Я теряюсь в догадках, хотя подозрения у меня есть. Вряд ли это князь. Не смотря на то, что страшную славу он себе снискал в борьбе с многочисленными бандами, орудующими в этих горах, отчего даже получил прозвание Лют, он производит впечатление благородного и честного человека. Я бы сказала больше, он тот, кто может повести за собой людей. Я знаю, что не должна делать поспешных выводов. И потому хочу в нем разобраться. Что-то подсказывало мне, что его появление здесь может многое изменить. А к добру ли, только время покажет.

Мне удалось поговорить с ним, хотя это получилось случайно. Боюсь, я сильно волновалась тогда. Он был не один. С ними были его русины. Я не помню точно, что ему говорила, но, похоже, он меня слушал, хотя не все ему понравилось в моих словах. Ты же понимаешь, папа, легко ли принимать советы от женщины, тем более от простой девушки! Помню, как нравились тебе мамины советы… Но это ты! А князь, он совсем другой. Видел бы ты его взгляд, когда он в бою. Страшен! Но я опять забегаю вперед.

Он меня выслушал, и даже было впечатление, что ему понравились мои слова. Я начинаю думать, что и ему не безразличен Гребенск. К бандитам у него особая ненависть. И этим он похож на тебя. Но нет в нем твоей мягкости, твоего спокойствия. В нем словно горит огонь, даже когда он просто разговаривает и улыбается. Я таких людей не встречала никогда и мне не с кем сравнить. Рядом с ним я чувствую странную тревогу, хотя уверена, что он ничем мне не угрожает. Даже защитил.

Об этом мне рассказать сложнее всего. Правильно ты ругал меня за беспечность. Случай свел меня со страшным бандитским атаманом, по имени Гамсунг. Страниц осталось совсем мало, а мне столько хотелось рассказать тебе, папа, поэтому подробности опущу.

Гамсунг встретился нам с Матвейкой у реки, на наших глазах он убил другого бандита, и эта участь едва не постигла и нас. Господь нас защитил, ему не удалось это сделать, но, к несчастью, он поставил себе цель — преследовать меня, с самыми низменными намерениями. В первый раз — после того, как мне удалось уйти от него, завладев его же пистолем, он приехал в Гребенск и посмел предлагать подарки. Я не смогла сдержать ненависть и отвращение к нему, забылась, и он в ярости поднял на меня руку. Как же я жалела, что не пристрелила его еще там, в овраге, когда он был на прицеле. Но ты же знаешь, я еще никогда не стреляла в человека и, даже зная, сколько горя он может еще принести людям, я просто не смогла! Я так жалела об этом сегодня! Сегодня я бы точно это сделала, только мне было слишком страшно и не было у меня такой возможности.

И в первый раз и сегодня, меня спас князь. Страшно подумать, что меня ждало в его руках. Помнишь, как я испугалась на той первой охоте, когда вепрь бросился на меня? Я тогда показала себя страшной трусихой, и плакала у тебя на груди, когда все уже кончилось. Сегодня я вела себя не лучше, и нет никого рядом, кому я могла бы выплакать свое горе. Это и к лучшему. Мне стыдно даже писать это, думать о себе, когда столько людей страдает вокруг.

Сегодня была битва. Бандиты напали на Гребенск, и думаю, в этом есть и моя вина. Но и князь в этом замешан. Он унизил атамана на глазах жителей, когда защищая меня, победил в поединке, чуть не убив его своим конем. Милый папа, князь Борут прекрасный наездник, помнишь, как ты восхищался искусством молодого Кабердина? Так вот, он — лучше! Я-то немало повидала, благодаря тебе, и ничего не забыла.

Как же это страшно — когда люди убивают друг друга. Мне повезло — князь опять меня спас, оказавшись рядом.

Я думала, я сильная, папа, ничего не боюсь, все могу, стоит только захотеть, но это не так. Я боюсь битвы, боюсь смерти, боюсь не суметь помочь, боюсь потерять друзей, иногда я даже боюсь своих чувств.

Ах папа, сколько крови, сколько боли, сколько людских страданий приносят войны и сражения. У меня до сих пор все это перед глазами…

А Матвейка пропал, я даже испугаться не успела, тетка Клава не сказала мне о нем. Узнала только час назад, когда он вернулся. Слава Богу, с ним все в порядке, отец Филарет сказал, что рана на руке — не страшная, а он в этом понимает… Ах, да, совсем забыла рассказать. Отец Филарет — это новый священник в Гребенске. Князь Борут освободил его из плена, когда уничтожил банду Кречера. Мне кажется, что отец Филарет настоящий священник, каких на свете немного. Добрый пастырь. Его взгляд… Сегодня оказалось, что он лекарь и очень хороший. Он при мне спас несколько жизней, хотя раны были, по моему мнению — смертельные. Но самое странное — другое. Когда я ему помогала, я все не могла понять, что в нем меня так притягивает, словно знакомы мы с ним давно. А в какой-то миг, он поглядел на меня и улыбнулся, чтобы подбодрить, и эта улыбка… Я узнала его, папа. Не уверена, что он узнал меня, ведь прошло столько лет. Но он — пусть, иногда мне страстно хочется рассказать все хоть кому-нибудь. Нет, не бойся за меня, я не стану этого делать.

Городской совет оценил мастерство отца Филарета, несколько тяжелых раненых принесли вчера — несколько принесут утром. Не знаю, как мы здесь разместимся, но я не против этого. Я твердо решила помогать городу, чем только смогу. Молись за меня, папа, чтобы мне хватило сил и ума.

Последняя страничка. Прощай папа! Сколько всего я не успела тебе сказать! Ведь я могла еще много рассказать про Митяшу, про Ежи, про Марфу, про Орлика и Скворуша, про то, каким героем показал себя Пахом Саблин — и много еще чего.

И про князя. Я много думаю о нем.

Я скучаю по тебе, папа!

Я очень, очень скучаю!

И эти слезы… пусть они останутся здесь, на последней странице, словно, как тогда, я плачу у тебя на груди, но прощаясь с дневником, я прощаюсь только со своим детством, не с тобой. Ты навсегда останешься в моем сердце!

Твоя Е. М.»

Проснувшись еще до рассвета, Марица первым делом спустилась в комнату, где в тяжелом забытьи лежал Ежи Окора. Сегодня должны были привезти еще раненных, которым необходима помощь отца Филарета. Комната была достаточно большой, чтоб вместить несколько кроватей, особенно, если вынести отсюда громоздкую мебель, изготовленную еще дедом тетки Клавы. Хорошо ли это, когда столько больных будут в одной комнате, это уже другой вопрос. Советник Саблин говорил, что это временно, предлагая срочно отстроить домик священника, где отцу Филарету удобнее было бы лечить раненых. Раз уж в его намерения твердо входит проведение в храме служб. Вчера вечером, когда в церкви был отслужен благодарственный молебен Архистратигу Божию Михаилу и всему небесному воинству, даровавшему по воле Божей победу над разбойниками, собралось чуть не половина всех жителей Гребенска. И как узнали? Да ведь и поздно уже было. Но — пришли. И голова был, и Саблин, и многие другие, в которых Марица и не подозревала веру в Бога. Молебен длился недолго, а в конце его отец Филарет сказал небольшую проповедь, от которой у многих на глазах выступили слезы. Столько силы, любви и утешения было в ней, что и Марица почувствовала, как сердце заполняется теплотой. Как страдания последних часов, начинают отпускать, как вера и любовь к Богу наполняет душу такой благодатью, что слезы сами собой текут и нет в них ропота и гнева, а только тихая радость. Именно тогда, после молебна, преклонив колени перед старинной иконой Божей Матери, она твердо поверила, что решение ее правильное, и как бы не пришлось тяжело, она пойдет по этому пути.

Как же смутно еще представлялся ей этот путь, но то, что она станет борцом за спасение города от засилья бандитов, за процветание его, делало ее странно счастливой.

Умывшись колодезной водой, Марица взяла свой лук и стрелы, и выйдя в сад, где давно уже была устроена мишень, около получаса практиковалась в стрельбе. Раньше она всегда это делала с утра. Еще с семи лет, отец не позволял ей пропускать ежедневные занятия с луком. И ей было немного грустно, что в последние дни, она совсем забросила свои занятия. Странно, что именно сейчас, когда жизнь не предвещала ей ни минутки отдыха, ей казалось особенно важным продолжить заниматься совершенствованием своего мастерства. Она словно становилась другой, когда натягивала лук. Плечи расправлены, дыхание замерло, взгляд устремлен туда, куда полетит стрела, миг — и как луч света стрела летит в свою цель. И словно в ответ на последний выстрел, далеко на востоке, над пиками гор Ермунганда, вырвался первый луч солнца.

В кухне, несмотря на ранний час, она застала все семейство в сборе, даже отца Филарета. Марица, едва зайдя, ощутила тяжесть и какую-то душевную тесноту. Лица всех, даже детей — серьезные и насупленные, никак не подходили для утра, ароматно пахнущей каши, нежнейшего творога со сливками и медом и румяного, только из печи каравая. Павел с обмотанной головой, поднял на нее взгляд и подмигнул. Странно было, как он ожил со вчерашнего дня. Тетка Клава раскладывала по тарелкам душистую пшенную кашу, сваренную на молоке, немножко ворча, что Марица задерживается.

— Это не я задерживаюсь, — улыбнулась девушка, усаживаясь возле Матвея, обе руки которого были замотаны бинтами, — это вы рано поднялись. Всем доброго утра!

Тимошка и Тинка нестройно пробормотали ответное приветствие и снова затихли, что было совсем на них не похоже. Даже не ругались из-за какой-нибудь мелочи. Иногда только на Матвея бросали осторожные взгляды.

А тот не смотрел ни на кого.

— А ты где пропадал, герой? — Марица потянулась за крынкой, словно не замечая общее настроение, налила себе парного молока, — с чертополохом врукопашную схватился, или котов диких разнимал?

— Да, какое там, Марица, этот неслух недавно вернулся и руки все в ожогах. Как сам не сгорел… — не сдержавшись, в сердцах вымолвила тетка Клава. — И виниться не желает, мало мне всех забот, еще и за него сердце должно болеть. Вот думаю, может без завтрака его оставить.

— Я и сам есть не буду! — Мальчишка вскочил из за стола, сжав кулаки.

— А ну сядь, — тихо произнес Павел. Матвей замер, услышав приказ отца, глянул недоверчиво. Пашута проговорил, по-прежнему не повышая голос, — сейчас ешь, а позже выдеру — за непослушание. А что героем себя проявил, так молодец, кинжал деда теперь твой будет. Растешь, сын!

Матвейка растерянно оглянулся на Марицу, обвел всех взглядом, опустился обратно на скамью.

— Молока налить? — Нарушила Марица, повисшую над столом тишину.

— Налей, — буркнул он.

— А как все было, Матвейка? — Улыбнулась ему девушка, подвигая кружку. — Может, мне-то расскажешь? А то все, смотрю, знают, одна я мучаюсь от любопытства. Почему так?

— Потому что вы, девчонки все любопытные, — хмыкнул Матвей.

— И я?

— Нет, ты самая любопытная.

— Дразнишься?

— Пошутил я. Пожар мы с ребятами тушили. Я как увидел, сразу в ту сторону побежал. А там уже все наши… Потушили.

— И не страшно было?

— Нет, — Матвей покраснел и добавил нехотя, — немножко, потом уже.

— Не ты ли девочку маленькую спас, — спросил вдруг отец Филарет, внимательно глядя на мальчишку, — говорят, на втором этаже малютка оставалась — забыли ее там, что ли. А какой-то мальчик ее вынес, сквозь пламя прошел. Уж не наш ли герой?

Матвей еще гуще покраснел, опустил глаза, произнес еле слышно:

— Я.

— Я так и подумал, — кивнул священник, — а вот и каша. Дивный аромат. Еще в замке слышал, какая чудесная хозяйка тут живет. Приступим, братия и сестры?

— Да уж пора, батюшка, — произнесла тетка Клава, не скрывая довольной улыбки от похвалы монаха, поставила последнюю тарелку перед собой, — а то остынет скоро.

Мрачное настроение, царившее в кухни, рассеялось, каша, наконец, стояла перед едоками, и можно было начинать завтрак.

Отец Филарет прочел короткую молитву и благословил трапезу.

Глава 3

Все утро Марица помогала присланным от советника Саблина людям распределять, куда поставить койки для тяжелораненых, которых начали приносить на самых разнообразных носилках еще с утра. Многие раны были смертельными и как эти несчастные были до сих пор живы, оставалось загадкой. Отец Филарет осматривал и лечил их, не зная ни минуты покоя. Марица как могла ему помогала, но ее одной было явно недостаточно. Приходилось таскать и кипятить воду, заваривать разные травы, готовить чистые куски белого полотна для перевязок, стирать снятые повязки, развешивая их во дворе, и это помимо того, что каждый раненый требовал постоянного присмотра и ухода. Уже к полудню Марица была без сил. Помощи Клавы ожидать было трудно. Она итак с трудом справлялась с огромным хозяйством, еще умудряясь готовить на всех еду. Павел куда-то запропал сразу после завтрака. Точнее, после того, как исполнил обещанное наказание. Матвея и детей нигде не было видно. Может с Павлом ушли, а может играют где-то неподалеку.

Марица присела на скамейку крыльца, устало выгнув спину. Ей надо было отдохнуть всего немножко, пару минут, а потом снова все сначала. Вода, кипячение, перевязки, стирка. Как хотелось просто сидеть здесь и ни о чем не думать. Закрыть глаза и представлять, что она вовсе не здесь, а где-то далеко-далеко, на берегу моря. Ласковый ветер шевелит непослушные прядки, выбившиеся из косы, белые паруса больших и малых суденышек трепещут и вздуваются под порывами ветра, запах моря… такой чудесный, такой знакомый. Вдали идет погрузка небольшой шхуны, моряки быстро снуют по сходням туда и обратно. Пара рыбачьих лодок пристает к берегу недалеко от Марицы. Молодой высокий рыбак с дочерна загорелым лицом приветливо машет ей рукой. Она улыбается в ответ. Кажется, видит его уже не в первый раз… Вдали кричат торговцы рыбой, ею торгуют прямо на пристани, покупатели всегда находятся. Каких только морских деликатесов не повидала Марица здесь на пристани. Скоро проснется кормилица, задремавшая рядом, станет торопить ее назад, говорить, что опаздывают на обед, что дед опять будет сердиться и достанется ей, кормилице, а с нее, Марицы, все как с гуся вода. Лишь о своих развлечениях и думает…

Марица вздрогнула и открыла глаза. Оказывается, она заснула, прислонившись к нагретым солнцем гладким бревнам крыльца. А ведь просто присела на минутку отдохнуть. Ее ведь столько дел ждет.

Она поднялась, быстро поправила косу, одернула платье, оглянувшись и никого не увидев, зашла в дом, работы до вечера предстояло еще так много.

Она поднялась, заплела распустившийся кончик длинной русой косы, доставлявшей ей столько хлопот, с тех пор, как снова отросла за два последних года, зашла в дом, работы до вечера предстояло еще очень много.

После обеда, когда Марица вышла на главную улицу Гребенска, город как будто вымер. Но это было только первое впечатление. Очень многие молодые ребята отправились в замок устраиваться на службу к князю. А казалось, что все жители. Однако, вскоре, когда она свернула в проулок за ратушей, она увидела, что рынок практически полностью восстановили после сражения и торговля идет довольно бойко, хотя сегодня покупателями были в основном женщины.

Стайка девушек собралась возле лотка со сладостями и Марица подошла к ним поздороваться. Они радостно приветствовали ее, засыпав вопросами о здоровье Ежи.

Пришлось рассказывать подробно, как проходит лечение. Миниатюрная Ангелина, смотрела на нее, широко открыв большие васильковые глаза на бледном от волнения лице. Ее рыжие кудряшки непослушно выбивались из косы, делая заостренное личико просто очаровательным. Марица знала, что девушка неравнодушна к младшему сыну головы. Обидно, что Ежи так слеп и не замечает ее. Поэтому Марица, щадя ее чувства, старалась представить все в более радужном свете, чем было на самом деле. Несмотря на это, Ангелина побледнела еще сильнее и просительно посмотрела на Марицу.

— А можно мне, — нерешительно начала девушка, — приходить к вам — помогать? Я слышала, что к вам привезут еще раненых.

Марица обрадовано заулыбалась, любая помощь казалась ей сейчас просто даром небес. Тем более, Лиина, единственная дочь старого охотника Януша, отлично разбиралась в травах и сама лечила отца, когда прошлой весной, его сильно изранил лесной кот. Марица с такой благодарностью согласилась на предложение Ангелины, что еще четыре девушки сразу обратились к ней с той же просьбой, наперебой рассказывая, чем они могли бы помочь. Тут же договорились, что Лиина и Соня придут уже сегодня, а три других — начиная с завтрашнего дня, после того, как управятся со своими делами по хозяйству. Марица знала, что, по крайней мере, у двух из девушек, среди тяжелораненых были братья.

Марица даже удивилась позже, что такая мысль не пришла ей в голову самой, настроение у нее сразу улучшилась, она стала замечать, какой прекрасный сегодня день, как ласково светит солнце, как нежно шелестят листья березы, как красиво смотрятся дальние пики гор в шапках причудливых белоснежных облаков.

Купив необходимые ей травы, она шла обратно мимо лавки белошвеек, когда обратила внимание, на трех породистых лошадей, стоявших у привязи. Решение заглянуть сюда пришло как-то внезапно. Ей вдруг отчаянно захотелось заказать себе красивый наряд, хотя прекрасно понимала, что это лишь мечта, ей некуда будет его одеть. Тем не менее, она толкнула дверь и вошла в лавку. В просторном помещении швея разговаривала с богато одетой девицей, рядом с которой стояли два молодых дворянина в охотничьих костюмах. Тяжелые охотничьи тесаки, шпоры на высоких сапогах, золотая отделка поясов — все было и удобно и не лишено элегантности. Марица помнила, что и Гамсунг по одежде мог сойти за человека благородного происхождения. Казалось бы, этот урок должен был научить ее не судить по одежде, но было что-то еще в них такого, может манера держать себя, что у Марицы не осталось сомнений, что перед ней аристократы. Может даже дети барона Радослава Веричева, о котором она слышала от Марфы. Правда, рассказывая о трех его сыновьях Марфа и словом не обмолвилась о дочери.

Один из молодых людей обернулся на стук закрываемой двери, и она поняла, что ему не больше шестнадцати лет. Он с любопытством рассматривал Марицу, потом незаметно подтолкнул локтем второго, посмотри мол. Оба явно скучали, в ожидании пока их спутница договорится обо всем с мастерицей. поняла, что они действительно братья. — Старший, настоящий красавец лет двадцати, высокий, с темными глазами, смотревшими с пристальным вниманием из-под сросшихся черных бровей, небольшие аккуратные усы и густой темный чуб над светлым лбом. И все же сходство юношей было столь разительным, что Марица без труда поняла, перед ней кровные братья.

Она постаралась скрыть улыбку, когда старший тоже стал поглядывать на нее с нескрываемым удивлением. Марица же подошла к прилавку и стала рассматривать разноцветные отрезы тканей, словно внимание молодых людей ее вовсе не трогало.

А посмотреть тут было на что, давно уже девушка не видела столько красивых и дорогих тканей, тут были и бархат, и шелк, не удивительно, что юная девушка никак не могла определиться, какая ткань ей нужна. Вот самой Марице сразу бросился в глаза нежно-голубой шелк.

— Драган, — вдруг произнесла девушка, даже не обернувшись, — подойди сюда. Как ты думаешь, мне пойдет этот цвет? Это…, как вы его назвали? — Обратилась она к мастерице.

— Это немецкий шелк, — пояснила та, не выказав никакого нетерпения или недовольства. Только по чуть заметной нарочитой улыбке можно было понять, как она устала отвечать на вопросы девушки.

Младший шагнул вперед, послушно поглядев на отрез ткани изумрудно-зеленого цвета.

— Сестрица, — сказал он, — ты же мечтала о светлом платье, а это чересчур темное будет.

— Но, Драган, милый, тоже самое ты говорил о красном и голубом. А белое, может — мне все же его выбрать, как думаешь? Посмотри, как приятно оно на ощупь.

— Но вчера ты говорила отцу, что не хочешь белое, — напомнил ей брат.

— Да, но я же не видела, какая красивая это ткань. Хотя зеленое мне тоже очень нравится.

— Есть еще несколько светлых оттенков, — попыталась вмешаться мастерица, — если пожелаете, я сейчас принесу. И стоить они будут немного дешевле….

— Не стоит, — надула губки девушка, — меня вполне устраивает белый цвет… Или этот зеленый. Драган, ты же сам говорил, что мне нужно зеленое. Еще настаивал, что оно подойдет к моим глазам. Забыл? Ярик, скажи хоть ты.

— Решай сама, Елена, — произнес старший с едва заметным раздражением, мало интересуясь решением сестры, и покраснел, заметив улыбку Марицы, с которой не сводил глаз. И добавил. — Белое лучше.

— Ты как отец! Нет, ну посмотри, а может вон ту ткань? Драган?

— Позвольте вам помочь, — очень любезно произнесла девушка, обращаясь к Елене. Та обернулась, с недоумением глянув на посетительницу, которую до этого не замечала. В ее глазах проскользнуло высокомерие, но Марица, словно не заметив этого, продолжила: — У вас черные волосы и очень красивое лицо, яркий цвет вам очень подойдет, он только подчеркнет вашу красоту. И ваш брат совершенно прав, зеленое платье подчеркнет цвет ваших глаз. Редко встретишь глаза такого красивого изумрудного оттенка. А если украсите его отделкой из этого белого шелка, то с вашей красотой, вы затмите даже аристократок из столицы. Впрочем, и второй ваш брат прав, решить можете только вы.

По мере того, как Елена выслушивала девушку, ее лицо светлело. Одним взглядом оценив хоть и простой, но изящный наряд Марицы, украшенный снизу до верху сложной вышивкой, она тут же изменила свое мнение о ней, особенно услышав так много слов, польстивших ее самолюбию.

— Вот видишь, Драган, — сказала она, — я же сразу поняла, что мне нужно именно это. Ярослав, ты согласен?

Старший брат пожал плечом:

— Вполне. Так ты закончила, Еленка?

— Почти! Не торопи меня. — И снова обратилась к швее. — Вы поняли? Это зеленая ткань на платье, и белая отделка. Фасон тот, который вы предложили первым. Когда мне приехать на примерку?

— Через три дня, — ответила мастерица, незаметно бросив на Марицу благодарный взгляд. Было видно, что она совсем отчаялась, что знатная девушка выберет себе ткань.

— Очень хорошо, — заявила Елена, — надеюсь, оно будет готово через две недели. Отец дает бал в честь моего семнадцатилетия, и я должна быть уверена.

Драган оживился, поняв, что выбор сестры сделан. А вот старший, похоже, предпочел бы побыть здесь еще немного.

— А шляпку выбрала? — Спросил он.

— Какой ты невнимательный, — улыбнулась девушка, — Я выбрала ее первым делом. Пойдемте уже. Ведь вы еще хотели купить хлыст в подарок Мирославу.

Кивнув небрежно мастерице, Елена пошла к выходу, сопровождаемая братьями. Ярослав шел последним, и еще раз оглянулся на пороге, бросив на Марицу долгий задумчивый взгляд.

Мастерица со вздохом опустилась на высокий табурет и произнесла:

— Спасибо тебе Марица. А что тебя привело сюда? Тоже хочешь платье для бала? — Пошутила она.

— Да, — кивнула девушка, указав на отрез голубого шелка. — Вот из этой ткани.

— Но оно же… — добрая женщина замялась, глядя на Марицу почти с жалостью, — эта ткань очень дорогая, это…

— Знаю, немецкий шелк. Посмотри, — Марица выложила на прилавок тяжелый кусочек золота — последний уголок от ее дневника.

— О! — Мастерица нерешительно взяла его в руки. — Этого хватит на два платья, а может и на пару шляпок и ленты… А если захочешь еще кружева…

— Нет, нет, только одно, — остановила ее девушка. — Хотя шляпку тоже можно. Не будешь против, если я сама нарисую, какое платье я бы хотела?

— Конечно. Для тебя мы с Милли очень постараемся. И еще, — из этой ткани мы уже начали кроить одно из платьев для баронессы. Но сама знаешь, она уехала. Тебе бы это обошлось немного дешевле. Можно будет подогнать по фигуре.

— Покажи мне его.

— Сейчас, — обрадовалась швея и поспешила в заднюю комнату. Скоро она появилась снова с ворохом легкого светло-лазоревого шелка в руках, который в пламени свечей и масляных ламп, отливал то зеленоватым, то серебристым цветом. Волнение охватило девушку, когда она приложила к себе почти готовый наряд. Она вдруг представила, как входит в красивом платье в большой зал, все оборачиваются, глядя на нее, дед гордо улыбается…

— Мне нравится, — кивнула она, — но кое-что я изменю. Вот здесь и здесь. Я зайду завтра с рисунком.

Немного поговорив об отделке, и шляпке, которую тоже решила заказать, Марица распрощалась и поспешила домой.

Глава 4

Кинжал был длинным и острым с загнутым на конце острием, с удобной костяной рукоятью и навершием, украшенным гравировкой в виде переплётных растений. Матвей осторожно провел по лезвию пальцем, и на коже тотчас выступила капелька крови. Отдернув руку, он досадливо облизнул ранку.

Вообще ему не следовало здесь задерживаться, на каменистом краю скалы возле водопада. Но дедовский кинжал, висевший на поясе, будоражил воображение, да и место здесь, чуть в стороне от подъема к замку, ему очень нравилось. Он живо представил себя своим предком — прославленным героем той давней битвы, о которой сложено столько легенд. И как его предок, Матвей Ражаница, в честь которого он и был назван, именно где-то здесь — метким выстрелом из тяжелого, могутного лука сразил вражеского полководца, попав точно в прорезь забрала глухого, черного шлема. А равного ему во владении кинжалом и вовсе, говорят, не было. Матвей вытащил клинок и сжал его в руке, ощущая приятную тяжесть. Он здесь один, попал в засаду, со всех сторон окружают враги, но они еще не знают, какая жестокая судьба ожидает их от его руки. Лезвие со свистом рассекло воздух, шурша упала ветка липы, это рука врага, подло подкравшегося сзади, осталась лежать на земле. Кинжал деда не знает пощады. Взмах и куст дикого шиповника лишился верхушки, это срублена голова злодея …. Матвей усмехнулся жесткой улыбкой. Что, не ждали?

С дерева сорвалась шишка и ударила его по голове, шустрая белка проскакала на соседнее дерево, хитро поглядывая на мальчика блестящими черными глазками. Матвей погрозил ей кулаком, потирая затылок, обтер клинок от зеленого сока посеченных листьев об штаны и убрал кинжал в ножны.

Посмотреть на водопад хотелось, вспомнил, как на спор прыгнул в него прошлым летом. Чуть не расшибся тогда о камни. Большие округлые валуны далеко внизу, блестели на солнце мокрыми боками, окутанные пеной от падающих вниз струй водопада. Меж ними есть углубление — огромная чаша, глубины в ней достаточно для того, чтобы с головой погрузить даже лошадь. Туда и прыгал, еще повезло, что удалость точно попасть, хотя плечо ободрал о камни. Но самое трудное было решиться оторваться от обрыва и ухнуть в пустоту.

Он зачаровано поглядел вниз, на волне отчаянной лихости подумав, а не повторить ли опыт, теперь уже только для самого себя, словно доказав — он достоин имени и оружия предка. Остановило лишь воспоминание, что Марица и раненые ждут, засунул кинжал обратно в сафьяновые, потемневшие от времени ножны, вышел на узкую извилистую тропу, ведущую наверх, и стал подниматься, то шагом, то бегом. Руки от ожогов почти не болели, после того, как отец Филарет смазал их каким-то маслом и перевязал. На душе было радостно и легко. Даже наказание, которое перенес после завтрака, не омрачало настроения. Напротив, спокойнее стало на душе. Солнце уже поднялось высоко и палило немилосердно. Мелькнула мысль, что зря он не искупался в Ужице, но Матвей тут же отогнал ее, надо было спешить. Хорошо еще, что отпустили его одного, не стали указывать, что мал еще, не зря он все же сбежал из подпола, может, поймут, наконец, что он достаточно уже взрослый.

До замка оставалось совсем немного, и он свернул с тропки, перескакивая через кусты дикой малины и корни деревьев, выбрался на широкую дорогу. Солнце сразу же набросилось на его незащищенную голову, охватило всего жарким теплом после лесной прохлады.

Чернагора высилась прямо перед ним, ворота были плотно закрыты. Матвей остановился на мгновение, смотрел, зачарованно задрав голову, на зубцы стены и выступающие высокие башни. Давно уже хотел внутри побывать, а теперь, похоже, мечта его сбудется. Сердце колотилось, то ли от бега, то ли от волнения. Он подошел к самым воротам, не зная, что сделать — постучать или окликнуть кого.

Тихо здесь было, на ум невольно приходило множество легенд, связанных с замком, еще дед рассказывал, когда был жив, а Матвей был как Тимошка, маленький совсем. Жутковато стало от этой тишины, Матвей не удержался, достал кинжал из ножен, оружие в руках придало немножко уверенности, постучал в кованые ворота рукоятью. Гулкий металлический звук был настолько громким, что мальчик невольно втянул голову в плечи, переживая, что нашумел. Что подумают о нем русины? Может иначе надо? Хорошо графа и дозорных здесь нет теперь. Как-то он побывал здесь с приятелями, еще до приезда молодого графа, набегались по лесу, пить очень хотелось, хотели воды попросить, а под этим предлогам и внутрь заглянуть. Так какой-то старый дозорный им велел проваливать от замка, и еще грозился пострелять их, как зайцев, если не уберутся, а со стены трое местных парней смеялись над ними, обзывали как-то очень обидно и швырялись в них какой-то дрянью. Хотели ребята отомстить им, но Матвей отговорил, толку то, как они в замок проникнут? Его послушали, история забылась тогда потихоньку, у всех семьи и в Гребенске забот хватало, а теперь вот вспомнилось. Этих пацанов-гедов здесь нет — теперь русины хозяева замка.

Как они сражались! Матвей сам мало увидел, не до того было, но Костик рассказывал — из бойницы смотрел, а потом, когда все кончилось — выбежал брата разыскивать и убил своим ножом еще живого бандита. А ведь он всего на полгода старше Матвея. А теперь он сам сможет их не только рассмотреть вблизи, но и поговорить. Если, конечно, пустят его когда-нибудь. Он хотел снова постучать, но не успел.

— Эй, — раздался сверху звонкий, нарочито серьезный голос, — чего надо? И кто таков?

Матвей сделал несколько шагов назад, чтобы увидеть, кто с ним говорит, удивился, приметив над стеной вихрастую голову мальчишки, своего сверстника. А ведь он думал, что детей тут не осталось. Острая неприязнь к наглому мальчишке разом поднялась в душе, и зачем он тут остался, а, может, был среди тех, кто тогда дразнился?

— А ты кто? — Зло крикнул в ответ. — Я по делу. Из города, от Марицы.

— Я-то Борислав, — не приняв настрой Матвея, куда спокойней и рассудительней ответил мальчишка, — вестовой князя. А кто такая эта Марица?

Матвей на секунду задохнулся от удивления — вестовой! Не может быть! Сколько же ему лет?

— Марица — сестра моя, она отцу Филарету помогает раненых обиходить, — ответил Матвей и подумал: «Уж священника этот вихрастый знать должен, если он и вправду вестовой князя», и еще мелькнуло удивленно: «Надо же, Марицу не знает…».

— А-а! Ну, подожди тогда. Я Орлику доложу.

Мальчишка скрылся, но быстро снова появился над стеной:

— Сейчас откроют, — ободряюще крикнул с высоты, махнув рукой.

Голова его снова исчезла, и вокруг опять стало тихо и неуютно. В лесу то Матвею совсем не страшно было, привык один бегать за ягодами и грибами, а возле замковой стены все как-то по-другому было. Казалось, что из густого леса, начинавшегося в нескольких десятках саженей, за ним кто-то наблюдает. Ощущение было таким сильным, что он едва сдержался, чтобы не постучать в ворота еще раз. И чего медлят!

Наконец, раздался скрип, и одна половинка ворот отъехала совсем немного, ровно настолько, чтобы ему протиснуться. Матвей осторожно пролез в эту щель, оказавшись внутри.

Воротина за спиной захлопнулась, послышался лязг закрываемых засовов, но Матвей этого почти не заметил, слишком много интересного сразу открылось перед ним. Тот самый вестовой стоял рядом с огромным русином из дружины князя. Матвей замер, глядя на сурового воина. От него исходила опасность и какая-то непонятная сила, захотелось провалиться сквозь землю. Никогда Матвей не понимал это выражение, а сейчас вдруг понял.

— Так это ты стучал? — Грозно спросил огромный, словно гора, воин, глядя на Матвейку холодными, как лед, голубыми глазами.

Не дождавшись ответа, заговорил снова:

— От отца Филарета, говоришь? Ну, рассказывай, кто таков, зачем пожаловал. — И добавил, чуть помедлив. — А что монах, не приключилось ли с ним чего? Ну, отвечай, чего примолк!

— Матвей я, из Гребенска. — Быстро заговорил мальчик, не в силах отвести завороженный взгляд от воина. — Марица, моя сестрица здесь уже бывала, а отец Филарет у нас сейчас, в доме. Раненых лечит. Ему лекарства нужны. Вот меня и прислали. Некому больше, — словно оправдываясь, пояснил он, — слишком раненых много. Все заняты.

— Так ты брат Марицы, — кивнул воин, взгляд его чуть потеплел, но мальчику все равно было не по себе. Казалось, исполнилась его мечта, увидеть совсем близко того самого русина, победившего Акулу, даже разговаривать с ним, а теперь и не знал как себя вести при этом, боялся лишнее движение сделать. — Добрый кинжал, — произнес воин все тем же холодным тоном, — булат… откуда у тебя такой? Ну-ка, дай глянуть.

— Нет, — выдохнул Матвей и даже сделал шаг назад, накрыв ладонью рукоять кинжала.

Огромный воин уже протянувший руку за оружием, удивленно поднял брови, отчего волосы на затылке Матвея зашевелились от ужаса.

— Н-н-нельзя, — заикаясь, пробормотал он, — это реликвия семьи, я теперь его хранитель и только друг может прикоснуться к нему.

— Даже так? — Удивился русин. — Ну ладно, коли реликвия. Славко, проводи гостя в комнату отца Филарета.

И потеряв всякий интерес к Матвею, он развернулся и твердой походкой направился вглубь двора.

— Чего встал? Идем или как? — Донеслось до Матвея, и он только сейчас вспомнил о присутствии вестового. Чувствуя, что краснеет, оттого что этот мальчишка все видел, он мрачно кивнул:

— Тебя жду. Веди.

— Ха, меня он ждет… Не боись, Микола — он тока с виду такой грозный… ты чего кинжал то ему не дал? Не съел бы, чай, — беззаботно и чуть насмешливо заговорил Славко, и сам не спеша тронуться в путь.

— Тебе, что за дело? Перед тобой, что ли, ответ держать? — Матвей сплюнул на землю и посмотрел вызывающе. — Мне твой Микола мне не указ. Бояться его — вот еще! Это ты вестовой, а у меня хозяев нет.

— И что, много тебе радости, что хозяев нет. Я-то воином стану. А ты кем? Бандитом?

Руки Матвея невольно в кулаки сжались. Что он себе воображает? Посмотрел презрительно:

— Я-то в сражении с бандитами участвовал, а ты что делал? В замке прятался? Ну, конечно, мал еще, хоть и вестовой.

Славко озадаченно глянул одним глазом на нежданного гостя. Открыл рот, собираясь что-то сказать, но вместо этого лишь махнул рукой и уже без лишних слов заехал ему прямо в правую скулу. Тот от неожиданности и точности попадания поначалу отступил на два шага, но тут же решительно кинулся на противника. Не дожидаясь нового удара, он ухватил Славку за рубашку и повалил на вытертые камни двора, стараясь прижать того к земле.

Не дожидаясь нового удара, он ухватил Славку за рубашку и повалил на вытертые камни двора, обхватив локтем шею и стараясь прижать того к земле.

Но соперник оказался ничуть не слабее, и после короткой и ожесточенной возни, Славко сумел вырваться из захвата. Оба поднялись тяжело дыша и сверкая друг на друга глазами. Продолжать драку, почему то не хотелось. Первым молчание нарушил Матвей.

— Получил? Может, еще хочешь? Тебе еще повезло, что руки болят, а то… — Тряпица с правой руки Матвея оказалась на земле и Славко бросилась в глаза обезображенная ожогом кожа, покрытая вскрывшимися уже волдырями и прилипшими мелкими камешками и песком. Матвей же, от злости и обиды никак не мог остановиться, — это у вас в Чернагоре так всех встречают? Или только мне повезло?

Славке вдруг стало ужасно стыдно. Вот ведь, и чего он на этого мальчишку набросился? На гостя в их замке?! Только теперь весь ужас и позор от содеянного дошел до сознания юного вестового.

— Ты, это, — произнес он, сглотнув, — повязку-то подбери. Я ж не думал… Болит? Может, Орлику руку покажешь? Он раны хорошо лечит.

— Сам справлюсь, — буркнул Матвей, подобрал тряпицу, попробовал стряхнуть грязь с руки и чуть не взвыл, от пронзившей боли. Еле сдержался, прикусив губу. Произнес сквозь зубы, — есть тут вода? Промыть надо.

— Колодец. — Ответил Славко, мотнув головой в сторону конюшни, — пойдем быстрей.

Матвей молча последовал за ним, и даже не стал возражать, когда вестовой, ловко зачерпнул воды, нерешительно замер с ведром в руках. Подставил обожженную руку:

— Лей! Да не так быстро! Ууу… больно! Давай еще. Видишь, не все смылось. Да и легче от холодной воды.

— Где ж тебя так угораздило? — Славко уже приноровился лить воду тонкой струйкой из вновь наполненного ведра.

— Пожар тушили, — Матвей прикрыл глаза от облегчения, ледяная вода приятно охлаждала горящую огнем кожу. — Рубашка загорелась. Схватился по глупости за балку, а она вспыхнула. Хорошо еще снять успел ее, а то бы весь мог угореть.

— А как сражение? Убил кого-нибудь?

— Нее, — Матвей усмехнулся, — не видел я ничего, только когда все уже кончилось. А жаль. У меня и ружье свое есть.

— А у меня кинжал только, правда, не такой, как у тебя. — Он решительно забрал у Матвея повязку и тщательно ее отряхнул. — Давай, сам перевяжу. Да не дергайся. Я умею. Собаку свою перевязывал, когда ее соседская покусала.

— Эй, осторожнее. Я ж не собака! Давай, давай. Пошутил я. А что у тебя за кинжал?

— Тоже старинный. — Славко закончил вязать, вынул из ножен свое оружие. — Не реликвия правда, у разбойников нашли. Андрей-резчик рукоятку приделал. Смотри — красота какая.

Хочешь подержать?

— Да-а, — выдохнул Матвей, рукоятка ему понравилась. Он осторожно взял кинжал в руки, рассматривая причудливый узор. Навершие в виде головы орла, вокруг рукоятки он разглядел барса и медведя. А сам клинок был прямым, чуть покороче, чем у него, с тремя продольными канавками. — Острый!

— Батя мой — оружейник, починил его недавно. У него любой клинок острым становится.

Матвей вернул кинжал, не хотелось выпускать из рук отполированную до блеска рукоять.

Заметил, как Славко смотрит на его кинжал, засовывая свой в ножны. Напрягся в ожидании просьбы, но ее не последовало.

— Пойдем, — улыбнулся вестовой, повернулся, чтоб идти к господскому дому.

— Погоди, — Матвей, закусив губу и глядя с сомнением в серьезные голубые глаза Славко, молчал несколько секунд, словно взвешивая все за и против. Наконец, не отрывая взгляда от вестового, медленно вытянул дедовский кинжал из ножен, протянул рукоятью вперед.

— Но это же… — Славко открыл рот от удивления, оглянулся зачем-то, вздохнул глубоко, словно на что-то решаясь и, наконец, принял у Матвея оружие, стал восхищенно рассматривать. Вернул, так же молча. И увидел широкую улыбку на лице городского мальчишки.

— Меня Матвей зовут, — произнес тот.

— А меня Борислав. Но можно Славко. — Подумал и добавил: — Для друзей…

— Пойдем, Славко, итак задержались.

— Ага.

Пошли рядом.

Матвей оглядывался по сторонам — теперь ему здесь все нравилось — по-другому уже смотрел, не ожидал, что такой огромный двор и столько построек, и дом господский такой красивый с высокими узкими окнами, большим крыльцом с каменными ступенями и резными перилами.

Борислав направился прямо к этому великолепному дому.

— Да погоди, Славко, хоть объясни, что тут где.

Вестовой хмыкнул и оживился. Стал показывать на разные здания, охотно объясняя:

— Смотри — там казарма. Пустует пока. Ньерды-то уехали. Но скоро снова воины будут жить. А вон там оружейная — там мой батя и Андрей работают. Много ломанного — восстанавливать надо. Если хочешь, зайдем, покажу.

— Спешу я, — произнес Матвей, и пожалел сразу, на оружие взглянуть захотелось, — ну если на минутку только.

— Вот увидишь, там здорово, — просиял Славко, — ты сначала возьми, что нужно у отца Филарета в покоях, а потом зайдем. Обед скоро. Ты не голодный? — Вдруг сменил он тему.

— Завтракал, — Матвей хотел отказаться, но они уже зашли внутрь дома и запах жареного мяса, который он сразу учуял, заставил желудок откликнуться голодным урчанием, — давно правда.

— Повара нет, — беззаботно продолжил Славко, — так что сегодня Орлик кашеварит. Тебе понравится.

— Орлик? — Удивился Матвей. — Он же воин!

— Воин должен уметь все, — наставительно произнес вестовой, — нам сюда, — указал он на широкую лестницу ведущую наверх.

Матвей все вертел головой, разглядывая портреты на стене, пол в большой зале, видневшейся в распахнутых дверях, украшенный мозаикой. В таком дворце мог и император жить, подумал мальчик. А Славко указывал на двери, выходившие в широкий коридор второго этажа, негромко поясняя, что за каждой дверью. Матвей и сам отвечал в полголоса, казалось, что в таких хоромах разговаривать громко нельзя.

В комнате священника Матвей почти сразу нашел небольшой ящик с лекарствами, о котором говорил отец Филарет и засунул его в холщовый мешок, который лежал рядом. Матвей вдруг обратил внимание, что его провожатый присел на край широкой, королевских размеров кровати, держась за бок и морщась, как от сильной боли, заметил синяки под глазами, на шее, довольно свежий шрам возле уха. Славко же, поймав его взгляд тут же бодро улыбнулся и вскочил на ноги.

— Все взял?

— Ага, — Матвей, не удержался, спросил: — Это где тебя так?

Славко пожал плечом, а потом зло сверкнул глазами:

— Да, было дело. Подрался тут с одними… Да они уехали уже.

— Это с кем — с сыновьями гедов-дозорных? Один против всех? — С интересом спросил Матвей.

— Ты что их знал?

— Видел пару раз, — хмыкнул Матвей. И тут же спросил серьезно: — Худо тебе пришлось? Сколько их было?

— Пятеро, кажется. — Славко передернул плечом и вдруг добавил: — Был бы ты рядом… — Но тут же оборвал себя. — А-а! Ничего, зачем вспоминать, на мне все быстро заживает. Как на собаке — это Марек так говорит.

«Все на одного? — Подумал Матвей. — Жаль, что уехали!». А вслух спросил:

— А Марек? Кто это?

Они вышли из комнаты монаха и стали спускаться на первый этаж. Сейчас Матвею стало видно, как прихрамывает вестовой на правую ногу, а сам весело, хоть и негромко рассказывает о русинах. Ничем не показывает, что не совсем здоров еще. Видно, не сладко ему пришлось, а еще он добавил. Нехорошо получилось.

— Стой! — Матвей сам этого от себя не ожидал, а Славко остановился на ступенях, обернулся к нему. — Будем друзьями?

— Эй, Матвей! Я такими вещами не шучу. Ты чего это, вдруг? Мы уже друзья, память у тебя короткая. — Весело сказал Славко.

— Ага, а у тебя длинная, болтун ты, Славко. Я просто ясность люблю.

— Может и болтун, а ты зануда. Ладно, потопали.

И так Матвею на душе легко стало, захотелось остаться здесь. Пожить немного рядом с новым другом. Замок, воины, оружие, а по вечерам бы истории друг дружке рассказывали — Матвей бы мог многое рассказать. А Славко бы ему показал здесь все. Он так замечтался, что не сразу понял, что они уже в кухне, на широком столе стоит котел, от которого исходит такой дивный аромат, что рот сразу наполнился слюной. Матвей сглотнул и встретился глазами с Орликом, который уже ел большой деревянной ложкой что-то похожее на перловую кашу с мясом.

— Первее Хортичей явились, в разведчики, что ли, взять? — Усмехнулся он, — Ну чего встали? Давайте-ка, хлопцы, берите ложки, да садитесь к столу.

Ребята не заставили себя ждать, но все же, когда они оказались у котла, Орлик уже поел и поднялся:

— Ну вот, вы кушайте, пострелята, а мне уже пора — дел много.

Он одним глотком осушил кружку травяного чая и быстро вышел, оставив их одних. Славко и Матвей тут же набросились на еду, черпая из котелка по очереди вкусное варево и, лишь утолив первый голод, Матвей, который наслаждался причастностью к воинскому обеду, не удержался, спросил:

— А чего он? Какие дела?

— Ну как же! Ты что не знаешь ничего? Ваши ведь придут, Гребенские, — Славко с удовольствием облизал ложку и задумчиво заглянул в котел.

— Не знаю, — признался Матвей, — я вчера из дома не выходил, а с утра — сразу к вам, в замок. Откуда ж мне знать.

— И что, домашние ничего не рассказывали? — Славко зачерпнул еще ложку каши с большим куском мясо и стал медленно, смакуя, жевать, умудряясь хитро при этом ухмыляться.

Матвей пожал плечом и тоже зачерпнул вкусной еды, хоть и чувствовал, что сыт уже. Но отставать от новоиспеченного друга не хотелось, и он жевал, набив полный рот, бросая на Славко недобрые взгляды.

— Ну, смотри, — Славко придвинул к себе кружку с чаем, — Думаешь, зачем князь Борут в город ездил вчера?

— Не знаю. А зачем?

— Объявить всем, что войско набирает. И сегодня все желающие — сюда в замок придут. Князь с Орликом и Скворушем отбирать будут, кто годен, а кто нет.

— Войско, — взволнованно повторил Матвей. Глаза его вспыхнули, ложка с мясом так и застыла в воздухе.

— Ага, — довольный произвольным эффектом, Славко уже без всякого гонора, стал охотно рассказывать, — для замка гарнизон нужен, это раз, здесь-то никого почти не осталось, а это же замок, понимаешь? Здесь дозорный нужны, а они ведь все с графом уехали.

— Ага, понял.

— Ну вот, но это не все.

— Не все? — Эхом повторил Матвей.

— Ага, самое главное — другое.

— Чего это? — Нетерпение все сильнее прорывалось в вопросах Матвея. Ведь князю не только воины нужны. Вон Славко — вестовой, а может и ему бы место нашлось.

— Главное — это войско набрать. — Заговорщическим тоном быстро говорил Славко. — И не просто, абы кого, а лучших самых, потому что уже сегодня в ночь…

— И что будет сегодня в ночь? — Прервал его холодным тоном возникший в дверях Скворуш. С мрачным видом он прошел к котлу и занял место напротив притихших мальчишек.

— Чего замерли? — Скворуш взял ложку и зачерпнул немного еды, стал аккуратно есть, — я голодный, но детьми не питаюсь.

Славко сидел весь красный, понял, что лишнее сболтнул, Матвей, напротив, побледнев, с удивлением разглядывал еще одного русина. Вот каким он мог бы стать. До Орлика ему вряд ли дорасти удастся, а как этот, одним словом умеющий человека замолчать заставить, он бы, наверное, смог… И ест так необычно, не торопясь, совсем как Марица.

Скворуш уставился на него вдруг тяжелым взглядом. И Матвей сам не понял, как соскочил с лавки.

— Мы поели уже, — пробормотал он.

— Да, все уже, — подтвердил Славко, последовав его примеру.

— А я что, держу вас?

Сашко пару секунд смотрел на них, переводя красноречивый взгляд с одного на другого, потом пожал плечом и отвернулся.

Глава 5

Ребята быстро вышли из кухни, услышали, как почти с отвращением бросил им вслед Скворуш:

— И это вестовой! Язык, как помело!

Славко застыл было на месте, кусая губы, оглядываясь на кухню, потом развернулся, побрел в сторону двора.

Матвей шел рядом молча, но когда вышли во двор, невольно воскликнул:

— Ого, ты глянь!

А посмотреть было на что.

В ворота замка как раз въезжало не меньше двадцати всадников, все молодые, на добрых конях. Улыбались, переговариваясь друг с дружкой, шутили.

— А можно на стену? — Спросил Матвей все еще молчавшего вестового.

Тот пожал плечом, кивнул.

Когда взобрались на стену, увидели сверху, как по дороге к замку, движется много народу — по двое-трое, а иногда целыми группами.

Матвей оживился — стал называть другу то одного, то другого знакомого, Славко немного ожил, даже поинтересовался:

— А кто это на пегом коне?

Незадачливый ездок никак не мог справиться со своим жеребцом. Почти доехав до замка, конь начал взвиваться на дыбы, вертеться на месте, приплясывать, пытаясь сбросить своего всадника — огненно-рыжего мальчишку не старше шестнадцати. Паренек отчаянно пытался удержаться на спине взбесившегося животного, и пока ему это удавалось. Народ вокруг стал останавливаться, многие посмеивались, радуясь неожиданному представлению.

— Ой! Это же Трошка Рыжий! — В голосе Матвея послышалось восхищение. — Ты думаешь, он упадет сейчас?

— Конечно, ты смотри, он же уже едва держится. Ух, усидел!

— Да это он придуривается. Никогда еще он со своего Серко не падал, только если специально надо было. А Серко весь в него, такой же шутник.

— А кто этот Трошка, ты знаком с ним?

Матвей не успел ответить, засмотрелся на необычное зрелище.

В этот момент рыжий мальчишка, оказался под брюхом коня, казалось, из последних сил цепляясь за стремя. Нород вокруг ахнул, когда жеребец в очередной раз взбрыкнул, но Трошка вновь уже сидел сверху.

Какой-то детина, растолкал толпу, велел грозно, не задерживать честной народ. Даже со стены было слышно, как он обещал разделаться с шутником Трошкой, который сбивает честной народ с толку.

— Не ярмарка чай! — Горячился он.

Парнишка видно с детиной был знаком, конь его чудесным образом тут же успокоился, сам Трошка чинно выпрямился и под одобрительные возгласы толпы стал пробираться к воротам.

Почти уже въехав, он вдруг поднял голову и помахал ребятам рукой.

— Это он тебе, — заволновался Славко. — Знакомый твой?

— Ага, мне! Трошка — сын брата Кречера.

— Да ты что! — Ахнул вестовой. — А как же…

— Ну, это давняя история. Кречер убил своего родного брата, Трошку с матерью на улицу выбросил, или сбежали они, точно не помню — зима еще была. А советник Саблин подобрал его с матерью и у себя жить оставил. Мать его потом за двоюродного племянника советника замуж вышла, Федора, он то вон и ругал Трошку. На самом деле Трошка его за отца почитает, а Кречера всю жизнь ненавидел. Но вот характер у него шабутной, может кровь дядьки дает себя знать. Сам Кречер, когда Трошка подрос, несколько раз его в свою банду сманить пытался. Потом выкрасть хотел. Да не вышло. У Саблиных не очень то и выкрадешь. А потом как-то и перестал. Это мне наш кузнец рассказывал, — закончил Матвей, — после того как Трошка мне жизнь спас. Давно было. Мама была еще жива…

Он сбился, замолчал, уже не с таким интересом на народ смотрел, все прибывающий в замок.

— Пора уж мне, — вдруг спохватился он. — А лекарства я в кухне оставил.

Славко открыл рот, посмотрел в сторону главного дома, произнес решительно:

— Сейчас принесу.

— Нет, — остановил его Матвей, — вместе пойдем.

Они спустились во двор, стали пробираться сквозь толпу, уже изрядно заполнившую внутренний двор. Возле самого дома было по свободней, там они увидели князя и всех четырех русинов рядом с ним. Славко едва слышно вздохнул, глянув на Скворуша, быстро вошел в дом, сопровождаемый другом.

Попрощались у ворот. Матвей озирался на знакомых, кто-то с ним здоровался, узнавая. Он едва отвечал в ответ, слишком не хотелось ему уходить. Славко смотрел сочувственно.

— Ты приходи, — заговорил он взволнованно, — я тебе потом все рассажу, как было. Если смогу…

— Ага, — Матвей вскинул мешок на плечо, шагнул в распахнутые ворота, воспользовавшись временным затишьем. — Пока, Славко! Увидимся!

Каждый шаг, отдаляющий его от ворот, давался ему нелегко. Хотелось обернуться, посмотреть на замок еще раз. На лица встреченной группы молодых парней, смотреть было тяжело. Жители небольшого горного села к востоку от Гребенска, были знакомы ему по прошлогодней ярмарке. Тогда многие отличились, показывая всякие трюки на потеху народу, и эти тоже — лучники. Они и тогда впятером были. Сейчас луки — большие, сложные, почти как у Марицы, и колчаны со стрелами при них были. На серьезных лицах светилась какая-то особая удаль. Было видно, что не просто поглазеть идут, решительно настроены. Высокие, похожи друг на друга, как братья, с широкими, гордо развернутыми плечами, одинаковыми светлыми гривами, забранными в короткие хвосты — жарко было — и глаза у всех карие большие. И ведь возьмут их наверняка. Они прошли, и лишь усилием воли Матвей удержался, чтобы не пойти за ними вслед. Он и не заметил, что стоит на обочине, с завистью глядя на молодых парней, которых все меньше направлялось в замок.

Надо идти было, итак столько времени потерял, как же глупо мечтать, что его бы тоже могли взять. Как Славко — взяли же его вестовым. А может, надо было подойти к самому князю, поклониться в ноги, попроситься… Матвей задохнулся от этих мыслей, рассердился на себя, шагнул решительно к дороге. Так и не посмотрел на замок, хоть затылок прямо огнем жгло, так хотелось обернуться. Только кинжал, теплое навершие под его вспотевшей ладонью как то примирял его со своей судьбой. Сколько же еще лет расти? Наверное, четыре, или все-таки три. Надо бы у Марицы спросить, она в этом хорошо разбирается.

Не успел он пройти и нескольких десятков шагов, двигаясь против уже совсем редких групп молодых гребенцев и парней из ближних и дальних селений, как чья-то тяжелая рука легла на его плечо. И одновременно сзади послышался крик:

— Поберегись!

Матвей вздрогнул, поворачивая голову. Рядом с ним стоял Скворуш, воин князя Борута, собственной персоной.

— Куда собрался, парень? — Улыбка русина откровенно пугала.

Матвей не успел ответить.

Загрохотав, остановилась рядом телега, запряженная низкорослой крепкой лошадкой.

— Внучек! — Воскликнул сидевший в ней косматый старик, поражавший могучим телосложением, в котором Матвей без труда признал старого кузнеца, хоть и видел его редко. Сейчас в кузне заправлял его сын. — Здорово! Никак в город идешь?

— Да, домой, — кивнул мальчик, произнеся это нарочито громко, хотелось, что бы и Скворуш услышал. «Зачем он здесь? — Мучительно крутилось в голове. — Что ему надо?»

— А я тебя знаю, — продолжал старик, не обращая на воина никакого внимания, — это ж ты Катьку мою, кровинушку, третьего дня уберег!

Матвей увидел краем глаза, как насмешливо усмехнулся на эти слова русин, почувствовал, как краска лицо заливает.

— Так я не один был, — буркнул он.

— Да не красней, аки девица. Славу добрую приять тоже мужество нужно. Давай, прыгай в повозку. С ветерком прокачу.

Матвей ловко вынырнул из-под руки Скворуша, все еще расслабленно лежавшей на его плече. Перемахнул в один миг через высокий борт телеги, бросая мешок впереди себя. Еле удержался от возгласа: Трогай! Так хотелось досадить русину, просто потому, что обида на него не прошла еще, как он на них со Славкой смотрел. А еще страшно было, про него Костик рассказывал, как он разбойников в битве саблей полосовал, головы срубал одним махом, да не просто, а улыбаясь страшной улыбкой.

Митрофанушка уж и сам поднял вожжи, крикнул своей лошадке, та было стронула телегу с места, но русин не дал ей больше двух шагов сделать. Ухватил за борт железной рукой и засвистел так, что уши заложило. Даже лошадь нервно уши прижала останавливаясь.

— Стой! Да стой же! — С какой-то бесшабашной веселостью воскликнул воин. — Ты, друг Митрофанушка, погоди. Эт кого он отчего спас?

— Пожар случился у моего зятька в доме. Так этот малой с ватагой ребятишек на подмогу прибегли. Тонька-то, дурища, в рев, девчонку в доме со страху позабыла, на мужа понадеялась, только старших прихватила. А этот герой в пылающий дом ринулся, обмотав голову мокрой рубахой. Ну а назад никак — все уже плохо было — ну и сиганул малец с такой верхотуры. У меня хоть один глаз здоров, но все видел, как раз к дому подъезжал… Как малец ноги не поломал? Чуть сердце у старика не разорвалось, когда с дитем по земле он прокатился. Удержал ее, в обожженных-то руках.

— Лихо, — кивнул Скворуш, окинув Матвея взглядом, — ты, отец, погоди-ка. Постой еще немного. Мне этот герой самому нужен. Покатался, парень? И хватит. Слезай, с телеги-то.

— Я-то постою, — прогудел старый кузнец, — мне ужо спешить ни к чему. Мехи и без меня теперь раздувают, и молот начал мою руку забывать.

— Ой ли? — Усмехнулся Скворуш, глянув на правую руку возницы, на которой бугрящиеся мускулы сквозь тонкую рубаху видны были. И снова перевел взгляд на упрямо застывшего мальчишку, — тебе говорю, малец, прыгай обратно. Домой сегодня не поедешь.

— Поеду. — Горло мгновенно пересохло, и Матвей едва выговорил это. Перечить взрослым не привык, а тут воин, русин.

— Неужто погостить не хочешь? — хмыкнул Сашко.

— Не хочу, — соврал Матвей, внутренне сжавшись.

Митрофан к разговору прислушивался, поглядывал с любопытством здоровым глазом. Второй и правда не видел, веком закрыт был, но из-под лохматых седых бровей это не сразу заметно было.

— Уговаривать тебя у меня времени нет, но тут вот какое дело, — Скворуш перестал ухмыляться, оглянулся, словно проверял, не слышит ли кто, и заговорил чуть тише, — Миколе вроде вестовой тож нужон был. Емубы такого смельчака как ты… Пойдешь ежели позовет?

Сердце в груди мальчика больно трепыхнулось, словно стрелой пронзенное. В глазах на мгновение поплыло все. Он открыл рот что-то сказать, но голоса не было. Опустил глаза, чтобы скрыть отчаянную радость. Вот оно! Сжал со страшной силой навершие кинжала, так что пальцы заболели, вздохнул несколько раз глубоко. На глаза попался мешок с лекарствами отца Филарета. Радость мгновенно заволокло тучей, зато говорить смог.

— Не могу, — хрипло произнес он, поднимая на Скворуша потемневшие глаза, — мне лекарство надо домой отнести.

— Ну, если только это. Ты ж в город, Митрофанушка? Знаешь их дом. — И снова обернулся к Матвею: — Фамилия ваша какая?

— Ражаница.

— Во, слыхал, дед?

— А кто ж не слыхал, — хмыкнул кузнец, про его пращура до сих пор легенды слагают.

— Вот и славно. Не сочти за труд. Закинь мешок этот им в дом, да передай, что парень погостить в замке остался.

— Мне-то не трудно, — старик покосился на Матвея, — а ты, внучек, решил ли? Едешь, али остаешься.

— Остаюсь, — мальчику было трудно дышать от волнения, слова давались с трудом. Он соскочил на землю, встал возле Скворуша, нерешительно глядя на него снизу вверх.

— Ну вот, и решили, — довольно произнес тот, — трогай, дед. А ты, малой, не отставай. Славко, вон, соскучится по тебе успел.

Старик тут же рванул телегу по горной дороге, понукая конягу зычным голосом. Застучали нестройно копыта.

Матвей с трудом поспевал за широким шагом русина.

Тысяча вопросов крутились в его голове, сразу исчезая и заменяясь новыми, но спросить не решался. Сашко шел, посвистывая, не глядя на мальчика.

Лишь когда дошли до ворот, Матвей нашел в себе силы спросить:

— А что мне сейчас делать?

Скворуш задумчиво глянул на него:

— Разыщи Славку и побудь пока с ним. Завтра решим. А сегодня, главное, под ногами не путайся. Что понадобится — Славко спрашивай. Понял ли?

— Ага.

— Ну и ступай. За ворота ни ногой. И с толпой разговоры не разговаривать. Крепость изучай. Завтра спрошу, что — где. А сейчас поднимись на стену, быстрее отыщешь друга. Бегом.

Матвей не заставил просить дважды. Бросился к лестнице, ведущей на стену. За спиной словно крылья выросли — взлетел наверх, почти не замечая ступенек. Как ни оглядывал сверху пеструю толпу, не видел маленькой фигурки друга.

— Эй, ты здесь? — Послышался сзади удивленный голос вестового.

Матвей обернулся к нему, широко улыбаясь:

— Ага, не рад что ли?

— Рад, а почему…

— А-а, погостить оставили, — сдержавшись, ответил он.

Новость жгла изнутри, требуя, чтобы он рассказал все, но что-то мешало. Не хотелось нарушить то необыкновенное хрупкое счастье, который поселил в ней вопрос русина. Успеется еще.

— Кто же? — Славко искренне радовался, сияя ответной улыбкой.

— Господин Скворуш.

— Не может быть! — Ахнул вестовой.

— Отчего же? — нахмурился мальчишка.

— Да я это так, удивился. Он что, подобрел уже? Да не сердись. Пошли лучше к той башне. Я уже место себе присмотрел… нам. Оттуда все хорошо видно и слышно будет.

— Нее, я сейчас господина Орлика найти должен.

— Ух, а его зачем?

— Надо, — покраснел Матвей, — подождешь меня или вместе поищем?

— Вместе, конечно! Да чего искать, я его отсюда вижу. Вон, видишь, с князем стоит.

Они, молча, спустились вниз. Славко не стал вопросы задавать, хотя очень хотелось. Да и шумно вокруг было. Добровольцы по приказу князя уже начали выстраиваться в ряды. Но сумятица еще продолжалось. Приходилось лавировать между гарцующими конями, и бестолково толпящимися группами, никак не понимавшими, что от них требуется.

Матвей дернул Славко за рукав, указал на одного из всадников, бесцеремонно расталкивающего пеших добровольцев, пробираясь вперед.

— Смотри, это же Жердяй! Что он-то тут делает!

— А что?

Им приходилось говорить громко, чтобы быть услышанными в этой давке. И всадник, названный Жердяем, обернулся вдруг, недобро посмотрев на Матвея. Словно прозвище свое расслышав. Немолодой уже, с неопрятной козлиной бородкой и маленькими бегающими глазками, он сразу не понравился Славко.

— Он, гад, Марице гадостей наговорил, когда она отказалась от него подарки принять. Еще весной было, — быстро сказал Матвей, — я потом в него камнем кинул, едва удрать удалось.

— Неужели потом не нашел тебя? — Расширил глаза Славко.

— А он женился сразу и в село к тестю уехал.

Мальчики прибавили шаг, ближе к замку свободней стало. Впереди они уже видели князя на белом коне, Орлика и Скворуша, тоже верхами.

Матвей, весь устремившись вперед, не сразу понял, что их нагоняет всадник, только четко уловил тот миг, когда Жердяй, а это был именно он, склонился вдруг в его сторону и ловким движением выхватил дедов кинжал из ножен.

Ни секунды не размышляя, Матвей бросился на обидчика, повиснув на руке и пытаясь вырвать клинок из руки Жердяя. Коня понесло вперед, всадник попытался скинуть мальчишку, но неудачно. И тогда он отпустил поводья и ударил его кулаком левой, свободной руки, прямо в лицо. Матвей упал на землю, извернувшись из последних сил. Приземлился на четвереньки с металлическим звуком — кинжал был уже в его руке. Из носа текла кровь и капала на землю.

Послышался свист хлыста — мальчик, с трудом подняв голову, увидел, что это Орлик выдернул обидчика из седла и тот корчился на земле, ругаясь и понося всех вокруг. Лошадь его где-то скрылась, ускакав в сторону конюшен.

— Выведите его за ворота, — приказал кому-то Орлик таким металлическим голосом, что Матвею не по себе стало, что русин теперь ему скажет.

Ругающегося Жердяя увели. Орлик подъехал к мальчику.

— Встать можешь? — Спросил он.

Матвей поднялся, вытирая рукавом кровь с лица, посмотрел в глаза русина, отчаянно, надежда стать его вестовым таяла на глазах, захотелось заплакать от такой несправедливости, но все вокруг смотрели на него и князь уже подъезжал.

— Ты что остался-то? — Добродушно спросил Орлик. — Разве тебя не ждет священник?

— Мне господин Скворуш сказал, — решился мальчик сказать все сразу, пока не передумал, даже не заметил Сашко, подъехавшего вслед за князем и подававшего ему какие-то знаки.

— Что сказал-то? — Чуть более сурово спросил Орлик.

— Что вам вестовой нужен! — Звонкий от переживаний голос Матвея громко прозвучал в образовавшейся тишине.

Все русины глядели на мальчика, тот вытянулся, почти перестав дышать.

— Да вроде… — начал было Микола, но встретившись взглядом со Скворушем, нахмурился, — ладно, позже разберемся. Славко, отведи его взамок — пусть отлежится пока.

Глава 6

Матвей проснулся внезапно — не понял, что разбудило и где он находится. Кровать была большая и мягкая, потолок высокий, окно занавешено тяжелой тканью, отчего в комнате было темно. Едва угадывались очертания шкафа и стола.

Глаза постепенно привыкли к полумраку, и одновременно Матвей вспомнил — где он и почему. Сколько он спал? Мальчик торопливо соскочил с кровати, стал шарить по полу, разыскивая обувь. Ныла правая рука — повязка опять свалилась — наверное, во время сна. Сапоги нашлись, и он натянул их, сам еще не зная, куда спешит.

Дверь скрипнула, и послышался негромкий голос Славко:

— Эй, все спишь? А я стучу, стучу…

— Да не сплю уже, — отозвался Матвей, — мог бы и раньше разбудить. Ночь же!

— Раскомандовался тут, — Славко прошел в комнату, раздвинул штору, в комнату сразу хлынули потоки лучей закатного солнца. — Сам проспал все на свете.

— А что стряслось-то?

— Да ничего такого. Просто войско набрали, аж восемьдесят человек они князю присягнули, а он с каждым поговорил. Потом пировали, только угомонились, князь велел всем отдохнуть чуток, ночью выступают… — спохватившись, Славко попытался сменить тему. — У нас теперь повар есть — здоровый дядька. Я за куском хлеба зашел, так он меня прогнал, с ним еще три хлопца — постарше нас, так он их и учит, и обзывает всячески. А они даже слова поперек не говорят.

— Куда выступают?

— Я хотел тебе взять…. сказали — коли ноги есть, сам возьмет, — Славко пропустил вопрос мимо ушей.

Матвей мрачно глянул на друга, понял, что не стоит спрашивать. И тут оживился:

— Постой, а этого повара не Василием кличут?

— Ага — дядька Василий, знаешь что ли?

— Конечно, — развеселился Матвей. — Кто ж его не знает! Характер у него склочный. Работал у Куцего, да разругался с ним месяц назад. А парни — это сыновья его. Неужто, поваром здесь будет?

— Будет, — вздохнул Славко.

— Он что — уже готовил?

— Ага — сразу, как на службу взяли — князю понравилось. Пир был знатный.

— Ну вот, не видать мне ужина.

— Да нет же — мой батя и Андрюха на пиру не были, они на кухне, только сейчас работу закончили, вот за тобой послали.

— А князь где?

— А у князя совет. Заперлись в большом зале. Мне велели погулять.

— А про меня… не говорил?

— Нее.

Матвей отвернулся, скрывая замешательство, стал прилаживать пояс с кинжалом.

— Ну ты как? Идешь?

— Иду, — ответил глухо. Есть не хотелось, но Матвею надо было чем-то заняться. Отвлечься.

По дороге к кухне он замер у окна, выходившего во двор.

— Что это?

— А это… Глеб с Митрохой, да Михалом — празднуют еще… поют-то как! Здорово, правда?

— А остальные?

— В казарме, наверное.

В кухне было светло и уютно. Дядька Василий выглянул из подсобного помещения, буркнул, что, мол, некоторые опаздывают, словно бояре.

Один из его сыновей тут же ложки поднес и по куску душистого — только из печи хлеба.

Мальчики подсели к котлу. Яков и Андрей чуть потеснились.

— Славко! Ничего не забыл, — одернул сына кузнец, — перед другом то не стыдно.

Вестовой, потянувшийся было ложкой к котлу, отдернул руку, перекрестился глядя на икону в углу. Матвей быстро последовал его примеру, чуть покраснев, оттого, что сам не догадался. Греча на молоке была удивительно вкусной. Только начав есть, мальчик понял, как проголодался.

Поблагодарил еще одного поварского сына, поднесшего ему кружку парного молока. Только отпив несколько больших глотков, поднял глаза на Славко, спросил:

— А молоко откуда?

Яков опередил сына, сказав:

— Так батя твой заезжал. Привез. Тебя будить не велел. Некогда ему было, торопился. Только с князем поговорил.

— С князем? О чем? — Спросил Матвей, спрятал в кружке молока вспыхнувший надеждой взгляд.

— Чего не знаю, того не знаю. Мож договаривался, когда еще привозить.

— Так это его отец был? — Удивился Славко.

Яков утвердительно кивнул сыну.

— А я не знал. Это ведь я его к князю отвел…

В коридоре послышались твердые шаги, и в кухню заглянул Марек:

— Вот вы где! А я уж думал, искать придется. Если поели, давайте-ка оба к князю.

Мальчишки вскочили тут же, с одинаковой поспешностью. Яков с Андреем обменялись понимающими улыбками, глядя им в след.

Когда, постучавшись, они вошли в приемный зал, князь ожесточенно спорил со Скворушем.

— Совсем голову из-за нее потерял?! Эта стерва просто играла тобой и ты это знаешь!

— Не будь ты моим другом и командиром… — прорычал Сашко.

— И что? — В голосе князя прозвучала сталь, взгляд стал угрожающим. — Может, и это забудешь. Так давай, я готов!

— Командир! — Сашко тяжело задышал.

— Черт, ты хоть понимаешь, что сделал? Полегчало? Весело теперь?

— Может мне прощения попросить? — Скривился русин.

— Княже! — Орлик кивнул на дверь.

— Надо будет — попросишь. — Адам отвернулся и почти шепотом добавил. — У себя же и попросишь, коль поумнеешь.

Скворуш вскочил и с мрачным лицом отошел к окну. На вошедших даже не взглянул. Застыл, упершись побелевшими кулаками о подоконник.

Мальчишки нерешительно замерли на пороге, только толчок Марека в спины заставил их пройти на середину. Матвею, под изучающим взглядом князя, казалось, что стук его сердца слышен всем. Не зная, куда девать руки, он положил правую на навершие кинжала, но тут же отдернул, спрятал за спину.

— Добро, — произнес Адам, кресло его выделялось среди остальных размерами и красивой резьбой. — Значит, ты — Матвей Ражаница?

— Да, — кивнул мальчик.

— Сколько тебе лет?

Матвей, кусая губы, оглянулся на Славко. Тот кивнул незаметно, отвечай, мол.

— Двенадцать, — выдохнул Матвей.

Борут разглядывал его тяжелым взглядом несколько долгих мучительных мгновений. Матвей почувствовал, как вспотели у него ладони, ноги, словно ватными стали. Ему казалось, вся жизнь его зависит от того, что сейчас скажет князь.

— В дружину хочешь? — Последовал вопрос.

Мальчик кивнул, потом опомнился, выдавил с трудом:

— Да, хочу.

— Как считаешь, Микола, нужны нам такие молодцы? — Голос князя стал почти веселым.

Матвей перевел взгляд на Орлика, почувствовал, как на глаза слезы наворачиваются. Если не возьмут, он никогда… Додумать не успел.

— Такие, — медленно произнес Орлик, его холодный взгляд не предвещал ничего хорошего, — такие нужны, княже, через пару годков толк будет.

— Что скажешь, Матвей? Будет из тебя толк? — Борут пристально смотрел на мальчика.

«Вот оно! — Матвей почувствовал, что краснеет. — Как ответить, чтоб поняли, чтоб поверили? Что давно не маленький!».

— Я и сейчас много могу! Не верите? — Воскликнул он горячо. — Из ружья могу стрелять, с тридцати шагов в дерево попадаю. И нож метать…

— Посмотрим, — усмехнулся князь, и тут же взгляд стал жестким. Он встал, и голос его зазвучал так сурово, что все внутри мальчика сжалось, он едва удержался, чтобы не сделать шаг назад. — А готов ли ты стать воином? Знаешь, что такое служба? Что такое война? Знаешь каково, держать на руках умирающего от случайной пули друга? Знаешь, как трудно будет учиться? Что это и взрослому нелегко выдержать. А я не посмотрю, что не можешь или не хочешь, никаких поблажек не будет. Готов ли ты убивать? Смерти в лицо смотреть? Не спать ночами, когда до боли хочется спать, продолжать идти, хотя ноги до кровавых мозолей стерлись? Молчать, когда хочется кричать во все горло? Готов ли к тому, чтобы голодать, испытывать жажду, холод, жару и не проронить ни слова жалобы? Готов исполнять приказ, даже если точно знаешь, что придется погибнуть?

Сашко обернулся, глянул недоверчиво на Борута. Но Матвей не смотрел ни на кого. Словно был только он и князь. Желание стать воином захлестнуло его всего. Губы его дрожали, но медлить с ответом не стал.

— Да! — Страстно выдохнул он.

— Понимаешь, что не будешь видеть родных подолгу? Что не будешь принадлежать себе? Делать что скажут, а не то, что хочется. Готов к тому, что за провинность — наказание, за предательство — смерть.

— Да! — Крикнул мальчик.

Адам минуту всматривался в побледневшее лицо мальчишки, ища хоть тень сомнения. Пожал плечом, опускаясь в кресло, произнес почти равнодушно:

— Добро! Раз все понял, могу только сказать, что назад пути не будет. Прежде чем ответить, подумай хорошенько. Подумай о сестре, об отце. Что почувствуют они, когда узнают о твоем выборе.

Губы мальчика задрожали. Перед глазами промелькнуло доброе лицо Марицы, суровое лицо отца.

Он до боли сжал кулаки, не отрывая глаз от князя.

— Матвей Ражаница. — произнес Борут, — Готов присягнуть мне на верность и служить до последней капли крови?

— Да! — ответил упрямо и сразу, словно бросался с обрыва вниз головой. Словно знал, что только это правильно. И ради этого момента жил все свои двенадцать лет.

— Быть по сему. Отныне тымой вестовой. Твойотец не против. Вот мой первыйприказ — Марш спать, завтра рано подниму. Обоих.

Матвей открыл рот, не веря своему счастью.

— Слушаюсь, командир, — звонко воскликнул Славко.

— Спасибо, — прошептал новоиспеченный вестовой, но тут же, слизнув с губ соленые слезы, добавил громче, — рад служить, князь.

— Ступайте, — устало улыбнулся Адам, — полно церемонии разводить. Марек бери брата, и проверьте дозоры. Микола, ты знаешь, что делать. Сашко останься.

Матвей шел рядом с другом по темному коридору замка. Казалось, что крылья выросли за спиной, хотелось плясать, свистеть, смеяться, выйти на улицу и спеть вместе с теми тремя.

— Славко, — произнес он, — а я вестовой!

— Ага, — кивнул тот, широко улыбаясь.

Замок Чернагора.

Утро обещало прекрасную погоду. Адам, проснувшись, не спешил вставать — за прошедшие три дня им удалось совершить почти невозможное, и сегодня он имел законное право чуток побездельничать. Вот так просто лежать, глядя в открытое настежь окно и вдыхая свежий, прохладный горный воздух. Даже думать ни о чем не хотелось. И только оголодавший живот предательски забурчал, настойчиво требуя съесть чего-нибудь существенного, вроде сыра с лепешкой и куска холодной говядины. Адам так ясно представил себе все это, что сил и дальше лежать не осталось. Поднявшись, он только подумал вызвать к себе вестового, как тот сам тихонько поскребшись, просунул голову в дверь.

— Князь, голубь почтовый прилетел с письмом от графа. — Сообщил он звонко, протягивая свернутый трубкой кусочек бумаги в миниатюрном тубусе князю.

В глазах мальчишки светилась горячая заинтересованность и отчаянное любопытство. Но Адам, разом посерьезнев, жестом отослал его из комнаты. Что в письме? Любые новости, лучше неизвестности, но хорошо бы они оказались добрыми. Вот только обычно все наоборот. Такие внезапные сообщения — почему-то всегда сулят одни неприятности. Вскрыв тубус, он аккуратно вынул листок, исписанный мелким, убористым почерком.

«Князю Боруту, кастеляну Чернагоры от герцога Людвига Шлоссенберга. Князь Адам, я помню, что вы не обещали мне войско, но сейчас мне до крайности необходима помощь. Немедленно выдвигайтесь со всеми силами к столице на соединение с моими полками. Если будет возможность — нанимайте горцев, обещая им плату по червонцу в неделю. Жду вас ко дню Космы и Дамиана — 1 июля сего 1647 от Рождества Спасителя нашего года.

Герцог Людвиг Шлоссенберг».

И в самом низу, уже другим, куда менее аккуратно было приписано — Адам, я жду вас! Эти последние слова, особенно задели князя, но все же торопиться с выводами он не стал. Сначала надо все взвесить и обдумать. А подобно верному псу кидаться исполнять приказы или даже просьбы нового герцога ему и в голову не пришло.

«Похоже, вокруг герцогских владений, среди которых немало недавно приобретенных силой оружия, разгорается свара. Вполне могу допустить, что часть земель отпали сами, другие уже заняты победившими врагами, и верными остаются только давние владения, привыкшие к власти герцогов Замковой Горы. Есть ли у Людвига шансы удержать наследство? Вряд ли. Победоносная армия его отца уничтожена, союзники попрятались по углам и в ближайшее время на них не приходится рассчитывать».

Content

Антон Перунов
Всадники 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6