Илья Деревянко

Научные и научно-популярные произведения. Том 3. История разведки и контрразведки Российской империи

Научно-популярные рассказы

Щупальца спрута

Только невежда и слепой в деле вождения армий может думать, что есть что-нибудь более важное, чем познание склонностей и характера своего противника.

Полибий

Документальный рассказ об истории и организации военных спецслужб Российской империи.

Данный рассказ является строго документальным. Он написан автором в 1989 году по материалам спецхрана ЦГВИА СССР, отредактирован автором в 2003 году.

На протяжении всей мировой истории агентурная разведка и тесно связанная с ней контрразведка играли огромную роль при подготовке и ведении войны. Во все времена политики и военачальники стремились получать наиболее полные сведения о потенциальном и реальном противнике, принимая одновременно меры к предотвращению утечки подобной информации о себе. Не являлись исключением и правители Древней Руси. Известно, например, что Великий князь московский Дмитрий Донской, готовясь к решительному сражению с татарами, активно использовал данные о противнике, добытые разведчиками. Летописи донесли до нас текст агентурного донесения от его посла Захария Тютчева, полученного князем накануне Куликовской битвы: «Татары несомненно наступают на Русь со всей ордой. Ягайло (Великий князь литовский.) и Олег (Великий князь рязанский.) действительно с ними в союзе. Мамай, видимо, не спешит, выжидает соединения с союзниками, имея в виду окончание уборки хлеба».

На заре истории Русского государства еще не существовало специальных разведывательных органов. Добытая различными путями информация поступала непосредственно в руки высших военачальников. Они лично или через доверенных людей руководили работой своих немногочисленных агентов, количество которых было прямо пропорционально небольшим, по современным понятиям, армиям.

С течением времени военная разведка претерпевала эволюцию и, в зависимости от роста вооруженных сил, развития технических средств и расширения масштабов военных действий, приобретала все большее значение. Увеличивалось число разведчиков, возрастала специализация, четче разграничивались функции. Структура разведки становилась все более сложной и разветвленной. Расширялись масштабы разведки, проводимой в мирное время. Постепенно начали создаваться кадры резидентов. В первую очередь ими стали аккредитованные за рубежом дипломаты. Вращаясь при иностранных дворах, они заводили знакомства среди придворных и чиновников государственного аппарата, от которых в частных беседах получали порой интересные в военном отношении сведения. Кроме того, действуя различными средствами, и в первую очередь путем подкупа, они вербовали из числа иностранных подданных тайных агентов, или, как их называли, «конфидентов», которые за определенную мзду добывали для русского правительства секретную информацию.

В XVIII веке для разведки в тылу врага во время войны начали использовать офицеров квартирмейстерской части, которые впоследствии стали называться офицерами Генерального штаба.

Так, в период Семилетней войны с Пруссией в 1756-1762 годов в тылу у немцев помимо конфидентов активно действовали русские офицеры-разведчики, отлично владевшие немецким языком (например, поручик Далегорский, майор Романиус и другие). Для прикрытия они шли на всевозможные хитрости. Например, один офицер-разведчик проехал через всю Пруссию под видом лакея светской дамы.

Постепенно офицеры становились разведчиками и в мирное время. Дело в том, что по мере развития военного искусства добываемые дипломатами сведения все менее устраивали военных, поскольку поступали не систематически и, как правило, являлись результатом деятельности людей, мало разбирающихся в военном деле. Конфиденты же испокон веков считались агентами второго сорта, и командование им мало доверяло. Получаемая от них информация требовала тщательной проверки и сравнения с данными из более надежных источников.

В 1810 году, когда уже не оставалось сомнений в том, что ослепленный успехами в Европе Наполеон не остановится перед вторжением в Россию, русский военный министр Барклай-де-Толли отправил в европейские страны для помощи дипломатам офицеров, которые были временно назначены на различные дипломатические должности. «Добывайте сведения во что бы то ни стало и какой угодно ценой», – наставлял их Барклай-де-Толли. Результаты не замедлили сказаться, и благодаря этим офицерам русская разведка в Европе заработала гораздо эффективнее. Особенно отличился полковник граф А. И. Чернышев, командированный в Париж. Под видом легкомысленного светского гуляки и дамского угодника он развил бурную разведывательную деятельность и незадолго до начала войны доставил в Петербург подробный план вторжения наполеоновских войск в Россию!

После разгрома Наполеона в Европе наступило политическое затишье. Постепенно ослабел интерес к военным приготовлениям западных соседей России. Центр тяжести тайной войны переместился на азиатские границы империи.

Прекрасная идея Барклая-де-Толли – прикомандировывать к дипломатическим миссиям квалифицированных военных специалистов была временно забыта, и русская разведка вернулась к более простым и привычным методам. Тем не менее определенный прогресс все-таки имел место.

В мирное время, помимо вербовки осведомителей среди местных жителей, командование стало засылать в тыл к потенциальному противнику агентов-ходоков, набираемых из числа русских офицеров (раньше же офицеры-разведчики, за исключением тех, которых командировал Барклай-де-Толли, использовались лишь в период войны).

Эти люди, хотя и находились во вражеском тылу сравнительно недолго, приносили большую пользу! Движимые чувством долга и патриотизма, они шли на все, чтобы выполнить задание. Так, чудеса храбрости при выполнении приказа наместника на Кавказе графа И. Ф. Паскевича проявил поручик артиллерии Г. В. Новицкий. Переодетый горцем, он в течение месяца путешествовал по Кавказу. Благополучно избежав множества опасностей, поручик доставил своему начальству немало ценных сведений.

Поистине героической и удачной оказалась командировка прапорщика Виткевича, проехавшего в 1837 году под видом хивинского купца через Персию и Афганистан. Ему было поручено проникнуть в Кабул и Тегеран, с тем чтобы выяснить, как будут вести себя местные правители в случае похода русских войск на Хиву. Выиграв опасную игру со смертью, Виткевич блестяще выполнил задание. Подобных примеров можно привести бесчисленное множество.

Конец первой половины XIX века ознаменовался очередным осложнением политической обстановки в Европе.

К тому времени Россия постепенно утратила здесь то влияние, которым пользовалась после разгрома «непобедимой» армии Наполеона. Долгие годы европейские государства послушно шли в кильватере международной политики Александра I и Николая I, а посему русское правительство не считало необходимым расширять и модернизировать разведывательную сеть в Европе. В середине столетия положение кардинально изменилось. Но, как говорится, нет худа без добра! Ухудшение политического положения Российской империи в данном случае послужило стимулом для усовершенствования и укрепления системы русской разведки. Граф А. И. Чернышев, ставший за эти годы военным министром (Граф А. И. Чернышев занимал пост военного министра с 1832 по 1852 год. Кроме того, в 1848 году его назначили еще и Председателем Государственного Совета.), вспомнил свой опыт разведчика и прикрепил к дипломатическим миссиям офицеров Генерального штаба. Формально они считались официальными представителями армии за рубежом.

Подобный способ ведения разведки оказался настолько эффективен, что его незамедлительно взяли на вооружение почти все европейские державы! Естественно, ни для кого не являлось секретом, что «офицеры-представители», коих со временем стали называть военными агентами или военными атташе, занимаются главным образом разведкой. Вместе с тем главы государств и руководители военных ведомств хорошо понимали – если они выдворят за пределы страны иностранных военных агентов, то и их собственных агентов незамедлительно постигнет та же учесть. В результате правительства были вынуждены пойти на компромисс, и в 1864 году со всеобщего согласия военные агенты получили официальный статус. Отныне они числились в составе дипломатического корпуса и пользовались всеми его правами: экстерриториальностью, дипломатической неприкосновенностью и т. д.

Военный агент внимательно изучал армию страны, где находился, наблюдая за маневрами, учениями, парадами и общаясь с отдельными ее представителями.

Кроме того, он следил за военной литературой, прессой и, по возможности, пользовался услугами тайных агентов-осведомителей. Однако, согласно установившимся международным обычаям, военный атташе, уличенный в контактах с тайной агентурой, немедленно изгонялся за пределы страны. Все это требовало от военных агентов живого ума, такта, наблюдательности, всестороннего образования, отличного знания военного дела и, конечно же, иностранных языков. Одним из наших лучших военных атташе был полковник П. П. Альбединский, работавший во Франции в конце 50-х годов XIX века и обладавший всеми вышеуказанными качествами. Умный и образованный человек, П. П. Альбединский, пользуясь большим успехом в местном обществе, сблизился с высшими военными чинами, из которых искусно выуживал сведения об организации войск и их вооружении. В марте 1857 году он сумел завербовать одного из ординарцев французского императора и с этого момента получил доступ к самым сокровенным тайнам французской армии.

Существовали еще так называемые негласные военные агенты. Их направляли в те пункты, куда нельзя было назначить официальных военных атташе. При этом прибегали к помощи Министерства иностранных дел, которое назначало фиктивно выходящих в отставку офицеров на должности консулов и вице-консулов. Главные и негласные военные агенты стали костяком военной разведки. Вместе с тем дипломатическая разведка не утратила полностью своего значения и продолжала в меру сил собирать информацию, которую Министерство иностранных дел передавало потом в распоряжение военного ведомства.

Кроме того, разведкой занималось морское министерство при помощи морских атташе (появившихся примерно в то же время, что и военные агенты) и даже Министерство финансов через посредство своих представителей за рубежом. Так же как и МИД, они работали в тесном контакте с военным ведомством и делились с ним добываемой информацией.

В течение XIX века общее руководство военной разведкой постепенно переходило из рук армейского командования в генерал-квартирмейстерскую часть военного министерства, которая выполняла функции современного Генерального штаба. Ко второй половине столетия окончательно сложилась система организации русской агентурной разведки. Ее схематическое изображение чем-то напоминало осьминога. Во главе – мозговой центр в лице генерал-квартирмейстера. От него расходились щупальца к штабам военных округов и к военным агентам за рубежом, от которых, в свою очередь, тянулись нити тайной агентуры.

Кроме использования военных агентов, по-прежнему широко применялись официальные и секретные командировки офицеров за границу. В первом случае офицеры официально отправлялись на маневры иностранных армий, в различные международные комиссии, делегации, для изучения иностранных языков и тому подобное. Им рекомендовалось вести работу легальными способами и, во избежание международных скандалов, не пользоваться услугами тайных агентов. Поэтому всегда оставались области, куда могли заглянуть лишь тайным образом – командируемые с секретными поручениями офицеры и тайные агенты.

Накануне русско-турецкой войны 1877-1878 годов в Болгарию были посланы полковники Артамонов и Бобриков, перед которыми стояла задача изучить переправы через Дунай и возможные маршруты движения войск на Тырново – Габрово – Адрианополь.

В начале 80-х годов XIX века, накануне окончательного присоединения Средней Азии к России, офицеры Генерального штаба под видом путешественников досконально исследовали пути из Ашхабада в Афганистан, Хоросан, Мерв, Хиву и Бухару.

Работа офицеров, отправлявшихся в секретные командировки, была сопряжена с огромным риском. В отличие от военных агентов они не пользовались правом дипломатической неприкосновенности, и в случае разоблачения их ожидало суровое наказание.

Таким образом, сотрудников тайной военной разведки в XIX веке можно условно разделить на следующие категории: генерал-квартирмейстеры и офицеры генерал-квартирмейстерской части (Генерального штаба) военного министерства, генерал-квартирмейстеры и находящиеся в их распоряжении офицеры военных округов, гласные и негласные военные агенты за рубежом, конфиденты, агенты-ходоки. К последним следует отнести офицеров Генерального штаба, отправляемых с секретной миссией за границу, и лазутчиков, засылаемых в тыл противнику во время войны. (В XIX веке, ввиду роста культуры и уровня образования, лазутчиками уже могли быть не обязательно офицеры.)

В конце XIX – начале XX века серьезно обострилась политическая обстановка, резкий качественный скачок произошел в вооруженных силах соперничающих с Россией государств. В новых условиях стали необходимы более четкая и надежная организация работы органов военной разведки, лучшее их финансирование и тщательный подбор кадров. Однако ничего подобного в России не произошло! Формально главным координационным центром органов военной разведки до 1903 года являлся Военно-ученый комитет, а затем 7-е отделение управления 2-го генерал-квартирмейстера Главного штаба. Теоретически они осуществляли общее руководство и направляли по единому руслу деятельность всех разведывательных органов. На практике же разведка велась бессистемно, при отсутствии общей программы. В штабах военных округов наблюдался определенный сепаратизм, и они не всегда считали необходимым делиться с Главным штабом добытой информацией. Помимо этого, в мирное время военные округа вообще не имели специальных разведывательных органов. Разведывательные отделения формировались только на время войны из личного состава отчетных отделений. Крайне отрицательно сказывался на состоянии разведслужбы недостаток финансовых ассигнований. (Как известно, с 90-х годов XIX века по инициативе министра финансов С. Ю. Витте, были резко сокращены все военные расходы.) Необычайно остро стояла кадровая проблема. Офицеры, занимавшиеся организацией агентурной разведки, не получали никакой специальной подготовки в данной области. Результаты не замедлили сказаться. В 1904 году началась война с Японией, ставшая настоящей катастрофой для русских спецслужб! В ней, как в зеркале, отразились все недостатки военной разведки Российской империи, тем более что в дальневосточном регионе они имели наиболее тяжелый характер.

Дело в том, что японцев, которых еще Александр III называл «обезьянами, играющими в европейцев», не считали серьезным противником. Поэтому военное ведомство не желало тратить большие средства на разведку в Японии и вообще не придавало ей здесь особого значения.

Наши военные агенты не знали японского языка, не имели своих надежных переводчиков, а их начальство не выделяло никаких средств для создания в Японии сети тайной агентуры. В результате в 1904 году Россия оказалась полностью дезориентированной в отношении сил и планов противника, что роковым образом отразилось на подготовке к войне.

Более того, в мирное время Генеральный штаб не разработал никакой системы организации тайной агентуры в специфических условиях Дальневосточного региона. (Лишь к концу войны русское командование, по примеру японцев, предприняло попытку создания спецшкол для подготовки разведчиков из числа местных жителей, однако особого успеха не добилось.) А в начале боевых действий недостаток финансирования вынудил русское командование отказаться от массовой вербовки агентов из представителей китайской буржуазии и крупных чиновников, которые зачастую сами навязывались со своими услугами.

Подавляющее большинство лазутчиков набирались из простых китайских крестьян, которые по причине низкого культурного уровня мало подходили для выполнения разведывательных заданий. В конечном счете наспех подобранная и неподготовленная агентура не принесла существенной отдачи. Один из современников писал по данному поводу: «… все походило на то, как будто мы, зная, что серьезные люди без тайной разведки войны не ведут, завели ее у себя больше для очистки совести, чем для надобности дела, вследствие этого она играла у нас роль той же «приличной обстановки», какую играет роскошный рояль, поставленный в квартире человека, не имеющего понятия о клавишах».

Война с Японией стала жестоким уроком для руководства военного ведомства России и поворотным пунктом в истории русской разведки и контрразведки. Развернувшаяся вскоре после войны военная реформа не обошла их стороной. В 1905 году вербовкой агентуры и контролем за ее работой начало заниматься особое (или разведывательное) делопроизводство Главного управления Генерального штаба. Обработкой же и систематизацией получаемой информации ведало специальное статистическое делопроизводство.

В 1906 году при штабах военных округов создаются разведывательные отделения, независимые от отчетных. «Деятельность разведывательных отделений должна заключаться в сборе и обработке сведений о вероятном противнике, а также в выборе и подготовке лиц, не принадлежащих к составу армии, которые могли бы во время военных действий быть разведчиками как на неприятельской территории, так и в наших пределах», – инструктировал командующих военными округами начальник Главного управления Генерального штаба генерал-лейтенант Ф. Ф. Палицын.

Наметились определенные улучшения в подготовке агентуры, причем в первую очередь на Дальнем Востоке. В начале 1906 года в Приамурском военном округе была организована школа разведчиков, готовящая кадры тайных агентов из числа китайцев. В Николаевской академии Генерального штаба введен курс лекций по истории и теории военного шпионажа, который читал генерал-майор В. Н. Клембовский.

В Главном управлении Генерального штаба разработали единую программу развития разведывательной службы в стране. В ней четко определялись задачи разведывательных отделений военных округов, в функции которых входило детальное изучение конкретных иностранных государств. Главное управление объединяло их деятельность и дополняло ее сведениями своей агентуры, разбросанной по различным странам.

В 1909 году сферы деятельности разведотделений военных округов распределялись следующим образом: Петербургский военный округ вел разведку в Швеции, Норвегии, Дании, Англии и Финляндии; Виленский – в Восточной Германии и Англии, Варшавский – в Германии и части Австро-Венгрии, прилегающей к границам округа; Киевский – в Австро-Венгрии; Одесский – в Румынии, Балканских странах и Европейской Турции; Кавказский – в Азиатской Турции и Персии, к западу от меридиана Ашур-Ада; Туркестанский – в Афганистане, Индии, Западном Китае, Кашгарии, Белуджистане и восточной части Персии; Омский – в Западной Монголии и частично в Китае; Иркутский – в Восточной Монголии, Маньчжурии и Северном Китае; Приамурский – в Японии, Корее и части Маньчжурии, прилегающей к границам округа.

В 1908 и 1910 годах созывались съезды старших адъютантов разведывательных отделений штабов военных округов, где обсуждались методологические и организационные принципы работы разведывательных органов. Но, несмотря на все изменения к лучшему, серьезным тормозом в работе разведки оставалось ее недостаточное финансирование.

Общая картина состояния военной разведки Российской империи в указанное время хорошо видна из краткого отчета, составленного полковником Н. А. Монкевичем 16 января 1909 года: «… политические события минувшего года предъявили ко всем органам Главного Управления Генерального штаба особенно большие требования, потому что напряженные отношения с Турцией в начале года, а затем события на Ближнем Востоке требовали с нашей стороны особенной бдительности с целью быть в любую минуту вполне осведомленными о всех военных мероприятиях наших соседей на том фронте, где возможно было ожидать вооруженного столкновения… Начиная с весны 1908 г. Главным Управлением Генерального штаба были предприняты меры по значительному усилению негласной разведки сначала только в Азиатской Турции, а затем и во всей Турции, в прочих Балканских государствах и особенно в Австро-Венгрии… Это усиление удалось осуществить исключительно лишь благодаря экстренному ассигнованию Советом Министров дополнительных 70 тыс. рублей, так как в противном случае скромный бюджет Главного Управления на разведку не позволил бы принять тех мер, которые были необходимы.

Благодаря принятым мерам военное ведомство не только было в течение всего года в полной мере ориентировано в размере и характере военных приготовлений Турции, Австро-Венгрии, Сербии и Черногории, но получило также возможность сообщить многие важные сведения Министерству иностранных дел, как, например, последнее было заблаговременно предупреждено о предполагаемом присоединении Австрией Боснии и Герцеговины. Что касается военной разведки в прочих сопредельных государствах, то отсутствие достаточных денежных средств не позволило в 1908 г. развить в столь необходимой для нас степени сеть негласной разведки по разработанному еще в конце 1907 г. плану…»

Между тем на Западе начали сгущаться тучи, в воздухе запахло порохом. Руководители русской военной разведки прилагали колоссальные усилия, выбивая дополнительные ассигнования на ее нужды. Наконец правительство, памятуя о горьком опыте русско-японской войны, пошло им навстречу и в 1912-1913 годах выделило на разведку дополнительные финансовые средства. Это оказалось очень кстати, так как вскоре грянула Первая мировая война.

С началом мобилизации при штабах верховного командования, фронтов и армий были сформированы разведывательные отделения, которые укомплектовывались личным составом разведывательных отделений приграничных военных округов. В период Первой мировой войны агентура фронтов действовала в значительной степени независимо от Центра. В то же время разведорган Генерального штаба продолжал вести глубокую агентурную разведку в странах противника, в нейтральных государствах и даже в странах союзников, чтобы постоянно быть в курсе их истинных намерений и знать действительное состояние их вооруженных сил.

В общем, наша разведка работала теперь на достаточно высоком уровне: все-таки руководство военного ведомства сделало правильные выводы из итогов русско-японской войны.

В годы Первой мировой войны были разработаны многочисленные инструкции и руководства по ведению агентурной разведки, которые, кстати сказать, широко использовались и при советской власти. Один из старших адъютантов штаба Западного фронта составил в 1916 году «Учебник для тайных разведчиков (резидентов и ходоков)».

Во время войны возникла идея создать единый разведывательный орган стран Антанты. В 1916 году она воплотилась в жизнь в виде так называемого Межсоюзнического разведывательного бюро в Париже. В его работе принимали участие представители всех союзных держав, в том числе и русский военный агент в Париже полковник А. А. Игнатьев (Автор широко известной в советское время книги мемуаров «Пятьдесят лет в строю».). Общее руководство русским отделением бюро осуществляла Ставка Верховного Главнокомандующего. Но, несмотря на кажущуюся солидность означенной организации, руководители русской разведки оценивали ее невысоко. Ценные донесения поступали из бюро крайне редко, а получаемая информация, как правило, касалась лишь работы западной прессы и вопросов экономики.

Здесь можно бы и завершить наш рассказ, но он будет неполным без истории контрразведки.

Всякое действие порождает противодействие. Особенно ярко это проявляется в военном деле. Меч породил щит, стрела – кольчугу, пуля и снаряд – броню, а разведка – контрразведку.

Во всех странах существовали суровые законы против шпионажа. Не являлось исключением и Российское государство. По законам империи лица, уличенные в шпионаже в военное время, без всяких исключений подлежали смертной казни. В мирное время закон был менее суров, но длительные тюремные заключения или каторга ожидали каждого шпиона, а в исключительных случаях и смертная казнь.

Вплоть до начала XX века в Российской империи отсутствовала четкая организация контрразведывательной службы. Борьбой с иностранными шпионами занимались одновременно Генеральный штаб, полиция, жандармерия, а также пограничная и таможенная стража. Специального органа управления контрразведкой в то время не существовало. Тем не менее благодаря многочисленной полиции русская контрразведка до поры до времени неплохо выполняла свои обязанности. Однако по мере усиления революционного движения (первую очередь имеется в виду неслыханный разгул политического терроризма.) полиция и жандармерия направили почти все свои силы на борьбу с ним, и основная тяжесть противодействия иностранному шпионажу легла на военное ведомство.

В военном ведомстве контрразведкой занимались те же офицеры Генерального штаба, в ведении которых находилась разведка. Некоторых шпионов удавалось разоблачить благодаря сведениям, полученным от зарубежной агентуры (как, например, в деле А. Н. Гримма). Однако государство не выделяло Генеральному штабу на борьбу со шпионажем никаких специальных ассигнований, а содействие в финансовом отношении департамента полиции имело формальный характер.

К началу XX века в связи с общим развитием агентурной разведки возникла насущная потребность более прочной и надежной организации контрразведывательной службы. Это было тем более необходимо, что Германия и Япония (занимавшие тогда лидирующее место в области военного шпионажа) раскинули на территории России огромные агентурные сети.

К началу русско-японской войны японцы наводнили своими шпионами все более или менее важные населенные пункты будущего театра военных действий. В Маньчжурии и Уссурийском крае японские агенты проживали под видом торговцев, парикмахеров, прачек, содержателей гостиниц, публичных домов и тому подобных заведений. А плохо организованная русская контрразведка оказалась не в состоянии успешно противостоять вражеской агентуре. Контрразведчикам не удалось завербовать опытных агентов-осведомителей и внедрить в японские разведорганы своих людей. В результате их деятельность ограничилась пассивной обороной, заключавшейся в аресте агентов противника, пойманных с поличным.

В периодической печати тех лет иногда попадаются сообщения о разоблачении японских шпионов, и не только в действующей армии, но даже во внутренних округах. Но, к сожалению, такое случалось достаточно редко!

После окончания войны с Японией и начала всеобщем военной реформы руководство военного ведомства предприняло эффективные меры по улучшению организации контрразведки. Усилилось сотрудничество офицеров Генерального штаба с охранными отделениями, которые стали выделять в их распоряжение своих агентов. В 1908 году, во время первого съезда старших адъютантов разведывательных отделений, была выработана общая система организации военной контрразведки в мирное время. Согласно этой системе, чины Отдельного корпуса жандармов, пограничной стражи, государственной полиции, таможни и корчемной стражи должны были вести контрразведку под общим руководством старших адъютантов разведывательных отделений штабов военных округов. Деятельность последних, в свою очередь, координировало 5-е делопроизводство главного управления Генерального штаба. Кроме того, контрразведчики установили постоянный контроль за проживающими на территории России иностранными гражданами.

В 1909 году на заседании специальной межведомственной комиссии под председательством директора департамента полиции было решено привлечь к делу военной контрразведки особых жандармских офицеров. Комиссия также обсудила ряд вопросов, в том числе о взаимодействии жандармерии и штабов военных округов, о применении к приезжающим в Россию иностранцам особых правил надзора, о подсудности дел по шпионажу специальному суду и т. д. Министерствам внутренних дел и финансов (последнему подчинялись пограничная и таможенная стража) вменили в обязанность борьбу со шпионами.

В результате вышеуказанных мероприятий наша контрразведка стала действовать гораздо эффективнее! Значительно увеличилось количество разоблаченных иностранных агентов. Так, в 1911 году Охранное отделение Петербурга наконец пресекло преступную деятельность Рафаила Поваже, бывшего матроса, работавшего в типографии морского министерства.

Он беспрепятственно «трудился» на ниве предательства с 1893 года, продавая иностранным разведкам секретную информацию, которая проходила через его руки. Агенты Охранного отделения обратили внимание на частые посещения Поваже двух иностранных посольств. После чего шпиона быстро обезвредили…

В годы Первой мировой войны при штабах верховного командования, фронтов и армий были сформированы специальные контрразведывательные отделения, которые развернули активную деятельность по выявлению и уничтожению вражеской агентуры. Помимо разоблачения многих шпионов, контрразведчики сумели получить ценные сведения о сотрудниках разведывательных бюро Германии и Австро-Венгрии. Выяснили адреса конспиративных квартир, местонахождение разведшкол, методы вербовки, подлинные фамилии засланных в Россию агентов и т. д.

Однако нельзя не сказать и о том, что в это непростое время страну захлестнула волна шпиономании. Жертвами разоблачительной истерии становились порой невинные люди. Одним из наиболее крупных дел, сфабрикованных контрразведкой, стало обвинение военного министра В. Л. Сухомлинова в шпионаже в пользу Германии! Эта нашумевшая в свое время история так и не получила однозначной оценки ни при царе, ни при Временном правительстве, ни при Советской власти. Бывший военный министр так и умер в эмиграции с несмытым грязным пятном.

В 1917 году закончилась эпоха Великой Российской Империи и началась история Советского государства. Но разведка, естественно, не прекратила своего существования и даже не утратила определенной приемственности. Ведь глупо выбрасывать на помойку веками накопленный, практический опыт. Так, будущие знаменитые советские разведчики обучались у некоторых перешедших на сторону большевиков царских офицеров (как, например, В. Н. Клембовский) и старательно штудировали прекрасный учебник по разведывательному делу, написанный П. Ф. Рябиковым (Имеется в виду работа П. Ф. Рябикова «Разведывательная служба в мирное время и тайная агентура в мирное и военное время». Впервые эта книга была издана в 1919 году в Омске, когда Рябиков служил в армии адмирала Колчака. В 1923 году чекисты переиздали ее в Москве для собственных нужд. Издание, разумеется, было закрытым.), сражавшимся с красными в армии Колчака. Правда, потом все это благополучно забылось историками.

Анапский инцидент

Компромисс» – хороший зонтик, но плохая крыша.

Джеймс Лоуэл

От автора

Этот рассказ является строго документальным. Он написан в 1989 году по материалам спецхрана Центрального государственного военно-исторического архива СССР. Отредактирован автором в 2003 г.

Шел 1833 год, год относительного затишья в кровопролитной Кавказской войне. В предшествующие два года командующий Отдельным кавказским корпусом генерал-адъютант барон Г.В.Розен двумя сокрушительными ударами принудил горцев к покорности. Движение мюридизма на время захлебнулось и укрылось до лучших времен в глуши неприступных гор. Тогдашний предводитель этого движения Кази-Мулла, поднявший несколько лет назад «священное знамя газавата», погиб на завале в Гимрах. Пламя пожара превратилось до поры в тлеющие угли, и установилась взрывоопасная тишина.

Начало покорению Кавказа было положено в 1801 году, когда православная Грузия, истекавшая кровью под натиском мусульманской Турции, добровольно вошла в состав Российской Империи. Само собой, Россия преследовала при этом и собственные геополитические цели, однако под крылом двуглавого орла грузинский народ был надежно защищен от грозившего ему уничтожения. Между тем Грузию отделял от России широкий пояс Кавказских гор, заселенный воинственными народами, сохранявшими традиции рабовладельческого общества. Основным средством их существования являлся разбой. Отряды лихих, безжалостных джигитов налетали, подобно смерчу, на беззащитные предгорные равнины, грабили, резали, жгли и вслед за тем исчезали в горах, гоня перед собой гурты скота и толпы пленников. Когда в первое время русского владычества в Грузии кавказское начальство потребовало от лезгинских старшин, чтобы они уняли своих бандитов, те отвечали: – «Мы честные люди, земли пахать не любим, живем и будем жить разбоем, как жили наши отцы и деды».

Таким образом, чтобы укрепиться в Закавказье, необходимо было сперва усмирить диких, необузданных горцев, остановить волну насилия… Между собой горские народы вели кровопролитную междоусобную войну. Кавказ фактически превратился в огромный невольничий рынок. Все белые невольники Турции и Персии вывозились из данного региона, а турецкие гаремы наполнялись кавказскими женщинами. И нельзя забывать, что русское продвижение на Кавказ несло туда гораздо более цивилизованные порядки!!!

Но Османская империя не желала мириться с ростом влияния России на Кавказе и берегах Черного моря. В глухих закоулках султанских дворцов вызревали кровожадные замыслы и строились коварные планы. Потерпев очередное поражение от русских войск в войне 1828 – 1829 годов, Турция не решалась открыто выступить против России на Кавказе. Центр тяжести был перемещен на тайную войну. Турецкие агенты старательно сеяли в умах простодушных горцев семена ненависти, поставляли оружие, не брезгуя никакими способами, раздували антирусскую истерию…

Русское военное командование хорошо понимало опасность турецкой подрывной деятельности – «…Прекращение всяких возможных сообщений между турецкими владениями и восточным берегом Черного моря было бы большим шагом к достижению безусловной покорности всего кавказского края»,» – писал 22 июня 1834 года командующий Отдельным кавказским корпусом военному министру. Кавказ представлял собой тогда огромную пороховую бочку, и было достаточно одной искры, чтобы взрыв мусульманского фанатизма вновь залил склоны гор потоками крови.

Поэтому русское командование в качестве превентивной контрразведывательной меры создало в горских селениях сеть тайной агентуры, следящей за происками турецких эмиссаров, а корабли береговой охраны бдительно следили за пристающими к побережью иностранными судами.

Перипетии тайной войны не раз становились поводом для дипломатических скандалов, и в них, помимо рядовых участников, оказывались втянутыми высокопоставленные лица, не исключая даже глав государств.

В июле 1833 года турецкий подполковник Али-бей в сопровождении четырех слуг по заданию султанского правительства отправился на Кавказ. Его хозяевам удалось обходными путями получить у русского полномочного посла в Турции паспорт для Али-бея, где указывалось, что он «прибудет в крепость Анапа на собственном судне для отыскания в горах родственников». Помимо паспорта, подполковник имел рекомендательное письмо от русского посла в Турции коменданту Анапы, в котором посол, ссылаясь на ходатайства влиятельных турецких чиновников, просил оказать Али-бею ласковый прием и содействие. Крепость Анапа конечным пунктом маршрута была названа не случайно. В то время иностранным судам разрешалось приставать лишь в трех гаванях Кавказского побережья» – Анапе, Редит-Кале и Сухум-Кале.

Но Али-бей направил свой корабль в ином направлении.

20 августа 1833 года командующий Геленджикским отрядом судов, крейсирующих вдоль восточного побережья Черного моря, получил срочное донесение агентурной разведки» – «из местечка Триада готова выйти в море шхуна контрабандистов». Быстроходный корвет под командованием капитан-лейтенанта Броневского помчался на перехват. Долго искать не пришлось. Вскоре капитан увидел, как от берега прямо к корвету движется маленькое гребное судно. Под угрозой пушек корвета шлюпке пришлось остановиться. Команду подняли на борт. Задержанными оказались уже известный нам турецкий подполковник Али-бей, четверо его слуг, а также некий весьма подозрительный субъект. Али-бей уверял капитана, что это не кто иной, как его горячо любимый брат Гассан-бей, найденный после долгих, упорных поисков.

На вопрос капитан-лейтенанта Броневского, каким образом оказался Али-бей в здешних краях, тот, явно уклоняясь от прямого ответа, заявил: – «Я прибыл на небольшой лодке, которая втащена на берег и которой за лесом не видно. Но теперь, – продолжал Али-бей, – поиски родственников благополучно завершены и мы направляемся в Константинополь». Сумбурное, запутанное объяснение подполковника показалось командиру корвета подозрительным. Задержав Али-бея и находившихся с ним людей, Броневский доставил всех в крепость Анапу.

Вскоре этим делом заинтересовался сам командующий Отдельным кавказским корпусом барон Г.В. Розен. Григорий Владимирович Розен являлся человеком далеко не ординарным. Генерал от инфантерии, генерал-адъютант[1], кавалер множества боевых орденов, он имел славную биографию. Будучи еще молодым офицером, отличился в сражении при Аустерлице и был награжден золотой шпагой с надписью «За храбрость». Во время Отечественной войны 1812 года командовал Первой гвардейской пехотной дивизией, принимал участие во многих сражениях, в том числе и Бородинском. В битве под селом Красным, командуя авангардом генерала А.П.Тормасова, он нанес серьезное поражение наполеоновской гвардии. Затем участвовал в заграничном походе русских войск. В 1831 году Розена назначили на Кавказ командующим Отдельным кавказским корпусом и Главноуправляющим гражданской частью. Здоровье его, подорванное многими годами ратных трудов, постепенно шло на убыль. Тем не менее барон развил на Кавказе активную деятельность и лично возглавлял наиболее значительные экспедиции против горцев.

В 1832 году русские войска под командованием Григория Владимировича взяли штурмом хорошо укрепленное чеченское селение Германчук, а затем, после сражения в Гимринских теснинах, овладели укрепленными завалами. В этом бою погиб Кази-Мулла. После его смерти в горах установилось относительное спокойствие. В награду Николай I прислал Розену золотую шпагу с алмазами.

Барон хорошо понимал всю ненадежность установившегося в горах затишья и исключительную опасность подрывной работы агентов Османской империи среди горских племен. «…По местным обстоятельствам, в отношении всех вообще горцев я ни в каком случае не могу позволить пропустить кого-либо к нам в горы, кроме лично известных своею к нам преданностью, и если бы упомянутый подполковник Али-бей, не преступая правил высочайше утвержденной инструкции, прибыл, как следовало, прямо в Анапу, то и тогда не был бы пропущен в горы, а было бы ему дозволено через известных нам людей вызвать к Али-бею тех, до коих он имел надобность. Сия мера предосторожности во многих отношениях необходима и ни в каком случае изменена быть не может»,» – писал Розен военному министру графу А.И.Чернышеву.

Сначала командующий Отдельным кавказским корпусом, не имея еще точных данных о деятельности Али-бея в горах и учитывая рекомендательное письмо русского посла, решил не арестовывать его, а отправить вместе со слугами и подозрительным родственником прямиком в Турцию. Но вскоре он изменил свое намерение.

Дело в том, что от тайных агентов в горах поступил ряд донесений, показавших в самом неприглядном свете деятельность турецкого подполковника по «отысканию родственников». Оказалось, что Али-бей действительно имел жену и детей в деревне Хиза, однако отнюдь не собирался увозить их с собой. Прибыв в упомянутое селение на загруженном контрабандой судне, он привез горским старшинам письмо от некого Сафир-бея, подстрекавшего горцев не покоряться русским и не поддерживать с ними дружеских отношений. Письмо было зачитано на общем сходе, на котором присутствовало около 200 человек, и произвело сильное впечатление. Сам же Али-бей уверял старшин, будто бы Анапа, Геленджик и вообще все Черноморское побережье скоро захватят турки, а его родной брат уже назначен анапским пашой.

Выполняя секретное задание турецких спецслужб, Али-бей обделывал заодно и собственные грязные делишки, а именно: в обмен на материю и соль приобретал для гарема мальчиков и девочек.

По сообщению лазутчика армянина Рафаилова, подтвержденному затем другими источниками, Гассан-бей оказался известным морским разбойником Гадни-Сулейман-оглы, который в 1826 году у берега близ деревни Хиза напал на сардинское двухмачтовое торговое судно, убил его хозяина капитана Джавана и двух матросов. Всех прочих он продал в рабство, а корабль затопил. Братом Али-бея пират никогда не был и, видимо, понадобился туркам для каких-то темных целей.

Основываясь на этих данных, Г.В.Розен отменил прежнее распоряжение об отправке подполковника в Турцию и приказал командующему Черноморской береговой линией, задержав Али-бея с остальными в Анапе, тщательно проверить поступившие сведения.

Но было одно обстоятельство, не позволявшее Г.В.Розену решить все собственной властью: Али-бей приехал на Кавказ под официальным предлогом, снабженный сопроводительными документами, и его арест мог повлечь за собой серьёзные осложнения по дипломатической линии. Поэтому командующему Отдельным кавказским корпусом пришлось сообщить о происшедшем военному министру графу А.И.Чернышеву, вице-канцлеру К.В.Нессельроде и русскому полномочному послу в Турции А.П.Бутеневу. Те, в свою очередь, доложили в высшие инстанции.

Судьба Али-бея зависела теперь непосредственно от императора. Между тем турки всполошились и по дипломатическим каналам настойчиво требовали выдачи Али-бея вместе со спутниками. Из политических соображений Николай I решил пойти на уступку и велел передать Али-бея со свитой в руки турецкого посла Ахмет-паши, направлявшегося как раз в это время из Петербурга в Константинополь. 26 февраля 1834 года Али-бея с двумя слугами вручили в Яссах послу. Спустя некоторое время в Турцию возвратились и остальные слуги подполковника. Вернулись все, но не Гассан-бей.

Барон Розен упорно не желал отпускать пирата на волю. Он писал военному министру: – «…относительно же признаваемого Али-беем за брата Гассан-бея, как не подданного турецкого и не состоящего там на службе, но враждебного нам горского жителя, участвовавшего с Али-беем в рассеянии нелепых слухов… имевших на умы непокорных нам горцев вредное влияние, и сверх того по собранным… сведениям оказавшегося человеком развращенным и готовым на всякие злодеяния, предписано мною отдать в солдаты[2] или сослать в Сибирь на поселение, смотря по его способностям… Меру сию признаю необходимою к постепенному уничтожению всякой между горцами надежды на покровительство Оттоманской Порты.»[3].

В соответствии с распоряжением Г.В.Розена Гассан-бея в качестве новобранца отправили под конвоем в Ставрополь. Ночью 1 февраля 1834 года во время стоянки в селе Васюринском ему удалось сбежать. Пират переплыл через реку Кубань и укрылся в находившемся недалеко от границы ауле, принадлежащем местному феодалу Карбечу Деукезюку. Карбеч согласился приютить беглого «призывника». Но брат его Шумаф Деукезюк не замедлил донести об этом русским. Через пять дней после бегства Гассан-бея к наказному атаману Черноморского казачьего войска генерал-майору Завадовскому прискакал посланный Шумафом гонец, который сообщил о местонахождении беглеца. Вскоре шесть рот пехоты под командованием полковника Валентия осадили аул Карбеча. Перепуганный феодал согласился выдать Гассан-бея и лично доставил его под караулом к командиру отряда.

Очень довольный тем, что дело обошлось без кровопролития, генерал Г.В.Розен поспешил загладить неприятный инцидент, но при этом изрядно перестарался. Шумафа Деукезюка произвели в прапорщики, а Карбеч получил золотую медаль с надписью «За усердие» на Анненской ленте. В письме военному министру А.И.Чернышеву Розен сообщал, что поступил так «…для поощрения мирных владельцев и убеждения их, что преданность правительству нашему не остается без должного вознаграждения…».

Мысль-то абсолютно справедливая, но размер вознаграждения явно не соответствовал заслугам: офицерский чин[4] да золотая медаль за выдачу беглеца! Однако Николай I не колеблясь утвердил решение командующего Отдельным кавказским корпусом. В то же время лица, по халатности которых Гассан-бей сумел бежать, предстали перед военным судом.

Вероятно, Гассан-бей (он же Гадни-Сулейман-оглы) был очень нужен султанскому правительству! Узнав о том, что разбойник отдан в солдаты и, возможно, отправится в Сибирь (если окажется непригодным к службе), турки пришли в ярость. По дипломатическим каналам(«блистательная Порта» усилила давление на Петербург. Политика» – вещь тонкая, и хотя Россия не имела никаких оснований опасаться Османской империи, получившей недавно хороший урок на поле брани, дипломатические отношения требовали определенной гибкости. Высшие государственные сановники пришли к выводу, что Гадни-Сулейман-оглы нужно вернуть. Министр иностранных дел, вице-канцлер Нессельроде и полномочный посол в Турции через посредство военного министра графа А.И.Чернышева неоднократно требовали у барона Розена освобождения мнимого Гассан-бея и передачи его турецкому послу. Одновременно они ссылались на «высочайшую волю», высказанную еще в самом начале этой заварухи.

Невзирая на жесткий прессинг сверху, Розен наотрез отказался освободить бывшего пирата. Не подействовали и упоминания о «высочайшей воле». Подобная строптивость, если учесть крутой нрав императора, была чревата большими неприятностями. Однако старый боевой генерал твёрдо стоял на своем. В конечном счете он добился своего. Вот что говорят документы: – «…30 июля 1834 года высочайше повелено военному министру: того горца, который оказался не принадлежащим к турецкой нации и признан разбойником Гадни-Сулейман-оглы, не возвращать турецкому правительству и поступить с ним согласно мнению барона Розена».

Командующий торжествовал победу. Г.В.Розен сделал то, что подсказывали ему здравый смысл и чувство долга. Так он будет поступать и впредь, до самой смерти… Прошел год. Анапский инцидент начал постепенно забываться, но неожиданные обстоятельства вновь подняли его на повестку дня.

Русский полномочный посол в Константинополе сообщил: – Мушир Ахмет-паша и другие влиятельные сановники регулярно обращаются к нему с «убедительными ходатайствами» о возвращении Гассан-бея. Далее он писал: – «Было бы не бесполезно для дел удовлетворить просьбу турецкого министерства». Подумав, Николай I решил выдать Гадни-Сулейман-оглы туркам и «…доставить в Азиатский департамент, дабы по распоряжению оного одеть сего горца приличным образом и отправить через Одессу в Константинополь за казенный счет».

Вот так и закончилась вся эта история. Время показало, что прав был барон Г.В.Розен, опасаясь происков турецкой агентуры. Всего через несколько лет после описанных нами событий на Кавказе запылал пожар войны. Имам Шамиль вновь поднял «знамя газавата», выпавшее из мертвых рук Кази-Муллы. И прошел не один год, прежде чем он, разгромленный русскими войсками, потерявший лучших своих сподвижников и преданный остальными[5], сдался на милость победителя» – нового главнокомандующего на Кавказе князя А.И.Барятинского…

Тайная миссия Хасана

«Для истинной доблести нет непроходимых путей».

Овидий

Данный рассказ является строго документальным. Он написан в 1989 году на основании мемуаров русского разведчика К.Н.Фаврикодорова (К.Н. Фаврикодоров. «Воспоминания лазутчика». Журнал «Исторический вестник», 1885 г., № 10), а также архивных документов ЦГВИА СССР. Рассказ доработан автором в 2003 году.

Лошадь повела ушами, всхрапнула, остановилась, попятилась. Она явно чего-то боялась. Всадник подбодрил ее нагайкой, но лошадь, встав на дыбы, прянула в сторону, не желая идти вперед. «Что за черт?!» – всадник спешился, привязал лошадь к дереву и осторожно двинулся по узкой тропинке. Выйдя на небольшую поляну, он замер, пораженный увиденным. На ветвях дикой груши висели два болгарина. Они еще качались и конвульсивно дергали ногами. Черно-красные от прилившей крови лица были ужасны. Путник испытал инстинктивное желание спасти несчастных, перерезать веревки и сделал шаг вперед, но… остановился. Нет, не мог он помочь тем, кто погибал прямо у него на глазах! Кто знает, далеко ли ушли от поляны палачи? Ведь повешенные – болгары, православные христиане, а он, Хасан Демерджи-Оглы, турок, правоверный мусульманин, верноподданный султана и должен только радоваться казни собак-гяуров! Огромным усилием воли натянув на себя равнодушную личину, Хасан постоял на поляне, закурил папиросу, а затем вернулся к лошади. Надо было продолжать путь. Дело превыше всего!!!

Хасан Демерджи-Оглы слыл человеком скромным, но вместе с тем общительным и веселым. Многие знали его в Видине, Плевне, Шумеле, Варне и других болгарских городах. Одни – как торговца восточными сладостями, другие – как цирюльника, третьи видели Хасана в одежде башибузука[6]. Нигде не задерживаясь слишком долго, он странствовал по Болгарии, Сербии и т. д. Добирался даже до Адрианополя. А ведь время было не простое, военное. С апреля 1877 года, когда Россия объявила войну Турции, путешествовать по Балканам стало весьма рискованно… Тем не менее Хасан считал, что все в руках Божьих, и, уповая на Его милость, продолжал свой путь. О, как удивились бы турки, узнав, откуда начался путь Хасана и кем являлся он в действительности!!! Но об этом чуть позже, а сперва заглянем на несколько лет назад…

К началу 70-х годов XIX века славянские народы на Балканах еще томились под жестоким игом Османской империи. Дикий произвол турецких властей, люто ненавидящих христиан, неоднократно вынуждал балканских славян просить помощи у Европы. Но на Западе они не нашли защиты. Совсем напротив! Западноевропейские лидеры, как водится, говорили одно, а делали другое. Разглагольствуя с пеной у рта об «общечеловеческих ценностях», о «высокой морали» и т. д. и т. п., они вместе с тем активно поддерживали турок и стыдливо закрывали глаза на чинимые ими насилия и убийства среди мирного населения порабощенных стран.[7]

Летом 1875 года доведенные до отчаяния жители Боснии и Герцеговины подняли восстание против турецкого гнета. Идя на верную гибель, но не желая бросать братьев в беде, восставших поддержали Сербия и Черногория. К сожалению, силы были слишком не равны! Разгром сербов под Дьюншем, открывший туркам дорогу на Белград, фактически решил исход войны. Непокорных ожидала кровавая расправа. И тогда в ход событий вмешалась Россия! Русский посол в Турции генерал-адъютант Н.П. Игнатьев вручил турецкому правительству ультиматум с требованием в течение сорока восьми часов прекратить боевые действия и заключить перемирие с повстанцами. Обескураженное столь суровым и жестоким напором султанское правительство пошло на уступки. Однако вскоре турки получили мощную дипломатическую поддержку со стороны Англии, боявшейся усиления российского влияния на Балканах. Атмосфера вновь накалилась. Общеевропейская конференция по урегулированию балканского кризиса не принесла существенных результатов. Вскоре в Болгарии вспыхнуло антитурецкое восстание, которое турки буквально утопили в крови.

Всем стало ясно, что теперь уже не миновать большой войны между Российской и Турецкой империями. Обе державы начали усиленно готовиться к ней. Тогдашняя Турция являлась серьезным противником. К апрелю 1877 года турецкая армия насчитывала в своих рядах 550 тысяч хорошо обученных и вооруженных солдат, из которых около 300 тысяч находились на Балканах. Кроме того, Турция получила солидную военно-техническую помощь со стороны ряда европейских государств…

12 апреля 1877 года Россия объявила Турции войну. Конечно, правительство Российской империи преследовало при этом и собственные интересы, но основной целью, вопреки утверждениям западных политиков и писак, явилось все же освобождение родственных славянских народов от османского ига…

Несмотря на то что вооруженный конфликт на Балканах вызревал давно, Россия имела недостаточно сведений о своем неизбежном противнике. Информация, поступавшая от наших военных агентов (атташе) из Турции и Балканских стран, в силу ряда обстоятельств не отличалась ни полнотой, ни достоверностью и зачастую искажала реальную картину действительности.

Начинать войну вслепую, без точных данных о численности, организации и боеспособности вражеских войск было просто недопустимо. Поэтому потребовались экстренные меры, дабы еще до начала боевых действий создать на территории противника эффективную сеть тайной агентуры. Общее руководство этой работой командование возложило на плечи полковника Генерального штаба П.Д. Паренсова. И не ошиблось в выборе!!! Именно благодаря его энергии и предприимчивости русской разведке в очень короткий срок (уже к февралю 1877 года) удалось наладить непрерывный поток необходимой нашим военачальникам информации. Помимо «неподвижных» агентов, постоянно проживающих в конкретных населенных пунктах, Паренсов и его помощники использовали так называемых агентов-ходоков, совершавших длительные разведывательные рейды по территории противника. Одним из таких агентов и являлся известный читателю Хасан Демерджи-Оглы.

Впрочем, «Хасаном» он стал только в июне 1877 года на болгарской земле. Паспорт на данное имя был куплен им за хороший бакшиш в турецкой полиции города Видина. А по-настоящему «Хасана» звали Константин Николаевич Фаврикодоров.

Грек по национальности, православный христианин и истинный патриот России, К.Н. Фаврикодоров участвовал добровольцем в Крымской войне 1853 – 1856 гг. Храбро сражался на бастионах Севастополя и за проявленное мужество был награжден Георгиевским крестом четвертого класса и серебряной медалью.

На войну с Турцией Константин Николаевич тоже отправился добровольно, но на сей раз в строевую часть не попал. Поскольку Фаврикодоров имел средиземноморский тип лица, прекрасно говорил по-турецки и отлично знал мусульманские обычаи, ему предложили стать разведчиком.

Путешествие по турецким тылам он начал 26 июня 1877 года из болгарского города Систова по поручению ближайшего помощника П.Д. Паренсова полковника Генерального штаба Н.Д. Артамонова.

Фаврикодоров купил у пастухов пятнадцать баранов, перевоплотился в чабана и в таком обличье отправился в Видин, где приобрел паспорт на имя Хасана Демерджи-Оглы и обзавелся костюмом, соответствующим легенде турка-торговца. Кроме того, в Видине разведчик узнал, что Осман-паша с пятнадцатитысячной армией двинулся в Плевну, намереваясь занять там оборонительные позиции. Хасан тоже погнал в путь своего доброго коня. Всю дорогу от Видина до Плевны он обгонял сильные, хорошо оснащенные турецкие отряды, а у села Горнотамагала обнаружил штаб Османа-паши. К тому времени турецкий авангард уже занял Плевну. Тысячи болгар, согнанных с окрестных деревень, под конвоем турок и под руководством английских инженеров строили редуты и копали траншеи на подступах к городу, а также окружающих его высотах.

Болгарский город Плевна, расположенный около реки Тученица, насчитывал тогда всего 17 тысяч жителей и не имел сам по себе особого значения. Однако после вступления в город армии Османа-паши Плевна сразу стала ключевым стратегическим пунктом, от которого зависело очень многое в ходе русско-турецкой войны. Не взяв Плевну, наши войска не могли двигаться на юг к Софии и Адрианополю, поскольку группировка Османа-паши представляла собой серьезную угрозу их тылу и правому флангу.

Оборонительные сооружения строились быстрыми темпами: турки не знали жалости к рабочим-болгарам. Чего церемониться «с проклятыми неверными»?! Да и работают болгары не за совесть, а за страх, за ними постоянно нужен глаз да глаз! Стоит отвернуться – филонить начинают. Плетьми их, плетьми за нерадивость, или голову отрубить… Иное дело – веселый, простодушный соплеменник Хасан: приносит на строящиеся укрепления сладкий рахат-лукум, халву, шербет, торгует по сходной цене, шутит, настроение поднимает (туркам, естественно). Никто не мог заподозрить в Хасане русского агента. Правда, один раз английский офицер, руководящий работами, прогнал Хасана, но только потому, что тот своими шутками отвлекает конвой…

За несколько дней, проведенных в Плевне, Фаврикодоров собрал обильный «урожай» сведений о системе турецких укреплений и отправился дальше по заранее запланированному маршруту. Края, через которые он проезжал, сохраняли на себе отпечаток средневекового варварства турок, зверски подавивших упоминавшееся ранее болгарское восстание.

«…Некоторые деревни, славившиеся богатством жителей, – писал впоследствии Константин Николаевич, – были разрушены до основания. Так, например, Клиссура, в которой мне пришлось ночевать, представляла и до сей поры груду развалин. Между тем, до восстания это огромное село, скорее местечко, было средоточием выделки розового масла, доставлявшего жителям большие выгоды. Толпа башибузуков… сожгла промышленные заведения, расхитила медные реторты и вырезала более 200 человек». Побывал он и в разоренной Софии. Из пятидесятитысячного населения в городе осталось чуть более трети[8].

По пути Фаврикодорову пришлось преодолеть множество трудностей. Да и сама роль Хасана давалась ему нелегко. Случай с повешенными, о котором мы поведали в начале рассказа, – лишь один пример того, как тяжело было православному притворяться турком. Требовались колоссальная выдержка и самообладание, чтобы даже наедине с собой ни на мгновение не выходить из образа. Любой неверный шаг мог привести к разоблачению и мучительной смерти. Впрочем, угроза исходила не только от турок. Бесчеловечные расправы мусульманских оккупантов, с удовольствием практиковавших чудовищные казни типа сажания на кол и т. д. и т. п., вызывали у болгар законную жажду мести. И объектом этой мести вполне мог оказаться турецкий торговец Хасан Демерджи-Оглы.

Ведь не будешь же рассказывать каждому встречному болгарину, что ты замаскированный русский разведчик. Да и навряд ли они поверят…

Доводилось сталкиваться с опасностями и иного рода. Так, однажды, сбившись с пути, Константину Николаевичу пришлось заночевать на суку огромного дерева, отгоняя выстрелами диких зверей от своей лошади, привязанной внизу.

Тем не менее, спустя некоторое время Фаврикодоров благополучно прибыл в Шумлу – одну из сильнейших турецких крепостей. Шумла располагалась на восточной подошве отдельного отрога гор, совершенно отрезанного от Главного Балканского Хребта. Со всех сторон ее окружали почти отвесные скалы. Сам город лежал в узкой долине, пронизанной широкими оврагами. Лесистая и пересеченная местность давала туркам возможность легко устраивать засады и внезапно атаковать русские части там, где их не ждали. И без того мощные укрепления крепости в 1877 году были еще более усилены под руководством британских инженеров…

В Шумле Хасан Джемерджи-Оглы заделался цирюльником. Это был экспромт Фаврикодорова, причем не слишком удачный. Талантом Фигаро он явно не обладал. «Один клиент, которому я брил голову, долго терпел производимые мною мучения, – вспоминал Константин Николаевич. – Но когда я принялся за его бороду, то он не выдержал, вскочил и закричал: «Аман, Аман[9]!» – как будто боялся, что я его зарежу. Случай этот повредил моей репутации, и уже находил мало дураков, решавшихся вверять мне бритье головы. Я, конечно, не печалился, имея более свободного времени для своих наблюдений». Однако будучи никудышным цирюльником, Фаврикодоров являлся, одновременно, великолепным разведчиком, ухитрившимся добыть в Шумле все сведения, необходимые русскому командованию. Затем Хасан направился к Черному морю, в Варну, где сумел собрать ценную информацию о размещенной там турецкой группировке. Из Варны он перебрался в Ямболь, сел на поезд и поехал в Адрианополь. Разговорившись в вагоне с турецкими офицерами, Фаврикодоров получил интересные данные об укрепленных железнодорожных станциях между Малым Тырново и Адрианополем, о численности расквартированных там войск, о наличии провианта и боеприпасов. По прибытии в Адрианополь он два дня посвятил поискам надежного курьера для передачи начальству добытой информации. У разведчика не было налаженной системы связи, собственных связных, и, договариваясь с очередным человеком, он всякий раз рисковал очутиться в лапах турецких жандармов.

Помогали Фаврикодорову лишь незаурядная интуиция, умение разбираться в людях, единая православная вера, которую исповедовали и болгары, и греки, а также их общая ненависть к туркам…

В результате двухдневных поисков Константин Николаевич все же подобрал в Адрианополе нужного ему человека. Связным Хасана стал болгарин Николо Буяджи, уроженец города Джамы, который доставил донесение Фаврикодорова в ставку русского командования. А сам разведчик из Адрианополя отправился в Филипполь, где купил лошадь, новую одежду и преобразился из торговца в башибузука. В таком виде он перебрался в Сербию, переправился через Дунай и, проехав по железной дороге почти всю Южную Молдавию, прибыл, наконец, в Систов. Кольцо замкнулось. Однако Константину Николаевичу, чтобы встретиться с начальством, пришлось преодолеть еще сорок верст, отделявшие Систов от болгарского села Горный Студень, куда за время его отсутствия переместилась Ставка. Настроения тут были невеселые. Крупные успехи, одержанные русскими в начале войны, сменились полосой неудач. Передовой отряд генерала И.В. Гурко, лихо прорвавшийся за Балканский хребет, не получив поддержки основных сил, вынужден был отступить. На Шипкинском перевале небольшой отряд генерала Столетова отчаянно отбивался от многократно превосходящих по численности турецких войск. Но хуже всего приходилось русской армии под Плевной. Два неудачных штурма, масса жертв, недостаток продовольствия… Тыловые госпитали были переполнены ранеными и больными. Толпы болгарских беженцев, покинувшие Долину Роз вместе с войсками генерала Гурко, наводнили города и села Придунайской Болгарии.

В Горном Студне Фаврикодоров явился к Н.Д. Артамонову и представил полковнику подробный отчет о своем рейде. Настроение у разведчика было под стать событиям, происходящим на фронте. «…Путешествие крайне утомило меня, – писал он в мемуарах. – И, по совести говоря, я страшился нового поручения. Мне казалось почему-то, что служба моя не приносит особенной пользы общему делу, а каждый труд приятен лишь тогда, когда видишь благоприятные результаты принесенных жертв и затраченных усилий…» Артамонов как мог утешил разведчика и дал ему очередное задание: проникнуть в осажденную Плевну, выяснить состояние турецких войск и постараться узнать замыслы Османа-паши. Он честно предупредил Фаврикодорова, что задача эта крайне опасна, шансов выжить мало, и твердо обещал – если Константин Николаевич попадет в руки турок, то командование позаботится о его семье (кстати сказать, Фаврикодоров не получал за свою работу никакого вознаграждения, оплачивая все расходы из собственного кармана).

Делать нечего: разведчик снова переоделся в турецкий костюм, поздно вечером пустился в путь и через некоторое время сумел-таки пробраться в Плевну, все под тем же именем Хасана Демерджи-Оглы. Там он остановился на уже знакомом по прежнему посещению постоялом дворе и объяснил хозяевам, что приехал из Софии с подводой (Софийское шоссе находилось тогда еще под контролем турок, являясь единственной связующей нитью между осажденным гарнизоном и остальной турецкой армией) и намерен вновь заняться торговлей рахат-лукумом.

Начались рабочие будни разведчика. Каждое утро, прихватив лоток со сладостями, он отправлялся на позиции. Торговля шла неважно, поскольку турецкий солдат не мог похвастаться обилием денег. Рахат-лукум покупали преимущественно офицеры. Скоро в турецком лагере хорошо знали Хасана и принимали его любезно. Среди постоянных клиентов бойкого торговца оказались даже ординарцы и слуги самого Османа-паши. Хасан умело прикидывался простаком, абсолютным невеждой в воинском искусстве, и часто офицеры рассказывали ему вещи, которые обычно принято считать военной тайной. В общем, источников информации хватало с избытком, зато доставить добытое по назначению было гораздо сложнее. Первое время Фаврикодоров не имел связных, и ему приходилось, рискуя жизнью, вновь и вновь переходить линию фронта, проявляя при этом незаурядное мужество и смекалку. Например, после одного ночного перехода Хасан на рассвете неожиданно нарвался на черкеса, служившего туркам. Тот немедленно бросился к разведчику с вопросом: кто он и зачем шляется по передовым позициям в такую рань?! Любой неубедительный ответ мог стать роковым, но Константин Николаевич не растерялся, схватил черкеса за грудки и, потрясая специально приберегаемой для подобных случаев уздечкой, заорал: «Вас, мерзавцев, воров-черкесов, я ищу! Вы меня ограбили, подлецы! В эту ночь у меня украли жеребца, стоящего три тысячи пиастров. Вот ты у меня попляшешь, как я потяну тебя к Осману-паше!!!»

Черкес мгновенно сообразил – при разбирательстве турки обязательно будут на стороне турка – и не на шутку перепугался. Он всеми силами постарался убедить разъяренного торговца, что не крал коня, выспросил приметы мифического жеребца и поклялся лично произвести тщательный розыск. «Он был очень доволен, когда я ушел своей дорогой», – вспоминал Фаврикодоров. А Хасан доставил Артамонову обстоятельный отчет о состоянии укреплений Плевны, о продовольственных запасах турецкой армии и по просьбе полковника нарисовал план города.

В первых числах сентября 1877 года наш агент узнал, что на помощь осажденным движется отряд Шефет-паши, везущий с собой обоз с продовольствием, боеприпасами и зимним обмундированием. Сообщение об этом Фаврикодоров немедленно передал русскому командованию через одного болгарина[10], помогавшего ему готовить сладости и успевшего заслужить доверие разведчика. Связной успешно выполнил задание, воспользовавшись маршрутом, проложенным самим Константином Николаевичем во время предыдущих переходов, и благополучно возвратился назад.

Шефет-паша все-таки сумел прорваться в Плевну и подвез туда запасы, но не особо значительные. В первую очередь турецкая армия нуждалась в снарядах, а их-то как раз и прислали меньше всего.

Примерно в то же время Осман-паша за успешную оборону Плевны получил от султана золотую саблю, украшенную драгоценными камнями. В честь данного события в осажденном городе состоялся парад войск, на котором Осман-паша торжественно заявил:

– …От души желаю всем вам такую же награду, причем я считаю себя обязанным объявить всем моим сослуживцам, что я не возложу на себя награду нашего падишаха, пока при помощи вашей не изгоню врага из пределов нашего отечества[11]!

Между тем Фаврикодоров продолжал свою работу. 24 сентября он известил полковника Н.Д. Артамонова о состоянии армии Османа-паши; о запасах продовольствия и фуража, о силах отряда Шефет-паши, о количестве и точном местонахождении новых артиллерийских батарей, а также о создании между ними сети глубоких траншей для маскировки передвижения солдат, подвоза снарядов и т. д.

Вскоре в турецкой армии произошли значительные перемены. Хотя турки и сумели отбить третий штурм, но русские перекрыли Софийское шоссе, железное кольцо блокады окончательно затянулось, и для Плевны наступили последние дни. Продовольственные пайки солдат значительно уменьшились, не хватало медикаментов, началась эпидемия тифа. 27 октября Хасан передал через связного новое донесение о положении в городе, численности солдат, переменах в дислокации, расположении пороховых складов, артиллерийских батарей и количестве орудий. Связной, как потом выяснилось, сумел добраться до русских позиций, но назад не вернулся. Безрезультатно прождав его три дня, Фаврикодоров, опасаясь за судьбу важного донесения, сам отправился за линию фронта. И… чуть не погиб!

В густом тумане он заблудился, сорвался с обрыва, сильно ударился затылком, несколько часов пролежал без сознания, потом очнулся и мокрый, грязный, полуживой кое-как пришел в расположение русских войск…

А 2 ноября Хасан вновь уже находился в Плевне.

Надежды на деблокаду извне у турок не было. Оставалось одно – прорываться самим.

Русское командование прекрасно понимало: рано или поздно Осман-паша попытается вырваться из окружения. Но когда и где – неизвестно! Создать равномерно плотное кольцо войск вокруг крепости не хватало сил. Значит, необходимо выяснить точные время и место нанесения удара. Именно такое задание и получил Фаврикодоров.

Он продолжал торговлю рахат-лукумом, шедшую все хуже и хуже. Какие там сладости, когда хлеба не хватало! Все норовили взять в долг. А вот прислуга Османа-паши охотно меняла ворованный с барского стола хлеб на рахат-лукум, а заодно с удовольствием судачила о событиях, происходящих в доме господина. От них-то и узнал Константин Николаевич, что 13 ноября у Османа-паши состоялся военный совет, на котором было решено: с 25 ноября сосредоточить войска и орудия у Сыр-Базара, а 28 – 29 ноября, после массированной артподготовки, идти на прорыв. Данное сообщение – быть может, решившее судьбы осады! – русские получили своевременно, через нового связного Фаврикодорова – грека Николая Крумувалийца.

23 ноября по Плевне поползли слухи, будто турки начали покидать город. Полагая, что Осман-паша начал приводить в исполнение решение военного совета раньше намеченного срока, «Хасан» решил лично проверить это. Слух оказался ложным, но вечером, на обратном пути, Константин Николаевич испытал, пожалуй, самое жуткое из своих приключений. В темноте он споткнулся, провалился в глубокую яму со странно мягким дном, а когда поднялся и зажег спичку, то увидел, что стоит на человеческих трупах. Волосы у него поднялись дыбом. Впоследствии разведчик писал в воспоминаниях: «Мрак, окружающий меня, производил подавляющее впечатление… Стены, размоченные дождем, представляли скользящую плоскость. Положение было действительно безвыходное в буквальном смысле слова. Попадись на моем месте человек суеверный или легко подвергающийся галлюцинациям, то участь его была бы решена, и еще один новый труп прибавился бы к общей могиле… Я пробовал курить, но это не помогало. Газ, освобождающийся от сильно раздувшихся трупов, смешиваясь с табачным дымом, делался замечательно удушлив. Целую ночь мне пришлось ожидать спасителей. Раз какой-то всадник проезжал довольно близко, но на мой крик он только шибче погнал коня, принимая, должно быть, этот выходящий из-под земли голос за дьявольское наваждение. Вонь в яме была невыносимая. До самого утра я простоял на трупах, не решаясь садиться… Часов около восьми утра к яме подъехали подводы с новыми трупами. Я кое-как объяснил подводчикам мое падение и при их помощи едва живой выбрался из этой могилы… И теперь, через несколько лет, когда я вспоминаю ту ужасную ночь, то прихожу в трепет!..»

Наконец наступило 28 ноября 1877 года. Утром Осман-паша, стянув войска в мощный кулак, пошел на прорыв. Перейдя мосты, турки быстро продвигались вперед, считая, что перед ними лишь относительно слабые позиции Сибирского гренадерского полка. Однако русское командование, своевременно предупрежденное Хасаном, приготовило неприятелю хороший «сюрприз». Немного посопротивлявшись, сибирцы отступили. Окрыленные успехом турки продолжили развивать наступление, подтянули резервы и полностью вышли из-под защиты укреплений крепости. И тогда на них внезапно обрушился мощный перекрестный огонь, ударили свежие русские полки. Упорное сражение продолжалось несколько часов. В конечном счете русские умелым маневром вышли туркам в тыл. Началась резня…

С высокого холма по ту сторону реки за разгромом турецкой армии наблюдал Константин Фаврикодоров. Слезы облегчения и радости текли из его глаз, а ненавистная маска Хасана медленно сползала с лица…

В два часа дня раненный в бою Осман-паша выслал к русским парламентеров с белым флагом и с соглашением на безоговорочную капитуляцию. Сорокатысячная армия перестала существовать. Шесть тысяч турок были убиты и ранены, а оставшиеся тридцать четыре тысячи сдались в плен. Наши потери составили тысячу шестьсот шестьдесят солдат и пятьдесят семь офицеров. Кровавая пятимесячная осада завершилась. 30 ноября 1877 года в поверженную крепость триумфально въехал император Александр II. Падение Плевны стало переломным событием в ходе войны 1877 – 1878 годов, предрешившим успех всей кампании…

Балканские славяне освободились, наконец, от многовекового турецкого ига. Россия ликовала и чествовала героев-победителей: генералов М.Д. Скобелева, И.В. Гурко, М.И. Драгомирова, Э.И. Тотлебена и других. А человек, внесший, пожалуй, решающий вклад в успех под Плевной (а соответственно, и в общую военную победу), остался в тени. Фаврикодоров от тяжких душевных и физических перегрузок заболел и всю зиму пролежал в Плевне. Когда Константин Николаевич поправился, война уже закончилась, и командование больше не нуждалось в его услугах. Он не получил ни ордена, ни медали. Вместо награды полковник Н.Д. Артамонов выдал разведчику следующий документ: «Во время служения Константин Фаврикодоров исполнял честно и добросовестно, по мере сил и возможностей, возложенные на него важные поручения, рисковал жизнью, подвергался лишениям при исполнении своих обязанностей и оказал русской армии услуги, в особенности имевшие большое значение во время осады и взятия плевненских укреплений… Удостоверяю моей подписью с приложением моей печати. 2 мая 1879 года».

В 80-х годах XIX века К.Н. Фаврикодоров опубликовал свои воспоминания в журнале «Исторический вестник», но современники не обратили на них серьезного внимания, а последующие поколения и вовсе забыли.

«Он жил под чужим именем и умер в безвестности» – не такова ли судьба большинства разведчиков?!

Мытарства коллежского советника

Головотяпство – крайная небрежность и бестолковость в ведении своего дела.

Словарь русского языка

Данный рассказ является строго документальным. Он написан автором в 1989 году по материалам спецхрана ЦГВИА СССР, отредактирован автором в 2003 году.

90-е годы XIX века кажутся на первый взгляд относительно спокойным периодом в отечественной истории. Не было ни войн, ни крупных социальных конфликтов, спала волна терроризма, и руководители государства, еще 10 лет назад находившиеся буквально на осадном положении, вздохнули с облегчением. Между тем именно тогда подспудно зрели те недостатки русской военной системы, которые спустя 15 лет привели к поражению в войне с Японией.

По инициативе министра финансов С. Ю. Витте, началось резкое сокращение всех военных расходов, проведенное столь необдуманно, что в конечном счете военное ведомство оказалось на положении «бедного родственника». Устаревали военная доктрина и многое другое. Постепенно назревал кризис аппарата военного управления. Его симптомы, как и у любой болезни в начальной стадии, имели пока локальный характер, выражаясь по большой части в головотяпстве отдельных начальников. В этом смысле не являлась исключением и военная разведка. А за ошибки руководства, как водится, приходилось расплачиваться рядовым исполнителям…

Апрель 1897 года. Китай, г. Чифу.

«Несколько раз я собирался изложить Вашему Превосходительству, насколько неудобно для дела мое положение, как чиновника Министерства иностранных дел, переименованного из офицеров Генерального штаба, но не решался это сделать на основании опыта только в Чифу. Теперь же, когда я побывал в Тяньцзине и Пекине, где пришлось познакомиться со многими лицами, и когда на каждом шагу приходиться убеждаться в этом, я не могу не высказать всего Вашему Превосходительству в расчете, что так или иначе найду помощь».

Этими словами начал свой рапорт, адресованный руководителю русской зарубежной разведки, резидент в Китае полковник К. Н. Десино.

Константин Николаевич Десино родился 4 октября 1857 года. Служил в конной артиллерии, командовал эскадроном в лейб-гвардии драгунском Псковском полку. Участвовал в русско-турецкой войне 1877-1878 годов. В 1887 году закончил по первому разряду Николаевскую академию Генерального штаба (описываемый период Генеральный штаб еще не был таким, каким мы его знаем сейчас, а входил в качестве одной из составляющих в состав Главного штаба.). Потом находился на различных штабных должностях. А в начале 90-х годов его назначили на работу в Китай.

К. Н. Десино не являлся новичком в разведке. Последние годы перед отправкой за рубеж он служил в Военно-ученом комитете в качестве младшего делопроизводителя. Поясним, что Военно-ученый комитет входил в состав Главного штаба и генерал-квартирмейстерства. Вплоть до своего упразднения в 1903 году он руководил деятельностью русских военных агентов в иностранных государствах.

В это время в Китае должность русского военного агента занимал полковник Генерального штаба Вогак. Начальство было им довольно, но в связи с большим объемом работы там требовался еще один человек. Чтобы не создавать новой должности и, главное, ради конспирации, руководители Военно-ученого комитета решили направить К. Н. Десино в Китай в качестве негласного военного агента, переименовав его формально в сотрудника Министерства иностранных дел. Так неожиданно для себя полковник Генерального штаба стал коллежским советником. С данного момента и начались его злоключения.

Затея с конспирацией провалилась с самого начала. Японскому резиденту в Петербурге стало известно, что офицер Генерального штаба, состоящий на службе в русской разведке, отправляется на Дальний Восток с секретным заданием. Резидент вообразил, будто офицера посылают в Японию, и поспешил срочно известить начальство. Руководство японских спецслужб изрядно переполошилось и сообщило своим агентам о грозящей опасности. Слухи о том, что коллежский советник Десино на самом деле полковник русской разведки, достигли по дипломатическим каналам китайского города Чифу, являвшегося конечной целью маршрута русского офицера.

Не прошло и нескольких дней после прибытия Константина Николаевича на новое место службы, как многие из местных жителей стали при встрече называть его полковником. Заверения, что он гражданский чиновник и служит в МИДе, куда перешел из-за влечения к дипломатической карьере, вызывали лишь ехидные смешки. Американский посланник, у которого Десино побывал как-то на званом ужине, не стесняясь начал расспрашивать его о работе военного агента и весьма усомнился, когда услышал в ответ, что Десино, как человек, непричастный нынче к военному делу, не может удовлетворить его любопытство.

Таким образом, инкогнито неофициального военного атташе было раскрыто с самого начала. «… За мной следят более, чем за каким-либо военным агентом, и мне надо быть чрезвычайно осторожным, дабы не выказать, что я преследую цели чисто военного характера», – с грустью сообщал К. Н. Десино в Главный штаб. Наилучшим выходом из сложившейся ситуации было бы отозвать Десино обратно или официально назначить военным агентом. Однако ни того, ни другого руководители Военно-ученого комитета не сделали, предоставив разведчику самому выпутываться из щекотливой ситуации. Помимо всего прочего, в высших сферах что-то перепутали, и Константину Николаевичу, который официально считался дипломатическим чиновником, прислали в помощь офицера и ефрейтора…

Было и еще одно обстоятельство, не предусмотренное начальством. Одним из приемов работы военного атташе являлось общение с высшими государственными чиновниками, у которых посредством искусных разговоров выпытывались нужные сведения. Благодаря своему двойственному положению Десино столкнулся здесь с большими трудностями. Дело в том, что сановники Китайской империи, весьма щепетильные в вопросах общения с иностранными представителями, шли на контакт исключительно с чиновниками верхнего звена. Передавая своего сотрудника Министерству иностранных дел, руководство разведки не позаботилось о том, чтобы ему предоставили приличную должность, хотя бы консула или вице-консула. Поэтому в городе Чифу разведчику пришлось подчиняться местному вице-консулу титулярному советнику Тимчен-Островскому, а в Пекине – поверенному в делах надворному советнику Павлову.

(По «Табели о рангах» чин надворного советника соответствовал подполковнику, а титулярного советника – штабс-капитану.)

Следуя указаниям вице-консула, полковник Десино занял в Чифу положение наравне с секретарями консульства, назначавшимися из простых писарей!

При таких обстоятельствах он долгое время не мог войти в контакт с местным градоначальником и генералом, командовавшим гарнизоном. Между тем для выполнения задания командования, желавшего иметь подробный план здешних укреплений, знакомство с этими людьми было крайне необходимо. Однако Константин Николаевич оказался на редкость добросовестным человеком. Раз задание получено, его нужно выполнить, несмотря ни на что. И Десино в конечном счете добился своего, хотя был вынужден действовать сложным, обходным путем.

Для начала ему пришлось завести знакомство с переводчиками местных властей, часто угощать их и делать подарки, осторожно нащупывая пути к знакомству с хозяевами. И только спустя полгода он смог, наконец, пригласить в гости указанных чиновников и мало-помалу (при помощи взяток) войти с ними в добрые отношения. В то время, к которому относится наш рассказ, насквозь прогнившая китайская монархия доживала свой век. В Китае процветала коррупция, и для большинства государственных чиновников взятка являлась решающим доводом. Генерал закрыл глаза на то, что Десино, по всем признакам, русский шпион, и великодушно разрешил ему вместе с поручиком Горским (который был тем самым присланным на помощь офицером) осмотреть воздвигнутые в Чифу укрепления.

В результате данного осмотра они составили подробный план оборонительных сооружений, который Константин Николаевич незамедлительно отправил в Петербург. Тем не менее разведчик понимал – затраченные им усилия не соответствуют степени сложности выполненного поручения. «Имей я независимое положение военного агента, – писал он, – того же самого можно было бы достигнуть в несравненно меньший срок и с меньшими издержками». А тем временем головотяпство его руководителей продолжало приносить новые плоды.

Петербургское начальство настойчиво запрашивало подробные сведения о приморских районах Китая, поскольку имевшаяся в наличии информация была крайне скудна и недостоверна.

Для рекогносцировок портов и побережья разведчику требовалась помощь со стороны командования Дальневосточной эскадры.

Когда Десино в первый раз обратился с просьбой к ее командиру адмиралу Е. А. Алексееву, согласие последовало на удивление быстро, и ему разрешили отправиться в Шанхай-гуань на борту канонерской лодки «Бобр». Чрезвычайно обрадованный, Десино послал адмиралу письмо, где благодарил за содействие, а также просил разрешения и в будущем пользоваться для служебных поездок попутными судами. Но… ожидаемого ответа полковник не получил! Ему лишь передали через третьих лиц, что адмирал считает неудобным с ним общаться, поскольку не знает, кто такой «коллежский советник» Десино!.. Удивляться здесь особенно не приходилось, так как адмирал был весьма высокомерен, и даже ходили слухи, будто бы он близкий родственник царской семьи по внебрачной линии. Первый же раз Алексеев дал разрешение только потому, что «Бобр» откомандировали в Чифу с целью принять на борт сестру второго секретаря миссии госпожу Соловьеву и доставить ее в Шанхай-гуань, так как коммерческое движение судов в это время прекратилось, и она не смогла бы иначе до весны попасть в Пекин.

Отправляя военный корабль за барышней, адмиралу, естественно, неудобно было отказать Десино и поручику Горскому. В дальнейшем же он не видел причин, вынуждавших его содействовать какому-то коллежскому советнику. «Конечно, оставайся я военным, – с горечью писал Константин Николаевич, – я бы, наверное, получил тот или другой ответ и не был поставлен в странное положение перед моряками, которым этот факт известен». Но в сложившейся ситуации неофициальному военному агенту оставалось лишь с грустью наблюдать за приходившими в Чифу русскими судами, не имея возможности ими воспользоваться. Неопределенное официальное положение разведчика оказало ему плохую услугу и при общении с дипломатическими чиновниками. Не получив надлежащих инструкций, те, похоже, возомнили, будто Десино отныне их подчиненный и должен вести себя соответствующим образом.

Так, в частности, пекинская миссия несколько раз доводила до его сведения, что Десино должен явиться засвидетельствовать свое почтение, но Константин Николаевич был занят иными, более важными делами, да и не знал, что помимо руководителей разведки у него теперь множество других «начальников». Офицер вполне справедливо полагал – дипломаты должны быть обязательно предупреждены насчет него. Но, как выяснилось, бедняга глубоко заблуждался! Вскоре он получил возможность лично убедиться в этом. После завершения работы по снятию плана укреплений Чифу Десино отправился в Пекин. По прибытии он, отдавая дань формальностям, зашел в русскую дипломатическую миссию, где его встретили чрезвычайно любезно, но тем не менее дали понять – «коллежский советник» сделал большую ошибку, не являясь так долго, несмотря на приглашения! Далее разведчику сообщили, что, «к сожалению», они уже успели пожаловаться в Петербург.

Видя, насколько здесь любят разыгрывать из себя начальство, Десино не стал говорить, что ему не рекомендовано лишний раз ездить в Пекин даже по более важным делам, и объяснил свое отсутствие болезнью. Он решил не дразнить гусей, рассчитывая, при наличии добрых отношений, получать от местных дипломатов своевременную информацию о политических событиях в Китае. Однако в пекинской миссии было принято держать все в секрете даже от собственных сотрудников. В самых простых отношениях здешних чинов Министерства иностранных дел наблюдалась какая-то странная таинственность, и на все вопросы Десино они отвечали загадочным молчанием. Но главной бедой было все же его неустойчивое, подчиненное положение. Оно становилось препятствием во всех начинаниях разведчика.

Для пользы дела Константин Николаевич хотел установить контакты с сотрудниками одного весьма представительного учреждения цинской (Цин – последняя китайская императорская династия.) администрации. Однако, когда Десино обратился в миссию за содействием, там ответили, что его, как лицо, не занимающее самостоятельного положения, неудобно представлять столь высокому учреждению без подходящего случая, но он может отправиться туда вместе с князем Ухтомским, прибытие которого ожидалось в ближайшее время. Подобная перспектива не вызвала у Десино особого энтузиазма: «Лично я из этого не вижу никакой пользы, потому что дело ограничивается только представлением меня в число прочих лиц сопровождения Ухтомского. Члены Угун-лиямыня (того самого учреждения. – И. Д.) не пожелают познакомиться поближе с состоящим при миссии». Так и получилось в действительности.

Поездка в Пекин, как и следовало ожидать, не принесла существенной пользы. Обратный путь полковника лежал через города Тяньцзинь и Таку. Он решил остановиться в Таку на несколько дней, дабы познакомиться с местным генерал-губернатором, начальником военной школы и командующим войсками, а затем с подобной же целью отправиться в Шанхай-гуань. Константин Николаевич рассчитывал выудить у них сведения об укреплениях устья реки Пейхо и Шанхай-гуаня. Но в пекинской миссии Десино дали понять, что в силу своего сомнительного положения ему опять же не следует самостоятельно знакомиться с такими высокопоставленными особами! Разведчику рекомендовали действовать через консула, с тем чтобы последний ездил вместе с ним и представлял его нужным людям!

В данном случае предложенный вариант был заведомо обречен на провал. Дело в том, что в это время русские консулы, в отличие, скажем, от английских и немецких, не имели обширных связей среди китайской администрации и, опасаясь потерять престиж, очень неохотно соглашались быть посредниками при знакомствах. «… Что же касается тяньцзиньского консула, – писал К. Н. Десино, – то он человек совершенно больной и его трудно двинуть из дома, а потому мое знакомство заняло бы очень много времени, в течение которого я находился бы в положении одалживающегося к консулу, что весьма обидно и неприятно. Обстоятельства не позволили употреблять столь долгий срок только на предварительные знакомства, и я уезжал из Тяньцзиня в Чифу на третьи сутки, отложив это дело до более благоприятного случая. Но опять-таки, когда этот случай подойдет, то для более обстоятельного знакомства мне придется проделать ту же процедуру, что и в Чифу, то есть сначала войти в хорошие отношения с какими-нибудь адъютантами или переводчиками, их угощать, одаривать, на что потребуется много времени и денег».

Определенные трудности разведчик испытывал и при общении с иностранными военными агентами, зачастую делившимися друг с другом информацией о вооруженных силах государства, в котором все они находились. Подобный обмен сведениями был выгоден для каждого из них. Бывали случаи, когда военные агенты, особенно союзных государств, вступали и в более тесные контакты. Однако несчастный «коллежский советник», приравненный формально к простому писарю, не мог, общаясь с иностранными атташе, добиться существенных результатов. Во-первых, по своему положению он стоял значительно ниже зарубежных коллег и не мог рассчитывать на должное уважение с их стороны, а во-вторых, ему, как человеку, ушедшему якобы в отставку, было неудобно интересоваться военными вопросами.

В результате, единственно, чем мог беспрепятственно заниматься Десино, так это съемкой местности, да и то многие укрепления, военные учреждения и гарнизоны оказывались порой просто недоступны.

Тем временем события продолжали развиваться далеко не лучшим образом. Среди проживающих в Китае европейцев начали расползаться многочисленные сплетни о Десино и официальном русском военном атташе полковнике Вогаке. Кумушки из дипломатического корпуса усердно строили различные досужие домыслы по поводу них обоих, которые, в свою очередь, незамедлительно обрастали красочными подробностями. Так, говорили, что в Петербурге якобы недовольны работой военного атташе, но сразу сменить его не могут, а поэтому временно назначили Десино в дипломатическую миссию, и, когда он осмотрится, заменят им Вогака. Вполне возможно, данные слухи распространяли недоброжелатели официального агента, желавшие подорвать его авторитет. Кое-кто из иностранцев поспешил воспользоваться случаем, дабы поссорить Десино и Вогака. Последнему передали – «слухи о его смещении распространяет сам Десино», а тому, в свою очередь, любезно сообщили – «Вогак рассказывает каждому встречному, будто бы Константин Николаевич опасный шпион, от которого следует держаться подальше». Отношения между нашими разведчиками постепенно становились натянутыми, и только личная встреча в Тяньцзине позволила им разрешить этот вопрос к обоюдному удовлетворению…

В итоге такая ненормальная обстановка вынудила К. Н. Десино отправить в Петербург подробный рапорт, где он живописал свое бедственное положение и просил о помощи. После долгих размышлений (занявших почти 2 года!) начальство наконец вняло доводам разведчика, и 28 октября 1899 года Десино официально утвердили в должности второго военного агента (первым остался полковник Вогак).

Работал он хорошо, получил немало наград и чин генерал-майора. Китайская администрация также не обошла вниманием русского атташе, прекрасно знавшего слабости здешних чиновников. За время службы в «Поднебесной» цинское правительство наградило его орденом Двойного дракона 2-го и 3-го класса. Но, видимо, еще долго генерал Десино помнил о том, как из-за головотяпства какого-то чинуши ему пришлось изрядно помучиться в начале своего пребывания в Китае!..

Похождения подполковника Гримма

Постыдная прибыль хуже убытка.

Публилий Сир

Данный рассказ является строго документальным. Он написан в 1989 году по материалам спецхрана ЦГВИА СССР. Отредактирован автором в 2003 году.

Как известно, разведка и контрразведка всегда тесно переплетались. Завербованный агент часто сообщал не только информацию о вооруженных силах противника, но и данные о его агентуре. Главным «героем» этой повести является русский офицер, ставший предателем и иностранным шпионом, а разоблачить его помог…

Однако не будем спешить и расскажем все по порядку.

Начало нашей истории относится к 1896 году, который ознаменовался для России многими событиями. В мае короновался на царствование последний русский император Николай II. Желая отметить свое вступление на престол благими делами, он распорядился уменьшить в два раза государственный поземельный налог. В Москву съехались пышные иностранные делегации и представители всех слоев населения Российской империи. Коронационные торжества закончились кровавой катастрофой на Ходынском поле. В этом же году состоялась первая Всероссийская перепись населения. В списках среди миллионов граждан России значился и никому пока не известный скромный штабной офицер Анатолий Николаевич Гримм.

Из послужного списка А.Н. Гримма:

«…Гримм Анатолий Николаевич. Происходит из потомственных дворян Нижегородской губернии. Родился 21 октября 1859 года. Вероисповедания православного. Воспитание получил в Нижегородской графа Аракчеева военной гимназии. По окончании курса в Павловской военной прогимназии и в Казанском пехотном юнкерском училище по 2-му разряду, в службу вступил 24 июня 1876 года на правах вольноопределяющегося 3-го разряда. В первый офицерский чин произведен 12 ноября 1882 года. В чине подполковника состоит с 26 февраля 1899 года. Был в походах в кампанию 1877 – 1878 годов, но в делах против неприятеля не участвовал. Имеет орден Св. Станислава 3-й степени, серебряные медали «В память священного коронования их императорских величеств» и «В память царствования императора Александра III», а также офицерский крест румынского ордена Звезды. Под судом не состоял».

На первый взгляд он ничем особенным не отличался от основной массы офицерского корпуса русской армии, если не считать довольно-таки мрачной фамилии (в переводе с английского слово «grim» означает – страшный, зловещий). Но это только на первый взгляд. Личные качества Гримма были под стать его фамилии. Сей офицер в 1896 году осчастливил германскую разведку приятным сюрпризом. Дело в том, что Анатолий Гримм любил красивую жизнь. Балы, салоны, первоклассные рестораны безжалостно пожирали офицерское жалованье. Да и любовнице Серафиме Бергстрем требовалось оказывать знаки внимания – дарить украшения, наряды. Легкомысленный кавалер успешно увязал в долгах. Лихорадочный поиск денег вынуждал его играть в карты, участвовать в скачках, делать крупные ставки в польской лотерее и на русских билетах трех внутренних займов. Гримму везло, однако деньги исчезали как дым, и к 1896 году его финансовые дела были катастрофически плохи. Заложив в ломбарде все, что было можно, Гримм решил предпринять кардинальные меры, дабы залатать прорехи в бюджете. Наиболее легким способом разбогатеть казалось предательство. По служебному положению он имел доступ к секретным документам, которые с удовольствием купила бы любая иностранная разведка. Конечно, существовала опасность разоблачения и возмездия, но он уповал на русское авось… Кроме того, Анатолий Николаевич верил в судьбу…

Когда Гримм был еще прыщавым, не в меру экзальтированным юнцом, его чрезвычайно интересовал вопрос о самоубийстве. «Толику» хотелось испытать, что чувствует человек перед актом самоубийства, насколько тяжело пустить себе пулю в лоб, а главное, следует ли верить в предопределение или это все вздор. Лермонтовский поручик Вулич стоял у него перед глазами, когда зимним вечером 1878 года, запершись в одном из номеров «Рыбнорадской» гостиницы в Казани, Гримм пустил себе пулю в висок. Сделать это удалось не сразу. При первых двух выстрелах произошли осечки. Перезарядив пистолет, он после долгих колебаний спустил курок в третий раз. Раздался выстрел. «Над правым глазом, – рассказывал он впоследствии, – у меня зияла страшная черная рана, все опухло, все было в крови, но я был жив. Боже, как я обрадовался!» На выстрел сбежались люди и увезли его в госпиталь. После этого Гримм окончательно уверовал в предопределение.

И сейчас он успокаивал себя тем, что ему, видимо, судьбой предопределено стать шпионом.

Для начала Гримм решил наладить контакт с германской разведкой, для чего составил письмо с предложением своих услуг, которое решил лично отвезти в Берлин. «…Вышеозначенное письмо свое я заготовил с целью избежать начала тяжелого для меня разговора о моем постыдном предложении», – объяснял он впоследствии на допросе.

В 1896 году при первом же удобном случае Гримм отправился в Германию. На другой день по прибытии в Берлин Анатолий Николаевич нашел здание Генерального штаба и с грехом пополам объяснил швейцару, что желает встретиться с офицером, говорящим по-русски. (Сам он не знал ни единого иностранного языка.) Швейцар долго не мог понять, в чем дело и что от него хочет этот бледный, потеющий от волнения человек. Но в конце концов поднялся наверх, и вскоре к Гримму спустился молодой офицер, на чистом русском языке пригласивший следовать за собой.

Зайдя в какую-то пустую комнату, офицер внимательно прочитал письмо и, сказав Гримму, что сейчас познакомит его со своими товарищами, быстро вышел. Немец с трудом скрывал обуревавшую его радость. Офицер Российской империи являлся редкостной, драгоценной добычей![12] За такой дичью приходилось долго, упорно охотиться, пуская в ход все средства, но на сей раз, как говорится, «на ловца и зверь бежал». Глядя на этого неприятного господина, немецкий офицер уже мысленно представлял блестящий взлет своей карьеры, сверкающий дождь наград, чинов… Если с умом взяться за дело, мерзавец принесет рейху большую пользу! Однако самостоятельно решать такие вопросы молодой офицер не имел полномочий. Пришлось пригласить начальство.

Поначалу разговор не очень клеился. Пока у новоиспеченного Иуды не успокоились нервы, немецкие разведчики вели непринужденную беседу о совершенно посторонних вещах. И лишь только когда «клиент» овладел собой, перешли к делу. Старший из них сообщил Гримму, что германский Генштаб охотно воспользуется его услугами, и предложил, как он выразился, свое «содействие в целях получения денег на расходы по приобретению нужных сведений». После чего шпиону вручили 10 тысяч марок, взяв в замен обещание выслать по условленному адресу все, что тот сможет достать в ближайшее время. Для лучшей ориентации ему дали перечень документов, которые необходимо добыть. Больше всего немцев интересовали карты некоторых районов, вопросы стратегического характера, сведения о крепостях и о русской агентуре в Германии, но они не отказывались и от любой другой информации по русской армии. Заверив немцев в полной своей преданности, Гримм благополучно отбыл на родину.

Впоследствии на допросах, каясь и бия себя в грудь, он утверждал, будто бы ничего из вышеперечисленного немцы от него не получили. Сейчас, к сожалению, невозможно с точностью сказать, так это или нет. Вещественных доказательств обнаружено не было. Однако скорее всего Гримм в данном случае говорил правду. По занимаемой им должности старшего адъютанта инспекторского отделения он просто не имел доступа к подобной информации, а рисковать лишний раз, естественно, не хотел. Тем не менее германские «сребреники» надо было отрабатывать.

Вскоре предатель приготовил первую посылку с копиями документов и отправил по почте в Берлин. Затем еще одну… «Гонорары» он получал через банкирские конторы Вавельберга в Варшаве и Петербурге. Документы копировали штабные писаря, думавшие, что это казенная работа. С целью уменьшить риск шпион передавал пока лишь сведения, проходившие непосредственно через его руки. Такое положение вещей как нельзя лучше устраивало Гримма.

Германская разведка, хоть и не получила вожделенных карт и сведений о русской агентуре, тоже не имела оснований жаловаться на своего агента – недаром в секретных агентурных списках он значился под номером два. Однако вскоре немцев перестали удовлетворять одни рукописные копии. Не питая никаких иллюзий насчет честности подобных Гримму субъектов, они не могли быть твердо уверены, что он не сочиняет содержание этих документов самостоятельно. Германская разведка пожелала увидеть подлинники.

В 1899 году хозяева потребовали от Гримма подлинники «Всеподданнейшего доклада»[13] по военному министерству за 1898 год и подробное «Расписание сухопутных войск». Делать было нечего. Выхлопотав недельный отпуск и уведомив немцев телеграммой, он отправился в июле 1899 года в Берлин. Шпион прихватил с собой жену, немку по происхождению, уговорил ее съездить к родственникам в Наугейм. Таким образом он рассчитывал замаскировать истинную цель своей поездки. Оставив жену в Наугейме, наш «герой» утром 15 июля прибыл в Берлин и остановился в гостинице «Центральной» на Фридрихштрассе. Не дождавшись визитеров из Генерального штаба, Гримм сам отправился по уже знакомому адресу и не придумал ничего лучшего, как снова вызвать через швейцара первого попавшегося офицера, говорящего по-русски.

Офицер не отличался глубоким умом и без лишних слов отвел визитера прямиком в «русское отделение». В комнате, где они оказались, сидел полковник, начальник отделения, два офицера и высокий брюнет в черном сюртуке. Брюнет, как потом выяснилось, «вел» Гримма и собирался уже идти на встречу с ним. Появление того в самом сердце германской разведки неприятно поразило присутствующих. Офицеру, сопровождавшему Гримма, здорово досталось за излишнюю инициативность, когда же страсти немного улеглись, начальник отделения вежливо осведомился, почему агент номер два так давно не подавал о себе вестей. Завязалась «деловая» беседа. «Расписание сухопутных войск» и «Всеподданнейший доклад» произвели сильное впечатление, высоко поднявшее в глазах хозяев рейтинг продажного адъютанта.

На следующий день, вместе с возвращенными документами, немецкий капитан передал Гримму лист белой бумаги, найденный впоследствии при обыске, и заявил – теперь немцам нужны в основном топографические карты, отмеченные на листе клеточками, а также фотоснимки перечисленных здесь железнодорожных станций. Кроме того, Гримм получил еще несколько заданий. Документы следовало присылать по определенному адресу в Берлине на имя некоего Хавера.

За привезенную в этот раз информацию предатель получил 6000 марок. Кроме того, нисколько не смущаясь, он вытребовал аванс в 2000 марок для приобретения карт, за которыми обещал съездить в Петербург.

Однако ехать в Петербург Гримму не хотелось, да и не верил он в то, что сможет купить в Главном штабе секретные стратегические карты (это ж не базар!). А из имеющихся в его распоряжении сведений он продал немцам все, что их интересовало. «Ладно, – решил Гримм, – деньги получены с немцев… Гм… немцы перебьются!»

Однако германский «гонорар» вскоре бесследно растаял. Он чрезвычайно быстро тратил деньги, чему в немалой степени способствовала «прекрасная Серафима». Друг Анатолия Николаевича Андроник Фитисов показал на допросе: «…госпожа Гримм жаловалась мне, что муж ее расходует деньги на Бергстрем, а сам Гримм говорил мне, что он в два месяца прожил около 15 000 рублей».

Итак, Гримм снова по уши увяз в долгах. Вещи опять заложены в ломбард, и Серафима стала проявлять недовольство. Надо что-то предпринимать. Наконец его озарила, как казалось, «гениальная» идея. А почему бы не продать австрийцам те же документы, что и немцам? Откровенно говоря, точно не установлено, пришел ли он к этой мысли сам или ему подсказали. С определенного времени Серафима Бергстрем, видимо, была в курсе шпионской деятельности любовника. Окончательно так и не удалось выяснить ее роль в этой истории. Хотя по сведениям, полученным от агента русской разведки в Вене, Серафима иногда служила связной между Гриммом и австрийским Генеральным штабом. Вполне возможно, именно она с чисто женской практичностью и подала столь «блистательную» идею.

Так или иначе, Гримм решил выйти на связь с австрийской разведкой. В конце 1899 года он составил письмо в Вену с предложением своих услуг. (Точно такое же письмо было в свое время приготовлено для Берлина. Богатой фантазией адъютант явно не отличался.) Письмо он решил переправить через австрийского консула в Варшаве барона Геккинга-о-Карроль. Однажды вечером Гримм пришел к консулу домой и вручил письмо, сказав, что его не позднее завтрашнего дня нужно отправить в Вену начальнику Генерального штаба, который давно уже ждет его. Консул несколько опешил. Сей почтенный дипломат был шпионом матерым и опытным. Именно поэтому он поначалу заколебался. Уж не является ли этот хлыщеватый подполковник агентом русской охранки?! Впрочем, вряд ли. Они не станут действовать столь топорными методами, тем более в настоящий момент охранке явно не до консула. Эсеры и польские националисты интересуют ее гораздо больше. Кроме того, предложение уж очень заманчивое!

В конечном счете Геккинг-о-Карроль согласился. По прошествии пяти дней Гримм получил через него ответ в запечатанном конверте. Подполковника приглашали лично приехать для переговоров в Вену, правда, адреса не указали. Однако подобный пустяк не мог остановить нашего «героя». Спустя неделю Гримм взял отпуск на несколько дней и вечерним курьерским поездом отправился в Австрию. С собой он прихватил «Расписание сухопутных войск» и «Всеподданнейший доклад» по военному министерству. Около пяти вечера следующего дня поезд прибыл в Вену. Сев в первый попавшийся фаэтон, Гримм поехал в отель. Экипаж остановился у одной из лучших гостиниц на Рингштрассе, где предатель и обосновался под именем помещика Зарубина. Переодевшись и отдохнув с дороги, он в восемь вечера вышел на улицу и, уточнив адрес в книжном магазине, направился к зданию Генерального штаба.

В столь поздний час штаб был пуст, но Гримм не хотел ждать до завтра и собирался прояснить обстановку уже сегодня. В этом мог помочь любой офицер Генерального штаба. Подполковник бросился на поиски.

На улицах Вены уже кипела вечерняя жизнь. Веселые легкомысленные девушки, надменные, не менее легкомысленные гвардейские офицеры, солидные буржуа, респектабельные фрау, полупьяные франты и разбитные студенты перемешались в оживленной суете города. Загорались огни увеселительных заведений, а из многочисленных ресторанов доносились звуки музыки и манили запахи. Но Гримму было не до того. Он жаждал встречи с представителями австрийской разведки, не подозревая даже, что в конечном счете именно она окажется для него роковой. Впрочем, откуда ему было знать, что один из офицеров, которого он в ближайшее время повстречает в австрийском Генеральном штабе, вскоре станет агентом русских спецслужб. Судьба, в которую Гримм так верил, уже вынесла свой приговор.

Поймав извозчика, подполковник на ломаном польском языке велел ехать в какое-нибудь военное учреждение. Вскоре оказался в одном из них. У здешнего сторожа он узнал, что сейчас там никого нет, найти можно только дежурного офицера или чиновника. Гримм прошел через большой двор, окруженный высокими старыми зданиями казенного типа, и оказался в коридоре. Все вокруг казалось совершенно вымершим. Он долго блуждал по лестницам и переходам, пока не набрел на заспанного дежурного[14]. С трудом поняв, чего хочет посетитель, тот погрузился в толстую книгу и спустя полчаса составил небольшой список с адресами, где первым значился некий майор Носек. Поздно вечером предатель нашел майора на загородной даче. Носек оказался высоким, хорошо сложенным и довольно красивым блондином лет сорока. Как выяснилось, он был в курсе дела и даже имел самое непосредственное отношение к письму, полученному Гриммом из Вены. После непродолжительного разговора они вместе через весь город отправились к офицеру, ведавшему тайной агентурой. Познакомив их, Носек сразу откланялся.

Офицер, представившийся Юлианом Дзиковским, знал толк в конспирации. Первым делом он заявил, что по приезде в Вену нужно было идти прямо к нему, а не к Носеку. «Этот офицер, – говорил Дзиковский о Носеке, – имеет очень много знакомых, вращается в обществе и вообще не умеет держать язык за зубами. Нужно быть как можно осторожнее». Когда Дзиковский услышал, что Гримм остановился в гостинице «Бристоль», настроение у него упало ниже нуля. «Гостиница та очень людная и шумная», – пояснял он.

Дзиковский долго многословно твердил Гримму о бдительности, затем, несколько успокоившись, назначил встречу на завтра в 11 часов утра. После этого он отвез своего нового агента в гостиницу, но сам, соблюдая конспирацию, из экипажа не выходил.

На другой день ровно в 11 часов Дзиковский заехал, как и обещал, за Гриммом, и они отправились на Кертнерштрассе, где жил начальник разведывательного отделения. Кроме него, в комнате находился сравнительно молодой, маленький, худой и болезненный брюнет в чине капитана, отлично владевший русским языком. Офицеры ознакомились с привезенными документами. Из дальнейшего разговора выяснилось, что больше всего австрийцев интересуют вопросы стратегического характера, в первую очередь связанные с войсками Киевского военного округа, а также планы крепостей Ивангород и Дубно.

«…Вообще же они просили меня, – показывал Гримм на допросе, – прислать все, что я буду в состоянии достать впоследствии, не исключая разных инструкций по обучению войск, приказов по округам, в особенности по Киевскому, из числа подлежащих оглашению, копии бумаг по изменению штатов, по увеличению войсковых частей, по изменениям в дислокации и т. д. Я обещал».

На следующий день договорились о связи. Шпиону дали адрес в Вене для писем и телеграмм, а документы велели отправлять через консула или по почте. Дзиковский вручил также порошок для тайнописи, который Гримм выкинул на обратном пути из Вены в окно поезда, решив, что ему «некогда будет возиться со всей этой химией по недостатку времени». Первоначальные услуги агента оценили в 5000 рублей, которые тот почти полностью истратил на подарки любовнице.

В начале 1901 года в Вене получили первую посылку. Новый агент усердствовал. Все глубже увязая в долгах, он стремился заслужить доверие новых хозяев да к тому же расходы по-прежнему опережали доходы. «…Я все время жил вперед: получу деньги, проживу, наделаю долгов. Чтобы уплатить их – опять получу… уплачу эти долги и так далее, вплоть до дня моего ареста». Поэтому теперь Гримму нужны были не только те сведения, которые проходили через инспекторское отделение. Из следственных материалов выяснилось – Гримм активно искал связей в штабе Киевского военного округа. Судя по всему, он не добился здесь особого успеха. Однако уже после его ареста во дворе штаба Варшавского военного округа был обнаружен план сооружений крепости Ивангорода. Скорее всего тут не обошлось без участия Гримма, но доказать этого не удалось.

Не желая осложнять свое и без того плачевное положение, шпион все категорически отрицал. «…На предложенный мне вопрос о том, не знаю ли я или не слыхал о случае находки на дворе штаба округа около мусорной ямы листа с изображением позиций крепости Ивангорода, заявляю, что об этом факте мне решительно ничего не известно и об этом я ни от кого не слыхал». Забегая вперед, скажем, что на допросах шпион «чистосердечно» раскаивался лишь в том, в чем уличали найденные при обыске письма и копии документов. Из донесений тайного агента в Вене видно, что сообщников среди офицеров штаба Варшавского округа у Гримма не было. Наверное, план укреплений он составил сам, во время одной из служебных командировок. А вот каким образом документ оказался около мусорной ямы, можно лишь гадать. Вероятно, шпион просто потерял его, поскольку был весьма рассеян. Но вернемся к нашему рассказу.

Гримм и по месту службы стремился получить доступ к секретной информации вне своего отделения. Из его речи на следствии: «…новый старший адъютант мобилизационного отделения подполковник Генерального штаба Пустовойтенко был завален работой, разбирая кучу бумаг, накопившихся в шкафу и доставшихся ему по наследству от бывшего старшего адъютанта этого отделения… Я, разговаривая с ним по службе, увидел на столе синюю папку с ярлычком, на котором было написано: «Часть секретная. Всеподданнейший отчет». «Вот кстати, – говорю я, – генерал Мартсон интересуется, как составлялись раньше отчеты. Они там что-то все время переделывают секретную часть. Дайте я покажу его превосходительству для примера, как это делалось раньше». Сколько помню, я действительно имел такой разговор с окружным генерал-квартирмейстером и принес эти отчеты к нему, но не прямо, а сначала заехал к себе в отделение, быстро пересмотрел, за какие годы отчеты, и отнес их к генерал-майору Мартсону. Придя в этот же день в кабинет его превосходительства с какими-то бумагами, я уходя сказал, глядя на папку с отчетами: «Позвольте, ваше превосходительство, я передам это подполковнику Пустовойтенко». Вспомнив о том, что подполковник Пустовойтенко может спросить об отчетах генерал-майора Мартсона, я пошел сказать, что отчеты у меня и я передам их ему сегодня или завтра. Пошел я, как помню, нарочно с фуражкой, чтобы иметь вид, как будто бы я уже иду домой, закончив занятия. Подполковника Пустовойтенко в отделении я уже не застал, а на другой день узнал, что он куда-то уехал дня на 2 – 3… Воспользовавшись его отсутствием, я взял отчеты и передал их для переписки трем писарям… При этом сказал, что это дело срочное, для начальника штаба. Писаря переписали эти отчеты в течение 10 рабочих часов».

Другой пример его изобретательности приводил капитан Федор Дубровский в докладной записке: «Пришел я как-то в прошлом 1901 году весной или летом за получением каких-то служебных справок к старшему адъютанту инспекторского отделения подполковнику Гримму в его служебный кабинет. Дав нужные справки, Гримм обратился ко мне с просьбой: «Генерал Пузыревский приказал мне взять из мобилизационного отделения копию «Весьма секретного распоряжения о разграничении и подчинении территории командующим армиями с указанием корпусов, входящих в состав этих армий». Третьего дня я ходил к полковнику Орлову и просил его дать поскорее мне эти копии. Он обещал, но до сих пор не дал, оправдываясь массой работы, которой завален. Сегодня с утра я сам ходил к Орлову за этими копиями, но оказалось, что он уехал в командировку. У вас должны быть в отделении эти сведения. Дайте мне их хоть ненадолго, чтобы снять копии». На это я спросил его: «А зачем они, собственно, вам нужны?», и Гримм ответил: «Мне они нужны для доклада генералу Пузыревскому и они же послужат при составлении «Всеподданнейшего отчета». Не считая себя, однако, вправе выдавать копии подобных распоряжений, я отказал Гримму. Тогда он стал просить, чтобы я дал ввиду неотложности дела. Не имея никаких оснований, а главное, подозрений, чтобы отказать старшему адъютанту инспекторского отделения, я через несколько минут лично принес ему вышепоименованные бумаги и передал из рук в руки. Подполковник Гримм положил эти бумаги у себя на столе. Тогда я предупредил его, что эти бумаги секретные, и, так как к нему в кабинет часто приходят посторонние люди, просил спрятать их в стол, что Гримм тут же и исполнил, заметив, что он и сам отлично знает, какие это документы. На следующий день или через день я лично получил от Гримма обратно полностью и в сохранности свои секретные бумаги».

Работая на австрийцев, агент Гримм у себя в штабе заставил изрядно потрудиться штабных писарей, у которых излишнее служебное рвение начальника вызывало глухое недовольство. По свидетельству писаря Антона Кречетовича, писарь Курилович, который, на свою беду, научился печатать на машинке и поэтому получал наибольшее количество заказов, как-то воскликнул в сердцах: «Удивительно, зачем это адъютанту понадобился третий экземпляр «Всеподданнейшего отчета». Уже просто надоело!»

В то же время агент усилил меры предосторожности и, чтобы избежать возможных подозрений, старался реже встречаться с австрийским консулом. В очередном письме в Вену он просил не передавать деньги через консула и обещал сам приехать за ними летом или осенью 1901 года.

Выпрашивая деньги у австрийцев, Гримм всячески набивал себе цену – у него, мол, сообщники в Петербурге, через которых можно в ближайшее время добыть сверхсекретную информацию. А для этого нужны деньги. Да, да, господа, деньги и еще раз деньги. Однако просьбы Гримма оставались без ответа. В это время руководители австрийской разведки точно так же, как и в России, сильно страдали из-за недостатка ассигнований и потому не любили выдавать авансов, а платили только за сделанную работу.

Вскоре подполковник снова отправился в Вену, взяв с собой «Высочайше утвержденную инструкцию командующему войсками по управлению Варшавским укрепленным районом» и «Секретную часть всеподданнейшего отчета командующего войсками за 1899 год». На вокзале его встретил Юлиан Дзиковский и отвез в отель «Фегетгофф» на узкую тихую улочку. На следующий день в 8 часов вечера он встретился с начальником разведотделения. Очередной «гонорар» в 12 000 рублей просителю выдали, но недвусмысленно намекнули: «пора, дескать, съездить в Петербург».

И Гримм в скором времени действительно прибыл в Петербург со своей любовницей. Видимо, шпион решил показать кормильцам – он начал действовать! К тому же не исключено, что Гримм все же попытался через своих знакомых найти возможность получить информацию в Главном штабе. Если так, то он ничего не добился. В противном случае среди обнаруженных при обыске бумаг наверняка нашлись бы либо копии, либо пометки, указывающие на получение подобной информации. Уверенный, что действует очень ловко и не вызывает у окружающих ни малейших подозрений, Гримм хранил дома копии переданных за границу документов, даже не задумываясь о возможности разоблачения. Возможно, он надеялся продать их еще кому-нибудь, да и учет проделанной работы нужен.

Между тем в личной жизни Гримма бушевала буря. Терпению жены пришел конец – она атаковала Серафиму и ее мужа анонимными письмами. А однажды, встретив соперницу на улице, при многочисленной публике устроила дикий скандал. Доставалось и самому Гримму. И вот как раз в разгар семейных неурядиц он неожиданно получил на почте записку следующего содержания: «По поводу картин зайдите при случае и получите на почте письмо под известными инициалами». (В свое время шпион договорился с австрийцами, что письма будут приходить на почту до востребования на инициалы А.Н.Г., а сам отправлял письма в Вену под псевдонимом Иван, Софи, Рубин, Зарубин.) Записка была написана почерком Дзиковского и переправлена, судя по всему, через консула. Что было в самом письме, так и осталось тайной, поскольку Гримм на почту не пошел: семейная драма находилась в пике своего развития, а из-за слов «при случае» он решил, что письмо не имеет большого значения.

А мадам Гримм продолжала писать анонимные письма и добилась-таки ссоры любовников. В ноябре 1901 года Гримм, ворвавшись в квартиру Бергстрем, потребовал вернуть все подаренные ей вещи. Серафима ехидно предложила, чтобы он потребовал их через суд. Анатолий Николаевич поднял страшный шум, и мадам Бергстрем послала служанку звать на помощь. Тогда Анатолий Николаевич благоразумно удалился.

В последних числах ноября агент вновь был в Петербурге, но на сей раз не по шпионским делам. При содействии Эмиля Руппа и Андроника Фитисова он собирался приобрести у некоего Гольдштейна доходное имение, которое, судя по слухам, тот продавал по дешевой цене. Вместе с ними отправилась его законная супруга, боявшаяся оставлять мужа без присмотра. Рупп и Фитисов остановились на Малой Морской улице в гостинице «Гранд отель», а Гримм с женой – на квартире у своего дяди Оскара Андреевича, действительного статского советника и известного в то время ихтиолога[15].

Помимо хлопот по покупке имения, он рассчитывал побывать в наградном отделении Главного штаба: командующий войсками Варшавского военного округа недавно представил Гримма к награде за усердный труд, а Главный штаб из-за своих соображений ходатайство отклонил. Поэтому он был преисполнен «благородного» негодования и собирался отстаивать свои права.

Дело с покупкой имения не ладилось. Гольдштейн, как выяснилось, продавал его отнюдь не задешево, агенту вновь потребовались деньги. Кроме как у австрийцев взять было негде, и он отправил в Вену телеграмму в надежде на аванс. «Азан. Вена. Все идет отлично. Все вышлю по возвращении 10 декабря. Теперь необходимо 3000 рублей. Прошу их перевести завтра на мое имя в Петербург на банкирскую контору Вавельберга. Деньги эти пойдут в общий счет. Они нужны здесь для уплаты. Анатоль». В целях конспирации обратным адресом шпион указал не квартиру своего дяди, а гостиницу «Гранд отель», где остановились Фитисов и Рупп. В течение пяти дней пребывания в Петербурге он дважды заходил в контору Вавельберга, но безуспешно. В первых числах декабря Гримм вернулся в Варшаву. Между тем его предательская «эпопея» близилась к логическому завершению.

Как уже упоминалось, русской разведке удалось завербовать одного из сотрудников разведотделения австрийского военного министерства. Этот агент сообщил, что в штабе Варшавского военного округа действует опасный австрийский шпион. Агент не знал его настоящей фамилии. Тем не менее он обещал в скором времени сообщить информацию, которая даст возможность раскрыть инкогнито предателя.

Над Гриммом сгущались тучи. Ничего не подозревая, он продолжал собирать информацию для отправки в Вену. Неожиданно напомнила о себе германская разведка. В свое время подполковник получил у немцев аванс в 2000 марок, чтобы переслать стратегические сведения, которые обещал добыть в Главном штабе. Прошло уже более двух лет, но сведений так и не было. Агент надеялся, что в Берлине о нем забыли. Немцам надоело ждать, и 1 января 1902 года Гримм получил из Берлина поздравительную рождественскую открытку с надеждой вскоре увидеться с агентом № 2. Предатель испугался и поспешил заверить германских хозяев, что в ближайшее время они получат заказанную информацию. Встреча с представителем немецкой разведки должна была состояться у германского вице-консула между 2 и 5 марта 1902 года. Из числа подготовленных для австрийцев документов Гримм отложил два для немцев. Этого, по его мнению, было вполне достаточно, чтобы не возвращать 2000 марок и избежать нареканий за двухлетнее молчание.

Через несколько дней, взяв документы и письмо, в котором просил очередные 8000 рублей, он отправился к барону Геккингу-о-Карроль. В Вене давно, еще с ноября 1901 года, ждали посылки от своего агента, но он все время откладывал визит к консулу. После ссоры с Бергстрем у супругов Гримм установилась «семейная идиллия». Торжествующая мадам Гримм тем не менее не теряла бдительности – не отпускала мужа от себя. Наконец агент собрался нанести визит консулу. Но возникло неожиданное препятствие. Дело в том, что через Варшаву должен был проехать австрийский эрцгерцог Фердинанд, в связи с чем министерство иностранных дел дало указание консулу воздержаться от сношений с тайной агентурой. И не объясняя Гримму подоплеки дела, консул не захотел принять пакет. Шпион испугался: по его мнению, австрийцы решили отказаться от его услуг. Привыкнув к роскошной жизни, он не мог себе представить, что будет жить на одно жалованье при возрастающих долгах.

Семь раз приходил Гримм к консулу и каждый раз получал вежливый отказ. В конце концов он оставил пакет у дворника, чтобы тот передал его по назначению. После этого, опасаясь, что Гримм в панике наделает глупостей, Геккинг-о-Карроль согласился встретиться с ним вечером 28 января. К этому времени визит эрцгерцога должен был завершиться.

Тем временем русская контрразведка не сидела сложа руки. Агент из Вены сообщил, что разыскиваемый шпион отправил из Петербурга в конце ноября телеграмму в Вену. Начальник штаба округа сам возглавил расследование. Его проводили сотрудники отчетного отделения[16] при участии полиции и жандармов. Начальник штаба лично выехал в Петербург. По полученным от агента сведениям, на обратном адресе телеграммы значилось: «Гостиница Гранд отель № 2». Выяснили, что в день отправки телеграммы (28 ноября 1901 года) номер 2 был занят Эмилем Руппом. В результате дальнейшего расследования было установлено, что вместе с ним в гостиницу прибыл интендантский чиновник Андроник Фитисов, а привез их туда некий подполковник, который сам остановился где-то на частной квартире. Указанные приметы позволили опознать в подполковнике А.Н. Гримма. За ним было установлено тайное наблюдение.

Между тем русский агент в Вене продолжал работу. Вскоре он сообщил, что несколько месяцев назад по поручению Гримма в Вену приезжала некая дама, доставившая в австрийское военное министерство подлинники секретных документов. Документы переснимались в ее присутствии при помощи фотоаппарата. Воспользовавшись случаем, дама попросила кого-то из сотрудников разведки увеличить ее фотографию. Увеличенная копия была передана даме, а подлинник остался в архиве разведотделения. Даме же сказали, что он безнадежно испорчен при пересъемке. Агент ухитрился добыть эту фотокарточку и снять с нее копию, которую отправил начальнику штаба Варшавского военного округа. Тот, в свою очередь, предпринял действенные меры для установления личности неизвестной красотки. Поскольку по копии доставленной фотографии было видно, что подлинная карточка снята в Харькове у фотографа Федецкого, туда был командирован тайный агент департамента полиции, переданный на время в распоряжение начальника штаба округа. Ему поручили установить личность неизвестной.

Вскоре он сообщил, что разыскиваемая дама сфотографировалась в Харькове в ателье господина Федецкого 29 июля 1900 года и записана по двум фамилиям: Валентины Милентьевны Гримм и Валентины Милентьевны Станковой. Карточки были отправлены по почте до востребования в Варшаву на имя «Гримм» и в Саратов «Станкову или Станковой». По собранным в харьковском адресном столе справкам оказалось, что ни Валентина Гримм, ни Валентина Станкова в Харькове никогда не бывали. Вместе с тем фамилия Станковой, одной из родственниц Бергстрем, и фотография дали возможность установить личность разыскиваемой, которая оказалась, как вы уже догадались, небезызвестной Серафимой. Круг замкнулся.

А Гримм по-прежнему ничего не подозревал и продолжал наслаждаться жизнью. В условленный день, 28 января, он не пришел на встречу с консулом, так как был приглашен на охоту. Вернувшись только 12 февраля, он, наконец, «осчастливил» консула визитом и узнал, что ответа из Вены тот до сих пор не получил, но 28 января у него был некий майор Мюллер, который мог доставить очередную посылку по назначению. (Эрвин Мюллер, считавшийся по праву красой и гордостью австрийской разведки, являлся в это время австрийским военным агентом в России и флигель-адъютантом австрийского императора.) Геккинг-о-Карроль добавил, что майор ждал Гримма и очень хотел его видеть. Сейчас он находится в Петербурге. Договорились, что Гримм напишет Мюллеру письмо и передаст через консула. На этот раз шпион не заставил себя ждать. В письме он жаловался на консула, не захотевшего взять документы для отправки, и просил денег за высланные ранее «Всеподданнейшие доклады по военному министерству» за 1899 и 1900 годы. К письму Гримм приложил «Расписание о новобранцах последнего призыва».

17 февраля он вновь пришел в консульство, ожидая получить ответ от Мюллера, но Геккинг-о-Карроль вручил подполковнику только запечатанный пакет. Распечатав его, Гримм обнаружил 5000 рублей вместо ожидаемых 8000 и два возвращенных доклада по военному министерству за 1899 и 1900 годы. Пакет оказался последней весточкой от хозяев. 20 февраля 1902 года в 3 часа дня А.Н. Гримма арестовали. Вслед за этим полиция арестовала Серафиму Бергстрем, Руппа, Фитисова и писарей штаба округа.

Гримм сознался сразу же. Впрочем, запираться не имело смысла, поскольку улик хватало с избытком. На допросах он раскаивался, пускал слезу и пытался убедить следователя в своих патриотических чувствах. Тем не менее шпион категорически отрицал соучастие Серафимы Бергстрем. Вести себя «по-рыцарски» было для него не так уж сложно (пытки в то время не применялись)[17].

А в это время в Вене продолжал свою работу тайный агент. На этот раз он сообщил, что к даме, чья фотография уже передана русским, во время ее последнего визита в Вену был приставлен для наблюдения тайный агент австрийской контрразведки. Желая получить сведения об этой даме, он вошел с ним в контакт и предложил вымогать у дамы деньги под угрозой разоблачения, однако филер[18] отказался. После ареста подполковника Гримма и Серафимы Бергстрем агент при встрече с филером сказал: «Помните, вы водили по Вене одну русскую даму. Смотрите, вас ведь могут теперь привлечь к ответственности!» Филер с испугом утверждал, будто бы ничего не знает. Агент предполагал, что он так упорно все отрицает, боясь быть заподозренным в выдаче Бергстрем русским спецслужбам как соучастницы Гримма. В своем донесении агент выражал надежду, что вскоре сможет заставить филера заговорить и дать фактические доказательства виновности Бергстрем.

К сожалению, доказать виновность Бергстрем так и не удалось. Улики, имевшиеся на руках у русских контрразведчиков, оказались недостаточными, донесения же секретного агента, естественно, не могли фигурировать в судебном процессе. А Гримм упорно утверждал, что фотографию Серафимы он сам дал Дзиковскому, чтобы ее увеличить. Само собой разумеется, Серафима тоже заняла твердую позицию – не сознавалась. В конце концов дело вынуждены были прекратить.

Во время следствия была полностью доказана невиновность Руппа, Фитисова и писарей штаба. Их освободили.

Консулу Геккингу-о-Карроль и майору Мюллеру в ультимативной форме предложили покинуть пределы страны. «В нем мы потеряли энергичного и толкового работника», – писал о майоре Мюллере в своих мемуарах шеф австрийской разведки Макс Ронге. Это был серьезный удар по австрийским спецслужбам.

А русский агент в Вене получил положенный гонорар и продолжал свою работу. Кем же был этот загадочный человек? В документах по делу Гримма на данный счет нет конкретных указаний. Русская разведка очень дорожила агентом, и настоящее его имя не упоминалось даже в секретной переписке. Однако, учитывая широкую осведомленность и возможность доступа к секретам австрийской разведки, нетрудно догадаться, что он сам являлся сотрудником этой организации. Известно, что в 1902 году русскими был завербован сотрудник австрийского разведывательного отделения майор, а впоследствии полковник Альфред Редль. Разоблачение Гримма и вербовка Редля совпадают по времени. Думается, именно Альфред Редль и был тем таинственным агентом, который пресек страшную по своей губительности деятельность Иудушки-Гримма.

Однако вернемся к главному «герою» нашей истории. Анатолий Гримм содержался под стражей в 10-м павильоне Александровской крепости Варшавского военного округа. Следствие проводилось под контролем военного министра А.Н. Куропаткина. Был вскрыт серьезный ущерб, нанесенный Гриммом русской армии. Документы, высланные за границу, раскрывали важную секретную информацию о нашей армии. В процессе расследования выяснилось, что успешной работе шпиона в определенной степени способствовал плохой контроль за хранением секретной документации. В связи с этим военный министр приказал начальнику штаба Варшавского военного округа навести здесь порядок и немедленно доложить о результатах. Соответствующие выводы были сделаны и в других округах.

Судьба изменника еще не была решена.

Судебное заседание сначала назначили на 10 июня 1902 года, но по требованию из Петербурга о скорейшем рассмотрении дела перенесли на 30 мая. Судьи были полны решимости вынести предателю самый суровый приговор. В Российской империи единственный случай, когда за сообщение государственных тайн иностранному правительству, не находящемуся в состоянии войны с Россией, виновный карался смертной казнью, предусматривался п. 2 ст. 253 «Уложения о наказаниях». Пункт этот был посвящен «государственной измене» и гласил: «Государственной изменой признается, когда подданный российский будет возбуждать какую-либо иностранную державу к войне или иным неприязненным действиям против России или с тем же намерением сообщать государственные тайны иностранному правительству».

В действиях Гримма не обнаружили намерения подтолкнуть Австрию к войне с Россией, следовательно, казнить его было нельзя. Исходя из существующих законов, суд вынес приговор, который спустя месяц был объявлен в приказе по войскам Варшавского военного округа.

«По высочайше утвержденному приговору Варшавского военно-окружного суда, числящийся по армейской пехоте подполковник Гримм за преступление, совершенное им в бытность старшим адъютантом штаба Варшавского военного округа и предусмотренное 2 ч. 256 ст. Уложения о наказаниях, лишается воинского звания, дворянского достоинства, чинов, ордена Св. Станислава 3-й ст., медалей, Офицерского креста, румынского ордена Звезды и всех прав состояния, исключается из военной службы и ссылается на каторжные работы на 12 лет с законными последствиями сего наказания на основании 1125 ст. Устава военно-судебного изд. 3 и согласно высочайшему приказу от 27 минувшего июня, объявляю об этом по войскам округа.

Подписал: временно командующий войсками генерал от инфантерии Пузыревский».

Жестокий урок

Кто не попадет в первую пуговичную петлю, тому уже не застегнуться.

Иоганн Гёте

От автора

Данный рассказ является строго документальным. Он написан в 1989 году по материалам спецхрана ЦГВИА СССР.

(Отредактирован автором в 2003 году.)

23 августа 1905 года неудачно закончилась для России война с Японией. Был подписан Портсмутский мирный договор, согласно которому к Японии отошла половина о. Сахалин. Много полегло русских солдат на полях Маньчжурии, а на дне моря покоились остатки разбитой эскадры адмирала Рожественского. Бывший главнокомандующий войсками в Маньчжурии старый боевой генерал А.Н. Куропаткин, затравленный бульварной прессой, молча переживал свой позор. Беспринципные писаки (как, например, пользовавшийся тогда немалой популярностью В.А. Апушкин) утверждали, будто бы русская армия потерпела поражение исключительно по вине Куропаткина. Генерала обвиняли в бездарности, нерешительности и прочих грехах. Но это вовсе не соответствовало действительности.

Печальный итог русской-японской войны имел глубокие корни, и одной из главных причин поражения армии явилась неудовлетворительная организация разведывательной службы.

Достоверная информация о противнике в Дальневосточном регионе была нужна русскому командованию как воздух. Но вот она-то как раз полностью отсутствовала. Вне всякого сомнения определенную роль сыграли здесь презрение к азиатам[19], а также весьма специфические условия, в которых приходилось работать русским военным агентам в Японии. Вместе с тем это было всего лишь отражением общего состояния дел, хотя и очень ярким.

Надо отдать должное – после войны руководители военного ведомства России внимательно изучили горький опыт нашей разведки и сделали соответствующие выводы.

Последуем же и мы их примеру…

В начале века в Китае действовали три русских военных агента (или, как их сейчас называют, – атташе), три в Маньчжурии и по одному в Японии и Корее. Свои донесения они направляли в Главный штаб и штабы ближайших военных округов. Первое, что сразу бросалось в глаза, – отсутствие четкой организации! Агенты были людьми неглупыми, получившими хорошее военное образование. Но организационные неполадки являлись мощным тормозом в налаживании эффективной работы. Атташе не имели контакта между собой, а их взаимоотношения с ближайшими войсковыми штабами строились в зависимости от личных симпатий. Многие весьма важные и срочные донесения по традиции посылались письменными рапортами, а не телеграммами и потому попадали к адресату с большим опозданием. Поскольку вышеуказанные разведчики работали в странах, не заслуживающих, по мнению военного руководства, особого внимания, министерские чиновники крайне неохотно финансировали их деятельность. Так, например, агенты в Японии и Китае неоднократно обращались к наместнику на Дальнем Востоке с просьбами командировать к ним строевых офицеров в качестве помощников. Однако наместник не имел денег для выплаты этим офицерам дополнительного содержания, без которого жизнь за границей была просто немыслима.

21 января 1903 года наместник на Дальнем Востоке адмирал Е.А. Алексеев отправил начальнику Генерального штаба генерал-лейтенанту В.В. Сахарову шифрованную телеграмму: «Считая крайне желательным в интересах своевременного получения необходимых для области сведений, чтобы агенты в Тяньцзине, Шанхае и Японии имели в своем распоряжении офицеров по одному на каждого, прошу о предоставлении мне права командировать таковых со вверенных мне войск с производством им добавочного содержания применительно приказу 1889 года № 248, а именно – 300 рублей подъемных, 15 франков суточных, что на троих составит годовой расход в 7000 рублей».

Начальник Главного штаба Виктор Викторович Сахаров не верил, что армия «макак» может представлять сколько-нибудь серьезную угрозу для Российской империи. Совсем недавно русские войска наголову разгромили многочисленных китайских ихетуаней, или, как их называли в Европе, «боксеров», которые подняли восстание против «белых чертей» и воображали, будто приемы ушу вкупе с исполнением оккультно-мистических обрядов сделают их неуязвимыми[20].

Презирая желтую расу, В.В. Сахаров, назначенный в начале 1904 года военным министром, вплоть до самого окончания войны так и не изменил своего отношения к японцам – не поверил в силу японской армии, объясняя все неудачи на фронте исключительно ошибками А.Н. Куропаткина.

А в начале 1903 года он тем более не видел повода для беспокойства. Телеграммой от 29 января 1903 года военный министр лаконично ответил наместнику: «Выделение дополнительных финансовых средств для усиления разведки в Японии и Китае не представляется возможным».

Еще одна причина провала русской разведки в странах Дальнего Востока – отсутствие сети тайной агентуры и незнание военными атташе местных языков, особенно японского (японский язык в то время вообще не изучался в академии Генерального штаба). Языковой барьер стал непреодолимой преградой для разведчиков. Вот донесение военного агента из Японии в Главный штаб от 21 марта 1898 года: «…эта тарабарская грамота исключает возможность пользоваться какими-либо случайно попавшимися в руки негласными источниками, она ставит военного агента в полную и грустную зависимость от добросовестности японца-переводчика. Положение агента может быть поистине трагикомическим. Представьте себе, что Вам предлагают приобрести весьма важные и ценные сведения, заключающиеся в японской рукописи, и что для Вас нет другого средства узнать содержание этой рукописи, при условии сохранения необходимой тайны, как послать рукопись в Петербург, где проживает единственный наш соотечественник, знающий настолько письменный японский язык, чтобы быть в состоянии раскрыть содержание японского манускрипта. Поэтому для военного агента остается лишь один исход – совершенно и категорически отказаться от приобретения всяких секретных письменных данных, тем более что в большинстве случаев предложение подобных сведений со стороны японцев будет лишь ловушкой».

Из-за отсутствия сети тайной агентуры военным агентам в дальневосточных странах приходилось довольствоваться в основном данными официальной статистики или случайными сведениями из непроверенных источников. В 1902 году командование Приамурского военного округа подняло вопрос о создании в Японии, Корее и Китае широкой сети тайной агентуры из числа местных жителей и иностранцев, однако Главный штаб, опасаясь дополнительных расходов, ходатайство отклонил[21]. Все это в совокупности фактически парализовало работу военных атташе. Бедолаги пребывали в глубоком отчаянии. А в начале 1902 года наконец-таки забеспокоились в Петербурге. Дело в том, что генерал-квартирмейстер Главного штаба вдруг заметил, что из Японии и Кореи поступает очень мало разведывательных донесений, а содержащаяся в них информация не представляет стратегического интереса. Хотя, по мнению многих высших сановников, «обезьяньи» государства не заслуживали особого внимания, сложившееся положение в разведке вызвало определенную тревогу.

В то время военными агентами в Японии и Корее являлись офицеры Генерального штаба полковники Б.П. Ванновский и И.И. Стрельбицкий. В свое время они не получили никакой специальной подготовки. Но ни для кого не секрет, что гораздо проще наказать за плохую работу рядового исполнителя, чем устранить причины, заставляющие работать его подобным образом. И генерал-квартирмейстер Я.Г. Жилинский обрушил «громы-молнии» на головы военных агентов (нашел-таки «стрелочников»).

В феврале 1902 года оба получили из центра секретные предписания, в которых, кроме указания на необходимость более частых и своевременных донесений, предлагалось ответить на конкретные вопросы о состоянии японских и корейских вооруженных сил. С заданиями «Центра» военные агенты, естественно, не справились, и 4 июля 1902 года «стрелочников» уведомили о снятии с должностей. Правда, вслед за тем генерал-квартирмейстер решил дать «нерадивым» шанс реабилитироваться и послал Ванновскому со Стрельбицким шифрованные телеграммы, где приказывал в шестимесячный срок составить военно-статистическое описание Японии и Кореи и обещал – «в зависимости от исполнения работ по описанию будет сделана военным министром оценка прав ваших на дальнейшее служебное движение»[22].

Среди документов Главного штаба сохранился рапорт военного атташе в Корее полковника И.И. Стрельбицкого, отправленный из Сеула в Петербург 13 декабря 1902 года. В нем, как в зеркале, отразились организационные неполадки, свойственные русской разведке на Дальнем Востоке: «…сведения обо всем происходящем в Корее я регулярно представлял краткими телеграммами и затем, более подробно, – почтой, до получения в апреле 1898 года указания Главного штаба не касаться ни политических, ни внутренних дел страны… Прекратив подобные донесения, я ограничился с тех пор изучением страны как театра военных действий и собиранием материала для карты и описания Кореи. Я постараюсь ныне возобновить донесения об общем положении дел, но не могу представить первого подробного очерка немедленно, так как для этого необходимо подобрать материалы, возобновить многие знакомства, запущенные с 1898 года, и так далее, что едва ли удастся исполнить в короткий срок».

Много времени отнимали у военного агента многочисленные обязанности, не связанные непосредственно с ведением стратегической разведки. «…Относительно недостаточности вообще моих донесений в прошлом и настоящем годах, – писал далее Стрельбицкий, – я прошу разрешения доложить, что первую половину прошлого года я был занят расследованием вопроса о провозе японцами военной контрабанды в Маньчжурию, некоторыми статистическими работами, не давшими отчетного материала по выяснившейся неверности официальных корейских цифр, и изготовлением для штаба Приамурского военного округа туземных карт. В мае и июне у меня была на руках весьма сложная работа по сбору сведений о передвижениях на границе шаек хунхузов[23] Лю Таньцзы и о предполагавшемся тогда возможном переносе ими беспорядков в пределы Кореи. Во вторую же половину года я действительно не мог исполнять каких-нибудь работ по должности военного агента, так как с 27 июня по 30 октября ездил по приказанию Главного штаба в Хабаровск, а затем по возвращении в Сеул занят был исключительно организацией работ по исследованию Кореи присланными для этого офицерами, составлением для них программы, инструкций, заготовлением снаряжения и так далее, а также перепиской по всем этим вопросам со штабом округа[24]. За отозванием в феврале назначенных офицеров дело остановилось на чисто подготовительной ступени и не дало никаких результатов. Наконец, нынешнее лето употреблено на проверку новых сведений, сообщенных из Порт-Артура и Хабаровска, относительно провоза оружия в Маньчжурию и поездку за границу для сбора там каких-нибудь данных, которые могли бы служить руководящей нитью в расследовании этого сложного дела».

Условия работы военных агентов в Японии и Корее значительно отличались от условий работы их коллег в других государствах. В Японии и Корее, в отличие от европейских стран, никогда не публиковались данные военной статистики, экономические, военные, парламентские и другие отчеты. А те официальные материалы, которые попадали в руки иностранных представителей, содержали либо устаревшие на полвека, либо заведомо ложные сведения. «Здесь нельзя пользоваться даже такими документами, как императорские эдикты, государственные бюджеты, таможенные отчеты и тому подобное», – писал И.И. Стрельбицкий.

Поскольку Главный штаб не желал выделять необходимые финансовые ассигнования для организации в Японии, Корее и Китае постоянной и надежной тайной агентуры, военному атташе приходилось пользоваться услугами случайных людей, рассчитываясь с ними из собственного кармана. «Ныне получить что-либо возможно не иначе как негласным путем, через посредство совершенно неинтеллигентных туземных агентов, и с каждым годом поддержание даже такой ненадежной агентуры становится все более и более трудным», – сообщал Стрельбицкий.

В начале 1903 года он был отозван. На его место назначили подполковника Л.Р. фон Раабена. Памятуя о печальной участи предшественника, фон Раабен попытался развить активную деятельность в области агентурной разведки. В июне 1903 года он сообщил рапортом в Главный штаб: «В последнее время удалось организовать сбор сведений в Корее. Наняты переводчики и имеются сотрудники-европейцы, находящиеся на корейской службе. Постоянные агенты из корейцев содержатся по одному в Генсане, Фузане, Чинампо и два в И-чжю. Некоторые сведения получаются из конторы русского лесопромышленного товарищества, откомандированного в Корею кабинетом Его Императорского Величества горного инженера и от находящегося на корейской службе учителя русского языка. Последний – бывший офицер и состоит агентом нашего министерства финансов, а также корреспондентом «Нового времени». Сведения о корейских властях, о японском гарнизоне, о деятельности японцев вообще и прочее получаются также от дворцового адъютанта (вроде флигель-адъютанта), от начальника юнкерского училища (единственного сколько-нибудь образованного корейского генерала) и от начальника военной канцелярии императора».

Сейчас уже трудно установить точно, каким образом фон Раабен сумел добиться подобных результатов, но в его сети, похоже, попались действительно крупные рыбины. Однако о проделанной работе лучше все-таки судить по ее результатам, а они по-прежнему были незначительны.

После начала войны и оккупации Кореи японскими войсками агентурная сеть, созданная там русскими, не принесла существенной отдачи. Скорее всего влиятельные корейские сановники, о которых упоминал в рапорте подполковник фон Раабен, просто вели нечестную игру. Это тем более вероятно, что нехватка денег на агентуру стала своего рода камнем преткновения, о который не раз разбивались многие благие начинания руководителей русской разведки на Дальнем Востоке.

Именно по данной причине во время войны 1904 – 1905 годов русское командование не имело возможности вербовать агентов из среды китайской буржуазии и высокопоставленных чиновников. Корыстолюбивые торгаши и бюрократы «Поднебесной империи» были готовы продать кого угодно, но только за хорошую цену! В результате русской разведке в Маньчжурии пришлось подбирать агентуру среди темного, неграмотного китайского крестьянства. Естественно, такие «разведчики» не приносили существенной пользы.

Положение русского военного агента в Японии было еще хуже, чем у его коллеги в Корее!!! Страна Восходящего Солнца в то время бурно развивалась в военном отношении. Сыны Микадо[25], вынашивая планы создания огромной Азиатской империи под эгидой японского императора, активно готовились к войне. Наращивая боевой потенциал и создавая при помощи германских инструкторов мощную армию, японцы ни на минуту не забывали о тайной разведке. Искусство шпионажа практиковалось здесь с древнейших времен и имело глубокие традиции.

В Средние века японские феодалы, воюя между собой, постоянно пользовались услугами тайных разведчиков – ниндзя[26]. О них слагались легенды, им приписывали различные сверхчеловеческие способности. Ниндзя якобы могли ползать по потолку, не поворачивая головы, видеть, что происходит сзади, и т. д. и т. п. В отличие от многих европейских держав, в Японии ремесло шпиона не только не презиралось, но окружалось ореолом доблести! В начале ХХ века Япония создала в странах потенциальных противников разветвленную сеть тотального шпионажа. Руководители военного ведомства Страны Восходящего Солнца всегда были отлично осведомлены о ресурсах, вооруженных силах и военно-политических планах того государства, на которое нацеливались. Что неизменно приносило огромную пользу. Примером может служить японо-китайская война 1894 – 1895 годов, когда японцы, предварительно изучив до мелочей богатого соседа, стремительно ворвались на необъятные просторы Китая и, гоня перед собой обезумевшие от страха толпы, именуемые «непобедимой армией китайского императора», оттяпали большой кусок «Поднебесной».

Вот почему все иностранные военные агенты в Японии находились под постоянным и бдительным наблюдением контрразведки.

С 1898 года должность русского военного атташе в Японии занимал подполковник Генерального штаба Б.П. Ванновский. Сын военного министра, он закончил в 1887 году Пажеский Его Императорского Величества корпус, затем служил в 1-й конно-артиллерийской батарее. В 1891 году окончил Николаевскую академию Генерального штаба по первому разряду[27]. В 1893 – 1894 годах командовал эскадроном в 3-м драгунском Сумском полку, в 1896 году получил чин подполковника. В Японию Ванновского поначалу послали временно, вместо генерал-майора Янжула, настойчиво просившего шестимесячный отпуск «по семейным обстоятельствам». Однако обстоятельства сложились так, что временное назначение перешло в постоянное и Ванновский надолго застрял в Японии.

Отправляя Б.П. Ванновского к новому месту службы, А.Н. Куропаткин (недавно сменивший на посту военного министра его отца) поставил на представлении начальника Главного штаба резолюцию: «Считаю подполковника Ванновского подходящим для исполнения обязанностей военного агента. Верю в его энергию и добросовестность». Затем выяснилось, что Янжул на Дальний Восток не вернется, и 30 ноября 1898 года на докладе военного министра о назначении нового атташе в Японию Николай II собственноручно начертал: «Согласен», таким образом Ванновский окончательно обрел официальный статус, избавившись от неприятной приставки «и.о.».

Правда, вскоре радость иссякла и он понял, почему его предшественник так рвался обратно в Россию. Несмотря на высокое жалованье – около 12 тысяч рублей в год, престижную должность и прочие блага, военный агент в Японии чувствовал себя очень неуютно. Образно выражаясь, Ванновский был подобен слепому, которого заставляют описывать то, что находится вокруг него. За каждым его шагом велась неустанная слежка, переводчики, к услугам которых он прибегал, общаясь с окружающими, являлись сотрудниками японских спецслужб. Тайная агентура напрочь отсутствовала, а японские сановники и чины военного ведомства не имели ни малейшего желания сотрудничать с русской разведкой. В результате военный атташе в Японии видел лишь то, что ему хотели показать, и слышал лишь то, что нашептывали местные спецслужбы, изрядно преуспевшие в искусстве дезинформации. Ко всему прочему Б.П. Ванновский, невзирая на энергию и добросовестность, упоминаемые Куропаткиным в резолюции, как большинство строевых офицеров, был абсолютно некомпетентен в вопросах тайной войны.

Дабы Россия не успела к началу войны стянуть на Дальний Восток необходимое количество войск и боеприпасов, японцы стремились всячески занизить данные о численности своей армии.

В марте 1901 года в записке по Главному штабу сотрудник генерал-квартирмейстерской части полковник Воронин, основываясь на донесениях Б.П. Ванновского, определял максимальную численность японской армии в военное время в 372 205 человек, включая запасные и территориальные войска. Предполагалось, что из этого числа Япония сможет высадить на материк не более 145 тысяч[28]. На самом же деле во время войны Япония была способна поставить под ружье около миллиона солдат и офицеров!!!

В начале 1903 года Б.П. Ванновского отозвали в Россию, а на его место назначили полковника В.К. Самойлова. Этот умный и энергичный человек обладал незаурядным даром разведчика.

В отличие от своих коллег Самойлов сразу почувствовал – дело тут не чисто! «Все, что касается численного состава армии, в Японии составляет большой секрет, и достать какие-либо сведения можно только случайно», – сообщал он в Главный штаб.

Самойлов развил активную деятельность и сделал все возможное, чтобы добыть необходимую информацию. Ему удалось установить тесный контакт с французским военным атташе бароном Корвизаром. Французский разведчик передавал Самойлову сведения о японских вооруженных силах, полученные им из собственных источников, и обещал продолжать сотрудничество с русской разведкой в случае начала войны. В конце 1903 года по ходатайству В.К. Самойлова русское командование наградило барона орденом Св. Станислава II степени. Но… осведомленность Корвизара, как, впрочем, и всех европейских агентов в Японии, была немногим лучше, чем их русских собратьев. Наш разведчик понимал это:

«Сведения, сообщаемые мне иностранными военными агентами, хотя и разнящиеся от наших, не могут считаться достоверными», – с горечью констатировал он. Но кое-что новый атташе все же ухитрился обнаружить. Он понял – японская армия совсем не та, какой ее считают в России! «За последние годы японская армия сделала большие успехи и является серьезным противником», – предостерегал разведчик свое начальство в декабре 1903 года. Тогда к его словам не прислушались. Да если бы и прислушались, то и это не имело бы большого значения, поскольку подлинная численность японской армии в военное время по-прежнему оставалась тайной за семью печатями. Без надежных тайных агентов, без знания местного языка Самойлов чисто физически не мог добиться сколько-нибудь существенных результатов. Согласно тем сведениям, которые он сумел раздобыть, – Япония в случае войны не в состоянии высадить на материк более 10 дивизий. Примерно то же самое ранее сообщал Б.П. Ванновский. Ну, спрашивается, чего ради беспокоиться из-за такой горстки[29]!

Вплоть до самого начала боевых действий руководители военного ведомства России пребывали в этом приятном заблуждении. Нет! В неизбежности войны никто не сомневался, но в окружении Николая II считали, что она будет «маленькой, победоносной», а гром побед и паническое бегство «обезьяньей» армии заткнут рот недовольным и предотвратят приближающуюся революцию.

В действительности же все оказалось наоборот.

Введенные в заблуждение японской дезинформацией руководители русского военного министерства не предприняли в мирное время никаких действенных мер для увеличения дальневосточной армии. К 1 января 1904 года в Маньчжурии и Приамурье находилось всего около 98 тысяч русских солдат, которые были разбросаны небольшими отрядами на огромной территории[30].

Пополнение дальневосточных войск началось уже после высадки японской армии на материк, что решающим образом отразилось на результатах первого этапа русско-японской войны. Людей, боеприпасы и снаряжение приходилось перебрасывать за 10 тысяч верст по единственной железной дороге, связывающей Маньчжурию с центром России. Именно это определило с самого начала отступательную тактику армии А.Н. Куропаткина и не дало возможности послать необходимые силы на выручку Порт-Артура, в чем, кстати, постоянно упрекали главнокомандующего тогдашние «киселевы».

Результаты разведки в Китае были гораздо лучше. Здесь не соблюдалось такого строгого контроля за сохранением государственной тайны, как в Японии, а многие высшие сановники правительства императрицы Цы-Си[31] отличались редкостной продажностью. Но тем не менее из-за чрезвычайно несовершенной системы доставки большинство донесений к моменту их получения в России не представляли интереса – так как содержащаяся в них информация о Китае была уже известна Главному штабу из иностранных газет и журналов. Кроме того, военные атташе в Китае собирали в основном сведения, касавшиеся китайской армии, которые, естественно, мало пригодились в войне с Японией.

Помимо военных агентов сбор разведданных в странах Дальневосточного региона осуществляли чиновники министерства иностранных дел, но, как писал командующий войсками Приамурского военного округа, «практика не оправдала возложенных на них надежд: от этих представителей штаб округа большей частью не получил никаких сведений, а те, которые были, не имели никакого отношения к военным вопросам». То же самое можно сказать и о чиновниках министерства финансов.

В мирное время подобное положение вещей не вызывало особого беспокойства у руководства военного министерства России. И только когда загрохотали орудия осажденного Порт-Артура, гордый крейсер «Варяг», открыв кингстоны, канул в морскую пучину, а малочисленная армия Куропаткина, истекая кровью, попятилась в глубь Маньчжурии[32], стало понятно – русская разведка на Дальнем Востоке потерпела сокрушительное поражение!!!

Двойной агент

(дело Хосе Гидиса, он же Иосиф Гедес)

Кто находится посреди двух станов, тот всегда будет бит.

Ромен Роллан

Это рассказ является строго документальным. Он написан в 1989 году по материалам спецхрана Центрального государственного военно-исторического архива СССР. Отредактирован автором в 2003 году.

В декабре 1904 года внимание всего мира было приковано к Порт-Артуру. Героическая крепость держалась последние дни. Японцы, захватившие ряд ключевых укреплений, почти в упор расстреливали стоявшую на рейде русскую эскадру. Генерал Ноги, разъяренный упорством гарнизона, вновь и вновь бросал своих солдат на залитые кровью бастионы крепости. Русские сопротивлялись яростно, однако несшие огромные потери японцы медленно, но верно продвигались вперед. Город подвергался ожесточенной бомбардировке. Силы защитников быстро таяли…

В это время в маньчжурском городе Мукден происходили события куда менее значительные, известные лишь небольшому кругу посвященных. Главное действующее в них лицо отличалось от защитников Порт-Артура, как грязь от бриллианта. Казалось бы, зачем о нем писать? Но наш рассказ пойдет о тайной войне, а в ней, как известно, принимают участие самые разные люди. К тому же судьба данного субъекта по воле случая тесным образом переплелась с судьбой героического гарнизона.

В лексике профессиональных разведчиков есть термин «двойной агент», или «двойник». Такие агенты – довольно распространенное явление в практике всех спецслужб мира. Условно «двойников» можно разделить на две категории: одни, выловленные контрразведкой враждебной державы, перевербовываются под страхом смерти, другие двурушничают добровольно, рассчитывая получить двойную прибыль. Центральный персонаж нашей истории относится ко второй категории.

12 декабря 1904 года в шедший из Тяньцзина в Мукден поезд сел молодой человек довольно неприятной наружности. Среди документов разведотделения штаба А.Н. Куропаткина сохранилось его подробное описание: «…худощавый, без бороды и усов, очень моложавый, выше среднего роста, брюнет, черные волосы, как у японца, заостренное лицо, очень низкий лоб, уши торчат, наружные края бровей приподняты, пенсне, острый нос, на левой щеке у носа едва заметная родинка, длинные пальцы…» [Полную подборку архивных документов по делу Хосе Гидиса см.: И. В. «Деревянко. «Русская разведка и контрразведка в войне 1904 – 1905 годов» в сборнике «Тайны русско-японской войны». М., 1993, с. 272–306.]

Молодой человек был всецело погружен в собственные мысли и не замечал, что за ним давно следит некий господин в штатском.

Два дня назад русский военный атташе в Тяньцзине полковник Ф.Е. Огородников поручил ему съездить в Мукден с конфиденциальным поручением в главную квартиру действующей армии. Поездка сулила немалые барыши, и, казалось, ничто не предвещало беды.

Молодого человека звали Хосе Мария Гидис, и, невзирая на свои 20 лет, он имел за плечами весьма бурное и грязное прошлое. Дело в том, что с самого начала войны Гидис работал одновременно на русскую и японскую разведки!

Португальский подданный, сын владельца газеты «Шанхай дейли пресс», по профессии коммивояжер и торговый агент фирмы «Мостарг Эннинг», Гидис еще в мирное время часто бывал в Маньчжурии. Вокруг этого плодородного края, который нередко называли «житницей Востока», издавна кипели нешуточные страсти. Россия и Япония ожесточенно оспаривали друг у друга сей лакомый кусок китайской территории. Всем было ясно – войны не миновать. Именно тогда у Гидиса родилась идея стать «рыцарем плаща и кинжала» и основательно погреть руки на грядущей войне. Готовясь к карьере шпиона, он добросовестно изучал будущий театр военных действий.

В ночь с 26 на 27 января 1904 года японские миноносцы атаковали на рейде Порт-Артура русскую эскадру. Началась русско-японская война, и Хосе Гидис с радостью осознал: пришло его время! Точно не установлено, когда именно Гидис завербовался в японскую разведку, но уже в начале февраля 1904 года он был задержан русскими властями в Порт-Артуре, где собирал информацию под видом корреспондента американской газеты. Пробыв недолгое время под стражей, португалец был выдворен восвояси и долго потом жаловался на «жестокосердных» русских, якобы моривших его голодом.

Однако вышеуказанное обстоятельство не помешало Гидису спустя некоторое время добровольно предложить им свои услуги. Таким образом, он стал тайным агентом русской разведки. Его непосредственными шефами являлись консул в Тяньцзине коллежский советник Н. Лаптев и военный атташе полковник Ф.Е. Огородников.

Получив от последнего задание съездить в Мукден, Гидис не подозревал никакого подвоха. А между тем полковник Огородников отлично знал, что делает. Русских контрразведчиков давно раздражала двойная игра португальца, но до поры до времени они воздерживались от его ареста, поскольку добываемая Гидисом информация на определенном этапе представляла значительный интерес. Именно благодаря его донесению русские крейсера перехватили в 1904 году в открытом море и потопили несколько японских транспортов с солдатами и оружием, направлявшихся из Японии на театр военных действий. При помощи Гидиса Огородникову неоднократно удавалось знакомиться с корреспонденцией японского консула в Тяньцзине. В качестве японского шпиона Гидис мог беспрепятственно путешествовать по тылам японской армии, общаться с японскими офицерами, собирая при этом множество ценных сведений. Донесения его отличались полнотой и достоверностью. В списках агентуры полковника Огородникова португалец по праву числился первым номером.

Конечно же, японцам он приносил не меньше пользы. Правда, в отличие от полковника Огородникова, они не знали, что Гидис двойной агент, хотя и питали на его счет некоторые смутные подозрения. В мае 1904 года японская контрразведка арестовала Гидиса в Шахай-Гуане. Прямых улик не было, и японцы действовали наугад. Гидиса продержали три дня без воды и пищи в каменном каземате, время от времени били хлыстом и требовали, чтобы он сознался в связях с русскими спецслужбами. Страх перед жестоким возмездием [В случае разоблачения Гидиса японцы однозначно не простили бы ему гибели нескольких своих военных транспортов и скорее всего казнили бы португальца. Документальные фотографии подобных казней см.: И. В. «Деревянко. «Русская разведка и контрразведка в войне 1904 – 1905 годов» в сборнике «Тайны русско-японской войны». М., 1993.] придал португальцу мужества, и он упорно «шел в отказ», убеждая хозяев в своей абсолютной невиновности. В конце концов ему поверили, освободили из-под стражи и дали новое задание.

Вскоре полковник Огородников сообщил начальству шифрованной телеграммой: «…Имея другие источники и действуя разными способами, я вынудил агента Гидиса к усиленной работе. Понесенное им от японцев наказание подтверждается… Гидис озлоблен на них за жестокость и скупость».

Мстя японцам за столь «неприятное» обхождение, разобиженный Гидис резко активизировал работу на русскую разведку. Количество его донесений значительно увеличилось. Иногда он даже сообщал Огородникову о планах японской разведки, в частности о готовящемся покушении на жизнь генерала А.Н. Куропаткина. Тем не менее Гидис не порвал с японской разведкой. Жажда наживы перевешивала личные обиды и антипатии.

Шло время, и алчный португалец все меньше устраивал русскую разведку. Число донесений Гидиса постепенно сокращалось. А сам он все больше запутывался в грязных аферах. Неожиданно японцами был разоблачен и казнен русский тайный агент Детко Коллинз. Лаптев и Огородников всерьез подозревали, что без Гидиса тут не обошлось. Доказать это не удалось, но подозрения остались. В конце концов было решено избавиться от «двойника».

В тот самый день, когда Гидис садился в поезд, Лаптев отправил в Мукден телеграмму, в которой просил русские военные власти арестовать его, как только он появится. Текст [Ниже приводится лишь отрывок из обширной телеграммы консула Лаптева, а именно тот, который касается непосредственно преступлений Хосе Гидиса. Полный текст см.: И. В. «Деревянко. «Русская разведка и контрразведка в войне 1904 – 1905 годов» в сборнике «Тайны русско-японской войны». М., 1993, с. 181–283.] телеграммы гласил: «…Сегодня с г. Персицем пересылаю для передачи в руки наших властей португальского подданного Гидиса, бывшего моего агента, которого надлежит арестовать и держать под строгим караулом до окончания войны… Иностранец этот виновен во многом: во-первых, он шантажист-шпион, все время получавший от нас деньги и продавший нас японцам; во-вторых, он под разными благовидными предлогами взял у меня около 7000 рублей, которые не передал по назначению (это относительно предприятия X); в-третьих, он, безусловно, стесняет свободу действий как моих, так и полковника Огородникова, будучи посвящен в знакомство с нашими агентами, некоторых из которых он рекомендовал и эксплуатировал самым бесчестным образом, держа в страхе. Вообще Гидис в высшей степени зловредное нам лицо, и программа удаления его из здешних мест была давно намечена как мной, так и полковником Огородниковым. Например, он продал японцам мой секрет с пароходом, приобретенным неким Ханзава, причем явился к японскому консулу и выдал себя за капитана русской службы… Мои китайцы безусловно честные люди, и они мне заявили крайним условием, что смогут работать, если злодей будет убран с севера Китая. Они убеждены, что Гидис, представивший их мне, вместе с тем имеет в виду выдать все предприятие японцам…» [Помимо прочего, консул настойчиво рекомендовал военным властям ни в коем случае не давать Гидису возможности иметь какие бы то ни было сношения с внешним миром.]

В тот же день телеграмма была получена и принята к сведению. А Хосе Гидис, ни о чем не подозревая, ехал навстречу своей судьбе, рассеянно поглядывая на мелькавшие за окном пейзажи. Как и прежде, «двойник» не замечал слежки.

Между тем господину в штатском стало скучновато, и он решил скоротать время в беседе с «клиентом». Гидис, тоже порядком скучавший, охотно пошел на контакт с неожиданным попутчиком. Новый знакомый представился доктором философии Иваном Федоровичем Персицем.

В компании время пролетело незаметно. Наконец показались предместья Мукдена. Не успевшего опомниться агента арестовали встречавший его офицер и… приятный попутчик, который, зловеще улыбаясь, сообщил, что он тоже русский офицер, капитан. Португальца доставили на гарнизонную гауптвахту, тщательно обыскали и заперли в камеру.

Персиц говорил неправду. Он не был капитаном. Он не был даже прапорщиком, а звание имел более чем скромное – рядовой железнодорожного батальона.

До войны Иван Федорович трудился в сыскной полиции, знал иностранные языки, чем и привлек к себе внимание командования. Персица пригласили на службу в контрразведку. Одной из его функций стала слежка за лицами, подозреваемыми в шпионаже. На новом поприще работал господин Персиц довольно-таки плохо, никаких успехов не добился, более того, не отличался он и высокой нравственностью. («Оказался нравственно несостоятельным», – как говорилось в секретных документах.) «Доктор философии» чувствовал всю шаткость своего положения и стремился во что бы то ни стало отличиться перед руководством.

Встретив впервые этого длинного, тощего, нескладного юнца, который, как он знал, являлся агентом-«двойником», Персиц вообразил, будто судьба дарит ему редчайший шанс. В декабре 1904 года многим, в том числе и Персицу, было ясно, что Порт-Артур вот-вот падет. Гибель форпоста России на Тихом океане и в Юго-Восточной Азии неминуемо вызовет огромный резонанс как в России, так и за рубежом. В этот самый момент было бы очень кстати найти предателя, продавшего, например, японцам планы русских укреплений. Человек, разоблачивший подобного супершпиона, обязательно прославится и, уж конечно, далеко продвинется по служебной лестнице. Почему бы не стать таким человеком рядовому железнодорожного батальона Ивану Персицу, которого к тому же давно мучили непомерные амбиции? А тут вдруг представляется на редкость удобный случай: ведь если Гидис работал на японцев, значит, он мог выдать и планы Порт-Артура? Главное, чтобы он сознался, а в том, что хлипкий мальчишка сознается, Персиц не сомневался. Благо Иван Федорович не один год прослужил в полиции!

Для начала Персиц заручился поддержкой начальника гауптвахты. На следующий день после ареста Гидиса к нему в камеру явился начальник гауптвахты (представившийся, правда, ни более ни менее, как комендантом Мукдена!). Он расспросил Гидиса о родителях, о жизни, а затем выдал в лоб: «Завтра в 6 утра вас расстреляют…» После столь «радостного» известия «комендант» лицемерно посочувствовал ошарашенному агенту и посоветовал написать завещание. Всю ночь полуживой от страха Гидис провел в ожидании расстрела, но утром за ним никто не пришел. Тогда «смертник» попросил часового вызвать «коменданта», который и пришел спустя два часа. На вопрос Гидиса, почему его не расстреляли, лжекомендант ответил, что приказ еще не подписан. Вечером он снова явился и сообщил, что «Гидис будет расстрелян завтра на рассвете». Так продолжалось несколько дней. Наконец Персиц посчитал щенка достаточно созревшим для «чистосердечного» признания.

В сопровождении группы солдат из караула гауптвахты он вошёл в камеру и предложил Гидису немедленно подписать заявление, где тот сознавался, что выдал японцам планы Порт-Артура. Гидис отнюдь не являлся дураком. Уж кто-кто, а он прекрасно понимал, чем пахнет подобное признание, и соответственно наотрез отказался подписывать. Тогда «доктор философии» решил применить «усиленные» методы воздействия. В то время в Российской империи пытки были не в моде, и даже такие подонки, как Персиц, не являлись мастерами заплечных дел. Поэтому Иван Федорович ограничился тем, что приказал солдатам снять с арестованного штаны и отстегать его по мягкому месту ремнем. (Забегая вперед, скажем, что данное обстоятельство послужило поводом к дипломатическому скандалу между Россией и Великобританией!) Несмотря на порку и несколько пинков, которыми от избытка усердия наградил португальца один из караульных, Гидис упорно стоял на своем. Тогда Персиц объявил, что отлучится по делам на два-три дня, а «заявление» оставит пока здесь. Гидис может подписать его в любое время, а пока пусть посидит без еды.

Следует сразу оговориться: я изложил историю «взаимоотношений» Персица с Гидисом, основываясь на развернутой жалобе последнего [Жалоба, выдержанная в возмущенно-слезливых тонах, была адресована непосредственно в английское министерство иностранных дел.], которую он написал осенью 1905 года, будучи уже за границей. Сравнивая различные документы в деле Гидиса, я имел возможность убедиться, что этот человек не отличался особой правдивостью. А посему вполне возможно, что он преувеличил свои страдания. Но, с другой стороны, учитывая все то, что мне известно о Персице, я вполне допускаю, что он действовал именно так [Архивные документы, ярко характеризующие личность И.Ф. Персица, см.: И. В. Деревянко. «Русская разведка и контрразведка в войне 1904 – 1905 годов» в сборнике «Тайны русско-японской войны». М., 1993.] или примерно так…

Итак, продолжим наше повествование и предоставим слово самому Хосе Гидису. «…Два дня меня держали без пищи, а на третий капитан Персиц пришел и сказал: «Было бы гораздо лучше, если бы вы подписали. Я имею приказание генерала Куропаткина расстрелять вас во всякое время, когда пожелаю». Я ответил, что он может меня расстрелять хоть сейчас, но я бумаги не подпишу. Тогда капитан ушел, и я никогда его больше не видел. На 11-й день моего ареста пришел «комендант» и сообщил, что Куропаткин простил меня и что меня не расстреляют. Затем он объявил, что я буду препровожден под конвоем в Харбинскую военную тюрьму».

Таким образом, попытка «доктора» Персица разоблачить виновника сдачи Порт-Артура окончилась неудачей. Одновременно рухнула и мечта о продвижении по службе. Дальнейшая его работа в контрразведке оказалась недолгой. В начале 1905 года начальство, не видя от Персица никакой отдачи, отстранило его от дел. После войны неудавшийся контрразведчик вновь подался в сыскную полицию.

Главный же «герой» нашего повествования находился в местах заключения вплоть до самого окончания русско-японской войны. Из Харбинской тюрьмы его перевели в Иркутскую. Вопреки рекомендации консула Лаптева «не давать Гидису сноситься с внешним миром», ему это каким-то образом удавалось. Он вел переписку с отцом и, видимо, используя связи последнего, сумел, находясь в тюрьме, из португальского подданного превратиться в британского, а также развернуть за границей широкую кампанию за свое освобождение. Британия, конечно же, не оставила без поддержки новоиспеченного гражданина и активно ходатайствовала через дипломатический корпус о его освобождении. Как же было не досадить извечному своему конкуренту – России! Хлопотали за Гидиса и, как ни странно, португальцы. В конце концов общими усилиями удалось добиться того, что русское командование в лице начальника штаба тыла Маньчжурской армии генерал-майора Н.С. Глинского потребовало от Огородникова и Лаптева предоставить неоспоримые доказательства виновности Гидиса. (Кстати, став британским подданным, он именовал себя уже Иосифом Гедесом.) Консул и военный атташе, на которых тоже давили, предпочли отмолчаться. Тогда Н.С. Глинский приказал выслать Гидиса за границу через Сибирь и всю Россию. Но приключения нашего «героя» на этом не закончились. Будучи уже на пороге Европы, он по непонятным причинам снова очутился в тюрьме, на сей раз в Варшавской [В те времена Польша являлась западной провинцией Российской империи.]. Оттуда новоявленный «англичанин» написал очередную жалобу британскому консулу и наконец 3 ноября 1905 года вырвался-таки за границу. Через месяц к одному из влиятельных русских генералов пришло запоздалое письмо консула Лаптева: «Похлопочите, пожалуйста, чтобы выпустили португальца Гидиса из Варшавской тюрьмы, где он будто бы задержан по настоянию генерала Нерадова. Здешние португальские агенты очень хлопочут за этого мошенника, который, по-моему, уже достаточно наказан».

Оказавшись на свободе, Гидис немедленно возопил о справедливости и главным образом о возмещении морального ущерба посредством денежной компенсации в размере 100 тысяч рублей! В британский МИД он передал обширную жалобу, где описывал свои мытарства по тюрьмам России. Приведем отрывки из означенного «шедевра». «…По прибытии в эту тюрьму (Харбинскую. – И.Д.) я был помещен в маленькую холодную комнату. Иметь шерстяное одеяло или разводить огонь не разрешалось. Через несколько часов я попросил у поручика чаю или горячей воды для питья. Он ответил, что получил определенное приказание не давать мне ни теплого питья, ни топлива. Скоро я заболел, мои руки, ноги и тело обмерзли и распухли. Холод был ужасный. Лежать и в особенности ходить было для меня мучением. Я попросил доктора, и через несколько дней пришел доктор, сказавший, что я должен немедленно отправиться в госпиталь, но никаких мер к моему передвижению принято не было. Каждые два дня ко мне приходил новый доктор и говорил то же самое, пока наконец после визита пятого доктора меня послали не в госпиталь, а в уголовную тюрьму, где по прибытии я был помещен в маленькую комнату. Я прибыл в тюрьму 27 января 1905 года. Меня стерегли двое караульных, и мне было воспрещено говорить, писать, петь и свистеть. 15 июня 1905 года меня взяли из карцера и отправили с сорока драгунами в Иркутск. В течение всего этого времени я ни разу не был опрошен, ни разу мне не сказали, за что меня посадили в тюрьму. Только перед самым отъездом в Иркутск я получил билет, указывающий, за что я был заточен. 26 июня я прибыл в Иркутск и был помещен в Центральную уголовную тюрьму. С этого дня до 27 сентября 1905 года (т. е. до дня, когда, пройдя все сибирские и другие тюрьмы, всего до 15 тюрем, я прибыл в Варшаву) я подвергся тому же режиму, как все уголовные, и выполнял все работы, которые в виде наказания выполняют преступники… Я перенес еще больший позор и прошел 15 городов Сибири и европейской России с цепями на руках. По прибытии в Варшаву я послал письмо британскому консулу… 3 ноября я был освобожден… Я вел удачные дела в Тяньцзине и за убытки, причиненные арестом, требую возмещения согласно прилагаемому расчету».

Хосе напрасно жаловался на ужасы русского заключения. На самом деле ему крупно повезло! В любой другой стране за подобного рода «удачные дела» Гидиса бы моментально вздернули на виселицу! По большому счету за такой исход дела «двойник» еще должен был неустанно благодарить судьбу и гуманность русского командования!

К тому же анализ документов дела Гидиса убеждает меня в том, что он изрядно кривит душой, описывая свои злоключения. Так, Гидис пишет, что будто бы его «никак не хотели поместить в госпиталь». Между тем в госпитале он был, причем достаточно долгое время. По свидетельству тюремного врача: «Хосе Гидис лежал в больнице очень долго, притворялся, что болят пятки ног, в медицинской помощи не нуждался». О том же свидетельствовал и другой тюремный служащий. Можно, конечно, усомниться в правдивости тюремщиков, однако сохранились рукописные подлинники писем Гидиса коменданту Харбина [Письма написаны на английском языке вполне разборчивым почерком.]. В одном из них он просит коменданта давать ему в тюрьме такую же еду, какую он получал в госпитале, уверяя, что тюремная пища – «страдание для слабого мальчика». Из тех же писем видно, что «слабый мальчик», которому якобы «воспрещалось говорить, писать, петь и свистеть», вел переписку со своим отцом, а также строчил жалобы во все инстанции, включая императора Николая II! Комендант Харбина приносил ему книги, бумагу для письма и даже покупал на свои деньги табак…

Долго тянулась дипломатическая тяжба. В министерствах иностранных дел двух великих держав кипели страсти. Провели одно расследование, другое… Британцы продолжали настаивать на выплате 100 тысяч рублей. Шел уже 1906 год, но конца делу видно не было [По документам ЦГВИА СССР так и непонятно, чем закончилась вся эта кутерьма, заплатили Гидису 100 тысяч рублей или не заплатили, надо выяснять по дипломатическим архивам. Скорее всего, конечно, не заплатили.]…

А Хосе Гидис вернулся к своей прежней профессии коммивояжера. Разъезжая по свету и заключая торговые сделки, он, видимо, не раз вспоминал прошедшую войну. «Слуга двух господ» славно поработал. Правда, оба хозяина ему не верили и оба выпороли. Но чему здесь удивляться?

Неудачная вербовка

Даже ограниченный, но честный человек часто видит насквозь все плутни тончайших дельцов.

Иоганн Гёте

От автора

Данный рассказ является строго документальным. Он написан в 1989 году по материалам спецхрана ЦГВИА СССР. Отредактирован автором в 2003 году.

В начале ХХ столетия Австро-Венгрия проводила на Балканах захватническую агрессивную политику. Земельно-промышленные магнаты настойчиво требовали у правительства новых территориальных приобретений для обеспечения дополнительных рынков сбыта и сфер приложения избыточных капиталов. В Балканском регионе ее интересы неизменно сталкивались с интересами Российской империи, которая стремилась к укреплению своего влияния среди южнославянских народов, традиционно поддерживая их в борьбе за национальное освобождение. Произведенная Австрией осенью 1908 года аннексия Боснии и Герцеговины еще более обострила русско-австрийские отношения. Предвидя возможный вооруженный конфликт, обе страны начали загодя готовиться к войне. Одну из важнейших ролей в этой подготовке играла разведка.

Спецслужбы Российской империи, прекрасно усвоившие жестокие уроки русско-японской войны, работали теперь энергично и эффективно.

Разведку против австро-венгерской монархии вели штабы Варшавского и Киевского военных округов. Старший адъютант разведывательного отделения Варшавского округа полковник Н.С. Батюшин стал настоящей «притчей во языцех» для австрийской контрразведки. Он раскинул в Австро-Венгрии обширную сеть агентуры, где были задействованы начальники разведгрупп, вербовщики, инспектора и красивые женщины… Посредники Батюшина, как, например, Загельберг, Герц, Пинкерт и другие, в свою очередь, сами имели разведывательные бюро. Примерно так же работал разведцентр в Киеве, под руководством полковника М.С. Галкина.

Наши спецслужбы не только наводнили Австрию тайными агентами, но и протянули щупальца в святая святых своих австрийских коллег. С 1902 по 1913 год агентом русской разведки являлся полковник Альфред Редль, известный в разведотделении штаба Варшавского военного округа под кличкой Никон Ницетас. Этот человек, считавшийся восходящей звездой австрийского Генерального штаба, вплоть до самого разоблачения был кумиром австрийских разведчиков. Составленная Редлем инструкция «Советы по раскрытию шпионажа» долгие годы служила для них учебным пособием. А тем временем «кумир» активно переправлял русским секретную информацию, а также сдавал наиболее опасных агентов, засланных в Россию и другие страны. Занимаемая им должность давала широкие возможности для подобной деятельности.

Например, как-то раз некий российский полковник продал австрийскому военному атташе в Варшаве план наступления русских войск на Австро-Венгрию и Германию в случае войны. Документ попал прежде всего к Редлю. Он отослал настоящий план в Россию, а взамен подложил в дело фальшивый. Кроме того, «Никон Ницетас» сообщил нашей контрразведке о предателе. Когда иуда понял, что раскрыт, то немедленно застрелился[33].

Крупные разведчики проваливались один за другим, и австрийские спецслужбы в отчаянии от постоянных неудач все увеличивали и увеличивали количество забрасываемых агентов, но толку по-прежнему оставалось мало.

«К сожалению, работа лиц, завербованных разведывательным бюро Генерального штаба для агентурной службы в России, была малоуспешна», – писал в своих мемуарах старейший сотрудник австрийской разведки Максимилиан Ронге.

Конечно, не следует приписывать все неудачи австрийских спецслужб лишь успешной деятельности Альфреда Редля. Выдавая русской разведке наиболее важных агентов, он не мог, естественно, знать обо всех. Тем не менее большинство шпионов, вскоре после перехода границы, оказывались за решеткой. В огромной степени этому способствовала успешная реорганизация и возросшая активность русской контрразведки, но были и другие факторы.

В работе разведчика много всяких неожиданностей, и порой какая-нибудь мелкая, на первый взгляд незначительная ошибка приводит к провалу.

Наш рассказ об австрийском агенте, который попался только потому, что судил всех по себе…

В 1912 году австрийский подданный Мейхель Гербер работал вербовщиком австрийской разведки. Дела ее шли неважно, и начальство требовало от Мейхеля все новых и новых рекрутов. И вот в поле зрения Гербера оказался некий Лейба Гольдберг.

Справка: «Лейба Хаимов Абрамов Гольдберг родился в 1886 году, живет в деревне Надбржезе, где имеет склад дерева. Вероисповедания иудейского, происхождения мещанского. Женат на Байле Вейстрах. Двое детей».

Гольдберг вел не слишком удачную торговлю. Кроме того, он подрабатывал на посредничестве при гражданских процессах в суде. Разъезжая по торговым делам, Лейба приобрел немало знакомых, в том числе в пределах Российской империи. Они, правда, не служили в военном ведомстве, но при случае могли пригодиться. Например, жительница Сандомира[34] Хая Эрлих знала о жителях города всю подноготную, а проживавший там же Генох Шмулевич Кац вполне мог быть использован в качестве хозяина явочной квартиры. Сам же Лейба ради денег не брезговал ничем, отличался хитростью и изворотливостью. С точки зрения Гербера ну просто идеальный сотрудник австрийской разведки!! Начальство поручило Мейхелю подыскать агента, который смог бы добыть «Боевые задачи», а также мобилизационный план 15-й Сандомирской бригады пограничной стражи, и знающий Сандомир Лейба представлялся Герберу наилучшим кандидатом на такое задание. Вербовка заняла минимум времени. Прельстившись обещанным вознаграждением, Гольдберг моментально дал согласие. Гербер вручил новому агенту клочок бумаги с единственным словом «Задачи». Затем получив инструкции и, разумеется, аванс, свежеиспеченный разведчик тронулся в путь. По прибытии в Сандомир он первым делом решил навести справки о чинах штаба 16-й бригады.

Для этого Лейбе требовался человек, имеющий доступ к секретным документам и, главное, испытывающий определенные финансовые затруднения. «Тогда он пойдет на все! – глубокомысленно рассуждал господин Гольдберг. – Никуда не денется, голубчик!!! Я его куплю, продам и снова куплю! Хи-хи-хи!!!»

В поисках подходящей кандидатуры австрийский шпион обратился за помощью к госпоже Эрлих. Хая превзошла все ожидания и не только назвала имя, но даже указала, где конкретно живет подходящий человек…

Старший писарь штаба 16-й Сандомирской бригады пограничной стражи Игнатий Яковлевич Петкевич был человеком небогатым. Сын простого крестьянина, он после службы в армии не захотел возвращаться в родную деревню и остался на сверхурочную в должности писаря. К 1912 году Игнатий Яковлевич дослужился до старшего писаря, получая 48 рублей в месяц. По тем временам зарплата, конечно, не нищенская, но когда нужно кормить семью… Так или иначе, супруги Петкевич в роскоши не купались, и денег им не всегда хватало.

С некоторых пор Игнатий Яковлевич начал замечать за собой слежку. Какой-то подозрительный субъект молчаливой тенью следовал за Петкевичем, когда тот возвращался с работы, и также молчаливо исчезал. На следующий день все повторялось сначала. Так продолжалось несколько дней. 25 августа 1912 года незнакомец (как вы уже догадались, Гольдберг собственной персоной) наконец представился. Отведя Петкевича в сторону, он с заговорщицким видом намекнул на важное дело, о котором нельзя говорить на улице. «Давайте побеседуем у вас на квартире», – предложил Гольдберг. Удивленный Петкевич дал согласие, и Лейба обещал завтра же зайти к нему.

Следующий день был выходным. Ровно в 14 часов в квартире писаря раздался звонок. Поздоровавшись с хозяином, вербовщик с ходу «взял быка за рога». Игнатий Яковлевич не верил своим ушам. До сих пор он никогда не встречал живого шпиона и считал, что обитают они в основном в бульварной литературе. А тут – вот на тебе!!! Нарисовался!!!

Между тем Гольдберг, принимая молчание писаря за согласие, еще больше воодушевился. Какой он, однако, хороший психолог! Как верно выбрал себе жертву и как ловко ее опутывает! Сто пятьдесят рублей! Ну кто, скажите на милость, устоит перед подобной суммой? Конечно, он не выплатит этому простаку всего обещанного!!! Даст 100, нет, пожалуй, 80 рублей, а разницу приплюсует к своему гонорару. А теперь нужно припугнуть тупую деревенщину, дабы не вздумал подсунуть какую-нибудь копию.

– «Да, да, любезный, деньги вы получите только за подлинные документы»…

Петкевич молчал, поскольку с трудом пытался подавить в себе волну отвращения и презрения к наглому визитеру с маслеными глазками. Купить его, старого солдата, купить, словно уличную девку! Сперва старший писарь хотел собственноручно скрутить паршивца, но неожиданно в голову пришла иная мысль. Да, он достанет документы, пусть Гольдберг приходит в такое же время 9 сентября. На том и ударили по рукам. Когда наконец неприятный гость убрался восвояси, Игнатий Яковлевич не мешкая отправился к своему непосредственному начальнику – бригадному адъютанту, ротмистру П.И. Брагинцеву. Внимательно выслушав подчиненного, ротмистр тут же доложил о случившемся командиру бригады. Последний распорядился принять все надлежащие меры к задержанию шпиона с поличным[35]. План операции согласовали с местным жандармским управлением.

Для Гольдберга приготовили большой красный конверт с сургучной печатью, в котором находилось несколько старых ненужных бумаг. Конверт выглядел очень солидно, и можно было надеяться, что шпион клюнет на приманку. Брагинцев приказал Петкевичу доложить ему сразу, как объявится Гольдберг…

Тот объявился раньше намеченного срока, вечером 8 сентября, и сказал Игнатию Яковлевичу: «Передача документов состоится завтра, но не на квартире, а в коридоре пивной лавки на площади. Документы пускай принесет ваша супруга». Гольдберг подстраховывался. Русская охранка следила в те годы за всеми подозрительными личностями, а Лейба как нельзя лучше подходил под вышеуказанную категорию. Чтобы сбить со следа возможную слежку, он несколько раз на дню менял верхнюю одежду, петлял по улицам, проверяя, нет ли за ним «хвоста». Надо отдать должное – агент вел себя вполне профессионально!

На другой день утром жена Петкевича, которой муж все объяснил, пошла на встречу с Гольдбергом. В сыром и грязном коридоре пивной ее поджидал Лейба. Но и здесь передача не состоялась. На всякий случай он опять изменил место и шепнул, что будет ждать ее сегодня в 12 часов на квартире у одного из своих знакомых. Затем оставил адрес и скрылся.

Тем временем ротмистр П.И. Брагинцев тоже не сидел сложа руки. Из числа подчиненных он выбрал для предстоящей операции вахмистра Евдокима Береснева, старших писарей Михаила Забудского и Дмитрия Миронова, а также младшего писаря Василия Анфинникова. Кроме того, жандармское управление выделило в его распоряжение трех унтер-офицеров: Трофима Царькова, Филиппа Левчука и Сергея Шувалова. Брагинцев расставил людей на пути следования Гольдберга и у места предполагаемого свидания. Учитывая то обстоятельство, что шпион мог быть вооружен, всем участникам операции приказали взять с собой револьверы. После встречи Гольдберга с женой Петкевича в пивной засаду аккуратно перенесли к дому его знакомого, который оказался известным нам Генохом Кацом. Сам Брагинцев расположился на базарной площади, неподалеку от квартиры Каца, откуда осторожно наблюдал за домом. (В базарной толпе легко затеряться, не привлекая к себе внимания.) Ротмистр являлся довольно известной личностью в здешних кварталах и опасался, что его появление вызовет подозрение среди местных жителей, которые, по мнению Брагинцева, могли быть пособниками шпиона[36].

Итак, ловушка была расставлена. Оставалось ждать, кто в нее попадет.

Ровно в 12 часов дня жена Петкевича пришла на квартиру Каца. Гольдберг уже поджидал ее. Он провел женщину в комнату, запер дверь на ключ и жадно схватил конверт. Тот, как упоминалось ранее, выглядел весьма впечатляюще: в центре красовалась большая сургучная печать, а внутри шуршали бумаги. Этот звук ассоциировался у Лейбы с божественным шелестом денежных купюр. Вне всякого сомнения, Гербер отвалит за них солидный куш! Да, он, Гольдберг, был прав, считая, что все в мире продается и покупается. Вот, пожалуйста, пообещал 150 рублей, и секретная информация у него в руках!» Ну а теперь, мадам, – ваши 80 рублей. Почему не 150? Мадам, мы не дети. Остальные 70 я вышлю позже, ведь надо убедиться в подлинности документов! Не извольте беспокоиться, Лейба Гольдберг – честный человек, это вам подтвердит кто угодно».

Женщина была бледна и дрожала словно в лихорадке. Неожиданно у Гольдберга мелькнуло страшное подозрение. Чего она боится? Неужели привела за собой агентов охранки?! Заметив резко изменившееся лицо шпиона, жена Петкевича поняла – «Гольдберг что-то заподозрил», и, опережая его, быстро заговорила: она боится, да, да, ужасно боится! Вдруг кто-то заметил, как она проникла в дом? Лейба успокоился. «Ничего, мадам, дело житейское. В крайнем случае скажете, будто ходили к любовнику». Он отпер дверь. С трудом удерживая облегченный вздох, женщина вышла на улицу. На дворе светило неяркое осеннее солнце. Дрались в пыли воробьи, весело щебетали играющие дети. Около дома праздно прогуливались двое крепких мужчин в штатском. Заметив жену Петкевича, они быстро направились в ее сторону…

Оставшись один, Гольдберг прошел в соседнюю комнату, приподнял перину на кровати и сунул туда драгоценный концерт. В тот же момент на лестнице послышался какой-то подозрительный шум. Лейба приоткрыл дверь. Вверх по ступеням, вытаскивая на ходу револьверы, бежали Михаил Забудский и Евдоким Береснев.

«Конец!!! – в отчаянии подумал Гольдберг. – Надо попробовать смыться!!!»

Он захлопнул дверь, потом (когда преследователи достигли лестничной площадки) вновь открыл и побежал вниз. Забудский бросился за ним и, догнав на полпути, с силой завернул локти назад. Шпион безуспешно пытался вырваться, но тут в спину уперлось жесткое дуло револьвера. Его втолкнули обратно в квартиру и тщательно обыскали. Оружия не оказалось. Тем временем в прихожей появилось еще несколько человек в штатском во главе с ротмистром П.И. Брагинцевым… Вслед за тем арестовали Хаю Эрлих и Геноха Каца.

Вот так и закончился сей незначительный эпизод большой войны между русской и австрийской спецслужбами.

Выходит, ошибался Лейба Гольдберг: не все продается!!!

Сноски

1

Генерал от инфантерии – воинское звание, примерно соответствующее современному(«генерал армии»). Генерал-адъютант – придворное звание, означавшее принадлежность к императорской свите.

2

При Николае I в русской армии царила столь жесткая дисциплина, что из пирата быстро бы выбили шпицрутенами всю дурь, если бы, конечно, его признали годным к воинской службе с медицинской точки зрения.

3

Турецкой империи.

4

В то время звание прапорщика являлось офицерским. Чину современного прапорщика соответствовал чин унтер-офицера.

5

Кстати, первыми Шамиля предали чеченцы, в основной своей массе перешедшие на сторону уверенно побеждавших русских и помогавшие им добивать остатки верных Шамилю отрядов.

6

Башибузуки – разбойники-мусульмане, которых турки зачисляли в свою армию во время войны. Отряды башибузуков отличались недисциплинированностью и зверской жестокостью.

7

Не правда ли, очень похоже на современность? Вспомните недавние события на Балканах.

8

А именно – девятнадцать тысяч. Из них около двенадцати тысяч болгар, остальные – турки, евреи и цыгане.

9

Аман – в переводе с турецкого означает «Пощади!».

10

Имя его, к сожалению, осталось неизвестным.

11

Осман-паша не сдержал слова. 28 ноября 1877 года он сдался в плен русским вместе со всей армией, а войну турки проиграли. Однако это не помешало паше впоследствии красоваться с упомянутой саблей на султанских смотрах и парадах.

12

Серьезно изучив в свое время по архивным документам историю спецслужб Российской империи, я могу с уверенностью сказать – предательство среди русских офицеров было редчайшим явлением. (Здесь и далее примечания автора.)

13

«Всеподданнейшие доклады» представляли собой подробные отчеты по всем отраслям деятельности Военного ведомства за конкретный год.

14

Как упоминалось в предисловии, я ничего не добавил от себя лично. Красочные подробности блуждания Гримма по ночной Вене содержатся в его собственных подробных показаниях на допросе.

15

Ихтиолог – специалист по рыбам и другим обитателям подводного мира.

16

До 1906 г. в штабах военных округов не было специальных разведывательных отделений. Их формировали только на время войны из личного состава отчетных отделений. В мирное время отчетные отделения помимо «отчетности» занимались разведкой и контрразведкой.

17

Скорее всего «выгораживание Бергстрем» объясняется не только «рыцарством» ее любовника, но в большей степени тем обстоятельством, что чем шире круг сообщников, тем тяжелее наказание.

18

Филер – агент, ведущий тайное наблюдение за кем-либо. Одна из низших ступеней в тайной полиции.

19

Кое-кто из числа высших руководителей Российской империи в открытую называл японцев «обезьянами, играющими в европейцев» или даже просто – «макаками» [здесь и далее примечания автора].

20

Зачинщиком восстания стала изуверская секта «Ихетуань». Восставшие громили не только европейские посольства, но и все христианские миссии, зверски убивали европейцев, а также тех китайцев, кто принял христианство. Основную роль в ликвидации этого беспредела сыграла Россия (европейские державы прислали лишь крохотные отрядики, не стоящие даже упоминания), и в 1900 г., после подавления восстания, русские войска оккупировали наиболее плодородную часть Китая – Маньчжурию.

21

Между тем Япония, готовясь к войне с Россией, затратила на подготовку тайной агентурной сети 12 миллионов рублей золотом (сумму по тем временам огромную!!!) [см: Деревянко И.В. Русские разведка и контрразведка в войне 1904 – 1905 годов (в сборнике Тайн русско-японской войны). М., 1993, с. 319].

22

С этим заданием они также не смогли справиться и в начале 1903 года были отозваны в Россию.

23

Хунхузами называли банды разбойников, терроризирующих местное население на Квантунском полуострове и в Маньчжурии. Некоторые из этих банд были весьма многочисленны и насчитывали в своем составе до нескольких сотен человек.

24

Переписка эта составила весьма объемную папку, в которую было подшито семьдесят три документа.

25

Микадо – японский император, которого тогда в прямом смысле слова обожествляли.

26

Сейчас на этих самых ниндзя буквально помешались голливудские режиссеры и продюсеры. Даже черепашки в детских мультиках – и те ниндзя! На самом деле способности пресловутых ниндзя сильно преувеличены.

27

То есть с отличными оценками.

28

Это заблуждение самым роковым образом отразилось на подготовке России к войне. Лишь после начала боевых действий выяснилось, что все планы военного министерства, разработанные в мирное время, исходили из ложных предпосылок и их надо срочно менять. Это вызвало лихорадку в работе русского военного ведомства и крайне тяжело отразилось на снабжении и комплектовании армии.

29

В результате в начале войны японцы имели над русскими чуть ли не троекратный численный перевес в живой силе и технике.

30

А ведь эти отряды нужно было еще собрать воедино!!! Представьте, с какими трудностями пришлось столкнуться главнокомандующему А.Н. Куропаткину, которого потом так вдохновенно оплевывала бульварная пресса!!!

31

Цы-Си (1835 – 1908) – правила Китаем с 1862 по 1908 год. Изначально она являлась наложницей императора Сянь-Фына, но после рождения сына (наследника престола) стала второй женой императора. В 1861 г. после смерти Сянь-Фына стала регентшей при малолетнем сыне, а в 1898 году в результате дворцового переворота сосредоточила всю власть в своих руках. Отличалась жестокостью, хитростью и коварством.

32

Кстати, русская армия хоть и отступала, но ни разу не была разбита!!! Однако это уже совсем другая история.

33

Кстати, сам Редль тоже являлся своего рода «иудой», работал на Россию не из каких-то там принципов, а исключительно за деньги и после разоблачения в 1913 году тоже покончил жизнь самоубийством.

34

Сандомир – город в Польше, которая входила тогда в состав Российской империи.

35

Кстати, именно поэтому Петкевич и не стал самостоятельно задерживать Гольдберга. Ведь улики-то пока отсутствовали!

36

Учитывая обширные связи Гольдберга в еврейских кварталах – подозрение вполне обоснованное. Вспомним хотя бы, с какой легкостью он склонил к сотрудничеству Хаю Эрлих и Геноха Каца.

Content

Илья Деревянко
Научные и научно-популярные произведения. Том 3. История разведки и контрразведки Российской империи
Научно-популярные рассказы

Щупальца спрута

Анапский инцидент

Тайная миссия Хасана

Мытарства коллежского советника

Похождения подполковника Гримма

Жестокий урок

Двойной агент (дело Хосе Гидиса, он же Иосиф Гедес)

Неудачная вербовка

Сноски