А как будешь королем, а как будешь палачом. Пророк

ДВА РОМАНА ТАДЕУША НОВАКА

Тадеуша Новака современная польская критика относит к числу наиболее одаренных писателей среднего поколения, сформировавшегося после установления народной власти, к тем мастерам, которых выделяет оригинальность в восприятии и изображении мира и человека. Новак неизменно верен своей тематике, объект его художнического внимания — польская деревня. Но деревня для Новака гораздо больше, чем тема. Он неизменно настаивал — не декларациями, а практикой — на великом значении для национальной культуры ее традиционного костяка, того течения, которое непосредственно связано с бытием, мировосприятием, культуротворчеством простого человека-труженика, породненного с землей-кормилицей. Кровную связь со всем этим Новак ощущает с той поры, как помнит себя. Среди самых ярких впечатлений детства в одном из его стихов названо обаяние народной речи:

…мне до боли

в худых коленях был знаком тот говор,

ржаного люда чистое наречье.

(«Детский псалом». Перевод М. Павловой)

Никогда он не пытался привлечь к себе внимания, перенося на польскую почву философские проблемы и литературные нововведения, родившиеся в совершенно иных национальных и социальных условиях, кое-кому казавшиеся универсально значимыми, а на самом деле приложимые лишь к обществу в кризисной стадии.

Детство писателя было сельским. Он родился в 1930 году в деревне Сикожице (ныне Тарновское воеводство), мальчиком пережил войну и оккупацию, был связным в партизанских отрядах. Сразу же после освобождения поступил в гимназию, работал в молодежных организациях, в 1954 году окончил филологический факультет Ягеллонского университета в Кракове. С конца 40-х годов печатает стихи в журналах, в 1953 году публикует первый сборник — «Учусь говорить». Известность Тадеуш Новак приобретает сперва как поэт. Из стихотворных книг 50—70-х годов особо привлек читательское внимание цикл «Псалмы» (1971), в котором современная проблематика разрабатывается в формах, восходящих к старейшей народно-поэтической традиции.

К прозаическим жанрам Новак обращается с 60-х годов, выпуская поначалу сборники рассказов, а затем и более крупные вещи. Его роман «Такая большая свадьба» (1966) посвящен войне, жестоким бедам оккупации, которые увидены глазами мальчика, героя и повествователя. Примыкает к нему тематически вошедший в предлагаемую читателю книгу роман «А как будешь королем, а как будешь палачом» (1968), отмеченный премией министра культуры и искусства за 1971 год. Затем Новак выпускает один за другим три романа, посвященные уже послевоенному времени, переменам, изменившим облик деревни, новому поколению, современности.

Первый из этих романов — «Черти» (1971), вышедший на русском языке в 1976 г., — наш читатель уже знает. В нем рассказывается о суровых днях борьбы за новую жизнь в польской деревне. В «Двенадцати» (1974) повествуется о переменах в крестьянском сознании, о деревенских ребятах, которые посланы в город учиться. И наконец, «Пророк» (1977) — тоже рассказ о пришельце в город, но построенный в ином плане. К нему мы вернемся после разговора о первом из вошедших в книгу романов.

«А как будешь королем, а как будешь палачом…» — название взято из народной песни. Оно подчеркивает слитность противоположных начал в человеческой натуре. Тема эта новой для польской литературы, разумеется, не была. Человек и война, жестокость войны и личность — под этим углом и до Новака писали о памятном времени. Новак с его поэтическим опытом, с острым ощущением той бесспорной истины, что в литературе важно не только о чем сказать читателю, но и как это сказать, ищет и находит свое образно-повествовательное решение. О военной действительности — со всем ужасным в ней — он дерзает говорить поэтически-сказочно и доказывает читателю, что это вполне правомерно. Правомерно потому, что в центре внимания поставлена не необратимость опустошений, творимых войною в людских душах, а возможность пройти сквозь нечеловеческое и остаться человеком.

Новак в одном интервью говорил о своем герое как «состоявшемся». И пояснял:

«Жизнь удачна тогда, когда она самостоятельна, а она, на мой взгляд, может стать таковой лишь тогда, когда человек не забывает о своих социальных связях, о своих «истоках». Эта верность, эта сопричастность дает ему возможность познать себя, свои действия и поступки».

На долю героя, участника вооруженной борьбы против оккупантов, выпадает самое тяжелое: приводить в исполнение приговоры, расстреливать предателей, гитлеровских прислужников. Груз, который ложится при этом на душу Петра, отлучает его от радостей жизни, хотя приговоры полностью обоснованны и вынесены с соблюдением законного для конспирации порядка. Груз этот тяжел и сам по себе и вдвойне тяжел потому, что связан со страхом выпасть из людской общности, оказаться отверженным, получить и передать потомству обосабливающее клеймо. Герой понимает, что людей объединяет служение жизни, и тот, в ком верх возьмет «палаческое», будет ими отринут. Спасение автор видит в связи с другими, она герою кровно нужна и остро им ощутима. Ибо не своей волей партизан Петр казнит приговоренных, тех, кто служил врагам жизни, а волею жертв, волею погибших собратьев, которых он «носит в себе», которые, в сущности — это очень важно для героя, — сами, хоть и его руками, вершат суд и расправу. Солидарность во имя жизни составляет основу проверенной веками народной нравственности — и в конце книги старый дед приносит Петру заклятие-оправдание: напрочь отрубает от будущего жестокость минувшего, не пустив ее в счастливо начавшиеся дни.

В книге, особенно в первых главах, много праздничных, ярких описаний и образов. Мир предстает необычным и удивительным, но без чрезмерной идеализации сельской жизни. Новак поэтизирует любовь, природу, человеческое достоинство в жизни и смерти, ценности несомненные, освященные традицией. И уместно будет, отметив это, более внимательно присмотреться к творческой манере писателя, основам ее поэтичности.

В изображении человека, его связей с миром Новак стремится к многослойности и многоаспектности. Человек дан в соотношении с природой — как ее часть, как существо, ею вскармливаемое, ею одухотворяемое, от нее получающее меру добра и зла, — дан в простейших жизненных проявлениях, в извечных влечениях. Он дан и в соприкосновении с ближайшим окружением: семья, круг друзей, сравнительно небольшая — и часто замкнутая — людская общность (скажем, деревня с прилегающей округой, партизанский отряд). Не так часто, правда, но все же у Новака человек прорывается — по своему желанию или невольно — в большой мир, в мир исторических событий (сражения, социальные перемены, растущий и манящий к себе город) и проявляет себя, меняясь, деформируясь или сохраняя насущное, в столкновении с ним. Дан человек, наконец, и в «вертикальной» временной обусловленности, в богатстве родословной: от глубинных ее истоков, от традиционной обрядности и вековых навыков до вложенного в его личность спутниками жизни, до завещанного теми, кто ушел из мира, но остался в сознании живущих.

Задуманная писателем многомерность трудна в воплощении, особенно на ограниченном повествовательном пространстве. Многое, что важно для автора и создаваемого им образа, должно быть не описано, не рассказано, а рельефно обозначено, так, чтобы не скользнуло мимо читательского внимания, вызвало эмоциональную заинтересованность. И тогда автор должен искать средства повышенной образной концентрированности, присоединять к испытанным приемам реалистической прозы (раскрытие характера в поступках и конфликтах, внутренний монолог, речевая характеристика и др.) средства с более древней родословной, уходящие корнями в фольклор и мифологию, такие, как символ, преувеличение, которое доходит подчас до гротеска, а также слияние реального и фантастического, равноправие реальности и сказочности в человеческом сознании. Мир Новака реален и символичен одновременно.

Естественными выглядят в повествовании средства, привычные для поэзии, которой присуща, как правило, большая эмоционально-выразительная нагруженность образа и слова. В романе «А как будешь королем…» можно подметить даже в композиционной структуре элементы, которые не удивили бы нас в конструкции стихотворения: варьирование некоторых мотивов на всем протяжении текста (например, золотистые и красные яблоки как символ и жизни, и радости, и крови), два параллельных ряда из одних и тех же символов в картине мирных дней и войны (яблоки, пруд, осина). Проза иногда ритмизируется, непринужденно переходя в белый стих в наиболее патетических местах повествования (например, речь матери, провожающей сына на войну). Как народный стих, заклинание, молитва о мире звучит в конце романа речь старика, «заговаривающего» от беды новорожденного младенца — сына Петра. Новак, углубляясь в сферу человеческой психологии, как правило, не обращается к описательности: эмоциональное состояние героя он обозначает зримо, герой не рассуждает, а видит. Видит мысленным взором живых и мертвых, видит символы жизни и смерти. Такое решение мотивировано, конечно, и обликом рассказчика — крестьянского парня, затем солдата и партизана, — который душевные раны и сомнения, радость и боль не торопится выразить в словах.

Повествование в поэтическом ключе может подчас обернуться незапланированным эффектом: девальвацией образных средств, назойливостью и монотонностью, утомительной для читателя. Новак обходит все опасности. Поэтичность у него ограничена, применена экономно и в разнообразии интонаций: в первых главах книги доминируют лиричность и живописная сочность, во второй половине романа — патетика с трагической окраской.

С чувством меры и целесообразности автором используются образно-языковые средства. Есть в книге страницы, где мы встречаемся с таким намеренным нагнетанием словесной многозначности и живописности — скоплением сравнений, метафор, других тропов, разного рода стилистических фигур, которое не удивляет в современной поэзии, но в прозе обыденной вещью еще не стало. Поэтическая настроенность повествования достигается стилистическим многоцветьем и строгостью, раскованным и плавным течением речи, не искажаемой ни попытками имитировать локальное своеобразие, ни нарочитой грубостью.

Легко заметить, что фигура героя-рассказчика у Новака далеко не проста. В освоении им действительности ощущаются разные напластования: положенное в основу естественно-традиционное «землепашеское» ви́дение мира и современное. Рассказчик, в общем-то, не идентичен герою, не ограничен его горизонтами, не исчерпывается его непроизвольной самохарактеристикой. Это и персонаж романа, и одновременно его автор. Такое тождество принципиально важно для прозы Новака.

Этим определяется и речевая специфика романа. Отсекается, с одной стороны, все способное служить лишь плоскому этнографизму, вульгарной стилизации под простонародность, подделке того, что подделать нельзя, а с другой стороны — все явно чужеродное изображаемому, вступающее в конфликт с местной и социальной определенностью. Языковая ткань повествования сплетается главным образом из тех элементов, которые возможны и уместны как в литературном языке, так и в народно-бытовой речи. Новак, определяя свой стилевой идеал применительно к прозе, как-то заметил:

«…Мне хотелось бы, чтобы это был крестьянский дневник, крестьянский сказ: сидит кто-нибудь на пороге и рассказывает».

Народность языка, как ее понимает Новак, основывается, конечно, не на локально-социальной исключительности, а на его чистоте. Простота и строгий вкус оказываются надежными союзниками сочности, живописности и эмоциональности слова.

Обратившись к другому из вошедших в данный том романов — «Пророк», мы увидим, что художественное мастерство писателя приобрело здесь новые грани и оттенки.

Новак разрабатывает в «Пророке» новую тему, описывает героя иного типа, нежели в предыдущих романах. Прекрасно зная проблемы польской деревни во всей их сложности, стремясь представить ее людей в богатом разнообразии характеров и судеб, он избирает своей темой уход сельского жителя в город. Явления этого он касался и раньше. Но теперь он освещает его в специфическом ракурсе, показывая, что по-всякому можно воспринимать положительные и отрицательные стороны городской жизни, что на разный лад можно приобщиться к культуре города, что не всегда это приобщение связано с духовным ростом личности.

Ендрусь, герой-повествователь «Пророка», лишен той цельности, которая присуща персонажам других книг Новака. Человеческая цельность, настаивает писатель, возможна лишь на основе устойчивых общественных связей. Судьба же Ендруся, который вряд ли может вызвать симпатию у читателя, как раз такова, что связи эти обрываются, и этим определяется его социально-психологический облик. Уход парня в город — это бегство, совершенное тайком от близких. И вызван этот уход не тягой к иному типу культуры, а побуждениями чисто негативного свойства: желанием раз и навсегда обрезать нити, связывающие героя с сельским укладом, его моральными нормами, скинуть с себя власть не только предрассудков, но и традиций по-прежнему жизненных, уйти не только от отцовского деспотизма, но и от извечного служения земле, от работы по неумолимому каждодневному побуждению и (если удастся) от труда вообще. В город влечет героя не желание найти дело по душе, а стремление «сменить кожу», скинуть с себя мужицкое, «пропитаться» — чисто внешне, в речи, манерах, облике — городским, «чистеньким». Не на заработки Ендрусь едет в город. Наоборот: значительная сумма тайно от родителей накоплена им перед бегством из деревни, чтобы в городе сделать при случае «панский» жест и на первых порах полностью отдаться самодрессировке. И не знания ему нужны: аттестат зрелости без хлопот приобретается за деньги.

Такие стремления исключают возможность обретения крепких связей в новой социальной среде. Герой сталкивается в городе лишь с разновидностями мещанства, жадного, бездуховного, не способного к подлинной человеческой солидарности. В результате усилия героя оборачиваются злою насмешкой над ним: тот, кто мечтал о раскрепощении, добровольно продает себя богатой бабе, частной предпринимательнице. Предметом же купли оказывается в первую голову мужицкая телесная крепость, выгодно оттененная городской «шлифовкой». Мужика в себе Ендрусь до конца не вытравливает, он лишь утрачивает общность с самым дорогим в прежней жизни (это выявляется при случайной встрече героя со своей матерью в конце романа). Внушенное традиционной культурой и образом жизни лишь приглушается, живет в памяти и подсознании, заставляет тосковать, воскресает — но уже в уродливой форме.

Дело в том, что город, о котором мечталось, оказывается на поверку — в доступном герою житейском опыте — заполненным в значительной своей части все тою же деревней, людьми, которые, вселившись в многоэтажные дома, родословную свою стараются скрыть, зачеркнуть, но не могут. Горожане сплошь и рядом оказываются людьми, не обладающими цельностью, они лишены культурной подлинности и ищут опоры во всевозможных подделках под крестьянский быт, в увлечении простонародным колоритом. Рассказчик вместе со своим другом, Франеком, получает возможность пойти навстречу спросу на «простонародность» (ее городской потребитель, жаждущий культурного самоутверждения, принимает с восхищением, но и с самодовольной снисходительностью) и извлечь выгоду из сложившейся конъюнктуры. Устои могут, оказывается, стать предметом распродажи. Комплекс явлений, связанных с деревенским укладом, отнюдь не однозначен. Причастность к нему еще не гарантирует спасительной устойчивости, не обладает целебною силой на все случаи. Городу не так просто повести за собой деревню: то ценное, чем он обладает, надо уметь обнаружить, стерев наносное, понять и усвоить.

Довольствуясь прикосновением лишь к внешнему, «показному» слою того или иного из вариантов культуры, не проникая в его глубинную сущность, не вступая в определяющие его межчеловеческие связи, личность обязательно окажется «несостоявшейся». Пожалуй, так можно определить тему «Пророка». И тогда понятным и обоснованным будет выглядеть применение Новаком в этом романе таких образных средств, которые не встречались ранее. Ибо речь теперь идет о тех, кому важнее не быть, а казаться. Ибо сменилось место действия: мещанский интерьер потеснил природу, щедрую и удивительную. Ибо героя и автора теперь разделяет ощутимая дистанция.

Ирония, сатирическая гипербола и гротеск обнаруживают свою полную уместность, когда подчеркивается мелочность, неестественность каприза или навязчивой идеи героя. Через ряд глав проходит мотив натруженных крестьянских рук, которые рассказчик холит, стремясь свести следы тяжелой физической работы, которые — здесь фантастика служит обнажению сознания героя — даже… разговаривают между собой и с хозяином. На грани фантастики стоит (в рамках действительно возможного оставаясь чисто внешне) психологически изощренная сцена игры Ендруся и его друга, Франека, в «пана и холопа». Свадебный обряд — женитьба Франека — превращается в гротеск, ибо все держится на фальши, подделке, найме недостающих участников. Чудачливое и невероятное доминирует в сцене знакомства героя с родителями его возлюбленной, Матильды.

Преувеличение, фантастический вымысел здесь, конечно, служат не поэтизации изображаемого, а безжалостной иронии, сатирическому обличению, которое смягчено, пожалуй, лишь тем, что рассказ идет от первого лица, что герой сам себя простодушно развенчивает. Естественны поэтому и образно-стилевые приемы: кое-где появляется налет грубоватости, в речи персонажей встречаются вульгаризмы, современное просторечие. Речевая естественность порой сменяется нарочитостью, однородность — смешанным характером лексики. Иронизируя над «хлопоманством», в чисто сатирических целях Новак даже идет на никогда им не практиковавшееся воспроизведение особенностей локального диалекта.

Полностью сохраняют свою силу и обаяние те качества прозаического мастерства Новака, о которых говорилось ранее. Метафоричность, например, вовсе не исчезает: она просто меняет свой характер. «Пророк» — отнюдь не отклонение от прежнего художнического пути, а скорее поиск в новом направлении, поиск новых возможностей, новых ракурсов в разработке близких писателю проблем, свидетельство того, что он не хочет самоповторяться, стремится к большей жанровой широте.

Писательский поиск Новака обусловлен глубочайшим его интересом к человеку сегодняшнего дня — в противоречивости его качеств, в многовариантности его судеб, в сложности обрушившихся на него перемен и нововведений, — обусловлен заботою о том, как бы не ослабло все то, что привязывает людей друг к другу, к родной земле и своему делу на ней. Постоянное стремление к тому, чтобы стереть, говоря словами Блока, «случайные черты» и увидеть, как «мир прекрасен», сделать эту красоту достижимой для других, — вот в чем своеобразие творческого облика Тадеуша Новака, вот что дает нам право ждать от него новых интересных книг.

Б. Стахеев

А КАК БУДЕШЬ КОРОЛЕМ, А КАК БУДЕШЬ ПАЛАЧОМ

A JAK KRÓLEM, A JAK KATEM BĘDZIESZ

Ludowa Spółdzielnia Wydawnicza

1968

Перевод Г. Гудимовой (гл. 1—12) и В. Перельман (гл. 13—22)

1

Уже несколько лет я пел в церковном хоре. Правда, среди хористов я был, можно сказать, стариком, но то, что по-прежнему пел, никого не удивляло, ведь голос у меня был звонкий и чистый, как железо, закаленное в белой глине. Впрочем, если бы я даже захотел уйти из хора, органист мне бы не позволил. Он считал меня единственным человеком в приходе, умеющим петь те псалмы, что были вложены в уста распятого Христа, архангела, идущего на рассвете с благовещением, и того пастуха, который, сходя с иудейских холмов, первым увидел вифлеемскую звезду.

Может, так и было. Я же считал, что это скорее заслуга нового каменного костела, построенного на запущенном церковном дворе вместо маленького деревянного, и нового органа, приобретенного на пожертвования наших земляков из Америки. Ведь даже обыкновенный голос, каким понукают волов на помещичьих полях, если его умело поддерживает органист, гудит, как колокол, в самых дальних закоулках костела.

Другое дело, когда мне случалось в праздник после полудня сесть у реки и запеть, тогда из всех домов на том берегу выходили люди. Прежде всего девчата и бабы. Потихоньку, чтобы меня не вспугнуть, пробираясь садами и лозняком, спускались они медленно, осторожно к реке. Здесь, у воды, сидя в траве, обхватив колени руками, они слушали меня, грызя яблоки-папировки и сизые сливы. А когда я замолкал, они не кричали, не просили спеть еще, а бросали в воду зеленые яблоки да желтые стебли травы, что пахла, как разморенное сном тело.

Я не смел им отказать и продолжал петь, пока у реки не собирались парни и мужики. Тогда, сдвинув на затылок шапку и встав с травы, я входил в заросли, которые тут же прятали меня. В этих зарослях я вопил во все горло одну из давнишних затейливых припевок о ребятах с той стороны реки и возвращался домой. Эту обидную припевку я всегда пел последней. Ведь с некоторых пор парни и мужики из нашей деревни донимали меня, обзывая «костельной трещоткой» заречных.

По правде говоря, уже тогда меня не очень волновало, какое прозвище даст мне деревня, у каждого было свое, но «костельная трещотка» сильно меня задела. Пускай, пока я не заслужил чего-нибудь получше, меня звали бы «типуном», как моего отца, когда он был еще холостяком. Хотя и оно было мне не по вкусу. Я остерегался, как мог, заигрывать с девчатами, чтобы случайно вместе с отцовским добром не унаследовать и его прозвище.

Втайне от всех, от отца и матери, даже от самого себя, я называл себя «Хитрый». Красиво это звучало. Особенно когда после молотьбы я лежал один на сене, зная, что вечером получу несколько злотых за мешок пшеницы, который я тайком утащу в лавочку Калмы. Но я был почти уверен, что никогда деревня не наградит меня таким прозвищем. Ведь никто не знал, да и не мог знать, что меня можно так прозвать. А самому себе выдумывать прозвища не полагалось. Это должно было прийти в голову кому-нибудь в деревне. Называлось это подстеречь голышом, но в шляпе с павлиньим пером.

Все знали, что, прежде чем я кому-нибудь в разговоре поддакну, я сначала должен с ним водочку попить, да и самосада накуриться. Но таких в деревне было немало и никого это не удивляло. Заметили также, что на свадьбе или на гулянье, прежде чем пригласить какую-нибудь девушку на танец, я долго ее разглядываю, начиная от шнурованных башмачков до лифа и коралловых бус. А если девушка, ее вид, да и наряд придутся мне по вкусу, еще обязательно спрошу кого-нибудь более знающего, чья она родня и какое за нею приданое. Но это тоже никого не удивляло. Было известно, что я единственный сын в семье землепашцев и поэтому знаю себе цену. Да и все наши парни, за исключением господских батраков и полоумных поденщиков, поступали так же, как я.

Поэтому и я не мог ждать, что кто-либо в деревне однажды подарит мне это, выношенное мной втайне от всех, прозвище. Как я уже говорил, я даже сам себя так не называл, разве что в редкие минуты, когда предавался мечтам, хотя и знал, что это прозвище подходит мне, как финка за тугим голенищем. Конечно, бывало, что отправляясь спать в ригу, все более и более проникаясь ее соломенным теплом и соломенной дремотой, погружаясь в июньское сено, я называл себя тихонько: «Хитрый, Хитрый, Хитрый». Называл тихонько-тихонько, чтобы даже куницы не спугнуть, что поселилась в риге и охотилась на птиц под стропилами.

Тогда, освоившись с прозвищем, как главный сват на свадьбе со своим высоким званием, я закрывал глаза и, продолжая слышать над собой и одновременно в себе самом охотившуюся куницу, чувствовал, как в мое тело, от рук, заложенных под голову, до мизинца на левой ноге, входит сон. А вместе со сном появляется во мне Ясек, мой приятель из хора. Тут же за Ясеком входит в ригу, в сено, а из сена проникает в меня весь церковный хор. И начинает тихонько напевать рождественскую службу. Всегда одну и ту же. А я, в белой рубашке с отложным воротничком, в черном сюртуке, в хромовых сапогах, встаю перед поющим хором, поднимаюсь на ящик для свеч и, видя перед собой весь костел, заполненный бабьими платками, мужицкими головами, смазанными салом, запеваю соло голосом звонким, как железо, закаленное в белой глине. И тут же слышу, как к моему голосу присоединяется бас Ясека: «Хитрый, Хитрый, Хитрый».

И я не сержусь на Ясека за то, что он перед всем хором распевает мое прозвище. Так уж получилось, что меня только Ясек, и даже больше чем я сам, имел право так называть. Правду говоря, если бы не он, я бы никогда не додумался, что могу так называть себя. Это он два года назад перед самым рождеством, когда мы спустились с хоров, прошли между потемневшими домами и вышли к реке, уже крепко скованной льдом, спросил меня, не желаю ли я куриного бульона. Мы шли по замерзшей реке, где ветер дует всегда сильно, словно через широкий рукав, оторванный от кожуха, и я, как никогда раньше, почувствовал запах куриного бульона.

Но мы не пошли к нему домой есть куриный бульон. У него дома, так же, как у меня, как и у всех в деревне, кур не ели. Куры несли яйца. За яйца покупали соль, керосин и спички. А когда кур набиралось больше и не нападал на них ни мор, ни лиса, ни хорек, ни ласка, а хозяйка была бережливой и терпеливой, то, возя яйца на ярмарки и откладывая грош за грошем, через пяток — десяток лет можно было купить еще одну корову, второго коня, веялку и даже полморга земли. Такое поле называлось «пальцем нащупанное», а его владелец — «хозяином из-под куриной гузки». Короче, мы не пошли есть бульон к Ясековым старикам.

А когда мы перешли реку и выбрались из ивняка, засыпанного снегом по уши, оказалось, что этого бульона нет ни у Ясековых родителей, ни в еврейской корчме и ни у кого в деревне. Но я знал, что этот бульон еще в перьях, в куриной слепоте и в квохтанье помещичьего курятника. Светя себе фонариком, мы шли прямо к нему. А когда были возле курятника к запаху снега прибавился запах птичьего помета и перьев, Ясек там остался, а я пошел дальше, к помещичьим конюшням, и, чтобы разбудить собак, зарывшихся в конурах, и как можно дальше отвлечь их от курятника, побежал вдоль забора, тарахтя по нему выломанным колом.

Как мы договорились, Ясек ждал меня возле дома одной вдовушки. Осторожно — замерзший снег скрипел под нашими сапогами — мы подошли к низенькому, едва светившемуся в снегу оконцу. Ясек забарабанил пальцами в замурованное изморозью стекло. За окном вздрогнула тень, похожая на огромное крыло. Вскоре отскочил деревянный засов, и белые руки обняли Ясека. Когда мы вошли в дом, Ясек вынул из-под куртки черную курицу со свернутой головой и отдал вдовушке. Вдовушка, хлопнув в ладоши, еще раз обняла и поцеловала Ясека, потом разожгла огонь в плите и принялась ощипывать курицу. Когда птица, разрезанная на куски, подпрыгивала в кипящем горшке, мы помогали ей, напевая самые милые сердцу рождественские гимны. Поздней ночью мы ели бульон с хлебом, а за полночь — мясо. Чтобы нам с Ясеком в делах везло, вдовушка закопала под порогом чулана кости, сложенные холмиком, красный гребешок и самое длинное перо из крыла.

С тех пор года два я вместе с Ясеком и вдовушкой почти каждую неделю ел курятину. Да и не только ее. Перепадали и гусь, и утка, а по большим праздникам и индейка. Через месяц я, поглядевшись в зеркало, заметил, что щеки мои округлились, а морщинки под глазами разгладились, как птичьи перья, как простокваша на холодке. Еще через некоторое время, когда я работал на соломорезке, брал охапку сена или наклонялся за корзиной картошки, у моих рубашек стали отрываться рукава, а брюки, словно их ножом полоснули, трескались на ягодицах. Никогда раньше я не был таким веселым. Я насвистывал, и когда расхаживал по дому, и когда рубил дрова, и когда чистил до блеска лошадей. Я любил перед рассветом выскочить полураздетым, только в рубашке и штанах, в молодой сад и из озорства отряхнуть яблони от снега. А когда я пел в костеле, то замечал, что мой голос, высокий и чистый, рождается во мне радостней, чем источник в чистом блестящем песке.

Если я вспоминаю о помещичьей курице и так подробно ее описываю, то лишь потому, что и сейчас, много лет спустя, мне кажется, что была она соколом моим и моим орлом. Может, даже больше, чем сизые соколы и боевые орлы для барчуков и сынков королевских, о которых я знал из книг, из рассказов и всяких небылиц. Ведь с этой курицы началась моя жизнь, скрытая от всех, даже от меня самого.

Мы с Ясеком чем-то были похожи на дерево. Вроде бы все знали, как мы зеленеем, какие птицы в наших ветвях вьют гнезда и какие звери приходят к нам, чтобы потереться о нашу спину, но никому не удавалось, даже на мгновение, проникнуть в нас и старательно все разглядеть. Но не весь год мы были такими. На это ни у меня, ни тем более у Ясека, тоже единственного сына, но из семьи побогаче, не было времени. Только поздней осенью, когда начинал падать снег, а мороз от мелководья до зеленых глубин сковывал реку и дома, кроме резки соломы да ухода за лошадьми, другой работы не было.

С домашней птицы и кур, которых Ясек умел собирать с насестов в мешок, как перезрелые яблоки с веток, так, что ни одна не кудахнет, мы перебросились на перины. Время для этого было самое подходящее. Именно в эту пору, когда снег был выше колена и мороз до дна реку проморозил и по ней теперь можно было проехать на тяжело груженном возу, во всей округе начинали драть перо. По этому поводу в богатых домах готовились к вечеринкам, пекли ватрушки, доставали из бочек маринованное мясо, квашеную капусту и сушеные сливы.

Конечно, мы ходили с Ясеком на эти вечеринки, приносили с собой ром и ликер и горстями сыпали медяки в цыганский или еврейский контрабас. Однако при случае мы выясняли, сколько подушек насыпано и сколько перин. Когда кончали драть перо и деревня все глубже погружалась в дремоту, мы записывали на клочке бумаги те дома, в которых собрали самый богатый урожай подушек и перин. Ведь деревня, закутанная по самые крыши в солому и опавшую листву, сметенную за ивовые плетни, в страхе, что перины за зиму в сундуках и духоте запарятся и истлеют, выносила их на крылечки и в сады. Если в сумерках пройти через деревню садами, то можно было увидеть, как проветривались на жердях, обметенных от снега, на резных крылечках из акации перины в красных наперниках — точь-в-точь заря, на куски рассеченная.

Мы с Ясеком присматривали такой дом, а я, будто по делу, входил в дом и заговаривал с хозяевами. Тем временем Ясек стаскивал перину с жердей в саду или с крыльца, запихивал ее в мешок и задворками улепетывал за реку, к вдовушке. Перо из выпотрошенного наперника и сам наперник, выстиранный и накрахмаленный, вдовушка продавала в местечке. Выручку мы делили поровну на троих. Денег хватало нам на ром, на арак, на плюшки у лавочника Калмы, на барашковые шапки, на золотые сережки для вдовушки. А когда кончилась зима и перед самой пасхой пустошь зазеленела, а деревья зазолотились мелкими листочками, мы вместе с Ясеком пришли на хоры в новеньких лаковых башмаках и в пепельно-серых костюмах. И я вскакивал на ящик для свечей, чтобы запеть великопостный псалом, душный от пепла, желчи и ладана, тот псалом, что был вложен в уста висящего Христа, и слышал, как поскрипывают наши с Ясеком башмаки, чувствовал, как мои плечи обтягивает пепельно-серое сукно. И приятно мне было рассматривать возле алтаря, затянутого фиолетовым, вдовушку в новой шали, в настоящих коралловых бусах, в узорном платке, завязанном на затылке. Мне казалось, что я слышу, как она молится, и я представлял в ее невидимых мне глазах высокие каменные хоры и облокотившегося на орга́н Ясека. А закрывая глаза, ощущал, как вдовушка, стоящая на коленях перед Распятым, обнимает Ясека за шею, наклоняет его голову и целует в пахнущие табаком губы. А видя все это, я еще звонче пел великопостный псалом, псалом, израненный гвоздями, терниями и копьем.

Таким же звонким, как это великопостное пение, было все лето. Никогда раньше я не шел на сенокос, на жатву с такой радостью. Я прямо дрожал от нетерпения, входя с косой в росистую траву и в подсохшие на утренней заре хлеба, я ждал, когда мои мышцы нальются свинцом усталости. На работу я любил выходить в рубашке или майке, посматривая украдкой, как играют на короткой привязи мои луженые мускулы, как по твердому животу стекают золотящиеся на волосках струйки пота. А когда я приходил к реке, то выбирал на берегу место покруче и, голый, оттолкнувшись ногами от твердой земли или от камня, вытащенного из реки, прыгал в текущую за вечернюю зарю воду. В самом глубоком месте я нырял до дна, стараясь коснуться илистого песка, и тут же выныривал и, как ошпаренный, плыл на другой берег, теребя зеленую гриву реки. Там я опять выбирал кручу и прыгал в глубину. И так до потери дыхания, до первой звезды на ржаном июльском небе.

А возвращаясь домой, пробирался задворками среди яблонь и груш, усыпанных в эту пору кисловатыми плодами. И ни в одном саду я не пропустил ни одной яблоньки, ни одной груши, ни одной сливы. Я тряс их, схватив руками у самой кроны, и мне было приятно стоять в июльском вихре из кисло-сладкой мякоти, листьев и сумерек, перемешанных с брызгами росы. Правда, столько мне было не нужно, мне хватало полной пазухи и полных карманов, но меня радовала накопившаяся во мне сила, от которой даже высокие яблони гнулись в моих лапах, как березовые веточки.

Я ждал, когда яблоки, падая на землю, разбудят дремлющих в сараях собак, а те своим лаем — людей, разметавшихся в тяжелой дреме. И тогда, пригнувшись, почти на четвереньках, убегал я вдоль низкорослых садов в поля и, петляя перелесками, шел домой. Осторожно, чтобы не скрипнула дверь риги и не проснулись спящие в доме родители, я забирался на сеновал. Раздевался, у изголовья высыпал из-за пазухи, из карманов свою добычу. В риге от сена и снопов было еще жарче, чем в поле, и я голым заваливался на перину. Грызя яблоки, я прислушивался, как постепенно успокаиваются разбуженные мной собаки, как рядом в конюшне кони похрустывают овсом, а из глубины сена все выше и выше выплывает и охватывает все разомлевшая дрема. Я поддавался ей и нашептывал себе тихонько: «Хитрый, Хитренький».

В это время мы с Ясеком виделись редко. Хор должен был собраться только к осени, а в воскресенье мы не могли поймать друг друга: я с детства ходил к ранней обедне, а он — к поздней. Только иногда в воскресенье, после обеда, мы встречались у реки. Тогда я, держа в одной руке связанные ремнем вещички, переплывал к нему. Он ждал меня на высоком берегу. Случалось, что возле Ясека стояла вдовушка. Втроем, жуя яблоки или испеченный вдовушкой пирог со сливами, мы разговаривали о будущей зиме. В конце концов мы решили перины бросить и приняться за коней да за свиней. А кони по ту сторону реки были что красные девицы. Со всей округи приезжали сюда барышники, евреи и цыгане и, чмокая от удивления, переплачивали и так уж осатаневшим от жадности мужикам. Мы решили, что за зиму будет достаточно угнать за Вислу несколько коней, тогда мы сможем прилично одеться и нам хватит на арак, на ром и на крестьянский контрабас на любом гулянье.

Теперь, когда я свозил с поля последний овес и просо, картошку и свеклу, сеял рожь и пшеницу, то нетерпеливо поглядывал на лес — его фиолетовый цвет становился все гуще. Из леса, из его фиолетового цвета всегда приходил первый снег и первый мороз. А когда я все закончил, и разъезженные на тысячу колей дороги сковал мороз, и они зазвенели под коваными колесами, мы с Ясеком выбрались в соседнее местечко. У знакомого еврея, содержавшего скобяную лавочку со всяким старьем, мы купили два револьвера и две финки. Не забыли мы и яд для собак. Приобрели также старые овчинные кожухи и высокие, на несколько размеров больше сапоги. Теперь полицейские могли искать нас по следам сколько угодно.

Со всем этим мы заехали к вдовушке. Здесь, достав по поллитровке и по большому кругу колбасы, мы внимательно оглядели купленные «пушки». Они лежали в пятерне, как влитые, их почти не было видно. Отложив «пушки», мы выпили за будущую зиму. Ясек даже по этому поводу сложил припевку о конокрадах; ее до сих пор поют у нас ребятишки. Далеко за полночь мы вышли от вдовушки, договорившись по дороге, что встретимся снова, когда замерзнет река.

С тех пор я почти ежедневно выходил к реке и глядел на отдельные льдинки, а потом на густевшую шугу. Когда кашеобразная шуга стала собираться в корку, на мелководье, у берега, я достал из-за стропил «пушку», почистил ее и смазал. Через несколько дней река встала. Ступая на прозрачный, тонкий лед — под ним еще видны была белый песок и торопливо уплывающая с мелководья рыба, — я слышал, как мои сапоги, подбитые гвоздями, звенят далеко от меня на глубинах, не скованных льдом.

Я решил подождать еще с недельку. И однажды вечером, сказав родителям, что иду в другую деревню, на посиделки, я достал «пушку» и пошел к вдовушке. Она как раз что-то стряпала. Оставив меня смотреть за печкой, она побежала за Ясеком. Они вернулись смеющиеся и, обнявшись, пытались протиснуться в одностворчатую дверь. Это им удалось, Ясек поднял вдовушку на руки и, пробежав с нею через всю горницу, бросил ее, щуплую, на горы подушек. Вдовушка крепко обнимала его за шею, и он упал вместе с нею на высокие перины. Вдовушка стала пищать, болтать ногами в высоких башмаках. Наконец Ясеку удалось справиться с ней, обнять и расцеловать; он соскочил с кровати, подошел ко мне и, хлопнув меня по спине, сказал:

— Привет, конокрад!

— Привет, живодер!

Потянув Ясека изо всех сил за руку, я свалил его с ног. Но он, падая, успел схватить меня за плечо. Мы покатились по полу, выскобленному добела. Попытались притянуть к себе друг друга, распластать и прижать к сосновому полу. Но силы были равны, и ни один из нас не мог одолеть другого. Когда мы, запыхавшись, хохоча без удержу, уселись на пол, на столе нас уже ждал ужин. За ужином, попивая водку, принесенную вдовушкой из чулана, мы решили, что за первой лошадкой отправимся в усадьбу. Мы рассудили, что если нам повезло с курицей, то и с лошадкой дело пойдет не хуже. Кстати, Ясек еще летом углядел вороную трехлетку, ее летом только-только стали приучать к седлу. К тому же он точно знал, в каком углу конюшни она стоит, какой у нее норов и что она больше всего любит. Мы решили, что на следующий день отправимся за трехлеткой. Вдовушка должна была купить кило колбасы и хорошенько натереть ее ядом, полкило сахару для вороной, а вечером, как бы случайно, затащить в корчму конюха.

На следующий день мы в овчинных кожухах, в огромных сапогах, с револьверами в карманах брюк подошли к усадьбе. Когда во дворе утихла возня и в доме погас свет, Ясек перелез через засыпанную снегом живую изгородь, приказав мне идти с отравленной колбасой к собакам, лежавшим в сараях и конурах. Я должен был идти как можно тише и посвистывать. Если мое посвистывание не выманит собак, Ясек войдет в конюшню. Если же собаки проснутся, то я должен был притвориться пьяным, запеть во все горло и незаметно по кусочку бросать разъяренным псам отравленную колбасу.

Я шел медленно, насвистывая любимую рождественскую мелодию, и ждал, когда проснутся собаки. Жгучий мороз, стоявший весь день и еще окрепший в звездную ночь, пронимал меня, щипал, как рассерженный гусак. Но я не обращал на это внимания, зная, что в такой мороз ни одна собака носа не высунет из теплого сена. Когда я почти обошел вокруг усадьбы, со стороны реки послышался пронзительный троекратный свист. Я подпрыгнул от радости и побежал туда.

Под высоким, подмытым рекой берегом, заслоняющим от ветра, стоял Ясек, держа на поводу вороную трехлетку. Он кормил ее сахаром, доставая его по кусочку из кармана. Из ивняка я принес спрятанные там заранее попону и веревку. Из попоны мы соорудили что-то вроде седла, связав ее крепко веревкой. Ясек вскочил на трехлетку, выехал на середину реки, где на льду не было ни клочка снега и помчался в сторону Вислы. Там его должен был ждать барышник, с которым мы договорились еще осенью. Я долго стоял посередине реки, глядя, как Ясек въезжает под усыпанное звездами небо. Когда он исчез за берегом, согнутым, как колено, я перешел реку и побежал домой.

За зиму мы увели семь самых статных лошадей из моей и Ясековой деревни. Та трехлетка из усадьбы была самой трудней. С остальными у нас все шло гладко. Я, как и прошлой зимой, когда мы таскали перины, входил в намеченный заранее дом, а Ясек тем временем выводил из конюшни лошадь, вскакивал на нее и уезжал за Вислу. Но, когда выяснилось, как и тогда, с перинами, что в округе рыскает несколько шаек конокрадов, мы перестали красть. В течение нескольких дней мы встречались в самой лучшей корчме, что стояла напротив полицейского участка, и смотрели, потягивая арак, как полицейские ведут в каталажку батраков и поденщиков в наручниках. Ведь никому и в голову не пришло указать пальцем на хозяйских сынков.

Да и барыши, разделенные на три части, мы тратили осторожно, скупясь даже на третью рюмочку. Мы хотели тихонечко, по-барсучьи, перезимовать и только летом купить себе то да се. Мы пели в хоре, а по вечерам бывали в корчме или в каком-нибудь доме, где собирались поиграть в карты или поболтать. Правда, в конце марта мы притащили вдовушке еще метрового поросенка из моей деревни, напоив его водкой и прирезав в ивняке, но пока, до будущей зимы, мы уже не наведывались в конюшни и хлевы.

От Ясека я узнал, что после великого поста он собирается жениться. Как-то в воскресенье он попросил меня быть дружкой на свадьбе и завел речь о том, не одолжу ли я ему немного денег. Ему хотелось как можно лучше одеться, купить новую упряжь и зеленую бричку. Свою женитьбу он держал в тайне от всех. Ясек собирался жениться на вдовушке, но знал, что родители скорее на коленях поползут в Рим, чем согласятся на это. Поэтому он хотел побольше заплатить приходскому священнику, чтобы первое, второе и третье оглашение было сделано в один день; родители ужасно разозлятся, но раздумывать им будет некогда.

Я готовился к свадьбе Ясека: кормил лошадей овсом и сладким сеном, чистил золой бляхи на упряжи, покупал вожжи из белой кожи, нанимал в возницы самого видного батрака. Но когда я все уже приготовил, а раны после зимы и после пасхи стали заживать и с амвона все чаще и чаще звучали имена вступающих в брак, я узнал, что Ясек застрелился. В тот день я боронил поле у терновника.

Я отцепил борону и прискакал к парому. Видел я перед собой реку, всю в синяках от плывущих льдин, берег, обнаженный до чистого песка, видел и голову Ясека, лежавшую на коленях вдовушки, и повернул домой. Я не посмел пойти к родителям Ясека, ведь у них я никогда не был. По пути домой зашел в корчму. Выпил несколько рюмок арака. В корчме только и разговору было, что о Ясеке. Говорили, что молодая вдовушка, выманив у него все накопленные денежки, убежала прошлой ночью в повятовый[1] городок вместе с тем усадебным батраком, которого она затащила в корчму, когда мы украли вороную трехлетку. Говорили, будто бы Ясек, когда об этом узнал, обошел все корчмы в приходе, а вернувшись под утро домой, пальнул себе в лоб прямо у порога.

Другие, наоборот, намекали на молоденькую служанку, работавшую у них в доме. Поговаривали, что она забеременела от Ясека, а услышав о его женитьбе на вдовушке, пригрозила ему, что пойдет в участок и обо всем расскажет. Тогда Ясек стал ее умасливать. А когда она не захотела принять даже полморга земли, корову и пять сотен, решил ее укокошить. Но она, чуя недоброе, убежала к отцу на лесной хутор. Ясек, пьяный, пошел туда. И пил он с ее отцом водку, и целовал он ее руки, и целовал он ее колени, чтобы она хоть на минуточку вышла с ним в сад или в соседние луга. Но она знала, что, как только выйдет с ним на минуточку в сад или в луга, тут ей и конец. Вот и умоляла она отца, и целовала она ему руки, и плакала она, и молилась она, чтобы защитил он ее, а когда отец не захотел ее защитить и вытолкнул ее с Ясеком в поле, убежала она на чердак и спряталась в сене. И тогда Ясек с ее отцом пошли к этому сену и тыкали его вилами. Но не нашли ее. А не найдя ее, спустились с чердака, допили водку и попрощались. А когда Ясек вышел в сад, вытащил он из кармана «пушку» и пальнул себе в лоб.

А другие рассказывали еще, что это именно Ясек убивал богатых купцов, которых несколько лет подряд находили в прибрежном ивняке, в размытом песке, на дне прудов и реки. А награбленными денежками делился со служанкой и вдовушкой.

После всего, что я услышал о Ясеке, ни к чему мне было идти ни к его родителям, ни на его похороны. Я сидел дома или уходил на конюшню и шептал лошадям на ухо: «Хитрый, Хитрый, Хитрый».

А когда ночью я зарывался в сено и все глубже погружался в сон, я видел над собой красные перины, видел, как скачет по ним верхом на коне Ясек. Перед ним, также верхом на коне, по середине неба скачет на вороной трехлетке вдовушка в бусах коралловых, в лифе вышитом, в юбке краковской, в башмаках, высоко зашнурованных. Перед ней убегает босиком молоденькая служанка с распущенными косами, заслоняя руками то живот, то непокрытую голову.

Ясек догоняет вдовушку, одной рукой снимает ее с вороной трехлетки, сажает перед собой, и вместе с ней они галопом мчатся за убегающей девушкой. Из кармана куртки он достает револьвер. Стреляет, взводит курок и стреляет. Девушка спотыкается и падает на небо, на пыльную дорогу, на вербу, всю в сережках. Молодой лозняк, небо, пробитое рогом, пронзенное копьем после великого поста, кричат и светятся. На служанку, на ее высокий живот, на ее будущее материнство падают птичьи перья из перин в красных наперниках, заслоняя ее от Ясека. Когда девушка выбирается из-под перин, а Ясек поворачивает коня, из лозняка, из реки, из песчаных ям выходят убитые купцы и корчмари и набрасывают Ясеку веревку на шею, стаскивают его с коня, связывают на пыльной дороге и связанного сажают в кожаный мешок, и этот бьющийся кожаный мешок уносят к реке, и, привязав к нему глыбу известняка, бросают в зеленую глубину. Белые от извести брызги летят на небо.

Тогда я просыпался, тихонечко шепча: «Хитрый, Хитрый, какой же ты хитренький», — и, погладив красную перину, снова погружался в сон, слыша над собой и в самом себе куницу, охотившуюся на птиц. А за куницей я видел Ясека с черной курицей под мышкой, и он шептал: «Хитрый, Хитрый, Хитрый — а я перехитрил».

2

Смерти отца я ждал несколько лет. Вместе с ним. Он тоже ее ждал. Он даже ее видел. Несколько раз в год. Чаще всего зимой, когда работы было меньше, а перед домом далеко прояснялось — от сада до самого леса, фиолетового в эту пору. Он обычно видел ее, когда в сумерках сидел у окна. Это видение появлялось всегда, когда он ел хлеб с салом, разрезая складным ножом и хлеб и сало на маленькие кусочки. Каждый кусочек он жевал долго, поглядывая на ракитник. Если ножик выпадал у него из рук, я знал, что сейчас он крикнет, чтобы закрыли на скобу дубовую дверь. Он сам никогда не подходил к ней. Он сидел возле окна неподвижно, открыв рот, засунув правую руку под жилет. В жестяной кружке я подавал ему воду. Он пил маленькими глотками. После каждого глотка его лицо освобождалось от тысячи узелков и постепенно становилось почти таким же гладким, как мое.

Тогда он вынимал правую руку из-под жилета и, указывая на ракитник, говорил мне, чтобы я внимательно смотрел на столб дыма, идущий от остриженных наголо ракит. Дыма я, правда, никогда не видел, но кивал, не желая сердить отца. Когда впервые явилось к нему это видение, я на него накричал, чтобы он не молол чепухи, и тогда он весь посинел, а лицо его стало похожим на лицо истерзанного бичом деревянного Христа, что стоит на площади, привязанный к гранитному столбу. И отец еле-еле смог прокричать, чтобы закрытую на скобу дверь подперли еще осиновым колом.

Но с тех пор как Ясек пальнул себе в лоб, а его тело зарыли за оградой кладбища, там, где зарывают собак и скотину, я вместе с задыхающимся отцом готов был видеть в ракитнике столб дыма. Тем более что приближалась зима, а вместе с ней подходило время, когда мы вместе с Ясеком дома, в костеле на хорах, в корчме, на посиделках задумывались, как лучше всего использовать врожденную нашу смекалку. Уже несколько лет, кроме Ясека, я ни с кем не водился и потому думал о нем ежедневно, видел его в риге, на конюшне, возле лошади, в саду, в ветках деревьев, с которых осыпался иней, видел его на дне колодца и, наконец, в том невидимом дыму, что клубился в ракитнике.

Случалось, что, уйдя ночью из корчмы, с посиделок или от соседа и пробравшись задворками, перескочив через ивовые плетни, чувствуя острый запах конского навоза, тепло из открытых дверей конюшен, я ждал в соседнем саду, держа руку на револьвере, оттягивавшем карман. Только когда мороз начинал щипать мне щеки, а снег сыпаться за ворот, я медленно уходил домой. Но и тогда не был уверен, что именно в этот момент Ясек не выводит из какой-нибудь приоткрытой конюшни каурую лошадь с белой звездой на лбу, не выносит поросенка, опоенного горелкой, не стаскивает перин с жердей или сонных кур с насеста. Я оглядывался, спотыкался о замерзшие комья земли, то и дело падал в глубокий снег.

Меня тянуло к этим приоткрытым конюшням, наполненным шуршанием овса, перешептыванием белого и красного клевера, зеленым сеном, крысиной, мышиной и кроличьей беготней. Однако я сам не мог решиться туда войти, стащить курицу с насеста, вывести, хотя бы в сад, из озорства, самую захудалую клячу. А ведь я знал, что если так сделаю, то Ясек, являющийся мне беспрерывно, навсегда уйдет от меня за реку, уйдет вместе с вдовушкой и молоденькой служанкой и останется там, за оградой кладбища, вместе с собаками.

Но я боялся, что если протяну руку к курице, к конской узде, то вторгнусь в лошадиные и куриные владения Ясека. А если хоть раз вторгнусь туда, то обязательно вытащу когда-нибудь револьвер, приложу к виску и нажму курок. Лучше проходить мимо приоткрытых конюшен, поджидать у овинов и во взъерошенных садах, чувствуя, как по хребту струйкой стекает страх, смешанный с тайной радостью.

Из-за этого я даже хотел уехать хоть на несколько дней из дому. Я знал, что в раскинувшемся на несколько километров баронском лесу нужны дровосеки. Еще я мог, сговорившись с Калмой, возить в его лавочку товары из соседнего местечка. Однако мне было не к лицу браться за такую работу. Поэтому почти целыми днями я шатался по окрестным перелескам, ставя силки на зайцев и куропаток. Иногда я ходил на замерзшую реку и из черных нор в глинистом берегу вытаскивал прямо рукой хорьков или делал проруби и ловил сачком рыбу. На берегу рыба тут же замерзала, рыбьи глаза напоминали мне сову, что украшала наш орган.

Перед самым сочельником я поехал в лес за дровами. Было это в понедельник. Хорошо помню, что в понедельник, так как в воскресенье перед заутреней, стоя с лесником возле костела, я сторговал у него полштабеля буковых поленьев. Отец торопил меня, и я отправился в лес еще до зари. Когда я выехал за деревню, светлели только покрытые инеем деревья, обозначая затерявшуюся в снегу дорогу. После теплой конюшни лошади в дороге заиндевели, я погонял их и почти видел, как отец переворачивается с боку на бок, думая обо мне. Отец, правда, не говорил мне, что хочет, чтобы я вернулся из лесу перед вечерней звездой. Но об этом можно было догадаться по его старческим рукам, беспокойно перебиравшим клетчатую перину, по его горлу, все быстрее и быстрее глотавшему адамово яблоко.

У нас была пара лошадей, хорошо откормленных овсом и клевером, я, выводя их из конюшни, улыбался, вспоминая беспокойство старика. Я знал, что с такими лошадьми вернусь домой к обеду. Лошади, чувствуя кнут и всей кожей ощущая мороз, что перед зарей пробирал все сильнее, бежали резвой рысцой. Обратно они шли медленно, почти на коленях, но шли, таща тяжело нагруженный буковыми поленьями воз, который застревал в засыпанных снегом ухабах и ямах. Мокрый, как мышь, в своем овчинном кожухе до пят, подпоясанном кожаный ремнем, осыпанный с головы до ног хвоей, падающей вместе со снегом, ветками — их обломали лошадиные головы и хомуты, — я выехал из леса на опушку. На лугах, протянувшихся до нашей пустоши, росли кусты ольхи и ракиты, и еще долго меня провожали, перескакивая с куста на куст, орущие сойки. Они вернулись в лес, только когда луга освободились от ольхи и ракитника, и я, прикрыв руками глаза от искрящегося снега, смог разглядеть нашу деревню, чернеющую вдали. Лошади сначала испугались крика соек, словно почуяв какого-то зверя, а потом успокоились. Я удобно уселся на возу на остатках сена и, подгоняя лошадей вожжами, посвистывал, прислушивался, как замерзший снег, пересыпаясь сквозь спицы колес, посвистывает точно так же. И надо же было такому случиться — посреди лугов, когда лошади вслушивались в равномерное еканье своих селезенок и, с наслаждением прикрывая глаза, чуть ли не по памяти шли домой, где их ждал корм и подогретая вода с горстью черной соли, в возу неожиданно что-то лопнуло. Лошади испугались, рванули в сторону. Воз осел на лугу. Я соскочил в рыхлый снег. Осматривая осевший воз, я понял, что лопнул ригель. Мне пришлось снимать полено за поленом. Пока я сгрузил поленья и положил под лопнувший ригель кругляк, привязав его постромками, над лугами стало смеркаться. Теперь я тащился тихонечко, шагом, придерживая вожжами лошадей, спешивших в стойло. Воз, скрепленный кругляком, кренился, целясь дышлом в предвечернее небо. Пока я дотащился домой, небо, почти зеленое от сильного мороза, стало светлым от множества огоньков. Когда я подъехал к дому, ворота во двор были распахнуты настежь. В такие ворота въезжает свадьба, воз со снопами, в такие ворота вступает архангел, единорог, папоротник, расцветший в ночь накануне святого Яна. Но возле распахнутых настежь ворот не было отца. Я подумал, что он задремал, сидя у окна и глядя на ракитник.

Я въехал во двор и, придержав лошадей, хотел соскочить с воза, но тут заметил, что окно, возле которого обычно сидел отец, и другое, в сад, тоже распахнуты настежь. Я оглянулся еще раз, так как при въезде во двор мне показалось, что от ракит, остриженных наголо, идет дым. Теперь уже под всеми ракитами заметно голубело от дыма. Это удивило меня больше, чем открытые окна, ведь небо над ракитами искрилось, готовое принять и звезду вечернюю, и зарю вечернюю. Но зимой расстояния уменьшаются, а время непомерно удлиняется, и поэтому все возможно. Даже перелесок, задымленный, словно через него пролетела стая сизых соколов, показался мне обычным перелеском, который, быть может, предчувствовал порошившие снегом небеса, вифлеемскую звезду, сказочного зверя, какого-нибудь мудреца или деревенского дурачка. Но долго я об этом не раздумывал — взмыленные лошади дернули воз и втащили его в молодой сад. За садом тянула их к себе конюшня, она назойливо пахла соломенным теплом и овсом. Я соскочил с воза и, замотав вожжи за передок, побежал к дому. Двери были закрыты. Обеими руками я дернул за скобу. Заскрипели тесно пригнанные доски. Я дернул раз, еще раз. Дверь зашаталась, но не поддалась. Я бил ее кулаками, колотил в нее подкованными сапогами. Ничто в доме не шелохнулось. Я не кричал, хотя мне все больше и больше хотелось закричать, я боялся, что спугну норовистых лошадей. Да и с тех пор, как мы с Ясеком лазали по курятникам и конюшням, я разучился кричать. Через окно я тоже не хотел влезать, чтобы не спускать глаз с лошадей. Я побежал в коровник, думая, что застану там мать за вечерней дойкой. Но в коровнике также было пусто и темно. Оттуда долетал только сухой хруст жвачки. Керосиновый фонарь с прикрученным до синевы фитилем висел на вбитом в балку зубе бороны.

Медленно-медленно — я чувствовал, как во мне все быстрее сменяет друг друга темнота, золото и снова темнота, — я вернулся к дому. Я еще надеялся, что отец с матерью пошли к соседям. Почти всегда, особенно зимой, после того, как мать кончала печь хлеб и, вынув буханки, укладывала их на солому, родители относили соседям подовую лепешку. Окна они оставляли открытыми: из треснувшей хлебной печи шел дым на всю горницу и кухню. А как раз сегодня мать собиралась печь хлеб. Припомнив это, я смелее подошел к окну. Я поглядел еще раз на лошадей в саду. Они стояли, высоко вскинув головы. Наверное, обгладывали заснеженные ветви молодых яблонь. Слышно было, как звенели удила и хрустели на зубах ветки.

Не раздумывая больше, я полез в окно. Влез в спальню, которую проветривали каждый раз после выпечки хлеба. Окна в ней открывали перед сном настежь даже зимой. Они выходили в сад. Поэтому летом в горнице пахло яблоками. Этот запах, как дым, сохранялся всю осень. Даже теперь, зимой, чувствовался здесь сад, в котором только что убрали урожай. Я любил эту горницу. Она была в два раза больше, чем жилая, и всегда напоминала мне уголок нашего прежнего деревянного костела с ангелом или святым, источенным жучком, или чащу волшебного леса. К запаху сада примешивался запах овечьих кожухов, пересыпанных нафталином или полынью. Из двери в чулан через покоробленные доски просачивался горький запах ссыпанного в закрома зерна, сушеных слив, придавленных камнем в дубовой бочке, и связанных в пучки трав у потолка.

Я окунулся в струящийся из чулана запах и, словно вор, пробираясь в его потоке, дошел до двери. Осторожно приоткрыл ее, ведь мне казалось, что, если я сильнее нажму на скобу, дверь разлетится в моих руках. В сени я вошел на цыпочках. Я втянул в себя воздух глубоко, как усталая собака. Запаха горячего хлеба не почувствовал, но в сенях пахло, как всегда, вареной капустой, заправленной старым салом, и медленно остывающей железной плитой. В знакомых сенях я осмелел и уже решительно нажал на скобу кухонной двери. Я не очень хорошо видел в темноте, перемешанной с отсветом вечернего неба. Но отца за столом не было. Вероятнее всего, как я и думал, он пошел с матерью к соседям. Я стал, напевая, искать кружку, чтобы выпить простокваши. И тогда еще раз взглянул на северную стену, где стояла двуспальная кровать моих стариков.

На этой кровати с дубовым изголовьем, на котором были вырезаны два дерущихся петуха, лежал мой отец. Его голова покоилась на высоких подушках, а руки были скрещены на груди. Мне казалось, что по его лицу, едва освещенному сумеречной вечерней зарей, проплывает сизый дым. Я посмотрел в окно. Ракитник был чист, словно гусиным крылом вымели из него расклеванную совами труху, клочья звериной шерсти, семена трав, снег и иней. Под ракитами, как в ночь перед рождеством, стояло зарево, занявшееся от зеленого неба, белой трухи и черного трута. Я посмотрел еще раз на кровать. Лицо отца было спокойным, белым, как гашеная известь, как глина фаянсовая, из которой даже самую малую былинку выело солнце. Я попятился на цыпочках к двери. Оттуда я вышел в сени, а из них в спальню. И так, не сводя глаз с кровати, не закрывая за собой двери, я очутился возле открытого в сад окна. И, опершись рукой о подоконник, выскочил под заснеженные деревья.

Однако я не побежал к соседям, хотя знал, что мать наверняка у них. Лошади были ближе. Я подошел к ним и стал гладить их морды. Вытащил у них удила и, отламывая от яблонь веточки, всовывал им в зубы. Я нашептывал им в уши молитвы, отрывки псалмов, перемешанные с рождественскими гимнами, и прислушивался, как переливается в лошадях вода, выпитая утром.

Не знаю, долго ли я простоял возле лошадей, но, вероятно, долго, так как на следующий день я заметил в саду, что три яблони, которые я два года назад принес из помещичьего сада, обломаны почти до верхних веток. Возле лошадей и застала меня мать. Она пришла с соседом. Мать пыталась что-то говорить, хотела, кажется, громко заплакать, но у нее не получалось. Она только всхлипывала.

Сосед, оставив нас возле лошадей, зашел в конюшню, вынес оттуда фонарь, подкрутил фитиль и, идя впереди, отвел нас в дом. Втроем мы приблизились к кровати, на которой лежал отец. Я переминался с ноги на ногу. Хотел пригладить ему сбившиеся на правом виске волосы, протянул руку. И только тогда заметил, что держу в ней ветку яблони. На кончике ветки застыла капля сока. Там, где осенью оторвалось яблоко. Я положил ветку на сложенные руки моего старика.

3

Отец был первым покойником, которого я видел. Правда, я несколько раз был на похоронах, видел умерших, которых несли через деревню в крашеных гробах, везли на выстеленных соломой повозках, но я не мог и не хотел узнавать в тех, кто лежал в сколоченных наскоро гробах, людей, с которыми я еще недавно разговаривал в лесу, которых я встречал в спелой кукурузе, что золотила их руки, лежавшие на початках, людей, с которыми я купал лошадей в вечерней реке, разбрызгивая голым телом воду, золотую от песка и пронзенную татарской стрелой. Я старался не закрывать глаз, чтобы они, мертвые, не всплывали в моей памяти, чтобы они не выходили из меня, из моих трав, зверей, деревьев и воды, где мне было дано видеть их во плоти. В течение нескольких месяцев после смерти отца я также не осмеливался закрыть глаза и вспомнить, как он сидит возле окна, ест хлеб с салом, идет в растоптанных сапогах задать лошадям овса, уходит перед утренней зарей с косой на плече косить росистую траву. Поэтому-то я, в отличие от матери, не кричал по ночам и по темным углам, не вскакивал с кровати, чтобы зажечь свечу или керосиновую лампу. Все те места в доме, коровнике, саду, поле, через которые отец проходил, о которые почесывал спину, в которые вбил гвоздь, вставил доску, никогда не напоминали мне живущего в моей памяти старика.

Чаще, чем отец, и даже тогда, когда глаза мои были открыты, являлся мне Ясек. В барашковой шапке, в кожухе, перетянутом ремнем. Я видел, как он ведет за собой вороную трехлетку, а та вскидывает все выше и выше, почти до звезд, точеную голову. И только когда, кланяясь мне до земли, приглашает он сесть на трехлетку, я замечаю, что на ней сидит мой отец в австрийском мундире, сапогах со шпорами и с саблей. Я подхожу к лошади, чтобы дотронуться до ступни отца, а он выхватывает саблю, рубит склонившегося до земли Ясека и, пришпорив вороную трехлетку, мчится галопом под весенние ракиты.

Это видение посещало меня редко. Я был доволен, что мог сдержать кружившиеся вихрем во мне и вокруг меня картины, связанные с отцом. Я словно бы замкнул его в себе, не разрешая ему войти в те места, в те вещи, которые напоминали о нем. Он мог являться передо мной только при Ясеке. И такое скупое общение с моим покойным родителем, с его жизнью, оставшейся в каждой бляхе на упряжи, в каждой заплате на сапоге, в молотке, в каждой соломинке крыши, не мешало мне заниматься хозяйством.

Люди, правда, говорили, что я, мол, недостаточно чту память покойного родителя, но, видя мои хлопоты по хозяйству, доставшемуся мне в наследство, перестали строить догадки и сплетничать. Да никто и не мог меня подозревать в сыновней бесчувственности. В моей деревне мужчины редко плакали на похоронах. Разве что кто-нибудь сильно выпьет еще до поминок или вспомнит, что в завещании его обидели. А я со своим стариком жил в согласии, да и завещания родитель оставить не успел, вот ни у кого и не было повода думать, что я не вспоминаю отца и не горюю.

Оставшееся после отца хозяйство я вел заботливо. Умнее и лучше, чем старик. Если при отце, который любил во все вмешиваться, в нашем доме всегда не хватало нескольких злотых на праздничные башмаки для матери и для меня, то теперь у нас обоих было по две пары шевровых башмаков. Я справил матери вместо старой, залоснившейся шали с обшарпанной бахромой новую, из черного шелка; такую шаль она просила у отца несколько лет. Старик на ее просьбы или махал рукой, или молчал, считая их просто бабьими причудами. Правда, я еще не откладывал, по примеру отца, в глиняный горшок, врытый под порогом чулана, серебряные пяти- и десятизлотовые монеты, но был уверен, все хитро подсчитав, что через год, когда мы с матерью более или менее приоденемся, справим новую упряжь для лошадей, я буду бросать в горшок, врытый под порогом, больше, чем отец. Другое дело, что у меня было еще немало денег, сбереженных после тех двух воровских зим, хоть я и одолжил Ясеку на эту злосчастную свадьбу порядочную сумму. А еще была у меня мечта о легкой бричке вишневого цвета. Именно такая, только на резиновом ходу, с кожаным верхом, как у нас говорили, «под балдахином», была у соседнего помещика. Меня бы устроила самая обыкновенная бричка на колесах из буковых косяков, окованная у нашего кузнеца, с плетеным кузовом из вербы. В воскресенье и по праздникам я торжественно ехал бы в ней с матерью. Ведь старушка, недомогая все сильнее, с опухшими, искалеченными на стерне ногами должна была вставать все раньше и раньше, чтобы успеть к обычной заутрене, не говоря уже о тех ранних, что служат во время рождественского поста.

Я сидел на пороге, выеденном тысячами дождей и выщербленном ногами двух поколений, и размышлял об этом. Стоял июль, наполненный сумерками и перешептыванием в полях, за садом. Нет, сумерки еще не наступили, было что-то среднее между светлой рекой, что протекала по небу, и июньским лугом, что торопливо сбегал к пруду. Бричку я уже заказал у кузнеца. В конце марта мне удалось в соседней бойне продать свинью на бекон, а пшеница, особенно в огородах, была на удивление. И поле у леса было неплохое. Я ходил туда накануне после полудня. Прошел по меже, спугивая перепелок и ласок, вдоль всего поля. Несколько раз входил в самую гущу пшеницы. Она была мне по плечо, с налитыми колосьями. Проведешь по ним рукой — колышутся недолго и позванивают, как металл. До сих пор, когда я смотрю на свои руки, на живот под расстегнутой рубашкой, мне кажется, что у меня на коже тот же самый свет, что был в пшенице. Уже давно на этом поле не было такого урожая. Несомненно, я смогу продать корцев пятнадцать зерна. Как раз хватит покрыть расходы на заказанную у кузнеца бричку.

Правда, мать считала, что бричка — слишком большой и ненужный расход, но я видел, что ее радует одна мысль показаться перед костелом в раскрашенной плетенке. Знал я еще, что она хочет меня женить. На зимние посиделки она приглашала самых статных девчат с нашего конца деревни. Во время посиделок она, вздыхая, вытирая платком заплаканные глаза и вспоминая покойного отца, чаще всего разговаривала с дочками соседа и солтыса[2], подавала им миску с сушеными сливами, приносила из чулана самые крупные яблоки, и я был убежден, что одну из них она хотела бы в невестки. А когда мы были вдвоем, она часто намекала мне на это. Намекала не прямо. Когда готовила обед, а особенно когда замешивала и выпекала хлеб, все чаще жаловалась на боли в пояснице и говорила, что хозяйка она теперь никудышная.

Я делал вид, что не слышу ее жалоб. А когда стало это повторяться почти каждый день за обедом, я брал ее за плечи, кружил и, заглядывая в ее затянутые дымкой глаза, говорил:

— Что вы, мама, на себя наговариваете. Дал бы бог молодой такие руки гладкие да щеки румяные.

Она улыбалась, называла меня бесстыдником, но после такого разговора хоть несколько дней не вспоминала о женитьбе. До следующего раза, когда она снова замешивала и выпекала хлеб. Поэтому я старался есть поменьше хлеба, обходясь картошкой, кашей и горохом.

Но и я все чаще думал об этих двух девушках. Больше по вкусу мне была дочка соседа. Высокая, тоненькая, но не худая, крепко сбитая, с головой, откинутой назад, словно все небо принадлежало ей, она напоминала яблоньку, крепко подвязанную в ночь под рождество, чтобы давала больше урожая. Мне нравилось смотреть, как она входит в ракитник или молодой сад. Ей приходилось тогда наклонять голову, чтобы не задеть за ветку, и ее туго повязанный платок приподнимался, открывая шею. Когда я видел кусочек ее тела между платком и вырезом платья, мне хотелось подбежать и поцеловать ее в губы. Ее губы, когда она проходила под ракитами, когда входила в сад, были всегда слегка надуты, будто она собиралась схватить зубами веточку, откусить ее и жевать до горькой мякоти. Но больше всего мне нравились ее руки. С такими тонкими запястьями, что дух захватывало, с длинными пальцами, ловко собиравшими ягоды, лесные орехи или яблоки. Я часами мог смотреть на ее руки, когда она жала просо. В ее горсти умещалось вдвое больше просяных метелок, чем в ладонях моей матери.

Но когда я погружался в сон, то не мог позвать под веки, а тем более увидеть в себе ни ее откинутую назад голову, ни ее руки, длинные, протянутые, чтобы обнять часовенку из явора. И в то же время неожиданно и словно назло появлялась во мне дочь солтыса. Я почти слышал шелест сена, по которому она шла ко мне. Я протягивал руки, чтобы схватить ее за косы и притянуть к себе. А она, перебросив косы с груди на спину, уже приближалась ко мне. Я видел ее всю, ведь она была ниже меня, почти такого же роста, как и дочь соседа.

С непокрытой головой, в вишневой кофточке с короткими рукавами, в длинной цветастой юбке. Вырванный из дремы, я осторожно отодвигался на другую сторону постели, освобождая ей место возле себя. Только через минуту, гладя во сне сено, я просыпался. И долго и старательно убеждал себя, что в риге, кроме меня и охотившейся на птиц куницы, никого нет. Смутившись, я убирал руку с сена и открывал глаза. Но дочь солтыса я по-прежнему видел в себе, видел в лозняке, где в детстве ловил силками птиц, видел в реке, в которую прыгал голышом с высокого берега, подмытого половодьем, видел на лугу, где лежал рядом с двухнедельным жеребенком, сосущим мой безымянный палец.

И с каким удовольствием я поглядывал на нее днем. Когда она с кошелкой яиц проходила мимо нашего дома в лавочку или с серпом на плече шла через пустошь в поле. Не знаю, было ли мне радостно оттого, что я видел ее во сне, или оттого, что она была богаче дочери соседа. Возможно, что и то и другое вместе, ведь во сне я все чаще видел, как она стоит перед большим полем пшеницы, что зреет возле нашего леса. От этой пшеницы, полной шороха и света, она становилась для меня еще прекраснее. Ямочки на ее пухлых щеках отбирали у меня накопленную силу и развязывали мой неподатливый язык. Я все чаще ловил себя на том, что шепчу с детства запавшие в память колыбельные, ощипывая венчики маргариток. А когда я шел в корчму, в поле или в костел, я говорил себе, что если через сто шагов увижу на дороге белый камешек, то обязательно встречусь с ней после полудня. И все чаще я мысленно уводил круглолицую девушку в сумерки, напоенные запахом реки.

Но днем, наяву, когда я сидел на пороге дома, когда выезжал в поле, я то и дело думал о дочери соседа. Не надо было закрывать глаза и искать белые камни, я и так ясно видел, как она хлопочет в нашей горнице, переставляет чугунки на плите, выходит в сад, склонившийся под тяжестью урожая, держит меж колен подойник, в который струйками течет вечернее молоко.

Но я не решался заигрывать ни с одной из этих девушек. Я даже не разговаривал с ними дольше, чем принято. Не потому, что не хотел. Как-то не получался у меня разговор. Я был гораздо старше их. Не настолько, правда, чтобы это бросалось в глаза, но все же вкус хлеба мы ощущали иначе и оберек начинали танцевать по-разному. Они тоже, хотя и чувствовали, что их повезут в костел с кем-нибудь из моих ровесников, больше водились со своими однолетками. С ними, не смущаясь, стояли целыми часами на дороге, на пустоши, возле перелазов, что вели в поле и на луга. Радостно, со смехом, словно вся округа была усыпана приворотным зельем, шли они с ними на престольные праздники и майские гулянья. Видно, они догадывались, что, если станут гулять с парнем постарше, да еще с самостоятельным хозяином, вся деревня начнет поговаривать о скорой женитьбе.

Хоть я и изображал перед матерью, что с женитьбой не горит, все больше тянуло меня к бабьему теплу. На мое горе, весеннее солнце отражалось в обеих: и в дочке соседа, и в дочке солтыса. Я с радостью вертелся бы между двумя солнышками — дергал бы их за косы, целовал в губы и напевал бы им любимые рождественские гимны о теленке, сосущем палец Младенца.

И тогда появлялся передо мной Ясек в шапке набекрень, в черном сюртуке, в шелковой рубашке с отложным воротником. И я видел, как он ведет под руку вдовушку и молоденькую служанку. Улыбается мне, показывая сахарно-белые зубы, спрашивает, когда я позову его в старшие дружки, ведь он уже пригласил лучших еврейских музыкантов из-за леса. В такие минуты, видя Ясека с простреленным виском, Ясека в свадебном наряде, я тут же убегал в сарай и до упаду колол распиленные на чурбаки буковые бревна.

Кроме того, я плоховато знал и дочку солтыса, и дочь соседа. Правда, мы жили почти рядом, но когда так близко живешь, то видишь сучок в доске, дырку в заборе, покосившийся сарай, а все целиком охватить не под силу. Короче, с женитьбой я хотел еще повременить. Теперь, когда я собирался ввести в свой дом одну из этих девушек, я мог иначе, незаметно приглядываться к ним: как к хозяйкам, женам, матерям. И хотя меня все сильнее тянуло к обеим, я решил не заигрывать с ними, чтобы их не спугнуть. Если бы они заметили, что я вдруг стал охотнее и чаще поглядывать, как они выходят из костела, танцуют на гулянье, работают в поле, то, безусловно, начали бы остерегаться всех тех бесенят, что манили их то туда, то сюда.

Но я ничего не мог с собой поделать. Почти каждый день, когда девушки возвращались с поля или шли в лавочку, я усаживался на бревне возле ворот. Садился будто бы покурить, но если одна из них выходила из калитки немного раньше, чем я ожидал, а я вытаскивал в ту минуту кисет, то цигарку свернуть не мог — бумага рвалась в пальцах.

Вскоре я заметил, что девушки почувствовали, почему я так часто сижу у ворот на бревне, и стали прихорашиваться. Теперь они выходили в праздничных, высоко зашнурованных башмаках. На головах у них были самые лучшие платки, они завязывали их на затылке так, чтобы в аккуратно расчесанных и заплетенных косах был виден гребень. Даже у колодца я не видел их босыми и неряшливыми. Когда они подходили к моему дому, то старались идти легко, пританцовывая. И хотя тропинка шла посреди пустоши, я слышал шелест и хруст накрахмаленных нижних юбок.

Потом, чтобы не испугать девушек, а тем более себя, я стал поджидать их возле дома, а то, когда они проходили по пустоши, я невольно вставал с бревна и, опершись о забор, старался подольше видеть их в просветах между ракитами. А здесь, возле дома, мальвы и пионы в палисаднике прятали меня от девушек. Я же мог не хуже, чем от ворот, наблюдать, как они идут по всей пустоши.

Но девушки, вероятно, догадывались, что я по-прежнему тайком поглядываю на них и, приближаясь к моему дому, шли легкой, плавной походкой. Меня это немного смешило, таким шагом, каким они проходили мимо моего дома, начинают только оберек на гулянье. Но все же я был рад, что они прихорашиваются, думая обо мне.

И с еще большим удовольствием размышлял о бричке, которую вытачивал и ковал кузнец. Теперь почти каждый день, когда я шел огородами мимо гороха и кукурузы, я заглядывал к кузнецу. Я поснимал с чердака поленья явора, дуба, акации, которые отец сушил много лет для различных частей брички. Я присматривался, как под стругом, долотом и рубанком кузнеца дерево, высушенное до сердцевины, до последнего вдоха, приобретает цвет меда, разрезанной тыквы, красного яблока. Если на обструганных спицах и косяках колес вдруг появлялись сучки, я брал в руки части моей будущей брички и просил кузнеца соединить их так, чтобы они образовали узор, который можно увидеть только во сне, узор, что придает таинственную красоту всему колесу. Я позаботился и о том, чтобы железо для брички было твердым и в то же время податливым, как трава. В таком железе, густом, почти кудрявом, закаленном в воде, белой и красной глине, можно было гораздо глубже и яснее выбить узор со стеблем, листом папоротника, соколиным пером, дерущимися на рассвете петухами. Этот тонкий узор не закрывали сурик и лак, и ржавчина его не брала.

Конечно, кузнец заметил, как я забочусь о каждой части брички. И стал допытываться, на ком я собираюсь жениться, засылал ли я уже сватов и когда будет оглашение. Чтобы он больше не приставал ко мне, я выставил ему бутылку горелки и на закуску большой круг колбасы.

А я на самом деле, хотя в этом не признавался даже самому себе, готовил бричку, думая не о том, чтобы матери было удобно, а о том, как на нее посмотрят девушки, которые все чаще проходили мимо моего дома, являлись мне во сне, на дне реки, когда я после целого дня работы в поле купался, ныряя до песка, до ила. И хотя колеса брички были еще не окованы, а верба на кузов по-прежнему краснела у реки, я уже видел, как еду по пустоши. Бляхи на упряжи вычищены до блеска золой, деревянные части хомута пропитаны политурой, а кожа натерта салом. Лошадей, вычищенных скребницей и щеткой до золотого блеска — мой мерин и кобыла были гнедые, — я изо всех сил сдерживаю вожжами. Но это только взбадривает их. Они идут, подняв головы высоко, до веток ракиты, и прядают ушами. Под их напряженными ребрами екают селезенки.

Где-то посреди пустоши я вижу идущих под руку девушек. Я подгоняю лошадей тростниковым кнутом. А проезжая мимо девушек, еще сильнее натягиваю вожжи, откидываюсь назад, чуть ли не падая в кузов. Лошади, фыркая и взрывая копытами траву так, что комья земли и дерна летят у них над головами, вдруг останавливаются, пританцовывая. Девушки с визгом отпрыгивают в сторону. И тогда я высовываюсь из брички, поднимаю шляпу над головой, зову девушек по именам и приглашаю сесть в мою бричку. Девушки, хихикая, с ужимками, забираются в кузов. Я помогаю им, втаскивая за руки. Они садятся на кожаное сиденье, а между ними — мать, закутанная в шаль.

А я как бы нечаянно щелкаю кнутом. Испуганные лошади срываются с места. Девушки прижимаются к матери, взвизгивают от страха. Я их успокаиваю и, повернувшись, сыплю им на колени заранее купленные леденцы в бумажках.

Но этого мне мало. От переполняющего меня счастья я громко пою свадебные припевки, все сильнее и чаще щелкаю кнутом, подгоняя и так бегущих галопом лошадей. Пустошь, как огромная зеленая карусель, раскручивается перед нами. А я мчусь по пустоши в догорающую за башней костела зарю. Я хочу, прежде чем догорит в ракитах заря, догнать сивую помещичью упряжку и промчаться мимо нее во весь опор.

4

После жатвы у леса я вернулся домой к вечеру. Напоил скотину, бросил лошадям в ясли по охапке свежего клевера; идти к реке не хотелось, и я налил несколько ведер колодезной воды в деревянную колоду, из которой всегда, кроме зимы, пили лошади. Я разделся и ледяной колодезной водой смывал с себя пыль и свет жатвы.

Чистый, пахнущий простым мылом, в свежевыстиранной рубашке с отложным воротником, покуривая, я сидел на дубовом пороге, выщербленном дождями. Далеко впереди, за Вислой, за золотыми холмами, на которые сыпались сумерки, я видел маленькую, с комара, ветряную мельницу. На ней вся округа молола пшеницу на пеклеванные пироги. Без этой мельницы нечего было и думать о свадьбе. Когда я смотрел на крылья мельницы, что предвещали свадьбу, дожинки или гулянья, яснее видел, заглянув в себя, обеих девушек.

А ведь за эту мельницу Ясек уводил краденых лошадей, и мне казалось, когда я долго всматривался в холмы, что вижу, как он едет по ним на вороной трехлетке. Ясек в свадебном наряде. Гриву лошади украшают павлиньи перья. Перед Ясеком, тоже верхом, едут вдовушка и служанка. Впереди них на облаке, похожем на библейского дракона, пробитого копьем, едет наш старый приходский ксендз, он пытается развернуть епитрахиль и связать ею руки Ясека, вдовушки и служанки.

Когда я стал все чаще засматриваться будто бы на холмы, а на самом деле на самого себя, мне пришлось поставить себе условие. Если я начинал засматриваться, то отказывал себе в завтраке, обеде, цигарке или не ходил купаться вечером в нагретой за целый день солнцем реке. И тут же заставлял себя взяться за какую-нибудь ненужную, но освобождающую от видений работу.

Так было и сегодня. Как только и заметил, что вместо погружающихся в сумерки холмов вижу внутри себя обеих девушек на золотистом фоне и от этого девушки становятся еще красивее, я тут же, как ошпаренный, вскочил с порога. Я вспомнил, что должен был отнести кузнецу еще одно полено акации. С сухим поленом под мышкой, как с огромной восковой свечой, я шел тропинкой через пустошь, через огороды, что лежали седым кольцом, замкнутым со всех сторон соломенными крышами. Проходя кукурузой, горохом и белеющими овсами, я обрывал полными горстями овсяные метелки. Горсть овса я бросил в пепельный воздух и тут заметил, что мне навстречу идет дочка солтыса.

— Ах, чтоб тебя, — громко выругался я. Ах, чтоб тебя, в голове у меня все перемешалось. Глядя на холмы, вижу Ясека в свадебном наряде, а за ним вдовушку и молоденькую служанку. Глядя в лес, вижу девушек, заглядывая в себя, вижу девушек. Погружаясь в дремотное сено, руками ощупывая его, ищу девушек. Куда я только ни пойду, всюду — передо мной, за мной, во мне и сквозь меня — бабы, бабы, бабы. И сейчас снова. Только я вышел из дому, идет мне навстречу эта тоненькая дочка солтыса, та, которую я видел во сне, пахнущая сеном, мятыми ягодами, травой и сном. И пахнущая всеми девчатами, которых я, купаясь в реке, дергал за косы, щипал за ягодицы, целовал в губы и в обнаженную золотистую шею, прежде чем решил, что женюсь на одной из этих девушек.

Господи, боже мой, еще никогда я ничего так не хотел — ни кружки воды, ни яблока из мальчишеского сна, ни буланого, о котором мечтал с детства, никогда я так не хотел нырять в реку, чтобы поймать ту сказочную рыбу, что должна нас всех накормить, никогда так не хотел вишневой, расписанной в павлиньи перья брички, — как хотел я эту девушку, что шла мне навстречу. Я хотел ее потому, что она постоянно приходила ко мне во сне, приходила, когда я смотрел на золотые холмы, и вот пришла теперь по той тропинке, по которой я иду к кузнецу и несу последнее, сухое, как порох, полено акации, что должно увенчать мою бричку двумя вырезанными из него райскими птицами.

А я знал, что хочу эту девушку из сна, из молитвы, из придорожной часовенки, из литании; и я перестал обрывать овес, и руки вспотели у меня, вспотели в тех местах, где руки у Христа были пробиты гвоздями, и горло мое будто проткнули ножом или раздробили камнем, и заболел у меня низ живота. И как всегда в такие мгновения, я не видел ни Ясека, ни его вдовушки, ни служанки, не видел, как они скачут на лошадях, едят вишни, бросают друг другу просо, льняное семя и мак.

Вот ведь оказия, еще никогда я не видел ее так отчетливо, как на этой тропинке, идущей через огороды, через кукурузу, горох, овес, мимо катящихся по полю тыкв, мимо табака-самосада. Хотя воздух над моей головой был полон обманчивых искр, я все яснее видел ее, ведь за ней, самое большее в ста метрах, темнел сад ее деда. К тому же между нами, справа от тропинки, был пруд, вернее, место, затопленное водой, что осталась после недавнего паводка. Пруд был неглубокий, его илистое дно чернело, словно было выложено дубовыми дощечками. Солнце склонялось на левую сторону огородов и, почти исчезая в белом и красном клевере, в люцерне и мятлике, отражалось от илистого дна, освещало идущую в мою сторону девушку, похожую на свет тоненькой ивы.

В пруду несколько мальчишек из соседних домов купали лошадей. Двое или трое голышом прыгали с высокого берега в почти черную воду. И те, что купали лошадей, и те, что прыгали с берега, орали во всю глотку. Вода, разбрызганная их телами, похожими на обожженную глину, развороченная до самого дна лошадиными копытами, взлетала над растущими возле пруда кукурузой и горохом и с шипением заливала медленно угасавшее предвечернее небо.

Свет, отраженный от илистого дна, мальчишки, купающие лошадей и прыгающие в воду, их крик, лошадиное ржание, шорохи уходящего дня были мне на руку. Я мог подходить к дочке солтыса незаметно. Мог идти медленно или прибавить шаг. Мог даже, если бы захотел, присесть в кукурузу или в овес, подождать ее, а когда она будет проходить мимо, протянуть руку, схватить за щиколотку и втащить в овес, в кукурузу.

Но я все быстрее шел к девушке, что смотрела на мальчишек, купающихся в пруду. Я заметил, уже давно заметил, еще когда гонял голубей, что все девушки, прежде чем сойдутся с кем-нибудь, на сене, у реки, в лесу, на возу, любят глазеть на голых мальчишек. Некоторые часами простаивают в лозняке, дрожа вместе с ивовой лозой, со всеми ее листочками, смотрят, как мальчишки, придымленные жарой, голые, словно только что вышли из пасхальной лохани, прыгают с высокого берега, с наклоненной ракиты в воду, с которой смешалась вечерняя заря. А если девушек захватить врасплох, на дне их глаз можно увидеть листики ивы, страх и засыпающего карапуза.

Вот я и представлял себе, что в глазах дочки солтыса также увижу едва оперившегося карапуза, увижу, как он спит в саду или в тени ольхи и сосет кулачок. Мне было интересно, на кого он будет похож. Когда нас отделяло несколько шагов, я заметил, что она несет в плетеной корзине яблоки. И я забыл о ее глазах, так мне захотелось тех яблок. А ведь я только что, ускоряя шаг, хотел пройти мимо нее, страшась неотвязной боли в животе и пронзенного жаждой горла.

Приближаясь к девушке и чувствуя ее разгоряченное тело, я словно случайно споткнулся на тропинке. Левой рукой задел ее выставленный локоть и закрыл глаза. Я видел в себе все весенние луга и сады, там мчались галопом выпущенные из конюшен и коровников недавно родившиеся жеребята и бычки. Я даже улыбнулся, припоминая, как под их прорезающимися рожками, под их твердеющими копытами ломаются изгороди, сыплются щепки из досок, слетает кора с яблонь.

Крик девушки перебил мои весенние видения. Корзина выпала у нее из рук, посыпались яблоки. На тропинку, в овес, в кукурузу. Некоторые покатились по полю прямо до пруда. От рассыпавшихся яблок закраснели петушиные перья кукурузы и стебли овса. А я наклонился над девушкой и за локоть потянул к себе, чтобы заглянуть в ее глаза. Прежде чем она крикнула еще раз и вырвалась из моих рук, я успел заметить на дне ее глаз кусочек задымленного неба с едва зарождавшейся звездой и поцеловал девушку в шею.

Красные от рассыпавшихся яблок, от неожиданного приключения, мы собирали их и складывали в корзину и будто случайно задевали рукой за руку, локтем за локоть. Сначала, как ошпаренные, мы прятали руки за спину, но потом, задев друг друга несколько раз, сплели пальцы, пытаясь притянуть к себе друг друга. Ее пальцы, привыкшие косить траву, трепать лен и коноплю, драть перо, были крепкими, как ремень. В ее руках мои пальцы трещали, чуть не выскакивали из суставов. Но несмотря на боль, мне удавалось привлечь ее к себе и поцеловать куда попало — в губы, в щеку, в голую шею.

Но лишь только я повернулся, чтобы посмотреть, не идет ли кто, девушка воспользовалась этим и изо всех сил толкнула меня в овес. Я не успел выкарабкаться, не успел даже приподняться на локти, она уже сидела на мне верхом, дергала меня за волосы и колошматила кулаками. Я увертывался как мог. Хохоча и дрыгая ногами, я кричал, что она разбила мне нос и губы. Как только девушка перестала меня колотить, я попытался одним рывком высвободиться из-под нее. Она, правда, покачнулась, но ее ноги, открытые так высоко, что от их вида у меня снова пересохло в горле и сильнее разболелся низ живота, стройные и ослепительные, как хрусталь, сильно стискивали мои ребра. У меня даже дух захватило. Я попытался просунуть руку между ее ног, но она еще сильнее сжала меня. От боли у меня потемнело в глазах. И только когда я пообещал, поклявшись рассыпанными яблоками, что не буду к ней приставать, она разжала колени и с хохотом стала щекотать мои пересохшие губы сорванными стебельками. Она приговаривала, что ей еще никогда, даже ночью, когда всякое бывает, не приходилось скакать без седла на такой смирной лошадке.

Я покраснел от стыда и шепнул, что кто-то идет. Девушка вздрогнула, разжала колени. Я приподнялся на локтях, обхватил ее руками за шею и упал вместе с ней в овес. Привлек ее к себе. Руки с шеи я передвинул на лопатки. Переплетя пальцы так крепко, что они побелели, я сжал ее изо всех сил. Она пыталась защищаться, хватая зубами меня за ухо. Но когда я стиснул коленями ее бедра, она замерла. Теперь она охала от боли. Постепенно ослабляя свои объятия, я попытался ее успокоить.

Она лежала подо мной, втянув голову в плечи. Лаская пальцами ее лицо, обнаженную шею, я целовал ее в локти, в плечи. Не доверяя мне, она начала еще яростнее защищаться. Когда я поцеловал и укусил ее губы, она вытянулась и стала всхлипывать. Я гладил ее по щекам, по голове, по напрягшейся от усилия шее, по трясущейся от плача спине. Она плакала все громче. Первый раз я назвал ее по имени, тихо, тихонечко, совсем тихонечко. Первый раз я попытался петь колыбельную, молиться кому-то, лишь бы успокоить ее. Ничего не помогало. Она плакала все громче.

Тогда я отодвинулся от нее, натянул на ее ноги помятое платье. Я поднял с земли два яблока и, перебросив ей косу за спину, подал ей одно. Она перестала плакать. Поднялась, села, взяла яблоко в левую руку, а правой, сорвав горсть овса, бросила его мне в глаза. Не успел я протереть лицо и выплюнуть зерна, как она уже стояла. Я попытался подойти к ней, но она все дальше и дальше убегала от меня. Я гнался за ней по овсу, по кукурузе. Она все время ускользала. В этой беготне мы потоптали немало овса и кукурузы. Мне стало жаль вытоптанного поля. Я остановился.

— Чего ты боишься, сумасшедшая. Не съем же я тебя. Я маленьких не ем. Даже не знаю, как их едят. Мне только пить хочется. В горле пересохло. Дала бы ты мне яблоко.

— Сам возьми. Их вон сколько на земле.

— А я хочу, чтобы ты мне дала. Это будет твое прощение и еще что-то.

— Что?

— Дашь — скажу.

Глядя мне в глаза, она наклонилась за яблоком. Медленно приближаясь ко мне, несла яблоко на протянутой ладони. Подошла ко мне. По ее лицу пролетал свет белевшего овса и золотившейся кукурузы. Я взял с ее ладони яблоко. Вытер и изо всех сил подбросил вверх. Закрыл глаза и подставил ладони. Яблоко, хлопнув, упало мне в руки. Я подпрыгнул от радости и впился в яблоко зубами. Девушка поглядывала на меня, смущенно улыбаясь. Я только не знал, почему она улыбается, то ли потому, что я так жадно грызу яблоко, утоляя жажду, то ли потому, что я подпрыгнул от радости, как старый петух, которого неделю продержали в корзинке.

— Ты только не подавись. Был уже один такой, что подавился куском яблока и с тех пор не может его проглотить. Не подавись, Петрек. Кто тогда в хоре будет петь? И кто мне скажет, что значит это яблоко?

— Уж если ты так хочешь знать, то скажу. Рай. Ты что так смотришь? Рай, говорю я, и с тобой. Ты даже не представляешь, как я хочу вместе с тобой в рай. И не в тот рай, что Адам и Ева на две половинки разделили, а в целый рай. Бог даст, еще с каким-нибудь хуторком да с какой-нибудь кукушкой в дубраве.

Девушка хотела что-то сказать, но я уже привлек ее за руки к себе и целовал в губы, в выгнутую шею. Она пыталась защищаться, упираясь локтями мне в живот. Но когда я крепче прижал ее к себе, девушка закинула руки мне за шею и прильнула ко мне всем телом. Обнявшись, почти слившись друг с другом, мы раскачивались, переступая с ноги на ногу, с носков на пятки. Я гладил ее по непокрытой голове, по лицу, едва различимому в сумерках, по гладкой ровной шее.

Мои руки коснулись ее груди. Девушка вздрогнула, словно кто-то невидимый спугнул возле нас невидимую птицу. Но не отодвинулась от меня, а стала только что-то быстро говорить. Я не понимал ни слова. Ведь она скорее пела какой-то незнакомый мне псалом или утреннюю молитву. А если и говорила, то мне казалось, что это молитва или литания. Я-то слышал что-то божественное, ведь мне самому хотелось молиться.

И хотел я упасть на колени и поблагодарить таинственную силу, которая проникает и в растения, и в воды, за то, что она привела на эту дорогу девушку, за то, что сговорился я с ней и словом и плотью. И за то, что не был я тогда тем зверем, которого впустили в ягодник и на лесную пасеку.

И руки мои степенно двигались по ее телу. И была в них мудрость всех моих предков, что приручали диких зверей и дикий огонь, и самое дикое из всего — железо. Глаза мои были закрыты, и я смело могу сказать, что руки мои впервые видели, впервые слышали. Этими руками видело, слышало все тело мое, слышало яснее и отчетливее, чем уши мои. И руки говорили мне, что нельзя пугать существо только что прирученное. И руки мои отодвинули девушку, которая шептала и шептала не то псалом, не то молитву. И тело мое потемнело изнутри от ненависти к рукам моим. Но я успокоил его руками своими, руками, что в первый раз видели, что в первый раз слышали. И руки мои впервые были мудрее всего во мне.

Мы стояли не глядя друг на друга. Я взял ее за руку. Каждая жилка у нее трепетала. А за стоявшей передо мной девушкой, за золотыми холмами трепетала заря. Если бы не заря, было бы почти темно. Я отпустил руки девушки и так нежно, как только мог, взял ее за подбородок. Поднял ее лицо к небу. Оно было спокойно, как после молитвы. На дне ее глаз я не заметил никакого карапуза. Я улыбнулся. И тогда ее лицо оживилось. И стали возвращаться на него и растения, и животные, и золотые холмы, и черный лес, а над ним пронзенный дракон, и тропинка на пустоши, проложенная свадебными бричками, и сучок в доске с капелькой смолы посередине.

— Теперь ты знаешь, зачем подала мне яблоко?

— Как же не знать? Пить ты хотел. Я никогда не видела, чтобы кто-нибудь так пить хотел. Но ты и так мог бы напиться.

— Да что ты?

— Ох, Петр, какой же ты глупый. Конечно, мог. Где твой рай? Думаешь, упал к тебе в руки вместо с подброшенным яблоком? Можешь целыми днями, неделями подбрасывать яблоки из всех садов в округе. Если бы я не хотела, ты пальцем ко мне не притронулся бы.

Говоря так, она начала танцевать передо мной. Она танцевала все быстрее в вытоптанном овсе, в поломанной кукурузе. Уже не подскакивала, а танцевала вместо с ней расплетенная коса. Девушка выкрикивала отдельные слова, смеялась, била в ладоши. Все это напоминало свадебную припевку, свадебный псалом:

— Рай, зеленый рай. Лестница в тот рай. Петрусь пред нею. Петрусь в рай хочет. Петрусь пить хочет. Там вода живая, там яблоко живое. Рай, зеленый рай. Лестница в тот рай. Петрусь вверх идет. Петрусь в рай идет. И в раю он пьет. А из рая, зеленого рая, по лестнице да заре золотое яблочко катится, катится.

Я присоединился к ее танцу. Шаг за шагом притопывал за ней. Расплетенная коса хлестала меня по голове, по глазам, по губам. Я хотел схватить ее зубами. Но тут споткнулся о корзину. В ней оставалось еще много яблок. Я поднял корзину с земли и назло без устали танцующей девушке, а может, и от переполнявшей меня радости стал вынимать красные яблоки и бросать их в пруд.

Они падали между купающимися мальчишками. Некоторые яблоки попадали в лошадей и лопались. От яблок вода становилась яблочной, а лошади — вороные и буланые — были теперь в яблоках. Те, в которых попало яблоко, пугались и, заржав на всю округу, лягаясь, убегали из пруда. За лошадьми, уцепившись за их гривы и хвосты, выскакивали на берег мальчишки. Их голые тела светились в сумерках дымчатым золотом. Мальчишки перекликались, сзывая друг друга. Кое-кто из них забрался в кукурузу подсматривать. Я присел в помятом овсе на корточки, потянул за собой танцующую девушку. Но я успел еще заметить, что вода в пруду становится пурпурной от красных яблок. Мальчишки, снимая с кукурузы рубашки и штаны, подводили лошадей к ближайшей раките и с ее ветвей прыгали им на спины.

Когда в низине за прудом, заросшей камышом, хвощом и мать-и-мачехой, затих топот лошадиных копыт, мы поднялись. Теперь в пруду, кроме красных яблок, плыла вечерняя звезда. Мне захотелось разбить ее неверный свет, и я снова стал бросать яблоки в пруд. И хотя у меня была меткая рука — я с детства ловко бросал камни в кошек, что лазали по забору, в собак, что бродили по полям, в птиц, что вили гнезда в кронах ракит, — я никак не мог попасть в звезду. Правда, девушка, испуганная тем, что я разбрасываю яблоки, вырывала у меня из рук корзину и мешала мне. Но, видно, и ей понравилось бросать яблоки в пруд с черным дубовым дном, и она перестала вырывать у меня корзину. Я по-прежнему не мог попасть в звезду, и тогда девушка, собирая яблоки с земли, начала тоже бросать их в пруд. Вода была почти пурпурной. На небе зажигалось все больше разных огоньков, поэтому красные яблоки в пруду виднелись яснее. Некоторые яблоки перезрели, и косточки даже звенели внутри них, а ударившись о твердую, как железо, воду, эти яблоки лопались. И пруд выглядел так, словно в нем проткнули острогой всех карпов.

В корзине оставалось еще одно яблоко. Золотое. Вероятно, оно упало туда, когда девушка с полной корзиной пробиралась под низкими яблонями. Я взвешивал яблоко на ладони, старательно стирая с него восковой налет. Если бы я оставил на нем налет, опять у меня соскользнули бы пальцы, и я не попал бы в звезду. А мне очень хотелось в нее попасть. Я подумал про себя, что, когда погаснет самый яркий свет в воде, постараюсь уговорить девушку искупаться со мной. И я долго взвешивал яблоко на ладони. Определяя себе цель левой рукой, откинулся назад, чтобы бросок был метким и сильным. А когда я выпрямлялся, девушка схватила меня за руку и вырвала яблоко.

— Дай, Петр, я его брошу. Не бойся, попаду. Это золотое яблоко. А золотое яблоко должен бросать король. А если не король, то епископ. А здесь нет ни короля, ни епископа, значит золотое яблоко мое. Я его брошу.

Я и сказать ничего не успел, а яблоко полетело над черной водой. Мы криками помогали золотому яблоку лететь. А оно уже падало в самую середину звезды. Звезда закачалась в воде, как керосиновая лампа у стрехи. Пока звезда качалась, девушка, больно ущипнув меня за плечо, прошептала, почему она бросила золотое яблоко вместо меня.

— Ой, Петр! Петр! Боялась я. Как я боялась. Стали мы бросать красные яблоки в пруд, а он от них все алее да алее делался, и показалось мне, что палач обмыл в воде меч и казаки после битвы ополоснули в ней шашки. А увидав золотое яблоко, подумала я о королевской державе[3]. Ведь такая держава, да с золотым скипетром, если бросить ее в воду, окунуть, лечит воду от ран, заживляет в ней разорванные жилы, гасит последний огонек тайной силы. Так и соль, что при крещении сыплют по крупинке на язык новорожденному, учит его в первый раз по раю плакать. И еще подумала я, когда яблоко у тебя отнимала: если попаду им в звезду, а она заколышется, как веником обметет воду пруда и спугнет с нее тени палача да казаков, то мы искупаемся. А раз я попала, давай, Петр, искупаемся.

И она потянула меня за руку. И побежала овсами к пруду. А я — за ней. Мне хотелось догнать ее, схватить в охапку и расцеловать за то, что она первая сказала про купанье. Ведь я, если бы и попал яблоком в звезду, вряд ли осмелился бы даже заговорить о купанье в пруду. Стал бы наверняка заикаться да выковыривать из земли носком сапога слово за словом.

Догнать ее я не мог. Раскинув руки, отбросив назад голову с рассыпавшейся косой, бежала она по илистому берегу. А когда я было поймал ее за косу, она бросилась в кукурузу у пруда. Я хотел побежать за ней, но споткнулся и упал. Сухая, как порох, земля дохнула на меня запахом железа, что стынет на наковальне. И стебли кукурузы пахли, как вынутый из огня никель. Сидя на земле, я слышал все-все: и как убегала девушка, и как ломались стебли, и как падали на землю полные початки. И слышал, как девушка останавливается, садится на землю и, приложив губы к толстому стеблю, тяжело дышит.

— Эй, Петр! Отзовись, Петр! Я же тебя слышу. Ты дышишь как загнанная лошадь. Не дури! Брось за мной гоняться! Дай мне раздеться. Не стану же я раздеваться при тебе. И купаться мы вместе не станем. Ты пойдешь раздеваться в сад к моему деду. Возле сада глубоко. А я останусь тут, в кукурузе. Ладно, Петр? Да отзовись же, растяпа. Ты что думал, я к тебе голая выйду?

— Ясно, не думал. А гнался я за тобой просто так, от радости. Опять мне пить захотелось. Совсем ты меня иссушила. А теперь я в сад пойду. Выходи смело. Не бойся, подглядывать не стану.

Посвистывая, обошел я пруд. Из сада широкой струей лился кисловатый запах райских яблок и золотого ранета. В струе этой улавливал я еще запах коровника, открытого к ночи, амбара, засыпанного снопами, пустующей суки и отходящей ко сну старческой плоти. Когда я стал стягивать с себя рубаху, из кукурузы вышла солтысова дочка. Увидев, что я раздеваюсь, она села на землю, быстро расшнуровала ботинки и стянула через голову платье. Она сидела в сорочке. Но потом сбросила ее и совсем без ничего вприпрыжку вбежала в воду. Это меня удивило — я думал, что она, как все наши девушки, будет купаться в сорочке.

И не сразу осмелился я войти в черную воду, полную теперь девичьей наготы. Я стоял по щиколотку в воде, переступая с ноги на ногу. Вода, нагретая солнцем, пахла гашеной известью, железом, закаленным в иле и мокрой траве, и выпаренной солью. Я несколько раз наклонялся над водой, но погрузиться по шею не решался. Лишь когда я до того насмотрелся на входившую в пруд девушку и на воду, тоже нагую из-за ее наготы, что у меня опять заболел живот и что-то пронзило насквозь мне горло, я зажмурился и, выбросив вперед руки, нырнул.

Я хотел под водой доплыть до девушки и схватить ее за колено. Плыл я с открытыми глазами. Но дно пруда было илистым, и разглядеть удавалось только светлые точки на небе — те, что поярче. Подплывая к самой яркой из них, я был уверен, что это вечерняя звезда. А я заметил, ныряя, что девушка приближалась именно к ней. Однако возле этой яркой точки ее не было. А я слишком долго пробыл под водой и стал задыхаться. Но все же я подплыл прямо к светящейся точке. И вынырнул. И услышал одновременно и плеск воды, и визг девушки.

— О господи, как ты напугал меня! Сначала я думала, что ты утонул, что черный ил тебя засосал. Как два года назад дедова жеребенка. А когда ты выскочил из света, я подумала, что это дикий зверь, дракон, чудище хвостатое схватило твое тело и уносит вверх, к звездам.

Солтысова дочка, по шею в воде, была от меня шагах в десяти. Руками она придерживала рассыпающиеся волосы. Правой рукой, а точнее, двумя пальцами, она держала надкушенное яблоко. Потихоньку, осторожно переставляя ступни по илистому дну, чтобы ее не испугать, я приближался к девушке. Я шел в воде, заполненной ее наготой, к надкушенному яблоку в ее руке, к двум живым яблокам под водой. Сначала она просила не подходить, не трогать ее. А когда я был уже совсем близко, девушка бросилась бежать, разбрызгивая воду руками и заслоняясь ею от меня.

Несколькими прыжками я догнал ее, повернул к себе лицом и, держа за локти, стал постепенно притягивать. Мне пришлось переломить ее сопротивление, как переламывают хребет дикой козы или откормленного к свадьбе теленка. Теплая вода все больше остывала от ее тела. Когда я почти совсем привлек к себе девушку, мне на минутку почудилось, будто под ее кожей проплывает голубая дымка. Тут же после дымки в ее теле зацокал роговыми копытцами разыгравшийся по весне жеребенок.

Боже ты мой, святые мученики небесные, ну и намаялся я с тем жеребенком, пока его не утихомирил. Но все-таки я с ним справился. И жеребенок стоял возле меня и грыз яблоко, выловленное из пруда. И мы долго еще купались в воде, очищенной золотым яблоком. Мы ныряли на илистое дно, стараясь нащупать ступнями и поднять наверх хоть маленький камешек. А когда нам это не удавалось, мы плыли рядом, пытаясь зубами, без помощи рук, схватить в воде яблоко. И все у нас смешалось. Мы не знали, пруд ли это или река из яблок, в которую мы неосторожно вошли, а она понесла нас к райским садам. Мы касались друг друга руками, задевали коленями, стукались лбами в этой воде, в этих яблоках. У наших тел был вкус гашеной извести, каленого железа, выпаренной на плите соли, вкус яблок, холодных, как королевский скипетр. И уже не стыдясь, мыли мы друг другу спины.

Мы вышли из воды, а вытереться было нечем. Вот мы и бегали по берегу, пока с нашей наготы не соскользнула, как с птичьего крыла, последняя капля воды. Обсохнув и согревшись беготней, мы одевались не торопясь, помогая друг другу. Я отыскал в овсах корзину и полено акации, протянул руку девушке и поднял ее с земли. И, обняв за плечи, повел домой. Но она вспомнила вдруг, что корзина пуста, остановилась и стала меня упрашивать, чтобы мы вернулись в дедов сад и нарвали яблок. Они ей нужны — через день, в воскресенье, будет гулянье, а она обещала подружкам испечь пирог с яблоками.

Поэтому мы вернулись в сад и, пробираясь по нему чуть ли не на четвереньках — некоторые яблоньки были карликовые, — отыскали золотой ранет. Эти яблони росли возле самого дома, заслоняя крышу. Казалось даже, что дом крыт не соломой, а ветвями и листьями. Еще мы проверили, спят ли дед с бабкой. Видно, было уже поздно: единственное окно в сад ослепло. И на чистой половине свет был погашен.

Обхватив яблоню руками и ногами, я карабкался по ней вверх, словно лесной зверь. Забравшись в крону, я свесился чуть ли не до самой земли и втащил на дерево девушку. Теперь вдвоем, она по одной ветке, а я по другой, лезли мы, как ярмарочные медведи, на крышу дома. Солтысова дочка говорила, что на крыше яблоки — самые зрелые. Сочные, полные света, с гремящими в сердцевине семечками, и в то же время холодные, как родниковая вода. А такие яблоки лучше всего для праздничного пирога.

С ветвей, что под нашей тяжестью глубоко вошли в подгнившую соломенную кровлю, сыпались яблоки. Падая и катясь по соломе, они всполошили, будто ласки или куницы, гнездившихся под стрехой воробьев и летучих мышей. Вся эта мелкота металась вокруг нас: воробьев слепила темнота, а летучих мышей — августовская заря над садом, что светилась, как наполовину вложенная в ножны сабля.

Когда мы спустились на соломенную крышу, а ветви отскочили от соломы на локоть и яблоки перестали сыпаться с них, птицы вернулись в гнезда, и весь дом снова погрузился в сон. Одни яблони над крышей, с которых мы рвали за пазуху яблоки, по-прежнему от испуга не могли задремать. А весь остальной сад спал крепко и даже похрапывал.

Корзину мы оставили под деревом и, как я сказал, клали яблоки за пазуху. Я еще как-то терпел, ведь с малых лет лазил по чужим садам и моя разгоряченная кожа приучена была к таким — не то оловянным, не то медным — шарам. А девушка, в платье, подпоясанном яблоневым прутиком, кладя яблоки за пазуху, шипела, словно целое стадо гусей напало на нее и принялось щипать.

Набив полные пазухи, мы улеглись рядом на соломенной крыше чуточку отдохнуть. Мы попытались целоваться, но горбы из яблок мешали нам. Мы просто лежали и глядели на августовское небо — оно светлело от бесчисленных огоньков. И пожалуй, на соломенной крыше, что пахла яблоками и птичьими перьями, под ветвями, сквозь которые просвечивало небо, нам было лучше, чем в пруду, хотя мы не целовались и не старались сломить друг в друге затаившегося в каждом из нас зверя, чтобы прийти друг к другу нагими. Хоть мы и помнили всем телом тот пруд, полный наготы, но не чувствовали себя обиженными. Нет, мы то и дело потягивались от наслаждения, так, что хрустели яблоки за пазухой и сыпалась из-под каблуков истлевшая солома.

Мы лежали на крыше, крепко упираясь пятками в пучки соломы, заложив руки за голову, и время от времени приподнимались, чтобы прямо зубами достать до яблока и откусить кусочек. И в солому сочились из нас свет и тень целого дня, и усталость целого дня, и еще усталость от борьбы на тропинке, и та усталость, что до сих пор пахла гашеной известью, каленым железом, солью и разгоряченным зверем, чудесная усталость в воде.

Кровля, сонно почесываясь, очистила нас, и мы пытались вместе с ней погрузиться в дремоту, в глубокий, до последнего волоска, сон. Но, как бывает перед сном, мы, видно, прозевали тот миг, когда соломенная крыша утонула в дремоте. Вот мы и принялись рассказывать друг другу разное про свое детство — вроде бы тоже про сон. Тогда-то солтысова дочка вынула руки из-под головы, приподнялась на локтях, наклонилась надо мной и спросила:

— А хотел бы ты быть королем?

— А почему ты спрашиваешь, Хеля?

— А тогда я буду королевой. И у нас будет яблоневый сад больше нашей деревни, больше всех помещичьих садов. А когда сад зазолотится от яблок, я пойду туда с тобой и стану рвать их обеими руками. И каждый день в сумерки, набрав полным-полно яблок за пазуху, в карманы и в ивовые корзины, мы будем ходить на пруд. И забрасывать ими воду, пока не задохнемся, пока руки не заболят. Пусть зазолотится от яблок. И станем мы купаться в этой воде до тех пор, пока из нее не народится наш маленький. Сегодня, когда я смотрела на мальчишек, что купались сами и лошадей купали, я подумала: ведь у всего свое начало, своя пуповина — в воде. И так обрадовалась, что это случилось с нами не на тропке и не в кукурузе, а именно в пруду.

— Видишь, Хеля, как нам повезло. Хоть и нечаянно, но мы уже были королевской четой. Правда, в воде с одним только золотым яблоком-державой. Но если хочешь, я могу тебе завтра или послезавтра забросать всю-всю воду золотым ранетом. Чтобы в такой вызолоченной воде, откуда спугнуты все тени, все, что чудится и мерещится, ты хоть раз в жизни была девушкой-королевной и матерью-королевой. И матерью, матерью, Хеля.

— А может, ты, Петр, хочешь быть палачом? Палач — тоже король. Он даже больше короля, ведь он смертью ведает. Что ты так подскочил? Если бы ты был палачом, я была бы палачихой. И купалась бы в той воде, что на дне красным сукном выстелена. И чистила бы твой меч песком, и у нас с тобой были бы де…

Я прижал ладонь к ее губам. Она пыталась оторвать ее, но моя рука, если захочу, бывает тяжелее чугуна. Хеля бормотала что-то мне в ладонь, почти задыхаясь. Но лучше уж совсем раздавить ей губы, чем услышать, что народится от той палаческой воды, от того палача, от той палачихи. Тогда-то, впервые за несколько дней, и явился мне снова Ясек. Сквозь ветки я увидел, как он идет по небу неверной, хмельной походкой, как стреляет из плоского пистолета в проходящих с тюками и едущих в плетушках корчмарей и купцов. По светлеющему небу, похожему не то на речной песок, не то на новорожденного ягненка, тащит он убитых за ноги, связывает ремнями и проволокой и бросает в воду, усеянную золотыми и красными яблоками.

Я очнулся от этих видений, когда Хеля смолкла под моей ладонью. Ее светлая головка стала неподвижной и потемнела, уйдя в солому под тяжестью моей руки. Я испугался, что задушил ее. Снял руку с ее лица. Она вздохнула, затянувшись воздухом, как курильщик трубкой. Расправила плечи, приподнялась на локтях и, склонившись ко мне, сначала мизинцем, а потом каждым пальцем по очереди принялась прогонять с моего лица испуг.

Когда ее рука замерла на моем лице, я открыл глаза и увидел, что солтысова дочка спит. Спит, прикорнув на одном локте, как солдат на привале. Я осторожно приподнял ее и, чтобы ей не было твердо на яблоках, уложил на правый бок, рядом с собой. Обнимая ее, я слышал, как все вокруг тихнет и засыпает. И сам я задремал на соломенной крыше, что пахла яблоками и сладко спала под мышиное шуршанье.

5

Проснулись мы на рассвете. И хотя мы крепко прижимались друг к другу, нас трясло от холода. Освобождаясь от сна, от этой смерти невинной, мы слезли с соломенной крыши в сад, все такой же сонный. Трава в саду, подсеянная белым клевером, не тронутая ни косой, ни козьими зубами, ни кроличьими резцами, была полна росы и чуть не по щиколотку устлана падавшими всю ночь яблоками. Мы хотели поскорее выйти из сада в поля, золотые от кукурузы и овса, чтобы в просвете между садом и полем не встретить никого из деревенских и успеть домой, пока не проснулись родители.

Мы не были похожи ни на святых, ни на возвращавшихся с престольного праздника, ни, тем более, на воришек, хотя у нас за пазухой при каждом движении вздрагивали сорванные ночью яблоки. За пазухой у Хели, кроме яблок, вздрагивали еще, как будто отдельно от них, два живых зверька. Это было заметно, хотя два зверька были ненамного больше яблок.

По правде говоря, вовсе не страх, что мы встретим кого-нибудь в садах и наткнемся во дворе на родителей, а эти два живых зверька за пазухой у Хели согнали нас на утренней заре с сонной крыши. Ведь когда мы проснулись, дрожа от холода, в ее глазах я опять увидел мальчишек в пруду, а потом — игравшего в песке карапуза. И снова горло мое было пронзено ножом, и у меня заболел низ живота. Поэтому мне лучше было поскорее слезть с крыши и уйти в поля, что широко потягивались после августовской дремоты на утренней зорьке.

Усни я на крыше с кем-то из ровесников, я мог бы освободиться от соломенного сна хоть к полудню. Никого бы это не удивило — чему тут удивляться: уморился человек на работе и разоспался, как барсук. И если бы нас даже застали на крыше, никто не бросил бы в нас яблоко, чтобы спугнуть наш сон. Разве лишь тот, кто никогда не видел и не знал, как двое спящих, если их неожиданно разбудить, съезжают на собственных сиденьях с крыши, полной яблок и птиц.

И таких двоих, что освобождались после ночи от соломенного сна крыши, воистину можно было принять за заблудившихся в садах святых, за возвращавшихся с престольного праздника бездельников или зарабатывающих себе вечное спасение богомольцев. А в крайнем случае — за воришек, которым впервые за много месяцев повезло, вот они и хватили на радостях лишнего и, чтобы протрезвиться, выудили из колодца бидон со сметаной, а после сметаны им захотелось еще и яблок.

А из-за двух живых зверьков, что вздрагивали за пазухой у Хели немножко не так, как сорванные яблоки, люди в поле могли бы подумать о том, о сем и еще об этом. Конечно, могли бы подумать о том, о сем и еще об этом, ведь и я, глядя на этих зверьков, рвавшихся с привязи, помня обеими руками, губами, головой их очертания, подумал о том, о сем и еще об этом, подумал, хотя уже знал, как совершается и то, и се и как совершается это. Может, именно потому, что я уже знал, как совершается и то, и се и как совершается это, я и не хотел, чтобы встреченные люди, не отведав того и этого, проходили мимо нас, словно отведывая и то, и се и еще отведывая это.

И я хотел, чтобы мы поскорей, раньше других очутились на огородах, в августовском убежище из овса, из кукурузы, из гороха, из белого и красного клевера. И тогда на огородах, чтобы не обидеть тех, кто пройдет за нами, я еще раз за них подумал, глядя на зверьков, что вздрагивали за пазухой у Хели, о том, о сем и об этом тоже. А принимая на себя одного эту думку о том, и о сем, и еще об этом, я очищал для людей, что пройдут после нас огородами, августовскую утреннюю зорьку от ненужного пыла, от любопытства, ведь оно ох как мешает, особенно если с косой идешь на жнивье или на луг.

А захотев и для себя очистить зарю, что колосилась за рекой, я только подумал о том, о сем и еще об этом и не сказал ни слова, не протянул руки, чтобы помочь живым зверькам за пазухой. И Хеля тоже, видно, только подумала о том, о сем и еще об этом, она не взяла мою руку, блуждавшую возле нее, не потянула меня за волосы, не запрокинула мне голову к утренней зорьке, чтобы поцеловать меня и до крови укусить мне губы. А когда мы пробирались по просвету между садом, овсами и кукурузой на просыпающиеся огороды, она даже приподняла обеими руками собранные за пазуху яблоки. И два живых зверька, что волновались среди яблок, забрались в зеленый и золотой ранет и успокоились там. И пока мы шли по огородам, не видно было, как зверьки шевелились.

И в пруду, возле которого мы проходили, не покачивалось ни одно яблоко. Видно, за ночь они доплыли до берега. Вода была чистая, словно ее гусиным крылом подмели. И речи быть не могло о том, чтобы обмыть в ней меч палача и казацкие шашки. Наоборот, мне казалось, что в такой вот воде можно выстирать свадебную фату, вымыть краковскую конфедератку с павлиньими перьями и только что срезанную с деревца на подоконнике веточку мирта.

И мы спокойно, не встретив никого по пути, прошли все огороды, за которыми зеленели очерченные утренней зарей крыши наших домов. Мы остановились под ракитами и, трогая ладонями яблоки друг у друга за пазухой, пытались поцеловаться. Но яблоки, словно горбы, опять помешали нам. Нас рассмешила эта помеха, хоть и похожая на горб, но внутри полная рая и праздника.

Продолжая держать руки на яблоках за пазухой у Хели, я чувствовал, как в каждом из них притаились по два живых зверька. И захотелось мне вынуть этих двух живых зверьков из яблок и поцеловать при свете утренней зари. Но мне стало совестно, когда я припомнил, как еще до зари выходил из дремы, из риги, из июньского сена и к моим коленям прибегали мокрые от дождя и росы собаки и кошки. Они ластились ко мне, и от них пахло смятой травой, спугнутым сном, задушенной и съеденной до последнего писка птицей. А я гладил их по головам, отпускал им все грехи — задушенного птенца, хомяка, зайца — и придумывал им разные игры, пока они, напрыгавшись до упаду у моих рук, не укладывались мне на ноги и не засыпали.

Не годилось то человеческое, живое, что притаилось в яблоках за пазухой — в золотом и зеленом ранете, — вынимать на заре, держать в ладонях и сравнивать со слепо послушными головами животных. Вот я и снял с груди Хели руки, и лишь тогда, когда прижал их к бедрам, у меня перестало болеть горло и прошла боль в животе. И я мог, не стараясь понапрасну проглотить огрызок яблока в горле, не разгребая носком сапога кротовую нору, сказать Хеле, что мы встретимся на гулянье.

А когда я отпустил уже руки и мог сказать, что мы встретимся на гулянье, Хеля отняла ладони от моей груди и улыбнулась. Но, улыбаясь, не произнесла ни слова. И так, прижав руки к бедрам, мы уходили друг от друга пустошью, расшитой ракитами, за которыми зеленели крыши наших домов, очерченные жесткими перьями зари. А уходя, мы все время видели друг друга в пруду, нагом от наших тел, ведь мы еще не совсем протрезвели от сна на крыше и, оборачиваясь, то и дело глядели друг на друга. И еще, забегая вперед, видели мы друг друга на престольном празднике, ведь тот праздник, что должен был начаться завтра, уже был в нас.

6

Музыкантов на гулянье пригласили из-за леса, из деревянного местечка. Это было еврейское семейство, что из поколения в поколение ходило со свадьбы на свадьбу, с гулянья на гулянье, а возвращалось за лес, в деревянное местечко, раз в неделю, к субботе. Для них, для этих музыкантов, как полагалось по их вере (это и в договоре было), готовили в специально вычищенной песком кастрюле кошерную курицу или гуся. Однако на всякий случай у отца этого музыкального семейства, первой скрипки, за спиной была холщовая котомка. В ней всегда лежало несколько луковиц, пара головок чеснока, маца, хала и кусок жареной козлятины.

Еврейский оркестр приходил на свадьбы и гулянья словно из чужих сторон. Правда, видно было, как посмотришь на них, выходящих из соседнего леса, с окрестных лугов, что они из деревянного местечка, полного блеянья коз, хрюканья поросят, валявшихся в грязи, полного летающих в воздухе перьев резаных кур и гусей, полного кроличьих и заячьих шкурок, но все-таки ощущалось, что в них качаются иные деревья, колышутся иные травы, иные кличут перепелки, по-иному пролетают птицы, иное предсказывают потроха, разложенные в тазу, по-иному бьет хвостом рыба о морской песок.

Только начав играть, они незаметно становились такими же гостями на празднике, как и все. На них были долгополые сюртуки и ермолки, и руки их складывались для иной молитвы, приучены были к иной работе, они не пахали землю, не сеяли хлеб, не принимали новорожденных сосунков, не резали их и не сдирали с них шкуру, а потому никак не находили согласья с руками праздничных гостей. Но когда музыканты наклонялись над инструментами, а значит, над деревней, сидевшей и поле, в лесу, в овчинном кожухе, в корчме, наклонялись, чтобы извлечь праздничные звуки, они, музыканты, приходили со всеми в согласье. Ведь звуки им удавалось извлечь такие — дай бог, чтобы каждому так удавалось извлечь сад из-под глубокого снега, кружева из льняного мотка, золотого щегла из полена акации.

И в то воскресное утро я сначала увидел развевавшиеся по ветру полы, контрабас за плечами и скрипки за пазухой. Музыканты шли от леса лугами. Входили поодиночке на пустошь, что лежала гораздо выше лугов. Шли по холмистому краю — почти по небу, по самой зорьке: луга вдруг покинули их, а пустошь, что травинка за травинкой убегала к ракитам, еще не вышла им навстречу. Я знал: дойдя до плетня с перелазом, что отгораживал пустошь от хлебов, они снимут из-за плеч контрабас, повынимают из-под сюртуков скрипки и кларнет. И заиграют. Я ждал их игры. И подумал, что тогда-то и начнется для меня гулянье. И встал я нарочно пораньше, чтобы не проспать случайно первого звука на пустоши, на августовской зорьке.

К тому же, уговорившись с Хелей встретиться на гулянье, я поглядывал вчера весь день на ее дом и видел ее в высоко зашнурованных красных башмачках, в широкой юбке и вышитом лифе. От этого я без конца думал о гулянье и даже пробовал в риге, в конюшне, в доме и в поле, когда вокруг никого не было, сочинять припевки и притопывать, чтобы показать себя на гулянье, бросая в контрабас по злотому или по два.

А если бы даже я и не уговаривался с Хелей встретиться на сегодняшнем гулянье, то все равно встал бы до зари, чтобы увидеть идущих из лесу и с лугов музыкантов. И раньше, когда еврейским музыкантам случалось играть в нашей деревне, я вставал на заре и внимательно приглядывался, как они приближались к нашей околице. Вставал я так рано вовсе не потому, что путал этих еврейских музыкантов из деревянного местечка за лесом с теми музыкантами, что играли когда-то в Кане Галилейской. А потому, пожалуй, что не мог понять, отчего они, идя по холмистой части пустоши, перед самой околицей, от которой начиналась наша деревня, вся в гусином пухе, в звериной шерсти, в разъезженной глине, в сонном бормотанье, снимают контрабас, достают из-за пазухи скрипки и кларнет и начинают играть, И потому еще, может, что совсем карапузом, не в силах дождаться, когда родится обещанный мне жеребенок, я проснулся на рассвете и, выйдя на порог, в первый раз увидел нынешнего отца этого семейства — первую скрипку, шедшего с оркестром на гулянье. Тогда он играл на контрабасе. В то время первую скрипку в оркестре играл отец нынешнего отца, и он тогда нес за спиной холщовую котомку с кошерной едой.

А во второй раз увидал я этот оркестр зимой. Но не видел, как он подходит к деревне по пустоши на косогоре, по снегу, покрытому заячьими, куньими, лисьими и вороньими следами — зимой об эту пору еще темно, и ни одного мальца так рано с печки не стащишь. И меня тогда не вытащить было из-под овчинного кожуха. Еврейских музыкантов я увидел позже, днем, когда они выезжали из-за ракит на широких санях, расписанных дерущимися петухами.

Шел снег, и в этот снег со взмыленных коней, что были разукрашены лентами, колокольчиками, еловыми ветками, летели хлопья пены. А музыканты стояли в широких санях, расписанных дерущимися петухами, и вовсю размахивали смычками. И, размахивая смычками, всем своим существом тянулись за ними, чтобы стоя удержаться в санях и ни на волосок не оторваться от мелодии. А снег валил все гуще и гуще, старался засыпать музыкантов, смычки и резные инструменты.

Вот я и подумал, что музыкантам нарочно дали таких норовистых коней, чтобы кони понесли и оторвали их от мелодии. И не зря, видно, я так подумал: коням все-таки удалось ускакать от стоявших в санях музыкантов. И уже сами по себе, волоча перевернутые сани, расписанные дерущимися петухами, кони мчались из-под ракит на широкую пустошь. Только что музыканты стояли в санях и изо всех сил держали мелодию — и вот они врассыпную лежат на пустоши, покрытой снегом, а под снегом скованной льдом.

Рядом с музыкантами и на них валялись скрипки и кларнет. А нынешний отец, тот, что сейчас ведет оркестр на гулянье, лежал в разбитом контрабасе. Я еще не успел добежать до музыкантов на заснеженной пустоши, а они уже поднимались и с их помощью поднимались скрипки и кларнет. Не мог только подняться нынешний отец — тогдашний контрабасист, и не мог встать на деревянную ногу разбившийся под ним контрабас. Пришлось музыканта вытаскивать из контрабаса. Но пока он лежал, вытащить его было трудновато. Вот его и поставили вместе с контрабасом на обледеневшей пустоши, и двое держали его под руки, а еще двое изо всех сил стаскивали с него разбитый контрабас. А когда наконец удалось поставить отдельно музыканта и отдельно контрабас, мы услышали, как тогдашний холостяк, а нынешний отец говорит собравшимся вокруг гостям:

— Ой, люди мои, люди, если бы вы знали, как мне хочется смеяться. Смотрите, люди, какую со мной шутку выкинул сегодня этот урод. Столько лет я ему брюхо почесывал, шею гладил осторожненько, по спине, вдоль хребта всей рукой водил, а он только сегодня, на этом фаянсе, на этой ледяной штуке замычал, как полагается.

Вот после тех слов о разбитом контрабасе и после того, как люди смеялись и сами музыканты смеялись, мне и понравилась эта семья из деревянного местечка. А потом она понравилась мне еще больше, когда разбитый вдребезги контрабас был уже склеен и опять мог ходить по свадьбам и гуляньям и убегать с пробитой спиной и израненным брюхом с этих свадеб и гуляний через выдавленное локтем окно.

И я ни разу не прозевал еврейского оркестра, с тех самых пор, как тогдашний юнец, а нынешний отец семейства женился в деревянном местечке и у него посыпались дети, а он все чаще, выручая своего отца, стал играть на скрипке. И только иногда — на склеенном контрабасе. И как-то весной, когда его старый отец, отогретый от снега, вынутый из-под перин, приковылял к нам на свадьбу, ему, тогдашнему молодому муженьку, пришлось играть на контрабасе.

Но контрабас, всегда такой хороший, звучал не так, как обычно. Только перед обедом, когда музыкант, выходя в весенний сад, положил его брюхом на стол и из него стали выскакивать друг за дружкой едва оперившиеся цыплята, все разъяснилось. Оказывается, жена, не допросившись для наседки корзины с соломой, использовала вместо нее кое-как склеенный контрабас. Тогдашний молодожен, а теперешний глава семейного оркестра, в тот раз был весьма смущен. Но все-таки нашелся и сказал, что этой громадине уже несколько лет хотелось кого-нибудь родить и наконец-то она родила столько маленьких скрипочек. И раз уж так случилось, он теперь может не беспокоиться и доверить громадину своему сыну, а сам будет играть первую скрипку.

Я припоминаю, как еврейский оркестр из деревянного местечка за лесом идет на утренней зорьке пустошью на косогоре в вифлеемском свете, что едва порошит из-за набитых зерном амбаров и деревянных сараев, полных рассохшихся бочек, тележных колес, досок и сосновой щепы. И мне даже не надо смотреть, как еврейский оркестр идет пустошью на косогоре, чтобы увидеть, как он идет по небу, — я столько раз видел, как он там идет, что в моей памяти, в моих снах осталось то свадебное шествие еврейского оркестра по небу.

Но только теперь, много лет спустя, я понял: музыканты тоже знали, что люди, стоящие на порогах домов, в садах, на краю пустоши, видят их шествие по небу. И музыканты не были уверены, не осудят ли их люди, стоящие на крылечке в саду, за такое шествие по небу. Ведь то было не их небо, а небо этой деревни, которая только что выбиралась из сна. А их небо осталось там, в том деревянном местечке за лесом, и еще дальше осталось, и еще дальше.

Но, видно, еврейские музыканты все-таки не могли обойтись без шествия по небу на утренней зорьке. И поэтому они начинали играть еще до того, как входили под ракиты, где уже пахло гуляньем, а в саду слюнки так и текли от запахов праздничных угощений. Ведь давным-давно известно, что музыкантам разрешается пройти по небу на утренней зорьке — идут-то они, как положено, не в башмаках и не босиком, а в скрипках и контрабасе. И игру их, когда они вот так проходили по небу, можно было считать выкупом праздничной деревне, законной владелице небес.

А может, дело было совсем не в том, чтобы пройти по небу. Ведь никто из нас, деревенских, ни разу в жизни не пробовал по нему пройти. Ни те, кто по большим праздникам носил золотой балдахин над каноником и мог позволить себе ходить в шевровых башмаках, суконном сюртуке и белой рубахе, ни те, кто, уходя в рекруты, долго отмывал ноги щелоком. Ни те, кто, тронувшись умом, пробовал в престольный праздник забраться на колокольню и оттуда сделать один-единственный шаг, отделявший каменный костел от небес, расшитых легионерскими орлами и крылатыми божьими ангелами.

Может, этот отец, что вел за собой свой оркестр, состоявший из трех сыновей — второй скрипки, кларнета и контрабаса, — этот Абрам Юдка преображался на пустоши в праотца Авраама. И Абрам Юдка был на холмистой пустоши Авраамом из Иудеи, и его долгополый сюртук на черной шелковой подкладке развевался на ветру, на божьем дыхании. И не три сына шли за ним, а только единственный сын-контрабасист, возлюбленный Исаак. Правда, у возлюбленного сына Исаака не было за плечами вязанки хвороста, но зато был широкий контрабас, который уже стал один раз, зимой, грудой щепок, а значит, мог в любой момент стать вязанкой хвороста.

И так шли пустошью на косогоре праотец Авраам и сын Исаак. И играли. И утренняя зорька просвечивала сквозь их пальцы, сквозь курчавые волосы, и хотя и слабее, но тоже светила сквозь тоненькие скрипки и склеенный контрабас. И видел я, как они шли по пустоши, что лежала на косогоре, а значит, на небе. И так они проходили, когда я закрывал глаза. А закрыв глаза, я видел, как над ними движется меч.

И нисходили праотец Авраам и сын его Исаак с косогора, с деревенского неба, полного звериной шерсти, гусиных перьев, разных дудок и свистков, на пустошь, круто спускавшуюся к ракитам, где белел сколоченный из теса помост для танцев. Но хотя они сошли с косогора, с утреннего неба, расшитого орлами и ангельскими крыльями, не удалось им убежать от бога, взывавшего к ним с зари, от смерти, затаившейся в двигавшемся по небу мече, в протекавшей реке, в равнине, что широко раскинулась во сне. И еще не удалось им убежать от той старой смерти, что скреблась в вязанке хвороста или в том контрабасе, который в любую минуту можно было разбить в щепки.

Они шли низиной к дымившимся на утренней зорьке ракитам. А в ракитах, как и в мече, в вязанке хвороста, в разбитом контрабасе, тоже затаилась смерть. Там увидел ее мой отец. Оттуда она и пришла к нему.

7

Понапрасну я так рано встал. Теперь, когда еврейский оркестр вошел под ракиты и перестал играть, направившись к давным-давно присмотренной риге, всегда открытой для музыкантов, я вдруг ощутил запах сена и ссыпанных в него яблок. Можно было бы проваляться на нем до тех пор, пока не зазвонит колокол к утренней молитве. Мать, помолившись, задала бы корму скотине и лошадям. Она всегда старалась, чтобы в воскресенье я мог поспать подольше.

А мне захотелось послушать еврейский оркестр, шедший на гулянье, — ведь я давно его не слышал. После смерти отца и Ясека я не ходил на праздники. Только в это воскресенье я решил дать себе волю. Да еще, встав раньше, чем обычно, хотел я увидеть дом Хели, когда двери заперты на засов и весь дом крепко спит. А увидев ее дом, а потом шедший по лугам еврейский оркестр, я подумал о доме в дедовом саду. Мне казалось, что в его соломенной крыше осталось теплое углубление от нашего сна. Но я не мог разглядеть даже сада. На заре все было окутано утренней дымкой.

А потом мне некогда было смотреть в сады — еврейский оркестр приближался к пустоши и готовился заиграть. Да и он пришел слишком рано. Как видно, музыканты перепутали послеобеденное гулянье с утренней свадьбой или, поиграв где-нибудь в лесной деревне, прямо оттуда отправились к нам. Скорее всего, так и было: шла молва, будто в нашей деревне, стоявшей у реки и открытой всем ветрам, слаще всего спится. Чуть к снопу прижмешься, не говоря уже о сене, и тут же входишь в белокаменный сон. Музыканты, зная это, не остались в лесной деревне, а пришли к нам, чтобы выспаться на славу.

Делать мне было нечего, и я босиком, в штанах, натянутых прямо на голое тело, пошел в сад. С деревьев, приносивших всего лишь второй урожай, я срывал у самой земли крепкие, без единой червоточины яблоки. Клал их в корзинку, выстеленную соломой, относил в ригу и высыпал в разворошенное сено. Я думал, что к осени женюсь на Хеле, а тогда нам приятно будет лежать на сене, доставать из него яблоки и грызть их. И еще я стал думать, кого мы пригласим на свадьбу. Выходило, что придется смолоть несколько мер пшеницы на пироги, заколоть откормленного поросенка и годовалого бычка, не считая тех кур, гусей и уток, что нанесут на свадьбу гости. Мне хотелось, чтобы на моей свадьбе была вся деревня. Танцевали бы в народном доме. Там просторно, сотни полторы танцоров поместится. А играть будет еврейский оркестр.

Обдумав все это, я уселся в саду прямо на мокрой траве, обхватив колени руками. Закурил и, свистом поманив бродившего поблизости пса, стал рассказывать ему про Хелю. В его глазах, подернутых дымкой старости, я видел только одно яблоко, спрятавшееся в трех листочках, а возле яблока — троих детей: двух сыновей и дочку. Мне хотелось рассказать ему и о внуках, о том, как они возвращаются с нами в вишневой бричке с престольного праздника, как играют на дудочках и глиняных петушках-свистульках, да пес, увидав над садом сороку, погнался с лаем за ее тенью.

Из сада меня понесло в конюшню. Чистя скребницей и расчесывая щеткой лошадей, я и им нашептывал в уши все то, о чем недавно узнал пес. Потом я, стараясь не разбудить уставшую от работы мать, на цыпочках вошел в дом, снял со стены зеркало и вынес его в сад. Зеркало я поставил на колодезном срубе и принялся сбривать порядком отросшую щетину. В зеркале отражалась почти вся пустошь под ракитами и наш конец деревни. Разглядывая все это, я заметил, что справа от моего лица виден дом солтыса, а слева — пригнувшаяся к земле, словно много раз жеребившаяся кобыленка, крыша соседа.

Тогда-то, впервые за эти дни, я подумал о дочке соседа. Я словно увидал, как она идет под ракитами, высоко подняв голову, ловя губами веточку, и зажмурился, чтобы представить себе входившую в пруд Хелю. Размечтавшись, я порезался, вскрикнул и открыл глаза. Умывшись почти ледяной водой, чтобы остановить кровь, я снова намылил щеки и взял бритву. Голова моя опять отражалась между этими двумя домами. Я пробовал передвинуть зеркало на срубе. Не помогло. Я по-прежнему видел себя между двумя домами. Тогда я забрал зеркало со сруба и ушел в сад. Зеркало я подвесил в кроне молодой яблоньки.

Правда, под ветвями сада было темнее: я едва мог разглядеть себя в листьях, красных яблоках и оседавшем на крону деревца утреннем облаке. Но уж лучше бриться на ощупь, чем снова закрывать глаза и видеть, как спят в этих двух домах девушки. К тому же, видя обеих девушек, спавших клубочком, с коленками под подбородком, я снова не знал бы, какая из них мне больше нравится и на какой мне жениться.

Было еще рано, и проснувшиеся птицы только-только стали наклевывать белую сердцевину дня. Я выплеснул в водопойную колоду с десяток ведер воды и, раздевшись догола, искупался. Смывая с себя лошадиную пыль и шерсть, дремоту и сонные видения, я думал о предстоящем гулянье. Видя себя то в танце, то у контрабаса, то на холодке под ракитами, я вошел в дом, чтобы одеться. Я достал из шкафа пепельно-серый костюм, купленный в прошлом году, и белую рубашку с отложным воротником. Я уже заметил, что, если на мне этот костюм и эта рубашка, все девушки на меня оглядываются. В этом-то костюме я и решил пойти на гулянье. Принарядившись, с мокрыми после мытья волосами, я вышел в сад причесаться и полюбоваться на себя в зеркало, оставленное в ветвях яблоньки.

В моем лице, всегда удивленном, помнившем, как видно, еще с детства коров, что паслись на пустоши и все дальше за лес перебрасывали на рогах солнышко, гусей, что щипали в реке позеленевшее облако, дятла, что будил по утрам вечно заспанную старую яблоню, — в этом моем лице пряталось и другое, и третье.

О первом лице я знал почти все — не знал только, каким оно было, когда я засмотрелся на Христа, вынутого из придорожной часовенки (соседский дедушка обрезком доски латал ему дырявую спину), и когда загляделся на сороку прежнего приходского ксендза, что кричала на хуторян, потравивших ксендзовы луга: «Воры, воры!» Ну и второе лицо, что немного заслоняло первое, было мне знакомо. Именно так я уже давно представлял себе лицо человека, который на людях целует израненные ступни, поет церковные псалмы, перевязывает собакам раздавленные лапы, мастерит птицам домики, а самому ему не на что как следует поесть и одеться, и вот он таскает перины с садового плетня, кур из курятника и уводит из соседской конюшни статного коня. Но я никак не мог понять, откуда взялось третье лицо, что проступало понемногу в первом и понемногу во втором.

Только гораздо позже, когда третье лицо заслонили новые лица, я понял, что с таким лицом парень ходит к девушкам, идет с ними в луга, в августовскую воду, усеянную яблоками, и, приручив брыкливого жеребенка, видит в девичьих зрачках карапуза, ползающего в саду. Глядя на три лица, что проступали друг в друге, я не очень-то понимал, какое из них считать своим, какое выбрать для будней, а какое — на праздник.

Помню, что я думал об этом, идя с матерью в костел, думал в костеле, думал, собираясь на гулянье. Пришел я на гулянье позже, чем хотел. Еврейский оркестр давно уже играл. На помосте, сколоченном из неструганых досок, украшенном пихтовыми ветками и ленточками из папиросной бумаги, танцевали оберек. Я стоял под ракитами, за старыми мужиками и за бабами с детьми на руках. При своем росте я мог без труда поверх голов видеть танцующие пары.

Под ракитами, в тени, стояло несколько велосипедов и даже три брички. Видно, парни из соседних деревень, узнав, что играть будет еврейский оркестр, гурьбой нагрянули на гулянье. Старательно разглядывая танцоров, я заметил несколько человек из-за реки, из деревни Ясека. Как обычно, в карманах у них были кастеты и молотки. Это было видно во время танца. Расстегнутые пиджаки не развевались на ветру, а плотно облегали бедра. Боясь, что все это гулянье к вечеру закончится дракой, я полез в карман, проверяя, там ли моя «пушка».

Вдруг среди танцоров мелькнула знакомая коса. Встал на цыпочки, я узнал Хелю. У меня заболело под ложечкой. Ноги перестали слушаться. Я попятился в гущу ракит. Сомнений не было, Хеля танцевала с каким-то парнем из-за реки. Держа правую руку в кармане, я все сильнее сжимал револьвер. Только почувствовав, что по металлу стекает пот, я вынул руку и закурил. Боль под ложечкой понемногу утихала. Я опять мог свободно переступать с ноги на ногу.

Засмотревшись на танцоров, глядя на расплетавшуюся в танце косу, я только теперь почувствовал, что кто-то стоит сзади меня и тихонечко дышит. Я оглянулся. Под ракитами, держась за низко нависшую ветку, с травинкой в зубах стояла дочка соседа. Я улыбнулся ей. Она кивнула мне. Забыв о танцующей Хеле, я подошел к девушке.

— Пойдем, Марыся, потанцуем.

И, взяв ее под руку, стал пробираться сквозь толпу к помосту. Музыканты как раз перестали играть. Танцоры спускались с помоста под ракиты. Проходя, я наткнулся на Хелю, она шла под руку с парнем из-за реки. Я видел, что Хеля хочет высвободить руку из-под его локтя и подойти к нам. Но мы уже поднимались на помост, к музыкантам. Я поздоровался с кларнетистом. Мы были знакомы уже года два, с тех пор, как вместе проходили рекрутскую комиссию в повятовом городке. Я заметил, что, болтая со мной, он все время приглядывается к стоящей рядом Марысе. Наконец, видимо, не выдержав, кларнетист спросил:

— Твоя? Цимес. Когда свадьба? Если скоро, так я вам сыграю. Ох как сыграю, Петр, как сыграю. Никому я так не играл.

Он взял Марысю за подбородок, поднял ее лицо к солнцу и добавил:

— Хороша, Петр. Не сойти мне с этого места, если я такую видал. Где ты ее отыскал?

— А этого я тебе, братец, не скажу. Еще забредешь туда. И станешь всю ночь играть да петь, пока она на порог не выйдет и за тобой, как за святым, как за колдуном, не пойдет, вздыхая. А я с ней намаялся. Ты представить даже не можешь, как я намаялся. Вот такую кроху на руках носил. Ходить учил. За уши тянул, чтобы подрастала у меня. А раз она у меня подросла, хочу с ней станцевать. Сыграешь нам, Моисей?

— А как же? Сыграю вам, Петр. Сыграю, если споешь.

Я подошел к поставленному у ракиты контрабасу. Побарабанил пальцами по его спине. С лавочки, сколоченной из двух досок и врытой в землю, поднялись музыканты. Я вынул пять злотых и бросил в контрабас. Музыканты ждали. Я велел им играть задорный вальс. И, подхватив с первой же ноты голос скрипки и кларнета, запел. О двух дурочках, что мне воду носили. С головы до ног меня на зорьке умывали. Досуха косами в избе вытирали. На перинку клали, пером щекотали, чтобы улыбнулся.

Я пел и видел, что люди из-под ракит подходят к помосту. И холостые парни, теснившиеся поближе к музыкантам, войдя на помост, не торопились танцевать. Продолжая петь, я подошел к Марысе и, отвесив ей низкий поклон, пригласил на танец. Мы танцевали одни. Глядя Марысе в глаза, я видел в них все больше людей. За людьми, на огромном колесе пустоши, кружились ракиты. Под ракитами, среди мелькавших лиц я старался различить светлую косу. Ведь танцуя с Марысей и глядя ей в глаза, я в то же время танцевал с Хелей. И я еще раз подошел к музыкантам, чтобы спеть для нее.

После вальса музыканты заиграли польку. И тогда на середину помоста вышли парни. Но меня все равно не оставляли в покое. То и дело тащили к контрабасу, бросали деньги и заставляли петь. От танцев, от пения, от зноя, что хоть и догорал, но все еще стоял высоко над ракитами, рубаха моя промокла насквозь. Когда музыканты перестали играть и отложили инструменты, мы ушли в тень.

Стоя под ракитами и болтая о музыкантах, мы даже не услышали, что к нам кто-то подошел. Оглянулись мы, только когда между нами показалась рука с красным яблоком. Прямо за нами стояла Хеля с тем парнем из-за реки.

— Держи яблоко. Это тебе. За припевки.

Я взял из ее руки яблоко, разломил и отдал половину Марысе. Жуя яблоко, я приглядывался к Хеле и ее парию. Они были похожи друг на друга. Я усмехнулся, вспомнив своих родителей молодыми. Тогда они тоже были друг на друга похожи. А под старость их чуть не за близнецов принять можно было. Но, кроме этого сходства, были еще в лице Хели и позавчерашние сумерки, и вода, усеянная яблоками, и дедова соломенная крыша под яблонями, и обратная дорога огородами на зорьке. И я не знал, за одни ли припевки получил я красное яблоко. Вспомнив обеих девушек из моих снов, друг за дружкой идущих пустошью, я подал Хеле надкушенную половину яблока. Хеля погладила меня по лицу, убрала мне со лба волосы. И, прижимаясь к парню из-за реки, спросила:

— Станцуешь со мной, Петр?

— Еще не заиграли, Хеля. Как заиграют, станцую. А пока пойдем, выпьем малаги!

Парень, взяв Хелю за локоть, потянул ее за собой. Я шел за ними, обнимая Марысю. Глядя на парня, я заметил, что правая пола его пиджака отвисает и кажется чуть длиннее левой. Я пробовал угадать, что у него в кармане: просто молоток или «пушка». Сняв руку с бедра Марыси, я невольно полез в карман. Там был холодок никелированной стали.

Передо мной то и дело мелькал в ракитовых ветвях почти черный от солнца загривок парня из-за реки. Видно, тот, свозя хлеб с поля, любил полежать на возу. По одному только загару, не говоря уже о тяжелой, валкой походке, можно было понять, что хлеба свезено немало. Я еще раз взглянул на его густой, белесый чуб. У меня прямо руки зачесались. За такой чуб как раз удобно ухватить, оторвать от земли, поднять к звезде, на свет и ударить промеж глаз.

Возле буфета, сбитого кое-как из нескольких досок, толпился народ. Выпивали почти все холостяки. Парень заказал бутылку малаги и разлил вино в фаянсовые кружки. Мы выпили залпом. Я тоже поставил бутылку. Стоя под ракитами, мы потягивали вино. У него был вкус вынутого из глины ножа и далекого, детского сна. Когда мы принялись за четвертую бутылку, заиграла музыка. Хеля положила руку мне на плечо. Я посмотрел ей в лицо. Она напоминала мне ту шестнадцатилетнюю девушку из здешних мест, что убегала по заросшему орешником лесу от царского казака с шашкой наголо. Лес был все гуще, а казак — все ближе. Его шашка, рубя ореховую лозу, задела девичью косу. Встретив березку, полоснула ее кожу. А на открытой поляне рубанула по спине, рубанула по спине, рубанула по спине. На мох, на чернику упала отрубленная коса. С обнаженной шашки упала белая кожа березы и капля смолы, и сумерек, и смерть. И с той войны лежит в костеле под стеклом эта девушка, время ее даже малым перышком не коснулось. В ее открытых глазах — лес и казак с шашкой наголо.

Я обнял Хелю за плечи. Ее разгоряченное тело пахло еще тем сном с соломенной крыши. Пахло малагой. Железом и шашкой. Березой и казаком. И парнем из-за реки. Видя все это и чуя все это, я готов был двинуть кулаком промеж глаз того парня, что стоял передо мной и потягивал вино, того казака, что мчался по лесу с шашкой наголо. А когда я уже готов был это сделать, парень отвернулся, чтобы поставить кружку. Я увидел его почти черный загривок. И тут же увидел возы хлеба, чуть ли не шипевшего от зноя. И парня, что лежит на снопах, посвистывает сквозь зубы, вслушивается в стук воза на проселочной дороге, подъезжает к помещичьему саду, рвет яблоки с веток, задевающих снопы. И вместо парня я увидел Ясека, увидел, как он выводит из помещичьей конюшни вороную трехлетку. Вороная разукрашена ленточками и оседлана. Ясек — в черном сюртуке, при галстуке, на груди — белый бант и веточка мирта. Рядом с ним стоит вдовушка, за ней — молоденькая служанка в свадебной фате.

Я потянул Хелю за руку. Мы почти бегом бросились в музыку. Танцуя, я чувствовал, как в Хеле поднимается на передние копытца весенний жеребенок. И вскакивает на все четыре ноги, и бежит рысцой по цветущему саду, а из сада мчится в белый клевер. А потом дрогнули два тяжелых яблока, два живых зверька. Мои руки перешли на косу, на шею, на спину девушки. Два живых зверька дышали во мне. И у меня не болел низ живота, и горло не было пробито стрелой. Я входил в задорный танец, как в воду, нагретую солнцем за долгий знойный день. Только на губах оставался вкус железа, вкус шашки.

Рядом с нами парень из-за реки танцевал с Марысей. Я заметил, что он то и дело поглядывает в нашу сторону, и ответил усмешкой — ему, казаку, Ясеку. Парень остановился у контрабаса, заплатил музыкантам и запел. И махнул мне рукой. Когда кончилась его припевка, я тоже остановился у контрабаса, заплатил и запел свое. И так несколько раз подряд. С трудом переводя дыхание, обливаясь потом, мы сошли с помоста под уже потемневшие ракиты. Там толклось все больше пьяных, и кто-то опять потащил нас в буфет. Оттуда мы зашли в соседний дом распить еще поллитровку. Когда мы снова пошли танцевать, почти совсем стемнело. Правда, помост освещали две керосиновые лампы, но ракиты и пустошь скрывал сумрак, хотя с предсентябрьского неба над ними были сметены августовские грозы и выглядывали звезды, огромные, как собачьи головы.

Теперь я танцевал с Марысей. Она была выше Хели. Если голова Хели едва доставала мне до плеча, то лицо Марыси, когда я танцевал с ней, было возле самых моих губ. И мне захотелось поднять ее голову к небу, увидеть ее припухшие губы, сорвать ракитовую веточку и подать ей. А когда она стиснет ее зубами так, что зеленый сок потечет по подбородку, поцеловать в губы и почувствовать горьковатый вкус ракиты, остывающего дня, черных ягод, сбитых казацкой шашкой.

Но Марыся, танцуя со мной, танцевала в стороне от меня, в стороне от ягод, в стороне от поцелуев. И моя рука не хотела подняться с ее спины, не хотела послушаться меня и перейти на ее ключицы. И когда мы подходили к контрабасу и я платил и пел припевки, мой язык никак не слушался меня и не хотел петь: «Ой, Марыся, Марысю, милая Марыся». Я побаивался своего языка. Чудилось мне, что вместо меня запоет парень из-за реки, казак, что несется по березовому лесу с шашкой наголо.

Танцевали почти до утра. Когда стали расходиться, пустошь под ракитами, по щиколотку залитая росой, была сизой от рассвета. Мы уходили с помоста чуть ли не последними. Проводили музыкантов в соседнюю ригу и еще постояли немного у приоткрытых ворот, подпевая, пока они забирались на сеновал. Когда затихли скрипки и контрабас и перестало шептаться сено, разворошенное ко сну, я предложил девушкам проводить парня из-за реки до берега. Он, правда, отказывался, говорил, что знает реку как свои пять пальцев и брод найдет с закрытыми глазами, но когда Хеля взяла его под руку, позволил себя вести.

Огороды были все в росе, и мы сняли ботинки и засучили брюки до колен. Мы шли гуськом по узенькой тропке, твердой, как камень, от ног нескольких поколений. Протоптанная в железистой глине, она уже остыла после дневной жары и обжигала ноги сильней, чем лед. Чтобы согреться, мы почти бежали. Когда мы приближались к пруду, Хеля, шедшая впереди парня из-за реки, отстала от него, прижалась ко мне, а видя, что те не смотрят, потянула меня за чуб и поцеловала в губы. И, напевая, снова бегом обогнала парня из-за реки.

Когда мы спускались с дамбы, от реки, что по-змеиному блестела слюдяной чешуей, поднималась заря. Мы бросились бежать, все быстрее и быстрее, к реке, к змее, к заре, сквозь высокую лозу. Наши локти задевали ветки, и они били нас по лицам. Мы низко наклоняли головы, стараясь увернуться. В этой-то лозе — она как раз годилась для того, чтобы гнать сквозь нее кающихся грешников, — я и наткнулся на Марысю. Обнял ее за талию. Она оглянулась. В зубах у нее была тоненькая веточка. Зеленый сок стекал с уголка рта. Я поцеловал ее в губы, сжимавшие тоненькую веточку, в губы с каплей зеленого сока. И рассек себе веточкой губу. Вкус крови смешался со вкусом сока. Когда я смотрел на испуганно отпрянувшую Марысю, на ее щеку, измазанную зеленью, мне показалось, что я обнимаю ивовый куст и вслепую ищу губами его твердый рот.

Но это продолжалось один миг — парень и Хеля, бежавшие впереди, уже звали нас. Крича «ау, ау», мы мчались к ним, а лозняк хлестал нас. Они стояли у реки. Парень — пониже, почти у самой воды. Хеля — на пригорке, по пояс в желтой траве. Парень выбирал на мелководье камни поудобнее, стараясь забросить их на тот берег. Но у него не очень-то получалось. Камни падали в воду. Придерживаясь за траву, я спустился к нему, выбрал себе несколько камней и стал бросать. Я слышал, как они падают в лозняк на той стороне реки.

— Рука у тебя ловкая и верная. Ты и птицу собьешь на лету. А вот на локтях потягаться — так, пожалуй, со мной не справишься.

— Давай попробуем?

— Давай!

Мы поднялись на пригорок. Притоптали высокую траву. Легли на нее, тесно сплетя руки. Под моей лапой дрогнул его локоть, хрустнуло запястье и рука стала клониться к земле. Я смотрел на него исподлобья. Волосы упали ему на лоб. Глаза были широко открыты. От напряжения у него дрожал подбородок. Он начал кряхтеть. Облизывая пересохшие губы, передвигая кончик языка из одного уголка рта в другой, парень старался таким образом помочь руке, что клонилась все ниже. Когда его квадратная голова стала чаще дергаться на окаменевшей от напряжения шее, а левая нога начала подниматься и опускаться, подниматься и опускаться, разгребая траву до песка, я не выдержал и рассмеялся. Он напоминал мне нашего пса, который в июне на лугу, мучась от жажды, сунул морду в кофейник и не мог ее оттуда вытащить. Так и носился с кофейником по лугу, глухо тявкая.

Парень воспользовался моментом и выровнял руки. Теперь он, собрав все силы, пригибал мою ладонь к земле. «Ох ты, дуболом татарский, — подумал я, — ну, я уж тебе покажу». И, напрягая мышцу за мышцей, выровнял руки. Но на то, чтобы наклонить его руку и придавить ее к земле, у меня уже не хватило сил. Теперь уже я кряхтел, дергал головой на онемевшей шее и бил ногой по траве. И понапрасну вызывал в себе бешенство той минуты, когда увидел, как парень танцевал с Хелей. Руки наши даже не дрогнули. Девушки, смеясь и подзадоривая нас, спустились к воде. По-прежнему стараясь пересилить друг друга, мы услышали оттуда крик одной из них:

— О господи, ну и рыбина! Прямо с челнок!

Мы вскочили и кубарем скатились к ним. Конечно, никакой рыбины не было. Да если бы и появилась та рыбина, что жила в нашей реке и должна была всех нас накормить, мы все равно ее не увидали. Пока мы старались пересилить друг друга, река, совсем недавно похожая на змею с блестящей чешуей, изменилась и сама стала огромной рыбиной, которую колют вилами. Заре удалось наконец перескочить через трехлетний лозняк и побросать копья в самую середину воды. Но парень не сдавался. Стоя у самой воды, так что на белом дне видны были ноги, он вынул из кармана револьвер и, перебрасывая его из руки в руку, сказал:

— Раз ты такой ловкий да сильный, давай-ка в эти игрушки поиграем. Я вижу, у тебя тоже есть. Карман-то оттягивает.

— А во что ты хочешь стрелять?

— Да хоть в ту осину.

— Проиграешь — водку поставишь на моей свадьбе.

— Неизвестно еще, кто кому поставит. Начинаем?

— Уговор дороже денег. Начинаем.

Мы подошли к почти белой осине, что росла у самой воды. Ни один листик на ней не дрожал. Первый раз довелось мне видеть такую осину. От ее ствола мы отмерили десять шагов. По уговору, каждый из нас должен был сделать по семь выстрелов. Парень начал первым — как гость. Попал. Белые щепки посыпались в воду. Дрогнули листики на нижних ветках.

Я тоже попал. Из-под коры выступила капля сока и тут же превратилась в огромный глаз. Утренняя заря полыхнула в нем красным отблеском и погасла. Парень, выстрелив во второй раз, попал в осину, в глаз, что становился все больше; на верхушке дерева шепелявили листья. Со ствола смотрели на нас глаза. Они раскрывались все шире и шире. Мы стреляли и стреляли, быстрее и быстрее. Когда кончили, в ивняке утихло эхо выстрелов и над рекой рассеялся дым, с пораненного дерева смотрело на нас четко выбитое на стволе лицо.

Первой с криком бросилась бежать Хеля. За ней Марыся. Мы побежали за ними, окликая их. И догнали только в лозняке. С трудом удалось притащить их обратно к реке. Но подойти к дереву они ни за что не хотели. Мы спустились к нему сами. И правда, приблизившись, увидели, что сквозь почти белую кору, из самой сердцевины, проступает чье-то лицо. В голове моей промелькнули все рассказы о колдуньях, живущих в осинах. Мы вплотную подошли к стволу. Посчитали дырки от пуль. Их было четырнадцать. Со дна реки мы достали две пригоршни серого ила. Рану за раной залепляли мы все отчетливей проступавшее из сердцевины лицо. Когда я замазывал илом последнюю рану, дерево вздохнуло и затихло, все, до самого малого листочка. Я протянул парню руку и, хлопнув его по спине, сказал:

— Метко стреляешь. На войне бы так.

— И ты — стрелок меткий. А на войне-то мы небось встретимся. Все говорят, вот-вот начнется.

— Да, поговаривают. В небе ее видят. В сполохах да в птицах. И в реке ее тоже видят. По дну белому с винтовкой ходит. Рыбьим глазом из ила на рекрутов поглядывает. А мы ее, как пить дать, в этом дереве врасплох захватили.

— Может, и захватили. Кто его знает, дерево-то. Осина, как баба, как колдунья какая, все, что хочешь, болтает.

Мы подошли к девушкам. Они спросили чуть не в один голос:

— Кто победил?

— Осина, — сказал я. — Кума ваша белая. Осина.

Посвистывая, гуськом — берег был обрывист, подмыт рекой, — мы дошли по едва протоптанной тропинке до брода. Закатав брюки выше колен, вошли в воду. Парень, правда, говорил, что дойдет и сам, но я уже знал, что плавать он не умеет, и на всякий случай шел рядом с ним. Когда мы вошли на песчаную отмель, истоптанную теми, кто раньше нас возвращался с гулянья, и тянувшуюся до ивняка на том берегу, мы наклонились к воде и умылись. Вода текла сквозь наши пальцы и отливала красным, как сок, который выступал на осине. А у самого мелководья вода пахла снулой на жаре рыбой, водорослями, тухлыми ракушками, гнилой древесиной.

— Ты на свадьбу ко мне придешь? — спросил я парня, потрепав спадавшие ему на глаза волосы.

— Приду. Да первый ты ко мне придешь и споешь мне, Петр. Ты мне нравишься, когда поешь. Да и без припевок тоже, брат, нравишься.

— Так ты заглядывай к нам.

— Загляну, загляну, не бойся.

— А я и не боюсь, Стах. Знаю, заглянешь. Я это сразу увидал.

— Ого, а я и не знал, что ты так здорово видишь. Хороший у тебя глаз.

Я рассмеялся и, показав на стоявших на берегу девушек, сказал:

— А может, дурной, дружище?

И, круто повернувшись, вошел в воду, едва доходившую до щиколоток. Когда я вышел на высокий берег и встал возле Хели с Марысей, парень входил в лозняк. Он оглянулся, подняв над головой сцепленные руки. Потом свистнул несколько раз в два пальца и скрылся в лозняке.

Я взял девушек под руки и, прижимаясь к ним, вошел в лозняк. Мы спугнули кормившуюся на полянке стаю фазанов. Девушки, струсив, еще крепче прижались ко мне. Я воспользовался этим и поцеловал их в губы. Через весь лозняк мы, все трое, шли бедро к бедру. Я не выдержал, и рука моя скользнула в вырез Хелиного лифа. И ощутила не то большое яблоко, не то живого зверька. А левая моя рука уже привыкла и к яблоку, и к живому зверьку, и поэтому, как я ни удерживал и ни уговаривал ее в мыслях, она очутилась за лифом у Марыси. Девушка сначала отодвинулась, но когда в моей ладони оказалась живая сочная груша, прижалась ко мне еще сильнее.

И шли мы по трехлетнему лозняку все медленнее и медленнее. А идя по лозняку, я забыл и все никак не мог вспомнить, что я люблю больше. Яблоко или грушу. Наверное, потому не мог вспомнить, что не привык взвешивать в ладони ни яблок, ни груш. Я срывал их с веток и жадно вонзал в них зубы, чтобы поскорее утолить жажду. А из этих двух мне было знакомо только яблоко. Я знал, каково оно на вкус и как живое яблоко смешивается с яблоками, сорванными с веток. Потому-то, познакомившись уже с яблоком, я изо всех сил старался удержать живую грушу.

Не проронив за дорогу ни слова, мы поднялись на дамбу. Оттуда мы видели всю деревню, окутанную сном, но уже с петухом на плетне, петух во все горло орал на тетеревиную зарю. Испугавшись и петуха, и зари, мы отодвинулись друг от друга и вдруг все трое наперебой заговорили о реке, о Стахе, о лице, что так отчетливо проступило на белой осине.

Болтая так, мы вошли на огороды. Хеля хотела затащить нас к деду с бабкой за яблоками. Но уже совсем рассвело, и я боялся, что мы перебудим собак, а потом спугнем и чуткую стариковскую дрему. Я пообещал девушкам, что у моего дома они нарвут себе яблок, сколько захотят. Мы не стали рвать дедовых яблок и рысцой припустились по росистым огородам. Девушки — впереди, я — за ними. Мелькали их босые ступни. На спинах вместе с косами подскакивали связанные шнурками башмаки.

Так босиком, после дождя, мы ходили, бывало, в костел. Только у самого костела, обмыв ноги в луже, надевали башмаки. Да и огороды, тоже босые и почти пустые после жатвы, немного напоминали костел. Ведь уже начинали золотиться далекие холмы с деревянным ветряком за Вислой, и в приходском костеле зазвонили к утренней молитве. И сразу же над нашими головами откликнулся жаворонок. Как оперенная стрела, выпущенная из лука, все выше и выше вышивал он погоду.

Под звон жаворонка подошли мы к моему дому. Девушки вошли под молодые яблоньки и, нагибая ветки, срывали с них яблоки. Я помогал им, доставая до верхних ветвей, на которых яблоки были крупнее. Сорванные яблоки я честно разделил между ними. Когда у девушек за пазухами было полно яблок, мы пошли к риге. Приоткрыв дверь, мы уселись на высоком пороге и, грызя яблоки, принялись сплетничать о парнях, что приходили на гулянье.

Когда под ракитами проехал в лес за дровами первый воз, девушки стали собираться домой. Я хотел удержать их и даже затащить в ригу на сеновал — полежать со мной рядом, нарадоваться друг дружкой, да вдоволь наесться яблок, теплых от наших тел. Но они отказались, говоря, что дома, верно, уже беспокоятся. Я пошел в сад. И правда, у Хели и у Марыси двери сеней были приоткрыты. И я не стал задерживать девушек и попрощался с ними. Мы уговорились встретиться в следующее воскресенье у реки. Когда они уходили пустошью под ракитами, я стоял у калитки. Стоял до тех пор, пока за ними не затворились двери сеней.

Я подошел к колоде, чтобы умыться. Наливая воду и оглядывая сад, я заметил, что на яблоне все еще висит зеркало. И мне захотелось посмотреть, как я выгляжу после гулянья, после выпивки, после утренней прогулки у реки. Будто боясь в себе что-то спугнуть, я подходил к зеркалу на цыпочках. Шага за два я увидел в нем по-прежнему дремавший сад, поле за садом и два-три дома за полем.

Закрыв глаза, я на ощупь прошел два шага до зеркала. Коснувшись вытянутыми вперед руками ствола яблоньки, я опустился на всю ступню. Но еще долго стоял я с закрытыми глазами перед зеркалом. Только услышав, как пес выбежал из кукурузы и стал тыкаться мокрой мордой в мои босые ноги, я открыл глаза. И отступил на шаг, ведь я стоял лицом почти вплотную к зеркалу. Мое отражение напоминало немного то лицо, что выступило на осине.

Только отступив на несколько шагов и снова увидев яблоки и каждый листок, вырезанный светом, я узнал себя. Но был я не такой, как утром. Словно где-то далеко-далеко, можно сказать, за краем небосклона, увидел я в моем лице обеих девушек и парня из-за реки, а за ними — Ясека на золотых холмах. Я улыбнулся им, а на самом деле — себе, расчесывая пальцами спутанные волосы.

А в голове-то у меня еще шумело после малаги да после водки, вот я и подбоченился и принялся хорохориться между отражавшимися в зеркале яблоньками. И захотелось мне вдруг станцевать всем тем людям, что выглядывали из моего лица. Я стал притопывать босыми ногами, сначала осторожно, потом все быстрее и громче. Пес, вертевшийся в саду, с лаем бегал вокруг меня. Сад в зеркале, его ветви, усыпанные яблоками, часть поля и несколько домов за ней притопывали вместе со мной.

Все это мне понравилось, и я принялся отплясывать вовсю, оглушительно присвистывая, швыряя время от времени деньги невидимому контрабасисту, потрясая над головой невидимым прутом, гримасничая и подпевая. Вероятно, я еще был здорово под мухой, раз чудилось мне, что перед зеркалом в утреннем саду я танцую то с Хелей, то с Марысей, то с вдовушкой, то с Ясековой служанкой.

Тут-то и застали меня проходившие задворками еврейские музыканты. Я их еще и не заметил, а они уже заиграли. А я, совсем их не видя и думая, что я все еще на гулянье, отплясывал под их музыку. Только когда Моисей незаметно подошел ко мне сбоку и прямо в ухо мне взвизгнул кларнет, я остановился.

— Вижу, Петр, для тебя гулянье все никак не кончится.

— А как же. Вы ведь играете.

— А с кем танцуешь? С Марысей?

— Как тебе сказать. И с ней, и не с ней. И с этим.

Я показал на зеркало. Моисей был ниже меня ростом, он встал на цыпочки и заглянул в зеркало.

— С этим тебе не справиться. До смерти дотанцуешься, если со всем этим вдоволь погулять захочешь. Слишком много всего в зеркале, дружище. И сад, и поле за садом, и дома за полем, и холмы золотые, а за золотыми холмами — еще и еще что-то. Останься ты лучше с Марысей. Останься с ней, Петр. И свадьбу справь. А мы тебе, дружище, сыграем. Ох, как мы тебе сыграем.

Я стоял перед ними босиком, в закатанных до колен штанах, в расстегнутой рубахе. И видел Абрама Юдку, а за ним — праотца Авраама с вязанкой хвороста за плечами, и видел я, как он ведет сына и держит под мышкой меч. А над ними летит молодой сад, у которого вдруг выросли крылья, и похожий на крылатый сад архангел, и трубит в трубу.

— Если ты так хочешь, я с ней останусь, Мойше. Останусь с Марысей.

— Ну так станцуй с ней. Гляди в зеркало и танцуй. Но только с ней одной. А мы тебе поиграем.

И опять танцевал я перед зеркалом, а в зеркале кружился сад, кружились зеленые, желтые и красные яблоки. Но не одну Марысю видел я там. В саду, среди яблок видел я лицо Хели, лицо парня из-за реки, Ясека, его вдовушку и молоденькую служанку, обеими руками обхватившую тяжелый живот. Я закрывал глаза, но по-прежнему видел все то же. Я притопывал все задорнее, все сильнее, до боли в ногах, присвистывал в два пальца, но не мог их спугнуть. Они были со мной. Они все были во мне. Вдруг музыка перестала играть. Я остановился.

— Ну, как, Петр? С Марысей танцевал? С одной Марысей? Признайся, милый мой.

— На свадьбе скажу, Мойше.

— Ну как хочешь, я подожду. А теперь иди спать. Ты совсем зеленый, как яблоко.

И музыканты, взвалив контрабас на спину и взяв скрипки под мышки, сорвали себе по яблоку на дорогу и ушли под ракиты. Над ними летел архангел. Я подошел к яблоньке, вынул из ветвей зеркало и положил его стеклом вниз. Потом, пошатываясь от малаги и от танца в саду и видя все время архангела, что летел теперь во мне самом, я забрался на сеновал. Так и заснул с пролетавшим сквозь меня архангелом. И чувствовал, что он дышит во мне. От его дыхания зеркало мутнело. Но я по-прежнему все видел в зеркале. И все в этом зеркале танцевали.

8

Утром, чуть свет, заявился на велосипеде полицейский при пистолете, с винтовкой за спиной. Привез повестку о мобилизации. О мобилизации я уже знал от учителя: год тому назад он один-единственный во всей округе купил себе детекторный приемник. Я как раз стоял у колодца и наливал воду, чтобы напоить лошадей, когда во двор вошел полицейский, ведя впереди себя велосипед. Он сорвал яблоко над колодцем, посмотрел его на свет и сказал:

— Какое прозрачное. Семечки все до одного видно. Чудно. И всех вас насквозь видно, — и, внимательно приглядываясь ко мне, добавил: — Ты тоже весь насквозь виден. Как яблоко. Как вода. Труса празднуешь, милый, да? А знаешь, есть такая птица — страус. Она чуть что — сразу голову в песок. А ты — в сено готов. Под перину, в сено. Знаю я вас, перинников. Рыдз[4] вам не нравится. Витоса[5] вам подавай. А Витос ваш штаны обмочил. И еще обмочит. Он только это и может.

И, надкусив яблоко, полицейский сел на велосипед. Когда он проезжал через калитку, на него набросился пес. Бешено лая и подпрыгивая, пес старался схватить жандарма за штанину. Тот, целясь носком в песью морду, пытался отогнать его. Не глядя на тропинку, что вела под ракиты, он въехал в какую-то колдобину, потерял равновесие и растянулся во весь рост. Пес только этого и ждал. Он тут же вцепился полицейскому в ногу. Тот закричал. Из разорванных выше колена брюк виднелось белье. Я свистнул псу, готовому наброситься снова. Полицейский с трудом привел себя в порядок. Таща за собой велосипед, хромая, вернулся во двор и снял винтовку с плеча.

— Отойди от собаки.

— Да что вам от нее надо? Тоже мне герой, с собакой воевать собрался! Пошли бы со мной. Там собак много. Вот и постреляете.

— Тогда штраф плати, деревенщина.

— Ладно. Когда вернусь. А от пса держитесь подальше. Свою породу почуял, вот и цапнул.

— Я бы тебе показал «свою породу». Счастье твое, что ты на войну идешь, поганец.

И полицейский, сев на велосипед, уехал под ракиты. А оттуда — в деревню. Только когда он исчез за домами, я заметил, что пес, поджав хвост, подняв морду к небу, лежит на моих босых ступнях. В его старых глазах, наполовину затянутых бельмами, отражалась верхушка яблоньки, той, с почти прозрачными яблоками. Я хотел подойти к ней, сорвать яблоко и посмотреть на свет, правда ли в нем видны семечки. Но еще залитое водой солнце выскочило из-за угла дома, ослепило меня, и я увидел в кроне яблоньки то белое лицо с глазами и ртом, выбитыми пулями, которое проступило из-под коры осины. Его с двух сторон несли в руках улыбающийся Моисей и парень из-за реки. Я пошевелил левой и правой ступней. Пес привстал на передние лапы, и то лицо стало еще ближе. Я пнул пса в брюхо. Он заскулил и убежал в ригу.

Только теперь я заметил, что все еще держу в руке бумагу. Я стал читать ее. Сомнений не было. Это был я, Пётрусь, тот, кого кутали в шаль, несли по снегу через огороды к деду с бабкой, тот, кто садился весной в саду на красную игрушечную лошадку, забирался на все деревья в округе за грачиными яйцами, спал в конюшне рядом с новорожденным жеребенком. Пётрусь, Петр, тот самый, что пел на хорах о Христе, пронзенном копьем, охранял Ясека, снимавшего кур с насеста, прихлебывал кипящий бульон, носил кузнецу сухое дерево на бричку, лежал возле Хели на соломенной крыше, шел с Марысей и Хелей поутру с реки еще несколько дней назад. А теперь я в звании ефрейтора бежал с винтовкой в руках по широким полям, раскинувшимся за повятовым городком. Я перезаряжал винтовку и стрелял. Бежал и стрелял. Передо мной был лес. На стене подступавшего ко мне леса все появлялись и появлялись из осиновой сердцевины белые лица. Осиновые лица, разевая рты, кричали:

— Счастье твое, что ты на войну идешь! Счастье твое! Счастье! Твое!

С тем весенним, в еще желтоватых листиках, леском и в голове и в глазах, с леском, полным осиновых лиц, подошел я к колоде с водой. Окунул лицо. В воде на меня смотрели все те же осиновые лица. Я сунул голову глубоко в холодную воду, прильнул губами к сосновому дну колоды. Забулькало. Сначала расплылся лес, а за ним — осиновые лица. Однако на всякий случай я держал голову в воде до тех пор, пока не стал задыхаться. Когда я резко поднял ее из воды, меня ослепило августовское пшеничное и ячменное солнце, оно медленно-медленно переходило в дымившееся золой картофельное поле.

Подскакивая то на одной, то на другой ноге — я почти оглох — и бегая рысцой по саду, чтобы обсохнуть, я увидел на собачьей конуре два высушенных полена акации, приготовленных для вальков брички. Отсюда, из сада, они выглядели, как большие восковые свечи-громницы. И куда бы я ни поглядел, везде видел не то похороны, не то драку на свадьбе — драку с дрекольем и топорами. Даже сад, до приезда полицейского похожий на огромного зеленого дятла, пойманного обеими руками за крыло, теперь был насквозь пронзен штыком и ножом.

— Ой, Петр, Пётрусь, золотко ты мое, что-то ты совсем раскис. Если так дальше пойдет, ты увидишь, пожалуй, в саду и гроб для неженатого, белый, с миртом и свадебной фатой на крышке, из четырех досок сколоченный и на колеса поставленный. И себя самого в этом гробу. Руки накрест сложены, на руках конфедератка, с боку сабля.

Беседуя так сам с собой, я вошел в конюшню. Вычистил лошадей. Вывел их на двор к колоде. До соснового дна выпили они холодную как лед воду. А вместе с ней выпили осиновые лица, смытые с моих глаз, выпили весенний лес за повятовым городком.

В дом я входил уже веселее. Посвистывая и ломая о колено ивовые ветки, растопил плиту. Осторожно, на цыпочках, чтобы не разбудить мать, прошел в чулан, вытащил из загородки самого большого кролика, какой только попался мне под руку. Он даже не пискнул, когда ребром ладони я ударил его за ушами. Когда мать, напевая молитвы и заплетая седую косу, вошла в кухню, кролик, разрубленный на куски, уже подскакивал в чугунке.

— Что ты тут делаешь, сыночек? И кролика зарезал. Сегодня же не воскресенье.

— Что ты, мама? Воскресенье, воскресенье. Больше, чем воскресенье. Праздник. И какой еще праздник. Больше, чем рождество. Ты слишком долго спала, мама. И все ты проспала. Ох, ты даже не знаешь, какой сегодня праздник.

— Я вижу, что сегодня на тебя снова нашло, Петрек. На прошлой неделе ты ни с того, ни с сего курицу зарезал, а сегодня вот — кролика. А курица ведь еще неслась, лучшая была. Барина из себя строишь, вот что.

— Это от радости, мама. Счастье привалило. К саду прикатило на самом рассвете. Блестит, как червонец блестит, как корона. На войну сегодня меня забирают. И коня дают мне, и острую саблю. На гору поставят. На трубе сыграют. И на барабане. А я-то легонько в стременах привстану, саблей замахнуся. И коня пришпорю. И перекрестившись, на врага, как сокол, полечу стремглав я.

— Ой, побойся бога, что ты там болтаешь? Только что был праздник, а теперь вот битва. Голова кружится от твоих рассказов.

Мать, всхлипывая и утирая недоплетенной косой слезы, села на складной стульчик. Я подошел к ней и, взяв за плечи, поднял со стула. Мать повернула ко мне лицо. В ее почти весенних глазах, только слегка задымленных старостью, я увидел себя. И взял в ладони ее полное лицо, на котором застыло совсем детское выражение, словно она впервые видит сон, впервые видит яблоко, птицу. Только когда она заморгала и первая, десятая слеза стерла мое лицо в ее зрачках, и не было уже в них ни Петруся, ни Петра, а был лишь старший стрелок Петр, я сказал ей о войне.

Мы обнялись, прижались друг к другу и сели у окна на сосновую лавочку, где многие годы, до самой смерти, сиживал отец, глядя на пустошь. Я доплетал ее посыпанные пеплом седины волосы. Осторожно перебросил косу за спину. Глаза матери были теперь сухими. Я снял руку с ее плеча и пошел к шкафчику, достал из него семейную эмалированную миску. Налил в нее бульон. Из чулана принес бутылку водки. Мы выпили водку, запивая обжигающим бульоном. Ложка отца вот уже год всегда во время еды лежала около миски, и мать взяла ее со стола, вытерла фартуком и дала мне на дорогу. Потом встала с лавки, вышла в сени, поднялась по лестнице на чердак. Оттуда она принесла окованный железом дубовый сундучок отца. На дно сундучка она положила две рубашки, бритву, широкий кожаный ремень, чтобы править ее, полотенце и кусок простого мыла. Хлеб, кусок сала, сушеный сыр и яблоки. До самого верха забила сундучок.

Прижав крышку коленом, мы закрыли сундучок на замок. Потом мать поставила в котле воду. Из чулана она принесла деревянную лохань. Когда вода закипела, мать раздела меня до пояса. Я хотел вымыться сам. Мать не разрешила. Она намылила мне голову, лицо, спину. И драила она меня до боли, потом чуть ли не силком опустила мою голову в лохань. Я фыркал и пищал, как маленький. Когда мать решила, что я уже достаточно чист, вытерла меня досуха грубой простыней. Потом сняла с моей шеи образок и надела его на льняную нитку. Сама, не разрешая мне ни к чему прикоснуться, надела на меня рубашку, галстук, жилет и куртку. Потом вымыла мне ноги. И, разорвав старую фланелевую рубашку, сделала мне две огромные портянки. Мать намотала мне портянки, и ноги с трудом влезли в юфтевые башмаки. Я хотел их зашнуровать. Но получил по рукам. Стоя передо мной на коленях, мать дырку за дыркой зашнуровывала их кожаными шнурками. Потом поднялась с колеи, опираясь рукой о пол. И отступив на два шага, внимательно оглядела меня:

— Ты теперь вернешься. И никто на свете тебя не разденет. И никто на свете тебя не обмоет. Башмаков не стянет. Рубахи не снимет. Никто не сумеет. Никто не сумеет. Я тебя раздену.

— Мне там дадут мундир, мама. Придется раздеться.

— Ну, дадут, конечно. Еще бы не дали! Стройный ты мой тополь. Таких нынче мало. Но тебя не тронут. Пуля не заденет, сабля не достанет. Ты моя кровинка, ты моя пичужка. Я тебя помыла, как прежде, одела, так же причесала. Вот ты и вернешься, милый мой сыночек. Одежды не снимешь. И никто не снимет. И спать не уложит. И ног не помоет. Только я, сыночек.

Я поцеловал мать в глаза и посадил снова на лавку. Потом побежал в ригу. Из-за стропил достал револьвер и засунул его в карман. Возвращаясь домой, сорвал над колодцем почти прозрачное яблоко и положил перед матерью.

— Когда я выйду из дому, брось его кроликам. Говорят, белый страх в нем сидит.

В ближайший городок мне надо было явиться около полудня. Оттуда после двенадцати отходил поезд в Тарнов. В нашей деревне было несколько призывников, и солтыс должен был дать нам две подводы. До отъезда оставалось еще много времени. Я хотел пойти к Хеле и Марысе попрощаться. Но, представив, как плачущая мать будет бродить из угла в угол, на все натыкаясь, остался дома. Около десяти часов примчался к нам посыльный и сказал, что подводы ждут возле лавки. Я обнял мать за плечи и, взвалив сундучок на спину, почти побежал за посыльным. Дойдя до ракит, оглянулся. Возле открытой калитки, держась за штакетник, стояла простоволосая мать. Коса ее лежала на груди, мать, видно, плакала, вытирая глаза косой. Я поклонился ей до земли. И, не обернувшись больше ни разу, пошел по деревне.

Идя вдоль заборов, я чувствовал, как мать по-прежнему глядит на меня, смотрит на мои башмаки, что сама зашнуровала, на воротник рубашки, что сама застегнула, на волосы, что сама причесала.

В дверях домов, в палисадниках с мальвами стояли бабы с детьми на руках. Бабы плакали. Мальчишки, стуча палками по штакетнику, кричали мне вслед:

— Спой нам, Петрек. Спой. Спой. Когда будешь возвращаться, не забудь принести нам леденцов. Там, куда ты идешь, их полным-полно. Целые горы.

И я действительно, сам не замечая, тихонько напевал. Напевал песенку, что сочинил Ясек, песенку о конокрадах. Когда я, пройдя деревню, вышел на площадь перед народным домом, то песенку пел уже во весь голос. На площади возле телег мужики пили малагу. Они подошли ко мне. Подали мне бутылку. Я хлебнул как следует. Теперь мы пели вместе.

Когда явился последний призывник, мы сели на подводы. Нам бросили туда еще несколько бутылок вина. Дедушка Якуб, кавалерист Франца-Иосифа, проковылял на деревянной ноге и, вытащив из-под куртки саблю, протянул ее мне.

— Вот она, родная. Верно мне служила. Вернее старухи. И тебе послужит. Руби ею швабов. С плеча и наотмашь. За господа бога. За Франца-Иосифа. За Витоса нашего.

И ударили лошадей кнутом, и помчались они. Кто-то еще кричал, кто-то играл на губной гармонике, а мы, галопом проскочив шлагбаум, въезжали уже на широкую дамбу. Шлагбаум был открыт. Отсюда, с дамбы высотой в несколько метров, была видна вся деревня. Если пониже наклониться с подводы, можно было бы через трубы печей заглянуть в дома, что прижались спинами к дамбе. Мне несколько раз снилось, что у меня ивовые крылья, и я, летая над деревней, подглядываю через трубы, что люди делают. Но теперь дома были пусты. Все вышли на крыльцо, кроме карапузов, которые небось ползут сейчас в коротеньких распашонках под столом, пытаются дернуть кота за хвост, уцепиться за стоящего в углу теленка, чтобы встать на ноги. Нас провожали молча. Только мальчишки взбегали на дамбу и из шапок, из-за пазухи бросали нам яблоки, груши, сливы. Когда мы доехали до парома, подвода почти до краев была полна ими.

На пароме со знакомыми перевозчиками мы распили две бутылки малаги. Пили мы до самого городка. Последнюю пустую бутылку мы выбросили у городской заставы. Нам хотелось покрасоваться в городке, и кто-то спрыгнул с подводы и в первом же палисаднике оборвал все цветы. Вплел их в лошадиные гривы и в упряжь. Подгоняя кнутом по-свадебному разукрашенных лошадей, распевая во всю глотку, въехали мы в городок. Из-под копыт удирали в испуге свиньи, что валялись в грязи, гуси, что шлепали по лужам, и куры, что рылись в пыли. Под визг, кудахтанье и еврейский гвалт, в облаке гусиных перьев подъехали мы к станции.

Поезда еще не было. Даже на ближайших холмах, заросших дубняком, еще не показался дымок. И мы вместе с возчиками зашли в корчму. Было тесно. Здесь пили ребята из соседних деревень, такие же, как мы, новобранцы. Возле стойки промелькнул белесый чуб парня из-за реки.

— Кого я вижу? И тебя тоже забрали? А я думал, что старичков с бабами оставляют.

— Что ты, братец. Как только узнали, что тебя забирают, так и меня призвали. Боятся за Хелю. Ведь во время войны девчата и хромому рады. Вот меня и призвали. Чтобы ты был спокоен. Чтобы твоя рука на курке не дрогнула. И еще из-за тебя я воякой стал, ведь это тогда тебе приспичило в осину стрелять. Помнишь ту рожу, пулями выбитую?

— Ну еще бы, конечно, помню. Постреляем еще в нее.

— Пострелять — постреляем, а ты бы пока бутылочку поставил.

— Будет сделано, Петр.

Мы чокнулись и выпили до дна. И еще выпили. И тогда, глядя на парня, что был ниже меня почти на голову, я заметил — он похож на Ясека. Та же самая легко слетающая с губ улыбка, тот же самый наклон головы, такой же узкий, твердый, как сосновая доска, лоб и тяжелый, как белый камень, подбородок. К тому же в нем был гонор, что отличал всех парней из-за реки. Он чувствовался в движении рук, в развороте плечей, в наклоне головы. А проявлялся только на гуляньях, на свадьбах, когда они вытаскивали ножи, всаживали их в балку, гасили лампу и, схватив с плиты горшок, разбивали им окно. Присматриваясь к парню и сравнивая его с Ясеком, я уже знал, что пошел бы с ним красть перины и лошадей, а вот теперь иду с ним, потому что нас хотят обокрасть. Я даже не почувствовал, что кто-то сжимает мне локоть. И только когда я услышал над самым ухом:

— А может, станцуешь? Посмотри в зеркало. Оно огромное, как пруд, — я оглянулся. Передо мной со стаканом в руке и с кларнетом под мышкой стоял Моисей.

— И тебя взяли?

— В оркестр будто бы. Старик тоже здесь. И старший брат, и наш любимый Исаак. Прочитал отец на заре бумагу и сложил ее вчетверо, и на стол положил, и снял очки, и слюну сначала проглотил, и сказал мне тогда: «Знай, Мойше, я тебя одного на войну не отпущу. Не справишься ты. Такое огромное войско свистулькой вести? Ведь я, отец твой, Юдка Абрам — лучшая первая скрипка на три повята, вот и пойдем мы с тобой всем нашим оркестром. Нашему войску нужен хороший оркестр. А у меня такой есть». Вот мы все здесь. И даже играли.

В корчме становилось все теснее. Я купил бутылку сивухи и, потянув за собой Моисея и парня из-за реки, с трудом протиснулся к своим. Мы пили прямо из горлышка. Моисей, захмелев, взволнованный приездом всего оркестра, рвался нам сыграть. Но в этой толчее не мог даже поднести к губам кларнета. Вскоре перед корчмой зашумели, застучали кулаками в окно. Кричали, что поезд уже въезжает в дубовый лесок.

Мы выбежали, вернее, нас вытолкнули из корчмы. С подвод мы взяли окованные сундучки. Все несли их на плечах. Свой я нес в руке — мне мешала сабля за поясом. С сундучками у ног мы стояли возле путей. Из леса, свистя, выезжал поезд. Возле меня стоял парень из-за реки. В нескольких шагах от нас я видел Моисея со всем семейным оркестром. Отец Абрам Юдка, вынув из футляра скрипку, клетчатым носовым платком вытирал с нее пыль. Младший вытирал пыль с контрабаса. Моисей то и дело подносил к губам кларнет. От дубового леса тянул легкий ветерок, развевая шелковые сюртуки еврейских музыкантов. Музыканты явно готовились играть.

А когда поезд, громыхая на деревянном мосту, въехал на станцию и остановился, Абрам Юдка опустил белый смычок на струны. Нам играли встречный марш. Мы обнажили головы. Никто не садился в поезд. Да сесть все равно не удалось бы. Услышав музыку, из вагонов высыпала едущая воевать братва. Кто-то из наших попросил сыграть «Соловья». Это была мелодия старого Юдки. Кроме него, никто не мог ее сыграть. Со всей округи приходили послушать «Соловья», послушать еврейских музыкантов на свадьбе или на гулянье. Как говаривал Абрам Юдка:

— А как же им не приходить. Такого соловья нет ни за лесом, ни за рекой, ни за горой. Там уже другая вода, и другие горы, и другие леса, и другие девушки. И соловей, конечно, другой.

А после «Соловья» были еще веселые вальсы, обереки и польки. Откуда-то появилось несколько девушек. Танцевали прямо на утоптанной земле. Пели. Не помогали ни гудки паровоза, ни удары железкой в старинный, еще австрийский, колокол, ни свистки кондукторов. Братва не спешила в вагоны. Только когда поезд тронулся, все поспешно похватали сундучки и стали прыгать по вагонам. Я втащил Стаха на ступеньки. Стоя на ступеньках, мы видели, как перрон сразу опустел. На нем остались возчики, девушки и музыканты. Оркестр не умолкал. Я позвал Моисея. Но он, стоя среди своих, играл на кларнете, откинув голову, закрыв глаза, надув щеки, красные, как пион. Возле него стоял деревянный сундучок. На нем лежала ермолка.

Почти на полном ходу подъезжали мы к музыкантам. Я заорал на Моисея и, наклонившись со ступенек, подхватил с земли сундучок. Моисей очнулся, опустил кларнет и, поймав на лету ермолку, побежал за поездом. Ему удалось догнать наш вагон. Стах помог ему вскочить на ступеньки. Теперь уже втроем мы смотрели, как по почти пустому перрону со скрипкой под мышкой бежит в развевающемся сюртуке старый Юдка. Он махал руками, поднимал скрипку над головой и что-то кричал. Он хотел, видно, чтобы остановили поезд. Но поезд уже въезжал в ольховый перелесок. Вскоре дома, покрытые толем и красной черепицей, и весь городок в паутине бабьего лета остались за лесом.

— Ну, удалось, Петр. А я думал, что они поедут за мной. Будто бы до Тарнова. А в Тарнове стали бы крутиться возле казарм. И играть на улице. И приставать к полковнику. И снова играть. Для полковника — одно, для полковничихи — другое, с золотым дроздом в струнах, для доченьки господина полковника — третье, для деда, для близких родственников, для дальних… Целый день. Всю-всю ночь. Что я, не знаю своего старика?

Затолкнув сундучок в купе, мы сели на ступеньки. Сабля мне мешала, и я вытащил ее из-за пояса. Большим пальцем проверил клинок. Он был как бритва. Старик, должно быть, заботился о сабле. Ковылял небось время от времени к реке и чистил ее песком. Мы то и дело проезжали ольховые и ракитовые перелески, и я, держась за железные поручни, наклонялся со ступенек. И, занося саблю над головой, рубил ольху. Срубленные ветки, улетая от поезда, падали в пруды. Моисей и Стах тоже попробовали саблю. Им эта рубка пришлась по вкусу. Мы пели:

Уланы, уланы

У ольхи стояли,

Ольху порубили

И в полон забрали.

И так, добавляя по слову к припевке, размахивая саблей, ехали мы по сухой, как пепел, земле. По бесконечной и гладкой, как дубовый стол, равнине. Потом, задыхаясь, потные, мы снова уселись на ступеньки. Я подтянул сундучок, открыл замок и достал несколько яблок. Разрубил их крест-накрест, чтобы удобнее было есть. У яблок был вкус ольхового сока и железа. Такой, говорят, в старые времена был вкус у королевской державы. А как утверждал Стах (ему об этом говорили хулиганы из его деревни, грабители, сорвавшиеся с виселицы), такой вкус был у последнего глотка водки, которую подносил палач у виселицы. Мы чувствовали себя как после битвы. Даже сабля — я ее не вытер от ольхового сока — чернела на моих коленях, как от крови.

Медленно, кружным путем, приближались мы к Тарнову. Когда мы въехали на станцию, на перроне играл полковой оркестр. Сержанты построили нас. Колонной по двое, под неумолкающий марш полкового оркестра мы вышли к вокзалу. Здесь нас построили в колонну по четыре. С оркестром во главе направились мы к казармам. На главной улице было много людей. Нам на головы упало несколько цветов. Кто-то совал нам бутерброды с колбасой и конфеты. Рядом со мной шел Моисей в долгополом сюртуке, в ермолке, с пейсами, он отдал мне сундучок и, вынув из-за пазухи кларнет, заиграл. Его заметили с тротуара, и все повернули головы в его сторону. Вдруг из толпы выскочила женщина и завизжала, показывая пальцем на Моисея:

— Еврей, еврей. На войну идет.

Какой-то молодчик сбежал с тротуара. Протиснулся в нашу колонну. Ударил снизу по кларнету. Я подставил под его кулак сундучок. Молодчик вскрикнул. У Моисея с губ потекла кровь. Бросив сундучок на мостовую, я заорал во всю глотку:

— Стой! Стой!

А разъяренный молодчик все настырнее втискивался в нашу колонну. Я потянулся за револьвером. Рукояткой револьвера огрел его по башке. И уже не владея собой, стал стрелять в воздух. Молодчика как ветром сдуло. К нам подбежал сержант.

— Кто стрелял? Что тут происходит, черт возьми?

Все молчали. Мы подняли с мостовой сундучки. Свернули в пыльную боковую улочку. Я поглядывал на Моисея. Из его разбитой губы по-прежнему текла кровь. Я пытался его успокоить.

— Ничего. Ничего, Петр. Через день все будет в порядке. А тогда я сыграю вам. Сыграю. Ох, как я вам сыграю.

9

Наутро я вышел из казармы ни свет ни заря, еще до подъема. Сел на деревянную лавку и принялся рассматривать изрытый конскими копытами учебный плац. Мне он напоминал поле битвы, вот только люди и лошади не валялись на нем. Правда, еще не рассвело, и небо над плацем, над казармами тоже казалось истоптанным полем битвы. На небе, когда я закрывал глаза, я видел даже убитых. В нескольких шагах от меня, вероятно охраняя истоптанное небо, ходил часовой с винтовкой на плече. Мне хотелось заговорить с ним, но, вспомнив Моисея, спавшего рядом со мной, и Стаха из-за реки, я решил подождать их.

Нас троих определили в пехоту. Коней не было. Тех, которых уже с месяц закупали на ярмарках, хватило только для кадровых кавалеристов. Только Моисея, артиллериста, обещали перевести в Мосцицы, где возле завода стояло несколько зенитных орудий. Вечером я вычистил песком почерневшую от рубки ольхи саблю, но уже знал, что больше не занесу ее над головой. И поэтому с большим усердием чистил старую французскую винтовку. На ее выщербленном прикладе приметил несколько насечек, сделанных перочинным ножом или штыком. Видно, она уже кому-то послужила на славу.

На мне были только суконные брюки, юфтевые ботинки и холщовая рубашка, и я трясся от холода. Вспомнил дом, увидел его в седом от росы саду и подумал, что мать уже небось хлопочет по хозяйству, разжигает хворост в плите. Я даже протянул руку, чтобы погладить ее посыпанную пеплом седины косу. И впервые за много лет, как в детстве, стал напевать утренние молитвы. Когда я поймал себя на этом, то так разволновался, что не мог свернуть цигарку. Дымя махоркой, я взял с лавки обмотки и туго, изо всех сил, обмотал ноги. Потом встал, топнул несколько раз, проверяя, удобно ли. В них было лучше, чем в сапогах, купленных на вырост в местечке, когда мы с Ясеком собирались красть коней. Я подумал еще, как было бы хорошо, если бы он был здесь вместе со мной. Конечно, мы сидели бы теперь рядом и вспоминали бы вороную трехлетку, ее шаг, ее стать, выбирали бы для нее на складе седло вишневого хрома.

Из приоткрытых дверей казармы появился Стах из-за реки, тоже в брюках и рубашке. Его белесый чуб падал прядками на сонное лицо. Он был похож на ребенка, которого мать сейчас возьмет на руки, разденет догола и станет купать в лохани. Тут же за ним вышел Моисей. Тоже лохматый. Но не такой сонный, как Стах. Да ведь эти, из-за реки, если их встретить рано утром, всегда выглядят так, словно в них загнали на зимнюю спячку по паре барсуков. Только к полудню они немного разгуливаются. Лицо Моисея после вчерашнего удара немного опухло.

— А ты ранняя пташка, — сказал он, протянув руку за моим кисетом. — Даже здесь, в казарме. А я думал, что ты только на гулянье, в саду на заре да перед зеркалом чирикаешь.

— Он от голода чирикает. У них в деревне все такие. За лесом учуют запах капусты с салом, а как учуют, так тут же из сена, из-под перин да из-под кожухов вылезают и сонные через поля, через луга — прямо к этой капусте! — проговорил Стах, садясь на лавку.

— На наших наговариваешь, а у самого тоже нюх хорош. Гороховый-то суп сразу учуял, хоть и спишь, как опоенный.

— И чего ты от него хочешь, Петр? Война же. Парень как умеет, так маскируется. Если бы мог, захватил бы на войну делянку гороха.

— А ты, Мойше, лучше помолчи. Ишь умник нашелся с кларнетом. Господам офицерам играть будешь на нем, да черпакам на кухне подыгрывать.

Моисей покраснел. Кулаки у него задергались. Я чувствовал, вот-вот он двинет Стаха промеж глаз. Я попридержал его за локоть, потянул к себе. Он сел на лавку. И почти одновременно они со Стахом, наклонившись, стали накручивать обмотки. Я глядел на их открытые шеи. Вспомнилась мне сабля на сундучке. И тут я увидел казачью саблю, увидел, как она мчится по лесу за убегающей девушкой и срубает белые березки. Я вздрогнул. И взяв Стаха и Моисея за волосы, потянул к себе. Стукнул их лбами. Они зашипели от боли. Тогда я соединил их руки и сверху положил свои.

— Давайте вместе держаться. Война же. Надо держаться вместе.

И тут затрубили зорю. В казармах забегали. Мы встали с лавки и наперегонки побежали к умывальникам. Вода была как холодное железо. Раздевшись до пояса, мы смывали с себя, как березовые листья, остатки сна. Когда мы одетые сидели на коновязи с котелками горохового супа, ни во мне, ни в Стахе уже ничего не осталось ни от поля, ни от реки, что напоминала срубленный ивняк, а в Моисее уже ничего не осталось от деревянного местечка, которое до сизого ила разрывают, бродя по площади, свиньи. Мы были солдатами, мы ели, долго и терпеливо.

Потом мыли котелки, отдраивая жир песком. До утренней поверки оставалось еще порядочно времени, и Моисей пытался сыграть нам на кларнете. Ничего не получалось. Мешала распухшая губа. Может, мне только так казалось. Я привык видеть Моисея в длиннополом сюртуке, в ермолке. Теперь, в военной форме, застегнутой на все пуговицы, в туго затянутых обмотках на кривых ногах, он немного напоминал шуточного солдата из рождественских представлений.

Мы со Стахом сидели на подсохшей траве. Слушали неуверенную игру Моисея и думали о доме. Скоро начнется сев. Кого же мать наймет, чтобы засеять рожью и пшеницей такое поле? Я слушал музыку, думал обо всем этом и время от времени в ветвях желтеющих тополей вокруг казармы видел то белое лицо, что проступило из осиновой сердцевины. Вскоре весь плац, изрытый конскими копытами, вошел в это лицо. И небо, еще больше, чем на рассвете, истоптанное копытами, тоже было в осиновом лице. Я протер глаза и толкнул в бок Стаха.

— А осиновое лицо по-прежнему тебе является?

— Прямо стыдно признаться. После того утра у реки я его каждую ночь вижу. Вся крыша риги им покрыта. В сено зароюсь, с головой периной накроюсь — все равно его вижу. Такое огромное. Во мне. На все разрастается, что с детства запомнил. А как в поле пахать выеду, оно ко мне от перелеска идет, как святой образ во время крестного хода. Комьями земли в него бросаю, камнями, кнутом его бью. Оно, правда, исчезнет, но тут же в другом перелеске появится.

— Может, на войне у нас это пройдет. Там будет во что пострелять.

— Не хочется мне, Петр, в лица стрелять. А уж если придется, то зажмурюсь.

— Как хочешь, Стах, но, по-моему, лучше смотреть. Будешь жмуриться — это на всю жизнь остаться может.

Моисей прислушался к нашему разговору и вдруг перестал играть. Видно, хотел что-то сказать. Но тут прозвучал сигнал сбора. Мы побежали на середину плаца. Стоя в строю, видели, как из казармы в сопровождении офицеров, в сапогах, при сабле, выходит худой, похожий на огромную птицу, полковник. Мы обнажили головы и прочитали короткую молитву. Моисей рядом со мной молчал. Полковник, отступив шага на два, стал на середину каре. Он поздоровался с нами и заговорил высоким, срывающимся голосом:

— Ребята! Сегодня в пять часов утра Гитлер напал на Польшу. Покушаясь на наши границы, он покушается на нашу честь, теперь ваши штыки должны защитить ее! Ребята…

На истоптанном копытами небе прямо над тополями появились самолеты. Мы уже не слышали полковника. Самолеты, снижаясь над золотившимися тополями, стали стрелять. С деревьев падали сбитые пулями ветки. С крыши казармы слетала красная черепица. Мы рассыпались по плацу. Стоя в дверях и под навесами зданий, мы видели, как полковник медленно, парадным шагом уходит с разрытой конскими копытами травы.

Объявили тревогу. Часть полка осталась в Тарнове, остальные, забрав снаряжение, противотанковые орудия и две полевые кухни, вышли из казармы. По пути мы узнали, что идем в Мосцицы. Когда мы переходили мост через Белую, то услышали несколько взрывов. Вечером нам сказали, что на тарновском вокзале взорвалась бомба с часовым механизмом. Говорят, были убитые и раненые.

В Мосцицах нас разместили на заводских складах, выбросив оттуда мешки с химикатами. Моисея направили в зенитный расчет. Он радовался как ребенок. Он ходил вокруг орудия в огромных юфтевых башмаках, в каске, сползавшей ему на глаза, гладил ствол, укладывал снаряды. Но, видно, ему этого было мало, и вскоре он вынес со склада кларнет и, наигрывая какую-то военную песнь, стал танцевать вокруг зенитки. Солдатам, которые подсмеивались над ним, он объяснял, что это псалмы Давида. Эти военные псалмы пели в пустыне, трубили под Иерусалимом.

В этот день еще несколько раз на горизонте появлялись самолеты. Мы видели, как над Дунайцем они настигли маленький биплан. Несколько солдат по железным скобам забрались на заводскую трубу. Мы смотрели, как пилот кладет биплан с крыла на крыло, пытаясь скрыться между деревьями. Но самолеты настигли его над рекой. Смертельно раненный биплан врезался в воду. Тут же из кабины выскочил пилот. Вокруг него взметалось зеленое сукно реки, пробитое пулеметными очередями. Пилоту удалось доплыть до берега и скрыться в ивняке. Через час он был с нами. Пилот летел с донесением в Жешов. О войне он знал столько же, сколько и мы.

Когда я глядел на падающий в реку биплан и потом еще долго видел эту картину, мне казалось, что это ветряная мельница с золотых холмов, что на этой мельнице едет Ясек. И я не мог отделаться от этого видения даже тогда, когда пилот, напоминающий большую куклу, зашитую в черное, сидел среди нас и потягивал ром.

Больше ничего интересного в тот день не произошло. Раздали жителям несколько сотен противогазов, проследили, чтобы на каждой крыше был ящик с песком. Потом мы вынесли со склада одеяла и стали играть в очко и в шестьдесят шесть. Неподалеку от нас свежевали корову, ее купили в соседней деревне и, застрелив из пистолета, подвесили на суку вяза. Ее запекшийся язык касался высохшей травы. И после смерти она все еще паслась на этой тоже мертвой траве.

Ночью мы долго не могли заснуть. Ворочались с боку на бок, а у Моисея сна не было ни в одном глазу. Да и не удивительно. И солдаты, и штатские, встречая Моисея, гнали его к парикмахеру, чтобы он остриг свои кудри и развевающиеся на ветру пейсы. Говорили, что взятых к плен евреев немцы расстреливают на месте, без суда. Я предложил ему сбрить пейсы. Он не согласился. Стах тоже не мог заснуть. Размахивал руками налево и направо. Досталось и мне, и Моисею. Когда мы били его кулаками в бок, он объяснял, что уже засыпает, что снится ему свадебная упряжка. Но в конце концов и Стах, и Моисей кое-как угомонились и сладко захрапели.

Я лежал навзничь. Крыша склада была покрыта толем и кое-где просвечивала. Из щелей лился серый, как песок, свет. Глядя на этот сыпучий песок, я то и дело входил к легкое первосонье. Тогда мне казалось, что я сплю в риге, зарывшись по уши в сено, укрывшись периной. И вижу Хелю. Она перебрасывает с груди на спину расплетающуюся косу. Идет ко мне по сену. Наклоняется надо мной. Целует в губы. Пытается лечь рядом. Но кто-то невидимый хватает ее за косу и оттаскивает от меня.

За ней появляется Марыся. Как всегда, с веточкой в зубах. Я тянусь за веточкой. Но когда я дотрагиваюсь пальцами, на веточке, начиная от почки, быстро-быстро вырастает яблоко. Я срываю красное яблоко, кладу его на землю, беру саблю, разрубаю его. И оделяю разрубленным яблоком обеих девушек, Стаха и Моисея. И себя. Но не могу яблоком, разрубленным крест-накрест, оделить всех. Всегда кому-нибудь не хватает одной дольки.

Почти никто из нас не проспал до подъема. Когда я вышел со склада умыться у ближайшего колодца, многие солдаты были уже в форме. Моисея среди них не было. Стах, который тоже проснулся раньше меня, сказал, что на рассвете Моисей, взяв с собой кларнет, пошел к зенитке. Мы сидели со Стахом возле склада, ели хлеб и запивали водой. До подъема и до завтрака оставалось еще много времени.

Неожиданно, как и вчера в Тарнове, над заводскими трубами появились самолеты. Заработали зенитки. Посыпались стекла в соседних домах. Мы со Стахом побежали к ближайшей зенитке. Самолеты разворачивались над Дунайцем. Мы видели, как Моисей, сняв каску, чтобы не мешала, целится в самолет. И тут же мы услышали, как солдаты кричат:

— Попал! Попал!

Самолет, летевший прямо над трубами, задымился. Почти ударяясь о крыши, падал на землю. Исчезал из виду. Тут мы услышали взрыв и увидели между крышами столб огня. Побежали туда. Остальные самолеты, развернувшись, удирали долиной Дунайца.

За заводскими постройками, на раскопанном картофельном поле горел самолет. Возле нас собралось уже много солдат. Мы ждали, когда снаряды перестанут рваться в огне. Когда пламя стало угасать, мы подошли к самолету. Кто-то заглянул в догоравшую кабину.

— Там баба. Говорю вам, баба. Черт возьми. Не так уж все плохо, если к нам баб засылают. Позабавимся с ними.

Саперы, засыпав песком раскаленный алюминий, вытащили из кабины обгоревший труп. Положили на землю. Когда кто-то дотронулся до него рукой, отлетела обугленная коса. На старательно ухоженных ногтях блестел лак. Из-под кожаной куртки, также изъеденной огнем, виднелась девичья грудь. Кто-то грязно выругался. Кто-то плюнул. Рядом со мной стоял Моисей. В руках он держал кларнет.

— Мне хотелось танцевать от радости. Хотелось танцевать, Петр. Так танцевали наши в пустыне, когда им удавалось из лука подстрелить перепелку, сокола, орла. А меня угораздило попасть в эту девку.

10

Несколько дней мы шли на восток. День и ночь мы шли на восток. Пехота, артиллерия, обоз с амуницией и продовольствием. Обозные лошади спали на ходу. Мы тоже спали в колоннах. Целые батальоны спящих солдат. Нас не могли разбудить ни лай собак, ни набат, ни вспыхивавшие тут и там пожары. Мы просыпались только тогда, когда сонная колонна входила в реку или, сбившись с дороги, застревала в лесной чаще.

Первые дни мы пытались еще петь. Я шел тогда вместе с Моисеем. Впереди роты. Моисей играл на кларнете, а я пел голосом звонким, как закаленное в белой глине железо. Но дня через два мы устали и охрипли. Моисей, в полудреме играя на кларнете, путал военные марши со свадебными припевками, а свадебные припевки с военными псалмами царя Давида. Я тоже все чаще вместо легионерских песен напевал в дремоте свой любимый рождественский гимн или же великопостный псалом, тот псалом, что был вложен в уста пронзенного копьем Иисуса. Но скоро мы стали проходить засветло всего лишь несколько километров. Все чаще нас атаковали самолеты. Мы прятались в лесах и, маскируясь, ждали ночи. Только тогда, под звездным небом, очищенным от дымных грез, мы делали бросок на пятнадцать — двадцать, а то и тридцать — сорок километров.

Днем, сидя в лесу, наблюдали, как по всем дорогам, тропинкам, прямо по полю тянулись беженцы. На автомобилях, велосипедах, повозках, пешком. А перед ними бежали лесные и полевые звери. В сумерках вместе с вечерней зарей огромными стаями проплывали по небу птицы. Тогда-то впервые в жизни мне пришлось увидеть, как на песчаном берегу реки возле разрушенного моста толпа ждала, когда нащупают брод. За этим табором, что стряпал у костра еду в котелках, эмалированных кастрюлях, консервных банках, тянулись за реку звери. Олени и дикие козы, кабаны и зайцы. Нечто подобное я видел только во время половодья. Тогда в лес на песчаном холме бежали даже крысы и мыши. Они выбирались из земли, выходили из сараев, из конюшен и, сбившись в огромные стаи, трусили к лесу. Я помню ослепленных солнцем кротов. Они выбирались из земли, пробегали несколько шагов и снова уходили под землю. По изрытому полю и лугу можно было определить, куда они бежали. От беженцев мы узнали, где немцы. Рассказывали всякие ужасы. Мы готовы были им поверить, ведь мы видели, как бегут звери и летят вместе с зарей птицы. Из рассказов отца о последней войне я не мог припомнить ничего подобного. В те времена сражение начинали только тогда, когда население уходило в безопасное место.

Уже несколько дней мы не умывались и не брились. Еще в Тарнове нас должны были остричь наголо, но, видно, уже и тогда на это не хватило времени. К тому же почти псе оставили свои бритвы в сундучках, сданных на склад. Первый раз, уже в жешовском воеводстве, мы мылись возле какого-то маленького городка. Мы пришли туда около полудня. На небе с самого утра не появился ни один самолет, и нам разрешили искупаться в реке. Сотни голых солдат, стоя по пояс в воде, терли друг друга простым мылом и песком. Те, кто уже помылся, искали глубокое место под обрывистым берегом и, забравшись на кручу, прыгали в воду. На чистое, прямо с иголочки, небо взлетали зеленые ветки воды. В реке купали также давно не чищенных коней.

Мы, Моисей, Стах и я, мылись под спускавшимся в воду ивняком. Намыливая узкую, похожую на две закопченные доски, спину Моисея, я заметил под лопаткой родимое пятно, похожее на жука. Меня разобрало любопытство. Я видел всякие родинки. И терновые ягоды, и вишни, и мышку, и чертову лапу, а вот жука еще ни у кого не замечал. Я спросил Моисея, откуда у него такая родинка. Смеясь, он рассказал, что будто бы в первый раз это случилось с пра-пра-пра-прабабкой еще во времена первого Моисея. Когда Моисей вел их в землю обетованную, пра-пра-пра-прабабка, изнемогая от усталости, заснула в пустыне. Фараоновы воины наткнулись на нее и воспользовались удобным случаем. С тех пор в семье рождается по крайней мере один ребенок с такой меткой. Раньше это был скарабей. А здесь, на славянской стороне, он превратился в простого фиолетового жука. Вот такой египетско-славянский жук и достался ему по наследству.

Чистые, пахнущие мылом, бегали мы на послеполуденном солнце, пока не обсохли. Ждали, когда сварится в котлах обед. Уже несколько дней мы шли впроголодь, ведь у нас кончились не только консервы, но и рис, горох, гречка. А вот теперь под деревьями освежевали огромного быка и рубили его на гуляш.

Мы оделись, но застегиваться не стали, сели на высохшую траву и принялись чистить оружие. Перед нами белел городок с домами, крытыми толем и красной черепицей, он взбирался на невысокие седловины холмов и чем-то напоминал птицу, готовую вот-вот взлететь. Из городка приходили люди и приносили в подойниках, в кувшинах и ведрах парное молоко. Изголодавшиеся солдаты, не в силах дождаться, когда сварится гуляш, промышляли по окрестным полям и садам. Они приносили к кострам брюкву и репу, сахарную и кормовую свеклу, зеленые початки кукурузы. Штыками чистили все это, пекли на палочках, а потом, давясь, глотали. Через час окрестные поля выглядели так, словно по ним прошло стадо кабанов. Еще хуже было с водой. Правда, в реке воды было достаточно, но она пахла керосином, железом и снулой на жаре рыбой. А в нескольких колодцах городка воду вычерпали до дна. Нас немного спасали яблоки и фиолетовые сливы. Но вскоре сады в округе были обглоданы до последнего червивого яблочка.

Сидя втроем возле костра, мы палками засовывали в жар картошку. Когда она испеклась и стала лопаться в руках, как мучные шары, мы разделили последнюю банку консервов на три части и запекли картошку вместе с мясом. Стах, взяв наши котелки, пошел в городок за молоком. Вместо молока принес спирт. Оказалось, что солдаты добрались на винокуренном заводе до металлических чанов и раздавали всем, кто подвернется под руку, по черпаку спирта. Выпив по глотку, мы разлили спирт по фляжкам.

После спирта и печеной картошки с мясом нам еще сильнее захотелось пить. Консервы были слишком соленые. Не помогли и последние яблоки, которые мы вынули из вещевых мешков и разделили саблей на три части.

Сколько еще предстояло ждать обещанного обеда, было неизвестно, и мы, развернув скатки и расстелив одеяла под ивой, попытались заснуть на отдыхавшем от жары солнце. Как отрезанные от пуповины, захлебываясь первосоньем, провалились мы в белокаменный сон. Я помню: снилась мне Марыся. Она бежит по белому клеверу. Над ней снижается на ветряной мельнице царский казак. Он мчится по лесу с шашкой наголо. Я стою на краю клеверного поля. Пытаюсь сбить или по крайней мере оглушить подлетающего казака, бросаю в крылатую мельницу ссохшиеся комья земли. Но он уже настигает Марысю, наклоняется с мельницы, стараясь схватить ее за прыгающую по спине косу.

И тут началась та стрельба. Когда мы, разбуженные, вскочили и выбежали из-под ивы, несколько домов в городке уже пылало. Солдаты бежали к винтовочным пирамидам, сбегали к реке, ложились на землю и стреляли в соседний лес. Именно оттуда раздавались пулеметные очереди. Схватив лежавшие рядом с нами винтовки, мы втроем побежали вдоль реки. Прямо возле реки, в ольховом перелеске, мы увидели мотоцикл защитного цвета. А возле него трех швабов. Они устанавливали в коляске мотоцикла пулемет. Я потянул за собой Моисея и Стаха. На четвереньках мы мигом спустились к воде. Пробираясь под ивняком, старались зайти в тыл мотоциклистам.

А они уже стреляли. Мы были недалеко от них и видели, как из-под касок, спадавших им на глаза, вытекают и катятся по их шеям струйки пота. Нас отделяло от них всего несколько шагов. При желании можно было бы подсчитать все гвозди на их подметках. Еще мы видели, как наши надают, поднимаются и прыгают с крутого берега прямо в реку. Но несколько человек больше не поднялось. Только тогда я заметил, что, кроме винтовки, держу в правой руке саблю. Кивнул ребятам, чтобы они, лежа под ивами, прикрывали меня, а сам по-пластунски медленно-медленно пополз к мотоциклистам. Когда я приблизился к ним на сабельный замах, сел на корточки, занес саблю над головой и рубанул по рукам пулеметчика. Он завопил. Двое остальных, увидев меня с саблей наголо, попытались вскочить и удрать. Но тут я снова занес саблю, и они остались в траве, подняв руки.

Из ивняка выскочили Моисей и Стах. Они бежали, крича громче, чем раненый шваб. Вероятно, их заметили из леса: пули сбивали листья и ветки прямо над нашими головами. Я успел крикнуть: «Ложись!» — и, вжав голову в траву, упал между немцами. Чуть приподнявшись, я увидел, как из соседнего леса выезжает несколько танкеток. Три из них направлялись к реке, остальные шли к городку. Я почувствовал, как во мне все быстрее бежит крот, а тут же за ним осыпается глина и песок. Сабля возле меня запахла разрытой землей. Притаившиеся в траве немцы, видя атакующие танкетки, пытались встать. Поднимая с травы саблю, я бил их плашмя по головам. Они закрывались руками и снова падали в траву.

Неожиданно из-за реки и из городка стала бить наша артиллерия. Я видел, как возле танкеток, взметая землю, рвутся снаряды. Когда одна танкетка, крутясь на месте, задымилась, а потом загорелась, я вспомнил маленькие противотанковые орудия, которые солдаты несли на руках через потоки и размокшие луга. Мы насмехались над этими орудиями, спрашивая у орудийного расчета, не орехи ли сбивать они собираются. Но когда на лугу горели уже три подбитые танкетки, я не выдержал и крикнул: «Ура!» Кричали и из-за реки. Из городка вели винтовочный огонь. Когда задымились еще две, а из них повыскакивали танкисты в черном, остальные танкетки повернули к лесу. Но до леса было довольно далеко. И еще четыре танкетки загорелись на лугу, уцелевшие скрылись между деревьями.

Стрельба продолжалась. Я видел, как по опушке леса, пригибаясь почти до самой земли, перебегает немецкая пехота. Наши заметили этот маневр и сосредоточили пулеметный огонь на пехоте. Однако большой группе немцев удалось ворваться в городок. Почти тут же прекратилась винтовочная пальба. Время от времени слышался далекий крик, бренчание перевернутых ведер и протяжное: «О, господи, Mein Gott!».

Не знаю, сколько это продолжалось. Может, минут пятнадцать, может, немного меньше. Во всяком случае, лежа в траве между двумя швабами и глядя на третьего — он стонал у мотоцикла, — я вдруг заметил, как из городка идут наши с примкнутыми штыками. Тогда наша артиллерия начала прочесывать лес. Из лесу ей не отвечали. Взвыли моторы, потом их гул постепенно утих.

Наши вышли на луг. Они бежали к разбитым, горящим танкеткам, кричали, размахивая винтовками. Я хотел побежать к ним. Но тут ко мне подошел Моисей, бледный как полотно.

— Петр, Петр, — едва смог он произнести и потянул меня за рукав.

Под ивой, свернувшись в клубок, подтянув ноги почти к подбородку, лежал Стах. Возле него винтовка и конфедератка. Я опустился на колени, убрал у него со лба волосы и осторожно перевернул навзничь. Глаза у него были закрыты. Я расстегнул гимнастерку. Разорвал ворот рубашки. Тогда только стала сочиться кровь. Его прошили пулеметной очередью. Грудная клетка ниже ключиц была вся пробита. Я вспомнил про спирт во фляжках. Промыл им раны. Моисей подал мне бинт. Я перевязал Стаха. Он был без сознания. Глаза у него по-прежнему были закрыты. Когда я промыл ему спиртом лицо и смочил губы, он что-то забормотал и открыл глаза.

— Мама, мама, где я? Петр, Мойше, откуда вы взялись? Я не хочу танцевать. Не могу. Не хочу гулянья. Не хочу. Не хочу. У меня все болит.

Мы успокоили его, положили в тень. Моисей побежал за санитаром. Он еще не вернулся с санитаром, а Стах уже пришел в себя. Он понимал, что ранен. Попросил его посадить. Смотрел, как из-под бинта по образку, по солдатскому личному знаку капля за каплей течет кровь. Я повернул ему голову в сторону. Но он хотел все видеть. Просил воды. Я смачивал ему губы спиртом.

Когда пришел Моисей с санитаром и тот перевязал Стаха, я вспомнил о раненом немце. Мы подошли к ним. Двое других уже перевязали раненого. Левая рука была только поцарапана, а правая рассечена наполовину. Моисей и санитар положили Стаха на носилки. Я должен был отвести немцев к начальству.

Когда я вернулся, Стах лежал у реки в тени ракит. Молодая женщина с маленьким мальчиком пыталась его кормить. Мальчик сидел на земле, поджав под себя ноги, держа на коленях миску мятой картошки со шкварками. Женщина брала немного картошки деревянной ложкой, зачерпывала из кружки простоквашу и кормила Стаха, как маленького. Кровь по-прежнему капля за каплей стекала с образка и личного знака. Мальчик отворачивался. В его прищуренных глазах отражались листики ракиты. Он плакал. Появился Моисей с мокрым полотенцем. Поддерживая рукой голову Стаха, он протер ему лицо.

Было уже далеко за полдень, и вся дивизия готовилась к отступлению, опасаясь новой атаки немцев. Стах потянул меня к себе. Я наклонился к его губам.

— Знаешь… Хеля… Она мне нравилась. Хотел ее отбить у тебя. Убил бы тебя за нее.

Я вытер пот с его лица и поправил волосы, падавшие на лоб. Стах шептал:

— Не в осину, Петр. В тебя я тогда стрелял. И лапу твою хотел сломать, и двинуть тебе промеж глаз. А потом выступило из осины то белое лицо. Кто его там спрятал? Кто его там оставил? И теперь вижу я это лицо. Все есть в том лице. Петр, Петр, убей его. Стреляй, Петр.

Мальчик вскочил с земли, рассыпав картошку, и убежал. Женщина, подняв лицо к небу, все быстрее теребя черную косу, читала отходную молитву. Осторожно, стараясь не задеть ни раненого, ни Моисея, ни молящейся женщины, ни себя, ни лица, скрытого в каждом дереве, уложил я Стаха на траву под ракитой. Подошел Моисей, встал на колени. Из внутреннего кармана Стаха он вытащил солдатскую книжку, отстегнул от рубашки личный знак. Протянул руку к образку. Но тут же отдернул. Я посмотрел на женщину. Она наклонилась и, поцеловав Стаха в открытые глаза, сняла с его шеи образок. Я спрятал все к себе в карман.

Орудия — солдаты толкали их, можно сказать, несли на руках, — а также повозки с боеприпасами уже переправлялись через реку вброд. Мы отнесли Стаха на ближайшее кладбище. Взяли в городке лопаты и стали копать высохшую, как камень, землю. Нам помогала женщина. Мы спешили. Пот лил с нас в три ручья. Докопали до серого песка на глубине почти в человеческий рост, завернули Стаха в одеяло и осторожно опустили в эту живую рану земли. Торопливо засыпали могилу. Мальчик то и дело прибегал с реки и говорил, что все повозки и все солдаты уже давно переправились. Когда мы посмотрели на черневшие за рекой холмы, над ними прорезались на небе звезды.

Под этим небом не раздавались ни скрип повозок, ни конское ржание, ни солдатские проклятия. Мы надели конфедератки. Встали по стойке «смирно», потом, вскинув винтовки, трижды выстрелили в воздух. Из можжевельника вспорхнул с писком маленький, как зернышко чечевицы, королек. Мы отдали женщине все наши деньги и попросили, чтобы она молилась за Стаха и присматривала за его могилой. Потом мы пошли к реке. Рядом с нами в коротких, выше колен, штанах бежал мальчик. Когда мы входили в воду, он стоял на берегу, освещая фонариком мелкий брод.

11

Мы шли на восток всю ночь. Вокруг нас, насколько глаз хватал, горел, как огромная соломенная крыша, горизонт. Мы шли вдвоем, плечо к плечу, скатка к скатке, штык к штыку. Мы молчали, но чувствовали, что, если отодвинемся друг от друга хотя бы на ладонь, между нами встанет и зашагает он, Стах. Но хотя мы шли так близко друг к другу, он все равно был вместе с нами. Нам даже казалось: когда мы садимся на корточки у дороги покурить, передаем друг другу кисет, то угощаем еще кого-то, третьего. И казалось нам, что мы делим на три части яблоко, репу, спирт из фляжки.

Вот тогда-то вбил я себе в голову, что это моя вина. Ведь это я первый хотел двинуть промеж глаз парня из-за реки, нарочно не прижал его руку, смеялся, когда он, пытаясь осилить меня, дрыгал ногами, тряс головой и высовывал от напряжения язык. Ведь это я согласился стрелять в осину, ждал, когда от его пули раскроется другой глаз на белом лице, проступающем из осиновой сердцевины. А когда появился другой глаз, подумал я, что это его лицо, ведь это он хотел стрелять в дерево.

И еще — зря подумал я тогда о Ясеке. И в парне из-за реки увидел Ясека. И вдруг полюбил его. И даже возвращаясь с реки, положил руку за лиф Марыси, чтобы отучить ладони от двух живых зверьков под лифом у Хели. Я бы и слова не сказал против, пусть бы Стах ходил к Хеле, водил ее на гулянья и танцевал, швыряя монеты в контрабас, и пел для нее. А если бы представился удобный случай, я рассказал бы ему о яблоках, что бросали мы в воду, и о нашем вечернем купанье, и о нашей ночевке на соломенной крыше. А рассказал бы ему все это так, как говоришь младшему брату, что съел вместо него куриное крылышко. Но если бы он этого не понял, я померился бы с ним силой, и поборол бы его, и отхлестал бы его по щекам.

И теперь я шел вместе с ним. Чаще, чем Моисей, угощал его махоркой, спиртом, долькой яблока и, прижимаясь теснее к Моисею, чтобы случайно не протянуть Стаху руку, боялся за кларнетиста. Ведь с ним, как с Ясеком, как со Стахом, все чаще делился я последним куском. А, вспоминая Марысю и то, что Моисей сказал о ней, я бы, конечно, стукнул его кулаком по голове, если бы он попытался вынуть веточку из ее губ и поцеловать ее. А может, чтобы раскрыть в нем и в себе все до конца, до последних сновидений, я когда-нибудь наклонил бы к Марысе и Моисею ветку с вишнями, пусть обкусывают их прямо зубами, не касаясь рукой.

И стал я говорить с Моисеем о Хеле и о Марысе. Сначала он не отвечал, приглядываясь ко мне искоса. Но когда я напомнил ему зеркало в ветвях яблоньки и мои танцы перед ним, он заговорил. И, шагая почти с закрытыми глазами, мы видели перед собой мою деревню, окутанную сном, соломой. И ту ригу, всегда открытую для его семейного оркестра. И старого Абрама Юдку, спящего со скрипкой в объятиях, и любимого брата, прижимающего губы к толстой шейке контрабаса. И Хелю, и Марысю мы видели. Видели, как они расчесывают волосы, заплетают их в косы, задувают керосиновые лампы, на ощупь входят в ригу, зарываются в свежее сено.

Как раз в это время мы проходили мимо скошенного луга. Остановились. Я посмотрел на Моисея. У него было сонное лицо. Обнявшись, мы сошли с дороги на луг. Выбрали большую копну подальше от дороги. Выгребая из копны сено, мы зарылись в ее горячее нутро. Оно пахло свежеиспеченным хлебом, разморенным на жаре зверьем и беспрестанно шепчущим сном. В сенную яму мы втащили все наши пожитки. Но сабля — слишком острая — и кларнет — слишком хрупкий — в нее не входили. Поэтому мы пытались заснуть без них.

Свежее и сухое, как порох, сено сыпалось нам в глаза и за шиворот. Первым не выдержал и выкарабкался из ямы Моисей. Я вылез за ним. Мы скрутили по цигарке. Молчали, дымя и закрывая огонек ладонью. Перед нами притаилась деревня. В ясную ночь она была видна, как косточки у только что вылупившихся птенцов. Мы подумали об этой деревне и о ночлеге в ней. Но, вспомнив послеобеденный бой, остались у копны.

Моисей взял кларнет. Оглядел его со всех сторон, повыдувал из всех отверстий пыль, песок и сено.

— Ему тоже хочется спать, Петр. Он весь почернел от недосыпу в этом бесконечном походе. Но я тебе сыграю. Хочешь?

— Сыграй Стаху.

И снова я не знал, что́ Моисей играет. Напоминала эта музыка псалмы, что ноют после пожара, града, смерти. Но, кроме печали, терпеливо и бесконечно проходил в мелодии великий народ. И пророк обращался к этому народу, молился и пел. Я толкнул Моисея в бок.

— Сыграй что-нибудь повеселее. Наше.

Я подхватил свою припевку о женихах из-за реки. И пел я все те песенки, слушать которые приходили девчата и молодухи, когда я по воскресеньям, подложив руки под голову, лежал у реки. И пел я рождественские гимны и великопостный псалом, тот псалом, что был вложен в уста, напоенные уксусом и желчью.

Спать мне уже не хотелось. Да и оба мы разгулялись. И, собрав свои пожитки, двинулись за дивизией. Деревни мы старались обходить перелесками и лесочками. Входя в лес, мы прибавляли шагу. Усталых, с натруженными ногами застал нас рассвет возле довольно большой речки. Проходя по берегу, мы нашли потерянную дорогу. Мост через речку был взорван. Пыльная дорога была изрыта лошадиными копытами и колесами повозок. По следам мы определили, что здесь проходили наши. И немцы их еще не догнали. Следов танкеток или автомобилей не было.

Сняв ботинки, мы держали в холодной, обжигающей, как железо, воде сопревшие ноги. Потом, скинув рубахи, брызгаясь в воде, фыркая, взвизгивая, как мальчишки, ополоснулись по пояс. Взбодрились, обулись, заново перемотали обмотки и уже не так близко друг к другу — ведь рассвет стоял между нами — двинулись за дивизией. Почти каждые полчаса входили мы в соломенные деревни. И вместе с нами входило, поднимаясь все выше, сначала в сады, потом в перелески вокруг деревень солнце. Никто в этих деревнях не встречал нас. Они были заперты на засов. Ни из одной трубы не поднимался даже клочок дыма. Только иногда выскакивала разбуженная собака, но, увидев нас с винтовками, поджимала хвост и пряталась обратно в сено. Лишь в третьей деревне выглянула женщина.

Мы вошли в ее дом, стоявший на пригорке. За домом, по холмам тянулся лес. В доме было пусто и темно. Единственное окно с тремя стеклами было заслонено шалью. Где-то возле открытой и пахнувшей холодной золой печи плакал ребенок. Хозяйка, подавая нам в жестяных кружках молоко, рассказывала что-то о муже, о плачущем ребенке. Сначала мы не могли разобрать, что она хочет сказать. Говорила она не так, как у нас, добавляла украинские слова. В конце концов мы догадались, что ее мужика забрали наши. Он должен был проводить их через лес, так как еще вчера в округе появились немцы. А с ребенком что-то случилось, когда он соскочил с лавки.

Я велел снять с окошка шаль. Подошел к колыбели возле печи. Достал из нее полуторагодовалого ребенка. Осмотрел внимательно. У него была грыжа. Я попросил у хозяйки кусочек масла. Растирая малышу низ живота, потихоньку вправлял грыжу. Когда кишка была на своем месте, я подвязал живот полотенцем. Ребенок тут же заснул у меня на руках. Я передал его матери. Та от радости расплакалась. Не знала, как меня благодарить. Я попросил ее молиться иногда за нашего убитого товарища. Выходя из этой старой хатенки, я посоветовал женщине, как только появятся в округе немцы, тотчас же отнести ребенка к их врачу. Они сфотографируют, напишут, какие они хорошие, но ребенок останется жив. Когда мы вышли из дома, направляясь в лес, в который вчера должна была войти наша дивизия, Моисей не выдержал и сказал:

— Если так дальше пойдет дело, то все жешовское воеводство будет молиться за Стаха.

— А тебе что, завидно?

— Дурак. Я что-то не видел, чтобы ты сам прочитал хоть одну молитву.

Я не знал, как ему это объяснить. Мне не хотелось вспоминать ни о лице, что проступало из осины, ни о той борьбе у реки. Я не решался произнести ни слова о Хеле. Только изо всех сил хлопнул его по спине и, усмехаясь, срубил саблей березку. Она упала на почти черный, осыпанный зелеными ягодами можжевельник.

С некошеного луга, заросшего молодыми березками, можжевельником, терновником, густо цветущим вереском, вошли мы в лес. Тихо было в нем, тише, чем под водой, хотя до полудня было еще далеко. Идя по лесу, мы набрели наконец на широкую, песчаную дорогу, разрытую колесами телег и конскими копытами. Мы шли по дороге, где даже синицы не пели, и мечтали о еде. Кроме вчерашней репы в копне сена и кружки молока, которую нам дала женщина, у нас во рту ничего не было. Моисей пытался искать в лесу орехи. Орехи, правда, были, но мягкие, как свернувшееся молоко. И, жуя листочки заячьей капусты, мы поговорили сначала о буханке хлеба, только что вынутой из печи, потом перешли на кусок хлеба, посыпанный крупной солью, а на поджаристой корочке разговор оборвался.

Глотая слюну и облизывая запекшиеся губы — ведь и пить нам было нечего, кроме спирта, — вышли мы на опушку леса. Неподалеку от лесной дороги прижалось к лесу несколько домом. По опушке, заросшей орешником, мы чуть ли не на четвереньках подкрадывались к ближайшему дому. Мы уже выбирались из орешника, чтобы войти в дом, как тут же возле леса заметили небольшой пруд с черно-зеленой водой и стадо гусей на нем. Как при Ясеке, я почувствовал запах, бульона и гусятины. Мы уселись в зарослях. Никогда раньше со мной такого не было: только здесь, под этим орешником, гусь так напоминал мне орла, сокола, белого павлина, пролетающего над верхушками весеннего леса.

Ковыряя от нетерпения и расстройства саблей лесной дерн, я наткнулся на кучку червей. И придумал. Стал собирать червей в конфедератку. Когда набралась целая горсть, я оставил Моисея в орешнике и приказал ему внимательно следить за соломенными домами, а сам пополз к пруду с гусями. Стадо, плававшее почти у самого берега, отплыло на середину пруда. Я начал тихонько подзывать их, бросая в воду горсти песка. Гуси подплывали. Когда они были близко от берега, я бросил им несколько червей. Гуси хлопали крыльями, дрались, пронзительно гоготали. Я испугался этого свадебного гогота, но перед моими глазами все время стоял бульон и золотистая гусятина, и я продолжал бросать червей. Я выманил гусей из пруда на траву. А потом на опушку леса. Прячась за можжевельник, я бросил последних червей здоровенному гусаку. Когда он потянулся за ними, я ударил его саблей по шее. Но он, бестия, и с перерубленной шеей все еще подпрыгивал, пытаясь взлететь. Гуси набросились на своего товарища. Они клевали его, били крыльями. Я кинулся к ним и, схватив гусака, убежал в лес.

С еще теплым гусем под мышкой мы бежали по лесу. И хохотали как сумасшедшие. И снова мы были мальчишками, которые прокрались в чужой сад и, наворовав полные пазухи, полные карманы самых лучших яблок, убегают, прыгая через плетень, от ночного сторожа и разбуженной собаки. Хохоча мы уселись в молодом ельнике и стали решать, что же делать с птицей.

Ощипывать гуся нам не хотелось. А раз возле тех нескольких домов был пруд, мы подумали, что где-то поблизости должен быть второй. И действительно, идя то по лугу, то по лесной опушке, мы натолкнулись на болото. От радости мы станцевали возле него польку. Потом я разрезал саблей гуся и выпотрошил его. Обшарив вещевые мешки, мы нашли немного соли и несколько сморщенных яблок. Моисей на опушке леса накопал дикого чесноку. Мы запихали все это в гуся. И крепко зашили его тонким прутиком. Облепили глиной и разложили в лесу костер. Мы почти не разговаривали и, глотая слюнки, внимательно следили, не белеет ли уже в огне глиняный шар. Когда он порыжел, мы выгребли его из огня. С трудом удалось нам разбить его штыками. В лесу, в орешнике, зазолотилось. Мы положили на сорванные листья папоротника гуся, чистенького, без единого перышка, залитого жиром. Засучив рукава, кроили штыками гуся, утоляли голод. Жир стекал у нас по подбородкам и по рукам. Мы слизывали его, как собаки. И только когда от сытости зубы не хотели грызть кости, почувствовали, что гусятина недосолена.

Завернув остатки гуся в листья папоротника, я сунул их в вещевой мешок. Вытерев руки о мох, забрались мы в густую тень орешника. Наевшись так, что пальцем могли нащупать в горле последний кусок мяса, мы тут же заснули. Когда мы проснулись и вскочили, то увидели убегающую в лес лису. От нашего гуся ни одной косточки не осталось.

— Петр, Петр, а у нас уборщица появилась. Интересно, а кто убирает за нашей дивизией, за всей армией?

Собрав пожитки, двинулись мы за дивизией. Нас мучала жажда. Глоток спирта не помог. Идя напрямик лугами, мы решили, что в первом попавшемся доме напьемся воды. Но нам пришлось пройти еще два лесочка, прежде чем мы наткнулись на маленький лесной хуторок. Кроме дряхлых стариков, не было там ни одного мужика. Воды из глубокого колодца набрала нам старуха. Мы пили прямо из деревянного ведра, пахнувшего мхом и гнилью. Почувствовав, что вода зеленым камнем лежит в наших животах, мы отправились дальше.

Под вечер, выходя из какого-то очередного леса, мы наткнулись на беженцев. И пошли вместе с ними. Оставив их на ночлег в деревне, мы с Моисеем продолжали идти всю ночь. Только перед рассветом вздремнули в заваленном клевером сарае. Начиная свой марш рано, как только исчез молодой месяц, мы не очень-то верили, что догоним дивизию. Но встреченные люди говорили, что видели большое войско с пушками, повозками, идущее все время на восток. В этот день нам все чаще приходилось прятаться в садах, в картофельных полях и в перелесках от атакующих нас самолетов. Один раз мы только показались из лесу, как ошалелый шваб стал преследовать нас. Мы убежали в лес, а он продолжал над нами кружить, обстреливая лес из пулемета.

Мы брели еще несколько дней. Заросшие, грязные, мы ели что попало и где попало, ехали на попутных телегах. Наконец добрались до какого-то городка. Я уже не помню, была ли это Сондова Вишня или Гродек Ягеллонский. И было это довольно далеко за Саном. Сан мы переходили вброд под Перемышлем несколько дней назад. Нас предупредили, что тут утром проезжали немцы.

Когда до городка оставалось километра два, началась стрельба. Тут же разгорелся бой. Мы сидели у какого-то мужика в саду и грызли дикие груши. Желая узнать, что творится в городке, мы забрались на самое высокое дерево в саду. С вершины дерева, как со сложенных ладоней Создателя, были видны танки, идущие в атаку. Под прикрытием танков двигалась пехота. Они окружали городок.

Бой длился чуть ли не до самого вечера. Городок горел в разных местах. Стрельба неожиданно утихла. Сидя у мужика и не зная, что делать, мы ждали известий. Через два часа мы увидели колонну. Спрятавшись в сарае, мы наблюдали, как мимо нас идет в плен наша дивизия. Мне казалось, что в сумерках среди сотен солдат я узнаю ребят из своей деревни.

12

Мы спали в риге на сеновале. Уже без винтовок. Ночью, смазав репейным маслом, завернув в тряпки, мы закопали наше оружие возле колодезного сруба. У мужика оставили также наше обмундирование. Нам он дал старые, залатанные пиджаки и брюки. Кроме шинелей, с которых мы спороли нашивки и срезали пуговицы, на нас не было ничего солдатского.

Из сена выкарабкались на рассвете. Попросили бритву у хозяина и, глядясь в осколок зеркала, сбривали щетину. Хозяйка, растопив плиту соломой и хворостом, пекла нам на дорогу ржаные лепешки. Я уговаривал Моисея сбрить пейсы. Но тот и слышать не хотел. Мы вымылись до пояса, надели на себя не стиранные две недели рубахи. Готовились в путь.

Хозяин вывел нас задворками на проселочную дорогу. Оттуда, не оглядываясь, направились к лесу. Под пение птиц, встречая все время выбегающих из подлеска зверей, возвращались мы домой. Решили, что ежедневно будем делать километров сорок. Выходило, что, идя напрямик, мы доберемся до дома за три-четыре дня.

Шли мы полями, далеко обходя городки и деревни, поэтому ни разу не встретили немцев. Лишь издалека, на больших дорогах, видели возвращавшихся в родные места беженцев. Но все чаще нам попадались крестьяне, сеявшие в полях хлеб. Иногда мы присаживались с ними на меже и, куря махорку, говорили об окончившейся войне. Приглядываясь друг к другу, мы узнавали по помятой конфедератке с отстегнутым орлом, по гимнастерке, по казенным ботинкам недавних солдат. Поднимаясь с межи, мы просили крестьян разрешить нам бросить в распаханную землю, которая от жары стала как пепел, несколько горстей зерна. После такого разговора на меже мы всегда уходили с краюхой хлеба, с куском сала или свинины.

Крестьяне, глядя на Моисея, все чаще качали головами. А когда Моисей жевал сорванный стебелек травы, уставившись в золотящийся лес, они кивком указывали мне на его курчавую черную шевелюру. И словно случайно рассказывали о солдатах-евреях, взятых в плен и тут же расстрелянных немцами. Но Моисей будто бы и не слышал этого. Жевал себе травинку, глазея на лес, словно из-за расступившихся деревьев вот-вот появится свадьба с миртом и фатой. А если попадался кто-нибудь поназойливее, Моисей доставал из вещевого мешка завернутый в платок кларнет, продувал его и пытался сыграть какой-нибудь псалом.

На другой день к вечеру, идя все время стежками и тропинками через поля, мы подошли к большой деревне. Недели две мы спали в стогах, заброшенных сараях и копнах сена, спали, как зайцы у межи, с открытыми глазами. И очень стосковались по перине. Мы вошли в деревню. Нам указали дом войта. Мы попросились на ночлег. Войт, старый пузатый мужик, похожий чем-то на нашего приходского ксендза, угостил нас самосадом. Болтая с нами о всяких пустяках, подозвал к себе мальчишку. Шепнув ему что-то на ухо, громко добавил:

— Сбегай, сам знаешь куда. Быстро — одна нога здесь, другая там.

Не понравилось мне это «сам знаешь куда». Мы взяли вещевые мешки, отказались от кружки молока и ушли от войта. За третьим или четвертым домом от двора войта, повернув на проселочную дорогу, ведущую в лес, мы увидели, как по деревне едут на велосипедах двое полицейских. В эту ночь мы снова спали в лесу, в куче опавших листьев, укрывшись шинелями.

Мы проснулись, когда было еще темно. Замерзшие, дрожа от холода, стряхивая с себя листья и иголки, мы выбрались из лесу в поле, что поднималось с пригорка на пригорок. На рассвете вышли к пасеке у леса. Нам захотелось меда. Мы выбрали улей и развели возле него костер. Чтобы было больше дыма, мы бросали в огонь траву. Вытянув саблю из-за пояса, я выломал доску из улья. Вырезал соты с медом и достал их рукой. Мы сидели на высохшей траве, недалеко от улья, возле дымящего костра, держа в руках порезанные на кусочки соты. Мед стекал по рукам, по подбородку, размазывался по лицу. Глядя на Моисея, уплетавшего мед вместе с воском, я не выдержал и хлопнул его ладонью по спине. Он уткнулся лицом в мед, закашлялся.

— Мойше, ты выглядишь, как те, из земли обетованной. Ты весь в меду и в птичьем молоке. Словно ты из улья вылез.

— Ой, Петр, отвяжись. И где я теперь умоюсь? До самого дома не слизать мне этой сладости. Все осы будут на меня садиться.

— Подожди. Может, по пути попадется какой-нибудь заблудившийся теленок. Он тебя языком так умоет и причешет, что хоть бричку подавай да на свадьбу вези.

— Тоже мне умник. Сам-то весь в воске, словно всю субботу под семисвечником проспал, а к другим пристаешь.

Отбросив за спину вощину, я снова стал саблей вырезать соты. Сабля наткнулась на что-то твердое. Заскрежетала, как по кости. По мне мурашки забегали. Закрыв глаза, я увидел потного шваба, лежавшего у пулемета. И его раздробленную саблей руку. Я позвал Моисея. Отрывая доски, я заметил на дне улья патроны и револьвер. К задней стенке был прислонен завернутый в газету рулон. Отгоняя пчел пучком тлеющей травы, я достал рулон. Он был толстый, длиной с метр. И закапан медом, как револьвер и патроны.

Мы осторожно развернули его. Перед нами на траве серебрилось и золотилось полковое знамя. Вышитые золотой нитью слова «БОГ И РОДИНА» были в меду. По меду ползало, с трудом вытаскивая лапки и крылья, несколько пчел. Став на колени перед знаменем, мы помогали пчелам выбраться из меда. Я поглядел на Моисея, облизывавшего липкие пальцы.

— Вкусно? Ты еще не наелся?

— Вкусно. А кому не понравится мед, желтый, без капельки воска?

— Так, может, оближем эту золотую надпись. Только сначала мы должны решить, что кому лизать. Что ты хочешь: БОГА или РОДИНУ?

— Как тебе сказать? БОГ не мой, РОДИНА тоже не совсем моя. Отталкивал нас от нее кое-кто. Даже тогда, в Тарнове. Так что осталось мне, пожалуй, только «И».

— Подожди, подожди, брат. Об «И» не стоит спорить. Это принадлежит и тебе и мне. Но остается БОГ. Остается РОДИНА. Закапанные медом. Надо их облизать. Вылизать дочиста. До золота. До последней нитки. Вот я и спрашиваю тебя, что ты хочешь.

— Ну если так, Петр, то и БОГА немножко, и РОДИНЫ кусочек. Если уж нам повезло, то воспользуемся.

Мы начали с БОГА. Букву за буквой слизывали мы мед досуха. Под конец каждый из нас по очереди, не брезгуя, облизал досуха «И». Когда знамя высохло на солнце, мы задумались, что с ним делать. Нам хотелось забрать его с собой. Однако в конце концов решили, что будет лучше и спокойнее для знамени и для нас, если мы оставим его в улье. Мы снова завернули знамя в газету, затолкнули его в улей, прибили оторванные доски.

— А знаешь, Петр, все-таки странные пчелы в этих местах живут. Вместо меда оружие на зиму собирают, знамя, чтобы не гнило, медом заливают.

— Да, странные.

Находка нас заинтересовала, и мы стали ходить от улья к улью, выстукивая их саблей. Нам казалось, что в каждом улье, кроме сот с медом, позвякивает оружие. Бродя по пасеке, а она была значительно больше, чем мы сначала думали, мы прямо-таки были уверены, что, кроме боеприпасов и оружия, кто-то спрятал в этих ульях и солдат. Целый полк. Может, целую дивизию. В полном боевом снаряжении, прямо с марша, загнал их в пасеку, пооткрывал ульи, и солдаты, распевая об улане и Марысе, что по воду ходила, промаршировали в ульи походной колонной. И мед и воск закапали их. Бродя по пасеке, мы прислушивались, не раздаются ли в пчелином жужжании солдатские голоса, посвистывание, тихая песня. И присматривались внимательно, не видны ли из какой-нибудь дырочки от сучка, и в какой-нибудь щели конфедератка, сабельный клинок, саперная лопатка, противогаз.

Но, кроме жужжания пчел и меда, что вытекал через покоробленные на солнце доски, мы ничего не слышали, ничего не видели. Мед, вытекая из переполненных ульев, золотился на траве. Казалось, будто трава поглядывает на небо золотыми, все шире раскрывающимися от удивления глазами. Видно, не смыкая глаз, не моргая, не шелохнувшись ни одним стебельком, охраняет она и полк солдат, и оружие, и знамя с «БОГОМ И РОДИНОЙ». И все же, покидая пасеку, мы все время оглядывались, а вдруг сейчас выйдет из улья трубач и сыграет зорю. Мы перестали оглядываться только тогда, когда пасеку дерево за деревом спрятал лес. Но еще в лесу и за лесом мы прислушивались, не прозвучит ли труба.

В этот день нам везло. Мы шли почти все время по лесу, и жара не донимала нас. Вещевые мешки казались нам легче, а юфтевые ботинки — мягче. Жажда нас не мучила, и нам не надо было заходить в деревню. В каком-то заброшенном помещичьем саду мы нарвали много яблок. На ходу мы то и дело доставали яблоки из карманов и грызли их. Нас даже разбирала охота запеть.

Около полудня мы сели на опушке леса. Глядя на скошенные луга с копнами и далекую деревню, доедая подаренные нам вчера хлеб и сало, разговаривали мы о доме. Потом речь перешла на Марысю и Хелю. Я лег на траву, подложив руки под голову, закрыв глаза, и увидел обеих девушек, увидел, как они выходят из коровника с полными подойниками молока. Запахло молоком. И увидел я, как выхожу из-за угла дома, приближаюсь к девушкам, становлюсь на колени перед подойником и жадно пью теплое, парное молоко. Одновременно я увидел за нами лес в светлом золоте и белый от берез. Перемещались у меня и молоко, и белые березы. Березы были изранены штыками. От жары из берез вытекал березовый сок, похожий на парное молоко. Весь лес был залит парным молоком, березовым соком. И видел я, как через этот лес, белый-белый, беленький, бежит смертельно раненный Стах. Спотыкается, падает. Пытается пить это парное молоко, этот сок, вытекающий из раненных штыками берез. Но лес становится все белее и белее, как огромное крыло седого ворона, белого павлина, и Стах тоже становится белым-белым, белее, чем этот лес, это молоко, становится белым, как гашеная известь, как пергамент старого молитвенника, как то лицо, выбитое пулями на осиновом стволе.

Видя все это, я крикнул и вскочил. Моисей тоже вскочил. Мне казалось, что и лес готов бежать. Во всяком случае, мой крик убегал все дальше не то с белыми березами, не то в белые березы. Вероятно, снова все было написано на моем лице, так как Моисей подошел и стал трясти меня за плечи, спрашивая что случилось. Я велел ему прислушаться, как лес все дальше убегает с моим криком в березах, и подумал о нем и о том, что говорили крестьяне об убитых захватчиками евреях. И еще о Ясеке, о Стахе подумал. И стал бояться дороги, что осталась нам до дому. Стал бояться за Моисея. И тогда я решил, что, если еще кто-нибудь, глядя на Моисея, намекнет на это, я заставлю Моисея обрезать волосы.

Закидывая вещевой мешок за спину, я вспомнил о кусочках алюминия, меди, никеля, которые я собрал, чтобы оковать свою бричку. Я снял вещевой мешок, развязал его и стал выбрасывать из него весь этот хлам. Мне уже не хотелось раскрашенной вишневой брички, не хотелось ездить в ней в костел. А хотелось прийти домой, встать на пороге, подождать, пока мать, сидящая на скамеечке, поющая псалмы, подойдет ко мне, расстегнет мою шинель, снимет фуражку с головы и, схватив меня сухощавой рукой за чуб, откинет голову мою назад, к свету маленького окошечка, и заглянет мне в глаза. Она всегда так делала, когда я возвращался со свадьбы или с гулянья в той деревне, за рекой, где чаще всего дрались молотками, ножами и дрекольем. Но Моисей, собирая выброшенным хлам, запихивал его обратно в вещевой мешок. Он сказал, что и подбил-то он тот самолет под Тарновом только затем, чтобы мою бричку украшали алюминий и медь.

Я не спорил с ним. И снова мы шли рядом, болтая и грызя яблоки. Под вечер были возле Сана. Когда входили в ивняк, нам показалось, что мы уже у себя дома, у Дунайца. Так же пахло потрошеной рыбой, ежевикой и травой, липкой от улиток. Но когда мы вышли к реке, все стало ясно. Река, правда, была не шире Дунайца, но значительно глубже и зеленее. Она напоминала не рубленную весной иву, а разрезанный ножом сычуг.

Мы боялись войти в реку. В это время нечего было и думать найти брод. Впрочем, похоже было, что мы его и не найдем. Я, правда, с детства плавал, как собака, и как-нибудь справился бы, а вот Моисей плавал, как камень, как топор. Думая, как бы нам перейти реку, я вспомнил, что когда мы входили в ивняк, то пересекли дорогу, рядом с которой тянулась телеграфная линия. Мы оставили вещевые мешки в ивняке, воткнув в прибрежный песок прутик, отметили это место и вышли на дорогу. Я забрался на телеграфный столб, отрубил саблей самый нижний провод. То же я сделал и на третьем столбе.

У реки мы разделись догола, засунули все в вещевые мешки. Я обвязался в поясе проволокой и, отдав другой конец Моисею, взял вещевой мешок. Осторожно, шаг за шагом входил я в реку. Вода доходила до пояса, до подмышек, до шеи, но это уже было довольно далеко от берега. Потом мне пришлось плыть. Я старался плыть стоя, чтобы нащупать, где можно идти. Все было не так плохо. Я вернулся за вторым вещевым мешком. С ним я справился быстрее. Тогда я позвал Моисея. Я видел, как он входит в воду. Он погружался все глубже. Когда была видна только его голова, я стал тянуть Моисея. Он плыл, колотя по воде руками и ногами. Я тянул его. Метрах в пятнадцати от берега он пошел ко дну. Я испугался, не отвязалась ли у него проволока. Потянул еще сильнее. Он показался на поверхности, пуская пузыри. Я тянул изо всех сил. Когда он был недалеко от берега, я бросился в воду. Обхватил его руками и, как щенка, вынес на берег. Я хотел поставить его на ноги, но он упал на песок. Его рвало. Я положил Моисея навзничь, закинув ему голову назад. Он оттолкнул меня и сел на песке.

— Черт, ну и хлебнул же я. Как на крестинах у войта или у помещика. Кажется, я всю воду выхлестал. До последней капли. Посмотри, Петр, все выпил, досуха. Рыбы о дно хвостами бьют.

— Хлебнуть-то ты хлебнул. Пьянчужка ты, что и говорить. Ты не из тех Моисеев, что заставил море расступиться и свой народ посуху провел.

— А ты тоже не матушка с просмоленной корзиной[6]. На проволоке человека сквозь такую рыбью утробу протащить.

И принялись бегать по песку, стуча зубами. От радости, что переправились через Сан и ничего не утопили, и еще от той давней, с детства запомнившейся радости, когда мы прыгали в нашу весеннюю реку, в пруд, нагретый на июльском солнце, мы кувыркались, ходили на руках, пытались стоять на голове. Разогревшись так, что пар валил, сухие, словно вынутое из дождя белое птичье крыло, стали мы одеваться. Одеваясь, я видел, как блекнет в сумерках почти золотое тело Моисея. Я поглядел на его откинутую назад голову, похожую на тыкву. Такая голова была у Христа в нашем приходском костеле. Только он наклонял голову к разбойнику, что висел у него по правую руку, и еще на голове у Христа был осенний терновый венок. Об этом Христе, избитом дубинкой, пронзенном копьем, пел я великопостный псалом. И невольно наклонял голову. Но налево. Туда, где стоял Ясек.

Мы оделись, застегнулись на все пуговицы, закутались в шинели и с вещевыми мешками через плечо вышли из ивняка. Хотели как можно скорее добраться до ближайшей деревни. Решили, что хоть несколько часов поспим в какой-нибудь риге. Однако раньше, чем на деревню, мы набрели на помещичьи стога и копны сена. С трудом, все время соскальзывая с крутого стога, забрались мы наверх. Раскопали стог до сонного звериного тепла. Утопая в нем, укрылись шинелями.

Хоть мы и старались не болтать, но все равно заснуть никак не могли. Прижавшись друг к другу, лежали мы навзничь, натянув шинели под подбородки. Над нами стояло сентябрьское, усыпанное звездами, у нас называли его кузнечным (искры, искры), небо.

Глядя на небо, засыпая, я увидел нашу деревню. Дом за домом, рига за ригой, сарай за сараем поднималась она к небу. Возле Большой Медведицы описывала она круги, все у́же и у́же. Деревня только что убрала урожай, так как на дорогах, в пыли валялись колосья, конский навоз, и птицы клевали этот навоз. И в то же время это была праздничная деревня. Посреди нее на сколоченном из досок помосте стоял еврейский оркестр. И играл. На помост пара за парой поднимались танцоры. Среди них я узнал себя с Марысей и Стаха, обнявшего Хелю за талию. Время от времени за танцорами я видел игравшего на кларнете Моисея. Щеки у него раздувались, красные, как пион, голова была закинута назад, глаза прикрыты.

Я пошевелился и как можно осторожнее подложил руку Моисею под голову. Он что-то пробормотал во сне. Я решил, что утром, как только встанем, обрею его.

Как обычно, мы проснулись на рассвете. Едва мы выкарабкались из стога, съехав по его крутому боку на землю, я усадил Моисея на вязанку сена. Прижав палец к губам, чтобы он ни о чем не спрашивал, я вытащил саблю. Попробовал острие большим пальцем и травинкой. Острие было ничего себе, почти как у отцовской бритвы.

Когда я подошел к Моисею, он бросился бежать. Я поймал его за голую пятку и притащил на сено. Он отчаянно сопротивлялся. Делать было нечего, я ударил его кулаком в подбородок. Голова его упала на грудь. Он не успел очнуться, а я уже обрезал ему пейсы. И осторожно действуя неудобной саблей, стал срезать клок за клоком его кудрявую, жесткую, как проволока, шевелюру. Обнаженный череп светился, как клинок. Когда я срезал последний клочок волос, Моисей заплакал.

— Что же ты со мной сделал? Как та девка с Самсоном. И зачем я тебе нужен? Надо было мне одному уйти, раз ты со мной идти боишься. Я и без тебя обойдусь. Тоже мне нянька! Подумаешь, папочка с мамочкой нашелся!

— Какой там еще Самсон? И чего тут реветь? Пока домой дойдем, опять оперишься.

— Волосы-то отрастут. Да уже не те, не те, что на войне были. А пока не отрастут, я буду слабее ребенка, мухи, птицы, травы слабее.

— Слабее, слабее. Тоже мне герой! Ты что, горы двигать собрался, с ярмарочным силачом бороться или с медведем? Главное — домой цел вернешься. А дома-то за тебя возьмутся. Как индюка раскормят. А когда раскормят, я к тебе приду. Раз я тебя обидел, попробуем, чья рука сильнее. И ты со мной наверняка справишься.

Перед тем, как идти дальше, Моисей собрал в кучку срезанные саблей волосы и сжег их дотла. Пепел он развеял на все четыре стороны. Невидимые остатки втоптал в траву.

— Если этот пепел упал на моих врагов, на их глаза, и губы, и руки, и ноги, и на их сон, и на сон их сна, то нам можно идти. Ничего со мной не случится.

Уже ночью мы дошли до нашего повятового городка. Мы обошли его стороной. И хотя мы почти засыпали на ходу, все-таки решили добраться до дому. Когда небо за нами посветлело, мы были на Дунайце. Спустившись с песчаного берега к броду, мы умылись. Реку переходили осторожно, боясь потерять брод. В ней было полным-полно повозок, орудий, снарядов и телефонного провода. Видимо, здесь переправлялись и войска.

Задворками, чтобы нас никто не видал, обходя огороды, вошли мы в наш сад. Я глянул на трубу. Из нее тянулась почти незаметная в рассветных лучах струйка дыма. Я толкнул дверь плечом и остановился в сенях. В кухне загремела упавшая кастрюлька. Я нажал на задвижку. Мать уже стояла у дверей. Не говоря ни слова, она сняла с меня шинель и ботинки. И только потом взяла меня за чуб, подвела к окну и, повернув лицом к заре, поцеловала в губы и в глаза, в губы и в глаза и в губы. Я взял ее на руки и до тех пор бегал с ней по горнице, пока она не засмеялась и не замахала ногами. Пока не назвала меня бесстыдником. Тогда я посадил ее на скамеечку у окна и стал заплетать ей косу, посыпанную пеплом седины.

13

Весь день, и всю ночь, и еще следующий день до обеда проспали мы с Моисеем в риге, зарывшись в сено, в принесенные матерью перины. Возле нас, глубоко в сене, стояло ведерко с молоком и эмалированная миска с жареной курятиной и крольчатиной. Просыпаясь, мы ели мясо, пили молоко и, бросив за спину обглоданные кости, опять зарывались в перины.

Матери наказали, чтобы она никому, даже ближайшей соседке, не заикалась о нашем возвращении. Когда на другой день около полудня мы стали одеваться, нам казалось, будто мы и не воевали — те две недели ушли, осыпались вместе с испариной в примятое сено, в пропотевшие перины. Мы колотили друг друга кулаками по спине и по загривку, таскали за чуб, сталкивали ногами с сена на клевер в закроме, хохотали до слез, пытались спеть мою припевку о конокрадах. И впервые за два года я не слышал охотившейся под стропилами куницы и не видел перед сном ехавшего на вороной трехлетке Ясека.

Надев принесенные матерью брюки и свежевыглаженные рубахи, подкованные гвоздями казенные ботинки, мы съехали с высокого сеновала прямо на земляной пол. Наперегонки, распевая во все горло, с шумом ворвались в дом, что даже дверь застонала под ударом плеча. Час спустя, раздевшись догола, мы плескались в лохани, вынесенной в другую комнату. Намыливая Моисею спину и поливая ему голову теплой водой из кружки я заметил, что на его обритой саблей голове появился легкий пушок. Правда, он по-прежнему напоминал парнишек с тесного хутора, их, бывало, в долгую засуху брили наголо, мазали голову гусиным жиром и заставляли целыми днями стоять на коленях у придорожной часовенки и петь покаянные псалмы. Только от головы Моисея не шел пар и не веяло от него близкой грозой.

Отмытые дочиста, пахнущие простым мылом и железистой водой, сидели мы за столом, прихлебывая из глиняной миски куриный бульон. Мать, присев на низенькой скамеечке у печки, смотрела на нас пристально, словно у нас вот-вот вырастут крылья.

За обедом мы наелись, как прелаты в день храмового праздника, даже ремни распустили на туго набитых животах. Потом вышли в сад покурить. Сидя на лавочке среди мальв, мы глядели на пустошь под облетевшими ракитами, на дальние холмы за Вислой, они колыхались в воздухе, как золотая ткань на вишневых кроснах. Тогда только, увидав холмы за Вислой, вспомнил я про Ясека из той деревни, где звонко ржали краденые кони. Прикрыв глаза, я увидел Стаха. Мне казалось, он стоит прямо возле сада, возле ивового плетня, поднимается на цыпочки, стараясь сорвать красное яблоко. Я не выдержал и, встав с лавочки, отправился в самый дальний угол сада, к яблоньке, усыпанной красными плодами. С нижней ветки сорвал яблоко, обтер с него осеннюю дымку и протянул руку за плетень. И не заметил, что за мной стоит Моисей. Прежде чем я успел спрятать за спину руку с яблоком, Моисей взял его у меня и вонзил в него зубы.

Я не сказал Моисею, кому нес яблоко. Но на всякий случай подошел к яблоньке и, ухватившись обеими руками за тоненький ствол, тряс ее до тех пор, пока с самой верхней ветки не упало последнее яблоко. Моисей, не в силах выдавить из себя ни слова, стоял, разинув рот. Я сказал:

— Это тебе. Отвезешь старикам. И скажешь, что был в раю, в той самой вашей земле обетованной. И что войны не было. И ни словечка не скажешь о Стахе. А теперь пойдем побреемся. Люди нас заметят, станут приходить. А у нас такой вид, словно мы у черта на куличках побывали.

Мы брились в саду, глядясь в вынесенное из дома зеркало. Но я не ставил его, наученный горьким опытом, ни на колодезном срубе, ни в ветвях яблоньки. Мы его держали по очереди. Когда я, намыленный, с выправленной на ремне бритвой, встал перед зеркалом, которое обеими руками держал Моисей, он откинул голову, усмехнулся и сказал:

— А может, станцуешь? Станцуй, Петр. Ты так хорошо танцуешь перед зеркалом. Станцуй, пока никто не видит. Пусть будет как раньше. Как после гулянья. Ну, станцуй, Петр.

Я сбегал домой. Принес почерневшую — ею резали яблоки — саблю. И свистнув в два пальца, вступил с поднятой над головой саблей в польку, которую напевал Моисей. Я видел, как в зеркале, стократно отражаясь, сверкает надо мной сабля. Моисей пел все задорнее, посвистывал в два пальца, вел меня в танце, держа в объятиях зеркало. И в этом танце я снова рассекал саблей руки шваба, можжевеловый куст и гусака. И снова проводя саблей прямо по коже, сбривал Моисею пейсы и курчавые волосы. А когда я увидел в зеркале себя всего в ветках, унизанных яблоками, в золотившихся ракитах на пустоши, посреди колыхавшихся за Вислой холмов, когда я задел саблей небо над соломенной крышей Хелиного дома и над соломенной крышей Марысиного дома, тогда, остановился. Отбросив назад саблю и утирая пот с лица, я стал бриться.

Побрился, умылся, зачесал волосы набок, прихорошился, как барышня к венцу, и в первый раз после возвращения домой вошел в конюшню. Лошади, прядая ушами, фыркая, с тихим ржанием совали мне под мышки морды, похожие на деревянные короба. Но втянув ноздрями воздух поглубже, мотали головами. Видно, кроме знакомого им запаха заваленной сеном риги, источенного короедами дома, разогретой на солнцепеке земли, чуяли лошади во мне запах чего-то или кого-то чужого. Сначала я думал, что это из-за стоявшего поблизости Моисея. Но лошади беспокоились и после того, как он вышел из конюшни. Только когда я стал вынимать из корзины и совать им в оскаленные зубы початки кукурузы, чесать их за ушами и причмокивать губами их любимую лошадиную молитву, они по очереди закинули мне на плечи головы и, прикрыв глаза, с наслаждением заснули. То же самое творилось со скотиной и собакой.

Осмотрев хорошенько хозяйство, проверив, в порядке ли плуг и бороны, я сел с Моисеем на выщербленном дождями пороге дома. И подумал, что завтра надо выехать в поле. Правда, за последние недели не выпало ни капли дождя, и дымные поля затвердели, как закаленное железо, но уже ни на один день нельзя было откладывать сев и уборку картофеля. Когда мать появилась на пороге, я попросил ее протравить в чулане на снятых с петель дверях меры две зерна. Наутро, как рассветет, я собирался выехать на поле у терновника.

К вечеру, с первой звездой, начали сходиться соседи. От матери я уже знал, кто из наших деревенских и из нашего прихода вернулся. Говорили, что где-то под Львовом погиб единственный сын прежнего солтыса с Дунайца. Из чулана я принес оставшуюся бутылку водки. Соседи повынимали по бутылке из-за пазухи. Когда нам и этого не хватило, кто-то из подростков сбегал в лавку за малагой.

Выпивая, мы разговаривали о войне, о немцах — в деревне их, правда, еще не было, но их видели в окрестных местечках. Когда узнали, что это Моисей сбил над Тарновом немецкий самолет, его стали разглядывать, как святого Георгия, который сошел вдруг с витража в костеле и появился в нашем доме. Его гладили по рукам, хлопали по плечу и чокались с ним чаще, чем со мной.

В горнице было почти темно от махорочного дыма, когда, споткнувшись о порог, приковылял на деревянной ноге дедушка Якуб. Я уступил ему место за столом, сев на разобранной постели. А он достал из плиты огонька, раскурил трубку, оперся на палку, выстроганную из вишневого сука, наклонил голову набок и принялся внимательно разглядывать меня. Я старался не смотреть на него. Но он поймал мой взгляд, когда я подавал ему стаканчик с малагой. Взял стаканчик, посмотрел на свет, но к губам не поднес.

— Видишь, сынок, хотел бы выпить за твое здоровье. Но сначала ты должен показать мне мою любимицу. Ты ее не потерял? В воду не бросил? В навозной жиже не утопил?

Все глядели на меня. Осторожно, чтобы не споткнуться, я вышел в сени. В голове у меня уже порядком шумело. И тут я вспомнил, что, забрав саблю из сада, отнес ее в чулан и засунул в сусек с пшеницей. Когда я внес саблю в горницу, на ее клинке покачивалась соломинка. Я сдул ее. Соломинка, кружась, упала с сабли на раскаленную плиту. Сгорела. Я вытер клинок о рукав рубахи и подал саблю дедушке Якубу. Он провел по острию большим пальцем, твердым и обожженным оттого, что он постоянно набивал им трубку, а потом, поднеся потемневший клинок к носу, стал обнюхивать саблю, как живую.

— Хлебом пахнет и яблоками. Так ты, сынок, хлеб ею резал и яблоки рубил? А может, ты в пекарне отсиделся, в саду пролежал и на войне не был? Я тебе ее на войну давал. А ты моей сабле ни крови понюхать, ни напиться не дал. Не послушался ты меня, сынок. Я ведь яснее ясного говорил, чтобы ты помнил, как «Отче наш»: за Франца-Иосифа, за Витоса нашего, за господа бога руби их наотмашь!

И дедушка Якуб, тряся птичьей головой, вне себя попытался сломать саблю узловатыми руками. А когда у него ничего не получилось, он встал и хотел переломить саблю о деревянную ногу. Никто и оглянуться не успел, как дедушка Якуб, потеряв равновесие, упал на пол. Рядом с ним подскакивала и звенела почерневшая сабля. Мы с Моисеем подняли дедушку Якуба, подхватив его под мышки. Он вырывался, хотел уйти домой. Но нам удалось успокоить его и опять усадить на табуретку. Когда Моисей рассказал, как я рубанул саблей немца, у дедушки перестали трястись узловатые руки и птичья голова.

— Как же это было, расскажи скорее. Он за пулеметом, лапы на гашетке, мясистые лапы, красные, как свекла, с голову телячью, а ты к ним на брюхе в траве подползаешь? А как ты увидел их на пулемете и они с теленка, с вола показались, ты тогда тихонько оперся на локте, занес мою саблю и хватил по лапам? А тех двоих что же сразу не прикончил? Так их и оставил, даже не царапнул? Вот тут сплоховал ты. Ведь они, пожалуй, и сюда припрутся. А когда припрутся, удирай скорее. Хоть к кроту под землю, хоть в дупло к пичугам, хоть к мышатам в норку удирай и прячься. Ведь тебя узнают. И в толпе отыщут. На суку повесят, глазом не моргнувши. Те, кто смерть почуял, что из твоей сабли на них посмотрела, пальцем поманила, до второй до смерти ее видеть будут, и все будут видеть на твоем лице, Петр.

Сказав это, дедушка Якуб взял у Моисея из рук саблю, поднес к губам и поцеловал. А отдавая обратно, наказал:

— Раз ты с ней сошелся, пусть тебе послужит. До конца, покуда последнему швабу ты хребет не сломишь. Ты о ней заботься. Песком и золою отчисти до блеска, чтобы смерть в ней искрой слюдяной сверкала. А прежде чем в сено ты клинок запрячешь, по нему пером ты проведи сначала. Вороновым черным, сперва намочивши его в постном масле. И пером сокольим по клинку пройдись ты, чтобы сабля стала быстрою и легкой.

Относя саблю в чулан, я услышал, что кто-то на цыпочках убегает от входной двери. Я повесил саблю на зуб бороны и, пройдя через горницу, изо всех сил хлопнул дверью. Потом притаился в сенях. Скоро я услышал, как этот «кто-то» выходит из сада и крадется к порогу. Когда он был у двери, так что я слышал его учащенное дыхание, я распахнул дверь настежь. Этот «кто-то» вскрикнул, споткнулся и упал к моим ногам. Я наклонился, мои руки наткнулись на косу.

— Хеля! Это ты?

— Ох, боже мой, Петр. Подожди-ка, Петр. Дай отдышаться. Как ты меня напугал!

А руки мои уже скользили по ее круглому лицу, по ее шее, по плечам, по светлой косе. Она, спрятав голову мне под мышку, осторожно, палец за пальцем, прикасалась к моей шее, к моему лицу. Мы прижались друг к другу, крепко обнялись и, не говоря ни слова, вошли в сад. Только в саду, подняв голову из-под моей руки, но все еще держа в ладонях мое лицо, она посмотрела мне в глаза. Я хотел приподнять ее, вынести из-под яблони под звездное небо и поцеловать, но она не далась, выскользнула из рук.

— Что с ним, Петр? Скажи, что с ним?

Я отодвинулся от нее, прислонился спиной к яблоньке и стал рыться в карманах, ища курево.

— Он был здесь, Хеля. Сегодня был в полдень. За тем плетнем стоял. За яблоком тянулся. Но не дотянулся, не смог. Ты же знаешь, он ростом не вышел. Я подошел туда да сорвал яблоко. И руку с яблоком через плетень протянул. Но он яблока не захотел.

— Не захотел? Что ты болтаешь, Петр?

— Может и захотел — слюну-то проглотил. Губы пересохли, пить ему хотелось. Только яблоко не мог он взять с моей ладони. Никогда ему не взять ни одного яблока.

Хеля, прижимаясь ко мне, встала на цыпочки и потянула меня за чуб. Я стоял выпрямившись, подняв лицо к усеянному звездами небу. Хеля изо всех сил дергала меня за волосы, пока не притянула мое лицо к своему. Она целовала сначала мои ключицы, потом адамово яблоко, подбородок, губы, глаза и снова глаза, губы, шею и мои руки, скользившие по ее лицу.

— Так он не захотел яблока? Не захотел, Петр? Но ты-то хочешь, правда ведь, хочешь? Подожди, Петр, сейчас я тебе его подам. О боже, куда же подевались яблоки? Их днем тут столько было.

Я ударил ее по руке, протянутой за яблоком. Одновременно метнулась в темноту ветка, упало яблоко, и сразу после этого куда-то на золотые холмы за Вислой скатилась звезда. Дочка солтыса, тихонько всхлипывая, села на землю.

— Чего ты от меня хочешь, дурочка? Мы на войне были. А с войны всегда кто-нибудь не возвращается.

— Но ты же вернулся?

— Я вернулся, чтобы сказать тебе, что там, на Дунайце, когда из осиновой сердцевины выступило лицо, Стах в меня целился. И еще чтобы тебе сказать, что я тоже стрелял не в дерево.

Солтысова дочка встала с земли. Приблизилась ко мне. Я пятился от нее, пока не наткнулся спиной на яблоньку.

— Ну, видишь, Петр, видишь, какой ты! Ты еще тогда его убил. Тогда. И тебе посчастливилось. Война тебе на руку оказалась. Ты его увел на войну и там, на войне, чтобы не на тебя сказали, чтобы не на тебя у костела пальцами показывали, чтобы не тебя в тюрьме сгноили, его и убили. Но ты не бойся. Я никому не скажу. Я же тебе говорила, а как будешь королем, буду королевой, а как будешь палачом, палачихой буду. И будем купаться голышом в пруду, и в реке в чем мать родила купаться станем. И не в темноте, как тогда на огородах. В самый полдень, при всех. Ты стыдиться не будешь? Правда не будешь? Ведь чего тебе стыдиться? Все твое — при тебе. Только ты должен сукно красное приготовить. Много сукна, Петр. И выстелить во всей округе сукном дно каждого озерца и все-все пруды. И Дунайец, и Вислу. А потом, Петр, я тебе сыночка рожу. Рожу тебе, Петр, котеночка пушистенького. Щеночка миленького, палачоночка любименького, Петр ты мой, Пётрусь.

Я привлек ее к себе и, взяв за подбородок, поцеловал в губы. И проводил по лицу ее, по шее сухими, как щепка, губами, и грыз губы ее, пока не стало солоно на языке, пока она не вскрикнула. Под руками моими дрогнули ее груди. А горло мое было пронзено ножом, низ живота разболелся. Страшась своего горла, и живота, и рук своих, блуждавших по ней, и этого щеночка, котеночка, палачоночка, отодвинулся я от Хели. И тогда она снова заговорила:

— Как же это, Петр, Пётрусь? Ты знал, что он в тебя целился и хотел тебя у меня убить, и ты не сказал об этом ни слова? Значит, полуживой, с лицом, выбитым пулями в осине, ты на войну пошел и не пришел со мной попрощаться? А раз ты не пришел со мной попрощаться, я подумала о Стахе. Видно, из-за этой моей думки он там и остался. Ведь как подумаешь о ком-нибудь и ничего ему не дашь — ни яблока, ни кружки воды хотя бы, так он не знает ни про яблоко, ни про воду, и ему не за чем возвращаться. И о тебе я думала. Но ты же не привел попрощаться, вот я и думала, что ты уже выпил воду, съел яблоко, утолил жажду и тебе не хочется второй кружки воды, второго и третьего яблока.

Скрипнула дверь. Я потянул солтысову дочку дальше в сад. С порога меня звал Моисей. Поцеловав Хелю в глаза, я взял ее на руки и перенес через плетень. Пока я кричал Моисею:

— Ничего со мной не случилось. Просто башка побаливает. Сейчас вернусь! — Хеля успела мне шепнуть, что завтра ночью придет ко мне на сеновал.

Было уже поздно. Когда я посмотрел на звездное небо, Большая Медведица, стоявшая с вечера над ракитами, вскарабкалась на верхушки сада. Вернувшись в дом, я поговорил с соседями о всякой всячине, но, как только кончилась малага, они, похлопав меня и Моисея по спине, разошлись по домам. После их ухода мы помогли матери убрать со стола и вышли в сад. Выкурив по цигарке, забрались в ригу. Прежде чем уснуть, мы договорились, что завтра с самого утра отправимся на поле у терновника. Объезжая деревни, напрямик, лугами и лесом я отвезу Моисея в местечко.

В риге было еще темно, когда мы выбрались из перин и душного сена. Вдвоем быстро управились с лошадьми и возом и уже через четверть часа были готовы в дорогу. Конюшня дышала теплом, как хлебная печь. Я вывел лошадей оттуда, они стояли под яблоньками, уже обожженными первыми заморозками, и от них поднимались белые облака. В плетеном кузове на вязанке сена сидел Бурек и обнюхивал, словно кость, лежавший поперек вязанки кларнет. Казалось, он вот-вот возьмет его в передние лапы и заиграет ему одному известный собачий псалом.

Набросив на плечи шинели, мы стояли, покуривая махорку. Моисей, подойдя к возу, развязал вещевой мешок, проверяя, все ли захватил с собой. Видно, чего-то недоставало — слишком долго он возился.

— Тфилим, мои тфилим[7]. Ты, Петр, не видал, куда они девались? Я же не могу вернуться домой без тфилим и с остриженной головой. Это хуже, чем самому стариков заживо в гроб уложить.

Втоптав окурки в траву, мы вернулись в ригу. Несколько раз перерыли перины и сено под ними. Тфилим не было. Не было их и ниже, на клевере, где вчера Моисей, стыдливо выбравшись из-под перин, долго и горячо молился. Я успокаивал его, как мог. Он повеселел только тогда, когда я пообещал, что, приехав с поля, еще раз перетрясу все сено.

Мы ехали без этого ковчега завета, напоминавшего квадратное яблоко, без этого Соломонова храма, полного радостных, покаянных и воинственных псалмов, полного диких зверей, пронзенных копьем, зарубленных мечом в лесу, в степи, в пустыне и в небе. Позвякивали удила, пес, опершись передними лапами о край плетенки, облаивал птиц, вылетавших из утренней зорьки. Сквозь спицы колес пересыпался глубокий песок проселочной дороги.

Мы заговорили только посреди лугов, когда над чуть заметным, а точнее, едва ощутимым лесом воздух стал прозрачным, как осенняя река. Но разговор у нас не клеился: Моисей то и дело возвращался к потерянным тфилим, а я не мог забыть вчерашних слов Хели. Здесь, на лугах, впервые (не считая вчерашнего и позавчерашнего сна) увидел я в себе, прикрыв глаза, Марысю. Но видел я ее не на гулянье, не у реки, не идущей с высоко поднятой головой под ракитами. Она все время являлась мне в березовом лесочке, убегавшем с моим криком. И подавала мне ведро с парным молоком.

Мне не хотелось вспоминать березового лесочка, не хотелось вспоминать, как он убегал с моим криком, как убегал по похожему на гашеную известь березняку раненый Стах, и я запел. Ко мне присоединился Моисей, а потом стал повизгивать и метаться в плетенке пес. Ехать по пустым лугам и петь под собачий визг было смешно, и я огрел пса кнутом, схватил за загривок и сбросил с воза. Пес побежал перед дышлом, подпрыгивая к мордам лошадей.

Петь мы перестали только в лесу. Нас заглушал стук колес на лесной дороге, перевязанной в песке тысячами корней. В лесу стук окованных колес слышишь во сто крат сильнее: в дубраве — так, в ельнике — иначе, а на полянках, где папоротник, — совсем по-другому. Да и лес этот, хоть и рос в низине и дымился болотцами и смолистыми одноглазыми озерцами, напоминал нам жешовские леса, бегущие с пригорка на пригорок. Вот мы и прислушивались, не звякнет ли сабля, зацепив ореховый куст, не гоготнет ли задетый ею гусак, не отзовется ли сойка над затаившимися в молодой поросли беглецами.

За лесом надо было проехать через маленький хуторок. К окрестным деревням он не относился. На этот хутор почти никогда никто не приходил и не приезжал. И вспоминали о нем в управе и в соседнем приходе только во время сбора налогов и податей. Люди из окрестных деревень тоже не очень-то хорошо знали, сколько там домов, сколько взрослых и детей. Никто не ездил туда на свадьбы, гулянья и крестины, ведь наши там не женились, не зная, с какой присказкой и бутылкой туда ехать и каких сватов засылать. Хуторские тоже не торопились приходить в соседние деревни. Мы их и не видали нигде, кроме Моисеева деревянного местечка.

Узнать же их можно было сразу. Ранней весной, кроме березовых веников, кистей из просяной соломы, украшений из отцветшего камыша, изготовленных к вербному воскресенью, и сосновых кропил, они продавали фигурки, вырезанные из дубового и букового дерева. Никто не хотел их покупать: они не были похожи ни на святых, ни на простых людей, ни на рыцарей и королей со скипетром и золотым яблоком-державой. Все было перемешано в этих фигурках. И еще в них можно было увидеть что-то от зверей, от птиц и от трав — от всего понемногу.

На хуторе и молились будто бы не так, как в соседних деревнях. Правда, верили в похожего бога, но не считали, как мы, что его давным-давно здесь нет, что он может присниться, но не сумеет даже мизинцем задеть ни воду, ни воздух. Получалось, что, хотя их бог и не живет уже на хуторе, но еще теплый отпечаток его тела остался в сене и в овсяной соломе, где боги любят поваляться, когда бродят по свету. Будто бы бога ихнего спящим застал и унес оттуда и до сих пор носит по окрестным лесам дедушка или, самое большее, прадедушка этого хутора.

Вот почему парнишки с обритыми наголо и натертыми гусиным жиром головами стояли на коленях во время засухи у придорожной часовенки, вот почему святые образа мокли в речке на лесной опушке до тех пор, пока на предновье не звякнет, бывало, в озимом ячмене серп и не покатится по столу каравай, остистый, как барсучья шерсть; вот почему, едва родится ребенок, его несли в лес, завернув в свяченые травы. Да еще хутор весь был обнесен оградой, а вернее, частоколом. Между очищенными от коры осиновыми колышками была протянута цветная тесемка. Тесемку хуторяне будто бы получили от усадебного черта, поймав его в то время, когда он огромной мотыгой прилаживал их луга к бароновым. С тех пор тесемка охраняла хуторян от ведьм, что отнимают у коров молоко, высасывают у скота мозг из хребтины, превращают телят да жеребят в страшилища.

Все это мы помнили и поэтому так рано отправились в местечко. Правда, мы могли ехать кружным путем через деревни, но так было бы дальше и опаснее — туда вел тракт, на котором иногда появлялись немцы. Лучше уж рискнуть и поехать через отгороженный от белого света хутор.

Когда мы доехали до развевавшихся на ветру тесемок, я сошел с воза, выдернул из земли два колышка и кивнул Моисею. Лошади со ржаньем и фырканьем, словно чуя поблизости волка, протащили воз. Я вбил колышки обратно и на бегу вскочил на сиденье. Мы въезжали на хутор.

На небе и на земле все было тихо, как во мху, как в пуху птичьем. Даже в приоткрытых коровниках, из которых поднимались клубы пара, не слышались ни хруст сена, ни звяканье цепей, ни сонные коровьи вздохи. Только в ольшанике, что переходил в дубняк, булькала, переливаясь из пруда в пруд, вода. И над этой водой все сверкало, словно невидимая конница выхватила из ножен тысячи сабель.

Когда мы подъезжали к прудам, Моисей ткнул меня в бок.

— Петр, Петр, посмотри-ка, что там творится.

— Ну что еще эти чертоловы выдумали?

— Сдается мне, Петр, что это похороны.

— В такую пору? Без хоругви? Без отпевания?

— И гроб какой-то чудной.

— Вроде бы горбатый, Мойше?

— Как будто горбатый. Доски у них, что ли, покоробились?

Я хлестнул лошадей, чтобы опередить похороны, они приближались к проселочной дороге. Но лошади, завидев идущих от лесочка людей, заартачились. И прежде чем мы доехали до лесочка, люди, провожавшие гроб, уже перешли с просяной стерни на песчаную дорогу. Через несколько шагов мы застряли в середине процессии. Мы обнажили головы.

Только теперь, разглядев как следует горбатый гроб, я вспомнил увечного старичка с хутора. Его чаще всего видели на ярмарках: он продавал затейливые фигурки. Кроме фигурок, он продавал девчатам и хлопцам берестяные коробочки с какой-то травой, истертой в порошок. Достаточно будто бы весной на ранней зорьке выпить щепотку этой травы с кружкой березового сока, чтобы ночью, во сне, увидеть суженого или суженую. У старичка был горб и спереди, и сзади, некоторые верили, что стоит прикоснуться к нему, чтобы дети рождались стройные, как тополь, как мачтовая сосна. Кажется, моя мать, глядя, как я в саду задеваю чубом за ветки, обмолвилась, что, когда она была мной тяжела, то на ярмарке, украдкой от отца, коснулась рукой горбатого старичка.

Видно, этот старичок и помер. И теперь его хоронят. Но почему в горбатом гробу? И гроб-то горбатый и сверху и снизу. Правда, на увечье старичка и глядеть было страшно, но уж на гроб досок жалеть не стоило. А то его увечье после смерти еще больше в глаза бросалось. Размышляя обо всем этом и удерживая напуганных лошадей, я и не заметил, как к возу подошло несколько человек.

— Почему же, братья, вы на скорбь людскую так чудно глядите? Глаза на лоб лезут, кадыки трясутся, словно вас собрались на суку́ повесить. Человек увечный, жизнь увечно прожил и с увечьем номер. Хоронить такого и не след иначе.

— Они, отец, ничего не поймут, толкуй им хоть три дня и три ночи. Они оттуда, с Вислы, с реки. Там все по-другому: черное там станет после смерти белым, квадратное — круглым и прямым — кривое. Так что вы напрасно, отец, удивились.

— Что ж тут не понять-то? Да ведь тут все ясно. Молотком кривого жбана не поправишь. И зачем стараться? Молоко в нем будет стоять, сколько надо, и мед в нем забродит, сметана закиснет. Лучше, чем в тех круглых, расписных, красивых. Так и с человеком. Мы-то не видали, о чем его думки да что ему снилось. А что он надумал да руками сделал, то легкое было, как перо соколиное, как крыло ястребиное. И раз оно жило в том увечном теле, и подавно надо проводить с почетом то, что здесь, на свете, от него осталось. И вот так же точно, как оно осталось. Наш такой обычай. И вам надо тоже, раз вы к нам попали, по-нашему с братом увечным проститься. Сойдите-ка с воза. И с братом увечным, а кто знает, может, и первым из первых во господе нашем, проститься придите.

И мы пошли за говорившим без умолку стариком к горбатому с двух сторон гробу. Подойдя, мы хотели стать на колени, но нам не позволили. Взяли только каждого из нас за левую и правую руку и провели нашими руками по сосновому дну и по осиновой крышке. А когда мы опустили руки, старик сказал:

— И разгладились за тобою воды, горы и долины, сукно и шелк, шерсть и небеса, и твое увечье, брат, разгладилось. И будешь ты на небе стройным, как сосна, как заря, что ясным столбом встает над пшеницей.

Сказав это, старик сделал нам рукой знак, что мы можем уйти. До самого местечка мы ехали молча. Только проезжая мимо первых домов, крытых соломой, заговорили об этих похоронах.

— Знаешь, Петр, я хотел бы, чтобы меня так хоронили.

— Что ты чепуху городишь, Мойше? Так хоронить?

— Да, так. Только не в горбатом гробу, как того бедолагу, а в контрабасе, Петр. Ты что на меня так смотришь? Я же говорю: в контрабасе. Ну, в нашем семейном контрабасе, в том, что сейчас у Исаака. Я тоже на нем играл. Я первый на нем играл, ведь я самый старший, Петр. А потому в контрабасе, чтобы видно было, что я часть его и скрипки часть тоже, и семейного оркестра нашего.

Я еще успел двинуть его по шее, чтобы он перестал нести чушь, и тут мы подъехали к его дому. В приоткрытых дверях стоял Абрам Юдка, в ермолке, в накидке на плечах. Он вскрикнул, всплеснул руками и исчез в сенях. Но Моисей еще не соскочил с воза, а отец уже вприпрыжку бежал к нам. Возле воза они крепко обнялись, прижались друг к другу. Потом отец отодвинул от себя Моисея и, гладя его по щекам, по рукавам шипели, по покрытой пушком голове, зашептал:

— Ай, Мойше, Мойше. И это ты, мой сын первородный, оставил отца, братьев оставил. Один туда пошел. И вот как получилось. А ведь я говорил, Мойше. Я таки тебе говорил, сынок. Там одному не справиться. На такое большое войско нужен-таки семейный оркестр.

14

И на следующий день я не нашел тфилим. Я не нашел их ни той осенью, ни той зимой, хоть и перетряс чуть ли не по горсточке все сено и весь клевер. Каждый раз, нося охапки сена лошадям и скотине, я проверял, нет ли в нем этого маленького ковчега завета. Даже мать просил поискать его.

И Хеля на следующую ночь не пришла, хоть и шепнула мне в саду, что придет. Вот я и ждал ее ночь за ночью. Возле своей постели в сене насыпал самых лучших яблок: когда она придет, нам будет что погрызть, как тогда в дедовом саду, как после возвращения с гулянья. И хотя становилось все холоднее (начались такие заморозки, что по утрам я выскакивал из-под закостеневшей перины), я все тянул и не перебирался спать в дом.

Хелю я не видел и днем. Она будто старалась не попадаться на глаза. Лишь несколько раз удалось мне ее заметить — то у костела среди ровесниц, то сквозь ветки сада, то сквозь ракиты. Но я не сумел подстеречь ее под ракитами, на дорожке в лавочку, чтобы положить руки ей на плечи, дернуть за косу и поговорить. Правда, я, как и все, был тогда занят севом и уборкой. А когда кончилась страда, мне неудобно было по ночам бродить под ее окнами, чтобы углядеть ее в доме, подождать, пока она выйдет в облетевший сад.

Как и все мужики, я ходил тогда в лозняк или лез в пробиравшуюся сквозь камни реку, чтобы из брошенных там войсковых повозок, орудийных ящиков и пушек выудить кое-что и притащить домой. Обычно это была мелочь: обломки металла, винтики, тележные вальки, гужи, но иногда попадалось вполне подходящее колесо для телеги, листовое железо от брони, годное на лемеха для плуга, дубовое дышло, седло. Больше всего меня обрадовали вытянутые из песка, из ила две винтовки, несколько ящиков с боеприпасами, порядочная связка ручных гранат и маленький, как игрушка, шестизарядный офицерский револьвер. Оружие я принес домой ночью, петляя задворками, и, разворошив сено, спрятал в самый низ.

Какой-нибудь месяц спустя после возвращения, а может, и позже, когда я уже решил в конце недели перебраться спать в дом, потому что в лесу и в саду вот-вот могла наступить зима, я, лежа под периной и заложив руки за голову, размышлял об угревшемся в сене подо мной оружии и вдруг услышал, как в риге тихонько скрипнула дверь. Сначала я подумал, что это пес набегался по двору и соседним полям, устал и промерз до костей, а теперь пытается попасть в ригу и зарыться у меня под боком в сено. Но когда вместо поскуливанья и царапанья я услышал тихое-тихое дыхание и осторожные шаги к моему закутку, я замер.

Я не сел и не вскрикнул. Даже не вынул рук из-под затылка и не шевельнул ни единым пальцем. Я слышал только, как все глубже в сено уходит моя кровь, как каждый стебелек все торопливее дышит, и почти давился все чаще вздрагивавшим в горле адамовым яблоком. А этот «кто-то», не в силах подняться на высокий сеновал, карабкался на четвереньках. И когда «кто-то» был в трех-четырех шагах от меня, я знал уже, что это Хеля.

Но хотя я больше месяца ждал ее прихода, я не окликнул ее по имени и не выскочил из-под перины. Не потому, что мог бы напугать ее. Вообще-то я любил подкрасться к ней и неожиданно обнять обеими руками. Тогда я чувствовал, как под моими сплетенными пальцами в ней все вздрагивает, а воздух пронизывает ее визг. Теперь же, верно потому, что я так долго ждал ее, я не шевельнул ни одним пальцем — мне хотелось знать, как она станет подходить ко мне. Ведь раньше, прежде чем мы нашли друг друга в августовских садах, я столько раз видел во сне, как она идет по сену, как лежит возле меня и тихонько дышит у меня под боком.

И сено уже не нашептывало только ему известные молитвы, полные трав, молока и сна. Мне казалось, что сухое дыхание сена, его птичья, звериная, травяная речь вдруг прервались. Но зато все отчетливее слышал я, как в каждом стебельке стучит моя кровь. И еще слышал, как к стуку крови примешивается прерывистое дыхание Хели.

А она уже была рядом со мной. Я закрыл глаза. Но и с закрытыми глазами по-прежнему видел, как светила сквозь дыру в крыше вечерняя звезда. Тем временем Хеля, видно освоившись в темноте, вела руками по перине, чтобы найти мою голову. Но меня она не коснулась. Забраться под перину и прижаться ко мне она тоже не смела. Она легла рядом, на сено, теплое от моего тела. А когда тепло моего тела согрело ее, она протянула руку. Но не положила ее мне ни на голову, ни на лицо. Сквозь ресницы я видел, что ее ладонь медленно скользит по перине. Когда безымянный палец коснулся моего горла, Хеля замерла.

Я пошевелился, будто выходя из сенного сна. Но не открыл глаз, не вынул рук из-под затылка и не сказал ни слова. Только едва-едва, чуть дыша, опираясь на пятки и локти, придвигался к Хеле. И ее рука, палец за пальцем, скользила по моему лицу. Она уже была на губах, на глазах, на лбу. Так, притворяясь, что мы просто снимся друг другу, ночной поре и сену под нами, мы лежали бедро к бедру, голова к голове. Лишь когда тепло улетело из-под перины и Хеля задрожала, я сделал вид, что с трудом просыпаюсь. Я вздохнул и вынул руки из-под головы. Молча обнял Хелю и привлек к себе.

Я раздевал ее, застежка за застежкой, крючок за крючком. А когда раздел и под моими руками вздрогнули два живых зверька, два золотых ранета, сено под нами, глубиной в три человеческих роста, незаметно стало августовским прудом, белым и сонным от ее наготы. Но здесь, на сене, мне не пришлось ее укрощать, как весеннего жеребенка. Когда меня все сильнее охватывал жар ее наготы, сонное и золотое лето девичьего тела, единственным, что напоминало тот полный наготы пруд, была ее молитва, которую она читала все быстрее, почти выкрикивала. И мне казалось: возле меня не девушка, а те люди, что поют под сухим, выгоревшим небом, просят дождя, те увечные, с заросшими бельмом глазами, что в день храмового праздника молят о свете, и те женщины, высохшие как щепки, что ползут на коленях с пригорка на пригорок, держат над головой белые камни и поют песнопения о Младенце на сене.

Она молилась (так бежит ласочка по заснеженному плетню, так подстреленный горностай переплывает реку), и в ее молитве говорилось, что руки мои видят и слышат, руки мои и слепое тело мое, и глухое до сих пор тело мое, и безумное тело мое, и глупое, как весенний воробей, тело мое знают о ней больше, чем могла она подумать, когда пела в костеле, подумать, когда была и в поле, и в реке, и на сене. Ведь тогда за девушек, за их наготу думает только сон.

Я застыдился со молитвы. И еще больше застыдился своего тела. Но напрасно я стыдился — это было уже не мое тело. Я, правда, слышал еще себя в нем и видел себя в нем, яснее даже, чем возле Ясека, когда мы крали коней, и возле Стаха, когда мы купались в сентябрьской реке, но я не был уверен, не слышит ли моего тела, кроме меня, еще тот, кто стоит рядом, и тот, кто тайком поселился во мне.

Поэтому, не в силах справиться с тем, кто смотрел на меня, и с тем, кто выглядывал из меня, я отодвинулся от Хели и от молитвы, которую она все еще шептала. И чтобы ничего больше не слышать, положил руку ей на губы. Но это не помогло. Ее молитву шептало, правда тише, словно в лесу под папоротником, сено, глубиной в три человеческих роста. А когда умолкало сено, начинал шептать клевер. За клевером — пшеница, овес и просо. Вскоре все вокруг повторяло девичью молитву.

Чтобы не слышать той молитвы, что была белее инея, серебрившегося на всем вокруг, я убрал руку с лица Хели и засвистел в два пальца так громко, как только мог. Хеля перестала молиться, вскрикнула и крепко прижалась ко мне. Куница, охотившаяся под самой крышей на воробьев, шмыгнула в высоко уложенную солому. Залаял пес во дворе, заржали кони у яслей. Огромные соломенные губы: сено, клевер, овес, просо и вся рига — перестали молиться. И мое тело, израненное и пронзенное, как то тело — сначала пальцы, потом ладони, потом ноги, — стало опять моим. И никто, кроме меня, не смотрел ни на меня, ни из меня.

— Что случилось, Петр? Зачем ты так свистнул? Кто тут был? Я слышала, как он убегал по сену и по соломе. И сейчас слышу, как бежит босиком по первому снегу, по пустоши, по небу. Скажи мне, Пётрусь, кто к тебе ходит, кого ты боишься. А может, ты мне свистнул? Да нет, видно, не мне. Я ведь была с тобой и в тебе была, вся-вся, целиком, до последнего мизинчика, до последнего волоска в косе.

— Да ну, просто так свистнул. От радости, что ты пришла. Дождаться не мог, когда придешь. Уже в дом перебраться хотел. Ведь зима на носу. По утрам вставал весь в инее. Если бы ты через неделю пришла, я совсем закоченел бы. Дождаться хотел. Решил, в дом перейду спать после первого снега. Думал, как ты придешь, так и первый снег выпадет.

— Петр, я и вправду хотела тогда прийти. Я даже была здесь. Стояла возле риги. Слышала, как ты ворочаешься с боку на бок, как вздыхаешь и как засыпаешь. И слышала, как ты дышишь во сне. Все тише, тише, тише мышиного шороха. А еще я слышала, как ты кричишь во сне, и зовешь кого-то, и говоришь с ним. Вот я и подумала, когда ты свистнул, что тот не только во сне тебе являлся, и…

— Никто мне не являлся, и никто не снился. Выдумала ты все. Видно, тот тебе самой является. И ты сама на того кричишь по ночам, того подзываешь и с тем говоришь. А если уж так хочешь знать, кому я свистнул, скажу тебе. Себе. Себе, потому что меня не было. Не было меня ни здесь, на сене, ни во мне самом. И возле тебя тоже не было, Хеля.

— …и тогда я ушла. И боялась прийти. Думала, что ты с тем, со Стахом, во сне разговариваешь. А кричишь на меня. За все то, что тебе в саду сказала. И вчера тоже тут была. Хотела посмотреть, ходит ли все еще к тебе тот, Стах, и кричишь ли ты на меня по-прежнему. Но ты даже с боку на бок не перевернулся. Видно, сразу заснул. Я долго тут стояла, почти до полуночи. Пока Большая Медведица на лес не забралась. Ведь я решила: если до этой поры не закричишь во сне и ни с кем не будешь разговаривать, смогу прийти к тебе. А иначе мне было бы страшно. Вот и пришла, Петрек. Вот я. И ты тоже здесь. И никого тут больше нет. Ни твоего Ясека, ни Стаха, ни Моисея. И Марыси тоже нет. Правда, нет их, Петр? Ведь они были тут только что? Все были. И всюду. В тебе, около тебя, в сене, в клевере, в пшенице, в малом зернышке просяном. Это им ты свистел. Ты только говоришь, что себе самому свистел. Нет, ты свистел, чтобы испугались, чтобы убежали — ведь ты хотел быть со мной. И не хотел, чтобы они смотрели, когда ты со мной.

— Может, я и на них свистнул. Хотя их никогда, Хеля, тут не было, и сегодня я тоже их не видел. Но, пожалуй я себе свистнул. И тебе. Мне ведь казалось, что нас тоже нет и никогда не было здесь, на сене. Это от радости, Хеля, и из-за тебя.

— Пётрусь, а ты был уже там, у него, за рекой? Ты ведь говорил, что тебе надо побывать там, отнести солдатскую книжку и еще что-то. И сказать им про него все, как было. Ты был там, Петр?

— Был. Сразу же, на третий день. И яблок им отнес. С той яблоньки, что у плетня. Образок им отдал и солдатскую книжку. И рассказал все. И про женщину ту, и про мальчика. Но они ничего не сказали, ни о чем не спросили. Ни слезинки не проронили. И руки на столе держали. Такие же, как у него, только побольше немного. Раз они ни словом, ни руками, ни слезинкой ничего не сказали, я там долго не сидел. Встал, закрыл за собой дверь и вышел на дорогу. А когда уже на дороге был, то услыхал, как дверь открывается и окно и как старик ко мне семенит, а старуха в окне между цветочными горшками всхлипывает. Но я не оглянулся. Тут, чувствую, старик меня за рукав хватает, к себе тянет и шепчет на ухо. Я только и понял, что не надо никому говорить о Стахе. Потому что они ждут. А если скажу и все узнают, то он уже не вернется.

— И ты не говорил никому, Петр? Скажи, что ты никому о нем не говорил. Даже Моисею, даже той женщине, даже тому мальчику. И себе тоже не говорил. Правда, Пётрусь, ты не говорил?

— Чего ты от меня хочешь, Хеля? И какое тебе дело, какое дело старикам, говорил я или не говорил? И так все вижу. Мне и глаз закрывать не надо, чтобы видеть. И сейчас вижу. Он у меня из рук на землю, как сноп, валится. Я в одеяло его заворачиваю. И землей засыпаю.

— Ты его таким видишь потому, что ты его еще раньше, еще на гулянье, над рекой, землей засыпал. А я его по-другому видела. И они, его старики, тоже его по-другому видели. И земля твоя, что та на гулянье, что эта на войне, никогда его для нас не засыплет.

— Тогда зачем ты сюда пришла?

— Как это зачем, Петр? Я же тебе сказала. Ты ведь перестал кричать и говорить во сне. А раз перестал, я испугалась, что ты не помнишь его и его уже в тебе нет. А если его нет в тебе, то нет и во мне, и в его стариках. А когда я пришла к тебе и возле тебя забыла о нем, ты свистнул. Я подумала, что ты ему свистишь. А ты сказал, что свистел не ему, а себе и мне, вот я и испугалась за него. И теперь тоже боюсь.

— Да ведь Стаха нет и не будет, Хеля.

— Чушь ты городишь, Петр. Как это нет? Он есть и должен быть. Пока ты есть. Пока ты будешь помнить, что хотел убить, что завернул в одеяло и землей засыпал. И тебе от этого не избавиться.

— Зачем же мне избавляться? Не твое это дело. И не ходи сюда больше. И не подслушивай. Можешь с ним гулять. Если хочешь, я тебе его фотокарточку дам. Он мне ее на память в тарновских казармах подарил. Ты ее увеличишь. Я видал таких мастеров на ярмарках. Они из самого плохого снимка сумеют даже святого портрет сделать, даже ангела, архангела. Вот и закажи такой портрет, в рамку вставь и носи на серебряной цепочке. Чтобы он с тобой всюду был. В поле и в лесу, на реке и в реке, во сне и за обедом. Чтобы ты с ним никогда не расставалась. А я тем временем буду искать того, кто Стаха убил. И найду его, хоть бы мне всех швабов перебить пришлось. А как найду того, кто Стаха убил, Стах от меня уйдет. А как Стах уйдет от меня, во мне посветлеет, и я смогу петь, лежа в траве над рекой, тебе я об этом не скажу. Чтоб ты никогда запеть не смогла, чтоб ты с ним до самой смерти гуляла.

— А вот и буду гулять, так и знай. А ты их бей, бей их, Петр. Я тебе еще у пруда и на крыше говорила, Петр. Помнишь, что я тебе говорила: а как будешь королем, буду королевой, а как будешь палачом, палачихой буду.

— Помню, Хеля, помню. Никогда не забуду, что ты мне тогда сказала. Сказала, да еще прибавила, что родишь мне кроху, сыночка, котеночка миленького, палачоночка.

— Так вот знай, Петр! Знай это!

15

Было нас человек пятнадцать. Некоторые лежали под яблоньками, грызли яблоки или тихонько посвистывали. Возле в траве валялись винтовки, мокрые от росы. Кое-кто сидел, опершись спиной о яблоньки, держа винтовки между коленями и покуривая спрятанные в кулак цигарки. Все они были передо мной — я сидел на охапке соломы, прислонившись головой к доскам риги. Винтовки у меня не было. Дотрагиваясь рукой до кармана, я ощущал в нем плоский, шестизарядный револьвер, который я достал два года назад со дна реки.

Мы охраняли партизанский штаб. Он совещался в пустом погребе, прикрытом сверху сеном и необмолоченными снопами. Совещания эти мы охраняли уже не раз. Они, как и теперь, проводились в моем погребе, и я всегда был связным. Случалось, что я должен был бегать по деревне в поисках то того, то другого. Но обычно мне просто приходилось приносить из чулана простоквашу, хлеб или сало. Иногда, если совещание затягивалось, у меня просили самогона. Тогда позволялось хлебнуть и парням в саду.

И сегодня без горелки не обошлось. У погребного оконца, сквозь которое слова погромче долетали даже до середины сада, стояли пустые бутылки, молочные горшки: и эмалированные тарелки. Видимо, тех в погребе мучила жажда и изжога — они то и дело просили яблок. Я шел в сад, брал молоденькое деревце за ствол и несколько раз встряхивал. Собирал яблоки за пазуху и в карманы, а потом сыпал их сквозь оконце в погреб, и они гулко стучали по полу. Это мы называли союзнической бомбардировкой.

Вот и сегодня, когда, кроме молока, бутылок и тарелок с хлебом, я подавал в погреб и яблоки, кто-то из лежавших в саду спросил:

— Ну что, Петр, летят?

— Сам слышишь. Уже над Берлином.

— По мне, лучше бы они были над Варшавой.

— Подожди. Вот когда яблонька, что у плетня растет, начнет родить, они как раз и будут над Варшавой.

И опять в саду стало тихо. Теперь никто не посвистывал и не напевал. Видно, ребят сморило несколько глотков самогона и позднее время. Ведь каждый из них, прежде чем потихоньку, задворками и полями, прийти сюда с винтовками, косил хлеб или целый день свозил снопы. Вот и заснули в траве, не чувствуя росы, кое-кто, опершись о яблоньки, стонал во сне от усталости. Да и у меня, хоть и таращил глаза и чуть ли не подпирал веки пальцами, все двоилось и троилось. Я то и дело задремывал, не чуя спины, разболевшейся от работы: весь день подавал снопы на воз и сваливал с воза в ригу.

Встрепенувшись от недолгой дремоты, я вскакивал на ноги с перепугу. Обычно мне снилось, как в сад входят гестаповцы и выводят оттуда Стаха со связанными за спиной руками. Стах белее березы, будто его только что вытащили из ямы с гашеной известью. И хотя я вижу его сзади, он оборачивается в мою сторону и смотрит на меня побелевшими, закатившимися под лоб глазами. А я никак не могу найти карман, чтобы вынуть револьвер и выстрелить.

И сегодня мне снился Стах. Поэтому руки у меня вспотели, и я почти так же, как тогда, когда пел великопостные псалмы на хорах и когда купался с Хелей в августовском пруду, чувствовал, что они пронзены насквозь. Боясь этого сна и пронзенных рук, я держал правую в кармане, стиснув в ней вороненый револьвер. И старался не засыпать, глядя на звезду над жнивьем, что опускалась все ниже к невидимым золотым холмам за Вислой.

Звезд, впрочем, тоже почти не было видно — яблоньки, хоть и совсем молоденькие, сплетались друг с другом густыми ветками, а небо застилали дым и пыль летних гроз и кошеных хлебов. А может, мне только так казалось. Да нет, пожалуй, — собаки-то почти не лаяли. А ведь собаки лают, только когда на небе много звезд. Каждая собака может тогда облаивать свою собственную звезду.

Не пели петухи, не покряхтывала в коровниках жевавшая жвачку скотина. Ночь дышала сном, а в этой ночи дышали сном несколько винтовок, ржавевших от росы, и парни, кряхтевшие от боли в пояснице, ведь они целый день убирали хлеб и свозили снопы. А такая ночь называется ночью резаного петуха, и ночью снулой рыбы, и еще ночью торфяного болота, что поглядывает синеватым глазком.

А они там, в погребе, сидели, поджав под себя ноги, на подстеленном сене и, едва видя друг друга в свете коптившей карбидной лампы, совещались с почти совсем седым капитаном. Прикрывая глаза, я видел узкие, восковые руки капитана, двигавшиеся перед самым его лицом, его рот, сжатый так крепко, чтобы ни одна девушка не могла коснуться его губами. И видел еще старого цугсфюрера[8], произносящего одну фразу в неделю, но как говорили, самого лучшего рубаку-улана. И отца, золотыми буквами записанного в небесах и в приходе (поминальную службу заказывали ежегодно). И еще я видел невысокого взводного, самого младшего из них, похожего на ребенка, который слизывает мед с пальцев. Я дружил с ним уже год, хотя он был не из нашей деревни, а откуда-то издалека, из-под Ченстоховы. И хоть он был у нас всего два года, мне казалось, что я ждал его с детства, так же, как Ясека, Стаха, Моисея. Взводный Павелек, как его звали, умел играть на скрипке и на кларнете, а в последнее время и на гармошке, купленной у какого-то шваба, подходил к девушкам, как к ветке с вишнями, и целовал их среди бела дня в губы на виду у всех, попадал из пистолета в самую середину брошенного в небо яблока, сочинял при всяком удобном случае присказки про нашего скупого ксендза (то будто бы наш орга́н сошелся с лещиной и к весне народил целую рощицу свинцовых органных труб, то будто бы святой Флориан от жалости наконец заплакал над вечно голодным ксендзовым батраком, а с каждой слезой, что капала с ресниц святого, на колени батраку падал золотой дукат). И этот самый взводный чуть ли не целые дни просиживал в моем доме.

Частенько он оставался и на ночь. Лежа в риге, особенно осенью, когда почти уже не было работы, мы вспоминали тот сентябрь. Только ему я рассказал все о Стахе и о Хеле. Когда рассказал про ночь в риге, он тихонько засмеялся и, стукнув меня кулаком в спину, сказал:

— Счастливчик ты, Петр. И даже не потому, что такую девушку нашел. А потому, солнышко ты наше, что она тебя за двоих любить будет. И за Стаха тоже. Ну что так смотришь? Если не веришь, давай меняться. Я тебе за нее со всей деревни невест отдам. Не хочешь? Тогда в придачу за собственные денежки пошлю тебя после войны богомольцем-странником ко мне в Ченстохову, глупость свою замаливать. Тоже не хочешь? Вот видишь. А с палачом и с палачихой я тебе все устрою. Это уж моя забота, найти того, кто Стаха убил.

Когда я закрывал глаза, то видел их всех троих. Но отчетливее всех — Павелека. И даже тогда его видел, когда глаза у меня были открыты и я провожал по небу свою звезду к невидимым золотым холмам за Вислой. Может, потому его так четко всюду видел, что помнил, целый год помнил его обещание. Именно сегодня, совещаясь в погребе, они должны были решить, убьем ли мы почтальона из соседней деревни, когда и кто именно его пристрелит. Я знал, что Павелек назовет меня.

И вот я засыпал, просыпался и глядел на парней, в сладкой дреме разметавшихся навзничь в саду, и посматривал на небо, золотое от жатвы, и чуть ли не вскрикивал от обрывков сна, мне непрестанно являлся Стах под конвоем гестаповцев, весь белый, словно его вытащили из гашеной извести, и прислушивался, когда прозвучит мое имя и все скажут: «Согласны!», и поднимутся, выйдут в сад и посмотрят на меня. А когда я вскочу, вытяну руки по швам, капитан подойдет ко мне и, почти не размыкая избегавших поцелуя губ, скажет:

— Капрал Петр, ко мне!

А я, отмеряя эти четыре-пять шагов, увижу почтальона из соседней деревни. Но я еще не успею разглядеть в его зрачках себя и Стаха, а он уже увидит меня, и нас всех, и выданного на смерть поручика, и сына лесника, и молоденького викария, и тот пулемет, что зарыт в выложенной сеном яме возле Дунайца. И полезет в задний карман брюк. А я, проглотив последнее слово приговора, выстрелю ему промеж глаз. И наклонюсь над ним. И еще раз увижу в его зрачках себя и Стаха. А уходя от него, услышу, как на дороге к перевозу стучит хорошо смазанное колесо велосипеда и на тропинку, идущую по обочине, сыплется, крупинка по крупинке, белый песок.

Я, кажется, дремал с открытыми глазами. В мою дремоту капля за каплей падали перезревшие яблоки, красные и золотые. Я еще слышал, как возле кузницы лает пес, а у реки, от которой до самого сада доходил запах выпотрошенной рыбы, кричит птица, придушенная лаской или водяной крысой. Но я не видел ни неба с опускавшейся все ниже звездой, ни тех, кто храпел в траве, ни тех, кто оперся спиной о яблоньки, держа между коленями вытащенные из сеновалов, из-под крыш винтовки.

Дрему мою спугнул, сорвав меня с места, звонкий, как тростниковая дудочка, голос:

— Летят! Летят! Слышишь, Петр? Летят!

В ушах у меня еще падали каплями золотые и красные яблоки, кричала придушенная возле Дунайца птица, и я слышал, как бомбардируют крышу риги и мой сад, светлеющий от зари на небе. А возле меня, то приподнимаясь на цыпочки, то опускаясь на всю ступню, стоял Павелек в узком френче, в конфедератке, сдвинутой на затылок. Он взял меня за подбородок и, заглядывая в мои сонные глаза, кричал своим звонким, как белая тростниковая дудочка, голосом:

— Ой, разиня, разиня! Ну и спал же ты! Ничего не слышал. А наши летели. Сыры нам бросали, булки нам кидали, орехи железные с неба посылали. Навостри-ка уши — может, и услышишь, как последние орехи катятся по крыше. Сыплются по саду, а ты спишь, разиня!

Усмехнувшись, я хлопнул Павелека по плечу. Я видел, как ребята, уже на ногах, с винтовками за спиной, бросают яблоки на крышу риги, как один из них, самый сильный, Казик, отходит от яблоньки и вытирает о траву мокрые от зеленой коры руки. Теперь все подходили к нам и, не скрывая улыбок, говорили наперебой:

— Ну и разыграли же мы тебя, капрал. Крепко спишь, капрал! Ну, даст бог, женится — и сон переменится. А то, если после свадьбы будете так же спать, у вас, капрал, жену из-под перины уведут.

— Ну да, так уж и уведут. Капрал — не то, что Юзек из Казацкой Макувки, у которого бабу в первую ночь после венца батраки с сеновала до самого леса укатили. Наш капрал — хитрющий, как звонарь. Тот, чтоб с утра на колокольню не карабкаться, веревку от колокола, что звонит к утренней молитве, в дом протянул и к ноге привязал. Как проснется, ногу подогнет разок-другой, и тут же ангел божий[9] с беленькими крылышками полетит над приходом. Одна беда — посреди ночи, бывает, звонит. Вот и вы, капрал, привяжетесь к женушке на первую ночь шелковым шнурочком.

Я покорно переносил насмешки. Мы решили, что, если кто-нибудь из нас, задремав, попадется, каждый может издеваться над ним, сколько душе угодно. А ему огрызаться не полагается. Парни, которых я столько раз захватывал врасплох, давно уже подстерегали, когда я попадусь. Вот и отводили душу. Если бы Павелек, увидев, что капитан и цугсфюрер вылезают из погреба, не гаркнул: «Смирно!», насмешкам не было бы конца.

Капитан, одернув пригнанный в поясе китель, стряхнув с рукава травинку и надев конфедератку с твердым лакированным козырьком, подходил к нам. За ним, покашливая, шел цугсфюрер. Под ногами у них хрустели яблоки. У реки снова закричала птица. Когда капитан был уже среди нас, я увидел, как вздрагивали его губы, избегавшие поцелуев. Правая рука, узкая и тонкая, словно созданная для молитвы, расстегивала и застегивала среднюю пуговицу кителя. В левой было недоеденное яблоко. Видимо, идя к нам, он хотел что-то сказать. Но, вспомнив про яблоко, поднес его к глазам, как раньше короли подносили державу, и внимательно осмотрел. Оно было красное. Тогда, зажав яблоко в руке и поглядев по очереди на каждого из нас, на наше оружие, обувь и форму, капитан опустил голову. И выковыривая носком сапога из росистой травы куски раздавленного яблока, словно отыскивая слово за словом в этой траве и в этих кусках яблока, сказал:

— Мы должны его убить. Еще сегодня. Когда рассветет. Он поедет к перевозу. На почту по ту сторону реки. На наше счастье, от дамбы до перевоза — трехлетний лозняк. Там мы его и подождем. Но застрелит его один из вас. Капрал Петр, выйти из строя!

Я сделал три шага вперед. Хрустнули три раздавленных яблока. Четвертое захрустело у капитана в руке.

— Его застрелите вы. Вот вам приговор. Прочтете, медленно и четко, чтобы все понял. А мы, ребята, будем прикрывать капрала. Это наше первое задание. Ну как, капрал, согласны? Не торопитесь. Вам дается десять минут на размышление. Дело добровольное.

— Слушаюсь, капитан!

Низкое небо над рекой уже прояснялось, но до рассвета времени было еще порядочно. Однако никто не расходился по домам, чтобы часа два-три спокойно поспать. Выходя из незрячего сада, мы осматривали оружие, обтирая его руками от росы. Потом ребята легли во дворе подремать.

Я сидел на прежнем месте, под застрехой риги — там было посуше — и все время смотрел на яснеющее небо. В саду, срывая яблоки то с той, то с другой яблоньки, прогуливались капитан, цугсфюрер и взводный Павелек. Они почти не разговаривали, Павелек иногда подходил ко мне, угощал цигаркой. По-моему, он раза два-три собирался о чем-то спросить, но в последнюю минуту махал рукой и, сделав затяжку, уходил в сад.

И хорошо, что ни о чем не спрашивал. Ведь я, глядя на небо, видел, как едет по нему почтальон. Из-под колес вишневого велосипеда, отчищенного керосином от мельчайших пятнышек, взлетают целые стаи перепелок, дремлющие возле тропинки меж хлебов и клевера. На небо, на почтальона, на вишневый велосипед сыплются серые перышки. А когда я время от времени поглядывал на тех троих, что прохаживались в саду, среди них видел почтальона, он чуть ли не задевал их за плечи. Мне даже казалось, что он подает каждому из них большой конверт, запечатанный сургучом.

Тогда я совал руку в карман. Там лежал офицерский револьвер, завернутый в лист бумаги в клеточку; на бумаге был четко и разборчиво написан приговор. Вынимая руку из кармана так осторожно, словно в ней были святые дары для умирающего, я поднимал беспрерывно падавшие с деревьев яблоки и швырял ими в спавших в саду ребят. От ударов они кряхтели во сне, переворачивались на другой бок и, поджав под себя ноги, засыпали еще крепче. А мне хотелось тихонько пойти в сад и гаркнуть во всю глотку:

— Подъем!

Но, вспомнив Стаха и сразу вслед за ним Хелю, я сжимался в клубочек, натягивал на глаза пилотку, чтобы не видеть на небе и среди той тройки в саду почтальона, и старался уснуть.

С пилоткой на глазах, с коленями под подбородком они меня и застали. Кто-то из них — кажется, Павелек — окликнул меня по имени. Прижавшись спиной и затылком к доскам риги, я встал навытяжку. Пилотка упала с головы. В глаза ударил почти меловой свет из сада. И лица стоявших передо мной капитана, цугсфюрера и Павелека были белы как мел.

— Вы готовы, капрал? — спросил капитан, положив мне на плечо руку, созданную для молитвы.

— Готов, — шепнул я, проглатывая огрызок яблока, застрявший в горле.

— Тогда разбудите товарищей. Пора. Заря — во все небо.

— Вот именно, — добавил цугсфюрер.

— Словно ягненка в жертву приносят, — сказал Павелек.

Вскоре наш маленький отряд построился у риги в две шеренги. Проходя вдоль строя и проверяя оружие и внешний вид, я чувствовал, как из риги пахнет сеном, засыпанными в него яблоками и утренним сном, разморившим молодые тела. Было так светло, что я видел каждую латку на истоптанных сапогах, каждую заплату на старательно зачиненной полувоенной форме. И во всех глазах — в каждом зрачке отдельно — я видел почтальона на вишневом велосипеде.

Из сада я вывел ребят на пустошь под ракитами. С пустоши мы вошли на огороды. Двигались гуськом. Первым — я. Последним — капитан. Почти весь овес, просо и часть пшеницы были еще не скошены, и я слышал, как склонившиеся над тропинкой колосья звенят, задевая винтовки. Не глядя под ноги, я ощущал, как мои брюки, по колено заправленные в трофейные сапоги, все больше намокают от росы. Время от времени оборачиваясь назад, я видел, что и ребята промокли до пояса. С винтовок за их спинами струйками стекала вода.

Когда мы подходили к пруду на огородах, у меня разболелся низ живота и горло пронзила оперенная стрела. Ведь в пруду, видневшемся сквозь кукурузу, овес и горох, было еще больше наготы, чем три года назад, когда мы купались в нем с Хелей. И сегодня я видел, как из него с громким ржанием, брыкаясь на мелководье, выскакивают лошади, вспугнутые нашими с Хелей яблоками. За лошадьми, вцепившись в хвосты и гривы, из воды выскакивают голые, луженные зноем мальчишки. Сжимая в руке револьвер, завернутый в листок с приговором, я чувствовал, что ладони мои пробиты насквозь и ступни тоже пробиты, и все идущие за мной вкладывают по очереди в бок мой руки свои, огромные, как буханки.

И хотя курить в строю не разрешалось, я украдкой вытащил из кармана цигарку. Под почти ясным небом оглядывал я свои руки, проверяя до боли под ногтями все борозды ладоней. Кроме памятки от давнишнего удара ножом на чьей-то свадьбе, когда я дрался из-за какой-то девушки, и нескольких капель росы, на них ничего не было. Разглядывая ладони, я чуть не упал, запутавшись и полегшей от грозы пшенице, и увидел тот сад и соломенную крышу в саду. Но углубления от наших с Хелей тел я разглядеть не смог. Зато, когда я заглядывал под ветви, нависшие над крышей, мне казалось, что на всей крыше лежат обнявшиеся пары. И смотря на все это остановившимся взглядом, я узнаю в каждом парне на крыше Стаха, а в каждой девушке — Хелю. Над ними по коньку дома медленно едет на вишневом велосипеде, до блеска начищенном керосином, почтальон из соседней деревни.

Я очнулся от этих видений, только когда мы вошли в лозняк. Уж слишком больно хлестала меня по лицу мокрая от росы лоза. По лозняку, не обращая внимания на бичевавшие меня ветки, мы вышли к реке. Пока мы шли гуськом вдоль воды, с которой огромным крылом смахнуло темноту, я видел черневший у берега дубовый паром, издали он напоминал утонувшего вола. По другую сторону реки почти невидимая через дымившийся лозняк и сады тянулась деревня Стаха. Посреди той деревни стоял каменный дом — почта. Рядом — здание немецкой жандармерии. Туда каждое утро ездил почтальон.

Когда мы подходили к парому, рядом с нами, чуть ли не на расстоянии вытянутой руки, запела первая птица. Войдя опять в высокий лозняк, мы шагов через пятнадцать-двадцать очутились на гравийной дороге к парому. Ребята, сняв винтовки, уселись в траву. Сворачивали самокрутки из черной как деготь махорки, стаскивали сапоги, вытряхивали из них росу. Я сидел спиной к ивовому кусту и видел перед собой Павелека. Он присел на корточки за бузиной у края дороги. Я ждал, когда он махнет мне рукой.

Но я первый услышал, как отлетает из-под колес гравий и стучат камешки по ободьям и спицам. Я на четвереньках подобрался к Павелеку. Он взял меня за плечо и, сжимая изо всех сил, шепнул:

— Я выйду с тобой.

Я вынул из кармана револьвер, завернутый в приговор. Сложив бумагу вчетверо, я сунул ее в нагрудный кармашек. Велосипед шуршал все ближе, словно катился по сложенному вчетверо листку бумаги. Почтальон выехал из-за поворота, солнце из-за реки ударило ему в глаза, он заслонил их ладонью левой руки, и тут Павелек вытолкнул меня из-за бузины.

Я стоял посреди дороги, ждал, когда почтальон подъедет. Рослый, на высоко поднятом сиденье, он казался еще выше в лучах утреннего солнца. Как все пожилые люди, он неумело ездил на велосипеде. Сидел на нем прямо, будто аршин проглотил. Может, потому мне казалось, что он, приближаясь, все растет и растет. Его голова мелькала в моих глазах над трехлетним лозняком. Люди, которые проходили в эту пору по дамбе, наверняка заметили над лозняком его голову в форменной фуражке. Я видел его лицо, видел, как оно растягивается во всю ширину дороги, задевая лозняк.

Почтальон подумал, вероятно, что это какой-нибудь рыбак, вставший спозаранку, и съехал с середины дороги на обочину и хотел меня объехать, но на тропинке наткнулся на Павелека. Теперь он стоял возле нас, придерживая ногами вишневый велосипед. Под его казенными башмаками скрипел гравий и песок. Павелек держал велосипед за руль, я — за сиденье, и почтальон, пытаясь вынуть из внутреннего кармана какие-то бумаги, забормотал:

— Одну минуточку, сейчас, одну минуточку…

Когда почтальону удалось наконец вынуть пачку бумаг, перевязанную веревочкой, я встал навытяжку и слово за словом прочел приговор. Вместе с последним словом приговора пачка, перевязанная веревочкой, упала на дорогу. Я вынул из кармана револьвер, отвел предохранитель. Павелек удержал меня рукой, потянулся за пачкой. Развязав веревочку, он просмотрел письмо за письмом, бумажку за бумажкой, положил пачку в карман и сказал:

— Ничего интересного. Но ты все-таки подожди. Надо его обыскать. Может, он прячет что-нибудь.

Роясь у почтальона в карманах, он выбрасывал на дорогу мелкие деньги. Из брючного карманчика вынул никелированные часы на цепочке.

— Ого, как поздно. Около пяти. Хочешь посмотреть, Петр?

Я видел, что почтальон побелел как полотно. Его руки, поднятые над головой, напоминали два обломка известняка. Когда Павелек забирал у него часы, почтальон закрыл глаза. Пряча в карман револьвер на боевом взводе, я подошел к Павелеку. Наклонившись над часами в его руке, я дотронулся до них пальцем. Отскочила никелированная крышечка. Из-под нее выпала сложенная во много раз папиросная бумажка. Я поднял ее и стал осторожно разворачивать. Она была исписана мелким-мелким почерком. Разобрать его я не мог. Павелек — тоже. Мы позвали капитана.

Он шарил по карманам, ища очки. С очками на носу, еще сильнее поджав губы, избегавшие поцелуев, он держал бумажку, вытянув свою руку, созданную для молитвы, и разбирал буковку за буковкой. Потом, опустив руку, крикнул:

— Да ведь тут моя фамилия! И цугсфюрера и твоя, Павелек! И ваша, капрал! И всех ребят!

Вне себя, капитан размахнулся и ударил почтальона по лицу. Голова у того дернулась вбок, капитан ударил еще раз и еще. Из разбитого носа, из рассеченной губы у почтальона текла кровь. По-прежнему держа над собой побелевшие руки, похожие на два обломка известняка, он пытался обтереть лицо плечом. Капитан, уже успокоившись, вытер о штанины руки, созданные для молитвы, и шепнул нам:

— Взять его в лозняк. Допросить! Только быстро!

Нам пришлось столкнуть почтальона с велосипеда. Он шел на негнущихся ногах, словно на ходулях. На таких высоких ходулях мы в детстве бродили осенью от дома к дому. Мы надевали на головы выдолбленные тыквы, на которых были вырезаны глаза и рот и приделаны вороньи крылья или совиные когти, становились за окнами, освещенными керосиновыми лампами, и пугали девушек, дравших перо на посиделках.

Почтальон, спускаясь в канаву, споткнулся. Если бы я не поддержал его, он упал бы. И он даже не пригнулся, входя в густые заросли. Фуражка свалилась у него с головы. Под ветками мелькнул его узкий, как деревянная планка, лоб. На висках и на шее, торчавшей из воротника форменной рубахи, все сильнее бились синие жилки.

Мы довольно много прошли лозняком — искали полянку. Когда нашли ее, лицо и шея у почтальона покрыты были красными полосами. Сидя на траве и посасывая цигарки, мы приглядывались, как цугсфюрер допрашивает почтальона. Но тот не хотел говорить, кому вез бумажку. Когда цугсфюрер спросил, не в гестапо ли, тот сорвался на крик:

— Нет! Нет! Нет!

И, упав на колени, забормотал, что у него трое детей, что он не виноват, что ему велели.

Цугсфюрер, беспомощно разводя руками, подошел к стоявшему под осиной капитану. Они подозвали меня. Я подходил к ним, глядя на дерево, все в наростах лишайника. Из некоторых вытекал сок. Мне припомнилась та осина, в которую стреляли мы со Стахом. На этой тоже не дрожал ни один листок. Из-под этой осины, из ее неподвижных листьев, из губ, избегавших девичьих поцелуев, я услышал:

— Кончайте с ним, капрал.

Я подошел к почтальону. Дотронулся до его седеющей головы. Подняв ко мне лицо, похожее на осиновую кору, он встал с колен. Я кивнул в сторону ближайших кустов бузины. Он шел впереди меня, широко расставив руки, словно нес под мышками по две посылки из Америки. Я вынул револьвер. Когда у самой бузины почтальон хотел обернуться и посмотреть (на меня? на осину? на лицо, выступавшее из-под осиновой коры? на свою смерть? на зарю?), я выстрелил ему в висок. Он зашатался и упал ничком. Из-под башмаков, колотивших траву, сыпались последние песчинки.

Я стоял, опустив руку с револьвером. В себе я слышал вздох той осины, в которую стреляли мы со Стахом. Я вспомнил соломенную крышу под нависшими ветвями, тепло Хелиного тела и ее шепот:

— А как будешь королем, а как будешь палачом, будешь королем, будешь палачом, будешь палачом, будешь палачом…

Кто-то взял у меня из руки револьвер. Я смотрел, как Павелек наклоняется над почтальоном. Теперь я услышал за собой вздох осины, под которой стояли капитан, цугсфюрер и ребята. Лежавший в траве почтальон судорожно прижал руки к бокам. Павелек подошел ко мне, отдал револьвер и ладонью ударил меня по лицу.

— Нечего глазеть. Идем. А чтобы ты знал, когда это было, вот тебе часы.

Я посмотрел. Было шесть. Пряча револьвер и часы в карман, я пошел за Павелеком. Проходя возле осины, я положил руку на мокрый от сока лишайник. И, подняв ее к глазам, увидел, что на том месте, где ладонь гвоздем прибивают к кресту, в лучах солнца золотится, становясь все больше и больше, капля. Я слизнул ее. У нее был вкус тех губ, шептавших:

— А как будешь королем, а как будешь палачом, а как будешь, будешь…

На обратном пути Павелек еще раза два ударил меня по лицу. Но я по-прежнему не сводил глаз с велосипеда на плече у одного из ребят. Колеса велосипеда, цепляясь за ветки, крутились, перемалывая в зеленые искры высокое солнце. На вишневом велосипеде я по-прежнему видел почтальона, видел, что на нем нет фуражки, что он расставляет руки, похожие на два обломка известняка, пытается посвистывать, как перелетающий с ветки на ветку королек.

Видя велосипед, который нес передо мной один из наших, и почтальона на высоко поднятом сиденье, я лез в карман за револьвером. Павелек, шедший со мной плечом к плечу, подпрыгивал и бил меня по лицу или толкал в бок. Я совал револьвер обратно в карман, не замечая тропинки под ногами, спотыкался и падал. Поднимался сам, но случалось, что Павелеку приходилось хватать меня за чуб и ставить на ноги.

Идя вдоль зеленой реки, дно которой выстилал такой белый песок, будто бабы со всей округи только что утопили в ней накрахмаленные простыни, мы дошли до осины, в которую я стрелял вместе со Стахом. Вглядываясь в ее белый ствол, отыскивая на нем лицо, выбитое нашей стрельбой, я вспомнил Хелю и Марысю и вспомнил, как Стах шел по песчаной отмели посреди Дунайца. Подойдя к осине, я достал из кармана перочинный нож и отковырял кору, чтобы найти след хоть одной пули. А когда мне это не удалось, стал стрелять в осину из револьвера. Прежде чем Павелек выбил его у меня из руки, из-под коры снова выглянуло белое лицо. Но теперь оно уже не было похоже ни на лицо Ясека, ни на лицо Стаха, ни на мое лицо в зеркале меж ветвями яблоньки. Это было лицо почтальона, упавшего в траву.

Я наклонился за илом и за глиной, чтобы залепить это лицо, его стекленеющие глаза, его трясущиеся губы. Ребята силой оттащили меня от дерева. Моя голова была у кого-то под мышкой, я слышал, как Павелек сказал:

— Что с тобой, брат? Ты что, спятил?

А кто-то из ребят крикнул:

— Раздеть его догола и в реку! В воде опомнится!

Я защищался, колотя кулаками и ногами куда попало. Но меня раздели и несли за руки и за ноги к зеленой глубине, что подмывала глинистый берег. Пока меня раскачивали, я успел крикнуть:

— Про камень забыли. Камень мне привяжите! — и уже летел над кустами у воды.

Я пошел на дно. Мне казалось, что это не вода, а стройная ель, с которой я, ветка за веткой, спадаю в порыжевший и покрасневший от заморозка папоротник. Задев пятками ил, я начал задыхаться. Оттолкнулся от дна и с открытыми глазами пытался добраться до светлячка, что сиял надо мной. Светлячок увеличивался. Когда он стал похож на пылающую летучую мышь, мне показалось, что на дно реки опускается, полотнище за полотнищем, красное сукно. Я чуть не задохнулся в нем, но тут меня схватили за чуб белые, как мел, руки.

Надо мной склонилось лицо, избегавшее поцелуев. Потом я увидел и руки: созданные для молитвы, они только что были вынуты из раны в пронзенном копьем боку. Я приподнялся на локтях, выплевывая воду. Кое-как встал на колени. Прямо перед глазами у меня была рука капитана. Я вцепился в нее и встал во весь рост. Раздалась команда:

— Смирно!

Я резко сдвинул ноги. Зашипел от боли, ударившись щиколоткой о щиколотку. Тут только сообразил, что стою нагишом, и торопливо прикрылся руками. Мне было видно, как дрогнули в улыбке губы, избегавшие поцелуев. В сужавшихся зрачках капитана исчезала моя нагота.

— Как вам не стыдно, капрал. Сопляк вы, а не солдат! Одеться, и марш домой! И чтобы больше это не повторялось! А вы там, с велосипедом! Бросить его в реку! Ну, быстро! Беду хотите накликать?

Мы видели, как вишневый велосипед, отчищенный керосином от малейшего пятнышка грязи, размалывает крутящимися колесами солнце в белый песок и исчезает под водой. Из воды торчало высокое сиденье. Но вскоре и оно, вместе с тенью почтальона, белой как мел, пошло на дно.

День был в разгаре, то там то сям скрипели возы и раздавались голоса, и потому мы попрятали оружие, высмотрев для этого углубление в глинистом берегу, и стали расходиться по домам. В лозняк я вошел последним. Я думал, что я один. После слов, которые капитан сказал мне при всех, я не надеялся, что меня кто-нибудь станет ждать. Правда, ребята, скрываясь в зарослях, прощались со мной мимоходом, но я заметил, что они избегают моих рук и глаз. Даже капитан не посмотрел на меня. Поэтому я удивился, когда, выходя на тропинку к дамбе, встретил в густых зарослях ждавшего меня Павелека.

— Сердишься? Я должен был тебя стукнуть. У тебя вид был такой, словно ты целое ведро самогона выхлестал. А слов Старика близко к сердцу не принимай. Он должен был это сказать, как я должен был тебя стукнуть. Это было наше первое задание. Я смотрел на ребят. Они были такие же, как ты. И Старик с цугсфюрером выглядели не лучше.

— Как это, наше задание, Павелек? Ведь это я его пристрелил. И никто мне не помогал. Я даже не подумал, что из-за бумажки, что на ней были и капитан, и ты, и все. И о тех, кого он раньше выдал: о поручике, о сыне лесника, о молоденьком викарии — я тоже не подумал. Я убил его потому, что она сказала: а как буду королем, а как буду пала…

Я прикусил язык. Павелек, шедший рядом, заглянул мне в глаза и отвернулся. Потом, сбив конфедератку на затылок, добавил:

— Вот видишь, она тоже хотела, чтобы ты убил.

Остаток пути мы прошли молча. Расстались уже под ракитами. Павелек, стиснув мое плечо, шепнул:

— Выше голову! Со следующим у нас дело пойдет лучше.

16

Действительно, в следующий раз дело у меня пошло значительно лучше. Может, потому что я был один и случилось это за рекой, в третьей деревне после Сташековой. Во всяком случае, ни разу — ни по дороге к деревне, ни в народном доме, где я увидел, как старый солтыс, сидя за столом, грозил мужикам кулаком и приказывал им сдавать поставки, — не явился мне Стах и не слышал я, как Хеля шепчет о палаче и короле. Как знакомый из соседней деревни, пробрался я к парням, стоявшим сзади. Мужики сидели на сосновых лавках и дымили цигарками. Я ждал, когда солтыс замолчит. В кармане, как и раньше, у меня был револьвер, завернутый в листок бумаги в клеточку, где был аккуратно написан приговор.

Наблюдая за орущим солтысом, я старался вспомнить, как мой старик сидел, бывало, возле окна, разрезал ножом хлеб с салом и смотрел на ракиты. Когда солтыс поднимал седую голову, глядя на подвешенную к балке коптившую лампу, его сухощавое остроносое лицо немного напоминало мне моего отца. Поэтому я очень старался увидеть ту яблоневую веточку с капелькой сока на сложенных руках моего отца, чтобы окончательно поверить, что он ушел в дым под ракитами. И я чуть ли не вслух напевал великопостный псалом, косточка по косточке переломанный кольями. И когда этот израненный и переломанный великопостный псалом лег на память о моем старике, а он, успокоенный, ушел под ракиты и оттуда — за золотые холмы и солтыс замолчал, я отошел от парней у стены и, подойдя к сосновому столу, изрезанному ножом и испачканному чернилами, положил перед солтысом револьвер, завернутый в листок бумаги в клеточку, где был аккуратно написан приговор.

— Что это?

— Прошение фюреру о рае, солтыс.

— Что это значит? — закричал солтыс и потянулся к свертку.

Я прижал его руку. Хрустнули узловатые пальцы. Медленно, чтобы все видели, развернул бумагу. Держа револьвер уже в руке, я крикнул:

— Ни с места! Дом окружен партизанами! — И, повернувшись к солтысу, внятно прочел приговор.

Он стоял передо мной, вытаращив глаза, растирая онемевшую ладонь. Его остроносое лицо серело. За солтысом, прямо над его седой головой, висел на стене портрет Гитлера в веночке из бумажных роз. Увидав этот портрет, я приказал:

— Молись!

Запинаясь, глотая слова, он зашептал «Отче наш».

Не так, солтыс. Не оттуда хлеб твой, и рай твой не там. Подожди, я научу тебя. Повторяй за мной: отче наш, Адольф, сущий в Берлине.

И, прицелившись в его открытый рот, я спустил курок. Слыша, как на стол, потом со стола падает его сухое тело, я направился к двери. В дверях я повернулся и произнес:

— Всем оставаться на месте! Полчаса! Понятно?

Парни у стены гаркнули:

— Так точно!

Я вспомнил об этом, распахивая поле у леса. Я даже улыбнулся, когда снова увидел, как стою возле какого-то сада с часами в руке и смотрю в приоткрытую дверь народного дома. Точно через полчаса — минута в минуту, — толкая друг друга, прыгая в открытые окна, побежали в деревню парни и мужики. Я пробирался к реке полями, возле терновника, ракит, перепрыгивая через рвы с водой, обходя дома. Долго, чуть ли не до соседней деревни, слышал я, как в той деревне, где убил я солтыса, трещат заборы и лают собаки.

Вспоминая, я даже не заметил, что со стороны леса кто-то приближается ко мне. Я увидел его, только когда лошади, почуяв чужого, зафыркали и заволновались. Я не сразу узнал его. Он спросил:

— Как дела, Петр? Станцуешь? Если хочешь, станцуй. Я сыграю тебе. Ох, как я тебе сыграю, Петр.

И, достав из-за пазухи кларнет, поднес его к губам. И тогда я закричал:

— Мойше? Откуда ты?

— Как откуда? С брачного пира. И с какого еще пира. В Кане Галилейской. Хлеб я ел. И вино я пил. Скажу тебе, столько хлеба я еще никогда не видел. И ел я, и ел, пока скулы не заболели, и только тогда перестал есть, и сидел я, рот раскрыв, с крошками хлеба на языке. И все ели этот хлеб и не могли его съесть. А когда мой старик, мать, сестры и братья были сыты, собрали еще с травы, со столов, сбитых из сосновых досок, десятка полтора корзин недоеденных кусков хлеба. И покрошили этот хлеб и рассыпали его возле каменной стены птицам. Ведь с тех пор, как мы были за стеной, мы там ни одной птицы не видели. Зверя тоже не видели. И коз, и кошек, и собак, даже крыс поубивали и съели. И как только мой старик увидел хлеб, горы белого хлеба, который съесть невозможно, то сказал: это его последний день, ведь он знает точно, что увидел землю обетованную. А увидел он это все, роясь в мусоре на свалке, и мы тоже, не желая огорчать его, увидели белый хлеб и землю обетованную. И стали люди петь, молиться и плакать от радости, что отец наш увидел землю обетованную, а мы достали спрятанные инструменты и сыграли и людям, и себе, и старику нашему. И был пир. И все веселились. А те, за стеной, кто слышал нашу музыку и видел, как наши танцуют на мостовой, на свалке, в лужах, танцуют в долгополых сюртуках и ермолках, говорили, что это ни дать ни взять брак в Кане Галилейской. А я слышал, что так говорят. И когда после игры выпил я воды из ведра, у воды был вкус вина.

И через несколько часов, когда уже никто не танцевал, а все лежали на мостовой, на свалке и молились, и пели псалмы, благодаря небо за то, что нашему старику привиделась земля обетованная, стали стрелять в нас, и был тогда у воды вкус железа и вкус крови. И в воде, в вине, в крови, разлитой по мостовой и по свалке, увидел я своего отца, свою мать, своих сестер и братьев своих, и нашего возлюбленного Исаака увидел я и убежал оттуда. А как убежал я оттуда, то ел хлеб у пекаря и спал в развалившейся печи, и снился мне белый хлеб. А два месяца назад, ночью, с буханкой хлеба под мышкой, украдкой, полями и лесами, пробрался я к нашему местечку. Но в местечке не было никого из наших. Домов тоже не было.

Я сидел на плуге. Моисей возле меня на меже. Темнело. Вокруг не было ни души. Глядя на Моисея, я видел его все время в августовской заре. А за ним я видел еврейский оркестр, видел, как он спускается по лугам и поднимается по пустоши, как во главе оркестра идет праотец Авраам; он несет на спине котомку с кошерной едой и сжимает под мышкой скрипку. А за этим оркестром я видел возлюбленного Исаака с контрабасом на спине. И ангела, пролетающего по всему небу — от реки к лесу, — я тоже видел. А видя летящего ангела, вернее, только почувствовав его в небе, дрожащем от света, от парного молока, от шерсти и крови, услышал я не то еврейскую молитву, не то великопостный псалом, раненный в бок, с переломанными руками и ногами. Но не знал я, что это Моисей, сидя возле меня на меже, играет на кларнете. Я понял, что Моисей играет, только когда он отнял кларнет от губ и сказал:

— Если хочешь, станцуй, Петр. Я прошу тебя, станцуй. Ты тоже должен что-то поиметь от брачного пира в Кане Галилейской.

Я подошел к нему и положил ему руки на плечи. Он уже не играл, а смотрел на меня. Но в его лице, почерневшем, как мореный дуб, я увидел землю обетованную и брачный пир в Кане Галилейской, и то тело, пронзенное насквозь, искалеченное кольями. Взяв Моисея под мышки, я поднял его с межи. Он стоял передо мной в шинели без пуговиц, в солдатских потрескавшихся ботинках, в ермолке. Руки он опустил. В правой руке держал кларнет, мундштук касался вспаханной земли.

— Есть хочешь?

Моисей кивнул. Я принес с воза две краюхи хлеба с салом. Он положил кларнет на межу, разломил хлеб и стал жадно есть. Давился. Я протянул ему кофейник. Он выпил до дна. Струйка кофе с молоком потекла у него по подбородку. Он вытер его рукавом. И снова глотал хлеб. Когда от двух краюх осталось два маленьких кусочка, он остановился. Посмотрел на меня и, переминаясь с ноги на ногу, протянул мне на ладони остатки хлеба.

— А ты?

— Я уже ел, Мойше.

— Когда?

— Сегодня, вчера и позавчера. Каждый день.

— Хлеб каждый день?

— И не только хлеб.

— Так ты, выходит, ел больше и чаще, чем я. Ведь я последний раз ел хлеб в земле обетованной и в Кане Галилейской. Но столько хлеба и такого хорошего хлеба, как я тогда, ты никогда не видел и не увидишь.

— А где ты теперь живешь, Мойше?

— Как где? В лесу.

— Один?

— С кем же мне жить? Нет ни отца, ни матери, ни братьев, ни сестер, ни нашего любимца Исаака. Вот я и один. Они только иногда приходят ко мне. Часто не могут. Теперь не справляют свадеб. Когда свадьбы станут справлять, я каждый день буду с ними.

— А где ты спишь?

— Под землей. В лесу под землей. Я барсука прогнал из норы, сделал ее пошире и живу там. Сухо там, ведь нора-то была в песчаном холме. И чисто.

— А где еду берешь?

— Как где? Ночью хожу по полям и лесам. А осенью и в поле, и в лесу еды много. И на зиму запасся. У меня много зерна, бобов, брюквы, орехов. Удивляешься, наверное, откуда у меня столько зерна. У сурков забрал. Я высматриваю их норы и ночью раскапываю. В каждой норе несколько гарнцев зерна. Теперь этого зерна у меня больше, чем даже у тебя в амбаре. Трудновато, правда, растирать мне зерно на муку. Но и с этим как-то справляюсь. Нашел два хороших камня, теперь у меня и муки вдоволь. Ночью замешиваю тесто и пеку лепешки. На горячем камне пеку. Вкуснее лепешек я не ел даже у твоей матери.

— Слушай, Мойше, а может, забрать тебя из лесу к нам домой? Пойдешь?

— Не знаю, Петр. Пожалуй, не пойду. Я у тебя тфилим потерял, а в тот дом, где тфилим потеряны, нельзя входить. Ведь из дома этого не будет пути в землю обетованную. Без тфилим нельзя даже молиться о земле обетованной.

— Ну, а зимой придешь ко мне? Будешь жить не у нас. Я подыщу тебе что-нибудь у знакомых.

— Может, приду. Как станет очень холодно, так приду.

— Оружие тебе дать, Мойше? С оружием все-таки спокойнее. Хочешь, дам тебе винтовку. У меня две. Одну могу дать. Никто не знает, что у меня две винтовки. И никто не узнает, что тебе дал одну.

— Петр, лучше бы — тфилим. Если найдешь, принеси мне. Но не в лес. Я не хочу, чтобы ты приходил в лес. Не потому, что я тебе не верю. А вдруг кто-нибудь увидит, что ты идешь в лес, и пойдет за тобой. О, я знаю! Оставь мне тфилим в терновнике. В том кустике на краю поля. Я буду приходить туда иногда. Увижу и возьму.

— Не хочешь винтовки, возьми хотя бы три гранаты. На всякий случай.

— Гранаты давай. В моей норе они поместятся. Оставь их вместе с тфилим.

— Мойше, а может, мне все же прийти к тебе в лес? Вдвоем мы лучше все устроим в твоей норе. Я лопату принесу. Приеду на подводе с сеном, с досками. Обобьем ее досками, выстелем сеном. Тебе будет тепло, как у Христа за пазухой.

— Не сердись, Петр, но не ходи ко мне в лес. Сейчас ни к кому нельзя ходить. А тем более к таким, как я.

— Ну тогда я хоть еду буду тебе носить. Каждую неделю, в пятницу, буду оставлять тебе еду в терновнике. Хорошо, Мойше?

— Хорошо, Петр. Если есть у тебя какие-нибудь старые ботинки, рубашки, принеси их мне. Эти солдатские потрескались от жары, а рубашка у меня только одна. Другие остались в Кане Галилейской, в земле обетованной. Не успел их взять.

Над лесом светила вечерняя звезда. Из лесу, в который только что закатилось буковое колесо солнца, поднимался пар. Такой же пар шел от вспаханной земли и лошадей. На мне была только куртка, и вечерний холод пробирал до костей. Моисей, хотя и был в шинели, тоже дрожал. Я вспомнил, что у меня в кармане куртки самогон. Достал бутылку и выбил пробку. Протянул Моисею. Он выпил половину. Отдавая бутылку, сказал:

— А может, все же станцуешь? Я сыграю тебе, Петр. Ох, как я тебе сыграю.

С тех пор каждую неделю, по пятницам, я приносил Моисею еду. Буханку хлеба, кусок сала, несколько яблок и луковиц. Зайцев было много, в силки они попадались легко, и я все чаще добавлял к хлебу и кусок мяса. Я не забыл и о ботинках, рубахах и гранатах. И попросил мать сшить из заячьих шкурок, выделанных квасцами, что-то вроде куртки.

Я разговорился о Моисее с товарищами из партизанского отряда. Мы решили, что если Моисей придет в себя и согласится, то зимой будет жить у кого-нибудь из нас. А весной мы возьмем его в свой отряд. Но если он не сможет забыть тарновское гетто, землю обетованную, Кану Галилейскую, найдем его в лесу и как можно лучше устроим в барсучьей норе.

Я ходил каждую неделю к терновнику и, срывая тронутые заморозками ягоды, радовался, что оставленного в прошлый раз свертка с едой нет. Когда уже лег снег, я видел следы, идущие в лес и от леса. По стертым подковкам на каблуках, по солдатским гвоздям в подметках узнавал я свои ботинки. Видимо, Моисей все реже думал о земле обетованной и Капе Галилейской: хотя снег был по колено и никто даже не пытался высунуть нос за ворота, Моисей не протоптал тропинки к терновнику. Он лазал по твердым заячьим следам, из лесу он шел одной дорогой, а возвращался другой. Обычно он приходил со стороны озера, за которым чернела деревня, а возвращался через перелесок, что тянулся до лесной сторожки.

Порой мне хотелось пойти к нему. Я ступал по его следам, почти заметенным поземкой. Но, дойдя до озера или до перелеска — возвращался, вспомнив про гранаты. Только раз я дошел по его следам до самого леса. Однако, услышав, как в глубине леса трещат от сильного мороза деревья, как с елей, звеня, съезжают глыбы снега, как с далекого хуторка за лесом долетает лай собак, вернулся домой.

Это было, наверное, в начале февраля. Да, через месяц после того, как лег снег, я заметил рядом со следами Моисея следы собаки. Сначала я подумал, что это какой-нибудь бездомный пес охотится на куропаток и голодных зайцев. Но, поразмыслив о собачьих следах, я испугался и похолодел, по мне мурашки побежали. А может, кто-нибудь с собакой выслеживает Моисея? Правда, на снегу, кроме отпечатков солдатских ботинок, других следов человека не было. И я решил, что к Моисею прибилась какая-то бродячая собака.

Я придумывал этой собаке имена. Лучше всего дать ей имя девушки, а может, волшебное, княжеское, королевское, дьявольское имя. И наделить ее хитростью Павелека и моей хитростью, и мудростью капитана, и неразговорчивостью цугсфюрера. И я даже учил ее носить винтовку, стрелять из нее и бросать гранаты. И уверял эту собаку, что именно она убила почтальона и солтыса из-за реки и, если будет нужно, убьет любого, кто подойдет к норе Моисея.

В конце зимы, когда снег в полях уже почти растаял и с надломленной веточки ракиты капал сок, собака Моисея была уже чуть ли не древним богом, что вел пророка Моисея в землю обетованную.

Когда я нес как-то раз лошадям охапку клевера, я почувствовал под рукой что-то твердое. Сначала я подумал, что это верхушка высохшего муравейника, скошенная вместе с травой, комок земли или деревяшка. Бросив лошадям в ясли клевер, я вышел во двор, держа в руках какой-то предмет. В догорающей вечерней заре я разглядел тфилим.

С нетерпением я ждал пятницы. Я знал, что Моисей приходит за едой ночью. Попросил мать сварить курицу. С буханкой хлеба под мышкой, с курятиной и бульоном в горшке, пошел я вечером к терновнику. В кармане у меня лежали тфилим. Я решил, укрывшись в терновнике, дождаться Моисея.

Сидя в терновнике, на ветках, застеленных сухим пыреем, я курил, прикрывая ладонью цигарку, и поглядывал в сторону леса. Луга передо мной были покрыты редкими кустами ракит, и я то и дело вскакивал, думая, что это приближается Моисей.

Но Моисей не приходил. В окрестных деревнях уже часа два, как замолкли собаки, перестали позвякивать о колодец ведра и громыхать телеги. С ив, что росли вдоль рвов с зеленоватой водой, вылетали на мокрые поля совы и падали прямо из-под ярких звезд на полевых мышей.

Прислушиваясь к затихшим деревням, глядя на луга, что ракитовыми кустами сбегали ко мне, я дремал. Я просыпался чуть ли не с криком. Небо надо мной все светлело. Такое же небо, только гораздо глубже, стояло во рву с талой водой. Я достал из кармана часы. Было за полночь. Ждать больше было нельзя. И я, оставив в терновнике буханку хлеба, горшок с курятиной, а также тфилим, еще раз закурил и отправился домой.

Перескакивая через рвы, идя напрямик подсохшим клевером, лугами и полевыми тропинками, я оглядывался и все время останавливался. Я видел все до самого леса. Но по-прежнему, кроме бесшумно приближавшихся ракитовых кустов, никто оттуда не шел. Я прибавил шагу, а про себя решил, что завтра схожу к терновнику.

Когда на следующий день около полудня я пришел в терновник, то уже с середины нашего поля заметил белый платок, в который была завернута буханка хлеба. Я побежал через вязкое поле, проваливаясь по щиколотку в весеннюю землю. Платок, разорванный когтями, лежал на поле. Хлеб наполовину был съеден. Остатки расклеваны. Только теперь я увидел, что на ивах сидят сороки и вороны. Горшок был опрокинут. В пролитом бульоне лежали тфилим. Я поднял их и вытер обрывками платка.

С тфилим в кармане, перебрасывая с руки на руку вынутое из сена красное яблоко, вспоминая следы на снегу, ведущие в лес, я направился к Моисею. Я вошел в лес, где под орешником и соснами лежало еще много снега. Здесь я нашел следы Моисея и собаки. Шаг за шагом, чтобы не потерять следы, так как на полянах солнце уже съело снег, углублялся я все дальше в лес. В сосновом лесу, от которого шел уже смолистый и звериный дух, на песчаном пригорке, этих двойных следов становилось все больше. Но были и другие. Они шли со всех сторон. Почти до самой вершины пригорка.

Подходя туда, я увидел желтый, вывороченный из земли, песок. И на песке — собаку. В глубокой, в рост человека, воронке лежал Моисей. Я узнал Моисея по клочьям солдатской шинели, по солдатским ботинкам со стертыми подковками. Прямо возле его правой руки лежал кусочек недоеденного хлеба. Лицо Моисея было засыпано пшеницей, отнятой у хомяков.

Держа в левой руке красное яблоко, я достал из кармана тфилим. Яблоко было с яблони, что росла у плетня. Я подавал его стоявшему за плетнем Стаху. Он не хотел взять это яблоко. Не мог. Тогда подошел Моисей и взял яблоко с моей ладони. Я сошел в разрытую гранатами землю, держа яблоко в одной руке, а тфилим — в другой. Отодвинул от руки Моисея кусочек недоеденного хлеба. Положил на это место красное яблоко. Тфилим, этот маленький ковчег завета, я спрятал в карман. И, выбравшись из воронки, руками стал засыпать Моисея, и его ладонь с красным яблоком, и цветущую яблоньку, и все сады в округе, стал засыпать песком, который был так похож на воск.

17

Через несколько дней от партизан из лесной деревни мы узнали, что на след Моисея напал полицейский, тот самый, что привозил в сентябре повестку. Правда, сам он не принимал участия в облаве на Моисея, но послал туда жандармов, расквартированных в ближайшем местечке. Когда жандармы подходили к пригорку, залаяла собака. Они были уже около норы, а Моисей, говорят, играл на кларнете. Пытались его выкурить из норы, разожгли возле лаза костер. Моисей продолжал играть. Только когда собака, задыхаясь от дыма, заскулила, он отложил кларнет. Через несколько секунд земля вместе с кустами можжевельника взлетела в воздух. Нескольких жандармов сильно покалечило. Перебинтованные, сидели они в местечковом кабачке, потягивали пиво и, рассказывая об этом, проклинали полицейского, Моисея и собаку.

Было уже почти тепло, и я снова перебрался спать в ригу. Вспомнил про винтовку, гранаты, закопанные в сене, и мне захотелось достать их ночью и, не предупредив ни капитана, ни цугсфюрера, ни даже Павелека, пойти на полицейский пост, забросать его гранатами, стрелять до последнего патрона в зарешеченные, затянутые проволочной сеткой окна.

Тогда у стропил, где по-прежнему охотилась куница, явился мне Ясек. Я увидел, как он улыбается и шепчет: «Хитрый, хитрый, хитренький, а я перехитрил». Потом увидел Стаха, увидел, как он стреляет из револьвера в прибрежную осину. Из-под ее коры выступает белое лицо, а листочки на осине, все листочки, до последнего, на самой верхушке, шепчут, белея: «Хитрый, хитренький». Когда Стах, свистя в два пальца, исчез в ивняке, явился мне Моисей. Я увидел, как он играет на кларнете древнюю боевую песнь, как идет по утреннему небу. Перед ним в шелковом долгополом сюртуке, развевающемся на ветру, на дыхании божьем, идет Абрам Юдка. Но вместо котомки с кошерной едой он несет на вытянутых ладонях два красных яблока. В одном из них созревает детство Моисея, а в другом — ждет его, расцветая, земля обетованная. За Абрамом Юдкой трусцой бежит его любимчик Исаак. Он несет контрабас, выше его на полголовы, тот поломанный на заледеневшей пустоши, склеенный контрабас, из которого вылупились цыплята и маленькие скрипочки. Над Исааком, обнимая одним крылом лес, а другим — реку, летит архангел. Над головой архангела блестит меч. Там, где над ракитами небо снижается, меч рассекает его до весенней зари. Из этой раны, из этой весенней зари доносится крик: «Хитрый, хитрый, хитренький наш, станцуй. Мы тебе сыграем, хитренький. Ох как мы тебе сыграем».

И каждую ночь, и каждый день, и в саду, и под ракитами, и в поле, и за золотыми холмами я видел Ясека, Стаха и Моисея. И, может, через месяц собрался в лес. Взял с собой лопату и топор, чтобы привести в порядок барсучью нору, посадить на ней несколько кустов можжевельника и поставить ограду на могиле. На самом деле главным для меня было не выровнять разрытый песок, что так напоминал растопленный воск, и не посадить можжевельник. Я задумал найти в лесу осину, похожую на ту, у реки, надрубить ее топором, а вытекающий из-под коры сок разлить по восковому песку.

Золотистый сок бился под корой, и, когда я, стоя на коленях, надрубил осину топором, сок брызнул, заливая мне лицо и руки. Не вытирая ни лица, ни рук, я прижал жестяную кружку к осиновой ране и ждал, когда она наполнится доверху. С кружкой я шел на цыпочках, словно боясь вспугнуть свет, дрожавший между соснами. Потом остановился над восковым песком, отломил веточку можжевельника и окропил осиновым соком могилу Моисея. Бросив за спину пустую кружку, я опустился на колени.

И впервые с детства я полз на коленях по этому песку, что капал с громницы, осыпался подо мной, дышал пепелищем, хвоей и землей обетованной, и молился я истово, чтобы больше не являлись мне ни Ясек, ни Стах, ни Моисей. Чтобы я больше никогда не увидел лица осинового, проступающего из-под коры. И клялся, что буду хитрым, хитрым, хитрым и войду в нору барсучью и норку мышиную, и спущусь на дно реки, и, если нужно будет, пройду по нему, пока дышать не перестану, пока не убью, не зарежу ножом, до смерти не заколочу колом тех, кто убил Стаха и Моисея. Пусть даже Хеля родит мне сыночка, котеночка пушистого, палачоночка. Пусть даже вместо лица моего будет у меня лицо осиновое.

Из лесу я вернулся домой под вечер. Входя в дом, споткнулся о порог. Мать сидела возле печи на низенькой скамеечке ко мне спиной и штопала рубаху. Увидев меня, она закричала:

— Что же ты наделал, сыночек? Убил кого, что ли? У тебя лицо в крови. В извести и в крови.

Она встала со скамеечки, сняла фартук и подошла ко мне, чтобы вытереть мне лицо. Я схватил ее за руки и притянул к себе. Я почувствовал, как стучит у нее кровь, словно по хлебам убегают напуганные перепелки. Мать всхлипывала, голова у нее тряслась, а я гладил ее по упавшей на спину косе. И никак не мог ее успокоить и шептал ей:

— По лицу видно, мама? Видно? Но я не убил. Никого не убил. Сегодня никого не убил.

Осторожно, словно из колючего терновника, выбралась она из моих объятий. Освободила из моих рук свои руки, свои плечи. Не могла она только поднять головы. Обнимая меня изо всех сил, посмотрела на меня, словно сквозь сон возле колыбели, колыбели первого и последнего богом данного материнства.

— Ты убил, Петр?

— Мама!

— Скажи, ты убил?

— Убил.

— Кого?

— Тех. За Стаха. За Моисея.

— А не мог кто-нибудь другой? Ты должен был?

— Выбор пал на меня, мама.

— Но на меня тоже, сыночек. На меня тоже. И на память твоего отца. И на Израненного. На небо тоже. На всех нас этот выбор теперь пал. Из-за тебя мы все убили.

— Не все. Я один. Не хотел и не хочу, чтобы это пало на тебя. На Израненного твоего. На небо твое, мама.

— Но это пало, Петр. А если оно не пало, если бы и не могло пасть, я молилась бы, на коленях прошла бы весь костел, и весь день, и всю ночь лежала бы у ног Распятого, чтобы он по доброте своей отдал бы мне часть вины твоей.

Я обнял мать и взял ее на руки. Бегая с ней по дому, я шептал:

— Мама, мама, если бы ты знала, мама.

Когда я опустил ее снова на пол, она подошла к стене, сняла зеркало и сунула мне в руки. Я посмотрел в зеркало. Оттуда глядело на меня осиновое лицо. Я попытался улыбнуться. В зеркале дрогнули белые как мел губы. И тогда мать, садясь снова на скамеечку, спросила:

— И ты будешь убивать?

— Буду, мама. Знай, мама. Буду, буду. Буду! Пока не убью того, кто убил Стаха и Моисея. И я не хочу, чтобы ты брала вину на себя и на Распятого своего, и на небо свое. Не хочу, чтобы кто-нибудь другой брал вину эту на себя.

И положив зеркало, а вместе с ним и осиновое лицо на сосновый стол, вычищенный песком добела, я выбежал из дому. Тут же за порогом, радостно повизгивая и прыгая прямо на грудь, бросился ко мне пес. Я ударил его ногой в брюхо. Пес, заскулив, убежал в ригу. Я вошел в конюшню, зажег керосиновый фонарь и стал скребницей и щеткой чистить всхрапывавших от усталости лошадей. Когда я вышел в сад покурить, я уже знал, что на этой неделе убью того полицейского.

Я готовился к этому, не сказав ни слова о своей задумке Павелеку. Из сена я достал обернутую в паклю саблю, вычищенную песком, смазанную репейным маслом. Ночью отнес ее к кузнецу и попросил сделать из нее стилет. Когда стилет был готов, я отпилил от деревянной чупаги[10] головку и укрепил в ней стилет. Потом сверлом и раскаленным гвоздем просверлил в чупаге что-то вроде ножен. После нескольких часов работы стилет вошел в ножны.

Я знал, что каждую субботу полицейский ездит на велосипеде в ближайшее местечко на совещание. Дорога в местечко делала довольно большой крюк, и полицейский, чтобы сократить путь, ездил по тропинке напрямик через поля. Возле тропинки, посередине полей был овраг, Птичий дол, как его называли. Он зарос ивняком, терновником и боярышником. Я решил там подкараулить полицейского.

Я с нетерпением ждал субботы. С пятницы на субботу я не спал почти всю ночь. Правда, Ясек, Стах и Моисей перестали мне являться, и куница тоже успокоилась под стропилами, но, ворочаясь с боку на бок, я всюду видел зеркало с осиновым лицом. Из-за этого зеркала с осиновым лицом я брился на ощупь, не заглядывал в ведро с водой, не наклонялся над колодцем. А само зеркало закрыл темным платком. Но все это мало помогало. Всюду я видел осиновое лицо — и когда закрывал глаза, и когда вспоминал о том маленьком Петреке в коротеньких штанишках, с оторванным рукавом рубахи, что лазал на все тополя за грачиными гнездами, скоблил появившийся на щеках пушок бутылочным стеклом или песком. С осиновым лицом перед глазами я заснул только на рассвете.

Я выскочил из-под перины, ослепленный светом, падающим сквозь дырку от вырванного пучка соломы. Я решил, что проспал. Злой как черт, еле попав в штанины, я съехал с сена вниз, где громоздились ручная мельница, соломорезка и грабли. Весь в синяках, шипя от боли, как вытащенные из плетенки гусята, я выбежал в весенний сад, хлопнув изо всех сил дверью риги. Солнце просеивалось сквозь ветви яблонь и уже потеряло свой утренний пух, но еще не накалилось добела.

Я сидел у окна, выходящего на пустошь, покрытую ракитами. Стуча каблуком о пол, я натягивал за ушки только что купленные офицерские сапоги с рантом. Когда я надевал, не попадая никак в рукава, пиджак, увидел, что по дороге едет на велосипеде полицейский. И сказал матери, что иду посмотреть, не вымокли ли около терновника озимые, а сам пошел в ригу. Достал из-за стрехи чупагу со стилетом и медленно, хромая и опираясь на трость, направился в сторону Птичьего дола.

Возле дома Хели, чтобы не проходить через ее двор, я повернул в поле. Идя по широкой меже, заросшей цветущим молочаем, я все время оглядывался, словно не мог насмотреться на наш дом, который заслоняли яблони, выпускавшие первые, еще золотистые листочки. На самом же деле я хотел убедиться, не следит ли за мной мать. Когда я выходил из дому, по ее лицу пролетела серая птица. Такая серая птица пролетала по ее лицу всегда, когда отец, говоря, что идет к соседу, прокрадывался огородами в корчму.

Но я не заметил матери ни возле сада, ни у открытой калитки, ведущей в поле. Однако я продолжал оглядываться, ощущая, что в спину мне будто жеребец дышит. Видно, кто-то за мной следил. Правда, это еще с детства было у меня: когда я шел по чистому полю или по дороге, мне приходилось оглядываться, так как я чувствовал между лопатками прикосновение крыла или ладони. Вот и теперь я подумал: может, это наш пес, которого я загнал в ригу, закрыл на задвижку, вырвался через неизвестную мне дыру и, обнюхивая в саду птичьи и звериные следы, старается напасть на мой. И только когда я вышел из сырой низины на тропинку в поле и еще раз внимательно изучил нашу околицу, я заметил, что из солтысова сада, заросшего цветущей вишней, малиной, смородиной, кто-то смотрит на меня. Я остановился, прикрыл ладонью ослепленные солнцем глаза. Но, кроме цветущей, словно залитой парным молоком, вишни, я не заметил даже движущейся тени. И подумал о Хеле, о ее светлой косе, которую легко обмотать вокруг ладони и потом наклонить ее голову, прижаться коленями к ее коленям и, начиная от обнаженных впадин под ключицами, целовать до корней волос.

Идя по еще мокрой от вчерашнего дождя тропинке, исчерченной заячьими, куньими и птичьими следами, я видел сквозь прикрытые веки Хелю, видел, как она сидит у реки. И как тогда, в июле прошлого года, так и теперь по этой тропинке я прокрадываюсь к ней, весь сжавшись, боясь задеть локтем, коленом, головой отцветающие между ней и мной желтые травы. А когда мне удается выбраться из желтой травы так, что не дрогнул ни один стебелек, я вижу ее. Вижу, как она сидит на крутом берегу, обхватив колени руками.

И сидит она на крутом берегу, с него осыпается желтый песок прямо в реку, и не ожидает она ни зверя, ни птицы, а уж человека и подавно, и еще раз вижу я на ее лице августовский пруд с голыми мальчишками, и гулянье, и меня, и Стаха на этом гулянье. И ту белую от первого снега ночь на сене. Вижу все это на ее лице и слышу в ней тот голос, голос тише травы, голос, что обещал сыночка, котеночка пушистого, палачоночка.

А кроме ее лица, вижу и ее высоко обнаженные ноги. Иду я к ней, как медведь к меду, на четырех лапах по осыпающемуся в реку желтому песку. И кажется мне, что по песку желтому, как растопленный воск громницы, только что прошел весь крестный ход с псалмами и литаниями, все парни из нашей и соседних деревень. И слышу я пение, в котором звучат женские имена, а с этим пением мешаются свадебные мелодии, начиная от веселых припевок и кончая песнями, пораненными ножом и топором.

А когда я подхожу к Хеле и хочу прикоснуться к ее обнаженным ногам, то вспоминаю почтальона, падавшего в высокую траву, что пахнет улитками, налимом, ракушками, птичьим пометом, и солтыса из другой деревни тоже вспоминаю. Я вижу его сухощавое лицо, слышу, как его худое тело падает на стол и со стола. Я отдергиваю руку и врастаю в этот ярого воска песок.

С тех пор я не отваживался подойти к Хеле, прикоснуться к ней, положить руки ей на плечи, обмотать ее светлую косу вокруг своей ладони, откинуть голову девушки и поцеловать.

Другие наши партизаны и даже седой капитан, с руками, созданными для молитвы, с губами, избегавшими девичьих губ, поцелуев, торжественно шли, особенно в воскресенье после полудня, через всю деревню, по тропинкам в поле, шли к реке, ведя своих девушек под руку. На следующий день, если мы собирались к вечеру и каком-нибудь саду или на поляне среди ивняка, они потягивались, облизывая искусанные до крови губы. И светились они, словно всю неделю стояли на коленях перед святой Магдалиной, обнимая ее позолоченные колени.

Когда мы расходились из садов или ивняка, их девушки, в штопаных, много раз стиранных в реке на камнях перкалевых платьицах, босиком, с цветами в переброшенных на грудь косах, приближались к парням и, осторожно прикоснувшись к их оттянутым револьверами и патронами карманам, брали парней под левую руку, как берут солдат, и уводили в укромные, только им известные места. Проходя по деревне, заросшей садами, которые сгибались под тяжестью яблок, проходя по скошенному пшеничному полю, полному птичьих голосов, я слышал смех парней и девушек и видел их руки, обнимавшие друг друга так, что косточки трещали и дух захватывало.

Я шел по деревне, шел через поля в шелесте созревающих хлебов, и прижимал крепко к бокам руки свои, что убили почтальона и солтыса из-за реки. И входил я в ригу, дрожа от холода в соломенной жаре. И чуть ли не срывал с себя мокрую от пота одежду. И ложился на сено, широко-широко раскинув руки. И только когда, прислушиваясь к охотившейся под стропилами кунице, больше не видел рук своих, белых как мел, и тех рук в старческих узлах, а в ладони мои, к которым так любили прижиматься лбами жеребята или телята, ложилась светлая голова Хели, я медленно придвигал к себе руки, мирился с ними. А помирившись с ними, я клал их под голову и засыпал.

Вспоминая все это, я шел, прикрыв глаза, опираясь на деревянную чупагу со спрятанным в ней стилетом, сделанным из той сабли, что подарил мне дедушка Якуб. И видел я Моисея, видел, как он играет на кларнете военные псалмы Давида. Поднимая чупагу над головой, я молотил ею всходы озимых. Молотил их до тех пор, пока не заболели у меня локти и ладони, не побелели косточки пальцев и на верхней губе не выступили капельки пота. И уже с открытыми глазами шел я все быстрее к Птичьему долу, чтобы в ивняке подождать, когда будет возвращаться из местечка полицейский.

Я хотел пройти через весь Птичий дол, чтобы выбрать для себя место поудобнее. Я знал, что на дне Птичьего дола, за ивняком и кустами терновника, собирается много талой воды. И захотелось мне сойти к той воде, посмотреться в нее и обмыть в ней руки. Спускался я осторожно, держась за ивовые веточки и упираясь каблуками в сырую землю. Но ивовые веточки, уже отцветавшие, осыпанные липкими листочками, неожиданно выскользнули у меня из рук. Я кубарем покатился с глинистого берега. И как назло, попал ногой прямо на кобылку ловушки, поставленной зимой на зайцев. Я зацепился и во весь рост плюхнулся в воду. Опираясь на локти, выбрался я из воды. Промок я до нитки, измазался весь глиной и лягушечьей икрой. Чупага упала в воду. Делать было нечего — мне пришлось снять все с себя и постирать. Выжимал я свои тряпки так, что они трещали, потом развесил их на солнышке, на ветках ивы. Вошел в нагретую воду и пытался нащупать в тине и лягушечьей икре чупагу. Наконец нашел ее и выбросил на берег. Оглядел себя. Я был весь в лягушечьей икре и водорослях. Я решил искупаться. Теплая стоячая вода подальше от берега, за лягушечьей икрой и сыпучей ряской, была чистой, как слеза младенца.

Мне по душе пришлось это первое весеннее купание. Смыв с себя тину, лягушечью икру и глину, я стал нырять до заросшего белой травой дна. Я плескался в воде, как карапуз в лохани, хлопал по воде руками и ногами, пускал пузыри, притаившись на дне и глядя оттуда широко открытыми глазами на весеннее небо, все в зеленых веточках. Когда я снова, какой уж раз, погрузился в воду, стараясь сквозь нее разглядеть над собой выпускавшее листочки перистое облако, мне показалось, что кто-то меня зовет.

Медленно, не высовывая головы из воды, я встал на колени. Теперь я уже ясно слышал свое имя. Никогда раньше не слышал его так четко, как сейчас под водой. Напоминало это зов сквозь сон, сквозь высокие, в рост человека, хлеба, сквозь все детство, сквозь костел, заполненный пролетавшими драконами, псалмами и кадилом. Я почти захлебывался, но продолжал сидеть под водой, пытаясь улыбнуться Ясеку, Стаху, Моисею, Хеле, прижавшейся ко мне всем телом на зеленой от мха соломенной крыше.

Не выдержав больше под водой, я выскочил на голос, что звал меня по имени. Отбросив с лица мокрые волосы, я увидел Хелю. Она держалась за ивовые веточки и спускалась ко мне. Я успел только крикнуть: — Осторожно! — но она, задев ногой за проволоку, уже съезжала по глинистому берегу. Брызги полетели на иву, на зеленое от ивняка небо. В воде бурлило не то перистое облако, не то кусочек цветущего луга. Разбрасывая коленями воду, я побежал к этому облаку, к этому лугу. Потянул за торчавшую из воды светлую косу. Одежда прилипла к телу Хели. Я взял на руки это тело, с которого ручьями текла вода, и вынес на берег.

Посадив Хелю под иву, освещенную солнцем, я вспомнил, что я голый. Прикрылся руками. И увидев свои руки, белые как мел, так долго убегавшие от ее тела, косы, головы, от ее губ, от моей матери, нашей скотины и от тела моего, убрал их за спину, но, стыдясь своей наготы, присел на корточки и спрятался за иву. Оттуда я видел, как Хеля выжимает волосы, снимает кофту и верхнюю юбку, а потом нижние. Когда Хеля осталась только в сорочке, она сказала:

— Мне холодно. Не пойду в воду. А ты уже купался, так постирай мои тряпки. Не бойся, я не буду смотреть.

Когда я, вынырнув из воды, увидел спускавшуюся ко мне Хелю, я так обрадовался, что мне даже показалось, что мы только вчера договорились встретиться в Птичьем доле. Я стоял по пояс в воде и стирал Хелины вещи и вспоминал цветущие вишни возле ее дома, вспоминал, как я на тропинке все время останавливался и оглядывался, словно меня кто-то щекотал между лопатками. Я смотрел на Хелю, она сидела под ивой ко мне спиной, сушила на солнце распущенные волосы. И я, держа руки возле лица, руки, что убили почтальона и солтыса из-за реки, спросил у нее:

— Как ты здесь оказалась? Еще на сене я говорил тебе, чтобы ты больше ко мне не приходила.

— Я увидела тебя, увидела, как ты идешь. И как ты оглядываешься, тоже увидела. Я в это время как раз сажала мальвы в палисаднике и тебя увидела. С тобой не было собаки. Я всегда видела тебя с собакой. А тут ты был один. Ты еще никогда не был таким одиноким, как на тропинке. Даже в воскресенье, когда сидишь один на крыльце, а твои приятели проходят мимо твоего дома с девушками под ручку, везут их на велосипедах, ты не так одинок. Вот я и пошла за тобой. Мне хотелось спросить, почему ты так одинок. И еще мне хотелось, чтобы ты не был так одинок.

— Выдумываешь ты все, Хеля. Я совсем не одинок. Ты, видно, забыла, что я не одинок. Всегда я буду с Ясеком и со Стахом буду. А теперь вот и с Моисеем. А если так дальше дело пойдет, полдеревни буду в себе носить. Видишь теперь, Хеля, не могу я быть одиноким. Напрасно старалась, мальвы надо было сажать. Для него, Хеля, для Стаха. Он когда-то признался мне, что больше всего любит мальвы. Я их тоже люблю. Но не так сильно, как он. Он их любил с колыбели. Он говорил мне, что служанка выносила его колыбель, ставила перед домом в цветущие мальвы. С тех пор весь мир, все небо были для него в цветущих мальвах. А я полюбил мальвы только в школе. Когда учитель показал нам картинку. Какой-то дом, может даже помещичий, был на этой картинке. Правда, под соломенной крышей. Весь в цветущих мальвах. А среди мальв стояла девушка. Похожая на тебя. Со светлой косой. А возле нее улан. Он наклонился к ней. И этот улан как дне капли поды был похож на Стаха. И тебе надо было мальвы сажать, а не приходить сюда.

— Петрек, Петрусь, я же теперь знаю, что его нет. И тогда, в риге, тоже знала, что его нет. А говорила я, что он в тебе и приходит к тебе, и ко мне тоже приходит, потому, что ты еще на гулянье хотел, чтобы я к нему пошла. И увидела я на том гулянье, что ты хочешь, чтобы я к нему пошла, а сам с Марысей танцуешь, и танцуешь с ней чаще, чем со мной. А вот теперь я хочу узнать, был ли ты у нее дома, гуляешь ли ты с ней.

— Видишь же сама, что я ни с кем не гуляю. Ни с Марысей, ни с другой, ни с кем. Мне теперь ни с кем нельзя гулять. Даже с тобой, Хеля. И прошу я тебя, не подходи ко мне, не прикасайся ко мне, не смотри на меня.

Выйдя из воды, я развесил Хелины вещи рядом со своими. Я сгреб прошлогоднюю траву и пырей и сел подальше от Хели. Повернувшись к ней спиной, я смотрел, как синицы, перескакивая с ветки на ветку, собирают ивовый пух и выстилают им гнезда. Я не услышал, как Хеля на коленях приблизилась ко мне. Когда она закрыла мои глаза руками и наклонила мою голову, я вскрикнул. Я прижался к ее распущенным, еще мокрым волосам. Даже руки протянул, чтобы обнять ее голову и прижать к себе. Но, видя свои ладони из извести, протянутые к ее голове, а сквозь пальцы видя почти красное небо, вскочил. Я стоял перед ней голым и не стыдился своей наготы, хотя и заметил, что смотрит она на меня так, словно те мальчишки из августовского пруда были нашими сыновьями.

— Что ты так смотришь? Ведь ты уже видишь, уже знаешь, что выйдешь за палача, что будем мы купаться голыми, купаться в чем мать родила, и все реки, дно Вислы и дно Дунайца, будут красным сукном выстелены. На глазах у всех, на глазах у всей деревни купаться мы будем, не стыдясь ничего, и родишь ты мне сыночка, котеночка пушистого, палачоночка.

— Ты убил, Петр?

— Убил. Убил. И сегодня тоже убью. Если хочешь, оставайся. Увидишь, как буду убивать. Перед твоим приходом я купался. Ты удивлялась, наверное, почему в такое время я купаюсь. Я купаюсь всегда, когда должен убить. Я должен быть чистым. Как финка, вынутая из глины, как крыло, летящее под дождем, как горностай. И молиться перед этим я должен. Весь день молиться должен. А ночью, когда никто не видит, когда костел закрыт, я вхожу в него через витраж у ризницы, знаешь, через тот витраж, на котором сорок мучеников. И всю ночь лежу я распятым на кресте деревянном, к которому прибито тело деревянное, пронзенное насквозь и колом искалеченное.

— Я останусь, Петр. Останусь, так и знай.

Приближался полдень. С далекой пустоши, тянувшейся почти до леса, сгоняли в соседнюю деревню мычавшую скотину. Мы выбрались из Птичьего дола и сели под ивой. Надев на себя еще мокрую одежду, мы сушились на солнце. От нас валил пар, словно мы сидели на костре. В нескольких шагах от нас проходила тропинка. Мы не прикасались друг к другу и не разговаривали. Хеля, держа на коленях чупагу, вынула из нее стилет, попробовала большим пальцем острие. Вокруг никого. Был май, а в это время незачем торчать в поле. Я курил и поглядывал на околицу соседней деревни, высматривая, не едет ли на велосипеде полицейский. Именно около полудня он обычно возвращался из местечка.

Хеля его заметила первая. Она толкнула меня в бок и кивнула в сторону деревни. Я взял из ее рук стилет и всунул в чупагу. Встав из-под куста ивы, я попросил ее спуститься в Птичий дол.

Я вышел на тропинку, хромая и опираясь на чупагу. Полицейский приближался. Если бы не блестящие сапоги, я бы принял его за почтальона. Как и почтальон, он ехал на велосипеде выпрямившись и становился все выше на безлюдной тропинке. В дрожащем от жары воздухе чувствовался запах разогретой пашни и вынутого из воды железа, и раскрошенной извести. Когда я смотрел на полицейского неподвижными, слезящимися глазами, в побелевшем вдруг небе появилось сонное око провидения. И именно из этого ока прямо на меня ехал полицейский.

Когда он был в нескольких шагах от меня, я поднял руку. Он затормозил, не слезая с сиденья, остановился передо мной. Я достал из кармана пачку дешевых сигарет и, разрывая ее, попросил огонька. Он вынул спички. Подавая мне коробку, он внимательно смотрел на чупагу.

— Я вижу, ты охромел. Наверное, шатаешься по ночам с бандюгами?

— Ну что вы говорите, пан комендант. В нашей деревне как в курятнике. Тихо и спокойно. Даже днем не все из-за печи вылезают. Что же про ночь говорить. А вот чупагу мне приходится носить. С сентября. С того сентября. Царапнуло меня тогда, и вот я с тех пор хромаю.

— Ты тут, парень, о сентябре даже не заикайся. Лучше скажи, с кем по ночам шатаешься.

— Я вижу, что вы, пан комендант, забыли меня совсем. А то утро вы помните? То яблоко у колодца, ту тропинку через пустошь и собаку на той тропинке? Ту глупую псину, что так здорово чует цвет и запах властей.

Я видел, как на лице полицейского проступает свет того августовского утра, как в его глазах листочек за листочком, ветка за веткой появляется яблоня, растущая у колодца. Одновременно я заметил, что его правая рука, лежавшая до сих пор на руле, медленно движется к карману. Когда он уже хотел опустить ее в карман, я вытащил стилет и, сделав шаг вперед, приставил острие к его кадыку.

— Успокойтесь, пан комендант, вы же видите, что в поле ни души. Еще, не дай бог, покалечитесь! Может, лучше как знакомый со знакомым по душам поговорим?

— Говори, что ты хочешь от меня?

— Сразу же и «хочешь». Вы что-то больно добренький стали. А я ничего от вас не хочу. Хотя я и калека. Как раз наоборот. Знаете, пан комендант, как я молился, как я на коленях, на обоих коленях, даже на этом раненом в сентябре колене, благодарил бога и всех святых на небесах за то, что пан комендант тогда, в том саду столько счастья мне пожелал. И смилостивился бог, и ангелы тоже смилостивились. И разрешили мне вам передать одну вещичку, небольшую правда.

Держа стилет на горле полицейского, я достал левой рукой тфилим и протянул их полицейскому.

— Что это?

— Ковчег завета, пан комендант. С таким ковчегом можно далеко уйти. Вы даже представления не имеете, как далеко с таким ковчегом можно уйти. Но Моисей, тот, из лесу, знаете, тот музыкант из деревянного местечка, он знал. Недавно он говорил мне, как далеко можно уйти с таким ковчегом. Говорят, в землю. Знаете, в ту землю обетованную. Вот я и вымолил для вас и этот ковчег, и землю обетованную.

И когда полицейский, резко откинувшись назад, попытался дотянуться до кармана, я всадил ему в сердце стилет. Он вздохнул и упал с велосипеда на тропинку.

18

Когда все было кончено, когда коменданта мы стянули за руки и за ноги с тропинки и он, заваленный истлевшей соломой и землей, уже лежал вместе с велосипедом в пустом бурте, мы с Хелей пошли в воду, чтобы обмыться. Подставив мокрое лицо солнцу, прикрыв глаза, прижавшись спиной к иве, я стоял и ждал, пока Хеля заплетет косу. До этого мы не обмолвились ни словом, и теперь я боялся заговорить. Правда, Хеля пыталась заглянуть мне в лицо, положить руку на плечо, но я избегал этого, как мог.

И когда она незаметно подошла ко мне и поцеловала в губы, я бросился прочь. Она догнала меня, когда я старался выпутаться из терновника на краю Птичьего дола. Я вырывался от нее, но голова моя и руки запутались в терновнике, и я затих. Хеля бережно, чуть ли не палец за пальцем, руку за рукой, буквально по волоску выпутывала меня из зарослей. Когда она меня оттуда вытащила и мы сели прямо на землю, Хеля сняла с головы праздничный платок и, вытирая мое израненное лицо, зашептала:

— Ну, видишь, какой ты? Ну, видишь? Если бы не терновник, снова от меня убежал бы. И смотрела бы я из палисадника, из риги, из открытых сеней, как носишь ты воду, чинишь телегу, запрягаешь коней. И ночью, босиком, на цыпочках, чтобы не разбудить собаку, крота под свежим холмом, вечернего муравья у самого края зари, чтобы листочек на тополе не задеть, приходила бы я к твоей риге. И прислушивалась бы я до зари к дыханию твоему, и гладила бы я сено, чтобы оно не шуршало, не шептало бы громко во сне. Но уже никогда бы не решилась войти в ригу, как той осенью, подкрасться к твоей постели и лечь рядом с тобой.

— Конечно, не решилась бы. Хотя ты должна прийти. Именно теперь должна прийти. Ведь обещала ты родить мне котеночка пушистого, палачоночка. И именно теперь можешь родить мне пушистого котеночка, милого палачоночка. И не должна ты бояться, что с тобой что-нибудь случится. И как ты хотела, буду я спать голым. И еще прошлым летом, прежде чем я стал свозить сено, выстелил все закрома красным сукном. И деревню всю с фонарями, со свечами можешь привести, чтобы видели они, какой я голый и совсем не стыжусь, что я голый. Только теперь незачем тебе приходить ко мне. Уже несколько месяцев Стах не является ко мне, и я не кричу по ночам, и не пугаю никого своим свистом.

— Что ты хочешь от меня, Петр? Ведь я уже говорила о нем. И осталась сегодня с тобой. И хотела, чтобы ты убил полицейского. И смотрела все время из ивняка, как ты подходишь к нему. А когда ты разговаривал с ним и он потянулся рукой к заднему карману, я хотела крикнуть, думала, что ты не видишь. И молилась, чтобы никто не подошел, чтобы стилет был острым, чтобы вошел он в сердце его по самую рукоять. И когда я так молилась, и когда полицейский упал с велосипеда, а на него упал велосипед, то подумала я, что это я вместе с тобой убила его. И еще подумала, что убила я его вместе со Стахом. И если бы полицейский вдруг встал, уже без тебя, сама убила бы его еще раз. Чтобы ни тебе, ни мне не являлся больше Стах. Чтобы его больше не было ни на гулянье, ни у реки, ни в саду, ни в риге, ни на золотых холмах, ни в костеле и ни в одной молитве. Чтобы был ему вечный покой, чтобы земля была ему пухом. И если он уже там остался, поцелуй меня, Пётрусь, и не убегай от меня.

Медленно, словно поднимал два бруска раскаленного железа, две глыбы известняка, отрывал я понемногу руки от травы. По правой руке, спотыкаясь о порыжевшие на солнце волоски, двигался муравей, таща прозрачное, с черной головкой яйцо. Когда ему удалось забраться на ноготь и вместе с яйцом упасть на землю, я прикрыл глаза и положил руки Хеле на плечи. А она, поднимая их палец за пальцем, прижалась к ним лицом. На ее щеках, на сухих губах я почувствовал крупинки соли. Но я боялся посмотреть на нее, боялся, что на ее лице под крупинками соли увижу голых мальчишек в августовском пруду и голую воду, красную от яблок, словно в ней казаки после битвы обмыли свои шашки, словно весь день эту жесткую от железа воду били колом, стилетом.

Но Хеля, видно не помня о воде, покрытой красными яблоками, о голых мальчишках, что купали в воде коней, о Стахе, что выходил из Дунайца в молодой ивняк и свистел из ивняка в два пальца, о полицейском, что лежал в яме под сгнившей соломой и землей, о моих руках, что были вынуты из гашеной извести и еще чувствовали замирающее в деревянной рукоятке сердце, вела сухими губами по моим ладоням, касаясь языком каждой борозды, глубокой, словно по моей руке из поколения в поколение ездили тяжелые телеги. Когда она губами дошла до безымянного пальца, я зашипел от боли. Сжав мою руку в запястье, она вынула из пальца терновую колючку. Потом высосала сочившуюся кровь, наклонилась надо мной и поцеловала в губы.

— Теперь мы вместе, Пётрусь. А раз мы вместе, то я убила полицейского. И руки твои обмыты водой и вынуты из псалма, из еще росистой зари и только что сняты с головы пса, с головы козленка и никогда не прикасались ни к железу, ни к ране в боку, ни к телу, искалеченному колом и прибитому гвоздями к дереву. И прошу тебя, говори с этих пор: «Ты убила, Хеля. Ты, Ты. Ты». Ведь я хотела убить этого полицейского. И я убила его. И Стах тоже хотел его убить. Конечно, он хотел его убить, раз он ни к тебе, ни ко мне больше не приходит. Он был лучше, чем я, лучше, чем ты, лучше, чем тело, искалеченное и прибитое гвоздями к дереву. И Стах хотел, чтобы мы были вместе. А если он хотел, чтобы мы были вместе, и если он не приходит к нам, то это он убил… За меня и за тебя убил он полицейского. А мы с тобой никого не убивали. Нам ведь никого нельзя убивать, чтобы у нас не родилось, Пётрусь, чтобы у нас не родилось… Сам, Пётрусь, знаешь… Чтобы ни ты, ни я никогда не были палачами.

— Но я убил, Хеля. Еще раньше убил. Сама ты говорила, чтобы я убил. Еще там, у реки, когда мы стреляли в осину, убил я. Стаха я убил. А если я его убил, то потом не смог его уберечь. И не привел его домой, и к тебе его не привел. И на руках его не принес. Не мог я его на руках принести. Он валился из рук моих, как сноп, уходил от меня, как вода весенняя. А когда он потом явился ко мне и яблока из рук моих не взял, кричать я стал по ночам. А когда ты пришла ко мне, чтобы увидеть его, чтобы я тебе отдал его, я хотел убить его, еще раз убить, убить навсегда. И убил я его. Нет его больше во мне. Но чтобы его не было во мне, убил я почтальона и солтыса убил. А вот сегодня убил полицейского. Но это уже за Моисея. Ведь Моисей тоже являлся мне. Оба являлись мне. И оба несли в руках выступающее из-под осиновой коры белое лицо. И просили они, чтобы я взял у них осиновое лицо и надел его на себя и чтобы я больше не щеголял с лицом со следами праздника, сада, хора костельного. А если хочешь увидеть это осиновое лицо, приглядись ко мне хорошенько.

— Что ты болтаешь, Пётрусь? Нет у тебя никакого осинового лица. И никогда ты не брал его ни от Стаха, ни от Моисея. И у реки его нет, и никогда не было осинового лица. В деревне никто не помнит, даже старые люди не помнят, чтобы у кого-нибудь было осиновое лицо и чтобы кто-нибудь не мог его носить и спрятал под корой дерева. И лицо твое такое же, как тогда на огородах, как тогда на гулянье. И даже красивее, потому что нет на нем воды, усеянной красными яблоками, воды, порубленной казацкими шашками, нет следов великопостного псалма, хотя весь лоб твой изранен терновыми колючками и кровь еще сочится.

— Хеля, так ты будешь гулять со мной?

— Конечно же, буду. В это же воскресенье я приду за тобой, и медленно, чтобы все в деревне видели, пойдем мы с тобою к реке. А потом каждый день буду заходить к тебе, и будем мы гулять, где нам только захочется. И пусть все девушки, и Марыся тоже, лопнут от зависти, что ты гуляешь со мной, что мы идем под руку, прижавшись друг к другу, что мы улыбаемся друг другу и тихонько напеваем. Ведь ты такой красивый, Петр, и такой высокий. Выше наших яблонь, выше святого Михаила с витража под хорами, церковного колокола выше. И сильный ты. Как закаленное железо. И можешь меня на руках носить. А как возьмешь меня на руки и отнесешь к реке, то споешь мне, как только ты умеешь петь, во весь голос мне споешь, чтобы вся деревня слышала ту песню, что ты пел Марысе на гулянье.

— Я спою тебе, Хеля, и на руках буду тебя носить. А когда будет готова моя бричка, ты станешь вместо со мной ездить в костел, на храмовые праздники, на свадьбы и на крестины. И танцевать мы будем вместе. От полудня до утра. Только чтобы места было много, знаешь, для твоей косы. Ведь я буду танцевать с тобой до упаду, пока в глазах темно не станет. А когда нам наскучит танцевать, петь и бродить у реки, тогда мы поженимся. Но косу я не разрешу тебе остричь. Ты всегда будешь для меня девушкой, даже когда твоя коса станет седой, как у моей матери. И родишь ты мне, Хеля, сыночка, котеночка пушистого, па…

— Зачем ты говоришь мне, кого я рожу. Ну зачем? А может, ты хочешь, чтобы я сказала, кого я тебе рожу? Хочешь? Если хочешь, то скажу.

— Сама ведь ты говорила, кого мне родишь. Столько раз мне говорила. Вот и теперь, когда я говорю об этом и сказать не хочу, это слово все равно у меня на языке вертится.

— Мало ли что я говорила. Врала я, Петр. По-бабьи врала я. Как увидела я ту воду, красную и золотую от яблок, и нас в ней, голых, то вспомнила, что мне бабушка рассказывала о королевиче и королевне, королевне и палаче. И вот тогда захотелось мне стать королевной. И была я той королевной. И был ты королевичем. И подумала я еще, но только секундочку подумала, что мог бы ты стать палачом. И был ты мм в мыслях моих. А раз ты был палачом, то я была палачихой. Вот видишь, Петр, врала я все. Врала потому, что было мне хорошо, потому, что давно уже я хотела, чтобы ты обнял меня и поцеловал и чтобы то было с тобой. А ты зря помнишь, что́ я тогда тебе врала. Для тебя плохо, что ты помнишь. А для меня хорошо, что ты помнишь. Ведь если бы ты не помнил, я не пришла бы к тебе ни тогда в сад, ни на сеновал и сегодня не пошла бы за тобой.

— А мне, Хеля, кажется, что вышла ты из палисадника и пошла за мной, потому что, видя меня на тропинке, знала уже, что иду я с палачом под руку. И хотелось увидеть тебе, когда твой королевич с золотым яблоком-державой в руке возьмет красное яблоко и станет палачом. И теперь ты тоже пытаешься в этом палаче, который лежит возле тебя, целовать в губы своего королевича. Но того королевича никогда не было во мне. Даже тогда в огородах, в золотистой от яблок воде, в саду на крыше в золотых ранетах. Ведь прежде, чем мы нашли друг друга, был Ясек. Вместе с ним мы воровали перины, у вас тоже, кур, коней крали и ром вместе с ним пили. И танцевали мы на эти деньги, и покупали девчатам шоколад целыми плитками и тянули их за косы, и целовали их по углам, в садах, у реки, на лугах, целовали в губы, шепчущие молитвы. И хотя я не знал, что Ясек убивал, ведь он не говорил мне об этом и не подбивал меня на это, но когда он пальнул себе в лоб и закопали его в неосвященной земле возле кладбища, его убийства на меня пали. И знал я, что буду убивать. Не так, как он, не из-за денег, но буду. И убиваю теперь. И ни мать, ни ты, хотя бы крестом лежали вы целыми неделями в костеле, хотя бы вы на коленях ползли от одного святого места к другому, целуя каждый камень придорожный, каждый кустик осота, каждую колючку терновника, каждый гвоздь, не возьмете вы на себя этого.

— И тут будешь убивать, Петр? Будешь?

— Буду, Хеля. Буду не только потому, что капитан, цугсфюрер и Павелек привыкли к этому и не должны думать, кто будет убивать, кто вытянет черный камень из множества белых, кому дадут револьвер, завернутый в приговор. И даже не потому буду я убивать, что они это взяли также на себя и разделили на всю деревню и на всю округу. И не потому, что как только я убью, не является мне Стах и Моисей. А, пожалуй, потому буду убивать, что вот ходил я с Ясеком, а он пальнул себе в лоб, пошел со Стахом, а через несколько дней валился он у меня из рук, удалось мне привести Моисея, а его окружили в барсучьей норе, и он моими гранатами взорвал себя. И если я увидел, что вместо прежнего лица у меня лицо осиновое, то я убивать должен. И ты, Хеля, зря обманываешь меня, будто нет у меня осинового лица. Как посмотрю случайно в зеркало, в пруд, в ведро с водой, так вижу его. Недавно даже мать заметила, что у меня осиновое лицо. И ты, конечно, его видишь, но не хочешь мне сказать. А целуешь меня, ласкаешь, прижимаешься ко мне, потому что тебе кажется, что это только немного извести, белая пыль, легкий пух.

— Ничего мне не кажется, Петр. А если бы я даже видела в твоем лице осиновое лицо, то все равно целовала бы его и ласкала. Но не для того, чтобы обтереть его. И прошу тебя, Петр, не думай об этом. А если уж ты должен думать об этом, помни, что это я убила полицейского. И поклянись мне, что как только подумаешь об этом, всегда будешь говорить себе: «Ты убила». И еще себе скажешь: «Ты, Стах, убил. И ты, Моисей». И они с тобой согласятся. Ведь они хотят, чтобы мы с тобой гуляли и целовались, лежали у реки и пели во весь голос. Ты поклянешься мне, Петр, что так будешь говорить себе?

— Хорошо, Хеля, клянусь. Буду так себе говорить. И станем мы с тобой гулять и сидеть у реки. И спою я тебе, ох как я тебе спою.

Я говорил так, а моя голова оставалась в руках Хели. И тут я вспомнил Моисея. Моисей, когда ему что-то нравилось, когда он радовался или хотел кого-нибудь обрадовать, всегда так говорил. И снова я вспомнил полицейского. И посмотрел на Хелю. И про себя, глазом не моргнув, я сказал: «Ты убила». И тут же добавил, думая о Моисее: «Ты тоже его убил». И то же самое, думая о почтальоне и о солтысе из-за реки, сказал я Стаху. И только тогда я увидел Хелю, ее лицо, склоненное надо мной, ее руки, обнимавшие мою голову. А как только увидел я ее, обнимавшую голову мою, склоненную надо мной, посмотрел я и ниже, на ее обнаженные ноги, и почувствовал под руками два живых яблока, двух беспокойных зверьков. Я приподнялся на локтях и, забыв обо всем, стал целовать Хелю, начиная от обнаженных локтей. И разболелся у меня низ живота, и горло мое было насквозь пробито стрелой. И радовался я, что все это еще происходит со мной. И улыбался я, положив Хелю на землю, гладя высоко обнаженные ноги ее, а потом сжав руками ее двух беспокойных зверьков. В Хеле тоже прояснилось, как в весенней воде, и опять полились торопливо ее слова, и слышались в них уже молитва и псалом. И уже эта молитва, этот псалом начались, но тут Хеля оттолкнула меня руками, заплакала. Села на траве, поправляя одежду.

— Говорила же я тебе, Петр, говорила. Зря ты боялся Стаха. И меня ты зря боялся. Надо было тебе прийти ко мне, давно надо было прийти, позвать меня из дому и все мне рассказать. И давно бы мы гуляли с тобой. Как капитан, как Павелек, как все ребята-партизаны. Я бы чистила тебе оружие, чинила бы рубашки, пришивала пуговицы. Но сейчас нельзя, Петр. Нельзя. Он там. Полицейский. Он мой. И он еще смотрит на меня. Идем отсюда. Идем, уже поздно.

С тех пор я почти каждый день встречался с Хелей. Когда стало тепло, мы в воскресенье после полудня шли к реке и, раздевшись догола, лежали, спрятавшись в ивняке. Чтобы нас никто не услышал, никто не увидел, никто нам не помешал, мы тихонько хихикали, прижавшись губами к высокой, пахнущей улитками и рыбой траве. А когда нам надоедал ивняк, когда мы, потные, должны были все время передвигаться за солнцем, выходили мы, тоже голые, к реке и лежали на горьковато пахнувшей траве. И несколько раз, придумывая забавные истории, мы даже призывали к себе всю деревню, чтобы увидела она, как лежим мы в богородицыной траве, подложив руки под головы, опустив ноги в реку.

Когда я вечером возвращался домой, то пошатывался от усталости. Я хлебал оставленное матерью молоко, глотал хлеб и пробирался украдкой в ригу. Я чувствовал себя так, словно весь вечер таскал из окрестных садов самый лучший золотой ранет и самые сочные груши. Сено пахло телом Хели. А когда утром, раздевшись до пояса, я мылся холодной водой из колоды и рассматривал свое тело, все в синяках и укусах, дрожь проходила по спине, и смеялся я, и из озорства обрызгивал бродившего у сада пса. Все чаще брал я мать на руки и, бегая с ней по дому, напевал веселые припевки. И когда я ставил мать на пол, она, подбоченясь, наклонив голову набок, говорила:

— Похудел ты у меня, сыночек. Похудел и почернел. Но мне кажется, что это не от молитвы и не от тоски, сыночек.

В это время я выгреб из-под печи, из тайников, из сарая куски меди и алюминия, принесенные с войны, и отдал их кузнецу. Только теперь снова захотелось мне справить вишневую бричку. Я подумал, что хорошо будет держать ее дома, чистить золой до блеска ее оковку, а когда время придет, выкатить ее в сад, посадить в нее мать, подъехать к дому солтыса и, щелкнув кнутом, позвать Хелю прокатиться.

Ребята-партизаны тоже заметили, что на меня солнышко женское светит. Да и неудивительно, ведь они видели меня почти каждый день с Хелей. Они, особенно Павелек, не упускали случая подшутить надо мной. Говорили, что, вероятно, капрал не то по ошибке, не то ночью засеял все поле укропом и любистком. Укропом и любистком. И, хлопая меня по спине, добавляли:

— Но на следующий год, капрал, будьте внимательнее и не засейте случайно всю округу, до самого костела, укропом, укропом и любистком. И когда вы, капрал, соберетесь с укропом этим, с любистком этим в поле, то мы вам для охраны Павелека дадим. А уж он вам, капрал, точно скажет, как и сколько этих заморских диковинок посеять.

Я отбивался от них, как мог. Но когда мы шли на учение в лес или к реке, я не донимал их муштрой. Они еще помнили учения после того, как были убиты почтальон и солтыс из-за реки, когда с ребят чуть штаны не сваливались и они садились на землю, дыша тянуло, как загнанные собаки, но теперь они улыбались мне, угощая сигаретой или яблоком.

Я знал, что они больше не смотрят на меня так, словно у меня вместо головы выдолбленная тыква с горящей свечой в середине, словно у меня за плечами вырастают огромные крылья летучей мыши. И ни разу не намекнули они ни на почтальона, ни на солтыса. Павелек, а только ему я сказал, что убил полицейского, не доложил об этом капитану и цугсфюреру. А когда мы возвращались домой из лесу, с реки и я приглашал Павелека к себе на сеновал, он улыбался, качал головой и шел домой.

Даже капитан, хоть помнил почтальона и мою стрельбу в осину, перестал донимать меня. Каждый раз, когда ребята отправлялись в соседнюю деревню, чтобы отколотить слишком усердного солтыса или наголо остричь какую-нибудь девчонку, заигрывавшую со швабами, он клал мне на плечо руку, созданную для молитвы, и отправлял домой. Случалось, правда, что он посылал меня в соседний повят с оружием, листовками и радиоприемником, но тех нескольких жандармов, пущенных в расход в наших местах, отправили на тот свет партизаны из соседнего округа.

И до самой поздней осени, чуть ли не до зимы, мне не приходилось говорить себе:

— Это ты убил. Ты убил, Стах. Ты, Моисей.

Даже когда надо было убить жандарма в деревне за Дунайцем, капитан не позвал меня к себе и не подал оружия, завернутого в приговор. Мы сидели в риге и из накрытой платком конфедератки капитана тянули камешки. Все камешки были белыми, кроме одного, черного. Я тянул последним, и поэтому мне не пришлось подходить к конфедератке.

Но когда я убил жандарма и бросил черный камешек в реку, я не сказал ничего об этом Хеле. И не должен был говорить себе втайне от всех:

— Ты убил. Ты, Стах. И ты, Моисей.

Ведь они больше не являлись мне, и не нужно было говорить, что это они убили. Только когда в начале зимы мы уничтожили пост жандармерии в соседнем местечке и я руководил взводом, приводящим приказ в исполнение, я каждую ночь, ворочаясь с боку на бок, шептал, а засыпая, кричал:

— Ты его убил! Ты! Ты! Ты!

Но это не были ни Хеля, ни Стах, ни Моисей. Я по-прежнему каждый день встречался с Хелей. А Стах и Моисей не являлись мне во сне. И я говорил: «Ты убил, ты, ты, ты!» — говорил себе, тому, другому в себе, тому, кто взял из рук Моисея и Стаха осиновое лицо и тайком надел его на себя. И в то же время, когда я лежал возле Хели, целовался с ней всю ночь, провожал ее украдкой, чтобы мать не заметила, в заснеженный сад, я не боялся своих рук, клал их под голову и не стыдился прикасаться ими к головам животных.

Весной я поссорился с Хелей, обругав ее сукой за то, что она улыбнулась Павелеку и погладила его по рукаву. Мы не встречались после этого несколько недель. Вот тогда я снова был одним и другим Петром. Сразу, как только посмотрю в зеркало, в воду в колоде, в ведро с водой для лошадей, в глаза матери, в глаза собаки или лошади, так вижу себя, с осиновым лицом. И тогда снова являются мне Стах и Моисей. Улыбаясь, они манят меня. Мне казалось, что они могут улыбаться, что им теперь легко, ведь они, ничего не теряя, отдали мне осиновое лицо, а я перестал им вдалбливать:

— Ты убил, Стах, ты убил, Моисей.

Но ребята-партизаны, улыбаясь мне, угощая сигаретой и самогоном, опять не смотрели мне в глаза и перестали меня донимать, а Павелек не бил меня кулаком по спине, и поэтому я стал все реже и реже показываться в деревне. Целые дни просиживал я дома, в поле или во дворе. Я не осмеливался даже взглянуть на дом Хели. Мне также не хватало смелости сказать себе:

— Ты убил, Петр. Ты убил. И как только тебе прикажут, снова убьешь.

Но раз я не сказал: «Ты, Стах, убил. Ты, Стах, и ты, Моисей», — и не решился громко произнести: «Ты убил, Петр. Ты убил». «Ты, ты, ты», — подумал я тогда обо всех нас: о себе, о Хеле, о Стахе, о Моисее и о ребятах-партизанах, обо всех, и назвал я нас всех — ОН. А как только нас всех назвал так, то пошел к реке и обмылся в ней. После этого я подошел к осине и, положив руки на ее ствол, шепнул: «ОН. Убил ОН». И громко это сказал. И крикнул на всю реку. А когда эхо, отразившись от ивняка на другой стороне реки, от зарослей акации, в которые вошел Стах, прогремело в ответ: «ОН. Убил ОН, ОН, ОН!» — снял я тогда руки с осины и, не оглядываясь, почти побежал домой. Впервые за несколько недель я в самый полдень, зарывшись в сено, тут же заснул и ни разу не проснулся с криком.

19

С Хелей я снова стал встречаться в начале мая. С тех пор до самого конца войны я никого не убивал. Но еще в апреле, когда мы с Павелеком застрелили в соседнем повяте гестаповского агента, я доложил капитану:

— Приказ выполнен. ОН его убил.

Капитан перестал рассматривать свои руки, созданные для молитвы, и, склонив голову набок, спросил:

— Как это ОН? Мы его убили. Мы.

— О нет. Вы ошибаетесь, капитан. ОН его убил. ОН.

И капитан направился ко мне, чтобы положить свою руку, созданную для молитвы, на мое плечо и внимательно посмотреть на меня, но тут подбежал Павелек и, похлопывая меня по спине, сказал:

— Петр правду говорит. ОН убил его. ОН.

После этого случая наш отряд привел в исполнение еще несколько приговоров, но меня от них отстранили. Как видно, Павелек поговорил с капитаном и цугсфюрером. Я учил ребят, вовлекал в наш отряд мужиков постарше, каждую неделю ходил с ними в ближайший лес на батальонные сборы. Все чаще поговаривали о конце войны.

Кажется, в середине апреля, до того, как я помирился с Хелей, возвращаясь с реки, встретил я Марысю. Нельзя сказать, что раньше я не встречался с ней. Случалось несколько раз, когда ехал в поле, подвезти ее по пути. Почти каждый день я видел, как она шла в лавочку. Но не решался обнять ее за плечи, прижать к себе и поцеловать. Да я и не хотел морочить ей голову, ведь я видел несколько раз, как она шла под руку с Павелеком.

И только теперь, в апреле, когда я возвращался с реки и был уже вечер, а за плетнем в садах было белым-бело от цветов, я обнял ее и прижал к себе. Но она сопротивлялась, толкала меня локтями в грудь, отворачивалась от поцелуя, и я тогда сказал:

— Моисей хотел нам сыграть, Марыся. Ох как он хотел нам сыграть.

— Но он нам не сыграет, Петр.

— А ты хотела бы, чтобы он сыграл нам?

— Он не сыграет нам. Его уже нет.

— Откуда ты знаешь, что его нет?

— Как откуда? Все об этом знают.

— Но я знаю, что ОН есть. ОН, Стах и Хеля, и я. Если бы ЕГО не было, то ОН бы не убивал. А ОН убивает.

— Что ты говоришь, Петр? Что еще за ОН?

— ОН, Марыся, ОН. Все знают, что ОН.

— А я слышала совсем другое, Петр.

— Что же ты слышала?

— Ты знаешь лучше меня, что я могла слышать.

— Что это мы? Что это я?

— Ты, Петр, ты.

— Может, когда-то и я. Но теперь ОН. ОН, Марыся, ОН.

— Как знаешь. Петр. Мне-то что. Может, и ОН. Если тебе так лучше, то, конечно, ОН.

Мы разошлись возле ее дома. В саду, высоко подняв голову, словно собираясь поймать зубами нижнюю веточку, она вдруг остановилась, оперлась спиной о яблоньку и сказала:

— Ты прав, Петр. Это ОН. Хеля мне говорила, что это ОН. А она лучше знает. Иди к ней, Петр.

На следующий день после встречи с Марысей я вышел вечером из дому и, пробираясь под яблоньками, вошел в ригу солтыса. Я знал, что Хеля, как и я, уже с марта спит в риге. Но я не лег под перину, а спрятался рядом, прикрывшись сеном. Хеля долго не приходила. Сразу же, как только я вошел в ригу, кто-то стал красться по сену, но когда начал меня обнюхивать, я понял, что это пес. Я боялся пошевельнуться, а пес, чувствуя под сеном чужого, улегся на мне с рычанием. И не пошевельнулся, пока не скрипнула дверь риги. Пес заскулил и, наверное, потянул Хелю в мою сторону, а она хлопнула его рукой и сказала:

— Отвяжись от меня. Что это на тебя нашло?

Я слышал, как она снимает платье, как сбрасывает с ног тапки, залезает под перину и вздыхает. Мне хотелось смеяться. Когда мы лежали в саду на крыше дедова дома и она с яблоками за пазухой, осторожно обняв меня за шею кончиками пальцев, засыпала, то так же вздыхала. Конечно, у нее и сейчас был приоткрыт рот и расплетена коса. Чтобы не засмеяться, я до крови грыз палец. Когда затихли вздохи и возня, я позвал тихонько:

— Хеля, Хелюська!

Я услышал, как она встает и садится на сене. Прошла, может, минута. Тогда она сказала:

— Почудилось мне, что ли, — и снова легла.

Я позвал громче:

— Хеля, Хелюня! Это ОН!

Она подскочила и крикнула:

— Господи, боже мой, кто ОН?

— ОН — Петр, ОН — Стах, ОН — Моисей. ОН, Хеля.

Она бросилась было бежать, но, видно, узнала мой голос и на полдороге остановилась:

— Это ты, Петр. Где ты? Отзовись.

Я выбрался из сена. Пес, сидевший на мне, залаял. Я подходил к Хеле, протянув руки. Наконец наткнулся на ее плечи и обнял. Прижимая ее к себе, я шептал:

— Это я, Хеля. Это я. Я пришел. А если я пришел, то ты знаешь, что это не я, это не ты убивала. Это ОН, Хеля. Он — Стах и ОН — Моисей.

— Пётрусь, я знала, что не ты, не я. Как же могло быть иначе, Петр.

— Конечно, знала. Марыся мне говорила, что ты знаешь. И как я узнал это от нее, так тут же и пришел к тебе.

— Какая еще Марыся?

— Ну, Марыся.

— А, Марыся.

— И еще она мне говорила, чтобы я пришел к тебе, потому что ты хочешь, чтобы я пришел. Но еще раньше, чем она сказала мне об этом, я хотел к тебе прийти. И извиниться хотел за Павелека. За то, что я тогда тебе сказал.

— Не надо, Пётрусь. Не надо. Я уже давно забыла, что ты тогда говорил. И хотела, чтобы ты пришел. А если ты пришел и знаешь уже, что это ОН, то останешься со мной, на всю ночь останешься. Не отпущу тебя, если ты даже будешь целовать руки мои и ноги мои целовать и, скрестив руки свои, на коленях проползешь всю ригу, и молиться будешь, и петь будешь все песни костельные.

Но я не молился, не ползал на коленях, чтобы она выпустила меня из риги. Усталые, с капельками пота на лице и на руках, лежали мы, прильнув друг к другу. Я чувствовал, что Хеля, прижав губы к моей шее, прислушивается, не отзовется ли во мне испуганная птица, охотившаяся куница, ОН — Стах и ОН — Моисей, и хочет что-то спросить у меня. И я, пожалуй, знал, что она хотела спросить, ведь как и прошлым летом у реки, когда мы лежали голыми в богородицыной траве, опустив ноги в реку, я также держал в ладонях два золотых ранета, двух живых зверьков. Закрыв глаза, я видел так же, как тогда, колокольню костела, архангела, пролетающего над ней с благовещением. Архангела, в которого стреляли жандармы до тех пор, пока не поранили его, пока архангел, заливая кровью все небо, не стал падать в реку.

А когда я увидел небеса и раненого архангела и Хеля шевельнулась в моих объятиях, отняв губы от шеи моей, чтобы мне это сказать, я прижал ее еще сильнее к себе и поцеловал в губы. Теперь я знал, что это был наш архангел, несущий нам благовещение, и Хеле не надо было мне ни о чем говорить. И как тогда, в июле, зажмурившись от боли, еще раз прыгнул я с глинистого берега в покрасневшую от ивняка реку. И шел я по дну ее, выстеленному золотым песком. С открытыми глазами шел, пока не наткнулся на поломанные крылья, на тело. С пораненной и поджатой под подбородок ногой. И вытащил я почерневшее от солнца и от боли тело на берег, и положил его на траву, и высосал его рану, и залепил серой глиной. И архангел открыл глаза и улыбнулся мне, и я позвал Хелю. И встала она с богородицыной травы. А он, зная, что Хеля нагая, даже не посмотрел в ту сторону, а оттолкнулся здоровой ступней от земли и, хромая, исчез в небесах.

И как тогда, и слова не сказав о том почерневшем от боли и зноя архангеле, рассказывал я о еврейском оркестре, идущем по пустоши. И о Моисее рассказывал я ей. О том Моисее, которого никто не знал, которому я на войне хотел отдать Марысю. А он, не зная, что я хочу ему отдать Марысю, рассказывал мне, как хотелось ему купить красные башмаки, одеть их в воскресенье, подойти к костелу и, переступая с ноги на ногу, чтобы скрипели толстые подошвы, поджидать вместе с парнями выходящих из костела девушек. А когда они по две, по три будут уходить в деревню, подождать, пока колени перестанут дрожать от страха, а все тело — трепетать от радости, и, молодцевато выступая, двинуться за ними. И пройти мимо в красных, начищенных до блеска башмаках, в черном костюме, в белой рубашке, пройти, не оглядываясь. И только когда какая-нибудь девушка громко засмеется, шепнет что-то подружке, подойти к ним неожиданно, взять их под руки, отвести их к реке, сесть там на траву и спеть им, ох как спеть им.

После его рассказа мне еще сильнее захотелось отдать Моисею Марысю. И хотелось мне купить ему шевровые темно-вишневые, как моя бричка, башмаки, черный костюм и белую рубашку. Пусть бы он, сняв долгополый сюртук и ермолку, прошелся по всей деревне с Марысей под руку, сел бы с ней у реки и спел бы ей, ох как бы он спел.

Вероятно, я потому рассказывал Хеле о Моисее, что вынес со дна реки раненного жандармами архангела. Ведь похожего архангела, только благовествующего совсем иное, видел я над еврейским оркестром, над Моисеем, над Абрамом Юдкой, над их любимчиком Исааком. И рассказал я Хеле о раненом архангеле и о том архангеле над еврейским оркестром, и спросила она, что будет с нашим первенцем, с Исааком нашим.

Не хотелось мне, чтобы она спрашивала сейчас об этом, и я чуть ли не душил ее, прижимая к себе. Только когда она снова прикоснулась губами к моей шее, прислушиваясь, что творится во мне, я разжал объятия и, сняв ладони с двух золотых ранетов, с двух живых зверьков, гладил пальцами ее лицо, пока она не успокоилась, не заснула.

Вероятно, лаская Хелю и вспоминая прошедшее лето, сначала белое как мел, а потом черное от нашей придымленной наготы, я заснул, и когда я проснулся, мои руки лежали на ее голове. Сначала я подумал, что Хеля говорит во сне, но это просто шел весенний дождь, и крыша, залитая водой, шептала. Я подумал, что уже давно пора выйти в этот дождь, в этот шепот, ведь в поле уже белело, а в риге можно было рассмотреть каждый стебелек. В любую минуту солтыс может войти в ригу, и соседи вот-вот засуетятся во дворах.

Осторожно, чтобы не разбудить посапывавшую во сне Хелю, отодвинулся я от нее. Уже сидя возле нее на сене, я подождал немножко и стал одеваться. Хеля, свернувшись в клубочек, с косой, рассыпавшейся по сену, с приоткрытым ртом, спала, дыша, как ребенок. Я еще раз наклонился над ней, чтобы поцеловать, она вздохнула, раскинула руки и перевернулась на другой бок. Когда я скатился с сеновала на земляной пол, она что-то проговорила во сне. Мне послышалось:

— Петр, Пётрусь, это ОН. Это ОН, Петр!

С тех пор мы с Хелей не разговаривали ни о Стахе, ни о Моисее. И не видел я в то время ни почтальона, ни старого солтыса, ни полицейского, ни жандарма, ни пущенных в расход эсэсовцев из местечка. Правда, когда я с матерью долго сидел в доме или работал в поле и смотрел ей в лицо, еще свежее, но уже мало похожее на то лицо, из моего детства, в ее глазах мелькала тень Стаха и тень Моисея. Но и тени эти я называл «ОН». А ОН не напоминал ни Стаха, ни Моисея, ни Хелю, ни тем более меня. ОН напоминал немного раненого архангела, вынесенного на берег со дна реки, а немного — капитана, цугсфюрера, Павелека и каждого из моих ребят, которые обтирали винтовки от росы и пробирались ползком среди папоротника. Если что у НЕГО и было от меня, так это большие, белые как мел ладони. Ведь я все никак не мог привыкнуть к своим рукам и всегда немного расставлял их в стороны. Но руки эти не были похожи на два обломка известняка, на два бруска железа, вынутых из кузнечного горна.

Как раз в то время кузнец доделал мою бричку. Вишневая, она стояла, как я и хотел, в риге. На всякий случай, чтобы ее не забрали немцы, я засыпал бричку соломой. Несколько раз, воскресными вечерами, я ездил в ней за капитаном, цугсфюрером и Павелеком и отвозил их в лес на батальонные учения. Сидя за мной, они, а чаще всех Павелек, подталкивали меня в бок и спрашивали, когда я приглашу их на свадьбу? Я не отвечал, подхлестывая сытых лошадей. Мы галопом мчались меж наливающихся хлебов, и колосья, застревая в спицах, брызгали зерном нам в лицо.

Боясь, что мы попадем в облаву и нас угонят в Германию, я не возил в костел ни мать, ни Хелю. И вот однажды в воскресенье я упросил капитана, чтобы он позволил мне взять Хелю с собой в лес. Ведь последние три воскресенья я муштровал ребят у реки и в лесу и не мог выбрать времени, чтобы пойти с ней к реке или хотя бы погулять по деревне. А встречаясь с ней урывками, я заметил, что она, если и смеется, то как-то приглушенно, словно в соседнем саду спит кто-то после тяжкой работы. И прижималась она ко мне осторожнее, глядя на мои плечи так, будто на одном из них нес я невидимого козленка или еще влажного жеребеночка.

Всего этого я не понимал, вот и повторял себе по нескольку раз в день, особенно когда смотрел на руки: «Это ОН. Это ОН!» И тогда я решил взять Хелю в лес. В лесу наверняка представится удобный случай уйти на полчасика от ребят, сесть в папоротник и поговорить. Я ведь знал, что в лесу, как в костеле, полном ладана и молитв, легче открыться, излить шепотом все, что в тебе затаилось.

В то воскресенье, когда я ехал с Хелей, а за нами сидели капитан и цугсфюрер, я обнимал ее правой рукой, прижимая к себе. Лошади привыкли к проселочной дороге среди белесых хлебов в птичьей перекличке и бежали рысцой, высоко вскидывая головы. Когда мы выехали в луга и Хеля в сумерках всем телом прильнула ко мне, я впервые за последние месяцы захотел запеть. Цугсфюрер, сидевший за мной, беспокойно заерзал, но песню подхватили капитан и Хеля, и тогда он стал притопывать в лад.

Когда мы приехали на лесную поляну, где уже собралось порядочно наших ребят, и вылезли из брички, капитан подошел ко мне и, подняв к небу лицо Хели, чуть заметно улыбнулся. А улыбнувшись, сказал:

— Ну, идите себе. Вы мне пока не нужны, капрал. Только далеко не уходите. А то еще вас какой-нибудь патруль за швабов примет.

Замотав вожжи за задок брички и подбросив лошадям по охапке сена, я взял Хелю под руку и ушел с ней в молодой лесок. В нем было душно от зноя, от смолы, что стекала с веток, от грибов, что вылезали из мха. Мы уселись на сухой хвое и сразу же начали целоваться, пытаясь притянуть к себе друг друга. Я не слышал ни фырканья лошадей, ни приказов, ни команд. Только когда ее коса запуталась в корявой, почти засохшей сосенке, так что Хеля даже зашипела от боли, мы перестали возиться. Отцепив косу от сосенки, я попытался стянуть с Хели платье. Она отчаянно отбивалась. Потом выкрикнула:

— Отвяжись. Не надо. Нельзя.

— Почему? Что случилось, Хеля?

— То.

— Да что?

— Говорю же — то! Вы всегда так! Никогда не знаете, что случилось.

Тут она взяла мою руку и положила на два золотых ранета, на двух живых зверьков. Мне показалось, что они стали больше. Но Хеля жадно дышала, и я все еще не понимал, в чем дело. Только когда она сдвинула мою руку ниже, на живот, во мне что-то вздрогнуло.

— Правда, Хеля?

— Правда, правда. Конечно, правда.

— И давно ты узнала?

— Да уж два месяца.

— Что же ты мне не сказала?

— Боялась я, Петр. Ты и не знаешь, как боялась. А узнала я, что это случилось, еще тогда, когда ты вышел от меня из риги, и я проснулась, и шел дождь, и вся крыта соломенная, водой залитая, шептала, что это случилось. А как я уж точно узнала, что это случилось, увидела я ту воду, усеянную красными яблоками, пронзенную ножом, иссеченную казацкими шашками, и нас увидела, как мы на соломенной крыше лежим, и услышала то, что тогда сказала. А как я услышала в первый раз и потом каждый день слышала, не захотела я тебе говорить, что это случилось. Нехорошо, что я тебе не сказала. Ведь это ОН, ОН убивал. А раз мы оба знаем, что убивал ОН, значит, я могла тебе сказать и не слышать того, что тогда на крыше говорила, и не бояться. Правда, Петр, я напрасно боялась?

Гладя ее голову, ее располневшую шею, двух ее жадно дышавших зверьков, я видел тот пруд, где плавали красные яблоки, и казаков, что обмывали в нем шашки, и реку, что была устлана красным сукном, и ту реку, в которую падал раненный жандармами архангел, и слышал, что мне говорила Хеля на соломенной крыше и что говорила позже. А когда рука моя соскользнула с ее головы, с ее шеи, с двух живых зверьков и замерла, я сам закрыл глаза и увидел, как в пруд, в реку, в раненую реку — ведь в нее уже упал архангел, — опускает золотой скипетр король и, словно яблоко, бросает золотую державу королева. И река снова становится зеленой, как лозняк, и почти белой от извести, которую в ней гасили.

И увидел я, как Хеля без сорочки в ту воду входила и белую фату с миртовым венком из нее вынимала. И услышал, что говорю я:

— Это ОН. Это ОН.

А когда услышал я в себе это и повторил вслух самому себе, Хеле и сосенкам, под которыми мы сидели, и впервые донеслось до нас ржание лошадей и на то ржание откликнулся потерявшийся в лесу жеребенок, взял я Хелю на руки и, наклоняясь под молодым сосняком, побежал с ней по лесу, пока не оказался на поляне, пока не ударило мне в глаза июльское небо, побелевшее от хлебов.

Теперь мы лежали в папоротнике высотой в человеческий рост. Я так крепко прижал к себе Хелю, что у нее дыхание перехватило. Тогда она, высвободив руку, потянула меня за чуб и шепнула:

— Осторожно, Петр, осторожно.

И, взяв в руки мою голову, положила себе на колени. Сперва я лежал неподвижно, прислушиваясь к лязгу оружия, резкому голосу Павелека, тяжелому дыханию и сопению ползущих с винтовками ребят. Только когда Хеля, сидя в папоротнике, стала из озорства заплетать мне волосы в мелкие косички и вынимать из них хвою, я попытался губами найти жилки у нее под коленями. Наконец мне это удалось, и я услышал, как в Хеле бежит целый муравейник, иголочка по иголочке, зернышко по зернышку собирая свой дом. А подумав об этом, я спросил:

— Твои старики уже все знают?

— Еще нет.

— А заметили?

— Кажется. Мать ко мне стала приглядываться. Из-за гусиных лапок под глазами. Я мукой пудрюсь, да не помогает.

— На этой неделе приду к вам. Мы должны им сказать.

— На этой неделе?

— А ты что думала? Не прятаться же тебе от них да от всей деревни. В партизаны тебя не возьмут. У нас и ребят хватит, а вот оружия — кот наплакал.

— Как-нибудь обойдусь. Без твоих партизан. Ближе к осени за Вислу к тетке уеду. Она одна живет. У нее и рожу. Никто не узнает.

— Никуда ты не поедешь. Родишь дома. А до этого свадьбу сыграем. Для всех. Позовем капитана, цугсфюрера, Павелека и партизан. А может, я тебе не гожусь, Хеля?

— Как это не годишься? Годишься, конечно. Все невесты о тебе мечтают. Я еще до того гулянья заметила, что они на тебя оглядываются, словно над тобой святой образ и крестном ходу движется. Любая на коленях среди бела дня по рассыпанному гороху в Ченстохову к святыням пошла бы, чтобы тебя заполучить. Вот и мне ты годишься. И всегда годился. Еще прежде чем ты на меня посмотрел, ты мне годился, Петр. Но теперь совсем другое дело. Ты знаешь, что теперь совсем другое дело? А если не знаешь, дай мне руку. Правда, теперь другое дело? Вот я и думала уехать к тетке и родить у нее. А как увидишь, как ты его увидишь, как приедешь ко мне и увидишь, и кивнешь, и улыбнешься, и запоешь, тогда ты мне опять сгодишься.

— Но ты-то мне и сейчас годишься. Я приду к тебе. Завтра приду. С матерью. И мы с матерью кивнем тебе и улыбнемся, и запоем.

— А по мне лучше бы…

— Лучше бы, лучше бы. Придем завтра с матерью. А теперь пойдем отсюда. Сдается мне, ученье кончилось: тихо стало — словно все растопленным воском залито.

На другой день к вечеру, вернувшись с уборки ячменя, я вымылся, побрился и стал натягивать белую рубаху. Ни утром, ни тогда, когда мы косили ячмень, я ни словечком не намекнул матери на свою женитьбу, и теперь она ходила вокруг меня и присматривалась, чему я так радуюсь, — уж не рехнулся ли. Но, помня, как часто уходил я в то время в лес и уезжал в окрестные местечки и деревни, не смела ни о чем спрашивать. Только когда я достал из шкафа черный костюм, которого не надевал с самого начала войны, и стал чистить его щеткой, мать не выдержала:

— Ты что, сынок, не свататься ли собрался?

— Свататься, мама.

— Далеко?

— Нет, рядом, в двух шагах. И вас с собой взять хотел бы. Вы бы, мама, принарядились.

— Вижу, ты опять поозорничать вздумал. Такой здоровенный парень, а как скажет слово — не знаешь, то ли плакать, то ли за животики держаться.

— Какое там озорство. Разве я над вами шутить посмею. Присмотритесь-ка, мама, ко мне получше. У меня уж иней на висках проступил, и лицо все — в льняную сеточку. Давно пора жениться. Года через два-три даже вдова, у которой семеро детей, на меня смотреть не захочет. Собирайтесь-ка, мама, покуда еще время есть, да пока я не раздумал. А то вам так внуков и не дождаться.

Я видел, мать все еще не верит. Она стояла, склонив голову набок и стараясь заглянуть мне в глаза. Но когда я достал из шкафа галстук, все ее нижние юбки и верхнюю, черную, да праздничную шаль с кистями, она принялась наряжаться. Помогая ей расчесать и заплести в косу пересыпанные пеплом седины волосы, целуя ее руки, я шепнул:

— И внук у вас, мама, намечается. А вы и не догадывались, что внук намечается. Вон какой у вас сын. Сразу обо всем подумал. И о свадьбе, и о крестинах.

— Ой, сынок, сынок, уж я-то тебя знаю. Ну и мелешь ты сегодня языком, ну и мелешь.

— Это вам так кажется. Лучше пеленки готовьте, да с чердака колыбельку и лошадку деревянную снимайте. Скоро понадобятся.

— А далеко до твоей суженой? Если далеко, может, бричку выкатишь?

— Я же сказал, мама, близехонько. Прямо за садом.

— У солтыса?

— Может, и у солтыса. Сейчас узнаете.

Когда мы вышли из калитки на пустошь, я остановился. Налево была тропинка к солтысу, направо — к дому Марыси. Я ждал, куда мать сделает первый шаг. Но она, видно, поняла, в чем дело, и, глядя на меня, приказала:

— Веди.

— А куда вас вести, мама? Как вы хотите? Налево или направо?

— Ты выбирал, тебе лучше знать. Не томи старуху. Веди.

Я взял ее под руку и чуть-чуть прошел прямо. Ее это, видно, рассердило — она остановилась и топнула. Чтобы не дразнить ее дольше, я направился в сторону солтысова дома. Мать, усмехаясь, даже крякнула от удовольствия.

— Это Хеля, Петр?

— Хеля, мама.

— Хороший у тебя глаз, сынок. Лучше, чем у моего старика. Хотя и меня бог не обидел. Бывало, из костела выйду, на праздник соберусь, на ярмарке между лотками пройдусь или просто в поле пойду — у мужиков аж дух перехватывает. Одного такого белобрысого, из-за реки, еле-еле отходили. Он как раз жевал что-то, когда я его в престольный праздник нечаянно локтем задела. Подавился, посинел весь. Кулаками его по спине колотили и водой святой поливали. А он, как пришел в себя, так и давай бормотать одной то же: «Вот чертовка! Видали, какая чертовка».

Я улыбнулся матери. Она хотела еще что-то сказать, но мы уже входили к солтысу во двор. Наклоняясь под яблоньками, чтобы не задевать нижних веток, я заметил: кто-то поглядывает на нас из-за угла. Глядевший, видно, рассмотрел нас: он исчез, а потом хлопнула дверь чулана. К нам подбежал с лаем пес. Я окликнул его, он успокоился и стал ластиться ко мне.

Мы уже входили в сени, и тут я вспомнил, что два года назад мои ребята как следует всыпали солтысу. Дело было так: на свадьбе у родственника, куда забрели жандармы, солтыс пил с ними, хвастаясь, сколько мяса и хлеба сдал он для немецкой армии. Правда, сам я тогда отвертелся и не ходил к солтысу с палкой, но с тех пор, едва завидев, что я еду мимо, он скрывался в доме. Однако я и сообразить ничего не успел, а мать уже открыла дверь, говоря: «Слава господу богу».

Все трое были дома. Видно, Хеля предупредила стариков: оделись они по-праздничному, а на столе, накрытом белой скатертью, стояли в глиняном кувшине только что сорванные пионы. Солтыс, правда, сидел над какими-то бумажками, но по белой рубашке, застегнутой на все пуговицы, по свежевымытым и зачесанным назад волосам видно было, что вся его писанина — только для отвода глаз. А солтысиха даже и не скрывала, что ждет нас издает, зачем мы пожаловали. Она подошла к матери, обняла ее и расцеловала в обе щеки. Когда я целовал ей руку, она потянула меня за волосы и шепнула:

— Бесстыдник.

Только теперь я заметил Хелю. Она стояла у окна в палисадник и поправляла горшки с миртом и аспарагусом. Когда солтысиха позвала ее, она была краснее пионов на белом столе.

Мы сели на придвинутую к столу лавку и принялись беседовать о всякой всячине. Чтобы разговор не затягивался, я незаметно вытащил из кармана бутылку, поставил ее на стол и посмотрел на солтыса. Он, крякнув, сказал жене:

— Мать, готовь посуду. Сдается мне. Петрек по какому-то делу пришел.

— Такие времена, солтыс. Теперь каждый к вам по делу приходит. И я не лучше других.

— Не болтал бы ты, Петрек. Как это не лучше? Ты хозяин. Землепашец, можно сказать. Какое у тебя ко мне может быть дело?

— Землепашец не землепашец, а дело, солтыс, есть. Насчет золотых яблок в саду. Золотых и красных. Увидал я те яблоки, и больно мне одно из них приглянулось. Как вы спать ложились, так я в сад приходил и то яблоко золотое гладил. А как погладил, так и сорвать захотел, домой отнести, на сено примостить, на стул посадить, на стол положить. Пускай, солтыс, в доме у меня золотится да глаза радует.

— Какое еще яблоко? Чудно́ ты сегодня говоришь, Петрек. Как старый ксендз. Что-то не разберу. Ну-ка, выпей со мной. Может, за рюмочкой скорей разберемся.

Я знал, что солтыс понимает, о каком яблоке я речь веду. Глаза у него блестели, и он все время поглядывал то на солтысиху, то на мою мать, то на Хелю. Опрокинув четвертую рюмку подряд, солтыс продолжал ворчать:

— Ну и ну, выдумал тоже. Яблоко золотое. А такое яблоко — это ведь держава королевская, это король. А мне до королевского старосты далеко, дальше, чем за море.

Мне, однако, храбрости не хватало говорить проще. Видя это, мать, уже за бутылкой, что солтыс поставил, все объяснила. Солтыс посмотрел на меня, придвинулся вместе со стулом, положил мне руку на колено и сказал:

— Теперь дело другое. А то заладил: яблоко да яблоко. Хотя и так можно. Взять хотя бы Еву, и рай взять хотя бы. Так ты говоришь, Петрек, что хотел бы забрать у меня то яблочко золотое? А ты, мать, что скажешь?

— Я им от всего сердца радешенька. Только что ж так поздно? Случилось уже. Люди-то что скажут?

— Не в том дело, что люди скажут. Люди всегда что-нибудь выдумают, хоть бы ты и терновый венец на башке носил. Самому-то мне даже нравится, когда после свадьбы крестины готовить надо. А у нас как было? Не красней, мать, сама знаешь, как было. Только вот я с Петреком поговорить хотел бы. С глазу на глаз поговорить, без вас, бабы.

Когда мы остались одни, солтыс, налив рюмки и чокнувшись со мной, спросил:

— Я слышал, убил ты? Убивал ты, Петр? Знаю, знаю, что пришлось. Но это падет на нас, и на Хелю падет, и на детей, Петр. Боюсь, на дитя падет, сынок.

— Это не я, солтыс. Хеля знает, что это не я. Это ОН, солтыс. ОН. Не я, не Хеля, не моя мать, не Стах, не Моисей. А ОН. ОН.

— Что еще за ОН? Что ты выдумал?

— Ничего я не выдумал. Не хотел я выдумывать. Как пришли они и убили Стаха, и Моисея убили, и викария, и поручика, так и появился ОН. Как шел я к почтальону, к солтысу из-за реки, к полицейскому, к жандарму, к эсэсовцам и вытягивал руку с пистолетом и рука у меня белела, словно ее из извести вынули, так убивал их ОН. И теперь убивает. И будет убивать. ОН. Говорю вам, солтыс, ОН.

— Если ты так считаешь, дело твое, Петр. Только тут так же, как с тем яблоком золотым. Мне-то все равно. Раз Хеля знает и говорит, что это ОН, значит, так и есть. Лишь бы на дитя не пало, Петр. На дитя.

20

Мы договорились, что свадьбу устроим в начале сентября, сразу после жатвы. Хеля, кроме коровы, кое-какой мебели да утвари, должна была получить в приданое поле возле зарослей терновника, рядом с нашим. Я и раньше, прежде чем мы нашли друг друга в огородах, пару раз входил в наливавшуюся на том поле пшеницу, а потому и теперь, спустя два-три дня после сватовства, отправился, не откладывая в долгий ящик, к терновнику. И не скажу, чтобы мне стыдно было, когда в рубашке с короткими рукавами расхаживал я вдоль и поперек по пшеничному полю. Потому-то, когда солтыс с женой собрались его косить, я напросился с ними.

Правда, солтыс хотел, чтобы я шел первым, но мне удалось вытолкнуть его на первый прокос. Не стараясь его догнать, я шел за ним. Скошенную пшеницу, чистую, как слеза, подбирала Хеля. Я то и дело останавливался, будто бы для того, чтобы наострить косу. А на самом деле — чтобы посмотреть на Хелю и спросить, не болит ли у нее что-нибудь. Связав охапку пшеницы перевяслом, она бросала сноп на стерню, подавала мне кофейник и отвечала:

— Все хорошо, Пётрусь. Все.

А с солтысом я почти не разговаривал. Когда, скосив ряд, мы садились на краю рва, в терновнике, чтобы выкурить по цигарке, он приглядывался ко мне украдкой, словно хотел рассмотреть во мне того хищного коршуна, о котором я говорил: «ОН».

Чтобы убедить солтыса, что и вправду есть ОН и даже самое малое перышко не падет на Хелю и на наше дитя, я через две недели после нашего обручения пришел к нему, держа в кармане вынутый из чупаги стилет. Солтыса я позвал в другую горницу. А когда мы остались одни и двери были заперты на ключ, я вынул стилет из кармана и положил его на стол. Солтысу я велел снять со стены деревянный крест с Иисусом Христом. Положив стилет на крест, на истерзанное тело с прибитыми к дереву деревянными руками и ногами, с пронзенным копьем боком, я приказал солтысу стать смирно, поднять два пальца правой руки и принести присягу. А когда он одним из последних в деревне сделался партизаном, я приказал ему повторять за мной:

— Я, солдат, партизан, пока еще живой и в здравом уме и твердой памяти, видя это колом искалеченное тело, клянусь им и всеми, кого искалечили, забили, кому бок пронзили, что буду убивать. И я буду — ты, и ты будешь — ОН.

С той поры солтыс ходил на ученья вместе с нами. Я принес ему одну из двух моих винтовок. А после того, как жена, которую он слушался, словно теленок, почуявший полный подойник пенистого молока, застала его за чисткой винтовки и принялась на него кричать, а он впервые добрался до ее загривка, смотрел на меня солтыс, как на императора Франца-Иосифа, когда тот ему на фронте фляжку с ромом вручал, как на Витоса, которого горцы в бричке несли, как на помещика, что на дожинках сигарету от двадцатизлотовой бумажки прикуривал.

В это самое время в нашу деревню и во всю округу прибывало с фронта все больше немецкого войска. Потому-то мы и перестали ходить к реке и ездить в лес. Теперь мне хватало времени помогать Хеле готовиться к свадьбе. Ведь мы хотели, чтобы на нашей свадьбе было полно народу. После второго оглашения я отправился с Хелей в костел исповедаться. Не исповедовался я с тех самых пор, как сговорился с Ясеком на хорах. Даже на пасху, хотя мать приносила от приходского ксендза лично мне адресованное приглашение. Я отдавал его кому-нибудь из ребят потрусливее, а тот хлебным мякишем приклеивал его к своему и так возвращал ксендзу. Теперь же делать было нечего.

В костел мы пришли, когда начинало смеркаться. Если не считать старого, шаркавшего ногами костельного сторожа да трех богомолок, что вздыхали по углам, в костеле было пусто. Хеля пошла за ксендзом к нему домой. Он пришел и, усаживаясь в исповедальне, поманил рукой Хелю. Прежде чем пройти между скамьями, Хеля, кутаясь в летнюю шаль, наклонилась и шепнула мне на ухо:

— Говори, что ОН.

Зная, что ксендз любит выпытывать мельчайшие подробности, я решил попробовать по-другому. Исповедь я обдумал еще несколько дней назад, во время жатвы. Когда Хеля поднялась с колен, я сорвался со скамьи, словно подо мной вдруг зажгли костер. Опустившись на колени у исповедальни, я поцеловал епитрахиль, не коснувшись протянутой к моим губам старческой руки. Ксендз кашлянул и, отодвинув руку, шепнул:

— Говори, сын мой, отчего тебе больно.

Я начал с хора, с великопостного псалма, петого вместе с Ясеком. Долго, подробно рассказывал я о Ясеке, о наших кражах и о клочке неосвященной земли, где зарыли моего дружка. Упомянул еще о Марысе, о Стахе, которого я не спас, и о Моисее. И замолчал, ударяя себя в грудь кулаком. Мне казалось, что в глубине исповедальни, выстеленной пуховой подушкой, ксендза сморил сон. Он ведь даже не покашливал, и ни одна складочка на его сутане не шелохнулась. Только после того, как я несколько раз помолился деве Марии, он наклонился ко мне и, прислушиваясь к моей молитве, положил мне руку на голову. Но отпущения грехов он мне не дал. Вместо этого я услышал:

— Стань поближе, сын мой. Я хотел бы тебя кое о чем спросить.

А когда я опять стоял на коленях на деревянной ступеньке исповедальни, приложив ухо к решетке и загородив его рукой, ксендз зашептал:

— Мне говорили, что ты убил.

— Это не я, отец мой духовный.

— Что убил ты почтальона, солтыса из-за реки, полицейского, и что еще многих убил ты.

Видя в полумраке сплетенные руки ксендза, его едва белевшее лицо, я вспомнил ладони почтальона, похожие на два обломка известняка, узловатые руки солтыса из-за реки и услышал, как сухо стукнуло костлявое тело, падая на стол и под стол. Невольно отнял я ладони от исповедальни, отставляя их от себя все дальше. Но все-таки сказал:

— Это ОН, ОН, отец мой.

— Может, и ОН, сын мои. Сатана сокрыт во всех нас. Но твоими руками.

— Это не сатана, отец мой духовный. Это ОН — Стах, ОН — Моисей, ОН — викарий и ОН — поручик.

— А, так вот каков этот твой ОН, сын мой?

— Да, отец мой.

— Но ЕГО, твоего Стаха, Моисея твоего, нашего викария и твоего поручика, уже в живых не было, когда ты убивал. Они — мученики и сейчас на небе. Значит, они не могли убить. Поэтому убивал ты. Их именем убивал. Из ненависти, из мести убивал. И должен смириться. И должен сказать: «Я убил. Этими руками убил. Прости меня, господи Иисусе Христе. Я убил».

Я посмотрел в ту сторону, где между скамей стояла на коленях Хеля. Закутавшись и шаль — в каменном костеле даже летом было холодно, — она молилась, сложив руки, не сводя глаз с главного алтаря, над которым висел деревянный крест высотой в человеческий рост. И увидел я себя, поющего на хорах великопостный псалом об этом кресте, к которому прибито было колом искалеченное тело. И сказал:

— Я убил. Прости меня, господи Иисусе Христе.

И вознеслась надо мною рука, и слова, будто крошки гашеной извести, посыпались на мою голову. Идя от исповедальни к скамьям, я повторял:

— Ты убил. Ты убил. Ты убил.

Но когда я сел возле Хели и посмотрел к ее лицо, на ее молитвенно сложенные руки, когда дотронулся до ее плеча, а она шевельнулась, распахнув таль, и я увидел ее выпуклый живот, я шепнул:

— Это ОН, Хеля. ОН.

Только вот на обратном пути из костела, когда мы проходили между немецкими солдатами, что разгуливали по дороге, между обозами и пушками, что тянулись в сторону леса, я еще раз увидел возле себя Стаха и Моисея. А потом уже только себя и Моисея. Увидел, как мы идем за потерянной дивизией, как прижимаемся друг к другу, плечом к плечу, бедром к бедру, штыком к штыку, потому что боимся отодвинуться друг от друга даже на чуточку — ведь нам кажется, что тогда станет между нами Стах, протянет руку за куревом, за флягой со спиртом, за последним яблоком. Видя все это, я опять захотел убить кого-нибудь из тех солдат, что проходили возле нас, хохотали, пытались приставать к Хеле. И я повторял себе:

— Ты убил. Ты убил. Ты убил.

Но чувствуя чуть ли не вросшую в меня Хелю, ее раздавшиеся бедра, видя в дымчатых сумерках ее отчетливо очерченный живот, я поспешно добавлял:

— Ты, Стах, ты, Моисей, поручик, викарий. Ты. Ты. Ты. Ты убил. Убил. Убил.

А когда мы пришли к низинке и я увидел неподвижный, тускло блестевший сквозь ракиты пруд, мне снова явилась та августовская вода, красная и золотая от яблок, плывущих лошадей и голых мальчишек. И я услышал плач ребенка. Я нес его на плече, как козленка, как жеребеночка, чтобы положить на сено. И было мне боязно оступиться на ухабе — как бы ребенок, козленок, жеребеночек, которого я нес, не проснулся и не заплакал. И я говорил себе:

— Это ОН. ОН, Петр.

В ту ночь снова, лежа на сене с подложенными под голову руками, я услышал охотившуюся под стропилами куницу, писк воробьев, серые перышки, падавшие на сено, на свезенный и все еще шелестевший хлеб. В перышках, что падали вниз, я увидел, прикрыв глаза, Ясекову вдовушку и молоденькую служанку, увидел, как они убегают по весеннему, в первых листочках, небу. И еще я слышал смех и проклятия Ясека: он пытался догнать их на вороной трехлетке.

После исповеди, встречаясь с Хелей изо дня в день и помогая ей готовиться к свадьбе, я украдкой поглядывал на то, что было ниспослано нам богом. Когда она поднимала руки к лицу, заплетала косу, закалывала ее гребнем, я прикрывал глаза, чтобы увидеть ее еще и еще раз — пусть бы заболело пронзенное стрелой горло, — увидеть в августовском пруду и в богородицыной траве, рядом со мною. И все чаще мне хотелось положить руку на ту богом ниспосланную выпуклость и на тех живых зверьков, что так быстро росли, и на губы ее, припухшие от предчувствия, от того, что она прислушивалась к не сказанному еще слову.

Правда, я не отодвигал своих рук от себя, они мне даже по душе пришлись, ведь работы было много, как никогда, и руки мои везде поспевали, но я не смел положить их на то, ниспосланное богом. Однако Хеля, не зная ничего о моей исповеди, брала мои руки, клала их, когда никто не видел, себе на живот, наклоняла голову набок и спрашивала:

— Чувствуешь, Пётрусь? Чувствуешь?

Кроме струившихся в ней августовских сумерек и почти белого, как гашеная известь, лета у реки, кроме шепота залитой дождем соломенной крыши, ничего не слышал я в том беспрестанно росшем возвышении. Но рук у нее я не вырывал и держал их на возвышении до тех пор, пока Хеля прижимала их пальцами. Я верил Хеле, что там, в том возвышении, ниспосланном нам богом, шевелится наше дитя. Сын шевелится.

Так за хождениями от моего дома к дому солтыса, за разговорами с будущим тестем, который при мне уже в открытую покрикивал на солтысиху, требуя яичницы с салом, колбасы да водки, я и не заметил, как до нашего венчания осталось не больше недели. Я уже попросил капитана быть старшим сватом, а Павелека — старшим шафером, но мне еще оставалось заколоть подсвинка и телка да заново смазать бричку и упряжь.

Хотя в шаферы я пригласил всех ребят из партизанского отряда, мы с капитаном все-таки договорились, что к венцу поедем только в двух бричках. Я с Хелей и родителями да Павелек с одним из шаферов. И с ксендзом мы решили, что венчание будет скромное, без органа и без певчих. И не в воскресенье перед вечерней, как полагалось по обычаю, а в будний день, в самый полдень.

В последние дни перед венчанием я с ног валился от усталости и, приходя в ригу к полуночи, засыпал, едва коснувшись головой подушки. И больше не слышал куницы под стропилами, и не прислушивался, как приближается по небу Ясек, и не повторял чуть ли не во весь голос:

— Это ОН. Это ОН.

Забыв об исповеди, я осмелел до такой степени, что сам клал руку Хеле на живот. И мне показалось, что там, в ниспосланном нам, шевельнулось что-то, похожее на огонек, шевельнулось так, будто рыба ткнулась в замерзший лед. А когда руки мои ощутили, как шевельнулось то, ниспосланное нам, я увидел, как по небесам пролетает архангел. Это был не тот архангел, что пролетал над еврейским оркестром, и совсем не тот, что был ранен жандармами. А может, архангела и не было, просто я неосторожно подумал о нем — ведь именно в тот день я за лесом заказывал оркестр. А как возвращался из деревни за лесом, так и подумал о еврейском оркестре, и о Моисее подумал, и услышал посреди лугов:

— Как я тебе сыграю, Петр. Ох как я тебе сыграю.

И вот, стараясь не думать ни об еврейском оркестре, ни о Моисее, ни об архангеле, что пролетал над ними, ни о том архангеле, что был ранен жандармами, — я ведь знал, это был тот самый архангел, который убивал вместе со мной, — увидал я, положив руки на то, ниспосланное нам, третьего архангела.

С этим-то архангелом, которого первый раз увидал я в детстве, сначала на витраже костела, потом в прыжках жеребенка по весенней пустоши, в ледоходе на Дунайце, в дуплах, полных шершней и сов, сел я в бричку и ехал, прижавшись к Хеле, убранной в фату и миртовый венок.

Павелек, как обычно, опоздал, поэтому я захватил с собой часы почтальона и, поминутно вытаскивая их из жилетного кармана, толкал в спину возницу, чтобы он подгонял лошадей, и так скакавших галопом. Когда мы проезжали мимо укреплений, где уже две-три недели назад засели артиллеристы, Хеля прижалась ко мне еще крепче, шепча:

— Это ОН, Пётрусь. ОН.

Как видно, артиллеристы наблюдали за нами издалека — они подошли к дороге, а увидав разубранных ленточками лошадей и Хелю в фате, стали салютовать стрельбой. Лошади испугались и понесли. Улетел мой детский архангел, что до той поры вел нас. Затянулся шрамом в небесах, фиолетовых со стороны леса. Только у костела удалось вознице сдержать взмыленных лошадей.

Перед костелом было пусто. Я вышел из брички, взял Хелю на руки и поставил на землю осторожно, как комнатный цветок в горшке. Помог сойти матери и будущей теще. Мы ждали Павелека с шафером. Когда они подъехали к костелу и сошли на землю, я хотел отдать Хелю в руки Павелеку и шаферу. Но Павелек, сказав, что заскочит на почту узнать, нет ли письма от матери из Ченстоховы, исчез в соседнем доме. Задержался он что-то слишком долго. Я с нетерпением поглядывал на часы. Чтобы поскорей вытащить его с почты, я пошел за ним сам.

Он стоял у окошечка, разговаривая с пожилой, почти совсем седой женщиной. Я подошел к нему и, достав часы, подставил их ему под нос. Он схватился за голову и крикнул:

— Ой-ой, уже так поздно?

Тут женщина подняла лицо от пачки писем, посмотрела на часы в моей руке и застыла. Я и опомниться не успел, как она вырвала у меня часы и, разглядывая их со всех сторон, прошептала:

— Они. Моего мужа часы. Откуда они у вас?

И, взглянув на меня, завопила:

— Убийца!

Я сделал шаг к дверям, но Павелек удержал меня за рукав. И, вытаскивая из кармана пистолет, сказал вопившей женщине:

— Если вы кому-нибудь когда-нибудь скажете хоть словечко, тут же застрелю. А убийцей был ваш муж. Понятно?

Павелек велел мне познать шафера. Передал ему пистолет и что-то шепнул на ухо. Тот, кивнув, посмотрел на меня, и мы ушли с почты. Видно, я выглядел так, будто только что вылез из гашеной извести, потому что, когда мы подходили к стоявшим у дверей костела, Хеля подбежала ко мне и спросила:

— Что с тобой, Пётрусь? Где Владзь?

Я мотнул головой в сторону почты. Но Павелек, стукнув меня как следует по спине, сказал во весь голос:

— Ничего с ним не случилось. Заробел он. И венчанье, и крестины — все сразу. А Владзь остался на почте. Почтальонше дурно стало.

Входя в костел — меня вели подружка невесты и моя мать, — я споткнулся на каменных ступенях. Я упал бы, если бы они меня не поддержали. Мать, глядя на меня, чуть не улыбнулась. Небось поверила Павелеку, что я заробел перед венчаньем. Видя, что я белею все сильней, она гладила мне руку, приговаривая:

— Ничего, сыночек. Ничего. С твоим отцом то же самое было. Шел, будто ему солнце прямо в глаза светило.

Вцепившись в ее локоть, я шагал, выпрямившись, по почти пустому костелу. Передо мной — ее вели Павелек и солтыс — шла Хеля. Я закрыл глаза, чтобы еще раз увидеть ее в августовской воде, в богородицыной траве. Но вместо нее увидал я себя на костельных хорах: я стоял на ящике от свечей и пел великопостный псалом. Сквозь псалом, сквозь его раны увидал я Ясекову вдовушку в узорном платке, завязанном на затылке, и сразу за ней молоденькую служанку — ее руки поддерживали торчавший живот.

Прежде чем на хорах запел органист, я услыхал, как Ясек берет первые ноты:

— Хитрый, Хитрый, Хитренький, а я перехитрил.

И увидал, как он вытаскивает револьвер, приставляет себе ко рту и стреляет. И услыхал, как падает на стол и под стол сухощавое тело солтыса из-за реки, и как падает тело почтальона, что был ростом выше трехлетнего лозняка, и как падает тело полицейского. И прежде чем открыть глаза, увидал я еще над собой вынутые из молитвенника, из библии, из евангелия, из божьего слова и божьего бока узкие руки капитана и его губы, избегавшие поцелуев, окликавшие меня губы:

— Капрал Петр! Капрал!

Только тогда открыл я глаза. Я стоял на коленях возле Хели перед главным алтарем. Приходский ксендз связывал нам руки епитрахилью. Верно случилось что-то, о чем я не знал, так много видя внутри себя, потому что у ксендза старчески тряслась голова, а руки не могли завязать епитрахиль. Хеля, стоя на коленях возле меня, шептала с опущенной головой:

— Пётрусь, Петр, где ты? Что случилось? Что с тобой творится, Петр?

Я не знал, что нужно ей и ксендзу. Но когда старенький ксендз повторил несколько раз: «Скажи „да“, сын мой. Скажи. Скажи. Скажи „да“», — я шепнул:

— Нет. Нет. Нет. Это ОН. Говорю вам, это ОН.

И только минуту спустя, глядя на плачущую Хелю, на тело, прибитое к дереву над главным алтарем, я закричал чуть не на весь костел.

— Да. Хеля. Да. Да.

21

Музыка играла уже несколько часов, почти стемнело, а я еще не был ни у себя в доме, где танцевали, ни в доме Хели, где накрывали свадебный стол. Приехав из костела, Хеля с матерью сразу же отвели меня в ригу, разули, раздели почти догола и уложили на перину. Я уснул, так и не успев выйти в сад. Помню, перед тем, как проснуться, слышал я сквозь сон, сквозь один и другой сад, сквозь свезенное сено и солому гудение контрабаса и голос, такой, словно тот, кто пел, шел нагишом, но в сапогах по дну весенней реки. Я хотел броситься в реку и вытащить его за чуб на берег, но тут меня кто-то поцеловал в губы. Возле меня на коленях стояла Хеля. Я сел и, весь еще в клочках сна, притянул ее к себе.

— Осторожно, Петр. Еще случится что-нибудь.

— Ничего не случится, Хеля. Что должно было случиться, то уже случилось.

— Да я о нем говорю. О нашем маленьком.

— Я тоже, Хеля.

— Ты думаешь о нем, Петр? Я-то дождаться не могу. Мне бы хотелось, чтобы он был прямо завтра, сразу после свадьбы. Прямо на свадьбе. Чтобы лежал на сене, голенький-голенький, ножками сучил и кричал. Во весь голос. На всю деревню. Чтоб от его крика яблоки гусиной кожей покрывались, деревья к земле приклонялись, а лошади в конюшнях ржали. И чтоб он тебя за уши дергал и за волосы таскал. Чтоб из тебя, как из леса в ворожейную ночь, все тайны вышли и все страхи. Чтобы ты улыбнулся.

— Ты говоришь так, словно уже сочельник. Словно ты уже полные руки рождественских лепешек принесла. А я хотел бы узнать, что творилось в костеле.

— А что должно было твориться? Ничего не творилось. Задумался ты немножко. А так ничего не творилось. Говорю тебе, ничего.

— Видишь, Хеля, там на почте…

— Знаю, все знаю. Павелек мне говорил. Но это ОН, Петр. Это ОН убил. Мы оба знаем, что ОН. Давно уже знаем. И Павелек тоже знает, что это ОН.

— А откуда Павелек знает, что это ОН?

— Как это откуда? Ведь все знают, что это ОН. Все у нас в деревне. И во всей округе.

— Может, и знают, Хеля. Но там на почте и потом в костеле это не был ОН. И сейчас это не ОН. И ни ты, ни моя мать, ни Павелек, ни сам капитан — никто никогда не будет ИМ.

— Я тебе говорю, ОН. Не думай больше об этом, Пётрусь. А теперь пойдем, потанцуем. Я еще не танцевала. Тебя ждала. Так давно я с тобой не танцевала. С гулянья. Все ждут, когда мы станцуем, хотят танцевать со мной. И косы мне отрезать хотят.

— Я уже тебе говорил, что кос отрезать не позволю. Метлой всех баб прогоню, ножницы поломаю. Ты для меня всегда девушкой будешь. Даже если у нас пятнадцать человек детей народится. До самой смерти девушкой будешь. А танцевать с тобой не могу. Если бы не эти руки, может, и смог бы. А из-за них не могу.

— Да чего же ты хочешь от своих рук?

— Ничего, Хеля. Ничего не хочу. Мне впору им по часовенке построить. Для каждой — отдельную. И молиться на них. Они ведь меня слушаются. Верней, чем собаки, слушаются. Но там, на почте, когда почтальонша смотрела на мою руку, снова увидал я руки почтальона, и руки солтыса, и руки полицейского. В гашеной извести, в глине, в песке, полном муравьев и жуков. И руки мои их руками были. Вот я и не могу с тобой танцевать. Хеля. Ведь если бы я начал танцевать с тобой, Хеля, и положил бы руки тебе на плечи, на спину, на шею, это были бы руки всех, кого я убил. И тогда народился бы у нас, Хеля… Ты сама мне говорила, столько раз говорила, кто у нас народился бы, Хеля.

— Да тебе померещилось, Петр. Ничего такого я не говорила. А если даже говорила, так ведь я тебе объяснила уже: это говорилось просто так, как птица над водой пролетает, как муравей под землю заползает, как капля с крыши падает. Руки твои — мои руки и нашего маленького руки. Ты его носить на них будешь и укачивать, и подбрасывать до потолка, до самых высоких веток в саду.

— Не стану танцевать, Хеля. Не могу.

— Но сейчас, когда никто не видит, ты дашь мне руку. Дашь мне, правда?

— Не дам.

— Прошу тебя, Петр. Только одну. Левую. На минутку.

— Почему левую?

— Потому что ближе к сердцу, Петр.

— У меня к сердцу ближе правая. И к сердцу и вообще. А особенно к смерти. К смерти прежде всего.

— Ну, дай мне правую. Или обе.

— Не дам. Не могу.

— Ну, я тебе мои дам. Видишь, Пётрусь, что мои такие же самые, как твои? Только чуть поменьше. А раз мои — твои, то я могу их себе взять и на голову положить, на косы положить. Пожалуйста, потяни меня за косу, Петр. Сильнее. Еще сильнее. Как там в огородах, как на гулянье. Через пару часов, хоть ты и не хочешь, чтобы мне их остригли, это уже не будут девичьи косы. И на плечи мне руки положи. И на грудь. А теперь положи их сюда. Слышишь?

— Слышу, Хеля. Это ОН.

— Нет, Пётрусь. Это не ОН. Это ты.

— Нет, это ты, Хеля.

— Мы оба, Петр. Мы оба. А теперь пойдем танцевать.

Едва мы вышли из риги, в молодом саду, приносившем, может, первый, а может, второй урожай в своей жизни, усыпанном красными и золотыми яблоками, нас окружили мои партизаны. Почти на всех была полувоенная одежда. Во всяком случае, большинство из них было в офицерских сапогах или в трофейных саперских ботинках, начищенных до блеска. На всех были пиджаки в талию — так легче надевать ремень с пистолетом и гранатами. По набитым, отвисшим карманам я видел, что они пришли с оружием. Я немного испугался этого, ведь на свадьбу могли каждую минуту заявиться немцы, они разместились у реки и в некоторых домах. Мне даже хотелось крикнуть: «Сми-и-рно!» — и отправить ребят назад, чтобы они попрятали оружие в дупла, под крыши риг, в ульи, но тут ребята, окружив нас тесным кольцом, повынимали бутылки с самогоном и стали пить за мое здоровье и за здоровье Хели.

Мы пили прямо из горлышка, как не раз приходилось пить в садах, на реке, в лесу. Обнимаясь, целуясь с ребятами, я звал их к столам, накрытым и в горнице и в палисаднике, и в мой дом, откуда слышалось, как играет оркестр, как кто-то поет и как пол гудит от притопыванья. Но они, видно, сговорились; я и оглянуться не успел, а меня схватили и стали качать. Я взлетал из их рук все выше, до верхушек молодых яблонек, даже выше их. Сыпались яблоки — золотые и красные. А ребята, перекрикивая мой смех, визг Хели, стук красных и золотых яблок, бешеный лай пса, уже несли меня на плечах, бегом, по саду, через пустошь, по моему саду — к оркестру. Я старался вырваться, брыкался, колотил руками кого попало, но они стиснули меня так сильно, что я чуть не задохнулся. Из-за чьего-то плеча я видел, что за мной, придерживая одной рукой прыгавшую по спине косу, а другой — выпуклый живот, бежит Хеля. Я хотел крикнуть, чтобы она не бежала, чтобы шла потихоньку, но мы уже были в моем саду, меня уже вносили в раскрытые настежь двери дома.

Увидев это, музыканты прервали на половине ноты. Танцоры остановились на половине оборота. Когда ребята поставили меня на ноги, Хеля, запыхавшись, едва переводя дух, подошла ко мне. С середины горницы, из-под карбидной лампы, что висела на балке, к нам шел капитан под руку с Марысей. Я невольно вытянул руки по швам. За мной щелкнули каблуки партизан. Капитан, вынув руку из-под локтя Марыси, тоже вытянулся и отдал честь. Потом сказал: «Вольно!» — обнял меня, притянул к себе и расцеловал в обе щеки. И, подтолкнув меня к Марысе, склонился перед Хелей. Взяв ее под руку, он вышел на середину горницы. Кто-то из ребят, свистнув, гаркнул:

— Музыка! Оберек!

Я смотрел на Хелю, стоявшую возле капитана. Только теперь я заметил, что капитан и голову наклоняет, и ходит так же, как Стах. Оркестр заиграл, и я, как когда-то, на августовском гулянье, снова стал высматривать светлую косу. Руки у меня сами сжимались в кулаки. Я так вел Марысю, чтобы оказаться поближе к Хеле с капитаном и двинуть промеж глаз того Стаха, того капитана. К счастью, кто-то остановился у контрабаса, бросил музыкантам деньги и запел. Запел обо мне, о Хеле, о нашей свадьбе и о скорых крестинах. Я за руку потянул Марысю к контрабасу. Но Марыся, прильнув ко мне, шепнула:

— Брось, Петр, не надо.

Я еще раз пригляделся к певцу, прижав к бокам стиснутые кулаки. Музыканты подхватили мелодию. Как на том гулянье, я приник к Марысе, провел рукой по ее спине, по ключицам, по целованной до золота шее. Руки мои дрогнули, сойдясь на двух сочных грушах. Высматривая светлую косу, я видел Моисея — он играл на кларнете и говорил:

— Твоя? Цимес. Когда свадьба? Я вам сыграю, Петр. Ох как сыграю.

И в то же время я слышал, что Марыся, целуя меня в шею, шепчет мне на ухо:

— Пётрусь, перестань, смотрят. Все на нас смотрят. И Хеля, и капитан, и Павелек.

— Знаю, что смотрят. Все, Марыся, все. Ясек, Стах, Моисей и Абрам Юдка, и его любимец Исаак. Все на нас смотрят. И насмотреться не могут. Ведь такой, как ты, они еще не видали. И нескоро увидят.

— Да ведь это твоя свадьба, Петр. И Хеля смотрит. Хеля.

— Откуда ты знаешь, что моя? И что с Хелей? А может, это наша свадьба? Твоя и моя, Марыся?

— Как откуда? Все об этом знают. А болтаешь ты так, потому что напился и хочешь меня подразнить.

— Может, и напился. Но сейчас это наша свадьба. Моисей хотел, чтобы это была наша свадьба. Ох как он хотел, Марыся. И я тоже хочу, чтобы это была наша свадьба. Хоть одну минутку. Хорошо, Марыся?

— Если ты так хочешь, Петр.

И на одну минутку это стала наша свадьба, потому что я не высматривал светлой косы и лицо капитана не было лицом Стаха, и я не принимал своих рук за руки почтальона, солтыса из-за реки, полицейского. Я мог снять руки с двух сочных груш и снова положить на них, и смотреть на свои руки, как и прежние годы, когда держал я их на голове собаки и жеребенка, на чуть дышавшей под ракитами заре, когда клал я веточку с капелькой сока на сложенные руки моего старика.

И в первый раз после приезда из костела захотелось мне подойти к Хеле, привлечь ее к себе, поцеловать в губы и при всех положить ладони на ее выпуклый живот. Протискиваясь с Марысей между танцорами, я подошел к Хеле. А когда капитан, которого я тронул за плечо, остановился, я забрал у него Хелю и поцеловал в припухшие от предчувствия, от невысказанного слова губы. А когда она заморгала, отбросив косу за спину, я повел руками по ее раздавшимся бедрам, пока руки мои не сошлись на том, ниспосланном нам богом. Я почувствовал, как под моими руками шевельнулось оно, наше. А как почувствовал я, что оно, наше, шевельнулось, так притянул к себе Марысю и при Хеле и капитане поцеловал в губы, что пытались поймать веточку. И свистнув от радости в два пальца, гаркнул:

— Музыка, играть!

Я поднял Хелю и, держа ее в объятиях, танцевал с нею, пока у меня руки не заболели, пока пот со лба капля за каплей глаз мне не залил. Тогда я подошел к Павелеку, положил Хелю ему на руки и стал танцевать с подружкой новобрачной. Гости все еще стояли вокруг нас, хлопали в ладоши, колотили себя по коленям, поддразнивали:

— Осторожней, Петр, осторожней. Со всем семейством танцуешь.

И бросились отплясывать польку, так что стекла звенели. А я покрикивал: «Отбиваем девушек!» — подходил к контрабасу, бросал деньги и снова танцевал. Каждый раз, когда я во время танца видел Хелю, я хотел, чтобы она родила мне сына. Сразу же. Немедленно. Прямо на свадьбе. Закрывая глаза, я видел, как бегаю рысцой из горницы в горницу, из сеней в сад с карапузом на плече. И еще видел я себя в риге, на лугах, видел, как в лесу хожу на четвереньках и зарослях папоротника, в орешнике, видел, как лезу на ель за перышком сойки, слышал, как заливаюсь хохотом, словно двухнедельный жеребенок ржанием. А тем временем оно, дитя наше, сидит у меня на спине, дергает меня за уши, за чуб, колотит пятками по бокам, покрикивает, картавя:

— Но-о-о, Хитрый. Но!

И с какой бы девушкой ни танцевал, каждой я говорил:

— Знаешь, Хеля, правда, знаешь?

Девушки с хохотом отвечали:

— Знаем, Петр, знаем. Как же иначе. Война ведь. Сын у тебя будет. Конечно, сын.

Я опомнился только тогда, когда, танцуя с матерью Марыси, услышал:

— Да ты, Петр, совсем утонул. По дну реки ты, что ли, карабкаешься? Что ж ты старую бабу Хелюськой называешь?

От танцев, от непрестанной болтовни, пения возле контрабаса, от будущей беготни в саду и по дому с сыном на плече, от лазанья на четвереньках по лесу и по лугам с карапузом на спине я весь взмок, а потому подошел к Павелеку и, забрав у него Хелю, вышел отдохнуть в кухню. Мы сидели на лавке под окном. Прижавшись друг к другу, вытирая пот, смотрели мы на светлевшее небо.

— Знаешь, Хеля, там, под Жешовом, когда мы хоронили Стаха, небо было такое же светлое. Как песок на дне реки.

— Не думай об этом, Петр.

— Я не думаю, Хеля. Просто вспомнилось. Но я хотел бы, чтобы Стах был на нашей свадьбе. Тогда, после гулянья, когда я его бродом вел, я его на свою свадьбу пригласил. И он меня на свою. С тобой, Хеля. На свою свадьбу с тобой.

— Он тебе говорил про меня?

— Нет, Хеля, не говорил. Но когда на свадьбу приглашал, на тебя поглядывал — ты на берегу стояла. Значит, если б он жив остался, был бы я на его свадьбе. На вашей свадьбе. И танцевал бы с тобой. Но на руках бы тебя не носил. Он бы не позволил.

— Почему ты мне об этом говоришь?

— Потому что уже могу, Хеля. Я давно тебе об этом сказать хотел. Сразу после гулянья. И в саду, когда с войны вернулся. И в риге тогда. Да не мог. И сегодня еще не мог. Когда ты с капитаном танцевала, а я с Марысей. Капитан так на Стаха похож. Присмотрись-ка к нему получше. Вот я и хотел его ударить, когда он с тобой танцевал. И Марысе я говорил, что это наша свадьба. Моя с Марысей. Ведь если бы Стах был жив, я на Марысе женился бы. Моисей тоже хотел, чтобы я на ней женился. Вот я и должен был, хоть на одну минутку, с ней свадьбу сыграть.

— Ну вот видишь, Петр, какой ты. Вот видишь. А сам так кричал на меня тогда в саду и потом в риге, когда я тебе о Стахе говорила. А я знала. Все я знала, Петр. И про Марысю знала. С самого начала, с того гулянья знала. Только боялась говорить о ней. Всегда боялась. Пока ты мне сейчас не сказал. И потому я тебе о Стахе говорила. Все о нем говорила. И даже больше.

— И хотела, чтобы я убил?

— Этого я не хотела, Петр.

— Но ты же меня уговорила, чтобы я убил.

— Это не я, Петр. Это ОН. Он тебя уговорил. ОН — Стах, Моисей, поручик. ОН — викарий. И ОН убил. Ведь ты знаешь, ведь мы оба знаем, что это ОН.

— Теперь я уже ничего не знаю, Хеля. И знать не хочу. Пока оно, дитя наше, не народится, ни о чем знать не хочу. И не будем об этом говорить. В голове у меня от таких разговоров мельтешит. Все только ОН да ОН. А прежде, чем был ОН, была ты, была мать, были Павелек и капитан. Говорили, что это они убили. А раз так говорили, то я целыми ночами твердил себе: «Ты убила, Хеля, ты убила, мать, ты убил, Павелек!» — да руки, из гашеной извести вынутые, к бокам прижимал. А когда я так себе твердил, руки мои сами к моим бокам прижимались и под затылок мне ложились, и я спал на них, пока не просыпался и не слышал куницы под стропилами, пока не клал рук на голову собаке, жеребенку, лошади. Тогда снова видел я руки почтальона, солтыса и полицейского. И говорил я, во весь голос говорил: «Ты убил, Петр. Этими руками убил. Не Хеля, не мать, не Павелек, а ты, чтобы отомстить за Стаха, за Моисея, за поручика и молоденького викария. Ты убил, Петр. И еще раз убил бы. И еще. И еще». Но не теперь. Не смотри так на меня, Хеля. Говорю тебе, не теперь. Пока оно, дитя наше малое, не народится, я и мухи не обижу.

Я видел, Хеля хотела что-то сказать, но тут в кухню, хлопнув дверью, ворвался Павелек.

— Петр, тебя капитан ищет.

Я обнял Хелю за плечи и, поцеловав ее в макушку, пошел к капитану. Он стоял у окна, закрытого бумагой, в окружении партизан. Ребята что-то объясняли капитану, наливая ему самогон. Капитан поддакивал им, а увидав меня, воскликнул:

— Хорошо, что ты пришел. Ребята хотят станцевать. Сами. Со своими девушками. Наш лесной, партизанский танец. Они говорят, теперь их очередь. Я тоже так считаю. Только они хотят, чтобы ты открывал танец. И чтобы ты спел. Ну как, согласен, капрал?

— Так точно, капитан.

Капитан подошел к музыкантам, вспрыгнул на стул и сказал:

— Я хотел бы перед всеми извиниться, но сейчас оркестр сыграет для наших ребят. Для партизан. Для солдат. Это ведь партизанская свадьба, сами понимаете. Капрал Петр, начинай!

Я подошел к контрабасу, заплатил и запел одну из наших песенок про лес, про парня, что лежал в траве, подложив под голову руки, про девушку, что вздыхала сквозь сон, про коня, что был привязан к сосенке и ржал, чуя недоброе, про сокола, что кружил и кружил, сизый, над лесом. А когда я пел ту неумело сложенную песню, видел я Стаха, засыпанного песком, и Моисея, уткнувшегося лицом в пшеницу, отнятую у хомяков. И мне приходилось до крови закусывать губы, чтобы не видеть, как сам я пою на хорах великопостный псалом, колом искалеченный, насквозь пронзенный.

А когда к танцующим партизанам последним присоединился и цугсфюрер, я соскочил с лавки и, обняв Хелю, бросился в польку, как в праздничную пальбу. И началось. То и дело кто-нибудь из ребят, вскакивая на стул, пел припевку. Танцоры отбивали друг у друга девушек. Те переходили из объятий в объятия. Парни повыше ростом, подскакивая в танце, стучали кулаками по выбеленным балкам. Седая известь сыпалась на танцоров, на припевки, на хохот и хлопки стоявших у стен.

Но это не был еще партизанский танец. Только когда я увидел, что у ребят пот течет за голенища и некоторые из них снимают пиджаки, я свистнул в два пальца. Танцоры отпустили девушек, те разбежались к стенам. Ребята, колотя руками по оттопыренным карманам с оружием, сбивая на затылки пилотки с орлами (их они принесли сюда за пазухой), кольцом обступили меня.

И я снова был их капралом. Я вел их, прокрадываясь меж белеющих хлебов, по задворкам, к реке. Я учил их стрелять, ложиться, идти в штыки. И в этом танце они переползали за мной от дерева к дереву, прятались в папоротнике, в орешнике, мчались по осенним лугам на неоседланных, звонко ржавших конях, переплывали через реку, подняв над головой винтовки, окружали соседнее местечко, пинками выгоняли жандармов с поста. Ставили их к стенке. Вскидывали оружие. Стреляли. Стреляли по моей команде.

А когда не в кого было стрелять, когда гулявшие со швабами потаскухи были обриты наголо, когда кое-кто из солтысов и войтов потирал распухший зад, когда уставшие, с капельками пота на лице, мы сидели прямо на полу и пили самогон, кто-то из ребят сказал:

— А тихо как. Словно в лугах после сенокоса.

А другой добавил:

— Как после войны.

И все заговорили наперебой:

— Вот именно. Как после войны.

— Небось уж недолго осталось.

— Ну ясно. Капрал это почувствовал. Еще в апреле почувствовал. И свадьбу сыграл.

— Торопился. Но успел все-таки. Счеты с собой, видно, носил. Ему наследника захотелось. А после войны с наследниками трудновато будет.

— Только не нашему капралу.

— Но все-таки трудновато.

— А теперь дело верное. Наследник. Как пить дать, наследник.

— И вдобавок вылитый отец.

— А как же.

— Стройный как тополь.

— Пригожий, как святой Ян на витраже в костеле.

— И хитрый, хитрющий.

— С зорким глазом.

— С руками меткими да умелыми.

— Такой ни кошке, ни собаке проходу не даст.

— Такой воробью и в темноте в глаз попадет.

— А чего же ты, братец, хочешь? Ты ведь видал капрала у парома? В местечке видал? Он там и глазом не моргнул.

Сидевший около меня Павелек и рта открыть не успел, чтобы остановить болтовню ребят, а я уже двинул кулаком промеж глаз того, кто говорил последним. И вне себя накинулся на других. Я колотил их и пинал ногами, дергал за волосы, готов был выцарапать им глаза. Некоторые, вскочив с пола, побежали к стенам, где визжали от испуга женщины. Но остальные навалились на меня. Через минуту, сбитый с ног, я лежал на полу. На руках и ногах у меня сидело несколько человек. Но пока мне не заткнули рот пилоткой, я продолжал кричать во все горло:

— Не дам его вам! Не дам, разбойники! Не позволю, бандиты! Будете убивать сами! Сами! Сами! Сами!

22

Сразу после свадьбы Хеля переехала к нам в дом. Уже несколько недель мы жили вместе. Теперь они с матерью вдвоем возились у плиты, замешивали хлеб, доили коров, драли перо. И меня выхаживали, стряпали мне еду повкуснее, пекли всякие лепешки да коврижки. Ведь после драки на свадьбе я несколько дней пролежал в постели, не в силах ни рукой, ни ногой шевельнуть. Они растирали меня денатуратом и самогоном, мазали снадобьями из целебных трав и сливочного масла. Несколько кур и молодых голубей пошло на бульоны и супы. Когда я начал ходить, сначала спотыкаясь, держась за стенку и шипя от боли, всегда одна из них, обычно Хеля, шла за мной в ригу, на конюшню, в дровяной сарай. А когда я мог уже, не шипя и не кряхтя, топнуть ногой и протянуть руку к потолочной балке, они не позволили мне носить залатанную одежонку. Теперь, даже если я шел на конюшню и в ригу или колол сосновые чурки, я был разодет, словно в праздник. Рубашки были накрахмалены и выглажены, малейшие дырочки на брюках и пиджаках заштопаны, все пуговицы пришиты.

Когда я поправился, то не мог усидеть дома. Снова стал я спать в риге, еще затемно выскакивал из-под перины, запрягал лошадей и выезжал в поле. Там, вдали от людей, когда шел я за плугом, за боронами, когда сеял хлеб, мне было легче думать о себе и о Хеле. Ведь со свадьбы, с той драки, я не осмеливался заговорить с Хелей ни о ней, ни о себе. Хеля тоже не пыталась узнать, с чего я тогда на ребят накинулся. Видно, они с матерью решили обо всем этом при мне и не заикаться.

Примерно неделю спустя после выздоровления я распахивал пшеничную стерню у терновника. Пустив лошадей в соседние луга, я присел покурить. Сидя на краю рва под тем самым кустиком, под которым оставлял я еду для Моисея, я сказал себе, сначала тихо, потом погромче, и наконец так гаркнул, что лошади подняли головы от травы и заржали:

— Ты убил, брат. Всех, всех укокошил. Этой рукой, сквозь которую, если ее к лицу приложить, едва просвечивают и солнце, и далекий лес, и пасущиеся поблизости лошади. И это твоя рука. И ты ее в огонь не бросишь, топором не отрубишь, и ни в реке, ни в святой воде не омоешь, даже в израненном боку не омоешь. Так прошу вас, отойдите от меня, ты, Стах, и ты, Моисей, и ты, поручик с конца деревни, и ты, викарий, живший возле приходского дома у вдовы. И вас тоже прошу, мать, Хеля, капитан, Павелек, отойдите от меня. И больше никогда не говорите мне, что это ОН.

Как сказал я себе это, так и перестал огорчаться из-за того, что болтали обо мне в деревне. Ведь после драки на свадьбе все считали, что я спятил. Когда я шел по деревне, мне уступали дорогу, а те, кого я заставал на крыльце, притворялись, что разговаривают с кем-то из домашних. Только дети, перепутав, как видно, все, что слышали обо мне от старших, бегали за мной и кричали:

— Петр, Петр, сделай нам рогатки. Мы всех кошек перебьем. Всех собак перебьем. И ворон, всех ворон. Как ты швабов. Чик-чик, Петр, всех перебьем!

Я улыбался им, обещал понаделать рогаток, как только время найдется, вел в лавочку и закармливал леденцами. Но вернувшись домой и сев за стол, я боялся посмотреть на Хелю, на ее тяжелый живот. Каждый раз, когда она проходила мимо, задевая меня коленом или локтем, я протягивал руку, чтобы положить ее на набухавшем возвышении. И все-таки отдергивал, клал на стол и разглядывал — бугорок за бугорком, мозоль за мозолью, колею за колеей, волосок за волоском.

Только в середине декабря, когда выпал первый снег, а я не мог уснуть, слыша как куница охотится под стропилами и дети горланят: «Чик-чик, всех перебьем!» — я вышел из риги, прошел босиком по снегу, осторожно, чтобы не разбудить спавшую в кухне мать, приоткрыл дверь, сначала в сени, потом в горницу, и подошел к Хеле. Она не проснулась, когда я входил, и не дрогнула, когда я остановился возле нее. Она спала на спине, обхватив руками выступавшее под периной возвышение. Только когда я убрал с ее лица рассыпавшуюся косу, она пошевелилась и, вздохнув во сне, открыла глава. Должно быть, я напугал ее; не успел я сказать: «Хеля», как она села, крикнув:

— Кто здесь?

— Это я, Хеля. Я пришел.

— О боже, Петр. Да ты в ледышку превратишься. Забирайся в постель.

Я еще стоял, переступая с ноги на ногу, а она уже тянула меня за руку, уже отодвигалась к стенке, уже растирала мне закоченевшие ступни.

Лежа рядом с ней, я дотронулся обеими ладонями до ее лица. Потихоньку я провел ими по выпуклому лбу, по припухшим губам, по располневшей шее и задержался подольше на набухших, не умещавшихся в ладонях грудях. Потом ладони мои соскользнули ниже, я приподнял Хелину рубашку и положил их на то, ниспосланное нам богом. Я вел ладонями по огромному, ниспосланному нам возвышению, прислушиваясь, когда оно шевельнется. А когда возвышение шевельнулось, я снял с него руки, соскочил с кровати и прижался к нему головой. Ведь я не верил ладоням и хотел проверить ухом, губами, всем лицом, не подводят ли они меня. А когда я уверился, что они не подвели меня ни теперь, ни с почтальоном, солтысом, полицейским, я опять лег рядом с Хелей и, приподняв ее голову, подсунул под нее обе ладони. Но Хеля вынула мои руки из-под головы и стала целовать их — палец за пальцем, мозоль за мозолью, борозду за бороздой. Потом, не говоря ни слова, опять положила их себе на живот.

Я не заметил, как уснул. Когда я проснулся, было почти светло. Руки мои по-прежнему лежали на шевелившемся возвышении. Я не смел снять их — мне припомнилось, как мы спали на соломенной крыше, когда за пазухой у Хели полным-полно было яблок, а я чувствовал, как в каждом яблоке вздрагивают два золотых ранета, два живых зверька. И как тогда, боялся, что Хеля, просыпаясь, скажет сквозь остатки сна:

— А как будешь королем, буду королевой. А как будешь палачом, палачихой буду.

И, держа руки на ее животе, я наклонился над ней и поцеловал ее в полуоткрытые губы. Она пошевелилась во сне, пытаясь повернуться на другой бок. Я поцеловал ее еще раз, легонько прикусив ей нижнюю губу. Она вынула руки из-под головы, ища меня возле себя. Тогда, чтобы она не могла оказать ни слова в полусне, я закрыл ей рот губами. Только когда она стала задыхаться, я поднял голову.

С тех пор мы стали спать вместе. Из ночи в ночь, не доверяя ладоням, я всем своим существом прислушивался к ниспосланному нам возвышению. И целыми днями не выходил из дому, даже в ригу за сеном, к колодцу за водой, в сарай за дровами. Боялся, что, если оставлю Хелю хоть на минутку, в наш дом явится почтальон, солтыс из-за реки, полицейский. А чтобы они никогда не явились в наш дом, я перенес собачью конуру от риги и поставил ее прямо у входной двери. Известно ведь, собака, так же как лошадь, чует, видит и слышит жильцов с того света, что поселились в травах, водах, птицах, летящих по небу, в муравьях и в кроте, роющем ход под землей.

И все-таки, не доверяя псу, в один прекрасный день, когда Хеля с матерью пошли доить коров, я снял с чердака чупагу со стилетом. И пронзил ею насквозь все двери, изранил крест-накрест воздух в обеих горницах, в сенях и в чулане, и самое сердце воздуха, что сбилось в печной трубе, тоже ранил, А когда дом был защищен от травяного, водяного и птичьего почтальона, солтыса из-за реки да полицейского, я вышел в сад, исколол полный изморози воздух под яблоньками и проколол кору на каждом деревце. Только тогда, успокоившись, вернулся я в дом и по самую рукоятку вонзил стилет над входной дверью.

Зная, что теперь ни один незваный гость не отважится, обернувшись травой, водой, птицей, муравьем, войти в эту дверь, я забрался на чердак, выгреб из-под села мою колыбель и деревянную лошадку-качалку и снес их вниз. Когда Хеля с матерью вернулись из коровника с полными подойниками молока, я подбежал к ним и посадил Хелю в колыбель, а мать — на деревянную лошадку. Сначала я осторожно нажимал ногами на гнутые полозья колыбели и деревянной лошадки. Но Хеля и мать, прижимая к груди подойники с молоком, старались соскочить на пол, и тогда я стал помогать себе руками. Только когда лошадка и колыбель стали чуть не на дыбы, а брызги молока залили всю горницу и лица Хели и матери, я сел на пол и, колотя себя руками по ляжкам, захохотал так, что задрожали стекла в плохо замазанных окнах.

Поглядывая на меня в испуге — а вдруг на меня снова найдет, и я опять примусь что есть сил раскачивать колыбель и лошадку, — Хеля и мать быстро с них слезли. Утираясь фартуками, они встали надо мной. И, гладя меня по голове, пробовали успокоить. Когда ляжки от шлепков загорелись, словно от крапивы, я перестал хохотать. Но с пола не поднялся. Глядя на молоко, разбрызганное на колыбели, на лошадке и по всей горнице, присматриваясь к стоявшим надо мной женщинам, словно видел их первый раз в жизни, я гаркнул во всю глотку.

— В молоке, в лоханях, в ушатах, в бочках, полных молока, нашего мальца купать будем! Чтобы белый был, как сокол, что летит сквозь дождь, чтобы чистый был, как горностай, и светлый, как песок на дне реки!

Сразу после обеда я повытаскивал из закутков бутылки с олифой, банки с красками и принялся обновлять колыбель и лошадку. Сначала я теплой водой с мылом отмыл их от пыли и древесной трухи. Колыбель была расписана райскими птицами, тетеревами, токующими в весеннем лозняке, да разноцветными маками (чтобы лучше спалось), но вместо цветов на них распускались травяные солнца.

Много пришлось мне повозиться с райскими птицами, тетеревами да маками. Несколько дней прошло, пока я их обновил. Но когда поставил я колыбель перед моими бабами, они нарадоваться на нее не могли и то и дело в ладоши хлопали. С деревянной лошадкой дело пошло намного легче. Она была выкрашена в красный цвет. Достаточно было покрыть ее суриком да олифой, и она стала как живая. Правда, пришлось заменить сопревшую гриву, хвост и уздечку, но с этим не надо было так канителиться, как с колыбелью. Только у мерина в конюшне хвост теперь был обрезан по самую репицу, да белые свадебные вожжи никуда больше не годились.

Возиться с лошадкой и колыбелью мне так понравилось, что теперь я целыми часами вырезал из кусочков акации, яблони, бука и липы всяких кукушек, петушков, цапель, стоящих на одной ноге в речке, и целую семью аистов в гнезде. Хеля, увидев аистов, принялась хохотать, поддерживая обеими руками все тяжелевший живот. Мать тоже не выдержала и, схватившись за голову, сказала:

— Побойся бога, сыночек, да зачем тебе столько аистов? Одного на пятерых внуков хватит. А тут целая стая. Придется мне счеты покупать.

Расписывая колыбель и деревянную лошадку, вырезая разных птиц, я даже не заметил, что подходит сочельник и рождество. Только когда мать и Хеля принялись печь пироги и готовить праздничный ужин, я отложил нож и полено. Боясь не успеть до первой звезды, я пошел в ригу, нашарил винтовку и горсть за горстью стал вынимать из-под нее сено. На таком сене, вынутом из-под оружия, хотел я расставить деревянных птиц, разложить рождественские лепешки, и на этом сене, народившись, должен был полежать хоть несколько минут наш первенец.

Мать, Хеля и я, делясь рождественской лепешкой, делали это так, словно каждый из нас держал на левом плече сына и внука. Втроем подошли мы к охапке сена, положив на нее по кусочку лепешки. А садясь за праздничный ужин, я положил возле деревянной ложки Хели единственную серебряную ложечку. Мы принимались за кушанья только после того, как Хеля пробовала их серебряной ложечкой. После ужина я пошел в чулан и принес бутылку водки. И заставил своих женщин выпить хоть по глоточку, как они ни отказывались. Сам же, в первый раз после свадьбы, налил себе одну за другой несколько рюмок и осушил их, чокаясь с серебряной ложечкой.

У меня уже порядком шумело в голове, когда женщины стали петь рождественские гимны. Я подхватил их пение. После меня зазвенели в рождественском гимне кастрюльки над печью, плохо замазанные оконные стекла, серебряная ложечка на столе, и заскулил пес у печи. Мне показалось, что и стилет, вонзенный по рукоять над дверью, задрожал в рождественском гимне. И мелькнула в нашем пении тень почтальона, солтыса из-за реки, полицейского, тень великопостного псалма, душного от ран в ладонях, на ногах и в боку. Я посмотрел на свои руки, что лежали на столе возле серебряной ложечки. Они заметно белели. До белизны гашеной извести, до белизны рождественской лепешки.

Потому-то, боясь через минуту увидеть в них руки почтальона, солтыса из-за реки и полицейского, я встал из-за стола, подошел к двери и ударил кулаком по рукоятке стилета. Затрещало раздираемое острием дерево, на охапку сена, на прерванное внезапно песнопение посыпалась седая известь. Упала железная скоба, скрипнула старая дверь. На пороге стоял Павелек:

— Поете?

— Сам слышишь.

— Можно подтянуть?

— А чего же нельзя?

— Только за всех. За капитана и за ребят.

— Не справишься, Павелек. На столько голосов сразу петь?

— Попробую, Петр, может и удастся.

— Пожалуй, тебе удастся. Тебе всегда все удается. Только прежде, чем за всех певчих стараться, ты бы со мной выпил.

Павелек еще не успел оттаять от мороза, от снега, от неловкости, а бутылка уже была пуста. Я принес другую. Когда стало видно донышко у третьей, мы успели уже не один раз выпить за здоровье Хели, матери, капитана, цугсфюрера и ребят. Не забыли мы выпить за здоровье серебряной ложечки и обмыть колыбель и деревянную лошадку-качалку.

Мать и Хеля уже давно спали, когда мы с трудом поднялись с лавки и, обнявшись за плечи, вышли в сад. Пообещав Павелеку, что приду к ребятам в новогоднюю ночь, я смотрел, как он уходит сквозь едва порошивший снег, от которого все затихало. Когда Павелек исчез за первыми домами, я взглянул на небо. Мне казалось, что между ветками я вижу лица Стаха и Моисея. Я сбегал домой, взял с сена рождественскую лепешку и кусочек за кусочком бросал в заснеженные ветки яблонек.

Как я и обещал Павелеку, я встретился в новогоднюю ночь с ребятами. Все пришли с оружием. Мы просидели, выпивая, всю ночь дома у одного из ребят. Кто-то даже играл на губной гармошке и на гребешке. Некоторые пробовали танцевать с созванными наспех девчатами. Фронт был уже в нескольких километрах от нас, и мы думали, что в эту ночь начнется наступление. Но вокруг было тихо, словно зимой в муравейнике.

И когда недели полторы спустя первые русские солдаты появились на другом берегу реки, почти никто этого не заметил. Я, во всяком случае, ожидая со дня на день Хелиных родов, только на другой день узнал, что немцев нет в деревне.

От радости я вытащил винтовку из-под сена и, выйдя в сад, расстрелял все патроны до последнего в заснеженные верхушки деревьев. Снег сыпался на меня, на мои закоченевшие и побелевшие от мороза руки, на пса, что скулил с перепугу, прижавшись к моим ногам. Мне захотелось достать из сена последние гранаты, подойти к соседнему пруду и вдребезги разнести лед. Пусть бы и пруд глянул в небо открытым глазом. Но когда я шел в ригу, в сад, простоволосая, без кожуха, выбежала мать. И с криком:

— Хеля рожает! — побежала к дому солтыса.

Хлопнув дверью, я влетел в дом. На кровати, обхватив живот руками, повернув голову к двери, лежала Хеля. Шепча: «Что с тобой? Что с тобой, Хеля?» — я стоял на коленях у кровати и тыльной стороной ладони вытирал пот с ее лица. Она хотела что-то сказать, но только вскрикнула и прикусила нижнюю губу. Потекла первая и десятая капелька крови. Глядя, как мечутся по всей кровати ее руки, я стирал с ее лица, с открытой шеи кровь и капли пота, что становились все крупнее. Когда Хеля, пытаясь еще раз что-то сказать, закричала на весь дом, в горницу вбежали мать с солтысихой.

Меня они выгнали в кухню. Солтысиха, которая уже несколько лет принимала всех новорожденных в деревне и в целой округе, осталась с Хелей. Мать ставила на плиту все котлы, какие были в доме. Я носил ведра с водой, поскальзываясь на обледенелой дорожке, спотыкаясь о порог и о крик Хели — он становился все громче. Когда все котлы были наполнены, я хотел войти к Хеле. Но мать не позволила. Она стояла у двери, отгоняя меня тумаками. Когда я попытался оттащить ее, она впервые с детства обозвала меня бандитом.

В кухне я усидеть не мог, хотя и затыкал уши, и потому поплелся в конюшню. Но и в конюшне слышен был Хелин крик. Я запер дверь на скобу. И по-прежнему слышал крик. Я принялся засыпать дверь сеном. Крик затих. Но мне казалось, что каждая травинка дрожит от него. Поэтому я побрел к лошадям и, стоя между ними, почесывал их за ушами, хлопал по шеям. Наверно, от этого почесыванья вздрагивала кожа на лошадиных шеях. Лошади, сначала мерин, а потом кобыла, переступали с ноги на ногу, все выше вскидывали головы и ржали. Слыша то их ржание, то доносившийся через сад, через заваленную сеном дверь крик, я шептал:

— Тише, Хеля, тише.

В конюшне — я стоял между лошадьми, совал им в губы то клевер, то початки кукурузы и шептал: «Тише, Хеля, тише» — и застал меня дедушка Якуб. Открыв дверь и запутавшись в упавшем с нее сене, он позвал:

— Ты здесь, Петрек?

— Здесь, дедушка Якуб.

— Оставь животину в покое. Сын у тебя родился, а ты в конюшне сидишь. Это тебе не Вифлеем.

Выскочив из стойла и так стиснув дедушку Якуба, что у него затрещали старые кости, я помчался домой. На пороге я остановился. Только когда мать крикнула: «Затвори дверь!» — я вошел в горницу.

На столе, застеленном простыней, суча ножками и крича во весь голос, лежало оно, дитя наше, и мать его вытирала. Я протянул руки, но она, глядя на меня, качнула головой в сторону кровати, возле которой на скамеечке сидела солтысиха.

Все так же протягивая руки, как слепой, подошел я к кровати. У кровати я стоял, выпрямившись, по-прежнему протянув руки. Только когда солтысиха хлопнула меня по рукам, я наклонился над Хелей. Она улыбнулась:

— Все хорошо, Пётрусь. Все.

Я притронулся ладонями к ее лицу. Она поцеловала их. Потом протянула руки к столу. Мать, запеленав ребенка в простыню, подошла к кровати и подала его Хеле. Та хотела вынуть его из простыни, но не смогла. Ей помогла солтысиха. И Хеля, держа в ладонях брыкавшегося и кричавшего голыша, подала мне его. Медленно, словно камни поднимал, протянул я руки. И уже хотел взять это хрупкое тельце, как вдруг, глянув на свои протянутые руки, увидел ладони почтальона, солтыса из-за реки, полицейского и всех, кого я убил. С криком: «Нет! Нет! Нет!» — спрятал я руки за спину и отбежал на середину горницы. Скрипнула дверь, и вошел, прихрамывая, дедушка Якуб.

— Ну, как там, Петрек? Правда, хорош мужик? Ни дать ни взять кремень да железо. Подержишь подольше — руки отваливаются. Императорское дитя, королевское, витосовское.

— Нет, дедушка Якуб. Не императорское, не королевское, не витосовское. Это мой сын. Но на руки его я не возьму.

— Почему же, Петрек?

— Не могу, дедушка.

— Так ослаб? Да ведь не ты рожал? Бери сына и не болтай глупостей. Ты отец. С нынешнего дня ты отец. А отец должен взять дитя на руки, к потолку подбросить, по всем углам поносить. Наследник у него родился, да еще в такое время, а он башку задирает да брыкаться пробует. Ишь, жеребец норовистый.

— Не могу, дедушка. Не могу его взять. Поврежу я ему. На всю жизнь.

— Как это повредишь? Ты ведь знаешь, как детей на руки берут, как до потолка подбрасывают и по дому носят? Каждый знает. С малых лет.

— Я не о том говорю, дедушка.

— А о чем же? Что ты еще выдумал?

— Ничего я не выдумал. Вы знаете, о чем я говорю. Все знают. Даже дети знают. По деревне мне пройти не дают. Потому я его и не возьму на руки. Не могу. Убивал я, дедушка. Этими руками убивал.

— Ну и что же, что убивал? Все мы убивали. И я тоже. На той войне еще, а убивал. Пришлось. Если бы не убивал, ты бы меня сегодня не увидел. Но сыновей на руках я носил. Всех семерых нянчил. И выросли. Хорошими людьми выросли. И ничего с ними не случилось.

— Вы, дедушка, на войне убивали. Солдат убивали. А мне пришлось внезапно убивать, из засады. Пришлось перехитрить почтальона, солтыса из-за реки, полицейского. Только хитростью я их и убил.

— Да, пришлось тебе, Петрек, ясное дело, пришлось их перехитрить. Если бы ты их не перехитрил, они бы тебя перехитрили, всех нас перехитрили бы. Да ведь за то, что ты их перехитрил и убил, чтобы они нас не перехитрили, мы тебя озолотить должны, руки тебе целовать должны.

— Что вы там болтаете, дедушка. Я как раз рук-то и боюсь. Присмотрись-ка к ним получше. Они убивали. И похожи они на руки почтальона, солтыса из-за реки, полицейского. Точь-в-точь как у тех. Из гашеной извести, из ран в руках и в ногах, из пронзенного бока вынуты. Вот я и не могу взять мальца на руки. И подбросить к потолку не могу. Они, те, кого убил я, вместе со мной его подбрасывали бы, вместе со мной носили бы. И неизвестно, в кого бы он вырос.

— Петрек, побойся бога, Петрек. Да что ты несешь? Все у тебя в голове перемешалось. А люди тебя так хвалили, и я тоже хвалил: у него, мол, котелок здорово варит. Ну, убивал ты, и что из этого? Все мы убивали. Короли тоже убивали. И бог убивал. В наказание убивал. Вот ты и был, как король, как меч в божьей длани. Сын у тебя родился, королевский сын, Петрек.

— А может, из меня палач получился? Палач — тоже король. Только он смертью правит.

— Смотрите-ка, вот так выдумал. Палач. Долго тебе думать пришлось, чтобы палача придумать? Нечего, нечего. Бери сына. Бери, а то я тебе всыплю.

Я стоял у кровати, пряча руки за спину. Хеля до сих пор все держала новорожденного в протянутых руках, но теперь положила его возле себя. Она плакала. Наклонившись над кроватью, мать и солтысиха успокаивали ее и кричащего ребенка. Дедушка Якуб отступил к стене чулана и собирался наброситься на меня. Он нагнул голову, стиснул кулаки и торопливо заковылял ко мне, постукивая подкованным костылем. Я пятился от него. Когда я наткнулся на стену у двери, он добрался-таки до меня и, молотя кулаками, заорал:

— Возьми его! Возьми его, дуболом! Сейчас же возьми его на руки!

Я не отвечал, принимая удары. Наконец дедушка Якуб, задев мой локоть, зашипел от боли и, задыхаясь, сел на лавку. Только теперь я сообразил, что ребенок перестал кричать. В горнице было тихо, как в маковом поле. Дедушка Якуб, отдышавшись, вытащил из кармана трубку, набил ее табаком и, посасывая чубук, уставился на меня. А потом хлопнул себя по колену и воскликнул:

— Знаю. Знаю. Петрек! Цела еще у тебя моя сабля?

— Нет, дедушка. Я из нее стилет сделал. Вон тот, над дверью.

— Давай его сюда.

— Да я как раз им и убил.

— Оно и лучше. Оно и лучше, сынок. Я тоже саблей двоих-троих зарубил. Давай его.

Я с трудом вытаскивал стилет. Вонзенный по самую рукоять, он скрипел в твердом дереве, словно я вынимал его у кого-то из-под лопатки. Наконец, он оказался у меня в руке. Я подал его дедушке на протянутых ладонях. Тот взял его, оглядел при свете карбидной лампы, встал с лавки и заковылял к кровати. И сказал Хеле:

— Вынь дитя. Вынь из пеленок. Чтоб нагое было.

Нагнувшись над новорожденным, дедушка провел по его тельцу стилетом. По правой и левой руке. По левой и правой ноге. Вдоль грудки и вдоль спины. Под конец он приложил стилет к его губам. А проводя стилетом по его тельцу, все время приговаривал:

— Чтобы ни рук твоих, ни ног твоих, ни твоего бока, кроха малая, не пронзили ни копье, ни меч, ни сабля, ни нож, ни гвоздь, ни терний, ни мелкая заноза. А раз ты из рая, раз ты оттуда, где все еще в зернышке едва ощутимом, сделай так, чтобы железо, которое убило, было чистым. Чтобы отныне им можно было только хлеб резать, репу ковырять, яблоко чистить.

Отойдя от кровати, дедушка приблизился ко мне и провел стилетом по ладоням и тыльной стороне моих рук. И, приложив его к моим губам, велел мне поцеловать, трижды поцеловать острие. А когда я поцеловал железо, он бросил его в лохань с водой, где купали нашего первенца. И, взяв меня за руку, притянул к кровати.

— Теперь можешь взять его. Он чист. И стилет чист. И ты чист как слеза.

Я протянул руки. Они были тяжелы. Тяжелее двух брусков железа, тяжелее известняковых камней. И взял я дитя, поданное мне Хелей. И сказал:

— Сынок!

И подбросил его под потолок. Еще раз подбросил и еще раз. И окликая: «Сынок! Сынок! Сынок!» — носил его по всей горнице. А когда он снова расплакался, я отдал его Хеле и выбежал из дома. Я пошел в ригу. Раскапывая в темноте сено, выбирал из него золотой ранет, набивал карманы, клал за пазуху. Когда я выходил из риги, в саду ждал меня дедушка Якуб.

— Куда же ты подевался?

— Сейчас увидите.

Мы оба вошли в горницу. Я отодвинул от стены колыбель, застелил ее сеном, лежавшим с сочельника, и поставил посреди горницы. И, взяв ребенка из рук Хели, положил его, голенького, на сено. И, вынимая из-за пазухи и из карманов золотые яблоки, стал класть их вокруг сына. Когда его нагота зазолотилась от яблок, дедушка Якуб воскликнул:

— Король! Король! Королевское дитя!

— Как хотите, дедушка. Может, и королевское. Но это мой сын. Наш сын.

За пазухой у меня осталось еще одно яблоко. Я никак не мог до него добраться — оно соскользнуло мне за спину. Наконец я его ухватил. Им я хотел короновать сына. Я разжал руку. Яблоко было красное. Я стоял с яблоком на раскрытой ладони. Рука моя белела все сильнее. Видя это, дедушка Якуб воскликнул:

— Это наше яблоко. Разрежь его, Петрек. На пять частей разрежь.

Я разрезал красное яблоко. Но только на четыре части. И разделил его — себе, Хеле, матери и теще. Дедушке Якубу я дал золотое яблоко из колыбели. Оба — и сын, и дедушка Якуб — были из рая. Только сын оттуда выходил, а дедушка Якуб туда входил.

ПРОРОК

PROROK

Czytelnik

1977

Перевод К. Старосельской

1

Наконец-то вырвался я оттуда. Вырвался, унес ноги. Боже ты мой, мозг костный, кровь моя, цепче магнита, не оставьте меня, не покиньте. Ведь совсем еще недавно, идучи плотно убитой тропкой между хлебами, в которых звенели тыщи молоточков, бьющих по наковальне, тыщи серебряных ложек, черпающих простоквашу из глиняных мисок, чуял я за собою густой запах разрытого курями навоза, навозной жижи, растекшейся до самого сада, белыми и красными червями кишащей, запах лошади с воспаленным копытом, с ободранными до живого мяса боками, дремлющей над яслями с ячменной сечкой, вонь от извалявшейся в своих лепешках коровы, лежащей на голом настиле, вздыхающей сквозь сон тяжко, от кроликов, вечно шелудивых, сыплющих везде и всюду свои орешки, от похотливых крыс, сожравших петуха, что упал с насеста, мышей, терпеливо грызущих овсяный снопик, свиней, хлебающих пойло из щербатого корыта.

Вырвался я оттуда, едва развиднелось, еще не сползли с деревянных кроватей отцы-матери, не вышли в одном исподнем, в рубашках холщовых в сад поглядеть на июльское небо, отбить косу, висящую на яблоневой ветке, плуг почистить обломком кирпича, вставить зубья в деревянные грабли, лошадь расчесать скребницей, подоить корову, кур пощупать, сварить картошку, нарубить сечку, натереть свеклу, наконец, сказать молитву да поискать в волосах у ребятишек, по двое в одной кровати спящих.

Вырвался я оттуда. Унес ноги. Здравствуй, прибежище грешных, дорога, ведущая в город, спасительница моя, здравствуй. Ради тебя, распрекрасная моя королева, откладывал я десятку за десяткой, сотню за сотней из недели в неделю, из месяца в месяц, год за годом. Черпаком, из проволоки сплетенным, выбирал со дна реки гравий мерку за меркой, рубил в лесу деревья и поленницу за поленницей ставил, раннюю капусту тоннами грузил в вагоны, ловил в озере пиявок для аптек и знахарей окрестных, ставил силки на зайцев, убивал дубинкой, душил проволочной петлею идущих на нерест здоровенных, с поросенка, лососей, голыми руками вытаскивал из прибрежных нор хорьков, вонючих, как падаль, как старик, во сне на печи пердящий. Полные картузы набирал чибисовых да фазаньих яиц и продавал их потом стареющим адвокатам, врачам, служащим из повята, деятелям разным, что в работе на благо народа потеряли мужскую силу, молодецкую удаль.

Как шелк, как парчу, разглаживал я свои бумажки, измятые заменял новенькими, только напечатанными, складывал в жестяную коробку от монпансье, пересыпал толченым нафталином и тальком. Лишь сегодня вытащил заржавелую ту коробку из-за стропила, из-под сена, и высыпал из нее деньги. Было их немало, изрядная кучка, с полсотни тыщонок, не одну корову можно бы купить, не одну сыграть свадьбу. Отряхнувши десятку за десяткой, сотню за сотней, тыщонку за тыщонкой от нафталина, от талька, завернул аккуратно в пергамент, и во внутренний карман спрятал, и карман на пуговку застегнул, а для верности еще заколол булавкой.

Пустую коробку, привязав для тяжести камень, я бросил в нужник. Смотрел, как она потихоньку тонет в нашенском помете, каждый год вывозимом на тачках в огород под лук, огурцы и чеснок, как идет, пуская пузырьки, на дно. Даже представил себе, как старик мой на будущий год весною ткнет вилами в эту коробку, вытащит ее и будет ломать себе голову да прикидывать, какой черт ее туда забросил, на что она кому понадобилась и что в ней прятало было?

Думай себе на здоровье, думай, старый козел, не пропускающий ни одной юбки на свадьбах, на гулянках, ползущий на карачках по лугу к кустам, если заприметит, что туда свернули девка с парнем. Знал бы ты, сколько их было, деньжат, в этой коробке и что я с ними собрался делать, клянусь, тебя бы на месте хватила кондрашка, кровь кинулась в башку, залила вечно гноящиеся зенки, и речи бы ты не на одну неделю лишился, и слюна б у тебя текла по небритому подбородку, как у Ясека-дурачка, что всю жизнь глядит за овин, ожидая, когда оттуда придут к нему ангелы господни. Либо выгнал бы пинками в поле нашего сивку, запряг в плуг, всадил в землю лемех аж до грунтовых вод и пахал до изнеможенья, до испарины смертной свою вотчину, заросшую сорняками, чтобы злость из тебя вышла, чтоб не начал выть по ночам матерым волком. Или поколотил бы матушку нашу, тонкую, как пасхальная свечка, ни дать ни взять — два колышка, сбитые теслом крест-накрест, которые, накинув поверх одежку, ставят в огороде, чтоб отпугивать ребятишек, норовящих забраться в просо, в духовитую коноплю, на грядки с укропом.

Прощай, мой родитель, задумавшийся над миской дымящейся картошки, сдобренной маслом, политой похлебкой на яичной заправке. Никогда я к тебе не вернусь. Не приеду, не приду своими ногами с мешком за спиною, с посохом дорожным, как тот блудный сын, что бродил по страницам священной книги. Не упаду пред тобой на колени, не поцелую руки твоей, час назад принявшей послед коровий, проверявшей, не запарился ли навоз, соплю стряхнувшей. Даже и не мечтай об этом ночами, во время пасхальной исповеди, перед алтарем, принимая причастие — солнышко, как ты его называешь. И не щупай каждое утро загривок похрюкивающего в хлеву поросенка, не гляди, наросло ли уже сало, ветчина, мясцо жировое, кострец, можно ли его будет забить к моему возвращению, когда я приду с повинной головой, смиренней, чем приползает из пруда, из глиняного карьера подросший щенок, чудом сорвавшийся с веревки, привязанной к камню.

Не готовь в клети ржаного, свекольного, сливового затора, не гони из него по ночам под сиренью за домом или в яме у речки самогона, насущного нашего пития. Не чокнусь я с тобой граненым стаканом, не понюхаю отрезанную от каравая горбушку, не подцеплю двузубою вилкой соленый огурчик, не стану петь похабные твои частушки, поблескивающие ляжками, смуглее олова, белее снега, не обниму за шею, огрубевшую от работы, от крика, на которой жилы натянуты, как постромки, не расцелую в щетинистые щеки, порыжелые от зноя, от махорки, словно пеплом припорошенные проглядывающей там и сям сединою.

Вместе с той коробкой, вытащенной по весне вилами, ухнули на дно мои годы, проведенные в этом деревянном доме, во дворе, вечно заваленном соломой, сеном, куриным и гусиным пером да пометом, детские и отроческие мои годы, пробежавшие в ожидании созревающей у колодца вишни, дикой яблоньки, рассыпающей к осени кислые, как уксус, паданцы, первая моя молодость, пролетевшая в ожидании на скошенном лугу Марыськи, известной всем парням в округе, не носившей ни трусов, ни сорочки, ни лифчика, скидывавшей ситцевое платьишко, стоило лишь на нее взглянуть поласковей да погорячее.

Все тебя позабудут, Марыська, Мария, королева скошенного сена, летних овинов, весеннего ивняка, задворков, садов, кишащих без счету расплодившимися к августу звездами. Позабудут тебя, пресвятая бесстыдница, утешительница жаждущих, бесовка щекотливая, смешливая потаскуха, чья грудь твердая, как наковальня, а ягодицы точно два колокола, купленные после войны нашими, что живут в Чикаго. Позабудут деревенские бычки, никогда не моющиеся, провонявшие конским потом, запаренным зерном, железистой землей, августовской грозою, вспыхивающей, как сера; обженившиеся мужики, которым по ночам снились Содом и Гоморра и нежные городские барышни в сорочках тоньше паутины, таких, что только дунь — и откроется нагота; калеки, которым переломило ногу свалившейся в пруд телегой или оторвало шестерней конного привода, молотилкой; старики, похожие на библейских пророков, сидящие на крылечке, которые, хоть и одной ногой на том свете, а в душе мечтают, как бы скопить сотнягу, да сунуть девке в кулак, да потискать грудь хотя бы с минуту, ущипнуть разок-другой за ляжку; лоточники, по большим праздникам торгующие сердечками, медальонами с ликами святых, крестиками, отлитыми из олова, бусами, птичками, старательно выструганными из дерева, вылепленными из глины, бросающие на столе возле початого хлеба, в сарае на сене молитвенник, обмотанный четками; повятовые чиновники, судебные исполнители, приезжающие по делам о контрактации, о налогах, обязательных поставках, провожаемые в полночь солтысом, обожравшиеся, икающие, с красными от перепоя буркалами.

Позабудут, все тебя позабудут. Маком, да травой, да тяжким, как литое железо, проклятьем память о тебе засеют, сельская наша королева, копна сена, горячее коровьего брюха, июльская вода, настоявшаяся на солнце, вымывающая из нас, из мужицкой нашей крови предгрозовой зной, чудачества, сумасбродства, помрачения ума, от которых истаивал наш мозг и убывала, словно майский снег, душа. Я же всегда буду повторять, как молитву, как литанию, те слова, что ты шептала мне на скошенном сене. О, святая Магдалина, девка, похотливая, как крольчиха, священное пшеничное зернышко, вечно разверстое, да воздастся тебе, да прославится имя твое, да будешь ты носима на образах, на алтариках в процессиях, что, обогнув костел, заходят в дозревающее жито, в сады, усыпанные золотыми и красными искрами.

Твори всегда и повсюду волю свою, как давеча творила на том скошенном спозаранку сене. Да объявится то, что объявилось во мне, юнце едва оперенном. И мужской мой цвет, который с твоего дозволения, с твоего ведома и согласия вошел в тебя так, что ты вскрикнула, что лицо у тебя потемнело, будто кровь твою бичевали сто мужиков, сто ксендзов, сто монахинь, жаждущих изгнать из-под кожи твоей посеянное лукавым огненное просо, и мужской цвет, повторю еще раз, и мужской мой цвет да не оставит тебя. Как и мечтала ты тогда возле меня, да родит его для тебя колос каждый, каждая травинка.

Наконец я оттуда вырвался. И из твоих объятий тоже, необъезженная кобылка, куст вечнозеленый, река белая, гибкая, как березовый прутик, которым придавливают к земле ужей, желтопузиков, и от девок ушел, которых после тебя водил на реку, в овин, на чердак, заваленный тимофеевкой. Боже ты мой, мозг костный, проклятая моя кровь. Сколько я перепортил девкам ихнего вечнозеленого зелья, любистока, аспарагуса, мирта, ожидающего помолвки. И каждую обряжал в фату, в белое платье, в дом вводил под музыку, с веткой, увешанной яблоками, орехами[11], твердыми, как мужицкие ядра, ото всех хотел иметь пятерых детей, всех носил на руках, самолично купал в деревянных лоханях, в воде, затененной ивняком, камышами, всех что ни день поколачивал, чтобы выбить из них бабские фанаберии, чтоб ходили за мной как привязанные, чтобы руки мои целовали, ноги соленой водой обмывали, вспотевшее лицо утирали запаской, чтобы на сон грядущий пели мне пахнущие молоком песни.

Вырвался я, вырвался оттуда. Вырвался из ваших рук, девки-щебетуньи, красны девицы, королевны, красующиеся в мальвовых палисадниках, княжны, поющие в церковном хоре, прислужницы из прихода, несущие в процессиях образа, гипсовые фигурки святых, деревянные статуи, расшитые золотом подушки, кидающие полевые цветы из корзинок вслед песнопениям, возносящимся в небо словно дым, словно ладан. Вырвался и вот стою один на автобусной остановке с сундучком, в котором лежат две поплиновые рубашки, купленные в повятовом центре, выходной костюм, сшитый у нашего портного, электробритва, присланная из Канады теткой, и нож из обломка старой косы, который я всегда прихватывал на свадьбы, на гулянки. Может, еще пригодится в тех краях, куда я собрался.

Вырвался, и такое у меня чувство, будто я повалил наконец с одного удара обычно сбивавшего меня с ног племенного барана, бычка, бодающего солнце, по-весеннему садящееся в ивняк, хряка, по кусочкам выколупывающего из фундамента кирпичи да камни. Стою я на остановке, покуриваю сигарету, отряхиваю пыль с полотняного плаща, носовым платком навожу блеск на черные полуботинки, алюминиевой расческой в сотый раз приглаживаю светлые вихры, мокрые от упавшей росы. Жду автобуса, а сам шевелю ноздрями, как загнанный пес, который не может отделаться от запаха блошливой конуры, зарезанного в воскресенье петуха, освежеванного кролика, привязанного за задние ноги к нижней яблоневой ветке.

Позади осталась деревня, курятник этот, сейчас уже на многие голоса поющая молитва, глядящая, как по июльскому небу пролетает ангел господень и ныряет в наливающиеся хлеба, где брошенный какой-то сукой орет-надрывается младенец, отгоняя мурашек, заползающих прямо в рот. Позади осталась деревянная наша закоснелость, словно косточки молодому голубю переламывающая всей пятерней хлеб, идущая с ведром по воду и в двух шагах от колодца еще продолжающая верить, что вода в нем превратилась в вино, а вино — в кровь господню. Потому что так ей нынче ночью приснилось, такое пришло во сне откровенье. И наконец станется Кана Галилейская, как предсказывал перед войной слепец, ходивший от деревни к деревне, от дома к долгу.

А по дороге, на которую еще ни курица, ни гусь не ступили, по которой пока только трясогузка скачет, уже бежит малоумный Михал. Бежит с буханкой хлеба под мышкой, рожок пожарный ко рту приставляет. На суд, на Страшный суд созывает. И трухлявеют травы, и сады седеют, и в прах обращается все, что ни есть живое в воде, на земле и в небе. А перестав трубить, разламывает Михал буханку и, разбрасывая кусочки хлеба по дворам, по полю, кричит, хватаясь за голову, никогда не чесанную:

— Люди, люди, грешные мои братья, вот тело господне. Берите и ешьте досыта. А как наедитесь, ждите у порога. Не выходите в поле, в лес, на реку, ожидайте там, где застал вас глас, идущий с неба. Ибо с минуты на минуту явится ОН на решетчатой телеге, и начнет вершить суд, и разделит вас с одного взгляда, как отделяется свет от тьмы, дух от тела, кровь от взмученной водицы. Люди, люди, готовьтесь, люди.

А за Михалом, почти совсем нагой, идет по деревне, по щиколотки в дорожной пыли, блаженный Франусь. Идет, до самой пыли согнувшись, потому что несет на спине крест, сбитый из дубовых бревен. Несет этот крест и что ни шаг упадает под ним на колени, ниц упадает. А упавши, читает молитву потрескавшимися губами и кричит громко:

— Убери, убери от меня этот огненный куст, солнце из уксуса и желчи. Дай глоток воды, сестра Магдалина, положи мне ладонь на лоб, мать моя, Мария, прикрой меня терновым венцом, душа моя колючая, тернистая. Отче мой, отче, почему ты меня оставил, почему выгнал из дома моего, зачем травил псами, зачем позволил, чтобы этот разбойник, сосед по левую руку, вскрыл мой череп и влил в него расплавленное олово, и мельницу в нем выстроил, и конюшню поставил, в которой ржет норовистый жеребец, привязанный к моим венам, ко всем до единой жилам, да похрюкивает свиноматка, что заместо поросят смертными грехами опоросилась.

А за ними той же самой дорогой идет поврежденная умом Анелька, вообразившая, будто она — дева Мария. Несет в руках тряпичную куклу. Кормит это свое дитя, будущего властителя земли и неба, молоком из бутылки, песни колыбельные ему поет, колядки. На реку несет эту куклу, чтобы упасть перед ней на колени, бить челом об известняк-камень, окропить слезами и потом бросить в июльскую реку, еще подернутую туманом, еще спящую в зеленой тополиной прохладе, бросить, привязавши камень к тряпичной ножке, чтобы младенец сей, спаситель, не дожил до оловянного креста, до отверделого, как запекшаяся желчь, как ненависть наша, фигового креста, до тернового венца, до распятия на всех крестах на всех проселочных и лесных дорогах.

Вырвался я оттуда. Слава тебе, господи, вырвался. Прощай, моя неволя, постромка на шее, железное кольцо в ноздрях, жернов у ноги. Прощайте, пшенная, ячменная да гречневая каши. Прощайте, пражухи[12], глазухи[13], сливовые гарусы[14], пельмени с кулак величиной, клуски[15], жесткие, как подошва, клецки, похожие на белые козьи орешки, затирухи, густые, как мокрота чахоточного, журы, картофельные галушки, вареники со сливами, капуста постная, как щепа, и капуста, желтая от прогорклого жира, куски сала, болтающиеся на гвоздях-однотесах в холодке на чердачной стене, колбасы с чесноком, висящие на жерди, словно ужи, сохнущие на солнце.

Прощай, стеганый ватник, холщовая фуфайка, холщовые подштанники с вечно развязывающимися тесемками, измаранными навозной жижей, валенки, выстланные сеном, кроличьей шкуркой, прощай, лихо сдвинутый набекрень картуз, еще теплый от выбранных из-под курицы яиц, галстук на резинке, бараний тулуп, башмак, как щука разевающий пасть, подбитый гвоздями и подковкой, белый свитер, такой колючий, словно он не спицами из шерсти, а из проволоки связан. Прощайте, блошливые сенники, деревянные кровати, пропотелые перины, клетчатые подушки, простыни, на которые и спать ложатся, и с поля что ни попадя тащут. Прощай, колодец с ржавой водой, гниющей от опавших листьев, грязно побеленная, засиженная мухами горница, образа, с которых святые взирают на наш род затянутыми паутиной зрачками.

Ну что ты на меня так смотришь, трава, белая от пыли, подорожник, прилепившийся к обочине, осот, выдоенный тлями, ядовитая крапива, выпавшая из сатанинской книги, лопух, что нам служит и зонтом, и шляпой, хвощ, составленный из башенок, мать-и-мачеха, поворачивающая к ветру свою шелковую изнанку. Чего уставилась, попаленная грозой пшеница, пион, точно сгусток крови подле забитого поросенка, мальва, заглядывающая девчонкам за лифчики, липа, о которой говорят в деревне, будто в ее крону свалился цыганский бог и, падая, разбил свой контрабас — так эта липа гудит от пчел, от творящейся в ней вечности. Я ни брата вашего, ни свата не убивал, не касался вас ни косой, ни серпом, ни мотыгою, лыка с вас не драл, не свивал в постромки, чтобы на них привести ожеребившуюся даль, и голов вам не сворачивал. Хотите, помолюсь за вас, спою литанию, спляшу посреди дороги, на руках похожу, по белому от ныли большаку кубарем покачусь. Я и сплясать могу, ведь вокруг ни живой души, даже вчерашнего дня, посвистывающего из трубы разрушенного дома, не видать, и из деревни никто не идет, не едет. Тишина стоит великая. Тишина и дымка от росы, которую лакает все выше подымающееся солнышко. В последний раз для вас спляшу. От радости спляшу, что меня не выдали, не кричали за спиной моему старику, чтоб пришел за мной с дубинкой, с постромкой, оторванной от хомута, намоченной в воде, с хворостиной, точно бритва режущей ноги.

Он еще не вылез из-под перины, из-под второй своей бабы, толстоногой, широкобедрой, с задом как у ломовой лошади. Спит себе спокойно и по давней привычке сосет во сне, как малое дитя, потрескавшийся до кости, измазанный смолой, пожелтевший от табака палец. Не придет он сюда, не схватит меня чугунной рукой за ворот, не двинет кулаком промеж глаз, не даст со всей силы пинка под зад и не погонит впереди себя, словно норовистого барана, словно хряка, обратно к дому. Боже ты мой, звезда моя, до сей поры на дне реки, на дне колодца светящая, как случилось, что вы меня от него защитили? Он спит себе сладко, и вареники, плавающие в масле, чередом, один за одним, в открытый рот к нему так и скачут, а за ними кроличьи ножки, и куриные бедрышки, и свиной кострец, пахнущий тмином. А в конце, как перед генералом на маневрах, вышагивает самогон в пол-литровой бутылке и тот самый стакан, что стоит за стеклом в буфете.

Вырвался я из твоих лап, старый разбойник. Убежал от твоего кулака, от сотенной бумажки, что получал от тебя раз в месяц, от шкварок, которых доставалось нам по две-три штучки, от крылышек куриных, передних кроличьих лапок да голов, от штопаных рубашек, от чиненых башмаков, от латаных-перелатаных портков, от твоего кнута, обвивавшегося вокруг моих ног, если сивка, которого я вел под уздцы, сходил с картофельной грядки. Убежал от молитв, читанных на рассыпанном по полу горохе, от подбитых, синевой обведенных глаз матери, каждую неделю терпевшей побои, несущей крест господень тяжелей литого железа, от босоногих младших сестер и братьев с раздутыми животами, с подошвами тверже лошадиного копыта. От некормленого пса, воющего ночами, награждаемого пинками в подбрюшье, от сивки, битого выдернутым из грядки с горохом колом и по потертым бокам, и по кровоточащей морде, и по желтым от старости зубам, и по глазам, затянутым бельмами.

Хоть бы ты и вышел сейчас на крыльцо, посмотрел из-под руки на ведущую в город дорогу, хоть бы и увидел, как я стою, прислонясь спиной к стволу липы, и дымлю сигареткой, и поглядываю на наш двор, где хлопочет, накрывшись узорчатым платком, мать, хоть бы даже почувствовал, что я убегаю, хоть бы учуял, как пес заячий след, что я раз и навсегда оторвался от дома, все равно теперь ты меня не достанешь, не догонишь. Автобус подходит. Я его вижу в облаке пыли, вот он останавливается, открывает двери, вот уже трогается. Вырвался. Наконец-то я оттуда вырвался, боже мой, мозг костный, кровь моя, цепче магнита.

2

Наконец приехал я в этот город. Приехал, словно во сне вышел из-под яблоньки, привядшей от зноя, из кустарника над рекой, сверкающей под солнцем, как долгая, без начала, без конца рыба. Перекинув плащ через плечо, подхватив сундучок, сошел, посвистывая, на замусоренный перрон. С потной толпой, в облаке травянистого ее дыхания прошел к выходу по размякшему асфальту, проваливающемуся под ногой, как неплотно слежавшийся ил. Старая бабка, худая и высохшая, как терновый куст, несмотря на жару, в платке, завязанном под подбородком, в полушалке, остановила меня, спросив, как найти какую-то улицу, на которой живет сын ее, Юзек.

— Помоги, голубчик, золотце, — прошамкала, — если не поможешь, пропаду я в этой пещере каменной, в огнедышащей пасти драконьей. И сыночка не отыщу. Убежал от нас, стариков, сыночек, два года тому как убежал, и до сей поры глазу не казал, письма не написал, знака, что живой, не подал. По радио, через милицию по всей стране искали мы его. Да разве отыщешь иголку в стогу, травинку нашу золотенькую, родимую искорку. Только нонесь, недели еще не прошло, написал нам сыночек. Пару слов черкнул на открытке, наказывает приехать, деньжат привезти, потому как надумал жениться. А на ком женится, одному богу известно. Может, какая вертихвостка его захомутала, окрутила, приворожила. А там, в деревне, Малгоська, невеста его, ждет не дождется. И земля зря пропадает, и имущество тает, словно громница, зажженная у гроба. Бросил бы этот город, приехал, занялся хозяйством, с Малгоськой обвенчался и жил бы, как человеку пристало.

С трудом отделался я от плачущей бабки, без конца повторяющей одно и то же, утирающей растопыренной пятерней вспотевшее лицо, пахнущее скошенной травой, кислым молоком, взрыхленной землею. Отвернулся от худого лица, на котором еле проступали глазенки, меньше схваченных заморозками ягод терновника, глядящие на меня сквозь мглистую дрему, огрубелый от плодоношений сад, сквозь курящиеся поля. С плавящегося асфальта, из-под голого неба, застывшего над городом, как литое железо, пошел я в привокзальную уборную. Смыл с лица пот, пыль, еще раз обтер носовым платком полуботинки, отряхнул пиджак и брюки. Потом зашел в кабину, стянул прилипшую к телу рубашку и надел новую, купленную несколько дней назад. Сменил галстук на бабочку в горошек. Старуха уборщица, сидевшая у стеклянной двери, когда я, уходя, бросил ей на блюдце пятерку, улыбнулась мне и сказала:

— Небось, кавалер, на свадьбу в город приехал?

— На свадьбу, уважаемая, на свадьбу, на большую гулянку.

Выйдя с вокзала, я закурил сигарету. Затянувшись, вспомнил, что не побрызгался одеколоном. Вроде бы роясь и карманах, понюхал у себя под мышками. Ничего как будто. Запах свежевыглаженной рубашки отбивал запахи конюшни, овина, давно не проветривавшейся беленой известью горницы. Успокоившись, я вмешался в толпу, переходящую мостовую. Сначала решил было подождать такси на стоянке, хотелось с шиком прикатить к приятелю, давно перебравшемуся в город. Был у меня в записной книжке его адрес, потому что мы часто писали друг дружке.

У него не шла из ума Тоська, одногодка наша, кобылка норовистая, пышнотелая озорница, которая по деревне ходила, точно ковчег со святыми дарами на голове несла. И не удивительно, что так ходила. Мать ее два года как уехала в Чикаго, надрывалась там на фабрике, присылала дочке посылки с заграничными тряпками, письма то с десятью, то с двадцатью долларами. Люди говорили, что, если б захотела, могла бы Тоська на монетах двадцатидолларовых нагишом, в чем мать родила, лежать и, золотом сверкая, слепить глаза господу богу, приходскому ксендзу, служащим из гминного правления, начальникам из повята, парням со всей округи, что по воскресеньям часами простаивали возле каменного ее дома, просунув промеж железных балясин головы, лоснящиеся от бриолина.

Но она и не думала лежать на жестких долларах. Полеживала в свое удовольствие на пуховых перинах, в кружевных трусиках, в нейлоновых сорочках, шоколад ела целыми плитками, соки из банок потягивала, детективы почитывала, неприличные альбомы перелистывала, задрав ноги в тонких колготках. А когда надоедало ей валяться без дела, надевала свой любимый халат, расписанный зелеными попугаями, выходила на застекленную веранду, брала с окна веселку, загодя приготовленную, и спускалась к парням. Улыбаясь, не обращая внимания, что халат ее, распахиваясь, открывает срам, просвечивающий сквозь кружево, подходила ко всем парням по очереди и лупила каждого веселкой по лбу. Словно на цимбалах играла. И глуховатую эту мелодию, веселкой на башке отбиваемую, называла костяным штаереком[16].

Так что я часто писал Франеку, сообщая ему про Тоську все в подробностях. А если правду сказать, покоя Франек лишился вовсе не из-за потаскушки Тоськи, раскатывающей на собственном фиате, часами просиживающей в единственном кафе в повятовом центре, поджидающей в сумерках пана доктора, терпеливо зашивающего исполосованные физиономии парней, из-за нее, долларовой прелестницы, на гулянках драки затевающих, из-за нее, красотки нейлоновой, пускающих в ход ножи. Не давали покоя Франеку монеты да бумажки, которые Тоська с наслаждением аккуратно складывала в чулок, в дубовом сундуке за тремя замками хранящийся.

Хотел я, значит, приехать к нему на такси. Даже новенькую черную «волгу» присмотрел. Но потом подумал, что, наверно, Франека еще нету дома. Пойду-ка я лучше потихоньку, пешочком, под деревьями, сочащимися прохладой, мокрыми от утренней росы, как раз к обеду дойду. Правда, в этом городе я впервые, но знаю его вдоль и поперек, лучше таксиста, лучше милиционера, лучше воришки, шныряющего по чердакам да подвалам. Несколько лет назад, начав копить деньжата, купил я этого города план. Ночами, когда старики мои ложились спать, по воскресным дням, выгнав коров на осенний луг, я заучивал наизусть названия улиц, площадей, костелов. Над рекой, в укромном местечке, схоронясь от людских глаз, лепил из глины дом за домом, дворец за дворцом, костел за костелом. После двухлетней кропотливой работы, когда глиняный мой город высох от июльской жары, он как две капли воды стал похож на тот, каменный, что жил потаенно в моей памяти.

Одновременно, заучивая на память план города, вылепливая его из глины, я прочитал о нем несколько книжек. И потому сегодня, идя по городским улицам, чувствовал себя так, словно прохаживался по нашему костелу, знакомому с малолетства, бродил по ближнему лесу, где знал каждую лисью, каждую барсучью пору, пробегал сперва кончиками пальцев, а там и всей ладонью по телу девушки, лежащей рядом, вздыхающей сквозь сон. О, город, город, утренняя звезда, обросший колючелистником белый камень, сон мой, сбывшийся наконец наяву, бегство мое, греховное, конечно, но все-таки, сколько бы я ни заглядывал в открытые двери костела и ни видел, как по истерзанному телу распятого Христа капля за каплей стекает горячий стеарин, смешанный со смертной испариной, с кровью, насыщенной предсмертным мускусом, всякий раз хотелось мне прыгать на одной ноге, обнимать прохожих, облапив прогуливающихся по улице девушек, затаскивать их в подворотни, и целоваться с ними, и стаскивать с них ситцевые платьишки — и плевать, что они кричат, что подоспевший милиционер колотит меня дубинкой, аж в башке гудит.

Сам не заметив как, вышел я из-под деревьев в знойное марево, припоминающее белую палку слепца, куриное яйцо с просвечивающим желтком, выщербленную дождями известняковую скалу, и свернул на те улицы, по которым проезжали польские короли, проходили рыцари в позолоченных доспехах, придворные дамы, княжны в атласных, парчовых, бархатных платьях с такими широченными кринолинами, что под ними свободно помещались запыхавшиеся легавые, расшалившиеся карлики. Я шел за ними, поотстав на несколько шагов, и, казалось, слышал, как позвякивают серебряные удила, кованые латы, обнаженные мечи. И, не видя, видел боевые знамена, хоругви, образа, персидские ковры, свешивающиеся с затейливо вырезанных в камне балконов, эркеров, окон. А на них свое лицо, стократ отраженное, различимое лучше, чем лик Христа на платке святой Вероники.

Здравствуй, узкая улица, каменный рукав, оторванный от кунтуша, от купеческой шубы, иерихонская труба, на которой сто тысяч безусых юнцов выводят военную песнь на погибель моему холопьему миру. Здравствуйте, выкованные из железа, вырубленные из дуба ворота, распахнувшиеся, дабы принять мешок, полный золота, перстней, заморских кореньев, сна, гладкого, как простокваша. Здравствуй, костел с распахнутой дверью, в которую то входят, то выходят стройными рядами вооруженные ангелы, где непрестанно свершается обряд венчанья под пенье органа, исполняющего «Veni creator»[17], где нет искалеченного бога с торчащими из рук и ступней гвоздями, с пробитым боком, сквозь который видна уготованная нам геенна, а есть только бог-отец, тень на усыпанной звездами пресвитерии, радуга на витраже, вздох, рассыпающийся в притворе, словно лист папоротника, сохранившийся в кусочке угля.

На самом-то деле я шел к Франеку, деревенскому своему дружку, чтобы побыть у него недолгое время, пока не освоюсь с городом, не подыщу работы, а будто шагал в королевский замок, куда был приглашен на свадебный пир его королевским величеством, породнившимся с моим навозным родом, яловыми сапогами, расшитой бекешей, сдвинутой на затылок шляпой. И машинально нес перед собой, обхватив обеими руками, сундучок, как золотой сервиз, купленный за надел земли у венецианских золотарей, как орла из чистого золота, склевывающего одну за другой жемчужинки с длинной-предлинной нитки, как сокола с бирюзовыми глазами, символ хищной моей душонки.

Я шел, расталкивая прохожих, которые оглядывались мне вслед, пихали меня локтями, а кое-кто шептал: «Упился, хам. Нализался с утра пораньше».

Тогда я поворачивался на каблуках и, побагровев от стыда, от ярости, замахивался на них сундучком, становившимся все тяжелее. Однако по-прежнему видел украшенные зеленью окна и подъезды домов, стоящих в окнах горожанок, и у каждой парочку голубок, норовящих вырваться из лифчиков да выпорхнуть прямо ко мне в руки. Ничего, подождите еще месяц-другой, а там и мы начнем ворковать, крылышки расправлять, бить ножкой о землю. Время от времени я махал им свободной рукой, посылал воздушные поцелуи. Так дошел до королевского замка и, сжав в кулак руку, костяшками пальцев постучал в подъемные ворота. А поскольку никто не отозвался, вошел во двор замка.

Только здесь я охолонул немного. Присел на свободную скамейку, вытер мокрое от пота лицо и затылок. Почувствовал голод. Вспомнил, что в сундучке у меня лежит дюжина сырых яичек, вынутых спозаранку из-под несушек, и прихваченный перед самым уходом сохнувший на крылечке круг домашнего сыра. Тюкая о лоб яички, я выпивал их одно за другим разом, выбрасывая скорлупки на низкую траву свежескошенного газона. Потом погрыз, едва не сломав зубы, твердый, как камень, сыр, и снова принялся за яйца, пока все до единого не выпил. Когда я бросал за спину последнюю скорлупку, ко мне подошел замковый сторож, толканул в плечо и сказал:

— Здесь тебе, милок, не деревня. Здесь дорогое для народа место, святое. А ну, мигом подбери скорлупу, не то дубинкой огрею.

Хотелось мне вмазать ему по заячьей губе, залепить кулаком промеж гноящихся с пересыпу зенок, но я удержался, полез в карман, развернул пергамент, вытащил сотенную бумажку и, плюнув на нее, налепил сторожу на лоб со словами:

— Получай, орел, и сам убери. Уберешь? Довольно?

— Вестимо, уберу, паныч. Да она мне и пригодится, скорлупа эта, живу-то я за городом и старуха моя на участке кур держит. А может, паныч пожелает взглянуть на меч, по которому до сего дня кровь течет, как живая. Я отведу, за десятку всего отведу, покажу, все расскажу, растолкую.

Покуривая сигарету, я глядел, как старый хрыч с выпирающей из штанов грыжей ползает по газону, собирает скорлупки, сминает с хрустом в руке и в карман прячет. Не было у меня охоты точить с ним лясы, осматривать сочащийся кровью меч, рану, открывающуюся раз в год в каком-то там гробу, и я перебрался со скамейки во двор, к невысокой каменной стене, окружавшей замок. Сел бочком на эту стену, поставил рядышком сундучок и стал глядеть на правый берег реки, где жил в одноэтажном домике Франек.

Город, каким я его отсюда видел, словно гашеной известью облитый, сверкал и искрился. Зной, отражаясь от жестяных крыш, от красной черепицы, от тысячи окон, ослеплял, будто ты смотрел в огромное зеркало, перед которым горели тысячи свечей, тысячи керосиновых фонарей. Только в той стороне, где жил Франек, было по-мышиному, по-крысиному серо. И не диво: из прочитанных книжек я знал, что та округа всегда обслуживала замок. Жили в ней повара, прислуга, хлопотавшая у очагов, при вертелах, вычищавшая королевские конюшни, нужники, вывозившая мусор, скапливавшийся во дворе за день, резавшая телят, волов, в бессчетном множестве птицу, душившая молодых голубей так, чтобы из них кровь не вышла, свертывавшая шеи куропаткам, перепелам, сдиравшая шкуры с лесного зверья, потрошившая его, промывавшая в лоханях требуху, сваливаемую в ночовки, свозившая дрова из лесу, раздувавшая тлеющий древесный уголь, поливавшая водою двор, мывшая каменные полы теплой водой со щелоком, настоянным на золе, обстирывавшая всех придворных.

Когда же король со свитой покинул замок, в этой сермяжной, крысиной околице поселились самые бедные ремесленники, голытьба, воришки, спавшие весь божий день и выходившие на промысел вместе со своей воровской звездою, бандиты разные, помельче и покрупнее, которых любой мог попросить всадить нож под ребро старой тетке, сидящей на деньгах, полоснуть по спине соперника, добивающегося купеческой дочки, привязать мешок с камнем на шею чиновнику из магистрата, адвокату, лекарю и пустить на дно реки с вечным проклятьем. Вот где жил Франек, дружок мой деревенский, знающий с грехом пополам лишь таблицу умножения, печатную букву в молитвеннике да песенки, подобранные в поле.

Впрочем, не все ли мне равно, где он живет. Побуду у него недельку, от силы месяц, пока чего-нибудь не придумаю, не найду местечка почище. Но прежде чем я от него съеду, прежде чем выкачусь хотя бы посреди ночи, должен я подучить себя, Ендруся, молодца с медвежьими ухватками, не знающего, куда девать руки, ноги, болтающиеся отдельно от тела. Не скажу, чтобы я не старался, не мудрил над собой, вернувшись с военной службы. Но, несмотря на все мое усердие, хоть я и торчал перед зеркалом, над водой часами, обрабатывал свое лицо, улыбки к нему приклеивал, улыбочки, глаза прищуривал, даже тот старый хрыч с грыжей, который небось лет тридцать назад притащился в город из какого-нибудь окрестного села, сразу усек, что я деревенский, ягодный, лопуховый, что сидит во мне мужичишка пугливый, стыдливый, коровья лепеха, которую можно поддеть кончиком сапога, а она и не пикнет, не огрызнется, только поблагодарит покорно, да еще поцелует загаженный носок, вонючее голенище.

Учуял, сукин сын, унюхал мою мужицкость, куропаткость, улитковатость, как собака, как курица, выкапывающая из мокрой земли дождевого червя, майского жука. Ничего: хоть бы мне пришлось каждую неделю, каждые два дня, каждый день прилеплять по сотне на низкий твой лоб, у́же сосновой дранки, я тебя заставлю пасть передо мной на колени, будешь ты мне молиться, словно пресвятой деве, Иисусу Христу, апостолу Петру, словно последнему стакану водки, что под виселицей подают. Ты, вшивое отродье, кобылий помет, соскребанный самодельным ножом с рассохшихся досок настила, на господском каблуке принесенный сюда, в этот город, в замок. Уж я тебя научу, я тебя вымуштрую, старый хрен, сдуревший от благодарений да восхвалений, от поясных да земных поклонов, от ползанья по паркету за милостиво брошенным гульденом.

Клянусь тебе, Ендрусь, бычок норовистый, беспородный пес, так настоящей дворнягой и не ставший, что я за тебя возьмусь. Выбью из тебя, из твоего стана, из твоей льняной башки, из рук твоих обезьяньих, свисающих до самой земли из-за вечного тасканья снопов, мешков с зерном и с мукою, корзин с картошкой, с кормовой свеклой, вывихнутых в суставах из-за размахиванья над пустой твоей головой дубовым цеповищем, сметливого этого мужичка, батрака, знающего одно: где ширинка и где миска с журом. Не будешь ты мне перечить, стоя на полусогнутых, откинувшись назад, будто тебе щекочет поясницу шершавым, как мочало, языком теленок, будто кто-то всаживает тебе нож под ребра. Не будешь чваниться, выпятив пузо, урчащее от похлебки, распустив зад, чтобы смрадный дух выходил сам собой, как дым травяного костра. Не будешь расхаживать по городу, словно селезень, переваливаясь с лапы на лапу, словно душной козел, за неимением козы бодающий придорожную вербу, плетень, угол дома, весенний туман.

Возьмусь я за тебя, Ендрусь, слюнявая деревенщина, сонливый мужичонка, голодранец, немилый небу. Крепко за тебя возьмусь, как Шеля[18], с пилой к тебе приступлюсь, с ножом, ночью все обмозговал хорошенько. Ты и не заметишь даже, как я вытравлю из тебя, выбью кулаками, выгоню пинками завороженность твою полями, лугами, травяными и лесными потусторонними мирами, кучками навоза, разбросанными по длинному, как кишка, полю, грачами, исчертившими небо черными крестами, аистами, поедающими лягушек, как ты сам до сих пор поедал свою жизнь гадючью. Хоть бы мне пришлось синяков тебе наставить, кровь пустить, рожу расквасить, чтоб ты едва дышал, едва рот разевал и голосок подавал тоньше впившейся в зрачок медной проволочки.

Буду тебя купать ежеденно, а, когда понадобится, то и по два, и по сто раз на дню. И мылом запасусь, наберу всяких мыл, какие есть на свете. И брить тебя буду каждое утро, одеколоном брызгать, причесывать аккуратно, ногти обрезать и подпиливать пилкой, кремом буду тебя мазать, постным маслом, бриолином. Чтобы ты у меня сверкал, чтоб сиянье от тебя шло, как от образа, чтобы пах ты как сиреневый куст, чтобы девушки, проходя мимо, аж до крови себе стирали бедра и коленки. А если ты хоть капельку, хоть немножко станешь похож на цирюльника из повята, на фотографа, этого болтуна, стряхивающего птичий помет с фетровой шляпы, я тебя пришибу, честное слово, клянусь общей нашей душою, пришибу или повешу над разверстой, как бездна, выгребной ямой.

Справлю я тебе столько рубашек, столько носовых платков, столько шелковых и шерстяных галстуков, чтобы никто, даже провидение, не спускающее с тебя ока, не смогло сказать, что тебя в этом видело вчера, позавчера или неделю назад. И несколько костюмов велю сшить по мерке, и ватой плечи не разрешу подбивать, чтобы не казалось, будто у тебя прорезаются крылья, чтоб костюмы эти тебя облегали, стекали с тебя, как майский дождь с явора, и подчеркивали все в тебе самое лучшее. И ботинки получишь, несколько пар ботинок, чтобы втиснул в них свои ноги, слишком долго шлепавшие босиком, в яловых башмаках, искореженные, с пальцами, налезающими друг на друга, с ороговелыми наростами. И жилеты, и носки, и запонки, такие и сякие. И два золотых зуба, что вставлены у тебя спереди, повелю выбить. Они хороши были для Марыськи, для Стефки, для наших деревенских девах, и славе твоей способствовали немало. Но теперь я их у тебя выбью, Ендрусь, голубчик, и белые, белешенькие вставлю.

Улыбаться тоже тебя научу. Ты, сопляк, даже, не знаешь, понятия не имеешь, сколько существует улыбок, улыбочек, усмешек различных. Своя для каждого случая, для разных обстоятельств, на разную пору дня или ночи. И еще я из тебя выкорчую все слова, которые, как пырей, вросли в твой язык. Ты у меня начнешь, наконец, говорить складно, гладко, не шамкая, не повторяя то и дело «вестимо», «сюды», «туды», «летось», нонче». Если понадобится, заговоришь как приходский ксендз с амвона, как адвокат перед судом, как профессор в университете. Вот какой ты у меня станешь, Ендрусь, деревенщина несчастная. Весь такой будешь, от макушки до пят, в каждой капельке крови. И не противься воле моей. Не брыкайся. Я тебя в бараний рог согну и все, что ни есть деревенского, из твоей башки выбью.

3

Боже ты мой, пресвятая богородица, Гавриил крылатый, приносящий невинным девам весть о запретном плоде, сколько же мы с Франусем ночей от зари до зари проговорили. Потому как Франуся достаточно хворостинкой ткнуть, осенить крестным знамением, подойник с молоком подсунуть, чтобы вылез из него прастарый кмет[19], что, едва завидев скворцов, высовывающих из дупла клювы с желтыми заедами, станет как пень, раззявив рот, сдвинув картуз на макушку. И, не снимая картуза, заведет речь, обращенную к самому себе, к подсыхающему по весне полю, к иве, с которой, как кожа с непомерно разросшегося ужа, сходит лыко:

— О, гляньте на него, гляньте, за тем ястребком последите. Как он взмывает в небо и гусенка, каналья, тащит. А может, это не ястреб? Может, чья-то душа неприкаянная, пернатая, днем на охоту выходит, беду приносит? А кто ж такую дыру, ямищу огромную в земле, нашей матушке, вырыл, копытом выбил, выпахал? Дым из нее валит, молитвы тянутся чередою, голоса звенят тысячей колокольцев. Не иначе как покойники собираются на суд за костелом, к покаянию призывают.

Заглядывал Франусь и в конюшни, в мою заходил, в свою, ластился к лошадям, гривы им пальцами расчесывал, хвосты щеткой чистил, кормил из рук овсом, тимофеевкой, клевером красным. Потом выводил во двор каурку, покрывал его попоной, совал в зубы выкопанные со дна реки удила и пускался галопом в лес, по-весеннему клейкий, звенящий от кукованья, надеясь, что отыщет там прагнездо, в котором сидят древние кметы, Пясты[20], мед прямо из сот едят, домашним кваском запивают.

Едва соскочив со взмыленного коня, не успев еще отдышаться, Франек тихонько подходил к буренке и щекотал ее за рогами и постанывал вместе с ней от удовольствия, вместе с нею мычал, вспоминая теленка, которого давным-давно зарезали косой, освежевали и съели. Целыми часами вместе с собакой гонялся по полю, по лугу за болтливыми сороками, за воронами, прыгающими по взрезанной плугом земле. Только все это делалось для виду. На самом деле Франусь со своим псом выслеживал птиц, никем из деревенских не виданных, зверей, давно вымерших, от которых даже косточек в земле не осталось, тени цыганских возов, стоящих на лугу под ивами, тень старой цыганки, наворожившей ему богатую невесту.

А с каким наслаждением вытаскивал он из кроличьего гнезда новорожденных крольчат, еще слепых, умещающихся на ладони, пытающихся сосать кончики его пальцев, чтобы промыть им парным молоком гноящиеся щелочки-глазки. Так же бывало со щенками, с котятами, с цыплятами и утятами, выклевывающимися из яиц. Франек двоился и троился, из себя выходил, выворачивался наизнанку, лишь бы не опоздать, не проморгать, лишь бы без него кто не отелился, не ожеребился, не опоросился. Везде поспевал, был в доме, в саду, в поле, в лесу, наклонялся над гнездами жаворонков, чибисов, глядел, из чего они свиты, сколько в них яиц и какого цвета, проклюнулись ли уже птенцы, заполнились ли гнездышки птичьим писком, голодным криком, причитаниями, плачем.

Я не мог с ним управиться, когда он осенью выезжал в луга, когда сидел со своими однолетками у костра, кидал в золу картошку, кутался в бурку и рассказывал ночь напролет о конокрадах, о разбойниках, разбивающих дубинки да палицы о головы стариков и невинных младенцев.

— А намедни в полночь, когда зазвенела вода в колодце и обернулась белым камнем, явился к Павлу во двор конь буланый. Явился, заржал негромко, копытом о порог ударил. Выходит Павел, глядит, а это конь его, молотом кузнечным забитый, освежеванный, на скотином кладбище погребенный, жует солому с крыши, звенит удилами. Подходит Павел к буланке, оглаживает рукою ноздри, а конь как повернется задом, как даст ему копытом по лбу. Ходит теперь Павел с выжженной во лбу печатью, прикрывается шляпой, чтоб не увидели люди.

А сколько вурдалаков, упырей бродило в ту пору по лугам, высасывало кровь у детишек, у стариков, дремавших в саду, даже у невест накануне свадьбы. От этих рассказов свертывался белок в яйцах, на которых не первую неделю сидели наседки, гусыни, таял и вытекал из костей костный мозг, обугливались, вставши дыбом, волосья, створаживалась кровь в жилах. Столько страхов было в этих рассказах, что даже с самой высокой ветки, с макушки срывались и падали вниз бокастые яблоки, медовые груши, сливы-венгерки.

Никак не мог я оторвать своего дружка от деревни, от детства, вылазящего из трав, из-под сграбленных в кучи листьев, оттянуть за ногу от собачьей миски, где лежит залитая пахтой картошка, а вокруг тучей висят блохи, звенят мухи. Говорил я ему:

— Послушай, ты, жук навозный, пастух безмозглый, измаранный по локти в родовых водах, последе, провонявший мочой, поливающий снег, чтоб протаяли в нем бороздки, чтобы появился на снегу орел, имя милой, кудрявый садочек. Деревенщина, вскормленная капустой да салом, верующая свято, что блохи родятся из праха, а застойные воды плодят головастиков. Какого же черта ты, тесак, нож, самодельная финка, которой разве что жаб холостить, приперся в город? От тебя только смраду да темноты, да коросты в городе больше стало. Будь моя воля, я бы таким, как ты, повелел по гроб жизни таскать на спине капустный кочан, а на голове кроличью шкурку. И не позволил бы разговаривать человеческим голосом, а разрешил бы только лаять, мяукать, блеять, чирикать. Тогда бы вас без труда в толпе распознавали, чурались бы, как заразы.

А Франусь только моргал слезящимися глазенками, слюну с огрубевших от немолчной болтовни губ потрескавшимся, обложенным языком слизывал и, похлопывая меня по плечу, постукивая по коленке, тянул бесконечно свое:

— Ну что ты, Ендрусь, говоришь, в самом деле. Какой город, какая деревенщина, при чем тут навозные жуки, безмозглые дураки, не знающие, как в магазин войти? Дак это ж все наше, нашенским хлебом вскормленное. Ты-то ведь тоже не из усадьбы, не из господского дома. Хотя кто тебя знает. Люди говорят, твоя мать была что та роза, весенняя розочка, цветущая в саду. Все деревенские парни на нее заглядывались, табунами за ней ходили, сватов засылали. А сколько их ума решилось, во скольких взыграла водка? Места себе не могли найти, бедолаги. Молебны заказывали, в святые места на коленях ползли, в костелах, распростершись, лежали, лишь бы только прогнать с глаз долой образ твоей матери. Говорят, на нее и староста, и барин поглядывали да облизывались. А может, тем дело не кончилось? Может, ты, Ендрусь, у нас паныч, может, в тебе не холопья, а голубая кровь течет, и каждая кровинка припечатана сургучной печатью с гербом, с родословной, начинающейся от самих Пястов.

— Ой, пустое говоришь, чепуху городишь. Серпы в моей крови, как и в твоей, зерно, листья. Курятиной она у меня, как и у тебя, пропахла, псиной. Только я ее на коротком поводке держу, брыкаться не дозволяю.

И я оставлял Франуся в покое. Забирался в угол, усаживался в колченогое кресло и слушал, слушал целыми часами, целые дни напролет сидел и слушал. Потому что в комнату, которую Франек снимал за гроши у одной вдовушки, немолодой, но еще и не старой, набивались его дядья, тетки, свояки и свояченицы, бабки в широких юбках, деды в шапках с павлиньими перьями, в яловых сапогах с подковками. Вваливались, когда хотели, пели свадебные припевки, густой жур хлебали, ели колбасу, кислую капусту, приправленную маслом, салом, и сивуху пили, сливовицу, которую гонят в лесочках, в прибрежных ямах. А поев и попив, свои жеваные-пережеванные, будто прямиком из коровьего желудка, байки растаскивали по комнатам, копались в них, зарывались по локти.

А когда под утро, едва рассветало, убирались прочь, чтоб поспеть к утренней молитве, поклониться на лугу под ивами ангелу господню, спешащему с благой вестью, оставался от них запах дегтя, колесной мази, старческого тела, ватрушки с изюмом, ситного хлеба, распятого бога, раскрошенного в пальцах, упавшего вместе с крошками на пол. Тогда в приоткрытое окно влезали девушки, наши ровесницы, с недавних пор замужние, детные, с которыми мы, кажется, только вчера ходили на луг, на реку, в лес, чтобы поглядеть как упадает на траву роса, а верхушки елок покрываются звездной россыпью, лягушачьей икрою. А когда и они убирались обратно в деревню, торопясь улечься тихонько подле усталых своих мужиков, подле детишек, тянущихся к груди, хватающих беззубыми деснами сосок, и оставался от них только запах мирта, аспарагуса и бабьего молока, в комнату входила разряженная Тоська, Франекова милка, подружка сердечная, любушка ненаглядная.

И вдруг — словно оборвался с нашей колокольни самый большой колокол, прозванный Якубом, словно все проселки, заросшие травой лесные просеки, большаки в один узел накрепко завязались, спутались — заколодило нас. Стреножила нас Тоська, так мы и сели рядышком на пол, потому что дружок мой закадычный, Франусь, с которым мы выпили не одну рюмку, и на мотоциклах гоняли, и на все гулянки, прихватив молоток, ходили, песни над рекой пели да в карты играли, так вот, потому что Франусь, дурачок смешливый, жеребчик белобрысый, чьи руки удержу не знали ни на гулянье, ни на свадьбе, ни на крестинах, только этого и ждал. А ходили, ой, ходили, огромные его лапы по бабам, по телам их мягким, как дрожжевое тесто, замешанное перед свадьбой, по ложбинкам их, от глаз укрытым, по крутым пригоркам, ходили и все находиться не могли, все им было мало.

Кому-то нож под ребра всадили, финкой крестец пощекотали, за волосы в лес затащили, зарезали, закололи, а руки все ходили. Хлеба, овин подожгли, колдунью в конюшне накрыли, выудили из колодца, где она разводила купорос, чтобы обрызгать костел, извести святые дары, а руки ходили. Пока однажды, то ли днем, то ли ночью, по-осеннему непроглядной, задержались на Тоське и так при ней и остались. Потому и не диво, что следом за тетками, за всеми родными она вошла в комнату, и села рядом, и начала языком чесать; посмеивается да хихикает, а сама так и вертится, так и елозит, словно колос пшеничный ей спину щекочет. О ней, о кобылке его норовистой, в деревне, как в огромном, выстланном сеном курятнике живущей, поджидающей, когда он приедет, поклонится родителям да заплатит ксендзу, чтоб объявил о помолвке с амвона, о ней все ночи до белых зорь только и шли у нас разговоры.

Ею полны были ночи всю неделю и еще несколько дней. Она лежала перед нами голая, в чем мать родила, в золотом сверканье косы и солнечной кожи, словно святая Магдалина. На толстой подстилке из зеленых долларов, как на листьях, сорванных прямо с дерева, перед нами лежала. Лежала перед нами, прикрыв руками груди, и на каждом ее пальце горело золотое колечко, и часики золотые тикали на пупке, и улыбка была золотой от зубов, сделанных из дукатов. Так, золотясь, лежала она перед нами, в те июльские ночи, аж до ситных, до пшеничных, сквозь решето просеянных зорь. И спать-то нам не хотелось, так бы и смотрели на гречишную, дукатами позолоченную наготу и плакали от тоски, от сожаленья, что она далеко.

Тоська. Тоська. Куда ни ткнешь, везде Тоська. Тоська — вода, пиво, ломоть хлеба, и Тоська — рубашка и мятый галстук, нестираные носки и вылазки в город, в цирк, в кинотеатр. Тоська и мой дружок, хитрец, верящий, что достаточно прочитать в храме молитву, и величайшая вина тебе простится. Сгинь, пропади же ты пропадом, пес беспородный, батрак блохастый, вместе со своею Тоськой и ее деньгами. Дайте мне выспаться, осмотреться, себя потешить, дайте вкусить городской жизни и сна городского. Позвольте отмыть, вычесать, отскрести свою душу от недавней жатвы, от блох, прихваченных с собой, от колотья в боку, от затуманенной дали, отливающей синевою.

У Франуся я живу. Вот уже месяц. Когда Франусь приходит усталый и заваливается на кушетку, я ворочаюсь с боку на бок на продавленном матрасе, кинутом прямо на пол. Зато когда Франек возвращается «под мухой», я, как барин, сплю на кушетке. Он же перебирается к вдовушке на ее половину и кувырдается там на железной с медными шариками широченной кровати. Ложе это, которое вдовушка называет золотой степью, звенит все громче, будто и вправду по бескрайней степи татарская орда несется, казацкая конница скачет. Вдовушка визжит, кричит благим матом, а когда на мгновенье утихает, слышно, как Франек честит ее, обзывает старой кобылой, сукой. И тогда весь деревянный дом, все комнаты причитать начинают, заходятся от плача. Из этого плача, из причитаний грубый голос Франека словно вилами июльскую ночь протыкает.

— Ну чего ты, чего плачешь? В деревне от каждого мужика такое услышишь, когда ему хорошо, когда у него по позвоночнику бегают мурашки. Успокойся, не плачь, слышь, лилия отцветшая, в деревне все так говорят бабам. А ты чем не баба? Как это — не баба? Дырявая, как и другие, стало быть, баба, проклятая дырка, ведь сама под руку лезешь.

Постепенно всхлипыванье затихало, впитывалось в крашеные балки, в ковры, положенные один поверх другого на пол. Затихало и бормотанье Франуся, даже звон железной с позолоченными шариками кровати, прозванной бескрайней степью, прекращался, только слышна была молитва, которую вслед за вдовушкой повторял Франек, покаянная молитва с целованием всех ран на руках, на ногах, в боку, копьем пронзенном. Слышно было, как они читают молитвы, как, ступив на ковер, идут на Голгофу, молятся, верно, за упокой души владельца двух замков, леса, многих полей и озер многих. Молятся, поют сплетенные из трав литании и водочку пьют, черносмородовое вино прямо из бутылей тянут. И снова начинают молиться за тело, исходящее потом, притягиваемое словно магнитом к другому, грешному, телу, пылающему во грехе, ищущему наслаждения в греховных утехах. А после молитвы и покаяния опять звенит кровать, и звенит бутылка, и рюмки звенят, только не слыхать больше покаянной молитвы. Зато можно услышать пенье, в котором все смешалось: и деревенские припевки, и песни городских окраин, и с трудом сохраняемые памятью мелодии, что звучали в далеком поместье на далеких землях.

Черт бы побрал эти ваши игры, песни ваши ни деревенские, ни городские, черт бы побрал эти далекие, без конца и без края земли, укутанные белой дымкой, словно цветущие вишни, покрытые вишеньем белым, словно предрассветным туманом, воспоминаниями, о которых вот уже какой день мучает меня вдовушка, когда Франуся нету дома, когда он на работу спозаранку уходит. Никак я не могу отделаться от этой стареющей, но еще охочей до мужиков бабы, называющей меня вслух кавалером, а про себя деревенщиной темной. Я сдвигаю колени, и сжимаю кулаки, и рот держу на замке, чтобы, как говорит вдовушка, какая-нибудь гадость из него не полезла. И все чаще убегаю из деревянного этого, крытого толем дома, стоящего на окраине города, подвалинами вросшего в землю. Время от времени в самую жару с крыши срывается капля растопившейся смолы и разбивается на мелкие брызги между лапами спящего в тени под стрехой кота. Возле домика садик весь в мальвах, лилиях и пионах. Оттого в комнатах всегда тенисто и прохладно.

До чего же приятна была бы эта прохлада, кабы не вдовушка, пышущая жаром. Потому я и убегаю из дома и не спешу обратно. Но особенно далеко убегать тоже неохота. Мне бы только свернуть за дом, побродить без цели, полежать в тенечке, надвинув на глаза шапку. Потому что уже несколько дней над городом висит жара. Белая, из алюминия, из оцинкованной жести. Белой палкой слепца указует дорогу облакам, ползущим среди известняковых холмов. Туда я чаще всего и хожу, туда убегаю, лежу на камнях, изъеденных, исклеванных дождями до того, что и трава на них еле растет. На траве, почти нагишом, загорают девушки. Если б не жара, я бы рад был к ним подсесть, завести разговор. Ведь я уже целый месяц говею, а от вдовушкиных нежностей только чаще, чем прежде, стали мне являться во сне раздетые бабы: подходят на цыпочках, затаскивают в нагретую солнцем реку, укладывают на подсохшее сено.

Но ведь я не стану водиться с кем попало, с первой встречной, выраставшей вместе с травой, лопухами, хвощами, мать-и-мачехой. Не для того убежал я из дому, увернулся от отцовского кулака, оторвался от унавоженной земли, чтобы добровольно совать лапы в западни, в силки, в железные капканы. Да и кто может на этих камнях лежать, поджидая неведомо чего, млея от греховных мыслей? За версту видно, что все они из деревни, из местечка, от которого разит крысами, облезлой козой, лавчонкой, пропахшей чесноком и заплесневелым сыром. Однажды я даже подошел поближе и убедился, что так оно и есть: деревня деревней, вскормленная ячменным хлебом, голытьба, в лучшем случае знать из мясников, торговцев кроликами, служащих гмины. Едва из нищеты выкарабкавшиеся, едва научившиеся вместе связать два слова. Знай себе хихикают, глазенками стреляют да задницами вертят. Попробуй с такой свяжись, поведи к алтарю — через неделю собственное имя позабудешь.

Потому я и не отвечаю на улыбки, не подаю огня, не подсаживаюсь выпить пивка, съесть шоколадку, только брожу не спеша по каменистым тропкам, подбираю зеленых улиток, распихиваю по карманам. Иной раз дохожу до казарм, где молодые парни, мои однолетки, поют знакомые, в лугах еще слышанные песни о конокрадах. Самих певунов я за высокой оградой не вижу, но не сомневаюсь, что они чистят картошку, скоблят морковь, режут лук и петрушку, потому что остальные маршируют по другую сторону дороги, колют штыками едва различимые вдалеке чучела, стреляют по зеленым мишеням. Мне иногда хочется подойти к ним, спросить, не тоскуют ли они, как Франусь, по конюшне, по соломенному ее теплому, кроличьему духу. По овину, из которого еще бежит струйка пшеничного молока от только что свезенного зерна, по полю, с которого не сводит синих своих глаз Шеля. Тоскуют, конечно, вздыхают небось на нарах, вытаскивают по ночам из сундучков привезенные из дому яблоки, образки, молитву при лунном свете читают. Да и как тут не затоскуешь, если стоит им завести на всю рощу вытащенную из-под межи песню, положить ее на траву, а она стонать начинает, потому что ей в спину нож всадили.

Возможно, по этой причине не люблю я ходить по тропинке, проложенной мимо казармы. Ведь я решил избегать всего, что связывает меня с деревней, напоминает о ней, намекает. Год назад сам вернулся с военной службы и знаю, что армия, какая она ни есть, ракетная, бронированная, на самом-то деле вся насквозь мужичья. Ясеки, Владеки, Франеки ставят проволочные заграждения, ходят в штыковую атаку, саперными лопатками роют окопы, едят кашу с мясом. И все время им кажется, что они держат в руках косу, насаженную на косовище. Только теперь она у них радарная, ракетная и при одном виде ее сами, как скошенные, ложатся степные травы, белый и красный клевер, рожь и пшеница.

Новобранцы, чистившие картошку, перестали петь о конокрадах и затянули жалобную-прежалобную песню об улане, лежащем в лесу под черными от ягод черничными кустами. Муравьи по нему ползают, иглами рану в боку зашивают, потом принимаются за павшего коня, в ноздри ему залезают, в печенке муравейник возводят. С какого-то крыльца, едва различимого в песне, босоногая девушка сходит, заплетает косы, вишни целыми горстями прямо с земли подбирает, одни съедает, другие кидает в корзинку, чтобы отнести улану, что в лесу лежит и уже знать не знает, где белые, как смерть, березы, где июньские луга, орошенные мужицким потом.

А я убиваю время, день за днем пропускаю сквозь пальцы. Хожу по лесочку, по свалкам, комнату в городе ищу понапрасну, впустую объявления в газете читаю. На прошлой неделе обошел несколько домов, где сдаются квартиры, побывал во дворах, похожих на колодцы, по лестницам деревянным полазил. Скрипели под ногами ступеньки, от ржавых гвоздей кровоточили, приводили в комнатушки под крышей, в затхлые, изъеденные лишаями подвалы. Иссохшие старухи, костлявые бабы, как розочки рдея, мурлыча как кошки, ко мне выходили, принарядившись, строили глазки, доставали из сундуков заплесневелые альбомы, гербарии, метрические книги. Пахло тушеной капустой, черным зельцем, рассольником с потрохами, мукою, поджаренной на сале. Пособием вдовьим, пенсией небогатой несло из углов, с лестниц, с балконов, тянуло из уборных во дворе, распахнутых настежь, потому что жара стоит, мухи темной тучей летают.

А то у Франуся, у дружка своего, сидел. Краски ему помогал подбирать, перемешивать в ведрах, кисти подрезать, обвязывать проволокой. Иногда выходил вместе с ним в город, в дома-новостройки, где с полдня грунтовал или красил стены, пил яблочный сок с прислугой, с хозяйкой, растящей ребенка, хлопочущей по дому, штопающей мужу носки. Слово за слово, стакан за стаканом, и добирались мы до садов, до покосов, у костела стояли после поздней обедни, мчались на ярмарку на мотоциклах, пряничные сердца покупали и дарили прислугам, хозяйкам. Только вчера, через месяц после приезда, уговорил я Франуся, что пора б и помыться. Воды в котлах нагрели, налили в корыта, с визгом туда залезли, грязь отскребали рисовой щеткой. Заодно и носки, разбросанные по полу, стоймя стоящие возле печки, словно их из дубовой коры сшили, пропотелые, заляпанные краской рубахи до вечера стирали, на веревке, протянутой от вишни к вишне, сушили.

— Запаху она моего, Ендрусь, не выносит. Вчера, к примеру, достала коньячок из буфета, разлила по рюмкам и говорит: «Я сама из деревни, в собственной деревне жила, так что деревенское мне не чуждо, но вот блохи, Франечек, да эти твои краски…» А после купанья от меня не отходит, так и ластится, обнимает колени, гладит, милует, намиловаться не может.

Я забыл сказать, что после моего приезда в доме от блох не стало спасу. То ли я их с собой принес, потому что с весны спал в овине, то ли они еще раньше со всей околицы к вдовушке прискакали, на кошках приехали, на бездомных собаках. Ни днем ни ночью не давали покоя, вконец заели. Мы среди ночи вскакивали, охоту на них устраивали, засады, облавы. Били их, каблуком на полу давили, ногтями щелкали, в консервных банках, полных керосину, топили, а они целыми дивизиями выходили из кушетки, из дивана, из колченогого кресла, из ковров, положенных один на другой толстым слоем. Генералом, маршалом нашим был Франусь, он командовал сраженьями и набегами. С криком: «Свадьба, свадьба, драка на свадьбе!» — срывал со стены сабли, кинжалы, рубил с колена наотмашь блошиную черную стаю.

По обыкновенно мне нечего было делать. Целыми днями я бродил по каменистым тропкам, побывал в каждом уголке рахитичной рощи, где от обрывков газет шумно и светло от водочных, винных, пивных бутылок. Встречались мне похожие на Франека парни. Так и тянуло подойти к ним, развернуться и бить, бить смертным боем, как на свадьбе, как на гулянке, выбить раз и навсегда золотой зуб, что спереди вставлен, набекрень надетый картуз, привычку ходить бочком, подглядывать за милующимися парочками из-за березок. Однако я вовремя вспомнил, что оселком луга не скосишь, серпом леса не срежешь, воды в решете для пасхального купанья не наносишь. Потому говорил себе: «Успокойся, Ендрусь, уймись, буян» — и степенно, неторопливо прогуливался по рощице в белом полотняном костюме, в тонкой рубашке, в легких полуботинках.

Кое-кто из этих парней, те, которые позастенчивее, такие, что сразу видать: деревня деревней, сено, солома, лопухи, после дождя поворачивающиеся к миру белесой своей подпушкой, долго не выдерживали — после нескольких дней моего хожденья да гляденья начинали кланяться, бормотали: «Добрый день» или, забывшись: «Слава Иисусу Христу». Я отвечал, как викарий, как молоденький приходский священник, кивком головы, улыбкой, тоньше листика ивы, слегка приподнимал белую шляпу. И все во мне смеялось, чирикало воробьем: я-то не такой, хотя, как и они, на меже родился, у козы под боком, из яслей вынут, из-под морды коровьей, задумчиво жующей пеленку, выдергивающей из-под меня пучки сена. И не диво, что с каждым днем я все старательнее готовился к этим прогулкам, заботясь, чтоб костюм был всегда наглажен, рубашка чистая, манжеты не помяты, запонки подобраны в цвет, лихо заломлена шляпа. И еще я справил себе белые перчатки. Они скрывали мои руки, огромные, как буханки хлеба. Из-за этих перчаток ни у кого не хватало духу подойти ко мне, спросить, кто я такой. К тому же я в любую минуту мог снять эти перчатки, чтобы подать сухую, ни капельки не вспотевшую руку счастливой судьбе, протягивающей мне десницу.

В счастливую свою судьбу я не переставал верить, хотя уже в третий раз давал объявление в газете и, сколько ни искал, не мог найти квартиры. Тем временем я по-прежнему прогуливался неподалеку от дома. А когда надоели мне каменистые холмы, замусоренная рощица, чахлые березки, перебрался в соседний поселок. Дорогу туда я хорошо знал: почти каждый день там бывал, покупал всякую всячину в магазине. По запахам, несущимся из кухонь, по перинам, свисающим с балконов, по бабам в платках, просиживающим часами на табуретках, вынесенных в садик, огороженный нарой колышек, скрепленных проволокой, мочальной веревкой, я понял: в этих кирпичных домах живет мужичье, только что из деревни. Несколько лет назад, ну, может, пятнадцать — двадцать, когда я еще под столом ползал, по выгону босиком гонял, приноравливался к косе, к плугу, эти мужики и бабы убежали из деревни, от навоза, от ежедневной молитвы, коляд, павлиньих перьев, пашен и ни за какие блага не хотели вернуться обратно.

Я таких хорошо знаю, встречал в нашей деревне, в волейбол с ними играл, в день поминовения ходил на кладбище, каждый год на рождественской мессе пел коляды, в реке купался, выносил к их машинам мешки с картошкой, чесноком, луком, набитые ветчиной, яичками портфели, только что зарезанного гуся, курицу, индюшку, завернутую в газету. Иногда они нежданно-негаданно заявлялись в деревню и ходили от дома к дому, спрашивали старые часы, краковские расписные сундуки, керосиновые лампы, бусы из настоящих кораллов, расшитые полушубки. Нахваливали деревенскую жизнь, говорили, что сами из деревни родом, и в доказательство гладили кидающуюся к ним дворнягу, подбрасывали до первых веток замурзанного карапуза, сверкающего голой попкой. Те, что нутром помягче, целовали старикам руки, бросались им на шею, прижимались к груди, всхлипывали украдкой. Однако уезжали, всегда уезжали. И следов не оставалось на зеленом лугу, на седой от пыли дороге.

Мне хотелось зайти в первую попавшуюся квартиру, сказать, что я — Ендрусь из деревни, один как перст, что не по себе мне тут, точит грусть-тоска по лугу в гусином помете, в козьих орешках, в лепешках коровьих, что не могу я с собой совладать, плачу ночами, слезы лью в подушку, вспоминая буренку, кобылку с больным копытом, со стертыми боками, невинную овечку, пасущуюся на угоре. Я бы им сказал, что старик мой прогнал меня из дому, потому что я хочу учиться на доктора, на ксендза, на инженера, чтобы прийти к нему перед кончиной с белыми руками, завещание написать, для себя кусок поля побольше, а то и сад выпросить, вымолить на коленях.

Может, который-нибудь из них и пожалел бы Ендруся, блудного сына, обнял, приласкал, погладил по голове, достал из холодильника пол-литра, откупорил, разлил по стаканам, сыра нарезал, опрокинул душком стаканчик. А может, завел бы песню, о своей лошади рассказал, о собаке, о голубях, о кроликах, вечно шелудивых. И посмеялся бы, вспомнив коротковатые тиковые штаны, яловые сапоги тверже железа, домашние сырки в белых тряпицах, завернутые в лопух бруски масла, караваи хлеба, такие большие, что их, не сгибаясь, можно прокатить, как буковые колеса, через весь город. Может, обнявшись, всплакнув, мы бы вспомнили, как влюблялись пацанами, обнимали подружек на сене, над рекою, как выламывали из зорьки ветку за веткой и гнездышко выстилали. А потом вспомнили бы первого щенка, еще слепого, с гноящимися от голода глазами, — у суки их было аж девять, — которого надо было отнести к пруду и, привязавши кирпич на шею, кинуть со всего размаху в воду и смотреть, как расходятся по воде круги, как она снова становится гладкой. А может, попался бы и такой, что, вспомнив деревню, бросился бы мне на шею, зацеловал насмерть, вытащил из подвала матрас, раскладушку и насильно жить у себя оставил.

Но когда я вошел в этот поселок, поглядел поближе на горожан новоиспеченных, увидел, как они лениво, вразвалку ходят, зыркая по сторонам, будто ищут позабытые в траве грабли, перевернутый плуг на поле, мотыгу, висящую на тучке, серп, воткнутый в темноту, а не в молодой месяц, то поспешил поскорее оттуда убраться. За ними увиделись мне разъезженные, в тысячах колеин дороги, луга, духовитые от тмина, собаки, рыскающие в траве, мокрые от росы, тяжелые от грязи. Куколь, маки и васильки в хлебах цветут, в скошенной траве господь бог лежит, хлеба краюха, жбан ячменного кофе. И все посеребренное, позолоченное. Но ни один из них про это вслух не скажет, не убежит в луга, чтобы пройтись по ним с косой, давя босыми ногами птичьи яйца в гнездах, гнуть целый день спину, ставить копны, свозить сено в овины на возу со стягом. Однако ни один из них не проклянет эти луга, не вытравит из памяти былинку за былинкой, птицу за птицей, сон за сном, пчелу за пчелою. Любовь в них не то живет, не то нет, тоска то ли гложет, то ли не гложет. Кто ж они, это мужичье, переодетое в мещан, эти интеллигенты, переодетые войтами, — ответьте, тучки, шепни, мой разум.

4

Вчера над городом прошла гроза. Горячее, белей гашеной извести небо остыло после нее, позеленело. И крыши на другом берегу реки позеленели. Стоило выйти из дома, постоять в садике и упорно начинало казаться, будто на некоторых крышах высыпала трава. Невольно мне стало смешно: очень уж это было похоже на крестьянские хаты, крытые соломой, постепенно порастающие мхом. Возможно, после дождя, после грозы королевский замок напоминал городу, что его родословная ведется от кметов. Подумав так, я закрыл глаза, чтобы увидеть под опущенными веками князя, пашущего поле, доящего корову, чистящего скребницей лошадь, выгребающего навоз, зашивающего хомут дратвой, латающего портки, вставляющего зубья в грабли. Нужна мне была такая картинка, радующая глаз, врачующая израненную память, хранящую стыдный образ косы, вил, жерновов, цепов. Ведь и хозяева замка, прежде чем вышли в князи, прежде чем перебрались из соломенного курятника в каменное гнездо, часами простаивали у мельничных камней, крутили жернова, чтобы намолоть хотя бы с четверть ржаной муки, испечь на поду лепешки.

Бог с ней, с этой легендой, которая никогда не обернется былью, разве что мелькнет в голове у скорого на выдумки замкового сторожа, всплывет в памяти мужицкой, где заботливо хранится, словно она не память, а какой-нибудь чердак или кладовка, кремневый топорик, вырытый намедни из земли плугом, стальной штык, привезенный с фронта, бронзовый серп, переходящий от отца к сыну, и неразорвавшаяся шрапнель, которая теперь служит и хозяйстве гирей. Блуждает по этой памяти, снует, как челнок, королевская песнь, посеченная мечом, с выбитыми скипетром зубами. Изжеванная беззубым ртом, тянется бесконечная нищенская песня о крестьянской свадьбе, на которой зарезали косами, забили до смерти пятнадцать дружек, закололи перед алтарем жениха, зарубили топориком невесту. Испокон веков в ней исходит кровью меч, возложенный на королевскую гробницу, оживает и взмывает под алебастровый потолок пресвитерии охраняющий королевский сон сокол. Позавчера только по двору замка проскакал взмыленный сивый конь с седоком, исполосованным саблей, принес весть из бескрайней степи, былину о битве. И еще в той легенде нет-нет да и разгуляется молодой парень, которому надоело кормить из подойника телят, вытирать пот с запарившейся старой клячи, глядящей на тот свет затянутым пеленой глазом, срывать с пуповины, словно бусины с живых четок, поросят, благим матом визжащих.

Порадовало меня это небо, ставшее после грозы зеленым, будто травой поросшим. Мне даже приснилось ночью, что на нем пасется табун стреноженных жеребцов из королевских конюшен. Я бы сам с охотой туда забрался и, позабыв, зачем пришел в этот город, выгнал на травку свою жеребую гнедую кобылу, стоящую в конюшне у яслей, где хозяйничают мыши да крысы. Мне б хотелось, чтобы на этом небесном пастбище она ожеребилась, вылизала досуха жеребенка, ржала, била копытом, а когда утихнет боль, опросталась на город, на королевский замок. В моей памяти, взрыхленной мотыгой, сочащейся гноем, где еще недавно сдыхал проткнутый колом крот, кишела червями утопленная в придорожной луже дворняга, навсегда останутся самыми чистыми, чуть ли не святыми созданьями лошади и собаки. Они не омужичились подле миски залитой журом картошки, не пошли по миру с нищенской сумою. И не станут петь молитвы, литании, жалостные песни, лишь бы получить пучок сена побольше, четверть овса, кость, брошенную с крыльца темной ночью.

Будь я князем, в моих конюшнях полно было бы жеребых кобыл, а в псарнях суки без конца щенились. Весь бы замок с раннего утра ржал, лаял, скулил, рвался к кобыльему вымени, к раздутому от молока сучьему брюху, пахнущему травой, только что загрызенной птицей, кроликом, разорванным в клочья, сладчайшей мозговой костью. С утра до вечера, каждый день на другом жеребце, я бы ездил, скакал галопом по окрестным лесам, высматривал в небе сокола, вылетевшего на охоту, следил за стрелой, выпущенной вдогонку осеннему косяку диких гусей, пронзившей вечернюю зорьку. Науськивал бы собак на залегших в траве зайцев, косуль, на кабанов, провонявших болотом, поросших щетиной, измаранных смолою. А если б не было дичи, приказал бы собакам вспугивать с лугов, из овсов мокрые еще тени новорожденного хлеба, калача, лепешки, крестьянской молитвы, которой тоже случается, как заячьей душе, укрываться в пшенице.

Смотрел я в отмытое от пыли, сажи, дыма и выхлопных газов небо и диву давался, как это бог согласился, чтобы сын его был рожден в конюшне, в яслях, подле скотины. Глупость это была, не иначе, всевышнего разума помутненье, жестокость, садизм безграничный, схожий со злопамятством моего старика, пускавшего в ход кулаки за любую провинность, обломившего о мою спину не одно кнутовище, не одно молотило. Лишь несколько лет назад я понял, что бог, царь, король всегда были умнее, чем темный мужик, гугнивый батрак, работяга, до темноты в глазах, до одуренья копающийся в извести, в опилках. Они подобных себе — золотушных калек, неудачников, мечтателей, радых творить чудеса, принимающих смиренно страданья, без страха идущих в темницу, в тюрьму, в изгнанье, — осуждали на смерть на кресте, на виселице, дабы их род мог вечно сиять на образах, переносных алтарях, хоругвях.

Думая обо всем этом, я брился, посвистывая сквозь зубы, перед зеркальцем, повешенным на сук вишни. Возле меня на кресле-качалке лежала вдовушка, почти совсем голая, в одной ночной сорочке, в кроличьих шлепанцах на босу ногу. Потягивала смородовое вино прямо из дымчатой бутыли, кусочком торта заедала. Глядел я на ее нечесаные, седеющие, требующие подкраски волосы, на подбородок в складках, выпученные глаза, опутанные тонкой, тоньше паутины, сеткой, на вылазящие из ночной рубашки груди, вспухающие при каждом вздохе, как тесто на опаре, и не очень-то верил, что была у нее усадьба вся в черемухе, яблонях, вишнях. Такие, как она, торговали на базаре петрушкой, вытаскивали за уши из дерюжных мешков, из деревянных клеток ангорских кроликов, вываливали тряпье, собранное по всему свету, ношеную обувь.

Я побрился три раза кряду, умылся и, не успела вдовушка вынести из погребка вторую бутыль, был уже далеко от деревянного домика с мальвовым палисадником. Спешить мне было некуда, я шел, не торопясь, по городу, почти безлюдному в эту пору, шагал задумчиво и шагам своим радовался. Только возле мясной гомонили, остервенело бранились, толкались, выстроясь в длинный хвост, старые бабки с плачущими ребятишками на руках. На мгновенье мне стало жаль этих старух, привезенных сюда из деревни, из маленьких городишек, дабы приглядывали за детьми, убирали, стирали, стояли у плиты, давились в очередях, чтобы, урвав ослизлые от жары обрезки, разрезать мясо ножом на кусочки, смолоть в мясорубке, обвалять в муке, в сухарях, нажарить котлет и, горячими, подать на стол, с картошкой, свеклой, морковкой. Эта дымящаяся котлета с лучком вот уже месяц снилась мне по ночам, виделась на каждом шагу вместо белых орлов на знаменах. К ней обращали свои молитвы несчетные толпы, запрудившие зеленые долины, сожравшие там все до травинки, роющиеся на свалках, к ней ползли на коленях, словно к чудотворной иконе, исцеляющей от чахотки, от золотухи, от нутряных нарывов, от утери памяти о близких. Ползли, тянулись из зеленых долин, с лугов, со свалок, с каменных дворов, спортплощадок, на ходу складывая песни о котлете, рубленой, возлюбленной, желанной, взлелянной в мечтах, пролетающей над городом словно спутник, запущенный в небо, навстречу месяцу, солнцу, не исследованным еще планетам.

Печаль ты моя, тоска по деревне, слабинка сердца мужицкого. Ну зачем эти люди рвались в город, когда он не желает их признавать, не хочет заменить им мать, отца, дядю, как к пасынкам к ним относится, как к подкидышам, завернутым в газету, оставленным у порога, как к деревенщине темной, которой достаточно бросить в корыто потроха, замаранные пометом, поставить ведро подчистую обглоданных костей, швырнуть заветрившийся на жаре подгрудок. И все-таки они сюда приехали, а кто и пешком пришел, выцарапывали когтями каменные эти клетушки, давали взятки, в лапу кому надо давали, прописывались где попало и как попало и снова несли взятку, часами подпирали стенки, мяли в руках шапки, а то, как в былые времена их отцы, вытаскивали молодых петушков, домашний сыр, колбасы, совали в белые руки сложенные аккуратно сотни.

Ютились в битком набитых клетушках, детей плодили и задыхались, не видя лугов, весеннего леса, ужом вылезающего из-под корня, реки, медленно плывущей следом за вечерней зарею. И сразу по приезде стали ходить с гулянки на гулянку, от одного праздничного стола к другому в единственном костюме, в застиранной рубашке, в галстуке, похожем на свиную кишку, брошенную кошке, в ободранных ботинках — искали себе невесту, выбирали какую побогаче до посноровистее, не хуже тех, о которых толкуют осенними вечерами в деревне: чтоб и домоседка была, и детей нарожала, и не вздумала гонять, задравши хвост, как сука, которой насыпали под кожу мелко посеченной крапивы, молотого перцу.

Приехали, значит, они в город, давненько уже приехали. Уже позабыли, как называется трава, растущая под ивой, почему налим похож на зарывшуюся в ил лягушку, отчего козодой взмывает ночью под самый месяц, к которому, словно к керосиновой лампе, слетаются ночные бабочки. Привезли своих матерей, святых, снятых с придорожных распятий, обвитых четками, отцов, высохших как мощи, едва таскающих ноги, прихвативших с собой солдатские сундучки, в которых лежат бритва, квасцы, чистые портянки, свернутые табачные листья, трубка, вырезанная перочинным ножом из вишни. Привезли, чтобы те подсобили по хозяйству, попривыкли к разборному шкафу, к дивану, холодильникам, стиральным машинам, к паркету, скользкому, ровно стекло, что и на ногах не устоишь, растянешься с ходу; чтобы порадовались, поглядев собственными глазами на городскую жизнь, вроде бы господскую, а по сути дела никакую, пустую, капустную, пропахшую рассольником, картофельным супом, мясным наваром, жирным мясом, залежавшимся на складе, позеленевшим на прилавке, желтым от мушиных яиц.

Но не привезли, оставили за ненадобностью в деревне старый серп, который столько гулял по травам, что зубов лишился, косу, с которой выходили, по колено в росе, на июньский, на сентябрьский луг, румяный от зари, желто-белый, усеянный взлетающими с криком птицами. Не привезли трухлявой яблоньки, растущей над колодцем и сыплющей в воду, в подставленную шляпу кислые паданцы, собачьей конуры, в которой с тех пор, как утопили собаку, живет осиновый бог, на двух прутиках играет и посматривает искоса на медленно опускающийся на колени сад. Оставили все это по ту сторону разбитой телегами, бричками, истоптанной копытами дороги, за выгоном, унавоженным скотиной, позабыли, как сон, посреди которого иной раз просыпались в испуге, словно батраки, спящие на голых досках в конюшне, разносчики, бродяги, продающие что ни попадя за грош, за яйцо, скупающие кроличьи шкурки, тряпье, изъеденное ржавчиной железо.

Печаль ты моя, тоска по деревне, почему я не могу раз и навсегда от вас избавиться, вырвать из себя, из своей душонки, позеленелой, как медный грош, выковырянный пальцами из отваленного лемехом пласта земли, из конского навоза. Видать, чересчур глубоко вы во мне посеяны, чересчур хорошо запаханы. Вот и дымитесь теперь в моей душе, как плохо затоптанные костры, заливаемые мочой, чтоб не вспоминались, тянет от вас милым сердцу запашком, кроличьим теплом сладким. Проткнуть бы вас финкой, нож из обломка косы вогнать по рукоятку и слушать, как вы замираете, как угасаете мало-помалу. Уж лучше обмывать водой с мылом усопших стариков, бедолаг каких-нибудь, съеденных вшами нищих, или ногти им подрезать, подстригать свалявшиеся волосы, сбривать щетину, чем обливаться потом, вас вспоминая. Мешаете вы мне, из-за вас переворачивается у меня печенка, желчь застывает в камень, веки гноятся. Сгинь, пропади, разворошенный навоз, костный мозг, шмякнувшийся об пол, плевок, повисший на изгороди, резиновый сапог, смердящий падалью, сапог резиновый, приятель, верный друг, твердо шагающий по раскисшей осенней дороге, по залитому вровень со щиколоткой водой полю. Сгинь, пропади, колядная звезда из проса, из меда, из мака, из топленого масла. Заройся в землю у дороги, на погосте, в яму, где гасят известь, и не являйся ко мне больше, не разлагайся в моей памяти, не подгнивай, не выпускай из стоглазковых клубней чахлых подвальных ростков, кормящихся крохами дневного света.

«Тоска, печаль, тоска», — повторял я, как литанию, как молитву, застрявшую меж беззубых десен побирушки, и чуть ли не бегом бежал по мосту, под которым текла побуревшая от грозы река. Боязно мне было приостановиться у перил, посмотреть в ее воды, насыщенные глиной, несущие вязанки прутьев, скошенную траву и дохлых собак, отравленные химикалиями, жирные от смазочных масел. Несмотря на жару, никто в реке не купался, не удил рыбу. Словно молитва во искупление тяжких грехов, грехами этими оскверненная, жадно хватая рыбьей пастью воздух, текла река в мои родные места, где, быть может, как раз сейчас старик мой косит на берегу золотящуюся пшеницу. Ну и коси на здоровье, коси, утирай рябое от пота лицо пропотелым рукавом байковой рубахи, грязной, до мяса потрескавшейся, измазанной в смоле лапищей, все равно я не приеду, не прибегу опрометью, не зайду в горницу, не разделю с тобой ни свадебный пирог, ни хлеб насущный. Обрыдли мне твои пироги, комом застряли в горле, до сих пор я их из себя никак не вытравлю, будто меня изнутри замуровали цементом, залили гипсом на веки вечные.

За мостом я вспомнил о своих руках, вернее, руки сами о себе напомнили. С тех пор как я приехал в город, они то и дело давали о себе знать. Ковриги мои непропеченные, огрубелые от мозолей, желваков, ссадин, со сломанными ногтями, с растрескавшимися в кровь пальцами, вечно меня позорили перед людьми, перед вдовушкой. Они оказались хуже, чем наш деревенский подслушник, тихой сапой крадущийся ночью к окошкам, отца с матерью готовый продать за ломаный грош, за полполенницы дров, за картуз с твердым дном, в котором сподручней выносить из кустарника фазаньи яйца. Сразу, в первый же день руки мои меня выдали, все рассказали вдовушке. Она, как всякая городская жительница при разговоре с грязным мужичонкой, мне в лицо, в глаза не смотрела, даже когда ластилась, когда думала о разных гадостях, какие у нас с ней могут получиться, какие можно выжать, выдавить из наших тел, — она глядела только на мои руки, лежащие на столе, как две ковриги хлеба, как две шрапнели, вывороченные лемехом из глины. Я их и за спину прятал, и под мышки, и за пазуху под рубашку, садился на них как бы невзначай, сплетал на затылке. А пуще всего мне хотелось совсем избавиться от них, отправить в тюрьму по этапу, упрятать за решетку, приковать к тачке и на скопленные деньги купить себе другие у какого-нибудь горемыки, которому не собрать на операцию и трех сотен. А может, нужно их отправить на отдых, поместить в санаторий, обернуть в вату, смазывать оливковым маслом, поить медом. И вернулись бы они ко мне поздоровевшими, побелевшими, не такими жирными, сверх меры тельчатыми, рыхлыми, как тесто, как глина.

Да, с руками у меня забот хватало, и, надумав перебраться в город, убегая из дома, я понимал, что возни с ними предстоит немало. Были, конечно, и другие заботы, но такими важными они не казались. Поэтому я решил первым делом управиться с руками. Ночами я все обдумывал, а днем соскребал, срезал поточенным о камень перочинным ножом мозоли, наросты, желтую кожу. Толку от этого было мало. Зацепы, мозоли да наросты через несколько дней появлялись снова. Хоть отрубай их топориком, отхватывай ножом, бросай на съедение собакам, чавкающим в хлеву свиньям. Господи ты мой боже, Иисус Христос, ну и наделил меня мой старик наследством, одарил щедро, пометку навечно оставил, чтобы я среди людей не затерялся, чтобы можно было меня вытащить из толпы, как из гнезда скворчонка.

Наконец меня осенило, а может, припомнилось услышанное, будто натруженные руки хорошо держать в резиновых перчатках, смазывать глицерином, купать в подсоленной воде. Поэтому через неделю после приезда в город я купил все необходимое. Стал на ночь смазывать руки, обертывать, как новорожденных, ватой и натягивать сверху перчатки. От вдовушки и Франуся втайне. Представляю, что бы творилось, если б Франусь проведал, как я пестую свои руки. Оттого меня никакой силой нельзя было заставить ходить по дому в перчатках. Но так много времени терялось даром. Правда, от вдовушки я удирал на полдня, но бродил, опять же, по каменистым взгорьям, по рощице, где загорало, прогуливалось, отдыхало много людей, и мне не больно хотелось показываться там в резиновых перчатках. Только иногда, забравшись в рожь, вдалеке от людских глаз, я лечил бедных своих уродцев, на каждом шагу меня предающих.

Целую неделю я так их врачевал, срезал ножиком кожу, напильником подпиливал ногти, тер камнем, пемзой, пока они мало-мальски не пришли в себя, не отмякли, но побелели. Теперь я уже без труда мог сжимать в кулак пальцы, смело клал их собаке на голову и глядел, и дивился, что они у меня не хуже комочков белой глины, тронутой ржавчиной, железом. Даже вдовушка, когда мне несколько раз случилось, забывшись, уронить руки на колени, погладила их, а однажды, когда я задумался, к груди прижала. От тепла, от глицерина стала с них сходить желтыми лоскутьями толстая кожа, а из-под нее полезли наросты, мозоли. Но пока не все. Те, что сильней вросли в тело, рассеченное до кости вилами, цепами, те, что были натерты лопатой при выкопке гравия, пилой при распилке дров, по-прежнему мне докучали, словно в руках моих засели терновые шипы, крупная дробь, железная стружка.

Поэтому и сейчас, входя в город, я на всякий случай нес их с большой осторожностью и почти не глядел на текущую под мостом бурую реку. Под мышкой у меня был кожаный портфель, купленный уже по приезде в город, а в нем те самые резиновые перчатки, бутылка глицерина, две тарелки, ложка, нож и вилка. Только теперь я вспомнил, что, кроме рук, была у меня еще одна забота: накрытый по-городскому стол, а в особенности нож и вилка. Дома у нас ели деревянными ложками, веселками, уполовниками. А тут в первый же день пришлось неожиданно сесть за такой стол. Сажусь, а там чего только нет: тарелки глубокие и мелкие, суповые миски, блюда, ложки большие и маленькие, ножи, вилки. «Рыбу ножом не пили, не чавкай, — говорит Франек, а вдовушка поглядывает искоса, незаметно смахивает салфеткой улыбку. — Мозг из костей не высасывай, сметану с тарелки не слизывай, куриную ногу не хватай руками». Поэтому я ел отдельно, в уголке, когда они убирались в комнаты, обжимались там, повизгивая от наслаждения, послеобеденную прогулку по собственным телам совершали, погружались в грешную полудрему.

Я побродил по городу, походил по книжным магазинам, накупил книг и вечером притащил домой целую пачку. Днем и ночью я их читал, заучивал, что стол это не выгон, не луг, на него локтями не обопрешься, не навалишься грудью, чтобы дотянуться деревянной ложкой до вареников с маслом, чтобы заглатывать их один за одним, пока не набьешь пузо, пока тебе не отрыгнется творогом, не застрянет кусок в горле, не начнется блаженная икота. Купив нож с вилкой, я долго разглядывал их в уголке, пальцами оглаживал, брал то в левую, то в правую руку, примеривался к котлете, к шницелю, к жареному цыпленку. Конечно, с вилами, с цепом, с косой мне было бы легче, сподручней. «Нет, браток, не для застолья ты рожден, рано еще тебе к столу садиться, голубчик. Вилка, нож, ложка в твоих лапах и не видны, как же ты сможешь есть — тебе и тарелки не удержать, и к столу не подступиться».

Так я размышлял, а сам насвистывал весело себе под нос, все громче и громче, даже прохожие оглядываться стали. Кое-кто останавливался, спрашивал, не выиграл ли я, случаем, в лотерею, а может, кого ограбил, одурачил. Были и такие, что хватали меня за запястья, когда я, проходя по мосту, забывшись, в воздухе печенку ножом резал, а схватив, подымали мои лапы вверх и кричали:

— Боже милостивый, родитель покойный, ну и кувалды. Дак это ж капитал, громадные деньги. Натянуть перчатки, зашнуровать хорошенько, потренироваться в роще на березках да и на ринг, прямо на ринг с такими руками. Ты ж можешь одним ударом коня положить, бычка, бугая повалить на колени. Негру из США разок вмажешь — он своими глазами увидит, как звезды на флаге зажгутся, родную мать позабудет. Послушай, пойдем со мной, я знаю одного специалиста, Бронеком звать, он тебя подучит, все, что надо, покажет.

С трудом я от них вырывался и, позеленев от злости, ускорял шаг, засовывая руки в карманы, за пазуху пряча. Опять мне пришло на ум, что лучше всего было бы сдать их в камеру хранения на вокзале или у мясника, у кузнеца оставить. А я с ними цацкаюсь, укутываю в вату, как крольчих сукотных, каждый божий день целыми часами, укрывшись в хлебах, в высокой траве, высматриваю, не показались ли из-под мозолей, из-под наростов линии на ладони. Не терпелось мне дождаться того дня, когда с моих лап целиком сойдет старая шкура, все царапины, трещины зарастут, кожа станет мягкой, как шелк, гладкой, как простокваша, и разбегутся по ней моей жизни тропки, любви дорожки.

Может, для того еще я со своими руками у Франуся в комнате запирался, чтобы купать их в молоке, а то и в сметане. Оливковым маслом их натирал, смазывал кремом, пудрил, посыпал тальком. Памятник готов был им поставить, часовню, лишь бы не покидали меня в беде, как не раз уже бывало, лишь бы не позорили, подлые, каждый день, хоть бы и перед вдовушкой этой, от вина и похоти одуревшей. Потому и не диво, что я под потолок подпрыгивал от радости, видя поутру, что они становятся мягче, что, можно сказать, шелковыми делаются на ощупь. Но еще чаще они напоминали о себе, некстати, на посмешище меня выставляли, как, например, сегодня на мосту. Поэтому понятно, что, даже когда мост остался далеко позади, я продолжал идти быстрым шагом и большим пальцем нащупывал на ладони, как главнокомандующий артиллерию и конницу на карте, на поле битвы, ороговелые бугорки, скрытые под кожей наросты.

«Любушки вы мои, — ласково говорил я своим рукам, — птахи, покуда еще черные, поросята, не отмытые от навоза, ловко, ох и ловко ходили вы, бывалоча, по девичьему телу. Не одна вас долго потом вспоминала, не одна целовала украдкой, обливала от радости, от счастья горячими слезами, и сивуха вас не раз окропляла, и кровь, стекающая с ножа, торчащего из-под ребер, а теперь, ненаглядные, сделайте милость, станьте белее льна, разбрасываемого утрами по росистой траве, белее тела Христова, возносимого обеими руками над коленопреклоненной толпой. Я еще с вами пройдусь гоголем по улицам, приподымая шляпу, каждому слепцу ткну пятерню под нос, чтобы за двадцатку помолился за пшеничную вашу белизну, у каждого прохожего перед глазами помахаю, чтоб навеки запомнил две белые ковриги, которые и накормить, и убить, и придушить могут».

Так, горячо и смиренно, точно пес, скулил я тихонько, а сам лапы поглубже в карманы прятал, чтобы снова не нарваться на какого-нибудь дурака, не услышать больше восторгов, поздравлений. Вдруг прямо передо мной каменный бок улицы лопнул, словно мешок с цементом, и перед глазами закружились, замелькали голубые деревья и трава, затянутая туманной дымкой, трава, трава без конца и без края, как в деревне, как на опушке леса, как над рекою[21]. Паслись на ней коровы, стреноженные кони бродили. Только козы я что-то не приметил. Но на то она и коза, небось застряла где-нибудь, запуталась в своих бесовских проделках. Позабыв о руках, о портфеле с тарелками, вилками и ножами, который был у меня под мышкой, я бросился к коровам. И опять все во мне перевернулось от тоски и печали. Заскулило собакой, замяукало, заплакало зайцем, одна за другой выступили на глазах слезинки, размазались по физиономии, побелевшей от страха, что меня за версту распознают, обзовут хамлом деревенским. И одновременно захихикало у меня в печенках, засвербило в кишках: выходит, я еще не совсем пропал, город-то — наполовину полевой, травяной, в зеленых пригорках, в голубых деревьях, дойный, ржущий, опрастывающийся степенно.

Первым делом я подошел к желтеющему посреди луга буфету, опрокинул одну за другой пять кружек пива, съел два бигоса, две порции фасоли и, не обращая внимания на зацепки шастающих вокруг, исходящих потом шлюх, побрел к пасущимся на лугу коровам. Пока шел, растоптал нарочно башмаками три коровьих лепешки. Подойдя к буренушкам, бухнулся на колени и, вытащив из-за спины свои ручищи, сплел их и стал во весь голос читать памятные с малолетства молитвы, литании петь, часы, что поет деревня от заутрени до первой дойки. Это мне немного помогло, голова чуток поостыла. Поднял я с земли свой портфель из черной кожи и побрел, гремя пластмассовыми тарелками, по лугу.

Отойдя подальше от людей, от буфета с пивом, от каштановой аллеи, по которой прогуливались матери с детьми, няньки с колясками, обнявшиеся парочки, останавливающиеся на каждом шагу, чтобы поцеловаться, пенсионеры, читающие детективы, я лег навзничь и долго, аж до боли в зрачках, глядел в наливающуюся сединой тучку. Не хотелось мне даже доставать тарелки, чтобы, сев перед ними, заняться делом: учиться правильно есть, не растопыривать локти, вытирать рот салфеткой, разливать вино по бокалам, пить маленькими глотками. Эти пять кружек пива ударили мне в башку, как лошадиная моча, — так и подмывало икать да хихикать.

5

Сморило меня пиво, разобрало, кружечки-голубоньки, искусительницы ко сну потянули. Из-под отяжелевших век я видел высоко над собою перистые облака, пролетающую сквозь них с истошным криком ворону. Полежав на спине, перевернулся на бок, подтянул к животу портфель с тарелками и, хотя рядом мальчишки играли в футбол, стал камнем погружаться в сон. Сладкое было то погруженье, можно сказать, бабье, губы как будто припали к карабкающемуся по ивовому плетню зеленому горошку, к стряхнувшему позолоту, набитому семечками подсолнечнику, старому дуплу, из которого бесконечной струйкой сочится пчелиный мед. Еще недолгое время, с одну-две молитвы, опасаясь вора, какого-нибудь одуревшего от жары мазурика, я размыкал слипающиеся веки, пока, наконец, не поддался насильнику-сну. А он, как любисток, расползался по всему телу, опутывал ноги, бедра, руки от плеча до запястья, подобравшись к голове, открутить ее от туловища старался. Только с моими огромными лапами ничего не мог поделать.

Они у меня, когда сон пленил голову, подрядились на службу в королевские конюшни. Чистили конскую упряжь, подстригали стальными ножницами гривы, хвосты, чистили и подпиливали терпугом копыта, засыпали в окованные медью ясли долго не умолкающий, шепеляво бормочущий овес, словно то была серебряная молитва. Подружились с королевскими конюхами, с конюшими, которые вверили их попечению белый клевер, слаще леденцового сахара, предназначенный в корм недавно ожеребившимся маткам да подрастающим жеребятам. Еще они имели право выводить во двор молоденькую каштановую кобылку, подаренную королевичу в день рожденья, звонко ржущую, с дрожащей, как мелкий дождичек, шкурой, с белой звездочкой на лбу. И не отказывали себе в удовольствии угостить ее подовой лепешкой, посыпанной солью, привезенной из соляных копей в Величке, почесать за ухом, похлопать по боку, ободранному о дерево, до крови поцарапанному лесным сучком.

Но были и свои мечты у громадных этих рук, по величине не уступающих королевским карликам, шныряющим по всему замку, забавляющим своей ущербностью королей, живущим особой тайной жизнью, плетеной из серебряной проволоки, наподобие той, из какой сплетали клетки для соколов, чеглоков, ястребов. Грезились им шелковые накидки, кожаные клобучки и кожаные перчатки. «Соколик ты мой», — говорил я себе во сне и мучил бессонницей годовалых птиц с едва отросшими маховыми перьями, не спускал с обруча, учил хворостиной. Иногда только давал кусочек мяса, петушиное крылышко, заячью шкурку. И выпускал, когда над замком пролетала стая куропаток. Взмывали мои соколы ввысь, догоняли стаю над рекой, над лугом и прямо в воздухе разрывали в клочья. На меня, на траву сыпались перья, птичий писк и, капля за каплей, как роса из скошенной зорьки, птичья кровь.

Пока я спал на городском лугу, провонявшем собачьей мочой и выхлопными газами, случилось то, что предсказывал мой папаша. Он всегда обзывал мои руки шалыми жеребчиками, гоняющими по лугу, ленивыми бугаями, бодающими распахнутые в июнь золотые ворота, кричал, что они хуже скотины, потравившей осыпающуюся озимь, жнивье, молодые лесные посадки. Видеть не мог мои лапы, здоровенные, как наковальня, как квашня, как вывороченная лемехом из луга глиняная глыба, в ярости вытягивал их кнутом, хворостиной, вожжами, а бывало, что и замахивался рукояткой от вил, от грабель. «Задушит он кого-нибудь этими лапами, удавит, — говаривал. — Пропадет в тюрьме, помрет, сгниет за решеткой, тащись потом туда с мешком, забирай кости, зарывай на неосвященной земле за кладбищенской оградой».

Сколько раз у меня белели костяшки пальцев, трещали суставы, синели от ненависти, сжимаясь в кулаки, руки. Сколько раз я их прятал за пазуху, в карманы, садился на них, чтобы не вцепились родителю в глотку, не задушили его, не переломали костей, не раздавили кадык, бегающий туда-сюда, словно крыса. Бывало, я удирал с ними на реку и в ивняке искусывал до крови, пытался, как попавшая в капкан лисица, отгрызть руки напрочь. Но в конце концов они освободились: сперва от отцовской опеки, а теперь от холопьей доли, от барщины многолетней. Они у меня, хоть с виду самые что ни на есть простецкие, мужицкие, в каждом своем волоске деревенские, хоть с ними и было хлопот по горло, первыми отделились, отыскали тепленькое местечко, и не где-нибудь, а при королевских конюшнях. Уж и благодарил я их — до слез умилился, расчувствовался так, будто с опозданием справлял им крестины, липовым медом бросился поливать, молозивом, козьим молоком, чтобы гладкая была кожа, чтоб довольны были.

И не диво, что перво-наперво, проснувшись, я увидел не что-нибудь, а свои громадные лапы, обхватившие друг дружку, побелевшие от натуги. Стало быть, придушили кого-то, пока я спал, шейный позвонок кому-то сломали, голову открутили. Небось схватились не на жизнь, а на смерть с матерым волком, залезшим в овчарню, с медведем, норовящим огреть лапой бычка, пасущегося на опушке, с конокрадом, приманивающим паточным сахаром жеребчика-однолетку. С трудом я их успокоил, расплел, разгладил и положил с собой рядом. Ходили они около моих боков нервно, переминаясь с пальца на палец, траву выдергивали, рыли землю, словно в ней был закопан княжеский перстень.

Ох, погнать бы их на работу нагайкой. Навоз нагружать на телегу, сваливать вилами на вспаханное поле, на молотьбу, на покос отправить. Надеть кандалы да приковать к тачке, чтобы целый день вывозили со дна реки гравий, кругляки таскали. Отдать на бойню, чтобы бугаям сворачивали шеи, промеж глаз молотом садили, одним ударом тесака разрубали пополам поросят, шкуры сдирали. Выгнать бы их на дорогу, где кучами сложены камни, пусть побалуются легкой работкой. Так я им говорил, своим любам, словно не мои это были руки, а приблудные, подкидыши, найденные у порога, в зароде сена. И немедля нес домой, клал осторожно в люльку, в корзину, выстланную сеном, чтобы укачать, напоить молоком, дать пососать тряпицу, намоченную в сладкой водичке.

Спохватившись, я вытаскивал из кожаного портфеля подавно купленные пластмассовые тарелки, алюминиевые столовые приборы. Раскладывал перед собой на лугу, сам себя приглашал за стол, поклонившись. Как и каждый день, мы начинали ученье: я натаскивал свои руки, не умеющие управляться с ложкой, ножом и вилкой. Сел, значит, я, подогнув под себя ноги, прижал локти к ребрам, поставил перед собой глубокую тарелку, налил в нее из бутылки простокваши, взял тремя пальцами ложку и приступил к супу из раковых шеек.

Прижав к бокам локти так, что из-под них нельзя было бы вытащить и березового листочка, напружинившись, аж затрещала в швах поплиновая рубашка, я окунулся в раковый суп, выуживая из него шейки. Приоткрыв рот, осторожно, как святые дары, как елей, подносил к губам ложку за ложкой, опрокидывал, растирал языком все, что растереть удавалось, и проглатывал, стараясь не чавкать, не хлюпать, унимая, чтоб не хрустнул, норовящий заглотнуть самое себя кадык. Повернувшись лицом к замку, над которым реяло знамя, я вроде бы на лугу, среди пасущихся коров, среди гоняющих мяч подростков, хлебал простоквашу, а на самом-то деле изволил кушать за королевским столом, застланным камчатной тканью, уставленным позолоченными тарелками и блюдами. Сидящей возле меня королевне разливательной ложкой наливал суп из суповой вазы, занимая затейливой беседой, в глаза заглянуть старался. Поглаживал небрежно морды шныряющих под столом собак, наступая им на хвосты, когда они мешали разговором забавлять королевну. Псы тогда начинали рычать, визжать и с лаем выскакивали из зала. Я оставался наедине с королевной, с ее обо мне мечтою. Меду, вина незаметно подливал ей в рюмку. А когда ее голова склонялась на мое плечо, когда опускались на зеленоватые глаза веки, брал королевну на руки, чтобы отнести в покои, уложить на высокое ложе и охранять ее сон до рассвета.

Иногда я поглядывал краем глаза на тарелку с раковым супом, который убывал медленно, как вода из реки, но все же убывал. Пот с меня лил ручьем, струился по затылку, капал из рукавов поплиновой рубашки, и получалось, что сижу я в луже. В помощь себе я читал молитву, пел беззвучно часы, а порой разражался таким проклятьем, какого не услышишь и в конюшне. Убывало в тарелке супу, вот и дно показалось. Когда осталось его не больше трех ложек, когда я уже готов был вскочить и пуститься в пляс от радости, что моя взяла, вдруг пролил целую ложку супа на бороду, на воротник, на подбородок. Устремив слезящиеся глаза, покрасневшие от натуги, от выпитого пива, от мучительного сна под жарким солнцем, на королевский замок я смотрел, не идет ли оттуда палач с ножом, чтобы отсечь глупую мою голову, отрезать и швырнуть на съедение псам мои неуклюжие лапы.

А поскольку никто оттуда не приходил — даже облачко перистое — и никто меня не звал, я шваркнул оземь алюминиевую ложку и, вскочив, изо всех сил ударил ногой подкатившийся ко мне мяч. И давай молотить себя кулаками по башке, честить мужичка-недотепу, а потом снова сел за стол, налил в тарелку простокваши, чтобы начать все сначала. Голгофа ты моя, темнота, бок, вспоротый косою, когда ж, наконец, я от тебя избавлюсь. Щербатая, изжеванная, истончившаяся, как листок, ложка, спасительница моя, предвестница вожделенного рая, начало всеведения, войди в мою руку, расположись удобно, дабы я мог озолотить тебя, повесить, как дар, у чудотворной иконы рядом с протезами исцеленных калек, чирьястых нищих, лишь бы ты была мне послушна, служила верой и правдой, не подстраивала каверз, не бунтовала, когда меньше всего этого ожидаешь.

И я ел, ел терпеливо, роняя слезу от натуги, от бессильной злобы, утирая с лица пот, ел уже третью тарелку ракового супа — не дай боже никому такой разливающейся желчи, уксусу такого. Наконец я отодвинул тарелку, ложку и остаток простокваши выпил, вылакал, как пес, нарочно громко чавкая, хлюпая носом. А меня уже поджидало второе, золотилось, подрумяненное, на блюдах, на серебряных подносах, в салатницах, из соусников пряно пахло. Лакеи уже переминались беспокойно, повара устали поддерживать огонь в очаге, подогревать блюда, сгонять с них лебедиными крыльями огромных, как верблюды, мохнатых мух. И королевна начала беспокоиться, взмахивала ресницами, словно невзначай вилкой по тарелке звонила.

Едва я чуть-чуть, на волосок, приподнял голову, как прислуживающие за столом лакеи забрали у меня глубокую тарелку, подхватили суповую миску, без лишней суеты унесли на кухню, судомойкам отдали. Губкой, обмокнутой в ароматную воду, обтерли мое вспотевшее лицо, промыли гноящиеся глаза, натруженные руки и с поклоном поставили передо мной позолоченную тарелку. С серебряного подноса наложили дичи, соусом полили, положили брусники. Потянулись мои руки к ножкам, крылышкам, вознамерились рвать их, впиваться зубами, бросать объедки собакам, облизывать, высасывать жир, мозг костный. «Потише, голубушки, полегче», — успокаивал я их, поглаживая пальцы, запястья. Совал им вилку, заставлял взять ножик, отрезать кусок за кусочком. Икать мне хотелось, рыгать, но я крепко сжал зубы, утихомирил кадык, распустил галстук. Руки норовили расстегнуть пуговицы, ослабить пояс, но, получив по пальцам, степенно занялись мясом. Королевна, дотоле сидевшая в замке, вышла к столу, чтобы потешить меня игрой на гуслях. Созвала во двор придворных дам, сплясать предложила.

После обеда, разомлев, развалясь в траве, а на самом деле в кожаном кресле, я закурил купленную для такого случая гаванскую сигару и потягивал зеленоватый ликер мелкими глотками. Впервые за много дней на грудь, на одежду, на стол не упало ни кусочка дичи, ни капли соуса, ни единой бруснички, и ни нож, ни вилка не выпали из рук, не звякнули зловеще, ударившись об стол, об пол. Не услышал я мышиного хихиканья — хоть оно и мышиное, а обидное — поваренка, охотящегося на мух с хлопушкой не увидел дымной молнии в глазах лакеев, презрения в зрачках собак, сидевших под столом в ожидании кости.

Захотелось мне упасть на колени, прочитать сто раз молитву во здравие, пропеть на весь луг сто литаний, чтобы возблагодарить себя за первую победу над своими руками, над неловкостью крестьянской, мужиковатостью, везде, а особенно за столом, заметной. Сколько раз мне говорили деды, бабки, бродячие торговцы: если сумеешь, браток, не посрамиться за столом у вельможи, ищи своих предков среди лучших родов, ройся от зари дотемна в гербовниках, в книгах, затерявшихся во время войн, покрытых пылью, пропахших дымом пожаров, пожелтевших, разорванных на листочки, в которые заворачивают масло, сыр, разные деликатесы.

В книгах мне незачем было рыться, и в библиотеках ни к чему сидеть, поскольку гербом моим была коровья лепеха, растоптанная башмаком, грачиное гнездо, сброшенное с тополя ветром, гонимое по полю, пропотевшая портянка, сохнущая на заборе, пучок соломы, но вот есть я хотел научиться, чтобы за столом нельзя было распознать, что я деревенщина, неумеха, которого только-только прогнали со своего пира собаки, который шарит по мискам, по тарелкам неотмытыми от навоза руками, рвет на куски жареного цыпленка, выуживает вареники покрупнее. А за столом сидеть трудней, чем обходиться с барышней пригожей, как снег белой, как шелк гладкой. Накрытому столу не заговоришь зубы, его не погладишь украдкой, не заманишь на реку, на луг, с ним не станцуешь. Есть за столом все равно, что беседовать с господом богом. Малейшую вину утаишь — исповедывайся снова.

Вот и не диво, что после этой, первой за много-много дней победы за столом, я лежал на лугу и утирал вспотевшее лицо рукавом рубашки. Лежал, опершись на локти, и глядел в сторону канареечного буфета, за которым клубилась голубеющая на жаре зелень и хриплые громкоговорители возвещали, что вечером состоится гулянье. Я подумал, что, пожалуй, схожу на это гулянье, постою в сторонке, погляжу, как городской люд отплясывает оберек, кружится, голова в перманенте, по танцплощадке, топчется на мысочках возле согласного на все тела. Я даже потянулся рукой к карману — проверить, на месте ли сложенный пополам, широкий, как коса, свадебный нож, который недавно был сделан у кузнеца по моему заказу. Нож был на месте, лежал, друг сердечный, к бедру прижавшись, ждал первого знака. Царь небесный, что бы началось на городском гулянье, когда бы вдруг над головами толпы блеснула эта стальная коса и пошла гулять по животам, по ребрам, по сутулым спинам.

Представив себе такую картину, я аж присел на пятки. Только прочитав «Отче наш», снова лег плашмя и закрыл глаза, отдыхая. После мучений за пиршественным столом даже думать ни о чем не хотелось. Я даже забыл, что не имею своего угла, что до сих пор торчу у Франуся, отмахиваясь от его вдовушки, как от назойливой мухи. Открыв глаза, заволакивающиеся туманом, я смотрел в темнеющее небо, а тело мое с широко раскинутыми руками мало-помалу врастало в пропахшую псиной землю луга. Когда я сравнялся с травой, ушел в нее целиком, вплоть до мизинца, до бородавки за ухом, то, впервые по приезде в город, подумал о себе с нежностью. Я бы не прочь был, чтобы люди, отдыхающие поблизости на подстилках, на складных стульях, скинувшие с себя все до трусов, до рубашки, шныряющие повсюду псы, подымающие лапу, лающие на молодой месяц, встающий над гостиницей, выстроенной неподалеку, мальчишки, закидывающие мяч с каждым разом все дальше, все выше, словно это упавшая на землю, никому не нужная планета, чтобы все они пробежали по мне трусцой, раздавили, втоптали в выползающий из-под травы сон. Я бы непременно поднялся, как луг после дождя, и в знак благодарности пригласил всех в ближайший буфет выпить пива.

Когда же я совсем врос в траву луга и лежал с нею вровень, снова наверх всплыли, как сестры-утопленницы, как две шляхтяночки, огромные мои ручищи. Белые, белешенькие, как мои сны о них, отмытые от въевшейся в тело глины, от железных опилок, масляных потеков, очищенные перочинным ножиком от шипов терновника, фуфырились передо мной, раскрасавицы, краше буйно разросшихся водяных лилий. А когда перестали выставляться, чваниться, когда улеглись рядышком на траву, правая рука сказала левой:

— Не на пользу нам пошла, любезная моя сестра, праздничная эта белизна разгульная, бездельная, по заграничным курортам разъезжающая, ой, не на пользу. А говорила я тебе, люба моя, ночи напролет уговаривала взяться за мотыгу, за лопату, за кирку, за вилы, поле вспахать позади дома, нагрузить полную телегу навоза, раздробить молотом камни, замесить, как тесто с мякиной, глину на кирпичи. Но ты меня не слушала, сестричка, насмехалась надо мной, дурой последней обзывала, темной деревенской бабой, не умеющей обойтись без серпа, без коровьего брюха. Вот и лежим теперь с тобой, скованные железом, отрубленные от тела. Под водой на самом дне лежим, прикидываемся кувшинками, дымом от сожженных дворцов, усадеб, позабытые, проклятые народом.

— Но ведь не запятнанные, глупая, не омужичившиеся, себе до конца верные. Впрочем, я тебя на цепи не держала, к себе не привязывала, не надевала намордника. Надо было убраться восвояси: пахать землю, обряжать лошадей, раскидывать навоз, смазывать машины, выдирать из поля камни. Уйти надо было, не ждать, пока за тобой придут, назовут белоручкой, поповной, царевной, полюбовницей боярской, на обрыв отведут, в лоб пальнут из нагана. Надо было убежать, зарыться в землю, в траву, забиться в лесную чащобу, за тиски на заводе уцепиться, ты, дура, возомнившая себя Христом, апостолом, верящая, что народ превратит в вино воду, рыбу и хлеб умножит. Бежать надо было, прихватив знамя, от кудлатого вшивого мужика, пахнущего убийством и сивухой.

— Ой, надо было, надо, сестричка моя, белоручка, лебедушка, кувшинка, от изначальных своих корней оторванная. Надо было, милая. Одна дается жизнь, одна-разъединая. А уж коли при жизни молочка не налакаешься, медку не налижешься, семечек не нащелкаешься, хлеба не порежешь вволю, то и не заметишь, что жила. Надо было бежать, сестра, ох, как надо было. Плохо нам здесь в воде, неудобно в песке, среди рыбьих морд, среди вечно курящихся водорослей. Убежим, сестра, убежим отсюда. Ухватимся за сети, за саки, за неводы. От них ссадины, зацепы, мозоли. От них черная кожа и черные ногти, знаки жизни, сестра моя милая, сестрица белая, белее, чем лилия, чем снег, чем тело Христово.

Я прислушивался к разговорам моих и не моих рук и невольно ощупывал большим пальцем мозоли, огрубелую кожу, ороговевшую, как лошадиное копыто, которое пора перетапливать на столярный клей. Не-ет, меня пока еще не затащат на реку, на берег залива, на пруд, по которому красным парусом проплывает заря и идет босиком Христос, чтобы пустить пулю в лоб, привязать на шею камень, столкнуть со вздохом облегчения, как сатанинский помет, в глубокий омут. Меня не застрелят, не прибьют, как собаку. Позволят приложиться губами к надрезанной ножом весенней березе, сосать, тиская обеими руками, коровье вымя, пить из лужи, из-подо льда, пробитого подкованным каблуком, преломить, отряхнув от золы, подовую лепешку, обмакнуть в соль, в масло и, отрывая по кусочку, есть, есть, покуда не сопрет дыханье.

Меня не застрелят, не забьют дубинками, не забросают камнями. Скорее отведут на увитое диким виноградом крыльцо, во дворцовые введут покои. Введут, бережно на престол посадят и сладчайшим, медовым голосочком скажут:

— Ендрусик, Енджей, дак ты ведь наш, родимый. Лапы у тебя как ковриги, как выволоченные из реки белые камни — два человека, только уменьшившихся, с головы до пят в трудовых мозолях. Уж ты прими, милок, власть над нами, управляй, суди-ряди по своей воле, народу любезной.

А я им так отвечу:

— Не могу, дражайшие, никак не сумею. Не пройдет и года, побелеют руки, разгладятся по-барски, сойдут с них мозоли, сойдут наросты, сами узенькие станут, тонкие, как дощечки, — хоть свирель им подавай, хоть скрипку. И в запястках истончатся, хоть их рисуй на доске, на холсте, а то и на стекле, и на ярмарке продавай, сойдут за образа святые. Нет, не могу я, никак не могу, родные, на престол взойти, управлять народом.

— Как это — не можешь? — Я от них услышу. — Ведь мы тебя просим. Дадим, что пожелаешь: огурцов соленых, квашеной капусты, хлебушка ржаного целую краюху и сала отрежем, толстый ломоть шпика. Нет, нет, браток, ты должен власть принять над нами, башкой поработать, пошевелить мозгами. Без твоих советов мы, как воск, истаем. А уж мы порадеем, позаботимся, чтобы ручки твои не стали как шелк, как белый атлас.

Сидел я на престоле неделю, сидел две, судил, рядил, мозгами шевелил, а ручки белели. Сидел месяц, а ручки хорошели. Три месяца прошли, год пролетел, ручки, как лебеди белы, хоть ножом их отхватывай, хоть серпом рубай по запястьям и в озере топи, белогвардеечек, не замаранных работой. Через год народ обещался прийти, оглядеть на свету левую и правую ручки, пощупать, погладить. А ручки-то все белее, а год-то на исходе. Царь небесный, меня аж пот прошиб, бегаю вокруг престола, хлопаю себя по ляжкам, по башке, по морде и на руки смотрю: поднесу их к свечке, погляжу и снова бегать принимаюсь. А пока я бегал, ждал народ в тревоге, он сам ко мне явился, в лице стражника моего вошел прямо в покои. Входит он в покои, шапки не снимает и спрашивает строго:

— Побелели ручки?

— Побелели, милый.

— Веревки боятся, страшатся сабли, камня?

— Ох, боятся, милый, ох же и страшатся.

— Отчего побелели, знаешь?

— Не было работы.

— Ладно, будет тебе работа.

И достает мой стражник из-под полы кафтана топорик неточеный, на камне не правленный, да пяток комлей березовых, дубовых, твердых, как железо, оттуда ж вынимает. И кладет все это около престола с такими словами:

— Народ тебе прислал комелечки эти. Расколи, попробуй. А когда расколешь, кровь свою согреешь, изойдешь весь потом, как мышь мокрый станешь, придет народ ночью и осмотрит руки.

С той поры в начале весны, как только полезут из земли первые росточки, народ присылает мне через стражника неточеный топорик. А иной раз наковальню, пилу, молот. Что я пожелаю. Спустя три дня, спустя неделю, тихонько ступая березовыми лаптями, приходит народ, подносит к свету мои руки, оглядывает, ощупывает, гладит. И, став передо мною, так речет:

— Черны твои руки, тверды, как копыто. Хорошо ты нами правишь, брат, справедливо. А мы-то думали — стыдно сказать, милок, какие у нас были мысли. Бесчестные, глупые, подлые, вот какие. А выходит дело, править-то потяжелее, нежели луг косить, бить молотом по наковальне. Уж ты не вини нас, брат, прости неразумных.

Разговорились, разболтались мои руки в этом полусне, полуяви. Я прислушивался, и мне казалось, это два тряпочных клоуна из детского кукольного театра. Впрочем, они и вправду несколько лет подряд выступали в нашем театрике, где обычно играли разбойника Мадея, медведя, забравшегося на пасеку, волка, листающего книгу, выкликающего из нее одну за другой овечек. Оно и не диво, что теперь, на лугу, по привычке распустили языки и уже затевали ссору, наскакивали друг на дружку. Покуда не подворачивалась им девчонка, лежащая на сене, продрогшая в ожидании под яблонькой в саду, вздыхающая сквозь сон на чердаке дома. Тогда они переставали ссориться, перебирались в согласии на девичье тело, гладили, ласкали, чтобы ему от их ласк спать, любить захотелось.

Прислушивался я к болтовне своих любушек, глядел из-под полуопущенных век, как они сидят, развалясь, на престоле, разгуливают по дворцовым покоям, правят, белеют, когда вдруг на них упала тень. Я подумал, какой-нибудь пацан загнал сюда мяч или прохожий на минутку приостановился, услышав, что я сам с собой разговариваю. Однако тень с меня не сползала. Встревожившись, я приподнялся на локте. В двух шагах от моей головы сидела на корточках девушка. Не успел я привстать, она сказала:

— Ну и ковриги, боже. Кто испек такие, от кого подарок? И говоришь ты с ними, словно они не руки, а живые твари. А может, и впрямь человечки? Если человечки, как ты их тогда величаешь?

— Правую звать Сабой, а левая — Марыська.

— Саба — королева, а левая кто ж, милый?

— Не только королева. Пророчица тоже. Когда обольстит меня Саба, а потом сама же обманет, я ухожу к Марыське. Марыська — деваха простая, покладистая, без отказу. Всегда приголубит, утешит.

— Ничего не скажешь, любишь жить удобно, да и сам не промах.

— С девкой переспишь, лучше дело пойдет, глядишь.

— А с кем — с Сабой иль с Марыськой?

— Они меня гонят, этим я приелся. Мне бы кого другого, незнакомого встретить.

— На что, дружок, намекаешь?

— Сама догадайся, подружка.

— А разрешишь погладить?

— Это кого ж, голубка?

— Сабу и Марыську.

— Гладь, коли тебе охота.

И девушка подняла мои руки, лежащие на траве, к себе на колени, на подол положила. Пробежала по ним тонкими пальцами, поискала под мозолями линии на ладони. А не найдя, сказала:

— Потерялись, вижу, как в поле, как в степи бескрайней, все твои дорожки. И та, что ведет к Сабе, и та, что к Марыське. Не найти их тебе, хоть ищи со свечкой, хоть сокола пускай вдогонку.

— Ничего, найдутся. Через месячишко. Возле тебя, голубка.

— Это почему же?

— Саба мне шепнула, Саба предсказала.

— Меня зовут Матильда. Если, конечно, хочешь, если найдешь время, если никуда не спешишь и к Марыське тебя не тянет, я возьму над тобою власть. Не пугайся, милый. Только на денечек.

— Я не из пугливых.

— Что ж, пошли тогда, пивка выпьем.

— Выпьем пивка и на гулянье.

— Хорошо, согласна.

6

Приворковал я себе голубку городскую, накуковал белокожую, пшеничную, сдобную. Вот уже несколько дней с ней, с Матильдой, встречаюсь. Гуляю по городу, прохаживаюсь по главным улицам, захожу на рыночную площадь. По пригороду слоняюсь, чтобы меня увидели Франусь и сидящая в садике вдовушка. Уезжаю за город, там легче выговориться, там как будто травы помогают. Но она, голубка моя, Матильда, больше всего любит город, а в городе — костелы. По ее словам выходит, что каждый костел имеет своего бога, своих кошек, бездомных собак, воров, убийц, безумцев. «Любит, и на здоровье, — как говаривал мой папаша. — Бить не надо, может, у самой пропадет охота». Ну, и сидим мы на скамьях в самых темных, самых дальних углах костелов, где нас не видно и не слышно. Держимся за руки, прижавшись друг к дружке, остываем в холодке от жары и пота. И ждем, ждем. Не деревенских баб, конечно, этих всегда полно — с корзинами на горбу, с узлами, стоят перед алтарем на коленях, молятся вслух, причитают. И не пенсионеров не вдов в черных платьях, трясущихся старушонок в шляпках с вуалью, перебирающих целыми часами сладкий горошек четок.

Мы сидим, а вернее, почти лежим в полумраке и ждем, пока закончится служба, умолкнет орган, погаснут свечи, захлопнутся со стуком дверцы исповедален. Тогда приходит он. Проскальзывает в боковую, по-грачиному скрипящую калитку, крадется на цыпочках вдоль стены, пока не наткнется в темноте на колонну, на нишу, из которой забрали в починку святого, на задвинутый в угол старый сундук со свечами. Оттуда он оглядывает весь костел, а когда убедится, что перед алтарями, на скамьях, под хорами и на хорах нет ни души, подходит к исповедальне, заглядывает внутрь, шарит по ней руками, пытается стать на колени, перекреститься, исповедаться хочет.

Но только закусывает губу и скулит, и скулит, будто в нем сидит дворняга. С этой немолчно скулящей в его нутре дворнягой, старающейся выбраться из навозной ямы, выскользнуть из веревочной петли, к которой привязан камень, бежит мелкими шажками к алтарю, где останавливается против ковчега со святыми дарами. Примеривается: кажется, сейчас упадет ниц, будет плакать, биться головой о ступеньки. Но, словно о чем-то вдруг вспомнив, бросается прочь от алтаря, идет к очередной исповедальне, встает на колени и что-то говорит, говорит, обращаясь к оглохшей решетке.

Он приходит. В костеле, душном от погасших свечей, затхлой пыли, тронутых молью литургийных одеяний, немытого женского тела, срезанных цветов, становится еще темнее. Матильда пытается проникнуть в меня, просочиться струйкой молока, опутать облачком дыма. А когда ей это не удается, вонзает в меня ногти до живого мяса, выламывает из суставов пальцы. В ушах звенит от неустанного ее гуденья:

— Это он. Видал? Это он. Тот самый, что убил, разрубил топором, тесаком, расчленил секирой. Потом вынес в газете, в портфеле, в пакетах от фруктов, чтобы бросить в глиняный карьер, в реку. Это он. Клянусь тебе. Уже много лет каждый день в один и тот же час приходит он в этот костел, стоит у алтаря, преклоняет перед исповедальней колени.

Вот уже неделю мы ходим в этот костел и в другие, сидим на скамьях, прячемся в темных углах. Охотимся, как говорит Матильда, выслеживаем зверя. Костел становится волчьей ямой. Бог — железным капканом. Зверя, бродящего до полудня по городу, подсаживающегося к играющим в шахматы над рекой старичкам, к резвящимся в парках детям, тянет на запах ладана, догорающих громниц, дерева, источенного короедами. Он подходит к волчьей яме, прикрытой ивовой плетенкой, присыпанной листьями, к заваленным ветками капканам. Сует туда лапу, скулит от боли, воет или мечется в утыканной острыми колышками яме. Тогда Матильда встает со скамьи и тихонько подходит к зверю. Наклоняется над ним и спрашивает шепотом, слышным во всех углах костела:

— Вор?

— Насильник?

— Убийца?

Еще минуту назад погруженный в тишину костел, до самой пресвитерии закапанный воском, окуренный молитвой, начинает гудеть от торопливых шагов, иногда от плача, изредка от проклятий. Порой попавший в западню зверь пытается броситься на Матильду с кулаками. Тогда я в своем темном углу с шумом встаю со скамейки. Этого достаточно, чтобы он выкарабкался из волчьей ямы, вырвался из западни или вместе с капканом бросился вон из костела.

Случалось несколько раз, что он — часто это бывала она — не старался убежать от меня, от Матильды, а, упав на колени, обнимал наши ноги, прижимался к нам и глухо плакал. «Люди, — говорил, — люди, выньте из меня этого бешеного пса, утопите, прибейте. Грызет он меня, кусает, поедом ест ночами. Приведите ко мне ксендза, приведите бога или добейте. Вот он, нож, у меня в кармане, обушок вот, в платок завернут. Смилуйтесь, люди. Свиньи во мне роются, хряки и свиноматки, копытами топчут». Тут уж мы удирали, из цепких рук вырывались. И на улице, бледные от страха, обещали себе, что никогда больше не будем играть в охоту.

Но проходило два-три дня, и Матильда снова тащила меня в костел. Там, прижав к скамье, принуждала к ласкам, к страшным проклятьям, чтобы вытравить из меня серафима, небесного сына. Однажды, когда мы были за городом, в лугах, она велела мне поймать мышь и лягушку. Завернула их в платок и положила в сумку. Когда мы вошли в костел, заставила меня придушенную мышь и живую лягушку кинуть в кропильницу. Будто бы молясь, стоя на коленях, мы смотрели, как прихожане опускают кончики пальцев в святую воду, как вскрикивают, увидев, что из кропильницы выскакивает лягушка, а по воде плавает белым брюшком вверх утопленница-мышка.

— Рука у тебя, Ендрусь, отсохнет, окаменеет. На твоих глазах окаменеет. Но сможешь на старости лет куска хлеба удержать, кружки молока и внука по льняной головенке не погладишь. А он подойдет к тебе, покачнется на кривых ножках и спросит сладким, медовым голосочком: «А откуда у вас, дедусь, палочка эта, откуда камушек, а зачем, а почему?» — спросит. А ты ему ответишь: «Ой, внучек, золотце мое, знал бы ты, как я хотел освободиться, как старался избавиться от серафима, небесного сына».

А часто мы сидели в костеле, и нам не хотелось играть в эти игры: ни охотиться, ни освобождаться от серафима. Тесно обнявшись, мы, ни о чем не думая, осматривали, один за другим, витражи. Бывало, что с грохотом распахивались двери и в костел вваливалась свадьба. Матильда прижималась ко мне всем телом и шептала на ухо, чуть ли не пела:

— Ты женишься на мне, женишься, правда? И фату мне купишь, и платье до пят, и миртовый веночек. К алтарю поведешь и исповедуешься, признаешься, что бросил в святую воду лягушку, утопил в кропильнице мышку. А я тебе рожу сына и дочку. На траве рожу, при сальной свече, как в деревне, своими руками вынянчу, выкормлю из соски. А когда подрастет малыш, начнет ходить и говорить станет, ты ему поймаешь лягушку и мышь и в костел отведешь, отнесешь, чтобы он их там в кропильницу бросил, чтобы раньше, чем отец, освободился.

Никак не мог я ее остановить, успокоить. Она говорила и говорила без умолку, пыталась молиться, петь давно забытые песни. Я изо всех сил держал ее за руки, чтобы она не вскочила со скамьи, как это сделала однажды, не подбежала к невесте, не бросилась перед ней на колени и не начала молиться святой Магдалине, в смертном грехе живущей, которой не дано ничьих ног обмыть — косы острижены, помазание не дано совершить — на святом елее изжарены картофельные оладьи и пальцы не перецеловать — губы изъедены раком. Силой стащил я ее со скамьи, повел, крепко ухватив за кроличий загривок. Она обалдело шла со мной рядом, что-то бормотала вполголоса, пела. Успокоилась только за городом. Мы лежали в чистом поле, на краю рахитичного замусоренного лесочка, по щиколотку заваленного газетами, консервными банками, осколками винных и водочных бутылок. Лежали на этой свалке, глядели до черноты в глазах на солнце и вдруг, когда мне начинало казаться, что Матильда давно уже забыла о костеле, она приподымалась на локтях и спрашивала:

— Почему ты не охотился сегодня?

— Не на кого было.

— Как это — не на кого? Неужто не видел?

— Что-то не заметил.

— Поглядел бы на меня.

— А я глядел, глядел, голубка.

— Как на девушку небось.

— А как еще на тебя смотреть прикажешь?

— Как на тех, что украдкой в костел заходят.

Я подумал, что Матильда шутит, по своему обыкновению насмехается надо мною. Опрокинул ее на спину, и покатились мы с ней по траве, по хрустящим газетам — аж до обглоданной козами березовой рощи. На минутку она оттаяла и, как вчера, как позавчера, не помня себя, целовала меня, миловала, губами исходила всего — от корней волос до кончиков пальцев. Но когда я попытался расстегнуть ей блузку, затащить поглубже в лесок, что было силы от себя оттолкнула.

— Я не шутила, милый. Почему ты не стал на меня охотиться? Неужели не видел, как я проскальзываю тайком в калитку, крадусь вдоль стены, возле каждой исповедальни преклоняю колени, лежу, распростершись, перед алтарем и молюсь, молюсь жарко, до испарины, покуда слова не рассыплются в прах и не одеревенеют губы? Ох, Ендрусь, почему ты не подошел ко мне сегодня, вчера, позавчера, не спросил ни о чем? Я б не стала, как они, убегать, не падала б на колени, не скулила собакой. Я бы тебя затащила в исповедальню, втолкнула внутрь, чтобы покаяться перед тобой во всем, что меня мучит. Ты такой деревенски чистый, по-коровьи, по-луговому невинный, маленький мой ксендз новопосвященный, новопомазанный, словно под венец ведомый на первое богослужение. Положил бы ты мне на голову руки, поцеловал в лоб, в незрячие глаза, чтоб изгнать из них все виденья.

— Что ж, я могу и поохотиться за тобой, и исповедать.

— Поохоться, печаль моя весенняя. Исповедуй. Прямо сейчас. Прямо здесь, любимый.

— Но ведь это не костел.

— Для меня костел, замусоренный, повседневный. Исповедуй меня в этом костеле.

— Украла?

— Да ты что, ясное дело, украла.

— Спала с кем попало во грязи, ради телесной услады?

— А как же иначе.

— Изменила, быть может, тоже?

— Не болтай чепуху, конечно, изменила. Как другие, как всякая баба. Если не на деле, то хотя бы в мыслях.

— Убила? Надеюсь, не скажешь, что убила?

— Задушила, убила, разрубила на куски этими самыми руками. Первый раз, когда мне было семь лет. Отец принес чижика в клетке — дочке в подарок, чтобы пел перед первым причастием, напоминал о небе. Чижик целыми часами свистел, чирикал, перепрыгивал с колышка на колышек, напоминая о лесистых предгорьях. Я добралась до него, подставив стремянку, вытащила из клетки и задушила. Плакала, ревела, словно с меня сдирали кожу, а сама все сжимала кулачок, пока он не перестал чирикать, шевелиться, пока весь до единого перышка не замер. И, обозлясь, что это пернатое, теперь недвижное, мокрое от слез, ничего больше не поет, не стучит ножкой, не разевает клюва, разрезала его портновскими ножницами на части и выбросила в унитаз. Опухшая от слез, обалдевшая, спустила воду, а когда в ванной стало тихо, упала на колени и молилась, молилась, пока не пришли папа с мамой.

Спустя несколько лет я убила хомяка, задушила так же, как чижика. Выманила листиком салата на середину комнаты из выстланной шарфиком корзинки. А когда он сидел на задних лапках на турецком ковре посреди единственного в тот день островка солнечного света, сжала руки. Плакала, заходилась от плача и душила это попискивающее существо, пока оно не замерло, не распрямило кривых лапок с мышиными коготками, не затихло. Задушив, разрубила кухонным ножом, которым у нас рубили мясо, завернула в газету, в страницу с некрологами, с объявлениями о панихидах, и бросила в мусорный ящик.

В прошлом году я задушила шелковым шнуром от халата свою собаку. Купленную мне несколько лет назад таксу, выкормленную из соски, избалованную всеми в доме. Согнала ее хитростью с соломенной подстилки, выманила из собачьего сна о мозговой кости, кормила шоколадными конфетами, пока она не вскочила мне на колени. Тогда я зажала ее между бедер и душила, дюйм за дюймом, миллиметр за миллиметром, пока она не перестала скулить, метаться, сучить лапами, пока ее выпученные глаза не заволоклись туманом. Задушив, обсыпала цветами, побрызгала духами, завернула в вышитую скатерть, отнесла на реку, привязала камень и кинула в коду. А месяц назад, перед тем, как познакомилась с тобой…

— Что месяц назад?

— Месяц назад, миленький, ровно месяц назад я сделала то же самое (ох, не убегай, Ендрусь, не бойся), хотела то же самое сделать со своим женихом. Но он вырвался из моих рук, убежал, как ты сейчас, и больше не появлялся ни в нашем доме, ни в одном из тех костелов, где мы с ним каждый день сидели, охотились, глядели на свадебные кортежи, подвенечные платья, венки, охапки белых цветов, срезанных ножницами, секатором, в руках у невесты.

Во время этой исповеди Матильда незаметно приближалась ко мне, подползала на коленях, на четвереньках, выдергивала горстями траву, осыпала меня сорванными с березок листочками. А когда совсем приблизилась, обняла меня, оплела своими руками и покатила по каменистому склону. Когда мы с ней вместе скатились к подножью холма, когда, наткнувшись на сосну, остановились, она вскарабкалась на меня и, усевшись верхом, крепко сдавила ляжками, выглядывающими из-под высоко задравшегося платья, когда же я застонал, сомкнула длинные пальцы на моей шее, на вертком, как мышь, адамовом яблоке. Когда я начинал задыхаться, синел, хрипел, когда глаза мои затягивало бельмами, Матильда ослабляла хватку и говорила:

— Задыхаешься, Ендрусь, синеешь. Не проглотил ты той мыши, брошенной в кропильницу, той лягушки, квакающей, выскакивающей из святой воды. И никогда уже не проглотишь, и не выплюнешь, разве что с последним вздохом.

После чего слезала с меня, слетала, словно пушинка, и, белее извести, белей ближних, обгрызенных козами березок, раздевалась донага. И любила меня, любила. Царь небесный, как она меня любила. В любви этой, не замечающей, что по лесочку бродят люди, что трудовой день помахивает косой в хлебах на соседнем поле, я забывал о недавней ее исповеди, о том, как мы сидели в костелах, бросали в святую воду дохлую мышь, корявую жабу. Костелом, исповедью было ее девичье тело, вечно ищущее, неодолимое.

В первый раз мы любились за чижика. Певучая была эта любовь, как говорила Матильда, сверх меры крылатая, щебетливая. Второй раз — за таксу. Ох, и жаркая была любовь. Как в Содоме, как в Гоморре, когда плавится соль, металл обращается в прах и кость высыхает в щепку, целиком, до мозга чернеет. А в третий раз мы любились за хомяка. Любовью зерновой, травяной, подземной — всего понемножку там было. И была еще четвертая любовь. Поисковая, как ее называла Матильда, ради суженого. Потому что мы себя в этой любви неспешно, пальчик за пальцем искали, до самых сумерек, до августовской росы, упадающей на березки, на сохлую траву, на стекло и газеты.

А любя меня так после исповеди, крепко обнимая, Матильда стрекотала, не закрывая рта, и плакала, и смеялась тоненько, как умеют смеяться только очень молодые девушки, входящие нагишом в июльскую реку, застигнутые за разглядываньем наливающихся молоком грудей, крутого живота, ожидающего разрешения от бремени:

— Ты бы меня так не любил, мальчик, не ласкал, если б я не убила, не задушила этими руками, не разрубила на части. Нет, не любил бы, Ендрусь. Убежал бы от меня, в костеле оставил или избил до полусмерти, как в деревне умеют. Все вы одинаковы. Вам и глядеть на нас не очень-то хочется, я уж не говорю, поцеловать, обнять в потемках, когда мы хорошие, добрые, похожие на людей. И ты бы меня не любил, не ласкал, если б не охотился со мной в костелах, не бросил в кропильницу мышь с лягушкой. Это ж ты вместе со мной задушил чижика, удавил хомяка, разрубил на куски собаку. Слышишь, как они чирикают, попискивают, скулят? Слышишь, милый?

«Рассказывай сказки, — отзывалось во мне. — Жди, пока я поверю, посинею от страха. Рассказывай, пой, скули громче собаки. Все бабы так говорят, когда им хорошо, когда в облапившем их мужике костный мозг тает. И ты так заговорила из-за меня, из-за того, что в любви я забываю, кто я и откуда родом. Хорошо, хоть одно ты по-бабьи выдумала, по-мышиному родила на свет. Охоты эти, ожидания грешные подле самого бога, в зияющей у него в боку ране».

Эти охоты в костеле, это вечное копание в себе довели меня до того, что когда я прихожу домой, разбитый от любви, искусанный, как бешеная собака, с налившимися кровью глазами, с губами, как черные вишни, как ягоды терновника, и не застаю Франуся, одну только пьяненькую вдовушку, ползающую на четвереньках по комнате, разыскивающую бриллиантовое колье, то спустя час сам на себя начинаю охотиться. Вытаскиваю из памяти задушенных щенят, утопленных кошек, подстреленных из рогатки воробьев, голубей с подрезанными крыльями, мышей с выжженными раскаленной докрасна проволочкой бусинками-глазами, хомяков, барахтающихся в навозной яме, полуживых грачей, вынутых из гнезда, повешенных на жерди в осыпающейся кукурузе, в саду, где под деревьями бродят клуши с цыплятами, филинов, пойманных в самый полдень на старой мельнице, удавленных тайком на кладбище, прибитых гвоздем к дверям деревенской колдуньи, собак, сцепившихся в любовной схватке, не умеющих разделиться и даже не пытающихся лаять, только глядящих жалобно, покорно сносящих пытку, будь то палка, ушат помоев или ведро навозной жижи. От этих воспоминаний, помимо мыслей всплывающих, поднимающихся со дна моей душонки, из топкой ее трясины, словно дым от брошенного в костер свежего помета, меня не бросало в дрожь и запоздалых слез я не лил. Только после этих охот все чаще появлялась в памяти, а бывали дни, что и в комнате, у стола, у окна, на улице, моя мать, высохшая как мощи, до полусмерти избитая пьяным отцом, убегающая к своим родителям, ночующая в овинах, на чердаках, а иной раз и в чистом поле.

Заслонялась матушка голыми руками, ситечком, решетом, подойником, пресвятой богородицей, молитвой, литанией от отцовского кнута, кожаного ремня, выдернутой из хомута постромки, вожжей, хворостины, выломанной из вязанки. Но не плакала, не кричала на все поле, прилепившееся на краю леса, на весь выгон, где разгуливают гуси, куры, с карканьем летают вороны, на весь двор, заваленный соломой, сеном и сечкой, откуда можно услышать, как у соседа хлопают, закрываясь, окна и двери. Не кричала, не каталась по земле, по траве от боли, не вырывала волос из тонких, как мышиные хвостики, косиц, чтобы не срамить семью, подрастающих ребят, родителей, свекра со свекровью. Лишь тогда она начинала причитать, голосить, выть истошно, когда я к ней подходил, когда пытался стереть слезы, пот с изукрашенного синяками лица, осушить подбитые глаза, погладить красные рубцы от кнута на спине, иссеченные хворостиной ноги. Отталкивала меня руками, по локоть обвалянными в муке, облепленными замешанным на хлеб тестом, только что окунавшимися в дежу, в квашню, в ушат с помоями, в ведро, в котором мнут для кур, для свиней картошку.

Этот образ я отгонял от себя всеми силами души, всей своей кровью. Разлеплял пальцами смыкающиеся после любовных утех веки, чтобы не видеть этой, безостановочно из меня выплывающей, картины. Как пес прижимал к голове уши, напрягался, чтобы усилить шум крови и не слышать постоянных сетований, ропота, жалоб. А когда я справлялся с образом матери, когда картина эта таяла в весенних полях, в саду, между строеньями, являлась Матильда. Тягучей, как мед, воркотней, прилипчивостью бабьей вызволяла из меня собаку, лошадь, затаившуюся в лещине кукушку. И радовалась, как дитя, хлопала в ладоши, вскрикивала, если прибывало петухов, поющих на ивовом плетне, телят, хлебающих из подойника молоко, больше становилось мокрых лугов, кос, без роздыху гуляющих по траве, пашен.

— Ендрусь, — говорила Матильда, — ты меня всему этому обучишь, а я наизусть запомню. Из кроны дерева вынешь скворца и положишь возле моего слова «скворец», пока еще не оперенного, пустого, чтобы оно засвистало. Из полевого гнезда принесешь жаворонка и впустишь в мою о нем память тех времен, когда я была маленькая и бегала по полю, чтобы память по-весеннему запела. Сделай так, чтобы сквозь мои слова прошмыгнул, пролетел стрелой мокрый от росы заяц, заплакал, как ребенок, в зубах у собаки, чтобы отозвалась перепелка, вечно теряющая свои колокольчики в жите.

А если захочешь, Ендрусь, если такова будет твоя воля, твоя прихоть, я перестану мыться. Целыми неделями не буду купаться, чтобы тебе припомнилась деревня, мужики, взопревшие на уборке хлеба, девушки твои, сгребающие сено, таскающие из лесу полные ведра черники, полные кувшины воды из колодцев с журавлями. Шевельни только пальцем, и я отпущу волосы до колен, заплету косы, чтобы ты мог этими косами меня по груди хлестать, бить по лицу, стегать по спине. Туфель не обую с весны до первого снега, рубашки не надену, разве что дерюжную, волосяную. Сорву с себя, выброшу за окно шелковые трусики, лифчик, чтобы тебе не трудиться, меня раздевая, чтобы, едва ты приблизишься, едва прикоснешься, почуешь охоту, я сразу вся, целиком, была твоею, как там, на овечьем руне, на заливном лугу, на ржаной стерне бывали твоими твердые, словно шрапнель, словно бронзовый колокол, деревенские девки. В росистой траве буду купаться, умываться в цветущем жите, в июльской реке, несущей к морю образ хлеба, в озере, пахнущем дымом от погаснувших в нем молний.

Когда я пытался ее успокоить, зажимал ладонью не закрывающийся ни на мгновенье рот, она обзывала меня барским сынком, белолицым ксендзом, мещанским отродьем. Ей даже на ум не пришло, в голове не мелькнуло, какой елей пролила она своей болтовней на мою душу. Уже на седьмой день после гулянья на городском лугу она пришла в костел в просторном ситцевом платье, расписанном мальвовыми цветами, в турецком, завязанном под подбородком платке, с красными лентами в куцых косичках. Показала мне обломанные, обтертые о стену, отмытые от лака ногти, потрескавшиеся, не тронутые помадой губы, веки, не подведенные зеленым карандашом. А когда мы вышли, а вернее, выбежали с пылающими щеками после очередной охоты из костела и отправились за город, чтобы любиться там до полночи, сбросила с ног туфли. Шла по городу босиком, шлепала по не высохшим после вчерашнего дождя лужам, в конский помет вступала. А когда люди оглядывались нам вслед, приостанавливались, задирала выше колен платье, пела на деревенский лад мои припевки. Но уже через несколько сот метров, едва мы добрались до предместья, шипела от боли, потому что солнце в тот день палило нещадно и мостовая была раскалена зноем. Выйдя из города, мы сразу же сели у дороги, чтобы осмотреть ее ступни, сплошь покрытые волдырями, наливающимися пасокой, синеющими от крови.

С трудом мы дотащились до нашей рощицы, устланной газетами, до поросшего березками пригорка. На холмах, над монастырскими башнями день уже клонился к вечеру. Мы лежали в траве, и я пробегал мокрыми от росы губами по ее разбитым ступням, набухающим волдырям, успокаивал, утешал, когда она кривилась от боли. А она спрашивала, такие ли же чуткие и заботливые все деревенские парни. Лапы мои ходили по ее обнаженной груди, а она спрашивала, раздеваются ли для любви деревенские девчонки. В мужицком, холопьем своем исступленье я заставлял ее скулить, стонать от сытости телесной, сдирать с меня ногтями потемневшую кожу, а она спрашивала, почему столько деревенских парней идут в монастыри, становятся ксендзами.

Я не знал, почему они идут в ксендзы, почему, уезжая из деревни на фурманках, везут с собой в сундучках святые образа, отчего замыкаются за железными воротами, за каменными стенами. Я их не спрашивал, как и они не спрашивали меня, почему я бегаю по всем свадьбам, гулянкам, пляшу до седьмого пота, подпеваю басам, целуюсь в каждом леске, под каждою ивой. Я даже не знал, почему встречаюсь с Матильдой, хожу по костелам, приношу мышей и лягушек, бросаю их в святую воду. Может, знала бы моя мать, если б не сидела сейчас у печки, не ломала сушняк на растопку, не пела молитвы. Если б она оглянулась, наверное бы нас увидала и прокляла, а может, уговорила бы обвенчаться, посоветовала сыграть свадьбу.

Гасли огни на холмах, над монастырской стеной. Темнело. Я выносил на руках Матильду из-под мокрых от росы березок, спускался, скатывался по травянистым склонам. А когда руки у меня немели, сажал ее на закорки. Несколько раз в темноте мы натыкались на парочки, возвращающиеся в город. Они вскрикивали от страха и убегали, словно на них внезапно нападал лес, щедро одетый листвой, чудом оживший. Мы потихоньку спускались с холма. Матильда, ухватившись за мой чуб, мурлыкала себе под нос деревенские припевки, которым от меня научилась. Но случалось, у меня не было охоты тащить ее на закорках, срамиться перед незнакомыми людьми, катящими мимо на велосипедах, возвращающимися с работы. Тогда я перебрасывал ее через плечо и засыпающую, с упавшими на лицо волосами, приносил к городской заставе. Одуревшие от любви, неспособные отыскать в памяти даже названия города, в который возвращались, мы садились в ночной трамвай или автобус.

7

Вдовушкин кот все чаще удирал из-под стрехи в дом, чтобы погреться возле кафельной печи. И вдовушка убегала из садика, а с нею и смородовое вино в дымчатых бутылях. Садик, как в деревне, кишмя кишел падалицами, червивым ранетом, золотился листьями, петрушечьей ботвой, помидорами. Дело явно шло к осени, а я все еще ютился в одной комнатушке с Франеком. От него я, правда, отгораживался руками, ото дня ко дню становившимися все белее, гладкостью в обхождении, но вот от деревни, вытекающей из Франека через все поры, щели, через мужицкие ухватки, не мог отгородиться. У меня башка кругом шла от сохнущей на сентябрьском солнце отавы, в глазах стоял золотой туман от выламываемых с треском кукурузных початков, которые бабы таскали охапками, в венки сплетали, от вьющегося по тычкам гороха, связываемого в косы, от обмолачиваемой цепами, толченной в ступе гречихи.

Мы сидели друг против друга, а вернее, полулежали, он на кушетке, я на сплетенной из окоренного ивняка качалке, и слушали, как поет вдовушка, прихлебывая смородовое вино после каждого куплета, как она бродит по комнате в растоптанных туфлях, в засаленном халате, со свернутой газетой охотясь на громадных мух, величиной с татарскую лошадь. Когда же из распахнутого настежь окна, выходящего в садик, сильней начинало тянуть гнильным запахом листьев, скошенной травы, преющей в кучках, Франусь оживлялся, вставал с кушетки, подходил ко мне и, задевая носком башмака мои вытянутые на середину комнаты ноги, говорил:

— Чуешь, как пахнет богом? Он там, в табаке, в яблоках, в сотах, вырезаемых деревянным ножом над кадушкой, чуешь, брат? Я-то чую и вижу, как он не может отбиться деревянными руками от пчел, залезающих в его раны, от ос, жалящих его в голову, пораненную терновым венцом, от слепней и лошадиных оводов, садящихся на его перебитые ноги.

Конечно, я чуял, да и как тут было не чуять, когда сам недавно убежал от отцовского кулака, но ни за что бы в этом не признался, хоть бы меня сажали на кол, четвертовали, колесовали, четверкой лошадей разрывали на части. И прикидывался, будто не слышу, как Франек ноет, ворчит, слова мусолит. Глядел на него из-под смеженных век, притворялся, что засыпаю. А он и внимания не обращал, снова ко мне подходил, клал руки на плечи и, тряханув, говорил:

— Не спи, не смей спать, черт бы тебя побрал. Скажи что-нибудь, поговори со мною. Там кобыла жеребится, корова телится, крольчихи котятся. Помоги, теперь все помогают, потяни за постромку, привязанную детенышу к копытцам, сотри слизь пучком сена, промой залепленные гноем, последом, залитые родовыми водами глазенки, дунь в задний проход, чтобы он задышал, поднялся на ножки, брыкнулся.

Я отмахивался от него, от отела, окота, вставал с качалки, кулаками дубасил его по башке, бил наотмашь по щекам, аж зубы стучали, но он даже ни разу не заскулил, не взвизгнул и не защищался, не старался дать сдачи. Только ходил, все быстрей да быстрей, по комнате, заложив за спину руки, выбрасывая вперед колени, задевая деревянные стулья, пиная расшатанный стол, на котором дребезжали грязные тарелки, бутылки от пива, недопитая поллитровка. Шагал взад-вперед неуклюже, косолапо, растрепанный, в расшнурованных, заляпанных известью, цементом, краской башмачищах, в которых ходил на работу. Я глядел на него и все острее чувствовал жалость, которая всегда приходит на смену какой бы она ни была ненависти, донимающей хуже больного зуба, отрыгивающейся заплесневелым сыром. Глядел, и захотелось мне встать, обнять его, подвести к открытому окну, утешить. Но я только крепче смежал веки, уползал в себя и начинал говорить, не раскрывая рта, не подымая указательного пальца:

— Разбогател ты, фраер, безголовый балбес, разбогател в городе, разбогател, ничего не скажешь. Садануть бы молотком по твоей тупой башке и окунуть в навозную жижу, чтобы выбить из тебя мазилу-бабника, бабника-мазилу. Малюй, рисуй на здоровье бледные розочки, золотистые астры, расписывай городской небосвод серебряными звездочками размером с клопов, ползающих по стенам, только оставь меня в покое со своим медвяным Христом, с отавой, с отелом.

Я мог бы говорить и до утра. На одном моем слове нарастала тысяча Франековых слов. Нарастала, ложилась поверху скошенной травой, взрезанной землею. По вспаханному полю шли бороны, подпрыгивал культиватор. Ползла сеялка, либо мужик, повязав через плечо кусок полотна, шагал с утра до вечера следом за ветром, зачерпывая полными горстями зерно, кидая его в землю. В этого сеятеля, во Франуся, вперившего в него слезящиеся зенки, я швырял снятый с ноги замшевый полуботинок. Только тогда прекращался извечный сев, закрывались уста земли, смыкались ее детородные органы, успокаивался Франусь, присаживался к столу, чтобы отхлебнуть прямо из бутылки, закусить ломтиком копченой грудинки.

Все равно, думал я, сейчас он встанет из-за стола, бросится на пол, обнимет его руками, вонзит в доски, поскольку нет рядом поля, ногти, вцепится толстыми пальцами и задрожит в соитии, как бывало когда-то в начале осени, когда мы пасли коров, запускали змеев и, насадив на соломинки, подбрасывали жужжащих слепней в густой от паутины воздух. Рожать, плодить неустанно хотелось этому норовистому бычку, кровь в нем скисала, застаивалась от безделья, семя бросалось в мозг, мутило мужицкий рассудок. Погонять бы его, что ли, как жеребчика на веревке, взад-вперед, разогреть до седьмого поту, чтобы только пофыркивал, может, успокоился бы тогда, сел в уголке, уронил промеж колен голову, хоть на минутку задумался.

Бывали дни, когда в нашей комнате вместо каждодневности холопьей появлялась вдовушкина усадьба, утопающая в плакучих ивах, в березах, осветляющих воздух, в чертополохе, серая от мужиков в косоворотках, со смаком пропускающих между пальцев босых ног рыхлую землю, шмыгающих носом, лузгающих подсолнухи, тыквенные семечки, сплевывающих вместе с шелухой горечь крапивных щей, испеченной из смолотой коры лепешки. Захмелевший Франусь, пошатываясь, подходил к стене, снимал уланскую саблю с кистями, проводил по острию большим пальцем, проверял, наточена ли, и с колена, с полуприсяди, со всего роста, приподнявшись на стременах, рубил сплеча, сражался за эту усадьбу, с конницей противника бился.

Ох, и летели тогда вместе с сыплющимися из-за окна осенними листьями казацкие буйные головы, отрубленные руки, ржали раненые кони, волокли за собой в стременах посеченных, пронзенных насквозь — так, что загробный мир, темный страх становились видны — смуглолицых удальцов, вскормленных арбузами да пшеничными булками. Слетали малиновые папахи, и степные вороны устраивали в них гнезда, а мыши их грызли, выстилали шелком свои норки. Он же, Франусь, умывшись после сраженья, искупавшись в вынесенной под яблоньку лохани, закутавшись в халат, купленный позавчера в поселковом магазине, сидел, развалясь на лавке, сбитой из березовых поленьев, угревшись у вдовушкиного бока, выуживая прямо руками вареники из большой миски, слизывая масло с локтей, с запястий, с пальцев.

Не мог я наглядеться на Франуся-улана, досыта не мог налюбоваться. Так и хотелось самому подцепить лапой вареник, попробовать, каков он на вкус после битвы. В последнюю минуту я одумывался, напоминая себе, что мои руки, несмотря на леченье глицерином, несмотря на резиновые перчатки, еще не совсем избавились от зацепов, ссадин, трудовых мозолей. Однако, когда Франусь запевал песню, я подхватывал, вставал с качалки, брал у него из рук саблю и пробовал резать ею грудинку, накалывать на острие кусочки, чтобы не остаться голодным.

Частенько после этих схваток прибегала к нам вдовушка, приносила смородовое вино, четвертинку разбавленного спирта, поллитровку с красной наклейкой. И хмельной наш отдых, полусонный, едва отмытый от крови, от ружейной пальбы, мельканья сабель, сменялся явью. Бросались друг другу в объятия: он, Франусь, улан припоздалый, и она, длиннокосая красотка, хозяйка усадьбы, будто только вышедшая из мальвового садочка. Бросались друг другу в объятия, обжимались, как будто меня и не было рядом. Тогда я выходил из комнаты в садик, потому что на горки мне идти не хотелось, а в рощу и подавно. Я бродил по саду по щиколотку в листьях, вспоминал, а верней, смаковал вчерашние наши с Матильдой утехи и прислушивался невольно, как в комнате повизгивает эта парочка, жалуется, скулит, катается по ковру, по полу.

Однако чаще всего Франусь возвращался к Тоське. Мучил меня целыми часами, целыми осенними вечерами, упрашивая, чтобы я ей написал, вывел красивыми буквами такое же письмо, как несколько лет назад, когда с моей помощью они познакомились на гминном празднике, спознались в бывшем помещичьем саду, полюбились в лесочке.

— Напиши, голубчик, напиши, что тебе стоит. Я тебе пива принесу целый ящик, цыпленка зажарю, башмаки неделю буду чистить, ноги вымою в дубовой воде, чтоб не потели, только напиши. Жить без нее не могу. Не могу, сам видишь. Совсем голову потерял, к вдовушке подкатываюсь зачем-то, в постель к ней лезу, душу свою гублю, смертный грех на себя принимаю. Поколачиваю бедную бабу, кулакам даю волю, мучаю и тело и душу. А все из-за нее, из-за Тоськи. Пусть бы на один денек приехала, на часок заглянула. Чтобы я прикоснуться к ней мог, прижаться, пощупать, облапить, расцеловать, ущипнуть, где надо, — тогда все пройдет, точно рукой снимет, как если через плечо горсть семян кинешь, в колодец с лягушками плюнешь.

Напиши, Ендрусь, не заставляй себя просить, не позволяй ползать перед тобой на коленях, целовать тебе руки и ноги, молиться, словно богоматери ченстоховской. Напиши, золотой. У меня руки огрубели от извести, от штукатурки, пальцы распухли: ручки в них ни за какие сокровища не удержишь. А даже если б и удержал, если бы поднатужился, собрался, стиснул зубы, мозги свои шевелиться заставил, приневолил, я бы от натуги скорее язык себе отгрыз, нежели письмо составил. Одни пакости понаписал бы на всех страницах — что ни строчка, то пакость, мерзости хуже баб, поругавшихся в поле, задирающих юбки, чтобы показать друг дружке, всему белу свету немытую свою срамоту, солнышко, годами не видавшее речки.

А Тоське нужно писать атласно, шелково, на кленовом листе, на калиновом, чтобы ее не обидеть, не задеть, не оттолкнуть, против себя не настроить. Ей по нутру такое письмо, как твое. Дрожит она от твоих слов, всем телом дрожит и душой девичьей. Дрожит, я знаю: когда она мне твои письма читала, на ней, как на норовистой кобылке, вся кожа ходуном ходила и губы прыгали, а внутри соловей пел, ворковала горлица. И после такого чтения я мог с ней делать, что только вздумаю. Даже тяжести моих рук, шарящих по ее телу, она не замечала, как замечали другие девушки, которым ты от моего имени не писал, которых не улещивал загодя ровными, одна в одну, буквами. Так и брызжет из написанного тобой благородство, светозарность апостольская, поневоле забудешь навечно и навоз, и корову, и пахоту.

Напиши ты ей от меня, присядь на часок к столу, подумай и напиши, напиши, напиши. Длинное напиши письмо, живое, чтобы она не слова увидела, а душу мою вопиющую, разрываемую клещами раскаленными, искромсанную серпом, ножом изрезанную. Я тебе житья не дам, коли не напишешь, замучаю болтовней, заговорю насмерть. Не хочешь меня пожалеть, сжалься хотя бы над вдовушкой. Чем она виновата, что я по ночам прихожу к ней с кулаками, как мой родитель, дергаю за волосы, таскаю туда-сюда по комнате, руки заставляю целовать, ноги в резиновых сапогах, тяжелых от грязи и кладочного раствора. Я ведь не Христос, не архангел Гавриил и даже не викарий, я всего лишь недавний батрак, деревенщина, у которого до сих пор перед глазами маячит опрастывающийся жеребчик. Правда, и она не дева Мария, но, как-никак, дворянка, потерявшая поместье, и ей тоже причитается уваженье, доброе слово, выношенное под сердцем.

Так мне докучал Франусь и час, и два; наконец я делал вид, что просыпаюсь. Открыв глаза, слезал с качалки, подходил к сундучку, где держал свои вещи, и вынимал писчую бумагу. Приносил из шкафчика одеколон, развернув на столе листок, разглаживал аккуратно, брызгал одеколоном, брал перо и прикидывался, будто начинаю писать. Франусь останавливался у меня за спиной, дрожа всем телом, покрякивая от волнения, от нетерпения. Тогда я откладывал перо, складывал вчетверо бумагу и говорил ему:

— Диктуй. Выплюнь из себя все гадости, высморкай нежности. А я запишу, все запишу, до единого слова, как будто грехи перед святой исповедью, как если бы писал завещание. Пусть увидит твоя красавица, каков ты есть, мурло, червь навозный, пусть читает дни и ночи напролет, пусть полежит на твоем письме в саду под деревьями. Не трусь, не скули у меня над ухом, как пес в капкане, хорек в ящике, утыканном гвоздями, лиса в проволочной петле, — диктуй лучше. Она не обидится, не помрет, даже не сомлеет и не вскрикнет, как будто ночью ее настиг оборотень и стал, прокусив шею, высасывать зазывную девичью кровь. Она не лучше тебя, такая же похотливая, так же потом исходит от ласк, забывает о воскресных, прихваченных на сеновал варениках.

Франусь бросался на меня с кулаками, бил куда ни попадя, дергал за волосы.

— Ах, ты, сукин сын, — приговаривал, — паныч гладкий, заморыш, городская гнида, позабывшая, что сидишь на мужицкой башке, пьешь мужицкую кровушку. Изувечу, убью, морду кулаками расквашу так, что ни родная мать, ни Матильда твоя тебя не узнает, если не напишешь письма. Ты у меня его выплюнешь, отхаркнешь, не сходя с места, вместе со всеми зубами, с кровью, которую я выпущу из тебя по капле.

А когда я отстранял его своею лапой, когда подымался из-за стола, он подходил ко мне то слева, то справа на полусогнутых, а бывало, что и на локтях подползал, подбирался поближе к ногам, в замшевые штиблеты обутым, норовя их обнять, обцеловать, задобрить. Я гладил его кудлатую башку, колючие вихры, вытирал рукавом глаза, гноящиеся от слез и от водки, усаживал возле себя и снова делал вид, что собираюсь писать. А потом говорил, откладывая ручку:

— Слушай, Франусь, давай поиграем. Ничего возвышенного мне в голову не приходит. Давай, поиграем, что ли? Может, после игры слова обозначатся яснее, осветятся изнутри, обомнутся, засахарятся — мне же надо, чтоб они аккуратные, напевные, всевидящие, всеговорящие были. Ты здесь такого наплел, столько гадостей наговорил за вечер, что они и меня обморочили и против воли на бумагу лезут. Набиваются в каждую строчку. Воняют, расползаются, как гниль, как навоз, как тухлая селедка. Давай сначала поиграем, а потом возьмемся за письмо, чистые, как если бы выкупались в речке, пробежались под грозой, приняли причастие.

— Ни за что на свете я с тобой не буду играть. Ни за что на свете. Болвана ты из меня строишь, недотепу, дурачка, который знай себе глядит на колья в плетне — не зацветут ли, не пустят ли зеленые побеги.

— Как хочешь, голубок, как хочешь. Не будет игры, и письма не будет. И Тоська не приедет. А у ней там доллары сундук распирают, на деревьях вместо листьев высыпают по весне. И кольца золотые позванивают на всех пальцах, и недавно прикупленная землица обращается в прах от тоски по бороне, по плугу, по подошвам твоих ног, на нее не ступивших. Подумай только: лежишь ты себе в осеннем саду, клонящемся долу от яблок, полеживаешь в свое удовольствие, яблочки на тебя падают, медовые груши сыплются, а ты р-раз! — и то лапой по кольцам, по долларам, а то по Тоськиному гладкому телу, на первый зов откликающемуся, затейливому-презатейливому: хоть оно у нее хрупкое, фарфоровое, а все на месте, все как положено. Лежишь себе, любезное тело поглаживаешь, ласкаешь как бы нехотя, а в поле за тебя другие работают, другие и луг косят, зерно в амбар свозят, молотят, ссыпают в закрома, везут на мельницу, ватрушки пекут, в сад в корзинке приносят, чтобы ты от них по кусочку отщипывал, подносил ко рту двумя пальцами.

Я кидал на стол перо, завинчивал чернильницу, складывал бумагу, чтобы спрятать ее обратно в сундучок. Тогда Франусь, сорвав со стены саблю, бросался на меня, привстав на цыпочки, и я видел: сейчас он рассечет меня надвое, снесет напрочь мою горячую от раздумыванья, от мечтаний, от отливающих золотом волос голову. Я бил наотмашь по его загорелой морде, пинал ногой в пах, и он падал на ковер, скрючившись от боли. Я вынимал из глиняной вазы астры, привядшие розы и выливал на его дымящуюся от мыслей о Тоське, от водки и пива башку застоялую воду, пахнущую осенней сонливостью, тленьем, гниеньем. Он вставал с пола, отряхивался, как дворняга, обмывал голову под краном, вытирал рубашкой, плюхался тяжело на кушетку, сплевывал и, уткнувшись лбом в колени, шипел сквозь зубы:

— Ладно, черт с тобою. Начинай, сволочь.

— Звать-то как парня? — спрашивал я.

— Франусь, благодетель.

— А где он родился?

— Где ж ему родиться, паныч, как не в хате.

— Смерд, холоп, значит. Зверь, хоть и с человеком схожий?

— Конечное дело, паныч. Душонка-то в нем никакая: мякинная, серая от навоза.

— Так его и убить не грех, пристрелить, как бездомного пса, не зазорно?

— Стреляли уже в меня, из двустволок палили, будто в дикого зверя. Однако увернулся, в чащобе следы запутал.

— А кого он превыше всех чтит, кого прославляет?

— Вестимо, Ендруся, всем панам пана; его одного чтит душой и сердцем, его уваженьем дарит, ему служит верой и правдой.

— А в кого Франусь верит?

— В единого бога и в рай небесный, а еще в Ендруся, который ему предводитель промеж язычников и промеж кметов. В такую он, Франусь бедный, троицу верит.

— А родина у него есть, отчизна?

— Откуда взяться отчизне, коли он о ней и не слышал. Значит, покудова нету. Земли у него нет, понимаешь, какая уж тут отчизна.

— А если была б землица?

— Все равно он бы славил и чтил душою и сердцем паныча Ендруся, который для него и отчизна, и все остальное всегда и вовеки, аминь, на земле и в небе.

— Молодец твой Франусь, скажи ему, пусть придет, поцелует руку.

И Франусь бухался на колени, заползал под стол, лаял, скулил, блеял, чирикал. А когда целовал мои руки, урчал от счастья, пускал слюну, задирал то правую, то левую ногу, как будто на радостях поливал каждый кустик чертополоха, куст смородины, яблоневый черенок в пору цветенья, желтый цветок осота. Я гладил его по голове, успокаивал, совал в зубы ломтик грудинки, подавал кусочек хлеба с сахаром. И в конце концов сажал от себя подальше, чтобы не слышать, как он смердит, как портит воздух зловонной отрыжкой чесноком да луком, чтобы не расцарапывал меня в кровь своими когтями. Усаживал на пол, рюмочку подносил, угощал сигаретой, милостиво разрешал закурить, глядеть мне в глаза умильно. А когда он насмотрелся всласть, натешился моим видом, моей добротою, когда помолился мне, словно ожившему, сошедшему с иконы святому, я снова обратился к нему с такими словами:

— Может, он нам после обеда, после трубочки, после рюмки ликера, чтобы лучше варил желудок, чтоб приятней вздремнулось, расскажет какую-нибудь хватающую за душу историю, поплачется, изольет свое горькое, как полынь, горе.

— Ой, и поплачется, паныч, и пожалится, порасскажет о жизни своей, о горькой доле, никогда сладости не знавшей. Потому что родился он, когда народ жил в нужде и горе, в неволе телесной и душевной. В деревне он родился, в нищей деревеньке, под межой, на стерне: деревенскую бабу так прихватило на господском лугу, в поле, что ей невмочь было добежать, долететь до дому, повалиться на сено, сунуть в рот пестик, впиться в него зубами. Она и легла прямо там, где полола, дергала, подрезала серпом сорняки. Там он и родился, а лежал дома в деревянном корытце, в бочке из-под капусты, съеденной подчистую, на сене, на соломе, на связке гороховин. А когда мать шла на панщину, когда уходила из дома, она подтягивала корытце на веревках к самому потолку, к подперемычному брусу, чтобы малец ненароком не выпал. Так он и лежал часами, глядя на бревенчатый потолок, по которому ползали огромные мухи, грязнили беленные известью балки, жужжали. А на этих мух, отливающих зеленью, голубоватых от лазанья по навозу, по лужам, по дохлым кошкам, охотились громадные пауки-крестовики, охотились, не целясь, как панычи, взращенные в барских усадьбах, не знающие, куда себя девать, чем занять время. Смотрел он на все это и сосал, сосал намоченную в сладкой воде тряпицу, а когда не было сахара, сосал на руке или на ноге палец. Потому как тогда еще был из себя мяконький и мог без труда свернуться в клубочек.

Ну, а потом он вышел из этих деревянных зыбок и встал на ножки, однако не очень твердо, тянул мальчонку к земле раздутый от картошки, от капусты животик. Но он, будто и не было этого пуза, набитого картошкой да постной капустой, этой нужды крапивной, лебедовой, рос себе и рос, покуда не смог пойти на выгон, где гомонили гусята, бродили коровы, рылись в земле свиньи. А оттуда пошел дальше, к волам в помещичий хлев, в бараки, где жили батраки. Там и гнул спину, с солнышком вставая, за лесок солнышко провожая, пока не пришла в те края Польша, народная отчизна, одетая по-деревенски: в сапогах, в соломенной шляпе, и не вынула его, не вытащила, как щенка, из-под этих волов господских, из глиняных мазанок батрацких. И он прозрел, как прозревают после слепости великой, вековечной. И с той поры ему хорошо стало, потому что сидит он в городе у вдовушки и думает о Тоське, только о ней мечтает. И лишь об одном просит: чтобы письмо написал за него Ендрусь, его паныч, как эта самая отчизна возле него сидящий.

И снова льнул ко мне, на колени падал, плакал, лил горячие слезы на мои, с каждым днем становившиеся все белее руки. Я отталкивал его, отбивался от его нежностей, но еще никому не удавалось отделаться от крестьянских благодарений, восхвалений, поясных поклонов, целования ручек: ни ксендзу в ризнице, ни войту в гминном правлении, ни помещику, дремлющему под гудящей от пчел липой, ни старосте, отрезающему от щуки куски помягче, отхлебывающему из стаканчика, кидающему легавой пирожные, шоколадки. А то и позволял Франусю припадать к моим коленям, не вырывал рук, когда он подносил их к губам, от которых разило чесноком и луком, сивухой и пивом. Только похлопывал его по широкой спине, прижимал к себе осторожно, чтоб не помять накрахмаленную белую рубашку, надетую утром перед свиданьем с Матильдой, с городом, капля за каплей проникающим в мои жилы. Однако к столу я его пока не подпускал, за письмо не брался, а говорил ему так:

— Может, он нам после ужина расскажет что-нибудь забавное. Смешные истории, побасенки, нескладушки — они чем хороши: пищеварительный сок скорей попадает в желудок, и ночью не будет мучить съеденная вечером пулярка, телятина, бифштекс, заячье седло, тушенное в сметане. И легкое вино так не ударяет в голову, и не чувствуется тяжесть красного вина, густого от солнца, от идущего из земли сиянья, от бычьей крови, питающей каменистую почву.

— Уж и не знаю, чего рассказывать, паныч Ендрусь. Что бы такое придумать смешное, полезное для пищеварительных соков, угодное полному желудку? Может, рассказать, как стреляли, точно в фазанов, в мужичков, с утра сидящих на иве?

— Давай про мужичков, сидящих на иве.

— Значится, так оно было, любезный паныч Ендрусь. Давненько, конечно, однако ж не настолько, чтобы не припомнить, не склепать байки. Была в округе нашей великая охота. Кто только ни приехал — изблизка, издалека. Без счету разных панов в санях прикатило, устеленных дохою, мягкою овчиной. Наш пан гостей принял, накормил досыта, напоил араком, коньяком да ромом. После, напоивши, посажал всех в сани и развез по лесу, под елками поставил. И начали гости немедля в том лесу палить из фузей в зверя. Одначе то не зверь был, а только мужичишки, одетые зверями. Настреляли паны изрядно того зверя не зверя, погрузили в сани, привезли в усадьбу. Потрошить берутся, вырезать яички, чтобы мясо кабаргой не пропахло, кишки выпускают, сдирают шкуру, глядят, а из-под шкур-то вылазят мужичишки, целы да здоровы, потому как заряжены фузеи были не пулей, не крупной дробью, а порохом мелким и меленькой дробишкой, чуть поболе проса.

Как пошли тут мужики на снегу плясать, да петь, да покрикивать, как пошли панов подбрасывать до небес, белых от инея, от выпавшего оными днями великого снега. Ох, и смеху было, визгу, не одну бутылку распили на радостях, заедая рубцами, бигосом, печенкой, лакомствами с господской кухни. А поевши, выпив, согревшись у очага, снова отправились гурьбой на охоту. Теперича на птицу: стрелять куропаток, тетеревов, фазанов. Эта охота была придумана еще похлеще, нежели охота на зверя в темном лесу, едва проглядывающем из-под снега, заиндевелом от тревоги.

Птицы не на поле сидели, не под межой, не в зарослях ивняка, боярышника, терна, а на ивах, вмерзших в ручей корявой своей ногой, огрубелой от мороза, разбухшей от боли, и оттуда раздавался писк, щебетанье, оттуда птичье братство зазывало охотников разными голосами. Конечное дело, стали паны палить из одностволок, из двустволок, из штуцеров в этот писк, в щебетанье птичье. А птицы — большие, безмерно разросшиеся — шлепались одна за одной в снег, как перезрелые паданцы, ломали перья, замирали, роняя предсмертный помет. Подходили паны к поломанным перьям, раздробленным махалкам, расплющенным хвостам, распростертым крыльям, чтобы приторочить добычу к поясу, сунуть в кожаную сумку. Однако никак им это не удавалось, потому что из-под перьев, из-под махалок, сочащихся кровью, высовывались головы кметов, закоченевшие на морозе руки, ноги, обутые в одни лишь березовые лапти. Ох, и смеху было, когда птицы эти поднялись со снега, встали на снежном настиле, замахали руками, обряженными в птичьи перья, закудахтали курами, запели петухами, куропатками зазвенели: «Подь сюда, подь сюда с берестянкой, а не то яйца мои достанут, а не то мое поле, а не то мою зорю косой сомнут и цыпляток моих косой спугнут». Но не забрали у них яйца, не спугнули цыпляток. Паны, они не такие. Еще по гульдену подкинули, дали по четвертинке на брата.

Одного только мальчонку, почти совсем еще ребеночка, горемыку, бедняжку, подстрелили ненароком. Видать, кто-то попутал пулю с мелкой дробью, с порохом. Но никто об нем в общем веселье не пожалел, никто над ним не причитал, не плакал. Да и как тут было плакать, когда слезы на морозе, час от часу крепчавшем, вмиг замерзали, это раз, а, во-вторых, родители мальчоночки получили за него, за его невинную душеньку, тотчас ангелом над снегами вспорхнувшую, корову с усадебного двора да морг засеянного пшеницей поля. Ну, они сразу панам в ножки и бросились и создателя, пав ничком на снег, возблагодарили за то счастье, что с рассветом к ним пожаловало, на господских санях прикатило.

Когда Франусь закончил свой рассказ, я плеснул в его стакан водки и влил сивуху ему в глотку, запрокинув назад голову. Он встряхнулся, как кот, вдруг увидавший за овином призрак короля Попеля[22], и прижался губами к моим рукам, стал их обцеловывать.

— Ну, успокойся, успокойся, горемыка, бедняжечка, — сказал я и поднял его с полу, подвел к кушетке, усадил. А сам тем временем, вытерев об штаны руки, расслабив пальцы, начал писать письмо. Писал я его вслух, чтобы Франусь не подходил ко мне, не стоял за спиной, не сопел и, главное, не смердел козлятиной, кобылятиной, псиной.

— Люба моя, милушка, — говорил я и писал одновременно, а Франусь подголашивал, повторял, как солдат присягу, — люба моя, свет моих очей, пресвятая дева, денно и нощно перед глазами души моей стоящая. Тоскливо мне без тебя; до мозга костей, до глубины души тоска-печаль изъела. Когда же ты ко мне придешь, когда приедешь: я ведь всякую минуту к коленям твоим припадаю, к рукам, ко всему, что возлюбил, запомнил навсегда, навеки. Как святой образ в процессии, ты ежеденно передо мной являешься, и я иду следом за этим образом, не сводя с него глаз, ничего не чувствуя, не понимая. Люди надо мной насмехаются, локтями толкают, а мне все нипочем, я иду за твоим образом и шел бы за ним, хоть бы передо мной встала вода, широко разлившаяся, река, скованная льдом, но вся в прорубях, так что ноги негде поставить — на дно пойдешь, не оглянешься, хоть бы по всем лесам протянулась колючая проволока, пулеметы строчили, артиллерия стреляла простая и ракетная. Не сплю я из-за тебя по ночам, ни есть не могу, ни пить. Высох весь, захирел, истаял до того, что от меня ничего не осталось, кожа ходуном ходит, как на псе, бог знает за какой добычей часами гоняющем. Так о тебе думаю, что всякий хлеб, даже самый белый, в моих устах в ежа обращается, а вода — в пористый камень, что в день поминовения кое-кто кладет на могилы.

Снится мне по нескольку раз в ночь, что я тебя на руках ношу, бегаю с тобой над рекой, по лугам, по лесу. И, видать, так оно и есть на самом деле, потому что утром, когда встаю, руки у меня не сгибаются в локтях и такие тяжелые, такие тяжелые, как два ведра, два кувшина с водою: я их к лицу, к голове не могу поднести, чтоб побриться, расчесать гребешком волосы. А когда я малярничаю, ты мне являешься на всех стенах, на потолках: я с лестницы несколько раз чуть не свалился, чудом не сломал позвоночника. А когда молюсь в костеле, в соборе, вижу тебя в алтаре среди горящих свечей, на хоругвях, переносных алтариках, на картинах, где нарисованы королевские дочери, придворные красавицы в легких одеждах. Ты для моих глаз краше, чем они, нежнее, словно в тебе капля за каплей сочится золотистый мед, малиновый сок, заря вечерняя и утренняя зорька. Так ты ко мне являешься, моя ненаглядная. И душа моя, вся в синяках, рвется к тебе, молится. Неустанно тебе клянется в верности, в вечной любви без памяти, обещает носить на руках, на коленях за тобой следовать, как во время храмовых праздников, в святых процессиях, как паломник ко святым местам за божьей милостью.

Так что приезжай ко мне, моя милушка, исцелованная в каждой буковке, обласканная в каждой точечке, словно это твои веснушки солнечные. Не дай мне угаснуть, зачахнуть, истаять с тоски — как-никак я не свечка, а твой дружок из плоти и крови, обожающий тебя, выше небес превозносящий Франусь.

8

Тоська не приехала. И на письмо не ответила. Франусь приуныл еще больше, ушел в себя, как барсук в нору, и не показывался даже по воскресеньям, даже по большим праздникам. Все сильнее тянуло его к бутылке, прямо-таки вовнутрь затягивало, я даже несколько раз, приняв его за пустую флягу, чуть не разбил купленной на толкучке тростью из красного дерева с латунным набалдашником. Теперь мне без труда удавалось в послеобеденную пору часами играть с ним в «Пана и хама». Я пользовался этой возможностью, понимая, что, когда съеду от него, другого такого недотепу найти будет нелегко. Еще я втянул в эту игру вдовушку: заброшенная Франеком, она теперь докучала ему больше, чем мне. Лишь изредка Франусь просыпался во время этих забав и нападал на нас неожиданно, как оголодавший медведь, вылезший весной из берлоги. Тогда по комнате начинала летать разная утварь, разбивались вдребезги стекла в окнах, заткнутых перед грядущей зимой ватой.

Я по-прежнему холил руки, учился красиво есть за столом. Однажды я захотел проверить, каких добился успехов, и купил индюшку, которую вдовушка зажарила и, разрезав, подала на стол к обеду. Я ел, откинувшись назад, распрямив спину, точно мне к позвоночнику привязали дубинку, прижав к бокам локти, подцепив вилкой разрезанную на кусочки птицу. Вдовушка просто нахвалиться не могла. Говорила:

— А пан Ендрусь у нас, словно графский сын, аккуратно ест, ни на минуту не забудется, не возьмет чересчур большой кусок, не станет его пропихивать пальцем в узенькое, не привычное к еде горлышко.

Я проглотил эту похвалу вместе с последним куском индюшки, покраснел и отложил влажные от пота вилку и нож на тарелку. Они тихонечко звякнули по фарфору, привезенному из вдовушкиной усадьбы в устланной сеном корзине. До сегодняшнего дня мне слышится этот звук — будто в воздухе оборвалась невидимая струна. Я решил, что до тех пор буду упражняться в еде, покуда не научусь откладывать вилку и нож так, чтобы и собака ухом не повела, не уловила никакого звука.

Даже Франусь, который из-за отсутствия вестей от Тоськи ходил как потерянный, за столом следил за собой. Не чавкал, не хлюпал носом, не растопыривал во всю ширь локти. Еще я заметил, что последние недели он употребляет меньше деревенских слов, перестал шепелявить, вставлять свои любимые «вестимо, оченно, сучий потрох, халява». Однажды даже, впервые с тех пор, как я у него поселился, постирал носки и повесил сушить на шпильках, воткнутых между изразцами печи. И себя немного привел в порядок, подстригся по моде и даже купил новый костюм. Пытался его носить так же, как я, чтобы костюм казался не хомутом, неумело сшитым дратвой, а кожей, в которой родился и которая ходит на тебе, повинуясь каждому знаку, каждому приказанию мышц.

Однажды, когда Франусь был на работе, а вдовушка вышла к соседке, я еще раз пересчитал свои сбережения, накопленные за многие годы. Порядком было истрачено на еду, на три костюма, несколько рубашек, шерстяное пальто, сшитое по мерке, полуботинки, однако еще добрых полсотни тысчонок гнездились на дне сундучка. Я собрал их все, сложил аккуратно и положил на сберкнижку. Понимая, что работать пойду не скоро. Правда, Франусь тянул меня к себе, звал вместе с ним белить потолки в квартирах, растирать краски, размешивать гипс и известь. Вначале я даже об этом подумывал, но, когда вспомнил его рассказы про расписанные розочками да звездочками стены в поселке, оккупированном всей этой деревенщиной, которая не так давно поудирала из-под соломенных крыш, размножилась, как вши, расплодилась, как мыши, у меня всякая охота пропала: бог с ними, с этими заработками, новыми знакомствами, случайными ласками, подружками, от которых разит прогорклым маслом, смальцем со шкварками, с луком, гороховым супом с грудинкой. Я решил, что лучше поработаю над собой, избавлюсь от деревенских изъянов, незаметных с первого взгляда, вросших в кожу, сидящих под ней, как клещи.

Тогда же я выбрался в дальний костел, стоящий почти за городом, обычно даже по праздничным и воскресным дням пустовавший. Сонно в нем было, неприютно, словно господь бог его обошел стороной, разве что бог — это и мышь-полевка, и галка, склевывающая со скамеек крошки, и крыса, изувеченная кошачьими когтями, отлеживающаяся посреди солнечного пятна на каменных плитах пола, в ризнице, и воробей с выдранным хвостом, черный от сажи. Впервые я отправился туда один, без Матильды, чтобы помолиться, а вернее, посутяжничать с богом. Ибо заметил, что временами во мне еще сами собой поются псалмы, коляды, богородичные песни, припевки луговые и полевые, из-под серпа и косы, мокрые от росы, от моросящего без передышки дождя, заваленные снегом, схваченные морозом, льдом, тоненьким, как предсмертный вздох. Никак я не мог справиться с ними. Словно у них был собственный рот, вольный язык, свои ноты, расписанные на невидимых, подвешенных прямо к небесам нитях: пели и пели во мне, хотя я не раскрывал рта и о них не думал. Нередко частица моего существа отправлялась на гулянки, где пела разухабистые частушки, лихо отплясывала все подряд: обереки, польки. Другая частица рядилась в тура, черта, ангела со звездой и ходила от хаты к хате по рыхлому снегу, по скрипучему морозцу, по скованной льдом замирающей речке, колядовала, пугала девок, бодала, щипала куда придется, тискала по углам, подбиралась к губам, к сладости, запрятанной в лифчик.

Я стоял на коленях перед алтарем, где кровоточил прибитый к кресту невзрачный Христос, и говорил ему:

— Забери себе эти нескладные, наспех склепанные песни, вынь их из меня, из моей головы, из памяти, из сновидений. Напрасно ты их на меня напускаешь, травишь меня ими напрасно. Не искушай, прошу, видениями коляд, гулянок, престольных праздников, полей, белых от спелого жита, весенних лугов, согревающихся под неглубокой, широко разлившейся водой, родящей лягушачью икру, пиявок, калужницу и белую, тягучую, как скисшее молоко, обвивающееся вокруг деревянной ложки, траву.

Не вернусь я туда, не приду, не обниму за шею ни корову, ни лошадь, не подсоблю, хоть бы подыхали, котящейся овце, щенящейся суке. Не нужна мне твоя милость, пропахшая чесноковой колбасой, зельцем, прогорклым маслом, заплесневелым сыром, протухшей деревенской колбасой с кашей, яйцом-болтуном, из которого от прикосновения вечности вылупится разве что дьявольское отродье. Когда-нибудь я тебе из всего этого выстрою часовню, не на одно распятие пожертвую, крест поставлю, только вынь это все из моей памяти.

Почему ты, пребывающий во всех алтарях, в придорожных часовнях, на крестах в лесу, насылаешь на меня свои коляды, соломенные закуты, выстланные сеном ясли? Почему тело твое рассыпается надо мной и во мне ватрушкой, облаткой, почему пробивает меня насквозь коровьим рогом, лягает в пах жеребячьим, телячьим копытцем? Почему появляется на свет на окрестных лугах гусенком, утенком, цыпленком, белыми сережками вербы, легким пухом, вылезающими после дождя червями, сорокой, клюющей попискивающее яичко, раздавленного сапогом щенка, недобитого котенка в навозной куче?

А еще, точно этого тебе мало, насылаешь на меня образ блудного сына. Каждую ночь я разгуливаю в его шкуре, в его лохмотьях, пасу свиней, похрюкиваю вместе с ними, рою землю, выкапываю дождевых червей, а потом брожу вокруг нашей деревни, ползу на брюхе по заиндевелому лугу к своему дому, подхожу к самому порогу, где стоит мой родитель и усмехается легонько, и приподымает то одну, то другую ногу, вроде сталкивает мне с крыльца корочку хлеба, кроличью шкурку на онучи, а на самом деле испускает смрадный дух, палит, как из мортиры, в утренний воздух.

Зачем тебе нужно напускать на меня образ моей матери, которую я вижу ежедневно, когда бы ни вышел в город, в каждой деревенской бабе с узелком на спине, с плетеными корзинами в натруженных, вывернутых из суставов, длинных, до самой земли, руках, закутанной в платок, в полушалок, вытирающей верхом ладони часто моргающие, слезящиеся от ветра глаза? Смотрят прямо в меня и сквозь меня ее непросыхающие зеницы. Цепляются за меня ее руки, пахнущие кислым молоком, истертые пеньковой и шерстяной ниткой, вытягиваемой из клубка, из вечности, потрескавшиеся до живого мяса, не раз облитые горячим воском, растопленной смолой, живицей, сочащейся из июльской ели.

Они меня подымали, заворачивали в полушалок, сажали на закорки, несли по засыпанному снегом лесу, запихивали под юбку, когда молнии одна за другой ударяли в подпертый тычками горох, растущий за домом, чтобы лучше уродился, чтобы множились без счету стручки; они меня вытаскивали из собачьей конуры, из разлитой в саду навозной жижи, из лягушачьей заводи; до рези в глазах искали у меня в голове под керосиновой лампой, несколько раз в году ставили к дверному косяку, чтобы отметить чернильным карандашом, насколько я вырос. Забери ее от меня, Христос, преврати в святое причастие, которым ты скорее, чем собой, накормишь взывающих к тебе всякое утро верующих.

Камень, исклеванный дождями, ящерица, шмыгнувшая в горячие хлеба, в запекшуюся, как коровий язык, траву, знали б вы, сколько я находился в этот костел; ох, и находился же я, ох, и намолился, напенял богу, наворотил проклятий. Мне уже начинало казаться, что столковался я с этим плаксивым Христом, принесенным сюда не иначе как деревенской старухой, что преклонил его на свою сторону, подкупил пожертвованиями, но стоило прилечь, закрыть глаза, и я снова видел мать, бредущую за мной по пятам, причитающую, жалующуюся, обхватившую руками склоненную голову, ждущую, когда я с ней заговорю, подбегу, возьму на руки и на глазах у всех зевак, собравшихся на мосту, на рынке, обниму, закружу, расцелую. Лишь когда однажды я сел в пустом доме к столу, смахнув с него сор, и среди опадающих по осени листьев намаракал письмо, выдавил с потом из тела, выманил ложью из души, вымучил из поджелудочной железы, из запеклой печенки, мать ушла, оставила меня, перестала являться мне на улицах, на лугу, на горках, за городом, куда иногда, хотя уже ударяли заморозки, мы отправлялись с Матильдой.

Тем временем Франек, потеряв надежду на приезд Тоськи, все чаще стал заговаривать о женитьбе. Он мог целыми днями неподвижно сидеть за столом, глядеть в пустую бутылку и бормотать:

— Женюсь-ка я, пожалуй. Не на вдове, однако. Не в тех она годах, привяла малость, да и пьет, но жениться женюсь, беспременно. Что ты на это скажешь, Ендрусь? Говорю тебе, женюсь. Первую встречную девчонку зацеплю, все как есть выложу, на колени кинусь, упрошу, умолю, замучаю молитвами, литаниями, горькими жалобами, уговорю, чтобы за меня вышла, приглядывала за домом, готовила, стирала, чтоб нарожала мне детей. Много детей, с полдюжины, как в деревне. Что ни год, то приплод, чтоб заполонить этот крысиный, беспородный, плодящийся, как кошка, город. Будут мои ребятишки по нему бегать в кожаных ботинках, топать по тротуарам, по паркетам в замке, аукаться в покоях, в бальных залах, кричать во все горло, распоряжаться.

Они у меня куда хочешь войдут, ворвутся большим кагалом, доберутся до масла, до мяса. Все съедят подчистую, до последней косточки, вместе с корешками, с ботвою. А подросши, вступят в должности, сядут на престолы, откуда приказы отдают, управляют. Всех обведут вокруг пальца, задобрят обещаниями, поддакиваниями, поднятием рук, батрацкой еще покорностью, смешанной с городским зазнайством, бесстыжим, наглым, ни ведающим, что такое уступчивость, стыд, скромность. И похожи на меня будут, и не похожи. Из тех же самых крупных мослов, с таким же низким лбом, упрямо торчащим вперед подбородком, с плоской башкой, в самый раз под воронье гнездо — похожи и непохожи.

А я буду сидеть на придвинутой к окну качалке и глядеть, как они подъезжают на такси, на служебных «волгах», как выходят, отряхивают от пыли костюмчики, юбочки, проходятся щеткой по туго набитым портфелям из свиной кожи, как с ними каждый в поселке здоровается, издалека спешит поклониться. Дети мои, ветки, из меня выросшие, буйно зеленеющие, выпускающие побеги сразу изо всех почек, тянущие тысячами корней соки из матушки нашей земли, плодящей королей и кметов. Научи меня, господи, землю любить по-хозяйски, и весь мир так любить, и так же с людьми обходиться.

Никогда Франек не произносил столь долгих речей; я пытался вмешаться, вставить словечко, унять его, шлепал пятерней по глазам, подернувшимся туманом, чтоб прозрел, но он говорил и говорил без умолку, будто в нем сами собой ворочались жернова, перемалывающие нашу речь, и остановить их нельзя было никакою силой.

— Женюсь я, право слово, женюсь. Еще в этом году, не поздней чем на масленицу заплачу за оглашение с амвона, а на будущий год об эту пору первенец мой запищит как котенок, закричит, что есть мочи. Я его на руках буду носить, кверху подкидывать, буду кормить, поить, пеленки стирать, чепчики, распашонки. А когда он станет на ножки, справлю ему королевскую мантию, расшитую коронами, булавами, чтобы с малых лет приучался управлять другими, заставлять других преклонять колени, чтобы привыкал поглаживать кудлатые головы, тяжелые загривки, двойные подбородки покорных ему, смиренных, норовящих согнуться в поклоне, превознести, прославить, прочитать, изжевать множеством уст за его благополучие молитву.

В тот день я Франуся и по щекам хлестал, и на колени ставил, и смородовым вином, пивом, водкой поил — ничего не помогало. Даже стоя на коленях, он не умолкал, бормотал бессвязно сквозь спиртные пары, мусолил слова, можно сказать, трещал о будущем, о семье, о детях. Впервые мне стоило труда заставить его поиграть в «Пана и хама». Вроде бы он все делал, как прежде, но уже не шепелявил, не растягивал слова, не шамкал, не жевал, как корова жвачку, а старался уподобиться мне спокойствием, степенностью, каждым движением. А что это за игра, когда двое говорят похоже, стараются друг дружку обставить, перехитрить, насквозь увидеть! Оттого я отказался от своей любимой игры и, влезши в первый и, даст бог, в последний раз во Франекову шкуру, поддержал его в этих его мыслях, в немудреных мечтах о семейной жизни. Надев привезенный из дому картуз со сломанным козырьком, в котором не раз таскал выбранные из гнезд куриные яйца, вспугнутых в жите молодых куропаток, зайчишку с поцарапанными косой пазанками, я сказал, выговаривая слова на деревенский манер:

— А как же иначе, женисси, браток, беспременно женисси и робят наплодишь, в школу определишь, на службу пристроишь, выучишь на панов. А они тебя елико возможно прославят. Одначе, как ты это делать будешь, ежели не останесси в деревне, во своясях? Небось тады не понесешь в гимназию курочку, половинку кабанчика, телячью заднюю ногу, чтобы чуток подмочь ребятишкам в ученье. Равно и со службой, с должностью мало-мальски приличной ничего у тебя не выйдет.

— Как это не подмогу? А кисть для чего, масляные краски, золоченые розочки да звезды? Тебе, брат, невдомек, как и где можно малярить. Да я своей кистью всех ребят выведу в люди, можешь не сомневаться, на службу, в школы пристрою, подсоблю в ученье.

В тот день мы только и говорили о Франусе, о его женитьбе, допоздна лишь об одном толковали. Словно мед из сот, косточки из взрезанной ножом тыквы, семечки из отрясшего позолоту с черной своей сердцевины подсолнуха смаковал я наши деревенские словечки, со всех сторон облизывал, разгрызал, жевал долго и старательно. Измызгался, выпачкался по локти, увяз по щиколотки в шелухе от тыквенных да подсолнуховых семечек, от разговоров этих покрылся лишаями, заедами, тело все горело от сыпи. Намоловший кучу чепухи язык, обложенный, спекшийся комком, как гашеная известь, едва ворочался во рту. Радостно мне было, впервые после приезда в город хотелось скулить от радости, что я породнился с Франеком, снизошел до него с высоты, с ковровой дорожки, с красного крыльца, ступил на его полевую стежку, заросшую чистотелом, гречишником, подорожником и крапивой. Пока мы с ним судачили, я скинул башмаки, снял мохеровые носки, чтобы и босыми ступнями, каждым пальцем в отдельности участвовать в разговоре. И сказал себе:

— Такой ты отныне будешь, паныч Ендрусь, такой наполовину, а то и всей своей сутью. И по морде съездишь, заставишь упасть на колени, однако же и к сердцу прижмешь легонько. Тебе-то что — ты выше, ты не такой, как этот дурень со своими мечтами, уже женатый, уже наплодивший деток в городе, по-крысиному сером, тишком приглядывающий для них теплые местечки. Он еще в клецках, в похлебке да капусте, а детей в гуляшах видит. Сам в колбасе чесночной и в крутых яичках, в варениках, политых маслом, а дети — в отбивных котлетках с морковью и свеклой. Сам в яловых сапогах, в фуфайках, в холстине, а детки в кримплене да нейлоне. Что тебе до него, голубчик, ты еще сам вволю не намечтался, не избавился от желвей на душе и на теле, еще вздрагиваешь, завидев вилку, услышав заковыристое словечко.

— Послушай, ты, холодец, — сказал я, — шкварка, похлебка, затируха, — Франусю сказал сидящему рядом. — А может, возьмем план города и обведем на нем циркулем круг, обозначим район, где искать для тебя невесту. Не отправишься же ты на поиски в центр, не станешь обходить улицы с зажженной свечой, с керосиновой лампой, заглядывая незамужним девицам в глаза, ощупывая руки, умеют ли работать, не стерлись ли еще мозоли, не пойдешь побираться, хотя бы и с колядкой, из дома в дом, от подъезда к подъезду.

Загорелся я этой идеей, загорелся и Франек. Я достал со дна сундучка измусоленный план города, разложил на столе, расправил. Франусь тем временем принес от вдовушки циркуль и линейку. Пристроив над столом лампочку без абажура, я воткнул острый кончик циркуля в середину рыночной площади, а другую ножку, с грифелем, поставил аж на широкую полосу зелени, окружающей старый город. По этой полосе и очертил циркулем круг. Внутри круга я запретил Франусю искать невесту. Я ему так сказал:

— Сюда, браток, не суйся, не трудись понапрасну. Здесь живут гладкие, с шелковой кожей, с тонкими, как у богоматери, внимающей благой вести, руками — с этими тебе не управиться. Не такой у тебя язык, чтобы с ними договориться. Ноги только себе оттопчешь, кровь зазря взбаламутишь и глаза попортишь, покуда чего добьешься. И все равно будет ни рыба, ни мясо, колченогая, с изъянами души и тела. Пока такой втолкуешь, что за штука кухонная доска, противень, скалка, кастрюля, решето или ситечко — с голоду подохнешь. Одно недоразуменье: хиленькое, тощенькое, не зад, а два зернышка, бедра — как две дощечки, с такой детей не наплодишь, хоть ты тресни, хоть уработайся насмерть.

Покончив с разъяснениями, во время которых у Франуся чуть башка не отвалилась — с таким усердием он кивал и поддакивал, я еще больше растянул циркуль и начертил второй круг, пошире. Кое-где он заходил даже за городские заставы, охватывая разбросанные там и сям виллы. Эти скопления крепостей всяческих мастеров пера и кисти, а также смычка, ученых, врачей, профессоров, торгашей, давно разбогатевших, я сразу перечеркнул чернильным карандашом. В ответ на недоуменный взгляд Франека я поспешил объяснить:

— Это все крепости и ледяные замки. А перед калиткой — нет, не цепные псы, хуже: сидят печальные белокрылые ангелы, которые помогают живущим за оградой людям водить пером по бумаге, сочинять книги, ловко мазать кистью по холсту, по картону, подбирать одна к одной птичьи ноты. Так что лучше не лезь к ним за своей телесной и душевной потребой, хоть бы тебе невесть как приперло, захотелось выть по ночам, молить о кончине.

За пределами этих двух кругов остались еще самые далекие предместья, почти смыкающиеся с пригородными деревушками. Я взял линейку и, начав от середины рыночной площади, провел на плане города к этим дальним предместьям лучи. Расстояния от середины рынка до городских застав я вычислил точно при помощи шкалы, помещенной в левом нижнем углу плана. Из тщательных расчетов получилось, что невесту Франусю надо искать на юге города. Это предместье было расположено дальше всего от центра и больше всего походило на пригородные деревни.

— Здесь будешь искать невесту, — сказал я Франеку, постукивая по треугольнику сложенным циркулем. — Здесь сплошные Тоськи, круглые да ядреные. С такою кралей только ляг: едва ее тронешь, она уже понесла, забрюхатела, уже родит тебе сына. Черешневые девки, ореховые. По одежке — городские, по разговору — городские, готовят тоже как городские, а по работе — деревенские, по бережливости, по скупости — деревня деревней, я уж не говорю про садики, где мальвы, пионы, где голубятни, денно и нощно воркующие, да штуки четыре наседки, да клетки с кроликами.

Упились мы в ту ночь на радостях, хлопали друг дружку по спине, аж гудело, за волосы дергали, валили на ковер, катали от стенки к стенке. Вдовушка, тоже пьяная, пыталась проникнуть к нам в комнату, несколько раз в одном белье вламывалась в дверь, влезала в открытое окно, но мы ее с хохотом вытолкали, через дверь поговорили по-нашенски, затянули во всю глотку свои песни, горячие от распаренного навоза, засиженные мухами, искусанные до красных бляшек блохами, усыпанные кровососами-слепнями, навозными мухами. Перелаивались, как две дворняжки, привязанные к конурам на разных концах деревни, перекрикивались, приставив ко рту сложенные трубкой ладони, словно каждый старался выудить ведром из колодца все до единой звезды, чьи-то увязшие в тине зеницы, майские вздохи, заклятья на душицу, на любисток, на сердечный корень.

А на следующий день, едва рассвело, мы сорвались с постелей и, будто огонь лизнул деревянную крышу, выскочили из домика, чтобы немедля ехать в этот, выделенный из города, треугольник. В ларьке, стоящем против нашего дома, хлопнули для куража по три пива, подозвали черный лимузин, просторный экипаж, «волгу» и поехали туда, где девушки, как откормившиеся за лето лани, покачивают ягодицами, выпячивают тяжелые груди, только и ждущие Франековых рук, беззубого рта, который будет из них сосать неукротимую силу.

Привет вам, черепица белая, красная черепица, толь, залитый смолой, посыпанный песком, доска, покрытая олифой, мансарда, прилепившаяся к дому, заслоненная шелковой занавесочкой, горшочками с миртом. И вам привет, чесночные, луковые, петрушечьи грядки, палисадники с привядшими от заморозков астрами, с подрезанными на зиму розовыми кустами, укутанными соломой. Как пущенные по следу дворняги, мы принюхивались к дымному запаху варящегося на костях, на грудинке горохового супа, картофельного супа, заправленного поджаренной на сале мукой, капустного с крупой, помидорового со сметаной. Каждой женщине, спускающейся по ступенькам с зеленого крылечка, выходящей из-за угла деревянной улочки, мы кланялись до земли, вежливо здоровались.

Нам вслед оглядывались, улыбались, как будто мы здесь родились, выросли, выпустили в небо тысячи почтальонов, трубачей, вяхирей, разбили не одно окно камнями, тряпичными мячиками, подбили не один глаз кулаками, не один зуб вышибли кастетом, не одному посчитали ножом ребра, как будто нас что ни месяц водили в наручниках по ухабистой мостовой, по сплошному грязному месиву, которое враз не перепрыгнешь, в котором гниют утопленные в рытвинах кошки, раздавленные редкими машинами собаки, как будто мы каждый день часами валялись пьяные, окостеневшие от выпитого денатурата в лужах, просыхали в лучах осеннего солнца под заборами, просили, как просят милосердия, как просят добить ножом, пивка полкружечки.

Раскатывающие на велосипедах подростки, гоняющие на мотоциклах молодые парни задевали нас на лету, в последнюю минуту отскакивая в сторону, приглядывались к нам из-под лихо сбитых на макушку картузов, зыркали быстрыми глазенками из-под низких лбов в разводах от смазочного масла. Высматривали, где у нас спрятаны ножи, отмычки, открывающие любой замок ключи, удивлялись, почему у нас под рубахами не бьются голуби, не высовывают ушей ангорские кролики. Чуть ли не в карманы к нам заглядывали, ожидая увидеть горсти сорванных с пальцев колец, свертки долларов, иностранные монеты, испробованные на зуб, не фальшивые ли. Едва не говорили нам: «Куда, брат, топаешь, почему боишься? Фараонов здесь нету, а скупщик краденого, святой отец, апостол, вечно говеющий монах, не выходящий из дома ни днем ни ночью, ждет. Зайди на пол-литра, на домашнюю колбасу, на девчонку свеженькую, только что выкупавшуюся, лежащую на диванчике, еле прикрывшую наготу, замершую в ожидании. Дай сотнягу — я с превеликим удовольствием тебя туда отведу, постою в саду, покараулю, чтоб не нагрянули отец, мать, брат, чтобы дружок ее не явился».

Походили мы так, побродили до полудня, парочку домов на примету взяли, нескольких барышень мимоходом зацепили, перекинулись словцом, уговорились встретиться вечером на танцах в ближайшем клубе. Франусь, словно в него святой дух вселился, какое-то откровение снизошло, все громче насвистывал, все больше, на деревенский манер, выпячивал вперед пузо, волочил за собою ноги. Наконец, далеко за полдень, когда на улочках между деревянных заборов, железных оград, жалконьких садиков с двумя-тремя деревцами поменьше стало девушек, торопливо пробегающих мимо с авоськами, набитыми хлебом, зеленью, откуда выглядывает завернутая в бумагу вареная колбаса, грудинка, заветренное мясо с костью, поллитровка с красной наклейкой, Франусь хлопнул пятерней себя по карману, где лежал сшитый из парусины бумажник, и пригласил меня пообедать в ближайший шалман. Мы закусили, чем бог послал, чем родная отчизна накормить распорядилась, выпили в охотку, припечатали, как водится, парой кружек портера и снова отправились бродить по улочкам.

В сумерках мы протолкались в барак, где был клуб, как положено, предъявили кому надо удостоверения молодежной организации и уселись в указанные нам кресла. Мягким теплом веяло от скрытых в полу радиаторов, из ящика орала музыка. Каждую минуту в клуб подваливали все новые и новые парни, девушки с перманентом, в коротких юбчонках, в сапогах на платформах. Тесно было, и все тесней становилось, только возле нас места пустовали. Сдвинули столики, покрыли зеленым сукном, составили рядком стулья, расселись, переговариваясь, время от времени поглядывая искоса на нас, сидящих поодаль. Немного погодя — пожалуй, я бы молитву успел прочитать — из соседней комнатки вышло несколько парней, с виду чуть постарше других, малость полинялых, седоватых, что ли, припорошенных инеем и быстротечным временем. И стали говорить речи, жаловаться, сетовать на судьбу предместья, на засилье пивных ларьков.

Мы и оглянуться не успели, как нас вытащили из нашего укромного уголка: «А вы кто такие, а почему, а откуда, расскажите, товарищи». Я встал, волосы рукой пригладил и сказал:

— Мы из деревни, издалече, некуда нам деваться, вот мы и пришли к вам за дружбой.

Народ захлопал, глаза просветлели.

— Вы из деревни, ребята, вот здорово. Ну и как там уборка, как зяблевая вспашка, посевы, расскажите нам, друзья дорогие.

Я тумаком поднял скрючившегося рядом со мной Франека. Он встал, ухватился за спинку стоящего впереди кресла, аж руки побелели, лицо налилось кровью. «Одначе, можно сказать, хорошо все. Картошку копают, свеклу копают, отправляют в город, везут куда потребно. Будет у нас сахар и к чаю, и к кофе, и для сладких пирогов, а завернет к осени, к зиме, и для подогретого пива достанет. Много сахару, целые горы. То-то нам будет сладко. Сладко и вам, которые в пригороде, сладко городским, и нам, деревенским, сладко. Еще идет посевная. Тракторы на пашнях тарахтят с рассвета, лошади, тьма лошадей на полях исходит потом, тьма людей мерзнет, чтобы посеять хлеб, чтоб урожай был хороший».

Я, чем мог, поддержал Франека, рассказал, как готовят силос из пожнивных культур, запаривают картофель, лущат горох. Нам дружно похлопали, кофе перед нами поставили, печенье, медовые пряники. Две-три девушки пододвинулись поближе, в глаза заглянули. Одна из них, здоровущая, с лентами в косах, подсела к Франеку, стала расспрашивать о доме, о поле, о домашней скотине. Он так и сыпал словами, молол какую-то чепуху насчет отела, сбивания масла, отжимания творога. С творога перешел на кур. «Яйцо, — говорил, — это начало жизни. Без яйца нету птицы, ничего без яйца нету».

Стали отодвигать стулья к стенам, сдвинули, перенесли в угол покрытые зеленым сукном столы. Завели музыкальную машину. Для нас поначалу объявили белое танго. Девицы, сидящие рядом, пригласили нас танцевать, развлекали порядка ради разговорами о колодце, о скошенном лугу, о запотелом стакане молока, вынесенном из погреба жарким полднем. Обнявшись, прижавшись друг к дружке, мы танцевали до полуночи. Время от времени кто-нибудь из полинялых юнцов, с виду почти апостолов, подходил к нам, отводил в соседнюю комнатку, где нам подносили по рюмочке, обнимали за плечи, уговаривали приходить почаще. Мы обещали, что придем непременно, в подтверждение похлопывали новых знакомых по спинам, пожимали потные руки, целовались вперекрест.

9

Утречком привезли уголь, грохоченый, ровный, орешек к орешку, свалили перед домом с подводы. По такому случаю раздавили поллитровку, а там и другая сверкнула, забулькала, запела под соленый огурчик, под нарезанную ломтями грудинку, вареную колбасу, прогорклую внутри, позеленелую, будто вот-вот пустит весенние листочки, зацветет тайно. Веселая кровяная колбаса, изо всех колбас самая дешевая, правящая бедным миром, смилуйся над нами. Не вводи нас в соблазн рубленой своей начинкой, довольно властвовать над нашей прожорливостью, нашими желудками, повседневной жизнью. В тебе спасение, в тебе вдохновение, в тебе сонмище наших страданий во веки веков, аминь.

Разделенные дышлом, стояли в надетых на морды дерюжных мешках першероны, покрытые попонами, взмокшие, взмыленные до белой пены. Пар валил от лошадиных задов, клубился в воздухе, позвякивали удила, ременная упряжь, курилось из-под ушанок, снежком, первым снежком порошило, сыпало на ватники, внутрь валенок засыпалось. Мир посконный, мир ватный, валеночный мир, согрей нас, укутай. Не оставляй нас, не растрачивай себя на мышиные, крысиные, вороньи гнезда, не забивайся в собачьи конуры, в кошачьи логова, посконный мир, мир валеночный, мир ватный. Блесни серебряной ниткой, ремнем из свиной кожи, незапятнанной, драгоценной ватой.

Я пил с возчиками, пила вдовушка, пили привольные родные ее места, братались, клялись в дружбе, пропотевший, замусоленный у плиты халатик легонько распахивали на бедре, на еще живых грудях, тянущихся к миру, к жадным, охочим до округлостей рукам. Груди обвисшие, исчерченные голубыми прожилками, клейменные сосками, ждущие ласки, где ваше молоко, высосанное детишками, ваша превозносимая, почитаемая ядреность? Бедро горячее, бедро жаркое, где твои сражения и славные победы, где шелковая кожа, напрягшиеся мышцы, готовые к долгим ласкам и долгим ночам бессонным? Покажись, откройся рукам, которые алчут, глазам, которые ищут.

— Дозвольте, благодетельница, еще одну, под огурчик, под грудинку, под энтот, как его, орешек. Мы знаем, кому возим, вон уже сколько лет, кажный год, как часы, нам напоминать не надо. А как же иначе: не потяни лошаденка, сами б на спине приволокли по корзине. Лишь бы благодетельнице было тепло, лишь бы не выстыло в доме и в других местах. Выгодное дельце идет, копытами цокает, катит на колесах, тихо да верно. Летом пала моя коняга, свалилась на ровном месте. Пришлось ее добить, свезти к живодеру, разнять на мясо и кости, содрать ножом шкуру, выделать в квасцовом растворе. Теперь висит у меня дома прямо над изголовьем, волосом краснеет, только и остается, что глядеть да плакать, растравлять свою душу, умываться слезами. Так уж позвольте под эту шкуру еще по одной, чтобы скорей позабылась моя лошаденка, которую, верно, сожрали под водку, под яблочное вино, под пиво.

— Знали б вы, как Вацек об этой кляче горевал, как плакал. Водку перед ним ставишь, а он и не взглянет, без удержу льет слезы, рукавом, кулаком утирает, по углам, за столом, на куче угля плачет и плачет. Пивом его угостишь, пивом с высоким воротником, с брыжами шелковистыми, кружевными, а он его, ровно девка, причитаньями приправляет, горечью да слезами. К вину даже не прикоснется. Так недели три, а то и все четыре над кобылой проплакал, словно не лошадь, а человек был, родственник ближайший. Уж мы думали, тронулся наш Вацек, в уме повредился. Почернел, право слово, высох как мощи, будто невесту потерял, любимую жену али подводу.

Прослезилась вдовушка, разлила остатки по стаканам, выпила за конягу, чуть ли не вторые поминки справила по животине, эдакая премного жалостливая христианка. И возчики ее иначе, как доброй христианкой, благодетельницей не величали. Приложились к ручке, ушанками пол подмели, валенками по-солдатски прищелкнули с маху, две пустые бутылки, нагих двух сироток, с собой прихватили, для доброго почина и для расплоду. Тишком на цыпочках скользнули из комнаты, вышли в задымленный снегом садик, к лошадям, без передышки жующим из мешков сено.

— Такие порядочные, бессчастные такие, — сюсюкала вдовушка, опухшая от плача. — Не сравнить с нашими там, в родных моих краях. Те бы, не задумавшись, прирезали, полоснули ножом по горлу, по ребрам, утопили в болоте. А эти лошадку оплакивают, словно царя какого, утопленного в бочке, удавленного лентой, словно боярина, раньше сроку отдавшего богу душу, посаженного на кол, четвертованного великодушно. Чувствительный здесь народ, жалостливый, нутром мягкий.

Прислонясь спиной к печке, я грелся, почесывая незаметно зудящую спину. Возле кафельной печи, между левой и правой лопаткой, в том месте, куда сподручней всего всадить нож, разливался, звенел антифон. «Гори, уголек, дракон папоротниковый, плауновый, хвощовый, гори, согревай наши окоченевшие кости, дрожащие колени, оцепенелый язык. В тебе ящерица древняя, истлевшая, в тебе птица, праптица, огромный, с гору, ползучий гад, в тебе золотые прожилки, радужное сверкание, пенье горячего моря. Сжалься над нами, избавь нас от снега, от трескучих морозов, уголь, властелин наш».

Вдруг, словно оборвались один за другим два колокола с колокольни, словно, лопнув по всей длине, запела потолочная балка, сминая этот беззвучный антифон, в комнату вошли двое мордастых верзил, заросших щетиной. Вошли враскачку, встали у печи, поклонились в пояс.

— Прикажи, хозяйка, скинуть уголечек. До крошки все подчистим и сразу в подвал ссыплем. Всего за две сотни. Дорого, говорите. А кому нынче дешево на земле аль на небе? Может быть, цыгану — так цыган утащит, вымолит, упросит, нищему, опять же, подаст кто сколь может; слепцу не накладно — дак ведь он не видит, а рукой разве прощупать до дна, до самой сути? Глянь, какая заметь гуляет по свету, в портки задувает, лезет под рубаху, нешто это дорого, дешево две сотни, другой бы взял четыре. Пол-литра — уже сотня, а нас с дружком двое, стало быть, не купишь ни булки, ни пива. Хошь не хошь, добавишь, поскребешь в кармане, пошаришь близ душонки, а без того на завтрак и плохонький не хватит.

— Мы же только-только на новый путь вступаем. Дорога перед нами скривилась, оборвалась. На целые два года, ровно ты сам, своей рукою, ножом ее обрезал, кайлом тяжелым трахнул. В яме мы сидели, хозяюшка, в яме. Казенный хлеб ели, служили государству. Вон там дешево было. И воздух дешевый, и спанье, и стрижка, бритье, пенье песен, тайные свиданки. Гимнастика и леченье. Вот Малыш, к примеру, мой дружок, стоящий сейчас перед вами, подхватил чахотку. Доподлинно чахотку, мокрую, густую, сыплющую палочки направо и налево. Так его по этапу отправили в санаторий, откармливали, как поросенка, как индюшку к пасхе. И оклемался Малыш, про чахотку давно позабыл и думать. Весь оброс нутряным салом, свиными отбивными, нагулял кострец, второй подбородок. Вот кому, хозяюшка, дешево-то стало. Выкрутился задаром, отделался добровольным пеньем, обманул косую и, жив-здоров, вернулся в дружеские объятья матушки-отчизны.

Захлопала вдовушка наклеенными ресницами, запекшиеся губы незаметно языком облизала, пальцами в кольцах поправила прическу, обтянула халатик на худых, породистых коленях. Закружилась по комнате, недомытые стаканы поставила на стол, схватила бутыль со смородовым вином, налила каждому.

— За возвращение, — тоненько пропищала. — За ваше возвращение, за начало пути.

— За возвращенье, сударыня, за возвращенье любезное, быстротечное, меньше малого, к пивному ларьку, к родной женушке, к ребятишкам, которых уж пятеро. Спасу нет от ребят, так и сыплются, так и лезут на свет, не раздумывая. Знай, твердят: папаня, хлебушка, конфетку, папаня, ручку, тетрадочку. А они и замечать не хотят, им плевать, они гнут свое: чердачок, мол, обчищен старательно, из подвальчика барахлишко вынесено, открыт английский замок, квартирка ограблена у адвоката, у артиста, у доктора, который только ткнет пальцем в воздух, и сыплются денежки.

Разговорился Малыш, распелся, присосался к смородовому вину, к ручкам вдовушкиным. Пришлось его унимать, осаживать, упрашивать, чтоб не рвал на груди рубаху, не показывал свои зажившие, зарубцевавшиеся, залитые известью легкие, не вынимал из груди, трогать пальцами не приказывал.

— Мослак меня спасал. Кабы не он, сердечный, лежал бы я в сырой земле, в могиле давно бы лежал, распластавшись, вытянув руки-ноги, сыпучий песок жевал, сосал из сладкого чернозема желанную вечность, что всем нам и удел дается. Он, Мослак этот самый, когда мы работали в поле, выкапывали картошку, помощь оказывали государству, потому как не шла уборка, еле-еле ползла под дождем, тянулась, как глина за сапогами, подманил к себе чью-то собаку, дворняжку, обросшую салом, потрепал за ушами, задобрил, колбасой угостил, а потом раз — рубанул мотыгой, завернул в куртку, в камеру приволок с собою. Выпотрошил собачонку, вырезал сало, покрошил мелко, растопил и долгое время, что ни день, кормил меня натощак из ложки, поил, жалеючи, этим салом собачьим. А санаторий что — там как бы только причесали уже отмытого от навоза, от волос, состриженных с изъеденной колтуном башки, от струпьев.

— Вот оно как, хозяюшка, а вы говорите: дорого. Хотите, чтоб подешевле вышло, мы вам споем впридачу. Становись, Малыш, прочищай глотку, раз-два, начали:

Дремлет пыльный чердачок,

Сторож захрапел в тулупе,

Спят замки, сопит крючок,

Мы лишь темну ночку любим.

Шпильки косу, говорят,

Нежно колют, бестии,

Но в себе они таят

Причину да следствие.

Лопнули замки к чертям,

Чердачок зазолотился,

Будто свет по небесам

Звездным маком раскатился[23].

Спели ребята песню, надвинули на глаза ушанки, вежливо поцеловали вдовушке ручку, в садик, задымленный снежком, выкатились без слова. Не прошло и часу, как убрали уголек, снесли в подвал, тротуар перед домом подмели березовым веником, ополоснула водой из шланга, взяли две сотни, поплевали на счастье, бочком нырнули в метель, зачернелись, зазмеились перед стоящим против дома пивным ларьком. Пусто после их ухода сделалось, тоскливо, как бывает, когда выведешь из конюшни во двор лошадь, погонишь кнутом в луга, потащишь на узде, на конопляной постромке к кузнецу, чтобы тот шваркнул ее по голове самым тяжелым молотом, повалил на колени. Вдовушка ушла в комнаты, поправляла там размокший грим, размазанный по лицу горячей слезой. Еще слышно было, как она всхлипывает, сморкается в надушенный платочек, печально напевает ту песню, что сейчас была пропета в два голоса у печки. Только кот, как и час назад, лежал, свернувшись клубком, дремал, время от времени кидаясь с выпущенными когтями на привидевшуюся во сне галку, разжиревшего воробья, мышь, скребущуюся за стенкой, высовывающую наружу нос.

Я вытащил из шкафа самый лучший костюм, рубашку с оборками, купленную по случаю на барахолке, плетеный шерстяной галстук, запонки из старого серебра, привезенные из Америки дедом, полуботинки — черные лакировки, шерстяное пальто, фетровую шляпу с опущенными полями. Вытряс все это, вычистил щеткой, надраил до блеска суконкой. Еще раз проехался электробритвой по отросшей с утра щетине, вымылся до пояса, вымылся ниже пояса, десять раз помылился, подезодорантился, чтобы запаху не осталось, побрызгался шикарным английским одеколоном, который тетка прислала из Канады еще в деревню, который я привез из дома в город вместе с деревенским сыром, с дюжиной сырых яичек. Все во мне пело, по-праздничному рвалось наружу, наподобие желтой кувшинки, всплывающей на поверхность заболоченного озерца, дымящегося прохладой, пованивающего целебной грязью, нефтью, гниением, тленьем. Впервые я собирался к Матильде в ее профессорский дом, куда меня как-то пригласили из вежливости, а потом много раз упрашивали, зазывали, кудахтали, щебетали с каждым днем все ласковей.

Я постоял перед зеркалом, парочку волосков из подбородка выдернул, замшевые перчатки натянул на пальцы, на кисти, еще не шелковые, но уже и не посконные, должно быть, на ощупь бумазейные, хлопчатобумажные, из козьей шерсти сплетенные, пригладил гребешком светлые, падающие на плечи волосы, который уж месяц не подстригавшиеся, выгоревшие на солнце, побелевшие еще в ту пору, когда я таскал со дна реки гравий, вырубал деревья в лесу, бродил, собирая пиявки, по озеру в самую жару, когда наверх всплывает снулая рыба. Я оглядел себя от пят докуда смог увидеть, наималейшую пылинку, пушинку стряхнул с рукава, с брючины, размял сомлевший в тесноватом манжете сустав, надел часы и, задумчиво насвистывая песенку, которую час назад пели угольщики, вышел на крыльцо, а с крыльца сбежал по пяти ступенькам в садик, протиснулся через болтающуюся на петлях калитку и зашагал по немощеной разъезженной улочке, затуманенной, запорошенной снежком, уже за третьим телеграфным столбом теряющейся из виду.

— Женишок, — говорил я себе, — любимый, обласканный, на кой черт тебе это нужно. Постромку тебе на шею накинут, затянут несильно, чтоб не задохся, чтобы хватило воздуха, чтобы зенки не особенно покраснели, туманом не подернулись, чтобы ты мог вслепую подойти к алтарю под пенье «Veni creator», Ендрусь, дичок, пересаженный из лесу, с полевой межи, перенесенный, как коровья лепешка, с выгона на лопате из чистого золота. Она, Матильда, небось подвенечное платье примеряет, тяжелые груди приподымает обеими руками, фату к волосам прикалывает, по животу себя гладит, пока еще плоскому, не изрисованному временем, не вздувшемуся от родов, от тасканья корзин с картошкой, ушатов с помоями, деревянных корыт, напоенных дождем, обледенелых; красивый у нее живот, золотой от пушка, без единой жилочки, без морщинки, аккуратно завязанный на узелок, застегнутый на запавший пупок, как на пуговичку. Ночь брачная, ночка выстраданная, вымоленная, оплетенная разными травами, вырванными вместе с корнями, с цветами, с тяжелыми от семян головками, будешь ты мне служить, ночка, будешь смотреть моими глазами, как мы любимся, усмирять руками все, что есть во мне дурного, звериного.

Я шел, бежал по мосту, как по колоколу, отлитому из латуни, и все другие колокола, висящие на колокольнях, все раскачиваемые вьюгой сигнатурки всю дорогу трезвонили мне вслед. Бежал, не подымая из-под шляпы глаз, не глядя на прохожих, на маслянисто текущую под мостом реку, на лестницы, дома, почернелые от сажи, изъеденные лишаями, с радужно отсвечивающими окнами, с оголившимися балконами, откуда поснимали белье, забрали шезлонги, матрасы, унесли на чердаки, в подвалы. Я бы с охотой полазил по этим чердачкам, пошуровал в подвалах, как те двое, что недавно пели возле печки. Пожалуй бы, и за решеткой посидел, вдалеке от людей, от себя, за городом, за лесом, за бором, за безбрежными водами, помахал кайлом в каменоломне, покидал лопатой землю из котлована на стройке, в шахте погрыз уголь, кабы у меня было времени побольше, кабы на душе не свербило, не вспыхивали другие огни, не отрыгивалось домашним теплом, уютом, каждодневным бездельным прохлажденьем.

Раз сто проходил я мимо Матильдиного дома, считая в уме до двухсот, до трехсот, носком полуботинка сбрасывал с тротуара оброненные перышки, занесенные ветром прутики, старался, обходя трещины, дыры в тротуаре, ступать только по целым, счастливым, плитам. Поглядывал на ее балкон, подолгу стоял в подъезде, дымил сигаретой, без конца перечитывал список жильцов, ставил ногу на первую скрипучую деревянную ступеньку, примеривался и снова выходил, выбегал на улицу, проталкивался сквозь толпу, удирающую от вьюги, спешащую домой, в тепло и затишье. Каждую пуговицу на брюках, на пиджаке, на пальто, на рубашке по три раза проверил, не болтается ли какая на ниточке, не отскочит ли ни с того ни с сего к моему позору.

Забывшись, я несколько раз перекрестился, сплюнул через плечо, бросил, растоптал окурок и поднялся по лестнице на третий этаж, остановился перед дверью с медной табличкой, со звонком на деревянной скобе, перед дубовой дверью, отделяющей от меня мою мадонну, долгожданную, желанную, вдоль и поперек исхоженную ласковыми руками. Рассыпалось трелями, запело петухом, взмывшим спозаранку на бесконечный забор, заквохтало, застрекотало сорокой, сойкой, туфельками на высоких каблучках дробно застучало. Боже ты мой, господи Иисусе, только что вынутый из колыбели, присосавшийся беззубыми деснами к груди, она сама передо мной предстала, сама Матильда, в цветастой юбке, сдернутой с краковского луга, в расшитом цехинами, бисером корсаже, обхватывающем ее тяжелые, налитые груди, в высоких красных башмаках, шнурованных под колено, в бусах из настоящих кораллов, в турецком платке, завязанном сзади.

— Милости просим, — запела Матильда. — Заходи, долгожданный гость, рожденный на лугу, на ниве, за овином, в запечье, в гусятне, где всего теплей, всего уютней, всего милее.

И разным зерном: рожью, пшеницей, колядным овсом, овсом серебряным, позванивающим, как удила, как новорожденное ржанье, просом мелешеньким, словно кто его смахнул со звездного неба, с ног до головы меня обсыпала.

— Добро пожаловать, лоза зеленая, мелким листом усыпанная, добро пожаловать, кмет взаправдашний, всем кметам кмет, самый что ни на есть доподлинный, каждой своей клеточкой, каждой частицей тамошний, с поля, из ивняка, из сорной травы, из березовой рощи, из реки, родника, прозрачного ручья, промерзающего до дна, до песка, до рыбы, вьюна, рака в твердом панцире, пахнущий коровой, лошадиными ноздрями, навозом, птичьим пером, пушистой кошкой, лазающей по плетню, с колышка на колышек перепрыгивающей. А пришедши в первый раз, приходи всегда, мы тебе всей душой рады.

Тут и родители Матильдины притрусили с хлебом-солью на вышитых рушниках, с веткой, увешанной золочеными орехами, яблоками, увитой травами, колосьями. В пояс нам поклонились, закричали павлинами:

— Добро пожаловать, милости просим в наши скромные хоромы.

Сами в краковских нарядах: сермяга, платье, расшитый кафтан, шапка с павлиньими перьями, венок, сплетенный из сухих васильков, широкий, кожаный, позвякивающий колечками пояс, смазанные дегтем яловые сапоги, собирающиеся гармошкой над лодыжками. Песню про любовь завели в два голоса, поклонившись, встали у порога, приглашая в комнаты, как они выражались — в горницы.

А в горницах мельтешило в глазах от раскачивающихся на нитках паучков из соломинок, из разноцветных облаток. Серпы, много серпов, отработавших свое, съеденных травами, колосьями, крапивой, лебедой, овсяницей, потерявших на жатве последние зубы, висело на стенах, как на небесах, голубовато выбеленных, и каждый прикидывался молодым месяцем, только-только прорезавшимся из вечности. Темно было от кос, насаженных на косовища, скрещенных, смазанных деревянным маслом, подвешенных на гвоздях, на подковных шипах. А над косами, почти под самым и толком, под бревенчатым накатом рядами свисали с подперемычных брусьев картузы, красовались шапки с павлиньими перьями, болтались зеленые трилистники, разные гербы, склеенные из еловых чешуек, из зерен, из мелко порезанных, старательно расправленных в пальцах соломинок. На передней стене в венце из множества пик, сабель, кос висел вождь, сам Костюшко, в венгерке, в сермяге, расшитой суровыми нитками, едва ополоснутой в ручье шерстью. Я поклонился вождю земным поклоном, проговорил скоренько что-то вроде молитвы и позволил Матильдиным родителям силой усадить меня на стоявший у стены сундук. Сел и ногу в лакированном полуботинке неосторожно поставил на перекрещенные под столиком досточки, на перекладину, а столик возьми и закачайся, и, качаясь, превратился в колыбель, в люльку, расписанную петухами, васильками, маками.

— Малыш, малыш, маленький ваш будет тут лежать, — вскричали родители, радостно в ладоши захлопали. — Тильдю в этой колыбели вырастили, вырастим и внучонка, настоящего, взаправдашнего, от мужицкой крови рожденного.

— Вырастет, — скомлил я про себя, — наиграется, выйдет в поле с серпом, с косой, подпоясанный расшитым кушаком, в холщовой рубахе, выпущенной поверх штанов, застегнутой у шеи на вишневую косточку, запоет о бычках, о гусях за рекой, упадет посреди выгона на колени, прочитает «ангела господня», и посыплются на него с небес перья, вечерняя, широко разлившаяся заря потечет в корыто, из которого поят скотину, чтобы он мог выкупаться, дочиста отмыться.

А сам в это время бессознательно старался развязать, спрятать незаметно в карман, засунуть под рубаху плетенный из шерсти галстук, сбросить с ног лакировки, мохеровые носки, сверкнуть у них перед глазами недомытой пяткой, переплести все пальцы на ногах, выковырять из них грязь, траву, зерно, скатать шарики и те, что потверже, бросать об стены, где висят колеса от телеги, колокольцы, хомуты, подойники, бадейки, черпаки для молока и для сыворотки, ситечки, решета, скалки, кадушки, толкушки, раскрашенные ложки, деревянные половники.

Залился вишневой, как вечерняя весенняя заря, краской, вспыхнул, выдавил сквозь зубы:

— Инда, вестимо, — и давай неловкими, пахнущими глицерином пальцами длинные, до плеч, волосы, вроде бы городские, но на самом-то деле холопьи, пястовские, расчесывать, чтобы не отставать от них, быть под стать ихнему, чудом перенесенному из деревни в город дому.

— Скотина у меня есть, поле, луг, — бормочу. — И дом деревянный, беленый, с голубоватым отливом, проконопаченный мхом, сплетенными в косы стружками и с дощатым резным — в синичках, снегирях, весенних и зимних птахах — зеленым крыльцом, глядящим на выгон, на луга, на лес и еще дальше маленькими оконцами, засиженными мухами, пауками, птицами, рассевшимися на стучащихся в стекло ветках сливы. А ежели выйду с косой, ого-го, ежели выйду с косой, ввечеру отбитой молотком на бабке, зубастой, зазубренной, трава передо мной так и ложится, так и стелется, словно, с позволения сказать, зеленая вода, словно верующие в пророка Магомета великие, внезапно измельчавшие народы, что в оные времена пришли к нам с зелеными хоругвями. И жито передо мной ложится, преклоняет свои коленца, шелестит тонкой медью, вызолоченной солнцем, ржаное, пшеничное молоко по полю, по стерне разливает, истекает белой кровушкой, словно я не на жатве, а на войне, на фронте, среди обученных на славу пястовских дружинников. Иной раз срежешь вместе с луговой травой куропачье гнездо с еще не насиженными крапчатыми яйцами, фазанье гнездо, звезданешь зайчонка по пазанкам, и тот запищит, заплачет хуже ребенка, что лежит в подмоклой борозде на платке, зажав в кулачке неосторожную ящерицу, лягушку, вознамерившуюся полакомиться сахарным песком, облепившим малышу губы. И собака у меня есть, и коза. Собака так скулит, словно рассказывает сочиненные на ходу небылицы о воре, подкрадывающемся к сладким вишням, к кудахчущему сквозь сон курятнику, к гусятне на дальнем выгоне, где гогочут не знающие сна гуси по примеру своих родичей из знаменитого города, откуда пришел к нам Христос, прилег поутру в деревянных яслях, выстеленных соломой. А коза так глядит, как будто насквозь видит холопью мою душу и щиплет ее, щиплет траву, пратраву, которой она поросла.

— Ой, надо же, сынок, экий ты работящий, экий умелый. Тильдя у нас не такая, Тильдя уже третье поколение по счету, оторвавшееся от луга, от поля, от пеньковой кудели, да и негде ей было привыкать к серпу, веретену, прялке, к шерсти, ручным жерновам, ступке, валяльне, трепалу. Однако подле тебя она всему научится без труда.

Так мы сидели, болтали, обменивались любезностями, учтивыми словами, только отщелкивали минуты привезенные из деревни стенные часы с кукушкой, целиком выдолбленные из дерева; вторые часы, тоже из деревни, были с поющей иволгой. Я ухитрился незаметно скинуть пиджак, снять и сунуть в карман галстук, сменить лакировки на шлепанцы из кроличьей шкурки, как бы ненароком нахлобучить на голову сдернутую со стены круглую барашковую шапку. Мы вспахали одноконком полоску поля, взбороновали, засеяли здоровым зерном, поели медовых пряников, сладких ватрушек да булок с изюмом, сывороткой, простоквашей запили. Будущая моя теща, по виду похожая на крестьянку, бабка, мечтающая о внуке, целое веретено суровых ниток извела, наплела кучу разных баек, луговых песен столько напела, что всю комнату от них заволокло туманом, запахло травами, сиротскими причитаньями, сетованиями, жалобами, какие только в кругу родных можно услышать.

После полдника, ибо то был полдник, сдобный, пряничный, стали собирать к ужину, ко глиняной вечере. Тарелки, плошки, миски из обожженной глины, облитые глазурью, изрисованные полевыми да луговыми цветками, въехали на сосновый, добела выскобленный песком стол. Запахло журом со шкварками, толченой картошкой, пеклеванным хлебом, крупно порезанным ножом, сделанным из обломка косы. Зазолотилось масло в брусках, окорок, только что вынутый из-под камня, прокопченный дымом можжевельника, рассыпающийся, тающий во рту, на чутком ко всякой крохе языке, на нёбе, чесноковая колбаса, прямо руками разламываемая на большие куски.

Ели мы деревянными ложками, громко хлюпали, чавкали. Мясо, копчености хватали руками, крепкими еще зубами рвали. Развалясь за столом, распустив пояса, шнуровки, расстегнув застежки, мы ели, ели, покуда нам не отрыгнулось разок-другой, не вырвался из глотки громкий звук, похожий то ли на лай брехливой дворняги, дремлющей на соломенной подстилке, то ли на голос посвистывающего в клетке чижика. А пропихнув пальцами в рот последний кусок, стали хлопать себя по округлившимся животам, без стесненья портить воздух, опрокинув по рюмочке, завели песни, разделись до белья, до самого сраму, бабьего и мужского.

— Дева милосердная, святая Магдалина, познавшая, что такое смертный грех, не оставь нас своими заботами, — шептал я тихонечко, а сам помаленьку к Тильде подкатывался, к тайнам ее под столом норовил приблизиться. Она, как положено, повизгивала, шлепала меня по рукам, пинала, покусывала зубами за ухо, а родителям только хиханьки да хаханьки, насмешки, кукареканье, кудахтанье:

— А ну-кась, хватани ее да прижми покрепче, не жалей, милок, у ней есть за что ухватиться и ущипнуть есть куда. Это ж все ваше, все, что ни есть, ваше, стало быть, и стыдиться нечего, это не срам какой, а потреба души и сердца, по молодости друг дружки алчущих.

Едва мы чуток передохнули после ужина, едва уложили, умяли в животах непокорное мясо, а тут на тебе: звонок у двери петухом поет, наседкой на гнезде с яйцами квохчет. Молодых парней, пригожих барышень набежало в горницу видимо-невидимо, все одетые по-деревенски, по-краковски. Подала голос скрипка, заплакал кларнет, свистулька, сделанная из лыка, запели громко, во весь голос, барышни. Поплыл по воде венок, упали на пол косы, остриженные овечьими ножницами, Тильдю посадили на квашню, опели, оплакали, закидали серебряными монетками, розмарином, любистоком, разными травами. На руках нас вынесли, раздели, натерли с головы до ног благовониями, глиняную чарку с зельем поднесли к губам, выпить до дна заставили, в холщовые длинные, до пят, рубахи одели, уложили рядышком в деревянную кровать, под пуховую, одетую льняным полотном, перину.

Горница была большая, побольше сусека. Напереди помост, сбитый из досок. На нем стали разыгрывать разные сценки. Жнецы шли по помосту, серпами срезали колосья, подбирали за косой, вязали жито в снопы, ставили в суслоны, в крестцы, в бабки, копнили. Со скрипки взлетал жаворонок, в кларнете плакал задетый косой зайчишка, убегал, прихрамывая, по жнивью. Пот так и лился, все кругом заливал; эконом, управляющий, приказчик кнутом, плетью хлестал по согнутым в три погибели спинам, по дряблым ягодицам, по глазам, слепнущим от мельканья серпа. Кровь текла со спин, с крестцов, покрывшихся струпьями от солнца, хлюпала за голенищами, струилась по красным, отмороженным до синяков икрам, булькала, как живая, за холщовыми рубахами. Да что там кровь, что там пот, плеть и толстый управляющий! На крови, на поте, на крике, осыпавшемся в траву, в песок, в просо, вырастала, выскакивала, как зеленые листочки на весенней березе, на пурпурной иве, до мезги ободранной ветрами, трепетала птицей, попискивала обрядовая песнь о хмеле.

Едва песнь о хмеле закончилась, опала на воду зелеными шишками, на помост въехала свадьба великого поэта[24]. С шумом, с гиканьем, с колокольным звоном, с пальбой из мортир по обросшим сизым мохом плетням, по лугу, где пасутся гуси, въехала, как живая. И пошло: затараторило мякинно, запело дерюжно, запищало по-мышьи, юбками зашелестело, засверкало смазанными маслом вихрами, запахло дегтем; в корчме, в деревенской горнице мужиков к политике потянуло, как в пирог, вцепились в нее зубами, незаметно, желток за желтком, кусок сала за куском, добрались до китайцев, бульону с рисом поели. Какой-то батрак, с виду на меня похожий, за голову схватился, качал ею из стороны в сторону, искал потерянный рог, должно быть коровий, буйволиный, а может, такой, на каком играют в лесах, в борах, без роздыху искал, наклонялся долу, рвал землю ногтями, скулил, плакал, но рога не нашел. Я, заробев, прижался со страху к Тильде, под холщовую рубашку запустил лапы, отыскал давность, что тверже репы, податливость бабью, рожденную три поколенья назад, ласковость деревенскую, сермяжную, с таким трудом сберегаемую в этом городе.

На помосте что-то еще представляли, пели, изображали затейливо. Но у меня уже все плыло перед глазами, сонливость по костям расползалась, подступала к горлу, к шее. Я, как мог, ее отгонял, в полудреме отрубал серпом, отсекал косой, но она меня пересилила, руки-ноги на постели подле Тильды ровнехонько уложила, поцеловала в карие зеницы.

Когда я проснулся, в горнице никого уже не было, и на помосте никогошеньки не осталось. Только Матильда в высоко задравшейся рубашке рядом со мной лежала, и с полуоткрытых ее губ срывалось мое имя. Я не стал ее будить, не коснулся даже, надел черный костюм, повязал галстук, сплетенный из шерсти, накинул пальто, с трудом отыскал под кроватью лакировки, пораздумав, снял со стены и надел одну из шапок, и незаметно выскользнул из дома. Ступеньки, как осужденные на вечные муки, подо мною скрипели, заспанный сторож с гноящимися от сивухи, от бабьего тепла глазами вслепую протянул лапу за десяткой, повернул ключ в замке наружной двери, на свет божий, словно святой Петр, меня вывел.

Я бежал по этому свету, оттаявшему за полночи от снежных заносов, бежал и оглядывался — мне казалось, что за мной мчится деревенская конная свита, гонится хохол[25] на деревянной ноге, отыскавшийся наконец рог трубит неумолчно. Я добежал до дому, влез в приотворенное окно и лег тихонько рядом со здорово, видно, налакавшимся Франусем, бормочущим сквозь сон что-то о Тоське, о долларах, о деревне, о луге, где табуны коней, птицы, ночные костры, и впервые после приезда в город, впервые с той ночи, когда мы с ним в последний раз спали над рекой после гулянки, тесно к нему прижался.

10

К свадьбе дело шло, повернуло к свадебке, от предместья пирогами, тортами, бигосом, зарытым в землю неделю назад, попахивать стало. Аделькой, Адой полнился вдовушкин домик, аж гудело все, как на дрожжах разрасталось. «Мама, маменька», — щебетала Ада, сиротка наша, с версту вымахавшая. Дымчатые бутыли со смородовым вином подальше от глаз прятала, колдовала над вдовушкиными волосами — накручивала на бигуди, расчесывала, подпиливала ногти, вырезала кожицу, отстригала заусеницы, маникюр, педикюр делала, мастерица наша, парикмахерша, Франусем возлюбленная, на руках носимая, с головы до ног исцелованная.

— Матерью вы мне станете, родимой матушкой. На коленях упрошу, умолю об этой милости, глаза зацелую до слепости, заласкаю руки узкие, пальцы тонкие, как прутики, излучающие доброту, разжалоблю. Покровительница наша, заступница, утешительница, сестра милосердная, святая настоятельница, что уберегла от соблазнов моего Франуся, столько лет вела по жизни, руки не снимая с чела, и сохранила для меня, словно зеленую, зацветающую по весне ветку, словно кисть сирени, сорванную в сумерках, в глиняный кувшин поставленную.

Похныкивало во всех углах по-бабьи, горячую слезу на ковер, на стол, на мягкие стулья роняло, темнело в комнатах от стонов, от вздохов, от громких, в голос, рыданий. В конце концов непонятно становилось, кому венчаться, у кого свадьба. Фатой, вытащенной из сундука, белой камкой с тиснеными белыми розами шелестело в доме, перед зеркалом часами мелькало. То вдовушку, то сиротку брала охота наряжаться. Каждый божий день, когда босиком, когда в туфлях на каблучках друг перед дружкой форсили, закалывали булавками, приметывали нитками складки, венок приспосабливали к волосам. Тайком от Ады, от Франуся я поил вином, спиртом, подлитым в чай, вдовушкино пенье предсвадебное, воркование умильное, путаное, безумное. Будто бы для свадебной фотографии усаживал вдовушку в фате, в тюле, в миртовом венке, в платье, до земли опадающем, возле Франуся, взмахом руки запечатлевал их перевернутое изображение, вешал на передней стене возле ее свадебного портрета с бароном, давно спящим вечным сном, в родной земле погребенным.

Потом я вынимал из сундучка разобранный, привезенный из армии, завернутый в рубашку кларнет, продувал мундштук от табака, от сору, от остатков слюны, сырных крошек и играл припевки, свадебные вальсы. Ада, Франусь и вдовушка, взявшись за руки, встав в кружок, танцевали, покрикивали, притопывали, проносились мимо стола, разбегались по углам, откуда я их снова выкликал обереком, мазуркой вместе тесно сплетал. «Горько, горько!» — кричал, отнимая кларнет от губ. Они целовались, обнимались, в другую комнату, в спальню бежали с хохотом.

— Доченька, дочурка моя, — пищала вдовушка, — я тебе соберу приданое, доченька, да я тебе сейчас все, весь сундук, кружева, платья, простыни отдам, дочурка ты моя, одену тебя, как благородную, к алтарю провожу, раздену, положу на супружеское ложе, все тебе расскажу, все объясню, чтобы он, Франечек, не насмехался над тобой, не поддразнивал бедняжечку, невинную, как растущая в садике лилия.

Плакала вдовушка, навзрыд горько плакала, бросалась на Франека с кулаками, по груди, по спине, по понуренной башке дубасила. Я подходил к ней, обнимал за плечи, подводил к креслу, усаживал бережно, подносил к губам стакан. Она пила, давилась и пила.

— Видите, Ендрусь, что он со мной делает. Дочку у меня отнимает, дочь единственную, соблазняет на глазах, ведет под венец. Попользуется и бросит, а даже если и не бросит, то не станет почитать, начнет куражиться, бить, уродовать. Он ведь из мужиков, темных, невежественных, иначе не привык. Такие всегда дерутся, по-другому не могут. А у меня на душе так, будто поместье мое снова отобрали, сад спилили, березы топорами вырубили, пруд перед домом засыпали песком, лебедям шеи серпом перерезали.

Я помаленечку разбирал кларнет, продувал от слюны, завернув в платок, спрятал в карман пальто. Ада, оплакивающая вдовушку, себя, свое девичество, вытирала вспотевшее, заплаканное вдовушкино лицо, подправляла размазавшийся грим, поднимала с колен, из уничижения горячими поцелуями, словом щебетливым, сахарным, сахарину слаще. Бочком, крадучись, как бы в шапке-невидимке, выскальзывали мы с Франусем из вдовушкиного домика, сбегали торопью по пяти ступенечкам под мартовскую капель, в садик, освобожденный от хохолов, от соломы, от газет, набухший тысячью почек, истекающий клейкой слюной перед тем, как выпустить листочки, молочные зубки, гусиный пух, петушиные перья. Растворялись в обложном мелком дождичке, в теплой моросейке, в глинистой улочке, по которой мчались, очертя голову, к автобусу, чтобы не опоздать в деревянный клуб, где музыкальный автомат, биллиард, пинг-понг, танцы, пенье в два, в четыре голоса, представления, устраивающиеся каждый квартал, торжественные заседания, доморощенные рассуждения о политике, когда ладони пухнут от аплодисментов, а кое у кого слипаются глаза.

А там, в домике, в комнатах, увешанных портретами в паутине, в саже, саблями, затянувшимися бельмом, потемнелыми кинжалами, никогда не смазываемыми, со скрежетом вытаскиваемыми из ножен, будто их вонзают в кость, перерезают ими шейные позвонки, там, в домике, пахнущем засушенными, связанными в пучки травами, привезенными вдовушкой из родных краев, всхлипывалось там, наверное, по-вдовьи, раздавались сироткины сетованья. Из окованных сундуков, из обитых листовой медью кофров вынимали руки в перстнях — а помогали им руки, привычные к ножницам, расческе, одеколону, пилочке, руки, что без труда удушат бычка, отведут на бойню бугая — шерстяные шали, кружева, платья шелковые, шелковистые, мягко стелющиеся, пересыпанные нафталином, болотными травами, туфли шевровые, из телячьей кожи, из змеиной, из ящеричьей, белье, льющееся между пальцев, аккуратно сложенное, твердое, словно из фольги, из оцинкованного железа. Долго — уж и не знаю, сколько молитв за это время можно было бы прочесть — наряжались вдовушка с сироткой перед зеркалом, поглядывали друг на друга искоса, взад-вперед сновали по комнатам. Наверно, пальцы длинные, искривленные артритом, руки узкие, тонкие в запястьях, птичьи руки вдовушкины высыпали на ковер из алебастровой шкатулки, из ларца красного дерева перстни, кованные из золота, круглые, как вишни, сережки, браслеты серебряные, перебирали их, на свет рассматривали, надевали на руки сироткины, ширококостные, от ветра красные.

Готовилось большое приданое, о котором Франек давно мечтал, в ночной тишине высматривал, в любовном чаду вынюхивал, приданое для Ады, Адочки, заменившей Тоську, за океаном обогатившуюся. Оттого мы каждый день удирали в город, в предместье, засиживались в клубе до полуночи, подливали спирт в стакан, болтали, пели песни, терлись по-кошачьи о бабью ласковость, беспомощность, вдовство, долгое одиночество. Оттого оставляли дома обеих женщин, втайне ласкаемых, называемых невестами, загодя наряжаемых в фату, в платья белые, поющих, плачущих, томящихся в ожидании первой брачной ночи, поездки со свадебным кортежем по городу, украшенного цветами алтаря, veni creator на органе, щедро оплаченного. Франусь женился, мой односел, друг-приятель, с которым мы не раз под одной попоной спали, не думая женился, как бы нехотя, на вымахавшей с версту сиротке, на иссохшей вдовушке, ту и другую вел под венец. По ночам женился и днем, словно святой дух в него вселился, в нашего Франека, вечного жениха, богатыря, не умеющего избыть силушку.

А у меня женитьба никак не клеилась, не завязывалась узлом, не закручивалась, не подкатывала к дому на бричке, на тачках, на старом велосипеде. Все реже заглядывал я к Матильде, все реже снимал со стены серпы, потерявшие последние зубы, ситечки, отцедившие свое молоко, свое время, покоробившиеся от жары подойники, косы, насаженные на косовища, покрытые, будто засохшей кровью, ржавчиной. Горсти пшеницы не мог скосить, серпом срезать, не мог муки на подовую лепешку через решето просеять, подойник молока надоить, чтобы было на чем поставить для свадебного пирога тесто. Как попало, без толку, можно сказать, как мышь по амбару, рассы́пался я по городу, разбежался трусцой, оставляя кое-где паутинки, точно паук, охотящийся на золотую муху. Светлые вечера, все выше взбирающиеся в небо над крышами, дни, один веселей другого, крапчатые от солнечных пятен, были у меня теперь заняты. Да и Франусь расползся, как чистотел, как заячья капуста, нежился у Адельки под боком, в клуб на окраине города, как к себе домой, захаживал, каждый божий день рассказывал там свои байки, притчи одну на другую нанизывал, тянул долго, назойливо. Краснословом его на третий вечер прозвали, войтом, газдой[26] войлочным, языкастой трещоткой.

— Краснослов, войт, газда овечий, войлочный, — подкатывались к Франусю. — Почтеннейший наш оратор, оседлавший слово, до самого его корня добравшийся, рассказали бы вы нам про лошадь. Мы, конешное дело, знаем, она живая, не на шпеньках, не на болтах-винтах, не на зубчатых колесах, как грузовик, как трактор, однако тянет, пашет, к тому же ржет, а в рождественскую ночь даже говорит человеческим голосом.

— Мужику в деревне лошадь ближе брата и отца родного. Ибо лошадь пашет и боронит землю, жито с поля свозит, картошку и сено. Опять же терпенья у нее поболе, чем у отца, у брата, у матери даже: мать всегда в печали, ведь во всех часовнях непременный образ матери скорбящей. Лошадка что попало городить не станет и драться не полезет, кнутом без причины по спине не съездит, не смажет по морде, не стукнет оглоблей и мотыгой не тяпнет. Сжует свое сено, вытащит по стебельку языком и губами, мягкими, как лопух, мохнатыми, как белокопытник, выберет овсинки из колючей сечки, выспится стоя, почешется о жердь, опростается всласть и снова бодра-весела, хоть сейчас впрягай в плуг, в борону, в телегу, а в праздник и в бричку. Лошадь всегда одинаковая, терпеливая, как бог, как святой, как апостол. Лошадь, и все тут. Лошадь.

Лошадь, корова, ба, даже коза, собака, дремлющая целыми днями в своей конуре, облаивающая августовский сад, обсыпанный грушами, выкусывающая из шерсти блох, повизгивающая от наслаждения, когда ей удается добраться клыками, высунутым на метр языком до хвоста, до паха, искусанного мухами, слепнями, замаранного пометом, грязью, в рассказах Франека превращались в обитателей рая, прямиком спустившихся к нам на землю, в отцов церкви, в святых мучеников, в отшельников, питающихся корешками пырея, дождевой водой, что капля за каплей собирается в расщелинах скал.

Слушали Франуся, посмеивались, по спине хлопали, аж звон стоял, подначивали, чтобы продолжал рассказывать свои байки. Девушки завитые, принаряженные, словно только что вернулись с майской прогулки за город, парни, лоснящиеся от бриолина, кольцом обступали Франуся, слушали с благоговением, вдыхали навозные, черноземные, потные запахи. Руки время от времени протягивали, чтобы из Франековых россказней надергать желтой папировки, липкой от воска, с угнездившейся в сердцевине осой, шершавой малиновки, сверху, словно снятые иконы, покрытой олифою, холодной от росы, щербатой от дождя, чтобы нарвать дикой сирени, цветущей мелким цветом за овином, на свалке, наломать настоящей, турецкой сирени, заткнуть лошади за недоуздок, вскочить ей на спину и помчаться, щелкая кнутом, с гиканьем, с пальбой из игрушечного пистолетика на выгон, оплетенный, обмотанный паутиной, липнущей к лицу, лезущей в глаза, на осенний луг, посеребренный стелющимся над кострами дымом.

Картошку в этих кострах пекли, вытаскивали голыми руками, сломленным над ручьем ивовым прутиком, дубовой веткой, раскаленную, сыплющую искрами, перебрасывали с ладони на ладонь, обтирали от угля, от сажи, от золы, макали в крупную соль, в масло, в жестяной кружке привезенное, разламывали до белой мучнистой мезги, рассыпающейся комочками, подцепляли языком, губами, сложенными в свиное рыльце. А сколько крупной репы, пахнущей внове отлетевшей душой, вовек неразгаданной тайной, было надергано за зеленый волос, за ботву, сколько бугристой брюквы, твердой, как шрапнель, маслянисто-золотой и телесно-белой, было очищено зубами, расколото, нарезано ломтями ножиком с деревянной ручкой!

А потом купались в реке, в мелком ручейке, протянувшемся через луга, словно вскрытая артерия, в которой вместо крови звенит живая вода. Прыгали в воду с берега вместе с молодым, только народившимся месяцем, едва прорезавшимся из-за леса, вместе с просом, со звездной россыпью, сковавшей Млечный Путь тонкой ледяной корочкой. Степенно входили нагишом в расплескавшиеся среди тростника заводи, в заросшие аиром озерца, чтобы на середке, где всего темней, всего глубже, повстречаться с мальчишеской своей робостью, вдруг обернувшейся девчоночкой. А потом носиться, пока не захватит дух, по недавно скошенному лугу, вновь зазеленевшему к осени, набрякшему от росы, упадающей бесшумно и беспрерывно, как повелось с незапамятных времен.

Часто мы целым гуртом отправлялись в разбросанные по другим предместьям дома культуры, клубы, с которыми давно завязали дружбу, выставив в нужный момент бутылку, подарив тайком пару голубей, вызволив дружка из отделения милиции, из кутузки. Мы бывали на всех собраниях, торжественных заседаниях, совещаниях в окрестных фабричках, в мастерских. Как-то даже встречали на привокзальной площади важную делегацию из столицы, долго забавляли гостей беседой, играли чувствительные мелодии на кларнете, на губной гармошке, на сорванном с дерева листке. В газетах про нас много писали, фотографии помещали: мол, вроде сами из деревни, только-только из-под соломенной стрехи, из-под снежных заносов, а уже верховодят в предместье, от драк, от воровства отвращают, придумывают интересные развлечения. Мы повырезали эти заметки, эти расплывчатые снимки, наклеили на картон, над кроватями повесили, клубу нашему подарили. С тех пор нас стали величать артистами, вручили, раз такое дело, грамоты, благодарности, отстуканные на машинке, а одну, написанную от руки, прислали вдовушке.

— Артист, оратор, войт, газда овечий, сермяжный, а может, и паженичный[27], — говорил я Франусю, легонько по головушке поглаживая. — Красиво вас в этой газете сфотографировали, вот только юфтью, олифой, краской от вас попахивает, крапивный холст сверкает, вата из ватников торчит.

— Однако же согласись, Ендрусь, вроде бы я крапивный, сермяжный, юфтевый, а все равно артист, артист, как и ты, хоть на тебе ни ватника, ни сермяги и не голова у тебя, а ума палата. Оба мы артисты, ровня мы с тобой, ровнюшка.

А тем временем дело близилось к свадьбе, от земли тянуло корневым запахом, по-мартовски брызгало дождичком, по-кошачьи мурлыкало, орало на крышах, на деревянных поветях, в садиках, едва выпустивших из земли ростки пиона и лилии. Предсвадебной возней полнились углы, руки сами тянулись к округлостям, к теплу бабьему, долгожданной сладости, тайнам всегда одинаковым, однако же неожиданным. Замуж собиралось предместье сиротское, с версту вымахавшее, затейливо причесанное, бочком, словно по ногам спутанное, ходящее по городу, семенящее по деревянному клубу, по вдовушкиным комнатам, замуж за деревню далекую, еще дремлющую над скованной льдом водой, оттаивающую от робости, от гусиного пера, лошадиного помета, сечки, рассыпанной по двору, соломы, сена, валяющегося на дорогах, раскиданного по тропкам. За деревню без поля, без луга, без скотины, перин, подушек, полотняного белья и полотняных рушников, вышитых разноцветным стежком, крестиком. Вместо ивовой ветки несущую над собой кисть, шпатлю, обойный клей, бадейку да ведро с краскою.

В один прекрасный день меня пригласили на свадьбу старшим шафером, а вдовушку — распорядительницей. По этому случаю снова запищало радостно, зачирикало воробушком, всплакнуло в кружевной платочек, перед зеркалом часами простаивало, морщинки выискивало, причитало над шеей слабенькой, тоненькой, прикрываемой вязаным платком, мохеровым шарфиком, примеряло платья черные и вишневые, пока не остановилось на голубом из китайского шелка, привезенном из родных краев, прогуливавшемся там вокруг зеленого пруда, на нитке настоящего, слегка потускневшего жемчуга и на браслете из золотых пластинок. Ада, Аделька каждый день втирала в шею вдовушкину разных кремов целые баночки. Кончиками пальцев морщинку за морщинкой разглаживала, массировала веснушчатые, отливающие подкожной голубизной руки, кисти и ступни, распухшие в запястьях, в щиколотках, смазывала настоящим оливковым маслом, слегка подогретым на спиртовке, купала в воде, прокипяченной с травами, крепко насыщенной солью.

В соборе, стоящем на холме, испокон веков королевском, княжеском, епископском, уже объявлялось о помолвке. Дважды объявлялось. Взмыли вверх громкие слова, понеслись в предместье, в нашу, неспешно плывущую по реке, по пруду, деревню. Их внимательно выслушивали, разносили по улочкам предместья, повторяли шепотом на крылечках, в садиках при доме, где растет разъединственная вишня, орех или яблонька, в огородиках, где посажены петрушка, морковь и лук, срезаны черенки с фруктовых деревьев, земля подкормлена с трудом накопленным за зиму навозом. И в деревянном клубе запахло свадьбой. Там собирались устроить свадебный пир с танцами. Обтерев пыль, помыли столы, табуреты, мягкие стулья, кресла мыльной водой, промазали керосином. Деревянные, рассыхающиеся от жары, трескающиеся на морозе стены Франек с товарищами грунтовали, олифили, украшали пихтовыми ветками, привезенными на пикапе с гор. Были вырезаны из белого картона подходящие к случаю лозунги, буква за буковкой наклеены на полотно, по стенам развешаны. Кроме того, втайне от нас был приглашен уличный оркестр, с весны до поздней осени играющий на деревянных улочках, на задворках, в провонявших кошками дворах, где спертый воздух и распаренная грязь под ногами; сговорились с музыкантами в лакировках, в штиблетах, в костюмах с иголочки, в лихо заломленных шапках, в рубашках с расстегнутым воротом, с небрежно обвязанным вокруг шеи шарфиком, исполняющими аргентинские танго, бразильские самбы, таитянские напевы, цыганские песни и русские романсы, такие печальные, что, когда слушаешь их, кажется, будто кто-то твою душу ковыряет иголкой и до того доковыряется, что тебе захочется вывернуть ее наизнанку за медный грош, завернутый в обрывок газеты, в бумагу от масла, летящий из окна в густую пыль, в непросохшие после грозы в воскресенье грязные лужи.

У нас все чаще спрашивали, приедет ли кто из деревни. Мы отвечали, что непременно приедут, а по ночам мучились: уж не поехать ли нам домой, поклониться в ножки родителям, припасть к коленям, руки, только что отмытые от навоза, от распарившейся под весенним солнцем земли, от последа, принятого вместе с теленком, жеребенком, ягнятами, покрыть поцелуями, упросить, умолить, чтобы, отмякнув в мыльной воде, в щелоке, ободрав заусеницы о бревенчатую обвязку колодца, они взялись за пропотевшее, не мытое целую зиму тело, за свалявшиеся, не знающие гребня волосы, затасканную одежонку, рубахи с отпоровшимся воротником, стоптанные башмаки, засунутые осенью в подпечье, заплесневелые, твердые, как железо.

А может, по случаю свадьбы удалось бы войти в сколоченный из теса хлевок, протянуть лапу к поросячьему, телячьему загривку, нащупать жирный кострец, вырезку дюйма в три толщиной, устлавшую зад ветчину, отбивные, колбасы из туго набитых кишок. Обушком топора на длинной рукоятке садануть промеж глаз, широким ножом или даже косой полоснуть по горлу, ободрать шкуру, кипятком ошпарить, соскрести щетину, выпотрошить, порезать на куски, прокоптить в коптильне над можжевельником и привезти нее это в выстеленных суровым полотном, плетенных из ивняка корзинах в город, в предместье, вывалить на столы, покрытые зеленым сукном, скатертями из дымки: пусть золотится мясцо, истекает соком, роняет капли жира с блюд, с тарелок, пусть у всякого текут по бороде слюнки, словно у какого-нибудь бедолаги, стоящего у порога, выклянчивающего миску каши.

Однако мы не спешили, ой, не спешили с отъездом. Мне было не к спеху, да и Франусю тоже, потому как там Тоська, вся обвешанная золотом, еще не зарубцевавшаяся в памяти, зовущая из воспоминаний; там и наши родители, серые, незаметные, в завязанных под подбородком платках, в шляпах блином, сдернутых украдкой с огородного чучела, шлепающие целое лето босиком по лужам, по вязкой глине, по дорогам, разъезженным тысячью колеин, потому что жаль портить башмаки, яловые сапоги, валенки, гамаши, зашнурованные ременными шнурками. Ну, приедут они: глаза гноятся от молотьбы, от ворочанья вилами навоза, выплескивания ведер с навозной жижей, от недосыпу; будут путаться под ногами, молоть всякую чепуху, скулить по-собачьи, куски с тарелки хватать руками, мять в пальцах, рвать, как рвет свою добычу ястреб, долго жевать беззубыми деснами, рыгать, чавкать — стыда не оберешься. А как начнут при дневном свете, при свете ночника, яркой лампочки оглядывать молодую, щупать своими лапищами платье, фату, тыкать пальцами в цветы, вытесненные на материи — не оживут ли случайно, — дивиться, причмокивать, наклоняться до полу, будто за оброненной двадцаткой, и под юбку заглядывать: что там укрыто, спрятано, не напихано ли подушек, не посажено ли на китовый ус. И по животу как начнут поглаживать да груди ощупывать: наливаются ли молоком, выкормят ли без чужой помощи дитятко. Знают — с городскими нужно держать ухо востро, эти в два счета проведут, одурманят, им такие штучки известны, что короткая нога покажется здоровой, стеклянный глаз блеснет живым огоньком, ухо, оглохшее, навечно закупоренное воском, услышит шепот травы.

Мучились мы с этой заботой, ночей не спали, сто раз заходили на вокзал, толкались у билетных касс, на перронах стояли, пиво пили кружку за кружкой, чтоб в конце концов выскочить из поезда и вернуться к вдовушке. Письма много раз начинали писать, звали приехать, просили подкинуть деньжонок. Но ни одного письмишка так и не отправили, все изорвали в клочки, сожгли в печке, прослезясь, запили смородовым вином, по стаканчику чистой опрокинули. И постановили, что нечего нам ехать в деревню над рекой, обходить дядьев и теток, клянчить деньги, и писем не стоит слать, лучше съездить в ближайшую деревню, почти что слившуюся с городом, пошататься по ней денечек, круглыми сиротами прикинуться, присмотреть исподтишка Франусю родителей, определить по виду, по цепкому взгляду, по толковым речам, кто посолиднее, и привести в костел на венчанье, а коли понадобится, то и заплатить, не скупясь, за понапрасну потраченное время.

— Ты, сукин сын, малярная гнида, босомыжник вшивый, шелудивый, сроду не умывавшийся, — говорил я, захмелев, Франусю и лупил его по башке, а сам незнамо как радовался, что удалось его отвратить от мысли привезти из деревни родителей, а то и дядей, теток, свойственников. Одного только мне было жаль: корзин с яичками, с прессованным домашним сыром, зажаренных в духовке кур, фаршированных потрошками, подрумяненных на масле индеек, хрустящих гусей, а возможно, колбас, целой грудой вываленных на стол, окороков, зельца, ветчины, особых пирогов и ватрушек.

Рады не рады, за неделю до свадьбы поехали мы с Франусем в ближнюю деревню, по домам походили, поминая, как должно, Иисуса Христа, погуторили с мужиками, с бабами — вроде как бы нам молочные продукты понадобились. Под конец завалились в грязную, как хлев, пивную, где воняло спиртным, помоями, зацветающим под стеклом окороком; за кружкой пива, желтого, как моча, бывалого шустрого мужичонку, который не говорил, а будто читал слова, загодя написанные на засиженной мухами стене, упросили, соблазнили щедрым задатком, чтоб побыл отцом Франусю, круглому сироте, пригретому городом. Заодно за пару тысчонок сговорились насчет деревенского оркестра и трех свадебных бричек, гнедых лошадок к ним подобрали в конюшнях, видных парней пригласили возницами. Наказали им, чтобы в ближайшее воскресенье чуть свет подкатили к вдовушкиному домику, забрали нас, отвезли в предместье, где жила Ада, а потом во двор замка, к собору. Так же мы условились с ребятами из предместья, из деревянного клуба, которые скинулись ради Ады на три такси, три просторные «волги», украшенные лентами, ветками мирта. И я, как старший шафер и кореш Франуся, раскошелился, поскреб в мошне, поставил бочку пива, изрядное количество поллитровок, да еще-своей лапой ущупал в знакомой теперь деревне здорового подсвинка, которого приказал зарезать, чтобы наготовить колбас и, как мужицкий, полевой деликатес, на свадебный стол кинуть.

В первое после поста апрельское воскресенье («в апреле любо-дорого на свадьбе веселье») мы выехали из предместья на «волгах», словно на добрых тройках, в легких, на резиновом ходу, бричках, притарахтели в город, желтый от первой непорочной зелени, и покатили прямо в замок, к собору, где заваленный цветами алтарь, епитрахиль и ладан, где лежат на подносе золотые обручальные кольца. У отцов города выпросили разрешение на эту поездку, выклянчили личными посланиями, обязательствами, принятыми коллективами окрестных заводиков, пообещавших и жару выпускать больше бутылок с лимонадом, с содовой. Мимоходом упомянули о рабоче-крестьянском союзе, которому предстоит быть скрепленным брачными узами, узаконенным, как положено, в официальном учреждении. Так что мы ехали по городу, точно благородные, одновременно на городской манер и на деревенский, вперемешку на трех бричках и трех «волгах», под оркестр, с песнями, и музыки у нас было две — с городских дворов да с поля чистого.

Загромыхало во дворе замка, зазвенело свадебной упряжью, запахло лошадиным потом, зацокало подковами, ржанье понеслось, как прежде, в былые времена, как в минувшие века. Будто не мужик деревенский, батрак, едва продравший глаза, бурый медведь, выволоченный за загривок из бора, венчаться приехал, а какой-нибудь королевич, Ягеллонов внук, зачатый от меча, рожденный куделью, давно расплетенной на нитки, чтоб заплату на заплате ставить, женился на царской дочке, золотой Руси. Возможно, поэтому все гости — и те, которых мы за плату подрядили в деревне, и наши знакомые из предместья — торопко прошмыгивали по двору, проскальзывали в собор и там степенно вышагивали по каменным плитам, словно не свадебную фату несли, а королевскую мантию, к державе и скипетру, лежащим на атласной подушке, ежеминутно прикладывались, к ногам королевским, обутым в полусапожки, склонялись низко, смиренно, на коленях, просили благословения.

Взопрелого, мокрого, как мышь, Франуся, при бабочке, в тесноватой, сдавливающей шею рубашке, в креповом костюме, в одолженных у меня лакировках вела моя подружка, старая дева, расфуфыренная, обвешанная золотом. Я глаз не мог оторвать от ее вздернутого носика, на котором росла, набухала капелька пота. Подружку отыскали специально для меня в предместье; шепотком, по углам, под секретом рассказывали о ее бессчетных теплицах, где укроп и салат, гвоздики и чайные розы, зеленые огурцы и золотистые помидоры. Отсюда и кольца на руках, на каждом пальце по штуке, золотые часы на запястье, браслет на другом, ожерелье на пышной груди, верно лифчиком вздыбленной до небес. Я как будто не сопящего Франека вел, а чудом оживший стог сена вез с июньского луга. Зной от него бил, жар молодого тела. Заглядевшись на перезрелую богатейку, которую со свечой сыскали в предместье, забыв, как меня упрашивала, умоляла прийти Ада, заслушавшись шороха золотого дождя при каждом движении этой живой мошны, я несколько раз наступил невесте на фату, задержав на минуту свадебное шествие.

А тут уже приглашенный музыкант, артист, в полутьме на скрипке заплакал, выжал бабью слезу, к трепещущему, как голубь, кадыку исподтишка подобрался. «Женился бы ты, Ендрусь, на этой ходячей казне, на монетном дворе, плодящем денежки. Подкатился бы к ней по всем правилам, обогрел ласковым словом, уломал, уговорил честь по чести». А там уже зажгли все свечи, жениха с невестой подвели к алтарю, зазвенел колокольчик, приказывая упасть на колени. «Боже ты мой, господи Иисусе, от моей-то, от подружки, парижскими духами несет, лаком, склеивающим прическу, пахнет, черной замшей, недавно превращенной в костюм. А руки у тебя, Ендрусь, однако ж, потеют, горячая струйка течет промеж лопаток, и пальцы сами собой мельницу крутят, трещат на весь собор, выламываясь из суставов. Ты их хорошо знаешь, тебе про них все известно. Они и не задумаются, не постесняются нисколько, не побелеют от страха: вон небось уже две-три молитвы, как забрались под замшу, копошатся в белье, обмирают, будто собачонки какие». А там уже другие руки связывают епитрахилью, обручальные кольца на изъеденные известью пальцы, на сироткины пальчики надевают. «Переехал бы ты к ней, Ендрусь, скользнул в кроватку, притулил к себе, легонько прижал, день и ночь уламывал, ласкал, любовью превратил в служанку».

А там уже отходят от алтаря, от скрипки, заплакавшей вновь, цветы, охапки цветом кладут к ногам святой Ядвиги, усаживаются в брички, в «волги» влезают, под деревенскую музыку и музыку предместья съезжают со двора. Лошади, натягивая поводья, задирая кверху украшенные пихтой, цветными бантиками морды, заржали еще громче, ударили копытами, припустили норовисто, радостно роняя помет на вымытые по случаю воскресного дня мостовые, на остающийся за спиной город. Предместье, оттаявшее от зимней стужи, клейко зеленое, высыпало из садиков, с деревянных крылечек на земляные улочки, вылезло за деревянные заборы, железные ограды, шляпы с голов поснимало; бабьи руки, по локти обнаженные, припудренные мукой, облепленные комочками теста, поставленного на тонкую яичную лапшу, детские ручонки, держащие хлеб со смальцем, липкие от леденцов, пускали голубей с крыш сараем, стреляли к честь молодых из игрушечных пистолетиков, кроликов за уши вытаскивали из клеток ловчей, чем фокусник в цирке из цилиндра, с трудом удерживали змеев, рвущихся в небо.

«Покровительница садов, фруктовых саженцев, кустов, только что освобожденных из-под соломенных хохолов, покровительница ивовых плетней, выпускающих первые ростки, сморщенные листочки, покровительница лезущих из-под камней трав, речного песка, прошлогодней крапивы, светлая наша заступница, красна девица, сидящая на всех костельных колоколах, на старых пасхальных мортирах, на медных, захваченных у врага пушках, сделай, чтобы у них все воскресения были такими. Дай им воробьев, копошащихся сейчас в пыли, купающихся в вонючей луже, запаршивевших за зиму кошек, доблестно сражающихся с крысами, греющихся под стрехою, и того кота, что важно вышагивает по деревянному, крашенному в зеленый цвет забору, и ту стаю голубей, что взмывает над сараем, хлопая крыльями, словно для того, чтобы в небе не смолкали завершающие всякий митинг аплодисменты». Я специально молился так потрескавшимися губами, вытягивая из-под сердца молитву, целые литании вытаскивал из своей вдруг прозревшей, раньше сроку оттаявшей душонки. И подружку свою замшевую, надушенную так, что в голове мутилось, вел под ручку в клуб, помогал переходить по камням грязные лужи ножкам в ажурных туфельках, на почетное место возле Ады усаживал.

И вся свадьба расселась, как положено, распустив перышки, вокруг составленных подковой столов, покрытых скатертями из дымки, накрахмаленными, наглаженными. Расселась, развалилась, локти широко расставила, окунулась по брови, влезла по уши в яичную лапшу, перед заутреней тоненько нарезанную, в бульон, поглядывающий из булькающих супниц золотым оком провидения, сваренный на костях, изрубленных топориком до костного мозга, с куском жирной говядины, с овощами, сорванными прямо с грядки, приправленный кореньями, затягивающийся бельмом всякий раз, когда по деревянному потолку принимались ползать только-только проснувшиеся мухи, неуклюжие пауки, тонконогие жужелицы.

Мало-помалу добрались до бигоса, вынутого в полночь из земли, с трудом нащупанного в пионовом садике заступом, плюхнувшегося с чавканьем на блюда, в медные миски, запустили в него ложки, вилки, норовя подцепить кусочек говядины, куриную ножку, колбасу, крупно порезанную, целую сливу с выковырнутой косточкой, изюминки, пригоршнями насыпанные внутрь. А первым делом ухватились с нежностью за батареи расставленных на столах бутылок чистой, вынутой прямо из холодильника, обильно потеющей, подернувшейся весенней дымкой. В мгновение ока исчезали яйца в горчице, в хреновом соусе, обернутые ломтиками ветчины, в последний раз кудахтали в разинутых ртах, в глотках, чирикали, как будто из них пытались вылупиться цыплята, возвестить о весенней быстротечности.

Заиграли, запели, как поют-играют в городских дворах и под соломенной стрехой, еще бьющей в барабан из козлиной шкуры; в двух противоположных углах завели свое скрипки. «Горько, горько!» — закричали со всех сторон. Прильнул Франусь к Аде, к платью ее белому, атласному, затканному едва раскрывшимися розами, фату с испуганного, побелевшего, как полотно, лица отбросил, к спелым вишням, к губам из-под специально отпущенных к свадьбе усов по-хозяйски потянулся. Вдовушка, голубой наш ангел, прилетевший из дальних краев, встала из-за стола, бросилась на шею единственной доченьке, сироточке, стала целовать ее лицо, шею в вырезе платья, украшенном фиалками, руки в нитяных перчатках, благословила троекратным крестным знамением, православным по забывчивости; вела себя, как настоящая мать — звонко, будто соловей, будто перепелочка, как бы невзначай добралась и до Франуся, утонула в объятиях его могучих, черным крепом обтянутых рук, точно болотный огонек, по ночам пугающий путников, что-то горячо шептала ему на ухо, постукивала длинными пальцами по губам, по вспотевшему лицу, по рукам, невольно крепко обнявшим ее за талию, зарделась, как маков цвет. Просились поздравлять молодых, целовать, орошать слезой и остальные гости. Словно начался весенний паводок, хлынули с гор потоки, подмыли замшелые, по шею вросшие в землю камни. Все громче в разных углах покрикивали, хлопали в ладоши, пили наперегонки, чокались тонким стеклом, лопающимся от радости, запевали песню, приплачивали басам, исполняющим торжественный марш.

И сидел, выпрямившись, прижав локти к бокам, втянув в плечи голову, подле подружки своей, подле королевской казны, монетного двора, дукаты чеканящего, и держа нож двумя пальцами, легонько по тарелке позванивал. Сидящего рядом со мной мужичонку, купленного неделю назад за полтыщи, чтоб заменил на свадьбе Франекового отца, окунувшего аж по-собачьи свои зенки и бульон с лапшой, рюмку за рюмкой опрокидывающего, орущего поминутно: «Горько, горько!», двинул локтем под ребра, заставил подняться, сказать несколько слов. Он встал, пригладил сучковатыми пальцами выцветшие, редкие, по случаю свадьбы вымытые зеленым мылом волосы, проверил, застегнуты ли пуговицы у штанов, у рубахи, поправил узел галстука, ногу в зимней еще обувке вперед из-под стула выставил, вьетнамскую циновку, лежащую на полу, поковырял носком.

— Ада, дражайшая наша невеста, непорочный ангел, Франусь, дитя мое, дорогие гости, во множестве собравшиеся за свадебным столом. Ох, и нужда была, скажу я вам, такая нужда, что люди, как на кость с мясом, пригодную для супа, друг на дружку кидались, особенно по воскресеньям, по большим праздникам: забудешься в такой день, задремлешь под тенистым деревцем и вдруг учуешь запах варящейся у соседа курицы — так бы и съел ее, кажется, глазами. Поле чутошное, жита на нем с гулькин нос, оттого и хлебушка, высочайшего нашего повелителя, на столе не бывало. Серо в поле от голода, серо в побеленной горнице, серешенько. На двор даже не ходили, потому как было незачем. Не давило тебя изнутри, не распирало, не отрыгивалось мясом, пельменями.

А тут еще он, Франусь, приходит весной на свет, орет благим матом, ручонками за материнскую грудь хватается. Хватается ручонками, сосет, как пиявка, из груди молоко, первыми зубками больно кусается. И загрыз-таки мать, лишил жизни, отправил бедняжку к ангелам. Безрассудливо отправил, жизнь из нее высосал, вогнал в чахотку. Вот мы и остались одни на своем клочке поля, а она там, наверху, у небесных врат бдела над нами. Бдела, молилась, чтобы был у нас хлеб, дерюжные рубахи, яловые сапоги, а порой конфетка и медовый пряник. Теперь небось тоже стоит над нами, поглядывает из-за облачков, благословляет перстами, слезы льет наша святая мать, в ангельском сонме пребывающая.

Так мы и росли, воспитывались в бедности, пока не подросли. А когда вырос Франусь, вымахал ростом с яблоньку, стали мы запрягать в телегу лошаденку и возить в город что бог пошлет: то брусок масла, то три десятка яиц, прессованный творог, хилого куренка, кролика, за уши выволоченного из поры, корзинку с петрушкой, морковью, помидорами, луком, чесноку пару вязок. А на обратном пути Франусь, послюнявив пальчики, считал денежки и в отдельные пачки связывал. На ученье себе собирал, на приданое. Так, скажу я вам, люди добрые, парень с младых ногтей учиться хотел, тянулся к знаниям, столько по ночам при огарке свечи перечитал книг, что чуть не ослеп, да и ослеп бы, если б я его от них не оттащил силком. Без отрыву сидел, денно и нощно, как прикованный, над цифрой, над буквой, над многотомной нашей историей. И, точно об искуплении и вечном спасении, мечтал о городе.

«В город хочу, тятя, в город, папаня», — повторял что ни день и во сне плакал. Ну, я его и отдал в город, в школу, где учат на маляров, чтобы выучился ремеслу и впредь не копался в навозе. А когда он малость возмужал, когда прижился в городе, пообтесался, и стал приезжать ко мне, помогать на уборке хлеба, то, бывало, станет посреди луга, в гуще жита, аж звенящего от кузнечиков, обопрется на косу и так мне скажет: «А девки-то городские с нашенскими не схожи. Белорукие такие, белокожие, все у них из шелка, а то и из атласа. Посидишь с такой рядом, поближе пододвинешься, несмело к себе прижмешь — и конец, потом только о ней и мечтаешь, ночами видишь во сне». Ну, и домечтался проказник, бедняжечка, наяву своей Ады дождался сыночек мой. Сердце у меня сжимается от радости, мои милые, в глазах мутится, будто от солнышка, когда я гляжу на Франуся, свою мечту осуществившего. Так будьте же здоровы, любите друг друга вечно и уважайте отца, который сидит в деревне, в земле за вас копается. О внуках подумайте так же, как я думаю о вас беспрестанно, ночи напролет так и эдак раскидываю, дорогие вы мои, а сейчас я скажу от всего сердца: «Горько, горько, сынок! Ой, горько, невестушка!» Так что поцелуйтеся, чтобы было сладко ныне и во веки веков, аминь.

Следом за отцом, купленным для свадьбы после долгих хождений да уговоров, теперь украдкой льющим слезы в бульон, прикладывающимся поминутно к рюмочке, зазвонила по тарелке вдовушка:

— Сиротка ты моя, доченька единственная, что ж ты побледнела, как та черемуха, что цветет в моем родном краю? Наверно, от волнения, от девичьего стыда перед известно какой ноченькой, перед жизнью неведомой, только-только начавшейся в королевском соборе, на холме замковом, где наши предки в соболях, в парче, в кольчугах хаживали, королю служили советом, заслоняли мечом от опасности. И я тебя заслоню, и я тебе подскажу, посоветую, обсыплю привезенным из наших мест зельем, празельем из далекой степи, бузиной, травой и пратравой, быльем, черемухой, чтоб ты знала, когда понесешь, чтобы родила, не почуяв боли, трижды разрешилась от бремени, избежала западней, что испокон веков на нас, женщин, самок, ставятся. А Франуся я заворожу седьмой водой, в святых местах зачерпнутой, оплету пряжей, доселе невиданной, в гнев его подсыплю золотистого маку, льняного семени, чтобы не был такой сучковатый, от сохи, от кола, вырванного из плетня, от молодого соснячка, намедни подрубленного. Буду тебе матерью, пока не сомкну очей, доченька ты моя, дочь единственная.

Поднялись с поздравлениями, с пожеланиями и гости из предместья.

— Все мы из деревни, с поля, у леса отвоеванного. Она, деревня, нас кормила и кормит. Без деревни мы как без правой руки, достающей нож, чтобы хлеба отрезать, молока наливающей, насыпающей на тарелку ягоды. Там зори вечерние и зори утренние, воды вольные, молитвы, на кроснах сотканные, травы, в которых лежишь на спине и глядишь, как тучи, как перистые облака строят над тобой корабли. Там тишина и покой. Так и хочется убежать из города, подальше от асфальта, от бетона, скатиться с пригорка, бултыхаться в воде, рвать горстями черешни да вишенки. Там молодой и здоровый дух, там до того по-коровьему, по-гусиному, по-кроличьи, аж плакать хочется. Как же нам не веселиться, не радоваться, как не выпить до дна за здоровье молодых, от меча деревней зачатых, от города куделью рожденных.

— Как деревня и город поженятся, немедля жизнь переменится, — наперебой кричали гости. — Деревня поцелует, город сразу почует. Деревня обнимает, дух замирает, — выкрикивали из-за столов, протискивались к молодым, целовали в губы. С подарками подходили украдкой, на стол выкладывали. Чего там только не было. От вдовушки золотые монеты царские, сиянием все вокруг озаряющие. Стекло и фарфор, шелковые, шерстяные отрезы и постельное белье, кастрюли. Кто-то вынул пару голубей из-за пазухи, кто-то — клетку с канарейкой, а один даже вытащил за уши кролика и пустил на стол. Набралась целая гора разных разностей, молодых совсем заслонила, только фата осталась видна да волнистые Франековы волосы. Под конец на эту гору Адины сослуживцы водрузили серебряные ножницы на подносе, а товарищи Франуся — посеребренный мастерок. Ножницами обрезали невестину искусственную косу и бросили на груду подарков, а Франусь вмуровал мастерком первый кирпич в фундамент домика, пока еще только начертанного в воздухе.

И снова заработала челюстями свадебка: набросились на окорока, что были принесены в ивовых корзинах, грудой на стол вывалены, занялись пивом, водочкой. Холодец из свиных ножек, из телятины кромсали ножами, ковыряли ложками, себе на тарелки накладывали. Тихой сапой подобрались к тортам, красующимся на подоконниках. Наливали через руки, через плечи, поверх склоненных голов чистую, оттаявшую в тепле, бочковое пиво, откупоривали десятками бутылки с лимонадом, с содовой. Пытались целоваться через стол, обниматься, залезали под скатерти, тянули лапы к кургузым юбчонкам, к ножкам, тонким в лодыжках, к плотно сжатым бедрам, которые ни в какую не удавалось раздвинуть.

— Тиски нужны, наверно.

— Тиски или клещи.

— Сбегай, принеси-ка.

— Тиски, тиски, конечно.

— Сходи за тисками, Антось, притащи под мышкой.

— Да нет, не выйдет, братцы, отец мастерит оправку.

— Возьми четвертинку и топай, тогда он даст непременно, всего-то минут на пятнадцать.

— Пятнадцати, пожалуй, хватит.

— Ясное дело, хватит.

— А мне с моей Фредой голуби подсобили. Я только хлопну в ладоши, только свистну разочек, а они фьють с крыши и прямиком в небо. Глядит на них Фреда долго, голову задирает, а я р-раз, и к ней да все ближе, ближе. Голуби кружат в небе, Фреда на них смотрит да смотрит, а я подле нее воркую, забыв обо всем на свете.

— Небось, как трубач воркуешь?

— Как вяхирь?

— А может, как почтальон?

— Как почтальон, скажешь тоже. У меня ведь крыльев нету, я по-мужски воркую. Поворкуешь эдак разок-другой-третий, покуда голуби не вернутся на крышу и Фреда не оторвет глаз от неба.

«Красивые у тебя голуби, — говорит Фреда, а сама ко мне так и липнет, руки целует, шею. — Я еще таких не видала. До того высоко взмывают в небо, что глядишь на них, глядишь, и уже не видишь, а все равно охота глядеть хоть до полночи. Ты их где взял? Уж не украл ли?»

«Отцовы у меня голуби, Фредзя, отцовы, дуреха». И снова с Фредой воркую, только она уже не смотрит на небо, на моих голубей, голубочков сизых, кружащих над городом, над железными крышами, над королевским замком, а смотрит в мои глаза, черные от помраченья.

Я прислушивался к этим разговорам, подливал в стаканы, в рюмки, чокался с ребятами из предместья, изредка сам вставлял словечко. К подружке своей не первый час уже подкатывался, подъезжал то слева, то справа, на тарелку накладывал, развлекал разговором. «Замерзла она изнутри, что ли, после зимы еще не оттаяла, не выпустила зеленых листочков? Ничего, ты у меня еще расцветешь, зазеленеешь к маю, обсыплешься мелкими цветочками, взойдешь турецкой сиренью в чахлом садике предместья — за такой сиренью только темной ночкой и ходить, влезать на заборы, рвать охапками, пока не распухнут руки в локтях, в запястьях. А я как-нибудь в девичью твою постель заберусь, возле оробелого тела прилягу, но мы спать не станем, глаз не сомкнем, всю долгую ночь любиться, миловаться будем. Ты у меня зацветешь, Марийка, не будь я Ендрусь, зацветешь по-весеннему, в тебе все девичье, бабье оттает, окатит жаром. Еще не родилась такая, не прошла по полю, по выгону, по заросшей травой тропке, да и по городу не пройдет, нет такой, какую бы мои руки не достали, не обхватили, всю с ног до головы не обласкали».

Такая вот полевая молитва, ветрами негусто засеянная травой, бормотала во мне и пела. А тем временем кое-какие гости уже выскальзывали украдкой из-за стола, исчезали за распахнутыми настежь дверями. Когда музыка предместья стихала, замирала в пампасах, у цыганских костров, в российских степях, в переулках, в кафе, когда смолкал, подавившись собачьим лаем, барабанным боем по туго натянутой овечьей, козлиной шкуре, деревенский оркестр, так и не сумев выбраться из-за реки, из-за леса, с улиц предместья доносилось пенье одинокого рожка, бабий визг, пьяный гомон. Из открытых окон попахивало ярмаркой, пирогом, облитым сахарной глазурью, частой пальбой из игрушечных пистолетов.

Это лоточники раскинули на площади перед клубом брезентовые палатки, расставили деревянные лотки на козелках. Это смонтированная на скорую руку карусель раскрутила деревянные сиденьица на цепях, механическим голосом запела. Это с треском распахнул ставни зеленый тир, выставляя напоказ вереницу знаменитых убийц, насильников, ловких воришек, головорезов, схваченных еще при императоре, повешенных, закованных в кандалы, сосланных на галеры, приглашая послать меткую пулю в незащищенное сердце, в глаз, в середину лба. Я поклонился Марийке, пропустил ее вперед, незаметно ослабил воротничок у рубашки, потихонечку потрусил к ларькам. Купил подружке пряничное сердце с полуголой актрисой в середке, на шею на шелковой ленточке повесил, поцеловал ручку. Себя побаловал губной гармошкой, от нечего делать заиграл, близко наклонившись к завитым волосам, запел с чувством. Она улыбнулась мягкими, тоненькими своими губами-лепестками, ручку в черной замшевой перчатке протянула для поцелуя, согласилась покататься на карусели.

Я все время играл на губной гармошке, пел, сбросил на лету пиджак на землю, а сам пододвигался к ней, маневрируя цепями, как бы ненароком целовал шею, выглянувшие из-под замши колени, обнимал за плечи, шептал: «Марыся, Марийка», говорил, как сильно буду тосковать, как полюбил ее с первого взгляда, с первого ростка под каменной плитой тротуара. Она дергала меня за рассыпающиеся волосы, била куда ни попади кулачками, однако время от времени сама ко мне прижималась, а один раз даже, вроде случайно, поцеловала в губы.

Вместе с нами полсвадьбы кружилось на карусели, пело, надрывало глотки, визжало, безуспешно пыталось натянуть куцые юбчонки на открывающиеся на лету ляжки. Порядком народу вертелось возле ларьков, покупая сердечки, зеркальца с фотографиями артистов, липкие карамельки, игрушечные пистолеты. Несколько парней развлекалось в тире. И мы подошли к ним, покатавшись на карусели.

— Убийца по призванию, мишень по желанию; головорез щербатый, гроза для адвокатов; малолетних растлитель, ночей любитель; висельник с синей рожей, на привидение похожий, — выкрикивал нараспев владелец тира, знаками приглашая пострелять, сгибался, как перочинный нож, в поклоне.

Я взял у него из рук духовое ружье, выбрал среди висельников, насильников, головорезов, взломщиков молоденького паренька, вырезанного из жести, короля длинных ножей, как гласила надпись, и выстрелил в его обнаженное сердце. Перекувырнулся король, уронил с головы шапку, со скрежетом провалился в дырку.

— Почему ты в него стрелял? — спросила Марийка.

— Не в него, Марийка, не в него я стрелял. В себя. Самого себя убил от любви, от великой страсти. От любви к тебе. К тебе, незабудка, которую вовек не забуду, каждую ночь во сне буду видеть.

Еще я настрелял Марийке несколько разноцветных перьев, бумажную розу, а потом мы вернулись в клуб, снова сели за стол, к рюмочке поспешили приложиться. Руки мои, забывшие, что такое мозоли, летные мои соколы, палец за пальцем, перышко за перышком на ее бедро, как на белую птицу, опустились, разбежались по телу, вдруг покрывшемуся мурашками, затрепетавшему в тревоге «Только не насильничать, — говорил я им, — не потеть, точно мышь, пока не пришло время. Это ведь не тело, это несгораемый шкаф, сейф за пятью замками, за семью печатями, запертый от вас на девять цифр. Первая печать — девичий ее стыд. Но это ничего, она из воску, растает. А вторая печать, голубчики, — ее вилла в саду. Вы туда через дверь войдете, ключ выпросите. Третья — ее теплицы. С ними надо осторожно, стекло дребезжит и легко бьется. Печать четвертую, от вора скрытую, сторожа хранят сердитые. И за пятой печатью глядят: у нее все святые сидят. А возле шестой, со стальным замком, шарахнут по лбу молотком. Когда же седьмую собьете, желанный цветок сорвете: фабричку пуговок точеных, с полей кузнечиков зеленых, да кнопки с крючками; крепость возьмете, словно штыками.

Все во мне пело, слова сами собой рифмовались, укладывались в припевки под полевой оркестр, заигравший теперь оберек. Со столов убирали грязные тарелки, блюда с объедками, с остатками шницелей, свеклы, сдирали задрызганные скатерти, клеенки, вытирали мокрыми губками, отодвигали к стенке. Мало-помалу дело дошло до танцев с притопываньем, с песнями, с хороводами. За распахнутыми настежь окнами сгрудились подростки, женщины с младенцами на руках. Дудели в свистульки, купленные на лотках, в окарины, в глиняные петушки. «Дярёвня женится, дярёвня, — кричали со всех сторон, палили из пугачей, из игрушечных пистолетов. — Поди ж ты, дярёвня Аду, раскрасавицу нашу, целует, милует». Подходили к Франусю, Адельку у него отбивали, подсовывали пухлых, раскрасневшихся от шницелей, раздобревших на густых супах, наваристых бульонах бабенок, лезли с поцелуями, незнамо в который раз поздравляли.

Соскользнули мои руки с бедра, выглянувшего из-под замши, с белой птицы в нейлоне, танцевать Марийку пригласили. Вежливые такие, светские, хворостиной в ночной тишине ученые, красивыми словами улещенные. Чуть ли не по воздуху, над полом из оструганных досок несли ее легонько, дробненько, словно просо сеяли, розмарин, ночью покрошенный. Губы мои в ушко, высвободившееся из-под завивок-локонов, шептали литании разные, молитвы, духовитые от ладана, от трав, в костре сжигаемых. Глаза мои, безотрывно в ее глаза глядящие, не видели иных зеркал, вод, широко разлившихся, а тем паче растекшейся по саду навозной жижи, кишащих лягушками, пиявками, квакающих заводей. Язык мой, отроду неплохо подвешенный, по ночам немало поупражнявшийся, расчирикался как чижик, сидящий на ветке, развязал все узелки, добрался до медовых слов.

Пополудни запахло дракой, там и сям сверкнули кастеты, ножи. Возле меня зашебуршилось, завоняло потом, немытыми патлами, куртками из кожзаменителя, блеснули гноистые зенки, замелькали кулаки, и мне пару раз досталось локтем в бок.

— Отпусти, друг, сейф.

— Отпусти казну.

— Уступи другим на минуточку.

— Мы по сотне возьмем и обратно вернем.

— Слышь, пусти казну, деревенщина.

— Не про твою отмычку она, браток-колосок.

— И твой лом не годён, муравушка-травушка.

— Вали-ка обратно, к коровам, к лошадям, разгребать лопатой навоз.

— Вонюч ты слишком, дружок, для нее, портянками от тебя разит, козьим пометом пахнет.

— Не видишь, воротит бабу? Обнял, а она побледнела. Шатает ее.

— Упадет того и гляди без сознанья.

Я кулаками проложил дорогу к столу, схватил бутылку от пива, отбил о подоконник горло. Ада с Франусем меня обхватили, оплели руками, усадили, побелелого от ярости, на сцене возле оркестра. Откуда-то появился подкупленный родич, кинулся ко мне, к прижавшейся к моей груди Марийке, водочку подносил, на ноги наступал, скулил жалобно, приглашал летом в деревню.

— Хлебом угощу, сыром, — бормотал. — В овине постелю, уложу на сене, вырежу соты с медом, мух отгоню зеленой веткой. А вы, королевич с королевной, будете лежать да друг дружку поглаживать, ласковые канальюшки, бесенята горячие.

С трудом я отделался от папаши, погладив его по мокрым от пота волосенкам, Аде поцеловал обе ручки, Франуся крепко обнял и украдкой вместе с Марийкой смылся со свадьбы. Темнело на задворках, по-кошачьи серело. Над каруселью, над тиром, над ларьками зажигались гирлянды электрических лампочек. Мы, крадучись, пробирались позади деревянных домишек, поминутно натыкаясь на парочки, обжимающиеся на сваленных в кучу бревнах, норовящие пробраться сквозь проломы к заборах на огородики, вскопанные мотыгой, унавоженные, пахнущие первыми, выбивающимися из земли клейкими ростками. За спиной у нас гремела свадьба. Надрывался кларнет, пела скрипка, молотил, точно на гумне, барабан, отбивая ритм вальса. «Франусь женится, Франусь. По-городскому женится на вымахавшей с версту сиротке, вдовушкиной дочери приемной, парикмахерше работящей», — скулило во мне, смеялось.

11

В траве, в майской траве лежал зеленый Христос. Утопленник божий, побелелое от страха трухлявое дерево, напоенное росами и дождями. Навзничь лежал, глядя деревянной зеницей в небо. Муравьи по нему ползли, проходили сквозь руки и ноги, в рассеченном топориком боку откладывали белые яйца. Еще год, от силы, два, и он сам превратится в посеянную небесами майскую траву, в бродячий муравейник, пожирающий выпавших из гнезда, едва оперившихся птенцов, растерзанных грызунов, недоеденных охотниками-совами, оголодавшими за зиму лисицами, обглоданные кости с остатками мяса и сухожилий, валяющиеся в зарослях черники, хлебные корки, яичную скорлупу. Заберется в бутылку от яблочного вина, от разбавленного спиртом меда, станет метаться в ней, обалдев с перепоя. А возможно, по камням, по сваленным сосенкам, гниющим в воде, перейдет через ручей в другую часть леса, где деревянный хутор в воскресенье, в праздник примет его, как облатку.

За этим самым зеленым Христом, мало-помалу превращающимся в траву, в бродячий муравейник, уже часа три как лежали мы с Марийкой. Лежали подобно ему, навзничь, подложив под голову руки, раздетые донага. Над нами упорно долбил еловый ствол дятел, словно хотел добраться до золотого сна, от которого не так давно пробудился этот лес на угоре, чтобы дать нам приют, притрусить сверху папоротником и хвоей. Мы лежали, налюбившись всласть, набегавшись по полянке, накатавшись по пригоркам. Отсюда, из-под лещины, видны были более темные места в не просохшей от росы траве, в черничнике, в зарослях папоротника, а за бугром, который, может, и не бугор вовсе, а зарытый в землю колокол; за ложбиной, наверно, еще слышен мой радостный смех, ее вскрик и замирающий вздох.

Давно уже, со дня Франековой свадьбы, дело к этому шло. С каждым весенним дождем начало нашей любви приближалось. «Когда зацветут травы, — говорила Марийка, — когда травы зацветут, Ендрусь». И что ни день по два, по три раза я убегал из города, из предместья, чтобы, сняв башмаки, пройтись босиком по желтому от осота лугу, завернуть в темнеющие хлеба, где с трудом мог спрятаться только что уродившийся на свет зайчонок, куропатка, ищущая потерянный колокольчик, грач, выклевывающий из чернозема рассеянные по полю истлевшие кости, а может, золотой перстень, брошенный через плечо убегающей Книгой[28]. Я рвал траву горстями, набивал полные карманы, совал за пазуху, в новую шляпу. А вечерами приходил к Марийке и с порога разбрасывал травы по комнате, по столу, по дивану, швырял в зеркало, обсыпал Марийкииу голову, босые, поджатые под себя ноги. Она же надо мной смеялась, заходилась от смеха. «Когда зацветут травы, — говорила, пела, бегая по комнате, — когда зацветут везде и повсюду травы, Ендрусь».

Травы, травы, травяные народцы, убегающие от серпа, от косы, от коровьих зубов. Молоко из них льется, каплет, сочится зеленое молоко и течет, стекает в ближайшее озеро, в реку. Оттого и зеленая в них вода. В травах мой дед потерял часы. Серебряную луковицу, что привез из Чикаго. Мы искали эти часы всей семьей. Целый день, целую ночь, с керосиновыми лампами, с фонарями. Ложились посреди луга на землю и прислушивались, не тикают ли. Но то был июньский луг, и, кроме часов, там стрекотала целая рать кузнечиков, потрескивала тьма упавших с неба планет, догорающих в мокрой от росы траве. Спустя два дня, когда мать доила корову и прислонилась всклокоченной головой к ее боку, она услыхала, как в нутре у буренки что-то тикает. Серебряные часы, как пить дать серебряные часы, проглоченные коровой, поддетые языком вместе с травой. С тех пор в хлев стали ходить, чтобы послушать, как часы тикают, чтобы узнать время. Года два так ходили, соседи над нами посмеивались, говорили, что у нас единственных на всем, свете коровье, хлевное время.

Даже сегодня, когда я собрался уезжать с Марийкой, Франусь, развалясь подле Адельки в постели, попивая поданный вдовушкой кофеек, сказал мне с хитрой улыбкой:

— Ендрусь, серебряные часы, смотри не забудь прихватить с собой «луковицу». Чтобы знать, когда пробьет твой час.

Вот и сейчас я смотрю на дедовы часы, лежащие на срубленном дубке, тикающие так, словно весь лес, дерево за деревом раскручивается изнутри. Смотрел я на них, и когда мы катались по траве, по ягоднику, когда скатывались с пригорка, чтобы замереть в ложбине, на полянке под колючим можжевельником. Было десять часов. На всех часах мира стрелки тогда показывали десять. На колокольнях, на вокзалах, в больницах и тюрьмах, у вдовушки и у меня дома — везде десять. Я приоткрыл крышечку и остановил стрелки ровно на десяти посреди цветущих трав, папоротников, в лесу, заполненном немолчным кукованьем, постукиваньем — здоров ли, весел ли? — дятлов, пеньем под весенним дождем иволог. «Ендрусь, серебряные часы», — говорил я себе и клялся, что как дар возложу на алтарь эту швейцарскую луковицу, которую мне подарили, когда корову продали мяснику, когда принесли от него вместе с ведерком потрохов да неполной корзиной костей завернутые в платочек часы, не переваренные, продолжающие идти, как прежде, как в Чикаго, как на лугу, в траве, в коровьем желудке.

Мы лежали рядом, подложив руки под голову, и думали о цветущих травах, высоких, до пояса, влажных от росы, всю ночь напролет упадающей. О, цветущие травы, разбрасывающие семена по всему свету, духовито курящиеся; стоит подуть ветерку, как из вас выскочит и обратится в бегство зверь, взмоет ввысь птица. Вы заходите в костелы, во все распахнутые настежь двери костелов, под звон колокольчика, призывающего поднять святые дары, дабы помолиться, взойти на алтари, врасти в тела святых, обгрызенные короедами, гниющие от литаний. Придет время, и я засею вами клочок поля, специально для этого купленный, и не позволю к вам притронуться ни косе, ни скотине. Сами для себя будете цвести и отцветать, осыпаться, роняя семя, рождая новые поколения, и так целый век. А я буду вас молоком поить, медом, словно княжну, от зари до зари не устающую капризничать.

Откуда-то сзади, глухо, как сквозь сено, свезенное со всех лугов, уложенное во взметнувшиеся до небес стога, доносился собачий лай, ржанье лошади, колокольный звон, созывающий к поздней обедне. Где-то там под сосной лежал на одеяле Юзек, Марийкин шофер и прислужник в одном лице. Его кликнут, когда мы проголодаемся, свистнут, точно виляющего хвостом пса, покорно глядящего в глаза, повторяющего как заведенный: «Сейчас, я мигом, хозяйка, сейчас, благодетельница». Где-то там, над рекой, в деревянном костелике, на почетной скамье дремлет сухонькая женщина, моя мать, всхлипывает сквозь сон, прикрывает платком синий от тумаков висок, молится во сне, перебирая четки. Не ходят больше, мама, часы, которые ты мне когда-то дала тайком от отца. Лежат на дубовом стволе, остановившиеся, задушенные мхом. Дело сделано: мой час пробил. Теперь во мне, в твоем сыночке, Ендрусе, серебряной луковице, как его называли в деревне, идут все травяные часы, все древесные часы, раскручивающиеся потихоньку изнутри, кружатся хороводом все синие дали. Безостановочно идут часы, тикают, а сынок твой глядит зелеными от травы зенками на долбящего ствол дятла, в себя глядит, словно кто-то невидимый раздвинул его изнутри локтями, как весенний куст, время от времени поглядывает на Марийкино тело, еще минуту назад грешное, по-бабьи беспомощное.

Вот сейчас как раз оно пробуждается — палец за пальцем, вздох за вздохом, просыпается в цветущей траве, открывает глаза, руки протягивает. Как тут его не пожалеть, не привлечь к себе, подхватить и пуститься бегом по поляне, по лесу, скатиться снова с бугра в ложбинку.

— Есть хочу, есть, боже милостивый, как мне есть хочется! — закричала Марийка, в ладоши захлопала. — Нет, погоди еще, не свисти, не зови Юзека. Дай мне корзинку. Держи. Поиграй немножко.

В мох, в траву посыпались золотые кружки, доллары, гульдены, рубли, кольца, серьги, браслеты. Страшно мне стало, нутро побелело от страха, словно я должен был прямо сейчас изрезать бритвой святой образ и, привязав камень, бросить его в реку. Но руки сами перебрались с Марийкиного тела, с груди на золото, загребали его пригоршнями, между пальцев просеивали. Я пытался пересчитывать монету за монетой, кольцо за кольцом, надевать на пальцы, на запястьях застегивать, в уши вставлять, но чересчур много этого было, чересчур много золота. Я только ворошил блестящие игрушки, набирал полные горсти, лежащую рядом Марийку обсыпал с головы до ног.

— Я тебя озолочу, озолочу, озолочу, — кричал все громче и громче, бормотал, словно недоумок, увидевший вдруг, что вместо коровы, застигнутой за овином, пощипывающей то белый клевер, то похожую на клевер даль, затянутую туманом, телится утренняя зорька. — Озолочу тебя, в золоте искупаю. Хочешь, залезем в ванну, куда горсть за горстью будут всыпаны все монеты, кольца, браслеты, чтобы мы были здоровы, чтоб у нас хватило сил любиться, миловаться от зари до зари. А хочешь, часовенки тебе за эти деньги поставлю, воздвигну из огнеупорного кирпича, из белого камня. В каждой деревне по одной, по две часовни, чтобы возле них собирались бабы, пели, пряли песни на майских росах, возносили тебя в них к самому небу.

— Эх, серебряные часики, луковица, плутяга, выбившийся из грязи в князи, когда ж ты распрощаешься с задворками, вылезешь из-под сена, оторвешься от коровьего вымени. Во сне ты его видишь, лежишь под ним денно и нощно, сосешь, сосешь — весь пропах весенним парным молоком. Глаза у тебя засверкали, как у цепного пса, остекленели, зубы оскалились — резцы, клыки. Не до любви тебе сейчас, не до ласк. Ты бы предпочел, чтоб меня здесь не было, чтобы я стала травой, папоротником, сосной, белой от сочащейся из-под коры живицы. Вот когда б ты запрыгал, закувыркался, забегал, горстями разбрасывая золото, катался бы по нему, обсыпал свое тело, отлитое из темного олова. А может, попробовал бы, как в детстве на лугу, на выгоне, у реки, где нет ни живой души, где никто не подсматривает, любиться с золотыми кольцами, в беспамятстве превращенными в Марыську, Тоську, Хельку, цветущую в твоей памяти, увиденную однажды купающейся. Я вас знаю, я о вас все знаю, как будто с малых лет каждого исповедовала, сидела в ваших мозгах, ютилась во внутренностях. Сама оттуда, из-под межи, для меня не в диковинку пасущиеся на зеленях бычки, гуси, норовящие белым косяком вспороть осеннюю зорьку.

— Что ты, Марийка?

— Так оно и есть, серебряные часики, тикающие в травах, в лесах, на берегах рек. Со всякой одинаковый, ласковый, как молочный теленок, липучий, как мед — от тебя не оторвешься, всласть не натешишься. Кольца эти, сережки, монеты, золото — моя легкая кавалерия, небольшой отряд, вперед на разведку посланный. А ты сдался, серебряные часики, наготу свою, точно флаг, вывесил. Я тебя заполучу, всего как есть куплю. С петрушкой, с сеном, с соломой, с яблоками, в солому уложенными, с коровой, с кобылой, роняющей вслед тебе помет, ржущей на молодой месяц, выходящий из реки, отряхивающийся от воды, словно это ее белоногий жеребеночек. Игрушкой моей станешь, самым большим перстнем, серьгой, перед людьми буду тобой хвастаться, любить тебя буду днем и ночью, хоть бы от этого почернела, высохла в щепку, буду любить, покуда тебе не наскучу, пока ты меня не бросишь, серебряные часики, непрестанно тикающие. А о женитьбе не думай, не вспоминай даже. Женились на мне всякие, женились, вели под венец мои теплицы, фабричку, виллу, машину мою, мое золото.

— Марийка, но ведь я…

— Я не я, и корова не моя. Однако же забрела в клевер, пощипала вволю. Тут-то ее и раздуло. Забили буренушку, прирезали, содрали шкуру. Торговка я, Ендрусь, барышница. Хочу с тобой дельце обтяпать, договор заключить, скрепить подписью. Покупаю я тебя со всеми потрохами. Сегодня же переедешь ко мне, серебряные часики, у меня поселишься, за теплицами, за фабричкой станешь приглядывать, а я тебе заплачу втрое, вчетверо против обычного, на всем готовом будешь жить, кормить тебя будут и обстирывать. Захочешь учиться, я тебе помогу, учителей найму, пить-гулять захочется, сама с тобой спляшу, разопью бутылочку. Захочешь полежать, поглядеть в потолок, в небо над рекой, над лугом, я отойду, посижу в сторонке или посажу тебя в машину, отвезу за город.

Только насчет женитьбы не заикайся, не вспоминай. Любви мне захотелось, словно я впервые увидела пасеку, где соты истекают медом. Любви, дорогой. Все милуются, любятся, одна я сижу в теплице при своих розах, гвоздиках, огурцах, салате, на фабричке пуговицы, крючки да кнопки пересчитываю, дюжинами в картонки укладываю, до ночи увязываю, упаковываю. Любви хочу, часики, любви, любви. Посмотри на меня, приглядись, окинь взором, пока я голая, пока не укрылась под рубашками, лифчиками, шелковыми чулками. Старею я, Ендрусь, паутиной покрываюсь, морщинками, прогоркаю, как всякая немолодая баба, холеная, правда, удобная, потому что бесплодная. Дело меня сосет, теплицы, фабричка высасывают, налоги. Уже много лет сосут, детки мои любимые, родящие кольца, сережки, денежки.

Я больше ничего не говорил, не спорил. Обе руки положил ей на грудь, ласкал терпеливо, покуда она не закрыла глаза, не вздохнула. Смолистая тишина изливалась на нас, подступала со всех сторон дымно цветущей травой, полной пчел, назойливых мушек.

Покупает меня, однако же, этот монетный двор, королевская казна. Как теленка на базаре купит, свяжет постромкой, привезет домой, выкупает, вымоет, кинет в ясли сена, охапку белого клевера, подойник с молоком пододвинет. «Пей, пей, на здоровье, пощипывай из яслей сено, а когда мне захочется, поиграешь со мной, покатаешь по травке, помучаешь сострадательно, ласковый бугаек, соломенный Ендрусь, серебряная луковица, ибо пробил твой час, остановились стрелки».

— Есть, есть хочу, часики.

Я сунул пальцы в рот, свистнул три раза, закричал, приложив ко рту сложенные ковшиком руки. Мне в ответ тотчас свист, крик раздался. Не успели мы одеться, привести себя хоть немного в порядок, зашебаршило в сосняке, в орешнике. Это Юзек, переваливаясь с лапы на лапу, шел, таща впереди себя ивовую корзину. Осторожно поставил ее на землю, открыл, вынул белую накрахмаленную, расшитую розочками скатерть, расстелил на мху. Зазвенели, защебетали фарфор, серебряные приборы, рюмки. Вывалилось, выползло, истекая соком, из корзины холодное, нарезанное ломтиками мясо, крутые яички, бутылка вина, бутылка коньяка с бульканьем открылась. Но прежде чем положить нам всякой еды на тарелки, разлить вино по рюмкам, помазать маслом хлеб, ополоснуть очищенные от скорлупы яйца, Юзек по куску, по глотку от всего попробовал сам. Когда он отошел, когда сел в отдалении, готовый откликнуться по первому знаку, первому, едва слышному, зову, я спросил у Марийки:

— Почему так?

— Травили меня. Родственнички мои. Целый год травили.

— Как это — травили?

— Обыкновенно, подсыпали какую-то пакость в пищу. Тьму-тьмущую заказывали обеден в костелах, молебнов у нищих, заклятий в самых захолустных, самых темных деревнях, фотографии мои искалывали булавками, портреты заливали воском, в реке топили, запихивали под лед. Богатство мое снилось им по ночам, ударяло в голову, кровь мутило. Двоих из них отвезли в психушку, двоих по этапу отправили в тюрягу. Как крысу, проглотившую бриллиант, целый год меня травили. Я почернела, облезла, кожа сходила лоскутами, глаза почти перестали видеть.

— Выходит, Юзек — собака, кошка?

— Я ему за это плачу.

— А если б я начал?

— Что — если б ты начал?

— Как те твои родственники…

— Не начнешь, часики, серебряные часы. Я тебе ничего не отпишу.

— А если от любви?

— А, если от любви.

— Или из ненависти?

— Первый пострадает Юзек. А он человек хороший.

Так мы болтали о всякой всячине, а то, от нечего делать, снова есть-пить принимались.

«Браток, тебя ж купили, взяли на содержание, — говорило что-то во мне, гаденько шевелилось. — И зачем тебе нужно было руки смазывать, перчатки носить, избавляться от мозолей, желвей, заусениц. Зачем тебе это было нужно. С мозолями лучше, дольше помнится, хоть и синяки остаются, и кровоподтеки. Не ходят уже так руки по телу, не скользят, ровно по шелку», — твердило во мне, шептало в лесу, где уже начало темнеть от долговязых теней, от приятной усталости после вина, после водки, после ласк, осыпавшихся в траву. «Час пробил», — звенели ножи и вилки, щебетал фарфор, съезжая со скатерти, падая в корзину. «Час пробил, тот самый час», — пело за лесом, где стоит соломенный, травяной хутор, где зеленый Христос превращается в муравейник, пело хором майскими голосами.

В тот же вечер я съехал от Франека. На скорую руку запихал в сундучок манатки, придавил коленом, закрыл на скобу, на висячий замок. По-солдатски, по-крестьянски уходил из предместья, убегал дальше. Откупорил бутылку, разлил по стаканам, стоя чокнулся с Франусем, с Адой, с прослезившейся вдовушкой. Обнял Франуся, словно горячий стог сена облапил, Аде и вдовушке поцеловал ручки, поклонился низко, чуть не в ноги упал, «адью» — торопливо шепнул и по пяти ступенькам спустился в майский садик, где пахло сиренью, оживающими в сумерки левкоями, поджидающей меня Марийкой, теребящей белые замшевые перчатки. В плен меня брали, в полон, в сладкую добровольную неволю, которую я сам, без принуждения выбрал. А прежде чем пленить, оглядели в чем мать родила, оценили, осмотрели зубы, ощупали, руками, собственным телом проверяя, хорошо ли к моему подходит.

Перекрестив троекратно, по-православному, Франуся и вдовушку, осенив католическим крестным знамением вдовушкин домик, предместье, я отправился на «фиате» в потусторонний мир вилл, где меня первым делом искупали в голубой кафельной ванной, в хвойной лесной воде, куда, согласно моему желанию, всыпали горсть золотых монет. Я знал: здесь понадобится крепкое здоровье, огромная силушка, не меньше, чем для того, чтобы гравий выкапывать возить тачки с навозом. По застеленной ковром лестнице меня тихомолком провели в верхние комнаты, раздели, обласкали, под колыбельную песню уложили на высокую кровать с балдахином. Посидели возле меня ни долго, ни коротко, нежно поворковали, пощебетали, рассыпались трелями, уговорили спуститься в нижние комнаты, обшитые светлым деревом, девичьи, духовитые от одеколонов, кремов, мазей всяческих. За открытыми окнами, выдолбленными в камне как бы под готику, пахло яблонькой, вишней, черешней в цвету. Как в деревне, как у вдовушки, как на всем божьем свете, разливалось майское пение. Это торговки, высохшие пенсионерки, деревенские бабы, перевезенные в город, мосластые, страдающие удушьем старухи убирали зеленью часовенки, бабьи обиды из себя выволакивали, воздавали почести богородице.

Квакали лягушки в тинистых заводях, в глиняных карьерах. Из лягушачьей икры так и сыпались головастики точно просо, точно живые семечки, убегающие от тени аиста, от тревоги и страха. Лягушасто было на свете и лягушасто в небе, и во мне лягушасто. А поверх цветущих, курящихся, купающихся в росе трав тянулись майские, богородичные песни, мягко, как пряжа, тянулись, припоминали деревню. И чье-то тело, стершееся в памяти, из одних еще острых локтей да коленок составленное, впервые ко мне прижавшееся. Ветка зеленая, цветущий терновый куст, не оказал я тебе тогда уважения, не отнес на руках, на закорках в дом, не закинул через окно в горницу. В майские травы зачем-то вошел, покатился навстречу белому молодому месяцу, выползающему из лугов, мокрому от росы, и катился, пока не задохся, пока не потемнело в глазах.

Полночи я бродил по четырем комнатам, полночи не спал. В шкафы, тайники, на антресоли, в чемоданы заглядывал. Наряжался в разные одежки. Надевал костюмы, сшитые по мерке из габардина, чесучи, из шерсти и хлопка. Рубашки шелковые, поплиновые, из тоненькой шерстяной ткани, из льна примерял. Совал ноги в полуботинки, в лакировки, завязывал галстуки. До кальсон добрался, до носовых платков, платочков, до носков и запонок, до одеколона, стоящего на полке, электробритв, лезвий для безопасных бритв, зубных щеток. Обо мне здесь думали, давно уже думали, ходили по магазинам, у портного подолгу просиживали. Не пленником ты здесь будешь, Ендрусь, часы, коровой проглоченные. Не пленником, не батраком, со всеми потрохами купленным. И не солдатом, призванным на военную службу, на муштровку в казармах, вытягивающимся по стойке «смирно», выполняющим все команды, «Так точно!» рявкающим.

Вторую половину ночи я пролежал подле себя, Ендруся из виллы, на спине лежал, спал, с боку на бок переворачиваясь. И пробудился по-майски, по-здешнему. По-майски, потому что ветрено было в то утро. С яблони, с черешни на меня посыпался девственно белый цветочный рой, будто перед венчанием. Я аж сорвался с постели, подбежал к окну, высунулся в сад, оглядел подступавшие со всех сторон к дому цветущие кроны. А может, это Юзек, шофер и батрак, верный пес, подражает ветерку, ловко сдувает майский цвет с веток. А по-здешнему, потому что в комнату вкатился столик на колесиках, сервированный к завтраку, где чего только не было: сдобные булочки, рогалики и пеклеванный хлеб, тонко нарезанный, яйца всмятку, и ветчина, и сыры, кофе и сливки, и еще фрукты разные. По-здешнему, по-здешнему, по-богородичному, Марийкой в тюлевом халатике, в прозрачной, как паутинка, сорочке, в кружевах, в бантиках, в парижских духах обернулось в то утро мое пробуждение.

Так было в то утро, и в следующее тоже. Целую неделю так она ко мне входила, на кровать садилась, в ногах пристраивалась, кормила меня булочкой и кофе поила. А потом незаметно, чуть ли не одним движением выпутывалась из тюля, из прозрачной паутинки, из лент и кружев, нагишом ложилась в кровать, из другого конца комнаты, разбежавшись, вскакивала. В воду, в реку, в животворный источник бросалась с берега, потому что так это у нас тогда называлось, разливалось майскими трелями в моих комнатах и в теплице, на фабричке и на городских улочках, в лугах за городом. Так это называлось по нашей воле и помимо воли, такие слова срывались с губ в первом нашем беспамятстве. Целую неделю все дни и все ночи мир словно заново сотворился в этой вилле или от остального света наглухо отгораживался.

Только через неделю пришло отрезвление, настала пора опомниться, оглядеть в зеркале синяки, кровоподтеки, следы от укусов, поцелуев, густо чернеющие на коже, голубеющие под кожей, как перезрелая вишня, а может, как ягода терновника. И в самом деле: сколько можно купаться в себе, до умопомрачения нырять в свое тело, пока не захватит дух? Хорошо ли позабыв о теплицах, где цветы, огурцы, салат, о крючках, кнопках и пуговицах, нежиться в ванне, в которую серьги, кольца, золотые монеты насыпаны? Через неделю пришло отрезвление; опомнившись, мы пересчитали кольца, серьги, браслеты, связали в пучки, ссыпали в шкатулки, в мешочки кожаные. Пришло также время впервые заглянуть в теплицу, на фабричку. Пока по-воскресному, по-праздничному, для вида. Однако в передней уже висел сшитый по мерке комбинезон, стояли резиновые сапоги, только что купленные, подобранные в цвет глаз, ждали холщовые рукавицы, подшитые свиной кожей, фуражка и рабочее, байковое исподнее.

Так стал я рабочим, представителем трудового народа, что дружно шагает вперед, как пели другие трудяги в теплице, срезая секаторами розы, гвоздики, тюльпаны, герберы. Начальником стал, получающим тройную зарплату, бездельником, лодырем, расхаживающим туда-сюда со счетами, карандашом, блокнотом. Я подсчитывал цветы, огурцы, помидоры, салат. Смотрел, как их заворачивают в целлофан, укладывают в ящики, вывозят в город, на базар к перекупщицам. «Эх ты, пан управляющий, пан приказчик», — говорил я себе, поплевывая сквозь зубы, приглядывая за работягами, с раннего утра вкалывающими в теплицах, наблюдая, как подсыпают в цветочные ящики перегной, вносят в грядки компост, подвязывают кустики проволокой, веревками, подрезают одичавшие побеги. Целыми днями как будто салатную молитву повторял, перебирал длинными холеными пальцами огуречные четки, пел сложенную из цветов литанию. Землей, навозом, тленьем опять на меня пахнуло, повеяло вечным июлем, настоянным на пряностях, пышущим жаром.

Я бродил по теплицам, терпеливо, по-мужицки обходил один за одним остекленные туннели: тут поправлю сорванное ветром оконце, подмажу замазкой, там подниму упавший на землю помидор, оботру рукавом, съем украдкой, лохматую головку гвоздики приколю к отвороту комбинезона, посижу на стуле, посвистывая себе под нос, а сам все считаю, считаю, пересчитываю деньжата, отправляющиеся в город тучной дойной коровой, возвращающиеся мычащим стадом, отяжелевшим от раздувшихся, истекающих молоком вымен. Время от времени я забегал на фабричку, что была неподалеку, слушал, как скрежещут машины, выплевывая крючки, кнопки, пуговицы всех размеров и видов, а по сути дела — деньги, деньги, деньги, изготовляющиеся из пластмассы, проволоки, коровьего и оленьего рога, из копыт, акациевой, яблоневой древесины, из черного дуба, отвоеванного у нашей реки, подсушенного в тенистом саду, распиленного на досочки.

Там работали двое художников, шлифовали пуговицы — не пуговицы, а произведения искусства, как у нас говорили, — которые потом пришивались на дубленки, на куртки. «Ходят всякие по свету, дубленки носят, и никому даже в голову не придет, что его ведут по улицам, по площадям, от костела к костелу Рембрандты, Веласкесы, Матейки», — жаловались художники, плевали на пуговицы, замшей до блеска драили. Я к ним подсаживался, ненадолго, на одну-две молитвы, плоскую фляжку вытаскивал из кармана, предлагал выпить. «Вы из деревни, вы человек аккуратный, точный, как серебряные часы, поглядите: коровий рог, совсем недавно бодавший вечность, полевые, луговые, туманные дали, а какая картина из него прет, какая миниатюра, бегство из Египта, тайная вечеря, снятие с креста, а какое воскресение!» Я соглашался, разглядывал на свет пуговицы, из фляжки, отмеряя по два-три пальца, попеременно с художниками потягивал. Пуговички на деньги, на золотые монеты, серьги, кольца в уме пересчитывал, записывал в блокнот, чтобы вечером вручить его Марийке, благословляющей добыток подходящей к случаю молитвой, осеняющей крестным знамением, на коленях поющей благодарственный псалом.

Я вместе с него падал на колени, молился, благодарил бога, что рабочий день прошел удачно, на солнечном диске укатил за лес, за реки, за горы, чтобы отдохнуть, поваляться в травах, выспаться, пока не придет пора бодрого утреннего пробуждения, когда рабочий люд съезжается на велосипедах в теплицы, на фабричку, подвязав к рулю узелок, где кусок хлеба со смальцем, бутылка ячменного кофе, иногда термос. Распростершись, я долго лежал в ее комнатах, возле оттоманки, пальцы, по-парижски пахнущие, целовал, припадал к босым стопам, зарывался в волосы, выбившиеся из прически, рассыпавшиеся по моему лицу, по шее, по обнаженной груди. Я ее любил, почитал, как несомый в процессии образ святого, благодаря которому увесистый каравай колесом катится по столу, грудинка, отваренная с лавровым листом, сама по хлебу размазывается, всегда находится бутылочка с подслащенным молоком для дитяти, а порой появляется и колбаса, ножом толсто порезанная, четвертинка с красной наклейкой, откупоренная под столом, щедро по стаканам разлитая.

И работники ее почитали, отвечали на вопросы вполголоса, держа шапки в руках, будто боялись сглазить. Денежки каждую неделю мяли в пальцах, бумажку за бумажкой старательно складывали, прятали в парусиновые бумажники. Что ни месяц вскладчину заказывали в соборе молебен за ее благоденствие, свечи перед алтарем ставили. Матерью, матушкой прозывали ее во всей околице. За советом всякий день захаживали, помидоры упавшие, подпорченные, огурцы раздавленные, завялые, осыпающиеся цветы подбирали, сносили в ближайшие ларьки, где продавали за четвертинку, за две-три пачки сигарет. А кто потрусливей, таскал цветы на могилы родственников, украшал свежей зеленью гробницу матери, хозяйки, своей заступницы.

Тем временем сама наша богачка, королевна стареющая, с утра до вечера разъезжала на своей колымаге, жестянке, сто лет назад купленной, по городу, за мясом в очередях стояла. Говядину с костью, края, лопатки килограммами покупала, от плиты целыми часами не отходила, варила в котлах густые супы, жирное мясо с тмином, со своим луком тушила в противнях, собственными ручками готовила обед для рабочего люда. «Хочешь есть калачи, не сиди на печи», — приговаривала, летала по кухне с половником, колотила по башке кота, разлегшегося на подоконнике, охотящегося в полудреме на мух. Только одну-единственную помощницу, старую уже бабу, за гроши наняла. Когда я впервые сунул нос в кухню, вместо Марийки увидел повариху, каких обычно приглашают подсоблять на свадьбу: закутанную до глаз в платок, в засаленном переднике, в высоких шнурованных ботинках, сваливающихся с ног, драных, заплатанных. У помощницы ее, здоровенной бабищи из породы ломовиков, был такой вид, словно она только что содрала кожу с Боруты[29], просолила ее и повесила на крюке над кухонной дверью. Когда из-за двери, что вела из подвала в кухню, на мгновенье высунулась крыса, рядом с этой уродиной показалось, будто над плитой взошло, осветив все вокруг, июльское солнце.

Но для нас с Марийкой была отдельная кухня. Молоденькая девушка из хорошей семьи, каждую неделю проверявшаяся у врача, нанятая за немалые деньги, окончившая школу, в белой наколке, в нарядном халатике готовила изысканные блюда, выбиравшиеся из толстой книги, согласованные с Марийкой, приносимые в комнаты на блюдах. Каждый день чуть свет к вилле подъезжал пикап, привозил мясо в металлических, запломбированных, обложенных льдом контейнерах, оставлявшихся на лестнице. Привозили овощи, выращенные на натуральных удобрениях, фрукты с неопрысканных деревьев, хлеб, разные булочки, рогалики из муки с отрубями, заквашенной особыми дрожжами, испеченные в растопленной дровами, ивняком, сухой травой печи, на дубовых, на ореховых листьях. Чай, кофе заваривали минеральной водой. Яйца привозили прямо из деревни, только-только из-под кур, еще теплые, с пятнышками крови, с крапинками помета. За обедом, за ужином слушали исключительно государственную музыку, купленную в магазине, записанную на пластинки, на пленки, но больше все-таки любили натуральное пенье, майское, июньское, врывающееся через открытое окно из сада.

Рабочая, ох, рабочая жизнь ждала меня у Марийки. Вроде бы господская, а на самом деле сермяжная, яловая, дерюжная. Первого числа мне отвалили изрядно тысчонок. Чтоб поболе была куча — в десятках, в сотнях. Я как бы нехотя сгреб их со стола, скомкал в кулаке, смятые, сунул в задний карман. Но как только вышел от Марийки, в теплице, за огуречными грядками, пересчитал все до единой бумажки, сложил аккуратно, ночью в сундучок под рубашки спрятал. «Пивка выпьешь, — сказала Марийка, — в город съездишь, пригласишь в ресторан приятелей, пуговичным художникам поставишь бутылочку. Только не во время работы, не тайком. С ними стоит поговорить, есть чего послушать. Они люди образованные, ученые. В головах у них диковинные картины роятся, день-деньской мелькают. Эдакие дорогие миниатюры, которые ничего не стоит переделать, в пуговицы превратить, в узоры, нужно лишь следить внимательно, знать, какие находят спрос, раскупаются без задержки. А может, какая девчоночка тебе приглянется, может, надумаешь жениться. В городе теперь полно бедных девушек, пришлых, из деревни, которые днями и ночами учатся. Присмотри какую-нибудь, уломай, приведи разок ко мне сюда. Я тебе дам совет, а если девчонка мне понравится, похвалю, благословлю на будущее. Может, даже справлю приданое».

— А с нами-то что будет, Марийка?

— По-старому, по-старому будет. Ведь ты не убежишь от меня, на государственную службу не поступишь, детей сразу не заведешь. Все будет по-старому, Ендрусь. На пикник иной раз тебя захвачу, за город вывезу, какой-нибудь старинный костел покажу, замок, дворец, чтобы ты учился, набирался ума-разума. Ты ведь не женишься на ком попало, не возьмешь жену прямо от серпа, от снопа, едва умеющую читать по слогам. Тебе с ней разговаривать придется, беседовать по ночам, забавлять словом, чтобы не наскучить смертельно. Любовью будете сыты неделю, месяц, ну, с тобой, может, полгода, но потом начнете зевать, прятаться по углам, тупо сидеть на одном месте, смотреть телевизор, бегать по кино, чтобы убить время, изрубить топором, на мелкие кусочки секачом изрезать.

— Скучно тебе со мной, Марийка?

— Нет у меня времени скучать, милый. Теплицы, фабричка — с этаким грузом никогда не соскучишься.

Не присмотрел я себе невесты, не привел в виллу, не представил Марийке. Однако, когда она уезжала в город или за город покупать мясо, добывать пластмассу, дерево и рог, заглянул разок-другой на нашу кухню, мелким бесом подкатился со сладкими речами к кухарочке, а спустя несколько дней завел в свои комнаты. Не раз и не два вместе с ней жарил печенку, может быть, даже пересолил. Девчонка, плутовка, такая была охочая, прилипчивая, как мед весной, себя забывала в любви, в такое приходила волнение, словно спешила на майский праздник, в костел к вечерне. Я боялся, как бы Марийка в один прекрасный день чего не заметила, потому что кухарочка глаз с меня не сводила, так вертела головой, что чудом не сворачивала себе шею, краснела, старалась украдкой погладить по руке, лучшие кусочки, когда Юзека не было поблизости, на тарелку подкладывала, и юбчонки ее становились все короче. Потому не диво, что, когда майской, июньской ночью, горячей от искр, от железной крыши, душной от неистовствующих в саду цветов приходила ко мне в чем-то воздушном Марийка, я засыпал подле нее, украдкой похрапывал, свернувшись калачиком, словно лежал на лугу, зарывшись после косьбы в подсыхающую копенку сена.

— Ты меня больше не любишь, Ендрусь, не милуешь, — жаловалась Марийка, изображала едва созрелую девчоночку, шепелявила, как дитя малое, прикидывалась передо мной впервые зацветающей вишенкой. — А может, ты переутомился, голубок, может, я слишком много на тебя навалила обязанностей? Завтра не пойдешь в теплицы. На фабричке только посидишь, поболтаешь с художниками. А может, съездим на пару дней за город, поживем в деревне, в знакомом лесу, где травяной Христос, потешимся?

И мы уезжали за город, удирали от салата, цветов, крючков и пуговиц. Христос под дождем, на солнце все больше зеленел, разбегался по лесу травой, муравейником. Любовь наша, будто освященная этим расползающимся муравейником, этой травой, снова разгорелась, зашумела по буграм и ложбинам, покатилась нагишом по траве, впилась зубами в недавно оттаявшее, пробудившееся впервые за много лет от дремоты жаркое тело. Там же Марийка втайне от хлопочущего на поляне Юзека, пробующего по кусочку от каждого блюда, по глоточку от каждого напитка, втайне от едва оперившихся птиц, гомонящих в дупле, от змеи, выползающей из загробного мира на ковер из мха, сказала мне, что в августе повезет меня к Черному морю, в Румынию.

— На солнышке полежим, на песочке, в соленой воде поплаваем, отведаем, какой он, другой мир. Тянет меня к теплу, к зною. С недавнего времени тянет. С тех пор, как тебя узнала, видятся мне по ночам горячие воды, пальмы, южные фрукты. Однажды приснилось, что я съела две корзины апельсинов. Помнишь, я даже велела в тот день принести из магазина целую корзину. Мы сидели на ковре, чистили их руками, зубами, а сок стекал по пальцам, с локтей капал. Я уже все обдумала. Нашла учительницу, договорилась, она начнет приходить на той неделе, молоденькая студентка. Только, смотри, не влюбись, не вскружи ей голову. Язык будешь учить. Французский, чтобы обед мог заказать, фруктов купить, спросить дорогу.

С тех пор каждый божий день пополудни, вернувшись с фабрички от художников, я учил французский: парле ву франсе, экскюзе муа, силь ву пле. Несколько раз по такому случаю мы заказывали нашей молодой кухарке устрицы, лягушачьи бедрышки, садились за стол, священнодействовали, запивали купленным за валюту шампанским. Из-за этих лягушачьих бедрышек, из-за устриц, вынутых из раковин, посоленных, порубленных, поджаренных на масле с укропом, с чесноком, славная наша кухарочка целый день на меня дулась, близко к себе не подпускала. Через месяц, когда я с грехом пополам смог перечислить предметы в комнате, «ма шери» — Марийку назвал, она на цыпочках подошла к буфету, вынула из ящика какую-то бумагу, вставила в золотую рамку и подала мне с поклоном, чуть ли не на колено опустилась. Это был аттестат зрелости, где сообщалось, что я, Ендрусь, окончил сельскохозяйственный техникум. Я поблагодарил Марийку, «мон кер» опять же, ей сказал, шибко грамотный, завсегдатай светских салонов. С тех пор каждый день, занимаясь языком, целуясь по углам со студенткой, моей учительницей, которая мне все больше и больше нравилась, беседуя с художниками, я ждал, дрожа, не предстоит ли мне в один прекрасный момент стать магистром, отправиться в школу обучать молодежь, как пахать землю, сеять хлеб, чистить кирпичом лемех, подвязывать лошадям хвосты.

Пока, однако, ничего такого не произошло. Зато как-то в июле, когда от цветущих за окнами лип воздух стал медвяным и клейким, в нашей вилле устроили грандиозный прием. Даже для меня это было неожиданностью. Холодное мясо из кастрюль перекочевывало на блюда, с дюжину гусей, молоденьких уток, ощипанных, выпотрошенных, начиненных по всем правилам яблоками, потрошками, тщетно пытались улететь с вертелов в теплые края, загоготать, закрякать. В холодильнике охлаждалось множество напитков. В тот день, как и каждый год, покупался «негр». Так называли черный алмаз в несколько каратов, приобретавшийся всегда в июле. По этому случаю Марийка привезла из ближней деревни любительский сельский хор, исполняющий песни о любви, о хмеле. Он долго — две молитвы можно бы прочитать — пел во славу «негра»; с этого и начался большой праздник. До того, прежде чем хор появился в вилле, «негр» был благословлен в молебнах, заказанных в нескольких самых крупных костелах, освящен в молитвах, купленных у всех нищих, какие только сохранились в городе, захотев терпеливо набивать сенники бумажонками в грош ценой, пить яблочное вино. На вышитых подушках, как самый высокий орден, «негра» пронесли по украшенной зеленью вилле, по лестнице, увешанной лентами, внесли в сейф, спрятали, на всякий случай покропили замки освященной водой.

— «Негритенок» ты мой, сыночек, чернейший из черных, — умиленно пела Марийка, складывала руки, как для молитвы, одну за другой радостные слезы роняла. Приглашала в комнаты, где уже ждали сдвинутые столы, уставленные мясом, только что снятыми с вертела гусями и утками, по штуке на брата. Всю ночь продолжалось пиршество. Всю ночь полулежа ели-пили, рассказывали кто чего, пели наскоро сложенные песни о «негритеночке». А он, укрытый в сейфе, лежал преспокойно подле своих черных братьев, вспоминал землю на берегах Лимпопо, обезьян, перелетающих с дерева на дерево, гремящие по ночам тамтамы, рассказывающие всему свету о княжне Марийке, владелице пяти теплиц и одной пуговичной фабрички.

Только управились с покупкой «негритенка», только моя студенточка уехала к родителям в деревню, чтобы потрудить белы рученьки на жатве, пройтись серпом по хлебушку, властелину нашему, как настала пора собираться в Румынию, к Черному морю, где солнце, как апельсин, вечно сочное. Юзеку нашему по такому случаю справили новую пару, почти что ливрею, «фиат» вымыли, вычистили, прицепили новый фургон с занавесочками, несколько дней подряд выносили из дома чемоданы со шмотками, распихивали по углам. Несколько раз мы ночевали в этом фургоне, любились ночи напролет. Из представителя трудового народа, что смело шагает вперед, я снова стал Ендрусем, вроде как панычем, князем, не боящимся смелых речей, Марийкиным почитателем. У меня и времени-то не оставалось свободного, едва успел украдкой, второпях попрощаться, обнять в уголочке нашу кухарочку. И в середине августовской ночи в машине с прицепом покатил со своей Марийкой, словно перелетная птица, в чужие края, к теплому морю.

12

С приходом осени я частенько игрывал Марийке на кларнете. Каждый день в сумерках сидел на подоконнике и играл, что приходило в голову, что рождалось в мужицкой моей душе, которая никак не могла расстаться с пашней, лугом, лесом, полевой стежкой, протоптанной многими поколениями, утрамбованной, как гумно, ведущей за лес и дальше куда глаза глядят. Так же, только не Марийке, а подросткам из соседней школы, девушкам-невестам из приморского городка, пахнущего рыбой, водорослями, крепко впитавшимся в воздух йодом, я играл, когда служил в армии. Чайки прилетали с моря, били крыльями в зарешеченные окна, как будто моя музыка была раскрошенным хлебом, недоеденной треской, остатками от обеда, выброшенными на ближайшую помойку, сваленными в жестяные бачки для свиней, откармливаемых в хлевах, похрюкивающих из темноты.

После возвращения из армии я иногда играл на свадьбах, на гулянках. Потому и девушки меня лучше запоминали, норовили зацепить в толпе перед костелом, в костеле под хорами и на хорах, первыми заговаривали, шепотом назначали свидания на лугу, у реки, в ближнем лесу, куда бегали все влюбленные парочки. После нескольких таких свиданок, торопливых встреч у меня пропала охота ухаживать за вечно вздыхающими, утопающими в слезах девицами, которые не могли успокоиться до самого дома, до незапертого овина, до горницы, распахнувшей ставни с сердечками в сад, обсыпанный грушами, яблоками. Пес, спущенный с цепи, сорвавшийся с привязи, прыгал на нас грязными лапами, валил с ног, опрокидывал и тянул в сторону сарая, где бесились похотливые кролики, кудахтали перепуганные куры, гоготали гуси, понапрасну пытающиеся во сне склевать просеянное деревьями в саду золотое просо молодого месяца.

Не нужны мне были девчоночки, молодые, пригожие, специально для меня наряжающиеся, носящие образа в процессии, кидающие цветы под ноги приходскому священнику, надоело слушать пенье на хорах, откуда видать ангела с мечом, вселяющегося в старушек, архангела, несущего новобрачным благую весть, сатану, сдирающего кожу с пройдох, скряг, мошенников, заядлых склочников, чтобы обрядить их в зеленые травы, в листья, только что опавшие, из-под которых еж вытаскивает на иголках яблоко, чтобы отнести его догорающей за садом заре. Уже тогда я откладывал каждый грош, прятал в жестянку, укрывал от папашиных глаз в овине, в зарослях крапивы. О бегстве по ночам мечтал. О городе, о поджидающих меня девушках, цветущих для меня по-весеннему. Тогда еще, пожалуй, не о Матильде, с которой позавчера виделся, которую целовал-ласкал, уведя из осеннего города, и тем более не о Марийке, для которой я играю вот уже полчаса, а она сидит этажом ниже, в тот же самый сад глядит, беспрестанно вздыхая.

Последние несколько дней я даже перестал забавляться золотыми монетами. Не пересыпал больше сережки и кольца, не разбрасывал по ковру, не кидал горстями в ванну, чтоб купаться в здоровой, как деньги, воде. Иногда только, самое большее раз в день — а ведь случалось, я туда и по десять, и по двадцать раз заглядывал — открывал сейф, смотрел, как сверкают накопившиеся за несколько лет «негритята», как пялятся на меня голубоватыми белками, требуют прочесть молитву, упасть на колени. И в теплицы после приезда из Румынии глаз не казал, не ходил даже на фабричку. Жаль, конечно, было, что окончились разговоры с художниками, отхлебыванье из плоской фляжки, разглядыванье пуговичных миниатюр, вырезанных из оленьего рога, из дерева. Сам я уже неделю ходил в куртке, называемой «рембрандтовкой», пуговицы для которой делались несколько дней, вырезались из оленьих, косульих рогов, шлифовались белым песком, оправлялись золотой проволочкой. Галереей меня с тех пор, когда я заглядывал иногда к художникам, называли, музеем, подводили поближе к свету, восхищались благоговейно.

Времени у меня не хватало. Разве что успевал в сумерки поиграть на кларнете Марийке, которая, слушая меня, вспоминала Черное море, пляж, изрытый людьми, фиолетовый виноград, который едят целыми кистями, персики, не умещающиеся в ладони, высасываемые с жадностью, груши, звенящие от ос, от пчел, в них угнездившихся. И сейчас я только попробую, поднеся к губам кларнет, пошевелить листок, выглядывающий из осеннего мрака, и сразу же спущусь вниз за Марийкой, потому что сегодня в десять, как и каждый вечер, мы идем в полюбившийся ей ресторан, чтобы потанцевать, поболтать со знакомыми, которых становилось все больше. Развлекаться, веселиться потянуло мою Марийку. Сразу после возвращения с Черного моря нас занесло в кабак. «Развлекаться хочу, развлекаться!» — кричит она теперь каждый день, примеряет платья, шали, связанные из шерсти, затканные серебряной ниткой, замшевые жакеты, пальто с беличьим воротником, с чернобуркой, вошедшей с недавних пор в моду. Все больше людей узнавало нас в городе, останавливало на улице, подходило в костеле, чтобы поглядеть, сколько мы бросаем на подносик, при случае пригласить поужинать, выпросить взаймы денег. Мы с удовольствием ходили повсюду, где пировали, пили, играли в карты, где мы неизменно сидели рядом, держались за руки, время от времени на глазах у всех целовались.

Однажды мы попали в ресторан, где собирались артисты, сидели, тесно облепив столики, прихлебывали из стаканов, а то и прямо из бутылок. «Да ведь они тоже убежали, ей-богу, убежали, как я год назад, вырвались оттуда, чтобы сыграть Янтека-дурачка из соседней деревни, Христа из-за Вислы, давно преставившегося барона, похороненного в родной земле, моего Франуся, вдовушку». Артисты — все великие, известные, однако очень приветливые — запросто подходили к нашему столику по одному, по двое, чтобы плеснуть себе в стакан, чокнуться с нами, потрепаться, поболтать о том, о сем заплетающимися языками. Как-то само собой, будто не один июнь, не разгибая спины, мы вместе грабили, складывали в копны сено, я подружился с одним из них, пригласил с Марийкиного согласия в виллу. На следующий день ровно в полдень он подъехал к крыльцу верхом на лошади, в бриджах. Лошадь привязал к давно отцветшей вишенке и, едва переступив порог, заговорил о национальных проблемах.

Благодаря ему нас впустили в другой ресторан, где говорили, говорили, говорили без умолку, хлебом, горами хлеба народ оделяли, словно каждый из собравшихся был Иисусом Христом, или, по меньшей мере, все были апостолам, которым прискучило ловить рыбу, рыться в узлах на таможне. Бигосом, селедкой под водочку запахло, простым людом, бродящим по задворкам, по предместьям, мечтающим спеть песню, дорваться до книжки, сходить в кино, в театр. Из-за него, из-за этого самого простого люда я вдруг ни с того ни с сего признался, откуда родом, захмелев, себя выдал. По этому случаю откупорили две бутылки, разлили по стопкам, чокнулись со мной, назвали союзником. «Какой там союзник, — шепнул я, Марийкину руку своей потной лапой сжал под столиком. — Я мужик темный, и место мое на меже, где куропатка ищет потерянный колокольчик, рассыпавшийся серьгами, кольцами да золотыми монетами».

Бывали мы и в частных домах, на закрытых приемах, окруженных тайной, где собирались владельцы по меньшей мере двух теплиц, какой-никакой фабрички, большой мастерской. Жареным гусем, как у Марийки, угощались на этих приемах, по кусочку ножом отрезали, запивали шампанским, охлажденной во льду чистой. И говорили без передышки о помидорах, салате, тапочках из пластмассы, разных дурацких безделушках, приносящих деньги без счету. Пугали налогами, штрафами, инспекцией, обрушивающейся внезапно, как майский дождь, как сокол, испокон веку в тех краях не встречавшийся.

Кроме того, на таких приемах непременно кого-то сводили, потаенно сватали, подбирали, соединяли пары в зависимости от дохода, наличия машины, виллы; образование в расчет принималось реже. Покупались также ценные картины, старинная мебель, фарфор, затейливые побрякушки из золота, из платины, из драгоценных камней. И нас с Марийкой не преминули сосватать, связать друг с другом. «Когда поженитесь, скоро ли под венец?» — спрашивали за рюмкой водки, набивались гостями на свадьбу. Там же я заметил, как несколько юнцов, облезлых кобелей, хитрых, как лиса, отлично знающая, где кудахчущий жирный курятник, лебезили перед Марийкой, отводили в сторонку, что-то на ушко шептали. Она ухаживаний не отвергала, танцуя, близко к этим голубчикам прижималась, золотую булавку, чтобы не уколоть, вытаскивала из косынки. Вернувшись домой, я прикинулся, будто не помню себя от ярости, ломал мебель, трахнул об пол что-то стеклянное, ночную рубашку изорвал в клочья, Марийку съездил разок пятерней по заду. Она целый день всхлипывала, сидела, забившись в угол, запиралась на ключ, не вышла к обеду. Однако вечером позволила вымолить прощение, разрешила поцеловать ручку, отнести себя в кровать под балдахином.

Как-то в воскресенье неожиданно нагрянули Франусь с супругой. Подвалили к калитке, подняли трезвон, как в деревне воскресным днем, в храмовый праздник. Кухарочка наша, собиравшаяся домой, прибежала наверх, зашептала под дверью, что пришли знакомые, у которых мы недавно были на свадьбе. Я приподнял занавеску, и Марийка отдернула краешек. Поглядели мы на Франуся с Адой, стоящих у калитки, переминающихся с ноги на ногу, старающихся беззаботно посвистывать, поправляющих перманент. В новых пальто, только что из магазина, пришли, с искусственным тигровым воротником, в новой шляпе, в туфлях на платформе. Ада, Аделька, видно, была на сносях, со дня на день ждала разрешения от бремени. «Опять деревней, предместьем повеет, опять кудахтаньем разбередят душу», — подумал я, положил руку Марийке на плечо, сказал кухарочке, что нас нет дома, что мы минуту назад уехали.

Марийка отошла от окна, полуодетая легла в кровать, достала какую-то книжку с полки. Я стоял за занавеской, смотрел, как Франусь, дружок мой деревенский, берет Аду под руку, осторожно переводит по камням через лужу, сворачивает на земляную улочку, едва присыпанную шлаком, где глубокие рытвины после каждого дождя превращаются в грязные болотца. Вместе с ними уходили все наши гулянки, праздники, сенокосы на заре, купанье в реке, выпас коров, лошадей, лежанье в июньском, в июльском лесу под кустиками черники, которую можно срывать губами прямо из-под листьев. Я подумал, что, наверно, так себя чувствует крестьянин, у которого конокрады увели единственную лошаденку, хромой нищий с паперти, у которого мальчишки тайком утащили протез, цыган, который спьяну никак не может добраться до утопшего в реке молодого месяца и бормочет полночи: «Куда ж подевались эти соты с медом, черт подери, куда они запропастились, дьявол».

Иногда на вокзале, в переулках, в костелах, перед магазинами я встречал своих односельчан из-за реки, из-за леса. Мы останавливались возле первого попавшегося дома, прислонясь к стене, вытаскивали сигареты, курили жадно, словно последнюю трубку перед расстрелом, под виселицей. Говорили о том, о сем, а больше молчали, ловя упорно убегающие в сторону взгляды, посматривая на ноги, переминающиеся на месте, на руки, тянущиеся к колосьям, красному клеверу, к яблокам, готовым сорваться с ветки. Я узнавал последние новости: у кого свадьба, у кого крестины, кто уехал в Чикаго за долларами, потому как овин надо поставить, машину купить, новый дом, каменный погреб отгрохать на зависть соседям, чтоб у людей зенки повылазили, кровь закипела в жилах, в голове помешалось. И покойники мелькали в наших воспоминаниях. Однако покойников — чаще всего дедов, вспоминающих с утра до ночи императора, сидящих на порожке в ожидании: а ну как пролетит над садом сорока, появится из-за овина ангел, несущий благую весть Тереске, крот вылезет из грядки, приходский ксендз со святыми дарами торопливо прошагает по тропке, громницей запахнет, серебряным колокольчиком, елеем, — мы спешили побыстрей отвезти за костел, предать песчаной земле под березами, под медвяными кленами.

А иногда, случалось, я натыкался на ровесников, с которыми мы рубили в лесу дрова, ободрав кору, складывали в поленницы, волокли на соседнюю лесопилку или выкапывали со дна реки гравий, вывозили сперва на лодке, потом на тачке по доске на берег. С ребятами мы обычно заходили в первый попавшийся шалман, пили пиво, опрокидывали по стопочке на одну ногу и на другую, а там и еще по одной, на посошок. Телом девичьим, как всегда в таких случаях, попахивало, телом, с которого снимают платьишко, укладывают где придется, затаскивают в ночной сад. Девчонки наши теперь почти все детные, замужние или собираются под венец, к свадьбе готовятся. Разговор порой заходил и о том, кто на какой должности в гмине, в повяте, во всей стране. Тракторы тарахтели на каменистых дорогах, по угорьям, с одной гулянки на другую, мчались вихрем мотоциклы. Но чаще всего в забегаловке мычал, путаясь под ногами, теленок, подпрыгивал, как на пружине, тоненько ржал жеребенок, визжали подросшие поросята, притащенные с ярмарки на горбу в дерюжном мешке. Бывало также, что, прогуливаясь по парку, по каштановой аллейке, я встречал ребят помоложе себя, сидящих на скамейках, углубившихся в разложенные на коленях книги, тетради, испещренные буквой и цифрой. Прибывало у нас ученых, новых пророков, провозглашающих, что мир держится на букве, на цифре, а главным образом на машине. Эти с трудом позволяли затащить себя в кафе на рюмку вина, коньяку, чашечку кофе. Рта не открывали, вглядываясь в себя, внутрь, где все перемешалось: деревенские костелики и рестораны, хлеба и плавящийся от зноя асфальт, скотинка, бредущая полевой тропкой, пощипывающая задумчиво пространство, потусторонний мир, и автомобили. Некоторые считали, что мужичонка, сидящий на пороге в нахлобученной на глаза шляпе, мудрее древнего философа, он им напоминал вечно возрождающегося Христа, устремившего выклеванные галками зеницы в затянутые бельмом бесконечные дали. Охотнее всего они бы стояли перед ним на коленях, лежали распростершись, умащали его босые, годами не мытые ноги благовонными маслами, вытирали досуха собственными волосами, а лицо, все в морщинках, рябое от пота, утирали бы полотенцем, дабы показать миру запечатлевшийся на нем лик в терновом венце. Другие вспоминали только одно: как приезжали домой за продуктами, лежали над рекой в лесу, где черника и земляника пахнут утренней зарей, осыпавшейся в ручей, в который одно удовольствие кидать камни, сухие комья земли, колышки, выломанные из плетня.

Я прощался с ними, уходил в своем сшитом по мерке шерстяном костюме, стряхивая с рукава, со штанины невидимую пылинку, куриное перышко, выпавшее из их рассказов. Заходил в ближайший костел и плакался создателю, зачем он их ставит на моем пути. Спешил поскорее вернуться домой, в виллу, запертую на три оборота ключа, зарешеченную от подвалов до чердака, охраняемую овчаркой, специально содержащейся впроголодь. Запирался в своих четырех комнатах, по которым ходил взад-вперед, заложив руки за спину, сцепив за головой, на затылке. Не отвечал окликавшей меня снизу Марийке, кидал яблоками в рассевшихся на вишенке воробьев, гомонящих так, словно надвигающийся вечер неотвратимо превращался в кота. Только спустя час, а то и два, когда мир за окнами замазывался грязью, я вынимал из сундучка кларнет.

В комнату бочком проскальзывала Марийка, садилась на ковер у моих ног, клала голову мне на колени, молчала. А я тем временем, не переставая играть свое, полевое, казарменное, думал: женюсь я на ней или не женюсь? Похоже, скоро женюсь. После приезда из Румынии все в Марийке размякло, распустилось по-бабьи, расслабилось. Счета, приносимые из теплиц, с фабрички, днями лежат не тронутые, не проверенные. Валяются по углам, на столе под тарелками, измазанные соусами, залитые кофе. Деньги лежат целыми пачками, сложенные как попало, брошенные в ящик, не задержавшиеся в руках — только бери, наполняют запахом пота все комнаты, расползаются как мухи, как паутина затягивают углы. А она, Марийка, часами просиживает у себя с массажисткой, приходящей ежедневно, с портнихой, с парикмахершей. Натирается кремами, благовониями, очищает от угрей кожу, каждую неделю меняет цвет волос, каждый день — прическу, два раза на дню — лак на руках и ногах.

Ей-ей, к венчанью идет дело, к свадебке, недаром каплет краска с ресниц, с век, подрисованных карандашом, подведенных голубым или зеленым. Мягко стало в Марийке, шелково. Чуть прижмешься — и весь, целиком, уйдешь, голову, как в аистиное гнездо, положишь. Даже если уснешь, если расслабиться в полудреме, она тебя не столкнет с колен, с подола, не рявкнет, как бывало, а, наоборот, приласкает, погладит, посторожит твой сон, чтобы кухарочка, Юзек, входящий в комнаты, овчарка, рыщущая по углам в погоне за тенью зайца, редкая осенняя муха не надломили его, не согнали с белого надежного основания. Про теплицы, про фабричку даже не вспоминала, словно месяц назад отдала их и аренду, словно они сгорели дотла, а пепел увезли на пикапе во Франеково предместье, барахтающееся теперь в грязи, пробирающееся, точно крыса, от дома к дому, из сарая в сарай, с крыши на крышу.

Я не задавал вопросов, размотавшейся пряжи по комнатам не растаскивал. Даже словечка махонького, меньше камушка, не обронил в зеленую по-весеннему воду, затканную водорослями, кишащую икрой, лягушачьим кваканьем. На нерест, на бабью погибель потянуло Марийку. Сама этого захотела, сама набивалась. До сих пор дубового моего сундучка, окованного жестью, из комнаты в подвал не вынесла, не выбросила моих рубашек, купленных ценой пролитого на Голгофе пота. Вроде бы я у нее живу на господском положении, а по сути на казарменном, на птичьих правах, едва держусь на паутинке, на ниточке бабьего лета. Что ж, спешить мне некуда, подожду, пока сотрутся в памяти мой дерюжный комбинезон, резиновые сапоги, подобранные в цвет глаз, беготня с блокнотом по теплицам, по фабричке, подсчет цветов, огурцов, салата, упаковка в картонки пуговиц, присмотр за рабочим людом.

Расчувствовался я, пожалел себя осенней, коровьей жалостью, целыми часами теперь простаивал с кларнетом у окна, вплетал в моросящий уже который день дождичек полевые припевки. Хромого зайчишку вытаскивал из-под межи, сажал за пазуху, чтобы отогреть, куропатку подстреленную, напрасно силящуюся взлететь, завшивленную галку, пытающуюся выклевать мне глаз. А Марийка все ходила вокруг да около, какую-то молитву, видно девичью, длинными холеными пальцами распутывала, вздыхала все чаще либо лежала подле меня без движения, глядела безотрывно в потолок, ждала: вдруг он откликнется, заиграет на органе, фату, подвенечное платье на нас сбросит.

— Ендрусь, а может, нам… да, да, серебряные часики. Люди косятся, сплетничают. А может, нам попробовать? Я к тебе привыкла, узнала всю твою подноготную. Конечно, я, как базарная торговка, барышница, за брусок масла тебя заполучила, за домашний сыр. Купить пожелала, купить со всеми потрохами, что получше, оставить себе, допустить в комнаты, а остальное, травяное, лиственное, выбросить за окно, закопать на свалке. Но теперь все по-другому, Ендрусь, ой, по-другому, серебряные часики.

Я поддакивал, ласкал Марийку, ждал. Теперь уже мне было не к спеху, ничто меня не подгоняло, не подстегивало. Я отправлялся в город, приносил ей оттуда цветы — не наши, не тепличные, мелкие подарочки, можно сказать, мышиные, зато купленные на заработанные деньги, нелегко доставшиеся. Еще я выезжал за город с Юзеком. По рощам бродил, по пригоркам, затянутым мелкой сеткой дождя. К деревьям прижимался щекой, у каждого в отдельности спрашивал согласия на женитьбу, на свадьбу. Некоторые из них, в особенности березы и тополя, были на ощупь гладкие, напоминали Марийкину кожу, хотя чаще кухарочкину. Людей там не было, если не считать какого-то мужика, который перекапывал мотыгой картофельное поле, словно хотел на нем отыскать упавшие планеты, иные миры, да старухи, серпом срезающей кукурузу, да лошади, выпряженной из телеги, отпущенной на стерню, так что я все вслух сам с собой обсуждал, советовался, иногда переводил на денежки. «Женюсь, женюсь, пожалуй, женюсь», — напевал я себе после такой прогулки, волоча к машине для Юзека мокрую ветку терновника, боярышника.

Однажды, когда мы с Юзеком ехали по улице, вдоль городского луга, я увидел, что по каштановой аллейке тащится шагом на лошади мой новый знакомец. В бурке, накинутой на плечи, сколотой у ворота серебряной английской булавкой, в шапке-ушанке, в высоких сапогах со шпорами, подскакивая в седле, направлялся в центр. Я велел Юзеку остановиться, подождать меня на стоянке, а сам, в пальто с отложным воротником, застегнутом на все пуговицы, потому что похолодало и моросил дождик, преградил дорогу кавалеристу, улану несвоевременному, наверняка с народной войны возвращающемуся.

— Вы что, голубчик, я на родину, в Польшу, нас великие народные дела ждут, а вы меня задерживаете. Неужто сами не видите, не чувствуете?

Раз такое дело, я пропустил кавалериста, освободил ему путь, остановился на минуту возле дерева, чтобы поглядеть, как зажигается зеленый свет при звуках конского ржания, как их пропускают через перекресток, как они исчезают, растворяются в улочке, ведущей на рыночную площадь, в центр, где, должно быть, собралась тьма народу послушать коня и бормочущего будто сквозь сон всадника.

Озябнув, я забежал на секунду в ближайшую гостиницу. Кофе с коньячком залпом выпил, покрутился с одну-две молитвы в вестибюле, перед входом, высматривая какого-нибудь иностранца, чтобы купить у него немного долларов, в сундучок тайком от Марийки спрятать. Но что-то охотников торговать валютой не подворачивалось, поэтому, подняв воротник, натянув на уши шапку, я поспешил к ожидающему неподалеку Юзеку. Какая-то женщина, закутанная в полушалок, кричащая: «Ендрусь, Ендрусь, сыночек», — смутно маячила за пеленой дождя, словно за суровыми нитками, натянутыми на невидимые кроены. В длинной, до щиколоток, юбке, в полушубке, расшитом мальвами, пропахшем нафталином, семенила в мою сторону, подымая над головой обе руки с ивовыми корзинками.

— Мама, — вырвалось у меня жалобно. — Мама.

И вот я уже утонул в полушалке, в полушубке, в корзинках, из которых сыпались в лужи на мостовой яйца, шмякнулся подсушенный сыр, летели, подскакивая, подгнившие яблоки, видно, вынутые из сена. Тепло у меня стало на сердце, душа оттаяла. Я убаюкивал мать в объятиях, как в давно позабытой зыбке, выстланной сеном, где в изголовье сидит кошка, а в ногах копошатся котята. Убаюкивал худенькую мою маму, чудом занесенную в город ожившую охапку терновых веток, перевязанных лыком. Приподняв, стал кружить, пока не заметил, что на нас пялятся из подъезда, из окон гостиницы, с тротуаров, смеются, хихикают. Я поставил мать на землю, снова обхватил руками, прижал к груди и на всякий случай закрыл глаза, застыл, как в былые времена в поле, на тропке за домом, в горнице в те минуты, когда отца не было дома, когда он уезжал на ярмарку, на сгонку скота.

Однако людей, окруживших нас со всех сторон, точно во время облавы на кабана, на лисицу, сквозь опущенные веки не переставал видеть. Выпутавшись из материных объятий, из корзинок, из полушалка, схватил ее за руку, потащил в сторону луга, приговаривая: «Идем. Там ты посидишь, отдохнешь, там никого нет, там тихо». Шагал торопливо, что-то бормоча, по аллейке, по которой недавно проехал на коне мой знакомец, высматривая скамейку посуше где-нибудь под каштаном. Наконец такая нашлась. Я расстелил газету, носовой платок, силком усадил мать, стоящую передо мной, цепляющуюся за пуговицы, за мои «рембрандты», заглядывающую по-птичьи, склонив набок голову, в глаза, поглаживающую рукав пальто, расправляющую послюнявленным пальцем, изъеденным травами, лебедой, крапивой, мои брови, невидимые еще морщинки.

— Нашла, наконец-то я тебя нашла, мое дитятко. А сколько искала, выглядывала, сколько исходила вокзалов, костелов, сколько молитв прочитала, слез по ночам пролила, сколько перебрала четок, перепела литаний, сыночек мой. Потому что там, в деревне, тебя уже зачислили в покойники, в шахте под углем погребли, под колесами машины угробили. И в тюрьму тебя отправили по этапу, большой срок дали, чуть ли не петлю на шею набросили. Ты ведь, едва рассвело, убежал, из дома выскользнул. Даже мне не сказался, словечком не обмолвился.

— Из-за отца, мама, из-за отца. Он бы меня убил, постромкой, выдернутой из хомута, засек насмерть.

— Бедненький он, твой отец. Тихий сделался, как мышка, попискивающая в норке, плачущая по углам. Когда я не гляжу, костюмы твои старые пальцами гладит, к косе твоей детям не дает притронуться, фруктовые деревца, несколько лет назад тобой посаженные, вторую уже зиму хохолами укрывает. Бедняжечка такой, грач пришибленный, целые дни просиживает у окна, глядит на дорогу. Ничего не говорит, ждет однако. Ждет, Ендрусь, по ночам выходит в сад, к калитке, едва залает собака, замяучит кошка, заухает на клене филин.

— Я его знаю, мама. С дубинкой небось, с вырванной из плетня жердью ждет.

— Какое там, ему теперь не до жерди. Меня пальцем не тронул с тех пор, как ты уехал. Знай, ходит вокруг на своих кривых ногах, во всем угодить старается. То яблочко, то сливу из сада принесет, оботрет рукавом, подаст с улыбкой. Вернулся бы ты, Ендрусь, вернулся бы, дитятко. Истает твой отец, как громница в грозу, зачахнет совсем. И я изведусь, истерзаюсь, ты меня живой не застанешь.

— Не могу я, мама. Не могу. Женюсь вот, разбогатею, тогда, может быть, приеду, загляну домой.

— Работа-то у тебя есть или учишься где?

— Есть, мама, есть. Все у меня есть. Ни в чем не нуждаюсь. А может, ты голодна? Наверняка голодна. Погоди, я мигом слетаю, принесу что-нибудь поесть.

Я заскочил в ближайшую лавчонку, купил пшеничную ярмарочную булку, плитку шоколада, конфет целый кулек. Высыпал все матери в подол. Она размяла, раскрошила в пальцах булочку, конфеты стала разворачивать и снова заворачивать, шоколад разломила и кусочек сунула мне в рот. Платочком утерла вспотевшее лицо, уголком смахнула слезу. Молчала.

— Ну, мне пора, сынок, пора, — помолчав с молитву, сказала. — Уйму времени, целый день угробила в городе. Проводи меня на вокзал, сама я не найду дорогу.

Я шел рядом с матерью, а вернее, впереди нее, мимо людей, как пес, прошмыгнуть старался. Иногда там, где движение было побольше, а улочки поуже, возвращался, отыскивал ее, потерявшуюся, зовущую: «Ендрусь, Ендрусь». Молчком, бочком дошли до вокзала. Я купил за свои деньги матери билет, усадил на перроне на скамеечку, помолчал. Еле дождался поезда. В вагон помог ей войти, внести корзинки, нашел место у окна. Посадил и выскочил на перрон, молча стоял перед окном, заглядывая украдкой в глаза, затянутые дымкой, опутанные морщинками.

— Ох, Ендрусь, чуть не забыла. Я ведь тебе курочку привезла, самую жирную выбрала, в саду на пеньке тюкнула топориком. И яйца, и сыр, и брусочек масла.

Вытаскивала одно за другим из корзинок, через окно подавала. Я стоял со всем этим на перроне, люди меня задевали, несколько яиц выпало из рук, разбилось, испачкало мои полуботинки. Поезд медленно тронулся, засвистел. Я бежал вдоль вагона, мчался, очертя голову, «мама, мама» кричал. А она стояла в окне, платочек на голове поправляла, повторяла:

— Приезжай, Ендрусь, приезжай.

Я постоял на перроне, пока поезд не растворился в дожде. С подарками в руках, завернутыми в газеты, спустился по ступенькам в туннель, к выходу. Как год назад, зашел в туалет, чтобы вымыть руки, причесаться, отчистить от грязи брюки и башмаки. Не зная, куда девать курицу, яйца и сыр, подарил все бабке-уборщице. Она проснулась, при виде узелков закудахтала, забулькала, однако без слова все приняла, подала щетку и гуталин и даже оторвала от рулона большой кусок туалетной бумаги. Я кое-как привел себя в порядок, причесался, понюхал под мышками, побрызгался одеколоном, который всегда носил в кармане, и вышел на свет божий. Все еще моросило, холщово было вокруг, пепельно, вшиво. А во мне скулило собакой, квакало лягушкой:

— Убежал ты оттуда, вырвался, унес ноги.

Примечания

1

Уездный. — Здесь и далее примечания переводчиков.

2

Деревенский староста.

3

Непереводимая игра слов: jabłko по-польски означает и яблоко, и державу — символ королевской власти.

4

Эдвард Рыдз-Смиглый (1886—1941) — в 1939 году, в канун войны, глава государства и главнокомандующий польской армией.

5

Винцентий Витос (1874—1945) — политический деятель, один из основателей и руководителей крестьянской партии — Стронництво людове.

6

По библейской легенде, мать пророка Моисея была вынуждена бросить новорожденного сына в Нил, положив его в просмоленную корзину, чтобы он не утонул.

7

Часть молитвенного облачения в виде четырехугольных коробочек, прикрепляемых во время молитвы ко лбу и к левой руке.

8

Унтер-офицерское звание в австро-венгерской армии; часть Польши вплоть до первой мировой войны входила в состав Австро-Венгрии.

9

«Ангел божий» — название утренней молитвы у католиков.

10

Трость-топорик у горцев.

11

По старому деревенскому обычаю, свадебный букет невесты делается из искусственных цветов, на которые вешают яблоки, орехи, вплетают колосья.

12

Кушанье из запаренной ржаной или гречневой муки.

13

Гороховая каша с крупой.

14

Густой фруктовый суп.

15

Крутое, отваренное в кипятке тесто.

16

Род вальса.

17

Приди, создатель (лат.) — начало церковного гимна, исполняемого во время венчания.

18

Якуб Шеля (1787—1866) — предводитель крестьянского восстания 1846 года в Галиции.

19

Так в XI—XIII веках в Польше называли всех крестьян, имевших земельный надел.

20

Польская княжеская и первая королевская династия; легендарный ее основатель, Пяст, был, по преданию, простым землепашцем.

21

В одном из районов Кракова по сей день сохранился огромный зеленый луг (48 га), клином врезающийся почти в самый центр города.

22

Легендарный гнезненский князь, правивший в Гнезно до Пястов; был изгнан из столицы и съеден мышами.

23

Перевод Н. Лютой.

24

Имеется в виду пьеса «Свадьба» Станислава Выспянского (1869—1907).

25

Соломенное прикрытие на зиму для деревьев, кустов, ульев.

26

Крестьянин, зажиточный хозяин у гуралей в Татрах.

27

От пажени́ца — декоративный элемент в виде сердца, широко используемый в народном творчестве жителей Подгалья.

28

Книга (Кунегунда, 1224—1292) — княгиня краковская и сандомирская, жена польского короля Болеслава Стыдливого.

29

По народному преданию, злой дух в костюме шляхтича, охраняющий сокровища в подземельях замка в Ленчице.

Content

А как будешь королем, а как будешь палачом. Пророк

ДВА РОМАНА ТАДЕУША НОВАКА

А КАК БУДЕШЬ КОРОЛЕМ, А КАК БУДЕШЬ ПАЛАЧОМ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

ПРОРОК

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Примечания