Зузана Ружичкова, Венди Холден

Сто чудес

Процесс создания этих мемуаров был необычным и сложным. Зузана никогда не отказывалась от интервью, она давала их при личной встрече, по телефону, на видео, при съемках документальных фильмов, для теле- и радиопрограмм, на разных языках: по-чешски, по-немецки, по-французски и по-английски.

Когда мне предложили соединить все эти интервью в единый текст воспоминаний, я отправилась в сентябре 2017 года в Прагу. Я беседовала с Зузаной Ружичковой уже сама, разговаривали мы у нее дома, за две недели до ее смерти. Беседы длились по нескольку часов, мы сидели в старомодной квартире Зузаны или в ресторане поблизости, и хотя она, в свои девяносто, уставала, но отвечала на все мои вопросы, занимавшие много страниц. Если она не могла вспомнить конкретной детали – имени или даты, – она просила меня найти их. На прощание она пожала мне руку и поинтересовалась, все ли необходимое у меня теперь есть. Я кивнула, но пообещала приехать еще через несколько месяцев. Зузана улыбнулась и поцеловала меня. Больше нам встретиться не довелось.

После внезапной смерти Зузаны все, имевшие отношение к созданию этой книги, заволновались, достаточно ли у меня материала. Ее родственники и друзья выражали надежду, что проект все же будет доведен до конца. Просмотрев все собранное, я с радостью сообщила издателям и близким Зузаны, что это возможно. Ружичкова говорила на почти безупречном английском, и удивительная история жизни этой женщины дана здесь почти без правок. Ее рассказы о прошлом на протяжении многих лет совпадали друг с другом почти дословно. Конечно, кое-что с возрастом она стала все же забывать. В каких-то интервью у нее не получалось восстановить те или иные эпизоды, в других Зузана рассказывала о том же самом с замечательной ясностью. При нестыковках я полагалась на наиболее связные повествования и устанавливала точную последовательность событий, пользуясь письмами Зузаны, ее эссе, текстами статей и речей, дневником, который она вела в Освенциме, и другими историческими документами. Я прибегала и к свидетельствам тех, кого объединял с Зузаной общий опыт времен войны и кто мог прояснить некоторые моменты, непонятные для непосвященных.

Было очень непросто сплести в единое целое данные многочисленных интервью, немалая часть которых нуждалась в переводе. Я остаюсь в долгу у всех, кто беседовал с Зузаной Ружичковой до меня, у историков, работников архивов, авторов документальных фильмов, друзей Зузаны, ее родственников и музыкантов из разных стран мира. Каждый из них проявил большое терпение, помогая мне. Все события и обстоятельства изложены в этой книге так, как запечатлелись они в памяти самой героини. Я лишь соединила отдельные сведения в сплошной текст и надеюсь, что Зузана одобрила бы результат.

Она стремилась выступить в роли свидетельницы прошлого. Не только военных лет, но и последующих десятилетий, тоже очень тяжелых. Для меня всегда будет примером храбрость Зузаны, ее способность сохранять стойкость в страданиях, при столкновениях с предрассудками и враждебностью.

Несмотря на все испытания, Зузана Ружичкова не утратила бодрость духа. Она хотела поведать миру о том, как музыка и любовь ее матери и мужа исцеляли ее после страшных ран войны. Мне выпало огромное счастье исполнить ее желание.

Венди Холден

Лондон, 2018

Зузана: краткий очерк

ЗУЗАНА РУЖИЧКОВА – необыкновенное явление. В ее жизни все примечательно. Зузана была единственным ребенком у родителей, владевших магазином игрушек в Пльзене. И прямо из благополучного детства она вдруг попала в концлагеря Терезин, Освенцим (Аушвиц) II-Биркенау и Берген-Бельзен.

Затем – чудесное избавление и возвращение к игре на любимом фортепьяно, несмотря на изуродованные тяжелой работой руки. Открытие для себя клавесина и международный титул «первой леди» этого инструмента, возвращенного ею в современные концертные залы. Легендарные выступления с Вацлавом Нойманом, Йозефом Суком, Яношем Старкером, Пьером Фурнье, Орель Николет и Жан-Пьером Рампалем и бесчисленные записи, среди которых особо выделяется – и до сих пор остается единственным – собрание произведений И. С. Баха для клавишных.

Все это хорошо известно, поэтому я лишь добавлю некоторые личные воспоминания, относящиеся ко времени, когда, после падения прежнего режима, я встретился с Зузаной благодаря сотрудничеству, ставшему дружбой, с ее мужем Виктором Калабисом. В том возрасте, когда у других карьера близится к завершению, Зузана прекрасно адаптировалась к новым условиям и с большой энергией приняла на себя новые обязанности. Помимо работы в пражской Академии исполнительского искусства на факультете музыки и танца она самоотверженно участвовала во множестве благотворительных организаций, активно трудилась в художественном совете Чешского общества камерной музыки и председательствовала в Кружке друзей музыки, основала фонд пожертвований для поддержки интересных долгосрочных проектов. Вдобавок продолжала выступать на сцене и записываться. А еще отважно сражалась с лейкемией. Однако на нее сильно повлияла смерть ее дорогого супруга Виктора в 2006 году. В последний год его жизни она прекратила выступления и целиком посвятила себя уходу за ним. На следующий день после его ухода она сказала мне:

– Теперь я потеряла всё – и Викторека, и музыку.

Необязательно даже вспоминать о ее судьбе в военные и послевоенные годы, чтобы понять, каким мужеством и какой позитивной энергией обладала Зузанка. В 2009 году в пражской больнице «На Франтишку» со сломанной ногой она с энтузиазмом и радостью сообщила мне, что за год состоялось 62 концерта, на которых исполнялась музыка ее покойного мужа. Она присовокупила с характерным для нее юмором:

– Сейчас он смотрит сверху и смеется, видя, как я с больничной койки занимаюсь его делами.

Она занималась популяризацией музыки Виктора столь увлеченно, что совершенно забыла о себе самой, о собственной роли в музыкальной жизни второй половины XX столетия. Ее изумило и обрадовало, когда СМИ разных стран написали о ее 90-летнем юбилее, особенно СМИ тех стран, где она регулярно давала концерты на протяжении полувека. На юбилей по инициативе и под кураторством Махана Эсфахани компания «Уорнер Класикс» выпустила великолепно подготовленное переиздание ее записей полного собрания баховских произведений для клавишных. Тогда я увидел, как тяжело ей дались последние десять лет, проведенные не только без Виктора, но и без концертной деятельности, и как сильно Зузану волновало, что будет забыт ее революционный, неортодоксальный подход к трактовкам барочной музыки, вызвавший много споров с главными фигурами так называемой аутентичной трактовки.

Если вкратце и совсем просто, то Зузана считала чем-то само собой разумеющимся тщательную подготовку, состоящую в изучении источников и основной музыковедческой литературы, но эти познания не были для нее как для исполнителя законом, сводом предписаний, указывающих на единственную возможную трактовку. Она не признавала школ, исповедующих догматические принципы и воспитывающих исполнителей, не отличимых друг от друга. То же касалось и выбора инструмента. Всю жизнь Зузана сражалась за современный клавесин, за производство новых инструментов в наши дни, за то, чтобы вызволить клавесин из гетто «старинной» музыки и застоя в методах его изготовления.

Она использовала резонатор, выступая с оркестром в больших залах, чтобы уменьшить дистанцию между сольным голосом клавесина и звучанием оркестра. В том, что касается такого подхода, который называют «романтизирующим», хотя разумнее было бы называть его «индивидуализирующим» или «различительным», она подняла настоящий бунт. Тут, вероятно, сыграло свою роль и то, что она прекрасно умела обращаться с фортепьяно, поскольку играла на нем до конца 1950-х и долго еще исполняла фортепьянные концерты параллельно с карьерой клавесинистки. Она даже иногда меняла один инструмент на другой прямо на сцене!

Ей не хотелось, чтобы ее воспринимали только в рамках «старинной музыки», поэтому и считала эзотерический подход к исполнительской трактовке, установившийся в 1960-е, ограничивающим возможности. Она сравнивала свой метод с методом исполнения шекспировских ролей Лоуренсом Оливье: он изучал историческую канву, играл в точном соответствии с оригинальным текстом и в костюмах того времени, но не возражал против использования современных технических средств. То, что юбилейное переиздание Баха напомнило о ее методе, внушило ей чувство удовлетворения и гордость, но не своей славой, а еще одним шансом вернуть клавесину значимость для современной стилистики и репертуарный охват, восстановить клавесинную музыку в правах среди прочих жанров.

С моей точки зрения, уникальность Зузаны заключается в сочетании природного оптимизма и приобретенного за долгую жизнь скептицизма. Она воплотила в себе образ «выжившего», но выжить для нее – только необходимое условие для осмысленного существования. И в этом отношении память о Зузане продолжает вдохновлять всех нас, знавших ее.

В шестидесятых ее знаменитый ученик Кристофер Хогвуд сказал ей: раз мы можем путешествовать в пространстве, значит, можем и во времени. Для меня – великая честь пропутешествовать вместе с Зузаной в этом пространстве и времени более двадцати лет. Я видел ее окруженной любовью друзей, которые называли ее не иначе, как Зузанка, и даже сегодня не произносят без улыбки это имя, потому что помнят, каким чудом была она сама.

Зузана доказала, что, даже несмотря на войну, Холокост и коммунистический тоталитаризм, можно прожить наполненную радостью и значением жизнь благодаря усердной работе и душевной силе.

Алеш Бржезина

Директор Института Богуслава Мартину

Прага

1. Восточный блок, 1960

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, товарищ! – тепло приветствовал меня директор по культуре в отдаленном трансильванском городе Сибиу. – Тысяча благодарностей за ваш приезд. Нам не терпится вновь услышать вашу игру».

Стояла зима 1960 года, и добрая часть дня ушла на дорогу из Киева. Когда я наконец добралась сюда одна, после полета до Бухареста и потом на поезде, приводившемся в движение старинным паровозом, я чувствовала усталость и страшный голод.

Мой минувший тур с концертами по заводам, верфям, школам, училищам и административным учреждениям – десятый тур за этот год – был особенно тяжелым из-за холодов на Украине, в России и Польше. В частности, я столкнулась с трудностями в Киеве, где странный директор филармонии едва не оставил меня без гонорара. Я жаждала вернуться домой, к семье, в Прагу, сыграв последний концерт здесь, в Сибиу, для представителей власти.

Я знала по прошлым приездам, что размещение и питание окажутся примитивными. К счастью, у меня в чемодане было немного салями, жестянка сардин и запас русских сигарет.

Из всех стран Восточного блока, где я должна была выступать при социалистических режимах, Румыния едва ли не больше всех страдала от нищеты и царившего чувства отчаяния. Люди в этой бывшей венгерской провинции были ужасно измучены правлением президента Георгиу-Дежа и старшего министра Николае Чаушеску, здесь еще больше ощущалась изолированность от внешнего мира, чем в Чехии.

Но директор по культуре в Сибиу, устрашенный прибытием музыкантши в рамках государственной программы, как-то всегда умел ободрить меня – настолько благодарен он был за то, что я опять не обошла вниманием этот город.

«Для вас все готово в вашем жилище», – уверил он меня теми же словами, которым я радовалась во время первого посещения Сибиу несколько лет назад, пока не попала в нетопленую комнату. Метель предвещала холодную ноябрьскую ночь, и я предвкушала, что мне придется спать в пальто.

Исполнение старинной музыки следующим вечером должно было происходить в здании кинотеатра. Я не ждала многого от концерта с участием местных музыкантов, но знала, что отклик зала будет искренним и сердечным.

Задолго до того, как я натянула зеленое бархатное вечернее платье, заказанное мамой у своей портнихи, меня провели по городу, сфотографировав с партийными чиновниками на фоне главного административного здания. Затем следовали визиты в школы и на заводы. Школьники всегда были самыми восприимчивыми, особенно те, кто сам хотел заниматься музыкой. Они смотрели на меня как на знаменитость.

В одном из классов я разговаривала с детьми, которым было столько же лет, сколько мне, когда Гитлер захватил Чехословакию, – двенадцать. Как и всегда, я стремилась поделиться любовью к музыке и глубокой увлеченностью Иоганном Себастьяном Бахом. «В восемь лет, едва услышав Баха, всего, я полюбила его», – рассказывала я. Отвечая на вопросы, объясняла, и почему я посвятила жизнь музыке, и почему перешла от фортепьяно к клавесину: «Некоторые люди считают, что клавесин принадлежит эпохе феодализма, что он – деревянное изделие XVI века, которому место в музее, но для меня клавесин очень даже живой инструмент. Свои ранние клавишные произведения Бах сочинил для клавесина, и треть его огромного наследия – клавесинная музыка, часто с указанием, на каком именно клавесине нужно играть. Чтобы исполнение было аутентичным, соответствовало замыслу Баха, я и играю его сочинения на клавесине».

Один любопытный ребенок поднял руку и спросил: «А что такого в Бахе? Почему не Бетховен, например?»

Я улыбнулась: «Бетховен грозит кулаком небу, – и сделала соответствующий жест. – А в музыке Баха – высшая радость жизни и одновременно ее великая печаль. Чувствуешь глубокий смысл человеческого существования».

Вернувшись к себе в комнату, чтобы приготовиться к концерту, я зажгла сигарету и вдруг услышала стук в дверь. Консьержка, которая должна была следить за мной и сообщать обо всем необычном, пришла сказать, что мне звонят.

Встревоженная, я поспешила к ней в комнату и взяла в руки трубку. И едва не уронила ее, услышав голос мужа. Зачем звонит Виктор и откуда? У нас не было телефона. Мало у кого в Праге был. Вдруг что-нибудь случилось с моей матерью?

– Все в порядке, Зузана, – успокоил меня муж, догадываясь, что я паникую. – Звоню просто потому, что мы с твоей матерью хотим, чтобы ты изменила план путешествия. Прогнозируют плохую погоду, мы против, чтобы ты летела в Прагу в метель. Ты можешь договориться о билете на поезд?

В окно я увидела дико кружащиеся снежинки в свете уличного фонаря. Вроде бы хуже не стало с того момента, как я приехала сюда, поэтому я готова была возразить Виктору. Потом я услышала, как мама просит Виктора настоять на своем, и подумала о том, какое расстояние они прошли, чтобы позвонить.

– Ну хорошо, – нехотя ответила я, ведь путь домой должен был стать вдвое дольше, а меня ждали, чтобы приступить к работе над новой записью почти сразу по возвращении. – Я спрошу в концертном агентстве, что они могут сделать.

Директор помог мне добиться от сотрудника агентства, чтобы тот поменял билет. Были и другие хорошие новости. Этот сотрудник сказал:

– Вам не обязательно возвращаться через Бухарест. Вы можете доехать на ночном поезде до венгерской границы и пересесть на другой, идущий в Прагу через Вену и Остраву. – Он нацарапал что-то на билете, поставил печать и отпустил меня.

Когда я вечером села за клавесин и, как обычно, помедлила минуту, размышляя, прежде чем заиграть, то заметила в первом ряду кое-кого из тех детей, с которыми общалась днем. Их лица, полные ожиданий, были обращены ко мне. Начав играть «Итальянский концерт» Баха, я видела, как жадно они впитывают каждую ноту, издаваемую под моими руками инструментом – слава Богу, хорошо настроенным.

Быстро забывшись в потоке музыки, я пришла в полусозерцательное состояние, как и всегда, когда дотрагивалась до клавиш. Когда бы я ни играла Баха, я чувствовала одно и то же. Его композиционные структуры поражают своей красотой. У меня скорее архитектоническая, чем зрительная память, и, по мере того как выстраивается мелодия, я представляю себе здание. Я знаю, где там верхние и нижние уровни. Модуляции Баха ведут меня подобно коридорам. И я точно знаю, когда и куда мне нужно свернуть. Я инстинктивно понимаю, как все расположено. Понимаю архитектурный план, понимаю направление: коридоры ведут в комнаты, ступени – на верхние этажи, а потом мелодический финал идеально завершает всю постройку.

После того как прозвучала последняя нота, я долго прихожу в себя – и только тогда слышу аплодисменты.

* * *

КАК ОБЫЧНО, мне подарили букет, и уже за кулисами директор вручил конверт с оплатой в румынских леях. Я не имела права открыть его, у меня было строгое предписание передать деньги государственному ведомству в течение двадцати четырех часов по прибытии в Прагу вместе со всеми другими гонорарами, полученными в ходе тура, и паспортом.

Я думаю, директор в Сибиу понимал, что мне перепадет лишь небольшая часть от тех, кто контролировал гастроли, поэтому он снова горячо обнял меня: «Мы не можем заплатить вам много, товарищ Ружичкова, но, пожалуйста, не отказывайтесь, если мы снова пригласим вас. Для нас много значит приезд такого человека, как вы».

Такой человек, как вы.

Глядя в глаза директора, я задумалась о выбранных им словах. Сомневаюсь, что он знал мою историю. Полагаю, что он имел в виду то, что в их места не часто заносит кого-то из немногочисленных музыкантов, живущих за железным занавесом и при этом имеющих разрешение записывать альбомы и даже – иногда – выезжать на Запад.

Подтвердив, что вернусь, я приняла его предложение сопроводить меня позже на вокзал, ночью под усиливавшимся снегопадом. Средневековый центр Сибиу – чрезвычайно живописный район, но на окраинах города чувствовалось, что для горожан зима – еще одно в череде тяжелых испытаний. На пути к вокзалу мы обгоняли прохожих, которые были настолько бедны, что обувь им заменяли обмотки из тряпок.

Во вздымающихся клубах пара точно по расписанию, за несколько минут до полуночи, подкатил поезд. Я хотела побыстрее попасть в вагон, но у старшего кондуктора оказались иные мысли на этот счет. Посмотрев мои бумаги, он заявил, что билет недействителен.

– Ваше место забронировано из Бухареста. Мы вас посадить не можем.

Я чуть не заплакала. Я страстно стремилась в город, который стал моим после войны, я ощущала ужасную тоску по дому, по матери и Виктору. Я хотела только одного: вернуться в двухкомнатную квартиру, где на единственной кровати спала мама, а мы с Виктором занимали матрас под роялем.

– Но мне же нужно в Прагу, – возразила я, – и я не могу выбраться отсюда иначе, чем на этом поезде.

Вмешался директор:

– Товарищ, это Зузана Ружичкова, музыкант-виртуоз. Она почетный гость партии. Вы должны сделать все, что в ваших силах, чтобы помочь ей.

Это не впечатлило кондуктора. Возможно, он отказался вступить в коммунистическую партию, точно так же, как Виктор и я.

– Наверняка же в поезде найдется местечко? – взмолилась я.

– Ладно, – уступил он со вздохом. – Занимайте свободную койку в чешском спальном вагоне, но будьте готовы к тому, что в Остраве сядет кто-нибудь с действующим билетом и вышвырнет вас оттуда.

На ходу благодаря старшего кондуктора, я поспешила в спальный вагон, пока он не передумал.

Все мои силы понадобились для того, чтобы водрузить чемодан, набитый книгами, вечерними статьями, нотами и кое-какой едой, на верхнюю полку. Ростом меньше метра пятидесяти и весом меньше пятидесяти килограммов, я никогда не отличалась атлетическим сложением, что очень разочаровывало моего отца, который хотел иметь спортивного ребенка.

Усевшись на нижнюю полку с книгой моего любимого писателя Томаса Манна, я помахала рукой добродушному директору, стоявшему на платформе, окутанной паром и снегом. Когда поезд тронулся и он скрылся из глаз, я вспомнила о том, как прощалась на вокзале с директором Киевской филармонии, показавшимся мне какой-то загадкой.

Я приехала в столицу Украины поздно вечером, усталая. Прежде чем добраться до номера и что-нибудь съесть (а я всегда была голодна), я должна была отыскать директора. Он сидел за большим столом в маленькой конторе, обогревавшейся маленькой печкой. Прямо как в кино. Это был настоящий медведь в белой рубашке и черных нарукавниках. Его секретарша ютилась в углу. В комнате было жарко и нечем дышать.

– Здравствуйте, директор. Я Зузана Ружичкова, рада приехать сюда, – вежливо заговорила я и подала все формуляры, нужные для того, чтобы чиновники вычли налоги, прежде чем расплатиться со мной.

Лицо директора раскраснелось. Он ткнул пальцем в документы и рявкнул:

– Это что?

– Контракт об ангажементе, товарищ, – ответила я. – Нужна ваша подпись, вы же знаете.

Не говоря ни слова, он сгреб мои бумаги и подбросил их вверх. Потом вскочил и проревел:

– Я этого не подпишу. Я отказываюсь что-либо подписывать. Я устал от этого бумагомарания, от этой духоты в конторе! – Он зашагал к двери и обернулся, только чтобы проорать: – Я ухожу. Оставьте меня в покое!

Я попыталась возражать, но поймала взгляд похожей на мышь секретарши. Она покачала головой и приложила палец к губам. Дверь хлопнула. Мы услышали, собирая с полу бумаги, его тяжелые шаги в коридоре.

– Не волнуйтесь, – сказала секретарша, как если бы не случилось ничего необычного. – Я разберусь с вашими документами.

– Правда? О, спасибо!

Она положила стопку на свой стол, но едва собралась поставить печать, как дверь распахнулась, и ввалился директор с горящими глазами.

– Что вы делаете? Мы ничего не подпишем. Я запрещаю. Мне плевать, что меня уволят. У меня забастовка!

– Но без этих бумаг я попаду в неприятности и мне не заплатят!

Он вышел, не реагируя на мои слова. У меня язык отнялся. К счастью, помощница не обращала на него внимания, и через несколько минут я уже покинула контору с полностью оформленным контрактом.

На следующий вечер, когда я поднималась по широкой лестнице концертного зала, где должна была выступать, та же похожая на мышь женщина вынырнула из тени и сообщила, что директор приглашает меня на ужин после концерта.

– Что? Это после того, как он обошелся со мной?

– Он обязан пригласить вас на ужин, – ответила она. Понизив голос, добавила: – Так положено.

Ничего не оставалось, как согласиться.

Концерт прошел хорошо. А потом в ресторане гостиницы мы молча сидели с директором. Наконец он произнес:

– Я нехорошо повел себя с вами, но вы должны понять – мне нелегко приходится, потому что я еврей.

Глубоко вздохнув, я посмотрела ему в глаза:

– Я тоже.

Оглянувшись, он стал с подозрительностью изучать выражение моего лица:

– Докажите.

Я озиралась в полупустом ресторане, не зная, что сделать. На его лице не отразилось ничего, и я задрала левый рукав, чтобы показать ему татуировку, аккуратно наколотую мне в Освенциме безликим служащим в полосатой форме.

Директор возразил:

– Много у кого есть такие.

Прежде чем я успела отреагировать, он нагнулся и прошептал:

– Покажите ваш паспорт.

Я порылась в сумочке и вручила ему документ, но он был разочарован: паспорт не указывал ни на что, кроме чешского гражданства. Бросив его на стол передо мной, директор приказал:

– Скажите что-нибудь на идиш.

Я чуть не рассмеялась. Мне было тридцать три года, и, хотя я кое-что знала на иврите, я никогда в жизни не говорила на идиш. Мои состоятельные и не слишком набожные родители водили меня в синагогу в Пльзене лишь по какому-нибудь важному случаю и на главные праздники. Мы были ассимилированной семьей, каждый год отмечали Хануку, но и Рождество тоже, со сверкающей елкой. Немногому на иврите я научилась от дедушки, распевавшего на семейных праздниках, но моими единственными знакомыми, кто говорил на идиш, стали люди из концентрационных лагерей в Терезине, Освенциме, Гамбурге и Берген-Бельзене.

Мучительно напрягая память, я закрыла глаза, и в голове всплывали слова того времени, которое я так старалась забыть.

– Meshuggeneh! – внезапно для себя самой произнесла я.

– Так, и что это значит?

– Сумасшедший?

– А еще?

– Kvetch? – припомнила я. – Кажется, это значит «жаловаться».

Он кивнул.

– А, и еще mensch, «хороший человек».

Явно удовлетворенный директор впервые улыбнулся мне, и его лицо совершенно преобразилась.

– Добро пожаловать в Киев, товарищ, – громко сказал он, протягивая увесистую лапу. – Мне не терпится познакомить вас со своей еврейской семьей.

Я думала, он шутит, пока на следующее утро, когда я уезжала из Киева, не увидела его на вокзале с огромной толпой людей, которых он гордо представил мне как своих родителей, бабушку и деда, теть, двоюродных братьев и детей. Все они сгрудились вокруг меня, словно я была кинозвездой.

– Я привел их всех пожелать вам счастливого пути! – Провел он рукой над их головами. – Приезжайте, пожалуйста, поскорее снова.

Я действительно приехала в Киев через несколько лет, но этого директора уже не встретила. Я думаю, что его расстреляли.

ПОЕЗД пересек румыно-венгерскую границу и пополз к Вене, где его перевели на боковой путь и прицепили к современному дизельному локомотиву вместо паровоза.

По прибытии в Остраву я ожидала, что меня сгонят с койки, но, по счастью, никто не появился с билетом на мое место. Я немного почитала, перекусила, выкурила сигарету и крепко заснула – когда меня вдруг сбросило с полки.

Сначала я поняла только то, что стукнулась об пол. Потом мой чемодан полетел вниз. Я попыталась встать, но обнаружила, что вагон сильно накренился, а я слишком слаба, чтобы выбраться из-под чемодана. Не знаю, сколько я пролежала придавленная, но когда все же вывернулась, то услышала крики и скрежет металла о металл.

Следующие несколько часов я провела в болезненном наваждении. Кто-то помогал мне выйти из поезда, я упрямо настаивала на том, чтобы взяли мой чемодан. Когда наконец я была спасена, все вокруг застилал густой туман. Я вдыхала запах пламени. Повсюду валялись обломки, мне приходилось прокладывать дорогу среди битого стекла и рассыпавшихся, как спички, досок вагонов. Снег был усеян телами. Я уже не понимала, день сейчас или ночь, но похоже было, что ночь, за моей спиной зрелище крушения освещалось языками пламени.

Представители службы общественной безопасности отвели нас, немногих выживших, в нетопленое здание в близлежащей деревне, как позже выяснилось, Стеблове в Восточной Богемии. Местные принесли воды, хлеба и немного шерри-бренди, чтобы мы отогрелись. Они побежали к месту катастрофы, и мы остались одни, дрожащие, с разными степенями шока и телесных повреждений.

В какой-то момент один человек пришел позаботиться о раненых и рассказал нам, что произошло. Пассажирский поезд на полной скорости столкнулся с нашим, было много убитых и покалеченных. Чтобы не взорвался котел паровоза, оттуда выбросили горящие угли на насыпь, и от них вспыхнул разлившийся дизель нашего локомотива, начался пожар. Народ собрался у места крушения, высвобождал раненых из-под обломков и отправлял их в больницы, находящиеся поблизости от Градеца-Кралова и Пардубицы.

Несмотря на боль в спине, я отказалась от помещения в больницу и попросила, чтобы меня отправили в Прагу как можно скорее. Я твердила: «У меня назначена важная встреча. Мне нужно домой».

Возвращение в жутких условиях заняло два дня, но в конце концов на автобусе до Градеца-Кралова, на поезде и трамвае я все-таки добралась. Катастрофа случилось примерно в 120 км от Праги, куда я прибыла ранним утром. Когда Виктор открыл мне дверь дома, он был полностью одет, в это-то время суток, и выглядел так, словно увидел призрак. Он воскликнул:

– Ты жива! – И обнял меня. Мой замечательный муж-композитор, женившийся на мне, молодой еврейке только что из концлагеря, теперь не верил своим глазам. Отступив назад и глядя на меня, он объявил: «Это возвращение с того света. Ты второй раз воскресла, Зузана!»

Я лишь кивнула, поскольку была слишком утомлена и слишком продрогла, чтобы говорить. Все мои силы ушли на подъем до нашей квартиры, боль в спине измучила меня. Медленно идя рядом, Виктор рассказал, что они с моей матерью слышали краткое сообщение о катастрофе, но власти не вдавались в детали.

Нескоро мы узнали, что высшее партийное руководство решило не говорить многого о самом ужасном железнодорожном происшествии в истории Чехии, чтобы сведения не использовали «враги социализма». Не сразу была предана огласке информация о том, что 118 человек погибли и еще более сотни ранены. Журналисты не освещали последовавшее судебное разбирательство, в результате которого выжившие машинист, кондуктор и начальник поезда попали в тюрьму, за то что не смогли правильно различить железнодорожные сигналы в тумане.

Виктору, отчаянно жаждавшему получить какие-либо конкретные известия в ночь после катастрофы, пришлось задействовать связи, чтобы хоть что-то узнать. К счастью, у одного влиятельного друга оказались знакомые на пражском вокзале. Виктор позвонил туда и спросил, не пострадали ли спальные вагоны из Румынии.

– Да, – ответили ему, – три последних международных вагона полностью разбиты. Выживших нет.

Виктор и мама обзвонили больницы, ища меня среди пострадавших, но безуспешно. Они были особенно подавлены, думая, что изменение в планах путешествия привело к моей гибели.

Мы достигли верхней площадки, где ожидала мама, тоже в дневной одежде. Она, широко раскрыв глаза, прошептала: «Зузанка», – не в состоянии сказать ничего больше. Мы обнялись.

Уже рассвело, когда мы с Виктором улеглись на матрасе под роялем, однако я попросила его завести будильник.

– Зачем? – спросил он потрясенный.

– Мне нужно быть в концертном зале Домовина, первая запись для «Супрафона». Здание зарезервировано, и там все будут ждать меня.

Он начал спорить, но потом посмотрел мне прямо в глаза. С детства мой взгляд всегда выдавал меня. Я унаследовала эту черту от отца. Виктор знал, о чем я думаю, мне даже не пришлось озвучивать вопрос: «Что бы сделал Бах?» Муж отвернулся и завел будильник.

Я пошла лишь на одну уступку: я встала даже раньше, чем хотела, и сперва отправилась на осмотр в клинику. «У меня ушиблена спина, – сказала я врачу, добавив только: – На меня упал чемодан».

Он дал мне направление на рентген, пообещав потом сообщить результаты.

* * *

Не помню, какое именно музыкальное произведение мы записали тогда для «Супрафона», чешской фирмы, которая стала для меня лидирующей. Потом я думала, что это, наверное, было что-то из Доменико Скарлатти, итальянского современника Баха.

В моих рабочих заметках тех времен, однако, названы «Гольдберговские вариации» Баха, один из самых сложных опусов композитора, который я мечтала записать с давних пор. Сочинение заказал русский граф, который страдал от бессонницы и хотел, чтобы его клавесинист Иоганн Гольдберг играл эти вариации ночью, чтобы развлечь хозяина. Они математически совершенны и включают в себя умопомрачительное множество числовых комбинаций, о которых сам Бах сказал, что они «готовы услаждать души любителей музыки».

Я-то большого наслаждения в тот день не испытала. Но сделала все, что обязана была сделать, превозмогая боль в течение четырех или пяти часов за клавишами. Когда продюсер решил, что материала достаточно, и спросил, не хочу ли я сразу прослушать запись, я отрицательно потрясла головой.

Меня лихорадило, и я сказала ему: «Спасибо, но я очень устала после гастролей и, похоже, простудилась. Лучше я пойду домой».

Мне нужно было сдать полученную за границей валюту и паспорт. Потом, должно быть, я доехала на трамвае до нашего дома возле четырехэтажного отеля девятнадцатого века «Флора», в районе Винограды, куда мы с Виктором часто ходили пообедать, пока его не снесли, чтобы освободить место для торгового центра и станции метро. Я не помню ничего особенного до того момента, как свернула на нашу улицу и увидела машину скорой помощи у дома с распахнутыми задними дверцами. Я поторопилась и у входной двери столкнулась с врачом, которого видела утром.

– Где вы были, госпожа Ружичкова? – воскликнул он, явно возбужденный. – Мы ожидали вас.

– Почему? В чем дело? – спросила я, опасаясь за мать.

– Дело в вашем рентгеновском снимке, – объяснил врач. – Вас немедленно нужно госпитализировать.

– Но почему?

– Мой дорогой товарищ, у вас сломана спина.

Чемодан, приземлившийся на меня после моего падения на пол вагона, разбил несколько позвонков. По словам доктора, мне повезло, что меня не парализовало. Я провела последующие три недели в больнице, лежа навзничь, со строгим указанием не двигаться, а затем еще несколько недель проходила в корсете.

Величайшим счастьем было то, что повреждение позвоночника никак не сказалось на игре и, как и в 1945 году, я смогла восстановить здоровье. Болезнь не согнула меня, и я спешила домой к Виктору и маме. Еще одно чудо, за которое я благодарна, – Рождество с этими двумя людьми, которые были мне дороже жизни.

2. Пльзень, 1927

«ТРЕБУЕТСЯ нянька, умеющая петь, для шестимесячного младенца женского пола». Это объявление, размещенное моей матерью в 1927 году в пльзеньской газете, наверное, озадачило многих. Некоторые из тех, кто откликнулся, посчитали требование относительно пения пустым баловством, когда речь идет о шестимесячном младенце, но моя мать была непреклонна. Она говорила: «Ее прежняя нянька пела, и ей это нравилось».

Доказывая, что я обладала необычно рано развившимся музыкальным слухом, мать держала меня на коленях во время бесед с кандидатками и просила их спеть. Когда они не попадали в ноту, я вопила так громко, что посредством исключения мать смогла подобрать нужную няньку. Мама говорила, что моя реакция на дурное пение была для нее первым знаком, возвестившим, что когда-нибудь я стану музыканткой.

Несомненно, родители слишком баловали меня. Я была единственным ребенком в семье, и меня окружал достаток. Когда спрашивают, как бы сложилась моя жизнь, если бы не концлагерь, я отвечаю, что, вероятно, была бы невыносимым, испорченным ребенком. Моей матери Леопольдине, или Польди, исполнилось тридцать, когда я родилась, а моему отцу Ярославу Ружичке – тридцать четыре. Их брак, по традиции, устроила еврейка-сваха, shadchen, однако он был счастливым. Я никогда не видела такой безупречной пары супругов, как мои родители, преданные друг другу.

Мама хотела изучать медицину, но вместо этого она держала лавку фарфоровых изделий в Добрише, а потом вела счета компании, изготовлявшей лаки и краски, прежде чем стать старшим секретарем на предприятии «Авто-Штадлер» в Пльзене, экспортировавшем машины. Интеллигентная элегантная женщина, воспитанная в пансионе, где она выучила немецкий, мама провела вместе со своей сестрой Эльзой довольно много времени в Вене, посещая театры, концерты и музеи. Она была очень красива, но считала себя дурнушкой, несмотря на то что несколько мужчин были влюблены в нее, включая моего будущего отца. В молодости она увлеклась братом собственного сводного брата, мужчиной старшее нее и хромым. Но родители его отвергли как неподходящего жениха и наняли сваху.

Мой отец в должности лейтенанта служил во время Первой мировой войны в 35-м Пльзеньском пехотном полку и казался пруссаком, а не евреем. Его ранило в легкие. О войне он никогда не вспоминал, однако рана ограничила его возможности, особенно в спорте. Он прошел обучение в академии торговли и работал у своего отца в магазине игрушек «Грачки Ружичка» («грачки» и значит игрушки) по адресу Солны, 2 в Пльзене. К моменту знакомства с будущей женой он вернулся из Чикаго, где провел четыре года, прослужив в большом магазине «Лидер» на улицах Полина и 18-й. Совладельцами магазина были его родственники Гинзбург. Его тетка Мальвина эмигрировала в США в 1912 году и там вышла замуж за одного из Гинзбургов. Они поселились в чикагском районе, где жило много эмигрантов из Чехии и который они называли «Пльзень». Зденек Гинзбург и трое его младших братьев быстро устроились в галантерейной торговле вместе с другой семьей Оплатка, тоже родственниками. Торгуя всем, от школьной формы до одеял, ориентируясь на приезжих из Чехии, они сохранили магазин до 1970-х годов.

Имелись у них и другие дарования. Родерик Гинзбург прославился своими переводами чешской поэзии, включая поэму «Май» Карла Гинека Махи, тирольские элегии Карела Гавличека и стихи Яна Коллара. Его брат с женитьбой вошел в семью видных политиков. Они все демонстрировали такое дружелюбие к чешскому кузену, что мой отец был весьма доволен своим пребыванием в Чикаго, хотя ему и пришлось начать с работы на складе, изучая, как функционирует многопрофильный магазин.

Ему так понравилось в США, что он бы, наверное, остался там навсегда. Но его отец заболел и попросил старшего сына взять на себя управление пльзеньским магазином вместе с младшим братом Карелом. Ярослав возвратился без большой охоты, научившись за четыре года бегло говорить по-английски и хорошо усвоив американские принципы коммерции. Тогда-то его и представили моей будущей матери, и он женился на ней в 1923 году. Теща в качестве свадебного подарка уступила им кухарку Эмили, которая потом заботилась о всех нас. Через четыре года, 1 января 1927 года, родилась я. К тому времени бабушка подготовила горничную для матери, а потом – гувернантку для меня. Мне дали имя Зузана Эва Мириам. Зузана – так по-чешски звучит имя Сусанна, что на иврите значит «лилия», мои родители услышали это имя в фильме, который они смотрели, когда мама была беременна мной. Эвой звали любимую двоюродную сестру, а Мириам – это просто мое еврейское имя. Однако Зузана было не слишком употребимым, из-за него семья моей матери подняла шум. Моя бабушка была расстроена и написала маме: «Зузи ты могла бы назвать собаку».

Хотя мой отец был убежденным патриотом, мне кажется, если бы не долг перед семьей, он не вернулся бы из Америки. Дядя Карел дезертировал из австро-венгерской армии во время Первой мировой и вступил в ряды Иностранного легиона в Италии. От моего деда оба научились торговому делу, если и не унаследовали его изобретательной пылкости. Мой дедушка по отцу, носивший длинные седые волосы до плеч и кепку, прославился тем, что тематически оформлял витрины в соответствии с разными случаями. Однажды на день Святого Николая он избрал темой ад, чертей и адское пламя. В другой раз расставил там модели поездов. Какую бы тему он ни выбирал, витрина всегда привлекала множество детей. По сейчас я встречаю тех, кто вспоминает, как в детстве стоял, припав лицом к стеклу, у окна магазина Ружички.

Внутри продавалось все, что детской душе угодно, – коньки, куклы, мячи, волчки и самокаты. Когда руководство перешло к моему отцу, он применил чикагский опыт и открыл новую секцию с отдельным входом, где продавались перчатки, зонтики, туфли, постельное и прочее белье, ювелирные изделия, осветительные приборы, так что покупатели могли тут же на месте обзавестись всем, в чем они только ни нуждались. У меня есть старая фотография витрин, сверху донизу заполненных различными товарами.

Мой отец думал и о рекламных слоганах в американском стиле вроде «Не забудьте про Ружичку!» Он размещал их в здешних газетах и занял видное место среди городских коммерсантов. Бизнес стал процветать, оптовые продавцы толпами шли к отцу, предлагая свои товары. У меня никогда не было интереса к куклам, но мне нравилось все блестящее, особенно бижутерия.

Мама помогала в магазине и вела счета. С благословения супругов и свекра она и жена дяди Карела Камила решили сделать нечто необычное для женщин того времени: они открыли собственный магазин «Филиалка» (то есть филиал) на Клатовске Тржиде в другом районе города. Им они занимались самостоятельно и преуспели. Жены соревновались с мужьями, между магазинами возникла здоровая конкуренция, поскольку мой отец был доброжелателен к ним и поддерживал их в этом начинании.

Мы трое были очень счастливы и баловали друг друга задолго до того, как это вошло в моду, особенно мать, хотя она много тревожилась и обычно выглядела опечаленной. Родители часто работали допоздна, но, вернувшись домой, сосредотачивали все внимание на мне, обо всем расспрашивали и только портили меня.

Я росла с английской и немецкой гувернантками, в трехъязычной среде, где пользовались чешским, немецким и английским и легко переключались с одного языка на другой. Возможно, из-за того что родители отсутствовали по целым дням, я стала немного невротичным ребенком и страшно беспокоилась, что со мной что-нибудь случится. Мать в свою очередь слишком оберегала меня и хотела бы завести еще ребенка, но отец пессимистично смотрел на ситуацию в мире в тридцатые годы и потому не желал, чтобы еще одно его чадо подверглось угрозам тогдашнего времени.

Его упрямство спасло нам жизни, потому что с младенцем в семье мы бы угодили прямиком в газовую камеру, что и случилось с некоторыми нашими родственниками.

Я НЕ СТРАДАЛА от того, что у меня не было брата или сестренки, потому что их заменяла кузина Дашенка, чье полное имя звучало Дагмар. Мы были неразлучны. Всего на месяц младше меня Дашенка была старшим ребенком у дяди Карела и тети Камилы. Мы одинаково одевались с Дагмар, ходили в одну и ту же школу, где все учителя нас звали Зузи и Дагмар, «девочки Ружички». Кроме того, мы вместе проводили выходные, катаясь на лыжах зимой с родителями или на велосипедах летом в горах Крконоше.

Дагмар, ее родители и младший брат Милош, или Милошек, жили в квартире на третьем этаже рядом с нами, по адресу Плахего, 4, в центре Пльзеня. Из окна спальни я могла посмотреть через двор в окно комнаты Дагмар. Каждое утро, распахнув ставни, мы радостно кричали друг другу: «Доброе утро, кузина! Ты идешь?»

Из другого окна я видела мамин магазин, откуда она махала мне с порога, когда закрывала его в шесть часов. Потом мы прогуливались вместе в общественных садах вокруг синагоги до места работы отца, чтобы там он присоединился к нам. Часто он уже встречал нас на полдороге на велосипеде, и я испытывала счастье от того, что вся семья в сборе. Мне давали пять крон карманных денег, и мы шли вместе в мой любимый магазин «Малы Гласател» («Маленький вестник»), чтобы купить забавку мне и цветы для мамы.

Меня, как любопытного ребенка, интересовало все, в особенности самолеты, и в шесть лет я объявила, что, когда вырасту, стану пилотом. Затем меня увлекли книги, и я вознамерилась стать писателем. А Дагмар обожала природу и животных, поэтому рано решила стать врачом-ветеринаром. У нее был котенок Эвинка, а у меня тропические рыбки в аквариуме, одна с веерообразным хвостом, которая звалась Веер Леди Уиндермир, по названию нравившейся мне пьесы Уайльда. Еще у меня была канарейка Джерри, носившая это имя в честь отца – Ярослава. Но, по-моему, Дагмар канарейка занимала больше, чем меня.

Отец побуждал нас изучать английский язык с ранних лет, читая нам «Питера Пена», «Винни-Пуха» и «Алису в Стране чудес». Дагмар обожала Винни-Пуха и мечтала завести ослика Иа-Иа. Языки ей давались труднее, чем мне, поэтому дорогой папочка терял терпение, и она в конце концов перестала заниматься вместе со мной. Тогда отец начал учить меня английскому самым замечательным образом. Он просил выписывать каждое новое слово, попадавшееся при совместном чтении, и говорить ему, что оно значит, при его возвращении домой. Если у меня не получалось ответить, мы не читали дальше, поэтому у меня был сильный стимул запоминать.

Мама всегда выглядела очень элегантно, и это впечатляло меня. Мне нравилось, что она всегда прекрасно одета. Местная портниха шила для мамы и нас великолепные платья, и мы с Дагмар часто носили одинаковые, хотя у мамы были специально для нее и меня особые, сочетающиеся наряды матери и дочери. Еще нам нравилось ходить в костюмах. Однажды я нарядилась в Чио-чио-сан из «Мадам Баттерфляй», использовав для этого мамин купальный халат с хризантемами и тюрбан. В другой раз я была Матой Хари, а в школьной постановке – женщиной-почтальоном в униформе.

Мой отец был искусным фотографом-любителем. В маленьком помещении у нас дома он завел темную комнату для проявки многочисленных фотографий, которые, по счастью, сберегли во время войны друзья и которые я до сих пор храню. Моя любимая – та, где мы с Дагмар в костюмах полевых цветов позируем по случаю школьной постановки «Матери-земли». Я играла в пьесе незабудку, а она – маргаритку. Господи, как же мы любили наряжаться!

В моем раннем детстве наш дом наполняла музыка. Кухарка Эмили пела мне старые народные песни про детишек и волков, а отец играл на скрипке и пел прекрасным баритоном. У нас не было своего фортепьяно, однако мама играла при возможности в гостях, и я любила смотреть, как ее руки летают над клавишами. Вся наша семья пела с рассвета до заката, с того момента, как отец утром брился, и до колыбельных вечером. Все, что я слышала, я запоминала и могла воспроизвести. У отца был тонкий слух, и он всегда говорил мне, если я фальшивила.

Папа научил меня песням на разных языках, даже на русском, но больше всего на чешском и английском. Я помню, как заучивала London’s Burning, My Bonnie Lies Over the Ocean и забавный стишок My Mother is Full of Kisses. Там были строчки: «Поцелуй, когда я просыпаюсь, и еще поцелуй перед сном, поцелуй, если я обожглась, если стукнулась головой».

Но больше всего я любила старую американскую песню «Серебряные нити» с такими стихами: «Милая, я старею, В золоте волос серебряные нити… Жизнь так быстро проходит… но ты, моя милая, будешь всегда для меня молодой и прекрасной».

Если я бы услышала эту песню сейчас, я бы, наверное, расплакалась.

* * *

Большим событием для нас стала покупка радио. Увы, меня оно напугало, и я убегала с криком, когда его включали. Жалуясь на то, что звук слишком громок, я отказывалась войти в комнату, где его поставили.

Мама отвела меня к педиатру, который осмотрел меня и объявил, что все в полном порядке со слухом. Он сказал маме: «У вас дома слишком тихо. Может, вам с мужем надо побольше ссориться?»

Папа придумал историю, чтобы я преодолела страх перед радио. Ее героями были Антенна и Амплион, а сюжетом – их приключения в ящике из красного дерева. Он сочинил еще забавную сказку о соловье, который попытался научить корову и гуся пению. Отец был человеком хорошо образованным, занятие торговлей не приносило ему полного счастья. По-моему, он бы с бо́льшим удовольствием продолжил учебу и играл бы на скрипке. Будучи интровертом по природе, отец занимался в прошлом философией и обладал политическим кругозором. Но, как старшему сыну владельца магазина, ему не пришлось выбирать – он не мог вести жизнь интеллектуала, а обязан был прилагать все усилия к тому, чтобы процветало семейное дело. Втайне он намеревался, накопив достаточно денег, продать или уступить магазин младшему брату, когда ему самому будет лет пятьдесят, и построить дом своей мечты, виллу с теннисным кортом. Мы часто обсуждали эти планы и говорили о том, как он соберет для меня приданое всем на зависть.

Почти каждую ночь он читал нам с матерью. Иногда это были статьи из английских и американских газет, присланных ему родственниками. Газеты приходили к отцу с опозданием, и все же в них предугадывалось достаточно много еще не свершившегося. Я погружалась в комиксы, когда он читал новости.

Еще ему нравилось читать нам сказочные рассказы Редьярда Киплинга или куски из захватывающей «Войны миров» Герберта Уэллса. На полках в обширной библиотеке отца стояли самые разные книги. Особенно мне нравилось слушать «Илиаду» и «Одиссею» Гомера, они завораживали меня своим ритмом. Похоже, хорошим чувством метра и ритма я обязана доброму еврейскому лавочнику, читавшему мне, маленькой девочке, античные сказания.

Папины родители мало подходили друг другу по темпераменту, однако их супружеские отношения были, как ни странно, гармоничными. Мой дед по отцовской линии Йиндржих, непоколебимый чешский патриот, родился в Пльзене, но много лет прожил в Вене, где основал отделение «Сокола», атлетического движения, следовавшего принципу «Здоровый дух в здоровом теле». Участники «Сокола» носили красивые униформы и ходили с цветными флагами, стремясь пробудить чешский патриотизм. В начале 1900-х годов деда выслали из Вены за участие в этой организации, сыгравшей потом, между двумя войнами, немалую роль в развитии чешского национализма. Нацисты жестоко подавили это спортивное движение, а связь с ним деда добавила им причин преследовать нас.

С высылки деда из Вены в семье уже не пропадали антиавстрийские настроения и закрепилась неприязнь к Австро-Венгерской империи. Мои родственники были возмущены и подъемом Национал-социалистической немецкой рабочей партии, то есть нацистской, с ее лозунгом «Одна страна, один народ, один фюрер» и гнусными антисемитскими идеями.

Вернувшись в Пльзень после болезненного опыта, полученного в Вене, дед женился на моей будущей бабушке Пауле, происходившей из семьи богатых пражских коммерсантов. Один за другим у них родилось пятеро детей, и каждому дали гордое чешское имя. Старшей была Власта, затем мой отец Ярослав, за ним Иржина и Здена и последним Карел. Ни одна из сестер отца не вышла замуж за еврея, поэтому их положение было иным, и от этого зависело, кто насколько быстро очутился в концлагере во время Второй мировой войны.

Поначалу дед, приехав в Чехословакию из Вены, занялся экспортом и импортом железа, а потом начал продавать игрушки в магазине, который ему так нравилось украшать. Страсть к спорту и здоровому образу жизни осталась у него на всю жизнь, а еще он, большой любитель природы, проводил свободное время в музее естественной истории и в лесах, наблюдая там за птицами, отыскивая дикорастущие цветы или ловя бабочек. Он ездил на велосипеде вместе с нами и Дагмар в деревню Швигов, где каждое лето наслаждался простой сельской жизнью. Мы посещали тамошний готический замок, поднимались на насыпь, гуляли в лесу, слушая рассказы деда про растения и животных. Именно он подал Дагмар мысль стать ветеринаром.

Бабушка Паула, наоборот, любила шумную городскую жизнь, ей нравилось путешествовать, она увлекалась культурой и музыкой. Они с дедом были самой прекрасной парой, потому что все свои трудности они разрешали наиболее разумным образом. Вместо того чтобы сидеть дома в окружении пяти детей, бабушка отправлялась летом в Ниццу и проводила там время с друзьями. Она посылала нам первые фиалки и возвращалась помолодевшая, привозила с собой экзотические лакомства. Музыку она любила самую разную и поощряла интерес к ней у детей и внуков. Ее дочь Власта, моя тетка, пела чудесным альтом и хотела стать профессиональной певицей. Власта исполнила партию Гаты в первой постановке комической оперы Сметаны «Проданная невеста» в Париже, но для нее, дочери известных родителей, оказалась невозможной дальнейшая театральная карьера, поэтому она, покинув лоно семьи, вышла за человека по имени Арношт Карас. Из-за того, что ей пришлось бросить пение в театре, она осталась несчастной и ожесточенной на всю жизнь, продлившуюся недолго.

Я называла Паулу «Бабичка» («Бабушка»). Хотя сама она музыкой не занималась, но часто брала меня в театр. Сперва, с шести лет, на детские утренники, потом на оперетты и балеты, позже на оперы, среди которых первой стала «Кармен», которую я тогда обожала за музыку и патетичность. С нами ходила и Дагмар, а еще наша кузина Эва Шенкова. Нам нравилось абсолютно все.

Бабушка была связана с несколькими благотворительными организациями, среди них – Общество чешских дам и девиц и фонд поддержки бедных еврейских студентов. Она помогала Ассоциации камерной музыки устроить сезон скрипичных квартетов, а Квартету Колиша – исполнить цикл бетховенских симфоний. Каждый год мы абонировали семейную ложу на Весенний оперный фестиваль. Меня пленяло зрелище того, как музыканты извлекают прекрасные звуки из своих инструментов, и у меня возникло в конце концов настойчивое желание тоже стать музыканткой.

Меня настолько опьяняло предвкушение каждого нового исполнения, что я почти заболевала от восторга и, входя в ложу, просто забывала дышать.

НЕСМОТРЯ НА ТО, что моя мать происходила из религиозной, пускай и неортодоксальной, иудейской семьи, мы особенно благочестивыми не были. Ее отец пел на иврите во время Пасхи и в вечер Седера, но никто из нас не придерживался правил кошрута и не говорил на идиш. Зато все употребляли чешский и немецкий языки. Мы были совершенно ассимилированными.

Отец не жил в Вене и не слишком хорошо знал немецкий, ему было не по душе, что чешские евреи говорят по-немецки в кафе, ведь он думал, что это отделяет их от прочих жителей Чехии. Он был убежденным атеистом, никогда не закрывавшим магазин в субботу, однако он и не нападал на скромную веру моей матери.

Когда мать шла в синагогу в Йом-Кипур, отец приносил ей туда цветы. Наша домохозяйка Рези, которую называли Эмили и которая была чешкой и пылкой католичкой, напоминала отцу: «Вы должны отнести цветы Мадам Ружичковой». А когда он выходил с букетом из дому, она бежала за ним вдогонку со словами: «Господин Ружичку, вы же не надели шляпу!» Отец совсем не знал еврейских обычаев, но любил маму и поэтому отправлялся в синагогу.

Для меня, подраставшей тогда, почти ничего не значило то, что я еврейка, я не думала, что чем-то отличаюсь от других, хотя и ходила с матерью в синагогу на важнейшие праздники. Так же обстояло дело и с Дагмар. Родители предоставили нам полную свободу, в том числе и религиозную, и не пытались ни к чему нас принуждать. Поскольку мне доставляли удовольствие любые торжественные церемонии, мне нравилось бывать в синагоге в Йом-Кипур или на Рош-Ха-Шану, но только там я и сталкивалась с какими-либо проявлениями еврейства. Я всегда любила музыку, но эта страсть не имела отношения к вере, и я в не меньшей степени увлекалась Древними Грецией и Римом с их мифологией, полной богов.

Я даже участвовала в католических процессиях на праздник Тела Христова и подошла под благословение епископа, принеся кувшин пионов к алтарю. Он дал мне картинку на священный сюжет, сохраненную мной до сих пор. Причаститься облаткой, представляющей «тело Христово», было величайшей радостью для меня. Любопытно, что тогда в республике Мазарика никому в голову не приходило сказать: «Ты не наша, ты еврейка», – хотя всем было прекрасно известно, что Ружички – евреи. И родители никогда не говорили мне, что я не должна участвовать в этих обрядах. Мы принадлежали к одному сообществу, считавшемуся бастионом социал-демократии, и я была допущена повсюду. Всюду царствовали терпимость и демократизм.

Дагмар и я пошли в местную школу – «Цвишну школу» на улице Коперника – в один день. Хотя мы учились в одном и том же классе, между нами не было соперничества. Школа пользовалась хорошей репутацией из-за высокой квалификации педагогов, и нас обучали всему: языкам и искусствам, классической литературе и математике. Из-за врожденной гиперчувствительности к шуму, обнаружившейся в ту пору, когда пряталась от радио, я часто сидела в учительской, в тишине. Моя голова раскалывалась от слишком резких звуков.

У всех учеников были занятия по вероисповеданию. Это означало, что мы с Дагмар ходили в прекрасную пльзеньскую Большую синагогу, вторую по величине в Европе, к замечательному старому раввину. Католики и протестанты посещали занятия в своих церквях. Родители не настаивали на том, чтобы я изучала иудаизм, но мне полюбились наши уроки с рабби и нравилось, как он все объяснял, рассказывая притчи, словно волшебные сказки. А самое лучшее заключалось для меня, с моим чувствительным слухом, в том, что на этих занятиях было тихо – всего пять-шесть учеников, а в обычном классе сидело двадцать или больше.

Лично я была лишь чешской девочкой, наставляемой в иудейской вере, вот и все. Я не испытывала гордости от того, что я еврейка, и не считала себя «избранной». Я никогда не думала, что меня могут преследовать за это, не сталкивалась сама с антисемитизмом ни разу и не видела, чтобы кто-то другой страдал от него. После уроков религии Дагмар и я присоединялись к другим детям, и вместе мы отправлялись в парк, купались в озере, и никто не придавал значения национальности или вероисповеданию.

ВСЕ МОИ детские воспоминания счастливые. И я думаю, что после такого детства любой может пережить что угодно в последующей жизни – ничто не разрушит заложенных основ.

Мама иногда говорила, что, когда делаешь лимонад, сначала кладешь сахар, а потом лимон. А если сделать наоборот, то вкус будет кислым. И это очень верная метафора человеческой жизни, потому что сладость остается навсегда, если попробовал ее раньше, чем горечь.

К счастью, родители любили друг друга, и эта любовь распространялась на меня. Среди моих лучших, самых ярких воспоминаний – летние месяцы, когда мы каждый год по две-три недели проводили в Добржише, в восточной Богемии. Там жила большая часть семейства моей матери, члены крупной и влиятельной еврейской общины. Мама была младшей среди братьев и сестер, потому что ее брат Йозеф, или Пепа, родившийся позже нее, покончил с собой после Первой мировой войны. Он изучал химию в Праге вместе с друзьями – Максимилианом Факторовичем (польским косметологом Максом Фактором) и будущим дирижером Вальтером Зюскиндом. Вернувшись с войны, он не сумел свыкнуться с мирной жизнью после окопов, не перенес разрыва любовных отношений и убил себя. Об этом редко говорили в семье.

Мой дед Леопольд был совладельцем компании «Шварц и Ледерер». В ней работали жены шахтеров и металлургов: они шили перчатки из привозной кожи, которые продавались в магазине деда. В Добржиче его держали чуть ли не за местного аристократа, мою бабушку Зденку Флейшманову все весьма уважали. Она и ее многочисленные братья и сестры осиротели во время эпидемии, кажется, испанского гриппа, и она заботилась о младших, как мать. Их спасли три их дяди, которые были музыкальным трио, певшим в синагогах по всему миру. Эти три дяди, светловолосые и голубоглазые, популярные и богатые, посылали деньги домой племянницам и племянникам, и бабушка никогда не забывала об их доброте. Даже повзрослев и растя собственных детей, она, случалось, отправляла врача к больному деревенскому ребенку или отдавала корзинки с едой беднякам, не спрашивая у них, кто они такие.

В четырнадцать лет Зденка была очень красивой юной девушкой. Она часто показывалась в лавке зеленщика. Там мой будущий дед работал приказчиком, и она обворожила его – не только локонами, но и теми заботами, которые она расточала близким. Он обещал ей, судя по рассказам, что дождется, когда она повзрослеет, и дождался: они поженились, когда Зденечке исполнилось восемнадцать.

Дед и бабушка отмечали все еврейские праздники, в субботу у них всегда накрывался чудесный стол, покрытый белой скатертью, с серебряными канделябрами. Бабушка готовила вкусный хлеб-халу. Запах теплого теста, свекольного супа и жареных цыплят переносит меня прямиком в те дни. Но что я больше всего любила в их доме, так это уставленный книгами кабинет деда, настоящую пещеру Аладдина с сокровищами, в которой он сидел и курил трубку. Эту трубку он позволял мне разжечь для него.

Добржич был моим вторым домом, потому что там жили многие наши родственники. Тетя Ружена владела там большим городским домом и проводила спиритические сеансы вместе с тамошними интеллектуалами. Другая тетя, Гермина, и ее муж Эмиль жили рядом, с двумя сыновьями – Ганушем и Иржи. Гануш был на четыре года старше меня и стал моей первой любовью, хотя явно предпочитал мне игрушечных солдатиков. Меня очень огорчило, когда мама объяснила мне, что нельзя выходить замуж за двоюродного брата.

Гордостью Добржича был дворец в стиле рококо, принадлежавший австрийскому графу из рода Коллоредо-Мансфельд. Благодаря семейным связям с управляющим дворца мы с кузенами и друзьями заполучили ключ от калитки в задней стене усадьбы и могли гулять там. Я была единственной девочкой среди них. Мы наслаждались играми в этом сказочном царстве. Графиня, прежде парижская модель, разбила парк как маленький Версаль, с цветочными клумбами и розовыми кустами. Еще она была огородницей и пыталась убедить местных жителей есть больше свежих овощей. Нас, детей, пускали только в английский сад, похожий на лес, с лужайками диких цветов, но мне, выросшей в городе, блуждания в этом саду, где я могла срывать плоды с деревьев, казались волшебным сном.

Я была совершенно счастлива тогда.

ЛЕТНИЕ ДНИ на свежем воздухе казались фантастическими, но они стали еще и просто необходимыми для моего здоровья. В шесть лет у меня начались проблемы с грудной клеткой, мне грозила инвалидность. Больше всего омрачалось мое детство именно этим, с шести до двенадцати лет я постоянно болела то бронхитом, то гриппом. Потом мне удалили гланды, от чего стало только хуже, я совсем ослабела.

Мои родители, работавшие целый день, наняли няню по имени Карла, деревенскую девушку, прекрасно мне подходившую, так как она была очень музыкальна. Мы с ней пели народные песни и арии, и я все сильнее хотела изучать музыку. Но у Карлы начался туберкулез, и ее послали в санаторий. Затем начала кашлять я и вслед за мной Дагмар. К тому же я была худышкой, а по тогдашним модам девочкам полагалось быть полноватыми. Люди часто отпускали замечания на мой счет и не стеснялись вслух спрашивать, не больна ли я чахоткой, той болезнью, что тогда пугала больше других, потому что приводила к смерти.

Мать, которая сама всегда хотела быть врачом, тоже опасалась худшего и, не мешкая, отвезла меня в Прагу. Все в семье называли ее сумасшедшей, убеждая, что мы кашляем нарочно. Они напоминали, что Дагмар выглядит здоровой, пухленькая и розовая, поэтому не может быть, чтобы она страдала туберкулезом. Но в Праге мне сделали рентген, и выяснилось, что я больна. Легкие Дагмар так никогда и не проверили.

После одного особенно острого приступа в 1935 году маме посоветовали свозить меня на полгода в санаторий в Брайтенштайне в Австрийских Альпах у перевала Земмеринг. Ужасно худую, меня закутывали в одеяла и заставляли целыми днями лежать в постели между сеансами лечения паром, от которых у меня краснело лицо и морщинилась кожа. Моя тарелка всегда была полна зеленых овощей, которые я не выносила. Однако пребывание в санатории спасло мне жизнь.

Каждую неделю ко мне в горы приезжал отец и еще на три недели летом. Незадолго до этого австрийский канцлер Энгельберт Дольфус, запретивший нацистскую партию в своей стране, был убит, что вызывало много разговоров. Я помню, как папа сидел со мной на территории санатория и пел мне свои любимые чешские патриотические песни.

К нам подошел какой-то человек и сказал отцу, чтобы он прекратил: «Вам не стоит петь здесь это, – предупредил он. – Канцлеру Гитлеру такое бы не понравилось».

Так я впервые услышала эту фамилию.

Я все еще была исхудалой, когда мы наконец вернулись домой в Пльзень, и меня побуждали постараться набрать вес. Одним из блюд, которые я особенно любила, были «свичкова», или «кнедлики», из теста и говядины, но даже они надоели мне через некоторое время, и я часто просто отодвигала тарелку.

Отец очень редко наказывал меня за что-то, но однажды я отказалась от тарелки с лапшой в масле. Маму в тот момент особенно волновала моя худоба, и папа поставил меня в угол на все время обеда, против чего я и не возражала. Лучше стоять в углу, чем есть лапшу! В последующие годы воспоминание о моем упрямом отказе от еды превратилось для меня в злую насмешку.

Из-за скверного здоровья я не ходила в школу почти все детство, но у меня были гувернантки и домашние учителя, наставлявшие меня в языках и других предметах. Я усердно училась и все усваивала, но чувствовала себя одинокой: какие товарищи из учителей! А с другими детьми мне едва позволяли поиграть из боязни, что я могу заразить их. Единственной подругой оставалась Дагмар, которая была обычным здоровым ребенком, пока тоже не начала кашлять, на что ее мать, тетя Камила, махнула рукой, не позаботившись о лечении.

Оказываясь одна на целые часы, я мечтала о фортепьяно и уроках музыки, но мне говорили, что мне нельзя перенапрягаться. Поэтому я проводила немало времени, читая у себя в комнате, после того как Анча разжигала огонь в печурке, чтобы я не мерзла. У меня была собственная библиотека из книг, заказанных у местного книготорговца, который специально для меня составил каталог. Напротив моей кровати книги покрывали всю стену, у каждой имелся номер на ярком корешке. Синий цвет означал историю, желтый – сказки, зеленый – классику и т. д. В маленьком кожаном инвентаре они все перечислялись, так что я могла, сидя в постели, попросить гувернантку принести мне книгу под номером 34В или 72А.

В девятилетнем возрасте я заболела тяжелым воспалением легких. Я помню, как родители стояли над моей кроватью, когда семейный врач измерял мне температуру, а добрая няня Анча протирала мне испарину со лба. Это был март 1936 года. Мама заламывала руки с выступавшими на глазах слезами.

– Зузи, если ты хоть немного поправишься, – умоляющим голосом сказала она, – то проси тогда всё, что только пожелаешь.

У меня широко раскрылись глаза, и хриплым голосом, с внезапно возникшей решимостью выздороветь, я ответила:

– Уроки фортепьяно.

Как только я выздоровела, мать сдержала обещание, однако сперва ей надо было найти мне подходящего педагога. Как хозяйка магазина, она знала почти всех в городе, поэтому посоветовалась с одной из постоянных покупательниц, бездетной женщиной, часто покупавшей игрушки для племянников и племянниц. Госпожа Мари Провазникова-Шашкова была пятидесятитрехлетней пианисткой и органисткой, окончившей Пражскую консерваторию и участвовавшей в камерном трио, дававшем концерты в нашем городе и аккомпанировавшем приезжим солистам. Она происходила из семьи музыкантов из восточной Богемии. Ее отец Алоис Провазник был кантором и хормейстером, ее сестра Луиза – известной певицей, а брат Анатоль композитором.

Мадам, как мы все ее называли, сама не имела большого успеха как пианистка из-за мужеподобной внешности. Поэтому она учила игре на фортепьяно, однако вела малое число учеников и никогда не брала новичков, так что моя мать рассчитывала лишь на то, что та сможет ей порекомендовать учителя для меня.

– Я должна сначала услышать ее, – объявила Мадам и затем пришла к нам, чтобы послушать мое пение. Я выбрала достаточно сложную чешскую песню, о чем слегка пожалела, стоя перед женщиной внушительного облика в синем шелковом платье. Однако я, должно быть, исполнила ее без огрехов, потому что Мадам повернулась к маме и сказала:

– Я возьму ее.

– Простите? – не поняла моя мать.

– Я сама буду учить вашу девочку.

Решение Провазниковой взять меня в ученицы стало одним из первых чудес, совершившихся в моей жизни.

Сначала я приходила в квартиру Мадам учиться и играть на ее инструменте. Вскоре она объявила, что мне нужно собственное фортепьяно, и порекомендовала магазин. Торговец, настоящий великан, внимательно выслушал маму, говорившую ему:

– Похоже, у моей дочери талант, и поэтому мы решили подарить ей хороший инструмент.

Его лицо исказила гримаса, и он потряс головой.

– Лучше не позволяйте ей становиться пианисткой, – проревел он. – Мой сын – пианист и вообще ничего не зарабатывает! – И, надвигаясь на меня, так что я отступила на несколько шагов, он воскликнул: – Да я бы лучше ей руки отрезал, чем разрешил податься в профессиональные музыканты!

В ужасе я спрятала руки за спину.

Мама невозмутимо настояла на том, чтобы он показал нам фортепьяно. Пока я выглядывала из-за ее юбок, она осматривала и проверяла инструменты. За несколько из них она даже посадила меня, прежде чем остановила наконец выбор на немецком Förster’е. Она попросила торговца позаботиться о доставке, и спустя два-три дня с муками инструмент подняли по нашей лестнице и поставили так, чтобы я его видела из своей комнаты с кровати, где лежала больной.

С этого момента Мадам сама приходила к нам раз в неделю для занятия как такового, а по воскресеньям мы с ней играли вместе, в основном полушутя. Не обращая внимания на слабость моих легких, она курила за чашкой кофе, слушая, как я играю, и обучая меня всему, что нужно знать о музыке. Этюд за этюдом я проходила «Искусство игры на фортепьяно» Карла Черни. Госпожа Провазникова объясняла мне и как сидеть за клавишами, и основам теории.

Выяснилось, что мне нужны очки. Близко поднося книгу к глазам, я видела буквы четко, но сложный рисунок нот и ключей в партитуре не могла разглядеть правильно на некотором расстоянии. Когда мне купили очки в стальной оправе, первую пару очков в моей жизни, я стала играть лучше. С тех пор я так и хожу в очках.

У Мадам был довольно необычный метод: как только она замечала, что произведение не слишком хорошо мне дается или что я устаю от него, она давала мне другое. Мою мать это беспокоило, она боялась, что так я никогда не научусь, но Мадам заявила ей твердо: «Самое главное – чтобы она не заскучала». Маму тревожило и то, что я никогда не стану концертирующей пианисткой, потому что я не запоминала музыку и постоянно должна была заглядывать в ноты. Опять Мадам успокоила ее, спокойно сказав: «Это придет потом». Она оказалась права, потому что позднее я прославилась именно как музыкантка, которая играет перед публикой и для записи без партитуры.

По воскресеньям мы все играли вместе: Мадам в верхнем регистре, а я – в нижнем. Наставница вправду любила меня и часто приходила не давать урок, а просто, развлекаясь, играть со мной в четыре руки. Она была прекрасным учителем, преподавшим мне уроки выразительности и интонации и на всю жизнь передавшим мне свою великую любовь к музыке.

Вместе мы исполняли большой репертуар – начиная от Брамса и симфоний Гайдна до «Моей страны» Сметаны, Бетховена, Перселла, Чайковского, Дворжака. Я играла Шопена, Мендельсона и Сен-Санса – его Rondo Capriccioso. У меня был маленький блокнот, куда я записывала все, что мы исполняем; мне прямо не верится, что мы почти всё это читали с листа. Конечно, мы пользовались нотами, но она редко давала мне их заранее, поэтому я рано научилась сразу исполнять партитуру, без предварительной подготовки, с первого взгляда – как говорят, prima vista. До сих пор я более или менее помню каждое произведение, которое хоть раз играла.

Что еще интересней, с самого начала я чувствовала музыку особым образом, который мне трудно описать. Она как бы становилась частью меня, я словно воссоединялась с чем-то внутри меня. Тогда я не могла знать ничего о том, какую важную роль сыграет эта связь в моей жизни.

* * *

ВПЕРВЫЕ познакомившись с творчеством Иоганна Себастьяна Баха, я прямо влюбилась. Мадам дала мне играть прелюдию из «Хорошо темперированного клавира», музыкальную пьесу, которую я никогда раньше не слышала, но которую мгновенно стала ощущать как давно знакомую.

Бах написал о входящих в «Хорошо темперированный клавир» двадцати четырех парах прелюдий и фуг, что они предназначены «для научения и пользы молодого музыканта и, в особенности, для досуга тех, кто уже искушен в этом искусстве». Когда я играла их в первый раз, казалось, что мне почти не нужно заглядывать в ноты. Чувствуя музыку, реально проживая ее, я точно переносилась в какое-то место, где прежде никогда не бывала.

Видя, как мне нравятся уроки музыки, родители взяли меня в 1936 году на концерт в пльзеньский культурный центр Пекло, когда выступали знаменитый чешский скрипач Ян Кубелик и его сын-дирижер Рафаэль. Отец сидел за фортепьяно и играл хорошо, но можно было заметить, что он обессилен. Он умер через несколько лет. Я навсегда запомнила его и то, как мне нужно было одеться по случаю концерта, в один из немногих вечеров в том году, когда родители куда-то повели меня.

Первый раз как пианистка я выступила на Рождество. Мы праздновали его с огромной елкой, которую наряжали вместе, вскоре после того как я и мама отпраздновали Хануку. Шел 1936 год, и я занималась фортепьяно еще только семь месяцев, но уже поняла, как пишут музыку. Каким-то образом поняла. В тот день, у нас дома, я играла детскую песню, которая, как объявила Мадам, называлась «Счастливого Рождества», а публикой были мои родители. Они, похоже, были впечатлены.

Мадам подарила мне на то Рождество «48 прелюдий и фуг» Баха, каждая из которых написана в особой тональности – и все они изящно сочетались. Она вручила мне ноты с благоговением и словами: «Однажды, Зузанка, ты их сыграешь. Ты, наверное, даже сможешь исполнить такую трудную вещь, как “Гольдберговские вариации” Баха». И с улыбкой добавила: «Тогда ты осуществишь всё, о чем я когда-либо мечтала для самой себя».

Ее подарок и признание внушили мне тогда особенное чувство и так вдохновили меня, что я пообещала себе, что однажды одолею ради нее эти «Вариации».

Как только Мадам узнала о моей любви к Баху, она предложила подумать о переходе с фортепьяно на орган, чтобы лучше передавать своеобразие старинной музыки. «Бах писал не для фортепьяно», – сказала она моим родителям просто.

Они посоветовались с доктором насчет этой идеи, и он тут же принялся возражать: «Это невозможно! Органы стоят только в холодных сырых церквях. Они причинят ужасный вред Зузане с ее слабой грудью».

Мадам смирилась и продолжила давать мне уроки фортепьяно, но зато высказала мысль, что когда-нибудь потом я могу научиться играть на клавесине, малоизвестном барочном струнно-клавишном инструменте, для которого Бах написал многие из ранних вещей и 24 прелюдии и фуги. Этот инструмент больше не пользовался спросом, и немногие клавесины, на которых еще играли, были очень старыми. Насколько я знала, в Пльзене вообще не имелось ни одного клавесина, но Мадам страстно желала, чтобы я подумала над ее предложением.

– Клавесин, скорее, дергает за струны маленьким пером, чем бьет по ним молоточками, – с энтузиазмом рассказывала она. – Играть на нем – нечто совсем иное, чем на фортепьяно. У него два ряда клавиш, друг над другом, словно один инструмент состоит из двух, на этих клавиатурах можно играть на каждой по отдельности или сразу на обеих.

Она объясняла, что, поскольку клавесин либо ударяет по струнам, либо дергает их, возникает иллюзорное ощущение света и тени, которое музыкант создает за счет «расстояния» между нотами либо подражая посредством верхних нот пению.

– Исполнение музыки на клавесине требует не только интерпретации, но и полного понимания музыкальной теории и механики самого инструмента, – говорила Мадам.

Она жаждала поделиться своей страстью и ставила мне записи всемирно известной клавесинистки Ванды Ландовски, в основном сочинения французского композитора Франсиса Пуленка и испанского Мануэля де Фальи. Прослушивание этих записей очаровывало меня, я с наслаждением узнавала, как тональность или колорит меняются с помощью зажима или рычагов вроде органных, однако сохраняла непоколебимую верность фортепьяно.

В следующем году я только и делала, что все свободное время сидела за клавишами. Я проглатывала партитуры, как проглатывала книги, особенно после того как отец сделал доступной для меня всю свою библиотеку, сказав маме:

– Пусть читает что хочет. Если она чего-то не поймет, всегда можно спросить.

Даже страдая из-за болезни груди, я не выходила из комнаты, усердно учась или забываясь за книгой одного из величайших мировых писателей, пока не наступала пора попрактиковаться в игре на фортепьяно – два раза по три часа каждый раз.

Чем дольше Мадам слушала мою игру, тем больше она убеждалась, что музыка может стать моей профессией и что я уже готова к специальной подготовке пианистки и выступать. Эта идея ужасала мою мать, и между ней и Мадам происходили жаркие споры. Хотя она и побаивалась мою учительницу, которую называла не иначе как «милостпани», то есть «милостивая госпожа», тут она столкнулась с чем-то, чего не ожидала и чему усиленно сопротивлялась. Мама знала, сколь многим приходится жертвовать музыкантам и до какой степени их жизнь посвящена искусству, вплоть до того, что в ней не остается места для чего-либо еще. Повторяя слова торговца фортепьяно о его безденежном сыне, она возражала:

– Зузана же никогда ничего не заработает. Ей по крайней мере надо получить сначала общее образование.

– О нет, тогда уже будет поздно! – отвечала Мадам. – Возраст до двадцати лет важнее всего в развитии музыкального дарования.

Между самими родителями тоже происходили, за закрытыми дверями, споры. До меня иногда доносились их голоса, звучавшие на повышенных тонах. Я могла понять, о чем идет речь, поскольку уже знала, что музыкальная карьера – большой риск. Или добиваешься успеха, или ты никто. Можно быть средним врачом или посредственным адвокатом, но не музыкантом средней руки.

Отец фаталистично смотрел на мое будущее, и, будучи духовно развитым человеком, он понимал, как много значит для меня музыка. В конце концов он позвал меня в гостиную и спросил: «Кем ты хочешь стать, Зузка?»

Я перевела взгляд с него на маму и тихо ответила:

– Я очень хочу учиться музыке, папа.

Мать взглянула на отца и, кивнув, вздохнула:

– Что ж, ладно… Пускай учится.

Ее единственным условием было, чтобы я продолжала обычные занятия до четырнадцати лет, прежде чем отдать все внимание музыке.

Мадам времени терять не стала и тут же написала Ванде Ландовской в Париж, чтобы узнать, не возьмет ли она четырнадцатилетнюю ученицу – меня – в свою «Школу старинной музыки», которую та учредила в парижском предместье Сен-Ле-Ла-Форе. Прочитав восторженный отзыв Мадам о моих способностях, госпожа Ландовски согласилась и послала письмо с требованием допуска к занятиям в ее школе. Нужно было разбираться в вопросах теории, гармонии и контрапункта, поэтому Мадам устроила для меня уроки по этим предметам у композитора Йозефа Бартовски, профессора музыки в педагогическом училище Пльзеня.

Затем Мадам распорядилась, чтобы я лучше заботилась о руках, поскольку растущие пальцы еще хрупкие, их нужно беречь для одной только игры. Пианисту нельзя ударяться пальцами, потому что в кости может возникнуть трещина, нужно опасаться сильного холода и мозолей. Неожиданным последствием этого распоряжения стало огорчение отца. Придерживаясь спортивного мышления в духе «Сокола», он мечтал, чтобы я занималась атлетикой. Несмотря на тревоги моей матери, что я простужусь или переутомлюсь, он верил, что свежий воздух и упражнения – то, что мне нужно. После того как Мадам переговорила с родителями, мне пришлось отказаться от всех активных игр. Мне позволялось лишь купаться в теплом, конечно же, озере или играть в пинг-понг. Саму меня не слишком опечалило, что я должна бросить гимнастику, лыжи, теннис и коньки, поскольку я заразилась от матери опасениями, что подобные занятия могут отрицательно сказаться на моем здоровье. Но зато папа был страшно расстроен.

Мы с матерью по-прежнему ездили в горы из-за моих легких, и отец присоединялся к нам, когда только мог. Мы часто отправлялись в Карлсбад и в Марианске Лажне в горах Крконоше, а летом 1937 года остановились на чешском курорте Шпиндлерув Млин, где побывали пару раз. Ректор Карлова университета в Праге Йиндржих Матейка тоже находился там и подружился с моим отцом. Собираясь на прогулку, он поджидал, не составит ли ему компанию господин Ружичка.

Нас всегда сопровождали груды багажа, моя милая няня Анча, а иногда и кухарка Эмили, хотя мама готовила и сама. То, что отъезд означал прекращение уроков фортепьяно, удручало меня, но, обнаружив однажды инструмент в столовой в Шпиндлеруве Млине, я тут же уселась за него сыграть что-то из Баха.

Когда я опять самозабвенно погрузилась в музыку, в комнату пришел послушать седовласый господин. Я не знала, кто это, и не обращала на него внимания. Позднее он разыскал родителей и представился как Карл Штраубе, кантор из Лейпцига, то есть человек, занимавший ту же должность, что некогда Бах.

– Я был потрясен! – сказал он им. – Я услышал музыку и подумал, что играет мой коллега. И не мог поверить своим глазам, увидев за фортепьяно ребенка. Вы просто обязаны дать ей дальнейшее музыкальное образование.

Меньше всего на свете мои родители мечтали о вундеркинде, но они уверили Штраубе, что я беру необходимые уроки, и распрощались с ним. К моему удивлению, мать была рассержена на меня:

– Ты не должна выставлять себя напоказ, Зузана!

На другом курорте с ваннами в том же году я спела для пожилой дамы, попросившей меня об этом, но потом со слезами прибежала к матери: «Прости меня, мама! Я опять выставляла себя напоказ».

Только через какое-то время я узнала, что мать не оставляла надежды, что я стану врачом, как мечтала стать она сама, хотя в те времена девушка из почтенной семьи не могла избрать такую профессию. Это не обескураживало мать, но были и другие трудности: поскольку бабушка с дедушкой потеряли младшего сына, покончившего с собой после Первой мировой войны, мама посчитала, что не имеет права покинуть их, поступив в университет. В любом случае, у меня не было никаких данных для занятий естественными науками, я грезила только о музыке. Папа полностью поддерживал меня и уже подумывал о том, чтобы поехать со мной в Париж и на гастроли по всему миру, а там и показать мне Америку, которую полюбил в молодости.

Я часто задавалась вопросом, почему отец не позаботился о том, чтобы мы уехали из Чехословакии, пока это было возможно. Ведь у него были родственники в Чикаго, готовые принять нас. Он всерьез интересовался политикой и знал достаточно много о том, что происходит в Германии, где пришел к власти Гитлер, настолько много, что опасался заводить еще одного ребенка. Наш «президент-освободитель» Томаш Гарриге Масарик был одним из первых, кто озвучил тревожные мысли насчет Гитлера, и, хотя он умер в 1937 году, его преемник Эдвард Бенеш тоже предостерегал о нацистской угрозе.

Я думаю, патриотизм отца был слишком велик. Папа родился в Пльзене в 1893 году, еще в Австро-Венгерской империи. Ему исполнилось двадцать пять, когда у нас было учреждено демократическое правление, и эти перемены произвели на него глубочайшее впечатление. Как многие его соотечественники, он гордился, что родная страна обрела независимость после Версальского мира в 1918 году. Он был сперва чех, а уже потом еврей, и национальная идентичность значила для него не меньше, чем для меня музыка. Он сражался за эту страну в недавней войне. Получив пулю в грудь, он едва не погиб за нее. Так как над Чехословакией нависла угроза, он чувствовал, что его моральный и патриотический долг – остаться здесь.

А кроме того, куда ехать и как жить там? Если бы мы перебрались в Чикаго, он не был бы хозяином самому себе, а в Пльзене папа владел двумя успешными магазинами игрушек, от него зависело благополучие наемных работников. Здесь у нас были родственники и друзья. И к тому же его единственной дочери выпала, как казалось, судьба известной музыкантки благодаря усилиям здешней учительницы, полной энтузиазма на мой счет и готовой помочь мне достигнуть профессиональных вершин. Как бы отец махнул на все это рукой?

Как многие евреи и неевреи накануне войны, отец полагал, что культурным немцам хватит сил противостоять антисемитской ярости Гитлера. Ведь Германия – страна великих литературы, музыки, искусства и науки. Она обладала интеллектуальным и художественным уровнем культуры, о котором в остальной Европе могли только мечтать, ее влияние на всех нас было огромным. Не мог мой отец до конца поверить в то, что новая мировая война разразится вслед недавней войне, «покончившей со всеми войнами».

Поэтому, что касается мнения отца, оно было таково: нам всем следует перетерпеть грядущие катаклизмы, твердо веря, что, если что-то случится с нами, союзники на Западе придут нам на помощь.

3. Прага, 1949

НА КЛАВЕСИНЕ я впервые играла в Пражской академии исполнительского искусства два года спустя после того, как в сентябре 1947 года была принята туда по классу фортепиано. Мне было двадцать лет, и годы после войны ушли у меня на то, чтобы неустанно продолжать музыкальное образование.

Не прерывая занятий фортепьяно на протяжении года под руководством профессора Албина Шлима, я начала играть на органе и овладевать клавесином благодаря наставничеству доктора Олдрхижа Кредбы. Лишь тщательно изучив историю этого инструмента, его теорию и механику, поняв различия между ним и фортепьяно и узнав наилучшие способы обращения с ним, я наконец села за клавесин и коснулась клавиш.

Как и тогда, когда впервые ребенком играла «Прелюдии» на фортепьяно, я сразу влюбилась. Музыка Баха по-настоящему ожила для меня.

Я никогда не забуду того, что Мадам рассказала мне о клавесине и как она организовала для меня занятия у Ванды Ландовски в Париже. Увы, мне не суждено было попасть на них.

Ландовска, польско-французская еврейка, записывала в Париже клавишные сонаты Скарлатти, когда в страну вторглись немцы. Хотя вокруг разрывались бомбы (это иногда слышно на записи), она мужественно довела работу до конца. Ее дом был разорен, вещи разграблены, включая дорогой клавесин, и она бежала в Нью-Йорк, не имея почти ничего, кроме незначительного багажа с одеждой. Ландовска прибыла в Нью-Йорк в день бомбардировки Перл-Харбора и осталась в США до самой смерти в 1959 году в возрасте восьмидесяти лет.

Чехословакия была освобождена советскими и американскими войсками в 1945 году, а потом власть захватили коммунисты, и дело закончилось тем, что я очутилась за железным занавесом. Это означало, что я не могла поехать в капиталистическую страну, скажем в США, и встретить великую клавесинистку. Я не могла даже написать ей, потому что всякие контакты с Западом были запрещены.

Однако я знала записи Ландовски, по крайней мере те, что ставила мне моя любимая преподавательница. Позже мне случилось поговорить с одним из ее последних учеников, колумбийским клавесинистом Рафаэлем Пуйяной. Он был приятнейшим человеком и сказал мне: «Если бы Ванда знала вас, она обняла бы вас и сразу полюбила». Меня очень тронули эти слова.

Я не забуду и того, как Мадам безуспешно пыталась убедить моих родителей позволить, чтобы я училась играть на органе – первом в истории клавишном инструменте, огромном чудище, предназначенном в основном для церквей. Вслед за органом появились чуткие клавикорды, задуманные для камерного исполнения музыки дома. Легче приспособляемый к разным обстановкам клавесин, изобретенный позже, прекрасно подходил для публичных выступлений при дворе, но пианино, или «пианофорте», на котором я играла, создано не раньше 1700-х годов в Италии человеком по имени Бартоломео Кристофори.

Когда Бах в 1736 году впервые увидел немецкий прототип современного фортепьяно, он заявил, что играть на нем слишком тяжело и что ему не нравятся верхние ноты, чересчур мягкие для того, чтобы использовать в музыке весь звукоряд. Лишь через двадцать лет, в последние годы жизни, он стал играть на фортепьяно уже улучшенного устройства. И даже тогда Бах ничего не сочинил для этого инструмента, и свое последнее произведение «Музыкальное подношение», сюиту из шестнадцати частей, композитор написал для клавесина в ответ на вызов, брошенный Фридрихом Великим, который выставил на обозрение свою коллекцию пианофорте.

Когда я стала играть на инструменте, которому Бах отдал предпочтение, я поняла причины его выбора. Сочинения зазвучали совершенно иначе, в особенности фуги, и, услышав это, я пережила дежавю. Мне показалось, что я вернулась куда-то домой. Я чувствовала такое родство с этим звучанием, словно жила некогда при дворе королевы Елизаветы I и играла на клавесине для монархов и монархинь, герцогов и графов.

С этих пор я решила играть на клавесине при любой возможности, в промежутках между оттачиванием навыков пианистки, поскольку должна была впечатлить са́мого неприступного профессора Академии Франтишека Рауха, не упускавшего случая внушить мне, сколь многого мне еще недостает.

Стремясь наверстать время, упущенное в концлагерях, и впитать все, что только могла, я стала брать уроки композиции и музыковедения у профессора, который вынуждал меня высказываться на его занятиях, а не отсиживаться молча лишь потому, что я не чувствовала себя настолько же хорошо подготовленной, как другие его студенты. Я подружилась с двумя виолончелистами, служившими в британской авиации в войну, и группой музыкантов, объединившихся в Квартет Сметаны сразу после ее завершения. Скрипач этого квартета Вацлав Нойманн со временем стал главным дирижером Филармонии и самой яркой и авторитетной фигурой в чешской музыке.

Я ходила и на уроки камерной музыки, проводившиеся виолончелистом профессором Карелом Православом Садло. Подразумевалось, что на этих занятиях я буду аккомпанировать другим студентам. На экзаменационном прослушивании Садло спросил меня, хорошо ли, по моему мнению, настроена виолончель, а потом я должна была аккомпанировать виолончелисту, исполнявшему бетховенскую сонату фа минор. К счастью, я сумела выдержать этот экзамен.

Садло был влиятельным и уважаемым человеком в пятидесятые годы, студенты называли его «К.П.С» или «Старик». Он играл роль отца по отношению к молодым музыкантам вроде меня и особенно заботился о тех, кто тяжело пострадал во время войны. В 1920-х он взял на себя хлопоты о подростке-виолончелисте из неблагополучной семьи, который стал всемирно известным Милошем Садло, человеком, из благодарности к своему благодетелю принявшим его фамилию.

Однажды К.П.С. попросил меня раздать какие-то приглашения от одной его студентки, которая выступала впервые перед публикой, в качестве части экзамена: «Пожалуйста, раздайте их друзьям, а она раздаст такие же своим, когда наступит ваша очередь».

Я опустила голову и начала всхлипывать, чем удивила его, и он спросил меня, в чем дело.

– Мне мой профессор не позволит выступить, – объяснила я. – Он думает, что я недостаточно хороша для этого.

Старик пошел к профессору Рауху и попытался оспорить его решение, но тот был неумолим.

– Это будет провалом, – твердил Раух. – Ее руки, ее нервы – все искалечено.

И правда, мои руки, некогда хорошенькие ручки молодой девушки, загрубели, отмороженные в суровую зиму с 1944 на 1945 год. Рисунок на подушечках пальцев был почти стерт мозолями, которые так и не зажили до конца, а костяшки изуродованы месяцами рабского труда. Суставы потеряли гибкость, и движения были неправильными. Благодаря только усердным упражнениям на фортепьяно по двенадцать часов каждый день я смогла после двух лет интенсивного обучения поступить в Академию.

К.П.С., знавший мою историю, спокойно ответил Рауху: «Руки – это еще не все. Главное тут – сердце».

Профессор Садло был чрезвычайно добр ко мне и помог во многом, особенно – преодолеть невыносимый страх сцены. Часто мне было трудно заставить себя играть перед товарищами по Академии или аккомпанировать им. Даже после всего перенесенного во время войны мне еще предстояло узнать, сколько пыток должна вытерпеть душа от одной концертной жизни.

– Я не могу играть дальше! Я забыла программу, – протестовала я, чувствуя себя изможденной до последней степени. – Я просто не смогу.

Обычно К.П.С. вздыхал и говорил: «Но, дорогая Зузана, все будут так расстроены, в особенности виолончелисты, вы просто обязаны продолжить. Вы сами знаете, что хотите играть, и знаете, что будете играть хорошо».

Я кивала, переводила дух и продолжала играть дальше, а потом он ужасно дразнил меня и говорил торжественно:

– И вот, после всей этой драмы, сияющая Зузана вдруг поднимается на сцену!

* * *

В ФЕВРАЛЕ 1948 года Коммунистическая партия с советской помощью захватила власть и превратила Чехословакию в коммунистическое государство. Этот переворот, или, как мы говорили, путч, привел к убийству министра иностранных дел, сына президента Томаша Масарика, и к отставке президента Бенеша. Многие из нас были очень напуганы и не знали, чем все это кончится.

Чувствуя, что Запад предал их, оставив на растерзание Гитлеру в 1939 году и потом, большинство чехов испытывали благодарность по отношению к Советам за освобождение и возлагали надежды на СССР. Много кто принял идеологию социализма и отверг западные ценности, некогда столь популярные. Даже евреям было тогда свойственно такое поведение, потому что коммунисты обещали, что все люди всех вероисповеданий будут равны. Коммунизм, говорили они, решит все проблемы.

Вместо этого мы получили сталинизм, а это было нечто иное.

Моя мать проявила невероятную выдержку перед лицом нового идеологического безумия. Она вновь стала вести дела меньшего из двух магазинов в Пльзене и постепенно восстанавливала условия для жизни. Управление магазином придавало смысл ее существованию, и она радовалась тому, что находилась среди людей и зарабатывала кое-какие деньги. Стараясь заглушить мои страхи, она говорила: «Может быть, общество изменится к лучшему, и те, кто трудится, заживут хорошо». Она беседовала с множеством людей о происходящем и пыталась понять ход событий. Пережив нацистскую оккупацию, она хотела быть на этот раз более осведомленным человеком.

Однако втайне она не меньше моего боялась последствий переворота, опасалась, что у нее опять отнимут магазин. Ей и вправду стоило тревожиться. Безо всякого предупреждения внезапно нагрянули новые беды. Ее бывшая служащая, очень неплохая продавщица, которую она считала нашим другом, материализовалась с неизвестно откуда взявшимся мужем и заявила матери: «Вы капиталистка и больше не можете здесь распоряжаться. Магазин принадлежит Партии, а Партия поручила его мне. Теперь мы берем всё в свои руки». Эта продавщица и ее муж примкнули к коммунистам и добились положения «народных попечителей» – верноподданных членов Партии, которые вознаграждались домами, предприятиями и иным имуществом, отобранным у тех, на кого обратилась немилость государства. Мама была потрясена и напугана. Опять она попала в число граждан второго сорта.

Эта бывшая продавщица вела себя очень кичливо, позднее она приехала поговорить о делах в новой машине престижной марки, седане «татра», упиваясь свалившимся на нее благополучием. Мама поначалу расстраивалась и сердилась, но потом примирилась со случившимся, сказав: «Если сравнить с тем, что было раньше, то это не самое худшее». Коммунисты конфисковали и ее квартиру, дав ей другую, гораздо меньше. Затем ей предложили работу руководителя и товароведа в государственном магазине игрушек, с маленьким доходом и надеждой на минимальную пенсию. К счастью, за последние три года она заработала достаточно денег, бо́льшую часть которых положила на мой банковский счет, чтобы мне не пришлось всю жизнь перебиваться уроками фортепьяно.

По иронии судьбы, дочь продавщицы, которая вместе со своим мужем завладела магазином, вскоре тяжело заболела, и помочь ей могло лекарство, доступное лишь в Америке. «Попечители» написали маме, уже сбавив спесь и прося ее об услуге. По реакции мамы прекрасно виден ее характер. Она ни минуты не колебалась, хотя они и ограбили ее, и сразу же связалась со своей сестрой Эльзой в Нью-Йорке. Та выслала лекарство, и от него ребенку стало намного легче. Родители девочки прониклись благодарностью, а сама их дочь написала маме незадолго до ее смерти.

И всю жизнь мама была такой. Несмотря на то что коммунисты обобрали ее, она всегда старалась найти что-то оптимистичное в текущем положении дел и даже утверждала, что людям стало лучше при новом режиме, хотя, по-моему, в душе в это не верила.

Я же, погруженная в музыку, сосредоточенная на занятиях, не понимала политической ситуации и не думала о ней. Как и многие студенты, учившиеся вместе со мной, я не вступила в партию, но меня заставили вступить в партийный Союз молодежи и две недели проучиться в школе марксизма-ленинизма. Порядки там были почти военные. По ночам нас муштровали на плацу, а днем подвергали тщательнейшей промывке мозгов. В конце курса мы проходили собеседование со школьным чиновником. Меня он спросил, что я сейчас читаю, и я честно ответила, что читаю Фрейда, конечно же, запрещенного. В результате я получила негативный политический отзыв и меня вызвали в партийный комитет расспросить, что я думаю о марксизме и фрейдизме.

Мне повезло, что меня не исключили из Академии, но зато вручили кипу книг по марксизму-ленинизму, которые я должна была проштудировать и затем пройти особый экзамен. В Академии всю историю музыки мы обязаны были рассматривать под углом социалистического реализма. Мне пришлось читать историю партии, книги Сталина и Ленина. Экзаменовали нас сурово, и многих выгнали. В конце концов я стала отставать от своей программы и отказалась изучать русский, объявив, что со всеми уроками по разным предметам и с упражнениями в игре по три или даже по пять часов день у меня просто не хватает времени.

У меня всегда его недоставало на коммунизм.

Даже тогда, в двадцать один год, я не вполне осознавала, что одна диктатура сменилась другой и что наша демократия, стоившая стольких сил, опять утрачена на сорок лет. Я не позволяла себе поверить, что одна и та же ситуация в истории может повториться, и считала разговоры об этом шуточными. Меня слишком увлекала музыка, а кроме того, я боролась за выживание. Каждый день от меня требовались предельные концентрация и рвение. Я была замурована в музыке и больше знать ничего не хотела. Отсутствие интереса к политике стало моей громадной ошибкой.

В самый год коммунистического переворота я повстречала великого музыканта, пострадавшего от рук красных. Знаменитый дирижер Вацлав Талих услышал, как я играю баховский трио-концерт вместе с другим студентом, и пригласил меня работать в Чешский камерный оркестр, основанный им после войны. «Приезжайте к нам в загородный дом, – сказал он мне. – Я бы хотел подготовить вас к выступлению в моцартовской Коронационной мессе до мажор».

Получить такое предложение от человека, который в прошлом был концертмейстером Берлинской филармонии, главным дирижером Чешской филармонии и постановщиком опер в Пражском национальном театре, – огромная честь. Талих однажды сказал: «В искусстве не существует полностью достигнутых целей. Развитие творческой личности – это череда ошибок и поиск, длящийся всю жизнь». Лучше и не скажешь.

Хотя Талих был героем нашего народа при немецкой оккупации, когда он мужественно защищал чешскую музыкальную культуру, в 1945 году его обвинили в сотрудничестве с нацистами и посадили в тюрьму, а потом запретили дирижировать. Выйдя на свободу, он основал камерный оркестр и лишь изредка приглашал молодых солистов со стороны, поэтому то, что его выбор пал на меня, я сочла новым чудом.

Жарким летним днем я приехала на его красивую виллу в Бероуне в Центральной Богемии и была радушно принята его дочерью. Тогда он преподал мне незабываемый урок. Хотя ему было за шестьдесят и его здоровье ухудшилось от пребывания в тюрьме, мы с ним проработали все музыкальные фразы и даже станцевали и спели потом. В перерыве его дочь предложила нам пойти на террасу, куда она принесет нам кофе.

Было очень жарко, и я сняла пиджак, надетый поверх блузки без рукавов. Талих впервые заметил номер, взглянув на мою обнаженную руку, и заплакал.

– Можете представить себе, что они обвинили меня в сотрудничестве с людьми, которые творили такое? – с рыданием проговорил он.

Я ответила, что все в порядке и что я не верю в эти россказни о нем, но он не мог успокоиться. Его дочь под конец проводила меня до дверей и попросила:

– Пожалуйста, не приходите больше к отцу, госпожа Ружичкова. Ему будет слишком тяжело каждый день видеть вас.

После того как коммунисты захватили власть, Талих и его музыканты решили распустить оркестр раньше, нежели их заставят это сделать. Его опасения подтвердились: ему опять запретили дирижировать, до 1954 года, когда он выступил с последним публичным концертом. Мы поддерживали связь до последних его дней, и он оставался поклонником моей игры, приходя почти на все мои концерты. После его смерти в 1961 году дочь заняла дирижерское место отца.

Я счастлива, что мне довелось работать с ним, хотя бы в течение всего одного прекрасного солнечного дня.

* * *

В тот судьбоносный день 1951 года я шла по коридору в знаменитом концертном дворце Рудольфинум на берегу Влтавы и услышала женский альт в сопровождении фортепьяно, доносившийся из Малого зала.

Красота музыки заставила меня застыть на месте, и я слушала пение до конца. Когда звуки умолкли и в коридоре появились мои товарищи студенты, я спросила: «Кто это был? Кто это написал?» Они ответили, что это произведение под названием «Птичья свадьба» Виктора Калабиса, студента по классу композиции, которого я знала. Но получилось, что в его музыку я влюбилась задолго до того, как влюбилась в него самого.

Виктор был серьезным молодым человеком двадцати семи лет из Восточной Богемии, изучавшим композиторское и дирижерское искусство. На три года старше меня, он учился у композитора Эмиля Глобиля в Пражской консерватории, а еще ходил на занятия музыковедением на философском факультете Карлова университета, пока они не были прерваны гитлеровским вторжением. Гой в очках, с плохим зрением, Виктор тем не менее должен был по воле нацистов трудиться на фабриках во время войны. Я знала его, так как иногда он обедал вместе с нашей компанией. Мы все были настолько бедны, что выбирали в меню самое дешевое и делили порцию меж собой.

Виктор сидел за нашим столом и ел вместе с нами, но не вливался в нашу компанию. Никогда не смеялся и не шутил, как другие. Скорее, он выглядел обеспокоенным. Когда я спросила, почему он такой серьезный, Виктор впервые пошутил: «Конечно, я серьезный! Я женат и у меня двое детей!» – чему я тут же поверила. Правда заключалась в том, что он много читал о событиях в СССР и уже тревожился насчет того, что ожидает всех нас.

Мое экзаменационное исполнение было назначено на 23 апреля 1951 года. Каждый студент не только должен был сыграть сольную программу, но еще и мог посостязаться за право исполнить что-то с оркестром. Высшей наградой было выступление с Чешским филармоническим. Другими поощрительными наградами для победителей были выступления с оркестрами региональными и городскими. Я очень нервничала и не могла решить, что мне играть на экзамене.

Прошел год с того момента, как я попала в число трех молодых пианистов, выбранных в Академии для исполнения произведений Баха в память о двухсотлетней годовщине его смерти. Мы играли концерт в до мажоре для трех фортепьяно и скрипичного оркестра. Это был восхитительный, хотя и выматывающий нервы опыт, но теперь настал час, когда я могла блеснуть как сольный исполнитель, и все зависело от выбранных сочинений. В итоге в моей программе были такие композиторы, как Бетховен, Дебюсси, Шопен, Моцарт и Прокофьев. Несмотря на нервотрепку, слушатели приняли меня хорошо и я даже выиграла главную награду – право сыграть с Чешским филармоническим оркестром. Мама испытывала не меньшую радость и облегчение, чем я.

Теперь мне пришлось выбирать, что играть с филармоническим оркестром, и я опять измучилась. Я припомнила, что моя дорогая Мадам очень любила очаровательные фортепьянные пьесы чешского либреттиста Богуслава Мартину, ставшего одним из великих современных классиков. Всю жизнь обожая барочную музыку, я единственный раз после войны столкнулась с сочинениями Мартину, когда меня попросили аккомпанировать его скрипичной сонате, и она заворожила меня. Словно я попробовала новое вкусное блюдо и захотела добавки. Восхищенная открытием, я решила сыграть его произведение 1940 года Sinfonietta Giocosa для фортепьяно и оркестра.

Когда я сказала об этом, декан, фанатичный коммунист, вызвал меня в свой кабинет.

– Я слышал, вы хотите играть Мартину?

– Да, – я ответила. – Я лишь недавно открыла его для себя, но уже стала преданной поклонницей.

– А вы знаете, что он ренегат и предатель своего народа? – прищуривая глаза, спросил декан.

– Нет, – я не сумела скрыть своей обескураженности.

– Если вы сыграете Мартину, то не сможете закончить образование.

Только потом я узнала историю Мартину. Молодой композитор провел в Париже значительную часть жизни и там написал «Полевую мессу» в честь чешского Сопротивления во время войны. Нацисты внесли его за это в список обреченных, и он бежал в Америку в 1941 году, когда немецкая армия подступала к Парижу. За это «дезертирство» он был объявлен изменником послевоенным режимом на родине, а исполнение его музыки – запрещено на долгие годы.

Я вышла из кабинета декана, думая, в какое отчаяние придет моя мать, если я не получу магистерскую степень после того, как обучение стоило стольких денег и стольких беспокойств, причиненных ей мною. Выбора у меня не было, следовало найти какое-то другое произведение. Я остановилась на моцартовском фортепьянном концерте в ре мажоре № 26, известном как «Коронационный концерт».

Не только Мартину попал под запрет. На уроках композиции я слышала вещи других неугодных, включая Стравинского и Бартока, которые чем-то досадили коммунистам или были заклеймены как предатели. Сыграть хоть ноту Стравинского означало подвергнуть себя опасности, но студенты любили его и становились его последователями в своих композиторских методах, считавшихся декадентскими и формалистическими в то время, когда предполагалось, что мои сотоварищи сочиняют музыку, основываясь на принципах социалистического реализма.

Но, как бы ни расценивался политический или личный выбор запрещенных композиторов, их сочинения все еще изучались и вызывали восхищение на семинарах и на концертах в Пражском музыкальном театре. Многие из таких исполнений организовал Ярослав Шеда, работавший со звукозаписывающей компанией Грамофонове Заводы, а позднее ставший директором «Супрафона». Когда я слушала эту новую музыку, я ощущала отдаление от старинной, которую знала и любила. Но и новая внушала мне восторг и творческие импульсы, которые она наверняка не внушила бы моей Мадам.

В том же году меня пригласили исполнить партию фортепьяно в скрипичной сонате фа мажор Брамса и еще баховский «Итальянский концерт» и «Фантазию и фугу для клавесина», и всегда я встречала воодушевленный прием у слушателей. Мне дали возможность играть на фортепьяно и клавесине на презентации сочинений Баха и Скарлатти. Потом один недоброжелательный критик съязвил, что похоже на то, словно я воспользовалась коляской с лошадью, хотя могла поехать на машине.

Доменико Скарлатти – моя вторая великая любовь после Баха. Он был довольно необычным человеком: начать с того, что его отец Алессандро Скарлатти – композитор номер один в Италии и основатель неаполитанской оперной школы. А сын стал органистом в соборе Святого Петра в Риме. Однажды случилось так, что он давал уроки клавесина португальской принцессе, впоследствии испанской королеве. Когда она вернулась в Португалию и вышла замуж за представителя испанского королевского дома, Доменико Скарлатти вместе со своей женой уехал на Пиренейский полуостров и весь остаток жизни пребывал на службе при португальском и испанском дворах, иногда уходя жить с пастухами на зеленых холмах. После переезда он не писал уже ничего, кроме клавесинных сонат, которых создал более пятисот. К несчастью, он не озаботился их публикацией. Типографу пришлось на коленях умолять его отдать в печать первые тридцать две, а большинство сонат напечатано лишь после смерти композитора.

Я играла многое из Скарлатти, всегда напоминавшего мне Гойю. У него были те же испанские мотивы – иногда драматические, иногда танцевальные. Там не было полифонии, скорее, вулкан образов и различных настроений. Если в новом земном воплощении я стану клавесинисткой, я запишу всего Скарлатти.

ОКОНЧИВ Академию и начав бороться за профессиональный успех, я получила предложение давать обязательные уроки фортепьяно группе композиторов в этом заведении, чем и занималась пятнадцать лет. Тогда у них, на отделении композиции, как раз не оказалось преподавателя, а некоторые студенты, среди них – Виктор Калабис, еще должны были завершить музыкальное образование, прерванное войной.

Большинство композиторов, которых я обучала, были старше меня и выше ростом, многие из них уже успели прославиться или по крайней мере получить некоторую известность. Зарплата мне причиталась минимальная, но я нуждалась в каждой кроне, которую только могла заработать, а сам труд доставлял гораздо больше удовольствия, чем домашние занятия с детьми, которых надо научить бить по клавишам.

Виктор приходил на мои занятия вместе с лучшим другом, композитором Франтишеком Коваржичеком. Я уже слышала игру Виктора и сказала, что, по-моему, мне нечему его учить. Я предложила прогуливать мои занятия и только прийти на экзамен, который он, несомненно, сдаст. С улыбкой он ответил: «Я вовсе не хочу их пропускать. Мне нравятся ваши уроки».

С самого начала мне стало ясно, что в группе есть лидер, и это Виктор. Другие были выше ростом, исполнены энтузиазма, талантливы, и всё же к нему обращались за советом и ориентирами. В политическом отношении все придерживались невыигрышных взглядов, ни в чем не одобряя коммунистов, и Виктор воплощал эту позицию.

Вскоре мы уже сидели бок о бок за пианино, играя в четыре руки, как мы играли когда-то с Мадам. Мы исполняли «Весну священную» Игоря Стравинского и еще кое-что из Бартока. Я пребывала под сильным впечатлением от его дара и спокойной, вдумчивой манеры игры, но была слишком сосредоточена на собственном развитии как музыканта, чтобы заводить с ним отношения.

Моим приоритетом тогда являлась подготовка к первому публичному исполнению музыки на клавесине в Рудольфинуме. Хотя выступление намечалось в Малом зале, с максимальным числом зрителей 190 человек (в отличие от Зала Дворжака, где больше 1100 мест), меня охватывал страх сцены и я планировала, уверенная, что не наберусь храбрости выступать там.

Неоклассический Рудольфинум построен в 1885 году как «монументальный дом искусств» и стал главным музыкальным центром Праги. В нем расположен один из старейших концертных залов Европы, тот, в котором Дворжак сам дирижировал оркестром, исполнявшим его произведения. В 1919 году в Рудольфинуме разместилось новосформированное чешское правительство. Когда страну в 1939 году захватили нацисты, здание опять стало дворцом концертов для Немецкого филармонического оркестра, а после войны – для Чешского филармонического.

Я бывала там на множестве выступлений и концертов, но никогда не поднималась на сцену сама, поэтому хотела подготовиться наилучшим образом. Где бы я могла сделать это с бо́льшим успехом, как не в самом Рудольфинуме? Придя туда однажды утром, я встретила уборщицу, отпиравшую заднюю дверь. С улыбкой и молящим взглядом я упросила ее впустить меня. Так я смогла прорепетировать за клавесином, на котором мне предстояло играть через несколько недель. Он одиноко стоял в холодном коридоре возле центрального зала. Каждое утро я вдосталь играла на нем, не снимая шляпы и пальто, с шести часов до девяти, когда приходили служащие.

То, что я делала, не просто было запрещено – это вызвало бы упреки от кого угодно, от моих профессоров, даже от моей матери. Мне везло, пока директор Рудольфинума не застиг и не выставил меня за дверь. Через несколько дней он услышал, как я играю на фортепьяно на выступлении в Академии, и отыскал меня, чтобы разрешить мне тайно репетировать в его центре, как прежде.

Но еще больше, чем директора, стоило остерегаться польского настройщика Ксавьера Сколека, хранителя инструментов Чешской филармонии. Как многие другие профессиональные настройщики, Сколек ощущал себя владельцем порученных его заботам инструментов. Клавесины чутко реагируют на температуру, влажность и неделикатное обращение музыканта, их надо настраивать прямо перед концертом. В случае малейшей неожиданной поломки, вроде разбитого молоточка или трещины в резонирующем корпусе, концерт могли отложить или даже отменить. Понятно, как рассердился настройщик, когда тоже застал меня однажды утром в коридоре. Он спросил, какого черта я здесь делаю.

Когда я объяснила, что директор разрешил мне играть, он неохотно смирился, но остался стоять рядом и неодобрительно склонял голову, слушая. После того как моя репетиция закончилась, поведение Сколека переменилось. Он рассказал, что когда-то был настройщиком у Ванды Ландовски, что меня глубоко тронуло. Потом мы с ним проработали долгие годы вместе.

Когда настало время подняться наконец на сцену Рудольфинума, меня всю трясло. Я не верила, что справлюсь. Все и впрямь почти сорвалось, так как мама привезла мне из Пльзеня платье, но забыла жакет, а платье было слишком открытым. К счастью, удалось взять напрокат другое.

Среди публики, переполнявшей в тот вечер зал, были мои товарищи студенты и некоторые знаменитые музыканты, в том числе Карел Хоффмайстер, пианист и профессор Пражской консерватории. Всем было интересно услышать звучание клавесина, инструмента, на котором почти никто не играл. Последним, кто садился за него на сцене Рудольфинума, был чех по имени Франк Пеллег, уехавший в Палестину накануне войны. На самом деле его звали Поллак, но он изменил фамилию на Пеллег, с намеком на Баха, чье имя по-немецки значит «ручей», а peleg – «канал» на иврите.

Не то чтобы меня совсем не знали, но я все же не была Пеллегом, поэтому боялась, что разочарую себя саму и других, в том числе мою дорогую маму, находившуюся среди слушателей. И я страшно сожалела, что Мадам была слишком стара и слаба, чтобы присутствовать.

Но, как случалось всегда, едва я села за инструмент, мои страхи улетучились. Когда я выступаю, я полностью поглощена музыкой. Остальное, клубясь, исчезает. Я не помню, чтобы хоть раз после выступления спросила, как играла.

Видимо, тем вечером я играла хорошо, все казались довольны. Я исполняла музыку Перселла, «Французскую сюиту» фа мажор Иоганна Баха и некоторые сонаты Скарлатти.

После выступления профессор Кредба дружелюбно сказал: «Больше мне нечему вас учить».

* * *

В ЗАЛЕ сидел еще один человек, на кого тем вечером я хотела произвести впечатление, – Виктор, с которым мы все больше сближались.

Как-то мы компанией пошли вечером в бар выпить вина и посетовать на то, что нас заставляли разучивать новые социалистические песни на Первое мая – Международный день труда, введенный коммунистами. Когда мы их учили, Виктор сидел позади меня, а я, как всегда, оказалась в центре группы. Я была весела, смеялась над глупыми стихами и шутила. Все, чтобы вписаться в коллектив.

Потом в ресторанчике, когда я уже собиралась уходить, Виктор подступил ко мне с неожиданным вопросом: говорю ли я о чем-нибудь серьезно или все превращаю в забаву, – и добавил, что «притворные улыбки» ему не по душе.

– Я не доверяю им, потому что они ненастоящие. По-моему, ты просто скрываешь какую-то проблему. Может, откроешь мне, какую?

Он не догадывался, что я еврейка, поскольку был знаком с несколькими «арийцами» по фамилии Ружичка. Не знал он и моей истории. Мало кто знал. Не то чтобы я скрывала прошлое, но никто не задавал вопросов, и лишь горстке людей было известно, что я побывала в лагерях: им рассказал Садло. Но тогда большинство плохо себе представляли, что творилось в лагерях. Во время войны о них молчали, а после коммунисты не пожелали обсуждать эту тему. Такое указание из самой Москвы. Когда упоминали Терезин, то обычно говорилось, что там находились чехи-заключенные. И все. Никто не заикался о евреях.

Виктор как-то догадался, что мой смех – это маска, попытка выглядеть обычным человеком. Его расспросы в баре довели меня до слез. Никто раньше не был так настойчив. Позднее, когда Виктор пешком провожал меня до дома, я поведала ему обо всем. Тогда-то между нами возникла подлинная эмоциональная связь. Он прекрасно умел слушать и был неплохим психологом. На прощание он поцеловал меня. С этого времени мы уже были неразлучны, и именно Виктор спас мне жизнь.

Он был последним чудом в моей жизни.

Виктор окончил Академию в том году, но не защитил диссертацию, посвященную Стравинскому и Бартоку. Ее назвали «формалистической и декадентской». Она не укладывалась в рамки коммунистического мышления. Когда состоялось его экзаменационное выступление, виолончельный концерт Виктора играл знаменитый виолончелист Милош Садло. Я осталась на выходные в Праге. Моя мать знала, что меня удерживает там нечто большее, чем восхищение молодым композитором. После концерта я подарила Виктору букетик цветов, которые он очень мило засушил между страниц книги и сохранил на годы.

Его лучший друг Франтишек хотел убедиться, что мы действительно подходим друг другу, и попросил меня встретиться с ним в баре в мой следующий приезд от матери из Пльзеня. Франтишек объяснил тоном, не предвещавшим ничего хорошего, что нам нужно серьезно поговорить.

Мы заказали вина и сели за столик в углу зала. Тут Франтишек с выражением величайшей серьезности сказал, что у Виктора за все время было только две подружки, и не одна не подходила ему. До встречи со мной он решил не усложнять себе жизнь отношениями с женщинами и посвятить всего себя музыке. А потом появилась я.

Франтишек добавил:

– Если Виктор вступил в такие отношения, как с тобой, то это серьезно, и я не хочу, чтобы он страдал.

– А я не собираюсь причинять ему страдания, – возразила я между глотками вина.

– Он хочет жениться на тебе, – продолжил Франтишек, – и тут все непросто. В жизни Виктора первое место занимает музыка, второе место – родители, значит, ты будешь на третьем месте.

Я была в шоке. Я еще никогда по-настоящему не задумывалась о замужестве, и мысль о намерениях Виктора втайне расстроила меня. Но я не подавала виду и заставила себя засмеяться.

– Вот уж не думаю, что тут есть какая-то сложность. В моей жизни первое место занимает музыка, второе – моя мать, поэтому мы с Виктором друг для друга на третьем месте, значит, идеальная пара.

Франтишек нахмурился. Я наклонилась к нему и коснулась его руки.

– Это же прекрасно, Франтишек. Я рада, что он настолько любит музыку и своих родителей. Важно то, что и мы с ним любим друг друга.

После беседы с Франтишеком я пулей полетела домой и разразилась слезами в объятьях матери.

– Я не хочу замуж, – рыдала я, – но и Виктора терять тоже не хочу, потому что таких людей нечасто встретишь. И вряд ли я когда-нибудь найду другого такого человека.

В итоге, после долгих размышлений, я решила, что, если единственным способом удержать его окажется замужество, что ж, я согласна.

Я полагала, что Виктор сам попросил друга поговорить со мной о женитьбе и известить о его намерениях, поэтому при следующем свидании выпалила: «Когда ты хочешь жениться на мне?»

Он посмотрел на меня потрясенный. Все, что он сумел произнести: «По-моему, сначала тебе стоит познакомиться с моими родителями». Лишь потом я узнала, что он и не догадывался о разговоре, состоявшемся у нас с Франтишеком, и мои неожиданные слова о свадьбе напугали его, как раньше напугали меня. Однако он повел себя мужественно и представился моей матери, чтобы по всем правилам попросить у нее моей руки. Впрочем, он потом всегда шутил, что женился на мне лишь для того, чтобы избавиться от уроков фортепьяно.

Родители Виктора Карел и Виктория были приветливы и очень мне понравились. Они жили в красивой квартире в одном городе Южной Богемии, и Виктор приезжал туда сочинять музыку, пользуясь их фортепьяно. У его матери был дар художника; кроме того, она была актрисой-любительницей, говорила по-французски и тоже играла на фортепьяно. Ее дед закончил Пражскую консерваторию. Она умерла через два года после нашей свадьбы, и я грустила от того, что не узнала ее получше.

Отец работал на почте старшим сотрудником, и хотя, по-моему, он считал, что я не самый удачный выбор, мы все же спелись в конце концов. Они оба, и мать и отец, работали на почте в маленьком городке Солнице, где Виктор ходил в школу и где он рано полюбил городской духовой оркестр. Ребенком он стоял перед эстрадой и изображал дирижера.

Оркестр, среди прочих музыкальных пьес, играл чешскую маршевую песню Йозефа Фучика, известную как «Маринарелла». Виктору нравилось ее слушать, когда он гулял с родителями в парке. И потом звуки «Маринареллы» всегда наводили его на счастливые воспоминания.

Дирижер оркестра заметил энтузиазм Виктора и предложил обучать его игре на фортепьяно. Первый свой концерт Виктор дал шестнадцатилетним в зале городской ратуши.

Как и я, он в молодости страдал от болей в груди, и родители на год отослали его в Йиндржихув Градец к родственникам. В итоге они сами переехали к сыну. Во время экономического кризиса 1930-х годов государственным служащим, состоявшим в браке, запретили работать вместе, поэтому мать Виктора уволилась, и тогда отец смог перебраться в Градец.

После начала войны его оставили работать на почте, а Виктору, которому было девятнадцать, удавалось продолжать учебу, преподавая немецкий и пение в школе для девочек в Мелнике, в тридцати километрах от Праги. Через два года его послали на завод, производивший детали для самолетов, где ему пришлось трудиться среди страшного шума, от которого он почти оглох. Рабочие, узнав, что он музыкант, попросили его дирижировать женским хором, и он согласился. На первой репетиции Виктор пожаловался, что не слышит как следует голосов, и женщины, чьи мужья имели вес, вмешались и помогли ему. Его перевели из цеха в контору и на пункт наблюдения за воздушными галетами, благодаря чему он сохранил слух.

Однажды, когда он шел на работу, город попал под бомбардировку союзников. Виктор побежал укрыться в какой-то подвал, служивший убежищем. Однако он не успел зайти, спрятался в другом месте, и это его спасло: то здание, в которое он спешил, было разрушено бомбами и подвал уничтожен.

Несмотря на военное время, Виктор не меньше моего стремился пополнить свое музыкальное образование, поэтому при каждой возможности ездил в Прагу брать уроки композиции у Ярослава Ржидки, композитора, и Павела Дедечека, дирижера. Союзники бомбили город в один из его приездов, и опять ему пришлось отсиживаться в убежище, где на колене он отбивал ритм одного из будущих произведений.

Как и в моем случае, музыка опережала его.

* * *

8 ДЕКАБРЯ 1952 года, во вторник, мы с Виктором поженились без особой шумихи. Мы уже встречались около года и преодолели так много препятствий, что затруднения, возникшие перед свадьбой, лишь добавились к прежним, с которыми мы справились.

Поначалу мы планировали пожениться в мае 1953 года, потому что Виктор все еще учился в моем классе игры на фортепьяно и по правилам Академии между нами не могло быть личных отношений. В политическом смысле он находился под подозрением, и еще оставалось вопросом, сумеет ли он достаточно зарабатывать, не будучи членом партии. Он получал кое-какие деньги за музыку для радио, а я выступала и давала уроки, но мы все еще жили в ужасной нищете. Мы оба обитали в унылых пражских пригородах и в промежутках между периодами, когда возвращались к родителям, старались отложить на первую квартиру для нашей совместной жизни. Еще сбережения требовались на все формальности брака, вроде колец и подвенечного платья.

После войны чешское законодательство предоставило молодоженам право получить квартиру и некоторую сумму на необходимые расходы. Мы на это рассчитывали, но в сентябре 1952 года было объявлено, что закон отменяется с 1 января 1953 года. Я поторопилась узнать в Старой ратуше, можно ли перенести бракосочетание на какую-нибудь дату до Нового года в надежде, что мы успеем воспользоваться льготой.

Конец 1952 года был далеко не самым подходящим моментом для свадьбы. Виктор находился у родителей в Йиндржихуве Градеце, пытаясь дописать к последнему сроку новое произведение, заказанное чехословацким радио, – «Стражиицкую сюиту», а у меня близился срок двух больших концертов, на одном из которых я должна была исполнять «Гольдберговские вариации».

Еще 7 декабря планировался совместный концерт с доктором Иржи Рейнбергером, профессором нашей Академии и классическим органистом. Играть с ним было большой честью, и Виктор хотел приехать, хотя путешествие из провинции вконец истощило бы его кошелек. Чтобы не ездить в Прагу дважды за месяц, он предложил заодно и пожениться – наутро после моего выступления.

Концерт прошел чудесно, и заядлый курильщик Рейнбергер стал еще одним моим другом. В переполненном зале мы сыграли баховские хоральные кантаты, написанные композитором, когда он был кантором в Лейпциге, и составляющие часть корпуса протестантских хоралов, основанных на лютеровском катехизисе, где большие хоралы предназначались для органа, а меньшие по объему – для клавесина.

Я воспринимала как привилегию играть Баха со столь прославленным и талантливым органистом, причем накануне свадьбы с человеком, который полностью понимал меня.

ДЕНЬ НАШЕЙ свадьбы начался с морозной и тусклой зари, но нам было все равно. Закутываясь потеплее, я надела коричневое пальто поверх обычного платья и шляпу. Единственными доступными цветами оказались красные коммунистические гвоздики. Такой букет и принес мне Виктор.

Со смехом мы поспешили в Старую ратушу и прошли через все формальности в присутствии моей матери, родителей Виктора и двух наших друзей-свидетелей. Маме нравился ее будущий зять, но скорость, с которой мы женились, не радовала – в ее глазах это выглядело неподобающе.

Виктор потратил столько времени, чтобы убедить меня выйти за него очертя голову, что он поспешил с обетами, пока я не передумала. Дело не в том, что я не любила Виктора со всей страстностью – я любила и была готова к замужеству с той минуты, как узнала от Франтишека о его намерениях. Но в Чехословакии разворачивались перемены, а 1952-й стал годом политической бури. Множество людей арестовали за политическую измену под предлогом, что они находились в сношениях с западными державами. Часто это были партийные чиновники и политики высокого ранга, но большинство составляли евреи. Чувство невероятного прессинга возрастало, и я все сильнее опасалась, что женитьба на мне принесет неприятности Виктору.

Проблема заключалась в массовом росте антисемитизма в послевоенное время у нас в стране. Он провоцировался и тем, что среди коммунистов насчитывалось немало еврейских интеллектуалов. После путча, когда к власти пришла партия под руководством генерального секретаря Рудольфа Слански, еврея, антисемитская агрессия усилилась.

Верхушка партии раскололась по вопросу о том, насколько далеко следует заходить, подражая жесткой советской политике, поэтому началась охота на ведьм в поиске неблагонадежных и одновременно чистка высших эшелонов партии от евреев. В 1950 году чешская государственная деятельница Милада Горакова стала первым «предателем», попавшим под суд. Ее и еще двенадцать человек обвинили в руководстве заговором, имевшим целью свержение коммунистического режима. Милада, никакая не еврейка, была упрямой патриоткой и феминисткой, участвовавшей в сопротивлении, арестованной гестапо и отправленной в Терезин. После нового заключения под стражу в 1949 году чешская тайная полиция, внушавшая ужас СТБ, подвергла ее жестоким психологическим и физическим истязаниям.

Всех заводских рабочих обязали подписать бумагу с проклятиями в адрес «изменницы» и требованием ее казни. На суде ее и еще троих обвиняемых предсказуемо приговорили к смерти, несмотря на прошения членов ее семьи и протесты выдающихся людей, включая Альберта Эйнштейна, английского премьера Уинстона Черчилля и бывшую первую леди США Элинор Рузвельт. Миладу, достойно державшуюся до самого конца, повесили по ложным обвинениям в государственной измене и заговоре. Это было чудовищно.

Так начались показательные процессы. Когда официальная советская политика сделалась открыто антисемитской по воле Сталина, власти принялись преследовать видных еврейских деятелей, занимающих высокие посты, вроде генерального секретаря Слански и десяти других, над которыми учинили «еврейские процессы», как говорили потом. Им инкриминировали заговор на почве троцкизма, сионизма и симпатий к югославскому лидеру Тито и приговорили.

Каждый день диктор государственного радио разражался проклятиями в адрес «еврейских предателей». Все были запуганы, и всем нам приходилось подписывать петиции с требованиями наказать «изменников» за преступления против нашей «счастливой развивающейся страны». Узники признавали вину, потом отказывались от показаний, утверждая, что они подверглись воздействию наркотиков и в таком состоянии их заставляли заучить признания, но все равно им, одному за другим, выносили смертный приговор. Генеральный секретарь был повешен, трое других осуждены на пожизненное заключение. А еще многие оказались на урановых рудниках и в трудовых лагерях. В общей сложности свыше двухсот тысяч человек были арестованы и заточены.

Это вызывало тем больший страх, что казалось, будто кошмар военного времени повторяется вновь, совершенно симметрично нацистским преследованиям. Я могла надеяться лишь на то, что мы с Виктором – только выпускники высшей школы, а моя мать – контролер качества товаров, мы люди недостаточно значимые, чтобы нас судить, – однако мы понимали, что гарантий безопасности не было и для нас.

Эти дьявольские суды, начавшиеся в 1949 году и завершившиеся только со смертью Сталина в 1953-м, вели к пыткам и казням сотен евреев, среди которых многие чудом выжили в Холокост и погибли теперь от рук соотечественников.

Евреи превратились в граждан второго сорта. И всякий, кто связывал себя с евреями, становился «белым евреем», его имя попадало в черный список и должно было оставаться в нем, пока коммунисты у власти. Я понимала, что впереди у Виктора великое будущее, поэтому боялась навредить ему. Его женитьба на мне была мужественным, но безрассудным поступком, ведь он уже обладал репутацией инакомыслящего. Женитьба на еврейке могла разрушить его жизнь.

Считая, что нам лучше расстаться, я сказал Виктору, что он просто не может жениться на мне: «Я никогда не соглашусь. Если ты станешь моим мужем, для тебя все будет кончено, а риск для нас обоих удвоится».

– Неважно, – улыбнулся мне Виктор. – Я люблю тебя.

Ну что на это возразить?

ЕДВА СВИДЕТЕЛЬСТВО о браке было подписано и проштамповано печатью в ратуше, мы все поехали в местный ресторан пообедать, и там Виктор объявил, что его свадебный подарок – фортепьянный концерт, над которым он еще работал, его первый фортепьянный концерт, опус 12.

Это красивое, полное легкости произведение, вдохновленное мотетом Моцарта Exsultate Jubilate, которое, по словам Виктора, выражало его чувства ко мне.

Я расплакалась от радости.

Затем наступил черед свадебного подарка моей матери – ночи и завтрака в номере люкс прекрасного «Палас-отеля» в центре Праги, неподалеку от площади Венцеслава.

Там царила такая роскошь, что глазам не верилось. Мы ведь были очень бедны, и перспектива провести первую брачную ночь в таком месте будоражила воображение. В особенности наши мысли занимала шикарная спальня с двухместной кроватью и обильный завтрак.

Увы, еще одна помеха появилась в последний момент. В день нашей свадьбы Франтишек, лучший друг Виктора, сообщил нам, что он и другие студенты-композиторы призваны на военную службу. Мы понимали, что Виктора не возьмут в армию из-за плохого зрения, но нас страшила мысль, что четверо талантливых молодых людей окажутся в армейских бараках как раз в решающий для их обучения период. Лучшее, на что они могли рассчитывать, – что попадут в армейский оркестр, но, Франтишек слышал, что в этом привилегированном виде службы им откажут, поскольку они «политически неблагонадежны».

У Виктора был профессор, которым он восхищался и который отвечал ему приязнью, поэтому Виктор в тот же день связался с ним и попросил о помощи. Тот ответил: «Зайдите ко мне завтра перед началом занятий, посмотрим, что можно сделать. Жду вас у себя в кабинете на философском факультете к половине восьмого».

Я, конечно, могла бы отправить Виктора на встречу с профессором одного, пока сама нежусь в роскошной постели, но я достаточно сильно любила его, чтобы пожертвовать собственным эгоизмом ради долга перед его друзьями. Тем утром мы встали в шесть часов. По-быстрому выпив кофе, попрощались с красивым и теплым номером люкс и вскоре ожидали прибытия профессора на пронизывающем холоде в факультетском здании. Наконец он появился, и Виктор долго говорил с ним. Но в итоге выяснилось, что сделать ничего нельзя и что наши друзья, мои студенты, вскоре будут разлучены с нами.

Виктор очень много сделал для меня в первые годы брака. Он оказывал мне моральную поддержку, помогая пережить все трудности и угрозы. Он обнимал меня, когда я кричала во сне, успокаивал после кошмаров. Часто я, раздавленная воспоминаниями, обретала равновесие благодаря Виктору, снова и снова напоминавшему мне, что я выжила и теперь могу посвятить себя музыке. Он заставил меня поверить в себя как в музыканта, я полагалась на его слова, потому что уважала его мнение. Виктор не говорил обычных пошлостей и не лгал, когда речь заходила о чем-нибудь настолько важном.

Со временем я осознала, что нуждаюсь только в трех вещах: в том, чтобы просто быть живой и не испытывать голода, в музыке и чтобы мама и Виктор находились рядом со мной.

Самое главное, Виктор давал мне возможность вновь и вновь говорить о пережитом опыте. Он стал первым человеком, с которым я обрела покой, потому что была ужасным трудоголиком, а он мог убедить меня прекратить упражнения, длившиеся уже три часа, сказав: «Тебе нужно, чтобы голова отдохнула». Мы ездили на велосипедах в Дивоку Шарку, природный курорт в окрестностях Праги, и гуляли в лесу. Прогулки меня воскрешали, однако, вернувшись домой, я опять на три часа садилась за клавиши. Я мало понимаю в еврейской культуре, но мне всегда нравилась идея шабата, дня, когда ты пребываешь в покое и душа обязана радоваться творению мира. Если один день в неделю остается свободным от каких-либо трудов, можно поразмышлять над уроками, которые преподала жизнь, и сосредоточиться. И еще мне нравилось, что обычай распространялся и на вьючных животных: они тоже должны были отдыхать.

Виктор постоянно уверял меня в том, что нам довелось жить в очень необычную эпоху и все, что принесла с собой война, было исторически уникальным. Он заявлял, что деяния, подобные нацистским, никогда не повторятся. Я знала, что на самом деле он так не думает, но была рада слышать подобные слова.

В действительности же его воззрения на политические перспективы были крайне пессимистичны. Он много знал о том, что происходило в СССР. Виктор читал мемуары русских эмигрантов и понимал, что Чехословакию не ждет ничего хорошего. Но он старался не терять надежды, старался окружить меня обстановкой нормальной жизни. Я обрела в нем человека мягкого и искреннего, на которого вполне могла полагаться. Это послужило более эффективным лекарством, чем попытки принудить себя к оптимизму по поводу общественной ситуации.

На протяжении нашей долгой и счастливой жизни в браке, с какими бы угнетенными мыслями о положении дел в стране Виктор ни возвращался домой с работы, он говорил: «Мне нужно, чтобы голова отдохнула».

Мы понимали друг друга с полуслова и поэтому садились за фортепьяно и играли в четыре руки целыми вечерами. Я всегда играла в басовом, а Виктор в верхнем регистре. Как пианист он превосходил меня. Мы исполняли Брамса, Бетховена, да что угодно. Мы оба обожали Стравинского, а я, конечно, всегда была готова сыграть Баха. Но мы брались и за Бартока и Оннегера, и за сонаты Хиндемита, которые нравились Виктору. Мы не вставали из-за фортепьяно, пока моя мать не звала нас на поздний ужин.

Дорогой мой Виктор часто повторял, что кроме музыки единственным его желанием было освободить меня от травмы, исцелить, заставить опять чувствовать себя нормальным человеком. Он говорил, что величайшая трагедия таких людей, как я, в том, что мы ощущаем себя отрезанными от всего человеческого рода.

Он излечивал меня своей любовью, и подобно моим родителям, мы были связаны страстным взаимным чувством, пока смерть не разлучила нас.

4. Прага, 1938

– ЗУЗАНА, стой! – кричала вслед кузина Дагмар, когда я с плачем выбежала стремглав через школьные ворота на улицу. Я не обратила внимания и, уронив рюкзак, устремилась прямо в парикмахерскую, где сейчас причесывали мою мать. Шел 1938 год, и мне казалось, что мир рушится вокруг меня.

– Мама, мамочка! – рыдала я, кинувшись к ней на колени в салоне парикмахера. Я орошала горькими слезами ее юбку, в которую зарылась лицом.

– Что такое, милая? – испуганно спросила мать, снимая с меня очки и поднимая мое заплаканное лицо. – Ради всего святого, что случилось?

– Будет война! Папу пошлют сражаться! Его могут убить, он никогда не вернется к нам!

Мать посмотрела на мастерицу и бесшумно, жестом, отослала ее. Баюкая меня на руках, она гладила мне голову и пыталась утешить.

– Откуда ты знаешь? – спрашивала она.

Всхлипывая, я рассказала, что учителя в школе в этот день объявили ложную воздушную тревогу и раздали нам противогазы, объясняя, как ими пользоваться.

– Они говорили, что если вовремя не надеть противогаз, то задохнешься!

Ужасные резиновые маски были осязаемым доказательством того, что подступало нечто невообразимое, и я испытала шок.

– Милая, пожалуйста, не волнуйся, – вытирая мне слезы, внушала мать. – Все войны в прошлом. Их никогда больше не будет. В школе просто провели учения.

Но я подумала обо всех разговорах отца и матери в последнее время с родственниками, приезжавшими из Вены. У родителей были непроницаемые, жесткие лица. Я наивно полагала, что речь идет о коммерции или налогах, но теперь поняла, что на всех нас легла тень надвигавшейся войны, и от меня это скрывают. Неважно, что говорила мама, утешая меня, – я не могла успокоиться.

В одиннадцать лет я еще ни разу не слышала, чтобы отец рассказывал о пережитом на Первой мировой войне, однако меня растили в уверенности, что та война была последней. Мысль о том, что возможна еще одна, перевернула всю мою жизнь и покончила с идиллией детства.

События последующих месяцев напугали меня еще больше. После аншлюса в марте 1938 года, когда Гитлер присоединил Австрию к Германии, его руки потянулись к Чехословакии. В том же году немцы захватили Судеты на западе страны. Это так разозлило моего отца, что он немедленно записался добровольцем в чешскую армию, в которой не обязан был служить как раненный на прежней войне. Чешская армия была сильной и хорошо подготовленной, нашими союзниками на случай вторжения числились Англия и Франция. Отец умолял маму отвезти меня в Добржич к его семье, пока он не вернется с войны, и потом он, к моему ужасу, попрощался со мной и отбыл на фронт.

Вскоре невообразимое и впрямь произошло. Англия и Франция, сильнейшие державы Европы, разорвали соглашения с Чехословакией, подписали Мюнхенское соглашение, подарив Германии Судеты ради ее умиротворения. Они думали, что Гитлера это полностью удовлетворит. Британского премьера Невилла Чемберлена и французского – Эдуарда Даладье приветствовали цветами в Лондоне и Париже. Их считали миротворцами, но на самом деле это было началом конца.

Мюнхенское соглашение стало ужасным ударом для папы. Он чувствовал, что его предали. И весь народ чувствовал то же самое. Без международной поддержки и среди общего смятения рушились надежды на противостояние немцам, и отец вернулся домой, в Пльзень, ожидая новых бед.

Я в том возрасте, конечно, представить не могла, что произойдет. Я недавно начала с удовольствием ходить в классическую гимназию, ведь во время болезни мне столь многого не хватало. Я посещала уроки математики, химии, физики, истории, географии и немецкого языка. Мне нравилась моя первая учительница Милала Томанкова, и я тоже нравилась ей, хотя она и жаловалась на мой «чудовищный» почерк. Из-за него мои оценки были ниже среднего балла. Позже благодаря тестам я узнала, что от природы была левшой, что сильно помогало мне в играх. Чаще у людей левая рука менее развита, чем правая, а вот у меня сопряженных с этим трудностей не было. Думаю, то, что я родилась левшой, помогло мне справиться и с баховской полифонией. Я разделяла голоса и играла каждый одной рукой отдельно от другого.

Но мое счастливое пребывание в школе омрачилось новостями в ноябре 1938 года про Хрустальную ночь, Ночь Разбитых Стекол, когда произошли нападения на сотни еврейских домов, школ и синагог по всей Германии, невинные люди погибли или угодили в концлагеря.

Я помню, как родители с очень серьезными лицами слушали по радио новости BBC, но я не очень понимала, что происходит, и не могла определить, имеет ли это какое-нибудь отношение к нам. Все прояснилось, когда немцы вошли в Прагу в марте 1939 года, распространяя волны ужаса среди населения всей страны.

Я не могу сказать, от чего испытала больший шок – от зрелища вооруженных немецких солдат, разъезжающих по улицам на танках, или от того, что родители всё скрывали от меня. С тех пор я требовала, чтобы мне говорили обо всем. Я засыпала их каждый день вопросами о нынешнем политическом положении и читала все злободневное в надежде, что не буду застигнута врасплох.

Родители прилагали разнообразные усилия, чтобы отвлечь меня от этой темы, и мама даже взяла меня в кино, на мой первый фильм, диснеевскую «Белоснежку», заворожившую меня. Мне так понравилось, что я намеревалась ходить на каждую премьеру, но нацисты распорядились по-другому. Прошло шесть лет, прежде чем мне опять удалось оказаться в кинотеатре.

Когда в Чехии вступили в силу нюрнбергские законы, накладывавшие ограничения на занятия и поведение евреев, на улицах внезапно появились плакаты. В них объявлялось, что евреи не имеют права ходить в школу, кино, покупки могут совершать только в некоторых магазинах в определенные часы, обычно тогда, когда лучшие товары уже распроданы. Всех евреев обязывали носить звезду Давида на верхней одежде. Люди стали избегать нас на улицах, поскольку опасно было даже заговорить с евреем. Нам запретили пользоваться общественным транспортом, бывать почти во всех публичных местах, на еврейских магазинах нарисовали желтые звезды, слова «Жид» и Jude.

Постепенно возникала враждебность сограждан к нам. Некоторые ученицы из моего класса и даже друзья и подруги либо были за немцев, либо отшатывались от моей шестиконечной звезды. Возможно, они просто боялись. Большинство вели себя сочувственно, но кое-кто проявлял себя с самой дурной стороны. Например, я помню Ханса Ледеча, немецкого мальчика, жившего по соседству, который иногда играл и общался с нами, хотя и был немного старше. С приходом нацистов он вступил в гитлерюгенд, нацистскую молодежную организацию, и его отношение к нам мгновенно переменилось. Он стал холоден и враждебен. Он издевался надо мной, говорил, что мне не место в Пльзене.

– Если нам не место в этой стране, то где же мы должны жить? – спросила я отца, удрученная и смущенная. – Почему ты никогда не говорил мне, что я здесь чужая или что мы принадлежим к другому народу? Что с нами будет?

Я отправилась в библиотеку читать все, что только могла найти о еврейском народе, вере, истории. Я хотела понять, в чем истоки антисемитизма, связан ли он с религией, общественной жизнью или национальными различиями. Ведь до того момента я вообще не подозревала о его существовании. Меня ужаснуло прочитанное – о целых веках травли, о погромах. И в двенадцать лет я превратилась в настоящую сионистку. Мне казалось, что из заколдованного круга был лишь один выход – создание евреями собственной страны. Я заключила из прочитанного, что мое место – в Палестине или в какой-либо еще стране из рассматриваемых как возможные территории для построения еврейского государства. Туда мы все должны были уехать.

Маму беспокоило, что мои новые мысли станут ударом для отца, с его глубокими патриотическими чувствами. Он выглядел бы смешным, когда б его дочь, дочь человека, хвалившегося перед друзьями из «Сокола» ассимилированностью своей семьи, вдруг сделалась сионисткой. Мать просила меня не читать подобных книг у него на глазах. Я открывала их, оставаясь одна в ванной. Тем не менее отец узнал, и нас потрясла его реакция.

– Если ты так серьезно относишься к этому, то тебе, я полагаю, необходимо больше информации, – сказал отец усталым голосом. – Не исключено, что я заблуждаюсь, Зузка, а ты права. Тебе надо прийти к собственным выводам.

Он всегда считался с моим мнением, и это было чудесно в нем как в отце.

Я начала почти гордиться тем, что я еврейка, узнав историю иудаизма. Я поняла, что это и моя история, и даже спорила с отцом и его друзьями. Я говорила им:

– Теперь-то вы видите, что ассимиляция не сработала! Евреев всегда преследовали, поэтому-то единственный шанс для нас – основать собственную страну.

Я не думаю, что отец переменил свои взгляды, он оставался предан Чехии до конца, однако, по-моему, он хотя бы понимал мои резоны.

Я присоединилась к молодежному сионистскому движению «Маккаби Хатзаир». Мне казалось, что оно нашло выход из хаоса. Это организованное в Чехословакии в 1929 году движение имело те же принципы, что и «Сокол», во всем, что касалось физической подготовки и спорта, но сюда добавлялось изучение иврита. Наша группа называлась «Кадима» (что на иврите означало «Вперед»), и мы собирались жить в кибуце в Земле обетованной, как только еврейское государство появится на карте.

Дагмар отказалась войти в нашу группу из десяти девочек и пяти мальчиков, и такое ее решение поразило меня, ведь я всегда думала, что мы почти близнецы. Мы не ссорились, мы просто беседовали о «Кадиме», и выяснилось, что она придерживается противоположных воззрений, воззрений ассимилированных чешских евреев. Она считала себя чешкой, думала, что нацисты угнетают всех чехов, а евреев – лишь ненамного больше, чем остальных. Сионизм – это не для нее. После многих лет близости таково было начало неизбежного расхождения между нами, как и то, что еще в школе она предпочла изучать природную медицину вместо греческого и латыни со мной.

Меня расстроило, что она не разделяет моего энтузиазма, но это не остановило меня. Я все больше сближалась с новыми друзьями, особенно с парой, принадлежавшей к «золотой молодежи», Тильдой Фишловой, которую называли Тилла, и Карелом Шляйснером. Тилла была хорошенькой блондинкой из Пльзеня, округлой, с голубыми глазами, на восемь лет старше меня. Карел приехал из Судет, он выглядел на классический еврейский лад, черноволосый, с карими глазами и с усиками – чрезвычайно красивый и приличный молодой человек. Они очень сильно любили друг друга, и я была уверена, что они поженятся и станут идеальной семьей, вероятно, уже в Палестине.

Они служили нам примером в то первое лето оккупации, когда, как ни иронично, мое здоровье окончательно поправилось и я стала нормальной девочкой. Почти ежедневно мы вместе купались в «Еврейском озере» в долине Ческе Удоли. Купаться мы могли только там, так как плавать в одном водоеме с арийскими детьми нам запретили. Поэтому Ческе Удоли стала местом встречи наших родителей, друзей и товарищей по «Маккаби». То, что там мы все были евреями, поддерживали друг друга, имело немалое значение. Я смогла оценить силу веры у евреев.

Поскольку общественным транспортом пользоваться нам не разрешалось, а комендантский час для евреев начинался в восемь вечера, много времени терялось на то, чтобы добраться домой, прежде чем возникнет угроза ареста, но иногда мы теряли счет времени на озере. Там мы впервые повстречали членов фашистской молодежной организации «Влайка» («Знамя»). Мы называли их чешскими нацистами, этих парней восемнадцати-двадцати лет, бродивших в поисках детей-евреев. По-моему, они были не столько антисемитами, сколько задирами. Они лежали в засаде, поджидая нас на дороге, когда мы возвращались с озера, и избивали всех, кто попадался после начала комендантского часа. Впервые я столкнулась с насилием. Мы старались убежать от них, но иногда они догоняли нас. Меня поколотили только раз, кулаками – благодарение Богу, они не разбили мне очки. Мальчики из нашей группы страдали от побоев гораздо чаще.

Отец по-прежнему тяжело переживал из-за того, что Запад предал нас. Он и несколько приятелей по «Соколу» встречались, и каждый приносил очередную дурную весть. Евреям запретили иметь радиоприемники, но мы каким-то образом сохранили свой и по вечером мрачно слушали BBC из Лондона. Отец пытался скрыть подлинные чувства, но я догадывалась, что он мучается и боится, что нас арестуют не сегодня-завтра.

Однажды вечером, когда мы возвращались задолго до комендантского часа с озера, наткнулись на нашу кухарку Эмили на углу, где она поджидала нас.

– Гестапо разыскивает вас и других членов «Сокола», – предупредила она отца. – Вам слишком опасно идти домой.

Папа поблагодарил ее и сказал мне, что спрячется в лесу, хорошо мне известном.

– Иди к маме и убедись, что с ней все хорошо, а завтра отыщи меня. Встретимся в нашем особом месте.

Я побежала домой, вся трясясь, и увидела двух гестаповцев в нашей квартире. По переполненной пепельнице я поняла, что они тут давно. Мама была на удивление спокойна и твердила им:

– Я и в самом деле не знаю, где мой муж. Он всегда пропадает. Я просто надеюсь, что он вернется, когда сможет. Вы так прождете его здесь целую вечность.

Наконец они поверили ей и ушли.

На следующее утро я побежала в лес с едой и одеждой и нашла отца в условленном месте. Он скрывался неделю, пока гестапо искало его. Дядя Карел тоже должен был прятаться, так как власти разыскивали его за дезертирство из австрийской армии во время Первой мировой войны.

Когда в гестапо поняли, что вряд ли они поймают отца, подкарауливая его дома, и что рано или поздно он попадется, просто потому что он еврей, они приходили к нам уже для одного только грабежа. Два человека в униформе заявлялись каждую неделю вместе с судетским чехом по имени Гаас, помогавшим им находить еду, шоколад и драгоценности. Многие судетцы сотрудничали с немцами в преследовании евреев.

Страшно было слышать, как они колотят в дверь и требуют, чтобы их впустили. Врывались с криками, все разбрасывая, отпирая столы и серванты, непрестанно осыпая нас угрозами. Никогда я не слыхала такого ора и закрыла уши. Около часа они оставались у нас, делали все, что заблагорассудится, повторяя: «Мы скоро избавимся от вас, евреев. Никого не оставим в живых, никому не понадобятся все эти вещи там, куда вы отправитесь».

Звучало ужасно, и всякий раз, когда они приходили, мы не знали, что случится с нами. Я была запугана до крайней степени.

Мать вела себя смело и часто перечила им. Во время одного из обысков они нашли салями, спрятанную в каминную трубу. Офицер сказал:

– Das ist nicht für sie, das ist für deutsche Kinder («Это не для вас, а для немецких детей»).

Мама ответила на превосходном немецком:

– Aber wir haben auch ein Kind und das will auch essen («Но у нас тоже есть ребенок, которому тоже нужно есть»).

Они оставили салями в покое. Мать показала замечательно сильный характер, имея дело с гестаповцами. Невероятно, но они никогда не обращались с ней дурно в ответ на дерзость. А когда они уходили, мы всё расставляли по местам, и жизнь продолжалась. А что еще было делать?

Наконец их визиты прекратились, потому что отбирать уже было нечего. Мы лишились дохода, так как магазин отца конфисковали и поручили заботам доверенного лица, человека, верившего немецкой пропаганде. Насмотревшись на мерзкие антисемитские плакаты, повсюду развешенные немцами, он вообразил, что все евреи бородатые и с рогами, и его удивляло, что папа – красивый человек, равнодушный к культу, вообще мало похожий на еврея. Отцу позволили поначалу работать в собственном магазине вместе с доверенным держателем, но он, крайне гордый человек, не смог смириться с таким положением дел.

Держатель магазина постепенно проникся к нему симпатией и старался быть любезным. Он знал, что у отца торговое предприятие попросту украли, и однажды даже сказал ему: «Господин Ружичка, пожалуйста, берите себе в магазине всё, что вам нужно».

– Вот уж не вам это говорить! – вспылил отец. – Ведь магазин-то мой.

Потом держатель тайно предложил ему половину выручки, но отец и сигареты бы у него не взял. Он заставлял держателя чувствовать себя вором.

Через некоторое время отца сослали в Горни Бржизу, городок в четырнадцати километрах от Пльзеня, работать на каолиновом заводе. Он не мог приезжать оттуда домой, и это нас беспокоило, поэтому один из товарищей по «Соколу» взял его к себе на фабрику в Пльзене. У нас отняли нашу великолепную квартиру, и мы делили значительно меньшую с семьей немецких евреев. Мы бросили почти всю обстановку, попросив друзей взять на сохранение какие-то особенные предметы, и отправились через весь город в новое жилище лишь с тем, что сами смогли унести. Хотя с нами обошлись несправедливо, мы не стали считать себя хуже прочих. Евреи, жившие вместе с нами в новой квартире, были очень добры и заботились о нас. Мы отмечали с ними все еврейские праздники и обменивались маленькими подарками.

А лучше всего было то, что у них оказался граммофон, и они давали уроки танцев в большой комнате и даже нанимали учителя танцев. Мы сдвигали мебель в углы и ставили пластинки. Тогда-то я впервые начала учиться танцевать под чудесные песни Гленна Миллера или под одну из моих самых любимых песен Smoke Gets in Your Eyes певца Лесли Хатчинсона, известного как Хатч.

* * *

С каждым новым днем ситуация становилась все хуже, но мы по-прежнему думали, что несчастья не затянутся надолго. Мы жили в постоянном страхе перед происходящим, однако, как ни странно, ни я, ни мама не были эмоционально сокрушены. Мы просто становились сильнее.

То, что мы цеплялись за надежду, было и нашим спасением, и нашим проклятием, ведь мы продолжали надеяться, несмотря на то что наши упования вновь и вновь оказывались тщетными.

В силу молодости я верила, что каким-то образом мы перетерпим невзгоды и закончим тем, что переберемся в новое еврейское государство. Мои родители верили, что армии западных держав вмешаются, остановят нацистов, спасут нас и мы сможем жить в Чехословакии, как жили раньше. Мы знали евреев, кто уже бежал или собирался бежать во что бы то ни стало. Они просили своих друзей-гоев припрятать их самые ценные вещи, как и мы поступили с нашими фотографиями, персидскими коврами, фарфором, золотом и драгоценностями. Однако те подвергали себя огромному риску, в случае если бы у них что-то такое нашли. Нацисты заморозили банковские счета евреев и требовали, чтобы они сами тщательно инвентаризировали все домашнее имущество, все ценности, пока не передадут их «на сохранение» Третьему рейху.

У моего отца оставалось много друзей из «Сокола», каждый день кто-то из этих «братьев» заходил узнать, не может ли он быть чем-то полезен. Они всё еще носили униформу и встречались на тайных сходках. А папа был влиятельным человеком, они не хотели расставаться с ним.

– Не волнуйся, – говорили они, – тут евреям не придется страдать, как в Германии. Мы позаботимся о вас. Ты – наш. С тобой и с твоей семьей ничего не случится, да и вообще все это не продлится долго. Франция и Англия вступятся за нас, и через полгода все закончится.

Они дали ему звание «почетного арийца», предлагали спрятать нас троих до конца войны, если понадобится, но папа отказывался. Он был реалистом и говорил мрачно:

– Вы не должны ничего такого обещать. Никто не знает, на сколько это затянется.

В последующие месяцы мои родители решили, что нам нужно уехать за границу. Разговаривали о возможностях, открывавшихся в Латинской Америке, и хотя, по-моему, отец не собирался уезжать, он, чтобы успокоить маму, стал брать втайне уроки испанского языка. И я вместе с ним. Мы еще занимались уроками разговорного английского с одним англичанином на случай, если уедем в Лондон. Мамины нервы иногда бывали на пределе, но она тем не менее училась шить галстуки, думая, что ей, может быть, придется где-нибудь зарабатывать на жизнь чем-то подобным.

Ее сестра Эльза покинула Вену вместе со своим мужем Лео накануне аншлюса, в 1937 году. Они поселились в Нью-Йорке. Лео занимался продажей шелковых зонтов и подумывал возобновить предприятие там. Их сын Отто постоянно списывался с моими родителями и настаивал на том, чтобы они тоже бежали. Семья Гинзбург из Чикаго даже прислала формальное приглашение на наши имена, что давало нам право обратиться в американское посольство за визой. Приглашение лежало в кармане у отца, но он все еще не соглашался на отъезд и говорил: «В любое другое время я бы уехал, но я не могу бросить свой народ в беде».

Я не возражала и принимала его решение с готовностью. Я ведь тоже была патриоткой и, хотя и мечтала о новой жизни в Палестине, все еще верила в будущее Чехословакии. Но мама смотрела на вещи иначе, и, когда осенью 1941 года границы закрыли и исчезла какая-либо возможность уехать всей семьей, я боялась, что ее упреки отравят жизнь отцу. Он и так был в отчаянии, а она каждый день укоряла его за то, что он не увез нас в безопасное место, пока был шанс.

Бремя ответственности за то, что он принял решение за нас троих, согнуло ему плечи. В итоге он захотел спасти хотя бы одну меня, и после долгих разговоров по секрету они с мамой объявили, что меня вывезут с группой других еврейских детей в Англию.

Я была в ужасе и тут же принялась пылко возражать:

– Я умру, если мне придется расстаться с вами! Я точно не поеду.

Как всегда, они отнеслись ко мне как к взрослой и проявили уважение к моему выбору, чувствуя, по-моему, даже некоторое облегчение, потому что тоже не хотели разлучаться.

До вторжения нацистов предполагалось, что нас с Дагмар отправят в еврейскую школу в Брно, но поскольку нюрнбергские законы запрещали еврейским детям получать школьное образование, мы так и не попали туда. По тем же законам неевреям нельзя было учить чему-либо евреев, но моя храбрая Мадам приглашала меня на тайные уроки фортепьяно, хотя для этого мне и нужно было скрывать желтую звезду. Нас обеих постигла бы суровая кара, если бы все вышло наружу. Она могла обучать меня, лишь когда ее муж работал инженером на пльзеньском заводе «Шкода», которому нацисты поручили изготовление танков. Помню, мы много играли Мендельсона и Дворжака в те дни, часто в четыре руки. Она была прекрасным и мужественным человеком.

Но и другие, в изрядном количестве, продемонстрировали тогда замечательную смелость. Старшеклассники устраивали уроки для тех из нас, кто вынужден был пропускать школу; они добровольно ходили к нам в дома, тайно, потому что для нас дальнейшее образование попало под запрет. Учителя из Брно посылали нам книги, пособия и экзаменационные задания, а бывший директор нашей школы господин Скала, еще один гой, давал нам уроки у себя дома. Он страдал от тогдашнего положения дел и говорил, что Масарику, нашему первому президенту, не стоило отрывать Чехословакию от Австро-Венгерской империи.

В то время его слова казались нам ужасно смешными, а сам он – старомодным господином, болтающим пустяки. Мы не понимали его. И так мы продолжали учебу, справляясь, как могли, с тем, что наши жизни подвергаются почти ежедневному риску.

ТРАНСПОРТИРОВКИ начались в октябре 1941 года. Этим привычным словом обозначалось то, во что материализовались самые худшие предчувствия. Примерно шесть тысяч чешских евреев выслали «на восток» из Праги и Брно работать на Третий рейх в польских и белорусских гетто. Никто из родни не знал, куда их отправили. Мало кто вернулся, а это привело к предположениям и слухам, что их убили.

Двумя месяцами позже в сонном тыловом городе Терезин, за пятьдесят километров к северу от Праги, было создано чешское гетто. Нацисты переименовали его в Терезиенштадт, и ему надлежало стать образцовым гетто, концлагерем-выставкой, «подарком евреям от Адольфа Гитлера». Говорилось, что это место, где евреи смогут жить в безопасности и по своим правилам. Общая затея заключалась в том, чтобы выставить рекламный щит, показывающий, как решается «еврейский вопрос». На деле же это будет транзитный лагерь для отправки евреев в лагеря смерти на востоке.

75 000 евреев, оставшихся в Чехии, должны были быть отправлены в Терезин, особенно те, кто принадлежал к «выдающимся», известным на Западе, – художники, ученые, профессора, музыканты, драматурги, вся интеллигенция. Потом о гетто заговорили как о месте, где ветераны войны и пожилые евреи смогут отдохнуть от «вынужденной бездеятельности». Терезин заполнили знаменитые и богатые евреи из всех стран, которые завоевал Гитлер в Европе. Им обещали роскошь при обустройстве, и это стало одним из самых кошмарных обманов в истории человечества.

В дома пльзеньских евреев рассылали «пригласительные карточки», уведомлявшие обитателей об их транспортировочных номерах и о том, что у них есть два дня на сборы, прежде чем явиться в Соколовну, громадный гимнастический центр. Отсюда они поездами отправятся в свой новый «дом».

Ходили слухи о том, что все евреи были транспортированы из Добржича, и мама переживала за участь моей бабушки Зденки. Дедушка Леопольд, куривший трубку в окружении книг, уже умер в возрасте восьмидесяти одного года, не перенеся операции на сердце, и бабушка едва управлялась одна. В сентябре 1941 года на канун Йом-Кипура она, как обычно, велела служанке приготовить субботний стол, убрать его лучшим серебром и фарфором, поставить свечи и принести молитвенник. Она отпраздновала этот день согласно традициям, легла в кровать, проглотила несколько таблеток и уже никогда не проснулась. Она знала, что должно было стрястись.

7 декабря 1941 года, через месяц-другой после начала транспортировки из Пльзеня, американцы в ответ на японскую бомбардировку Перл-Харбора вступили в войну. Внезапно у нас опять появилась надежда на избавление. Все думали, что военные действия быстро придут к концу. Мы бы не поверили, если б нам сообщили, что война продлится еще четыре года.

Но не успели мы обрадоваться новостям, гестапо приказало десяткам еврейских подростков, включая меня и Дагмар, явиться в главную контору Еврейского сообщества. И там произошло то, что стало самым большим потрясением для меня за все детство. В гестапо сказали, что нас парами пошлют по городским улицам раздавать пригласительные карточки на транспорт адресатам, большинство из которых видели в этих карточках смертные приговоры себе и членам своих семей.

Мы с Дагмар поспешно объединились в пару, чтобы служить друг для друга психологической опорой в исполнении зловещего задания, но это не слишком утешило нас обеих. Мы обе были потрясены и напуганы отданным нам приказом. Разносить карточки надо было весь день, с восьми утра до восьми вечера, и мы шагали, держась за руки, по улицам от одной двери в дом обреченных к другой. Слух быстро распространился, поэтому иногда нас встречали поистине жуткими сценами. Люди знали, кто мы и зачем пришли, нас ожидали, некоторые уже приготовились к отправке в лагерь. В других семьях кричали, плакали, умоляли, доходили до истерики или даже полного умопомрачения.

Некоторые из людей, знакомых с нашими родителями, пытались подкупить нас, чтобы мы соврали, что не застали их дома, или торговались, предлагая отнести предназначенную им маленькую белую карточку кому-то другому. Но мы не отваживались так рисковать. У нас были четкие инструкции доставлять приглашения по указанному месту жительства, получая от адресатов подписи, и доложить в шесть вечера обо всем в гестапо, где имена вносились в списки.

Немцы были очень дотошны.

Кажется, мы разносили эти проклятые карточки всего несколько недель, однако нам казалось, что дольше. Мы с Дагмар прижимались друг к другу после каждой «успешной» доставки и плакали. Плач и причитания звучали повсюду. То, что мы видели, было ужасно, и кое о чем я и сейчас не в состоянии думать. Мы не посвящали родителей в подробности своих занятий, чтобы пощадить их чувства. В те дни закончилось мое детство. Я не знала раньше, каков мир, поскольку выросла в идиллической домашней обстановке, полной любви. Я никогда не сталкивалась с недоброжелательством и страданием, и тут вдруг на меня обрушились худшие человеческие деяния.

Всего четырнадцати лет я увидела жизнь с самой жестокой ее стороны.

В одной квартире нам с Дагмар предстала целая семья, удушившая себя газом. Мертвецов уже обнаружили, дверь была открыта нараспашку. Трупы лежали повсюду, в том числе трупы маленьких детей. Должно быть, тут знали заранее, что мы придем. Прежде я никогда не видела покойника, и это зрелище преследует меня до сих пор. Из ванны, где члены семьи тоже лишали себя жизни, потоком текли вода и кровь. Я нисколько не преувеличиваю. Многие сердились на нас за то, что мы разносим карточки. Настоящий кошмар.

Потом однажды вечером, когда мы вернулись в штаб СС, нас продержали там несколько часов, так как чиновники проверяли и перепроверяли списки. Нам приказали продиктовать офицеру гестапо, где мы побывали, кому отдали карточки. А мы были измучены и чрезвычайно устали, время комендантского часа уже давно наступило, поэтому нас еще и тревожило, доберемся ли мы до дома без неприятностей. Мы сидели на стульях и ожидали, когда нас отпустят, когда внезапно на пороге появился мой отец со звездой Давида, которую он носил как почетный знак отличия. Было, наверное, около десяти вечера, а для еврея с такой звездой показаться на улицах после начала комендантского часа означало лезть головой в петлю. Но отец так и не смирился с положением гражданина второго сорта.

– Что вы тут делаете с детьми? – спросил он бледный, как полотно, и разъяренный. – Вы же знаете, что они не должны находиться вне дома так поздно. Их жизни угрожает опасность, им нужно сейчас же уйти.

Гестаповцы в изумлении смотрели на дерзкого еврея. Они не ответили, и тогда отец объявил, что забирает нас домой. Он схватил меня за руку и повел прочь. Никто ничего не сказал, не стал его останавливать. Тем вечером папа был героем.

НЕСКОЛЬКИМИ неделями раньше, в конце января 1942 года, незадолго до моего пятнадцатого дня рождения, один знакомый подросток принес нам самим «приглашение» в Терезин. В это время мы с Дагмар раздавали такие же, но мы узнали, что кому-то выдана карточка на нас. Мы уже какое-то время ожидали ее.

Это было оповещение за два дня о том, что мы должны предстать перед властями в Соколовне в пять часов утра. Родители отца отправлялись тем же поездом с множеством наших друзей, или по крайней мере предполагалось, что мы будем вместе. За несколько дней до нас были отправлены в Терезин дядя Карел, тетя Камила, их дочь Дагмар, моя кузина, и ее семилетний брат Милошек.

Мать скрывала тревогу, занимаясь сборами. Как и для всякой матери, для нее наша «транспортировка» была чем-то чудовищным. Пришли помочь наши бывшие кухарка Эмили и горничная. Каждому разрешили взять по чемодану весом в два с половиной кило и небольшую сумку, так чтобы вес всех наших вещей не превышал пятьдесят килограммов. И это на всю оставшуюся жизнь! Нельзя было брать наличные деньги, драгоценности, но друзья советовали зашить купюру и драгоценные камни под подкладку пальто. Мы получили указания оставить дома ценные предметы, например фарфор и картины. Как все, кто был транспортирован до нас, мы метались от одной вещи к другой, выбирая, что бросить, а что упаковать. Маме порекомендовали взять горшки, сковороды и самые теплые вещи, которые мы надели на себя, чтобы уменьшить вес багажа.

Мы не знали, когда нам придется поесть и что, поэтому Эмили и мама уложили сухой горох, пшеницу, несколько жестянок рыбы, табак. Любопытно, что даже при таких условиях люди везли в Терезин книги, скрипки и виолончели, не желая отказываться от культурной жизни. Ценой теплой одежды и еды они покупали себе право взять инструменты. Поэтому сразу по прибытии они могли образовать квартет или сыграть пьесу. И мы не стали тут исключением. Конечно, фортепьяно взять не могли. Большинство книг оказалось слишком тяжелыми, и я выбрала несколько любимых томов. Мне разрешили захватить с собой кое-какие ноты, и я долго прокорпела, переписывая «Французскую» и «Английскую» сюиты Баха.

Меня пугала перспектива прощания с Мадам, моей учительницей и воспитательницей с девяти лет. Я принесла ей копию своей парадной фотографии, сделанной по распоряжению отца за несколько дней до отъезда. Другая копия по сей день у меня, и по ней видно, что я плачу. Мадам держалась очень стойко, не выдавая горьких чувств. Когда урок закончился, она спросила, что бы я хотела сыграть напоследок.

О дальнейших занятиях ни она, ни я не заговорили.

Она не сказала, что произведение, которое мы сыграем, будет последним, исполненным вместе, но я понимала, что мы обе думаем об этом.

Не колеблясь, я выбрала припасенную с собой 5-ю Английскую сюиту ми минор с простой и пронзительной музыкой сарабанда. Эта удивительно простая и глубоко трогающая музыка показывает непривычное лицо Баха – нежное лицо.

Слегка склонившись друг к другу, Мадам и я сидели вдвоем за клавишами и играли ее в четыре руки, а по моей щеке катилась слеза.

5. Острава, 1954

ПОСЛЕ ТОГО как я закончила Академию в 1951 году, мне нелегко было найти работу, ведь в Чехословакии царили безработица и – все еще – послевоенный шок. Когда товарищи по учебе сказали мне, что новое государственное агентство «Прагоконцерт» проводит в Рудольфинуме конкурс на вакансию пианиста, я немедленно записалась. Подразумевалось, что пианист будет ездить по стране с певцом, скрипачом и виолончелистом, чтобы «нести музыку в массы».

Агентство учредили в 1948 году для организации культурных, музыкальных и художественных мероприятий в городах и деревнях, многие из которых пришли в запустение и лишились связей с внешним миром в годы нацистской оккупации и послевоенного периода, когда изгоняли всех остававшихся там немецких граждан. «Прагоконцерт» создали в подражание аналогичному учреждению в Советском Союзе, и, как и там, чешская организация нанимала целые труппы клоунов и акробатов для представлений, дававшихся совместно с популярными исполнителями песен и классическими музыкантами вроде меня.

Я мечтала о несколько ином начале музыкальной карьеры, нежели разъезды в старом автобусе и выступления в прокуренных пивных и на разбомбленных наполовину фабриках. Но работа по такому контракту означала по меньшей мере постоянные гонорары и более пристойную жизнь в будущем, на которую мы с Виктором откладывали сбережения.

На прослушивании требовалось исполнить одно классическое и одно современное произведение, поэтому я приготовилась сыграть 3-ю сонату Прокофьева и 110-й опус Бетховена. Не слишком переживая за исход, я села за фортепьяно, скрытая от жюри занавесом, и заиграла. Такого опыта с занавесом у меня еще не было, и признаюсь, что мне скорее понравилось. Я не знала, кто судьи. Занавес не столько предназначался для того, чтобы скрывать музыкантов, сколько для того, чтобы скрывать членов жюри. Но и они не знали, кто исполнитель.

К своему удивлению, я получила письмо, в котором меня уведомляли, что я выиграла фортепьянный конкурс «Прагоконцерта». Я мало понимала, что это значит. Начать работать пришлось почти сразу, и я пробыла в деле четыре года. Моими товарищами-«победителями» были сопрано Людмила Дворжакова, виолончелист Йозеф «Пепик» Хухро и скрипач Вацлав Снитил, все отчаянно нуждавшиеся в деньгах. Вместе мы составляли так называемое «Шоу Пражского варьете». Я многократно размышляла после победы в конкурсе, стоило ли мне на самом деле в это ввязываться, особенно когда сидела в холодной комнате за сценой или в мрачном гостиничном номере, поджидая своего выхода и не зная, что с нами дальше будет. График был мучительным, размещение – кошмарным, а работа – неблагодарной. Нам всем часто казалось, что у нас нет никакого будущего.

В программе перед нами выступали то силач, поднимавший тяжести, то сверхгибкий гимнаст, то клоун по прозвищу Дядя Едличка, то женщина с дрессированными щенками. За происходящим наблюдал распорядитель, а рабочие или шахтеры, только что поднявшиеся из забоя, сидели с напряженными лицами, в сигаретном дыму тупо созерцая наши усилия. Каждый день мы спрашивали себя, чего распорядитель захочет от нас на этот раз.

Иногда я вместе с другими музыкантами исполняла Дворжака или Баха, а иногда выступала одна. Также я должна была аккомпанировать сопрано, певшей популярные песни. Всякий раз, когда я играла сольно, наш администратор вызывал меня на сцену – обычно эстраду, привезенную нашим автобусом, – и говорил равнодушной публике: «А теперь Зузанка что-нибудь вам сыграет!»

Редко хоть кто-нибудь аплодировал, я садилась за инструмент, а распорядитель спрашивал: «Ты знаешь ноты, Зузана? Сможешь сыграть нам – до, ре, ми, фа, соль, ля, си, до?» Я послушно нажимала на клавиши, как дрессированная собака.

– А теперь до? – подмигивал он мне с заговорщицким видом. – А теперь бетховенскую «Аппассионату»! – восклицал он торжествующим голосом, и я начинала сонату Бетховена № 32 в фа миноре. У пианино, на котором я играла, не было колесиков, их заменяла почему-то рама от лошадки-качалки. Если я наклонялась, оно подавалось назад.

Сейчас легко посмеяться над всем этим, но следует сказать, что тогда мне было совсем не смешно. Какая-то безумная деградация, страшное унижение. Мы собирались после выступления в одном номере отеля, завернувшись в одеяла, поскольку там всегда бывало холодно, и обсуждали, чего еще нам ждать. Мы думали, что наше будущее будет таким же, как настоящее, потому что так обстояли дела в Советском Союзе. Культуру распространяли и поощряли именно таким образом. Нам было страшно провести всю жизнь так, а ведь мы еще принадлежали к числу привилегированных музыкантов как солисты, выигравшие конкурс «Прагоконцерта». Нам завидовали – нам хоть что-то платили за музыку.

По утрам нас иногда посылали играть для детей в детских садах и в начальной школе. Когда Хухро становилось невтерпеж, он ставил в сторону виолончель и говорил: «Ребята, я расскажу вам сказку». И он рассказывал им сказки, которые пользовались значительно большим успехом, чем Дворжак в си миноре.

На заводах и фабриках играть было приятнее, чем в грязных пивных, но нам часто приказывали исполнять народную пьесу «Червена сукинка» («Красная юбочка»), пока у нас лица от нее не зеленели. Но там по крайней мере бывали интересные беседы с рабочими после концерта, и многие из них, на удивление, выражали искреннюю признательность и задавали вполне осмысленные вопросы о технике и истории каждого исполненного произведения.

Я помню битком набитый зал при одной шахте в Остраве в 1954 году, где всем работникам дали часовой перерыв на прослушивание музыки перед следующей сменой. Они стояли перед нами в мешковатой верхней одежде, со скрещенными руками, ожидая, что их будут развлекать. По такому случаю сопрано Людмила Дворжакова выступала со скрипачом Владей Ясеком, а «Старик», профессор К.П.С. Садло прибыл, чтобы открыть дискуссию после концерта.

– У кого-нибудь есть вопросы? – спросил Садло, улыбаясь слушателям после исполнения гайдновской 104-й симфонии в ре мажоре.

Поднялась рука.

– Да. Сколько платят скрипачу за выступление? – спросил молодой рабочий.

Зал одобрительно загудел, люди кивали и смеялись.

К.П.С. повернулся к скрипачу:

– Ну что ж, товарищ, можете вы нам сказать, сколько получите за сегодняшнее выступление?

Ясек негромко назвал сумму, по-моему, что-то около 600 чешских крон (примерно 20 евро), и люди взревели, они вскидывали кулаки и выкрикивали:

– Как же так? Мы должны работать целый месяц за эти деньги, а он получает их за один вечер!

Профессор улыбался, ожидая, пока шум уляжется. Окинув взглядом зал, он спросил:

– А кто из вас человек по-настоящему сильный?

Опять поднялась кутерьма, пока они все не сошлись на кандидатуре гиганта по фамилии, кажется, Франта.

– Не могли бы вы подняться на сцену? – попросил К.П.С. этого человека, вытолкнутого вперед. Садло взял скрипку и вручил ему в огромные руки. –   Теперь, товарищ, я хочу, чтобы вы встали так, как стоял скрипач на протяжении часа, с инструментом на плече и высоко держа руки, словно играете для нас Гайдна, хорошо?

Все шутили и смеялись, когда Франта исполнил просьбу профессора, приняв позу скрипача с помощью Садло и Ясека, и с торжествующей ухмылкой посмотрел на товарищей.

– Давайте посмотрим, сколько Франта выдержит в этой позиции? – предложил профессор, взглянув на часы.

Тем временем мы сыграли что-то, Людмила пела «Песенки на одну страницу», и я стала замечать, что у Франты затряслись руки, а затем колени. Лицо силача покраснело, а потом посинело, он начал корчиться от напряжения. Зал взорвался грохотом: люди орали до воя, подбадривая шахтера, топали ногами, били жестяными тарелками о стены, выкрикивали имя Франты, требуя, чтобы он не сдавался. Со звучавшим нараспев именем «Франта! Франта! Франта!» они протискивались вперед, желая лучше видеть своего героя. Я заметила, как по рукам ходили деньги, а шум в буквальном смысле оглушал. Наконец все тело силача задрожало от напряжения.

По часам профессора он продержался больше пятнадцати минут, потом уронил руки и со стыдом повесил голову. А люди кричали и улюлюкали.

Когда они наконец немного утихомирились, К.П.С. дружественно похлопал Франту по спине и попросил всех поаплодировать ему.

– Теперь, может быть, вы поймете, почему скрипач зарабатывает столько. Он не просто стоит так, как вы видели, целый вечер, но еще и играет благодаря таланту и познаниям прекрасную музыку для всех нас. Поэтому, пожалуйста, овацию всем исполнителям!

Рабочие признали себя побежденными в споре, опять оглушив нас, но уже выражением своего восхищения.

* * *

Именно такие рабочие подвергли себя огромному риску, восстав против коммунистических хозяев страны через год после нашей с Виктором свадьбы. Несмотря на общую подавленность сталинизмом, в нашей беспокойной стране вскипело возмущение.

Хотя Сталин умер в марте 1953 года, правительство выдвинуло программу реформ на советский лад, с коллективизацией сельского хозяйства и приоритетом тяжелой промышленности. Еды становилось мало, цены на государственные товары взлетели, инфляция достигла 28 процентов.

Ходили устрашающие слухи о том, что экономика на грани краха и что, возможно, необходимой окажется денежная реформа. Потом в конце мая избранный президентом Антонин Запотоцки произнес речь, заявив, что эти слухи – абсолютная ложь и распускаются для того, чтобы подорвать веру в социалистический строй. На следующее утро банки не открылись. Все произошло мгновенно. Стоимость денег упала до соотношения пятьдесят к одному. Наши банковские счета были заморожены, разрешали только получить со счета небольшую сумму денег на почте. Внезапно вся нация обнищала.

Удар предназначался спекулянтам, удерживавшим товары под спудом, и должен был сокрушить «врагов-буржуа». То, что банкам приказали заблокировать какие угодно снятия крупных сумм со счетов, широко расценивалось как воровство, до которого опустилось государство.

Мы с Виктором жили тогда у моей матери в Пльзене. Пльзень – промышленный город, где основное население – рабочие, и мировоззрение тут несколько иное, чем в других частях страны, потому что город освободили американцы, а не советские войска. Маленькая квартира мамы находилась в современном доме через улицу от окружного суда, Дворца Правосудия, поэтому мы стали очевидцами всех событий.

1 июня около пяти тысяч рабочих, многие с огромного завода «Шкода», вышли на улицы протестовать против того, что их и так скудные зарплаты в реальности еще и урезывались на восемьдесят процентов. К ним на главной площади присоединились студенты и еще рабочие, они размахивали перед ратушей чешскими флагами и скандировали: «Долой коммунистов!» и «Нам нужны свободные выборы!»

Достойным памяти актом сопротивления, переросшим в восстание, было то, что они срывали советские флаги и портреты Ленина и Сталина. Бюсты коммунистических вождей швыряли вниз на главной площади. Восставшие пели наш национальный гимн и взяли штурмом Дворец Правосудия, чтобы освободить политзаключенных. Полиция не пожелала вмешиваться, поэтому властям пришлось призвать войска. Но многие солдаты тоже отказывались нападать на рабочих, поэтому верхушка прибегла к силам народной милиции, куда входили пламенные коммунисты.

Виктор тогда работал над новым концертом и все время пытался сосредоточиться на музыке. А я вообще не могла работать, я надела пальто и пошла на площадь посмотреть, что происходит. Вскоре я поторопилась домой, поскольку заметила, что там кружат машины без номеров с агентами секретной полиции, фотографирующими всех подряд. Выглядело угрожающе, а когда я вернулась домой и Виктор включил радио послушать новости, о событиях в Пльзене ничего не сообщалось, играли одни штраусовские вальсы, от чего у меня мороз пошел по коже. «Все это плохо кончится», – предсказал Виктор. И оказался прав.

Когда прибыла милиция, началась драка, раздались выстрелы, толпу разгоняли водометами, множество восставших пострадали. Было введено военное положение, СТБ бросила в тюрьмы сотни людей, агенты этой политической полиции хватали всех, на ком хотя бы замечали мокрую одежду. Затем прошла череда судов, вожаки повстанцев были приговорены к срокам до четырнадцати лет, а один даже, как сообщали, казнен. Две женщины умерли в заключении. Мы наблюдали за всем прямо из окон маминой квартиры: сначала сам мятеж, потом людей, оказавшихся под судом, среди них подростков, чьи плачущие родители молили о милосердии.

Мне никогда этого не забыть.

Надежда на лучшее будущее, которая появилась у всех нас после поражения нацистов, опять рухнула.

И ОПЯТЬ на нас обрушились тяжелые непредвиденные последствия событий. Режим не мог открыто признать, что рабочие-коммунисты попытались совершить контрреволюцию, поэтому они заявили, что мятеж – целиком плод заговора бывших капиталистов.

Партия озлобленно мстила всем, кого могла обвинить. Дома и прочее имущество конфисковывались, сотни людей потеряли работу или были понижены в должности, профсоюзные деятели изгнаны из страны. Власти ухватились за повод удалить «враждебные элементы» из города и поспешно, принудительно переселяли целые семьи на пустующие земли в Судетах возле немецкой границы, где им предоставлялись для жилья заброшенные, полуразвалившиеся здания, поврежденные во время войны.

Хотя у матери давно отобрали магазин и старую квартиру, ее и всех родственников до сих пор считали «подрывными элементами», поэтому она оказалась среди прочих «капиталистов», подлежавших изгнанию из Пльзеня и переселению. Все повторялось. Я возненавидела из-за этого Пльзень.

К нам пришел полицейский с бумагами, которые мы были обязаны подписать и согласно которым нам давалось двенадцать часов на то, чтобы оставить дом со всем имуществом, перед тем как нас на грузовиках увезут в заброшенные деревни.

Моя мать еле пережила мысль о том, что за нами приедут грузовики. Все было в точности как с концлагерями. И даже если останемся живы, мы в случае ссылки будем расцениваться как «политически неблагонадежные», на удостоверениях личности будет проставлен штамп «Акция 1 июня 1953 г.» – клеймо, грозящее дальнейшими несчастьями. Произойди такое, мы с Виктором никогда не смогли бы продолжить наши занятия музыкой. Не было бы ни композитора Виктора Калабиса, ни музыканта Зузаны Ружичковой. Ничего, кроме самой черной работы, нам бы не светило, я бы стала трудиться в поле, а Виктор, вероятно, на шахте.

Времени на то, чтобы оспорить такое решение нашей участи или бежать прежде насильственного переселения в непригодные для жизни дома, нам не оставили. Положение было отчаянным.

И тогда произошло еще одно чудо. Анча, моя бывшая няня, стала одним из старших членов партии и ее городского комитета в Пльзене. Узнав, что нас изгоняют, она тут же отменила постановление. Однако нам все равно надо было уехать и, вероятно, без всякой надежды когда-либо вернуться в родной город.

Анча была членом нашей семьи, как и все, кто работал на нас, и она сделала все возможное, невзирая на то что ставила под удар саму себя. Нас предупредили, что приказ о переселении лишь отложен и в ближайшем будущем, скорее всего, будет применен, поэтому за два дня нам необходимо найти себе жилище где-нибудь вне города и бежать туда.

У Виктора имелось тогда жалкое пристанище в Праге, поэтому он продолжил работу там. Комнатенка рядом с кухней, просто чулан для швабр, в ней едва хватало места для кровати. Хозяйка квартиры, добрая женщина, разрешала ему играть на ее пианино. Из предыдущей квартиры он уехал, когда обнаружилось, что тамошняя хозяйка антисемитка.

– Вы еврейка? – спросила она меня однажды, заметив номер у меня на руке. – Не люблю евреев.

Виктор пришел в ярость:

– Почему? Вы часто с ними сталкивались?

– Ни разу не видела ни одного, но все про них знаю.

Мы уже подали прошение о предоставлении нам собственной квартиры в Праге, но еще не получили ее – требовалось одобрение чиновника, контролера, который проверял сначала условия жизни просителей. Виктор заторопился в Прагу, чтобы ускорить процесс, и ему повезло: через одиннадцать часов пришел контролер и, услышав о наших трудностях, взялся помочь. У него было двое детей, арфистка и дирижер, и он понимал, насколько важна для нас музыка. Он обещал подыскать нам квартиру уже на следующий день и посоветовал Виктору вернуться в Пльзень, напомнить тамошним чиновникам, что мы молодожены, предупредить, что нам дали квартиру в Праге и что мы забираем туда мою мать.

Вместе мы помогли маме уложить все самое необходимое – еще раз в ее жизни! – и позвали друзей, чтобы они взяли лучшее из ее мебели. Мы наняли машину для переезда и погрузили на нее рояль и некоторые пожитки. Когда мы уезжали, явился полицейский с новой «пригласительной карточкой».

– Вы куда? – грубо спросил он. – Вам приказано отправляться в Судеты.

Виктор сказал самым спокойным голосом:

– Мы недавно поженились, у нас есть квартира в Праге, и мы с женой и ее матерью переезжаем туда.

Полицейский мог бы арестовать нас, но пльзеньская полиция недолюбливала партию, особенно после недавних событий и, почти невероятно, он позволил нам уехать.

Всю дорогу я ожидала ареста. Я понимала, что нас могут посадить в тюрьму за неуважение к властям, разрушить всю нашу жизнь. У меня перед глазами стояли картины нашего прозябания в холодной дыре на немецкой границе, без работы, без денег, без музыки. К той минуте, когда Виктор повернул ключ в замке и мы стали спотыкаться в темной квартире, я почти теряла сознание.

Новая квартира на верхнем этаже здания в районе Виногради была мала для троих человек. Раньше она принадлежала архитектору, жившему на вилле в окрестностях Праги. Контролер пришел к нему и сказал: «Вам же больше не нужна квартира в Праге. Ее отдают студентам».

Нам не удалось ввезти сюда всю нашу мебель, однако мой рояль мы твердо намеревались втиснуть в одну из комнат. Уже целая история – протащить его шесть лестничных пролетов силами нескольких отдувающихся мужчин, подкладывая обрывки ковра на каменные ступени. А потом роялю полностью пришлось уделить одну из комнат, причем другой была кухня, где спала моя мать головой почти в холодильнике. Нам с Виктором оставалось только расстелить под роялем матрас и таким образом устроить себе постель.

Теперь мы жили совсем иначе, чем прежде: почти на голове друг у друга. Моя мать внезапно оказалась лишена и работы, и друзей, она сидела взаперти одна целыми днями, пока мы учились или учили других, возвращаясь домой только поесть и поспать. Думаю, она ужасно мучилась.

Мы прожили так десять лет или больше, пока не умерла пожилая соседка и мы не подали прошение отдать нам ее комнату. Такое благоустройство не назовешь идеальным, но все же лучше, чем Судеты, и здесь мы были в безопасности.

* * *

Пльзеньское восстание было одним из многих, произошедших в Чехословакии летом 1953 года, когда рабочие выходили на улицы протестовать против затеянных правительством варварских реформ. Это было первое выступление против сталинизма в Восточной Европе и имело большое значение для будущего Чехословакии.

Политика «сильной руки», последовавшая за ним, постепенно сходила на нет, и режим пошел на кое-какие уступки. Были понижены цены на товары, построены новые дома. Стиль государственного руководства смягчился, и в итоге дело дошло до «социалистического потребительства» и «нового курса», призванного улучшить бытовые условия рабочих.

Но у нас, теснившихся в маленькой квартирке втроем, уровень жизнь отнюдь не повысился. Ни телефона, ни ванной комнаты у нас не было, просто лохань с горячей водой. Продукты стоили дорого, и мы ели самую примитивную пищу, экономя деньги на сигареты и вино. Но должна признаться, что там мы, трое, провели вместе великое множество счастливых вечерних часов. Мы извлекали из нашего положения все лучшее, что могли. Читали, слушали музыку, играли ее, и наши вкусы были самыми разнообразными. Я питала тайную страсть к историям о приключениях полярников, но любила и детективы, особенно Агату Кристи. А Виктор терпеть их не мог и говорил, что финал ему всегда понятен с третьей страницы. Он предпочитал Карела Чапека, Алоиса Ирасека и других чешских классиков. Нашим общим кумиром был Томас Манн, с таким искусством писавший о мире, в котором мы жили. Я читала всё по-немецки, но существуют замечательные чешские переводы, которые мы с Виктором открыли позже и которые позволили по-новому посмотреть на знакомые книги. Нам казалось, что мы оба прекрасно знали книгу, а потом я читала ее Виктору вслух, и она оказывалась совсем иной.

Что касается музыки, мы совсем не слушали никакой эстрадной, хотя я и утверждала, что по крайней мере у кантри есть своя история. А Виктору нравился Богуслав Мартину, но играл он в основном Стравинского. Профессор гимназии однажды спросил у Виктора, под какую музыку он расслабляется, и услышал это имя – Стравинский.

Профессор не поверил:

– Да ладно вам, ничего популярного?

Виктор улыбнулся:

– Вы играете в шахматы?

– Да, – ответил профессор.

– Тогда зачем играть в домино?

Соседнюю квартиру занимал мужчина, которого мы едва ли вообще когда-нибудь видели, но про которого подозревали, что он служит в тайной полиции. Мы понимали, что за нами установлен надзор, что нас подслушивают. Все, что мы делали, тщательно фиксировалось. Каждые полгода я получала отзывы о нашей работе, с профессиональной и политической точек зрения. У меня всегда были хорошие профессиональные отзывы и чрезвычайно скверные политические. Слишком опасная ситуация, и, чтобы показать себя хоть немного заинтересованной в общественной жизни, я добровольно стала собирать профсоюзные взносы. Этим ограничивался размах моей общественной деятельности.

Еще хуже дела обстояли у Виктора, находившегося под подозрением из-за своих политических предпочтений – его еще и осуждали за то, что он женился на мне. Он писал кое-что для радио, но единственная постоянная работа, которую он смог получить по окончании Академии, – чтение партитуры студентов-композиторов и обучение их дирижерскому искусству. По распоряжению властей каждый университет, каждое высшее учебное заведение должно было иметь определенный процент учащихся из рабочего класса, и большинство таких студентов трудились в мастерских и не имели никакого школьного образования. Чиновники посылали инспекторов в мастерские, те выбирали кого-то, кто, допустим, играл на гитаре или аккордеоне, отправляли на экзамены, после чего их обучали композиции и дирижерскому искусству.

Виктора обязали учить этих парней и девушек, как читать ноты. Его это, конечно, убивало, потому они не знали азов, не понимали, что такое музыкальный ключ. И они были очень бедны, часто из распавшихся семей или потерявшие в войну родителей. Виктор как человек добросовестный относился к работе серьезно. Он приходил домой и говорил:

– Что случится со всеми ними? Они никогда не смогут сочинять музыку или дирижировать, сколько бы усердия ни прилагали. Но если они не сумеют стоять перед оркестром и делать то, чего от них ожидают, жизнь превратится для них в сплошной ад.

Он ухитрялся все же давать им кое-какие задания, чтобы они хотя бы овладевали элементарной музыкальной грамотностью. Однако на следующем занятии выяснялось, что они не выполнили заданий и не знали ничего. Только один из его студентов подал какие-то надежды, и Виктор надеялся, что сумеет сделать из него музыканта, но парень не был прилежен и не готовил уроков. В раздражении Виктор спросил: «Ну почему же вы бездельничаете?» – и услышал, что у паренька не хватает времени. Все его ученики были назначены руководителями партийных молодежных организаций. Всю неделю они вкалывали в мастерских и еще посещали обязательные уроки марксизма-ленинизма и тратили силы на кабальную общественную деятельность.

– У кого вы занимаетесь композицией? – спросил его Виктор.

Узнав, что это его младший коллега, он порекомендовал:

– Попросите вашего профессора, чтобы он освободил вас от общественной нагрузки хоть на полгода, иначе вы не закончите курс.

К несчастью, профессор, пламенный коммунист, наябедничал главе факультета, что Виктор внушает студентам мысль отказаться от общественной деятельности. Это был конец. Совет, данный в силу обстоятельств, посчитали «актом предательства». Виктора прогнали из Академии и окончательно испортили ему политическую характеристику. С записью в ней о «предательстве» он не мог найти работы.

На протяжении следующих двух лет Виктор, имевший право сочинять музыку, но уже не имевший права преподавать, оставался безработным, и наш маленький доход сократился вдвое. Однако благодаря Виктору и матери я легко смирилась с бедностью – я знала, что есть вещи пострашнее. К тому же мы верили, что талантом и трудолюбием как-нибудь да одолеем невзгоды.

Через два года бывший ученик Виктора, ставший высокопоставленным членом партии и директором Пражского радио, нанял его. «Все еще грызете черствые корки?» – спросил этот человек и предложил должность редактора музыкальных программ для детей на Радио Чехословакии. Еще Виктору предстояло работать с детским хором. Бывший студент сказал ему: «Мне нужен кто-то, кто действительно разбирается в том, что делает».

Не о такой работе мечтал мой муж, однако с благодарностью согласился.

КОММУНИСТЫ никогда не оставляли усилий заполучить нас в партию, и друзья говорили нам, что мы сильно облегчим себе жизнь, если вступим, но такой способ был не для нас. Мы не пытались подорвать устои режима, но у нас были принципы.

Я сказала партийным чиновникам, убеждавшим меня:

– Я индивидуалистка и не буду подчиняться чужим правилам и приказам.

Тогда они попытались заставить наших друзей повлиять на нас, и те обещали мне:

– С твоим прошлым ты станешь важным лицом и всегда сможешь нам помочь.

Я смеялась и отвечала:

– Представьте себе меня на демонстрации, распевающей «Да здравствует Сталин»!

Они признавали, что это нелепость.

Немало евреев, вернувшихся из концлагерей, вступили в партию. Они видели в Советском Союзе дружественную силу. Англичане и французы предали нас во время войны, а русские, как утверждали они сами, освободили. Я знала многих, кто страстно верил в коммунизм до самой смерти, но от них нас отделял отказ от политической ангажированности, поэтому мы уже не могли по-настоящему доверять друг другу.

Положение Виктора было еще более рискованным, чем мое. В какой-то момент начали выходить опасные статьи о его творчестве: в них авторы признавали, что он мастер своего дела, однако «подвергшийся слишком сильному влиянию западной музыки», и высказывали мнения, что было бы лучше, если бы он понял мышление трудящихся и проводил больше времени на фабриках и шахтах. Я очень боялась за него, от чего только усугублялись ночные кошмары, преследовавшие меня со времен лагеря. Я просыпалась с плачем, потому что привиделось: кто-то угрожает нам или глумится над нами. Виктор непрестанно проявлял заботу и терпение, сжимал меня в объятиях, пока мои слезы не высыхали.

В трех сочинениях, которые Виктор написал тогда, он, не без особого умысла, использовал мотивы чешского фольклора, надеясь, что таким образом избежит критики. Когда было создано третье из них, я сказала: «Хватит, Виктор. Не увязай в этом». Если бы он продолжил в том же духе, я бы разлюбила его музыку и наш брак бы распался. Мы испытывали огромное уважение друг к другу и знали, что можем быть откровенны друг с другом в обстановке лжи и секретности со всех сторон.

А партийцы все еще старались заманить его. Один министр предложил Виктору отличную работу и попытался подарить ему американские сигареты, но он не принял ни того ни другого. Его имя, имя «белого еврея», попало в черные списки во всех учреждениях. Ему предлагали право выезда за рубеж, если он вступит в партию. Но он отказался, как отказалась и я.

Такая цена свободы была слишком высока, и я уверена, что вступление в партию не облегчило бы нам жизнь, потому что из нас бы вышли плохие коммунисты и рано или поздно нас бы исключили. Раздраженная терзающей навязчивостью коммунистов, я сказала одному должностному лицу: «Товарищ, если я соглашусь, вы пожалеете об этом, потому что со мной у вас будут одни неприятности».

В конце концов они вроде бы смирились и уже не слишком приставали ко мне.

Потом они пробовали, правда, оказать на меня серьезное давление, когда союз композиторов организовал трехдневную поездку в Зальцбург с билетами на концерт, и нас обоих выбрали в члены делегации. Я пришла за заграничным паспортом, не зная, сумею ли я получить его, и меня тут же отослали в другую контору.

Там меня посадили за стол в маленькой темной комнатенке и – прямо как в кино – стали светить яркой лампой в глаза. Свет ослеплял меня, и я не видела собеседника напротив, только слышала его лишенный тела голос.

– Значит, вы хотите поехать в Зальцбург с вашим мужем? – спросил чиновник.

– Да, товарищ, – ответила я, отводя глаза.

Он зашелестел какими-то бумагами:

– Ну что ж, мы знаем, что у вас с мужем крепкий брак. Вы даже живете вместе с вашей матерью, и ваша родня довольна. Но денег получаете мало, а квартира невелика… Если вы окажетесь в Австрии и кто-нибудь там предложит вам более высокое жалованье и квартиру просторнее, как вы поступите?

– Я вернусь сюда.

– Зачем?

– Я люблю свою родину.

– Так все говорят. А потом, очутившись по другую сторону границы, чувствуют себя там свободными.

Внутренне я рассмеялась.

– Вы не понимаете, товарищ. У меня были возможности остаться за пределами Чехии, но я действительно люблю свою страну. Здесь мой дом, здесь моя мать.

Он глубоко вздохнул.

– Подобный разговор был у меня недавно с одним виолончелистом, и знаете, что случилось? Он сбежал.

– Тут я ни при чем.

Он опять вздохнул.

– У меня сейчас начинается отпуск, вот в чем дело, и, если я вас отпущу, я не проведу спокойно ни одного дня из-за страха, что вы и ваш муж останетесь в Австрии.

Я постаралась удержать смех.

– Я очень сожалею, – сказала я непритворно, хорошо представляя, какую трепку может задать начальство ответственному чиновнику низшего звена, если кто-нибудь выскользнет из их сетей. – Я вот что вам скажу, я и в самом деле не хочу вам портить отпуск, просто дайте моему мужу тоже отправиться на выходные отдохнуть, а сама я съезжу в Зальцбург как-нибудь потом.

Я слышал, как заскребли пол ножки стула, когда чиновник отодвинулся от стола и встал. Он прошелся по комнате, потом сел обратно. Все это казалось мне смешным: мелкая сволочь, опасающаяся потерять свою маленькую должность и мучающаяся сомнениями, вернусь я или нет. Мне вправду было жаль его.

Наконец он постановил штамп на моих документах и воскликнул:

– Ну что ж, я думаю, можно рискнуть!

Я не могла поверить. Мы прекрасно провели время, поехав в Австрию с другими чехами на автобусе. Но там возникла другая забавная ситуация. У нас было очень мало денег. Мы не могли позволить себе заплатить за билеты на главный концерт и страдали от жажды, поэтому ходили в киоск и спрашивали самый дешевый лимонад, а киоскер смеялся: «Зачем вам самый дешевый, если у вас такие дорогие фотоаппараты?» Он не мог понять – как это у нас нет наличных денег.

А мы в свою очередь смотрели на старые аппараты «лейка» и удивлялись, что кто-то на Западе считает их роскошными.

Виктор решил, что нам нужно побывать на всех концертах в программе, и, умея налаживать отношения, он отправился к дирижеру и рассказал ему о нашем несчастье. Тот добросердечно позволил нам посещать репетиции. Я помню, как потом стояла на мосту в Зальцбурге и говорила Виктору, как мне тут нравится и как соблазнительно было бы тут остаться.

Мы оба понимали, что всерьез об этом не может быть и речи. В Праге жила моя мать. Отец Виктора – в Богемии. Мы обрекли бы их на страшные страдания.

* * *

ЗА ВСЕ ГОДЫ, проведенные под властью коммунистического режима, мы с Виктором вместе выезжали из страны только пять раз – два раза в Зальцбург, дважды в Цюрих, когда его произведения исполнялись в этом городе, и однажды в Москву, потому что один из его квартетов решили сыграть и там.

Никогда бы не подумала, что Виктору захочется посетить Советский Союз, и то, что он принял приглашение, потрясло меня. Я-то бывала в Москве неоднократно, работая на «Прагоконцерт», и понимала, что Виктор растеряется в ней. Он запаникует уже в аэропорту, когда обнаружит, что его никто не встречает, и прождет не меньше часа из-за особого отношения русских ко времени. У меня тогда была советская учебная виза: меня пригласили вести мастер-класс игры на клавесине у нескольких русских профессоров музыки. Поскольку не было и тени подозрения, что нам заблагорассудится остаться в СССР, мне позволили сопровождать Виктора.

В Москве меня всегда сопровождал так называемый переводчик, который на самом деле был осведомителем на службе у властей. Некоторые из таких переводчиков казались мне людьми примитивными, другие – хорошо образованными, интеллектуальными, и я вела себя с ними дружелюбно, расспрашивала об их жизни. Одна женщина-переводчица была очень доброжелательна и подарила мне что-то из янтаря, который мне нравился. Она выглядела несчастной из-за своих обязанностей, очень подозрительной, поэтому я спросила: «Либо вы сами служите в госбезопасности, либо думаете, что я, так какой вариант из двух?»

Она тут же расслабилась и объяснила. Ее дед и отец были сосланы в Сибирь за политические преступления.

– Если я тоже в итоге попаду туда, как мне быть? Я устала от всего этого, поэтому пошла на работу переводчицы. Так мне по крайней мере удается общаться с интересными людьми.

Мы мгновенно подружились.

С Виктором у нас был другой удивительный сопровождающий, молодой человек, изучавший драматическое искусство в Праге. Первое, что он сказал, когда мы прилетели в Москву:

– У меня есть билеты в Большой театр, куда я должен отвести вас, но я не хочу. Лучше я отведу вас в театр поскромнее, но зато передовой. Думаю, вам больше понравится там.

Еще он показал нам выставку фотографий и без конца болтал со мной обо всем, что узнал в Праге, от нашей музыкальной культуры до концлагерей. И он показал нам настоящую Москву. Я помню, что он сопровождал нас в дом одного из моих русских профессоров, там нас усадили вместе с членами семьи за стол с голубым сыром. Мы все очень обрадовались такому угощению. Я не призналась, что сыр с плесенью довольно легко купить в Праге.

Несмотря на то что концерт Виктора пользовался огромным успехом в Москве и сам он привлек к себе всех на международном симпозиуме композиторов, куда его пригласили, город производил на него тягостное впечатление. Его звали приехать туда в следующем году, но он не стал скрывать чувств и отказался. Мне он сказал:

– Я просто хочу домой.

Добрый, очень чувствительный Виктор слишком близко подошел к сердцу сталинизма и источнику всех наших трудностей.

6. Терезин, 1942

Утро нашего отъезда в Терезин было холодным и туманным. Мама, папа и я встали засветло и молча оделись. Никто из нас не спал в ту ночь. Закутанные в несколько слоев одежды, мы с трудом шли на место сбора, с тяжелым сердцем и тяжелыми чемоданами.

Нацисты предпочитали начинать дело пораньше, чтобы другие не видели, какое зло они творили, но злосчастным стуком ботинок по мостовой мы перебудили многих. Большинство жителей города спешили убраться с улиц и запереться дома, но некоторые из друзей и покупателей возникли перед нашими глазами из тумана: они желали нам удачи и прощались. Архиепископ проводил мессу в церкви Св. Варфоломея, где верующие молились за нас.

Как только мы очутились в Соколовне, с нами стали обращаться очень грубо, пинками заставили построиться в шеренги и ждать регистрации с тысячами других обреченных. Согнанные вместе криками и ударами палок, мы простояли несколько часов, пока наконец офицер СС не пересчитал нас. Мой отец смотрел на него с таким нескрываемым презрением, что получил сильный удар по лицу. Папа не казался испуганным. Я никогда не видела, чтобы кто-нибудь осмелился так вести себя с моим отцом, и мое сердце сжалось от страха.

В начале 1941 года прошли три основных транспортировки из Пльзеня, во время каждой из них отправилось в лагерь примерно по тысяче человек. До нас туда послали несколько сот молодых «добровольцев», выбранных для того, чтобы подготовить обветшавшие здания гетто к прибытию новых жильцов. Этим «добровольцам» обещали лучшие условия содержания или то, что они не будут заточены в гетто. Все оказалось ложью. Их называли Aufbaukommando, «строительными командами», или «АК». Каждый очередной транспорт в Терезин из какого-либо уголка страны привозил людей, помеченных особыми буквами от А до Z. Прибывшие во время трех транспортировок из Пльзеня получили буквы R, S и Т.

Наша партия «Т» отправилась в Терезин 26 января 1942 года. Мой номер был Т 345, его написали на бумажке, которую я должна была носить на шее. Номера моих родителей были T346 и T347. С указанного дня мы не могли говорить наши имена, когда к нам обращались представители СС, – только номера. Началось постепенное стирание наших личностей.

В Соколовне еще несколько часов прошло перед тем, как нам отдали приказ маршем идти на вокзал, а там затолкали в вагоны для скота. В переполненном поезде мне стало очень плохо. Не знаю, нервы ли тому виной или я что-то съела, но я чувствовала себя больной и изможденной. Чтобы успокоиться, я проигрывала в уме баховскую сарабанду вновь и вновь, тихо напевая ее и вспоминая, как в последний раз играла с Мадам.

Музыка, звучавшая в моей голове, была в те часы для меня важнее, чем когда-либо еще. Она ничего не весила, и нацисты даже не подозревали о ней и не могли отобрать ее у меня. Музыка была моей и только моей.

Когда мы прибыли на станцию за три километра от гетто, всем приказали двигаться дальше пешком – молодым, старым, здоровым и больным: молчаливое шествие призраков на серой заре. Лишь через два часа мы достигли ворот города-крепости, имевшего форму звезды и окруженного рвом, покрытым травой валом и высокими кирпичными стенами.

В гетто управляла своя администрация во главе с еврейскими старейшинами, но под надзором чешской полиции, гестапо и СС. Последние надзиратели располагались в сооружении под названием Малая крепость. Они наблюдали, как нас гнали в большой амфитеатр, где мы опять должны были стоять, пока нас считали. Тогда я потеряла сознание. А когда пришла в себя, я увидела лицо молодого человека, смотревшего на меня добрым взглядом и спрашивавшего моих родителей по-немецки: что с ребенком? Она больна?

Отец ответил по-чешски, что я просто устала и что они сами позаботятся обо мне. Мы сидели на чемоданах, задаваясь вопросом, как нас разместят. Моих деда и бабушку по отцу Йиндржиха и Паулу отвели в барак для стариков. Полные страха за них, мы обнялись на прощание. Нам сказали, что мы увидимся с ними через несколько дней. Меня утешало то, что дедушка отличался необычайно хорошим здоровьем и выглядел моложе своих восьмидесяти благодаря физическим упражнениям. Но у моей «Бабички», некогда столь бодрой, застыло выражение безнадежности в глазах. В семьдесят один год она уже ничем не напоминала ту полную сил женщину, что наслаждалась поездками на Французскую Ривьеру и водила меня на концерты и оперы, спектакли и фестивали. Я опасалась, что в Терезине ей не выжить.

На протяжении нескольких последующих часов мужчин отделили от женщин и детей и всех нас развели по одиннадцати баракам, каждый из которых назывался по одному из крупных немецких городов. Ужасно было видеть, как отца уводили вдаль от нас, ужасно было не знать, где он и не угрожает ли что-то его жизни.

Меня и мать поселили в бараке «Гамбург» вместе с множеством других женщин и детей, всех в одном спальном помещении. Я сразу почувствовала мрачный гнет обстановки. Каждому из узников предоставлялось полтора квадратных метра в грязной сырой комнате. Коек здесь, в отличие от других бараков, не было, только соломенные матрасы, лежавшие в грязи. Днем мы сворачивали их и перевязывали одеялами, чтобы сидеть. В углу стояла печурка, за место у которой мы сражались друг с другом, а с балок свисала единственная керосиновая лампа.

Время шло, становилось все душнее. Никто не имел права выходить наружу. Женщины плакали из-за того, что их разлучили с родственниками-мужчинами, у нескольких началась истерика. Разразилась ссора между теми, кто собирался готовить. Чувствуя сгустившиеся страх и отчаяние, дети тоже заплакали. Моей матери, как самой старшей из всех, поручили надзор за остальными, и она пыталась водворить порядок, но поднялся невыносимый шум, от которого моя голова затряслась.

Я почувствовала себя тяжело больной.

Подобно видению, прекрасный молодой человек, который раньше обеспокоился моим здоровьем, появлялся в бараках, и мгновенно все менялось к лучшему. Его звали Альфред, или Фреди, Хирш, двадцатипятилетний атлет из Аахена в Германии с широкой улыбкой и смехом наготове, из-за которых его любили все.

Фреди был высокий и прямой, мускулистого телосложения и с самой элегантной осанкой. Накануне войны он полностью посвящал себя спорту и даже мог бы попасть в немецкую олимпийскую команду по атлетике, если бы не был евреем. Писатель Арношт Люстиг однажды сказал, что со светлыми волосами и голубыми глазами он был бы «образцовым арийцем». Даже в Терезине он выглядел чище и лучше одетым, чем все остальные. Он зачесывал волосы назад. Тогда я, конечно, не догадывалась, но он-то и стал человеком, без которого я бы не выжила.

С момента прибытия в Терезин в декабре 1941 года в составе группы АК Фреди, студент медицинского факультета и один из первых членов еврейской германской группы скаутов, тесно связанной с «Маккаби Хатцаир», обратил заботы на детей. Человек с несомненным чувством собственного достоинства, он разговаривал с нацистами на их языке и знал, как манипулировать ими. Он использовал свое харизматичное обаяние для того, чтобы убедить людей делать то, что было нужно ему. Как только приходил новый транспорт, он спешил посмотреть, не может ли быть полезен.

Первым делом он устроил так, что старшие дети взяли на себя присмотр за младшими. Они выводили их во двор поиграть, и тогда матери могли уделить время своим делам. Даже когда шел снег, он учил детей разным играм, прыжкам и упражнениям, помогавшим не замерзнуть. Нам не разрешалось выходить за пределы бараков и прилегавшего двора без пароля, потому что прежние обитатели города всё еще жили в нем, и любой контакт с евреями был для них под запретом.

Отправив детей на свежий воздух, Фреди возвращался и осматривал тех, кто остался внутри. Взглянув на меня во второй раз, он сразу понял, что я не просто переутомилась. Он взял у врача гетто кое-какие лекарства и принес мне. Так Фреди Хирш стал одним из самых важных людей в моей жизни.

Каждому была поручена работа, но, поскольку у меня возобновилось прежнее заболевание легких, я не могла трудиться в поле вместе со своими друзьями. Едва я немного поправилась, мне поручили помогать Фреди в обустройстве безопасных мест для обучения детей. Он обнаружил в бараках «Гамбурга» заполненный паутиной чердак, где хотел оборудовать комнату для игр. Фреди привлек к делу подростков, чтобы они помогли ему убраться там. В комнате было холодно, но не так холодно, как на улице, и чердак стал спасительной гаванью, прибежищем от гнетущей обстановки внизу. Художник, кажется знаменитый, и очень хороший певец давали нам там уроки.

Потом Фреди встретился с некоторыми учителями, наставниками молодых – madrichim, которых уже завербовал в свой «Отдел по обслуживанию молодежи», и организовал для нас уроки с ними. Под мою опеку Фреди определил двенадцать детей, так что я должна была присутствовать на занятиях искусством и поэзией, пением, танцами и на лекциях. Ответственные за маленьких детей проводили состязания в чистоте, опрятности и прилежании – все что угодно, лишь бы занять детей и чем-то заполнить долгие дни в заточении. Фреди был просто гением.

Моя мать, предоставленная самой себе в переполненном людьми бараке, стала сдавать психологически, из-за расшатанных нервов предаваться сетованиям. Тонкая, худая, она пережила вереницу припадков или панических атак, поэтому ее положили в больницу гетто или то, что называлось больницей, с малым числом лечебных возможностей и без лекарств. Доктора-узники не могли точно диагностировать, что с ней, но предупреждали меня, что она серьезно больна. В итоге они посчитали, что у нее слабое сердце. Почти ежедневно меня отрывали от группы детей и звали к матери, говоря, что она умирает. Медсестры-узницы каждый раз выглядели столь мрачными, что я трепетала при мысли: вдруг это правда? Но мама сумела преодолеть свое состояние, и ее сочли достаточно сильной для работы.

После того как я поняла, что мать не умрет, моей величайшей бедой стал сильный голод, грызший меня изнутри. Все свое детство я была тощей и привередливой в еде, а теперь вдруг начала думать только о ней. Как же я горевала, что отказывалась от тарелки с маслянистой лапшой дома! В пятнадцать лет я превращалась из ребенка в девушку, и телу все время требовалась пища. Того, что давали, не хватало.

На завтрак в Терезине полагался кусок хлеба и немного черной жидкости, называвшейся эрзацем кофе, или искусственным кофе. На обед – жидкий суп из корок и овощей, всегда без мяса, а потом, вечером, – опять хлеб и «кофе». По воскресеньям бывали клецки и немного сахара, а иногда нам перепадала картошка с каплей маргарина в ней. Все прочее мы крали или выменивали на вещи. Оживленно действовал черный рынок, но ни я, ни моя мать не разбирались в методах теневой торговли и поэтому обычно были голодны.

Мама вызвалась добровольцем чистить картофель в надежде, что сможет воровать его или хотя бы выносить кожуру и готовить более питательный суп. Ей удавалось, но цену пришлось платить немалую. На этой работе она проводила целые дни в холодном, темном, сыром подвале по колено в картофельных очистках. Мое сердце разбивалось, когда я видела мою элегантную мать, прежде одевавшуюся только по мерке у портных, доведенной до такого убожества. Позже она сумела обеспечить себе работу секретарши у дантиста гетто, гораздо более приличную, хотя это означало, что у нас больше не будет картошки сверх пайка.

Чтобы не думать о терзающем голоде, я усердно исполняла работу для Фреди и продолжала заниматься вопросами сионизма в группе «Маккаби Хатзаир». Вместе с нами в Терезин транспортировали наших пльзеньских заводил Тиллу Фишлову и Карела Шлейснера, поэтому мы преобразовали нашу первоначальную группу «Кадима», подключили еще двух человек, и нас стало десятеро: пять девушек и пятеро молодых парней. В своей группе мы учредили kvutza, или коммуну, со строгой социалистической дисциплиной, подразумевавшей, что все должно быть общим: одежда, еда, музыка и книги. Я всегда боялась испортить чужие вещи. Ничего не оставалось личного, все имущество находилось в коллективной собственности, чтобы подготовиться к жизни в кибуце. Не очень-то мне это нравилось, потому что я была индивидуалисткой, не приученной делиться. К тому же не терпела, когда мне указывали, как себя вести.

У меня была подруга-сверстница, которую тоже звали Зузана, по фамилии Геллер. Мы с полуслова понимали друг друга, и она стала самым близким мне человеком в Терезине. Ее отец был в гетто врачом. В группе сионистов мы обе считались бунтарками, потому что находили некоторые правила глупыми, особенно так называемые собрания для критики, где каждый высказывал то, что думал обо всех остальных. Поскольку меня всегда раскритиковывали как недостаточно хорошую участницу коллектива, я скоро пришла к заключению, что мне вовсе не подходит жизнь в палестинском кибуце.

В гетто прибывало все больше и больше народу, оно переполнилось до невозможности. При такой скученности начались эпидемии, сотни людей умирали от заразных болезней, особенно старики, а также самые молодые и слабые здоровьем. Мы очень часто видели деревянные телеги, нагруженные мертвыми телами, и в молчании смотрели, как они проезжают с мерзким визгом колес.

Дагмар и ее родители находились не в нашем бараке, поэтому мы сталкивались с ней только случайно и я скучала по ней. Но у меня появилась новая подруга, тоже Дагмар, но ее называли Дана, она жила в том же помещении, что и я, и уже была чрезвычайно красива, хотя и двумя годами младше. Ее вместе с родителями и младшей сестрой транспортировали из Богемии; в итоге все ее родственники погибли. Ее отец тоже был врачом, но он вызвался добровольцем доставлять уголь в наши бараки, чтобы видеться с семьей, и мы нередко смеялись, что он совсем черный от угольной пыли.

Когда наступила весна, мы начали иногда получать посылки с едой от людей, вернувшихся домой. Каждая посылка означала хороший день. Там могла быть консервная банка сардин, пирог или печенье, и мы старались честно разделить присланное между собой. Другим праздником было воскресенье, потому что Фреди договорился с эсэсовцами, что по воскресеньям он будет выводить детей на крепостной вал. Он твердо намеревался позаботиться о нашем здоровье и говорил, что главная задача в Терезине – выжить, поэтому он выстраивал нас на вершине вала каждое воскресное утро и заставлял делать гимнастические упражнения.

Сотни детей выходили делать наклоны, прыгать и бегать на вал – это было яркое зрелище. То, что мы стояли там на свежем воздухе, впервые за три месяца глядя на зеленую траву и цветущие сады у подножья холма, окрашенные пурпурными красками восхода, внушало чувство освобождения. Такова была наша новая свобода, которая придавала нам сил.

Но я не могла не размышлять, когда следила за нормальной жизнью за стенами, как же мы спасемся.

Днем в воскресенье дозволялось встречаться с членами семьи. Мы с мамой шли напрямую к баракам «Магдебург», где жил отец, или он приходил к нам. Я была рада видеть его и слышать, что он получил должность пожарного в полиции гетто, Ordnungsdienst, или «Службе порядка». Дядя Карел находился в одном бараке с отцом и тоже нашел место пожарного. Они были всегда близки с отцом и помогали друг другу, но атмосфера у них в бараках была еще более напряженной, потому что им сказали, что неделей раньше повесили несколько молодых людей из АК, попавшихся на тайной передаче писем возлюбленным.

Палачом стал немец-сутенер по имени Арно Бем, который оказался в гетто, потому что убил одну из работавших на него проституток в гамбургском районе Санкт-Паули. Нам еще предстояло столкнуться с этим малоприятным персонажем. Как только мы, очутившись в гетто, поняли, что пребывание здесь, хотя и тягостное, можно перенести, никто из нас не думал, что нацисты кого-то убьют, поэтому всех нас удручило известие о казни.

Однажды в воскресенье мы навестили и бабушку с дедом на обшарпанном чердаке. Дедушка организовал группу «Сокола» в помещении, где жил, каждое утро вел ее участников обливаться холодной водой, точно так же как и Фреди детей, несмотря на их жалобы. Оба требовали соблюдать требования личной гигиены, жизненно важные в Терезине, чтобы защитить себя от инфекций и вшей. Ведь одежду нам разрешали стирать раз в шесть недель.

После обливания холодной водой дедушка руководил спортивными упражнениями пожилых людей. А вот бабушка сама непрестанно болела, и хотя она обрадовалась, когда увидела нас, но, похоже, была сломлена из-за голода, холода и грязи.

* * *

К ИЮНЮ 1942 года всех гражданских эвакуировали из гарнизонного города XVIII века, располагавшегося сразу за нашими бараками. Немцы освободили пространство для тысяч новых узников-евреев. Маленькие домики с террасами и более обширные общественные здания стали использоваться как места заточения, и плотники работали не покладая рук, сколачивая койки и гробы, поскольку число умерших все росло.

Фреди удалось заполучить два пустовавших здания для детских домов: одно – для мальчиков, другое – для девочек. Совет старейшин одобрил мысль переселить туда из бараков всех в возрасте от десяти до шестнадцати лет. В итоге Фреди, по-моему, устроил десять таких приютов, куда поступили сотни детей, прибывавших ежедневно в Терезин.

Меня беспокоило то, что мне придется оставить мою мать в затхлом бараке «Гамбург» и перебраться в дом для девочек под номером L410, но вскоре я поняла, что для нас обеих лучше расстаться. Хотя в «Гамбурге» стояли вонь и гам бесконечных перебранок между женщинами, мама стала спокойнее, не видя целыми днями, как я мучаюсь голодом. И я точно вырвалась на свободу, перестав быть свидетельницей ее частых панических атак.

Кузину Дагмар тоже отправили в детский дом, но она попала в другое помещение и каждый день ходила ухаживать за скотом на одну из близлежащих ферм. Мы редко виделись еще и потому, что у нее появился новый кавалер по имени Арси Игаль, которого она очень любила.

Из-за антисанитарных условий и нехватки питания у меня опять случилось воспаление легких, и я не могла работать. Когда мне полегчало, Фреди нашел спокойное занятие в конторе опеки над младшими, грязной каморке, где я должна была разбирать бюрократические бумаги и записывать имена прибывших. Работа занимала слишком мало времени – и я только и тосковала по родителям и по радостям нашей прежней жизни. Вспоминая Мадам, мои книги, музыку, я чувствовала себя еще несчастней. Я даже не могла проигрывать музыку в голове, потому что сильнее страдала от этого.

Каждый день пиком моей активности было передавать записки Фреди от совета старейшин в казарме «Магдебург» и от Фреди и его помощников совету. Когда я оказывалась рядом с Фреди, я старалась покрутиться возле него, чем-то помочь, узнать новости от тех, кто лучше моего представляет, что происходит в мире. Всегда находился кто-то, у кого было радио и кто сообщал о последних известиях, а чехи, работавшие в гетто, проносили контрабанду всякого рода, завернутую в газеты, которые мы потом читали.

Новости редко радовали, а наши мучения в Терезине ничем не облегчались. Прежде всего мы страдали от голода, затем – от телесного истощения, вызванного тяжелой работой. Нас мучили вши и клопы, блохи и крысы разносили тиф, менингит, желтуху и энцефалит. Кожа постоянно зудела и была ярко-красной от расчесывания. Старики и психически нездоровые люди почти не получали медицинской помощи. Из-за перенаселения лагеря ускорились транспортировки на восток, что внушало нам страх. Мы так и не узнали, какой конкретно «восток» имеется в виду, но ходили ужасные слухи о лагерях смерти и рабском труде, так что «восток», где бы он ни находился, нас совсем не прельщал.

Одним из актов садизма со стороны нацистов было заставить совет старейшин решать, кого оставить в гетто, а кого отправить со следующим эшелоном. Опасаясь худшего, они обычно старались спасти детей и не разделять семьи. А это означало, что, если у какого-то узника умирал родственник, скорбящий еще и продвигался вперед в очереди к вагонам, уходившим на восток.

Походило на извращенно жестокую форму естественного отбора.

Остававшиеся в Терезине начали получать странные открытки от уже отправленных на восток. На них стоял штемпель «Биркенау», о котором никто никогда не слышал. Текст на открытках всегда был написан по-немецки, заглавными буквами и гласил, что все хорошо, но стиль выглядел официозным и неестественным, как если бы текст подвергался цензуре, прежде чем его записывали на открытке. Наобум употребленные слова на иврите – «хлеб» или «опасность» – добавляли убедительности и без того зловещим слухам.

У меня была подруга по «Маккаби», милая девушка Маргарет Винтерниц из Праги, которую вместе со всей ее семьей в числе первых отправили на восток, предупредив о транспортировке за два дня, как происходило и прежде. Все мы переживали за нее, ужасно переживали, но ничего не могли поделать. На прощание мы обнимались со слезами, помогали ей укладывать вещи, а потом сопровождали ее к сооружению, известному как Баня, где людей избавляли от вшей и готовили к транспортировке, после чего они шли три километра пешком до станции. Не знаю, что случилось с Маргарет, но, насколько мне известно, ни она, ни кто-либо из ее семьи не вернулся. Ее место в казарме и в нашей группе заняла другая девушка, как обычно бывало в Терезине.

Потом в Добржич привезли моих родственников, прежде остававшихся на свободе, – среди прочих Гануша, мою первую любовь, и его брата Иржи, а также их родителей: мою тетю Гермину и дядю Эмиля. Мы были рады, что встретимся с ними, но после узнали, что евреи из Добржича будут содержаться в особой зоне, а не в основной части гетто, потому что их незамедлительно пошлют на восток. Решив увидеться с Ганушем во что бы то ни стало, я сумела сделать так, что он вышел из особой зоны, и привела его к Фреди.

– Пожалуйста, попробуйте добиться, чтобы моего кузена не отправляли сейчас на восток, – умоляла я.

Но Фреди не захотел обманывать и прямо сказал, что тут он бессилен. Гануш поблагодарил меня за попытку помочь и спокойно ответил, что предпочитает не разлучаться со своей семьей. Перед расставанием мы с любовью вспомнили наши счастливые деньки, когда бегали по лужайкам замка в Добржиче, и обещали друг другу поддерживать связь, когда будет возможно. Как и я, он мечтал однажды уехать в Палестину, планируя стать там профессиональным футболистом.

– До встречи в Обетованной земле! – весело сказал Гануш при прощании. Прошли годы, прежде чем мы узнали, что он и вся его семья: тети, дяди и мои кузены и кузины, шумно собиравшиеся за столом у бабушки на праздники и выходные, – все были отправлены в Белоруссию и там расстреляны и погребены в общей могиле, в лагере смерти Малый Тростенец возле Минска.

* * *

МЫ С РОДИТЕЛЯМИ оставались в сером, душном гетто, ожидая неизвестно чего. Тот досуг, который нам полагался, заполняли образование и культурные мероприятия. Поскольку среди нас было много интеллектуалов, Фреди и другие подумали, что дети могут продолжать обучение, и нам преподавалось все: чешская поэзия и языки, римская история и география Богемии, драма и тонкости тригонометрии.

На какое-то время я даже вступила в группу коммунистов и прослушала несколько прекрасных лекций по марксизму-ленинизму, прочитанных учителями, по мнению которых коммунизм отвечал на все вопросы и ликвидировал антисемитизм. Услышав об этом в конце недели, отец сказал: «Наверное, твое поколение смотрит иначе, чем наше, на эти идеи, но твоим надеждам вряд ли суждено исполниться. Обдумай все сама, если хочешь. Поразмысли о диктатуре пролетариата. Хорошенько поразмысли». Я последовала его совету и стала слушать лекции марксистов совсем по-другому.

Еще я ходила на уроки иврита, поскольку все еще мечтала жить в еврейском государстве в Палестине, хотя кибуц больше не вдохновлял меня. Некоторые члены «Маккаби» старше меня тоже бывали там, включая красивого подростка из Брно по имени Гануш Аустерлиц, который стал моим парнем. Многие молодые девушки мечтали о нем и при его приближении шептались: «Вот он идет!»

Наш роман был приятной, но ребячливой затеей, мы только целовались и брались за руки, но встреча с ним была первым по-настоящему хорошим из всех событий, произошедших со мной в Терезине. У нас с Ганушем образовалась своя группка, в которой все пересказывали истории и пьесы, какие кто читал: в лагере было очень мало книг.

Мы посещали уроки греческого и латыни, познакомились с профессором востоковедения из Венского университета по имени Исаак Кестербаум, согласившимся учить нас в обмен на половину нашего недельного хлебного пайка. Все было непросто – и потому, что пришлось начинать почти с нуля, и потому, что хлебом мы заглушали голод.

Но мы очень хотели заниматься, и профессор научил нас многому. С его помощью мы читали и переводили библейскую Книгу Самуила, а потом взялись за «Галльскую войну» Юлия Цезаря. Профессор был большим педантом, объяснившим нам, что правильно говорить не «Цезарь», а «Кайсер» и тому подобное. На уроках у меня урчало в животе, и я сожалела о том, что пожертвовала частью хлеба. Жертва казалась слишком великой. И все же я с нетерпением ждала этих уроков, напоминавших о том, как папа читал мне в детстве «Илиаду» и «Одиссею». Я так и не перестала любить эти фантастические истории о богах и монстрах, и Гануш тоже.

Повсюду на чердаках, имевшихся почти в каждом доме, что-то происходило. Карел Анчерл, в будущем – главный дирижер Чешской филармонии, был в Терезине поваром, но и вдохновенным музыкантом тоже. Он называл нас, подростков, «крольчатами» и выуживал нам со дна суповой кастрюли дополнительную картофелину или еще какие-нибудь кусочки овощей. Он питал нас не только телесно, но и музыкой. А на другом чердаке был скрипичный квартет, снабженный всеми инструментами. Некоторые из них контрабандно пронесли по частям.

С новыми поездами в Терезин попали известные музыканты-педагоги и музыковеды, тут же начавшие играть на своих инструментах и давать уроки в мрачнейшем месте и при самых странных обстоятельствах. Формально нацисты запретили подобную деятельность, но на практике не мешали ей, потому что мы все были при занятиях, а выжить никому из нас, по мнению нацистов, все равно не предстояло. Позднее была официально учреждена Администрация по досугу, чтобы координировать мероприятия.

За всю музыкальную жизнь гетто отвечал молодой чешский пианист и композитор Гидеон Кляйн, который был очень добр ко мне. Он обучал меня и давал мне упражнения по гармонии. Сам он был человеком фанатичным. Он работал вместе с талантливым композитором Гансом Красой, написавшим оперу для детей «Брундибар», основанную на комедии Аристофана. Комедия имела тайный политический подтекст. Краса адаптировал свою оперу по памяти для терезинских детей, и меня взяли в состав хора, так что дважды в неделю – как и на занятия классическими языками – я ходила на репетиции. Хотя я хорошо знала текст, мне, увы, не довелось петь на премьере: меня увезли из гетто за несколько недель до нее. Только после войны я узнала, что Кляйн, Краса и большинство исполнителей «Брундибара» были убиты.

Меня взяли и в хор оперы «Проданная невеста» чешского композитора Бедриха Сметаны, в парижской постановке которой в 1928 году участвовала моя тетя Власта. Комедия о том, как истинная любовь торжествует над интригами свахи, шла в сопровождении игры на старом гармониуме – музыкантом был композитор и исполнитель Рафаэль Шлехтер, сотрудничавший в гетто с чешским оперным певцом Карелом Берманом и устроивший впечатляющее исполнение «Реквиема» Верди, на репетициях которого я тоже присутствовала – и была глубоко тронута.

Шлехтер, Краса и Кляйн были замечательными молодыми энтузиастами, погибшими в Холокост. Всем этим композиторам, дирижерам и исполнителям удалось осуществить в гетто очень многое, невзирая на то что отправки на восток наносили удар за ударом по ним самим, их хорам и солистам.

Фреди тоже участвовал в этих музыкальных выступлениях как хореограф, он поставил удивительный спектакль по драме немецкого писателя Стефана Цвейга «Иеремия». Некоторые из нас в особых нарядах танцевали партии огоньков в экспрессионистском балете.

«Иеремия» – весьма подкреплявшая нас сатира на фашистское государство. Драма говорит о том, что на протяжении веков мы постоянно страдали, подвергались избиениям, томились в заточении. И все же мы живем, а те, кто убивал нас, исчезли. В Терезине очень важно было сказать об этом.

* * *

В гетто было огромное число талантливых пианистов и только одно или два фортепьяно, поэтому каждому приходилось ждать своей очереди. В нашем районе города у единственного инструмента не хватало одной или двух ножек, и он, подпертый ящиками, стоял на чердаке, в отличие от гармониума, помещенного в подвале. Мне довелось играть на нем несколько раз по просьбе Гидеона Кляйна или на его уроках гармонии, но потом, когда в лагере скопились замечательные пианисты, у Кляйна уже не находилось времени на меня, и играть я не могла.

Не так-то это меня и огорчило. Я не вкладывала душу в занятия. Несмотря на ободрение Гидеона, я тогда не чувствовала музыку так, как чувствовала ее, учась у Мадам. Я не могла проигрывать ее в голове или переводить мои мысли в звуки. Игра на старом фортепьяно на чердаке только напоминала мне о более счастливых днях, и я очень грустила.

И у меня были причины печалиться. Сперва Тиллу Фишлову и Карела Шляйснера отправили на восток вместе с некоторыми нашими общими пльзеньскими друзьями. При прощании мы обещали друг другу встретиться в Палестине. Затем мой дед Йиндржих внезапно умер от рака простаты в октябре 1942, а следом моя бабка – ее унесла пневмония полгода спустя. В Терезине не проводились похороны со всеми обычными обрядами, просто короткая церемония. Тела кремировались, а родственникам выдавали картонную коробку с прахом, который надлежало выбросить в речку Огре, извивающуюся вдоль гетто. При иных условиях берег реки оставался нам недоступен.

Я рыдала, когда мы несли прах бабушки к реке вместе с отцом. Я всегда очень любила ее и никогда не забуду, как «бабичка» вернулась с берегов Нила с подарками – фиалковым кремом и сухой лавандой – или как ей нравились оперные спектакли на пльзеньском Весеннем фестивале, где мы занимали семейную ложу, а я не могла дышать от возбуждения и восторга.

Маме слишком сильно нездоровилось, чтобы присутствовать на похоронах, поэтому отец один, держа меня за руку, развеивал прах над быстрым потоком. Отирая мне слезы, он указал на цветущую яблоню в нескольких метрах от нас: «Посмотри, Зузка! Не плачь. Вода из реки питает это дерево, и скоро твоя бабичка превратится в цветы».

Я взглянула на дерево и не могла не улыбнуться. Мой дорогой папа был таким мудрым, таким замечательным! Нас в Терезине обременяло множество обязанностей и требований, нам не удавалось проводить вместе столько времени, сколько прежде, но то немногое, что я услышала там от отца, запомнилось на всю жизнь.

После похорон я вернулась на работу, но больше не торчала в конторе, мне приказали заниматься сельскохозяйственным трудом. Всех детей старше двенадцати заставляли работать, обычно на огородах гетто, располагавшихся на фермах за его стеной. Этот труд считался привилегией. Мы уходили на огороды в пять часов утра и возвращались в восемь вечера. Стоял февраль с сильными холодами, но все равно было прекрасно выйти из гетто, поэтому тот период можно назвать сравнительно светлым.

Сначала я работала в полях, выгружая голыми руками коровий навоз с трактора: очень тяжелый и непривычный труд. Мы изнуряли себя от девяти до десяти часов каждый день, и я беспокоилась о том, что поврежу пальцы, которые огрубели и болели, но выбора не было. Навоз весил много и пах отвратительно, мы пропитывались этим запахом, но я радовалось тому, что нахожусь в обычном человеческом мире. Впервые за год заточения я оказалась на природе, видела всю ширь неба, деревья и цветы – то, чего нас лишили в Терезине.

Когда мы возвращались в гетто, то ощущали такую усталость, что только мылись, ели и ложились спать. В гетто я раньше спала плохо, но из-за физического изнурения стала погружаться в крепкий, безмятежный сон.

Потом меня и других перевели на огороды, и там я почувствовала себя еще лучше, потому что надсмотрщиком был чех-садовник, а не нацисты, пожиравшие всю еду. Работа заключалась в том, чтобы перемещать рамы над грядками, где посеяны семена картофеля, помидоров и огурцов, и мне очень нравилось следить, как ростки пробиваются из земли. Каждое утро мы убирали рамы, чтобы пропалывать и поливать овощи. Нагрузка была ощутимой, поскольку кроме тяжелых рам мы таскали канистры с водой по пятьдесят раз до грядок и обратно. Мои руки горели от металлических ручек, пальцы делались все жестче. Когда солнце шло на закат, около трех часов пополудни, рамы ставили обратно на ночь.

Должно быть, мне было там не так уж и плохо. Друзья рассказывают, что я поддерживала их дух тем, что пела арии из опер и объясняла их сюжеты, но сама я ничего такого не помню. Я уверена только, что каждая песня, которую я пела, каждое стихотворение, которое декламировала, каждая опера, которую я тогда вызывала в памяти, служили средством спасения от ужасов реальности.

Самое хорошее в нашей огородной работе заключалось в том, что мы могли воровать овощи, особенно когда я носила руку на перевязи из-за распухшего в подмышке лимфатического узла. В ту неделю мне удалось принести в гетто немного шпината и целый огурец, которые я сразу отдала маме. Мама прямо глазам своим не поверила.

Одним прекрасным майским днем я, как обычно, трудилась на огороде. Сияло солнце, я чувствовала себя вполне здоровой и пропалывала грядку, сидя на земле в окружении овощей и цветов. Редкий случай, когда я ощущала настоящее счастье в Терезине. Я принялась напевать себе под нос песню из детства.

Потом из казармы «Магдебург» явился мальчик-посыльный и передал распоряжение немедленно возвращаться в гетто: мой отец был опасно болен.

Я побежала в больницу, где, к своему ужасу, увидела отца, корчащегося от боли и извергавшего рвоту. В последний раз, когда мы встретились в конце недели, его здоровье не внушало никаких опасений, и вот внезапно с ним случилось такое. Его привели к врачу и хотели направить на операцию, но это оказалось нереальным. Позже мы узнали, что у него был заворот кишок, вызывающий некроз и часто смерть, но доктора решили, что все дело в какой-то инфекции, да и в любом случае у них не было почти ничего необходимого для лечения. Ему требовалось незамедлительное хирургическое вмешательство, но не нашлось хирурга.

Меня крайне удручало, что он в таком состоянии, и я хотела остаться с ним, но врачи сказали мне уйти. Я не знала, что вижу его в последний раз. Мать была рядом до конца, наступившего через четыре дня. Когда она поняла, что он умирает, она сжала его руку и сказала ему вне себя: «Я ненавижу немцев! Я отомщу за твою смерть!»

Отец едва мог шевелить губами, но ответил:

– Не надо ненависти, Польди. Ненависть отравляет душу… Предоставь карать Богу.

Эти его последние слова навсегда остались со мной: они много значили, потому что папа был агностиком.

Мой дорогой отец Ярослав Ружичка скончался 13 мая 1943 года в возрасте сорока девяти лет. Я, шестнадцатилетняя, была настолько ошеломлена его смертью, что не могла плакать по нему. И не смогла еще много лет. Я слишком глубоко погребла эту боль.

Голову наполнили воспоминания о папе в его счастливые годы, о том, как мы бродили вдвоем в горах, о том, как он читал мне Гомера у камина. Я помнила свежий запах его кожи после бритья, помнила, как он обнимал меня, когда приходил домой из магазина. Я старалась вспомнить звуки его прекрасного баритона и слова песен, которые он пел мне. К моему горю, у меня не получалось так отчетливо представить его лицо, как хотелось. И я не помнила точный оттенок его глаз.

В страшном гетто, где нас с отцом насильно разлучили на шестнадцать месяцев, я видела его урывками, раз в неделю, и не представляла, что он так скоро уйдет из моей жизни. Если бы мы вернулись в Пльзень, его наверняка бы спасли. Мама позвала бы нашего семейного врача, и он тут же прооперировал бы отца, а потом она бы выходила его с той же заботой, что расточала мне.

Отца убили нацисты, как убили они еще 33 000 евреев, умерших в Терезине от голода, болезней, жестокостей или казненных, и как убили 88 000 тысяч, отправленных из Терезина в лагеря смерти. Я была еще слишком юной, чтобы так же страстно, как моя мать, желать мести, но я очень хорошо понимаю слова отца о том, что ненависть отравляет душу.

Моего отца кремировали, и его прах бросили в быстротекущие воды реки, но я забыла, присутствовала ли я при этом и посмотрела ли на яблоню. Мать была слишком сокрушена, чтобы меня утешать, и в отчаянии решила покончить с собой. Она объявила:

– Я не могу жить без твоего отца, моего мужа. Мне не выдержать.

Дяде Карелу понадобился ряд свиданий с ней, чтобы убедить ее отказаться от этой мысли. Он повторял: «Ты не можешь бросить ребенка на произвол судьбы».

ПОТОМ начался новый кошмар. Осенью 1943 года, когда возникла немалая вероятность, что армии «Оси» проиграют войну – они потерпели поражение при Сталинграде и отступили из Северной Африки и с Сицилии, – в Терезин прибыло 1200 еврейских сирот из Белостока в Польше. О них поручили заботиться взрослым, большей частью – докторам и медсестрам, включая Оттлу Кафкову, младшую сестру чешского писателя Франца Кафки.

Дела в гетто шли без перебоев, как в хорошо смазанной машине, и, как полагалось, новоприбывших отправили в процедурный центр для дезинфекции и обработки от вшей. Но почему-то этих детей изолировали от всех прочих узников, кроме тех, кто заботился о них.

Фреди, встревоженный их состоянием, установил контакт с попечителями, отвечавшим за детей, но его поймали. В наказание Фреди заперли в тюрьме и включили в число 5000 евреев, отбывавших ближайшим рейсом на восток. Нас, тех, кто работал с ним, как будто обезглавили. Но худшее было впереди.

Прежде чем покинуть Терезин в переполненном вагоне 6 сентября 1943 года, он рассказал друзьям, почему детей из Белостока держали отдельно. Представители швейцарских властей проявили интерес к нацистским трудовым лагерям и грозились нагрянуть с визитом. Детей из Белостока должны были обменять на немецких военнопленных в Швейцарии. Когда этих детей привезли в Терезин и повели в душевые, они в истерике завопили: «Газ! Газ!» Сбившись в кучу, они отказались принять душ и даже снять свою грязную и вшивую одежду.

Так первое известие о газовых камерах достигло Терезина с эффектом глухих ударов землетрясения, потревоживших всех обитателей. Я услышала об этом от ближайших друзей Фреди и лишь наполовину поверила. Я не могла допустить, что целый народ уничтожают сразу десятками тысяч. С того дня атмосфера в гетто стала невероятно напряженной.

Реакция детей из Белостока на душевые кабины в Терезине стоила им жизни: всех их позднее отослали в Освенцим вместе с их попечителями, чтобы убить там.

Жизнь утратила все краски. Мои отец и дед умерли, Фреди исчез. Одна из сестер отца, тетя Ирина, была транспортирована вместе с Фреди, так же как и обожаемая мною Зузана Геллер и ее семья, в том числе отец-врач. Моя мать была все еще очень подавлена, и единственный, с кем я могла проводить время, стал Гануш. Чувствуя себя уязвимой, отчужденной, я постепенно отдалилась от группы «Маккаби», хотя считалось, что я – один из вожаков. Меня больше не интересовала политика, не в последнюю очередь потому, что повсюду шла борьба за влияние и власть, даже за то, чтобы помешать отправке кого-то на восток.

Я была настроена идеалистично и всегда старалась поступать правильно. Я считала, что новую информацию нужно передавать другим и что всем следует рассказывать все. Другие же думали, что лидер должен знать больше других, чтобы их контролировать. В итоге я отказалась от политических затей и стала думать своей головой, на что когда-то надеялся мой отец.

В это время разразилась эпидемия энцефалита. Многие в гетто умерли. Поначалу никто из моих ближних не пострадал, но потом заразилась я. Меня мучили головные боли, головокружения, и всякий раз, вставая, я падала или меня резко шатало набок. Проводились медицинские осмотры, чтобы выявить заболевших, но я не хотела проходить проверку, опасаясь, что меня отправят на восток или поместят в карантин, и я перестану видеть Гануша.

Он и его друзья проверяли, могу ли я держаться прямо без посторонней помощи: «Поверни налево, даже если тебя клонит направо», – подсказывали они, и после долгих упражнений я как-то научилась управлять своим телом. Поэтому во время теста мне удалось стоять прямо, но немецкий врач с умыслом уронил на пол карандаш. Нагнувшись за ним, я потеряла равновесие и упала.

В августе и сентябре я шесть недель находилась в больнице, что было сущей пыткой, хотя и спасло нас с матерью от сентябрьской транспортировки на восток: старейшины не стали посылать ее без меня. На карантине я не виделась с матерью, Дагмар и Ганушем, хотя он каждый день приходил под окна больницы и махал мне. Заботы о моем здоровье вернули маме волю к жизни.

НЕОЖИДАННО в Терезине начались перемены. Швейцарский Красный Крест и представители Дании, обеспокоенные судьбой пятисот датских евреев, попавших сюда, желали посетить гетто. Нацисты запаниковали и занялись Verschonerung, приукрашиванием, стремясь преобразить грязные улицы гетто в нечто, что удовлетворило бы инспекцию Красного Креста. Вскоре, в морозный ноябрьский день, все население гетто, предупрежденное за два дня, под дулами автоматов погнали в какую-то долину для «ценза», или пересчитывания.

Пока мы волочились по деревенским дорогам к широкому открытому полю, все задавались вопросом, что с нами будет. Мало кто верил, что нас просто хотят пересчитать, потому что в гетто немцы могли легко все узнать из бумаг. Намеревались ли они убить нас там, где не будет никаких свидетелей? Они передумали, поскольку сообразили, что не справятся со всеми мертвыми телами? Никто не знал.

Мы простояли на поле целый день, все сорок тысяч человек, обессиленная масса без еды и воды. Облегчать кишечник каждому приходилось там же, где он стоял. День выдался очень тяжелый, особенно для стариков. Некоторые умерли. Мы, подростки из «Маккаби», распределили старых узников между собой, чтобы каждый заботился об одном человеке. Мне поручили старую женщину хрупкого телосложения. Дул сильный холодный ветер, и мы мучились неизвестностью.

Вернуться в гетто нам разрешили уже за полночь, когда мы смертельно устали и проголодались. Сопровождая пожилую женщину в пути через покрытое грязью поле, я вывихнула колено, отчего испытание стало еще тяжелее. Нам никто не объяснил, что нас выгнали на день из гетто, потому что нацисты в целях приукрашивания обустраивали там лавочки с товарами, которые нам не на что было покупать.

Валюта Терезина на деле не функционировала. Нацисты убрались в павильоне на главной площади и поставили там Карела Анчерла дирижировать концертами камерной музыки. Всем было предоставлено больше свободы, чем раньше, – гулять, общаться, играть в футбол. Нацистам хотелось, чтобы наша побледневшая кожа приобрела более здоровый цвет. Они собирались снять фильм о посещении гетто иностранцами в пропагандистских целях.

Но еще им нужно было, чтобы в гетто, с его пятьюдесятью тысячами обитателей на тот момент, стало попросторнее, поэтому они разослали новые уведомления об отправке на восток, назначенной за десять дней до Рождества 1943 года. Их получили 5000 человек и среди них – мы с мамой. После того как почти два года мы наблюдали, как люди появлялись и пропадали, пришла и наша очередь.

Несколько человек из «Маккаби» уверили, что меня можно исключить из списка обреченных, и я встретилась с Гондой Редлихом, моим «приемным отцом», расспросить о таком шансе.

– Я могу спасти тебя одну, Зузана, – сказал Гонда. – Я ничем не могу помочь твоей матери-вдове.

– Тогда я поеду вместе с ней, – ответила я.

Остаться с матерью было не только моим желанием, но и долгом. До 1939 года мы втроем – я с родителями – противостояли всему миру. Нас связывали тесные узы, приносившие нам столько счастья, и мы не подозревали, что можем закончить так. Особенно меня пугало, что маму в ее сорок шесть лет могут посчитать слишком старой для работы. Гонда утверждал, что мой отец хотел бы, чтобы я выжила, но я-то знала, что папа не пожелал бы, чтобы мы с матерью разлучались. И я молилась, чтобы мне выпал шанс сделать что-нибудь, что спасло бы ей жизнь.

Я провела несколько дней в каком-то чаду. Мы вроде бы привыкли к отправкам других, но как же ужасно оставлять жизнь, которую вели здесь, пускай даже в жутких условиях! Я распрощалась с друзьями и моей «сестрой» Дагмар. Я расставалась с милым Ганушем, с местом упокоения моих бабушки, дедушки и отца.

Невероятно, но мама вдруг совершенно успокоилась и постаралась всеми силами поддержать меня. Сил у нее оказалось много, больше, чем у меня на то, чтобы быть ей опорой в тогдашних обстоятельствах и позднее. Моя совесть до сих пор неспокойна. Мы отпраздновали в Терезине условное преждевременное Рождество, а наши друзья умудрились раздобыть маленькие подарки нам: кто-то – книгу, кто-то – какой-нибудь предмет одежды. Мы все притворялись, что верим, будто они нам понадобятся впоследствии.

Подбадриваемая матерью, я принялась паковать вещи с помощью родственников и друзей. Дядя Карел увещевал меня быть сильной и помнить о моем гордом отце. Тетя Камила тоже пыталась храбриться. Мы обнялись с Дагмар и пообещали найти друг друга, «когда все это закончится». С Ганушем мы, прощаясь, оба плакали. Он поздравил меня с днем рождения, ведь через несколько недель, 14 января 1944 года, мне исполнялось семнадцать.

Зузана помогала мне собрать чемодан, но, увидев мои ноты, мягко посоветовала: «Не забирай их все, Зузка, они пригодятся здесь». Мама согласилась с ней.

Я понимала, что они правы, хотя оставлять ноты мне очень не хотелось. Я сидела на койке в странном смирении перед судьбой, листала их и решила переписать всего одну страницу, начало сарабанды из «Английской сюиты» Баха в ми миноре: эта сарабанда занимала в творчестве композитора особое место, далеко за пределами звена в танцевальной сюите.

Произведение было последним, что мы сыграли вместе с Мадам – прекрасная успокаивающая боль музыка, которую я и раньше исполняла для моей наставницы. Хотя я знала ее наизусть, я отыскала клочок бумаги и выписала несколько начальных тактов, чтобы взять с собой.

– Это будет мой талисман, – сказала я матери, пытаясь улыбнуться. – Пока он со мной, в мире все еще остается красота.

7. Мюнхен, 1956

КАЖДЫЙ РАЗ, когда я играла на клавесине, я ощущала в душе созвучие с Бахом – и отчуждение от фортепьяно. Клавесин не только иначе звучал, он требовал от исполнителя совершенно иной техники игры. Иногда мне удавалось устроить совмещенный концерт, где я играла баховский концерт на клавесине и затем его же на фортепьяно, чтобы показать различие.

Но, когда я делала это, музыка Баха начинала внушать мне беспокойство, ведь она звучала, на мой слух, неверно при исполнении на фортепьяно. Чем больше я размышляла над тем, что он сочинял только для органа, клавикорда и клавесина, тем больше осознавала, что впереди у меня трудный выбор: какому инструменту отдать предпочтение?

Выбор и вправду трудный: реакция публики и число распроданных билетов обещали мне при желании великолепную карьеру пианистки. Исключительное предпочтение клавесина ограничит в репертуаре, а меня тогда восхищала самая разная музыка и, конечно, не в последнюю очередь сочиненная моим мужем. И массу прекрасных произведений, в частности бетховенские сонаты, не исполнить на клавесине. К тому же никто теперь не писал музыки для клавесина. Он вышел из моды, и я впадала в отчаяние от мысли, насколько невелик выбор произведений, предоставленный клавесинисту. Прямо позор, что Яначек или Прокофьев, Хиндемит или Барток ничего не написали для этого инструмента! Мне бы так хотелось, чтобы существовали их произведения и для клавесина.

Тогда же я начала делать себе имя как музыкант, работающий для звукозаписи. Мы сотрудничали с флейтистом Вацлавом Жилкой и Влах-квартетом, исполняли сочинения Куперена, Берда, Рамо и многих других французских и итальянских барочных композиторов.

Мое несчастье заключалось в том, что еще в девять лет я отдала свое сердце Иоганну Себастьяну Баху. Он стал для меня религией и философией. Именно музыка Баха жила во мне и спасала меня в самые мрачные и страшные дни. Мне хотелось узнать о нем как можно больше, о нем и старинной музыке, поэтому я читала все, написанное об этом, что только удавалось заполучить в те времена, когда многие книги находились под запретом. Надо было заказывать их в Национальной библиотеке и неделями или даже месяцами ждать возможности раскрыть их.

С каждой книгой я все яснее представляла себе, сколько ему довелось вынести. Его постоянными спутниками были музыка и смерть. Он потерял обоих родителей в восемь лет, а вскоре – еще и любимого дядю, брата-близнеца его отца. Все братья и сестры Иоганна Себастьяна один за другим умерли, а затем и первая жена, после того как они с мужем похоронили четырех детей из семи. Во втором браке Бах стал отцом еще тринадцати детей, восемь из которых умерли в нежном возрасте.

Невыносимая скорбь от этих трагедий выражена в его музыке, например в «Хроматической фантазии и фуге» в ре миноре. Все течение «Фантазии», со снижающимися аккордами, передает отчаяние человека, разочарованного в жизни, лишившегося всякой надежды. Потом начинается фуга, которая возвышается над человеческим страданием. Она о законе. О чем-то большем, чем человеческие дела. О порядке. С моей точки зрения «Фантазия и фуга» достигают самых глубин страдания, но потом возникает что-то, что выше меня, выше индивидуальной веры и личного и частного страдания. В музыке Баха всегда ощущается присутствие Бога в мире.

Бах дает выражение и ропот в таких произведениях, как религиозная оратория «Страсти по Матфею». Для меня это протест человека, который не в состоянии одолеть Рока. Мне самой известно это чувство. Бах говорит, что выше нас или рядом с нами есть нечто, придающее всему окончательный смысл, но оно скрыто от нас. Он говорит: не отчаивайтесь. В жизни есть некий смысл. Просто мы не всегда его видим.

Почти невольно я начала спрашивать себя в любой ситуации: а как поступил бы Бах? Как бы ему удалось справиться с муками железнодорожного путешествия в Освенцим или с рабским трудом в Германии? Какое его произведение удачнее всего дополнило бы собой культурный бум в Терезине? На что его подвигло бы послевоенное положение дел в Европе?

Исполнение музыки Баха на клавесине заставило меня думать о нем совершенно неортодоксальным образом. Во многих смыслах я была еретичкой, хотя общее развитие музыки в 1950–1960-е годы до сих пор вдохновляет и значимо для меня, потому что открывает множество дверей. В начале меня завораживал образ Баха, но я сознавала, что Бах превратился в разновидность идеологии для меня, а идеологии я терпеть не могу. Где бы я ни услышала баховскую музыку, я задавалась вопросом, так ли сыграл бы сам Бах. Потом я пыталась понять: почему кто-либо играет его так, как играет, и почему бы нам не позабавиться? Разве нельзя относиться к музыке как к чистой форме, недосягаемой для всяких ограничений и правил? Со дня рождения Баха прошло свыше трех столетий, и в музыке, написанной им, есть что-то, ускользнувшее от его собственного суждения.

Мне приходит в голову мысль о прекрасных римских статуях, которые, как утверждают теперь историки, первоначально были раскрашены в кричащие цвета. А мы-то всегда ценили в них чистый белый мрамор. И какой вариант статуи более верен? Важно ли это? Каждый имеет свое мнение, собственную интерпретацию, основанную на его опыте. Этому научил меня Виктор. Превосходный композитор, пианист и очень хороший дирижер, он щедро делился своей музыкой с другими. Он сыграл бы ее на свой лад, но, когда ее исполняли немного иначе, он ни в коем случае не расстраивался. Наоборот, он говорил:

– У меня была другая задумка, но мне нравится то, что получается у вас.

Так и в сочинениях Баха я иногда отыскивала что-то, чего он, вероятно, не имел в виду или даже вообще не знал, но что открылось бы ему, если бы он вдруг услышал исполнение своей музыки другими.

Эта музыка всегда вызывала в моей душе резонанс, и чем больше я играла ее на клавесине в послевоенные годы, тем он становился сильнее. И не только Бах привел меня к решению сосредоточиться на одном клавесине. В 1955 году я записывала два клавесинных концерта чешского композитора Иржи Антонина Бенды с Пражским камерным оркестром и чувствовала себя как рыба в воде.

С игрой на клавесине возникало много трудностей. Своего инструмента у меня не было, и, если мою игру хотели услышать, скажем, в Брно или Братиславе, я брала инструмент напрокат, находила настройщика, находила водителя грузовика и просила его отвезти клавесин, куда требовалось. Я умоляла: «Пожалуйста, возьмите с собой меня, мой клавесин и моего настройщика. Не знаю, смогу ли я заплатить вам достаточно, ради Бога, сделайте это для меня». Настоящая работа первопроходца.

В 1956 году хорошие друзья из Квартета Сметаны, которым я аккомпанировала всем вместе и по отдельности, сказали мне, что наткнулись во время гастролей на объявление о пятом ежегодном Международном музыкальном состязании ARD [1] среди молодых музыкантов.

– Оно пройдет в сентябре, и там есть номинация за игру на клавесине. Мы полагаем, ты должна подать заявку.

Меня будоражила перспектива услышать западных клавесинистов, исполняющих музыку, о которой я, возможно, даже не знала, но конкурс проходил в Мюнхене, в Германии – стране, внушавшей мне ужас.

Я поспешила домой рассказать обо всем Виктору и поделиться с ним моими страхами. Он сидел в кресле и читал, как часто бывало, а я закурила сигарету и села напротив. Даже если отвлечься от того, что я никогда не любила состязаний, поскольку не считала, что кто-то может быть судьей в вопросах искусства, сама поездка в Германию возбуждала во мне странное чувство, и я не могла представить, что я в нее отправлюсь.

Прошло всего около десятилетия с того момента, когда я вышла из лагеря, и я все же боялась встретить кого-то из СС или из занимавших административные должности заключенных, кого-то из тех, кто был столь жесток с нами. Только горстка таких людей подверглась судебному преследованию, остальные спокойно жили в Европе, не скрываясь. Я знала одну женщину, выжившую в лагере, случайно столкнувшуюся с охранником из Освенцима – опыт крайне тягостный.

Мы с Виктором обсуждали это несколько дней. Как всегда, он внимательно выслушал меня, а потом мы обговорили все «за» и «против». В конце концов он сказал: «Что ж, ты сама знаешь, что не развлекаешь публику, Зузана. Ты артист. Если бы ты просто развлекала публику, я бы посоветовал отбросить мысль о поездке. Но если ты поедешь, ты вернешь им часть их утраченной культуры. Ты вернешь Германии Баха».

Он продолжил: «Чем больше думаешь об этом, тем больше кажется, что твоя обязанность – играть там. Обязанность еврейки и бывшей узницы. Ты покажешь им, что не обязательно быть немцем и арийцем, чтобы исполнять Баха. Это станет доказательством того, что последнее слово осталось не за Гитлером».

Через одиннадцать лет после войны мы все еще не оправились от шока, вызванного тем, что культурные немцы позволили нацистам совершать зверства. Перед Второй мировой нас учили, что образование и культура помогают выработать нравственный характер. Германия служила иллюстрацией этой догмы, Германия укрепляла нашу веру в то, что человеческий род становится лучше благодаря развитию наук и искусств. Возврат к варварскому уровню, да еще с такими ошеломляющими результатами, отнял у нас веру в человечество. Вся европейская культура потерпела ущерб – не только из-за «еврейского вопроса».

Последствия войны все еще сказываются и в нашей музыке. Мы опасаемся широких жестов и пафоса, мы больше не верим в истину. По-моему, легкомысленного исполнения музыки и сейчас многовато. Уменьшилась ее значимость, и нет того почтения, которого она заслуживает.

* * *

Раздумывая над словами Виктора, я говорила себе: если я откажусь поехать с баховской программой в родную страну композитора, то куда еще я должна буду, следуя своей логике, отказаться ехать – во Францию, в Британию? И как насчет всех этих стран, где знали о Холокосте, но ничего не предпринимали? Все виновны, но тогда мне вообще не стоит куда-либо отправляться для выступления.

Я признавала, что на мне лежит моральная обязанность отбросить тревогу и, раз мне представился такой шанс, сыграть Баха в Мюнхене, и сыграть хорошо.

Сперва, однако, требовалось получить разрешения в Академии и в министерстве культуры. Я должна была играть перед тамошним комитетом, а там еще заглянут в мою политическую характеристику. Я должна пройти министерский отбор и квалификационное испытание. Я считала себя достаточно хорошим музыкантом для участия в конкурсе, но я ни на минуту не задумалась о том, чтобы выиграть премию. Все, чего я хотела, – это услышать других молодых клавесинистов, так как в Праге не было ни одного. Кроме старых записей Ландовски, я не располагала ничем – никакой информацией о современных клавесинных трактовках старинной музыки, и кроме моего профессора в Чехии вообще никто не играл на этом инструменте.

Мне посчастливилось получить разрешение на выезд, мой концертный директор, присутствовавшая на всех выступлениях, уже успела стать поклонницей моей игры, и она сказала: «Почему бы и нет?» Она разрешила поехать вместе со мной двум флейтистам – Ярославу Йосифко и Яну Гектару и пианистке Мирке Покорне, которые тоже могли попробовать победить в состязаниях. Ярослав был профессором игры на флейте, поэтому ему поручили отвечать за нас и за то, что мы не сбежим на Запад.

Власти показали, как всегда, хорошую осведомленность. Они знали, каковы наши отношения с мужем, и знали, что мы действительно любим друг друга, как говорим, или по крайней мере в достаточной мере, чтобы я не сбежала. За нами неустанно следил сосед-агент тайной полиции. Он подслушивал каждое наше слово. Существовали еще уличные комитеты, составленные из консьержей каждого дома. Они шпионили в интересах государства и имели право давать политические отзывы обо всех жильцах.

Однажды я пошла в паспортный стол возле Староместской площади забрать документы, поскольку отправлялась на другие гастроли, организованные министерством, но мне сказали: «Есть одно затруднение. Ваш уличный комитет не дал вам разрешения на выезд из страны». Тогда-то я и узнала об этих комитетах.

Я пошла к своему соседу и спросила, не знает ли он кого-нибудь оттуда, с кем я могла бы поговорить. Он изобразил неведение, но вечером в девять часов раздался звонок в нашу квартиру. На пороге стоял мужчина.

– Здравствуйте, я ваш сосед. Хотел поближе познакомиться. Угостить стаканчиком вина?

Я понимала, зачем он на самом деле пришел, пригласила, позволила осмотреть наши комнаты, убедиться, что вещи не упакованы и мы не собираемся покидать страну. На следующий день комитет дал согласие на мой выезд.

Еще в начале брака мы с Виктором научились вести двойную жизнь: одна ее сторона была публичной или рассчитанной на посторонних, другая – частной, и здесь мы свободно выражали наши мысли и чувства. Так мы и жили на протяжении более чем сорока лет – в постоянной атмосфере тайны и страха.

ХОТЯ МНЕ пришлось в Мюнхене встретиться с весьма сильными соперниками со всего мира, включая немецкого клавесиниста Карла Рихтера, который, по моему убеждению, должен был победить, я – к собственному удивлению – прошла первый тур и затем второй. И, как ни странно, попала в финал. В состав жюри входили среди прочих композитор и бывший немецкий солдат Карл Орфф, венгерский еврей дирижер Дьордь Солти, немецкий композитор-антифашист Карл Амадей Хартман, французский композитор и бывший военнопленный Оливье Мессиан и швейцарский композитор, клавесинистка Маргерит Ресген-Шампьон.

Перед поездкой мы с флейтистами прошли инструктаж, посвященный тому, как вести себя на Западе, и обещали связаться с нашим посольством сразу по прибытии в Германию, чтобы за нами не прекращался присмотр. Я была в Германии впервые, но приятная молодая женщина по имени Ханнелоре, которая потом всюду водила нас и в шутку упоминала меня как «Зузану с непроизносимой фамилией», встретила нас на вокзале и очень хорошо позаботилась о наших нуждах. Увидев у меня громоздкое издание «Гольдберговских вариаций», она дала мне свой экземпляр, поменьше. Мы так сошлись, что поддерживали связь и после, обмениваясь письмами.

Поскольку наличных денег позволялось взять собой где-то около десяти долларов, то поселились мы в дешевом пансионе на окраине. В день прибытия я узнала, что выступаю уже завтра, 3 сентября, перед публикой в Софиензаале, самом маленьком концертном зале бывшего дворца баварских королей. Проект финансировало несколько немецких радиостанций, транслировавших выступления солистов в сопровождении прекрасного оркестра Мюнхенского радио. И я должна была первой из конкурсантов, в 9 часов утра, подняться на сцену.

Ария и первые семь из «Гольдберговских вариаций» составляли обязательную часть моей программы. На свой выбор я дополнила их баховским «Искусством фуги», рассудочным произведением, которое я любила с детства, и частью концерта Бенды для клавесина в соль минор, который мне предстояло сыграть с Симфоническим оркестром Баварского радио под управлением Рафаэля Кубелика, чешского дирижера и композитора. В игре на клавесине состязались двадцать один конкурсант из Америки, Бразилии, Италии, Испании, Германии, Австрии, Бельгии, Франции и Люксембурга. Помимо Маргерит Ресген-Шампьон среди судей именно этого состязания были Ханс Зитнер, президент Венской музыкальной академии, Элиза Хансен, профессор фортепьяно и клавесина из Гамбурга, Эдит Пихт-Аксенфельд, немецкая пианистка и клавесинистка, и Филипп Жарнак, композитор родом из Франции, основатель Гамбургской музыкальной академии, председатель жюри. Оценки выставлялись за технику, артистичность и личную выразительность.

Меня всегда преследовал страх сцены, и тогда он тоже все нарастал по мере приближения выхода, пока меня не стала наконец бить дрожь. Единственное утешение заключалось в том, что я знала: я мгновенно успокоюсь, как только сяду за клавиши. У меня не получалось победить этот страх, да и по сути он был лишь естественным выражением напряжения. При отсутствии страха я бы заподозрила: что-то идет не так. Однако ночь накануне выступления всегда оставалась труднейшим этапом, а та ночь в Мюнхене оказалась худшей.

К моему ужасу, мне вдруг объявили, не вдаваясь в объяснения, что оркестра не будет и концерт придется подготовить для исполнения мне самой. Много позже нам стало известно, что глава оркестра чех Рафаэль Кубелик, бежавший из нашей страны после коммунистического путча, отказался выступать с кем-либо из коммунистической страны. Прочие финалисты были родом с Запада, отказался он играть именно со мной.

Я была расстроена и сердита, потому что концерт Бенды звучал бы смехотворно без оркестра. Дурочка, если бы я выбрала Баха вместо патриотичного решения – взять музыку Бенды, сложностей бы не возникло. И Кубелик это понимал. У других музыкантов звуки потекут непрерывным потоком, а я буду вынуждена, сыграв восемь аккордов, делать паузу там, где должен вступить оркестр. Как будто актер произносит реплики диалога без партнера. Все это выльется в мучение и фарс.

Хорошо, что я разозлилась и мое раздражение превратила в полезную энергию. Твердо решив не позволить выставить себя на посмешище, я поспешила в Королевскую консерваторию, где проходил конкурс и, предложив охраннику последние пять немецких марок, упросила его впустить меня в шесть утра вместе с уборщицей, как я делала раньше в Рудольфинуме. После чего всю ночь заучивала оркестровую партию концерта. Времени не хватало, но я запомнила первые две части, которые и предполагала исполнить.

Поупражнявшись ранним утром в том самом комплексе зданий, где в 1938 году подписано Мюнхенское соглашение о Чехословакии, что было небезразличным для меня, я направилась в наш пансион и заблудилась. В воскресное утро спросить дорогу было не у кого. Наконец я заметила священника, подошла к нему и попросила помочь мне. Он ответил очень любезно и предложил показать мне путь, но потом спросил, откуда я, и, когда я ответила, что из Праги, он перекрестился и убежал.

В итоге мне удалось найти дорогу до пансиона, и там я успела еще подготовиться. Когда меня пригласили на сцену, я стояла за кулисами, трясясь, как всегда, – но не из-за нервного напряжения, а от ярости. Напрочь забыв о своих опасениях, что в зале могут сидеть бывшие служащие СС.

Я села и взяла первые аккорды. Уголком глаза заметила, что кое-кто в жюри уронил карандаши и оторопело глядит на меня, поражаясь моей попытке обойтись без оркестра.

Изнуряя силы памяти, я сыграла всю первую часть наизусть, со всеми вступлениями оркестрового голоса, и, когда уже собиралась начать вторую, молясь о том, чтобы двух частей оказалось достаточно, глава жюри вмешался и попросил меня на этом остановиться.

Все еще в бешенстве, не желая, чтобы меня обошли, я ответила, что хотела бы исполнить и вторую часть. Когда ты молод – ты азартен, и я решила рискнуть. Я не сумела бы сыграть третьей части, если бы вдруг меня попросили. Вторая, более медленная, получилась у меня хорошо, и, закончив ее, я ушла со сцены с огромным облегчением от того, что испытание позади, но с сожалением, что выступила не на равных условиях с остальными.

В этом году жюри никому не присудило победу в состязании клавесинистов – и, что странно, на конкурсах АРД больше не появлялась эта категория музыкантов. Но мне, к моему огромному удивлению, дали «поощрительный приз» 500 марок как наиболее достойной победы. Награда означала участие в престижном концерте победителей в конце соревнований.

Постановление гласило: «Жюри международного конкурса радио присудило приз госпоже Ружичковой, чтобы отметить ее выступления в категории игры на клавесине. Ее превосходная техника, музыкальные познания, сильная и своеобразная экспрессивность игры создает впечатление о ней как о творческой личности с большим будущим. Ее игра одновременно пламенная и строгая: клавесин… повинуется воображению и дисциплине, что увеличивает красоту звучания».

У меня не было слов.

И даже более потрясающим было дополнение к вердикту жюри, внушавшее мне такую радость, что ею ужасно не терпелось поделиться с Виктором: «Традиция игры на клавесине все еще молода и мало известна, поэтому госпоже Ружичковой было бы весьма полезно услышать звучание других инструментов и ознакомиться с традицией органной игры, чтобы укрепить и расширить свои представления о соответствующем стиле. Мы с удовольствием пригласили бы госпожу Ружичкову продолжить ее занятия во Франции и Германии».

Мои менторы из чешского посольства тут же отняли приз, оставив мне всего сотню марок, для меня немалые деньги. Тот вечер стал одним из счастливейших в моей жизни. Я потратила день на хождение по магазинам и купила три кашемировых свитера для Виктора и для себя, а остаток суммы израсходовала на устрицы и шампанское с моими спутниками – чехами-флейтистами, не победившими в соревновании.

Мы выпили шампанское, а устрицы оказались отвратительными, не совсем свежими, так что к ним мы не притронулись – неважно! Я была счастлива. В двадцать девять лет меня сочли лучшей на самом престижном конкурсе музыкантов-клавесинистов, и этому инструменту я тогда же решила посвятить всю оставшуюся жизнь. Я любила Виктора, и ко мне вернулась радость детских дней.

С Мюнхена для меня началась новая жизнь.

* * *

КАК ВСЕГДА случалось со мной, упования сменились потерей надежды.

После мюнхенского конкурса меня пригласили выступить в нескольких социалистических странах – Венгрии, Польше, Болгарии. Мне даже разрешили преподавать за границей, хотя, по иронии, я не имела права давать уроки фортепьяно или клавесина в самой Чехии из-за отказа вступить в партию. И не только я не могла там преподавать кому-то, кроме композиторов, осваивавших фортепьяно, но и вообще в программе Академии не было до 1984 года клавесина как религиозного и феодального инструмента.

Представители властей говорили: «Как вы можете учить молодежь, если у вас самой нет марксистско-ленинского образования, а вам надо рассказывать о дворе Людовика XVI и Бахе со всей этой его религиозной музыкой? Идеологически вы не готовы говорить со студентами об этом инструменте». Ответить было нечего. К счастью, в других странах думали иначе. Меня вновь и вновь приглашали в Германию, Бельгию и Швейцарию, а в последней я смогла сыграть музыку Виктора на III Международном фестивале клавесинной музыки.

Когда умер Сталин и вскоре после него наш первый коммунистический президент Готвальд, казалось, что с диктаторами покончено. Никита Хрущев, ставший правителем СССР, заявил, что он сотрет «пятно сталинизма», освободил тысячи политзаключенных и предал огласке худшие из преступлений Сталина. Он допустил бо́льшую степень творческой свободы в искусстве и свернул некоторые виды незаконной деятельности секретных служб.

Мы и вправду ощутили ветер перемен, дующий из Москвы, и обстановка в Чехии улучшилась, градус страха понизился.

В 1957 году композитор и клавесинистка Маргерит Ресген-Шампьон, поклонница Ванды Ландовски, пригласила меня, как мне и обещали в Мюнхене, на шестимесячный курс обучения в Париж. Я могла учиться у нее и давать уроки ее собственным ученикам, при этом слушая, как другие играют на клавесине, и знакомясь с французской культурой. Я боялась, что мне не разрешат, – не столько потому, что приглашение пришло с Запада, сколько потому, что, обучаясь во Франции, я не принесу никакого дохода государству.

Но я так хотела поехать! Еще подростком я должна была бы учиться у Ландовски в Париже, но этому помешал Гитлер. Париж обладал таинственной привлекательностью для меня. Отец с восторгом предвкушал, что будет сопровождать меня туда и что там к нам присоединится мама.

Виктор тоже переживал за меня, говорил, что я должна ехать, если власти позволят, хотя мы и будем скучать друг по другу в разлуке. Не сумев защитить диссертацию и не имея возможности преподавать в Академии, он по-прежнему работал в отделе музыки для детей на Пражском радио. Он знал, какое широкое поприще откроется передо мной, если я пройду обучение у Маргерит, и как я хочу побывать в самом романтическом городе на свете, и согласен был остаться в Чехословакии заложником.

Моя благодетельница прилагала все усилия, чтобы убедить чешские власти дать мне разрешение. Ресген-Шампьон, родившаяся в Женеве в конце девятнадцатого века, жила в Париже с двадцатых, сочиняя музыку для оркестра и для хора, камерную для фортепиано и для клавесина. Она отнеслась ко мне очень по-доброму и устроила все замечательно. Музыкальный директор тоже оказала мне громадную помощь и раздобыла разрешение на выезд из страны и небольшое вспомоществование. Я просто не верила такой удаче.

Прибыв в Париж и сообщив об этом в чешское посольство, чтобы его шпионы могли приступить к работе, я тут же начала заниматься с Мадам Ресген-Шампьон и играть ее ученикам. Настоящим чудом было работать с молодыми музыкантами, тоже страстно увлеченными клавесином. В Чехии я была лишена среды, казалось, что мне одной в мире по-настоящему нужен этот инструмент, да и Бах тоже.

А в Париже меня окружали музыканты-энтузиасты, горевшие желанием услышать мои трактовки барочных произведений, как и я хотела услышать их трактовки. Я больше воспринимала музыку как чистый звук, порождавший яркие живые образы в уме и отличавшийся от значков на странице. Когда бы я ни играла Баха, я вспоминала папино чтение «Илиады» и «Одиссеи» и почти слышала голос отца в моей детской комнате, или стихотворение Рильке, или любимый фрагмент из Томаса Манна. Гармоническое строение каждой фразы вдохновляло меня и властно двигало к следующей. Романтик и еретичка, я не считала, что есть один исторически «правильный» способ исполнять Баха. Напротив, мы в силу нашей индивидуальности вносим собственную артистичность и проникаем в сущность музыкального произведения. И всегда повторялась мысль: А как бы поступил Бах?

Творчество Ванды Ландовски восхищало меня. Особенно ее музыкальность, ее чувство формы, ее личность. Мне нравилось, как она обращалась с клавесином и как она понимала этот инструмент. Без нее клавесин не возродился бы к жизни. Но я осознала, что к нему есть два подхода. Ландовски старалась в технике игры совмещать все лучшее, что появилось в ходе эволюции клавесина в XVIII веке. Для нее клавесин был современным инструментом, продолжавшим свое развитие. Другой подход связан с именем французского музыканта Арнольда Долметша, который стремился к «аутентичному» исполнению на «аутентичных» инструментах. Я и сейчас думаю, что эволюция клавесина продолжается, одна из разновидностей инструмента используется почти повсюду, хотя она и не является точным «историческим» воспроизведением. Ее звучание приятно для уха, и сам инструмент нетрудно изготовлять, но во времена Баха, со всеми разновидностями инструментов в употреблении, создание каждого клавесина было эклектичным. Я уверена, что в исполнении нужно добиваться этой эклектичности и разнообразия.

В ПАРИЖЕ я жила в маленькой комнате в посольстве, около Эйфелевой башни. Мой график был очень напряженным, но я каждую неделю писала Виктору, рассказывая обо всем, что происходит, но стараясь не написать ничего такого, что вовлекло бы нас в неприятности. Через несколько недель после приезда мне предложили выступить с концертом вместе с певицей Жермен Фужье. Я должна была сыграть несколько сольных пьес Куперена. Рецензенты отозвались благожелательно. На втором концерте я сыграла снова Куперена и еще Берда, «Итальянский концерт» Баха и сонату Мысливечека в ля мажоре. С этой же программой я выступила в том же году в Болгарии. Опять последовали положительные отзывы, я постепенно приобретала известность, которая, надеялась я, приведет к новым предложениям из-за рубежа. Дружелюбные французские студенты Маргерит звали меня на вечеринки в свои квартиры, где мы пили французское вино, курили французские сигареты, танцевали, пели, разговаривали о политике, искусстве и книгах. Никогда раньше я не наслаждалась подобной свободой.

Консул при чешском посольстве по имени Владимир был тоже добр ко мне, и мы стали друзьями на многие годы. Он объяснил, где чешские соглядатаи выслеживают меня, например в Ле Де Маго, популярном среди туристов месте, которое мне было не по карману. Мое пребывание во Франции совпало с важным юбилеем Ленина, и, поскольку от Владимира требовали как-то отметить его в связи с жизнью Ленина в Париже, он повел меня в Кафе Ротонды на Монпарнасе, куда заходил Ленин, и расспрашивал там, не помнит ли кто вождя. Нам сказали, что один старый официант до сих пор жив, и дали адрес. Мы отправились к нему, но он качал головой: он не помнил никого по фамилии Ленин.

Тогда Владимира осенило:

– А месье Ульянов?

Как только старик услышал фамилию Ульянов, его лицо просветлело:

– Да, конечно! Что с ним сталось? Он был очень любезен со мной.

Моя голова кишела планами на полгода в этом прекрасном городе, где я хотела увидеть уйму всего, посетить множество музеев, особенно Лувр, откуда в войну вывезли все его сокровища, чтобы уберечь от немцев. Теперь экспонаты возвращались обратно. Когда я принялась всерьез изучать французскую музыку, я проводила в Лувре все свободное время, блуждая с благоговением из зала в зал. Еще я надеялась попасть на все концерты, на какие только смогу, и надеялась совершенствовать разговорный французский, общаясь с Маргерит Ресген-Шампьон и ее учениками.

На расходы из Чехии в качестве стипендии я получала около десяти долларов в неделю. Кое-что смогла дать мама, но я была постоянно голодна. То и дело какой-нибудь состоятельный коллега приглашал меня на обед, и я пожирала все, что видела. И я старалась отложить несколько франков на бокал вина, или сигареты, или кофе в одном из знаменитых парижских уличных кафе.

Я любила и эти кафе, и джаз, и поп-музыку, и наряды, и станции метро, оформленные в стиле ар-нуво. Женщины казались мне прекрасными и великолепно одетыми, мужчины тоже были очень красивы. Я не могла не сравнивать этот город с Прагой, где машин было мало, а здания выглядели по-казарменному серыми и мрачными.

Я влюбилась в Париж, хотя смотрела на вещи реалистично и никогда не считала Запад раем. Однако я наслаждалась психологической свободой французской столицы, завидовала этой свободе говорить и делать все, что хочется. Это был один из самых счастливых периодов в моей жизни.

Но чудесный сон внезапно прервался. В мое отсутствие знаменитого французского композитора и дирижера Манюэля Розенталя пригласила в Прагу Лига композиторов послушать кое-что из современной чешской музыки. Розенталь, главный дирижер Парижского национального оркестра, выступал по всему миру. Сын русской еврейки, он воевал против немцев, попал в плен, был направлен на принудительные работы, бежал и сотрудничал с французским Сопротивлением до конца войны.

Виктора представили Розенталю как композитора и редактора на Пражском радио. Услышав его «Квинтет для деревянных духовых», Розенталь проявил к моему мужу интерес и спросил, что еще он написал. И Виктор рассказал ему о своем виолончельном концерте, опус 8. Розенталь послушал исполнение концерта в Академии и тут же предложил сыграть его с Парижским оркестром и знаменитым виолончелистом Жаком Нейлзом в Театре ар-деко на Елисейских полях. Для Виктора это было сногсшибательной перспективой, возможностью впервые добиться композиторского признания на международном уровне. Он, не мешкая, согласился.

Живи мы в любой другой европейской стране, мы бы вместе с мужем отпраздновали его триумф в Париже, куда бы он приехал ко мне. Но мы оба понимали: если Виктору разрешат выехать за пределы Чехословакии, я вынуждена буду вернуться на родину заложницей.

Ничего не поделаешь: власти ни за что не позволили бы нам оказаться в Париже вдвоем. Бросив учебу на половине срока и махнув рукой на все свои парижские грезы, я упаковала вещи и попрощалась со студентами Ресген-Шампьон. Со слезами на глазах, не зная, удастся ли мне когда-нибудь вернуться в этот прекрасный город, я поехала домой, чтобы дать Виктору насладиться славой. В Париже его ждал огромный успех.

8. Освенцим-II – Биркенау, 1943

АД начался сразу же. Сотни людей, покинувших Терезин 19 декабря 1943 года, мужчин, женщин и детей, молодых и стариков, втиснули в вагоны, как скот: они могли только стоять. Ледяной холод и темнота. На пятьдесят человек – одно ведро. Мы не могли позаботиться о соблюдении элементарной гигиены. Поезд находился в пути три дня, поскольку передвигался в основном ночью. Достоинства у нас больше не было.

Единственное окно располагалось высоко, и лишь некоторые видели, как мы едем на восток по чужеземной равнине. Никакой еды, никакого питья. Нас страшно мучил голод, но жажда терзала еще сильней, от нее распухали языки.

Наконец мы куда-то прибыли в ночи, двери распахнулись, нас ослепило ярким белым светом, бившим прямо в глаза. Нас вышвырнули из вагонов в снег и мгновенно подняли на ноги криками: Raus! Raus! Schnell! Schnell! – «Наружу! Быстро! Быстро!» Лаяли собаки. Охранники били нас, толкали, осыпали бранью.

Никогда раньше мне не было так страшно. Мы с мамой тут же потеряли друг друга среди шума и сумятицы, когда мужчин отделяли от женщин, матери плакали, а дети выли. Перепуганная до смерти, не понимавшая, где я нахожусь, я не могла отыскать мамину руку, так как меня увлекло вперед вместе с толпой. Клубы пара поднимались от наших зловонных тел. Все происходило очень быстро и бесцеремонно, люди в форме СС и в полосатой одежде, с палками в руках, толчками и криками заставили нас выстроиться в ряды.

Благодарение Богу, мы с мамой вновь встретились в длинной очереди к грузовикам с открытыми кузовами, на которых нас должны были доставить дальше, вглубь огромного лагеря. Мы стояли, оцепеневшие, на жгучем ледяном ветру, обхватив себя руками и нагнув головы, прилипнув друг другу, выдыхая пар и избегая встречаться глазами с кем-либо из охранников, как мне посоветовала мать.

Холодной и окоченевшей рукой я все еще сжимала листок с нотами баховской «Сарабанды» из «Английской сюиты». Я смотрела вниз и читала мелодию самой себе, потому что в тот момент для меня жизненно необходимо было сосредоточиться на ней.

Кузов первого грузовика почти полностью заполнился, когда я оказалась в начале очереди, и меня загнали туда. Едва мне удалось твердо встать на ноги, я обернулась и потянулась к матери.

Но, к моему ужасу, охранники преградили ей дорогу ружьями, и один из них ударил по кузову, давая знать водителю, что он может трогаться. Солдаты отпихнули маму и прочих узников назад, толкнув нескольких во вторую машину, припаркованную рядом.

Строгие указания матери ничем и никак не привлекать к себе внимания вылетели у меня из головы. Мы держались вместе на протяжении двух кошмарных лет, я добровольно отправилась с ней на страшный восток, отчасти в надежде спасти ее, но ведь для этого мы опять-таки должны были остаться вместе! Я закричала ей, а другие узники вцепились в меня, чтобы я не выпрыгнула из машины.

Когда грузовик подался вперед, я испустила такой вопль отчаяния, что мама не могла не поднять глаза на меня, и увидела, как драгоценный листок с записью музыки выпал из моих рук, протянутых к ней.

Во всем мире она одна знала, что значил этот клочок бумаги для меня. Мама бросилась вперед, а за ее спиной раздались пронзительные крики. Она бежала так проворно, словно была вдвое моложе своих лет, только для того, чтобы поймать листок с нотами и вернуть его мне – что стало бы, как она понимала, ее предсмертным, прощальным даром. Она догнала грузовик и протянула мне мой талисман.

В полном отчаянии я рванулась к ней, но меня оттолкнули другие заключенные: они схватили маму за пальто, за руки, за лацканы – за что только можно было схватить, подняли ее в воздух и втащили в кузов. На ее лице появилось растерянное выражение, как, вероятно, и на моем.

Я ошеломленно смотрела на кавардак, поднятый мамой, за которой гнались охранники, издавая крики и размахивая оружием. Оцепенев, я увидела, как прекрасная «Сарабанда» Баха, почти несомненно спасшая жизнь моей матери, вьется в победном танце, исчезая в черном мраке.

* * *

В Освенциме-II – Биркенау мы на второй день стали просто номерами, я – номером 73289, который бледная полька с опущенным лицом, избегая взглянуть мне в глаза, аккуратно вытатуировала на моей левой руке. Я чувствовала, что кончиком иглы она выдавливает вместе с кровью из моей руки всякое представление о личности, на какое бы я ни притязала до этого момента.

Накануне ночью нас с мамой и других пассажиров первого грузовика стянули наземь из кузова и прогнали по проходам, окруженным колючей проволокой. Луна не светила. Единственный свет исходил от шаривших прожекторов и от красных отблесков, поднимавшихся на три метра в небо над трубами адских топок в отдалении. Они пропитывали ночной воздух жутким запахом опаленных волос и сгоревшего мяса.

В сопровождении заключенных-тюремщиков в полосатых униформах и под присмотром горстки людей из СС мы шествовали группами по пять человек. Снежную равнину, насколько хватало глаз, пересекали темные контуры сотен низких деревянных строений, каждое со своей трубой.

Я опять опустила голову и смотрела на ноги матери, шедшей передо мной. Я старалась идти след в след, как и она шагала в ногу с женщиной впереди нее. И лишь иногда я слегка поднимала голову и опасливо озиралась, слыша рядом с собой ритмичный скрип снега под ногами.

Словно в галлюцинации я заметила в группе мужчин, шедшей навстречу, Фреди Хирша, а он тогда же заметил меня. «О, и ты уже здесь, – сказал он печально из-под козырька кепки, наполовину скрывавшей его лицо. Затем нырнул вниз, словно обронив перчатку, прошептал: «Скажи им, что тебе пятнадцать!» – и прошел мимо.

Потеряв дыхание и с почти остановившимся сердцем, я едва не натолкнулась на мать, которая спешно указала мне на прежнее место в строю. За секунду дорогой Фреди, прекрасно помнивший, что мне семнадцать, подверг свою жизнь риску, только чтобы предупредить меня сказаться младше своих лет и тем самым спас от отправки на рабский труд.

На территории лагеря, в секторе BIIb, нас затолкали в большое здание, принадлежавшее, как мы узнали потом, к «Семейному лагерю» для новоприбывших из Терезина лиц, состоявших в родстве или просто прежде живших вместе. Этой привилегией мы были обязаны международному интересу к судьбе известных евреев из Чехословакии. Представители швейцарского Красного Креста могли посетить Освенцим так же, как посетили Терезин.

Семейный лагерь, однако, тоже был розыгрышем и показухой. Подразумевавшаяся привилегия главным образом сводилась к тому, что нас не отправили в газовую камеру сразу же. Деревянные бараки, где нас разместили, были не казармами, а конюшнями. Трубы предназначались для дыма от очагов, редко разжигавшихся и якобы распределяющих тепло по трубам всего здания. Чтобы поселить нас, стойла оборудовали грубыми сосновыми нарами в три этажа, а единственным личным пространством была комната конюшего в конце строения, которую занимал тот, кого назначали страшим по бараку. Когда нас запихнули в это строение, где уже находилось около шестисот человек, все начали бороться за свободные койки, отталкивая друг друга. Нам с матерью в итоге досталась самая незавидная нижняя койка, на которой нельзя было сидеть и тесно и неудобно лежать вдвоем, на одной соломе, без матраса. Но по крайней мере нас не разлучили, и мы могли согревать друг друга в этом закутке.

По-прежнему не давали ни еды, ни воды, и мы сильно мучились жаждой, особенно дети, которые жалобно плакали. Загнанные вовнутрь, мы принесли с собой вонь из поезда, и воздух тут же стал затхлым, отчего пить хотелось еще нестерпимей. Несколько человек разбили окошки у верхних нар, чтобы сосать снег с отливов.

Глядя сквозь разбитое окно на мужской барак, они наблюдали, как узник высунулся наружу, чтобы собрать снег для тех же нужд. Вероятно, он думал, что охранники ушли, но едва он сделал несколько шагов, его засек луч прожектора и раздался выстрел. Мы поняли, что он убит.

Следующим в череде ужасов стал визит lager älteste, старшего по нашей части лагеря. Он вошел к нам в барак, сопровождаемый шестью охранниками, выстроил нас в ряд и светил каждой в лицо, выбирая самых красивых молодых женщин. Этот älteste был гнусным типом, его звали Арно Бем – немец-сутенер, добровольно вызвавшийся повесить молодых узников Терезина. Тихо всхлипывая, несчастные девушки должны были идти за ним в барак по соседству.

Через несколько минут из барака älteste донеслись звуки музыки, которую скверно играли на плохо настроенных инструментах: то был лагерный оркестр. Чем дальше, тем меньше какофония заглушала голоса пьяных эсэсовцев и по временам крики их жертв. Я узнала в дикой музыке «Маринареллу», опус 215 чешского композитора Юлиуса Фучика, популярный марш для военного оркестра.

Ему предстояло стать самым ненавистным для меня музыкальным произведением.

* * *

В ЭТУ ПЕРВУЮ ночь мрачные слухи метались, как летучие мыши. Узниками-тюремщиками, которым поручили отвечать за нас, были старожилы лагеря. От них мы узнали, что находимся в Освенциме-II – Биркенау в Польше и что охранникам позволено делать с нами все, что заблагорассудится. Они подтвердили, что газовые камеры – это правда и что огненные отблески в небе и запах горелого мяса означают сожжение трупов казненных.

Я все еще была ребенком, шок и ужас от всего, что я узнала той ночью, парализовали меня эмоционально и физически. Пропала надежда, что нацисты оставят нас в живых. Вероятнее всего, мы подвергнемся всевозможным зверствам, прежде чем нас убьют. Все наши опасения подтвердились. Когда непрестанно видишь огни этих печей с трупами и вдыхаешь запах горящей плоти, когда понимаешь, что один человек может уничтожить другого столь бесчеловечным образом, всякая вера в человечество терпит крах, в человечество и человечность. Это означало утрату всех надежд, и я больше не могла сдержать себя.

Свернувшись на руках у матери, я кричала: «Мама, я не хочу умирать – я хочу жить!» Я вряд ли прощу себе то, как вела себя в ту ночь и потом, в другие ночи в лагере. Для моей матери это было невыносимым испытанием. Менее чем за год ее собственная мать покончила с собой, она потеряла свекра и свекровь и видела агонию мужа. Мама боялась, что вся ее родня из Добржича погибла, потому что в Семейном лагере их не оказалось. Не в состоянии ничего сказать или сделать, чтобы утешить или защитить своего собственного ребенка, последнего члена семьи, она пребывала в душевном аду.

Нас потрясало то, как прекрасно просчитано массовое убийство. Люди убивают друг друга на войне или импульсивно, под воздействием сильной эмоции, или страсти, или какого-либо иного дурного чувства. Это одно. Совсем другое – намеренное убийство целого народа, спланированное до мельчайших деталей и организованное именно представителями той нации, которую мы более всего уважали. В таком преступлении есть что-то столь отвратительное, что никто из нас не способен был по-настоящему выразить то чувство, которое мы испытывали, и оно преследовало и преследует нас, как одержимость.

Мы с матерью едва сомкнули глаза в ту ночь. А на заре нас грубо подняли криком и звуками ударов и выгнали наружу в утренний туман, на перекличку. Мы стояли на скользкой земле между бараками. Методичный пересчет тысячи новых узников занял около двух часов и сопровождался все той же гадкой «Маринареллой» лагерного оркестра. Он состоял из аккордеониста по имени Отто Фрелих и двух скрипачей, и их репертуар не слишком-то превосходил одну эту «Маринареллу».

Когда перекличка наконец завершилась и нас отпустили, мы заторопились назад в барак, чтобы хоть как-то согреться, но на нас заорали, что мы должны опять построиться и идти за охранниками. В страхе перед самым худшим мы сбились вплотную друг к другу и, пошатываясь и спотыкаясь в глубоком снегу, пошли в «баню» в лесу на отдаленнейшем участке лагеря.

Внутри безликие заключенные-служащие сняли с нас всю одежду и отобрали у нас все личные вещи. Раздетых донага, нас очистили от вшей и затолкали под холодные струйки воды, а потом татуировали. Но нас не обрили и не удушили газом. Мы не возражали против болезненного нанесения татуировок, аккуратно выполнявшегося той полькой, молясь, чтобы это означало, что нас заставят работать, а не казнят.

Мы стояли, стыдясь своей наготы, точно остриженные овцы, и чувствовали себя недочеловеками. Нам бросили какие-то тряпки из огромной кипы старой одежды, слишком ветхие и поношенные, чтобы заинтересовать немцев, и приказали надеть их. Мне вручили старое белье, пару мужских башмаков слишком большого размера, шерстяную шапку странной формы и ярко-зеленый банный халат. Одевшись во все это, я превратилась в пугало. Еще спасибо, что мне позволили сохранить мои очки. Маме дали платье, черное пальто из толстой материи и туфли, но на голову – только тонкий шарф. Мы еще не знали, что переменить одежду не сможем месяцами.

Не знаю для чего, но нас потом толкнули к письменным столам, за которыми сидели немецкие чиновники, спрашивавшие наши имена и возраст. Я сказала, что мой год рождения 1928, а не 1927, как мне посоветовал Фреди, и эта ложь отразилась на всю жизнь в некоторых моих документах. После нас подвергли некоему фарсовому подобию суда, на котором мы зачитывали по-немецки «признания» в том, что арестованы и преданы суду за преступления против Третьего рейха и что все наше имущество конфисковано. Никакого настоящего суда, на котором объяснилось бы, что это за «преступления», так и не произошло.

Всем был вынесен приговор – непонятное 6SB.

Нас заставили подписать согласие с приговором, который в действительности был смертным. Все так продуманно и серьезно, словно существовала какая-то законность в том, что творили нацисты. Когда не останется никого, кто прошел через это и у кого можно расспросить обо всех подробностях, легко будет поверить, что такого просто не могло быть. И тем не менее все это реально происходило, и на наших бумагах ставили штамп, прежде чем наступит следующий кошмар.

ВСЕХ НАС, 5000 человек, прибывших из Терезина, разделенных по полу, отправили назад в бараки на недельный карантин. Тогда нам наконец начали приносить кое-какую еду. Ежедневно каждому давали немножко кофе, тридцать граммов низкокачественного хлеба и какой-то мерзкий овощной суп, состоявший главным образом из воды. Считалось, что этого хватит для выживания.

К нашему изумлению, одна из женщин, приносивших огромные бидоны супа на деревянном хомуте, оказалась моей тетей Иржиной, сестрой отца, пересланной из Терезина сюда несколькими неделями раньше. Мы почувствовали облегчение, узнав, что она жива, но заметили, что пережитое здесь успело изменить ее. Нервно разливая суп по тарелкам, она прошептала, что попытается зайти к нам позже вечером. И она исполнила обещание, несмотря на запрет, и принесла нам еще немного супа.

«Счастливого Рождества», – пожелала нам она и подарила иголку с ниткой, настоящее сокровище в Освенциме. В лагере, где приходилось довольствоваться выданной нам одеждой и каким-нибудь еще случайно найденным лоскутом или мешковиной, возможность ставить заплаты и штопать представляла собой верх удобства.

Благодаря тетю Иржину, мы с печалью и смятением покачали головами – ведь мы и забыли о Рождестве. Для меня невыносимыми были воспоминания обо всех праздниках, проведенных с дорогими папой и мамой, Дагмар, Милошеком и дядей и тетей в Пльзене. В ванне держали живым карпа, чтобы зажарить его совершенно свежим, когда придет время, и подать на стол с картофельным салатом. Наша кухарка Эмили готовила вкусные «ваночни цукрови», традиционное рождественское сладкое печенье. Такие воспоминания слишком сильно терзали меня.

Тетя Иржина часто приходила к нам, и мы всегда очень радовались ей, и в немалой степени из-за дополнительного супа. Паек в Освенциме был хуже, чем в Терезине, и красть было нечего и негде, разве что у своих соседей. Многие так и поступали, потому что кусок хлеба стал вопросом жизни и смерти. Я тайком укоряла себя за то, что ребенком привередливо относилась к пище.

На нашу беду несколько женщин в бараке, не менее голодных, чем остальные, каждую ночь обсуждали рецепты, грезя о пирожных и мясе, булках и роскошных десертах. Я зажимала уши, чтобы мое воображение не заполняли образы, от которых голод только усиливался.

Больше всего я хотела хлеба, теплого хлеба, недавно вынутого из печи, вроде мягкой плетеной «халы», которую у бабушки пекли по субботам в Добржиче, или теплых рулетиков с маком, или рождественского хлеба, который готовила нам в Праге Эмили.

Мне не давали никакой работы, способной отвлечь меня от пустого, ноющего желудка, как в Терезине. Целые дни я проводила полускрытой на задней части нар, следуя наставлениям матери, подальше от глаз, чтобы Арно Бем или кто-то из охранников не засмотрелся на меня. Мы слышали страшные рассказы девушек, которых уводили в его барак и вынуждали отдаваться офицерам СС или местным «почетным гостям». В обмен они получали еду получше, одежду, другие привилегии, а у некоторых завязались отношения кое с кем из охранников. Мы не судили их, но боялись, что кто-то из нас попадет в то же положение, что и эти девушки.

Меня терзали страх и одиночество, поэтому я обрадовалась, узнав, что мои подруги по Терезину Дана и Зузана Геллер и их мать живут в нашем бараке. Мы проводили время вместе, когда охранники редко заглядывали к нам. Отец Зузаны, врач, попал под начало доктора Йозефа Менгеле, и его положение было трудным и опасным.

Моя мать, как одна из старших по возрасту женщин в бараке, получила работу «искательницы вшей». Она выбирала этих вездесущих паразитов из волос, одежды и постелей. Если она находила у кого-то вошь, то незамедлительно выбривала такой узнице голову и протирала бензином ее одежду и тело. Вшей меньше не становилось, и мать занималась этим день напролет, работа эмоционально и физически выматывала ее, потому что женщины горько плакали из-за потери волос. Наши привилегии в Семейном лагере включали в себя и то, что нам, в отличие от остальных узников, не выбривали головы, а это помогало сохранять тепло и некоторое достоинство. Лишиться волос означало утратить чувство личности, ведь все обритые казались похожими друг на друга.

Каждое утро и каждый вечер мы ходили на перекличку, о которой в пять часов утра оповещали редкие крики молодой женщины, назначенной старшей по бараку. Как älteste, она пользовалась особыми правами, получала дополнительную еду, уголь для очага, располагала собственной каморкой в конце строения. В ее обязанности входило поднимать нас по утрам и вести к общим уборным и умывальникам, прежде чем нас выстроят рядами для пересчета охранниками. Она будила барак, максимально напрягая голос, и, носясь по нему с палкой и хлыстом, била тех, кто недостаточно быстро вставал. Мы с мамой, как и прочие, ненавидели эту женщину за ее бессмысленную жестокость, хотя всегда были настороже и не попадались ей под руку.

И когда адская «Маринарелла» исполнялась опять и опять, нас заставляли строиться на холоде, в наших смешных обносках, на мокрой грязи, никогда не замерзавшей и засасывавшей обувь прямо с ног. Мы, дрожа, держали головы склоненными. Иногда перекличка занимала час, а иногда – два.

В грязи, в снегу и на льду.

Старые, больные, истощенные часто умирали, и их тела сразу же уносили. Они страдали от так называемой болезни Освенцима, больше поражавшей мужчин, чем женщин: их лица и особенно глаза ничего не выражали, как лица мертвецов. Это было полной покорностью злому року, философским обмороком, после которого люди не способны были восстановить умственные способности. Личность в человеке умирала, а жизнь теряла для него всякое значение. Когда с кем-то из женщин такое случалось, мы понимали, что она не хочет жить и не выживет. Им не нужно было кончать с собой. Само собой происходило полное угасание физических сил. Таких узников и узниц называли «мусульманами» на лагерном жаргоне, что отсылало к обычаю у мусульман простираться ниц при молитве.

Остальные, все еще надеявшиеся выжить, с готовностью ожидали перекличек и, иногда, визитов доктора Менгеле и lager älteste, оберштурмфюрера Иоганна Шварцхубера, которого всегда сопровождали другие офицеры СС. Под их начальством переклички становились еще более тяжелым испытанием. Некоторые эсэсовцы, в основном пьяные, заставляли ради забавы самых изнуренных, отощавших и больных узников делать гимнастические упражнения на вонючей липкой глине.

Ударяя обессиленных людей по ногам, охранники бросали их на землю и приказывали отжиматься или заставляли бежать на месте, прыгать или кувыркаться, пока они не падали. А мы были вынуждены смотреть, как люди с сердечными заболеваниями, с иными недугами или ослабленные голодом старались изо всех сил, пока не сдавались или не умирали.

Всякий раз, когда я слышала первые аккорды отвратительного марша, я преисполнялась отчаянием при мысли о новом дне в этом земном аду, о голоде и страхе смерти. То, чему мы становились свидетелями, было невообразимым по ужасу и зверству. И каждый знал, что может оказаться следующей жертвой.

Но человеческий дух удивительно стоек. Подобно тому как некоторые из мужчин, подвергнутых издевательству, продолжали из последних сил делать упражнения и сохраняли себе жизнь, мы блокировали ощущение ужаса от того, что наблюдали, и сосредотачивались только на собственном выживании. Мы привыкали, таким образом, к самым чудовищным обстоятельствам и с каждым днем готовы были вынести чуть больше, чем накануне.

Постепенно я начала повыше поднимать голову и присматриваться к тому, что меня окружало. Подобно Терезину Освенцим, или Аушвиц-I, и Освенцим, или Аушвиц-II – Биркенау представляли собой часть прежнего военного лагеря возле польского города Освенцим, в семидесяти километрах от средневекового Кракова. Территория в сотни две акров вокруг красных кирпичных казарм Освенцима-I была пустырем среди полей и березовых лесов. Birken по-немецки и значит «березы». Во всем лагере я не видела ни одного цветка, ни одной травинки, ничего, кроме грязи.

На территории располагалось тридцать шесть пронумерованных бараков, по обеим сторонам главной дороги. Ужасный lager älteste Арно Бем жил в бараке номер 1, за которым находились вонючие уборные, куда нас водили раз в день и заставляли справлять нужду на глазах охранников. Дальше стоял медицинский барак, где распоряжались доктор Менгеле и его коллега доктор Фриц Кляйн. Тогда мы этого не знали, но там производили кошмарные эксперименты над женщинами и детьми, в особенности – над близнецами и беременными. По соседству с медицинским стоял барак 31, который предназначался, по объяснению Иржины, для детей в возрасте от восьми до четырнадцати лет. На этом настоял Фреди Хирш, который управлял им «в целях улучшения морали и дисциплины».

Таким подросткам, как я, да и кому бы то ни было еще в лагере запрещалось ходить туда, но я решила как-нибудь пробраться к Фреди. Однако, прежде чем я могла запомнить путь и придумать план, перекличка завершалась, и женщина с хлыстом загоняла нас обратно в наше строение.

Через несколько дней я сумела разглядеть ее и едва не потеряла сознание: это была Тилла Фишлова, всеми любимая девушка-лидер «Маккаби» из Пльзеня, которая столь прилежно обучала нас вместе со своим кавалером Карелом Шляйснером. Она тоже узнала меня. Я недоумевала, как она так изменилась за три месяца с того момента, когда я в последний раз видела ее в Терезине. Красивое, свежее лицо Тиллы, всегда светившееся добротой, превратилось в суровую физиономию зрелой женщины, пособницы СС.

Наклонившись ко мне, она прошептала: «Зайди вечером в мою комнату», – и у меня кровь застыла в жилах. Мы переглянулись с мамой и обе опять хотели взглянуть на Тиллу, но она уже ушла, грозя палкой слабым и больным.

Вечером я, трепеща, направилась к ней в каморку. Меньше всего на свете я желала привлечь чье-то внимание в Биркенау, тем более кого-то, кто работал на нацистов. Каморка Тиллы была теплой, и я обратила внимание на то, что там стоит настоящая кровать, покрытая матрасом, а не сеном. Она затворила за мной дверь и жестом указала встать напротив себя. Не сумев удержаться, я выпалила: «Что с тобой случилось, Тилла?»

Я быстро поняла, что она уже не тот человек, кого я знала: в ее голове что-то сломалось. Она начала довольно бессвязно распинаться, что-то насчет Карела и того, что она не могла выдержать мыслей о нем и о том, что он делал. Сперва я плохо ее понимала. Она сказала, что все мы все равно умрем, поэтому до сегодняшнего дня она имела полное право позаботиться о себе, о лучшем обращении с ней самой.

– Спой мне, – вдруг потребовала Тилла. Когда-то, мокрая после купания, загорелая, она слышала мое пение на Еврейском озере, когда мы всей компанией, забыв о грозивших бедах, вместе смеялись, рассказывали истории и пели.

У меня выступили слезы при воспоминании о тех временах, а горло сжалось так, что я не смогла выдавить из себя ни звука. Раздосадованная, она рявкнула: «Ну прочитай тогда стихотворение». Но я была слишком расстроена и напугана и не сумела вспомнить ни одного, тогда она вручила мне книжку чешской поэзии. Мои руки тряслись, а голос дрожал, когда я стояла перед ней, но я продекламировала лирические стихи Ярослава Врхлицки и Витезслава Галека, а она слушала лежа, с закрытыми глазами. Когда я прочитала достаточно много, она отослала меня прочь, и я побежала назад к матери, согреться рядом с ней.

Чтение стихов и пение для Тиллы стало моей обязанностью, и со временем я узнала, что с ней произошло. Карел, ее единственная любовь, попал, под угрозой казни, в лагерную зондеркоманду, состоявшую из евреев и занимавшуюся сожжением тел погибших в газовых камерах. Иногда члены зондеркоманды натыкались на трупы собственных родственников, а избавляло от этой дьявольской работы только самоубийство. Их содержали изолированно, но зато они пользовались исключительными привилегиями: у них был свой барак, столько еды, табака и выпивки, сколько они пожелают, никаких перекличек. Каждая новая Sonderkommando заменялась другой в течение полугода или года, и следующая группа получала задание избавиться от тел предшественников.

Мысли о том, чем ежедневно занимался Карел, и о том, что его могли удушить газом в любую минуту, причиняла Тилле такие страдания, что она вымещала боль на нас, когда каждое утро будила, полная агрессии и злобы. Я спрашивала: «Почему ты так свирепствуешь?», и она отвечала, что не может ничего с собой поделать: «Это реакция. Я злюсь на весь мир».

Время от времени ей удавалось видеться с Карелом, но встречи только прибавляли злости, так как, по ее словам, он сходил с ума. Поскольку я знала Карела до лагерей и поскольку со мной Тилла могла поболтать о прежних счастливых деньках, она привязалась ко мне. Я единственная знала о том, как она мучается, но на рассвете Тилла опять превращалась в другого человека – пышущую ненавистью фурию, ненавидимую в ответ. Однако она никогда не обращалась жестоко со мной и моей матерью.

Ежедневные встречи с Тиллой, бесконечные переклички и ужасная музыка Фучика только укрепляли мою решимость найти Фреди. Я перепугала мать, когда попросила тетю Иржину, пришедшую к нам повидаться, одолжить мне ее пальто. По пришитому к нему номеру определяли, что она из группы, транспортированной до нас, а это позволяло ей беспрепятственно перемещаться по лагерю. У каждого из нас на одежду был пришит номер и треугольник, цвет которого обозначал ту категорию «врагов рейха», к которой принадлежал узник. Мы быстро заучили эти цвета: приближение к человеку, носившему треугольник другого цвета, чем твой, было чревато неприятностями. Евреи носили желтые треугольники, коммунисты и иные политзаключенные – красные, проститутки, убийцы и асоциальные личности – черные, уголовники и саботажники – зеленые, цыгане – коричневые, свидетели Иеговы – фиолетовые, гомосексуалисты, насильники и педофилы – розовые.

Молясь о том, чтобы тетино пальто оказалось надежной защитой, я оставила саму Иржину с мамой и поспешила в детский барак. Я словно вступила в иной мир. Наш барак был грязным и холодным, пропитанным вонью и отчаянием. Женщины ссорились по любому поводу. Все страдали от поноса, от зудящей сыпи, вызванной вшами, от оглушительного кашля, будившего других по ночам. Все жалкое имущество надо было оберегать от воров, и агрессия и кавардак вошли в обыкновение.

Для семисот с лишним детей в Семейном лагере Фреди прямо-таки совершил чудо, убедив нацистов поселить их отдельно. Он с успехом доказывал, что неуправляемые младшие подростки будут причиной беспорядков и распространения болезней. В новом бараке, где я узнала нескольких старших детей из Терезина, помогавших теперь Фреди следить за младшими, мрачные зеленые стены были перекрашены в белый цвет и разрисованы цветами, птицами и сценами из «Бело-снежки и семи гномов» – работа одаренной девочки по имени Дина Готлибова. Умелый Фреди соорудил маленькие столики и скамейки из ненужных обрубков, так что дети сидя слушали уроки, как в Терезине. Я мигом оглядела все это и никогда не забуду, но сперва мне почудилось, что я брежу.

Фреди вышел из комнатки конюшего, которую занимал как jugend älteste, молодежный староста, и которая была раскрашена словно пряничный домик. Как и раньше, он выглядел более опрятным и лучше одетым, чем прочие, он носил бриджи и синий жилет с розовым треугольником, указывавшим на то, что он гомосексуалист, о чем я догадывалась в Терезине, но никогда всерьез не задумывалась. Больше всего меня шокировало то, что за несколько месяцев он совершенно поседел. Я едва узнала его.

Он взглянул на меня с грустной улыбкой, словно бы почти не удивленный моим приходом, и сказал:

– Здравствуй, Зузи. Ну что ж, как мы поступим с тобой теперь?

Я взмолилась:

– Пожалуйста, сделай так, чтобы я работала вместе с тобой!

– Тебе нельзя здесь находиться, – ответил он с неожиданной серьезностью. – Твой барак на карантине. Приходи, когда он закончится, тогда посмотрим.

В этот момент вошел старший офицер СС. Я застыла от ужаса, уверенная, что сейчас меня обнаружат и убьют. Все еще надеясь не быть замеченной, я упала на колени и притворилась, что поднимаю что-то с пола.

К моему изумлению, Фреди не двинулся с места и небрежно сказал нацисту:

– Ну что, кого вы обобрали и убили сегодня?

Он пристально смотрел в глаза эсэсовца, как цирковой укротитель в глаза тигра. Я побелела, точно мел, от страха, ожидая, что офицер вытащит пистолет и застрелит нас обоих.

Но вместо этого нацист рассмеялся, потянулся к другому карману, вынул портсигар и предложил сигарету Фреди, который отрицательно покачал головой. В этом было что-то невероятное, особенно если учесть, что в лагере табак служил валютой на вес золота и даже более ценной. Я вспомнила, как мой отец упрямо отказывался принять сигарету от «доверенного попечителя», завладевшего его пльзеньским магазином.

По-прежнему смеясь, офицер ответил:

– Я просто зашел узнать, как у тебя дела.

Потом я узнала, что этот человек работал с доктором Менгеле и принадлежал к числу нескольких нацистов, забредавших в детский барак, который был единственной отдушиной во всем лагере.

Когда эсэсовец ушел, Фреди подал мне знак тоже выйти, и я побежала к матери в состоянии сильнейшей тревоги. Я рассказала ей хорошие новости и принялась считать дни до того момента, когда смогу опять прийти к Фреди и ощутить, что в мире еще осталось что-то хорошее.

Фреди, как всегда, сдержал обещание. Когда истек срок карантина, я поспешила к нему в пальто тети, и, к моему восторгу, он добился для меня разрешения работать вместе с ним, как раньше. Слишком молодая и неопытная, чтобы считаться учительницей из тех, кого он выбрал среди попавших в лагерь интеллектуалов, я стала помощницей учителя, hilfsbeträuerinnen. Это значило, что я могла возиться с младшими детьми и проводить время с подругами – Зузаной и Даной.

Даже в Биркенау, работая на Фреди, мы могли вести нечто подобное нормальному образу жизни. Я отвечала за группу малышей от четырех до семи лет, но дети от семи до двенадцати иногда тоже присоединялись к нам. Я уверена, что дети постарше подозревали, что всем нам угрожает опасность, но зато остальные пребывали в безоблачном расположении духа. Они верили, что мы ожидаем отправки в трудовые лагеря где-то на востоке. Им хотелось поиграть на улице, но это запрещалось, поэтому мы прилагали все усилия, чтобы развлечь их: рассказывали им сказки, читали детские стихи и пели. Я разучивала с ними песни вроде London’s Burning, совсем как мой отец со мной, еще несколько немецких песенок и французскую Aloutte, Gentille Aloutte. Мы танцевали и рисовали для них, следили за их поведением и воспитывали, как раньше.

Книг было мало, но каждый из нас помнил любимые стихи или отрывки прозы наизусть, и мы читали их детям, а когда Фреди удавалось заполучить бумагу и карандаши, мы записывали их. Его способность изыскивать средства и возможности казалась невероятной. По памяти мы преподавали историю и географию, цитировали сатирические отрывки чешских драматургов и актеров Иржи Восковеца и Яна Вериха. Мы даже сумели устроить постановку пьесы «Манон Леско», созданной чешским поэтом Витезславом Незвалом, когда кто-то принес текст.

Фреди приходил в детский барак около шестнадцати часов, отработав дневную норму где-то еще в лагере. Хотя он уже бывал вымотанным, он всегда испытывал удовольствие, глядя на нас, и помнил всех детей по именам. Часто он брал рекордер и играл какую-нибудь песню. Ежедневно он учил детей новой песне на чешском, иврите или на английском – всегда новой, и некоторые я запомнила. Тогда наш день превращался в праздник, которого мы ждали с утра.

Одним из лучших творений Фреди стал музыкальный спектакль по «Белоснежке», в котором он использовал некоторые из этих песенок. Текст для спектакля он написал по-немецки и сам, конечно же, играл принца, а прекрасная и талантливая юная певица-сопрано – Белоснежку. Младшие дети играли гномов, а дурные персонажи истории изображались наподобие эсэсовцев. Мы все понимали это. Премьера вызвала переполох, целое событие, и некоторые охранники пришли на премьеру, а с ними и доктор Менгеле, который аплодировал самым восторженным образом. Эсэсовцам, как и мне, детский барак казался милым видением какого-то другого мира.

Частью договоренностей Фреди с нацистами стало его согласие на их требование, чтобы дети учили немецкий и могли, таким образом, понимать приказы, поэтому воспитанники Фреди освоили несколько ключевых фраз и несколько песен и стихотворений, которые повторяли в случае, если кто-то из старших офицеров СС заходил поинтересоваться, насколько они продвинулись.

То, что я находилась в этом бараке, спасло мне жизнь и рассудок. Ежедневно я могла ускользнуть в другой мир от ужасных перекличек по утрам и вечерам и от жизни впроголодь на том же скудном и скверном пайке, что и остальные. Моя кожа загрубела от грязи и болела из-за расчесывания. Нам редко удавалось помыться, и то в холодной или тепловатой воде, так что и наша одежда, и наши тела источали зловоние. Я завидовала изящным и чистым юбкам и блузкам женщин СС. Мне тоже хотелось быть чистой.

Раз в месяц нас водили в баню, сооружение, где в самом начале нас подвергли санитарным процедурам и татуировали. Никто не знал, что заструится на нас из труб – вода или газ, так что наш гигиенический опыт тоже был страшным. Мы спрашивали у служащих, действительно ли нас ожидает именно душ. Они смеялись, острили и говорили: «А вот и увидите!» Нам давали полотенца и по маленькому бруску мыла, а потом голых загоняли толпой в душевые, где и вправду текла вода, хотя и понемногу и недолго. Но предшествовавшее тревожное ожидание было мучением, мы никогда не знали наверняка.

Фреди, среди прочего, позаботился о лучшем питании для детей: немного маргарина или мармелада помимо хлеба и супа. Он завладевал посылками Красного Креста и родственников, адресованными тем, кто уже погиб от газа. Наш рацион пополнялся добавочным кусочком хлеба, иногда – салями или консервированной рыбой.

И все же мы жили в тени надвигавшейся смерти, наши ноздри забивал ее запах, а горло – прах убитых. Огни печей виднелись днем и ночью, мы постоянно становились очевидцами жестокостей. Разговоры обо всем этом не смолкали, особенно среди ровесников. Некоторые даже отпускали шутки. И мы помнили об огнях крематориев и не могли не говорить о них, особенно в те дни, когда запасы газа иссякали. Их мы боялись больше всего, потому что тогда людей бросали в ямы, обливали сверху бензином и поджигали. В лагере жила извращенная надежда на то, что газа хватит.

Каждый вечер я возвращалась к матери столь же усталая, как и она от бритья и вычесывания вшей. Но когда мы, изможденные, ложились спать, мне снились газовые камеры, и я просыпалась с криком и плачем.

– Мама, я не хочу умирать! – всхлипывала я, когда она убаюкивала меня в объятиях, давая выплакаться. Со мной мама оставалась сильной. У нее был несгибаемый характер. Мне недоставало ума понять, что я лишь увеличиваю ее страдания, но, с другой стороны, я ничего не могла с собой поделать и все время мучилась от страха.

НАС пугали безукоризненно одетые люди, отвечавшие за проведение геноцида. Они часто заглядывали в детский барак, улыбаясь и выбирая новые жертвы. Фреди держался с достоинством и вел себя с ними как равный по социальному слою, воспитанию и уму.

Однажды явились врачи измерять головы детей особыми инструментами. Они записывали точные данные перепуганных ребятишек, выстроенных в ряд перед ними. Эти врачи проверяли расистскую теорию, согласно которой очертания наших голов отличаются от абриса голов гоев и свидетельствуют о неполноценности.

Когда пришел Фреди и увидел, чем они заняты, он набросился на врачей:

– Прекратите! Неужели вам не стыдно за то, что вы верите подобной чепухе?

Он отослал их прочь.

Другим визитером был сам доктор Менгеле, который всегда улыбался, болтая с детьми, сажал их к себе на колено и хотел, чтобы они называли его «дядей». Много позже я сказала Виктору, что, встретив Менгеле при иных обстоятельствах, он, вероятно, с удовольствием выпил бы бокал вина в компании симпатичного, хорошо образованного доктора и они прекрасно побеседовали бы о музыке, медицине или литературе. То же касалось и помощника Менгеле Фрица Кляйна, которому было под шестьдесят и который мог похвастаться великолепной шевелюрой на маститой голове. Он походил на человека, который готов послушать Баха или поговорить о Гете, но был пылким антисемитом. Хуже не придумаешь. Ожидаешь зверства от примитивного создания, но не от интеллектуала. Поэтому я и не могу считать этих мясников людьми.

Доктор Кляйн приносил с собой шоколадки, роскошное лакомство в военное время, вкуса которого самые младшие дети даже не знали. Я не ела шоколада уже не меньше пяти лет и тоже хотела бы угоститься. Мы, однако, всегда отказывались и предупреждали других, чтобы не брали у Кляйна этого угощения, потому что знали, что ребенок, взявший шоколад, был обречен и обычно исчезал в течение суток.

– Видели, что бывает? – говорили мы детям. – Андрей взял шоколадку, а теперь он в тюрьме.

Мы не объясняли, что за «тюрьма» и где она, ведь мы и сами не знали, жив мальчик или мертв, или, может, над ним экспериментируют, или он в распоряжении других зловещих персонажей. Но, к сожалению, некоторые дети чувствовали сильный голод или скучали по сладкому, поэтому они уступали соблазну.

Фреди из сил выбивался, чтобы помочь нам справиться с постоянным голодом. Он был одним из первых, от кого я услышала о превосходстве разума над материей: Фреди учил сосредотачивать внимание на дыхании, использовать аутотренинг, чтобы внушить себе, что желудок наполнен пищей. «Даже если вы голодны, вы можете представить себе и поверить, что сыты», – говорил он и заставлял закрывать глаза и повторять: «Я не голоден, я не голоден, мой живот полон». Иногда срабатывало.

Не всегда эсэсовцы шли навстречу Фреди, и бывало, что он после попытки добиться чего-то от них возвращался поколоченным. Отмахиваясь от нас, он ковылял в свою комнату отлежаться, а потом говорил, что, вероятно, переборщил с требованиями. Но он продолжал хлопотать о том, чтобы наша жизнь и жизнь опекаемых детей была более сносной и даже приятной.

Однажды он застал меня за чтением растрепанной старой книжки о Фрейде, пронесенной кем-то в лагерь. Я так тосковала по прекрасной библиотеке своего детства, что читала все подряд, даже «Введение в психоанализ» самого Фрейда. Фреди выхватил книгу и, полистав, нахмурился: «Не слишком подходящая литература для юной девушки! Не спеши распрощаться с радостями детства».

Он отобрал у меня книгу, и я сердилась, но потом поняла, что вздохнула свободнее без нее. Внезапно мне показалось, что я дома с отцом, интересующимся, что я читаю и подобающее ли это чтение. На несколько дней я попала в немилость у Фреди. Но я стала писать песни и стихи для детей, и это увлекло меня больше, чем Фрейд.

Как бы ни старался Фреди, а с каждым днем страхи только усиливались, даже в созданном им посреди ада райском уголке. Еще одним частым посетителем барака был Арно Бем, старший по лагерю, бывший сутенер и палач. Он забил одного из узников до смерти за то, что тот стоял не в ряд с остальными на перекличке, но он каким-то извращенным образом испытывал любовь к детям и, кроме того, был влюблен в одну из девушек в нашем бараке. Он дарил ей золотые украшения, изящные платья, все что угодно.

Бем был необыкновенно уродлив. Даже если не вспоминать о черном треугольнике, который он носил как убийца, сама его внешность устрашала: грубое лицо с ужасными шрамами, искривленная спина, напоминавшая о Квазимодо. С кривой усмешкой он входил к нам и садился играть с маленькими детьми, точно с давними знакомыми. Нам его визиты не нравились, и мы, девушки-подростки, старались не попадаться на его пути, но, случись что, никак не смогли бы остановить его.

Помимо страха перед людьми вроде Бема мы еще и очень боялись заболеть, потому что это ускорило бы нашу гибель от газа. Но в антисанитарных условиях Биркенау невозможно не заразиться дизентерией или тифом, и мы все перенесли их. Однажды у меня распух язык. Моя подруга Зузана устроила встречу со своим отцом, он дал какие-то лекарства, и за несколько дней я выздоровела. В другой раз я заболела дизентерией, и меня послали к лагерному врачу, тоже заключенному, который расспросил меня о перенесенных в прошлом недугах. Я покраснела и ответила: «Я не скажу, а то вы подумаете, что я сумасшедшая». Но в итоге я призналась, что болела и пневмонией, и плеврозом, и энцефалитом, и тифом.

Сама недоумеваю, как смогла пережить столько тяжелых болезней, несмотря на то что еще в детстве не отличалась здоровьем, но думаю, что тревоги и заботы моей матери обо мне в Пльзене дали мне силу вновь и вновь противостоять смерти.

В начале февраля всем, прибывшим до нас с сентябрьским транспортом, включая Фреди, бо́льшую часть детей и тетю Иржину, приказали написать открытки своим родственникам в Терезине. Они провели в лагере смерти полгода.

Им велели писать по-немецки, не более чем тридцать слов, и заверить родню, что все они здоровы и заняты работой. Открытки приказали пометить более поздней датой, концом месяца, под предлогом, что им еще предстоит пройти цензуру в Берлине перед отправкой по адресам. Мы долго не понимали, что это значит, и молили небо о том, чтобы вся затея с открытками предвещала какие-то улучшения.

Как только все написали послания, их уведомили, что они будут вскоре отправлены в трудовой лагерь в Хейдебрек. Немцы усердствовали в обмане, так как в Польше действительно существовал небольшой лагерь с таким названием, в городке, где располагался химический завод. Отбытие в Хейдебрек означало для меня новую разлуку с Фреди, тетей Иржиной, моей подругой Зузаной и многими другими, кого я любила, возможно – разлуку навсегда.

День рождения Фреди приходился на 11 февраля, и мы подготовили сюрприз – праздник для него в детском бараке, с несколькими блюдами и маленькими подарками. Он пришел в барак необычно поздно, весь покрытый кровью. Немцы жестоко избили его, но почему, он не сказал. Что-то мучительно беспокоило его, а в следующие дни он выглядел все более и более удрученным. Мы заметили, но подумали, что он тревожится из-за предстоящего переезда и из-за тех, кто останется без его опеки. Фреди назначил себе преемника, некоего Хуго Ленка, которому другие остающиеся должны были помогать, но все равно переживал, как мы справимся без него.

7 марта у чехов был национальный праздник – день рождения нашего первого президента Томаша Гарриге Масарика. Случайно или нет, но на следующий день прибыло пополнение СС с конвоем грузовиков. Нас разбудили посреди ночи криками и ударами дубинок и приказали всем, привезенным в сентябре, выйти наружу. Позднее мы узнали, что некоторые предпочли покончить с собой, только бы никуда не ехать с эсэсовцами.

Нас всегда пугало, когда охрана врывалась неожиданно и особенно по ночам, поэтому мы в молчании сидели и слушали, как они сажали выведенных наружу на грузовики и как увозили их.

Мы плакали от страха, что наших товарищей отправят сейчас в газовые камеры и что их исчезновение показывает, что ждет нас самих через полгода, и вдруг раздалось пение с отъезжавших грузовиков, наш национальный гимн Kde domov mu с начальными строчками: «Где мой дом? Где моя отчизна?»

Потом мы узнали, что в газовых камерах 3792 человека – мужчины, женщины и дети – перед смертью мужественно пели еврейский гимн Hatikvah, «Надежда», и один за другим голоса умолкали, в том числе голос моей отважной и доброй тети. После того как их увезли из Семейного лагеря, во всех бараках воцарилась тишина. Стыдно признаться, но, когда стих шум грузовиков, мы уснули от изнеможения.

Внезапно я проснулась от того, что меня резко трясли, и моя подруга Зузана кричала:

– Я вернулась! Вернулась!

– Что? Что случилось? – спросонья спросила я.

– Доктор Менгеле пожаловался, что ему не хватает помощников-врачей, поэтому всех медиков и их ближайших родственников отослали обратно в Семейный лагерь, – объяснила она. И добавила: – Всех остальных удушат газом.

Я вскочила молнией, как и моя мать. Хотя мы и догадывались о чем-то подобном, известие поразило нас.

– А Фреди? – допытывались я. – Ты видела Фреди?

Она помотала головой.

– Кажется, его среди них не было.

Всем нам надо было идти, как обычно, на перекличку, но потом я побежала прямо в барак 31 отыскать Фреди и убедиться, что с ним все в порядке. Там я обнаружила странных людей, шумно говоривших между собой. Я забилась в угол с другими подростками, тоже поторопившимися сюда в ожидании новостей. Нам в конце концов сказали, что Фреди отравился, его пытались спасти, кто-то предложил дать ему стакан молока, и все заметались, чтобы найти его, но потом оказалось, что уже поздно.

Через несколько дней нам стала известна ужасная правда. Как только прибывшие с сентябрьским транспортом получили приказ писать открытки, члены лагерного подполья поняли, что всех их отправят на смерть. После шести месяцев в Освенциме они считались слишком ослабевшими для работы. Открытки составляли алиби нацистов: если бы их обвинили в гибели стольких евреев сразу, то есть в массовой бойне, они могли бы ответить, что еще в марте жертвы были живы.

На самом же деле система работала как часы, и истечение полугодового срока со дня прибытия в лагерь означало, что приговор 6SB будет приведен в исполнение в соответствии с признательными показаниями, которые нас тоже заставили подписать. Буквы SB расшифровывались как Sonderbehandlung, немецкое «особое обращение», нацистский код для беззаконной расправы, 6 – шесть месяцев.

Подпольщики послали пользовавшегося уважением словака по имени Рудольф Врба к Фреди, предупредить о грядущей бойне, но Фреди ему не поверил. Он полагал, что нацисты не сохранили бы ему жизнь и не позволили бы устроить детский приют, если бы собирались расправиться со всеми.

Врба возразил, что пусть Фреди и прав, но у них мог возникнуть новый план. Подпольщики тайно пронесли в лагерь кое-какое огнестрельное оружие и убеждали, что, если достаточное число людей взбунтуется на пороге газовых камер, им удастся убить некоторых эсэсовцев и кто-то сумеет бежать и рассказать миру о том, что здесь происходит. Поскольку Фреди был уважаемым человеком, ему предлагали возглавить бунт, который для многих станет самоубийственным. План заключался в том, чтобы Фреди свистком подал сигнал открыть огонь по СС.

После войны Врба рассказывал, что Фреди пришел в ужас: «А что будет с детьми? Я должен оставить их на убой? Я им нужен… они верят мне!»

Его напугала не предложенная миссия, а то, что он не сможет позаботиться о детях и, если придется, умереть вместе с ними. Вдобавок эсэсовцы, с которыми он имел дело, обещали, что пощадят его и пятьсот детей из приюта. Еще он возразил, что за его согласие поднять бунт, немцы в отместку убьют тех, кто останется в Семейном лагере – и детей в том числе.

Хотя Фреди неоднократно отказывался впутываться в историю с бунтом, Врба и другие не переставали давить на него. Я не прощаю этим зрелым, опытным людям, что они поставили такого доброго молодого человека в невыносимое положение.

Не зная, на что решиться, Фреди попросил час на размышление утром 8 марта. Вернувшись, Врба обнаружил Фреди без сознания в его пряничном домике. Он принял чрезмерную дозу люминала, лекарства, применяемого при эпилепсии. Лично я не верю, что он убил себя, вряд ли Фреди избрал бы такой выход из трудного положения. Одни говорили, что его убили, другие – что он пошел к врачу и попросил чего-нибудь, чтобы успокоить нервы, ему дали люминал. По какой-то причине он проглотил все таблетки и впал в кому.

В любом случае, причина его смерти – принуждение поступить так, как он не мог. Мне кажется, он был на пределе и, если бы на него не оказывали давления, он бы выжил: СС отослали бы его обратно в барак вместе с врачами. А согласись он подать сигнал к бунту, погибли бы все: и доктора, и моя подруга Зузана, которые уцелели благодаря вмешательству Менгеле. И мы тоже.

В тот день спасением своей жизни я вновь была обязана Фреди Хиршу.

* * *

Бедный Фреди, я до сих пор скорблю по нему. Он был настоящим источником света. Он заменил мне умершего отца, и именно от него зависели условия моего существования в лагерях, именно он на меня влиял.

Мы все научились у Фреди сохранять надежду, научились воскрешать себя из мертвых, когда, кажется, все кончено. Человек способен жить, пока искра надежды теплится в душе. Фреди обладал сильным этическим чувством, но его собственная семья, ортодоксальные иудеи, отвернулись от него из-за его сексуальности. Он не был распутен и, оставаясь пуританином, боролся со своей природой, а его друзья пытались ему помочь. Он даже пробовал встречаться с девушками, которых они ему навязывали, но из этого ничего не вышло. В итоге он завел бойфренда, который находился вместе с ним в Терезине, пока не встретил одну девушку и не женился на ней. В Освенциме у Фреди появился новый постоянный друг, остававшийся с Фреди до самой смерти.

Все в лагерях знали его секрет, и я слышала кое-что в Терезине. Я не вполне понимала, кто такие гомосексуалисты, но я спросила отца насчет Фреди, и он ответил: «Не думай об этом. Ему ты можешь довериться, он хороший человек».

Родственникам следовало бы гордиться Фреди Хиршем, в лагерях он был носителем духа нравственности. Именно Фреди учил меня не лгать, не жульничать, не воровать, и это там, где человека могли убить за кусок хлеба или ложку супа. Он подавал пример преданной дружбы и терпимости. И он, человек идейный, создавал для нас другой мир, отделенный от ужаса, мир, где не потеряли своего значения человечность и порядочность.

Я помню, что однажды в детский барак доставили дополнительный хлеб, и кое-что осталось несъеденным. Хотя я терзалась голодом, я не притронулась к этим остаткам, а пришла с ними к Фреди и спросила, как поступить. Он ответил: «Ты и забирай его, Зузана, раз ты порядочная девушка».

В устах Фреди это была высшая похвала.

После того как я снялась в документальном фильме о Фреди, один человек, который ребенком попал в лагерь, а теперь жил в США, написал мне, что он раздавал суп в детском бараке и иногда от голода облизывал ложку. Фреди подошел к нему и сказал: «Ты сам знаешь, тебе не следовало так делать, и отныне, я думаю, облизывать ее будет кто-то другой». Этот человек полагал, что не все обстояло так уж прекрасно. Но нас, из детского барака, выжило приблизительно на тридцать процентов больше, чем в среднем по Освенциму, потому что правила были другими.

Годы спустя после смерти Фреди коммунисты попытались разрушить легенду о нем и дали ход в государственной печати мерзким статьям, посвященным Фреди Хиршу. Его обвиняли, во-первых, в том, что он был геем, во-вторых, в том, что он был немцем. Авторы заявляли, что он сотрудничал с нацистами, указывая на тот факт, что он обучал детей немецким словам и песням, хотя он делал это для того, чтобы отстоять и поддержать само существование детского приюта. Он не сотрудничал. И он был немцем, говорил на очень хорошем немецком, отличался такими утонченными манерами, что нацисты доверяли ему и уважали его. Он открыто выражал презрение к ним, но при этом мог добиться от них того, чего не добился бы никто другой. Он договаривался, а не сотрудничал.

Прежде ревностный сионист, в Освенциме Фреди поменял воззрения. Этот красивый молодой человек, великолепный оратор, способный двигать массами, постепенно отошел от сионистских взглядов. И, более того, он увел за собой в сторону и меня, и многих других.

Как-то раз он собрал всех подростков, выживших из числа членов «Маккаби», и сказал:

– Посмотрите на этих людей в лагере с обритыми головами и в тюремной одежде. Вы отличите богатого от бедного, сиониста от коммуниста? Вы знаете, кто каких политических воззрений? Нет. Это просто мужчины и женщины, и каждый столь же жалок и несчастен, как любой другой. Я больше не сионист. Я больше не вмешиваюсь в политику и никогда не вступлю ни в какую партию. Я гуманист. Гуманизм – единственное верное мировоззрение, как считал Масарик. Если я вернусь к нормальной жизни, я поеду в Прагу изучать Масарика. И то же самое советую и вам.

На меня произвела огромное впечатление мысль о том, что мы не знаем, кто к какому народу и классу принадлежит и что это безразлично.

Я сохранила в памяти мудрые слова Фреди на всю жизнь и применила их на практике, решив не присоединяться ни к какой политической партии. Это решение имело для меня серьезные последствия потом.

9. Париж, 1965

Когда, после мюнхенского успеха, мне в 1956 году пришлось уехать из Парижа, чтобы Виктор тоже насладился своим успехом, я горько плакала. Потом я неоднократно просыпалась в слезах, увидев во сне этот сияющий город, и говорила Виктору: «Когда-нибудь я бы хотела вернуться в Париж».

Казалось, это вряд ли возможно, хотя мы и думали об эмиграции в будущем, потому что мать Виктора умерла, а его отец поселился у родственников в деревне и был этим доволен. Было бы нелегко вытащить Виктора и мою мать из Чехословакии, когда я сама находилась за рубежом, но не то чтобы совсем нереально. Я, допустим, могла бы дать концерт в одной из стран Восточного блока и затем ускользнуть оттуда на поезде на Запад. В этот момент Виктор и мама уехали бы вместе за город и с помощью наших друзей пересекли границу. Меня привлекала перспектива жить и работать в Париже или Лондоне, и Виктор тоже получал во Франции предложения остаться.

В послевоенный период мы с мамой подумывали и об отъезде в США. Друг-врач из Добржича предупреждал нас: «Лучше уезжайте. Придут коммунисты и не оставят нас в покое, пока не сделают всех крепостными мужиками». Он оказался прав.

Мама спросила в письме у своей сестры Эльзы в Нью-Йорке, нельзя ли приехать к ней, и та сразу ответила согласием и предложила продолжить мое обучение в Джульярде, что показывало ее доброту. Но я в тот период не прошла бы еще вступительные экзамены в этой знаменитой школе искусств. Нам прислали бумаги для поступления в Джульярд и анкеты американской государственной службы, целый ворох бланков. Я начала заполнять их, но замерла, натолкнувшись на пункт о «расовой принадлежности».

Меня настолько это взбесило, что я тут же порвала все бланки. Огражденная от Запада железным занавесом, я не понимала серьезности проблем с расизмом в США и того, как это связано с возникновением движения за права человека. Все, что мне представилось, – это нацисты с их одержимостью «расовой чистотой».

– Ни за что не поеду в страну, где спрашивают о расе! – объявила я матери.

– Ну что ж, если ты и в самом деле так думаешь… – сказала она немного неуверенно, однако у нее и самой уже к тому моменту появились сомнения, она беспокоилась, сумеют ли сестра и зять обеспечить нас, если они сами не слишком удачливы в делах и, будучи иммигрантами, кое-как перебиваются в США. Она не хотела, чтобы на нас смотрели как на бедных родственников, нахлебников, и мы обе понимали, что я, трудясь ради хлеба насущного, не смогу оплачивать занятия в Джульярде.

Мысли о моей матери удержали нас с Виктором от бегства на Запад в пятидесятые. Ей было под шестьдесят, и я не очень представляла, как она приспособится к новым условиям и обретет счастье за пределами страны, которую так страстно любил папа. В любом случае, после смерти Сталина жизнь под игом коммунистического режима стала менее гнетущей и ощущение постоянной угрозы ослабело.

Моя карьера только начиналась, и передо мною открывались самые разные пути. Я поняла, каким весом обладала моя победа на конкурсе ARD, когда по возвращении из Мюнхена с кашемировыми свитерами, меня забросали предложениями выступить, исполнить для записи самые прекрасные произведения и поехать на гастроли. Нам с Виктором даже разрешили отправиться на Всемирную выставку 1958 года в Брюсселе, правда, по очереди.

Я даже не рассчитывала на такую свободу.

Хотя биологические часы моего тела и торопили, я никогда не думала о том, чтобы оторваться от музыки, сделать передышку и обзавестись ребенком. Не то чтобы я понимала, что Виктор не очень хочет детей, – я сомневалась, хочу ли их сама. После войны мне следовало спешить, чтобы нагнать потерянные для музыки шесть лет.

Здоровьем я никогда не могла похвастаться, а медицинские последствия военных лет регулярно давали о себе знать. Вдобавок к перенесенным за шесть лет болезням и ослаблению иммунитета я подхватила малярию, которая негативно сказалась на почках и печени, так что я, похоже, пострадала от всех возможных инфекций. И я всегда была для своих лет ростом ниже нормы, поэтому с трудом воображала себя беременной или рожающей ребенка.

Нам с Виктором было и так хорошо вместе, и я опасалась подвергать наше счастье какому-либо риску. Я часто видела, как друзья-музыканты женились и заводили детей – и какой ущерб претерпевали их карьеры и супружеские отношения. Я могла с уверенностью сказать, что, если на моих руках окажется младенец, я не сумею оставлять его ради музыки и буду постоянно разрываться между ними. А я не готова к такой внутренней борьбе.

Моя мать сразу дала мне понять: она не будет нянчиться с нашими детьми. И прямодушно объяснила: «Чересчур много хлопот и тревог».

Я никогда не жалела, что не стала матерью. Ведь в итоге у меня появилось несметное число детей, внуков и правнуков – моих студентов и школьников, с которыми я беседовала о Холокосте. Многие молодые музыканты, учившиеся у меня, отправили ко мне на учебу уже собственных детей.

Если это не материнство, тогда я даже не знаю, что это такое.

* * *

В 1957 ГОДУ французская компания Véga Gramofon пожелала записать некоторые из «Бранденбургских концертов» Баха с моим участием, что было великой честью. Но французы хотели осуществить запись в течение трех недель, а мой график был напряженным, к тому же я раньше не занималась по-настоящему этими сложными инструментальными композициями. Поэтому мне пришлось с огромной неохотой отказаться.

На следующий год разговор о «Бранденбургских концертах» возобновился, и теперь французы предлагали еще и значительный гонорар, и я нашла время сыграть концерт № 5 в ре мажоре с ансамблем Instrumental Sinfonia под управлением дирижера Жана Витольда, что стало ценнейшим опытом для меня как солистки. Витольд был очень интересной личностью – поляк по происхождению и замечательный музыковед-специалист по Баху, написавший книгу о нем. Я помню, что обращалась с ним ужасно, потому что он не мог уловить нужный темп, и перед выходом на сцену я отстучала темп на его руке. И он не разорвал меня в клочки.

Концерт понравился публике, у меня до сих пор хранится один из отзывов в печати: «Огромный успех чешской исполнительницы в Париже. Вместе с Жаном Витольдом она сыграла концерт для клавесина Иржи Бенды. Все парижские критики высоко оценили это выступление. Как утверждают искушенные парижские рецензенты, чешский народ вправе надеяться, что Ружичкова станет одним из ведущих мировых виртуозов».

Пятый «Бранденбургский концерт» мы записали для «Веги» вскоре после этого выступления в трехнедельный срок. Я не знала партитуры, концерт отсутствовал в моем репертуаре, поэтому я заявила Витольду по телефону, что не выучу ноты за три недели. Наутро я обнаружила, что моя подушка заплакана. Мне снился Париж, во сне я страшно тосковала по этому городу, и днем я перезвонила Витольду сказать, что приеду.

Когда готовилась к записи, произошло нечто странное. Я была дома с Виктором и начала играть пятый концерт. Неожиданно музыка оказалась в моей голове, и необходимость переворачивать передо мной страницы нот исчезла. Я чувствовала, что знаю партитуру наизусть, и спрашивала себя: Как бы поступил Бах?

Виктор изумился не меньше моего, а я доиграла до конца.

В следующие несколько лет я путешествовала и делала записи, выступала и преподавала: раньше я и представить себе такого не могла. Я даже сыграла в Праге подарок Виктора на свадьбу, прекрасный фортепьянный концерт, ради которого, что случалось очень редко, я вернулась к своему прежнему инструменту, нарушив верность клавесину. В 1959 году, в 150-летнюю годовщину смерти Гайдна, меня пригласили на Гайдновский музыкальный фестиваль в Будапешт, где я исполнила не только самого Гайдна, но и Бартока и Бренду. Тогда же я впервые увидела себя по телевизору. Летом 1960 года мы с Виктором поехали в деревню отдохнуть, там я приготовила четырехнедельный курс по вопросам интерпретации старинной музыки для преподавателей в Софии, в Болгарии, а в 1961 году меня впервые пригласили в Шотландию в рамках международной программы культурного обмена. Я играла Перселла и Генделя в эйрширском городе Камнок. Через два года мне посчастливилось выступить в лондонском Уигмор-холле, куда я возвратилась через шесть лет, для того чтобы исполнить «Гольдберговские вариации». О последних в моей трактовке рецензенты писали, что я продемонстрировала «невероятную витальную энергию и напор» и даже «некоторую игривость». За организацию всех этих выступлений отвечал «Прагоконцерт», ставший официальным государственным агентством по заказу билетов и посылавший меня с культурной миссией в такие места, как Киев или Румыния.

Но куда бы меня ни отправляли, я получала отдачу со стороны публики. Русские были самыми одаренными слушателями, а в Дубровнике меня осыпали таким количеством роз, что пришлось остановить исполнение и удалять лепестки, угодившие между струн клавесина. Англичане произносили пламенные речи, оказавшись не такими флегматичными и замкнутыми, как о них говорят, а в Париже или в Австрии слушали настолько внимательно, что потом спрашивали, почему я сыграла какое-то произведение в другом темпе, чем в прошлый раз. Самым же дорогим был отклик пражских слушателей, которые воспринимали меня как своего человека. Особенно мне нравилось, когда люди на моем концерте впервые слышали клавесин.

Я была востребована и радовалась успехам, а между тем 1959–1962 годы предвещали после десятилетия политического террора новые мрачные времена. Напряженность в холодной войне достигла пика, Карибский кризис грозил катастрофой. Виктор работал на радио, когда начались приготовления к войне. Он был ужасно подавлен и в 1961 году взялся за вторую симфонию, опус 18, под названием Sinfonia Pacis, Симфония мира.

Он не хотел давать ей такое название, потому что слово «мир» затерли коммунисты, которые жаловались на «разжигателей войны» на Западе и собирали «мирные конференции». В конце концов Виктор подчеркнул, что его симфония не о мире для той или иной группы, она о мире для всех людей вне зависимости от расы, национальности или социального положения. Первая часть симфонии начинается со звенящего сигнала русского спутника, запуск которого в 1957 году ускорил наступление космической эры.

Смысл послания был таков: человечество готово выйти в космос, но остается столь примитивным, что мы находимся на грани новой масштабной бойни. После энергичного скерцо третья часть звучала элегическим плачем по сожженному миру, за ней следовал похоронный марш и опять раздавались звуки элегии. Четвертая часть открывается мелодией простой детской песенки, продолжается фугой и оптимистически завершается колоколами и повтором темы фуги. Это произведение – глубокая и патетическая реакция Виктора на угрозу войны, и оно прекрасно отразило наши настроения той поры.

Коммунистам, конечно, пришлась не ко двору симфония, которая только ухудшила репутацию Виктора среди них, но она сыграла весомую роль в его композиторской карьере, потому что ее играли почти по всему миру. В Дурбане, в ЮАР, исполнение повторили – настолько оно тронуло слушателей. Похожее впечатление произвела «Симфония мира» в Австралии и по всей Европе, где ее исполняли лучшие дирижеры. Серджиу Челибидаке, главный дирижер Берлинской филармонии, назвал ее «одной из величайших симфоний XX века».

Затем Виктор написал струнный квартет № 2, посвященный отцу, который тогда был при смерти, – мощное, выразительное произведение. По иронии, 1962 год стал для меня счастливым в музыкальном отношении, потому что в Чехословакии возникла мода на старинную музыку – мода, прокравшаяся из-за границы. Собирались новые камерные оркестры, включая Камерных солистов Праги, с которыми я часто выступала, и Словацкий камерный оркестр со скрипачом и дирижером Богданом Вархалом. Было прекрасно сотрудничать с такими коллективами. Мне всегда нравилось играть с камерными ансамблями, не меньше, чем солировать. Я стала широко известной музыканткой и вместе с двумя упомянутыми камерными оркестрами ездила на гастроли в Англию, Германию и Австрию.

Нет, я не отличалась суровой приверженностью к старинной музыке. Я воплощала собственные замыслы исполнения, иногда играла на современных инструментах. Мне нравилось то, что мы, клавесинисты, называем «окраской». Меня не приводили в восторг маленькие четырехфутовые или восьмифутовые французские клавесины, я мечтала об инструменте длиной в шестнадцать футов. Я не ортодокс. Я не отказывалась, когда предоставлялась возможность сыграть на подлинном старинном инструменте. Голландский клавишник и дирижер Густав Леонхардт критиковал меня за неортодоксальность. Я на него не нападала, но он написал одному из моих студентов, что только «примитивное создание» может думать об использовании 16-футового клавесина при исполнении Баха. В отношении того, что, по его мнению, являлось исторически достоверным, его воззрения были самыми пуританскими. Карл Рихтер же часто говорил, что тот, кто слышал Qui Tollis в си минорной мессе Баха, не будет утверждать, что Бах не прибегал к инструменту длиной в 16 футов.

Меня забавляло, что я считалась романтиком, кем-то вроде славянки из лесной чащи, ничего не ведающей о старинной музыке. Дело обстояло противоположным образом. Я понимала, когда отправлялась на Запад, что ко мне и моим студентам будут относиться именно так, поэтому настоятельно советовала им быть в курсе всего нового, касавшегося старинной музыки. Наверное, я даже была слишком щепетильна в этом вопросе. Однажды я записывала кое-что из Перселла, в том числе короткий марш, завершающийся тем же аккордом, что звучал в начале. Я сомневалась, следует ли повторять мелодию с начала, и написала в лондонский Королевский колледж музыковеду Терстону Дарту. Он ответил, что Перселлу бы в любом случае понравилось мое исполнение. Меня очень тронули эти слова.

К ЭТОМУ ВРЕМЕНИ у меня появился менеджер в Мюнхене, который устраивал концерты и вел дела с чешскими властями. Он договорился о моем выступлении в немецком замке Лангенбург, принадлежавшем семье Гогенлоэ, родственникам принца Филиппа, мужа королевы Елизаветы. Прежний принц Готфрид Гогенлоэ был большим любителем музыки и обладал стейнвеевским фортепьяно и старинным клавесином. Он приглашал музыкантов со всего мира играть на них. После смерти Готфрида его старший сын Крафт стал владельцем замка и инструментов и, хотя и не слишком интересовался музыкой, решил продолжить традицию отца. Замок находился высоко на холме в живописной части Баден-Вюртемберга, и я очень обрадовалась, когда мой мюнхенский агент организовал для меня поездку туда на три дня с концертом старинной музыки.

Мне понравился молодой князь: он был очень любезен. Он встретил меня лично по прибытии, и я спросила:

– Как мне обращаться к вам? Ваше высочество?

Он улыбнулся.

– А как бы вы обратились ко мне в Праге?

– Товарищ, – пожав плечами, ответила я.

Он расхохотался, и мы с ним прекрасно общались после этого.

Гогенлоэ был врачом, а его жена, кажется, библиотекарем, и они вели довольно обычную жизнь, пока им не пришлось переехать в замок, унаследованный вместе с титулом. Мне не показалось, что они очень богаты, в замке было страшно холодно, и князь разжег огонь во многих каминах. Держась запросто, он познакомил меня с семьей. Я даже помогла ему вымыть детей.

За обедом он посадил меня слева от себя, и мы болтали без остановки. Он заметил номер на моей руке и спросил о нем. Гогенлоэ не скрывал, что знает многое о лагерях, и выражался совершенно открыто. Многие немцы ужасались и говорили, что ничего не знали. За обедом среди гостей была принцесса Андре Греческая и Датская, пожилая мать принца Филиппа, глухая и полуслепая, но и она вела себя очень дружелюбно и показала мне кукольный дом, с которым играла, точно ребенок.

После концерта в главном зале меня окружили люди, благодаря и прося автограф. Один человек пробился ко мне и вручил шкатулку, завернутую в бумагу.

– Это принесет вам удачу, – сказал он таинственно. – Примите как подарок немца, испытывающего огромный стыд за все случившееся.

Я не успела сообразить, что ответить, и просто поблагодарила его. Он затерялся в толпе.

Придя вечером в отведенную мне комнату, я открыла шкатулку и нашла в ней тяжелое золотое кольцо с печаткой, на которой выгравирован дворянский герб. Я сразу подумала, что не могу принять такой подарок, и поспешила в вестибюль – найти этого мужчину, но никто не знал, кто он и где он. Несколько лет это оставалось загадкой, пока Виктор не показал мне статью, в которой говорилось, что отец принца, Готфрид, служил в немецкой армии во время войны и отправлен в отставку за то, что участвовал в заговоре 1944 года, целью которого было убить Гитлера.

Я подумала, что, возможно, это молодой князь послал незнакомца подарить мне перстень. Тогда я стала носить его и действительно считать талисманом на удачу.

* * *

Похоже, талисман помог: вскоре я познакомилась со скрипачом Йозефом Суком, человеком на два года моложе меня, с примечательной музыкальной родословной. Он приходился правнуком композитору Антонину Дворжаку и внуком любимому ученику Дворжака, композитору Йозефу Суку. К нему и ко мне обратились люди с чешского телевидения, попросив поучаствовать в передаче, посвященной молодым многообещающим музыкантам. На телевидении меня, к моему удивлению, одели в бальное платье и отвезли к замку, где под углом на склоне, ведущем к реке, был установлен клавесин, и попросили нас обоих сыграть. Мы страшно смеялись над этим, и между нами вскоре возникли дружеские отношения.

Потом мы вместе играли Баха, и сразу произошло какое-то алхимическое слияние. Нам даже не требовались репетиции. Выходило так хорошо, что у меня появилась мысль постоянно работать с Йозефом и еще с одним флейтистом. Но флейтист отказался, так как был уже солистом Чешской филармонии. В итоге мы с Суком решили создать камерный дуэт, и начались наше тридцатилетнее партнерство и совместные гастроли по всему миру.

Йозеф – потрясающий напарник, мы с ним полностью понимали друг друга. Он был галантным, светским человеком с отличным чувством юмора. Его исключили из Академии в пятидесятые, когда он отказался от принудительного рытья окопов, боясь повредить руки. Его наказали, отправив на двухлетнюю военную службу в качестве скрипача. Мы принадлежали к разным слоям общества, но быстро полюбили друг друга, как в свою очередь и Виктор и жена Йозефа – Маренка. Так мы сблизились все вчетвером. Виктор написал концерт для Йозефа и сонату для нас двоих. Он никогда не ревновал меня к Йозефу, понимая, что нас связывает некое мистическое родство.

В тот же год, когда я познакомилась с Йозефом Суком, меня опять пригласили в Великобританию, в роскошную усадьбу человека по имени Робин Бэгот, большого поклонника барочной музыки и особенно клавесина. Он смоделировал и изготовил несколько принадлежавших ему клавесинов и сам играл на них. Его дом, Левенс Холл, находился в Озерном краю. Робин еще мальчиком унаследовал это поместье и немало времени потратил на его реконструкцию и перестройки. Он и его семья тепло встретили меня, а мое выступление прошло с замечательным успехом.

Среди ночи я была разбужена маленькой черной собакой, радостно бегавшей вокруг кровати. Сонная, я лишь подивилась тому, как она проникла сюда, ведь дверь своей гостевой комнаты я заперла, и опять заснула.

Спустившись к завтраку наутро я увидела членов семьи Бэгот в окружении множества собак. «А где черная?» – поинтересовалась я, ничего не подозревая, и все замолкли и уставились на меня.

– Вы ее видели? – спросил Робин.

– Да, – засмеялась я, – она резвилась у меня в комнате.

Мне рассказали, что собака принадлежала к немалому числу призраков, обитавших в Левенс Холле, среди которых имелась также Серая Леди, привидение, игравшее на клавесине. Эта деталь мне весьма понравилась.

БОЛЬШУЮ ЧАСТЬ времени я вела заурядную жизнь, не обедая в замках и великолепных поместьях. Я лишь успевала схватить что-нибудь съедобное в уличном киоске между репетициями и выступлениями. Я была столь занята, что еле находила минуту на что-нибудь еще.

Однажды в 1964 году меня вызвали в министерство и сообщили, что я должна буду учить нескольких английских студентов, прибывающих на год из Оксфорда и Кембриджа по образовательной программе в области культуры, организованной Британским советом. Одного из них звали Кристофер Хогвуд.

Кристофер сперва произвел на меня впечатление чудака: сразу заявил, что в Праге он исключительно ради меня и ему больше ничего не нужно в коммунистическом городе.

Но, конечно, вскоре он влюбился в Прагу и мы стали добрыми друзьями. В следующий раз Кристофер приехал туристическим гидом и признался, что не в силах был дальше переносить разлуку с Прагой.

Дорогой Кристофер мог бы стать великим музыкантом-солистом, однако он понял, что был человеком Ренессанса, и желал сосредоточиться на дирижировании, книгоиздательстве и научных занятиях. Он стал выдающимся дирижером, клавесинистом и музыковедом, основал Академию старинной музыки, в возрождении которой сыграл ведущую роль. После смерти Хогвуда в 2014 году в возрасте семидесяти трех лет его брат писал и рассказывал, что Кристофер не переставал говорить обо мне.

В тот же год, когда я начала учить Кристофера, скрипач Генрик Серинг пригласил меня на фестиваль в Дубровнике. Меня позвали еще и в Берлин, где дирижер Хельмут Кох избрал меня вместе с клавесинистами Хансом Пишнером, Ханнесом Кестнером и Линдой Коблер исполнять баховские концерты для двух клавесинов с оркестром и для четырех клавесинов. Потом чешская звукозаписывающая компания «Артьер» послала властям запрос о разрешении записать «Гольдберговские вариации» для экспортного издания.

Через год после осуществления этого проекта Мишель Гармин, продюсер парижской компании «Эрато», приехал ко мне в Прагу с необыкновенным предложением. Речь шла о десятилетнем контракте, о записи всего корпуса произведений Баха для клавишных в клавесинном исполнении, что заняло бы двадцать одну пластинку. Удивительно, но это огромное наследие никогда не записывалось полностью, с периферийными сочинениями вроде четырехчастной сонаты в ре мажоре, кипой малых прелюдий и фуг, сонат для клавесина, скрипки и виолы да Гамба, транскрипций концертов Вивальди и с «Тройным концертом» в ля миноре и пятым «Бранденбургским концертом». Мишель был молодым энтузиастом, которому поручили составить оригинальный каталог барочной музыки, с особым вниманием к французским сочинениям, для серии, рассчитанной на десять лет работы. А записи должны были происходить в студиях, концертных залах и церквях Парижа.

Я прямо не верила своему счастью.

Мысль о том, что именно чешская музыкантка войдет в историю как первая, кто записал все клавишные произведения Баха, была слишком сильным искушением для властей, чтобы устоять. Полагаю, гонорар тоже их прельщал. Однако сделка не прошла беспрепятственно. Власти пожелали, чтобы по нашему контракту чешская компания «Супрафон» получила права на распространение записи в Восточном блоке, а «Эрато» ограничилось Западом. Я жила в напряжении, пока продолжались переговоры, но в итоге стороны достигли компромисса.

«Эрато» предприняла все, чтобы помочь мне с титанической работой. Они оплатили мне уроки французского и обеспечили в Париже доступ к тяжелым инструментам, производимым немецкими компаниями «Аммер», «Шперрхаке» и «Нойперт». В строении таких современных клавесинов применены позднейшие фортепьянные технологии, которые придают инструментам более современное звучание, не соответствующее, по мнению пуристов, композиторским замыслам. Но я – с осторожностью – стараюсь использовать их, они позволяют мне лучше применить свои способности.

Еще одним счастьем было позволение играть на двух из пяти сохранившихся исторических двойных клавесинах, созданных Хенри Хемшем в 1754 и 1761 годах. Они были реставрированы французским мастером Клодом Мерсье-Итье, который тогда только открыл в Париже специализированный магазин. Никогда мне и не снился такой подъем интереса к моему любимому инструменту, чтобы возможным стало появление магазина, торгующего только клавесинами, да еще в разгар шестидесятых.

Раньше мне не приходилось играть на столь почтенных инструментах, как изделия Хемша, и я оценила разницу. Звук у них был чище, а регистры ниже, чем у клавесинов, изготовленных в XX веке немцем Юргеном Аммером, на которых я обычно играла для «Супрафона».

Французская компания пригласила замечательных солистов исполнять Баха вместе со мной, и среди них Йозефа Сука, Пьера Фурнье и французского флейтиста Жан-Пьера Рампаля. Для записи подобрали исторические места. Обычно мы работали там ночью, когда меньше шума. В числе таких мест были прекрасные церкви Нотр-Дам-де-Либан и Немецкая Евангелистская церковь, маленький театр Заль-Адьяр возле Эйфелевой башни. Работа в подобной обстановке, например в старинной капелле, дает особый артистический импульс. Я сосредотачивалась на какой-нибудь детали интерьера, скажем, статуе ангела или картине, и строила в своем воображении вокруг нее образ театра, что позволяло совсем раствориться в музыке.

Мишель Гарсин, заместитель директора компании, удивительный продюсер и способный техник, был со мной невероятно терпелив. Плодом нашего великолепного сотрудничества я буду гордиться всегда. Но нельзя сказать, что результат достигался без проблем. За мной везде следили, и чешские власти позволяли выбираться в Париж на запись не дольше, чем на три-четыре дня. Поэтому я не могла прослушивать записанный материал и отбирать лучшее или исправлять технические ошибки.

Под таким-то давлением надо было закончить работу за срок, предоставленный мне властями, поэтому мы часто торопились, и на себя у меня оставались лишь несколько часов утром и короткий перерыв в середине дня. Мне приходилось считаться и с отношениями между клавесином и микрофоном и подчинять свои познания и мастерство требованиям техники.

Конечно, я ужасно скучала по Виктору и едва могла, уезжая, хоть как-то поддерживать с ним контакт, поскольку телефона у нас дома по-прежнему не было: мы подали запрос на его установку, но разрешение получили лишь через десять лет. Огромный проект полного издания клавишных сочинений Баха осуществлялся с 1965 по 1974 год, в поворотную для нашей страны эпоху, и политические волнения отражались на частоте разрешений на мои поездки во Францию или Швейцарию, а иногда, наоборот, команде «Эрато» приходилось отправляться ко мне в Прагу. В Праге я чувствовала себя дома, но счастливее была в Париже.

Готовясь к одному из путешествий в Швейцарию, я повела себя самым трусливым образом. Я хотела, чтобы моя мать поехала со мной, для чего Виктор должен был остаться в Праге заложником. Я получила для нее паспорт и мы ждали со дня на день разрешения на выезд, когда я представила, каким шоком станет для мамы то, что мир, знакомый ей по довоенному времени, до сих пор существует за пределами Чехословакии. Она ведь примирилась с новым обликом послевоенной реальности, и я испугалась, что стрясется непоправимое, если мама увидит, как продолжают жить люди в другой стране. Осознав глубину опасности, я не стала брать маму с собой никуда, щадя ее чувства.

В годы относительной свободы я имела постоянную визу во Францию, поэтому, созрев для очередной записи, я связывалась с «Эрато», и они всё организовывали. Подготовка перед записью для меня, в идеальном случае, занимала около восемнадцати месяцев. Тогда в любую свободную минуту я репетировала опять и опять, затем проверяла свои трактовки и задумки, исполняя произведение перед публикой и внимательно отслеживая как собственную оценку, так и реакцию слушателей. Потом я начинала сызнова, недель за шесть до дедлайна, репетировала и размышляла над своей трактовкой. И вот наконец я была готова.

Счастливейшая пора в моей музыкальной биографии! Я постоянно занималась Бахом. И, садясь за клавесин, каждый раз больше узнавала о нем и о глубинах его творчества. Бах в самом деле стал моим наставником в жизненной философии. В его музыке созданы завершенные образы мира. Он задавал вопрос о смысле жизни и нашел ответ. И этот ответ был понятен мне, как ясный день или звездная ночь.

Даже хорошо, что запись некоторых его сочинений проводилась в Праге, потому здесь Виктор помогал мне, работал вместе со мной над артистической, творческой стороной исполнения. Мой график был забит, потому что имелись и другие договоренности, и к тому же я не могла записывать какую-то музыку, не выступая с ней перед публикой, – это входило в условия контракта.

Коллекция (двадцать одна запись) выпущена в 1975 году на виниле и получила престижную премию «Гран-при Академии Шарля Кро». Это баховское собрание по-настоящему открыло меня как музыканта для всего мира. Поклонники клавесинной музыки в любой части света могли купить пластинки и слушать мою игру. Я стала пользоваться все большим и большим спросом. После Баха мне предложили проделать то же самое со Скарлатти, но там предстояла работа не меньшего объема, а у меня уже было запланировано множество концертов, которые понадобились государству, чтобы успешнее распродавать тираж. Потом «Эрато» подписала контракт о распространении с японцами. Обо мне узнали в Японии, и это в свою очередь привело к тому, что я записала всего Перселла.

Я могла играть что мне угодно. Могла сама составлять себе репертуар. Я часто меняла его, включала новую музыку, в том числе композиторов XX века, и наслаждалась большей творческой свободой, чем когда-либо прежде.

Оборотной стороной было то, что я, как и раньше, не могла обучать чешских студентов, только иностранцев. Мне это причиняло боль, потому что и я, и Виктор считали очень важным поделиться знаниями и опытом. Во многих смыслах я упустила лучшие в жизни педагога годы – в тридцать лет начинаешь по-настоящему разбираться в том, что стараешься передать студентам. Государственный антисемитизм все еще никуда не исчез, и я убеждалась в этом, едва пыталась предпринять что-то необычное.

Со смягчением режима сняли запрет на музыку чешского композитора Мартину, и я хотела исполнить его клавесинный концерт, никогда не игравшийся в Чехословакии. Мы с Виктором и моей матерью дружили с Карлом Анчерлом, тогда главным дирижером Чешской филармонии. Он тоже пережил заточение в Терезине. Это Карел называл тощих подростков «крольчатами» и давал им добавку супа. Он не помнил меня по лагерю, где нас, кого Карел подкармливал, были тысячи, но он всегда по-доброму относился ко мне, особенно когда узнал, через что я прошла. Виктор ему тоже нравился, нравилось его творчество. Карел называл моего мужа «скромным человеком» за то, что, несмотря на замечательное мастерство композитора, Виктор никогда не кичился своими сочинениями.

Меня радовало, что именно с Анчерлом мы работали над исполнением Мартину, но я не предполагала, до какой степени враждебно настроенными окажутся власти. Когда мы всё приготовили, неожиданно я услышала: «Вам не позволят сыграть этот концерт. Высокопоставленный партийный деятель сказал, что одного еврея в Чешской филармонии более чем достаточно». Я была ошеломлена. Исполнить Мартину пригласили клавесиниста из Вены, и это причинило мне боль. Потом мне не разрешали играть с филармоническим оркестром, пока он оставался под управлением Карела Анчерла, и, только когда его сменил Вацлав Нойман, это стало возможным, потому что «двух евреев в Чешском филармоническим оркестре многовато».

К счастью, как только я сыграла первый концерт с Вацлавом Нойманом, стало ясно, что между нами началось алхимическое взаимодействие, и мы создали собственный камерный оркестр. Обычно дирижер и солисты собираются перед концертом обсудить, что они ждут друг от друга. У Ноймана не возникло такой потребности, он сказал: «Нет, нет, нет, вы знаете, что я человек неглупый, и, кроме того, я же слышу ваши мысли». Похоже было на игру в теннис. Он ловил подачу и возвращал мне мячик. Это действительно нечто из ряда вон выходящее, и, как с Йозефом Суком, мы слились в единый коллектив. Мне очень нравилось, как развивается наше сотрудничество.

В 1960 году со мной и Нойманом произошел забавный случай, когда мы давали концерт Генделя и Бенды в Праге. Выступление имело большой успех, и, сыграв свою партию, я встала поклониться публике, но мое зеленое шелковое платье застряло под сидением стула. Вызывая еще больший смех, Нойман и музыканты бросились выручать меня и наконец освободили.

Чудесным образом главные оркестры Чехословакии стали исполнять и сочинения Виктора. Анчерл и Нойман просили его писать для Чешского филармонического оркестра, и его известность росла. Трудность заключалась в том, что официальные критики травили Виктора. Любая рецензия таила в себе угрозу, потому что могла обернуться отправкой на шахты, однако Виктор сохранял спокойствие.

Однажды вечером после исполнения его фортепьянного концерта композиторов и рецензентов пригласили на обсуждение этого сочинения с целью отыскать в нем «идеологические ошибки». Один строгий, внушавший страх критик объявил, что ему и в самом деле не понравился концерт. Он назвал его «слишком идеалистичным». Виктор ответил, что нашему соседу по этажу концерт понравился и что, по-видимому, возможны разные мнения на этот счет, он же, скорее, согласен с нашим соседом. Ответ, конечно, шутливый, но и опасный своей дерзостью.

Несмотря на неповиновение Виктора, власти, по мере того как моя деятельность стала приносить им деньги, изменили позицию относительно нашего брака, моей национальности и моей сомнительной политической характеристики и предоставили мне что-то вроде ВИП-статуса, что позволило активней путешествовать. Нам наконец поставили телефон, по которому я выслушивала предложения и проверяла свой график, прежде чем начать бюрократическую возню. Линией пользовались все в нашем доме, и мы знали, что всякий разговор прослушивался.

Если мне предлагали особенно удачный контракт, то власти поощряли, даже заставляли дать согласие, потому что государство нуждалось в моих деньгах и престиже, который ему давала моя репутация. Решение чиновников зависело от условий контракта и от того, каковы были политические отношения со страной, откуда исходило предложение. Я обычно даже и не знала, что мной заинтересовался кто-то за границей, пока предложение не получало государственного одобрения. Мне ничего не говорили, но, находясь за рубежом, я слышала, что такой-то запрос относительно сотрудничества со мной был отклонен. Я не могла отправиться в США, Китай или ЮАР, а еще, по какой-то причине, в Грецию. Тем не менее у меня было столько концертов, что в некоторых местах слушателям приходилось ждать меня годами. Мама жаловалось: «Ты просто свихнулась. Никто не может быть уверен в завтрашнем дне, а у тебя расписание на десять лет вперед!»

Отчасти «барочная революция» 1960-х – причина того, что внезапно я очутилась в центре внимания. Я побывала почти во всех европейских странах, но часто не знала до последней минуты, в которую из них отправляюсь. Иногда мне просто выдавали паспорт и вечером накануне предупреждали, что я должна быть на вокзале или в аэропорту в девять утра. Там меня поджидал чиновник, который называл страну назначения – Нидерланды или Германию, Россию или Югославию.

Они считали, что, скрывая от меня информацию, помешают мне связаться с подрывными элементами или устроить себе побег. И, конечно, я не могла полететь в США до 1985 года, когда меня пригласили выступать на отмечавшемся ООН в Нью-Йорке 300-летии Баха, куда чешское правительство не посмело не отпустить меня. Их беспокоило, что в Нью-Йорке у меня есть родственники и поэтому я могу остаться там. Но поскольку они не сомневались в моей привязанности к Виктору и матери, то решили рискнуть.

Я часто не имела понятия, нужно ли мне упаковывать теплую одежду, скажем, для поездки в Сибирь, или что-нибудь полегче, например для Армении. Мне помогало сориентироваться то, что я знала, где вообще есть клавесины в рабочем состоянии, а это было не везде, плюс понимала, что, если я где-то недавно побывала, меня вряд ли сразу же пригласят опять туда же. Кое-где мне не очень-то хотелось оказаться, например в Риге в Латвии: там царили голод и нищета. Я проводила в Риге однажды мастер-класс, и после некоторые студенты, подняв руки, сказали, что хотят кое о чем спросить меня.

– Отлично, но вы должны задать вопрос при всех.

Переглядываясь, они ответили, что речь не идет о каком-то сугубо личном вопросе. Они робко подошли ко мне и показали прикрытую салфеткой тарелку, на которой лежало около двадцати бутербродов с тертой морковью и только на пяти из них имелись тонкие кусочки салями. Мне предложили взять эти пять бутербродов, а сами они довольствуются оставшимися, без колбасы. Я была очень тронута и сообразила, каким деликатесом считается у них салями, если они выбрали его в качестве специального угощения для меня.

Наоборот, в Сибири меня встречала роскошь – особенно в Новосибирске, знаменитом городе лучших советских ученых и главном пункте Транссибирской магистрали. Там я видела прекрасные здания, и размещение мое всегда было первоклассным. Когда я впервые отправилась туда в шестидесятых, то взяла с собой собственный клавесин, потому что там никто даже не знал, что это такое. Публика реагировала с таким энтузиазмом, что городской оркестр быстро обзавелся и клавесином, и великолепными настройщиками.

Куда бы я ни ехала со своим клавесином, на дорогу уходили долгие часы. В России они становились многокилометровым пространством, где не было ничего, кроме берез. Иногда виднелось несколько сельских домов, в основном деревянных, но ни полей, ни коров, ни лошадей – ничего. Березы, березы, березы. Однажды, по пути в Сибирь, я вдруг заметила посреди березового леса огромный стенд, на котором гигантскими буквами было написано: ИГРАЙТЕ В БАДМИНТОН.

Я засмеялась, а мой переводчик, следовавший за мной по пятам и оценивавший мое поведение с политической точки зрения, спросил: «Чему вы смеетесь?» Я не могла толком объяснить. Посреди этой пустоты и безлюдья кто-то из Коммунистической партии решил агитировать за спорт и приказал водрузить громадный стенд.

В Праге тоже попадались примеры абсурда жизни при коммунистах. Как-то нам удавалось обуздать свое чувство юмора. Каждые три месяца мы проходили проверку, на которой нам задавал вопросы партиец. Один пожилой коммунист спросил меня: «Это хорошо, товарищ, что вы получили признание критики на Западе, но вы занимаетесь “Страстями”, Христом, религией. А как насчет политической деятельности?»

Я улыбнулась:

– Ну, я часто думаю о политике, товарищ. Например, Иоганн Себастьян Бах был наемным тружеником в Лейпциге и поэтому должен был писать кантаты для церкви. Возможно, если бы Бах жил в Праге наших дней, он работал бы на городские власти. Как, по-вашему, он бы писал кантаты о Ленине?

Не уверена, что партиец понял мое рассуждение, он не знал, что ответить. Он не мог сказать «да» и не мог сказать «нет», поэтому отпустил меня. Думаю, его заставил сдаться мой испытующий взгляд.

10. Гамбург, 1944

ПОСЛЕ СМЕРТИ Фреди и уничтожения почти всех прибывших с сентябрьским транспортом в Освенциме-II – Биркенау мы, оставшиеся оплакивать их в Семейном лагере, уже не могли обольщаться: нас ждало то же самое.

Шестимесячный цикл со дня нашего прибытия в этот ад истекал в июне 1944 года: тогда нацисты убили бы нас так же, как наших друзей и родичей. Чувство безнадежности, неизбежности охватило нас. Что бы мы ни делали, на наших сердцах лежала тяжесть, а разум отупел.

В поисках хоть крупицы надежды девушки обратились к одной из заключенных по имени Клара, умевшей гадать на картах Таро. Не знаю, как ей удалось сохранить их в таком месте, и гадала она поначалу просто для забавы, но тогда все хотели получить от нее ответы на вопросы, гложущие каждого. Например, одна женщина, скрывавшая беременность, спрашивала, выживет ли ребенок.

Клара разложила карты, взглянула на исхудавшую узницу и кивнула:

– Твой ребенок будет здоров.

Не имею представления, так ли обернулось дело, и сомневаюсь, что так. Но вообще пророчества Клары сбывались. Ее саму пугало это, и она решила не прикасаться к картам. Нам никак не удавалось ее переубедить. Лишь позже она согласилась, когда еще одно ее предсказание сбылось.

Детским бараком занимались преемники Фреди, прилагавшие все силы, чтобы поддерживать присутствие духа, в особенности Хуго Ленк, который выглядел очень хорошим человеком. Однако трудно было играть и петь с детьми, зная, что ожидает их – и нас самих.

Меня тревожило и другое. Наша мучительница, моя бывшая наставница по «Маккаби» Тилла Фишлова погибла вместе с другими, привезенными сентябрьским транспортом. Я не могла не думать о том, не Карелу ли пришлось уничтожать ее тело, но потом узнала, что и его убили вскоре после нее. Большинство радовались, что мы избавлены от Тиллы, но ее сменила другая älteste, не менее жестокая, а кроме того, я больше не могла проводить каждый вечер часок в тепле, в комнате надзирательницы.

Внушавший ужас сутенер Арно Бем, влюбившийся в девушку, которая работала в детском бараке, договорился с офицерами СС, часто посещавшими его притон, что возлюбленную отделят от прочих, как и врачей, и пошлют обратно, а не в газовую камеру. Но они не сдержали обещания.

Вечером в притоне Арно произошла сцена, достойная Шекспира. Бем пригласил своих дружков-эсэсовцев на обычную оргию, с музыкой, и, когда веселье было в самом разгаре, он напал на них с ножом. Бем убил одного и успел ранить другого, прежде чем его скрутили. Он был казнен. Подобные античные трагедии разыгрывались вокруг постоянно. Что характерно для лагеря, смерть Арно не привела к закрытию притона. Кто-то сменил его, и отвратительная музыка по ночам не смолкла.

Все же новый lager älteste, «старший по лагерю», оказался намного добрее Бема, это был немецкий капитан морских судов Вилли, пытавшийся сделать нашу жизнь сколько-нибудь сносной и называвший нас «мои девочки». По зеленому треугольнику в нем признавали саботажника, но мне неизвестно, вправду ли он намеренно совершил что-то или просто спьяну проявил небрежность на своем корабле. Он отбывал приговор в Освенциме, и срок заключения почти истек, чему он, конечно, радовался. Случалось, Вилли пел старые немецкие моряцкие песни. Он даже дал нам немного семян, чтобы мы посадили их, но на этой проклятой польской глине ни один цветок не расцвел.

Одна девушка, работавшая в нашем бараке, встречалась с человеком не из числа заключенных. Ее звали Рене Нойманова – высокая, старше нас, настоящая красавица. Сержант СС по имени Виктор Пестек воспылал к ней безумной страстью. Пестеку еще не было тридцати, он был очень красивым и из всех охранников самым добрым. С самого начала он прибился к Фреди: очевидно, лагерь и все, происходившее в нем, ужасало его. Он помогал Фреди по мере сил с едой и топливом. Все называли Пестека Милашек, то есть «милый».

На Милашека совсем не походил его старший брат, офицер СС, которого все ненавидели. Этого страшного человека мы называли Микки Маусом. Говорили, что это старший брат устроил Милашека, раненного в России, на работу в Освенцим, беспокоясь за его жизнь.

Из послевоенных рассказов Рудольфа Врбы следует, что Милашек, страдавший от «лагерной вони», помогал в подготовке побега узников, среди них и Рене. В апреле 1944 года он первым тайно вывел из лагеря бывшего чешского солдата Ледерера в униформе подполковника СС в день, когда у самого Милашека был отпуск. Они отправились вдвоем в Прагу, а оттуда Ледерер проник в Терезин, чтобы оповестить об ужасах Освенцима и послать показания в Ватикан. К несчастью, ему не поверили. Он отправлял послания также в швейцарский Красный Крест, а потом бежал в горы и вступил в партизанский отряд.

Тем временем Милашек нашел поддельные документы, одежду и прочее необходимое для любимой и ее матери, поскольку Рене отказалась бросать ее. Когда Милашек возвращался в Освенцим, СС поджидало его на вокзале и арестовало. Милашека обвинили в дезертирстве и помощи заключенному, подвергли допросу, пыткам и избиениям. Рене не была упомянута, и ее это не коснулось, если не говорить о сердечных страданиях.

В МАЕ СОСТОЯЛАСЬ новая транспортировка из Терезина, и мы понимали, что наше время на исходе. Мы с мамой искали среди новоприбывших Дагмар, дядю Карела и тетю Камилу, ее родителей, но безуспешно.

А вскоре нам тоже велели писать открытки близким, и это означало, что наша ликвидация вот-вот состоится. Мама написала родственникам, а я – Ганушу, подписавшись словом Mavet, на иврите – мертвый. Так я предупредила его о том, что может произойти с ним и другими в Освенциме. Годы спустя я узнала, что, получив открытку, он решил, что меня убили, и поэтому после войны не разыскивал.

Полагая, что конец близок, некоторые из тех, кто прежде собирался организовать восстание во главе с Фреди (и среди них Хуго Ленк), решили попробовать еще раз. Они передали пистолеты кое-кому из учителей в детском бараке и предупредили, чтобы те были наготове. Мы не знали, что именно они намерены предпринять, но сама мысль о будущем сводила нас с ума. Однажды мы настолько поддались страху, что умоляли Хуго позволить нам остаться в детском бараке, а не возвращаться в наши собственные, тесные и зловонные.

– Мы только хотим потанцевать последний раз в жизни, – говорили мы.

– Допляшетесь до смерти, – ответил он. – Вас заберет СС. Не волнуйтесь вы так, у вас еще будет много шансов потанцевать. Кое-что должно произойти.

И произошло, потому что утром 6 июня 1944 года, в день, когда, как мы думали, нас отправят в газовые камеры, союзники высадились в Нормандии. В десять утра BBC в Лондоне объявило о наступлении, и немцы поняли: войны им уже не выиграть. Это вселило в них ужас, в Освенциме началась паника. СС получило новые указания, и Менгеле поспешил на долгое совещание со старшим по лагерю.

На следующий день нам сказали, что пройдет «отбор». Немцы получили приказ отправить мужчин на фронты, всех здоровых – на работы в Германию. Из 5000 человек в Семейном лагере тысяча здоровых мужчин и тысяча здоровых женщин должны быть отобраны, чтобы умереть не от газа, а на войне или от рабского труда.

Всю ночь в корпусе стоял шум, а на следующее утро нас построили в шеренгу перед детским бараком, где пришлось несколько часов на солнцепеке ждать своей участи. Нам сказали, что слабые и хилые должны отойти влево, и это означало, что их удавят газом, а годные к работе по приказу отошли вправо. Мы с матерью долго обсуждали, что ответить, когда эсэсовцы спросят о профессии. Мы понимали, что это решит нашу участь. Мама в итоге посчитала, что ей лучше назваться перчаточницей, как ее отец, а мне – преподавателем гимнастики. Мать не сшила в жизни ни одной перчатки, только галстуки, когда осваивала это ремесло в Пльзене, а что касается меня, то мой отец рассмеялся бы от новости, что я учу спорту.

Вернувшись в барак, мы обнаружили мужчину, известного как оберштурмфюрер Шварцхубер и отвечавшего за нас. Он, абсолютно пьяный, сидел на кирпичной трубе, окруженной пустыми бутылками из-под водки и шнапса. Нам всем велели раздеться и подойти к трубе для осмотра, назвать свой возраст и профессию. В ужасе мы наблюдали, как одних он отправлял налево, а других – направо.

Я посмотрела на мать, когда приближалась ее очередь, и постаралась ободрить ее улыбкой. Но мое сердце заныло при виде ее обнаженной. С руками, перекрещенными на груди, она выглядела такой тонкой и старше своих сорока восьми лет. Когда ей задали те же вопросы, что и всем, она произнесла: «Мне сорок шесть, и я перчаточница».

Шварцхубер махнул рукой:

– Links («Налево»).

В панике я лихорадочно стала соображать, не стоит ли мне броситься к ней и другим пожилым женщинам, жалко сбившимся в кучку. Но настал мой черед, и кто-то вытолкнул меня вперед. Я, стоя голышом перед Шварцхубером, сказала, что мне восемнадцать (мне было еще только семнадцать) и что я преподаватель гимнастики. По-немецки он произнес, комкая слова:

– Отлично, покажи что-нибудь.

Поколебавшись секунду, я сделала сносный кувырок.

– Rechts («Направо»).

Но я шагнула влево. Шварцхубер заорал:

– Куда ты прешь, тупая курица, не туда, а ты идешь на смерть!

Вытягиваясь во всю высоту моих полутора метров, я посмотрела ему в глаза:

– Вы уже убили моего отца. И собираетесь убить мою мать. Я тоже не хочу больше жить.

Я на самом деле чувствовала так, чувствовала, что мне терять уже нечего.

Эсэсовец воззрился на меня и маму и буркнул:

– Давай, иди, старая коза, – и указал направо.

Для нас было огромным облегчением, что мы покидали Освенцим, даже неважно, куда нас отправляли. А тех, кому велели отойти влево, поместили в барак, где они якобы должны были содержаться в карантине. Мы сомневались, что встретим когда-нибудь кого-то из них. И, избавленные от страшной участи, мы не могли от души радоваться этому, став свидетельницами чудовищных ситуаций: матерям приходилось выбирать, умереть ли вместе со своими детьми в газовой камере или отойти в правую сторону и жить. Большинство предпочли не разлучаться с детьми, но некоторые сильнее жаждали выжить сами, выражение их глаз невозможно забыть. Мне кажется, они так потом и не оправились.

Нам, отобранным, вручили бумаги, в которых говорилось, что мы едем работать в Германию. Я страстно хотела выяснить, кто из моих друзей тоже спасся от смерти и куда их направляли, поэтому я побежала в наш барак разузнать. Многие, на мою радость, тоже оказались среди пощаженных.

Потом произошло нечто ужасное. В день отбора, еще не завершившегося, в лагерь прибыл доктор Менгеле. Он пришел в бешенство и прилюдно наказал Шварцхубера. Менгеле объявил напившемуся lager älteste, что не его дело осматривать узников и только он, как врач и как начальник женского лагеря, решает, кто годится для работы, а кто нет. Менгеле аннулировал результаты отбора и приказал начать заново. Я очень волновалась, потому что понимала, что второй раз моей матери не спастись.

Расстроенная, в смятении, я потеряла ее из виду. Нас выстроили в шеренгу, и я не могла найти маму глазами. Зной делался все сильнее, и очередь двигалась наружу из барака, к Менгеле, сидевшему на улице и фильтровавшему узниц. Когда я должна была предстать перед ним, вдруг разразилась гроза и полил ливень, охранники разбежались, и мы тоже. Я со своими подругами спряталась в уборных.

Дождь спас нас, потому что слишком много хлопот было с тем, чтобы собрать всех обратно и поставить в ряд. По-моему, Менгеле просто демонстрировал подчиненному свою власть. Кто-то пришел к нам в уборные с сообщением, что Менгеле оставил нас в покое и отбор закончен. Как же я была счастлива! Первый раз счастлива в Освенциме. Показалось солнце, и я разыскивала мать, чтобы передать ей хорошие новости.

Увидев, что она идет навстречу мне по лагерной улице, я побежала к ней с криком:

– Как же нам повезло, что второй отбор отменен, мама!

– Отменен? – удивилась она. – Но я была на нем.

Я взглянула на нее с ужасом.

– Нет! Что случилось?

– Меня взяли на работы, – усмехнулась она.

Моя дорогая мама соблюдала лагерные порядки и делала то, что ей говорили. Не сумев найти меня, она встала в очередь, ожидая, когда я покажусь. По какой-то неведомой причине Менгеле указал ей идти направо.

Судьба ли это, еще ли одно чудо? Как узнать?

* * *

ПРЕЖДЕ ЧЕМ МЫ окончательно избавились от освенцимского кошмара, нам пришлось выдержать еще одну пытку – карантин в женском лагере, frauernlager. Нам казалось, что в Семейном лагере скверно, но, как выяснилось, нас еще баловали.

Женский лагерь был настолько переполнен, что места в бараках нам не нашлось и нас запихнули в подвалы с крысами. Мы очень их боялись. Нам не дали в первую ночь там еды, и вода скоро закончилась. В подвалах было темно, сыро и грязно, и мы молились о том, чтобы нам побыстрее разрешили выйти из них.

И, благодарение Богу, через три дня нас выпустили оттуда и маршем погнали на вокзал, где эсэсовцы передали нас немецким солдатам для сопровождения в Германию. Нам так не терпелось покинуть Освенцим, мы так привыкли опускать головы и избегать контакта глазами, что едва взглянули на этих солдат. Но успели заметить их потрясение при виде нас. Я никогда не видела людей столь испуганных, как немецкие солдаты в тот момент, когда мы впервые предстали перед ними. Некоторых из них тошнило, а другие отворачивались от такого зрелища и запаха. Они, должно быть, уже имели некоторое представление о том, что такое лагерь смерти, и почуяли запах сжигаемых человеческих тел. Но, вероятно, до встречи с нами они еще до конца не поняли, что тут происходит и как с нами обращаются.

Наше самосознание очнулось, когда мы заметили их реакцию. Никто из нас годами не видел себя в зеркале. Мы настолько привыкли, что нас окружают грязные, скелетоподобные люди в отрепье, покрытые вшами и изможденные болезнями, что почти перестали обращать на это внимание. Но немолодые солдаты, многие из которых воевали на Первой мировой и побывали в траншейном аду, были совершенно ошеломлены.

Психологическая обстановка сразу изменилась, когда они постарались обращаться с нами соответственно нашему жалкому состоянию. Ни от кого мы годами не получали ни крупицы сочувствия, и малейшая доброта трогала нас – протянутый кусочек хлеба или немного воды. Хотя мы по-прежнему оставались в руках нацистов, внезапно мы почувствовали, что очутились в совсем другом мире.

Нам даже выдали новую одежду, настоящую форму заключенных: тонкие рубашки и верхнее платье в темно-желтую полоску, деревянные башмаки, но никаких головных уборов, – и мы смогли сбросить свои вонючие, изношенные до дыр тряпки. Затем нас, пятьсот человек, погрузили в обычные вагоны, а не предназначенные для скота, как опасались. Мы ликовали, когда поезд отбыл из Освенцима, и не верили, что выбрались из этого ада.

Путешествие до Гамбурга на расстояние 850 километров заняло два или три дня, поезд часто останавливался из-за воздушных налетов союзников или потому, что пропускал более важные поезда, перевозившие солдат и оружие. Но, в общем, мы чувствовали себя спокойно, ведь мы вступили в новую жизнь, жизнь простых заключенных, а не животных.

Когда мы наконец поздним вечером прибыли в гамбургские доки, они еще полыхали после недавних бомбардировок. Нас толпой отвели в складские помещения, или lagerhauses, расположенные вдоль Эльбы в порту Дассауэр, которые являлись частью системы концентрационных лагерей Нойенгамме. Невероятно, но теперь у нас были чисто застланные кровати, а потом нам дали поесть копченой рыбы – впервые за четыре года. Она показалась изумительно вкусной. Впоследствии выяснилось, что рыбу мы получили по ошибке, она предназначалась немецким рабочим, а не нам, но мы подозревали, что отвечавшие за нас солдаты имеют к этой путанице некоторое отношение. С некоторой неохотой они препоручали нас капитану СС, и мы неожиданно оказались под властью людей, которых больше всего боялись. К счастью, это были в основном таможенные офицеры, переподчиненные СС, постарше и менее опасные, чем те, из Освенцима.

Имевший стратегическое значение порт Гамбурга подвергался регулярным бомбардировкам – по ним можно было сверять часы. В полдень прилетели английские самолеты, в полночь – американские. Почти весь Гамбург уничтожили пожары, от которых в прошлом году погибли тысячи жителей. Половина оставшихся в живых покинули город, а бомбардировщики продолжали разрушать то, что еще устояло, сбрасывая фосфорные и другие бомбы, пока огонь не охватывал все строения.

Хотя мы часто слышали и видели пролетавшие над Освенцимом самолеты, только здесь впервые ощутили, что Германия под ударом. Это давало нам надежду. Мы прерывали работу, чтобы понаблюдать за воздушными боями над головой и поприветствовать пилотов союзников. Никто из нас не испытывал страха, хотя мы понимали, что сами можем угодить под бомбы. Для нас была разница между смертью от рук нацистов и случайной гибелью во время налета союзников. Тут и сомневаться не стоило.

Мы знали, что вернем себе достоинство.

Мы могли умереть от этих бомб, но мы хотели, чтобы нас освободили.

Наши общие спальни находились на верхних этажах складов, и мы видели самолетные огни и слышали шум моторов во время ночных налетов. Выглядывая наружу, хотя это нам и запрещалось, мы ждали ярких вспышек, следом за которыми падали бомбы.

Часто стража спасалась в убежищах, оставляя нас на верхних этажах, и в случае попадания бомбы в здание мы бы погибли. Иногда нас заталкивали в подвалы, выходившие на реку, так что мы стояли по колено в воде. Когда бомбы падали в реку или на корабли, что случалось часто, вода резко поднималась, и мы боялись, что утонем в этих подвалах. И крысы, прятавшиеся вместе с нами, боялись того же.

Ткань наших униформ была очень тонкой, пальто нам не выдавали, поэтому даже летом мы мерзли, особенно когда промокали. Одной женщине пришло в голову в подвалах снимать с себя всю одежду и, сгрудившись, сжимать ее своими телами, чтобы сохранить сухой. Я буквально падала с ног от усталости и желания спать, даже стоя в ледяной воде. Другие девушки сердились и щипали меня, чтобы не засыпала, иначе, свалившись, я увлекла бы всех за собой и мы бы вымокли, как и наша одежда. Некоторые погибали – либо от разлетавшейся шрапнели, либо унесенные потоком.

И все же мы были не в Освенциме. Каждой из нас выдали металлическую миску и ложку, и каждый день мы получали хлеб и настоящий суп, а не грязную водицу. Иногда еще и рыбу. По утрам мы разрезали свои порции хлеба, тридцать или пятьдесят граммов, на кусочки и раскладывали по карманам, чтобы подкрепляться понемногу в течение дня. Но часто я так мучилась голодом, что пожирала дневную порцию сразу, и мать бранила меня и говорила, что нужно проявлять терпение. А я не могла удержаться, хотя и не насыщалась этим куском хлеба. Иногда я была на грани безумия из-за голода и холодного северного ветра, а ведь еще не наступила зима.

Главой заботой немцев было сохранить нефтяной трубопровод и вывезти кирпичи и другие годные строительные материалы из завалов – для сооружения бомбоубежищ. По утрам нас поднимали и собирали у реки, куда приходили немцы – представители разных компаний, местных и международных: Blohm & Voss, Shell, Jung-Öl, Esso. Кому-то из них требовалось пять женщин на строительные работы, кому-то – десять, разгребать завалы и выносить из них кирпичи и прочее. В зависимости от нужд и каприза СС отбирали женщин помоложе или постарше. Куда попадешь, нельзя было предугадать. Мы с мамой старались держаться вместе. Мы боялись потерять друг друга. Иногда целая группа женщина исчезала: они попадали под бомбежку. Во время одного воздушного налета в октябре 1944 года погибло 150 узниц.

Сначала мы работали на трубопроводе: откапывали трубы, чтобы их починили, и опять закапывали. Этот крайне тяжелый труд назывался Geilenbergprogramm, и женщины СС из лагеря Равенсбрюк, обычно отвечавшие за нас, были самые жестокие из всех. Одни из них симпатизировали молодым женщинам, другие – зрелым, поэтому мы с мамой по очереди оказывались в уязвимом положении. Либо на нее кричали, что она «старая ведьма», либо на меня за то, что я «ни к чему не годная соплячка». В любом случае мы страдали.

Мама уставала еще больше, чем я, и все больше впадала в уныние. Оккупация продолжалась уже пять лет, а наше заключение – почти три года. Когда же придет конец страданиям? Погода только ухудшала наше состояние: то удушающий зной днем, то ледяной холод ночью. Вскоре СС стали называть маму Ома, то есть «бабуля», и оставлять ее в корпусе убираться, по доброте или из почтения к ее возрасту, на двадцать-тридцать лет больше, чем у остальных.

Мне тяжело было работать одной, без нее, но по крайней мере она избавлялась от изнурительного, часто просто скотского труда. В доки приходили корабли, и мы выстраивались в цепочку у каждого из них, передавая друг другу кирпичи и другие обломки. Работали без перчаток. Это окончательно повредило мне руки. Кожа у нас стиралась от бесконечной передачи кирпичей по цепочке, трескалась и кровоточила, мы терпели жуткую боль на этой изматывающей, нудной работе. Эсэсовцы заключали пари, какой корабль будет загружен первым, и подгоняли нас, обещая дополнительную порцию супа. Помню, однажды наша цепочка справилась первой, и нам действительно дали вкусный гороховый суп и хлеб к нему.

Мы не теряли чувства юмора, как ни странно, и все понимали, что надо как-то отвлекаться от тягот положения. Однажды старший офицер СС услышал непонятное шушуканье в нашей цепочке и послал разузнать, в чем дело. Ему доложили, что мы все шептали по-немецки: «Спасибо, герр доктор, пожалуйста, герр доктор», – в размеренном ритме передавая кирпичи. Это позволяло на чем-то сосредоточиться и не думать о больных, кровоточащих руках.

Я обычно присоединялась к одной и той же группке девушек, которым я читала стихи, пела арии, пересказывала сюжеты опер, точно так же как до этого детям в лагере. Так я защищала свое психическое здоровье – иначе я бы свихнулась.

Худшая работа из числа выпадавших мне называлась himmelfahrt, «вознесение», в месте, именовавшемся Нойграбен. Нужно было подниматься на огромные газометры высотой 120 метров и сметать с верхушек шрапнель. Никогда раньше я не поднималась так высоко. На узкой, хрупкой лестнице я страдала от головокружения, вызывавшего тошноту. Все боялись не устоять на ступеньках и упасть, как случилось с несколькими девушками: они разбились.

Пару раз я была уверена, что упаду, и застывала на полпути, не в состоянии двинуться ни вниз, ни вверх. Эсэсовцы внизу, направляя на меня дула, приказывали лезть дальше. Иногда я была почти готова на то, чтобы они меня застрелили, но мысль о матери, столько раз спасавшей мне жизнь, заставляла повиноваться.

Мне намного больше нравилось работать на твердой почве, однако как-то раз, когда я была в составе группы, выкапывавшей нефтяные трубы, я не заметила, что взяла лопату, перепачканную бензином. Через час работы ею я страшно вспотела и стерла рукой пот с лица и глаз. Тут же меня обожгла боль, и я почти ослепла, но охранники не позволили пойти умыться, и пришлось копать дальше, под палящим солнцем.

Ко времени возвращения в lagerhaus веки и кожа вокруг глаз покрылись маленькими волдырями. Я попросилась к нашему единственному врачу в надежде на то, что мне дадут день на выздоровление, и пришла к ней полуослепшая и к тому же крайне исхудалая. Едва взглянув, она сказала охраннику, отсылая меня жестом руки: «Не обращайте внимания, она все равно скоро умрет». Мама тем вечером помогла мне промыть глаза, но я по-прежнему испытывала в них жалящую боль, а на следующий день мне пришлось идти опять на солнцепек копать, почти ничего не видя и опасаясь совсем лишиться зрения.

Даже неделю спустя я все еще недостаточно хорошо видела. На утренней перекличке я стояла в переднем ряду, но не совсем вровень с другими, неспособная заметить это. У нас был наводивший страх старшина, lagerführer, по имени Шписс, он пришел в ярость и, схватив лопату, ударил меня ею сбоку по голове. Меня спасли от смерти очки, на которые пришлась основная сила удара. Они разбились, но я выжила и не потеряла зрения. Я стала лагерной «мусульманкой», очень тощей, почти слепой. Мама чувствовала себя плохо, но куда лучше моего.

Нам повезло, что человек, знакомый нам по Освенциму, приехал в Гамбург – Вилли, морской капитан, осужденный за саботаж. Он отбыл свой срок в лагере, но его тут же послали надзирать за узниками. Увидев, в каком я состоянии, и узнав, что у меня нет очков, он подыскал мне другую работу и принес нам немного хлеба и старую одежду. После этого мы долго не встречали его, но вспоминали с большой признательностью.

Наша трагедия заключалась в том, что мы ели меньше других, потому что принадлежали к тем глупым, странным, неуклюжим людям, которые толком не могут ничего своровать. Вполне естественно пытаться хоть как-то облегчить свою участь, и многие в лагере крали или ходили побираться к немцам. Иногда перепадало кое-что и нам – несколько картофельных очистков, подгнившие овощи. Мы с благодарностью съедали эту дрянь, так же как и корни травы, когда находили их. Что угодно, лишь бы чуть наполнить желудок.

Мать обладала смелостью и иногда пробовала утащить что-нибудь, но у нее не слишком получалось. Однажды нас послали доставить уголь на квартиру одного конторского служащего. Странно было оказаться в обстановке нормальной жизни. Мы уже годы не видели ничего подобного. Ни один из гамбургских обитателей не посмотрел в нашу сторону, для них мы были все равно что мертвые. И поэтому невидимые.

Мы принесли уголь куда велено, и, спускаясь с ним в кладовку, мать схватила большой кусок угля и спрятала под одеждой, но, поднимаясь обратно, поскользнулась и сломала ребро. После она очень страдала от боли. Но зато мы смогли сидеть ближе к огню, пока горел наш кусок угля.

Вся жизнь проходила у узниц в ожидании короткого перерыва на еду, когда можно хоть слегка унять голод и дать отдых ноющему телу. Странная вещь: нас «нанимали» у СС международные компании, владевшие складами и трубопроводами, эти компании официально и отвечали за обеспечение нас пищей и жильем. В зависимости от того, на какую компанию гнули спину, мы могли получить еду лучше, чем обычно, и нам даже иногда позволяли есть в столовых персонала. Когда такое случалось, очевидным было отвращение, которое мы внушали обыкновенным работникам.

Они его и не скрывали. Я спрашивала себя: интересно, кем они нас считают?

Однажды нас привели в красивую теплую столовую и раздали горячий суп. Продрогшая и голодная, я была готова накинуться на еду, но, едва войдя, я внезапно остановилась, резко преградив дорогу столь же измученным женщинам за моей спиной. Из громкоговорителей звучал Шопен. Впервые со времен Терезина я услышала классическую музыку. Ощущение было нестерпимым. Все мое счастье заключалось в такой музыке, но в Освенциме я вычеркнула ее из мыслей, чтобы не сойти с ума. Слышать ее опять – какое испытание! Я думала о том, что кто-то во внешнем, нормальном мире играет Шопена, а я полностью отрезана от музыки, и меня убивало то, что я не могла играть ее и, возможно, никогда больше уже не услышу.

Потеряв сознание, я упала на пол. Гражданский прораб помог маме поднять меня и отнес в свою контору, где постарался привести в чувство. Он был добр и попытался напоить водой. Смотря на мое лицо, он изумился: «Выглядит как человек!» Затем сказал, что я похожа на его дочь и даже на маленькую Мадонну: «Она же просто человеческое дитя!»

Под гипнозом нацистской пропаганды немцы, вроде этого прораба, считали евреев и иных врагов Рейха не чем иным, как скотом. Они полагали, что мы недочеловеки. Именно об этом писал Фрейд: индивид в толпе ведет себя иначе, чем ему свойственно. Психология массы, толпы такова, что в подобии гипнотического сомнамбулизма люди делают все, что им говорят. Вот нормальный человек с нормальной семьей, он живет в обычном доме, каждый будний день ходит на работу – рядом с существами, которых он не считает людьми.

* * *

НАС НЕСКОЛЬКО раз перевозили из одной части лагерной системы Нойенгамме в другую, основной территорией которой была старая фабрика кирпича. В целом свыше 50 000 заключенных умерли под контролем Нойенгамме, многие из них были убиты эсэсовцами или находились на кораблях, потопленных союзниками. Суровой зимой последнего года войны от недоедания и холода каждый месяц умирало в среднем две тысячи человек.

В одном таком лагере нас разместили рядом с мужским корпусом, где большинство заключенных составляли военнопленные, чехи в том числе, и мы переговаривались с ними через колючую проволоку. Одна из моих подруг в итоге вышла замуж за человека, которого встретила там.

Некоторые девушки ходили на тайные свидания с французскими и итальянскими военнопленными, чтобы заработать добавочный хлеб, – за несколько минут секса им давали по целой буханке. Мои подруги видели, до какого отчаяния меня доводит голод, они предложили мне сделать то же самое и взялись устроить свидание.

Я все еще оставалась девственной и не могла решиться, но голод пересилил и я согласилась. Выбравшись тайком, так что мать не узнала, я пошла с подругой в какую-то комнатенку, где меня ждал итальянский военнопленный, но, едва взглянув на его улыбающееся лицо, я запаниковала и убежала. Я не могла заставить себя. И никогда не призналась маме.

Когда с приходом зимы холода усилились, справляться с работой стало намного труднее. В отличие от барака в Освенциме, наш корпус здесь хотя бы отапливался, но северный ветер истязал нас. Мои пальцы покрылись волдырями и почернели, сначала на руках, потом на ногах. После стольких лет голода и тяжелого труда с недостаточным питанием от нас всех остались кожа да кости.

Нам с мамой не только не удавалось воровать еду, мы еще и никогда не получали посылок от Красного Креста, друзей или родственников. Мы их не получали в Освенциме. После войны люди утверждали, что отправляли нам посылки, но, поскольку Ружичка – цыганское имя, посылки попадали к цыганам. В Гамбурге многие заключенные получали от кого-то салями, сыр или небольшие кексы, и тогда они брезговали несъедобным сухим лагерным хлебом и устраивали маленькое пиршество. Я нашла простой способ добывать хлеб, от которого сами они тогда воротили нос.

Со времен своего лучезарного детства я сохранила богатый репертуар песен, и у меня был неплохой голос. Я потом всегда говорила молодежи: поход на концерт или в театр, выученное стихотворение, прочтенная книга сегодня, по- твоему, лишь забава, но на самом деле это вроде капитала на банковском счете. Каждое стихотворение, каждая опера, которую ты способен воспроизвести в воображении, превращаются в средство спасения, когда реальность становится невыносимой. Те, у кого нет подобных накоплений, – беднейшие из бедных.

Самой большой популярностью в Гамбурге пользовались песни, которые исполняли чешские актеры Восковец и Верих в своем хорошо известном политическом кабаре. Когда приходили посылки от Красного Креста или от кого-то еще, я бежала к их счастливым адресатам и пела им в обмен на хлеб или суп, которыми они пренебрегали, имея деликатесы. Это стало для меня величайшим уроком. Из такого опыта я вынесла подлинное понимание политики. Я открыла то, чего не понимают многие даже сегодня: неважно, насколько ты беден. Если общество, в котором ты существуешь, благоденствует, всегда есть способ и самому улучшить свои обстоятельства, потому что богатые обязательно обойдутся без чего-то, что не имеет для них цены и что можешь заполучить ты.

Это примитивная социальная политика, и она работает только в благополучном обществе, потому что в бедном – безразлично какого рода коммунизм там построен – бедны все и беднейшим ничего не перепадает. Мы с мамой были настоящим пролетариатом лагерей, так что я научилась не только основам политэкономии, но и смирению и мудрости.

Песни Восковец и Вериха спасли нам жизнь в ту зиму, но и доставили неприятности в Рождество 1944 года. Еще одна составляющая немецкой извращенности в том, что они били нас, морили голодом, заставляли работать, как скот, но на Рождество поставили елку и дали побольше еды. Может быть, они поступили так, понимая, что вот-вот придут союзники. Или таким образом хотели почувствовать себя хорошими христианами. Мы редко знали, какое число на календаре, но о Рождестве – всегда.

В тот день за нами надзирали две охранницы СС из Равенсбрюка. Нам позволили закончить работу чуть пораньше и повели в наше жилище. Тогда-то я и запела песню Восковца и Вериха Zalezí na nás — «Все зависит от нас». Смысл песни – мы ничего не имеем против Рождества и ничего не имеем против наших цепей, потому что наши головы еще на наших плечах, а свобода – в нашем сознании. К несчастью, одна из охранниц была полька, понимавшая по-чешски. Когда мы пришли в нашу тогдашнюю хижину, она отвела меня в сторону и избила кулаками до полусмерти. От этого худшего Рождества в моей жизни я поправлялась несколько дней.

Ее звали Эвой Марией Горецкой, и она была тем человеком из числа нацистов, кого я больше всего боялась встретить после войны. Я так и не забыла ее имени.

Воздушные налеты учащались, они заставали нас на улице. Некоторые из девушек погибли на работах в индустриальных зонах, которые были целью союзников. Я очень боялась, что меня пошлют отдельно от матери, потому что извелась бы от страха за нее. То, что мы не разлучались во всех этих испытаниях, удерживало на плаву нас обеих. Несомненно, мама выжила благодаря мне, а я – благодаря ей и еще потому, что безумно хотела жить. Женщин в лагерях выжило больше, чем мужчин, потому что мужчины в некоторых отношениях оказались слабее: главным принципом для них была гордость, а ее страшно ранило заточение. Женщина – существо более практичное, и ей легче перетерпеть несчастья, живя от минуты к минуте, от часа к часу, к тому же она не так зависит от принципов.

В лагерях мы научились делать простейшие вещи, получать удовольствие от лишней корки хлеба, от нового вида супа, от теплого уголка, недоступного ветру. Если одна из нас за весь день не получала ни удара от охраны, если могла утащить ломтик хлеба или ей доставалась порция супа получше, с куском картофеля, это давало такое же чувство удовлетворения, какое другой человек испытывает от удачи в любовных в делах, или когда крупно повезло, или случился выигрыш в лотерею. Нельзя жить без некоторого количества удовлетворенности даже в самых диких условиях.

Так маленькие радости начинают делать жизнь почти обыденной: можно влюбиться, завести дружка, хотя тебя в любой момент могли отправить с транспортом в лагерь смерти. Читаешь стихи, поешь, живешь. Иначе впадешь в отчаяние и заболеешь болезнью Освенцима, недугом узника с мертвым взглядом. Это происходит, когда больше не испытываешь никакого удовлетворения от жизни, и те, кто не побывал там, не понимают именно этой стороны дела.

Мне чувство удовлетворения приносило то, что каждый вечер я была рядом с матерью и думала о том, что вот еще один день она уцелела. Настоящее везение, что ее отправили на работы, а не в газовую камеру, и что нам как-то удалось остаться вместе с самого начала мытарств. Все переменилось за одни ужасные сутки, 27 января 1945 года, когда мне исполнилось восемнадцать.

Согласно лагерным правилам, каждая узница получала в свой день рождения дополнительную порцию хлеба. Такой роскоши стоило ожидать, и я с нетерпением считала дни. Правило не действовало, если дата совпадала с переездом из лагеря в лагерь. Это и произошло в то утро. Нас внезапно забрали на цементный завод Тифштак, где нам предстояло таскать огромные мешки с цементом.

Нас с матерью посадили на разные грузовики, и, хотя я и расстроилась из-за временного расставания, я глупо была уверена в том, что встречу ее в месте назначения. Но там, куда меня привезли, ее не оказалось. Я разволновалась и, рискуя быть поколоченной, спрашивала у охраны, где она. Мне сказали, что ее отправили в другой лагерь, Оксенцоль, убираться и готовить кофе. Но не сказали, где это, и я не знала, куда пошлют меня саму. Я проплакала всю ночь, не смыкая глаз. Меня мучил страх, что я больше не увижу ее, и переполняло отчаяние.

На следующее утро я стояла, дрожа и всхлипывая, на перекличке вместе с другими девушками и подняла глаза, только когда показался грузовик, с которого выгрузился десяток женщин – и среди них моя мать. Я побежала навстречу ей.

Я смотрела на нее не отрываясь и не могла ни говорить, ни шевельнуться. Я едва верила, что она передо мной. Мы обнялись, мы обе плакали и страшно радовались. Лучшего подарка на день рожденья я не получала никогда. Прижимаясь к ней, я думала о том, что мы столь легко могли лишиться друг друга навсегда.

Завод Тифштак был вреден для моих легких. У меня открылся ужасный кашель от цементной пыли. Опасаясь, что разовьется болезнь, которая меня прикончит, я пыталась попасть на работу в группу, направленную куда-нибудь еще, надеясь, что и мать возьмут вместе со мной. Однажды нас послали вдвоем на постройку дома в гамбургском предместье. Когда мы очутились там, гражданские начальники быстро поняли, что у нас нет никаких строительных навыков, и приказали носить кирпичи.

Сирены, оповещавшие о воздушном налете, неожиданно раздались еще утром, над нами проносились самолеты, и многие девушки и мужчины-начальники побежали в недостроенный дом, как в укрытие. Когда обрушились бомбы, я заметила крохотный сарай посреди строительной площадки, и мы с мамой устремились в него. Изнутри я наблюдала в окошко за тем, что происходит. Маленький красный огонек опускался к земле за нашим сарайчиком, указывая, что следующая бомба упадет сюда. Была последовательность: сначала зеленый огонек, потом красный, потом бомба. Словно на рождественской елке.

Я схватила маму, повалила ее на пол и легла сверху, прежде чем нас оглушил и покрыл пылью взрыв. Когда мы поднялись на ноги и, шатаясь, со звоном в ушах, вышли наружу, было темно, как ночью, от заполнявшего все дыма. Недостроенный дом лежал в руинах, и большинство тех, кто прятался в нем, погибли.

В январе и феврале нас посылали в лес, в место под названием Хитфельд, рыть траншеи, куда потом ставили немецкие танки, а мы сверху клали на них торф и ветки. Танки должны были дожидаться британских солдат. Труд был чудовищно тяжелым, земля глубоко промерзла в ту зиму, одну из самых суровых в истории Европы. К тому времени уже слышались артиллерийские залпы на юге, в направлении Ганновера, и хотя мы и боялись, но пальба внушала нам надежду, что война скоро кончится.

Изнуренная и окоченевшая, я села в снег на минуту, чтобы отдышаться. Посмотрев под ноги, я впервые заметила, что снег начинает таять. Я подняла голову, услышала птичье пенье и почувствовала дыхание приближающейся весны, несущей обновления жизни и новую надежду.

Именно надежда позволила нам продержаться так долго. Мы надеялись в Пльзене, что немцы не вторгнутся в Чехословакию, а когда это случилось – что наши союзники придут к нам на выручку.

Потом мы надеялись, что останемся дома и не попадем в гетто или лагерь, в отличие от столь многих. Мы надеялись в Терезине, что нас не отошлют в место, подобное Освенциму. Потом в Освенциме – что не угодим в газовые камеры.

Когда слышали канонаду и видели самолеты над Гамбургом, мы надеялись, что война скоро завершится.

Надежда, как всегда, обманула нас. Примерно через неделю после того, как, сидя в снегу, я ощутила ее проблеск, нас с мамой грубо разбудили вместе с остальными женщинами и посадили в грузовики. Как и мы, немцы понимали, что войне конец, и меньше всего на свете им хотелось оставлять какое-либо свидетельство о своих преступлениях.

В третью неделю февраля 1945 года нас опять затолкали в вагоны для скота и отвезли на сто двадцать километров к югу в самый, как выяснилось, худший немецкий концлагерь.

Если Освенцим был Адом, то это – Нижним Адом. Самым дном преисподней.

Берген-Бельзен.

11. Индржихув Градец, Чехословакия, 1968

НОЧЬ, КОГДА советская армия вторглась в Чехословакию, навеки запечатлелась в моей памяти – 20 августа 1968 года.

Лето прошло чудесно, и вчера я въехала в комнату, которую сняла у знакомых в городке Южной Богемии, где выступала на музыкальном фестивале. Виктор трудился над новым сочинением в доме своей семьи в Индржихуве Градеце, но приехал оттуда составить мне компанию.

Утром он проснулся с такой дикой зубной болью, что решил ехать в Прагу к дантисту. Я предложила составить ему компанию, но через километр передумала: «Извини, Виктор, мне нужно поработать. По-моему, я должна вернуться и поиграть перед завтрашним концертом».

Он отвез меня домой и отправился в Прагу один. Я играла весь день, как и планировала, а потом пошла погулять. Погода стояла чудесная. Я повстречала женщину, которая работала редактором на Чешском радио и которую я знала благодаря Виктору. Она сообщила, что только теперь начался ее летний отпуск, потому что на советско-словацкой границе проходили важные переговоры между советским лидером Леонидом Брежневым и нашим новым первым секретарем партии Александром Дубчеком. Целью переговоров было уладить разногласия по программе либерализации, начатой Дубчеком и известной как «Пражская весна».

– Вроде прошло хорошо, – сказала радиоредактор, – и теперь, когда все утряслось, я смогла вырваться отдохнуть.

На душе у нее было легко, и у меня тоже. После избрания Дубчека в январе политический климат полностью изменился. Мы представить себе не могли, что реальны такие радикальные реформы, названные «социализмом с человеческим лицом». Он отменил цензуру, ослабил ограничения на выезд, на свободу слова. Теоретически это означало, что мы можем путешествовать за рубеж и свободно говорить о государстве все, что заблагорассудится, хотя после стольких лет репрессий мало кто решался.

Я испытывала эйфорию, в отличие от Виктора, с самого начала скептически отнесшегося к переменам. А на мой взгляд, они были естественны, и я впрямь поверила в социализм с человеческим лицом. Он сомневался.

Фестиваль «Пражская весна» усилил мои радостные ожидания. Особенно запомнился он благодаря приезду в Прагу мировой знаменитости – пианиста Артура Рубинштейна. Он исполнил фортепианный концерт Брамса в си мажоре с Чешским филармоническим оркестром и на следующий день, неожиданно, еще и Шопена. После выступления я познакомилась с ним, он был полон энергии, очень общителен – еврейский беженец из Польши, он говорил как минимум на пяти языках.

Этот странный период в нашей истории начался вскоре после кубинского кризиса, когда Хрущев и Кеннеди столкнулись лбами. В мире достигла пика и еще продолжала расти напряженность холодной войны. По всей нашей стране волной прошло ощущение, что коммунистическая диктатура Москвы вдруг стала невыносимой. Возмущение возникло в культурно-артистической среде, особенно на Конгрессе писателей, потребовавших меньше цензуры и больше свободы. Так шли дела до 1967 года, когда президента Новотны вынудили уйти в отставку и власть попала в «надежные руки» Дубчека, остававшегося загадкой.

Дубчек, коммунист с детства, эмигрировал в какой-то момент жизни с семьей в СССР, но оказался мягким и справедливым человеком и стал кумиром революционного движения 1968 года. Его попытка реформ в Чехословакии была очень необычной и еще и наивной. Иногда он заходил слишком далеко. Я испытывала оптимизм, я хотела верить, что возможен третий путь между социализмом и капитализмом, но Виктор, как всегда реалистичный, всерьез не рассчитывал на такую возможность.

Советское руководство, считавшее Дубчека своим, было в шоке от предложенных им реформ. Из Москвы с тревогой следили за его действиями, подозревая, что они имеют антисоциалистический характер. Выразив обеспокоенность и пытаясь замедлить реализацию реформ, советские правители настояли на встрече с их генсеком, которая продолжалась несколько дней. Когда Дубчек вернулся, он улыбался и было похоже, что переговоры прошли успешно. Мы надеялись, что Кремль оставит его в покое. Я уже приняла приглашение на гастроли в Австралию вместе с Йозефом Суком и на выступления в Брюсселе, Вене и Западном Берлине, и мы с Виктором обсуждали, куда нам отправиться вдвоем – если позволят.

ВЕЧЕРОМ 20 АВГУСТА 1968 года я рано легла, планируя спать долго, что случалось нечасто и только когда рядом не было Виктора. Рано утром хозяйка, госпожа Краусова, разбудила меня громким стуком в дверь.

– Госпожа Ружичкова, просыпайтесь! Вставайте и послушайте радио. Мы даже не знаем, реальность или радиопостановка. Госпожа Ружичкова, нас завоевывают русские!

Я натянула какую-то одежду и побежала вниз слушать новости. Советские войска, при поддержке тысяч солдат из стран Варшавского договора, вторглись ночью в Чехословакию. У меня земля ушла из-под ног, и я вынуждена была сесть.

Ведущий сообщил, что на улицах Праги советские танки – и все, что пришло мне в голову, это Виктор и моя мать, оба находившиеся там. Я вспомнила, что раньше в этом году меня пригласили немцы на съемки документального фильма о Пражской весне, чтобы я сыграла одно из сочинений Виктора для клавесина перед Гранд-отелем «Прага» на Староместской площади. Однако пошел сильный дождь. На следующий день – опять. Наконец киношники свернулись, сказав: «Мы вернемся в сентябре, когда погода наладится».

– Да, погода наладится, – согласился с ними Виктор. – Только вокруг будут советские танки.

Кинематографисты были ошеломлены.

– Что вы такое говорите? Это ужасно.

– Вот увидите, – ответил Виктор.

Он всегда хорошо чувствовал ситуацию и не верил, что СССР позволит Дубчеку провести реформы.

Команда немецких кинематографистов так и не вернулась.

С нетерпением ожидая известий от Виктора и мамы, я выехала из снятой комнаты и отправилась в дом свекра в Индржихуве Градеце. Там тоже не было телефона, но зато собралась вся семья и ждали, что Виктор как-то даст знать о себе.

Мы пили крепкий кофе, курили, слушали радио и смотрели телевизор со слезами на глазах. Слишком мало было нам известно, и мы опасались худшего. Я и впрямь очень страдала тогда, потому что наивно полагала, что условия жизни улучшатся. Я не ожидала такого исхода. Вскоре после оккупации Чехословакии Кремль заявил, что войска Варшавского договора «введены, чтобы помочь братскому народу». Чешское руководство призывало население к спокойствию, а наши солдаты получили приказ оставаться в казармах.

Пока радиостанцию не взяли приступом, при котором погибли двадцать два человека, вещание продолжалось. Нам сообщали, что тысячи демонстрантов вышли на улицы, что машины и автобусы используются как баррикады, некоторые подожжены. Мы оставались в курсе событий в стране, переключая приемник с «Голоса Америки» на «Радио Свободная Европа». Они передавали, что Дубчек и его министры в окружении оккупационных войск и что людей хватают за то, что они «контрреволюционеры».

Я вся дрожала. Что это значит? Мы с Виктором оба входили в худсовет нашего профсоюза как беспартийные. Это считается за контрреволюционность? Где он? Что с ним?

Трудно описать гнетущее чувство в те первые дни оккупации. Дубчека и его сторонников самолетом увезли в Москву, и мы боялись, что они не вернутся обратно. Опять казалось, что никогда не побеждает правда – только грубая сила. Я не могла поверить, что возможен другой такой режим, как нацистский – такой же жестокий, глупый и антисемитский. Разве это могло быть правдой?

За два дня мы не получили никаких известий от любимых. Я вышла из дому подышать свежим воздухом и купить кое-какие продукты, пока они доступны. И кого же я встретила в этом захолустье, как не свою мать? Она только что приехала из Праги вместе с Виктором, умудрившимся где-то заправить машину и поспешившим в Южную Богемию.

– Мы приехали сразу, как только смогли, – рассказала мама. – Пришлось объезжать сотни танков. И заяц какое-то время бежал рядом с машиной, словно тоже спасался.

Было огромным облегчением, что мы опять встретились. Моя семидесятидвухлетняя мать рассказала еще, что препиралась на улице с солдатами.

– Что вы здесь делаете? – спрашивала она. – Вы хоть знаете, куда вас послали?

Несколько молодых парней в смущении признались, что им даже не говорили, что они в Чехословакии. Они думали, что вторглись в Германию или Австрию, потому что Советский Союз объявил войну. Мама сказала им:

– Мы безоружны. Мы ваши братья и сестры, а не враги. Возвращайтесь домой.

Тысячи чехов протестовали на улицах, оскорбляли солдат и бросали в них ручные снаряды. Они замазывали названия улиц, чтобы сбить завоевателей с толку, и рисовали свастики на танках. Людям советовали надевать одежду в несколько слоев, чтобы уменьшить вред от полицейских побоев. Виктор поехал на радиостанцию, где работал. Он обнаружил там панику, и, когда находился у себя в кабинете, русские высадили дверь и ворвались. Ему повезло, что его не арестовали, а то и хуже. Только обыскав все здание, военные поняли, что трансляции в прямом эфире ведутся из какого-то другого, секретного места. Кроме того, несколько нелегальных радиостанций подхватили вещание о происходившем.

События потрясли и Виктора, и маму, они понимали, что надо выбираться из Праги. Мама постоянно твердила, что не помнит, выключила ли она газ, – настолько спешно они покидали квартиру.

Все мы пребывали в страхе и смятении, поэтому стук в дверь, раздавшийся в нашей деревенской глуши, заставил всех подскочить. Но это были не русские солдаты и не тайная полиция. Мэр маленького городка пришел проведать нас.

– Мне кажется, вам угрожает опасность. Не вам самому, Виктор, а Зузане, ведь она все время ездит на Запад. Нам бы хотелось спрятать вас. В городе есть бункер времен Второй мировой. Вы можете укрыться там, а мы будем приносить вам еду, пока опасность не минует.

В это страшное время люди охотно поддерживали друг друга. Нас всех объединял гнев на Советский Союз, Венгрию, Польшу, Болгарию и ГДР – страны, направившие не меньше 250 000 солдат на нашу территорию. Мы поблагодарили мэра за предложение, но уповали на то, что нам не придется им воспользоваться.

Через четыре дня с начала вторжения я села на первый автобус, отправившийся в Прагу, чтобы убедиться, что все в порядке с нашей квартирой. Перед отъездом мне надавали много советов и поручений. Виктор хотел, чтобы я обзвонила друзей и разузнала, дома ли они, взяты ли тайной полицией или бежали на Запад. Мама просила привезти дорогие для нас фотографии, еду и одежду. А в Праге на каждом углу стояли танки и советские солдаты, рядом со сгоревшими автомобилями и трамваями. Обстановка была ужасной.

Газ мама выключить не забыла. Я сразу же зажгла везде свет, чтобы любой проходящий под окнами видел, что я дома. Целый день я звонила знакомым, начиная с Йозефа Сука и заканчивая Карелом Анчерлом, но никого не застала. Или они просто не хотели отвечать.

Но мне все же удалось связаться кое с кем из друзей, живших на другом конце города. Узнав, что я приехала, они немедленно вызвались прийти ко мне, невзирая на комендантский час с семи вечера. На следующее утро раздался звонок, и я с испугом сняла трубку. Это была продюсер с ABC, Австралийской радиовещательной станции, она хотела получить подтверждение, что я приеду через два дня в Западный Берлин на интервью, посвященное моим гастролям в Австралии.

– Вы не читаете газет? – с недоверием спросила я.

– Нет, а что?

– Тогда советую вам все же почитать. – Я повесила трубку, понимая, что русские наверняка прослушивают меня.

Но потом телефон зазвонил опять, на проводе была Маргот Фогль, жена моего троюродного брата, из Лондона. Она постаралась говорить осторожно.

– Ты ведь собираешься в Лондон на гастроли, которые у тебя планировались? – загадочно спросила она. – Привози Виктора с собой. Мы будем дома и накормим вас.

Я поняла, что она предлагает мне пристанище на случай побега, поблагодарила ее и сказала:

– Нет, гастроли отменены, я не приеду, Маргот, и Виктор тоже не приедет.

Маргот перезвонила через полчаса.

– Я попыталась дозвониться сразу, едва повесила трубку, но меня соединили с девушкой с почты, которая уверяла, что тебя нет дома. Я объяснила ей, что она ошибается, ведь я только что говорила с тобой. Девушка ответила: «Да, госпожа Ружичкова дома, и там и намерена остаться».

НАХОДЯСЬ В ПРАГЕ, я непрестанно нервничала – люди продолжали протестовать и писать на стенах: «Иван, иди домой!», и русские могли пресечь сообщение между регионами, чтобы легче было подавить недовольство.

Случись такое, я оказалась бы в ловушке в Праге, а Виктор и моя мать застряли бы в деревне. Поэтому я поспешила вернуться к ним. Мама, как когда-то, позаботилась о том, чтобы мы были в безопасности, сытые и в тепле, если разразится новая война. Она вместе с семьей Виктора делала запасы.

Мы жили в подвешенном состоянии. Вот-вот должен состояться мой концерт в Брюсселе, а с Йозефом Суком надо ехать в Вену и затем в Австралию, если нам все еще не запрещено покидать страну. Все самые знаменитые чешские исполнители находились на гастролях летом 1968 года, и многие из них предпочли не возвращаться.

Мы же пребывали в полной беспомощности, отрезанные от мира железным занавесом. Я помню, что к нам пришел Йозеф Сук в совершенном унынии. Он никогда не расставался с чудесной скрипкой Страдивари, временно выданной ему государством, и на нашей первой репетиции после оккупации, он вынул ее из футляра и положил обратно со словами: «Не вижу больше в этом смысла».

Нам всем было страшно, мы отчаивались, не имея точных сведений. Подпольные радиостанции сообщали, что арестованы известные политики и деятели искусства. Потом мы слышали, что соседи снимали с домов карточки с их именами, чтобы русские не узнали, где они живут. Выяснилось, что задерживали только политически активных лиц, поэтому мы надеялись, что нас, может быть, не тронут.

Настоящей контрреволюции, на которую мы надеялись, не произошло, несмотря на то что в других странах оккупация вызвала ярость. После первых слабых волн протеста, когда сжигали советские флаги, а несколько человек прилюдно покончили с собой, население смирилось и впало в апатию. Они думали, что Дубчек и Брежнев придут к компромиссу, но никакой сделки заключить не удалось. Русские объясняли, что у них не было иного выбора, кроме как применить политику «сильной руки», как они выражались. Чешским лидерам угрожало заточение, если они не подпишут протокол согласия на свертывание реформ. Дубчек и большинство его министров подписали. Вернувшись в страну, он просил воздерживаться от насилия, которое назвал «несчастьем».

Пражская весна закончилась.

Мы были сломлены.

Несмотря на шутку Виктора, мы не ожидали, что все и впрямь примет такой оборот, и находились в состоянии шока. Все, на что мы еще надеялись, так это на то, что Дубчек останется у власти и найдет какой-нибудь выход, но и этого не случилось. Он ушел в отставку, его исключили из партии, и он закончил тем, что работал лесником. Его место занял Густав Гусак, который занялся так называемой нормализацией.

Последовал шквал чисток и исключений из партии, а все мы должны были подписать заявление о том, что были под влиянием западной пропаганды введены в заблуждение насчет Пражской весны. И надо было рассказать, какие уроки мы вынесли из кризиса 1968 года.

Какие уроки? Да, мы кое-чему научились.

Мы научились не надеяться.

В СЕНТЯБРЕ 1968 года еще не заперли границу, около 30 000 чехов уехали, и мы провели немало часов, раздумывая об эмиграции, и целую ночь до зари обсуждали это с Йозефом Суком.

У нас оставался выбор. Австралийские гастроли отменились, но мне пока позволялось сыграть в Вене и Брюсселе. В то время у меня был еще один постоянный напарник-музыкант, блистательный виолончелист Янош Старкер, с которым мы много раз выступали. И с ним, как с Суком, мы играли и обнаружили алхимическое слияние между нами. И решили, что мы дуэт. И давали концерты по всему миру. У нас возникла по-настоящему близкая дружба, и Старкер тоже попросил Виктора написать что-нибудь для него.

Старкер занимал видное положение в Музыкальной школе Джейкобса при Блумингтонском университете в Индиане. В 1968 году он приехал в Прагу и предложил должность там и мне, если мы решим эмигрировать. Он брался обеспечить приглашение выступить в университете и в Метрополитен-музее в Нью-Йорке. Я могла бы взять туда маму, чтобы она поселилась у своей сестры Эльзы в Нью-Йорке, а сама уехать в Индиану и стать там профессором. У Виктора тоже было будущее в Америке: один друг собирался дать ему работу в Университете Вассара в штате Нью-Йорк.

Мы с Йозефом сошлись на том, что по крайней мере надо поехать в Вену и сыграть сонату для скрипки и клавесина, написанную Виктором специально для нас. Ее премьера состоялась в Рудольфинуме в этом году, и она пользовалась успехом во всем мире, в особенности в Нью-Йорке. Йозеф первым отправился в Вену со своей женой, и мы договорились: если что-то стрясется, например арестуют наших друзей или ситуация в стране еще ухудшится, он пошлет телеграмму о том, что концерт отменен. По этому сигналу я тоже поеду в Вену. Мы надеялись, что власти проявят снисходительность и позволят покинуть страну, и тогда у нас в Вене будет время решить, как поступить.

Я поддерживала связь с Хуго Ленком, человеком, принявшим бразды правления детским корпусом в Освенциме после смерти Фреди. Он изменил имя на Павел Ледек и, побыв некоторое время директором «Прагоконцерта», эмигрировал в Австрию и тоже предлагал нам помощь, но в итоге она не понадобилась. Мы с Суком исполнили сонату перед почти пустым залом и вернулись.

Наше затруднение походило на дилемму моего отца в 1939 году. Подобно ему мы остро чувствовали, что должны остаться со своим народом в Чехословакии. Уезжать из страны казалось не слишком мужественным, даже если это бегство из удушающей атмосферы. Другим аргументом было то, что я-то перенесу эмиграцию, а вот Виктор зачахнет без своей деревенской обстановки и без родного языка. Он навсегда останется там чужаком. Он выдержит максимум год, но полная невозможность вернуться, расставание навсегда с родным домом, со своей страной – для него это было бы слишком. Природа Южной Богемии служила для Виктора источником вдохновения. Он бы истосковался по дому. Так же обстояло дело и с не меньшим патриотом Суком.

Дирижер Карел Анчерл эмигрировал почти сразу же. Он потерял в Освенциме первую жену и сына и не хотел рисковать еще и новой семьей, ведь опять появились признаки антисемитизма, с самого начала оккупации. Я помню, что встретила знакомого из ЦК Коммунистической партии, он был ошарашен, увидев меня, и воскликнул: «Ты все еще здесь, Зузана? Как еврейке, тебе опасно тут оставаться!»

Карел Анчерл действительно боялся повторения всех ужасов. У него был летний дом недалеко от нас в Южной Богемии, и мы поехали навестить его. Он поделился с нами своими мыслями. Вскоре он увез жену и двух сыновей в Канаду, где стал главным дирижером Симфонического оркестра Торонто. Мы тайно переписывались. Он возвращался всего один раз, в 1969 году, на ежегодный музыкальный фестиваль «Пражская весна» – тогда он еще мог остаться на родине. Чешская филармония очень тепло приветствовала его, но он уехал.

Мы не эмигрировали, хотя в гнетущих условиях страстно мечтали о свободе. Многих видных людей сажали в тюрьму, изгоняли. За всеми нами следили, нас подслушивали. Власти знали, с кем мы дружим и соответствует ли наше поведение новым законам, налагавшим все больше ограничений.

Виктор пребывал в глубочайшей депрессии, но он великолепно умел выражать себя, он мог бы стать писателем. Он продолжал сочинять музыку и в этот период создал очень многое, для разных инструментов. Особенно ярко он выразил свое состояние в небольшом числе сонат и в жгучей «Третьей симфонии», опус 33, написанной в 1970 года как отклик на события эпохи. Вскоре после этого он ушел с Пражского радио и посвятил себя целиком музыке.

Надежда – а в нас все же теплилась какая-то надежда – опять обманула нас. Те, кто помнил времена республики Масарика, надеялись, вопреки здравому смыслу, что они вернутся.

Но вместо этого начался период, не сталинистский, но не менее жестокий, просто с более уточненными методами пыток.

Наши любимые использовались как заложники и разменная монета. Нам давали понять: исполняй что скажут, или твои дети не смогут учиться, супруг или супруга лишатся работы учителя, врача или в университете, а твоей матери или твоему отцу откажут в необходимом клиническом лечении. Власти всегда целились в наших самых дорогих и любимых людей.

В ресторане ни о чем нельзя было открыто говорить. Повсюду прятались жучки. Если группа из четырех или более студентов собиралась в коридоре Академии или в трамвае, обязательно появлялся кто-то, кто заставлял их разойтись, подозревая в подрывной деятельности. Людей подстрекали следить друг за другом и писать доносы. За малейшие огрехи в поведении гражданам выматывали душу, их беспощадно преследовали. У многих писателей и музыкантов отобрали собственность. Новые книги едва выходили в ту эпоху.

При режиме «нормализации» мы все жили под угрозой. Если человеку не платили в иностранной валюте, как мне, он не мог продвинуться дальше определенного уровня в карьере. Если он не состоял в коммунистической партии, ему было не достичь достойного положения на работе и в общественной жизни. Один друг Виктора, Карел Матушек, интересовался местной политикой, но со всеми дарованиями ничего не добился при коммунистах. Он мог бы еще тогда стать мэром, сенатором, ведь потом у него прекрасно складывались дела. После революции его назначили мэром своего города, переизбирался трижды. Та же история с Иваной, учительницей, преподававший грамоту, которую мы знали. Она работала потрясающе, ей следовало учить более взрослых детей в гимназии, а не только самых маленьких. Так и Виктор не мог стать директором радиостанции, а я – преподавать игру на клавесине. Все мы упустили лучшие годы и не дали обществу то лучшее, что оно могло бы получить от нас.

Такого рода гнет длился годами, как не исчезал и страх войны, которая, казалось, приближается. После оккупации по Праге ходила шутка, прекрасно отражавшая соль ситуации: «Не бейся головой об стену, ты можешь расшатать ее, и кирпич убьет заключенного в соседней камере». Смысл в том, что на каждое действие есть противодействие, и, если делаешь что-то противозаконное, это отрицательно скажется на твоих близких.

Особенно остро я чувствовала тяжесть гнета, когда выезжала из страны – а мне это по-прежнему разрешалось, потому что государство еще с большей алчностью, чем раньше, относилось к иностранной валюте, которую я зарабатывала. Меня посылали прямо-таки на сотни конкурсов как члена жюри и на множество концертов как исполнителя. Я заполняла длинные анкеты о том, куда я ходила, с кем встречалась, кому писала. В шестидесятых меня пригласили в Королевскую академию в Лондон, прочесть лекцию о баховских кантатах, и сразу по ее завершении ко мне подошел учащийся и предложил выпить стаканчик вина. Я едва не расплакалась, подумав, что чешские студенты никогда не смогут вот так собраться или пригласить иностранного лектора поговорить за бокалом.

В другой раз меня вызвал секретарь, важный партиец, и попросил передать одному профессору, с которым я дружила, что они знают про его политические остроты: «Скажите, чтобы он это прекратил».

Но жизнь, как всегда, продолжалась, и мы с Виктором работали, преподавали, играли музыку. В августе 1969 года я вела международный курс по трактовке барочной музыки вместе с профессором Иржи Рейнбергером. Мы говорили об арфах и органах, музыканты из девяти стран ходили на лекции, а в следующем году мы посвятили занятия кларнетам и фаготу.

Однажды в Академии я встретила К.П.С., Карела Садло – моего бывшего преподавателя по камерной музыке, и он сказал, что мне должны дать государственную премию как «заслуженному артисту» за мой вклад в культуру Чехословакии. Виктор уже получил такую в предыдущем году. На губах Садло играла странная улыбка, когда он спросил, что бы я хотела сыграть на церемонии награждения.

Это задело меня, и я ответила:

– Знаете, в настоящее время я бы не хотела получать никаких премий.

Он прекрасно понял меня, но неделю спустя мне попалась на глаза известная певица, может быть, случайно, может, неслучайно. Эта сопрано входила в новый «комитет по нормализации». Она посмотрела на меня с угрозой и сказала:

– Я слышала, вы отказались от государственной премии. Зачем так поступать? От государственной премии не отказываются.

А вскоре, когда я лежала дома с гриппом, в дверь позвонили и доставили официально выглядевший конверт. Там мне предписывалось быть в Пражском замке на следующее утро, где мне вручат премию. Без предупреждения, без каких-либо деталей, без права отказаться. Обыкновенно, если кому-то дают премию, его фотографируют для газет, об этом заявляют во всеуслышание. Но ничего подобного не было, и права сказать «нет» тоже, потому что церемония проходила уже назавтра. Забавно все это.

Я стыдилась, что приняла награду в годы, когда государство поносит в прессе всех и вся. Я подумала о моем отце, таком гордом и смелом, и задалась вопросом, что бы он сказал о моем награждении в Замке, но выбора не было. Я не хотела, чтобы мне мешали заниматься музыкой.

Я так долго боролась за право посвящать свои силы искусству, что должна была пройти и через этот позор.

Одна из причин, по которой они заставили меня тогда принять премию, а потом и другие подобные, заключалась в пропагандистском жесте: на Западе коммунисты могли сказать, что «всемирно известная клавесинистка» Зузана Ружичкова получает премии от их государства. А если бы я отказалась, они не дали бы мне ни путешествовать, ни даже, вероятно, играть. Я уверена, что кто-то расценивал мое появление на таких церемониях как сотрудничество с коммунистами, но все обстояло иначе. Я просто могла, как прежде, выезжать за границу и демонстрировать миру, что Чехословакия не страдает от недостатка высокой культуры, музыки и талантов.

Последнее слово было не за коммунистами.

Нам, к нашему унынию, шанс на перемены казался маловероятным. Брежнев крепко держал в руках власть над Россией и зависимыми странами. Дубчек пропал. Мы думали, что Брежнев и его правительство осознают: предпринятое Дубчеком в Чехословакии – прогрессивно. А они отбросили страну на десятилетия назад. После оккупации настала серая эпоха, безрадостная эпоха запретов. Повсюду чувствовался упадок духа.

До 1985 года, когда в Кремле появился Михаил Горбачев, никто не понимал, чего пытался достигнуть Дубчек. Мы, как и с 1939 года, были в рабстве у диктаторов. Между периодом до Пражской весны и периодом после существовала жуткая симметрия. Однако, как и все рабы, даже наиболее запуганные режимом, мы всё же грезили о свободе и вели себя иногда шутливо и насмешливо.

Как сказал мне Виктор: «Никто не может вечно быть рабом».

* * *

В годы вслед за советским вторжением Виктор и я получали с Запада много писем, где нас хвалили за то, что мы остались в Чехословакии. Наши друзья писали: «Ваш народ нуждается в вас. Вы даже не представляете, как важна для него ваша музыка».

В то время работало только две телестанции, одна с беспрерывной коммунистической пропагандой, другая – передававшая в основном классическую музыку, поэтому любой недовольный коммунистами или сытый по горло их краснобайством переключал канал на музыкальный.

Меня уже показывали несколько раз по телевизору, но, когда я получила статус международной знаменитости, приглашать в студию меня начали чаще. Мне даже предложили принять участие в серии программ, посвященных значению Баха, что включало в себя и разыскания, касающиеся его жизни, и людей разных классов, страстно любящих его музыку, на экране. Мне это нравилось, потому что обычные люди признавались мне: когда они впервые встретились с Бахом, заглянув в церковь или придя в концертный зал, – это изменило для них мир. Один мужчина сказал:

– Я точно услышал голос свыше, поведавший мне, что Баха будут играть в церкви всегда.

Среди прочих знаков престижа я получала оплату в чеках Tuzex. На них покупались товары в особых магазинах Tuzex, где продавались дефицитные одежда, алкоголь и сигареты. Мы пользовались чеками, но в основном откладывали деньги на покупку машины. На это ушли долгие годы.

Сперва меня не хотели выпускать за рубеж, но пару раз все же разрешили выехать с Йозефом Суком, и ни он, ни я не знали, почему в одних случаях нам отказали в визе, а в других – нет. Через какое-то время я встретила знакомого, влиятельного коммуниста, и он сообщил:

– К счастью, мы решили твою проблему.

– Мою проблему? – удивилась я.

В ответ удивился уже он:

– А ты не знаешь? Было заседание Центрального комитета, и кто-то предложил не пускать тебя больше за рубеж, потому что ты не член партии, твои выступления финансируют капиталисты и вся твоя слава – всего лишь продукт западной пропаганды. Предложили, чтобы комитет поддержал другой дуэт скрипача и пианиста. Но потом кто-то спросил: «А стоит ли идти на такой скандал?» И все решили, что не стоит.

В комитете понимали, что на Западе зададут слишком много вопросов, если нам внезапно запретят выезжать. К тому же им нужны были наши деньги, наш международный престиж, и они позволили по-прежнему гастролировать, но все же чувствовали потребность как-то наказать за связь с подрывными элементами за границей. И постановили, что мы не должны играть на водных курортах. Другого наказания придумать не смогли.

«Нормализация» проходила медленно, и новый директор «Прагоконцерта» руководил отделом классической музыки неплохо, принимал от моего имени приглашения. Я вела мастер-класс в Цюрихе для известных музыкантов, а оттуда могла поехать куда-то еще, например на летний фестиваль в немецком Швецингене в 1971 году, где выступала вместе с Яношем Старкером, венгерским виолончелистом. Было весело, потому что Янош отлично шутил. После фестиваля я переоделась к ужину, но из обуви пришлось надевать золотистые концертные туфли, потому что обычные я оставила в запертом замке. На следующий день я давала мастер-класс. В дверях появился Янош с туфлями в руках и, подмигнув, сказал:

– Зузана, ты позабыла это прошлой ночью.

Раздался общий смех.

В руках директора «Прагоконцерта» я была словно марионетка, он звонил и говорил: «Ты летишь в Армению на три недели, с такого-то числа по такое-то». Как правило, мне выбирать не приходилось, но все же кое-куда я не хотела ехать. Когда в 1970 году меня отправляли в Турцию, Виктор неожиданно вмешался:

– В Турции эпидемия холеры. Я позвоню в дирекцию и скажу им, что ты туда не поедешь.

Однако результат оказался неожиданным.

– Ну что ж, хорошо, – согласились в дирекции. – В таком случае она едет в Иран.

Я прилетела в Тегеран, когда еще правил шах, а не аятолла Хомейни. Прекрасный город, немного напоминавший Париж, полный элегантно одетых женщин и дорогих машин. Представитель чешского посольства вручил мне огромный букет, ко мне все относились очень любезно. Я надеялась, что никогда не попаду туда вновь.

Пражская академия предложила мне должность ассистента преподавателя, но без какой-либо учебной деятельности, потому что клавесин как отдельный предмет еще не изучался. Поэтому, когда Братиславская академия музыки позвала меня преподавать, я предпочла ездить туда на ночном поезде и проводить занятия один день в несколько недель. Это продолжалось пять лет, пока меня не сменил мой ассистент, но словаки были очень добры и пообещали, что в Братиславе для меня всегда найдется местечко.

Еще меня постоянно звали на Баховскую неделю в немецком Ансбахе, относительно новый фестиваль, проводившийся тогда клавесинистом и дирижером Карлом Рихтером. Я играла там все, от «Гольдберговских вариаций» и «Бранденбургских концертов» до «Хорошо темперированного клавира» и «Инвенции № 1 в до мажоре». После этого я получала приглашения из разных стран, на баховские и другие фестивали в Лейпциге, Гейдельберге, Франкфурте, Бате и Орегоне и в СССР, и за все хорошо платили.

Государство отбирало у меня почти восемьдесят процентов иностранной валюты, но не могло наложить лапу еще и на то удовольствие, которое мне приносили сами выступления. За работу мне платили кое-какие деньги чешскими кронами, и этого было достаточно. И Виктор получал удовлетворительные гонорары за свои сочинения. Власти, осведомленные о нашем финансовом состоянии, считали, что нам не надо особо роскошествовать, однако я и Йозеф Сук, вероятно, все же были наиболее высокооплачиваемыми чешскими исполнителями классической музыки. И главное, что я наконец купила клавесин, так что мы продали рояль и приобрели инструмент фирмы «Аммер» в Восточном Берлине. Теперь я могла играть дома сколько душе угодно. Этот же клавесин я брала с собой на гастроли. Я срослась с ним крепче, чем с другими инструментами, пока в восьмидесятых не приобрела клавесин работы немецкого мастера Георга Цаля.

Однажды меня вызвали в Министерство культуры и сообщили, что приезжает советская преподавательница «послушать» мои уроки в течение полугода. Мне не разрешали обучать чешских студентов или сколько-нибудь значимых людей из соцстран, но один мой коллега из СССР, преподававший игру на органе, посылал мне русских учеников на классы клавесина. Преподавательница приехала, стала ходить на мои занятия, делать заметки. Ее сопровождала переводчица, красивая блондинка с великолепными косами. Я прозвала переводчицу русским словом «бабушка».

Два часа я подробно объясняла, чему посвящены мои уроки, и тогда преподавательница сказала негромко по-английски: «Вам не стоит распинаться. Бабушке просто хочется легкой жизни. И это не ее волосы, она носит парик, чтобы выглядеть совсем на русский лад». Мы подружились и поддерживали связь, а когда я приехала в Минск, она водила меня в музеи и на подпольные концерты. Надо было дождаться, когда мой переводчик уснет, чтобы я могла улизнуть. Это была очень милая женщина, и ее дочь звали, как и меня, Зузаной. Зузана погибла в 1986 году во время Чернобыльской катастрофы.

Мои странствия и концерты продолжались, но я редко понимала, что происходит за сценой. Один мой знакомый по «Прагоцентру», виолончелист, работал в Министерстве иностранных дел, и, к счастью, такие люди тоже испытывали чувство солидарности со мной.

Однажды в семидесятых он пригласил меня в свой кабинет и показал письмо из чешского посольства в ГДР, в котором говорилось, что я слишком часто бываю в Восточной Германии и даю там слишком много концертов. В этом письме требовали, чтобы мой знакомый воспрепятствовал моим дальнейшим поездкам туда. Со смехом он порвал бумагу и выбросил клочки в корзинку для мусора.

ВИКТОРУ ТОЖЕ дали возможность работать, а иногда и выезжать за границу. В шестидесятых он как-то раз был выбран в члены жюри композиторского конкурса в Париже. Его попросили назвать лучшие чешские музыкальные произведения.

Мы сидели на кухне за столом, заваленным нотами, и он сказал мне, что отобрал три произведения для конкурса. Одно принадлежало коллеге, который когда-то поносил его и тем самым лишил преподавательской работы в Академии.

– Ты это серьезно? – ошеломленно спросила я.

– Да, конечно. Музыка хорошая.

Коллега не выиграл конкурс, но получил одну из премий. Вряд ли он догадался, что это Виктор номинировал его.

Помимо замечательных сочинений, созданных им в 1960–1970-е годы, Виктор еще и собрал великолепный детский хор. Может быть, одним из его величайших достижений стало то, что в 1966 году из разговора за ланчем с коллегами на чешском радио возник «Кончертино Прага». Виктору не нравился шум в столовой для персонала, и он предложил своим сотрудникам есть в самом отделе.

– А кто будет убирать за нами? – спросили они.

– Я, – ответил Виктор. – Дома я все равно мою тарелки.

Все в отделе любили его, и один из позднейших биографов написал о нем, что именно Виктор был клеем, накрепко соединявшим всех вместе. За ланчем высказывались и обсуждались различные идеи, и одна, его собственная, – о проведении радиостанцией международного детского музыкального конкурса. Трудность заключалась в том, как собирать детей в Праге.

Уже вечером того же дня он придумал, что можно попросить радиостанции из разных стран прослушивать присланные им записи, оценивать их и посылать победителя в Прагу. Были обозначены категории медных, духовых, виолончели, скрипки, камерного ансамбля и фортепьяно. До пятидесяти победителей состязаний приезжали в Прагу каждый год, чтобы сыграть концерт с оркестром и получить CD своего выступления.

Я терпеть не могла сидеть во всяких жюри, но там мне нравилось, потому что, слушая, я не знала, сколько лет исполнителю, мальчик это или девочка, из какой страны. Допустим, я слушала прекрасного скрипача, думая, что это мальчик из России, а потом оказывалась, что это бельгийская девочка. Было увлекательно: мы открывали четырнадцатилетних, никому не ведомых виртуозов, игравших как настоящие мастера. Музыка обладает большим значением, чем мы сознаем, и, когда нам удавалось найти невероятно одаренных юных музыкантов, это часто меняло всю их жизнь – и нашу тоже.

Вот прекрасная история, случившаяся благодаря этому незабываемому конкурсу. Победители приехали для выступления, и ведущий Лукаш Гурник задавал каждому один и тот же вопрос: «Что бы ты сделал или сделала, если бы правительство запретило классическую музыку?»

Две девочки из стран Запада дали два разных ответа. Одна, из Берлина, сказала, что ее отец – владелец завода, и она бы стала работать там. Другая ответила, что ей нравится делать фотоснимки – короче, каждая из них выбрала бы иную сферу деятельности. Когда вопрос был задан участникам чешского квартета, они ответили: «Мы бы свергли правительство». Они были победителями из нашей страны в тот год.

Конкурс «Концертино Прага» проводится и сейчас, он признан одним из главных мировых музыкальных состязаний для тех, кто младше восемнадцати. И это самая важная часть наследия Виктора, так же как и его произведения.

* * *

Я боялась, что с приходом русских настанет конец моим зарубежным поездкам, но этого не случилось. В 1968 году я впервые полетела в Японию по приглашению господина Ешиты, очень интересного человека. Музыка была хобби для него, сына состоятельных родителей. Приглашал он только тех, кто нравился ему самому, – нескольких известных певцов и меня.

В 1970 году я встретилась с Рафаэлем Кубеликом, чешским дирижером, который четырнадцать лет назад в Мюнхене отказался играть со мной. Я давала концерты, на которых исполнила всю музыку Перселла для клавесина в Камерном зале знаменитого дома концертов Бунка Кайкан в Токио, на клавесине с перьями кондора, созданном Майклом Томасом. Вслед за тем Кубелик со своим Симфоническим оркестром Баварского радио исполнил «Мою страну» Бедржиха Сметаны. После выступлений ко мне подошли несколько знакомых музыкантов из оркестра со словами: «Маэстро хочет видеть вас».

– У меня нет времени, – ответила я, помня, помимо всего прочего, что мне запрещено лично встречаться с кем-то с Запада.

– Мы должны вас привести, или он рассердится на нас.

Я согласилась пойти с ними, только чтобы не доставлять им неприятностей. Он сидел у себя в номере в банном халате. Кубелик знал обо мне все и извинился за свое поведение в Мюнхене.

– Если бы я тогда уже слышал вашу игру, я бы так не поступил, – изящно выразился он.

Япония стала одной из стран, которые я посмотрела лучше всего, потому что там всегда хотели, чтобы я осталась еще денька на два, и возили меня повсюду, показывая цветущие вишни и достопримечательности. А чешским властям врали, что я даю в это время еще один концерт.

У меня появилось множество почитателей в Японии, а также учеников. Там мы много чего записали с компанией «Ниппон», в том числе альбом знаменитых музыкальных сопровождений для церковной службы, среди них мое любимое, приписываемое Перселлу, но автором которого, скорее всего, был некий никому не известный Крофт. Японский темперамент созвучен той преданности искусству, которая требуется от музыканта. Мало быть одаренным и старательным. Нужно быть еще слегка сумасшедшим. Нужно чувствовать, что без музыки ты не можешь жить. И, кроме того, нужно многим пожертвовать – ни выходных, ни настоящих отпусков. И постоянно упражняться, и наслаждаться часами тренировки больше, чем выходными и отпусками, больше чем отношениями с людьми. Усердие, дисциплина – вторичны. Сначала – страсть, любовь к музыке и к тому, как выражаешь себя посредством музыки.

Мне очень нравилось работать с молодыми людьми. Мне хотелось наблюдать за тем, как развивается их роман со старинной музыкой. Мне казалось, что те, кто пожелал учиться игре на клавесине, не просто искали легкой, освежающей душевной стимуляции – они стремились к интеллектуальному сотрудничеству, которого требует музыка Баха. Бывало, что я спрашивала своих японских учеников: «Вам так нравится европейская музыка?» – и они отвечали, что в Японии жизнь подчинена строгим правилам, они не должны выражать свои чувства.

– Когда мы открываем для себя европейскую музыку, мы находим в ней редкую возможность выразить себя, она дает нам большую психологическую свободу.

Это я хорошо понимала. Все стороны моей жизни были проникнуты Бахом, он давал мне духовную свободу тогда, когда никакой иной у меня не было.

Несколько моих учеников создали фан-клуб и хотели что-то сделать для меня. Они нашли спонсоров, один из которых предложил мне сыграть с «Битлз», но я отказалась. Это ошеломило моих фанатов. Они говорили: «Вы могли бы заработать огромные деньги!» Я отвечала, что не очень озабочена этим.

– Но здесь вы свободный человек, – возражали они.

– Я далеко не свободна, и я не продаюсь.

Раньше мне не доводилось иметь фанатов, проявлявших ко мне и моему искусству столько внимания. Однажды я играла в доме чрезвычайно богатых людей, устроивших концерт, билет на который стоил в иенах примерно 500 фунтов стерлингов. Один из спонсоров сказал, что ко мне на концерт просится какой-то молодой человек, у которого нет денег на билет. Я попросила впустить его.

Я встретила его потом, и он был в полном восторге. Он сказал:

– Я звонил друзьям по колледжу и говорил: «Знаете, кого я видел и слышал сегодня? Зузану Ружичкову!» Они удивлялись и спрашивали: «Она действительно существует?»

У них у всех были мои записи, но они не видели меня за клавесином.

Виктор, как и раньше, не только поддерживал меня, но и был моим главным критиком. Иногда я предупреждала его: «Пожалуйста, не говори мне, как я играла сразу после концерта. Подожди до утра». После выступления я обычно чувствовала себя чуть ли не несчастной. Во-первых, от неуверенности, что моя идея исполнения была правильной, во-вторых, я печалилась, что само выступление уже позади. Поэтому мне не нравилось оставаться после концерта в одиночестве и нужна была компания друзей.

В противном случае я проводила ночь без сна, думая обо всех погрешностях и ошибках, которые допустила. Утром Виктор лишь подтверждал то, что я уже знала. Однако и изумлял меня иногда. Я могла быть вполне довольна собой, а он говорил: «Да, но ты играла без души!» В других случаях исполнение кишело ошибками, а я слышала, что была в ударе и все прошло великолепно. Мне нужен был взгляд со стороны.

Виктор долго не писал для клавесина. Он немало играл на нем и слушал мою игру, но на сочинение клавесинной музыки ему не хватало времени. Говорят, что сапожник ходит без сапог, и я находилась в таком положении. Случалось, я упрекала его: «Я – последняя, для кого ты что-нибудь напишешь». Потом, в 1974 году, он сочинил «Концерт для клавесина и струнных», опус 24, в котором дал виртуозную партию моему инструменту. Для Йозефа Сука и меня он написал скрипичную сонату, ее мы играли в Вене, но она короткая, всего пятнадцать минут. Виктор часто говорил, что хотел бы писать конкретно для особого исполнителя. И ему легко далось произведение для жены и друга.

После, работая над новым произведением, он спросил: «Насколько трудным оно должно быть?» Я ответила: «Насколько тебе хочется самому.» Так он закончил «Шесть двухчастных канонических инвенций», шедевр гармонии и контрапункта, вдохновленный Бахом и Скарлатти. Играть их необыкновенно сложно, потому что тема исполняется сначала одной рукой, потом другой, потом обеими. В сочинении много забавного, одна рука словно передразнивает другую, но надо усердно трудиться день за днем, чтобы достичь верности исполнения, а на гастролях я не всегда могла так репетировать, и по моей просьбе Виктор в 1979 году написал «Акварели», опус 53, которые играть легче.

«Акварели» – произведение интеллектуальное, с саркастическим подтекстом, мелодия как бы говорит: сейчас ты любишь и поёшь, – но затем угаснешь, и смерть поджидает тебя, она была здесь и никуда не делась. В конце гармония одерживает верх над отчаянием. Последним звучит прекрасный гармонический аккорд. Эта клавесинная вещь состоит из трех частей. О клавесине Виктор написал: «Я люблю этот инструмент за красоту звучания, за его негромкую монументальность и, последнее, но не менее важное, – за требования, которые он выдвигает композитору». Премьера состоялась в «Кругу друзей музыки» в Дуцове на горе Оре в мае 1980 года.

Есть еще забавная история о Викторе, связанная с клавесином. Я поехала в Швейцарию играть Мартину со Швейцарским оркестром камерной музыки в худшие дни режима. Поле концерта музыкант из оркестра спросил меня:

– Вы ведь из Праги и, вероятно, знаете композитора Виктора Калабиса? Мы играли его камерную музыку для струнных, и нам она очень понравилась. Вы не знаете его?

Я ответила:

– Да, знаю, и очень даже хорошо: он мой муж.

Мы рассмеялась, а потом швейцарцы попросили, чтобы Виктор написал для них клавесинный концерт. Когда я приехала домой и рассказала ему, он был очень рад и тут же сел за работу. Музыка была очень красивой, но в финале мне хотелось чего-то по-настоящему ослепительного, чтобы публика была покорена. Ближе к финалу музыка становилась печальнее и депрессивнее. Виктор завершил концерт постепенно затихающим дуэтом скрипки и клавесина. Я сказала:

– Виктор, ты же просто убиваешь меня!

Он извинился, но оправдался тем, что очень подавлен политической обстановкой и чувствует, что финал не может быть оптимистичным в столь мрачное время. Виктор был всегда искренен в своих сочинениях. Годы спустя он предложил изменить финал, но мы уже так полюбили этот концерт, да и публика тоже, что он оставил все как есть. Часто Виктор сам дирижировал исполнением этой вещи. Он был хорошим дирижером, но соглашался играть с оркестром только собственные произведения.

У Виктора тогда настала необычно плодотворная пора в творчестве, потому что вскоре его пригласили писать музыку для моего коллеги и друга, немецкого дирижера и органиста Хельмута Риллинга, штутгартский оркестр которого «Бах-Коллегиум» выступал в Праге. «Песнь Соломона» вдохновила Виктора на кантату «Песнь песней» для альта, тенора, хора и камерного оркестра.

Виктор великолепно понимал монументальность клавесина, с его множеством окрасок и резонансов. Возрождение инструмента в XX веке – уникальное событие в истории, то, чего раньше не случалось ни с одним другим. И с помощью Виктора, с помощью других композиторов, например Яна Рыхлика и Любоша Фишера, я надеялась вернуть клавесину общественное признание как одному из основных инструментов.

Более того, я не могла не спрашивать себя вновь: «Как бы поступил Бах?» Его музыка пользовалась успехом, но я все равно хотела наполнить ее еще большей жизнью, играя на любимом инструменте композитора.

12. Берген-Бельзен, 1945

Поезд оставил руины Гамбурга далеко позади, и мы прибыли на отдаленную станцию. Нас прогнали маршем шесть километров до концлагеря Берген-Бельзен, расположенного на пустоши в часе езды к северу от Ганновера.

До нас быстро дошло, что Бельзен – это место, где нас хотят уморить. Там не было почти никакой инфраструктуры. В поезде нам не дали еды, и когда мы, страшно голодные, шли по полям, полным замерзшей сахарной свеклы, многие женщины, рискуя жизнью, торопливо нагибались и хватали однудругую свекловицу. Придя в лагерь на пустоши, именовавшейся Люнебургер-Хайде, мы увидели штабеля мертвых тел, лежавшие вокруг лагеря, и погребальные костры. Никто не сделал записи о нашем прибытии, охранники толпами завели нас в деревянные бараки, от пятисот до семисот женщин в каждый. Там, на нарах и соломенных матрасах, не хватало места, чтобы лежать отдельно друг от друга, и мы, как сардины в банке, втыкались головой в ноги друг другу, а если кому-то требовалось в туалет, другие начинали браниться из-за того, что их с неизбежностью тревожили. Все еще никакой пищи, даже мерзкого супа, который мы бы с радостью съели. Когда немного супа дали через несколько часов после нашего прихода в лагерь, он достался первым, кто пробился к нему, а нам – ничего.

В лагере никакой работы для нас не нашлось, и дни протекали бесконечно долго. До выдачи супа, отвратительной жижи из кормовой свеклы, все, что мы могли есть или пить, сводилось к воде из единственного насоса. Кругом умирали люди от тяжелой эпидемии сыпного тифа. Заразившиеся покрывались пятнами, у них вздувались страшные опухоли в подмышках и паху. Изможденные, голодающие, в умственном отношении низведенные на самую низшую ступень, ни я, ни мама уже не верили, что здесь выживем. Когда у нее началась лихорадка, я очень волновалась, я отдала ей последние сырые свекловицы, которые мы стащили в поле, кормила маму ими по маленьким кусочкам. Когда их не осталось, не осталось вообще ничего. Я сознавала, что должна что-то придумать, или мать умрет на моих глазах.

Если не говорить о перекличках и о немногочисленных заданиях, которые мы выполняли, немцев возле нас было мало, поскольку самолеты союзников кружили над головой, а звук канонады все приближался. Около 900 охранников-эсэсовцев жили в отдельном военном лагере и старались держаться подальше от зараженных тифом узниц, но небольшой группой они приходили каждый день и объявляли, что те из нас, кто будет носить умерших на костры, получат дополнительную порцию супа.

Мать была слишком слаба, чтобы что-то делать, но я сразу же вызвалась.

Мне не описать весь ужас такой работы. Мы брали мертвецов за руки и за ноги и складывали их друг на друга в лесу у края лагеря, где они дожидались сожжения. Человек больше не был человеком. Индивидуальность стиралась. Времени на принципы и идеологическую правильность не оставалось. Трупы гнили, распространяли заразу, а лес кишел крысами. Дотрагиваться до мертвецов каждый день было ужасной и очень тяжелой работой. В восемнадцать лет я самым жутким образом свела знакомство со смертью.

Учитывая мою слабость, прямо удивительно, что мне вообще удавалось справляться с этим заданием. Но я занималась чернейшей из черных работ в надежде получить одну или даже две лишних порции супа для матери и себя. Каждый день я приносила немного жижицы к нашим нарам, сначала кормила маму, потом немного подкреплялась сама.

Иногда я могла заставить себя работать, а иногда – нет. Такое занятие надрывало душу, но, когда голод становился невыносимым, я опять вызывалась таскать тела. Потом охранники лишили нас даже этой «привилегии».

Все предпринимали что-то, лишь бы выжить.

КАК И ОСВЕНЦИМ, Берген-Бельзен окружали сторожевые вышки с прожекторами и ограды из колючей проволоки. Но, в отличие от Освенцима, тут по проволоке не пускали электрический ток. А за ней лежали гектары манивших свекольных полей, поэтому, когда мы едва не умерли от голода, я попыталась оттуда немного принести.

Идея самая безумная. Сейчас мне не верится, что я это сделала. Но я спланировала все заранее, подойдя за несколько дней до вылазки к ограде, чтобы понаблюдать, когда и где проходит патруль, и обдумывая, как бы выбраться в поле незамеченной.

Я не считаю себя смелой, в смелых нас превращает страх.

Пока человек не испугается по-настоящему, он смельчаком не станет.

Очень рано утром, около трех часов, когда еще не рассвело, я сбегала из барака к ограде. Голыми руками, драгоценными руками пианистки, я скребла и раскапывала землю. Матери, страшно переживавшей за меня, не нравилась вся затея, но, видя мою решимость, она согласилась постоять у корпуса «на стреме».

Замерзшая земля едва поддавалась, но нижний пласт был уже помягче. Мои руки и ногти облепили грязь. Я лежала плашмя и замирала всякий раз, когда луч прожектора двигался в моем направлении или когда между мной и самим прожектором проходил охранник. Мама подавала мне знаки или, потеряв голову, кричала: «Идет караульный! Торопись, он пристрелит тебя! Вернись, Зузана, пожалуйста!»

Не меньше двух часов ушло на то, чтобы прорыть достаточно широкий подкоп. Я протиснула верхнюю часть тела, когда уже светало. Охранник заметил меня и закричал, но я уже успела подхватить две больших свеклы и заползти обратно.

Увы, группа цыганок наблюдала за всем этим с порога барака, и, когда я вернулась, они окружили меня, начали толкать и отобрали одну из свекловиц. Другую я смогла сохранить, и мы с мамой грызли ее целую неделю, как мыши. Свекла была замороженная и полусгнившая, но вполне съедобная, на наш вкус, и, несомненно, спасла нас от смерти. Мы хотели сохранить кусок этой свекловицы на черный день, спрятали под соломенный тюфяк. Матери пришлось постоянно лежать на койке, чтобы никто не украл наш корнеплод.

Но свеклы хватило лишь на неделю. Мы с мамой уже понимали, насколько рискованным оказалось бы новое путешествие, и сходили с ума от голода. У матери не понижалась температура, в бараке было холодно, и я прижималась к ней, стараясь согреть.

Нелегко вспоминать Берген-Бельзен, даже несмотря на то что мы жили там с женщинами, которых знали еще по Терезину. Все равно никакой взаимовыручки, никакого юмора, никакой дружбы. Все боролись за существование.

Если кто и проявлял доброту ко мне, то это чешские узницы, недавно привезенные из Бухенвальда. Они отличались от нас лучшим здоровьем, поскольку им не пришлось пройти через Терезин, Освенцим и рабский труд, как нам. Поэтому они выполняли задания, на которые у нас недоставало сил: носили суповые бидоны, убирали мертвые тела, таскали воду. К концу марта кто-то из них сделал колоду Таро, узнав про нашу «прорицательницу» Клару, которую транспортировали в Бельзен вместе с нами, – и мы все стали упрашивать ее погадать. Сперва она перепугалась и объявила, что поклялась больше не заглядывать в карты, но, видимо, положение стало столь тяжелым, что после наших уговоров она неохотно разложила их перед собой.

– Когда наступит конец, Клара? – спрашивали мы, пользуясь словом на иврите Sof.

К нашему удивлению, она подняла взгляд от карт:

– 15 апреля немцы уйдут.

Мы не очень-то поверили, лишь некоторые из нас приняли это за настоящее пророчество. Я поспешила поделиться новостью с матерью.

– Пятнадцатое апреля – всего через несколько недель. Нам просто нужно дожить.

Слабая, в жару, она посмотрела на меня как на безумную.

В следующие дни мать была близка к смерти. Я слишком ослабела для того, чтобы таскать трупы, а их стало так много, что люди складывали их штабелями прямо у бараков. Без дополнительной пищи мы все делали в полубессознательном состоянии, пытаясь не думать о еде и потеряв счет времени. Уборных не было, мы ходили справлять нужду там, где могли.

Однажды вечером в середине апреля эсэсовцы заявились в лагерь. Вероятно, они уложили униформы и личные вещи в тюки, и теперь им нужны были носильщицы до железнодорожной станции. Я не думала, что достаточно сильна для этого, но вызвалась в надежде получить что-нибудь поесть. Как обычно, нас повели маленькими группами по пять человек, с опущенными головами, так что мы видели только того, кто шел непосредственно впереди. Я уже привыкла не оглядываться и не знать, где иду.

Уже почти стемнело, когда мы вернулись со станции. Я замыкала цепочку. Не помню, услышала ли я шум мотора и колес, но машина СС рванулась вперед и задела мои ноги. Я ничего не почувствовала и не посмела остановиться, но, когда я вернулась в корпус и легла рядом с мамой, кто-то закричал, что я обмочилась. Однако я контролировала себя, просто из ноги у меня текла кровь. На колене была рана в несколько сантиметров длиной, от которой у меня на всю жизнь остался шрам. Мне дали грязную тряпку приложить к ране; наутро нога ужасно распухла, я едва могла стоять.

В лагере был заключенный-врач, и кто-то из знакомых попросил его обследовать мою ногу, но ему разрешалось иметь дело лишь с одним или двумя пациентами за день и только из числа тех, кто мог еще выжить. Он взглянул на меня, «мусульманку», и не стал оказывать помощь. Перекличка начиналась в шесть утра и продолжалась бесконечно долго, и меня очень пугало, что я не сумею простоять все это время. Кое-кто из женщин помог мне, они незаметно поддерживали меня на ногах. Мы ждали немцев час, другой, третий, но они так и не пришли. Мы постояли еще немного, прислушиваясь к пальбе на расстоянии, но так никто и не появился.

Люди начали радоваться, и кто-то спросил: «Какое сегодня число?»

Более сильные бухенвальдские заключенные искали охрану. Когда они воротились, то в счастливом возбуждении сказали, что, похоже, в нашей части лагеря нет ни одного нациста, дозорные вышки пусты. Все прямо как помешались, кричали, смеялись, пели и танцевали. Некоторые устроили рейды с целью найти пищу, но мы с мамой просто потащились обратно в корпус, слишком слабые, страдающие от боли. Мы не могли ничего делать.

Но и лежа там, мы испытывали огромную радость от того, что были наконец свободны, – беспримесную радость, которую можно почувствовать только в самое мрачное время. Она усилилась от известия, что бухенвальдские чехи отправились на немецкие склады и принесут нам что-нибудь поесть. Потом плохие новости: немцы не оставили никаких припасов и отключили подачу воды. Не нашлось ничего, кроме небольшого количества муки, и заключенные испекли хлеб на стоячей воде, но его было мало. Свеклы в поле тоже уже не осталось. Есть и пить было нечего. Немцы попросту бросили нас умирать.

Пронесся слух, что в лагере объявились молодые венгерские солдаты с белыми нарукавными повязками. Они говорили, что они «нейтральные» и что им поручили распоряжаться здесь. Мы посчитали, что поручили им это немцы. Самые сильные из заключенных тут же толпой преградили венграм проход, и те начали стрелять вслепую по банкам, пытаясь спастись от линчевания. Похоже, этих венгров, вовсе не нейтральных, послали нас прикончить. И мы боялись, что их появление с оружием на пороге наших бараков – лишь вопрос времени.

Мы попрятались по корпусам, ожидая развязки. Войска союзников, судя по шуму орудий, удалялись. И это наполняло нас ужасом. Никто не шел к нам на выручку. Моя мать потеряла всякую надежду. У нее уже начались тифозные опухоли, а я заверяла ее, что англичане или американцы скоро придут. Но она повторяла: «Нет, вернутся немцы. Они вернутся». Я умоляла ее не сдаваться, подождать еще хоть немножко.

Эти три последних дня были самыми страшными, потому что мы обрели надежду и опять лишились ее. Я думала, что моя мать умрет, прежде чем нас спасут, и наше избавление наполовину было невыносимо. Мне казалось, что я тоже почти наверняка умру, и меня это уже не беспокоило.

Днем позже мы услышали грохот танков и грузовиков и поначалу перепугались, что произошло худшее. Мама в полубессознательном состоянии бормотала: «Это немцы! Это немцы!»

Я разозлилась на нее: «Тебе обязательно быть такой пессимисткой? Вдруг это англичане или американцы».

Когда люди выбежали к грузовикам, они от счастья не верили своим глазам.

В грузовиках сидели британские солдаты. Они наконец пришли к нам на помощь. Это было 15 апреля 1945 года, как и предсказала Клара.

Мы обрели свободу.

* * *

Я ЦЕЛОВАЛА горевшую в лихорадке мать от радости. У меня самой не оставалось никаких сил встречать освободителей, однако я как-то сумела подняться и выбраться наружу. Чистые, здоровые британцы, одетые в военную униформу, казались видением.

Позже я узнала от пилота и старших офицеров RAF, как англичане попали в Берген-Бельзен. Немцы, управлявшие лагерем, знали, что война почти окончена, и попытались заключить сделку с британцами. Они рассказали им об эпидемии тифа и предложили обходить лагерь стороной. В обмен на сделку они обещали, что нейтральная сторона позаботится о последних заключенных.

Когда британцы узнали, что несколько узников застрелены, и изучили снимки с воздуха, на которых разглядели штабеля трупов, командование решило послать отряд в Берген-Бельзен, чтобы выяснить, что там происходит. Если бы этот отряд не послали, мы бы все умерли.

Мы столпились вокруг потрясенных солдат, плача, смеясь и прося у них какой-нибудь пищи. Они отдали нам весь свой паек. Мне бросили жестянку жирного мяса, которое я тут же съела и не умерла. Со многими другими дело обстояло иначе, они умирали, поскольку их пищеварительные системы от долгого голодания уже не могли ничего усваивать. Еда убивала их.

Вспоминая уроки английского, которые мне давал отец, я попросила солдат о помощи. Узнав, что я говорю на их языке, они посадили меня в одну из машин и отвезли к старшим офицерам, чтобы я рассказала, что произошло в лагере. Я, как умела, объяснила, а затем стала умолять их послать врача к моей матери.

Офицер медицинской службы выписал рецепт и указал дорогу к передвижному диспансеру, где я могла получить лекарство для матери. Я двинулась в том направлении, но и у меня были жар и опухоли, к тому же я едва держалась на ногах от истощения. Через несколько сот метров я захотела передохнуть в тени березы, села на землю и потеряла сознание. Я пришла в себя несколько часов спустя. На меня никто не обратил внимания: всего лишь еще одна больная заключенная в лагере среди пятидесяти-шестидесяти тысяч других, и 10 000 трупов, лежащих рядом с живыми. Я продолжила путь к диспансеру, а потом, получив лекарство по рецепту, поспешила обратно, к матери.

Когда я очутилась в корпусе, то, к своему ужасу, обнаружила, что наши нары пустуют. Я в истерике закричала:

– Где она? Где моя мать?

Девушки рассказали, что ее увезли на грузовике медицинской службы. Я опять потеряла сознание от мысли, что она умерла или умирает, а я не могу быть при ней.

Очнулась я в кровати с чистыми простынями и настоящим матрасом – предметами роскоши, недоступными мне с отъезда из Пльзеня. Минуту-другую мне казалось, что я попала на небеса. Я не представляла, где я и сколько времени провела в обмороке. Мучаясь от тифа, я ничего не могла сделать, но подивилась всему произошедшему. Мое тело отмыли от грязи, на меня надели накрахмаленный белый халат. И я надеялась, что моя мать неподалеку и что о ней тоже позаботились.

Невероятно, какую организованность проявляли британцы, занимаясь делами лагеря, заваленного трупами, с тысячами заразных больных. Этого мне не забыть, я не перестану восхищаться ими. Они состояли в действующей армии, война еще не закончилась, но британцы не бросили нас на произвол судьбы. Медицинского персонала не хватало, поэтому все стремились помочь, в том числе солдаты, превратившиеся в медбратьев, как только они увидели масштаб несчастья. Англичане быстро и толково хозяйничали в немецком военном лагере и завладели вообще всеми крупными зданиями в округе.

В военном лагере, за два километра от места, где мы умирали от голода, они нашли склады, набитые продуктами, в том числе посылками Красного Креста, которые нам не выдавали, а еще госпиталь со всем необходимым и маслобойню с запасами молока и сыра. Английские санитары вынесли из бараков столько больных, сколько смогли, и превратили здания армейского лагеря в многокорпусный Британский генеральный госпиталь на 15 000 мест, опрысканный недавно изобретенным инсектицидом ДДТ.

Медицинская служба британской армии решала проблему с недостатком персонала, приглашая добровольцами студентов-медиков старших курсов из Великобритании и освобожденных стран. Им обещали, что работа в Генеральном госпитале зачтется как выпускной экзамен. Прибыли сотни молодых мужчин и женщин из Англии, Бельгии, Нидерландов и Франции. С их стороны это было смело, потому что они не представляли, с чем столкнутся, а мы все были заражены тифом, дизентерией и другими болезнями.

После десятидневных хлопот со мной в госпитале врачи заверили, что самая опасная стадия заболевания миновала. Температура упала, опухоли исчезли. Они говорили мне, чтобы я поторапливалась поправиться: требовалась моя помощь. Самым сложным было общение с пациентами, возникла острая нужда в переводчиках, которые говорили бы врачам, где у пациента болит, составляли бы медицинские истории. А про меня знали, что я говорю по-английски, по-немецки и по-чешски и понимаю польский и русский. Поэтому меня просили помочь с переводом.

Конечно же, я согласилась. Я испытывала огромную благодарность за то, что они спасли меня, и мне хотелось сделать все, что в моих силах, чтобы помочь. Однако в первую очередь мне надо было найти мать среди тысяч людей в госпитале. Я надеялась, что отыщу ее, если буду работать с врачами и ходить из одного больничного здания в другое.

Солдаты были очень добры ко мне. Они принесли из дома местной немецкой семьи одежду, которая, как они считали, мне понравится. Мне и понравилась, но я весила 27 килограммов, и все висело на мне мешком.

Чтобы я начала опять наслаждаться жизнью, британцы отвели меня в кинотеатр, устроенный ими в большой палатке. Единственный раз я была в кино в Пльзене в 1939 году на «Белоснежке и семи гномах». Воспоминание о том, как отец дожидался дома рассказа о моих впечатлениях, надрывало мне душу. Когда в палатке сыграли «Боже, храни короля», британский национальный гимн, я расплакалась. В этот вечер показывали триллер с Джеймсом Стюартом и Эдвардом О. Робинсоном, и я, завороженная, смотрела на экран, даже не следя за сюжетом. Я думала о том, как мне повезло.

Я жива. Я выжила. И моя жизнь продолжается.

После фильма меня взяли на офицерскую пирушку, и за долгие годы я впервые ела нормальную пищу. За столом, покрытым льняной скатертью, мне подали ее на приличной тарелке, с нормальными приборами – кажется, баранину с овощами. Как же было чудесно есть как обычный человек! Еще мне дали немного виски и первую в жизни сигарету – с нее-то и началась привычка, от которой я не могу отказаться. Потом мне постоянно предлагали сигареты, потому что согласно тогдашним взглядам врачей курение предотвращало заражение инфекцией.

Наевшись досыта с офицерами, я вернулась в палату совершенно больная. Я и вправду думала, что могу умереть на отведенном мне чердаке, но зато у меня был пристойный ужин и я носила нормальную одежду. Даже болезненное состояние не могло испортить удовольствия от этого вечера.

Счастливая, я, помнится, сказала себе:

– Ну и ладно, пускай я умру, но я свободный человек.

НЕДЕЛИ УШЛИ на безуспешные поиски матери, и я прямо с ума сходила. Надо было обойти все реквизированные дома, больничные палатки и даже некоторые из бараков в концлагере, переоборудованные в палаты.

Мой новый начальник, британский майор Спайсер, прилагал все усилия, чтобы помочь мне, но чем дольше мы ее не находили, тем больше увеличивалась вероятность того, что она умерла.

Умерших после освобождения похоронили в десятке массовых могил в Бельзене вместе с тысячами тех, кого обнаружили уже мертвыми. Среди них была и девочка-подросток Анна Франк, чей тайный дневник стал одной из главных книг о Холокосте. Годы спустя я повстречала ее отца Отто, который спрашивал, не встречалась ли она мне, но я не могла вспомнить.

Самые грязные, кишащие вшами бараки сожгли дотла. Выживших постепенно эвакуировали, и они, едва набирались достаточно сил для перемещения, возвращались в свои дома. Я боялась, что, если мама не отыщется в палатках, значит, случилось самое страшное.

Майор Спайсер прикрепил меня к Клементу Моргану, студенту-медику из тех, что вызвались добровольцами, и мы подружились с ним. Он знал, насколько расстраивает меня исчезновение матери. И он понимал, что работа переводчицей придает смысл моему существованию – иначе я бы сошла с ума. Я и вправду охотно помогала. Это облегчало мои страдания. В глубине души я считала, что мама умерла, но общение с пациентами, столь же тяжело больными, как и она, ободряло меня, и я молилась о том, чтобы отыскать кого-то, кто знал, что с ней случилось.

Еще я подружилась с британским санитаром – кажется, он немного влюбился в меня, – и, когда он возвращался в Лондон, я попросила его захватить письмо к двоюродному брату мамы Вальтеру Фоглю. Он незамедлительно откликнулся, прислал письмо в ответ, фотографии и красную гвоздику. Я была рада, что у меня остался кто-то близкий на свете, но я не теряла надежды воссоединиться и с дядей Карелом, тетей Камилой и их дочерью, моей кузиной Дагмар, которых последний раз видела в Терезине два года назад.

Другими моими друзьями стали голландский кардиолог Андре Ван Лоо и две английские медсестры, Мэри Уилсон и сестра Милз, которую все называли Граната Милз. Я работала в конторе и даже выходила дежурить в ночную смену, превращаясь в младшую медсестру, хоть у меня не было образования и больничной униформы я не носила. Меня очаровывала безупречная дисциплинированность британцев. Если положение было критическим, медсестра обращалась к старшей сестре, но не к врачу. Они соблюдали субординацию. А я, как один из немногочисленных переводчиков, имела право говорить напрямую с врачом, обходя формальности.

Однажды знакомый медбрат сказал мне, что в госпитале есть тяжело больная женщина с той же фамилией, что у меня, и что она постоянно зовет какую-то Зузану. Надеясь, что это мама, я побежала в госпиталь и была потрясена, увидев Дагмар. Она умирала. Несмотря на тяжелое состояние, она сразу узнала меня. Она рассказала мне, как ее родителей, ее саму и брата Милоша отправили в Освенцим из Терезина. Когда их высадили из поезда, тетю Камилу и Милоша сразу отправили в газовую камеру. Дагмар и ее отец уцелели, но его послали на работы в филиал лагеря.

Дагмар осталась в Освенциме одна, а потом ее перевезли в Берген-Бельзен, где она провела немало месяцев. У нее развился туберкулез, который она подхватила, несомненно, еще ребенком, но о котором ее мать предпочла не думать. Дагмар очень ослабела от голода и отсутствия лечения и уже не могла бороться за жизнь. Врачи предупредили меня, что она не выживет, и я провела у кровати Дагмар три дня до ее смерти. Мы вспоминали счастливые дни в Добржиче, наши игры и субботы вместе с бабушкой и дедушкой. Я говорила ей, что мы обе вернемся в Пльзень и будем жить с ее отцом.

Моя дорогая Дагмар, моя кузина и «сестра», когда-то мечтавшая работать ветеринаром, умерла у меня на руках. Ей было восемнадцать лет.

Вспоминая ее, я плачу даже теперь.

От потери Дагмар я заболела, поэтому не помню ни похорон, ни даже того, что случилось с ее телом. Думаю, его положили в общую могилу на маленьком кладбище в военном лагере.

С болью в сердце и жаром я слегла в постель. Я не верила, что меня вылечили от тифа. На чердаке меня не беспокоили, но оставаться там означало верную смерть. Я проснулась с высокой температурой, в бреду, не могла двигаться, и мне оставалось надеяться, что кто-нибудь найдет меня там. Друзья думали, что мне нужно время поскорбеть в одиночестве по Дагмар, поэтому лишь на четвертый день одна нянька решила проведать меня и обнаружила в ужасном состоянии. Меня перенесли вниз уже опасно больной.

Клемент Морган, уезжая в Англию к своей невесте, поставил мне правильный диагноз «малярия», но ему никто не поверил, поскольку болезнь плохо знали в северной Европе. Лишь годы спустя врачи сказали мне, что он не ошибся. Но, чем бы я ни болела, Клемент полагал, что я не выкарабкаюсь, и распрощался со мной в уверенности, что больше меня не увидит.

Я плохо помню, что тогда происходило, но, похоже, у меня была невероятная воля к жизни. Врачи предписали мне «диету № 1», молоко с сахаром, но я инстинктивно чувствовала, что страдаю из-за недоедания, и сама исправила медицинскую запись на «№ 4», то есть твердая пища, мясо, и это помогло. Когда я ела, меня тотчас тошнило, но что-то попадало в организм, укрепляло его, и я быстро выздоровела.

К этому времени возвратился в Германию Клемент Морган. Я была еще слаба, но могла сидеть за своим столом в конторе майора Спайсера. Зайдя туда, Морган остолбенел. А потом развернулся и вышел, не говоря не слова. Это ошеломило меня. Я думала, он обнимет меня, забеспокоилась, не обидела ли его чем-то. Но он вернулся и действительно обнял меня.

– Я думал, что ты умерла и я вижу призрак! – воскликнул он.

Меня привлекли к работе, и я посещала польских, чешских и русских пациентов разного пола и возраста. Многие из них поражали своей худобой, и я убеждала врачей кормить их настоящей пищей, а не подсахаренным молоком. Я была уверен, что в этом они и нуждаются. И во многих случаях плотное питание спасало.

Я исполняла свои обязанности автоматически, не думая о завтрашнем дне. Я все еще была крайне худой и слабой. Я не знала, что со мной станется и как я буду жить, когда все это закончится, и могла лишь уповать на то, что дядя или кто-то еще из родственников возьмет меня к себе. На счастье, мне было на что отвлечься, меня трогала доброта персонала, я ходила на танцы, которые там устраивались, и я опять чувствовала себя обычным человеком.

В один вечер я и доктор Ван Лоо выиграли первый приз за лучшее исполнение вальса. Меня очень порадовал приз, который я получила благодаря урокам танцев в Пльзене, которыми занималась вместе с немецкими евреями. А потом поняла, что они, должно быть, все теперь мертвы.

Иногда мне приходилось бывать в палаточном лагере для цыган, разбитом за пределами основной части госпиталя. Однажды я попала там на чешскую свадьбу. Цыгане обращались со мной приветливо, они пригласили меня к себе поесть чего-нибудь. Одна старуха предложила погадать по руке. Я не возражала.

Она внимательно рассмотрела мою ладонь и взглянула на меня с улыбкой.

– Ты будешь богатой и знаменитой. Ты выйдешь замуж за того, кто полюбит тебя, и сама будешь любить его, но он умрет раньше, чем ты.

Я поверила ей.

ОДНАЖДЫ РАННИМ утром майор Спайсер велел мне сопровождать его в одно строение, о существовании которого я даже не подозревала. Это был большой павильон, названный Ротондой, или Раундхауз, и его заполняли пациенты с тяжелыми заболеваниями.

С очень серьезным выражением лица он сказал:

– Кажется, я нашел твою мать, Зузана. Ей очень плохо, и, боюсь, мало надежд на выздоровление.

Я расплакалась, а он обнял меня и предложил удочерить, чтобы я поехала в Англию жить с ним и с его женой. Поблагодарив майора, я вытерла слезы и вошла в Ротонду, озираясь, пока мой взгляд не упал на страшно тощую Леопольдину Ружичкову. Бросившись к ней, я обнаружила, что она без сознания, а ее кожа покрыта язвами. Лекарств было немного, а пенициллин оставался новшеством, доступным только для военных. Врачи могли лишь наблюдать и ждать исхода. За мамой ухаживал венгерский санитар Лайош, и ухаживал очень хорошо, как за собственной матерью. От него я узнала, что она лежала в Ротонде все то время, что я искала ее.

Я посещала маму каждый день, и, хотя она пришла в себя, лучше ей не становилось. Меня шокировало ее безразличие. Она либо не хотела выздороветь, либо у нее уже не осталось никаких сил. Разговаривать она тоже не могла или не хотела. По-моему, ее убивала мысль о возвращении домой без отца, и я осознала, что моя храбрая мать боялась лишь одного: приехать в родной город и узнать, что никто из родни не выжил. Она твердила: «Я не вернусь домой… Мне не станет лучше… Я останусь здесь». Положение казалось безнадежным.

Ничего нельзя было поделать. Больных тифом задержали в карантине до июля. Все кругом говорили только о том, куда поедут и чем займутся, когда закончится карантин. Многие не хотели возвращаться туда, где жили те, жертвами чьих доносов они стали или где их никто не ждал из родных. Тысячи даже и не думали о доме, их города были разрушены бомбами. Некоторые не хотели расставаться с британцами, они надеялись, что их поселят в огромном лагере для перемещенных лиц, где союзники продолжат заботиться о них. А другие ожидали виз в Палестину, США, Канаду, Швецию или Англию, однако многие двери уже закрылись или закрывались для них, и они роптали. Русские предупреждали, что страны Европы, освобожденные войсками СССР, станут коммунистическими, и это тоже влияло на намерения бывших узников.

Я знала, что тетя в Нью-Йорке примет нас, и майору Спайсеру была благодарна за его предложение удочерить меня. Однако я внезапно поняла, что хочу вернуться в родную страну. Как и говорил Фреди Хирш, сионистские идеи были умозрительными, абстрактными. По-настоящему я хотела жить только в Чехии.

В конторе майора Спайсера постоянно работало радио. Каждый день оно передавало новости и послания от семей, разыскивающих близких. В один прекрасный июньский день я сидела за письменным столом, на который из окна падал солнечный луч, и неожиданно услышала свое имя. Просили предоставить какую-либо информацию о семьи Ружичка из Пльзеня и об их дочери Зузане. Просьба исходила от Мадам, моей любимой наставницы.

Мои глаза наполнились слезами, когда я услышала, что Мадам ждет нашего скорейшего возвращения в Пльзень. Я поняла в тот момент, что, если я не вытащу маму из госпиталя побыстрее, мы никогда не отправимся в наш город и она так и не поправится.

Пришла пора везти ее домой.

13. Пльзень, 1945

НО УВЕЗТИ МАМУ из Берген-Бельзена оказалось не так-то просто. Она по-прежнему упрямо отказывалась уезжать, и я сознавала: нужно сделать что-то особенное для ее спасения.

Как только закончился срок карантина, все, кто поправился в достаточной мере, стали искать возможности выехать, куда им надо. Но в Европе не хватало горючего, и гражданских сажали лишь на несколько поездов, остальные находились в распоряжении военных. Тысячи и тысячи человек горели желанием попасть в сотни разных мест, и эвакуация происходила хаотично.

Из Чехословакии присылали частные автомобили за выжившими, но ни в одном не находилось свободного местечка для нас, сколько бы я ни умоляла. Потом случилось так, что шофер очередной машины не отыскал тех, за кем был послан, и я попросила его доставить нас с мамой в Пльзень вместо них.

– Хорошо, – ответил он. – Но сперва вам нужно найти мне бензина.

Знакомый доктор посоветовал обратиться в британский штаб и дал мне пропуск туда. Тогда я носила фартук и выглядела как нянька, поэтому, придя в святая святых штаба, располагавшегося на холме, встретила благодушный прием. Я поговорила с тремя офицерами по отдельности, и все они показались мне невероятно высокими. Последний из троих предложил позвать генерала, которому я объяснила, что мне нужен бензин, но забыла впопыхах сказать зачем. Он исчез и вернулся с небольшой фляжкой, уверенный, видимо, что мне нужно немного для чистки одежды от насекомых, как делалось обычно в лагере. Поблагодарив, я возразила:

– Извините, но этого не хватит. Мне требуется на шестьсот километров дороги до Пльзеня.

Генерал рассмеялся, покачал головой и сказал, что об этом и речи быть не может.

Вернувшись в лагерь, я узнала, что скопилось столько чехов, стремящихся домой, что власти готовят особый поезд для нас. Приготовления должны были занять недели, они, скорее всего, не закончились бы до середины августа – но таким образом у меня появлялось время на выполнение другой части плана.

Врачи настаивали, что маму нельзя забирать из больницы и что она не переживет путешествия. Остановить меня им не удалось. Когда ты молод, у тебя избыток смелости и чутья, и я чувствовала, что маме недостает сил на выздоровление только потому, что она боится самой мысли о возвращении домой. В музыке я всегда следовала интуиции и в жизни тоже полагалась на нее. Тогда у меня могло не хватить смелости, но я приняла основное решение – как-то похитить ее. Друзья беспокоились, что меня поймают, но я отмахивалась, я должна была доставить маму домой.

Со мной соглашался мой друг доктор Ван Лоо, он написал фальшивые бумаги, с помощью которых я могла притвориться, что забираю мать на обследование. Другие друзья нашли для нее платье. Когда все было готово, я попрощалась со знакомыми, которым доверилась, и взялась за дело. Ранним утром в конце августа 1945 года, в день, когда отходил поезд в Прагу, я отправилась в Ротонду, вручила дежурной няне поддельные документы и сообщила, что отведу маму на рентген.

Мама, когда я быстро одевала ее, сопротивлялась:

– Что ты делаешь? Зачем ты одеваешь меня? Ты же знаешь, доктор сказал, что я умру, если меня повезут куда-то. Я никуда не пойду, Зузана!

Я проявила жесткость, потому что не видела иного выхода. Я сказала:

– Мама, я не хочу здесь оставаться. Я хочу вернуться в Пльзень, а без тебя не поеду, так что тебе придется пойти со мной.

Думаю, именно эти слова повлияли на нее. Она решила, что должна принести последнюю жертву ради меня, даже если это, как она утверждала, несомненно убьет ее.

Хотя мама едва стояла, я как-то умудрилась вывести ее из больницы, когда на вахте никого не было, и дойти с ней до поезда. Мы нашли место в вагоне для скота, номер 13. Моя мать, женщина суеверная, воскликнула:

– Посмотри, 13! Это катафалк. Я не доживу до Пльзеня.

Путешествие длиной в 600 километров заняло три дня, оно оказалось очень трудным, так как дороги были повреждены бомбами, регулярное расписание не действовало. Другие поезда обладали большей важностью, чем наш, и часто мы часами ждали на боковых путях, пропуская их. Британцы дали нам пакеты с едой, но она рано закончилась, учитывая наши остановки, поэтому мы опять страдали от голода. Всякий раз, когда поезд останавливался, пассажиры приоткрывали двери, спрыгивали на землю и воровали плоды и овощи из садов и огородов при маленьких домиках, расположенных вдоль путей в районе Магдебурга, Лейпцига и Дрездена.

Мое побуждение вести себя порядочно, внушенное Фреди Хиршем, сковывало меня. Другие девушки не задумываясь крали при тогдашних обстоятельствах, но я никогда не могла заставить себя украсть у другого человека. Вместо этого я просила чего-нибудь у знакомых, когда им самим хватало с излишком, и они с радостью делились.

Бо́льшую часть пути мать лежала рядом со мной, твердя: «Это последний день моей жизни. Я не доеду до дома». Так продолжалось, пока мы не достигли Богемии и не заметили, что на каждой станции чехи ожидали наш поезд. Мы возвращались позже, чем другие, вернувшиеся домой из лагерей уже несколько месяцев назад, поэтому мы не производили сенсации, но все же люди смотрели на нас и ждали, когда из вагонов кто-нибудь выйдет. Они махали руками и кричали, высматривали родных и близких и разевали рты, глядя на нас, исхудалых до костей и кое-как одетых.

Я еще и сама-то чувствовала себя неважно и набрала не слишком много веса сверх 27 килограммов, поэтому представляла из себя диковинное зрелище, когда покидала поезд в поисках еды. Люди добросердечно давали мне продукты, а представители властей заверяли, что в Пльзене персонал ведомства репатриации накормит нас досыта и позаботится о нашем размещении.

Поезд катился дальше, и я не уставала твердить маме:

– Посмотри в окно! Вот деревня, из которой родом такой-то твой друг, следующая остановка – город Литомержице.

Мы доехали до деревни Нова Гут, куда однажды ездили отдыхать всей семьей, и я воскликнула:

– Посмотри, мама! Нова Гут! Помнишь, как папе понравилось здесь?

Тогда-то она начала приходить в себя, словно что-то переключилось у нее в голове. Она резко поднялась на ноги, выглянула из маленького окошка и – невероятно! – заметила каких-то людей, которые помнили ее посещения местной лавки. Они тоже обратили на нее внимание и закричали:

– Госпожа Ружичкова! О, госпожа Ружичкова! Это вы? Вы живы!

Это был момент перелома, когда мама и впрямь ожила и начала интересоваться происходящим. Она разомлела от их приветствий и махала им рукой в ответ, вдруг осознав, что она опять в стране, где люди помнят и любят ее.

Мы единственные выходили в Пльзене. Был прекрасный теплый день, и я предложила маме:

– Посиди на скамейке под солнцем и отдохни. Я схожу в отдел репатриации. И принесу тебе какой-нибудь еды.

Отдел находился недалеко, и хотя я все еще испытывала слабость и головокружение, но быстро нашла его, мне вручили удостоверения личности и другие документы, которые давали нам право провести ночь в муниципальном доме, если мы не найдем другого пристанища. Чиновники обещали, что на следующий день найдут нам квартиру. Нашу заняли другие люди несколько лет назад, власти давали вышедшим из лагеря квартиры немцев, которых насильно выселяли из страны. Женщина в отделе сказала, что нам не повезло, мы приехали слишком поздно, и лучшее жилье уже роздано.

Потом чиновники спросили, хочу ли я есть. Неожиданно ощутив приступ голода, я пошла в столовую. Подавали svíčková и knedliky – говядину в сливочном соусе и клецки, первые чешские «кнедлики» в моем меню за долгие годы. Мне принесли четыре штуки, два кнедлика я съела, а два завернула в салфетку для матери. Поскольку с неотложными делами я управилась, то не устояла перед искушением заглянуть к Мадам, жившей поблизости.

Отворив дверь и увидев меня на пороге, она глубоко вздохнула и разрыдалась. Я – тоже. Мы обнялись, но не могли вымолвить ни слова. Это мгновение было исполнено радости. Отирая глаза, мы под руку прошли в комнату, где стояло фортепьяно и где она дала мне и первый, и последний уроки. Там Мадам зарыдала вновь. Она взяла мои кисти в свои и все плакала и плакала. Я опустила взгляд на пальцы – они были узловатыми и искореженными от рытья земли и таскания кирпичей. Я почувствовала себя пристыженной.

Мадам была женщиной понимающей, и, стараясь не быть со мной жестокой, она осушила слезы со словами:

– Самое главное – ты вернулась. И конечно, есть другие занятия, кроме музыки, Зузанка. У тебя талант к языкам. Пойди поговори с американцами, им требуются переводчики. Потом ты сможешь поступить в университет.

Я ощутила, что покрываюсь румянцем, и сказала ей:

– Мне сейчас надо вернуться к моей матери. Она ждет на вокзале.

Я побежала по улице, настолько расстроенная и встревоженная тем, какое впечатление произвело на Мадам состояние моих рук, что едва не столкнулась с мамой. Удивительно, но она уже собралась с силами и сама сходила в отдел репатриации и поела там кнедликов, оставив две штуки мне. Это было похоже на чудо.

Мы с мамой и не думали оставаться на ночь в общественном приюте, поскольку в городе жило много наших друзей и нам не терпелось повидаться с ними. Сначала мы зашли к моей двоюродной сестре Соне, семнадцатилетней дочери дорогой тети Иржины. Ее отец не был евреем, и мы надеялись, что она не погибла. Так и было. Однако, открыв дверь, девушка повела себя самым странным и неожиданным образом. Она не бросилась навстречу с распростертыми объятиями, нет, она взволнованно сказала нам:

– Мне ужасно жаль, но я сейчас ухожу, у меня назначена встреча. Не могли бы вы прийти в шесть часов?

Мы переглянулись потрясенные, изумленные тем, что она просто не отдала нам ключи от своего дома. Нам казалось, что мы выходцы из могилы – те, кого оплакали, похоронили и кто внезапно появляется вновь.

С неловким чувством мы расстались с ней и отправились к старшей продавщице нашего семейного магазина. Эта женщина стала почти членом нашей семьи, ей мы отдали на сохранение немало вещей – красивые ковры, фарфор, золото, посуду, серебряные подсвечники. Звоня в дверь, мы ожидали радостного шума, но она выглядела смущенной:

– Я и впрямь не могу пригласить вас в комнаты, у меня не убрано. Вы не против посидеть на кухне?

Мы почти убежали от нее.

Кто-то еще не впустил нас, потому что в доме был больной. В общем, никто не пригласил зайти. Никто не предложил еды или кофе. Никто не спросил об отце и об остальных родственниках.

Мы поняли, что все они считали нас мертвыми, и подозревали, что они или продали доверенное им имущество, или расставили наши вещи как собственные и хотели присвоить их. Они даже не понимали, что мы не пришли требовать назад то, что нам принадлежало, – это не имело для нас большого значения. Нам нужны были приют, немного еды, доброе слово. Когда мы увидели, что только сконфуживаем всех, то уже не решались постучаться к кому-то еще.

Бредя в каком-то ступоре, мы наткнулись посреди улицы на нашу бывшую служанку, которая, заметив нас, убежала. Что интересно, на ней было надето одно из маминых платьев, доверенное ей на хранение.

Тогда мы поняли наконец, каково наше положение. На лицах отражалось гораздо больше ужаса, чем радости. Мы для всех умерли, нас похоронили. И теперь мы стали призраками, от которых хотели одного – чтобы из гроба они не тревожили живых.

Мы с матерью сели на скамейке в парке и печально посмотрели друг на друга. Наступил вечер, мы устали, проголодались и не знали, что нам делать. Подошел смотритель парка, чтобы расспросить нас о нашей судьбе. По одежде легко угадывалось, что мы вернулись из заточения. Он разговаривал с нами добросердечно, и мы рассказали ему, что нам довелось вытерпеть. Служитель попросил подождать, ушел и вернулся вместе с женой, несшей кувшин молока и большую тарелку koláče — чешской сладкой выпечки, лакомой для меня в детстве. Нас очень тронула доброта чужих людей, которые в тот первый день на родине сделали для нас больше, чем все наши знакомые и близкие.

Наше самочувствие немного улучшилось, и мы вернулись к Соне, в шесть часов, как она нам и предложила, но ее не оказалось дома. Мы долго ждали ее, но она так и не появилась, хотя уже настала ночь. Это был очень горький опыт. Нам пришлось отправиться в муниципальный ночлежный дом с выданными купонами для бездомных. Мы провели там ночь в слезах, лежа на одной кровати.

Не такой нам представлялась первая ночь в Пльзене после трех лет вынужденного отсутствия.

* * *

Что поразительно, наутро мама чувствовала себя хорошо и взяла хлопоты на себя. Когда мы уезжали из Бельзена, она была ребенком, а я матерью. В Пльзене к ней внезапно вернулись силы, и мы опять поменялись ролями.

Утром мы вновь посетили отдел репатриации, и там моя мать потребовала, чтобы нам оказали помощь. Чиновники дали кое-какие деньги на покупку еды и одежды, хотя все продавалось порционно и большого выбора не было. Они предоставили нам квартиру, где нам надлежало оставаться, пока не отыщется что-нибудь получше. Мы провели там ночь в окружении вещей, брошенных немцами, и портретов Гитлера на стенах. Мы едва сомкнули глаза, обстановка очень удручала нас, вызывала клаустрофобию. Утром мы с первого взгляда друга на друга поняли, что не останемся там.

Мама отыскала старых товарищей отца по «Соколу», и после их вмешательства нам выделили современную квартиру, в которой мы и жили до восстания 1953 года. Моя мать собрала все документы, необходимые для реституции, среди прочих – свидетельство о смерти папы, и получила право запросить мебель из так называемого национального фонда, то есть конфискованную у изгнанных немцев. Так мы добыли стол, несколько стульев, две кровати и гардероб. Я подала прошение о выдаче мне фортепьяно и была рада обзавестись инструментом Bösendorfer. Как только я вновь смогла упражняться в игре, мне показалась, что возобновился однажды прерванный ход жизни.

Мы начали искать работу, но, что важнее, нам еще понадобилось время, чтобы приспособиться к жизни на свободе. Вернуться к норме оказалось ужасно тяжело. Я была подавлена, но скрывала это. У нас появилось так много непривычных возможностей, и надо было приучать себя пользоваться ими, главным образом – освоиться с чувством, что можно пойти, куда пожелаешь, например в туалет, не спрашивая ни у кого разрешения. Мы провели годы в мире без личного пространства, и право закрыться в комнате и оставаться там одной представлялось мне чем-то необыкновенным.

Другим роскошеством был сон на настоящей кровати, с простынями и подушками, как и то, что можно есть, когда хочется. Одно из самых любопытных ощущений я испытывала, передвигаясь по улице в одиночку, а не в группе из пятерых человек, с опущенной головой, с взглядом, не отрывающимся от ног впереди идущей заключенной. Поначалу у меня получалось идти только рядом с кем-то или вдоль стены, иначе накатывали тошнота и головокружение.

Мы узнали, что из трех тысяч пльзеньских евреев вернулось домой меньше трехсот. Значит, нам повезло, мы выжили, но это не значило, что теперь нам жилось хорошо. Не было ни родственников, ни работы, ни денег – только немного мяса и овощей.

Единственным светлым пятном стала моя поездка на две недели в реабилитационный лагерь в Остравице, в горах Бескиды. На этот водный курорт посылали детей и подростков, переживших войну. Там нас прекрасно кормили, заботились о нашем здоровье. И там я встретили писателя Арношта Лустига, с которым много спорила о русских и об их политике. Лустиг в то время был восторженным человеком, почти фанатиком, свято верившим в коммунизм, как и многие другие.

После войны я впервые сфотографировалась. В восемнадцать лет я выглядела тридцатилетней женщиной. Вернувшись в Пльзень, я поняла, что и мать выглядит шестидесятилетней, а не сорокалетней.

Благодаря нашим знакомым из «Сокола» мэр помог матери вернуть ее магазин. Сперва понадобились документы, подтверждающие смерть моих отца и деда, с точным указанием, где и как они умерли. Мы все еще уповали на то, что возвратится дядя Карел, он стал бы настоящим благословением для нас – деловым компаньоном для мамы и отцовской фигурой для меня.

Через некоторое время мы узнали о его судьбе. Дядя пережил Терезин, Освенцим. В последние дни войны его посадили в вагон для скота, вероятно, намереваясь отправить в австрийский концлагерь Маутхаузен, но он ухитрился бежать, когда поезд проходил Чехословакию. Дядя Карел добрался до города Садска к востоку от Праги, где чехи сразу догадались, что он беглый узник, и спрятали его в местной тюрьме. Увы, кто-то донес, нацисты заявились в тюрьму и застрелили дядю Карела 4 мая 1945 года, за четыре дня до полного освобождения страны советскими и американскими войсками.

Расстроенная и раздраженная, моя мать сперва собралась в Садску, чтобы найти того, кто выдал дядю Карела нацистам, и добиться его наказания. Но потом она вспомнила слова отца, что карать – дело Бога, а не наше, и неохотно отказалась от своего намерения.

Погибли и остальные родственники, все мои дяди и тети и больше десятка двоюродных братьев и сестер. Власта, певица, была убита в 1942 году вместе со своим мужем Арноштом и двумя детьми. Тетя Зденка умерла в том же году, и тетя Иржина в Освенциме тоже. Лишились жизни родственники матери из Добржича, кроме тех, кто уехал в Англию и Америку, так что кроме моей кузины Сони, которая в итоге все же стала нам помогать, никого не осталось. Позже объяснилось ее поведение в тот день, когда мы впервые постучались в ее дверь. Она была еще ребенком и знала о смерти своей матери, тети Иржины. Она думала про нас: почему выжили они, а не моя мама?

Наши знакомые вернули нам кое-что из отданных им на сохранение вещей, в том числе некоторые драгоценности и фотоальбомы – последние мы стали лелеять превыше всего.

Во многом благодаря Соне мы не голодали в первые месяцы по возвращении. Мы непрестанно ели. Так вели себя все выжившие в концлагерях. Это походило на помешательство. У Сони хранился в подвале запас картошки с прошлого года, и она позволила брать сколько захотим. Еще подросток, я страдала от недостатка веса, но начала толстеть в середине тела от бесконечного поедания картофеля и превратилась в полную девушку. Мой вес доходил до шестидесяти пяти килограммов, как никогда раньше или позже. Мать тоже сильно поправилась.

Одежду, которую мы отдали друзьям до войны, нам не вернули, в отделе репатриации тоже мало что нашлось. Мы носили немецкую одежду, в которой приехали, и я должна была надевать одну и ту же единственную юбку и блузку каждый день.

У матери остались друзья-неевреи, которые теперь проявляли внимание к ней, но я чувствовала себя очень одинокой, поскольку все мои пльзеньские ровесники исчезли. Мой терезинский ухажер Гануш, получив из Освенцима открытку, подписанную еврейским словом «мертвая», считал, что я погибла. Вскоре я обнаружила, что он жив и обрел новый дом в Брно, где собирался жениться на одной девушке. Подруги, которые делили со мной тяготы военных лет, особенно Дана и Зузана, и значили для меня очень много, были родом не из Пльзеня и вернулись в свои города. Прошли годы, прежде чем мы возобновили знакомство.

Вернув магазин, мама стала нанимать прежних своих продавщиц и заботиться о том, чтобы весь город вспомнил про «Грачки Ружичка». Она не брала обратно только тех, кто обворовал ее. Поначалу предприятие требовало огромных усилий. Во всем чувствовался недостаток – и в товарах, и в деньгах, – но любовь и поддержка со стороны соседей и клиентов с близлежащих улиц помогли ей в течение полугода наладить дело. Она взяла ссуду в банке «Живностенска», директор которого часто заходил посмотреть, все ли в порядке у нее, и в конце концов они подружились.

В одной части магазина продавались игрушки, в другой – бумага, белье и всякого рода предметы первой необходимости, как отец и советовал матери когда-то. Меня изумляла ее энергичность, ведь я помнила, сколько она выстрадала и как болела. Ей пришла в голову мысль заказывать бедным крестьянам из приграничных районов резные деревянные игрушки, замечательные ручные изделия, которые она продавала и которые нравились детям. Еще она написала своей сестре Эльзе в Нью-Йорк и спросила, какие игрушки пользуются успехом среди американских детей. Эльза послала ей мешок резиновых шаров, которые были новинкой и привлекали пльзеньских детей толпами в мамин магазин. Моя мать очутилась в своей стихии.

Я смогла устроиться только переводчиком у американских военных под командованием генерала Пэттона, освободивших эту часть Чехословакии. Дальше они не продвинулись, потому что остальную территорию освободили советские войска. СССР требовал всю страну в качестве военной добычи. Американцы наняли меня переводить местные газеты для их управления разведки и платили небольшие деньги. Офицеры были очень любезны, но я сперва дичилась, поскольку никому не доверяла и не чувствовала себя нормальным членом общества.

Когда меня приглашали на танцы, я отказывалась, считая себя непривлекательной, к тому же мне нечего было надеть. Мама настаивала, чтобы я шла, и сшила мне синее платье с короткими рукавами из какого-то старого материала, даже нашла к нему перчатки, нить жемчуга и цветы для прически. Хотя я и помнила о набранном весе, я казалась себе принцессой в тот вечер, и мама договорилась о том, чтобы меня сфотографировали на память.

Я прекрасно проводила время на танцах, пока офицер, с которым мы вальсировали, не заметил номер у меня ниже локтя.

– Что это значит? – спросил он.

– Значит, что я была в Освенциме.

Он остановился и рассмеялся.

– И ты думаешь, я поверю в эти сказки?

Я дала ему сильную пощечину и выбежала из комнаты. Тогда я в первый и последний раз ударила человека.

С тех пор я, несмотря на официальные извинения, отвергала все приглашения и сосредоточилась на переводческой работе и на игре. Я проводила целые часы за своим «Безендорфером», все свободное время. Я навестила Мадам еще раз и попросила об уроках, но она не согласилась: «Если ты действительно хочешь учиться музыке, ты сперва должна сдать вступительные экзамены в музыкальное училище». Ее надеждой была тогда другая ученица, и она отдавала все внимание ей. Должна признать, что страшно ревновала.

Но она рекомендовала меня профессору Богдану Гезельхоферу, директору Музыкального училища имени Бедржиха Сметаны в Пльзене, и убедила его принять меня, чтобы я закончила обучение. Он лишь оказал ей любезность, согласившись, потому что был уже знаменит, дирижировал хоры и получал призы на конкурсах. Обучать восемнадцатилетнюю пианистку, не практиковавшуюся четыре с половиной года, – не такая простая задача.

В сентябре 1945 года, за четыре месяца до девятнадцатилетия, я поступила в третий класс училища Сметаны, где вместе с маленькими детьми должна была вернуться к азам. Опять я проходила «Искусство беглости пальцев» Карла Черни, как и в девять лет с Мадам, вновь осиливая эти этюды, как новичок. Из-за поврежденных рук я не могла играть с той же легкостью, что раньше, и после у меня тряслись пальцы, точно от нервной дрожи. Профессор Гезельхофер быстро пришел к тому же выводу, что и Мадам: мне нужно бросить занятия музыкой. Но я не отступалась.

Я понимала, что играть Баха мне будет трудно, и даже не пыталась, пока не почувствовала, что готова. Вместо Баха я играла моцартовскую сонату для фортепиано № 8 в ля минор, третья часть которой – одна из самых печальных в творчестве великого композитора. Эта соната, проникнутая трагическим чувством, была написана им после смерти матери. Она прекрасно отображала мое тогдашнее настроение. От того, что я часто исполняла эту сонату, она впечаталась в мое сознание, как звуковой фон мрачного послевоенного периода.

Я быстро делала успехи в классе, и спустя три месяца профессор изменил мнение обо мне и решил заниматься со мной на более высоком уровне. Мне позволено было пройти экзамен в старший класс, и после каждые три месяца я опять поднималась классом выше. Моя мать не верила, что мне удастся содержать себя благодаря музыке, и остальные думали так же, предостерегая, что я буду сидеть у нее на шее или что мне придется бегать по ученикам, давая уроки фортепьяно. Но мама отвечала, что отцу хотелось бы, чтобы я воплотила свою мечту, так что она будет помогать мне, покуда может. И она помогала до конца жизни. К исходу 1946 года я участвовала в концертах камерной музыки в Пльзене и даже выступала сольно, получая вполне положительные отзывы.

Учеба и упражнения требовали больших усилий, но я была неутомима и твердо настроена ни на что не отвлекаться. Я играла до онемения пальцев, до такого состояния, что уже переставала понимать партитуру. За два года я прошла четырехлетний курс, заодно давая уроки пльзеньским детям ради небольшого заработка. Музыка, как всегда, помогала мне переключаться со своих воспоминаний и страхов, хотя часто они и овладевали мной.

Однажды случилось так, что я, гуляя в парке, проходила мимо эстрады с оркестром, игравшим «Маринареллу». У меня колени подогнулись, мелодия мгновенно овеяла меня отчаянием и безнадежностью Освенцима, ведь там адский звук «Маринареллы» безжалостно будил нас по утрам.

Я спрашивала себя вновь и вновь: почему произошла война и может ли она произойти еще раз? В мыслях я оставалась узницей лагерей, я размышляла об эсэсовцах и о том зле, которое они причиняли нам. Люди из хороших семей, с хорошим воспитанием тоже могут, уступая страху, суеверию, массовой психологии, превратиться в диких зверей. Но я не могла не задаваться вопросом: а такой-то мужчина или такая-то женщина повели бы себя подобным образом?

И я начала раздумывать: а есть ли кто-то, застрахованный от этого? Я полагаю, что почти все, за вычетом единиц, подвержены гипнозу массовой психологии. Это, конечно, из Фрейда, из той книги, которую Фреди Хирш отобрал у меня, сочтя слишком серьезной в руках ребенка в Освенциме. После войны я внимательно читала труды Фрейда, они прекрасно объясняли мне очень многое.

Благодаря Фреди, учившему нас, что от человека прежде всего требуется порядочность, я пришла к выводу, что на дикость можно смотреть с двух различных точек зрения: или в любом видеть потенциального преступника, или, наоборот, – честного человека. В иных обстоятельствах преступник мог бы стать честным. Если бы кто-то из наших охранников жил в Веймарской республике сто лет назад, а не в эпоху Гитлера, он, возможно, стал бы добропорядочным человеком, гордым отцом семейства, в ладу с моральными нормами общества.

Разумеется, мысль о том, на что мы все способны, по-прежнему устрашает. Я понимала, что во время своих поездок, должно быть, встречала бывших нацистов, хотя, к счастью, не знала об этом – как, например, когда меня пригласили в дом Херманна Абса, главы «Дойче банка», о котором лишь потом я узнала, что он был одним из самых могущественных финансистов Третьего рейха.

Вне зависимости от того, что я знала о том или другом человеке, если это был немец, то я спрашивала в уме при встрече с ним: «Что ты делал во время войны?» Для меня этот вопрос стал неизбежным.

ВОСПОМИНАНИЯ о военных годах побудили меня предпринять попытку связаться с моим другом Клементом Морганом из Берген-Бельзена. Я знала только то, что он живет где-то в Англии, около какого-то Ньюкасла. Не помню как, но мне удалось найти его адрес.

Я написала сразу же несколько писем, которые сейчас находятся в архивах Берген-Бельзена, поскольку семья Клемента подарила их тамошнему музею. В первом письме я послала ему свое фото с надписью: «Девушка на этом снимке всегда будет благодарна вам за то, что вы спасли ей жизнь, за веру в человечность, которую вы вернули ей после четырех лет нацистских истязаний, и за те прекрасные дни, что она провела рядом с вами. Будьте счастливы так, как вы этого заслуживаете и как вам того желает искренне ваша Сюзанн».

В другом, более длинном письме я написала: «Дорогой Клем, не знаю, помните ли вы еще девушку по имени Сюзанн, которую вы вывели из белой палаты госпиталя и которой первым показали прекрасные стороны человеческой жизни. Я-то очень хорошо помню то, что вы сделали для меня и моей матери. Возможно, вы и сами не знаете, что вы спасли нас обеих.

Поэтому я чувствую себя обязанной известить вас, что мы обе живы и здоровы, мы дома в Пльзене, в Чехословакии… Думаю, вы бы не узнали меня, я стала высокой и сильной и выгляжу теперь не более необычно, чем любая другая нормальная девушка. Я надеюсь, что у вас, ваших родителей и жены все хорошо. Желаю вам удачи, с уважением, Сюзанн».

Он ответил без промедлений, и между нами завязалась переписка, длившаяся несколько лет, пока ей не помешали политические превратности. Он сообщил, что расстался с невестой, и пожелал мне получить стипендию в Королевской музыкальной академии, на что и я надеялась. Тогда бы мы увиделись в Лондоне.

В одном из писем я написала ему: «Я часто вспоминаю Бельзен, особенно первую неделю, когда вы отнеслись ко мне с такой добротой, а я чувствовала себя маленькой девочкой из сказки, где добрые волшебники всегда приходят на помощь и обо всем заботятся. Я никогда не сумею отблагодарить вас, как должна бы.

Мне кажется, всего несколько дней назад я видела вас в последний раз в вашем врачебном халате. Помните, как вы уехали в Лондон встретиться с невестой, а я тяжело болела? И как вы удивились, когда, вернувшись, увидели меня живой и здоровой в конторе?»

Я пригласила его провести следующий отпуск со мной в Чехословакии, просила быть осторожным с туберкулезными больными, чтобы не заразиться. Потом письма стали реже из-за сильной занятости. Однажды я пожаловалась ему, что возвращаюсь с работы так поздно по вечерам, что «успеваю лишь поесть и перемолвиться словечком с матерью» и что раз в неделю еду два часа на поезде до Праги, ради уроков фортепьяно с профессором Раухом.

В архиве сохранилось только одно недатированное письмо Клема ко мне. Оно, видимо, относится к более позднему периоду, когда я была в Цюрихе и могла спокойно писать адресатам с Запада. Я рассказывала ему о своих путешествиях, и он мог следить за моими успехами, но, к сожалению, мы с ним так нигде и не встретились.

Я всегда буду вспоминать его с любовью и благодарностью, как нашего спасителя.

НЕСМОТРЯ НА ВСЕ мое усердие и то, что я считалась одной из лучших в пльзеньской музыкальной школе, я сомневалась, сумею ли стать концертирующим пианистом.

В 1946 году Муниципальная музыкальная школа Сметаны подала запрос о присвоении ей статуса консерватории, с государственной аккредитацией. Школа организовала концерт лучших учащихся и пригласила профессора Виктора Поливку, пианиста и композитора из Пражской музыкальной академии, который должен был вынести решение по запросу совместно с тремя другими лицами, среди них – представителем министерства образования.

На концерте выступала и я с шопеновскими «Блестящими вариациями», опус 12. После выступления члены комитета спросили, не планирую ли я поступать в недавно созданную Академию исполнительского искусства в Праге. Конечно, я мечтала об этом, но я не закончила тогда необходимого курса средней школы, чего весьма стыдилась. Даже в моем паспорте указывалось, что у меня пять классов начального образования. В Терезине я занималась с великолепными педагогами, но это не засчитывалось.

Однако члены комитета сказали, что, если я пройду экзамен в Академию, они договорятся в министерстве о том, чтобы мне позволили учиться и без формального среднего образования. Я едва верила такой удаче.

Мы с профессором Гезельхофером поехали в Прагу, он представил меня профессору Рауху и попросил подготовить меня к экзамену. Раухом восхищались как одним из величайших пианистов с почти идеальной техникой. Услышав мою игру, он отнесся ко мне без энтузиазма. После войны много известных концертирующих пианистов желали поступить в Академию, имевшую университетский статус, так что конкурс был большой. Раух не согласился принять меня.

Я возвратилась в Пльзень с разбитым сердцем и поделилась новостями с мамой. Она выразила сомнения в том, что я когда-нибудь стану профессиональным музыкантом, и заявила, что это не конец света.

– Но я не могу жить без музыки! – воскликнула я.

Моя неукротимая мать, увидев, насколько я расстроена, поехала в Прагу к профессору Рауху и попросила его подумать еще над своим решением. Однако он повел себя жестко. Он объяснил, какое огромное значение для музыканта имеет возраст с четырнадцати до восемнадцати лет, напомнил, что мое здоровье подорвано, а руки изуродованы. И добавил:

– Послушайте, Зузана – милая девушка. Она выйдет замуж и будет играть на пианино мужу после обеда.

Мама, вернувшись, передала мне его слова, и мы обе задумались, стоит ли мне продолжать заниматься музыкой или лучше пойти изучать лингвистику в университет. Мама была настоящим чудом: она старалась ободрить меня, потому что понимала, как важна для меня музыка. Я и вообразить себе не могла жизни без нее. Поэтому я не покинула поприща, а она морально поддерживала меня. После долгих уговоров Раух согласился давать мне уроки раз в неделю.

Но Раух не возлагал на меня никаких надежд и не выказал признаков сочувствия в мой адрес. Однажды я сказала ему, что он садист, но это не так. На самом деле он был замечательным учителем, но человеком неуверенным и суровым к самому себе, почему и проявлял суровость со студентами. Он говорил напрямую то, что думал.

Зато, когда я попала в Академию, мной заинтересовались три других профессора. Из них старший – Альберт Шим, глава отделения, и я избрала его в наставники. Он был очень добрым и мягким и говорил со мной о поэтичности музыки. Но мне нужны были строгий тренинг, наработка техники – то, что я поневоле пропустила за военные годы, и я сделала нечто неслыханное. Я пошла к декану и попросила разрешения сменить преподавателя и ходить на занятия к Рауху. Декан ушам своим не поверил.

Рауха все в Академии боялись, даже учащиеся старше меня, с успешной карьерой в музыке. Им приходилось набираться мужества перед дверью, прежде чем войти к нему. И Раух был отличным наставником именно в силу своей требовательности, но эмоционально он не соответствовал мне. Мастер сарказма, Раух внушал мне разные чувства – в пределах от ощущения себя «слабоумной» до «абсолютно бездарной». Никакого воодушевления, никакой поддержки от него не исходило, а я нуждалась в них.

Он непрестанно повторял, что музыкальное поприще для меня закрыто.

– Вы приятная молодая женщина. Вам надо замуж. И вы умны. Так что, если вам хочется сделать карьеру, изберите языки. Изберите что-нибудь, кроме музыки, ей вам поздно учиться и ваши технические недостатки слишком серьезны.

Он не прекращал насмехаться надо мной.

Глупо, но я позволяла ему задевать себя настолько, что выходила из аудитории с ощущением, что я – самое никчемное создание на свете. После войны на хлебе и картошке я раздалась, но в первый год с профессором Раухом потеряла тринадцать килограммов, которые так и не добрала потом. Я выбивалась из сил, чтобы угодить ему, и была физически и морально измождена. Помимо технических изъянов, он указывал мне на врожденный страх сцены, говоря, что я не гожусь для выступлений.

Он придирался не только ко мне, но и к другим студентам. А в молодости сарказм переносишь болезненно. Помню, однажды я сидела за фортепьяно на экзамене, и Раух заметил у меня на шее ожерелье и полюбопытствовал:

– Что у вас на шее, барышня?

– Талисман на удачу.

– Если вы занимались недостаточно усердно, удача вам не поможет, – усмехнулся он.

Я прошла экзамен, но его придирки продолжались.

За первый год в Академии я упала в своих глазах ниже, чем когда-либо. Раух прав, думала я. Я не гожусь в музыканты. Я никогда не смогу играть хорошо. Раньше я считала, что музыка спасет меня, но, похоже, она, наоборот, станет причиной моего провала.

Ухудшало ситуацию и то, что я поссорилась с первым парнем, с которым сошлась после войны, молодым музыковедом и скрипачом Рудольфом Стегликом из пльзеньской музыкальной школы. Мы даже выступали вместе в 1946 году перед нашими педагогами, импровизировали на мотивы произведения русского композитора и скрипача Николая Ракова. Рудольф, умный и красивый «ариец», выходец из рабочего класса, был уже почти помолвлен со мной, но ему мешала ревность, из-за нее случались сцены всякий раз, когда я шла немного выпить с товарищами по школе. Его эмоциональные подъемы и спады утомляли меня, и вряд ли я сумела бы провести остаток жизни с таким человеком.

Поссорившись с ним, я даже не знала, что будет со мной, раз уж мне не суждено стать ни музыканткой, ни женой Рудольфа. В день размолвки, после уроков, я чувствовала, что мне не место в этом мире, я не могла мыслить и вести себя как нормальный человек. На меня давило бремя оставшейся в живых, когда столько других людей погибло.

Единственным спасением оставалась музыка, и меня очень пугало, что я не одолею отставание на четыре года, еще и с изуродованными руками. Никто не понимал меня, как мне казалось, и виновата в этом только я. И я была безденежной студенткой, без иного дохода, кроме как от уроков детям. Будущее виделось мне так: даже если я пройду экзамены, то все равно вернусь в Пльзень к матери и буду пытаться получить место педагога в музыкальной школе. Я понимала, что это обещает безбедную жизнь, но я застряну там и не смогу выступать. Друзей у меня было в Пльзене немного, так как ровесницы и ровесники погибли, и я даже ни с кем не могла поговорить об этой утрате.

А новые друзья в Праге не знали мою историю или не хотели знать. Стараясь казаться самой обычной и подстроиться под товарищей-студентов, я очень мучилась. Я притворялась веселой девушкой, которая без конца смеется и шутит, чтобы нравиться им, сдружиться с ними. Меня изнуряло то, что я закрывала глаза на свое прошлое, которое было частью меня самой – жуткие годы войны.

Возвращаясь в день ссоры из Праги домой, в квартиру матери, где я могла играть на фортепиано когда и сколько хочу, я села на более ранний поезд, чувствуя себя слишком несчастной. Я знала, что в квартире будет пусто, потому что мать еще не вернется с работы. Никогда я еще не ощущала себя столь одинокой.

Со времен нашего освобождения мать страдала бессонницей и часто принимала барбитураты. Аптекарь был другом нашей семьи и не требовал рецепта. Не соображая сама, что делаю, с вокзала я направилась прямо к нему и взяла таблеток, якобы для мамы. Дома я взглянула на фортепьяно, которое мне предоставили власти после войны, легла и проглотила все таблетки.

Должно быть, мой ангел-хранитель не дремал, потому что, по чудесному совпадению, у мамы в тот день разболелась голова и она послала кого-то из магазина к тому же аптекарю. Когда ей сказали, что там побывала полчаса назад я и забрала снотворное, мама побежала домой и успела вовремя. Она вызвала врача, и он спас меня.

После моего выздоровления мама настояла на том, чтобы я проконсультировалась с психиатром. Доктор, которого она отыскала, оказался мудрейшим человеком в мире. Он заставил выложить ему все, что у меня на душе, и я в слезах объяснила, что с 1938 года живу в постоянном страхе и у меня нет никакого желания длить такую жизнь.

Несколько часов он слушал мой рассказ о том, через что я прошла, а потом сказал просто: «Я хорошо понимаю вас, Зузана, и не удивляюсь вашему поступку. Я не могу ничем вам помочь, потому что я бы сам, вероятно, на вашем месте поступил так же. У вас нет психического заболевания».

Его слова поразили меня, а потом я испытала невероятное облегчение. Я не была сумасшедшей. То, что я натворила, вполне объяснимо. Этот невозмутимый врач-специалист не стал мне ничего выписывать. Не послал к другому врачу. Он дал мне лучшее лекарство – он оправдал то, что я уже сделала, и, что еще важнее, позволил мне двигаться дальше без оглядки.

Я понимала, что мне повезло – я выжила в страшных условиях. Слова врача помогли мне заново почувствовать, какое благословение то, что есть еда, крыша над головой, одежда. Я не поправилась за ночь и не могу сказать, в какой именно момент мое уныние прошло.

Потом Виктор признался мне, что еще в первые годы нашего брака я была на самом деле далека от психического здоровья, заигрывала с мыслью о самоубийстве, и он боялся, что я никогда не выздоровлю до конца.

Музыка была мне необходима, чтобы чувствовать себя хорошо, но еще в большей степени необходим был Виктор.

До встречи с ним я понимала только то, что моя настойчивость в отношении музыки поддерживает меня физически и эмоционально. Даже мать понимала это, хотя не карьеры пианистки желала бы она для дочери. Она бы предпочла, чтобы я удачно вышла замуж и нашла бы солидную конторскую работу, которая бы гарантированно обеспечивала меня. Но мама знала, что я не вынесла бы концлагерей без музыки, которую хранила в сердце.

И еще она часто повторяла: «Твой отец хотел, чтобы ты стала музыканткой». Она любила папу и желала выполнить его волю. Выбор призвания я уже сделала, и теперь оставалось только продолжать во что бы то ни стало.

Музыка была одним из моих чувств, почти утраченным за годы войны, и мне следовало потрудиться, чтобы вернуть себе его.

Музыка была моим сопротивлением миру.

* * *

МАМА – удивительный человек. Она быстро оправилась после всех несчастий военного времени. Однако она не могла забыть отца и даже и не посмотрела на другого мужчину. Она так любила папу, что ей было больно говорить о нем.

На его день рожденья мы каждый год покупали цветы, но на этом заканчивались напоминания о нем. Многие овдовевшие вступали после войны в новый брак, и несколько мужчин, потерявших жен в концлагерях, хотели жениться на моей матери. Но ей хватало своего магазина и меня.

Вероятно, чувствуя, что мне нужно поговорить с кем-то, у кого есть со мной общее прошлое, она познакомила меня с несколькими молодыми людьми, пережившими Холокост и вернувшимися на родину на поиски родственников, которые на самом деле погибли. С ними мама была очень добра, приглашала их к нам домой, угощала, и мы могли обменяться воспоминаниями. С ними мне было общаться легче, чем с другими ровесниками.

Как и многие из них, я испытывала чувство вины из-за того, что выжила, потому что тысячи более достойных людей, которые стали бы великими учеными, художниками, музыкантами или поэтами, погибли. Почему я вернулась из ада, а они нет? Но и обычные люди, убитые в военные годы, имели право на жизнь и все равно погибли.

Тем, кто не выжил, я десятилетиями старалась отдать долг, напряженно работая и пытаясь стать достойной того, что выжила сама.

Это чувство неполноценности преследовало меня в девятнадцать-двадцать лет, оно было одной из причин попытки самоубийства, после которой доброта профессора Садло и моя группа камерной музыки спасли меня от отчаяния. Садло убедил Рауха позволить мне выступать. У меня состоялся первый настоящий концерт в Праге, и я имела большой успех. Как приветствие Мадам, сидевшей среди публики, я сыграла прелюдии и фугу № 1 из «Хорошо темперированного клавира» Иоганна Себастьяна Баха, а еще шопеновский «Этюд», опус 10, кое-что из Дебюсси и Мартину и опус 1 Бетховена, поскольку знала, что мне хорошо удается Бетховен.

Мнение профессора Рауха обо мне тут же изменилось. Он увидел, что я способна играть, способна выступать. Мне открылась мягкая сторона его характера, я узнала о его страстях помимо музыки – рыбалке, футболе и автомобилях. Я даже ездила на уроки в его загородный дом в Стаглавы и сходила с ним на футбольный матч, правда, всего один, потому что утомила его вопросами о правилах игры. Когда Рауха уволили из Академии в 1949 году и заменили пианистом-виртуозом Йозефом Паленичеком, с которым мы подружились, все учащиеся забастовали, пока Рауха не восстановили в должности.

Именно Раух устроил мне выступление с двумя другими пианистами в Рудольфинуме на двухсотлетнюю годовщину смерти Баха в 1950 году. Благодаря ему я включилась в музыкальную жизнь. Я получила степень бакалавра, потом магистра в 1951 году, и мне сразу предложили преподавать в Академии – давать обязательные уроки фортепьяно композиторам. Так мы познакомились с Виктором.

К середине пятидесятых я играла на фортепьяно и клавесине, сольно, в ансамблях камерной музыки и с большими оркестрами. Печально, что Мадам умерла раньше, чем я приняла решение играть только на клавесине, который, по ее мнению, идеально подходит мне. Я работала вместе с Йозефом Суком и флейтистом Вацлавом Жилкой, постоянно выступала с Пражским камерным оркестром и с другими замечательными и очень талантливыми музыкантами.

В 1954 году Союз композиторов предложил мне дать концерт монгольской музыки в посольстве Монголии. Я радовалась всякой работе, и Союз прислал мне партитуру относительно несложных пятинотных произведений, вероятно, поначалу предназначавшихся не для фортепьяно, а для народных инструментов. Я оделась соответствующим образом и отправилась в посольство, уверенная, что мое выступление станет просто интермеццо между речами. Меня посадили за большой стол между двумя массивными советскими генералами, украшенными множеством медалей. Начали разливать водку, и мой стакан тоже наполнили, потом произнесли длинную речь, за которой последовали тосты, и первый за Сталина.

Я едва пригубила стакан. Один из генералов грозно посмотрел на меня и сказал по-русски: «Что ты, не любишь товарища Сталина?» Я попыталась извиниться, но он повторил: «Ты не любишь товарища Сталина?» – тогда и другой генерал повернулся в мою сторону.

Я должна была ответить, что люблю, и выпить до дна. Непривычная к алкоголю в те времена, я выпивала обычно разве что стакан пива дома. Но мне опять налили, произнесли тост за монгольского вождя Юмжагийна Цэдэнбала. Я подумала, что, может быть, Цэдэнбала не нужно любить так же пламенно, как товарища Сталина, но опять генералы заставили меня выпить.

Было еще несколько тостов, и когда пришло время играть, я едва смогла дойти до фортепьяно. Я не знаю, что я сыграла, но, похоже, присутствующие тоже не понимали. В конце концов меня отвезли домой. Я впервые опьянела до такой степени и с тех пор не повторяла опыта.

В середине пятидесятых для меня настала самая занятая пора, потому что я добивалась признания как исполнитель, выступая на лучших площадках Праги с самыми талантливыми чехословацкими солистами – Лалиславом Черни, Карелом Шрубеком, Иваном Вечтомовым и Бржетиславом Новотны. Кроме того, я ездила по фабрикам и другим местам скопления трудящихся, нести понемножку культуру в массы между номерами силачей и дрессировщиков. Я намекала государственному агентству, что могла бы играть для рабочих на клавесине, но они рассмеялась в ответ. Карьера клавесиниста тогда казалась шуткой. Но мюнхенский конкурс Баварского радио изменил все.

Исполнилась моя мечта. Эта удача – результат моего усердия и поддержки со стороны мамы и моих учителей и, да, педагогической строгости профессора Рауха тоже.

Годы спустя я стала его коллегой по Академии. Я узнала его лучше, лучше поняла. Я вышла замуж за Виктора и сказала Рауху однажды:

– Знаешь, Франтишек, твое пророчество не сбылось. Виктору вовсе не хочется слушать после обеда, как я играю на фортепьяно.

Это стало нашей постоянной шуткой.

14. Прага, 1989

ВЕЯНЬЕ ПЕРЕМЕН ощущалось в самом воздухе Европы в семидесятые-восьмидесятые годы, чего мы прежде и представить себе не могли. Одни перемены были к лучшему, другие – к худшему. Худшие – подъем терроризма, мишенями которого во многих случаях становились евреи и еврейские организации, особенно во Франции и Германии.

Синагоги и кладбища оскверняли, в школы кидали зажигательные снаряды. Часто мусульмане-джихадисты покушались и на американских туристов, поскольку арабо-израильские переговоры зашли в тупик. Руку джихадистов подозревали за многими из терактов.

Летом 1981 года меня пригласили в жюри конкурса клавесинистов в Париже. Мой друг Кристофер Хогвуд тоже входил в состав жюри, поэтому мне было приятно вдвойне. Виктор немного нервничал: за предшествующие годы в Париже произошло несколько терактов, и самой последней из мишеней стала синагога. Но я просила его не волноваться.

Первый день конкурса показался мне очень длинным, и, когда выступления закончились, мы с Хогвудом поторопились в отель «Интерконтиненталь», с видом на Тюильри. Там меня поджидала записка от одной знакомой музыкантки, приглашавшей на ужин. Кристофер уже лег, и я тоже позвонила отказаться, ссылаясь на усталость.

– Но вы могли бы просто выйти и выпить со мной кофе в вестибюле? – взмолилась она. – Вы же скоро уедете. Я боюсь, что у нас не получится повидаться.

Меня искушало желание встретиться с подругой, но я понимала, что мне нужен отдых. Я отказалась, а через некоторое время здание отеля содрогнулось от взрыва. Террорист оставил чемодан-дипломат с бомбой под столом в вестибюле, рядом с кафе, где мне предлагала встретиться подруга. Пострадало восемнадцать человек, и, когда постояльцев отеля эвакуировали, я спустилась вниз вместе со всеми и увидела, что помещение кафе разворочено и объято пламенем. А Кристофер на двенадцатом этаже спал, ни о чем не ведая, – его разбудили сотрудники отеля при эвакуации.

Я знала, как будет переживать Виктор, услышав о теракте, поэтому сама позвонила ему и сообщила, что со мной все в порядке:

– Мой ангел-хранитель никогда не сидит без дела.

Но были и перемены к лучшему в восьмидесятые, особенно в том, что касается политической обстановки в Восточном блоке. Даже Виктор поверил, что из этого, возможно, выйдет что-нибудь хорошее. Ветер перемен задул сперва из России, когда на сцене появился самый молодой из членов Политбюро Михаил Горбачев, человек, который изменил мир.

В первые годы пребывания на посту генерального секретаря, которым он был избран в 1985 году, он встречался с президентом США Рональдом Рейганом, положив конец холодной войне. После разъездов по западным странам он объявил о планах радикального обновления советской экономики и общественной демократизации – это называлось «перестройка» и «гласность». Он признавал, что его политика во многом вдохновлена Александром Дубчеком и Пражской весной. Политзаключенных выпустили на волю, печать получила больше свободы, было разрешено частное предпринимательство, а контроль партии ослаблен. В обращении к Генеральной ассамблее ООН Горбачев обещал вывести советские войска из Восточной Европы.

Потом, в марте 1989 года, в России прошли первые за семьдесят лет свободные выборы. Это отозвалось во всем мире, главным образом в соцстранах, например в Польше, где забастовки профсоюзной организации «Солидарность» также привели к первым свободным выборам с 1920 года.

Когда Горбачев объявил, что каждая страна должна найти свой собственный путь к социализму, настал черед Венгрии. Там я бывала много раз и туда меня послали выступать вскоре после окончания оккупации. Поэтому я стала очевидцем событий. Произошел замечательно мягкий переход к новой Венгерской республике, созданной в октябре 1989 года, тоже обещавшей провести свободные выборы. В Прагу потекли потоком немцы из ГДР, оттуда их отправляли в Венгрию или Австрию. Огромное количество народа двинулось на запад.

На один короткий миг мы увидели, на что похожа жизнь в республике поэтов и художников. Мы надеялись на то, что наша страна придет к демократии. Культурная жизнь уже обогатилась благодаря писателям-диссидентам – Вацлаву Гавелу и прочим. Стали доступными многие книги. Гавела много раз сажали в тюрьму, за ним постоянно наблюдала секретная полиция, вредившая ему, как могла.

Когда впервые с 1961 года официально открыли проход через Берлинскую стену, Гавел находился на свободе. Мы с Виктором смотрели по телевизору репортаж о том, как 9 ноября 1989 года открылись ворота, и через них и через проломы в стене, сделанные молотками и долотами, устремились в Западный Берлин беженцы.

Несколько месяцев мы прождали хотя бы экономических новшеств, но чехословацкая экономика обладала устойчивостью, и мы думали, что ничто всерьез не изменится, пока она не рухнет. Виктор узнал, что ведущие музыканты, писатели и художники пишут письма, требуя свободы и нового политического курса от режима. Это произвело эффект взрыва.

Мы оба отправились, как всегда, на работу, но потом дома Виктор сказал мне:

– Что-то происходит в стране. Студенты собираются провести марш и демонстрацию 17 ноября.

Это был Международный день студента в пятидесятую годовщину закончившейся кровопролитием студенческой демонстрации против нацистской оккупации. Уже прошли демонстрации на 28 октября, в день основания Чехословакии, и тысячи людей вышли на улицы, показывая пальцами букву V, знак победы, victory. Мы гадали, чем это все закончится, даже в воображении не представляя себе, что на самом деле произойдет.

Формально санкционированный марш 28 октября поначалу собрал не очень много народу – около 15 000 студентов. Когда он завершился, на улицах осталось три тысячи, скандировавших «Свобода!» и выкрикивавших имя Гавела. Они прошествовали на Вацлавскую площадь в сопровождении агентов тайной полиции, StB. Студенты сели, предлагая цветы и свечи полицейским и говоря: «Мы безоружны». Только после того как полиция набросилась на них с палками, нанося телесные повреждения сотням и арестовав множество демонстрантов, толпа рассеялась. Однако в последующие дни стало ясно, что протесты только начались.

Однажды вечером мне позвонил один из преподавателей Академии и сообщил, что студенты объявили забастовку и планируют занять кафе «Славия» в стиле ар деко напротив Национального театра. Он спросил, приду ли я помочь в руководстве ими, и я, конечно, согласилась. По телевизору представители властей призывали население к порядку, а премьер-министр лично гарантировал, что против гражданских не будет применено насилие. Но мало кто ему поверил. По-прежнему протестовать было опасно, но мы не думали об этом и дежурили посменно днем и ночью в кафе «Славия». Там всегда находились двое преподавателей, чтобы присмотреть за студентами, удостовериться, что у них есть еда и питье и что их положение нормальное. Студенты вели себя прекрасно, их акцию поддержали учащиеся университетов, сотрудники театра и актеры со всей страны, которые выходили на сцену и, вместо того чтобы играть спектакль, зачитывали призыв к общей забастовке 27 ноября.

Движение набирало силу.

Позвонили из Филармонии и сказали, что они сыграли два концерта в знак протеста на Пражском радио 24 и 25 ноября и просили всех исполнителей присоединиться. Я тотчас согласилась, как и Йозеф Сук. Мы хотели сделать все от нас зависящее, чтобы добиться демократических реформ.

Первая запись совпала с еще одним массовым митингом, и, выйдя на улицу, мы были захвачены толпами, текущими в центр города, на Вацлавскую площадь, где ожидали выступления Гавела и Дубчека перед народом.

Я вошла в здание на Виноградской улице, где работал Виктор, и стала готовиться к концерту. Первым должен был исполняться пятый «Бранденбургский концерт» для клавесина, флейты и скрипки. В этом произведении у клавесина особая роль, и это первый концерт Баха, где главный голос принадлежит клавесину. Обычно записывается оркестр, играющий всю вещь целиком, а затем клавесин, на котором исполняется каденция.

Виктор в тот день, как обычно, работал с детским хором на радиостанции. Неожиданно он возник в дверях студии, совсем бледный.

– Мне звонили родители, прося отправить детей по домам. На улицах вооруженная милиция, они угрожают начать кровавую бойню. Нам тоже надо уходить.

– Но мне нужно записать каденцию! – возразила я.

Никогда я не играла ее так быстро, как в тот день, что слышно на записи Vanguard. Рецензенты потом писали, особенно в США, что каденция получилась в самом быстром темпе за всю историю музыки, но они не знали почему. Один мой берлинский студент был со мной, он перепугался и спешил на поезд, чтобы поскорее выбраться из Праги. Я отпустила его и пожелала удачи, предполагая, что вечером будет столкновение с милицией и с этого начнется кровопролитная революция.

Когда мы закончили запись, я должна была уходить на другой концерт. Но Виктор не дал мне уйти одной, и мы вдвоем сели в лифт. На следующем этаже лифт остановился, и за дверями оказался молодой человек с подносом водки, улыбающийся во весь рот.

– Что вы празднуете? – спросила я озадаченно.

– А вы не слышали? Правительство только что ушло в отставку!

Прямо не верилось, и Виктор заторопил меня в один из кабинетов, узнать, правда ли это. Мы смотрели по телевизору, как Гавел и его союзники по «Гражданскому форуму» на пресс-конференции в Пражском театре, своей штаб-квартире, выступают с этими потрясающими известиями. Мы плакали и обнимались, мы, все еще в шоке, наблюдали, как они открывают шампанское и провозглашают тост за свободу, восклицая: «Да здравствует Чехословакия!» Мы с Виктором решили не мешкая присоединиться к празднованию на Вацлавской площади.

Совершенно невероятное ощущение – стоять в полумиллионной толпе под шум наступившей свободы. Виктор крепко обнимал меня, когда мы проталкивались вперед, а вокруг люди скандировали, хлопали, бешено размахивали чешскими флагами и плакали от радости. Где-то далеко на балконе над толпой парили Гавел и Дубчек, а иностранные телекомпании транслировали на весь мир зрелище нашей «Бархатной революции». Гавел поднялся на трибуну и призвал продолжать революцию до полной победы демократии. Это был чрезвычайно волнующий момент.

Мы с Виктором испытывали эйфорию. Нам казалось невероятным, что все эти годы двух диктатур, гнета тоталитарных режимов закончились так легко и безболезненно.

Последний раз я была свободна в 1939 году, пятьюдесятью годами раньше. С тех пор и я, и Виктор, и все наши соотечественники подвергались той или иной форме порабощения. Мы не пытались представить, до какой степени изменится наша жизнь и какое значение это будет иметь для нас. Мы лишь наслаждались текущими мгновениями, самой их атмо-сферой.

Я, затерянная в толпе, подняла глаза к небу и со слезами сказала: «Отец, видишь ли ты нас сейчас? Вот за это ты отдал свою жизнь. Она не потеряна даром. Сегодня вечером ты можешь гордиться своей страной».

* * *

Я ЖАЛЕЛА О ТОМ, что мама не дожила до этих дней и не стала свидетельницей нашей революции. Она умерла шестью годами раньше, в возрасте восьмидесяти семи лет.

В конце семидесятых мама постепенно теряла зрение и слух. Она страдала возрастной макулярной дистрофией, и это все больше обедняло ее существование. Она по-прежнему обитала с нами, но уже не могла ни читать, ни писать, ни смотреть телевизор. Только слушать радио, сидя совсем близко к нему со слуховым аппаратом. Мы с Виктором трудились в поте лица, как всегда, не могли проводить с ней много времени, и ей должно было быть очень одиноко. Потом у нее случился легкий удар, от чего несколько нарушилась мозговая деятельность. Мама вполне восстановилась, но начала падать. Я научилась просыпаться, как только она включала свет в соседней комнате, и помогала ей. Я готовила ей завтрак до ухода на работу, потом она выбиралась из дому пообедать, а вечером мы все втроем ужинали. Я очень беспокоилась, что она упадет в мое отсутствие.

Раз в неделю занятия, которые я проводила, длились с восьми утра до восьми вечера, поэтому я возвращалась домой совершенно без сил. После одного такого марафона у меня началась ужасная мигрень, и я не могла дождаться, когда же смогу лечь в кровать. Я подала маме кнедлики и землянику, то, что она любила больше всего, но она сказала, что уже ела их на обед и предпочла бы что-нибудь другое. У нас с Виктором была на ужин рыба, и я отдала ей свою порцию, а сама съела кнедлики. А потом легла и погрузилась в глубокий сон.

Утром мама включила свет и встала приготовить себе чаю с печеньем. Когда я позже пришла на кухню, она сказала: «Мне надо было поесть кнедликов вчера вечером, а то сейчас хочется сладкого». У меня еще болела голова, поэтому я не села с ней за стол, а вернулась в постель. Мама, идя к своей кровати через полчаса, упала и сломала руку. Я чувствовала себя виноватой: мне следовало быть рядом с ней. Ее отвезли в больницу, а в ее возрасте выздоравливают долго. В больнице у мамы диагностировали диабет, поэтому-то она и падала, из-за понижения уровня сахара в крови. После она почти не вставала, боясь, что опять упадет.

Нам потребовалась сиделка, и я разместила объявление в газете, ища кого-нибудь с хорошим воспитанием. На объявление сразу ответила прилично одетая дама, мне показалось, что она идеально подходит нам. Элегантная, образованная, владеющая разными языками. Мы тут же договорились, что она приступит к работе со следующей недели. К моему удивлению, она пропала. По почте она прислала мне потом письмо с такими словами: «Я сожалею, но не могу работать у вас. Мне понравились вы и ваша мать, но меня прислали шпионить за вами, а я не хочу этого делать». Это потрясло меня, и я сама удивлялась, насколько наивной была, поместив объявление в газете. В итоге мы наняли женщину из местных, не столь утонченную, но очень добрую. Она стала частью нашей семьи.

Нас устраивало то, как она ухаживает за мамой, но вскоре стало ясно, что у моей матери начался маразм и ее нельзя оставлять дома. Ей нужен был дом престарелых. Такое решение далось с огромным трудом, потому что в Праге подобные места, кроме предназначенных для членов партии, не соответствовали нормальным стандартам. Врачами часто становились дети партийных чиновников, и нужными знаниями и опытом они не блистали. У меня имелись кое-какие связи, и я смиренно обратилась к высокопоставленному партийцу, чтобы поместить маму в клинику более высокого разряда. На мою просьбу он – разумеется – ответил отказом.

– У каждого есть мать, – сказал он мне. – Ваша не принадлежит к тем, кого отправляют туда.

Как я ни старалась, маму поместили в палату с восемнадцатью другими пациентками, где ей не обеспечивали надлежащий уход.

Маме очень не нравилось в клинике, но она переносила свое положение терпеливо. Она мало разговаривала с другими пациентами и не создавала проблем нянькам. Я старалась, когда у меня случалось свободное время, выводить ее погулять, и мне это то и дело удавалось, пока маразм не усилился. Но всякий раз, когда я приходила, она встречала меня нежной улыбкой и спрашивала, где я сейчас играла. Даже в последние дни жизни, когда мама лежала под кислородной маской, она снимала ее, чтобы спросить: «Как публика?»

Она провела в доме престарелых полгода и умерла в декабре 1983 года. Мы похоронили ее на еврейском кладбище, не так далеко от нашего дома. Я узнала, что есть возможность воздвигнуть там памятник людям, которых мы потеряли во время войны, и я заказала такой для членов семьи Ружичка и нашей родни из Добржича. Рядом есть табличка, посвященная памяти писателей и композиторов, погибших в Терезине.

Мама столько вынесла, что и представить себе не могла, что доживет почти до девяноста. Как и я, она страдала от последствий военных лет, и физических, и эмоциональных, но, в некоторых отношениях, для нее послевоенные годы обладали особой разрушительностью. Если бы ей позволили распоряжаться своим магазином и оставаться в Пльзене, который она любила, она бы, по-моему, была гораздо счастливее, а ее жизнь – полнокровнее. Но вместо того ее мир страшно сузился в нашей маленькой квартирке, замкнулся почти исключительно на мне и Викторе. Она никуда не ездила, она не работала. Многое переставало интересовать ее, и она все меньше походила на прекрасную, полную сил деловую женщину, которую я помню по счастливым годам своего детства.

За одно я благодарю судьбу – за то, что отец умер до того, как нас отправили в Освенцим. Там бы он не выжил. Он был таким гордым человеком, интеллектуалом, а лагерь смерти воплощал последнюю степень потери достоинства. Номер, вытатуированный на коже, грубое лишение всего человеческого – собственной одежды, книг – для отца это было бы слишком. Многие сходили с ума там, и часто очень быстро. Мы с мамой думали, что папа не продержался бы и месяца. Хотя бы от этой муки судьба избавила его.

А маму – от муки быть свидетельницей его безумия.

Я понимаю и то, что сама не продержалась бы без мамы. Освенцим надломил меня, но я утешалась рядом с ней каждый вечер. И если бы она не баловала меня ребенком, если бы не заботилась тогда о моем здоровье, я не перенесла бы всех тягот лагерей. Потом она опять спасла меня, когда я хотела покончить с собой, давала мне возможность вкладывать все силы в музыку. В Праге она сидела на каждом моем выступлении, всегда внимательная, в первом ряду. Она была моим главным поклонником.

Ни одного дня не проходит, чтобы я не вспоминала свою мать с признательностью и любовью.

ПОСЛЕ «Бархатной революции» настали резкие перемены. Нас всех с дикой силой влекла свобода. Но что такое свобода? Для многих это лишь абстрактная идея.

Границы открылись, люди толпами устремились на Запад, жадно желая насладиться тамошним стилем жизни и обилием товаров, которого не было в Чехии. Я знала недостатки капиталистической системы и понимала, что Запад – не рай. Людям из Восточного блока надо было еще приспосабливаться к новому порядку вещей. Животным в зоопарке дают пищу, но они в клетках. Есть те, кто не знает, что они в клетках, потому что никогда не жили на воле. Так же и с людьми. Многие предпочли бы клетку, потому что там их кормят и заботятся о них. Они не имели представлений о различиях между свободой и несвободой, они не хотели, чтобы двери открылись.

А для тех, кто искренне верил в коммунизм, перемены стали шоком. Люди обращались к религии, им требовалось во что-то верить. К демократии они не были готовы.

Для нас с Виктором самое большое изменение заключалось в том, что мы стали богаты. Впервые я узнала, сколько в действительности зарабатывала концертами, и теперь получала сама почти все эти деньги. Но мы, располагая деньгами, поначалу не знали, на что их тратить. Власти еще ранее разрешили нам приобрести небольшой дом с террасой в Индржихуве Градеце, чтобы работать там летом, а теперь Виктор купил новую машину, лучше прежней. Мне стали доступны великолепно украшенные копии барочных клавесинов Рюкерса, изготовленные пражским мастером Франтишеком Вигналеком, и Харраса, созданные Аммером.

Мы могли беспрепятственно путешествовать, посещать фестивали и навещать друзей в Испании, Швейцарии, Италии и США, мы часто ездили во французский дом русского пианиста Святослава Рихтера, с которым я много раз выступала. Я не теряла связь с кардиологом Ван Лоо из Берген-Бельзена, который жил в Генте. Он и раньше приезжал на мои концерты в Бельгии и познакомил меня со своей семьей. После его смерти я поддерживала контакт с его близкими, поэтому их мы с Виктором тоже навещали.

В наших путешествиях мы что-то покупали на память, но одним из последствий пребывания в лагерях было нежелание владеть чем-либо. Кроме ювелирных украшений, подаренных мне Виктором, у меня не было ничего ценного, и я лишилась даже их. Это случилось незадолго до революции, когда я вернулась в Прагу из Цюриха, где проводила мастер-классы. Стояла необыкновенно теплая погода, и я предложила Виктору сразу поехать в деревню на выходные, а полученную в Цюрихе валюту сдать в понедельник. Пока мы были в отъезде, кто-то проник в нашу квартиру и похитил все мои драгоценности. Конверт с оплатой из Швейцарии тоже украли. Я заявила об ограблении в полицию, но испытывала неприятное чувство, что мне не поверили. Они дотошно расспрашивали меня о том, почему я не передала деньги сразу по возвращении. Потом грянула революция, и я забыла об этой истории. Лишь когда тайные государственные досье стали достоянием гласности, я поняла, насколько мне повезло. Все бумаги для суда надо мной за сокрытие валюты были готовы. Власти, как выяснилось, подстроили и само ограбление. Однако похищенные личные вещи мне так и не вернули.

* * *

ПРИ НОВОМ ГОСУДАРСТВЕННОМ строе нас восстановили в академических званиях. Я официально стала профессором, на что имела право уже давно. Правда, я не получила возмещения за то, что моя заработная плата до сих пор занижалась.

Студенты моего факультета провели собрание и избрали меня новым деканом, но я сразу же отказалась. Они поначалу обижались и говорили, что я уделяю больше внимания исполнительской карьере, чем факультету, но я объяснила, что все сложнее.

– Спросите у Виктора. Я ненавижу бумажную работу и стала бы худшим главой факультета в мире.

Им пришлось уступить мне.

Виктору наконец присвоили докторскую степень, хотя он и отказался предстать перед комитетом, занимавшимся этим вопросом, так как в состав комитета входили бывшие коммунисты. Виктор сказал:

– Это я вправе присуждать или не присуждать им что-то, а не они мне.

Несмотря на эти слова, степень ему дали, через тридцать восемь лет после написания диссертации. В феврале 1990 года прошла очень волнующая церемония в Каролинуме, части Карлова университета в Старом городе. Министр культуры присваивал степени пожилым и хорошо известным людям, которым так же, как Виктору, отказывали в них при коммунистическом режиме. Я стала женой доктора Калабиса, но он прибегал к этому званию, только если ему требовалась медицинская помощь.

Виктору предложили несколько высоких должностей, например главы нашей Академии и радиостанции, но слишком поздно. Ему недостало бы сил. Несколько лет назад он полностью посвятил себя музыке. Он по-прежнему был очень занят, создавал каноническую редакцию своих сочинений из девяноста двух произведений, включая пять симфоний и много музыки для клавесина и струнных – почти вся она писалась за пианино в нашей квартире.

Принося дань уважения творчеству величайшего, по мнению Виктора, чешского композитора XX столетия Богуслава Мартину, он в 1993 году принял участие в организации Фонда Богуслава Мартину, основал годом позже Институт Мартину и Фестиваль Мартину. Виктор познакомился с Алешем Бржезиной, многообещающим молодым музыковедом, тогда работавшим в швейцарском Фонде Захара, и убедил его взять фестиваль на себя.

В 1989 году Чешский филармонический оркестр исполнил в Бирмингеме, в Англии, вещь, написанную Виктором для меня, клавесинный концерт, опус 42, и его заиграли с большим успехом по всей Европе и в Австралии. А в 1992 году в Нью-Йорке я подготовила подарок моему замечательно талантливому мужу, прочитав в одном интервью, что одно из его заветных желаний – концерт в Карнеги-холле. Никогда не забуду, как счастлив был Виктор в тот вечер.

В Нью-Йорке я посетила тетю Эльзу в доме престарелых. Я преподавала в Университете Вассара неподалеку оттуда. В последний раз я видела ее в Добржиче, перед тем как они со своим мужем эмигрировали в Америку. Тетя Эльза была на десять лет старше моей матери и, несмотря на маразм, дожила до ста трех лет. Страшно худая, она сидела в кресле-каталке, но все еще выглядела импозантно с ее прекрасной кожей и в элегантной одежде.

Она отреагировала на мое появление, похоже, считая себя моей матерью Польди. Хлопая в ладоши, она заволновалась:

– Ах, Зузана, я никогда не забуду тех ужасных лет, которые мы с тобой провели в лагерях.

Меня тронуло, что она настолько напряженно думала об этом, что даже отождествляла себя с моей мамой. Тогда я в последний раз видела тетю Эльзу.

СРАЗУ ПОСЛЕ «БАРХАТНОЙ революции» я имела честь быть избранной президентом Международного музыкального конкурса «Пражская весна», учрежденного в 1948 году Рафаэлем Кубеликом, дирижером – противником коммунистов, который на состязании в Мюнхене вынудил меня играть без оркестра.

Из-за недавних событий в стране фестиваль 1990 года стал чрезвычайно важным праздником, и я понимала, насколько серьезную работу мне доверили. Я связалась с Кубеликом, тогда уже семидесятипятилетним, жившим в Швейцарии, и попросила его приехать в Прагу и возглавить жюри фестиваля вместе с Вацлавом Нойманом.

– Простите, но не смогу, – ответил он. – У меня ужасный артрит в спине, и я боюсь, что уже никогда не увижу Прагу. – Однако через несколько месяцев, после поездки в Калифорнию, он позвонил мне сам. – Я много занимался физиотерапией и упражнениями, сейчас чувствую себя лучше. Буду рад приехать.

По прибытии он первым делом устроил нам с Виктором великолепный ужин в Палас-отеле, где мы когда-то провели брачную ночь. Рядом с Кубеликом сидела его жена, австралийская певица сопрано Элси Морисон, которую я встречала и полюбила, когда еще не была знакома с Кубеликом лично.

«Пражская весна» в этом году прошла с огромным успехом. Фестиваль открылся циклом симфонических поэм чешского композитора Бедржиха Сметаны «Моя страна» в зале ар нуво, носящим имя Сметаны, на годовщину его смерти. Этот цикл я разучивала, когда начала заниматься с Мадам. Живший в Нью-Йорке чешский пианист Рудольф Фиркушны приехал в Прагу сыграть концерт Богуслава Мартину. Когда он услышала, как я играю музыку Мартину, он пригласил меня выступить вместе с ним на Эдинбургском фестивале в следующем году. Фиркушны ходил на мои концерты в Америке, а на «Пражской весне» стал председателем жюри международного конкурса пианистов.

В президентской ложе на фестивале присутствовал Вацлав Гавел, а все участники филармонического оркестра гордо носили красно-бело-синие эмблемы движения «Гражданский форум». Казалось, зал прямо-таки наполнен национальной гордостью.

Гавел был действительно великим человеком. Он выбрал своим девизом слова «Истина и Любовь победят». Над этим сейчас шутят и высмеивают поклонников Гавела, но в тот момент эти слова обладали огромным значением для нас. Я встречалась с Гавелом при разных обстоятельствах и до, и после революции, мне он очень нравился и внушал гигантское уважение. Мне случалось выступать с утренним концертом в театре, где шли его пьесы, и я видела Гавела в Париже. Там важные лица из французского посольства и Академии искусств делились со мной впечатлением, которое произвел на них «крестьянин». Я немедленно поправляла, что Гавел вырос в Праге в интеллигентской семье. Именно Гавел представил меня английской королеве, когда она посетила Прагу вскоре после революции. Меня удивило, что Елизавета Вторая почти столь же маленького роста, что и я.

В год, когда умерла моя мать, у Виктора диагностировали рак почек. Он перенес операцию, и врачи полагали, что успели сделать ее вовремя, чтобы остановить болезнь, поэтому я не стала говорить Виктору, что это рак. Он был так счастлив после операции, что я не могла повести себя иначе.

Двадцать лет я скрывала этот ужасный секрет, до 2002 года, когда он почувствовал себя плохо и у него обнаружили рак простаты. Мы обсуждали с врачами и с ним, стоит ли делать новую операцию, а потом увидели по телевизору чешского профессора из Калифорнийского университета, рассказывающего об удачном применении одного нового лекарства. Мы поехали на телестанцию и узнали адрес профессора. Тот послал это лекарство нам, и оно помогло.

Потом у Виктора начались микроинсульты, появился диабет, ухудшилось зрение, проблемы с которым преследовали его всю жизнь. Врачи подозревали глаукому, но выяснилось, что это из-за повреждений коры мозга. От них же он стал иногда терять сознание, у него немели конечности. Тем не менее он упрямо отказывался признать, что болен. Он отдавал последние силы пропаганде творчества Мартину и до восьмидесяти лет оставался президентом Фонда его имени, до 2003 года, когда пришлось уйти в отставку из-за нарушения зрения.

Как-то, вскоре после этого, мы сидели вдвоем за обедом, и Виктору стало нехорошо. Я вызвала знакомого врача, который велел отвести Виктора в клинику к неврологу. С того момента началось его угасание.

В 2004 году Виктор постоянно находился в больнице, а я навещала его каждый день после работы и приносила ему суп. Я все время играла ему, даже несмотря на то что не знала, может ли он меня слышать, пока однажды он не сказал: «Это ты играешь чересчур быстро». Иногда он понимал, кто я, а иногда – нет. Всегда такой остроумный, он становился прежним собой, когда полностью приходил в сознание. А иногда не различал снов и реальности. Я не знала, стоит ли ему говорить правду о его болезни.

Мой близкий друг виолончелист Богуслав Павлас однажды пришел к Виктору, и, когда я оставила их вдвоем, тот повернулся к Богуславу и спросил:

– Что будет с Зузанкой, когда меня не станет?

– Я позабочусь о ней, – заверил его Павлас.

После этого Виктор впал в полукоматозное состояние. На последних стадиях его болезни я все время находилась неподалеку, оставив всякую работу, разговаривала с ним, описывая нашу деревню в его любимой Богемии, прекрасный пейзаж и все те места, куда мы ходили гулять, срывать цветы и собирать грибы.

Мой Виктор умер 28 сентября 2006 года, в возрасте восьмидесяти трех лет. Еще в 2004 году я перестала выступать и посвятила себя заботам о нем, так что двойная потеря – мужа и музыки – причинила мне нестерпимые страдания. В моем возрасте я все равно должна была бы сойти со сцены. Лучше, когда говорят: «Жаль, что она больше не играет», чем: «Жаль, что она все еще продолжает играть». Но именно музыка всегда давала мне силы пережить невыносимое.

Мои собственные силы не так уж велики. Я пережила лагеря и прочие потрясения не потому, что обладаю каким-то особенным характером. Я тут вообще ни при чем. Это была сотня чудес.

Величайшим благословением для меня была музыка, и самое большое чудо – то, что я смогла провести жизнь, полную музыки. Сейчас я сажусь за клавесин или пианино и уже не могу играть. Это печально, однако я говорю себе: и так достаточно, ты уже сыграла свое. Жить без музыки, жить без Виктора очень, очень трудно, но я повторяю самой себе: ты уже получила сполна все, чего могла желать.

И у меня столько воспоминаний, что в душе Виктор всегда остается со мной – и музыка, конечно, тоже.

* * *

После смерти Виктора я мечтала только о том, чтобы добиться для него международного признания, во всем блеске его композиторского таланта. С помощью друзей и коллег я основала Фонд Виктора Калабиса и Зузаны Ружичковой в Праге, а также его филиал в Вашингтоне в США, чтобы привлечь внимание к наследию Виктора и увековечить память о нем.

У меня нет комплекса вдовы великого человека, я искренне верю, что творчество Виктора имеет большое значение для культуры второй половины XX века, поэтому я провела годы, подготавливая издание его рукописей в Schott Music. Всякая публикация его произведений собирает положительные отзывы, поэтому я все больше утверждаюсь в своем мнении.

Последний раз я выступала с концертом в 2004 году, за семь лет до смерти Йозефа Сука от рака простаты в возрасте восьмидесяти одного года. Мы были напарниками более тридцати пяти лет. Все это время мы соглашались играть дуэтом только в паре друг с другом, я отказалась выступить с немалым числом знаменитых скрипачей, включая Генрика Серинга. По-моему, я всего раз «изменила» Йозефу, выступив с Гидоном Кремером, но он простил меня.

Но даже и без концертов я была занята не меньше прежнего, и часть моего времени занимало получение наград, великого множества наград. Мне порой приходится надевать все медали, чтобы показаться в таком виде перед журналистами, и я иногда спрашиваю себя, что же они значат, особенно полученные при коммунистах. В 1987 году на 60-летие меня пригласили в министерство, вручить цветы и поздравить. Партийный чиновник, человек, неравнодушный к театральности, приветствовал меня, склонив колено:

– Госпожа Ружичкова, если бы звание национального артиста давалось за деньги, которые вы зарабатываете для Чехословакии, сегодня вы были бы национальным артистом.

Такой чести удостаивались, конечно, только члены партии.

Однако после революции все возможные звания и награды просто посыпались на меня. В 1989 году я стала национальным артистом, в 2002 году «Супрафон» подарил мне юбилейный платиновый диск за вклад в развитие марки. На следующий год в Пражском замке сам президент Вацлав Клаус вручил мне премию за заслуги перед государством в области искусств, через два месяца мне дали звание Рыцаря искусства и литературы во французском посольстве. В 2005 году один чешский автор написал обо мне книгу под названием «Королева клавесина», а в 2011 году в Аахене я получила Премию Карла IV за творческую деятельность в течение жизни. Через год я стала почетным доктором пражской Академии исполнительского искусства. Еще я получила чешскую Премию культуры, когда «Супрафон» выпустил «Приношение Зузане», диск моих самых известных записей, в честь моего 85-летия.

В ноября 2013 года в Рудольфинуме меня наградили Гранатовой звездой Фонда богемского наследия за «постоянное обогащение национальной культуры» – ее вручали оперная певица Чечилия Бартоли, секретарь Федерации еврейских общин и мэр Праги. Было сказано, что я «искусством возвысила чешский народ в непростые времена прежнего режима и служила проводником к Баху и другим великим мыслителям. Это приближало всех нас к вечным ценностям и духовности, придавало достоинство нашим жизням».

Но одна из наиболее польстивших мне наград – это присуждение титула Дамы Чешской культуры, состоявшееся в 2017 году при участии министра культуры Даниэля Германа в Виноградском театре, на одиннадцатом международном фестивале борьбы против тоталитаризма, зла и насилия «Мене Текел». Я была награждена за «бескомпромиссную жизненную позицию», «безупречную приверженность моральным ценностям» и «свидетельство силы человеческого духа в наиболее трудных условиях». Было сказано: «Зузана Ружичкова приобщала к гуманистическому мировоззрению, так же как и к наследию титанов музыки». Я горжусь званием Почетного директора Нового Баховского общества в Лейпциге. Но, как бы мне ни льстили подобные награды и звания, одно мне кажется немного забавным: я получила их за то, что занималась тем, что мне нравилось.

Также я тратила время и силы, помогая различным людям, благотворительным акциям и организациям. Я обнаружила, что можно быть полезной, когда тебе за восемьдесят, поскольку обладаешь богатым запасом воспоминаний. В мире все циклично, а к девяноста годам я повидала достаточно. Если ко мне приходит молодой человек с идеей революции, я могу сказать ему, что по меньшей мере четырежды пережила подобные общественные потрясения и ничего хорошего из них не вышло. Иногда это отрезвляет. Если молодые люди прислушиваются ко мне, им становится легче формулировать и высказывать свои мысли.

После революции четверо моих студентов собирались на конкурс в Брюссель, и я объяснила им, чем отличалось бы их положение от нынешнего при старом режиме. Им надо было бы пойти на прием к министру, отвечать на вопросы, и затем из четырех выбрали бы лишь одного. Если бы он проиграл в первом туре конкурса, он должен был бы незамедлительно вернуться на родину, не имея права оставаться на состязании ни дня дольше.

Один из моих студентов, человек с характером, очень энергичный, ответил:

– А мне было бы наплевать. Я бы остался до конца конкурса и лишь потом приехал бы обратно.

– Прекрасно, – улыбнулась я, – а чем занимается ваш отец?

– Он хирург.

– Так вот, он не смог бы больше работать хирургом, если бы вы не вернулись сразу. Вся семья отвечала бы за ваше поведение, и у вашего отца, матери и остальных родных начались бы неприятности.

Организованный Виктором конкурс «Кончертино Прага» по-прежнему проводился, и я радовалась, что остаюсь членом комитета, как и членом филармонического общества камерной музыки. Я помогала, насколько в моих силах, яркому молодому автору Алешу Бржезине, которому Виктор поручил руководство Институтом Мартину. Бржезина собирал, комментировал и продвигал произведения Мартину, писал музыку к фильмам и создал свою первую оперу, основанную на материалах процесса над Миладой Гораковой, одного из отвратительных показательных процессов 1950-х годов.

Я никогда не забывала Фреди Хирша. Группа выживших в Терезине решила сделать что-нибудь в память о Фреди. Я связалась с моими подругами Зузаной и Даной. Дана стала главой «Терезинской инициативной группы». Втроем мы поговорили о том, что предпринять. У меня был друг-скульптор, уже создавший наши с Виктором бронзовые скульптуры, и он предложил безвозмездно изваять голову Фреди по фотографии. Мы провели скромную церемонию, установив ее в мемориальном парке гетто. Сейчас она пока остается единственным известным мне памятником Хиршу.

В 1994 году я посетила по предложению гамбургских властей фабрики на берегу Эльбы и осмотрела размещенные на стенах складов кофе и чая таблички в память о тех, кто томился здесь в заключении и погиб. Меня только расстроило это путешествие, погрузив в прошлое. Мне вручили местную медаль за заслуги в области науки и искусств, я смотрю на нее теперь и думаю о подвалах, где вода поднималась нам до колен во время воздушных налетов, и обо всем прочем. С каждой наградой связаны особые чувства, особые воспоминания. Получая эту, я сказала, что принимаю ее от лица всех, кто находился в рабстве у СС в Гамбурге.

Я почти прекратила преподавать, но горжусь тем, что стала наставницей трех поколений клавесинистов и некоторые из моих студентов прославились: например, Кристофер Хогвуд, Кетиль Хаугсанд, Моника Кноблохова, Анико Хорват, Борбала Добози, Гиедре Лукшаите-Мразкова, Янош Себестьен, Войтех Спурны, Вацлав Лукс и Ярослав Тума. Иногда преподаватели фортепьяно просили меня поработать с их студентами над Бахом, и я с радостью исполняла их просьбы, если находила время. Я знаю, как тяжело стать музыкантом, поэтому старалась уделять максимум внимания и сил молодым, ведь они – будущее музыки и, как говорил Виктор, будущее нашей страны. Я учила их тому, что, однажды полюбив музыку, ее невозможно разлюбить.

Один ирано-американский студент по имени Махан Эсфахани несколько раз после смерти Виктора пробовал убедить меня взять его в ученики, но я отказывала ему. Я уже сама болела раком, химиотерапия сказывалась и на моих руках, и на ногах: они не двигались как следует. Я не могла играть. Я объясняла Махану, что я слишком старая и больная и уже не беру новых студентов. Потом однажды он приехал в Прагу аккомпанировать пению на фортепьяно. За час до выступления он позвонил и сказал, что меня будет ждать такси возле моего дома. Помимо гайдновской кантаты и песен он сольно сыграет фантазию Моцарта и «Большие вариации в фа минор» Гайдна. Для меня отложен билет.

Я пришла, увидела – и Махан победил. Особенно впечатлило меня его исполнение гайдновских вариаций. Потом я сказала ему:

– Ну ладно, давайте проведем урок и посмотрим, как у нас получится.

Окончательно он взял верх надо мной, когда играл фугу, которая мне нравится, потому что она похожа на греческую драму, где на си бемоль миноре герой выходит на сцену. Махан неожиданно спросил:

– Как насчет Эдипа?

В это мгновение он стал моим учеником. Он показал, что он думающий, хорошо образованный человек, способный предлагать свои идеи вместо моих. Такие студенты мне всегда нравились. Я решила, что с ним будет приятно работать.

Махан – необыкновенный человек. Что бы я ни предлагала, он моментально осуществляет. Он как бы резонирует со мной. Студент – не просто студент, он коллега, и с Маханом дело обстоит именно так. Он понимает мое восприятие музыки, особенно Баха. Можно считать, что любой способен слушать музыку так, как ее слушали в баховские времена, но это не так. Слушают по-разному. У меня синтезирующее отношение к музыке, я следую за Ландовской, не выхожу за пределы определенного периода, но применяю и более современные средства, чтобы приблизить Баха к слушателям. И Махан так же относится к исполнению. Мы проработали вместе пять лет, я с нетерпением ждала каждого нового занятия с ним.

Во многом благодаря Махану «Эрато» и «Уорнер Класикс» выпустили к моему 90-летию полное собрание моих записей произведений Баха для клавишных на двадцати дисках. Я беспокоилась, как публика примет это собрание через пятьдесят лет после того, как оно записано. Сейчас бы я играла совершенно иначе. Ведь мы меняемся и никогда не играем по-прежнему. Сцена требует исключительной искренности. Невозможно воспроизвести человека, которым ты был два года назад. Нужно быть собой сегодняшним. Сейчас я была бы легкомысленнее при создании такого баховского собрания, тогдашняя игра кажется мне тяжеловатой. Забавно, что с возрастом становишься вроде бы серьезнее, а я бы играла легче.

Слушая эти записи, я чувствую, что время работы над ними было счастливейшим в моей жизни. И даже сейчас, слушая музыку Баха, особенно клавесинную, я поражаюсь величию композитора. Я говорю себе про какое-нибудь произведение: «Боже мой, это настоящий шедевр».

Юбилейное собрание было восторженно принято по всему миру, и американцы Харриет и Питер Гетцельсы еще и поэтому, среди прочих причин, сняли документальный фильм «Зузана: музыка – это жизнь». Его показывали во многих странах. Я испытываю огромную благодарность. Английский принц Чарльз написал мне письмо – у него есть мои записи Баха, и он посмотрел фильм. И лучшим подарком стал концерт, данный в мою честь самыми выдающимися из моих учеников в пражской Академии. Он доставил мне незабываемое удовольствие. Они даже сыграли в стилистике Баха Happy Birthday to You.

Несмотря на преклонный возраст и ухудшающееся состояние здоровья, я соглашаюсь, как и раньше, на все интервью с исследователями, музыкантами и историками. Некоторые из этих интервью транслируются по радио и телевидению. Я всегда находила минуту ответить на все письма и открытки, в которых шла речь о музыке. Одному молодому чешскому клавесинисту я помогала с диссертацией, посвященной мне, и еще я принимала участие в съемках самых разных программ и документальных фильмов, в том числе фильма о Фреди Хирше «Небо в Освенциме».

Часто меня приглашают в пражскую синагогу Пинкас, стены которой испещрены именами более 78 000 богемских и моравских евреев, погибших в Холокост. Это место производит на меня сильное впечатление. Здесь можно увидеть, какой вклад внесли евреи в чешскую культуру. Мемориал создан в 1960 году, но закрыт после советской оккупации в 1968 году почти на тридцать лет. Через три года после Бархатной революции синагогу отреставрировали и открыли вновь, однако борьба против сырости и затопления не прекращается. Среди детских рисунков из Терезина есть рисунки тех, кто когда-то был моим подопечным.

Я росла в обстановке смешения чешской, еврейской и немецкой культур, и эта смесь породила множество замечательных людей, таких как, например, Франц Кафка, Густав Малер, Бедржих Сметана и поэт Рильке. Как жертва Холокоста, я, разумеется, глубоко скорблю о том, что тот период прервался с вторжением нацистов, и часто думаю, как все выглядело бы, если бы многие из убитых, останься они в живых, обогатили чешскую и мировую культуру.

На стенах синагоги Пинкас имена кажутся каким-то родом орнамента, но каждый его фрагмент – человеческая жизнь, без которой человечество не полно. Ежегодно в день памяти о жертвах Освенцима произносятся все эти имена, включая имена почти всех моих родных и многих друзей из Пльзеня и Добржича. Не только евреи зачитывают списки имен, но и просто известные люди, добровольцы. И очень часто я поражаюсь тому чуду, что на стене нет моего имени.

Такие памятники играют важную роль, прежде всего предупреждая об опасности, исходящей от диктатур и террористов, которые способны опять совершить или даже совершают подобное зло, и они препятствуют отрицанию Холокоста. Чем больше выживших в бойне умирает, тем активней распространяется ложь об Освенциме, потому что вспоминать его людям очень тяжело.

Чешское телевидение привело меня однажды на неонацистскую демонстрацию возле пльзеньской синагоги, где добрый, похожий на сказочника раввин когда-то давал уроки мне, еще маленькой девочке. Сцена, представшая моим глазам, ужаснула меня. Толпы разъяренных молодых людей на улицах, крики в адрес евреев, напоминавшие гитлеровскую пропаганду. Я пришла в бешенство. Я не вышла им навстречу, это сделали антифашисты, но я уехала потрясенная, спрашивая, извлекут ли они когда-нибудь урок из нашей истории.

Я столкнулась с тревожащим подъемом фашизма еще в 1993 году, когда меня попросили поучаствовать в серии программ чешского телевидения об антисемитизме «Гений нации». Съемочная группа сопровождала меня на протяжении семи дней, они фиксировали, как я живу, как готовлюсь к исполнению музыки Виктора с камерным оркестром Сука в пражском монастыре Св. Агнесы XIII века.

Вечером я приехала рано, чтобы переменить платье в небольшом помещении, отведенном мне, но, подойдя к двери, я увидела приколотую записку: «Можете не играть сегодня, потому что никто не придет послушать. Мы купили все билеты. Общество противников евреев в чешской культуре».

Я была ошеломлена и удручена, как и все участники оркестра. Мы не знали, что делать, не знали, что произойдет. Стоит ли нам выходить на сцену или здесь пройдет что-то вроде митинга? В итоге мы, несмотря на ужасное напряжение, стали играть, и постепенно собралось немало публики из людей, случайно оказавшихся здесь. Я играла плохо, и всем было не по себе, мы не знали, прервут ли нас демонстранты или случится что-то и того хуже.

По телевидению концерт так и не показали, чтобы избежать невольной рекламы «противникам евреев». Насколько мне известно, больше никто из евреев не стал мишенью этой организации, так что мне особенно не повезло.

Когда нацисты оккупировали Чехословакию, я много прочитала об антисемитизме, все, что могла, о его истоках. Даже подростком я поняла, что причина антисемитизма – в потребности найти врага, принадлежащего к другому народу или другой национальности. С моей точки зрения, в Чешской Республике есть три формы антисемитизма: религиозная – когда евреев обвиняют в том, что они убили Христа, фольклорная – когда черти и злые духи изображаются с крючковатыми носами и бородами, словно на нацистских плакатах тридцатых годов, и еще одна, худшая из всех. Эта последняя воплощена в прыскающих тестостероном парнях из приличных семей, которые хотят казаться анархистами и завоевать тем самым популярность в среде ровесников. Они более опасны, потому что часто харизматичны, интеллектуальны и умеют подать себя и свою идеологию, заражая группы однолеток. Всегда меня удивляло, что люди паранойяльные, шизофреники и мегаломаны, по-видимому, имеют магнетическое влияние на более слабые натуры.

Как только появляется кто-то с хорошо подвешенным языком и начинает обвинять во всем подряд евреев, возникают проблемы. Возможно, первоначально такой человек вовсе не антисемит, но евреи легко оказываются его мишенью.

Если я о чем-то и мечтаю, то о мире без ненависти и зависти. Новые антисемиты вызывают у меня чувство отчаяния, чувство бесконечного кружения на одном месте. Здесь я пессимист и много раз обсуждала это с Виктором, который не верил, что человеческое существо обладает врожденной агрессивностью. Он считал, что от воли конкретного индивида зависит, противостоит или уступает он злу в самом себе. Но в нас все еще много животного, и, поскольку у нас нет естественных врагов, мы убиваем друг друга.

Я все же надеюсь, что эволюция нашего мозга продолжается, сознание развивается и у нас получится донести собственный опыт до молодых, чтобы они не делали тех же ошибок, что совершались в прошлом. Иногда ужасно быть старой. Ведь я знаю, что могу предостеречь других от определенных типов поведения, только если они будут слушать. И когда мы разовьем способность прислушиваться друг к другу, появится надежда. В противном случае ее нет.

Я прочитала однажды исследование о тех, кто пережил Холокост, и там сказано, что они делятся на три категории: физически изувеченные, пострадавшие психически и творчески активные. Надеюсь, что последняя категория – моя, и особенно в том, что касается моих попыток как-то поучаствовать в противостоянии фашизму в Европе и повсюду в мире. Воспитание молодежи играет тут важную роль. И еще важно направлять на нее все творческие способности. Когда бы я ни приходила в школы поговорить о Холокосте (а я чувствовала, что на мне лежит такая обязанность), я старалась вовлечь школьников лично, сделать историческую память живой реальностью. Я спрашивала:

– У кого из вас немецкие фамилии?

Обычно они отвечали:

– А что? Вы хотите наказать нас за войну?

Я отрицательно качала головой:

– Я хотела узнать, потому что сейчас есть одна политическая партия, «Чехи для чехов», так вот представьте, что они пройдут в парламент, станут влиятельными и обяжут всех с немецкой фамилией носить на одежде особый знак.

Потом я рассказывала о статьях Нюрнбергских законов, запрещавших евреям пользоваться множеством благ повседневной жизни. Я как-то раз попросила каждого из школьников представить, что у него есть друг или родственник в партии «Чехи для чехов» и этот покровитель позволяет нарушить одно из ограничительных правил. И спросила, какое они бы нарушили.

Ученики начали спорить между собой: оставить при себе собаку или сохранить право ходить в кино, или ездить на трамвае? Необходимость выбора заставляла напряженно думать. Напоследок я задала вопрос:

– Допустим, вы получили пригласительную карточку в Терезин, но у вас есть альтернатива: либо кто-то спрячет вас, либо вы уйдете в партизаны и будете сражаться. Что вы выберете?

Многие предпочли спрятаться, а немалое число, к моему удивлению, согласно было ехать в Терезин. Только одна девочка хотела в партизаны – китаянка.

Потом настала их очередь спрашивать. Они задали интересные вопросы – о моем отношении к войне и к военным преступлениям. Я сказала то же самое, что и всегда:

– Я думаю, что военных преступников нужно судить, какого бы почтенного возраста они ни достигли. Никто ведь не спрашивал моего деда, сколько ему лет, когда людей, подобных ему, преследовали и убивали.

Стоит подумать о докторе Менгеле, которого я лично знала и который после войны не подавал никаких признаков сожаления или раскаяния. Или Эйхман, помощник Гитлера, который всегда был уверен, что поступал правильно. «Таков был закон, – заявил он. – Я исполнял приказы». Он тоже не просил прощения, не выказывал ни чувства сожаления, ни чувства вины. Если бы кто-то искренне раскаялся и объяснил мне, почему они делали то, что делали, я бы тогда могла простить. Я восхищаюсь Симоном Визенталем за то, что он выслеживал беглых нацистов. Ему пришлось отказаться от спокойной жизни и все время бороться с множеством препятствий, но он выбрал этот путь.

Я признаюсь детям, что до сих пор чувствую себя виноватой из-за того, что осталась в живых, и это одна из причин, по которой я беседую с ними. Я говорю:

– Я часто задаюсь вопросом: почему я, а не другие? Я чувствую, что несу перед ними ответственность за то, как живу. И никогда не отказываю, если кто-то просит поделиться воспоминаниями. Я надеюсь, что выплачу таким образом долг. Эти чувства не оставляют меня.

Я им рассказываю, что в Праге есть служба помощи пережившим Холокост, и волонтеры оттуда приходят раз в неделю, сделать необходимые покупки, уборку. В один год ко мне приходил молодой немец-доброволец. Я ничего не знала и не спрашивала о его прошлом. Может, у него имелись свои собственные мотивы, а может, кто-то из его родных был виновен. Он не сказал. Но я знаю, что многие такие волонтеры – внуки нацистов. Он просто приходил, покупал мне обед, был очень отзывчив, и я была ему признательна.

По-моему, немцы и вправду пытаются переварить свое прошлое, и это похвально. Я не стремлюсь к мести, во мне нет ненависти – она вредит в основном тому, кто ненавидит и жаждет отомстить. Как сказал мой отец маме в Терезине, воздаяние – дело Бога. И я с тех пор думаю, что ненавидеть – значит отравлять себя. Ненависть негативна. Ее следует избегать. Иногда мне кажется, что я слишком мягкотелая, если не ненавижу немцев, как, вероятно, следовало бы, но ненависть – отрицательное чувство. Я спрашиваю себя, могла бы я простить немца, и сама себе отвечаю, что сначала он должен попросить прощения, а уж потом я решу, хватит ли мне сил на это прощение. Наверное, иногда я способна на это, иногда – нет. Простить, но не забыть, ни за что не забывать.

У меня появилась вера. Робкая вера. Я – типичная еврейка, постоянно задаю Богу вопросы: зачем это? Зачем это делать? Почему это должно быть так? У Виктора был свой Бог, однажды он написал произведение, которое назвал своей «робкой аллилуйей», но мы всегда соблюдали с ним субботу. Даже если я забывала, он подсказывал мне зажечь свечи, и это навевало на меня воспоминания о счастливом детстве, о родне в Добржиче.

После лагерей я бунтовала против религии, а потом стала находить какое-то утешение в ней и, когда училась в Праге, иногда ходила в синагогу, просто чтобы опять стать частью сообщества. Я слушала мужчин, певших на иврите, и вспоминала дедушку Леопольда, его баритон, запах хал, которые пекла бабушка.

Но для меня учитель веры – Бах. Он был мистиком. Когда он сочинял музыку, то не принадлежал к какой-либо определенной церкви, а писал ее, движимый протестом и страстью. Этот дух, дух баховского творчества, не покидал меня, спасал меня от смерти. Еще в детстве он стал для меня стержнем, я духовно развивалась, играя музыку Баха, говорящую о тайнах бытия. Бах – человек высшего мира. Бог повсюду с ним, когда он зачинает детей, когда пьет вино, поет, отчаивается, печалится.

Бах всегда дает утешение. Он позволяет нам прикоснуться к чему-то вечному, большему, чем наш человеческий мир.

Он наделяет благодатью.

Во всех испытаниях Бах поддерживал меня и в старости остался источником успокоения и радости. Я обязана ему всем. Когда меня спрашивают, что он значит для меня, я говорю: музыка Баха – это порядок среди хаоса, красота посреди уродства.

И того, и другого я повидала много, поэтому знаю, о чем говорю.

И я надеюсь только на то, что, когда я умру, про меня скажут, что я прожила свою жизнь достойно и возвратила силой музыки немного красоты в этот мир.

Для этого я и выжила, когда другие погибли. А кроме того, мне нравится думать, что Бах хотел бы, чтобы так со мной и произошло.

КОНЕЦ

Эпилог

Музыкальный очерк последнего студента Зузаны Махана Эсфахани

Я создам ложное впечатление, если скажу, что Зузана Ружичкова была всеми на свете признана величайшим клавесинистом конца XX века. Получится не вполне точная картина. В 1990–2000-е годы ее репутация стала неопределенной. На нее смотрели как на нечто страшно устаревшее, реликт ушедшей эпохи. Я думаю, это стоит подчеркнуть, поскольку ее «жития», кажется, обходят стороной этот момент. На самом же деле, когда я приехал учиться у нее, меня высмеивали (и сейчас высмеивают) коллеги за интерес к «динозавру».

Это во многом связано с упадком клавесина как серьезного современного концертного инструмента. Когда Зузана начала играть на нем в 1950-е годы, годных для использования клавесинов насчитывались единицы. Я не говорю о тех, что в музеях, они находились в неподобающем с точки зрения музыканта состоянии, поскольку искусство их реставрации еще пребывало в младенчестве. В советском блоке единственными доступными инструментами были «Аммеры», изготовлявшиеся в Восточной Германии семьей Аммер с 1927 года, да и их казалось чрезмерно много для социалистического мира, что, наверное, и объясняет смех, который идея играть на клавесине исторгает, в особенности у русских музыкантов. Русские пианисты в большинстве своем считают клавесин «игрушечным», как сказал мне один из них, довольно известный (интонацию я предоставляю вам вообразить самим).

Так вышло, что сейчас в моей квартире «Аммер» Зузаны, тот самый, с которым она ездила на гастроли и на котором играло немало великих клавесинистов, когда они при коммунистах приезжали в Прагу. Понадобились силы троих мощных профессиональных грузчиков-албанцев и еще одного чеха из пивной по соседству, чтобы занести его по лестнице. Я опасался, что при такой тяжести он убьет по меньшей мере одного из четверых. А копию исторического инструмента затащили бы и два дохляка вроде меня (правда, не без усилий).

Этим «Аммером» ограничивался весь выбор Зузаны. Легко обвинять ее поколение за то, что они играли не на исторических инструментах, но они имели то, что имели, и из этого извлекали музыку. Я испытываю огромное уважение к ним, потому что они сумели открыть так много в музыке, даже и с такими, честно говоря, плачевными инструментами, плохими гибридами старины и современности.

Мне было девять лет, и я страшно интересовался всем, что относилось к клавесинам, когда впервые услышал имя Зузаны и кто она. Я не сомневаюсь, что одной из моих первых магнитофонных кассет с клавесинной музыкой была запись сонат Доменико Скарлатти в исполнении Зузаны, но не могу проверить, поскольку взял кассету в своей местной библиотеке.

Игра Зузаны с самого начала произвела впечатление авторитетности. Не в том смысле, что она подавляла или вызывала враждебность, нет – авторитетности, которой обладает человек, хорошо разбирающийся в том, что делает или говорит. Такая авторитетность зиждется на искреннем желании поделиться плодами необозримой по объему работы. В ее игре чувствовался напор, чувствовалась сила воображения, даже почти агрессивность. Ее игра словно хватала за воротник со словами: «Вот такую музыку тебе нужно слушать!» Она очень отличалась от стиля игры на клавесине, который вошел в моду к началу девяностых и который как бы говорит: «Вот это правильно, и поэтому ты останешься в дураках, если не будешь это слушать».

И сейчас, когда я включаю записи Зузаны, музыка захватывает меня так, как никакая другая. Кроме, может быть, записей Ванды Ландовски, другой великой клавесинистки, с которой, как ни печально, Зузане не суждено было встретиться.

Как учитель Зузана не терпела никакой чепухи и была довольно жесткой. Ее раздражало, если я вдруг недостаточно хорошо подготовился к уроку. Нельзя было обмануть ее притворством ни на секунду, если не обдумал чего-то до конца, и чаще всех других слов она употребляла на занятиях слово «небрежно». Идеи должны быть четко выражены, но ей нравились и двусмысленности, которые есть даже в строгом литературном стиле, та «хрупкая красота… которую прогоняет утренний свет», как сказал Кацуо Исигуро. Недовольство Зузана выказывала, постукивая карандашом по столу и качая головой. Она бормотала: «Махан, Махан… нет!» Это обычно означало, что надо перестать играть.

А удовольствие она выражала необыкновенным образом. Она медленно вставала и начинала совершать легкие танцевальные движения под музыку, тяжело дыша, особенно в последний год, так как ее легкие были слишком слабы. И потом говорила: «Теперь мы к чему-то пришли». По-моему, она ни разу при мне не произнесла похвалы более щедрой. Один раз, когда я играл «Каприччио на смерть возлюбленного брата» Баха (BWV 992), раннюю вещь с программными заголовками частей, которые надо было читать вслух, после сложнейшей фуги, завершающей произведение, Зузана помолчала несколько секунд и сухо заметила: «Ну что ж, вы очень хорошо читаете заголовки».

Зузана играла много современной музыки и могла говорить о самых разных произведениях. Сравнения с другими композиторами и другими репертуарами неизбежно звучали на ее уроках. Я хочу подчеркнуть эту чрезвычайно редкую черту среди энтузиастов клавесинной музыки, обычно зацикленных на ней. Зузана делилась воспоминаниями самого разного рода, например о гастролях и путешествиях. Она была последним клавесинистом, кто играл концерты с большим оркестром и ездил в турне такого же уровня, что и турне великих пианистов, поэтому за пятьдесят лет у нее скопилось много чего рассказать. Она могла посоветовать, что есть, чего не есть (макароны и фрукты – прекрасно, но ничего острого и пряного), или что играть перед самым выступлением (что угодно, кроме музыки в вашей программе). Однажды она объясняла, как загримировать лицо, когда выходишь на сцену (ведь исполнители-мужчины тоже красятся!): больше всего зрители смотрят именно на лицо музыканта. Советовала, как вести себя с почитателями, что и как записывать, а как лучше этого не делать, кого избегать, как преодолевать уныние, например, если плохо сыграл перед публикой.

О войне она со мной почти не говорила. В начале нашего знакомства я спрашивал ее, но, когда отношения стали более близкими, война перестала быть темой бесед. Я понял, что мы оба без слов пришли к такому решению. В последний год наших занятий мы часто сидели вечером после урока на кухне, открывали бутылку виски, обычно ту, что я приносил из дьюти-фри после возвращения откуда-то (например, очень дорогого японского виски, которое я купил перед вылетом из Токио), и говорили обо всем на свете. О ее родителях, о жизни с Виктором, обо всем, что вспоминалось в связи, но в этих пределах. Я чувствовал, она ценит то, что я пришел к ней не обсуждать Холокост.

К тому времени, как начались наши занятия, Зузана не могла играть и даже с трудом писала. Она показывала, на какой высоте держать руки при игре какого-либо пассажа, а однажды – с большим напряжением – проиграла начальную фразу вариаций Уильяма Берда на тему «Вальсингама». И все. Я видел в фильмах ее игру в начале 1990-х, и, по-моему, у нее уже тогда начались проблемы с руками. Конечно, я никогда не осмеливался сказать ей это. Как-то раз она заметила, что предпочитает, чтобы говорили: «Как жаль, что она больше не играет», а не: «Как жаль, что она все еще играет». Думаю, поэтому после семидесяти Зузана и перестала выступать и еще из-за болезни мужа.

Два или три раза я наблюдал за тем, как она самозабвенно растворяется в музыке, и она с горечью говорила:

– Я все отдала бы за возможность играть!

Однако, нужно заметить, неспособность сидеть за клавишами побудила ее преподавать особым образом. И это сильно повлияло на то, как я научился говорить о музыке.

На мой взгляд, Зузана играла на клавесине, точно он сохранял ей жизнь, иногда кажется – она отождествляла свое существование искалеченного, травмированного человека и судьбу полузабытого инструмента. Клавесин давал ей силы жить, возможность видеть мир, взаимодействовать с ним, недоступную большинству людей в послевоенной Чехословакии. Она встречалась с величайшими композиторами и музыкантами своего времени и, как я полагаю, считала, что ее отец гордится ею. Для нее он оставался самым близким человеком, о котором она могла заговорить, только пропустив стаканчик-другой.

Что касается ее страсти к Баху, то, по-моему, каждый видит в Бахе что-то свое. Он в этом отношении подобен Богу. У каждого свое восприятие, и каждый проецирует на его фигуру то, что хочет увидеть. Романтики обнаруживают «Баха без конца и без края», дилетанты утверждают, что его музыка не знала ни одного совершенного исполнения, феминистки – что он был феминистом, атеисты – что Бах не был религиозен, а для клерикалов он вершина набожности.

Такому мыслящему человеку, как Зузана, Бах давал импульс жить и работать. Мне кажется, она считала композитора человеком, стоящим много выше политики и тому подобного. Бах олицетворяет вершину музыкального мастерства во всех мыслимых отношениях: эмоциональном, логическом, математическом – все они доведены у него до высшей точки и при этом не заменяют друг друга. Музыканты, избегающие Баха, избегают сами себя – думаю, Зузана согласилась бы с этим.

Ее слова о том, что Бах стал идеологией, полемически связаны, по-моему, с утверждением, что собственная музыкальная практика Баха – идеал, к которому мы, исполнители, должны стремиться. Некоторые представители «аутентизма» очень заботятся о верности этому идеалу. Зузана считала, что им надо идти развлекаться куда-нибудь подальше от концертных площадок и оставить главную работу профессионалам. Она действительно была беспощадна в этом вопросе. Другими словами, ее заботило, в сущности, не то, что именно делал Бах в свою эпоху, а то, что он оставил нам. Ей не нравилась религия, в которой Бах – пророк.

Наверное, я приведу хороший пример ее отношения к великому композитору, если расскажу о нашем уроке, на котором я играл пятую «Английскую сюиту» (BWV 810). Она длится примерно 25 минут. Темная, тяжелая вещь, с угловатыми, колючими мотивами и редкими диссонансами. Она часами не выходит у меня из головы, когда мне случается играть ее. Четвертая часть сюиты, сарабанда, самый старый и сложный из барочных танцев, первоначально, в XVI веке, привезенный из Америки как дикая песня с непристойным текстом и быстрым темпом и смягчавшийся постепенно, оказавшись при европейских королевских дворах, особенно французском.

В руках недавно миновавшего свое двадцатилетие Баха сарабанда стала эмоциональным центром сюиты, тем моментом, когда танцмейстер Бах превращается в спасителя душ. Его сарабанды – самые сложные части сюит, не на чисто техническом уровне, конечно, а в силу неисчерпаемого эмоционального содержания, трудного для понимания, когда играешь на инструменте, служащем предметом насмешек за недостаточную выразительность.

Зузана переписала для себя сарабанды из этой сюиты, когда ее вместе с матерью отправляли в Освенцим. Тут нелишне кое-что сказать об «Английских сюитах» в целом. Их шесть, и во второй, третьей и шестой сарабанда в партитуре Баха сопровождается «дублем», или вариациями, то есть новым произведением в той же тональности. Поскольку в первой, четвертой и пятой сюитах таких вариаций нет, можно, по идее, написать их или импровизировать, как я поступаю с первой и четвертой сюитами.

Когда я впервые играл пятую сюиту Зузане, я добавил вариацию к сарабанде. Она не стала объяснять почему, но ей это не слишком понравилось. Я просто тогда не сложил два и два, не подумал о том, что эту сарабанду она увезла с собой в Освенцим.

Но Зузана не стала давать не относящихся к самой музыке объяснений, она попыталась добиться, чтобы я свел сарабанду к ее стержню, к ключевым аспектам. Это случалось нередко и с другими вещами: она напоминала мне, что единственное действительное указание на то, как нам следует играть, – это сами ноты, и требовала обнажать этот минимум, чтобы я увидел, что заставляет нас первым делом обратить внимание на произведение, проанализировал, какие ноты и аккорды больше всего воздействуют на нас. Трактовку следовало основывать на них, на связи между ними. Педантам бы этого хватило, потому что это и было «объективным» и, значит, «верным». Но на уроках Зузаны далее следовала стадия экспериментирования, благодаря которому, после долгих попыток наедине, открывалась подлинная музыка, включавшая субъективность при подлинном, зрелом исполнении какого-либо произведения. Она называла поиск «объективности» антиинтерпретацией. Точное слово, по-моему.

Первые два такта в ми миноре повторяются следующими двумя в соль мажоре, с каденциями, напоминающими знаки препинания, после слабой доли. Трудно переусердствовать с тем удивительным колоритом, который сообщает сарабанде повторение темы в соль мажоре, словно внезапно восходит солнце и увлекает за собой, когда со следующими нотами верхний голос втягивает другие в ностальгическую, повышающуюся по тону мелодию. Во второй половине верхний голос и впрямь становится доминирующим, один оформляет новую тему, тогда как нижние голоса, хор из четырех тональностей, подпевают жалобной мелодии, парящей над ним. Бах проводит слушателя по траектории между точками, далеко отстоящими друг от друга в гармоническом отношении, по областям человеческого сознания далеко за пределами того, что подразумевается простым придворным танцем. Возврат начальной темы в ми миноре – один из моментов глубочайшего уныния и смирения, какие я только знаю в творчестве Баха.

Мы с Зузаной проигрывали сарабанду где-то около полутора часов, не меньше. Она настаивала на том, чтобы я строго выдерживал ритм в начале, с ровно звучащими голосами, выполняющими одинаковую функцию в печальной окраске темы, и так до конца четвертого такта, где она велела мне подчеркнуть верхний голос, сократив слегка нижние с середины такта, перед шестнадцатой долей, с которой начинается его вторая половина.

– Представьте, что вам уже не хватает дыхания, и тогда наступает подходящий момент высказать то, что на душе, но говорить вы не можете, можете только петь, убеждая спутников последовать за вами.

А в конце самый удивительный ход: Бах пишет обычную ноту соль в верхней партии последнего такта. Я сыграл ее, и Зузана ничего по этому поводу не сказала. Но на ее записи звучит соль диез, и какая огромная разница! Одна нота звучит печалью и унынием, а другая – проблеском надежды. Эффект безумный, и я, услышав его, не был удовлетворен на собственных выступлениях ни тем, ни другим вариантом. Соль диез не совсем то, что написал Бах, но у Зузаны были, может быть, иные цели, помимо заботы о точном воспроизведении написанного. Я так и не смог до конца этого понять.

Признательность автора

Эта книга обязана своим существованием Зузане, которая посвятила последние недели жизни тому, что рассказывала мне свою историю, заполняла пробелы в моих знаниях, необходимых для летописи ее жизни. Время, которое я провела с ней, незабываемо, ее энергия и страсть будут всегда вдохновлять меня.

Я также нахожусь в долгу у большого числа отдельных лиц и организаций за то, что мне щедро уделяли время, проявляя понимание и энтузиазм, благодаря чему история Зузаны впервые была изложена полностью.

Я в долгу у Алеша Бржезины и всех сотрудников Фонда Виктора Калабиса и Зузаны Ружичковой в Праге за поддержку и помощь в моих разысканиях, за предоставление мне возможности продолжать работу над книгой после смерти Зузаны. Алеш потом читал и редактировал рукопись, помогая мне, помимо прочего, с чешскими именами и словами. Он был неизменно обходителен и добр, позаботился о переводе собственных интервью с Зузаной, взятых на протяжении многих лет, с тем чтобы я могла извлечь из них пользу для себя.

Харриет и Питер Гетцельсы, снявшие документальный фильм «Музыка – это жизнь», тоже заслуживают упоминания здесь, особенно Харриет, за свое бесконечное терпение и за то, что они предоставили в мое распоряжение все тексты и фотографии, связанные с этим великолепным фильмом, который сейчас показывается по всему миру.

Двоюродная сестра Зузаны Мэри Уинн приезжала в Прагу взять интервью у нее в 1991 году, а потом подарила пленки и записи Мемориальному музею Холокоста в США, чтобы они были доступны таким авторам, как она, с ее благосклонного разрешения.

Ближайшие родственники Зузаны Фрэнк и Эмили Фогль, ее опора при жизни, посвятили себя сохранению памяти о ней после ее смерти. Зузана всегда говорила о них с большой любовью, и я была очень рада встретиться с ними в Вашингтоне. Я в высшей степени благодарна им за помощь.

Махан Эсфахани, последний ученик Зузаны, чудо музыкального искусства, отнесся с искренней увлеченностью к проекту книги и написал для нее очерк о Зузане, помещенный в качестве эпилога.

Дагмар «Дана» Леблова, глава группы «Терезинская инициатива», впервые познакомилась с Зузаной в гетто в 1942 году. Они поддерживали связь всю жизнь. Дагмар любезно согласилась прочитать главы, касающиеся событий военного времени, и исправить ошибки. Печально, но я не смогла поблагодарить ее лично, как планировалось, в марте 2018 года, а лишь смогла вместо этого присутствовать на ее похоронах. Я обязана ее дочери Рите Маклеод за информацию о полных чувства сообщениях, являющихся данью уважения как Зузане, так и Дагмар, до их смерти и после.

Мой друг, моя переводчица Анна Поцнарова взяла на себя труд по переводу для меня разнообразных архивных чешских исторических документов, а также читала мне вслух высказывания Зузаны по-чешски. Выжившая в Холокост Гана Бергер-Моран тоже переводила для меня с чешского и немецкого. Персонал Еврейского музея в Праге выказал любезность и профессиональную расторопность, отыскивая документы, нужные для моего исследования. Особая благодарность Павле Гермине Нойнер, куратору Собрания устной истории, Даниэле Барьаковой из Отдела истории Шоа и Мартине Шикнеровой из Отдела собраний.

Архивист в Берген-Бельзене Сильвина Ратманн была неутомима в поиске фотографий, личных писем и документов, относящихся к пребыванию Зузаны в этом лагере. Она также была столь добра, что устроила мне экскурсию со старшим архивистом Берндом Хорстманом по лагерю, его выставкам и близлежащим казармам в Хоне, где Зузана и ее мать находились на излечении после войны. Бернд и Сильвия оживили для меня картину лагеря и потом любезно согласились проверить все фактические сведения относительно Берген-Бельзена.

Надя Фикара в вашингтонском Мемориальном музее Холокоста в США снабдила меня всеми необходимыми контактами и разного рода материалами. Британская клавесинистка Вирджиния Блэк прочитала главы, посвященные клавесину, и указала мне на ряд важных моментов, касающихся его.

Я признательна множеству журналистов и музыкантов, также интервьюировавших Зузану и опубликовавших свои интервью в интернете. Имен слишком много, чтобы их перечислять все, но особенно я благодарна Роберту Тифту за его замечательный сайт jsebestyen.org, где представлены важнейшие публикации о Зузане.

Я хочу поблагодарить также семью Клемента Моргана, молодого врача, с которым Зузана подружилась в Берген-Бельзене. Ее письма к нему были сохранены и переданы в дар немецким властям, которые сохранили их для потомков.

Мой неподражаемый редактор Майкл Фишвик в «Блумсбери» приложил максимальные усилия, помогая мне работать над рукописью. Его написанные от руки замечания оказались бесценными, пускай иногда и неразборчивыми, а его ободрение стало именно тем, что позволило мне продолжать работу в периоды душевного упадка.

Лора Уильямс, литературный агент в Peters Fraser Dunlop в Лондоне, вероятно, достойна медали за сотрудничество со мной в самые разные моменты написания книги. Я обязана ей созданием книги.

Благодарю также Королевский литературный фонд за небольшой грант, позволивший мне работать над книгой. И наконец, глубокая признательность моему мужу Крису за бесконечное терпение, поддержку и ободрение в тот период, когда я была полностью погружена в работу. И прошу прощения за бессонные ночи.

Венди Холден

Вклейка

Мать Зузаны, Леопольдина

Отец Зузаны, Ярослав, в Первую Мировую

Зузана с матерью

Дедушка и бабушка, Йиндржих и Паула

Зузана со своими двоюродными братьями, Ганушем и Иржи, в Добржише

Магазин игрушек семьи Ружичковых в Пльзене

Дагмар и Зузана: как сестры

С родителями, Леопольдиной и Ярославом

Первая учительница Зузаны, Госпожа Мари Провазникова-Шашкова

Худая и больная, но еще упражняется

С любимыми родителями

Семейная вылазка в горы; перед войной

Зузана, третья справа, с командой врачей, спасших ее от смерти; Берген-Бельзен

Во времена студенчества в Академии

Невеста

Виктор, Леопольдина и Зузана после войны

В бархатном платье за инструментом

С Виктором в чешской глубинке

На пути со сцены после очередного выступления

С мамой, незадолго до её смерти

На гастролях во Франции

Начало гастролей

Тихая охота на природе, Богемия

На гастролях в Китае

Зузана в Лондоне

Со своим биографом, Венди Холден в сентябре 2017, за пять дней до смерти Зузаны

Примечания

1

Объединение публично-правовых радиостанций ФРГ. – Примеч. пер.

Content

Зузана Ружичкова, Венди Холден
Сто чудес

Зузана: краткий очерк

1. Восточный блок, 1960

2. Пльзень, 1927

3. Прага, 1949

4. Прага, 1938

5. Острава, 1954

6. Терезин, 1942

7. Мюнхен, 1956

8. Освенцим-II – Биркенау, 1943

9. Париж, 1965

10. Гамбург, 1944

11. Индржихув Градец, Чехословакия, 1968

12. Берген-Бельзен, 1945

13. Пльзень, 1945

14. Прага, 1989

Эпилог Музыкальный очерк последнего студента Зузаны Махана Эсфахани

Признательность автора

Вклейка

Примечания