Ёсида Канэёси

Записки на досуге

Предисловие

Автор «Записок на досуге» известен нам под двумя именами: в миру его звали Ёсида Канэёси, после пострига — монахом Кэнко, Кэнко-хоси. Этот замечательный человек прожил достаточно долгую по меркам своего времени жизнь — с 1283 по 1350 год. Он родился в столичном Киото в семье потомственных синтоистских жрецов Урабэ. Поскольку Канэёси родился в синтоистском святилище Ёсида в семье его настоятеля, его стали называть Ёсида Канэёси. Он служил при дворе, был признанным стихотворцем. После смерти отрёкшегося государя Гоуда, которому он в то время служил, стал в 1324 году буддийским монахом, между 1330 и 1332 годами сочинил свои «Записки». Приняв постриг, он не уединился в горном храме, а продолжал жить в Киото и его окрестностях, общался с аристократами, сочинительства стихов не оставлял, путешествовал. Вот, пожалуй, почти всё, что мы о нём доподлинно знаем.

Становясь буддийскими монахами, японцы меняли своё имя. Канэёси поступил не как все: он не стал придумывать себе новых иероглифов, а оставил старые. Только прочёл их не на японский, а на китайский лад. Благо эти иероглифы имели вполне доброжелательный смысл. Их можно перевести как «удвоение хорошего». Правда, можно их истолковать и как «двоякость хорошего». В отношении Канэёси такая вольная трактовка не кажется предосудительной, ибо очарование его личности заключено именно в этой «двоякости». Хотя о жизни Канэёси мы знаем до обидного мало, его главное произведение — «Записки на досуге» — позволяет говорить о замечательном даре: под кистью этого мастера любая догма приобретает относительность, а сама жизнь — выпуклость и многомерность. Любая генерализация кажется Канэёси сомнительной, в его мире не существует ничего устоявшегося. Этот мир состоит из обманок, он зыбок, точно так же текучи и суждения автора. Вот он страстно осуждает винопитие, но в следующем пассаже принимается восхвалять его. Вот он осуждает игроков в шахматы и шашки за то, что они отвлекаются от мыслей о спасении, но тут же учит стратегии игры. Он пишет о том, что следует отринуть все мирские привязанности, но настойчиво рекомендует овладевать врачебным делом, ибо без него невозможно исполнить свой долг перед родителями. Такие «противоречия» имеются в сочинении Канэёси во множестве.

Можно посчитать Канэёси человеком непоследовательным, а можно — просто «нормальным», в котором всегда есть место самым разным суждениям и эмоциям, что меняются в связи с изменившимися обстоятельствами. Канэёси был человеком не только образованным, но и умным, а умного человека всегда интересно послушать. О чём бы он ни говорил: о природе, любви, лошадях, людях, еде, придворных церемониях и обрядах… Он знает придворную жизнь, монашеский быт, слышит голоса улицы. По скорости перемещения мысли «Записки» подобны стихам.

И всё же нельзя сказать, что личность Канэёси лишена основы. Он был человеком средневековья, и средневековая прочность осела и в нём. Несмотря на любовь к парадоксальному перевёртыванию смыслов, от некоторых фундаментальных идей он не отступает ни на шаг. Будучи монахом, он далёк от доктринальных споров, но твёрдо верит в спасение и в благость учения Будды. Будучи японским поэтом, он знает об изменчивости мира и о том, что красота выявляется именно в этой текучести. Будучи конфуцианцем, он верит в действенность древних придворных правил и настаивает на том, что прежний строй жизни превосходит нынешний. Потому что в том давнем мире существовало множество правил поведения, которые требовали и требуют неукоснительного соблюдения, являясь эквивалентом культуры. Эти правила нуждаются не столько в рациональном объяснении, сколько в безоговорочном исполнении. И чем их больше знает человек, тем он «культурнее». Поэтому-то его так восхищает женщина, которая помнит, какой формы должны быть окна во дворце, и огорчает, что уже никто не знает, каким надлежит быть станку для порки.

Убеждённый в изменчивости мира, Канэёси пытался остановить бег времени, сгустить его текучесть, удержать на бумаге его мимолётный след.

Выходит, что в личности Канэёси было достаточно того, чтобы назвать её вполне основательной. А потому Канэёси вовсе не пересмешник. Его ироничность не отрицает основ, но служит их утверждению. Он писал свои «Записки» на досуге, но они не являются порождением досужего человека. Не предназначены они и для читательского досужего времяпрепровождения. В конечном итоге они написаны для созидания. Созидания человека, который нравился Канэёси: по-конфуциански сдержанного и скромного, по-буддийски стремящегося к перерождению в раю, по-даосски парадоксального и ироничного, поэтически ценящего мимолётную красоту, по-человечески беседующего с другом за чаркой вина. Не слишком ли многого он хотел? Он, который осуждал всякое желание, призывал избавиться от всех земных привязанностей и утверждал, что не следует обзаводиться семьёй и детьми? Он, который в другом пассаже говорил о том, что только тот, у кого есть дети, способен ценить красоту этого мира? В мимолётных желаниях, в известной вздорности заключено своё очарование. Очарование текста, очарование личности.

Совершал ли Канэёси вздорные поступки? Мы не знаем. Но невозможно отрицать, что слово было его поступком. И в этом слове он признавал за другими право на чудаковатость. Как, например, в истории о преподобном Дзёсине, которому, с одной стороны, не было равных «в каллиграфии, учении и красноречии», а с другой — он не соблюдал правил монастырского общежития и всё своё состоянии растратил на сладкий картофель, до которого был большой охотник.

Канэёси пишет обо всём на свете, но о себе он предпочитает помалкивать. Всё видеть и оставаться невидимым — вот тот идеал мудреца, который превозносили в Китае. Этому идеалу следовал и Канэёси. Не раз и не два говорит он о том, что истинный мудрец не любит диковинного, не гонится за чудесным. Канэёси дан нам почти исключительно только в тексте, только в словах. Но выбор этих слов, их порядок так много говорят об авторе, что отсутствие местоимения «я» не может служить помехой для того, чтобы восхититься им.

Нетривиальность личности Канэёси явлена нам в предании об истории создания «Записок». Когда после кончины монаха обследовали его хижину, обнаружили, что стены её завешаны листочками, на которых он записывал то, что приходило ему в голову. Листочки сняли, соединили в произвольном порядке — получилась книга. Трудно сказать, было ли так на самом деле, но вряд ли случайно, что такую легенду сложили именно о Ёсида Канэёси, а не о ком-нибудь другом. Ведь жанр «Записок» — дзуйхицу («вслед за кистью») — пользовался в Японии огромной популярностью, и Канэёси вовсе не был его родоначальником. Тем не менее, наряду с придворной дамой Сэй Сёнагон, которая на рубеже первого и второго тысячелетий написала свои «Записки у изголовья», Канэёси стал со временем признанным классиком этого жанра. Он предполагал, что «кисть» ведёт автора за собой, он не знал «мук творчества» и бесконечных черновиков, записывал сразу и набело первое, что приходило ему в голову. Принцип «автоматического письма» был открыт на Западе лишь в XX веке, а для Китая и Японии он был освящён многовековой традицией.

Произведения, которые относятся к дзуйхицу, лишены сюжета, а потому автор лишён возможности «спрятаться» за хитросплетениями судьбы героев. Этот жанр не подвергся строгой канонизации, а потому автор не может спрятаться и за канон, как то было, скажем, в поэзии, где всякий человек, которому известны правила стихосложения, в состоянии написать мало-мальски приличное стихотворение. Единственной скрепой, на которой «держится» произведение разряда дзуйхицу, является личность писателя. В противном случае это произведение неминуемо «развалится».

Многие люди, о которых пишет Канэёси, были в той или иной степени вовлечены в бурные политические события того времени. Буддийскому монаху запрещено убийство даже комара, но в те годы монах с мечом никого не удивлял. Как раз в то время, когда Канэёси писал свои «Записки», император Годайго восстал против фактических властителей тогдашней Японии — дома Ходзё. Императора сослали, но в 1333 году его сторонники всё-таки свергли Ходзё, положив конец полуторавековой гегемонии этого дома. Однако всего через три года Годайго снова отправился в изгнание, а в стране стали хозяйничать сёгуны Асикага. Не вызывает сомнения, что Канэёси был прекрасно осведомлён обо всех перипетиях политической борьбы, но с великолепным презрением он её игнорирует. Его волновали совсем другие события, другой опыт — опыт проживания жизни, опыт размышлений о жизни, о смерти, о красоте. С течением времени значимость этого опыта Канэёси становилась для японцев всё большей и большей. Ведь Канэёси удалось облечь в слова их идею красоты — мимолётной, угловатой и незавершённой. А потому для Канэёси луна на ущербе лучше луны полной, полка с разноформатными книгами привлекательнее, чем однокорешковое собрание сочинений, небрежность интерьерного убранства милее взору, чем скучная и безжизненная упорядоченность, а сама незавершённость есть для него признак жизни. «Один человек рассказывал мне, что и при строительстве государева дворца обязательно оставляют недоделки. В сочинениях прежних мудрецов пропусков тоже немало». Канэёси учит нас и тому, что в почке явлен будущий лист, в отцветшем бутоне — прошлый расцвет. Словом, его сочинение послужило одной из основ того, что принято теперь называть «японской эстетикой».

Жизнь текста — настоящее приключение. Стихи Канэёси были востребованы современниками, но ныне они прочно забыты. Его проза была никому не известна при жизни, но с течением времени она обретала всё большую популярность. В нынешнее время «Записки на досуге» пользуются заслуженным признанием, они разобраны на цитаты, японские школьники старательно изучают их, учёные пишут всё новые и новые комментарии. «Записки на досуге» были переведены и на все европейские языки. Их русское издание под названием «Записки от скуки» в переводе В. Н. Горегляда появилось ещё в 1970 году. Этот перевод снискал себе множество поклонников, неоднократно переиздавался. Учёный ставил перед собой прежде всего научные цели, его книга снабжена обширным и профессиональным комментарием, которым я активно пользовался и который позволил мне избежать дополнительных разысканий и ошибок. Однако сам я пытался по возможности избежать комментаторских примечаний и «втиснуть» их в основной текст, ибо видел свою задачу в другом: выявить и подчеркнуть художественную составляющую «Записок», своеобразие личности автора, передать не только смысл, но и ритм его мыслей и слов. Ведь Канэёси — настоящий писатель, его волнуют слова — их этимология, их сочетаемость, их смысл. Поэтому рассуждения о судьбе слов столь часты в его замечательном произведении. Насколько мне удалось справиться со своей задачей — судить читателю.

Я давно хотел сделать эту работу. «Записки на досуге» многое значат в моей жизни, их автор заставил меня над многим задуматься, многое понять.

Как дела, дружище? Так же всё печально?

Вижу: кисть твоя летает над бумагой рыхлой.

Будто бы слезинка пробежала,

На скуле соляной развод оставив.

О тебе немало знаю. Ты же

В чашке сберегаешь лишь чаинки,

В чарке же — губами ловишь

Лунный свет, настоянный на туши.

А. Н. Мещеряков

Ёсида Канэёси

Записки на досуге

Насытившись однообразья чередой, на закате дня берусь за кисть и, как душа прикажет, кладу на бумагу то, что на ум придёт — и тут же вылетает вон, и так странно выходит — голова идёт кругом.

1

Вот ведь как — у того, кому довелось родиться в этом мире, желаний и пожеланий не счесть…

Государь внушает неизбывный трепет. И отпрыски его — не семени человечьего, тоже вызывают дрожь. Не говоря уже о первых лицах, даже придворные поплоше, что несут охрану дворца, выглядят куда как внушительно. И даже дети их, и даже внуки полны изящества, хоть ранг их невысок. Что до выходцев из скромных домов, то служат и продвигаются они, как им то на роду и написано, но на лицах у них запечатлена спесь. Жалки они.

Монахов не любит никто. Сэй Сёнагон писала, что люди считают их чурбанами, и, разумеется, была права. Пусть даже и пользуется монах влиянием и богат славой, выглядит он всё равно неважно. Святой Дзота недаром говорил, что слава — это бремя, а ищущий её не в ладах с учением Будды. Так что лучше уж совсем распрощаться с этим миром.

Хорошо, когда человек приятен и лицом, и нравом. Мне не надоест беседовать с человеком, который остр на язык, но слова его не режут слух, который чарует, но не сорит словами. И тем больше досада, когда человек, что казался тебе приятным, вдруг обнаружил прирождённую никчёмность. Положение и облик даются рождением, но как можно отказываться от того, чтобы искать и обретать мудрость? Прискорбно видеть, когда человек красивый и приятный, но не обладающий должным образованием начинает вращаться среди людей безродных и безобразных — они с лёгкостью затмевают его.

Было бы весьма похвально, если бы становились образцом для подражания люди, начитанные в истинном, умеющие сочинять стихи китайские и японские, сведущие в музыке и делах придворных. Хорошо, когда кисть не ползёт — летит, когда голос приятен и берёт верную ноту, когда человек не отказывается от предложенной чарки, хотя выпивать ему неохота.

2

Тот, кто забывает о правлениях добродетельных государей прежних лет и не хочет знать о бедствиях народа и несчастьях страны, тот, кто думает только об упражнениях в изящном и почитает то за благо, тот, кто почитает мир тесным для себя — сей муж нехорош. «Обходись тем, что есть у тебя — от одежды с шапкой до коня с повозкой. Не ищи изящества», — так наставлял в своём завещании Фудзивара Моросукэ. А отрёкшийся от престола государь Дзюнтоку, говоря о делах дворцовых, писал так: «Одеждам государя надлежит быть простыми».

3

Тот муж, кто преуспел во всём остальном, но несовершенен в любви, поистине ужасен — подобен драгоценной чаше без дна.

Рукава влажны от росы, блуждает неизвестно где, на сердце неспокойно — а вдруг родители заругают или люди взглянут недобро… Сердце клонится то туда, то сюда, а ночи проводит всё равно в одиночестве и спит вполглаза… Это человек достойный. И всё же не стоит переходить все границы и быть женщинам лёгкой добычей.

4

Достоин восхищения тот муж, кто помнит о мире ином и не сворачивает с пути, указанного Буддой.

5

Что до человека, который погружён в переживания своих бед, то ему лучше бы не бриться наголо, а затворить ворота, чтобы никто и не знал — здесь он или нет; лучше бы ему проводить дни и ночи, ничего не ожидая. Следует помнить о Минамото Акимото, который сказал как-то, что желает, преступления не совершив, любоваться луной в местах отдалённых и захолустных.

6

Людям благородным, а уж тем более низким, лучше бы не иметь детей. Министр центра принц крови Канэакира, главный министр Фудзивара Корэмити, левый министр Минамото Арихито — все они желали, чтобы род их пресёкся на них. Главный министр Фудзивара Ёсифуса, обитавший в усадьбе Сомэдоно, в «Повести о старцах и о наследовании» говорит: «Хорошо не иметь сыновей и внуков. Плохо, если отпрыски уступают тебе». Когда для принца Сётоку возводили гробницу, он сказал: «Здесь убавить, а здесь уменьшить. Не желаю иметь потомков».

7

Если бы жизнь не высыхала росинкой, как на кладбище в Адаси, если бы она не рассеивалась, как погребальный дым над горой Торибэ, если бы она длилась и длилась — не было бы в ней очарования. Мир пленителен своей зыбкостью. Посмотри на всякую тварь — человек всех долговечнее. Подёнка не доживает до ночи, летняя цикада не знает, что такое весна или осень. День за днём прожить неспешно год — вот в чём отрада. А если тебе этого мало, тогда и тысяча лет промелькнёт, словно ночь, словно сон. Мы жильцы в этом мире невечные, так к чему дожидаться безобразной старости? Чем дольше живёшь, тем больше стыда натерпишься. Так что лучше всего умереть до сорока лет. Если проживёшь дольше, перестанешь стыдиться своего безобразного лица, тебе захочется быть среди людей — на склоне лет ты печёшься о внуках и, желая увидеть их счастье, молишь о продлении своих дней. Мирские желания становятся всё сильнее, а дар видеть прекрасное — угасает. Ужасно.

8

Ничто так не затемняет сердце, как чувственные желания. Но сердце — глупо. Сколько ни говори о мимолётности запахов, сколько ни тверди о том, что напитавший одежды аромат благовонных курений — летуч, всё равно он волнует сердце. Святой отшельник Кумэ увидел с высоты своего полёта белые ноги женщины, что стирала бельё, потерял свой дар и свалился на землю. И это столь объяснимо — ведь её руки, ноги и тело были так приятно округлы, так несравненно милы…

9

Пышные волосы более всего пленяют мужчину. Пусть сама женщина скрыта ширмой, но по её речам легко судить о её нраве и сердце. Если женщине удалось ненароком смутить сердце мужчины, она теряет покой и сон, её уже не остановить. Она терпит то, чего раньше не желала терпеть, её мысли полны одной любовью. Корни любви — глубоко в земле, истоки её — высоко в горах. Глаза и уши, нос и язык, тело и сердце рождают желания многие, но каждое из них можно одолеть. И только любовную горячку ничем не остудишь. Стар и млад, мудрец и дурак — все ей подвластны. Оттого и говорят, что верёвкой, сплетённой из женских волос, можно увлечь за собой даже слона, а флейтой, сработанной из женской туфли, приманишь оленя во время осеннего гона. Должно сказать себе о пагубе любви — остерегаться её и страшиться.

10

Дом человечий должен быть удобен и устроен по сердцу. Пусть этот дом — лишь временное пристанище, но и оно требует вкуса. Там, где в спокойствии пребывает человек благородный и тонкий, даже луч луны, проникающий в его жилище, по-особому ярок. Пусть этот дом будет устроен не на нынешний изощрённый лад, всё равно он чудесен. Состарившиеся деревья, растущая по своей прихоти и не тронутая человеком трава, ладно сработанные веранда и изгородь, разбросанные тут и там вещи — всё это навевает незамутнённые мысли о временах бывших.

Когда же в дому на славу потрудились плотники и столяры, когда в нём на каждом шагу попадается чудная, диковинная китайская и японская утварь, когда деревья и травы растут не сами собой, а по человечьему умыслу, тогда глазам становится тяжко и больно. И что же — жить здесь всегда? Посмотришь и скажешь: а ведь всё это рассеется вместе с дымом времён, в мгновение ока…

Дом много скажет о его владельце.

Так, Фудзивара Санэсада над коньком крыши своей усадьбы протянул верёвку — чтобы ястребы не садились. Когда стихотворец Сайгё увидел её, сказал: «Ястребов здесь не видно, как-то не по себе делается. Но уж, видать, такой этот Санэсада человек». Так что Сайгё ушёл и, говорят, больше здесь не показывался.

Я вспомнил об этом случае, когда заметил верёвку над крышей храма Косака, где пребывал принц Аянокодзи. Люди объяснили мне: «Вороны садились на крышу и лягушек из пруда таскали. А принцу их жалко стало». Такое объяснение пришлось мне по нраву. Откуда мне знать — может, и у Санэсада были причины по-своему поступить.

11

Как-то раз, в десятой луне, направлялся я в одну горную деревню и проходил местечко под названием Курусуно. Шёл я по поросшей мхом бесконечной тропе и вдруг увидел одинокую хижину. Тишина. И только слышны капли воды, падающей из бамбуковой трубы, занесённой листвой. На алтаре под открытым небом — хризантемы и красные листья клёнов. А значит, и люди где-то рядом. «Надо же! И здесь тоже живут!» — подумал я в умилении. Тут я приметил в саду большое мандариновое дерево. Его ветви ломились под тяжестью плодов. Но только вокруг дерева высился глухой забор. Это меня протрезвило. Ах, если бы только не этот забор…

12

Если сыщется человек одного с тобой сердца, как утешительно вести с ним бесконечные беседы и тешить душу разговором — пустячным и важным. Если же такого собеседника не находится — приходится только поддакивать. Тогда уж лучше одному остаться… Ты настроился поговорить по-человечески, ты хочешь, чтобы тебя выслушали, но вдруг твоему собеседнику покажется что-то не так и он скажет со злобой и вызовом: нет, я с тобой не согласен, поскольку на самом деле всё обстоит так-то и так-то. Ты хочешь найти в беседе отдохновение, но если приходится иметь дело с человеком, который на тебя хоть чуть-чуть не похож, лучше говорить о сущих пустяках. И тогда ты думаешь с печалью, насколько далёк этот человек от того, что называют сердечным другом.

13

Устроиться под светильником, раскрыть достойную книгу, подружиться с людьми прошлых времён, которых ты никогда не видел… Есть ли ещё иная такая услада?

Достойные книги — это «Изборник изящных словес», стихи Бо Цзюйи, речения Лао Цзы, сочинения Чжуан Цзы. Среди давних сочинений учёных людей из нашей страны тоже немало достойных.

Все поименованные Канэёси сочинения и авторы — китайского происхождения. «Изборник изящных словес» («Вэньсюань») — антология древнекитайской поэзии и прозы, составлена в VI веке.

14

Японские стихи тоже полны очарования. Даже человек подлый, даже лесоруб покажутся достойными внимания, если воспеть их в стихах. Если сказать «на ложе почивающего вепря», то и сам страшный зверь покажется добрее.

В стихах недавних времён можно встретить и удачную строчку, но, в отличие от старых поэтов, здесь по какой-то причине за словами не скрывается очарование. Ки-но Цураюки писал:

Дорога — вовсе

Не тонкая нить,

Но прощаемся

Мы — порвалась

Всё равно.

Это стихотворение считается в «Изборнике старых и новых японских песен» одним из самых плохих, но сомнительно мне, чтобы кто-то из нынешних поэтов сумел бы сложить так. Среди прежних стихов вообще много таких, где слова и весь строй песни пребывают в согласии. Так что непонятно мне, чем стихотворение Цураюки снискало дурную славу. Вот ведь и в «Повести о принце Гэндзи» это стихотворение приводится в почти неизменном виде.

В «Новом изборнике старых и новых японских песен» есть такое стихотворение:

Пришла зима,

Осыпались листья

С деревьев в горах.

Одинокие сосны

На горных вершинах.

Это стихотворение тоже считают посредственным. Сложено оно и впрямь несколько неудачно. Однако из дневника Минамото Иэнага мы знаем, что на поэтическом турнире именно это стихотворение признали превосходным, а впоследствии оно весьма тронуло сердце самого государя…

Некоторые утверждают, что только Путь Стиха остаётся неизменным со времён древности. Напрасно. Те же самые слова и выражения, что употребляются поэтами древности и нынешними, означают для них совсем другое. Стихи старых поэтов просты и безыскусны, от них исходит чистота, в них есть глубина. Язык священных стихов из «Сокровенного сборника песен, от которых облетает пыль с крыш» тоже зачаровывает. Непонятно, как людям прежних времён удавалось придавать словам такую внушительность.

В этом пассаже перечисляются авторитетные поэтические антологии «Кокин вакасю» («Изборник старых и новых японских песен», 905), «Синкокин вакасю» («Новый изборник старых и новых японских песен», 1205), «Рёдзин хисё» («Сокровенный сборник песен, от которых облетает пыль с крыш», XII в.), а также «Гэндзи моногатари» («Повесть о принце Гэндзи») — знаменитый роман Мурасаки Сикибу, написан в начале XI века.

15

Когда отправляешься в путь — неважно куда! — глаза открываются шире. Бродишь там и сям по горам и деревням, что видишь впервые. Улучив минуту, пишешь в столицу письмо. «Выберите время, сделайте то-то и то-то». В этом что-то есть.

Находясь в местах новых, примечаешь многое. Вещи, что прихватил с собой, кажутся лучше, чем они есть. Повстречаешь человека, сведущего в искусствах, или же человека красивого, и они тоже покажутся тебе привлекательнее против обычного.

А ещё хорошо затвориться в храме или святилище — там, где ты никому не известен.

16

Мне нравятся песни и танцы во славу богов. Среди инструментов особенно хороши флейта и свирель. Всегда хочется услышать лютню и японскую цитру.

17

Когда затворяешься в горном храме и служишь Будде, тоска не одолевает тебя, сердце твоё очищается.

18

Хорошо, когда человек скромен, не стремится к роскоши, не имеет богатств, не желает мирского. Со времён древних редкий мудрец был богачом. В Китае жил когда-то человек по имени Сюй Ю. Он не владел ничем. Увидев, как Сюй Ю пьёт воду из горсти, некий человек подарил ему бутыль из тыквы. Однажды Сюй Ю повесил бутыль на дерево, и она запела под ветром. Сюй Ю пришёл в раздражение, выкинул бутыль и снова стал черпать воду горстями. Видно, сердце его было полым для чистоты. А вот Сун Чэнь спал зимой, ничем не укрываясь. Вечером стелил себе охапку соломы, а утром прибирал её. Китайцы посчитали этих людей замечательными и написали о них, чтобы они стали известны миру. А вот у нас таких преданий не водится.

19

Времена года сменяют друг друга и придают всему очарование.

Люди полагают, что осень красотой превосходит другие времена. Может, оно и так, но ещё больше пленит моё сердце весна. Птичий гомон более другого говорит о приближении весенних дней, под нежным солнцем подзаборная трава идёт в рост… С этих пор весна вступает в свои права и окутывается дымкой, вот-вот зацветёт сакура, но тут налетит ветер, зарядят дожди — не успеешь заметить, как цветы просыпятся на землю. Пока деревья не оденутся в зелень, сердцу остаётся только терзаться.

Известно, что цветы мандарина будят память о любимых, а аромат сливы возвращает в милые прошлые времена. Чистая красота горных роз и непостоянство глициний таят в себе незабываемое. Кто-то заметил: «В четвёртую луну, когда справляют день рождения Будды и устраивают праздник в святилище Камо, когда ветки деревьев покрывает чистая зелень, мир становится прекраснее, а любовь сильнее». Именно так.

В пятой луне карнизы домов украшают ирисы, крестьяне сажают рис, трещат-стучат коростели… Разве может это оставить равнодушным?

В шестой луне возле убогих хижин забелеют цветы тыквы-горлянки, потянутся костровые дымки, разгоняющие комаров. Красиво. Любопытны и ритуалы изгнания скверны.

А праздник Танабата в седьмой луне! Ночи потихоньку становятся холоднее, закричат перелётные гуси, кусты хаги зажелтеют с нижних листов, крестьяне станут жать рис, сушить поля. Словом, происходит много такого, что можно увидеть только осенью. Любопытен и вид окрестностей после налёта тайфуна.

Пишу и пишу, а ведь обо всём уже написано — и в «Повести о принце Гэндзи», и в «Записках у изголовья»… Но я вовсе не собираюсь молчать о том, что уже сказано. А если не скажу того, что на сердце, начнёт меня пучить, а потому доверюсь-ка я лучше кисти. Выйдет, конечно, бестолково, но только я потом бумагу изорву — никто и не увидит.

О чём это я? Картина зимнего увядания вряд ли много хуже осенней. Трава на берегу пруда испятнана алыми листьями, утренняя изморозь бела, парок клубится над ручьём. Красиво. Когда близится конец года, забавно наблюдать, как разом засуетились люди.

Сказать о грустном? Печально видеть, как в последней декаде года на холодном и чистом небе сияет луна, но ей никто не любуется. Церемония возглашения имён будд и проводы государевых посланцев с подношениями могилам предков производят сильное и внушительное впечатление. Обилие дел во дворце накладывается на приготовления к встрече весны. Впечатляет. Интересно, что обряд почитания четырёх сторон света следует сразу за обрядом изгнания скверны.

В последнюю ночь старого года люди в кромешной темноте хватают сосновые факелы и до полночи носятся по улицам, стучат в ворота. И зачем это нужно? Они кричат, вопят, носятся так, что их ноги летят над землёй, но с рассветом наступает мёртвая тишина и тогда ощущаешь печаль расставания с ушедшим годом. Считается, что в эту ночь являются души предков и их следует почтить, но этот обряд в столице больше не справляют. Убедившись своими глазами, что в восточных провинциях люди всё ещё верны ему, я был приятно удивлён.

Вообще-то в первый день нового года небо — такое же, как и в последний день года старого, но сердце твоё ощущает себя на удивление другим. Перед домами на широких улицах столицы красуются сосны, вид живописный и праздничный. И это тоже приятно.

Под «праздником Танабата» имеется в виду праздник, связанный с китайской легендой: возлюбленные (Пастух и Ткачиха — звёзды Вега и Альтаир) имеют возможность встретиться только один раз в году, в эту ночь они пересекают Небесную Реку (Млечный Путь).

20

Некий отшельник сказал однажды: «Ничто не держит меня в этом мире, только с небом расстаться жалко». Да, он прав, возразить нечего.

21

Из всех занятий смотреть на луну — самое утешительное. Некий человек сказал: «Нет ничего лучше луны». Другой ему возразил: «Нет, в росе очарования больше».

Смешно. У каждой поры — своя прелесть. Луна и сакура — не исключение. А вот ветер волнует сердце всегда. Не имеет отношения к времени года и красота чистых речных вод, бьющихся о скалы. В своё время я был поражён такими китайскими стихами:

Реки Юань и Сян днём и ночью

Воды свои к востоку стрёмят.

И для того, кто пребывает в печали,

Ни на миг не остановят свой бег.

Цзи Кан говорил так: «Брожу по горам, плыву по озёрам. Вижу рыб и птиц — вот и сердцу услада». Нет большей отрады, чем скитаться далеко-далеко, там, где воды чисты, там, где травы свежи.

22

Сильнее всего я тоскую по временам давним. Нынешние обыкновения всё больше клонятся к упадку. И даже мебель, сработанная нынешним мастером, хороша только тем, что повторяет старую. И даже обрывки старых писем производят глубокое впечатление.

Нынешние же речи поистине жалки. Раньше во дворце командовали: «Поднять повозку!», «Зажечь светильники!», а теперь говорят: «Поднять!», «Зажечь!» Вместо того чтобы говорить: «Работникам хозяйственного отдела построиться, засветить факелы!», теперь командуют «Засветить!» Помещение для чтения «Сутры золотого сияния» в присутствии государя именовали «Высочайшей хижиной», а теперь кличут просто «Хижиной». Один пожилой человек очень по этому поводу досадовал.

23

Говорю о мире, который клонится к упадку и концу, но как же прекрасен священный государев дворец! В нём нет ничего от мирского. Как тешат слух своей внушительностью названия: Росистый Терем, Зала Утреннего Застолья… Дворец такой-то, такие-то врата… Сказанные во дворце, даже простые слова, которые произносят и в доме человека низкого, наполняются особым смыслом. Ставенки, малый дощатый настил, высокие раздвижные двери… Как славно звучит команда: «К ночи готовьсь!» И как прелестно услышать в государевой опочивальне: «Светильники немедля зажечь!» Когда назначают на новую должность, забавно выглядят спесивые лица вельмож и разной мелкой сошки. Как-то раз было мне смешно наблюдать, как они спят во дворце в холодную зимнюю ночь — один здесь ютится, другой там.

Главный министр Фудзивара Кинтака как-то обмолвился: «Колокольцы, что висят в Зале Священного Зеркала, имеют звук приятный и чистый».

24

Перед тем как принцесса крови станет верховной жрицей святилища Исэ, она отправляется в святилище Нономия, чтобы совершить там очистительные обряды. Облик принцессы изящен и привлекателен. Ей запрещено произносить слова «сутра» и «Будда». Вместо этого она должна говорить «цветная бумага» и «Тот, кто внутри».

Святилища родных богов настолько очаровательны, что невозможно пройти мимо. Они возведены среди вековых деревьев, окружены священной оградой, на священном дереве сакаки — очистительные белые полотнища. Великолепно! Особенно хороши святилища Исэ, Камо, Касуга, Хирано, Сумиёси, Мива, Кибунэ, Ёсида, Охарано, Мацуно и Умэномия.

25

Этот мир текуч, как стремнины реки Асука. Время бежит, всё уходит в небытие, радости и печали приходят и уходят, места, где роились люди, приходят в запустение, дом остался прежним, но теперь в нём живут другие… Персик и слива — немы, с кем поговоришь о временах былых? Делается не по себе, когда видишь развалины дома, в котором когда-то кипела жизнь — давно, ещё до той поры, как ты мог увидеть его.

Когда проходишь мимо дворца Кёгоку или храма Ходзёдзи, одолевает печаль — всё изменилось, остались только названия. Когда Фудзивара Митинага приступал к строительству дворца, он пожертвовал многими поместьями, он рассчитывал на то, что до скончания века только его потомки будут выглядывать из-за спины государя, только они будут вершить судьбы этого мира. И что же? Мог ли он помыслить, что когда-нибудь здесь будет царить запустение? Главные врата и Золотой павильон были до недавнего времени целы, но в годы Сёва южные врата сгорели, а Золотой павильон повалился сам собой. И никому не приходит в голову отстроить его. И только часовне Мурёдзю ничего не сделалось, и девять статуй Амиды, что стоят там, производят весьма внушительное впечатление. Приятно видеть каллиграфию Фудзивара Юкинари, двери, расписанные Минамото Канэюки. Павильон Цветка Закона Будды тоже стоит до сих пор. Сколько он ещё протянет? А от других строений ничего не осталось — лишь камни, заложенные при основании. Только никто не знает, что здесь было когда-то.

В общем, куда ни взглянешь — всюду одно и то же: люди думают, что будет так-то и так-то, а выходит одно огорчение.

Годы Сёва — 1312–1317.

26

Вспоминаю дни, что провёл вместе с любимой, чья любовь улетучилась, словно цветы сакуры, осыпавшиеся ещё до того, как подул ветер… Слова, которым я внимал с таким чувством, забыть нельзя, но разлука так грустна — печальнее, чем проводы покойника. Были когда-то люди, которые горевали о том, что белую нить можно окрасить в разные цвета, были и люди, печалившиеся о том, что у дороги бывают развилки…

Из стихов, ему поднесённых, отрёкшийся государь Хорикава отобрал сто наилучших. В одном из них говорилось о том же самом:

Сестричка, что знал

Я когда-то… У ограды

Дома её — разнотравье.

Всё смешалось. Фиалки

И тростник вперемешку.

Печально.

27

Щемит сердце печаль, когда во время отречения государя новому государю вручают меч, печать и зеркало. Весной, когда отрекался государь Ханадзоно, он сложил:

И даже дворцовые слуги

Не замечают

Больше меня.

В неметёном саду —

Сакуры лепестки.

Люди изо всех сил прислуживают новому государю, но никто не заботится о государе прежнем. Грустно. В такие минуты становится ясно, кто чего стоит.

28

Нет ничего печальнее того года, что проводит государь в трауре по своим близким. Он переселяется в Хижину Скорби, и вид её гнетущ: пол стелется прямо на землю; занавески сработаны не из бамбука, а из камыша; их края отделаны не шёлком, а грубым полотном; утварь — проста. Таковы же одежды, мечи и пояса государевых слуг.

29

Погружаясь в покойные размышления, не можешь преодолеть любовь к тому, что ушло. После того как все остальные отойдут ко сну, длинными ночами ради собственного отвлечения привожу в порядок свой стол. Рву бумаги, которые не хочу хранить, натыкаюсь на письма, написанные покойным другом, нарисованные им забавные картинки — и в моём сердце оживает прошлое. Письма людей, что ещё с нами, но были написаны так давно… Припоминаю, когда и зачем их писали. Делается грустно. Печально думать, что человека уже нет, а его вещи ещё долгое время останутся такими же, как и были.

30

Самое печальное наступает уже после смерти. На время оплакивания, которое длится сорок девять дней, родственники перемещаются в какой-нибудь горный храм и молятся там о душе усопшего, — тесно, никаких удобств, хлопотно. Чему уподобить быстротечность времени? Когда наступает последний день оплакивания, чувства уже притупились, сказать друг другу нечего, каждый с деловым видом собирает пожитки, а потом все расходятся — каждый в свою сторону. И по возвращении домой семью покойного ожидает немало печального.

«Таких слов произносить нельзя, этого делать не следует», — говорят люди. Когда такое горе, как можно быть такими бесчувственными?

Проходят дни и годы, мы помним о том, кто был когда-то с нами, но с каждым днём память о покойном тускнеет. Мы можем не соглашаться с этим, но прежней остроты чувства нет как нет, мы болтаем о том о сём, улыбаемся.

Прах покойника пребывает далеко в горах, могилу навещают лишь в установленные дни, надгробие споро обрастает мхом, его заносят упавшие листья, тому свидетели — ветер вечерний и ночная луна.

Пока живы люди, хранящие память о покойном, всё не так плохо. Настоящая печаль наступает тогда, когда остаются живы лишь потомки, которые только слышали о покойном. Когда они перестанут справлять обряды и навещать могилу, тогда уже никто не сможет сказать, кто здесь покоится. И тогда лишь трава, покрывающая могилу весною, будет волновать сердце впечатлительного человека. В конце концов даже тысячелетняя сосна, стонавшая под порывами ветра, пойдёт на дрова, даже старый могильный холм сровняют с землёю, и на том месте разобьют поле, не оставив от могилы даже следа. Печально.

31

Утром шёл красивый снег. Мне нужно было написать письмо одному человеку. Однако о снеге я не обмолвился. И вот получаю примечательный ответ: «Пишешь мне письмо, а о снеге — ни слова. Нет в тебе чувства. Ты должен был обязательно написать мне о снеге. Весьма прискорбно».

Человека этого уже нет, а слов его всё забыть не могу.

32

Как-то раз, на перегибе второй и третей декады девятого месяца, некий человек пригласил меня на прогулку — полюбоваться луной. Во время прогулки он вспомнил, что рядом живёт знакомая ему дама. Он назвал своё имя и вошёл в дом. Я оставался снаружи. В разросшемся саду, промокшем от росы, я уловил ненавязчивый аромат благовоний. В этом захолустье он казался особенно привлекательным.

Через какое-то время друг мой ушёл, я же всё ещё находился под впечатлением от этого места и продолжал наблюдать за домом из своего укрытия. Приоткрылась дверь — хозяйка через щель любовалась луной. Как было бы жаль, если бы она затворила наглухо двери сразу после того, как мой друг покинул её! Поскольку дама не догадывалась, что кто-то наблюдает за ней, её поведение могло объясняться лишь прирождённой чувствительностью. Вскоре после этого я услышал, что она умерла.

33

Когда строительство нынешнего государева дворца было закончено, позвали учёных знатоков, и они не нашли в постройках никаких изъянов. День новоселья был уже близок. Монахиня Гэнки осмотрела дворец и сказала: «В прежнем дворце Канъин верхняя часть оконного проёма была закруглённой и наличников там не было». Превосходно! Дело в том, что в нынешнем дворце окна были с деревянными наличниками и сужались кверху. Ошибку исправили.

34

Раковина кайко напоминает раковину хорагай, но меньше её, а у устьица виден длинный и узкий выступ. Я нашёл такую у залива Канэсава, что в провинции Мусасино. Тамошние жители сообщили, что называют её энатари.

35

Хорошо, когда люди с неважным почерком пишут свои письма всё-таки сами. В человеке, который, ссылаясь на дурной почерк, просит написать письмо кого-то другого, есть что-то неприятное.

36

Один человек поведал мне: «Долгое время я не посещал одну даму. Упрекая себя в небрежении, я представлял себе, насколько раздосадована она. Сказать в своё оправдание мне было нечего. И тут от неё приходит весточка: „Не одолжите ли Вы мне работника на время?“ Я и обрадовался. Мне такие женщины нравятся». Я подумал, что полностью согласен с ним.

37

Когда твой друг, с которым ты не расставался ни утром ни вечером, вдруг начинает вести себя сдержанно и даже чопорно, люди спрашивают: «Что стряслось?» Мне же кажется, что такой человек только выказывает свою воспитанность и благородное происхождение. Впрочем, когда человек тебе далёкий вдруг начинает с тобой откровенничать, это тоже неплохо.

38

Глупо искать славы и выгоды и истощать тем свою жизнь, не зная покоя. Богатство человека не спасает. Наоборот — богатство приносит неприятности и горести. Если после твоей смерти из твоего золота сложат гору, подпирающую Полярную звезду, какой в том будет прок? Что толку в тех усладах, что радуют глаз человека недалёкого? Роскошный экипаж, откормленные лошади, золото и каменья… Для человека понимающего всё это — забавы недоумка. Золото следует разбросать в горах, каменья — утопить в пучине. Опьяняющийся богатством — круглый дурак.

Скажут иные: запечатлеть своё имя в веках — вот чего следует желать. Но разве люди с положением и высокородные всегда хороши? Бывает ведь и так, что человеку глупому, но из приличного дома, сопутствует удача, он достигает рангов высоких и купается в роскоши. А ведь сколько было людей мудрых и святых, которые не пожелали подняться высоко и не стали искать удачи… Искать ранга и должности — так же глупо, как и богатства.

Снискать славу мудростью и святостью… Но если подумать хорошенько, слава — это то, что говорят про тебя люди. Хвалящий и поносящий тебя — никто не задержится в этом мире. Точно так же, как и тот, кто внимал им. Так кого же тогда стыдиться, у кого искать славы? Хула начинается с похвалы. Так что и в посмертной славе нет проку, и искать её — глупо.

Тому же, кто с тщанием ищет знаний и мудрости, тоже скажу, что и в мудрости сокрыт обман, а то, что называют даром — ложная игра ума. Слушать других, учиться и узнавать — не в том настоящая мудрость. Так что же назовём мудростью? Добро и зло — суть одно. Так что же назвать добром? У человека настоящего нет ни мудрости, ни достоинств, ни славы. Кто знает о нём, кто расскажет? Не в том дело, что скрывает он свою добродетельность или притворяется дурачком. Природа его такова, что не ведает он разницы между мудростью и глупостью, между приобретением и потерей.

Сердце, что ищет славы и выгоды, — заблудилось. Всё, что кажется существующим, — не существует. Не стоит ни желать, ни говорить о том.

39

Некий человек задал святому Хонэну такой вопрос: «Когда без устали повторяю имя будды Амиды, меня клонит в сон — да так, что приходится замолчать. Как поступить?» Хонэн отвечал: «Проснёшься — начинай снова». Весьма достойный ответ. И ещё он сказал: «Уверен, что вознесёшься — значит, вознесёшься. А не уверен — здесь останешься». Эти слова тоже достойны внимания. А ещё он сказал: «Сомневайся или не сомневайся, а всё равно вознесёшься». И это тоже чистая правда.

40

Дочь одного монаха из провинции Инаба славилась красотой, а потому многие приходили свататься к ней. Только девица эта кушала одни каштаны, а рисом брезговала. Потому отец её всем отказывал, говоря: «Странная она, не стоит на неё глядеть».

41

Пятого дня пятой луны отправился я в святилище Камо на конные бега поглазеть. Только перед моей повозкой столько людей столпилось, что ничего не видать. Пришлось из повозки выйти, но людей было так много, что всё равно не протиснуться. Тут-то я и приметил монаха, который взобрался на высоченное дерево и устроился в развилке. Взобраться-то он взобрался, да только заснул крепко. Каждый раз, как только падать собирался, он всё-таки глаза продирал. Люди над ним потешались: «Вот ведь дурак! На дерево высокое взобраться сумел, а всё равно дрыхнет!» Тут-то я и скажи: «А ведь никто не ведает часа своей смерти! А забудешь о нём, станешь зрелищем себя тешить — да так и сдохнешь. Довольно глупо». Люди сказали: «Очень ваше мнение правильное. А монах-то и вправду дурак». Повернувшись ко мне, они как один предлагать стали: «Вперёд пройдите, пожалуйста». Тут-то я и смог на видное место протиснуться.

Каждый на моём месте мог бы отпустить такое замечание, да только оно к месту пришлось. Люди ведь сделаны не из дерева или железа, так что временами и они на слова падки.

42

Настоятель Гёка приходился сыном Минамото Масакиё и, принадлежа к школе Истинных Слов — Сингон, наставлял в учении Будды. Кровь часто приливала ему к голове, и с годами нос у него так распух, что он едва мог дышать. Пробовал он лечиться по-всякому, да только становилось ему всё хуже: глаза и лоб так заплыли, что он уже и видеть ничего не мог. В общем, лицо его стало похоже на маску, или, что ещё хуже, на чёрта. Глаза прямо вылезли на макушку, где лоб, а где нос — уже не разобрать. Не желая, чтобы даже монахи из родного храма видели его, Гёка стал затворником. Так он провёл немало лет, а болезнь его становилась всё хуже. Так и умер. Вот ведь какие напасти бывают.

43

Весна была уже на излёте, в погожий и ясный денёк проходил я мимо богатой усадьбы. В глубине её росли старые деревья, сад устилали лепестки сакуры — любо посмотреть, мимо не пройдёшь. Я зашёл в ворота: деревянные решётки на южной стороне дома опущены, место казалось необитаемым. Однако дверь с восточной стороны была приоткрыта, а сквозь прореху в бамбуковой шторе я приметил молодого человека прекрасной наружности. Ему было лет двадцать. Юноша расположился за столиком и читал книгу — он выглядел непринуждённо и прекрасно. И мне захотелось спросить его, кто он такой…

44

В неверном свете луны было не разглядеть оттенков одежд некоего юноши, который вышел из калитки, сработанной из грубого бамбука, но по куртке из блестящего шёлка и фиолетовым штанам можно было догадаться, что принадлежит он к благородному роду. Вместе с сопровождавшим его мальчиком они пошли по дорожке, бежавшей среди бескрайних полей. Одежды юноши напитались росой со стеблей риса, а сам он с беспримерной искусностью заиграл на флейте. Я отправился вслед за ним, размышляя о том, что здесь некому оценить его мастерство. Дойдя до горы, юноша отнял флейту от губ и вошёл во внушительные ворота. Я приметил деревянную подставку, на которой покоились концы оглобель распряжённой повозки. В местной глуши эта повозка производила ещё более внушительное впечатление, чем в столице. Я поинтересовался у служки относительно юноши. «Это принц. Он прибыл сюда послушать службу», — ответил тот.

Возле домового храма собрались монахи. Прохладный ночной ветерок донёс до меня аромат. Откуда он исходил? Дамы проходили по галерее, ведущей от дома к храму, оставляя за собой благоухание своих одежд. Такая изысканность — и где же? Здесь, в деревенской глуши, где никто не мог оценить её…

Разросшийся по своей прихоти сад пропитался росой, ночные насекомые жалобно пели, успокоительно журчал ручей. Облака бежали по небу быстрее, чем в столице, временами скрывая от взора луну.

45

У Фудзивара Кинъё, обладавшего вторым рангом, был старший брат — настоятель Рёгаку. Нрав он имел прескверный. Рядом с его кельей росло высоченное железное дерево. Люди нарекли его Древом Рёгаку. Настоятель осердился и велел дерево срубить. Из земли остался торчать пень. Люди нарекли его Пнём Рёгаку. Настоятель пришёл в гнев неописуемый и велел пень выкорчевать. На его месте осталась зиять яма. И тогда люди нарекли её Ямой Рёгаку.

46

В столичном районе Янагихара проживал монах, которого прозвали Разбойничьим Преосвященником. Это, наверное, оттого, что на него частенько нападали грабители.

47

Некий человек отправился на паломничество в храм Киёмидзу. По дороге к нему прибилась пожилая монахиня. Она всё время повторяла: «Будь здоров! Будь здоров!» Мужчина спросил: «Уважаемая, что вы имеете в виду?» Ответа не воспоследовало. Он спросил ещё и ещё раз. От такой настойчивости монахиня рассердилась и сказала: «Если человек чихает, а ему не говорят „Будь здоров!“, он точно умрёт. Молодой господин, у которого я кормилицей была, сейчас послушничает в монастыре на горе Хиэй. Я точно знаю, что он сейчас чихает, вот я и говорю ему: „Будь здоров!“»

Вот уж преданность так преданность!

48

Когда господин Фудзивара Мицутика устраивал для отрёкшегося государя Готоба чтения, посвящённые «Сутре золотого блеска», государь призвал его и принялся потчевать со своего стола. После того, как Мицутика в спешке покончил с едой, он сунул поднос за занавес, скрывавший государя. Придворные дамы зароптали: «Грязь здесь развёл! И как теперь убирать прикажете?» Государь же с похвалою молвил: «Вот молодец! Знает старые порядки!» Не раз и не два так повторил.

49

Не стоит ждать преклонных лет, чтобы вступить на Путь, указанный Буддой. Погляди на седые могилы — сколько там покоится молодых людей! Человек задумывается о совершённых им прегрешениях только тогда, когда вдруг занеможет и уже готов расстаться с этим миром. В чём его грех? Он делал медленно то, что надлежит делать скоро, и спешил в том, что можно отложить на потом. Вот он сейчас и раскаивается. Только что теперь толку?

Должно запечатлеть в своём сердце, что смерть — рядом. Никогда не забывай о ней! Если жива в тебе эта память, тогда грязь этого мира не пристанет к тебе и возжелаешь шествовать путём Будды.

Дзэнрин в своих «Десяти условиях возрождения в раю» повествует об одном святом. Некий человек явился к нему с разговором, важным для них обоих. Тут Дзэнрин и скажи ему: «У меня появилось одно спешное дело. И сделать его надо поскорее». С этими словами он заткнул уши и стал читать молитву. В конце концов он вознёсся.

А вот святой Синкай был так обеспокоен непостоянством этого мира, что не находил времени, чтобы присесть как следует. А если сидел, то только на корточках.

50

В годы Отё пронёсся слух, что из провинции Исэ явилась в столицу ведьма. В течение двадцати дней люди из столицы и из Исикава целыми днями слонялись там и сям — все хотели на неё поглазеть. Говорили, что вчера её видели в храме Сайондзи, а сегодня — во дворце отрёкшегося государя. При этом никто не утверждал, что видел ведьму своими глазами, но и никто не говорил, что всё это — ложь. В общем, люди высокие и низкие только о ведьме и судачили.

В один из дней я направлялся от горы Хигасияма в сторону храма Агоин. По пути я увидел толпу — местные жители бежали от улицы Сидзё и показывали пальцами на север. Они кричали наперебой, что ведьму приметили на углу улиц Итидзё и Муромати. Дойдя до реки Имадэгава, я увидел, что возле помоста государя, с которого он наблюдает за праздником в святилище Камо, собралась огромная толпа — не протиснуться. Я подумал, что дыма без огня не бывает, и отправил человека, чтобы он всё доподлинно вызнал. Но только не оказалось там ни одного, кто бы видел ведьму сам. Толпа же клубилась там вплоть до сумерек. Кто-то подрался, и вообще я видел много неприятного.

Стоило кому-нибудь приболеть, как тут же объявлялись люди, которые утверждали, что слухи о ведьме послужили дурным предзнаменованием такого недуга.

Годы Отё — 1311–1312.

51

Отрёкшийся государь вознамерился провести воду из реки Ои в пруд Камэяма в своём дворце. В связи с этим он повелел жителям Ои соорудить водяное колесо и щедро заплатил им. Через несколько дней колесо было готово, но вращалось оно со скрипом. Его стали чинить, но тут его совсем заклинило. Тогда государь призвал жителей села Удзи и повелел построить водяное колесо им. Они с лёгкостью выполнили повеление — колесо вращалось по задуманному, вода потекла в пруд. Это была настоящая работа.

Без знатока ни одно дело не делается.

52

Некий монах из храма Ниннадзи дожил до лет преклонных, но ни разу не молился в знаменитом святилище Ивасимидзу, расположенном в горах. Укоряя себя в небрежении, он однажды собрался с духом и отправился туда в одиночку. После того, как он помолился в храме Гокуракудзи и в святилище Кора, что на подступах к Ивасимидзу, монах подумал, что сделал дело, и отправился в обратный путь. По возвращении он говорил: «Наконец-то мне удалось исполнить свою давнюю мечту! Святилище Ивасимидзу показалось мне ещё более величественным, чем говорили. Непонятно только, зачем другие паломники потом ещё в гору полезли. Я хотел было тоже на гору подняться, но потом подумал, что пришёл сюда богам поклоняться, а не на вершину глазеть».

Даже в малом деле без наставника не обойтись.

53

А вот история про другого монаха из храма Ниннадзи. Перед тем, как некоего послушника посвятить в монашеский чин, ему устроили праздник. Много там было разных увеселений, а вот тот монах, о котором рассказ, напился как следует, вино бросилось ему в голову, он схватил котёл и напялил его себе на эту самую голову. Котёл при этом оказался маловат — монаху сплющило нос, но он всё-таки сумел надеть его и пустился в пляс. Восторгу присутствующих не было конца.

Станцевав, монах хотел было снять котёл с головы, да только ничего у него не вышло. Люди, что были на пирушке, протрезвели и стали думать, как быть. Делали и так и сяк, но только шею монаху изранили, закапала кровь, шея пухла и пухла, дыхание его стеснилось. Тогда попробовали разбить котёл,

но снова ничего путного не вышло, а внутри котла звенело так, что у монаха голова кругом пошла. Делать нечего — обмотали ножки котла какой-то одежонкой, сунули монаху в руки посох, повели к столичному лекарю. Завидев монаха, люди на дороге дивились немало. Когда монах и лекарь уселись друг против друга, они представляли престранное зрелище. Слова монаха, произнесённые внутри котла, превращались в какую-то кашу — ничего не разобрать. Лекарь же сказал: «Подобный случай не описан в книгах, да и слышать о таком мне не случалось».

Что делать? Монах вернулся в Ниннадзи, вокруг его постели собрались друзья, пришла и престарелая мать. Они плакали и причитали, да только бедняга всё равно ничего не слышал. В конце концов кто-то предложил: «Надо ушами с носом пожертвовать, а жизнь спасти. Давайте котёл изо всех сил потянем!»

Обложили монаху шею мякиной, чтобы железом не поранилась, стали тянуть — чуть голову не снесли. Уши с носом оторвали, но котёл всё-таки стянули. В общем, жизнь монаху спасли. Только после этого он болел долго.

54

В храме Ниннадзи был один весьма миловидный послушник. Монахам же хотелось выманить его поразвлечься. Подговорив ещё и других монахов, искусных в музыке, они наполнили едой изящные коробочки и сложили их в ящик, который закопали в приятном местечке на соседнем холме Нараби. Сверху же набросали палых листьев — чтобы никто не нашёл. После этого вернулись в храм и отправились на прогулку, прихватив с собой и послушника. Радуясь своей придумке, они побродили какое-то время по окрестностям, а потом вышли к поросшему мхом облюбованному ими местечку. «Ах, как мы устали! Ах, если бы нашёлся здесь человек, который устроил бы из осенних листьев костёр и подогрел вино! А что, если помолиться? Может, чудо выйдет?» — так они переговаривались между собой. Подошли к дереву, под которым ящик закопан, стали чётками шевелить, пальцы по-разному скрещивать, чтобы чудо вышло. После этого представления разгребли листья, разрыли землю — ничего там нет. Подумали, что местом ошиблись, всю гору обшарили, ям понарыли — ничего не нашли. А дело в том, что кто-то выследил, как монахи своё сокровище закапывали, а когда они в Ниннадзи возвращались — к рукам прибрал.

От случившегося монахи поначалу онемели, потом ругаться стали — слушать противно. Разгневанные, они вернулись обратно в храм.

Одушевление сверх меры всегда в прах обращается.

55

Дом следует строить с расчётом на лето. Зимой можно в любом доме жить. А вот летнюю жару не всюду стерпеть можно.

В глубокой и стоячей воде прохлады нет. Вода должна быть мелкая и текучая — от неё и прохладой веет. Знайте: когда читаешь мелкий почерк, раздвижные двери дают больше света, чем ставни. От высокого потолка зимой холоднее, а светильник — бледнее. Людям давно известно, что чем больше комнат, от которых вроде бы и проку никакого нет, тем дом на вид лучше, да и годятся эти комнаты для самых разных нужд.

56

Вот, не видел человека долгое время, а он как начнёт без передышки рассказывать тебе всё, что с ним было… Невыносимо. Даже если это человек близкий и родной, при встрече с ним всё равно чувствуешь себя неловко. Человек невоспитанный, стоит только ему лишь на шаг отойти от дома, всё равно станет взахлёб рассказывать тебе о том, как он провёл время.

Находясь в окружении многих, человек понимающий ведёт свой рассказ так, как если бы он обращался к тебе одному — вот все его тогда и слушают. Человек никчёмный ищет себе слушателей и рассказывает сразу всем, при этом живописует так, что все присутствующие вдруг взрываются хохотом. Шум стоит ужасный.

О человеке можно судить по тому, как он рассказывает. Один сохраняет невозмутимый вид, даже когда повествует о чём-нибудь забавном, а другой хохочет, хотя рассказ его глуп.

Весьма прискорбно, когда человек судит о наружности и талантах другого, приводя при этом себя в пример.

57

Когда разговаривают о стихах, глупо обсуждать стихи дурные. Тот, кто хоть чуть-чуть разбирается в поэзии, не станет их хвалить. Даже человек сторонний поморщится, заслышав рассуждения людей, которые ничего не смыслят в предмете.

58

Кто-то скажет: «Если вознамерился шествовать путём Будды, не имеет значения, где жить. Если размышляешь о будущих мирах, можешь жить хоть в своём доме и общаться с мирянами». Позволительно заметить, однако, что человек, который и вправду желает отрешиться от этого мира и выйти за пределы жизни и смерти, вряд ли найдёт утешение в каждодневном служении господину и в заботе о семье. Сердце повинуется обстоятельствам, а потому вне покоя трудно ему прилепиться к Пути.

Нынешним легковесным людям далеко до людей прежних времён. Поселяясь в лесах и горах, они всё равно ищут защиты от голода и ветров, а потому временами не могут не желать мирского. И всё же было бы глупо утверждать, что не имеет смысла отрешиться от мира. И не говорите мне, что отринуть этот мир — дело зряшное. Если вступил на путь Будды и разлюбил этот мир, пусть даже и теплятся в тебе желания, всё равно не идут они в сравнение с алчностью сильных мира сего. Много ли стоят бумажное одеяло, полотняная одёжка, чашка риса, похлёбка из лебеды? Монаху мало надо, его сердце напитывается с лёгкостью. Поскольку ему стыдно своего монашеского облика, он отдаляется от дурных людей и приближается к добру. Уж если тебе довелось родиться человеком, следует воспользоваться случаем и отрешиться от мира. А если поддашься желаниям и свернёшь с пути просветления, кто тогда отличит тебя от скотины и зверя?

59

Замыслившему вступить на путь Будды следует отринуть то, что трудно отринуть; он должен забыть про сердечные заботы и сделать это с решимостью. Некоторые рассуждают: вот это дело сделаю, вот за это примусь, а уж потом… Кто-то думает: если всё оставить как есть, люди засмеют меня, уж лучше я доведу дела до конца. Или: жил же я вот так многие годы, так подожду ещё — недолго осталось, куда торопиться? Но при таком настроении неотложные дела будут только копиться — всех не переделать, и желанный день никогда не настанет. Наблюдая за людьми, могу сказать, что даже люди понимающие склонны проводить свою жизнь, строя расчёты на мирское будущее. Но разве человек, бегущий от огня, скажет ему: «Подожди!»? Чтобы спасти жизнь, он побежит со всех ног — позабыв про стыд и пожитки. Разве смерть будет ждать? Она настигает быстрее огня и воды, от неё не убежать. Когда она приходит, тебе уже не до того, что так тяжело оставить: престарелых родителей, малых детей, господина, привязанность к людям.

60

Преподобный Дзёсин из обители Синдзё был большим мудрецом. Обожал он сладкий картофель и ел его много. Во время проповеди ставил перед собой здоровенную чашу с наложенной горкой картошкой — читал писания и одновременно ел. Когда болел, затворялся на неделю или две, запасался отборной картошкой, поглощал больше обычного — все болезни так вылечивал. Другим же ни картошинки не давал, сам всё ел.

Дзёсин был очень беден, но когда его наставник находился при смерти, он отказал ему двести тысяч медных монет и свою келью. Дзёсин продал келью за сто тысяч и решил все свои триста тысяч потратить на картошку. Он передал деньги одному столичному человеку, и тот доставлял ему картошку партиями стоимостью по десять тысяч монет. Теперь Дзёсин ел картошки сколько его душе угодно. На другие нужды денег не тратил, но они всё равно кончились. Люди говорили: «Чтобы бедняк все свои деньги вот так вот запросто проел… Нет, он действительно человек святой».

Однажды Дзёсин повстречал некоего монаха и прозвал его «Белой тыквой». Люди спросили преподобного: «А что это за штука такая?» — «А я и сам не знаю. Только монах всё равно на неё похож», — отвечал Дзёсин.

Дзёсин других людей во всём превосходил — он был красивее и сильнее остальных. Ел он тоже больше всех. В каллиграфии, учении и красноречии равных ему не было. В школе, к которой он принадлежал, его считали настоящим светочем, а потому и в самом храме его уважали. Но только пользовался он славой чудака, поступал, как ему заблагорассудится, других не слушал. Когда после окончания службы наступало время трапезы, он других не дожидался — как только ему самому еду поставят, сразу за неё и принимался. Когда же считал, что ему уже пора, тут же вставал и уходил. Установленных часов для вкушения пищи тоже не соблюдал. Захочется ему поесть — вот и поест, не разбирая дня и ночи. А если спать захочет — идёт к себе и днём спит. По какому бы важному делу к нему не пришли, ни за что не выходит. А как проснётся, мог целыми ночами бодрствовать. С сердцем чистым вокруг бродит да стихи распевает. В общем, был он человек необычный, но люди его всё равно любили, всё ему позволяли. А всё оттого, что добродетельности имелось в нём с избытком.

61

По случаю рождения принца или принцессы сбрасывать котелок с крыши дворца вовсе не обязательно. Этот обряд проводят лишь когда задерживается высочайший послед. Если же этого не случается, котелок с крыши не сбрасывают. Обряд этот придумали люди низкие, происхождение его неизвестно. Котелки заказывают в селе Охара — Большой Живот. На картине, имеющейся в сокровищнице, где хранятся разные старинные вещи, изображены подлые люди, которые сбрасывают котелок с крыши дома, где только что родился ребёнок.

62

Когда монашествующая принцесса крови Энсэй пребывала в летах малых, она попросила некого человека, отправлявшегося во дворец отрёкшегося государя Госага, передать ему послание, где имелось следующее стихотворение:

Пусть знаки письма моего —

Знаки краткие, прямые,

Как рога у быка, знаки

Волнистые — напомнят

Тебе обо мне.

Принцесса хотела сказать, как она тоскует по отцу.

63

Призывать воинов во дворец на время проведения обрядов второй недели нового года, когда служба проводится настоятелем храма Тодзи, было решено после того, как однажды в это время во дворец проник вор. С тех пор и стали выставлять охрану. Однако поскольку от этого обряда зависит, каким будет весь год, использование военных чинов не сулит стране спокойствия.

64

Некий человек заявил: «Пять шнуров на повозке — вовсе не привилегия самых высокопоставленных чинов. Вполне достаточно, если человек достиг самого высокого положения, которое позволяет ему рождение».

65

Головные уборы придворных стали в последнее время много выше. А потому людям, которые используют для их хранения старые шляпные коробки, приходится наращивать их.

66

Как-то раз канцлер Фудзивара Иэхира призвал сокольничего Симоцукэно Такэкацу и велел тому привязать пару битых фазанов к цветущей ветке сливы — чтобы можно было послать их в подарок. Тот отвечал: «Мне неизвестно, как следует привязывать птицу к сливовой ветке. А здесь этих фазанов пара». К кому только, включая кухонных людей, не обращался Иэхира за советом — всё было напрасно. Тогда он сказал Такэкацу: «Привяжи так, как найдёшь нужным». Такэкацу привязал одного фазана к голой сливовой ветке и преподнёс Иэхира с такими словами: «Если уж привязывать птицу к ветке какого-нибудь дерева, например сливы, лучше сделать это тогда, когда бутоны только набухли или когда цветы уже осыпались. Можно использовать и ветку сосны. Берут ветку в шесть или семь пястей, потом косо обрезают её на пять пальцев. К середине ветки привязывают птицу. Можно привязывать фазана за шею, а можно за ноги. Узел на ветке завязывают в двух местах, используют целые плети глицинии. Расстояние между узлами делать по размаху крыльев, концы глицинии должны торчать, как рога у бычка. В то утро, когда выпадет первый снег, ветку положить на плечо и почтительно войти через средние ворота. Идти следует по каменной вымостке рядом с дворцом, стараясь не испортить следами снег. Надрав пуха, разбросать его, а самого фазана повесить на перила. Когда тебе пожалуют платье, повесить его на плечо, совершить поклон и удалиться. Если снега не выпало столько, чтобы он скрыл носки обуви, подношение фазана не производится. Разбрасывание пуха обозначает, что фазана добыл государев сокол, который и разметал перья».

Непонятно, отчего сокольничий отказался привязывать фазанов к цветущей ветке сливы. Вот ведь и в «Рассказах из Исэ» говорится о том, что в девятую луну некто привязал фазана к искусственной ветке сливы и послал её со стихами:

Цветы, что сорвать

Повелел господин мой

В подарок ему,

Время не тронет,

Не увянут они.

В общем, получается, что и в искусственных цветах беды никакой нет.

«Рассказы из Исэ» («Исэ моногатари») — собрание рассказов (начало X в.) о происхождении стихов, приписываемых поэту Аривара Нарихира.

67

В святилищах Ивамото и Хасимото, что в Камо, поклоняются стихотворцам Аривара Нарихира и Фудзивара Санэката. Однако люди всё время путают, кого в каком святилище почитают. Как-то раз я отправился в Камо, окликнул престарелого священника и стал его расспрашивать.

Тот сказал: «Слышал я, что святилище, посвящённое Санэката, стоит там, где в ручье является его образ. Значит, позволительно думать, что именно ему посвящено святилище Хасимото — ведь оно ближе к воде. Дзиэн, которого прозвали „монахом из Ёсимидзу“, сложил такое стихотворение:

Тот добрый человек,

Что жил давно,

Любил луну

И цвет вишнёвый, —

Здесь лежит.

А ведь эта песня относится к святилищу Ивамото. Впрочем, наверняка найдутся люди более сведущие, чем я», — произнёс священник, произведя на меня неизгладимое впечатление изысканностью своих речей.

Дама по имени Коноэ, которая находилась в услужении у монашествующей принцессы Имадэгава и оставила множество стихов в императорских собраниях, в свои молодые годы имела обыкновение сочинять цепочки по сто стихотворений и записывать их тушью, разведённой водой из ручья, протекающего возле двух святилищ, которым она и преподносила стихи. Слава её была весьма громка, многие песни передавались из уст в уста. Она писала и превосходные китайские стихи и предисловия к поэтическим сборникам.

68

На острове Цукуси жил некий судья, который верил, что редька — наилучшее снадобье от любой хвори. Многие годы он съедал за завтраком две варёных редьки. И вот однажды, улучив час, когда никого в присутственном доме не было, его окружили враги.

И тут вдруг из дома выскочили два воина и стали сражаться с врагами не щадя живота своего. Когда они рассеяли всех врагов, судья в удивлении произнёс: «Я вас не знаю, но вы сражались так смело! Что вы за люди?» — «Мы — те редьки, которые ты съедал за завтраком в течение долгих лет». Сказав так, воины исчезли.

Вот ведь оно как: поверь всем сердцем хоть в редьку, всё равно воздастся.

69

Святой Сёся чтением «Сутры лотоса» накопил заслуги многие, а все чувства его пребывали в чистоте. Как-то раз отправился он в дорогу и остановился на ночлег на постоялом дворе. Где-то рядом варились бобы на огне из сушёных стручков. И тут святой услышал разговор бобов и стручков. Бобы с бульканьем говорили: «Как жестоко, что вы, стручки, с которыми мы жили бок о бок, так жестоко обращаетесь с нами!» Стручки с треском отвечали: «Разве мы хотим этого? Разве нам самим хочется сгореть в огне и мучениях? Но что мы можем поделать? Не гневайтесь на нас».

70

Во время годов Гэнъо после обряда поставления государя на престол во дворце Сэйсёдо должно было состояться представление. Это было уже после того, как похитили знаменитую лютню «Тайна». Фудзивара Канэсуэ, прозванный Хризантемовым Министром за свою любовь к этим цветам, уже занял своё место, держа в руках лютню «Скакун». И тут один колок вдруг отвалился. Тогда Канэсуэ достал из-за пазухи рисовый клей и поставил колок на место. Пока подносили приношения божествам, клей высох, и всё обошлось.

Потом выяснилось, что одна придворная дама затаила злобу против Канэсуэ. Осматривая лютню, она оторвала колок, а потом снова поставила его на место.

Годы Гэнъо — 1319–1321.

71

Услышав имя человека, я тут же уверенно представляю себе, каков он лицом, но только никогда не бывало, чтобы я оказался прав. Когда мне доводится услышать рассказ о делах минувших, мне представляются дома нынешние, а вместо людей тех времён мне видятся люди моего времени. Интересно, один ли я таков…

А вот ещё. Не раз со мной бывало так: расскажет ли человек какую-то историю, увижу ли я сам что-нибудь или подумаю, а у меня вдруг такое чувство, что всё это однажды уже было. Было-то было, а вот когда — сказать не могу. Про себя-то я это точно знаю, а вот как с другими быть…

72

Режет глаз:

когда в комнате слишком много вещей;

когда в тушечнице слишком много кистей;

когда в храме слишком много образов будд;

когда в саду слишком много камней и деревьев;

когда в доме слишком много детей;

когда при встрече слишком много болтают;

когда пишут Будде молитву, а там только о собственных достоинствах и говорится.

А вот вид книг в повозке и мусора горы глаза не утомляют.

73

Людские рассказы полны лжи. Это, наверное, оттого, что правда скучна.

Даже если человек видел всё своими глазами, всё равно он привирает, а уж если время прошло и речь о месте далёком, то тогда уж несут, что хотят. Когда же россказни на бумагу положат, тогда и не возразишь. Глупцы и невежи говорят о людях, достигших высот в каких-нибудь умениях, как если бы это были боги, но человек сведущий верить им не обязан. Послушай про то, что видел сам, и обнаружишь большую разницу.

Когда рассказчика понесло и он уже позабыл про слушателей, сразу понятно, что он заврался. Понятно это и в том случае, когда человек сам сомневается в правдивости истории — хмыкает и утверждает, что просто передаёт то, что ему люди рассказали. И получается, что не он лжец, а другие.

Иная ложь опасна: рассказ ведётся уверенно, но кое-какие подробности опущены, где-то человек вроде бы не совсем уверен, но концы с концами всё равно сходятся у него на славу.

Люди снисходительны, когда человек подвирает, чтобы превознести себя.

Когда все остальные с таким удовольствием слушают небылицы, а сам ты не решаешься положить конец россказням и сказать «не может такого быть!», тогда и тебя самого запишут в свидетели, и ложь превратится в истину.

В общем, лжи в этом мире много. Самое лучшее — сделать вид, что чудеса — дело обычное.

А что уж там несут люди простые — диву даёшься. Но человек благородный удивительного вам не расскажет.

В то же время замечу, что следует верить в чудеса, сотворённые буддами и богами, а также теми, в ком они воплотились.

Нельзя верить небылицам, что люди рассказывают, но говорить им «немыслимо» — проку нет. В общем, так: делай вид, что веришь, а о своих сомнениях помалкивай и над лгуном в открытую не потешайся.

74

Сбиваются вместе — словно муравьи, спешат на восток и запад, бегут на север и юг… Высокие и низкие, старые и молодые… Им есть куда идти, им есть куда возвращаться. Ложатся спать вечером, встают утром.

Так чем они занимают себя? Желания не оставляют их: желание жить и желание богатеть. Напитывая тело, чего ожидают они? Придёт время — придут старость и смерть. Сей час близок, его наступления не отсрочишь. Ждать его и предаваться радостям? Человек заблудший не страшится его — гонится за славой и выгодой, не думает о том, что ждёт его за поворотом. Человек же глупый предаётся печали, ибо желает жизни вечной и не ведает, что ничто не вечно.

75

Не могу понять человека, который жалуется на скуку. Наоборот — как хорошо, когда пребываешь в одиночестве — не с кем поговорить и нечего делать.

Когда живёшь в миру, сердце с лёгкостью поддаётся соблазнам; когда тебя окружают люди, говоришь и слушаешь в расчёте на них, душа твоя не принадлежит тебе. Смеёшься вместе с ними, ссоришься, временами злишься, временами радуешься. Ничего постоянного. Занят подсчётами, то найдёшь, то потеряешь. Опутанный заблуждениями, опьяняешь себя, и тогда являются сны. Спешить, бежать и забывать про душу — все люди таковы.

Даже если не успел познать Путь, отдались от мира и погрузи тело в покой, забудь про дела и утишь своё сердце. Вот это и называют счастьем. В «Великом созерцании» говорится: «Порви с ежедневностью, людьми, искусствами и учением».

«Великое созерцание» («Мака сикан», кит. «Мокэ чжигуань») — основополагающий текст буддийской школы Тэндай, датируется VII веком.

76

Когда множество людей собирается в богатом и известном доме по случаю печальному или же радостному, бродячему монаху не следует являться туда и проситься войти. Что бы ни случилось, монах не должен мешаться с людьми.

77

В этом мире есть много о чём посудачить, но странно мне, когда человек сторонний суёт свой нос в чужие дела, вступает в разговоры, слушает, выведывает. В особенности неприятно узнать о бродячем монахе, которому случилось очутиться возле какого-то селения, и он приступает к расспросам, как будто бы ему есть дело до случившегося, а потом разносит сплетни сам, да в таких подробностях, что только диву даёшься.

78

Тоже неприятно: как только появляется какая-нибудь модная новинка, люди тут же начинают судачить о ней и превозносить. Приятен человек, который не знает про неё до тех пор, пока она не состарилась.

Вот к компании присоединился новый человек, а другие начинают поминать о том и о тех, что известно только им, говорят намёками, обмениваются понимающими взглядами и смешками, так что новичку приходится только догадываться, о чём это они говорят. Так поступают только люди самодовольные и невоспитанные.

79

Хорошо, когда человек не выдаёт себя знатоком. Разве воспитанный человек станет говорить об известном ему предмете с видом знатока? Только мужлан делает вид, что ему всё известно. Даже если его знания и вправду приводят собеседника в замешательство, его самодовольный вид всё равно огорчителен. Достоин восхищения знаток немногословный, тот, кто не откроет рта, пока его не спросили.

80

Каждому нравится заниматься тем, чем ему не положено. Монах упражняется с оружием, воин, притворяясь, что не умеет натянуть лук, гордится своими познаниями в учении Будды, сочиняет цепочки стихов, занимается музыкой. Так-то оно так, но только люди всё равно думают о тех, кто предаётся сторонним занятиям, с презрением — даже если человек не преуспел в своём исконном деле.

Не только монахи, но и люди благородные, придворные и самые высокопоставленные часто увлекаются оружием. Но только для того, чтобы прослыть храбрецом, недостаточно одержать сто побед в ста битвах. Удача на твоей стороне — вот ты и победил. Когда же остался безоружным, когда у тебя кончились стрелы, но ты не сдался врагу и покорно принял смерть — вот тогда твоё имя покроется славой. Пока жив, нечего гордиться своими подвигами. Воинское дело ближе к зверям, чем к людям. Если не родился в военном доме, от игры с оружием проку не жди.

81

Когда рисунок и надпись на ширме или раздвижных перегородках выполнены дурно, ты огорчаешься не столько за художника, сколько за вкус хозяина. Отсутствие благородного сердца сказывается и на вещах. Не скажу, что всякая твоя вещь должна быть без изъяна. Я имею в виду тот случай, когда стараются обставить дом безупречно, но на самом деле сделано всё так, что глазам больно от безвкусия. Вещи какие-то диковинные, с украшениями многими и ненужными, что производит впечатление суетности. Вещам следует выглядеть старыми и безыскусными, они должны быть недорогими, но добротными.

82

Люди полагают, что тонкий шёлк не годится для того, чтобы обёртывать свитки — рвётся легко. В ответ на это суждение Тонъа сказал: «Шёлк хорош, когда края истреплются, а свиток — когда с валика перламутр осыпется». Это замечание свидетельствует о превосходном вкусе.

Считают, что неприглядны книги, когда они размера разного, но вот настоятель Кою хорошо сказал: «Тот, кто ставит всё рядком ровным, уважения недостоин. Неровное — лучше».

Во всяком деле так — упорядоченность нехороша. Начал что-то делать, да так и оставил — оно и смотреться будет хорошо, и думать станешь, что жизнь продолжается. Один человек рассказывал мне, что и при строительстве государева дворца обязательно оставляют недоделки. В сочинениях прежних мудрецов пропусков тоже немало.

83

Ничто не мешало левому министру Сайондзи Кинихира подняться до главного министра, но он сказал: «Ну и зачем это мне? Хватит того, что я левым министром стал». Сказав, ушёл в монахи. Его поступок произвёл большое впечатление на левого министра Фудзивара Санэясу, и он тоже не захотел стать главным министром. Говорят, что вознёсшемуся до небес дракону остаётся только упасть. Полная луна идёт на ущерб, цветение сменяется увяданием. И так во всём: когда идти уже некуда, остаётся лишь умирать.

84

Когда Фасянь-саньдзан добрался до Индии, случилось ему увидеть веер, сработанный в Китае. Он затосковал по дому, слёг и пожелал отведать китайской еды. Услышав эту историю, один человек заметил: «Тем самым он показал иноземцам, насколько он слаб духом». На что настоятель Кою ответил: «А по-моему, это весьма трогательно». Такое тонкое высказывание редко от монаха услышишь.

85

Если в человеке нет прямодушия, значит, не может он не быть обманщиком. Впрочем, среди обманщиков случаются и такие люди, которые были прямодушны от рождения. Часто случается так: сам человек не прямодушен, а завидует тем, кто добродетелен и мудр. Отъявленные глупцы, завидя мудрого человека, начинают с ненавистью поносить его: «Ты отказываешься от малых выгод, потому что хочешь выгод великих. И прославиться ты хочешь обманом и лукавством». Сердцу глупца не понять мудреца, вот он и злословит; будучи неспособен от дурости своей избавиться, он не хочет оставить малую выгоду, добытую обманом. Поумнеть хоть на время он не может.

Станешь подражать безумцу и носиться по улицам — значит, ты и есть безумец. Станешь подражать злодею и убивать — значит, ты и есть злодей. Будешь учиться у чудесного скакуна — станешь похож на него; будешь учиться у государя Шуня — станешь его учеником. С сердцем кривым станешь учиться мудрости — мудрым и станешь.

86

Средний государственный советник Тайра Корэцугу был искусен в сложении китайских стихов. Жизнь свою жил по слову Будды, сутры возглашал. Проживал же вместе с Энъи, которого все знали как «монаха из храма Миидэра». После того как в годы Бумпо храм сгорел, Корэцугу сказал ему: «Раньше я тебя звал „монахом из храма“, а теперь буду звать „монахом без храма“». Хорошо сказано.

Годы Бумпо — 1317–1319.

87

Когда поишь вином простолюдина, следует быть настороже.

У некоего человека из Удзи имелся шурин и близкий друг по имени Гугакубо — монах, который вёл затворническую жизнь в столице. В один прекрасный день он прислал за монахом лошадь. Перед отправлением Гугакубо сказал: «Путь предстоит далёкий. Надо бы угостить провожатого». Провожатому подливали и подливали, а он всё опрокидывал и опрокидывал. Когда отправились в путь, он прицепил к поясу меч и выглядел столь внушительно, что Гугакубо чувствовал себя в полной безопасности.

Когда добрались до Кобата, к ним присоединились было монахи из города Нара, которых сопровождало множество воинов. Но слуга как закричит: «По горам едем, ночь на дворе. Не знаю, что вы за люди. А ну-ка пошли прочь!» С этими словами он обнажил меч, но только и эти путники тоже за мечи взялись и луки натянули. Гугакубо хлопнул в ладоши и произнёс: «Этот человек напился до бесчувствия! Будьте снисходительны, простите его!» Путники продолжали браниться, но пошли своей дорогой. Провожатый повернулся к монаху и сердито сказал: «Ты очень меня обидел, монах. Я совсем не пьяный. Я обнажил свой меч, чтобы обрести славу, а ты всё мне испортил». С этими словами он набросился на Гугакубо с мечом. После этого он закричал: «Спасите! Разбойники!» Тут набежали местные жители, и тогда провожатый закричал: «Вот это я он, разбойник-то!» Размахивая мечом направо и налево, он обратил людей в бегство, но их было много, и они, в конце концов, ранили его, повалили и повязали.

Перепачканный кровью конь поскакал в Удзи к своему хозяину. Исполнившись ужаса, тот отправил немало своих людей на место происшествия, где в чистом поле они нашли стонущего Гугакубо, которого и вынесли на своих руках. Жизнь ему спасли, но пьяный слуга спину ему сильно испортил — так и остался калекой.

88

У некоего человека имелась рукопись «Изборника японских и китайских стихов для чтения вслух». Он утверждал, что она принадлежит кисти самого Оно Тофу. Кто-то сказал ему: «Наверное, есть веские основания полагать так, но в „Изборнике“ есть стихи Фудзивара Кинто, который родился после смерти Тофу. Не странно ли это?» На что владелец рукописи ответил: «Именно по этой причине моя рукопись и является редкостью». После этого разговора он стал дорожить рукописью ещё больше.

«Изборник японских и китайских стихов для чтения вслух» («Вакан роэйсю») — антология китайских стихов, написанных китайскими и японскими поэтами, составлена в правление Итидзё (987-1011). Составителем считается Фудзивара Кинто (966-1041).

89

Один человек сказал: «Высоко в горах водится котяра, которая пожирает людей». Другой человек заметил: «И не только в горах. Неподалёку отсюда самые обыкновенные кошки со временем перерождаются в людоедских котяр». Монах по имени Амидабуцу из храма Гёкакудзи, который увлекался сочинением цепочек стихов, присутствовал при разговоре и решил, что ему следует быть настороже во время своих путешествий. Через какое-то время он засиделся где-то до глубокой ночи, занятый сочинением стихов. Возвращаясь домой, он дошёл до берега реки Когава. И тут — легка на помине — в ноги ему бросилась эта самая котяра. Вспрыгнув на монаха, зверь чуть не откусил ему голову. Амидабуцу настолько перепугался, что сил защищаться у него не стало. Не чуя под со бой ног, он бросился в реку и завопил: «На помощь! Котяра, котяра!» Из домов высыпали люди с факелами и увидали знакомого им монаха. «Что случилось?» — спрашивали они. Когда они вынесли Амидабуцу на берег, обнаружили, что он бросился в воду, имея при себе веер и коробочку, которые он получил в награду за сочинение стихов. Посчитав спасение за чудо, монах едва доплёлся до дому. А на самом-то деле на него бросился его пёс, который в темноте учуял хозяина.

90

У одного высокопреподобного монаха, который ранее был старшим государственным советником, находился в услужении мальчик по имени Отодзурумару. Он свёл знакомство с неким господином Ясура и частенько захаживал к нему. Как-то раз он вернулся от него, а его господин возьми да и спроси: «Где ты шатался?» Мальчик отвечал: «Я навещал господина Ясура». — «А этот твой господин Ясура — он монах или мирянин?» Почтительно сложив руки, мальчик произнёс: «Поскольку я ни разу не видел его головы, не могу сказать — бритая она или нет».

Странно, как это он головы-то и не приметил…

91

Гадательные книги хранят молчание по поводу дня «красного языка», который почитают ныне за несчастливый. Люди прежних времён неблагоприятным этот день не считали. Так что это обыкновение — происхождения недавнего. Теперь люди полагают, что дело, начатое в этот день, никогда не будет закончено, что сказанное — не сделается, полученное — утратится, задуманное — не сбудется. Довольно глупо. В этом легко убедиться, если посчитать начатые в «счастливые дни» дела, которые ни к чему хорошему не привели.

Жизнь непостоянна и изменчива: думаешь, что видишь, а на самом деле того нет. То, что начал, конца не имеет. То, что замыслил, не исполнится, а хотения не имеют предела. Сердце людское непостоянно, вещи все — одна видимость. Разве есть хоть что-то, что остаётся неизменным? Разве можно пренебрегать этим знанием? Сказано: «Дурное дело, сделанное в счастливый день, есть дело дурное. Хорошее дело, сделанное в несчастливый день, есть дело хорошее». Дела хорошие и дурные — дело рук человека, а день здесь ни при чём.

В каждом месяце насчитывалось пять дней «красного языка», которые считались несчастливыми.

92

Упражняясь в стрельбе из лука, некий человек собирался поразить мишень, имея на руках две стрелы. Наставник сказал: «Новичок не должен иметь две стрелы. Иначе он станет натягивать тетиву, рассчитывая, что у него есть стрела в запасе. Не думай о том, поразишь мишень или нет, просто считай, что каждая стрела — последняя».

Имея всего две стрелы, ученик вряд ли собирался воспользоваться ими недолжным образом в присутствии наставника. Но тот всё равно знал, что в сердце ученика затаилось небрежение. И его предостережение — урок всем.

Человек, который изучает какое-нибудь умение, вечером думает, что завтра будет день. Утром он думает, что у него в запасе вечер. Он всё время рассчитывает на будущее. Как можно за краткий миг осознать свою сердечную лень? И почему это так трудно — помыслить и сразу же сделать?

93

Некий человек говорил так: «Представьте себе: вот человек, который продаёт быка. Он нашёл покупателя, который обещает назавтра принести деньги и забрать быка. Но за ночь бык умудрился сдохнуть. Выходит, что продавец проиграл, а покупатель выиграл».

Услышав эти речи, другой человек сказал: «Конечно, владелец быка понёс ущерб, но одновременно он оказался и в выигрыше. Твари не ведают, как близка смерть. Вот и бык того не знал. Но разве люди лучше? Бык взял да и сдох, а хозяин взял да и жив остался. День жизни стоит больше десяти тысяч золотых монет. Цена быка — легче гусиного пёрышка. Получается, что продавец получил десять тысяч золотых, а потерял — одну монетку. Так разве можно сказать, что он проиграл?»

Присутствующие засмеялись: «Это справедливо не только по отношению к продавцу».

Человек продолжал: «Люди, которые ненавидят смерть, любят жизнь. Радость жизни заключена в том, чтобы радоваться каждому отпущенному тебе дню. Глупцы забывают об этой радости и не устают искать другие; обладая сокровищем, они непрестанно взыскуют сокровищ иных, желаниям их нет конца. Они живут и не радуются жизни; умирая, они страшатся смерти. Что может быть глупее? Люди не радуются жизни, потому что они не боятся смерти. Не в том дело, что люди не должны бояться смерти, а в том, что они забывают про её близость. Но только тот, кто скажет: мне безразличны и жизнь и смерть, — и вправду постиг истинное».

При этих словах присутствующие засмеялись ещё пуще.

94

Когда главный министр Сайондзи Санэудзи направлялся во дворец, ему по пути повстречался воин из охраны бывшего государя, который имел с собой его указ. Воин почтительно спешился. Позднее Санэудзи сказал государю так: «Воин, имевший при себе государев указ, спешился при встрече со мной. Как может государев посланник поступать таким образом?» После этого воина уволили.

Указ государя следует вручать, сидя на коне. Спешиваться нельзя.

95

Однажды я спросил у одного знатока старинных придворных обычаев: «С какой стороны коробки следует привязывать шнуры?» Тот ответил: «Одни говорят, что слева, другие говорят, что справа. Поскольку согласия нет, можно поступать и так и эдак. К коробкам для бумаг шнур обычно привязывают справа, к коробкам для личных вещей — слева».

96

Есть такая трава — мэнамоми. Если тебя ужалит змея, нужно эту траву истолочь и приложить к укусу — тут же и исцелишься. Так что следует знать, как эта трава выглядит.

97

Не счесть примеров того, как одно, прилепившись к другому, истощает его. У тела — вши, у дома — мыши, у страны — разбойники, у людишек — богатство, у благородного мужа — сострадание, у монаха — учение Будды.

98

В книге «Благоуханное слово» — приводятся высказывания почтенных мудрецов. Прочитав книгу, привожу то, что легло мне на сердце.

1. Когда не знаешь — делать или не делать, лучше всё-таки не делать.

2. Тот, кто желает возродиться в раю, не должен иметь даже соусника. Нехорошо владеть вещами ценными — будь то сутра или образ Будды.

3. Лучше всего жить отшельником — ничего не иметь и ни в чём не нуждаться.

4. Пусть человек знатный станет низким, мудрец — простецом, богатый — нищим, искусный — неумёхой.

5. Для того, кто вступил на Путь Будды, самое важное — иметь досуг и отвратить сердце от мирского.

Было в той книге и другое, достойное внимания, но я того не запомнил.

«Благоуханное слово» («Итигон ходан») — сборник высказываний деятелей буддийской школы Чистой Земли (Дзёдо), составлен после 1287 года.

99

Главный министр Кога Мототомо был человеком красивым и богатым, в любом деле он любил показать себя. Своего сына Мототоси он сделал начальником сыскного отделения. Когда тот приступал к службе, отец решил, что сундук для бумаг в сыскном отделении выглядит безобразно, и велел сделать новый, покрасивее. Но служивые люди стали говорить: «Сундук наш очень старый, он простоял здесь несколько столетий, хотя никто не можете точности сказать, когда его здесь поставили». А при дворе ведь как принято: пришла вещь от времени в ветхость — её берут за образец, чтобы сделать новую. Так что главному министру пришлось своё распоряжение отменить.

100

Находясь во дворце, главный министр Кога Митимицу попросил принести ему воды. Человек принёс ему глиняную чашку, на что министр сказал ему: «Принеси деревянную». Что и было исполнено.

101

Во время церемонии назначения министров некий человек, которому надлежало доставить на место действа государев указ о назначении, явился туда, не получив указа от секретаря. Это было неслыханным нарушением правил, но и возвратиться за указом он уже не мог. Пока он раздумывал, что предпринять, секретарь 6-го ранга по имени Накахара Ясуцуна подговорил одну придворную даму, и она потихоньку сходила за указом. Вот это находчивость!

102

Когда старшего государственного советника Кога Мицутада, известного также как «послушник Мицутада», назначили распорядителем церемонии по изгнанию скверны, он обратился за указаниями к правому министру Тоин. Тот ответил: «Лучшего знатока, чем Матагоро, тебе не найти». Он имел в виду престарелого стражника Матагоро, который в точности помнил подробности разных дворцовых действ. Однажды, когда господин Коноэ уже занял своё место на какой-то церемонии, выяснилось, что он забыл свою циновку, и тогда он отправил за ней секретаря. Матагоро, который в это время зажигал светильники в зале, тоже не оплошал — успел шепнуть Мицутада, что ему следует немедленно послать за циновкой. Впечатляет.

103

Однажды, когда придворные бывшего государя Гоуда загадывали друг другу загадки во дворце Дайкакудзи, лекарь Тамба Тадамори присоединился к ним. Старший советник Сайондзи Кинъакира спросил его: «Тадамори, а не японец. Что это такое?» — «Кара-хэйдзи», — ответил кто-то, и все засмеялись. Тадамори рассердился и вышел вон.

Предки Тамба Тадамори были выходцами из Китая (Кара). Тёзка Тамба Тадамори — Тайра (Хэйдзи) Тадамори (1096–1153) фигурирует в «Сказании о доме Тайра» («Хэйкэ моногатари»). Хэйдзи омонимично «сосуду для уксуса».

104

Когда некая дама пребывала в скучном уединении вдали от людских глаз и не являлась во дворец, некий придворный при тусклом свете луны тайно отправился к ней. При его приближении громко забрехали собаки, навстречу вышла служанка, осведомилась о том, кто здесь, открыла калитку. Заброшенный вид усадьбы произвёл на мужчину гнетущее впечатление. «Как она может жить здесь?» — вопрошал он. Он подождал какое-то время на грубом дощатом настиле перед входом в дом, пока не услышал нежный молодой голосок: «Проходите, пожалуйста». Через тугую раздвижную дверь он прошёл внутрь.

Внутреннее убранство уже не выглядело таким гнетущим. Здесь было уютно: где-то в глубине теплился светильник, обстановка поражала изяществом, стойкий аромат благовоний… Всё свидетельствовало в пользу того, что живут здесь с приятностью.

— Затворите ворота. Наверное, скоро пойдёт дождь. Экипаж господина поставьте под навес у ворот, побеспокойтесь, чтобы его людям было где отдохнуть.

— Кажется, сегодня выспимся как следует.

Говорили сдавленным шёпотом, но дом был мал — всё слышно.

Мужчина и женщина проговорили о делах недавних до первых ночных петухов. Потом заговорили о том, что будет, и тогда петухи закукарекали ещё настойчивее. Приближался рассвет, но ему не хотелось торопиться в такую рань, и он потянул время ещё. Но вот створки дверей окрасились светом, он сказал, что никогда её не забудет, и распрощался.

В то утро пятой луны деревья и весь сад утопали в великолепной зелени. Проходя мимо этой усадьбы, он и теперь вспоминает тот примечательный день, и всё оглядывается через плечо — до тех пор, пока не исчезнут из виду высокие стволы багряника.

105

Остатки снега смёрзлись в наст к северу от дома, торчащие оглобли повозки сверкают инеем. Утренняя луна чиста, но свет её приглушён. В галерее позабытого людьми храма сидит мужчина, внешность которого выдаёт в нём человека непростого. Он ведёт беседу с некоей женщиной, слова текут, и не слышно им конца. Женщина весьма хороша собой, благоухание, исходящее от её одежд, волнует. Доносятся обрывки слов, и хочется услышать, о чём они говорят.

106

Как-то раз святой Сёку с горы Коя отправился верхами в столицу. На узкой тропе он столкнулся с женщиной на лошади. Из-за нерасторопности слуги, который вёл лошадь под уздцы, святой свалился в канаву. Сёку ужасно разгневался: «Где ваша почтительность! У Будды — четыре разряда последователей. При этом монах стоит выше монахини, монахиня выше послушника, а послушник выше послушницы. Что за бесстыдство — послушница столкнула монаха в канаву!» Слуга отвечал: «Почтительно внимал вашим речам, да только понять в них ничего не умею». Сёку же взъярился ещё пуще: «Да ты в учении Будды ни хрена не понимаешь!» Но тут у святого сделалось такое лицо, будто он сболтнул лишнего, — он повернул лошадь и скрылся прочь.

Вот такой случился на дороге высокоученый диспут.

107

Говорят, что нет такого мужчины, который бы не затруднился с быстрым и достойным ответом на вопрос, который задаст ему женщина. Во времена правления государя Камэяма, который впоследствии принял постриг, задорные придворные дамы взяли за обыкновение спрашивать молодых людей: «А случалось ли вам слышать кукушку?» Один старший государственный советник отвечал: «Мне, человеку простому, этого дано не было». А вот министр внутренних дел Минамото Томомори ответил так: «Мне кажется, я как-то слышал кукушку в Ивакура». Тогда женщина заключила: «Кукушку всякий дурак слышал, а вот такой, кому она незнакома, — вот это человек редкостный».

Мужчину следует воспитать так, чтобы ни одна женщина не сумела посмеяться над ним. Мне доводилось слышать, что канцлер Кудзё Таданори был потому столь остроумен, что его воспитывала Фудзивара Юси, младшая жена государя Гохорикава. Левый министр Сайондзи Санэо как-то обмолвился: «Когда какая-нибудь испорченная девка взглянет на меня, я чувствую стеснение и неудобство». Если бы в этом мире не существовало женщин, какой мужчина стал бы заботиться о своих одеждах и головном уборе? Всем стало бы всё равно.

Так что же это за существа, что способны посеять в сердце мужчины такой страх? Женщины испорчены по своей природе. Они ведут себя как хотят, их желаний не счесть, как устроен мир — не ведают, сердце их с готовностью впадает в заблуждения. Женщины остры на язычок, но вдруг отказываются ответить на самый невинный вопрос. Можно было бы принять это за осмотрительность, но как тогда быть с тем, что они вдруг разражаются потоками слов по какому-нибудь самому ничтожному поводу, даже если их об этом не просят? Если кто-то подумает, что за их красивыми речами скрывается глубина, которая превосходит мужскую мудрость, то окажется неправ — женская глупость непременно вылезет наружу, да только сами они в том не признаются. Бесчестность и глупость — вот что такое женщина. Не следует следовать извивам их желаний и потакать им.

Так зачем, спрашивается, бояться женщин? А если вдруг сыщется женщина умная, она непременно окажется холодной и неласковой. Лишь тому, кто одушевляется заблуждениями, женщина кажется доброй и очаровательной.

108

Нет таких людей, что жалели бы о потерянном миге. Происходит ли это от большого ума или от большой дурости? Скажу тем, кто ленив по глупости. На медный грош много не купишь, но если соберётся их много, бедняк станет богачом. Вот почему купец дрожит над каждой монеткой. Станешь жить, не заботясь о миге, время уйдёт — не остановишь, и скоро подоспеет смерть.

Человек, вступивший на Путь, не будет думать о годах, что грядут. Он станет заботиться о миге нынешнем, что растрачен впустую. Вот пришёл к тебе человек и объявил, что назавтра ты непременно умрёшь. Как проживёшь последний день, чего станешь желать, чем озаботишься? Чем отличен день обычный от дня последнего? Всякий день едим и пьём, справляем нужду, спим, болтаем, куда-то торопимся — не перечесть всего, на что убиваем мы время. Не имея в запасе времени много, делать бездельное, говорить бессмысленное, думать о глупом — тем самым упуская не только время: дни и ночи складываются в упущенную жизнь. Есть ли глупость большая?

Хотя Се Лин-юнь и переводил «Сутру лотоса», но мысли его были заняты ветром и облаками, и потому Хуэй Юань не допустил его в «Братство Белого Лотоса». Тот, кто не бережёт время — равен трупу. Спросят тебя: а зачем тебе время? Ответь: отбросить праздные мысли и дела. И тогда тот, кто задумал порвать с миром — порвёт, кто задумал вступить на Путь — пойдёт.

109

Некий искусник, известный своим умением взбираться на деревья, велел одному человеку залезть на высокое дерево и срубить верхушку. Когда тот находился на головокружительной высоте, искусник молчал; когда же верхолаз очутился на высоте карниза, то сказал: «Смотри не оступись!» Тогда я спросил: «Я тебя не понимаю. Ведь он находился так низко, что мог просто спрыгнуть, если бы захотел». — «Дело вот в чём. Когда он находился на высоте и ветки трещали под ним, он сам собой остерегался, и мои слова были бы излишними. Человек теряет бдительность в том месте, которое кажется безопасным».

Тот искусник принадлежал к людям низким, но говорил он словно мудрец. Вот и в игре в мяч: думаешь, что отбить трудно — и отобьёшь, думаешь, что мяч лёгкий — оконфузишься.

110

Как-то раз я спросил у человека, искусного в шашках, о том, как следует играть. Он отвечал: «Не думай о том, как выиграть. Думай о том, как не проиграть. Подумай о тех ходах, которые ведут к быстрому проигрышу, — и не играй так. Реши, какой ход отсрочит поражение хоть ненамного, — так и играй».

И во всём так: в познании Пути, врачевании тела, в управлении страной.

111

В ушах у меня до сих пор звучит голос одного набожного человека, который сказал: «Любить шахматы и шашки, отдаваться игре с упоением — это злодеяние будет похуже, чем четыре тяжких и пять смертных грехов».

Четыре тяжких греха: убийство, воровство, прелюбодеяние, ложь. Пять смертных грехов: убийство отца, матери, архата, порча буддийских статуй, внесение раскола в общину верующих.

112

Узнав, что некий человек отправляется назавтра в дальний путь, станешь ли просить его о деле, которое требует сердечного покоя? Человек, который озабочен чем-нибудь важным или же погружён в горькую печаль, не будет слушать тебя, он не станет вникать в твои горести и радости. Но никто не упрекнёт его и не затаит против него зла. То же самое можно сказать о стариках, хворых и, конечно, о тех, кто отринул этот мир.

У людей много обязательств, от которых трудно избавиться. Но если не избавишься и будешь исполнять их, одно желание будет плодить другое, тело утомится, сердечной праздности не станет, вся жизнь твоя будет отдана на дела малые, и смысл её улетучится. День клонится к закату, путь далёк, человек спотыкается… Настало время порвать с миром. Перестань хранить верность, перестань быть учтивым. Человек, который не понимает этого, волен назвать меня безумцем, невменяемым, бесчувственным. Но до хулы мне дела нет. Не стану слушать и похвал.

113

Если мужчине перевалило за сорок, а на уме у него женщины, но держит он свои дела в тайне — пускай. Но если он не воздержан в речах, болтает о любовных приключениях — своих и чужих, то видеть это тяжело и неприятно. Вот старик затесался в компанию молодых людей и рассказывает им разные истории только для того, чтобы понравиться… Вот подлый человек повествует о человеке знатном, как если бы они были на одной ноге… Вот бедняк, который любит попировать, привечает гостей богатым угощением… И смотреть неприятно, и слышать противно.

114

Как-то раз главный министр Сайондзи Канэсуэ направлялся в Сага. На переправе через речку Арисугава погонщик быков Сайомару так их нахлёстывал, что вода забрызгала весь экипаж. Сидевший на запятках Тамэнори закричал: «Что ты делаешь, скотина! Разве можно на переправе так быков гнать?» Канэсуэ это не понравилось, и он сказал: «Сам ты скотина! Разве есть погонщик лучше, чем Сайомару?» После чего схватил Тамэнори за волосы и стукнул лбом о повозку.

Этот знаменитый Сайомару служил когда-то у некоего господина Удзумаса погонщиком быков. А у того в дому даже дамам, что находились у него в услужении, клички коровьи давали. Одну звали дама Удачка, вторую — дама Землячка, третью — дама Полянка, а четвёртую — дама Мычалка.

115

Как-то раз в местечке Сюкугахара собралось немало нищенствующих монахов. Занимались они там возглашением имени Будды.

И вот явился откуда-то к ним некий человек и спросил: «Есть ли среди вас монах по имени Ирооси?» В ответ он услышал: «Это я. А ты кто такой?» — «Меня кличут монахом Сирабондзи. Дошло до меня, что, когда мой наставник находился в восточных землях, его убил монах по имени Ирооси. Вот я и разыскиваю его, чтобы отомстить». — «Что ж, дело благородное. Я и вправду убил его. Только биться здесь нельзя — храм оскверним. Так что давай к речке спустимся, там и сойдёмся. А вас, мои друзья, попрошу ни в коем случае не вмешиваться. А то шуму выйдет много, молитве помеха».

После сказанного поединщики сошли к реке и потешили душу — Друг друга насмерть зарубили.

Не знаю, были ли в старые времена нищенствующие монахи. Они говорят, что отринули мир, но привязанностей у них много. Они говорят, что следуют путём Будды, но отводят душу в поединках. Вроде бы они живут не по заповедям и ни в чём себе не отказывают, но смерти не боятся и относятся к ней с презрением. Это мне нравится. Вот я и положил на бумагу то, что мне люди рассказали.

116

Люди прошлых времён не утруждали себя тем, как получше назвать храм или что-нибудь ещё. Что придёт им в голову — такое имя и дадут. Теперь же думают долго, желая показать свою образованность. Прискорбно. Какая глупость — давать детям имена, которые пишутся редкостными иероглифами. Лишь человек неглубокий гонится за диковинным и увлекается мыслями необычайными.

117

Есть семь человек, которые не годятся в друзья.

1. Человек высокопоставленный.

2. Человек молодой.

3. Человек без хвори и сильный.

4. Пьяница.

5. Свирепый и безрассудный воин.

6. Лгун.

7. Человек жадный.

Есть три человека, которые годятся в друзья.

1. Человек, которому своего не жалко.

2. Лекарь.

3. Человек мудрый.

118

Говорят, что после того, как поешь похлёбку из карпа, волосы у тебя уже не растреплются. Из карпа ведь клей делают — такой он липкий.

Карп — рыба редкостная, в присутствии государя только его разделывать можно. Среди птиц нет лучше фазана. На дворцовой кухне только неразделанного фазана и непорезанные грибы держать можно. А другое непорезанное — нельзя. Как-то раз главный министр Сайондзи Санэканэ зашёл на кухню во дворце государыни и увидал там на полке целого гуся. Вернувшись домой, он немедленно отправил государыне письмо, в котором говорилось: «В первый раз вижу, чтобы неразделанную птицу держали на дворцовой кухне. Нехорошо. Это оттого, что у Вас не имеется знающих людей в услужении».

119

В море возле Камакура ловят рыбу, именуемую тунцом, и считают её наилучшей. Такое суждение явилось недавно. Один старик из Камакура рассказал мне: «Когда я был молодым, к столу людей благородных тунца не подавали. А голову даже люди подлые не ели. Они её отрезали и на помойку выбрасывали».

Да, последние времена настают… Чтобы такой-то гадостью люди благородные не брезговали…

120

За исключением лекарств, ничего китайского нам не надобно. Книг в нашей стране и так полно — вот их и переписывать станем. А то, что китайские корабли во множестве переплывают бурное море, гружённые доверху никому не нужными безделушками, так это глупость несусветная. Кто-то сказал: «Заморские вещи за сокровище не чтут». И ещё: «К чему ценить вещи, которые добыть трудно?»

121

Из домашних животных следует разводить только лошадей и быков. Их держат на привязи и мучают, но обойтись без них нельзя, так что здесь уж ничего не поделать. Собака сторожит дом получше человека, так что и собака в дому должна быть. Только собака и так уже во всяком доме есть, так что новую искать и выкармливать нужды нет.

В других же животных или птицах нужды нет. Предназначение зверя — бегать, а его окружают забором и сажают на цепь. Предназначение птицы — летать, а ей подрезают крылья и сажают в клетку. Птицы тоскуют по небу, а звери — по горам и лесам. Трудно человеку представить себе страдания, окажись он на их месте. Но разве станет человек с сердцем радоваться неволе зверей и птиц? Мучить их и радовать свой глаз — значит иметь сердце Цзе и Чжоу. Ван Цзыю любил птах — отправлялся в лес и любовался ими, и они были товарищами в его прогулках. Ему и в голову не приходило — ловить птиц и мучить. В одной книге сказано: «В стране не следует разводить редкостных птиц и диковинных животных».

Цзе и Чжоу — легендарные правители китайской древности, прославившиеся своей жестокостью. Ван Цзыю (Ван Хуэйчжи) — знаменитый каллиграф IV века.

122

Главное в человеке — это начитанность, она — первое средство для постижения мудрых учений. Каллиграфия идёт вслед за начитанностью. Даже если не сделаешь её делом жизни, учиться каллиграфии обязательно. Без неё учение будет не впрок. Далее следует обучиться врачеванию. Без этого знания не сохранить здоровья, не помочь людям, не исполнить долга перед господином и родителями. Стрельба из лука и верховая езда входят в число Шести Умений — церемонии, музыка, лук, верховая езда, каллиграфия и математика, так что следует обучиться и им. Должно непременно овладеть письменами, военным делом, врачеванием. Если овладеть ими, тебя уже не посчитают человеком никчёмным. Небо кормит деревья и травы, еда — человека. Умеющий хорошо готовить достоин большой похвалы. Умений делать руками — не счесть.

Что до остального, то следует помнить, что многочисленные умения благородного мужа не красят. Искусность в стихах и музыке — это Путь потаённой красоты, который ценился когда-то правителями и подданными, но в нынешние времена при управлении страной этим пренебрегают. Превыше всего ценится золото, но в железе пользы всё равно больше.

123

Того, кто проводит время в занятиях бессмысленных, можно назвать или дураком, или человеком заблудшим. Хочешь или не хочешь, но ты должен переделать множество дел на благо страны и господина, а потому и времени праздного остаётся немного. Для того чтобы содержать своё тело, человек беспрестанно заботится о трёх вещах: пропитании, одежде, жилье. И больших забот у него вроде бы нет. Он спокоен и радостен, когда сыт, обогрет, когда не страшны ему ни ветер, ни дождь.

Но каждый человек непременно хворает. Когда болезнь терзает его, страдания ужасны. Так что надобно помнить и про лекарства. Лекарства составляют четвёртую надобность человека. Если нет у тебя еды, одежды, жилья и лекарств — ты беден, если есть — богат. Просить сверх того — лишнее. Будь скромен в четырёх нуждах, и всего тебе покажется вдоволь.

124

Достоин восхищения монах Дзэхо — во всей школе Чистой Земли не сыскать ему равного, но он не выставляет напоказ свою учёность, а с утра до ночи повторяет имя будды Амиды и живёт незаметно.

125

Вот скончался один человека. Как и положено, на 49-й день после смерти позвали монаха для совершения заупокойной службы. Служба выдалась задушевной, все плакали. После того как монах уже ушёл, люди переговаривались: «Редко когда такую умилительную службу услышишь». А один человек сказал: «Да, редкостная собака нам попалась, китайская». Смешно вышло, люди просветлели. Только разве можно так монаха хвалить?

Случилось мне слышать и такое суждение: «Некоторые так поступают — сначала сам как следует выпил, а потом уже к другим пристаёт: выпей, мол, со мной. Только, по-моему, такое угощение — всё равно что меч с двух сторон острый. Замахнулся — и голову сам себе снёс, что другому останется? Напьёшься сначала сам и свалишься, кто ж с тобой пировать станет?»

Не знаю уж, приходилось ли рассказчику браться за меч. Но всё равно забавно.

126

Некий человек говорил мне: «Сел ты с человеком играть на деньги, а он всё проигрывает и проигрывает. Наконец, ставит он на кон всё, что у него есть, без остатка. Так ты не соглашайся — теперь судьба к нему лицом повернулась, теперь он выигрывать станет. Хороший игрок хорошо это знает».

127

Если дело бесполезное, зачем его дважды делать?

128

Старший государственный советник Минамото Масафуса был человеком образованным и воспитанным. Когда отречённый государь подумывал о том, чтобы назначить Масафуса начальником своей охраны, один его приближённый сказал: «Прямо вот сейчас стал я свидетелем ужасного зрелища». — «И что же это было?» — «Сквозь щель в заборе я видел, как Масафуса поотрубал собаке лапы, чтобы накормить своих соколов». Узнать это государю было неприятно и отвратительно. Он изменил свои намерения, и Масафуса повышения не получил.

Довольно странно, что такой человек, как Масафуса, держал соколов. А вот история с собакой — это уж точно оговор. Жаль, конечно, что Масафуса пал его жертвой, но следует оценить и благородство государева сердца, воспылавшего негодованием.

Тот, кто получает удовольствие от убийства живых существ, мучает их и заставляет драться друг с другом, — сам зверь кровожадный. Если посмотришь со вниманием на зверей, птах и насекомых крошечных, увидишь: все они дрожат над своими детёнышами, любят родителей, заботятся о мужьях и жёнах. Они ревнуют, гневаются, к чему-то стремятся, заботятся о своём теле, дорожат жизнью ещё больше людей — ведь животные лишены разума. Как можно мучить и убивать их? Тот, кто не испытывает сострадания к животному, — и не человек вовсе.

129

Янь Хуай говорил, что его жизнь не причиняла беспокойства другим. Нельзя заставлять страдать других людей, нельзя их мучить, нельзя навязывать свою волю даже самому подлому человеку. Некоторые люди получают удовольствие, обманывая, пугая и высмеивая детей. Взрослому человеку всё это может показаться невинной игрой, но детское сердце это игрой не считает — оно сжимается от страха, стыда и унижения. В том, кто одушевляется мучением, сострадательности нет.

Конечно, радости и горести, печали и веселье — только обманка, но кто не поддавался ей, считая за правду? Сердечная рана саднит больше, чем увечье телесное. Многие хвори имеют истоком именно сердце. Мало хворей, что приходят извне. Бывает, что пьёшь потогонное зелье и остаёшься сухим, а вот от стыда и страха непременно покрываешься испариной — это оттого, что так приказало сердце. Бывает и такое: начертал иероглифы на башне Линъюнь — стал седым.

Знаменитого китайского каллиграфа Вэй Даня подняли на высокую башню, чтобы он сделал на её вершине надпись. Окончив писать, он посмотрел вниз и поседел от страха перед высотой.

130

Не спорь с людьми, согнись, соглашайся, поставь себя вторым, а другого — первым.

Люди, которые во время увеселений любят во что-нибудь поиграть, одушевляются выигрышем. Они радуются тому, что их умение — выше. Разумеется, проигрывать им не нравится. Если хочешь порадовать других и потому проигрываешь, это означает, что от самой игры удовольствия не получаешь. Если тешишь сердце унижением другого — значит, нет в тебе благородства. Когда, развлекаясь с друзьями, ты смеёшься над ними и дурачишь их — значит, ты гордишься тем, что умнее их. А это есть невоспитанность. Дружеская пирушка часто заканчивается ссорой. Вот что получается с теми, кто любит других опередить.

Если хочешь вознестись над людьми, отдайся учению, желая того, что можешь стать мудрее их. Когда же постигнешь Учение, уже не станешь гордиться своими добродетелями и соревноваться с друзьями. Только Учение заставит отказаться от должностей высоких и выгоды богатой.

131

Бедняк поклоняется богатству, старик поклоняется силе. Познать себя, не дожидаясь худшего, вовремя остановиться — вот что такое мудрость. Если не остановился по воле другого — грех на нём. Если не познал себя и не остановил себя сам — виноват сам. Бедняк, не познавший себя, станет воровать; слабак, что не познал себя, — занедужит.

132

Дорогу Тоба назвали так вовсе не после того, как был построен дворец Тоба. Это название старое. В дневнике принца Сигэаки говорится: когда принц крови Мотоёси возглашал новогодние поздравления государю, голос его был так зычен, что разносился от Тронного зала до дороги Тоба.

133

Опочивальня государя устроена так, что он спит головой на восток. Если спишь так, это позволяет напитаться светлой энергией Ян. Поэтому и Конфуций спал головой на восток. Опочивальни обычно обставляют так, чтобы спать головой на юг или восток. Но отречённый государь Сиракава спал головой к северу. Однако считается, что этого следует избегать. Говорят: «Святилище Исэ расположено к югу от столицы. Поэтому нельзя спать ногами к нему». Но когда государь совершает обряд почитания святилища Исэ, находясь в своём дворце, он поворачивается лицом не к югу, а к юго-востоку.

Сиракава (на троне 1073–1086) был благоверным буддистом и спал в позе будды Шакьямуни: на правом боку, головой — на север, лицом — к западу.

134

Некий высокопоставленный монах и толкователь «Сутры лотоса», обитавший в посвящённом этой сутре храме, который расположен возле гробницы государя Такакура, как-то раз взял в руки зеркало и посмотрелся в него. Он нашёл своё лицо настолько безобразным и отвратительным, что возненавидел даже само зеркало, никогда больше не прикасался к нему и стал избегать людей. Он появлялся только на богослужениях, а остальное время пребывал в затворничестве. Весьма поучительная история.

Даже люди вроде бы мудрые заняты только тем, что судят людей, а себя не знают. Как можно, не познав себя, познать других?

Только тот, кто познал себя, может познать и других. Человек безобразен обликом, а того не знает; глуп, а того не ведает. Не искусен ни в чём, не знает ничтожности своей и старых лет. Не знает болезней своих, близости смерти и куда идти. Не зная увечности своей, не хочет знать он и чужой хулы. Посмотри в зеркало, сосчитай свои года. Познать себя можно, но если будешь сидеть сложа руки, всякий скажет, что так себя не познаешь.

Нельзя изменить свой облик и отнять у себя года. Так что если знаешь свою неискусность, оставь своё дело. Если знаешь свои преклонные года, утишь свой пыл, живи в спокойствии. Если знаешь свои изъяны, отдайся их исправлению.

Если знаешь, что неприятен людям, навязывать своё общество — стыдно. Безобразен обликом и глуп, а идёшь служить. Дурак, а идёшь к людям учёным. Неискусен, а садишься рядом с искусными. Голова седа, а тянешься к молодым. Как же так? Желаешь неисполнимого и гневаешься на неисполнимость, ждёшь того, кто никогда не придёт. Это не люди стыдят тебя, когда, опасаясь их, заискиваешь перед ними. Это стыд сердца твоего, влекомого одними лишь желаниями. Желания твои неистощимы, потому что не ведаешь: великое событие по имени смерть, что венчает жизнь твою, уже в пути.

135

Вступивший на путь Будды старший государственный советник Фудзивара Сукэсуэ повстречался с Минамото Томоудзи, занимавшим должности советника государя и среднего начальника охраны двора. Сукэсуэ сказал: «Я могу ответить на любой ваш вопрос». На что Томоудзи ответствовал: «Неужели?»- «Давайте всё-таки попробуем!» — «По правде сказать, книг учёных я не читал, так что спрашивать про них не стану. А потому спрошу-ка я насчёт какой-нибудь ерунды бессмысленной». — «Если это и вправду какая-то ерунда, я уж точно не попаду впросак».

Придворные господа и дамы заволновались: «Какое интересное соревнование! Так давайте же пойдём к государю! А тот, кто проиграет, пусть хорошенько угостит нас!»

Государь и вправду призвал спорщиков к себе. Томоудзи сказал: «В детстве я часто слышал такие слова, которые я никогда не понимал: „Уманокицурёкицуминооканака куборэирикурендо“. Что значат эти слова? Вот в чём вопрос».

Сукэсуэ затруднился с ответом. «Это какая-то ерунда, о которой и говорить смысла нет». Тогда Томоудзи произнёс: «Я же с самого начала сказал, что серьёзных знаний у меня нет, а потому я и стану спрашивать о ерунде, в которой смысла нет».

Итак, Сукэсуэ проиграл, а потому ему пришлось закатить пир.

136

Лекарь Вакэ Ацусигэ служил у покойного государя-монаха. Когда подали кушанья, он сказал: «Если изволит спросить меня государь относительно того, какими иероглифами пишутся эти изысканные кушанья, и о том, чем они полезны для здоровья, я вам тут же и отвечу, а потом вы сверитесь с учёными книгами и убедитесь, что я не допустил ни единой ошибочки». В эту минуту появился министр внутренних дел Минамото Арифуса. Он сказал: «Ну что ж, настало время и мне чему-нибудь поучиться. Так какова же главная часть в иероглифе „соль“?» Лекарь ответил: «Конечно, „земля“!»

Министр расхохотался: «Только человек от земли может так думать! А человек придворный знает, что это „тарелка“, потому что ему эту соль на блюдечке подносят. Хватит, я всё понял, и вопросов у меня больше нет». С тем Ацусигэ и ушёл — не солоно хлебавши.

137

Должны ли мы любоваться сакурой лишь тогда, когда она в полном цвету? Должны ли мы наслаждаться луной лишь тогда, когда на небе — ни облачка? Смотреть на дождь и тосковать по луне… Опустить занавески и не ведать, что за окном — весна… В этом — очарования больше. Разве нечего углядеть на ветке с бутонами или в саду, засыпанном листьями? Разве стихи, посвящённые тому, как опоздал насладиться цветением или что-то послужило тому любованью помехой, чем-то хуже тех, где это любованье есть? Так понятно, когда люди сетуют — цветы опали, а луна скрылась, но только самый бесчувственный человек скажет: «На этой ветке цветы осыпались — на что здесь смотреть?»

В любом деле самое любопытное — это начало и конец. Разве любовь — это только встреча? Вот некий человек печалится в разлуке, он горюет о пустых обещаниях, бесконечной ночью мучается от одиночества, взор его блуждает по небесным далям, и он с тоской вспоминает былое — в домике, заросшем вокруг камышом… Разве это не называется любовью?

Долгожданный месяц, что явился уже ближе к рассвету, тешит сердце больше, чем луна полная, залившая светом весь мир. А вот бледный месяц, просвечивающий сквозь вершины криптомерий высоко в горах… Вот он спрятался за тучей, что разразилась дождём… Непередаваемо. Блестят-переливаются капли на листьях кедра и дуба, щемит сердце, тоскуешь по чуткому другу, вспоминаешь столицу.

Разве луна и цветы отражаются только в наших глазах? Как утешительно и приятно думать о весеннем цвету, не выходя из дома, и вспоминать луну, улёгшись в постель. Человек воспитанный не показывает своих восторгов и прячет одушевление. Только деревенщина выставляет напоказ свои чувства. Такой человек ломится напролом к цветущему дереву, пялится на цветы, лакает вино, в компании таких же, как он сам, слагает стихи, а в довершение всего безжалостно ломает здоровенную ветку и уносит её с собой. В журчащем источнике он станет мыть руки и ноги, на снегу непременно оставит свои следы — смотреть ему мало.

Забавно наблюдать за такими людьми во время праздника в святилище Камо. «Так, шествие задерживается, пойдём-ка отсюда», — сказав так, эти люди отправляются под крышу, пьют вино, закусывают, играют в шашки и шахматы. Когда же человек, которого они оставили на помосте, чтобы он караулил шествие, прокричит: «Идут, идут!», они срываются с места и бегут наперегонки, карабкаются на помост, глядят во все глаза, судачат. А когда шествие скроется, только и скажут: «Увидимся через год». Им бы только поглазеть — вот и весь интерес. У столичных же вельмож считается хорошим тоном зевать, дремать, а на шествие и не смотреть вовсе. Мальчишки на побегушках снуют туда-сюда, а слуги, расположившиеся за спинами своих хозяев, никогда не позволят себе лишнего и не высунутся вперёд, чтобы получше разглядеть шествие.

Трогательно видеть, как перед праздником, ещё до наступления рассвета, всё вокруг завалено и завешано листочками мальв. Потихоньку собираются экипажи, а люди гадают, кому они принадлежат. Дело становится проще, если среди погонщиков быков или челяди встретишь знакомое лицо. Мне никогда не наскучит смотреть на вереницу экипажей — таких изящных и богатых.

Когда стемнеет, ты спрашиваешь в недоумении: куда же подевались все эти экипажи и несметные толпы? В мгновение ока люди рассеялись, повозок и след простыл. Занавеси перед помостом сняты, циновки убраны — глазу становится грустно. Да, так устроена жизнь. Увидел эту улицу — увидел, что это такое — праздник…

Среди тех людей, что роились перед помостом, я обнаружил множество знакомых лиц и понял, что людей на этом свете — не так уж и много. Даже если предположить, что мне суждено пережить всех их, всё равно ждать смерти осталось недолго. Если налить бездонный сосуд до краёв и проделать в нём крошечную дырочку, то вода всё равно вытечет — капля мала, да вода текуча.

В нашей многолюдной столице без смерти дня не бывает. И разве каждый день умирает человек или два? В иные дни много больше провожают на кладбища в Торибэно, Фунаока, другие. И не бывает дня, чтобы никого не провожали. Так что гробы не залёживаются. Молод, здоров ли — никто не ведает своего часа. То, что тебе удалось дожить до этого дня — вещь удивительная. И как можно хоть на миг позабыть про это?

Всё это похоже на шашки. Перед началом игры ни одна не знает, кого снимут с доски первой. Когда снята первая, остальные полагают, что спаслись, но с каждым ходом их остаётся всё меньше, пока наконец не останется ни одной. Отправляясь на битву, воин знает, что смерть близка, он забывает про семью и самого себя. Человек, который проводит свои дни в уединённой хижине и обретает спокойствие среди камней и ручьёв, полагает, что смерти до него дела нет, но это печальное заблуждение. Безжалостная война придёт и к нему, укрывшемуся в мирных горах. Все мы на поле брани, но в этой битве со смертью проигравший известен заранее.

138

Некий человек сказал: «Всё, праздник Камо окончен, в мальвах теперь проку нет». С этими словами он велел убрать листья мальвы, украшавшие занавески. Мне показалось, что в этом есть какой-то изъян вкуса. Впрочем, сказал это человек благородный и, наверное, у него были свои соображения…

А вот в стихотворении госпожи Суо Найси говорится так:

На занавеске — мальвы.

Какой в них толк?

Любимый — далёко,

Полюбоваться увяданьем —

Не с кем.

Это стихотворение, вошедшее в её сборник, посвящено пожухшим мальвам, что украшали шторы в опочивальне. В предисловии к одной старой песне говорится, что она была послана вместе со стебельком увядшей мальвы. А в «Записках у изголовья» сказано: «Увядшая мальва — вот что будит память о прошлом». Замечание точное и тонкое. Камо-но Тёмэй в «Рассказах о временах года» пишет: «Пожухшие мальвы всё ещё висят на занавесках во дворце». Получается, что мальве полагается увянуть самой по себе, и как можно с такой бесчувственностью избавляться от неё?

Мешочки с корнями ирисов, что вешают в знатных домах в пятый день пятой луны для отпугивания духов болезней, меняют на лепестки хризантем только в девятый день девятой луны, а это означает, что ирисы следует сохранять вплоть до цветения хризантем. Когда скончалась Фудзивара Кэнси, Бэн Мэното обнаружила на старинных шторах в её покоях увядшие ирисы и мешочки с другими травами. И тогда она сложила:

Мешочек с ирисом

Слезами набух.

Времени года

Не знает

Горестный плач.

На что Го Дзидзю ответила:

Вот я вижу

Драгоценные ирисы…

Никогда, никогда

Не видела дома

В запустенье таком.

139

Хорошо, когда возле дома растут сосны и сакуры. Сосна может быть обычной, а может и пятиигольчатой. Сакура — самая простая. Махровая сакура произрастала раньше только в прежней столице Нара, но теперь её можно увидеть повсюду. Сакуры в Ёсино и в государевом дворце — простые. Махровая сакура чересчур причудлива. Она вызывающа и навязчива. Сажать её не следует. В поздней сакуре хорошего тоже мало, а когда её попортят гусеницы, она делается совсем неопрятной. Слива приятна с цветами белыми и розовыми. Обычная ранняя и махровая пахучая — обе хороши. Поздняя слива цветёт вместе с сакурой, но проигрывает ей, а засохшие лепестки на ветках выглядят неприятно. Вступивший на путь Будды средний государственный советник Фудзивара Тэйка как-то сказал: «Простая слива зацветает и осыпается раньше всех — ей не терпится, этим она и интересна». Поэтому он посадил сливы рядом со своим домом. Две из них, к югу от его усадьбы в Кёгоку, ещё живы.

В иве тоже есть свою прелесть. В апрельской зелени клёна очарования больше, чем в любом весеннем цветке или багряном осеннем листе. Мандариновое дерево и багряник хороши, когда они становятся старыми и большими.

Полевые цветы — жёлтая роза, глициния, ирис, гвоздика. В пруду — лотос. Осенью — тростник, мискант, колокольчик, петушечник, валериана, репейник, астра, бедренец, трава карукая, гречавка, хризантемы — белая и жёлтая. Плющ, лоза и вьюнок хороши, когда они невысоки, растут возле низкой изгороди и не слишком разрастаются. Среди других растений есть и диковинные, они называются странными китайскими именами, глаз к ним не привык и полюбить их трудно. Вообще говоря, люди, которым нравятся и любятся вещи необычайные, не отличаются вкусом. Так что лучше уж обходиться без диковинок.

140

После мудрого человека вещей не остаётся. Плохое и оставлять плохо, а оставишь хорошее, скажут, что ты к вещам прилепился. Грустно. Ещё хуже, если вещей осталось много. Кто-нибудь непременно скажет: «Моё!» Люди поссорятся — зрелище неприглядное. Если хочешь, чтобы вещь кому-то досталась, подари её при жизни. Конечно, есть вещи, без которых никак не обойтись, но других лучше не иметь вовсе.

141

Святой Гёрэн из столичного храма Хидэн происходил из семьи Миура и был известен как непревзойдённый воин. Однажды к нему пришёл односельчанин. Он сказал: «Людям из восточных провинций доверять можно. А вот столичные жители только обещаниями кормят, верить им нельзя».

На что святой Гёрэн отвечал так: «Ты можешь думать по-своему, но скажу тебе, что я долго живу в столице, насмотрелся, пообвыкся здесь, и не могу сказать, что здешние люди чем-то хуже. Напротив, они мягки и сострадательны, а потому не умеют отвечать людям отказом. Они не решаются сказать, как обстоят дела на самом деле, и по слабости своей раздают обещания. Они вовсе не желают провести тебя — просто они бедны и не могут поступить по слову своему. А потому часто случается так, что они не держат обещания. Что до людей с востока, то ведь я сам родился там и могу засвидетельствовать, что они лишены мягкости и сердечности. Они порывисты, а потому если не могут сделать что-то, то сразу отвечают „нет!“. Но они богаты и возможностей у них больше — вот люди и восхищаются ими».

Говорил Гёрэн не по-столичному, голос у него был грубоватым, и вряд ли был он сведущ в тонкостях вероучения, но от слов его на душе у меня потеплело, и я подумал, что за понимание им людей и был он отмечен среди многих тем, что избрали его настоятелем храма.

142

Даже человек нечувствительный временами скажет меткое слово. Как-то раз один воин, вида свирепого и страшного, спросил своего товарища: «Есть ли у тебя дети?» Тот ответил: «Нет ни одного». Тогда первый воин произнёс: «В таком случае, ты ничего не понимаешь и нет в тебе человеческих чувств. Это ужасно. Ведь именно благодаря детям чувствуем мы красоту жизни».

Верно сказал воин. О каком человеколюбии может идти речь, если не вступил ты на путь семейной любви? Даже тот человек, который не исполнял сыновнего долга, поймёт своих родителей, когда обзаведётся детьми. Для человека, который отринул этот мир и отвязался от него, непростительно относиться с пренебрежением к тем, кто отягощён земным, лестью и желаниями многими. Прочувствуй сердце такое — и поймёшь, что ради любви к родителям и детям человек забывает про стыд и способен стать вором. Чем считать такого человека преступником, лучше устроить так, чтобы в этом мире не стало голода и холода. Если нет у человека достатка, сердце его недостаточно, и тогда при нужде он возьмёт чужое. Если не управлять как надо, людей будут мучить холод и глад и преступников не извести. Заставлять страдать и понуждать преступать закон, а потом наказывать — разве это дело?

Как сделать людям доброе? Если правители откажутся от роскоши и расточительности, если станут народ ласкать, а землепашеству способствовать, будет в этом для низов несомненный прок. Тот, у кого всегда есть одежда с едой, а он всё равно живёт воровски, вот тот и есть настоящий преступник.

143

Когда слышу о том, что человек встретил свой последний час с достоинством, мне представляется, что он отошёл мирно и спокойно. Однако глупцы любят с восторгом порассказать про разные диковинки и чудеса, про то, что покойник сказал, как он себя вёл — и всё это в соответствии со своими пристрастиями, но что совсем не сообразуется с тем, каким этот человек был на самом деле. Ни праведник, ни высокоученый муж судить покойного не могут. Каков он был, решать не людям.

144

Однажды святой Мёэ из храма Тоганоо шёл своей дорогой и увидел, как некий человек мыл своего коня. Он говорил коню: «Будь спокоен, будь спокоен!» Остановился святой и сказал: «Вот чудеса! Видно, велики были дела твои в прошлых жизнях! Ведь ты читаешь коню молитву Будды спокойствия! А кому принадлежит сей досточтимый конь? Я так понимаю, что человеку знатному?» — «Да, моего хозяина высокоблагородием кличут». — «Дивлюсь я! Ведь это „благородный Будда спокойствия“ получается! Радостно! Как удалось тебе так к Будде приблизиться?» Сказав так, святой от умиления аж прослезился.

145

Хата-но Сигэми состоял в охране государя. Как-то раз он сказал относительно Симоцукэ, соблюдавшего обеты Будды под именем Синган, который служил охранником у отрёкшегося государя: «Явлены мне знаки, что он когда-нибудь свалится с лошади. Надо ему быть поосторожнее». Никто предупреждению не внял, но Симоцукэ всё-таки с коня свалился и убился до смерти. Тогда люди стали говорить о Сигэми как об искуснике, который знает волю богов.

Когда же Сигэми спросили, как удалось ему узнать судьбу несчастного, он отвечал: «Как-как? Да у него задница была вроде персика — в седле не усидишь, а лошадей при этом он любил норовистых. Чем тебе не знак судьбы? А вообще-то я никогда промашки не даю».

146

Настоятель Мэйун как-то спросил у прорицателя: «Следует ли мне опасаться смерти от оружия?» Тот ответил: «Да, такой знак явлен». — «И что же это за знак?» — «На твоём лице ничего такого не написано, но вопрос ты всё-таки задал. А это уже нехорошо».

Мэйун и вправду принял смерть от стрелы.

147

Люди стали поговаривать о том, что шрамы от лечения прижиганием являются знаком нечистого и могут послужить препятствием для служения богам. Странно — ведь в прежних установлениях ничего такого не говорится.

148

Когда человеку больше сорока и ему делают прижигания, но под коленкой не делают, у него может закружиться голова. Никогда не забывайте про коленку!

149

Панты оленя нюхать не след! Там водятся маленькие червячки. Вползая в ноздри, они добираются до мозга и пожирают его.

150

Человек, задумавший овладеть каким-нибудь умением, склонен повторять: «Пока не достигну совершенства, не стану понапрасну открываться людям. А вот когда выучусь как следует, тогда и предстану перед ними и удивлю их». Так вот, скажу: такому человеку искусником не стать. Пока неумел, но пребываешь среди людей умелых, да не смутят тебя ни брань, ни насмешка — всё преодолеешь, а если одушевлён своим делом, пусть даже нет в тебе природного дара, с пути не собьёшься, годы учения проведёшь с толком и станешь искуснее того, кто одарён с рождения, но желанием не горит. И станешь тогда мастером, люди признают тебя и не будет тебе равного.

Люди, славные в Поднебесной своей искусностью, были когда-то неумелы, изъянов имели немало. Но путь их был прям, основы крепки, они делали дело не по своему хотению — вот и стали они прославленными учителями и наставниками. То, что сказал, ко всякому умению относится.

151

Кто-то сказал: если не стал мастером к пятидесяти годам, брось своё дело. Времени, чтобы учиться с усердием, уже не осталось. Над стариком люди уже не потешаются. Быть на людях — уже не к лицу, неприглядно. Уж лучше забросить все дела, обрести праздность и покой. Глупо прожить всю жизнь, завися от других. Если хочешь что-то узнать — учись, но, познав основы, в подробности не входи. А лучше всего распрощаться с упованиями с самого начала.

152

Святой Дзёнэн из храма Сайдайдзи был согбенным старцем, брови у него поседели, вид он являл весьма почтенный. После того как он посетил государев дворец, министр внутренних дел Сайондзи Санэхира почтительно произнёс: «Какой у него благородный вид!» На что Хино Сукэтомо заметил: «Старикашка он и есть старикашка». Через несколько дней Сукэтомо явился вместе со слугой, который тащил за собой старого, худющего, обросшего пса. Зайдя в присутствие, Сукэтомо воскликнул: «Какой у этой собаки благородный вид!»

153

Когда арестовали соблюдавшего заповеди Будды старшего государственного советника Фудзивара Тамэканэ, воины повели его в сыскное отделение в Рокухара. На улице Итидзё его увидел Хино Сукэтомо. Он воскликнул: «Завидую! Хотел бы и я кончить свою жизнь так же!»

154

Как-то раз Хино Сукэтомо зашёл в храм Тодзи, чтобы переждать дождь. Там он увидел множество калек: руки-ноги скрючены, вывернуты… Сукэтомо это необычайное зрелище поначалу очень пришлось по душе — ведь каждый нищий был хорош по-своему. Понаблюдав за калеками какое-то время, он, однако, переменил своё мнение и решил, что выглядят эти люди чудовищно и ужасно. «Вещи простые и без затей — вот что лучше всего», — подумал он. Вернувшись домой, Сукэтомо бросил взгляд на горшки, в которых красовались деревца с изогнутыми стволами — его последнее увлечение. И тогда он заключил, что любить этих уродцев — всё равно что калеками восхищаться. Весь его пыл пропал, все деревца он вырвал с корнем и выбросил прочь. И был прав.

155

Человек, который желает жить, как все, должен первым делом понять, что для каждого дела есть свой час. Сказанное не к месту режет слух и ранит сердце — выходит конфуз. Подходящей минуты следует ждать. Лишь болезнь, рождение и смерть минуты не выбирают — случаются тогда, когда пожелают того. Рождение, молодость, старость, смерть, их круговорот — вот великая правда мощного потока, который мчит, не останавливаясь ни на миг, и творит свои дела. В деле божественном или мирском, что ты хочешь исполнить во что бы то ни стало, удобной минуты не бывает. Иди не колеблясь, передышки не требуй.

Вот закончилась весна, настало лето. После лета пришла осень… В весне уже есть дыхание лета, в лете самом есть предвестье осени, а в осени скрыто приближение хлада. В десятой луне случается бабье лето — трава зазеленеет, почки у сливы набухнут. Листья опадут, а потом — побеги… Нет, не так. Листья падают потому, что не могут сдержать низового напора листьев будущих. Этот рост подпирается снизу, должные перемены случаются мигом. От рождения к старости, к болезням и смерти — так же быстр переход. Известно, когда одно время года сменит другое, но смерть не строится в очередь. И приходит она, глядя в глаза, не всегда — нападает и сзади. Каждый человек знает о смерти, но думает, что у него ещё есть время, и не торопится, но тут-то она и настигает его. Ты думаешь, что бескрайний берег моря сух, но тут приливная волна накрывает его.

156

Вновь назначенный министр обыкновенно устраивает пир в каком-нибудь приглянувшемся ему месте. Вот левый министр Фудзивара Ёринага устроил пир во дворце Тодзандзё. В то время там находились покои государя, но по просьбе Ёринага он на время оставил дворец. Причины того неясны, но вошло в обыкновение устраивать пиры во дворцах матери государя, его дочерей или супруги прежнего государя.

157

Взявши кисть, станешь писать, потянувшись за инструментом — играть на нём песню. Поднял чарку — выпьешь, взялся за шашки — сядешь за доску. Дела твои к вещам лепятся. Дурною вещью не забавляйся.

Выхватишь взглядом слово из книги священной — поневоле заинтересуешься, что там написано до и после него. Может случиться, что и в грехах своих тяжких покаешься. А если б в книгу не взглянул, такого бы не случилось. Вот за этим вещный мир и нужен. Нет у тебя желания помолиться, а вот если встанешь перед образом Будды, возьмёшь в руки чётки, сутру… Хоть и не хотелось тебе того, а дело хорошее сделаешь, хоть и пребывало сердце твоё в суетности, но усядешься на верёвочное сиденье перед образом и предашься поневоле созерцанию. Внутреннее и внешнее — разделить нельзя. Отвернёшься от внешнего — просветлеешь сердцем, а о неверии своём даже заикаться нельзя. Следуй почтительно тому, о чём сказано.

158

Некий человек спросил: «Перед тем как передать чарку другому, остатки вина выплёскивают. Зачем?» Я отвечал: «Чтобы в ней ничего не осталось». Однако он сказал: «Нет, это для того делается, чтобы то место, которого губами касался, от вина чистым сделалось».

159

Один знатный человек говорил мне: «Узел, именуемый „мина“, называется так, потому что шнур, завязанный таким образом, напоминает створки раковины, называемой „мина“. А говорить „узел мина“ — неправильно».

160

Говорить «прибивать» о табличке с именем, которую вешают на ворота, неправильно. Священнослужитель второго ранга Кадэнокодзи предпочитает говорить «вешать табличку». Наверное, неправильно говорить и «устраивать» относительно помоста, предназначенного для зрителей. «Устраивают» навес над помостом, а сам помост «сколачивают». Неправильно говорить «жечь священный огонь», следует говорить «возжигать». Настоятель храма Сэйкандзи по имени Дога сказал: «Неправильно говорить „завершать обряд“, надо говорить „совершать“». В общем, в речах людских ошибок много.

161

Одни говорят, что сакура зацветает на сто пятидесятый день после зимнего солнцестояния, другие — что на седьмой день после весеннего равноденствия. Семьдесят пятый день после наступления весны — вот когда она зацветает!

162

Один монашек из храма Хэндзё прикармливал гусей из пруда. Как-то раз он рассыпал корм по дорожке к храму, отворил дверь — множество птиц набежало в храм. Монашек тоже зашёл туда, затворил дверь, стал хватать птиц и убивать их. Мальчишка, косивший траву, услышал страшный гам в храме и сказал о том взрослым. Крестьяне всполошились, поспешили в храм и увидели, как монах ловит отчаянно хлопающих крыльями гусей и скручивает им шеи. Крестьяне схватили монаха и сдали его властям. Ему повесили на шею убитых им птиц и препроводили в тюрьму. Начальником столичного сыска служил тогда старший государственный советник Минамото Мототоси.

163

Как-то раз гадатели заспорили, как писать иероглиф «тай» в слове тайсё — девятая луна. Одни говорили: с точкой, другие — без точки. Соблюдавший обеты Будды Моритика сказал: «Во дворце канцлера Коноэ хранится гадание, написанное рукой самого Абэ Ёсихира. Там точка имеется».

164

Когда люди собираются вместе, они не могут помолчать ни минуты. Говорят и наговориться не могут. А послушаешь их — сплошная болтовня. Сплетничают, другим кости моют — никакой пользы ни себе, ни людям. И не знают они, что в их разговорах — одна бесполезная им пустота.

165

Человек из восточных провинций среди столичных жителей… Человек столичный, отправившийся на восток в надежде на лучшую долю… Монах из школы явного или же сокрытого учения Будды, покинувший свой родной храм… Каждый из них находится среди людей, ему чуждых, на каждого из них смотреть тяжело.

166

Смотрю я на дела людские… Напоминают они мне о человеке, который весенним деньком вылепил из снега образ Будды, украсил его златом, серебром и каменьями и вознамерился построить для него храм. И вот теперь ждёт он, когда храм будет построен, чтобы статую туда занести. Вот и жизнь наша не такова ли? Человеку мнится, что ему отмерено много, он проводит время своё в трудах, а жизнь его подтаивает снизу, подобно снегу.

167

Вот человек, искусный в одном деле, уселся на циновку и наблюдает за человеком, искусным в деле ином. И говорит он: «Какая жалость! Если б владел я его мастерством, был бы я сейчас вовсе не зрителем…» Думать так — дело обычное, да только нехорошо это. Если завидуешь ты какому-нибудь умению, лучше сказать: «Завидно мне, почему я раньше тому не выучился?»

Человек, который ради уязвления других выставляет свои знания напоказ, уподобляет их рогам и клыкам. Не гордись добром содеянным, не соревнуйся — вот и будешь человеком достойным. Не думай, что лучше других, — это изъян великий. Человек, что считает себя выше других — положением ли, искусностью или же деяниями своих предков — пусть он даже в словах того не скажет, но только в сердце помыслит, всё равно гордец. Так смирись, а про гордыню забудь. Именно из-за гордыни смотрится человек таким глупцом, именно из-за гордыни люди поносят тебя, именно гордыня впускает в дом несчастия.

Тот, кто достиг высот в каком-нибудь умении, знает, насколько он несовершенен, никогда не бывает доволен собой и никогда не гордится.

168

Когда человек достиг к старости умения великого, люди говорят про него: «Когда он умрёт, у кого спросим?» А это значит, что не зря он состарился, что жил он всерьёз. Однако умение его безукоризненное свидетельствует и о том, что прожил он жизнь свою, занимаясь делом только одним, а это уже нехорошо. Лучше, чтобы, будучи спрошенным, человек отвечал: «Я того не помню». Пусть ты и знаток, но если болтаешь без умолку, люди скажут, что умения у тебя нет. Ошибки с каждым случаются, а потому человека станут считать и вправду искусным, если скажет он: «Я того в точности не знаю».

Но противнее всего слушать человека, что возрастом и положением своим возражений не допускает, но говорит самонадеянно о том, в чём не смыслит. Слушаешь такого, а сам думаешь: «Ерунда!»

169

Один человек сказал мне: «Слово „церемония“ появилось недавно, до правления государя Госага о нём и не слыхивали. Но позвольте! Ведь Кэнрэй, супруга государя Такакура, после восшествия на трон государя Готоба писала относительно того, как обстояли дела во дворце: „Так странно, что ничего не изменилось в придворных церемониях“.»

170

Нехорошо заявляться к человеку, если дела к нему нет. Если же пришёл по делу, сделай его и ступай домой. Утомительно, когда остаются надолго. Сядут друг против друга и болтают — тело задеревенеет, сердцу — одно беспокойство. Судачат о том о сём, а время бежит без всякого толку. Но и цедить слова — тоже нехорошо. Если разговор пришёлся тебе не по сердцу, лучше уж так и сказать. Другое дело, когда встречаются люди друг другу приятные и праздные. Тогда можно сказать: «Не станем торопиться, поговорим ещё». Каждый должен помнить, с какой теплотой привечал друзей Юань Цзе. Делается хорошо, когда человек забежал к тебе просто так и поговорил приятно. В присланном тебе письме читаешь: «Давно не получал от Вас весточки…» Только-то и всего, а всё равно отрадно.

171

Когда игрок в раковины смотрит не под носом, а подальше, там, где рукава и колени его соперников, ближние раковины забирает другой. Хороший игрок не смотрит там и сям, он смотрит вблизь и выигрывает. Когда, расставив фигуры, садишься играть в шахматы и смотришь лишь на то, что творится на дальнем конце доски, тебе не выиграть. Смотри ближе, тогда и победа останется за тобой.

И так в любом деле: не следует смотреть вдаль. Приведи в порядок ближнее. Князь Цинь Сян говорил: «Делай хорошее дело, а вперёд него не думай». И с управлением страной — то же. Когда правитель не обихаживает ближнее, когда ведёт себя легкомысленно и своевольно, тогда дела расстраиваются и дальние провинции восстают. И только тогда такой правитель одумается. Как сказано в одном лечебнике: «Стоять на ветру, спать в сырости, а потом молить духов об исцелении. Так поступает только дурак». Если утишить горести людей ближних, если облагодетельствовать их и выправить Путь, тогда и праведность твоя достигнет рубежей дальних. Государь Юй выступил в поход и покорил дикие племена Мяо, но ещё большего он добился, когда поворотил войско назад и стал творить добрые дела вблизи.

Смысл игры в раковины (каиои, каиавасэ) заключается в том, чтобы «захватить» максимальное количество раковин (фигур) противников. Правила игры не совсем ясны.

172

У человека молодого кровь горяча, вещное тревожит его сердце, желаний не счесть. Он подвергает себя опасности и даже смерти с такой же лёгкостью, как иной катит по земле мячик. Человек молодой любит наряды и транжирит богатства, но потом вдруг ни с того ни с сего облачается в монашеское рубище. Переполнен отвагой, он хочет всех победить, но потом вдруг стыд одолевает его. Что ни день — то новая страсть. Им движут любовь и чувства, он одушевляется людьми, которые, предпочтя смелый миг столетней старости, расстались с жизнью, он не думает о том, как прожить подольше. Ему нравится подчиняться прихотям сердца — да так, чтобы о нём долго судачили люди. Дело молодости — губить своё тело.

У старика же кровь холодеет, пенные страсти его не волнуют, одушевляться нечем. Сердце само собой утишается, бесполезных дел старик сторонится. Он озабочен своим телом, горести его не тревожат, думает он о том, чтобы не быть в тягость. Как старость превосходит молодость мудростью, так и молодость превосходит обликом старость.

173

Сведения относительно поэтессы Оно-но Комати весьма путаны. Описание её внешности в старости содержится в сочинении «Расцвет и увядание Комати». Некоторые полагают, что оно принадлежит кисти Миёси Киёюки, но оно приводится и в списке трудов Кукая. Кукай скончался в начале годов Дзёва. Но ведь расцвет Комати начался уже после этого. Ерунда получается.

Годы Дзёва — 834–848.

174

Говорят, что если собаку, которая была хороша в охоте с ястребом на мелкую дичь, выпустить охотиться с соколом на дичь покрупнее, к мелкой дичи она охладеет. Займёшься большим — бросишь маленькое. Разве не так? Среди многих занятий людских нет дела более отрадного, чем искать Путь. Только это дело и важно. Раз услышишь о Пути и прилепишься к нему, а всё остальное бросишь, ничто милым не покажется. Как может человек быть дурнее собаки, пусть даже и самой умной?

175

Много есть такого, чего мне никак не понять. Например, не могу понять я то одушевление, с которым друзья подносят тебе вино и заставляют непременно его выпить. Ты хмуришься, на лице твоём — отвращение; ловя взгляды людей, ты хочешь потихоньку выплеснуть вино и избежать своей участи, но они ловят тебя за руку, останавливают и вновь наседают. И вот приличным человеком через какое-то время овладевает настоящее безумие, он становится дураком, здоровый человек прямо на глазах превращается в тяжелобольного, он не знает, где перёд, а где зад, и валится в бесчувствии. В день праздника — и такое неприглядное зрелище… На следующий день голова трещит, кусок в горло не лезет, лежишь и стонешь, а что было вчера — не помнишь, будто это случилось в прошлом рождении. Ты не в силах заняться делом — ни служебным, ни своим собственным. В общем, ужасно. Бесчеловечно и бесцеремонно заставлять человека проходить через такие пытки. Но станет ли он ненавидеть и упрекать тех людей, что напоили его? Если бы стало вдруг известно, что в других странах случается такое — а у нас того и в помине нет — мы бы сочли такой слух странным и лживым.

Неприятно наблюдать такое — пусть это будут даже люди тебе посторонние. Человек, который казался тебе приличным и приятным, вдруг ни с того ни с сего разразится хохотом. Он болтает без умолку, шапка съехала набок, шнуры на одежде развязались, полы одежд задрались до колен — картина до того неприглядная, что человека не узнать. Женщина же откинет волосы назад, обнажит лицо, бесстыже закатит глаза и хохочет. Она обвивается вокруг твоей руки с чаркой, суёт тебе в рот кусок, да и сама при этом жуёт — именно так поступают люди невоспитанные. Ужасно. Вот кто-то завопил что есть мочи, раздались нестройные голоса, кто-то пустился в пляс. Старому монаху велели танцевать — а он разделся и обнажил своё чёрное от грязи тело и извивается — глаза бы не смотрели. А те, кто с отрадой наблюдают за ним, тоже представляют собой зрелище неприглядное и отвратительное. Кто-то хвастается — уши вянут, кто-то льёт пьяные слёзы, люди низкие бранятся и ссорятся — противно и страшно, стыдно и противно. А кончается тем, что пьяницы начинают хватать чужие вещи, падают с крыльца, с лошади, вываливаются из повозки — калечатся. А те, кому ехать не на чем, слоняются по улицам, у оград и ворот творят непотребное. Больно видеть, как старый монах бредёт, опираясь на послушника, и бормочет что-то, а что — не разобрать.

Если бы во всём этом был хоть какой-нибудь толк, тогда бы пьянство можно было простить. Но только из-за пьянства творится столько грехов, теряется столько богатств, столько здоровья… Вино называют лекарством от всех хворей, но ведь столько болезней вином вызываемы. Говорят, что вино утишает печаль, но посмотрите на пьяного, который льёт слёзы по поводу тех горестей, которые уже давным-давно миновали. Что до дел будущих, то пьяница лишается разума, вино пожирает его добродетели, словно огонь, грехи его множатся, он нарушает все заповеди и проваливается в ад. Учит Будда: тот, кто спаивает, проживёт следующие пятьсот жизней безруким.

Сказал я то, что на сердце было, однако всё-таки должен заметить, что бывают случаи, когда от вина так просто не откажешься. Когда любуешься луной, утренним снегом или сакурой и ведёшь неспешный разговор, чарка бывает к месту. В день, когда одолевает скука или когда к тебе нежданно явился друг, вино умягчает сердце. Приятно, когда в доме высокопоставленного господина из-за бамбуковых занавесей любезно выносят тебе вино и плоды. Отрадно выпить от души, когда зимой сидишь в тесной комнатке вместе с сердечным другом, а на очаге дымится еда. Остановившись во время путешествия на отдых, выбравшись за город, скажешь: «Чем закусывать станем?» Да тут же, усевшись прямо на траву, и выпьешь. Хорошо! Забавно видеть человека, который всё отнекивается и отнекивается, а ему всё подливают и подливают. Приятно, когда воспитанный человек скажет тебе: «Ещё по одной? Ваша чарка пуста». Удача, когда человек, с которым хочешь стать поближе, оказался любителем выпить — вот и подружились.

Всякого я наговорил, но всё-таки пьянчужка — существо забавное, а грех его простителен. Вот он притомился от вина и заснул в чужом доме. Наутро хозяин входит к нему — гость не знает, что ему и делать, лицо — заспанное, жиденький пучок волос — растрепался. Он хватает свою одежонку и, не успев натянуть её на себя, волочёт за собой и спасается бегством. Его худые волосатые ноги — достойное завершение попойки.

176

«Чёрная комната» в государевых покоях — это помещение, в котором государь Коко, уже после того как он взошёл на трон, готовил себе пищу, вспоминая те времена, когда он был простым принцем. Поскольку стены закоптились от дыма, это помещение и прозвали «чёрной комнатой».

177

Однажды в усадьбе министра Центра принца Мунэтака затеяли игру в мяч. Прошёл дождь, площадку развезло. Стали думать, как быть. Тут Сасаки Масаёси, соблюдавший заповеди Будды, нагрузил повозку опилками и доставил их в усадьбу принца. Опилок было много, их разбросали по всей площадке, так что влажность не была боль ше помехой. «Каково! Заранее запасся!» — восхищались люди.

Некий человек рассказал о случившемся среднему государственному советнику Фудзивара Фуюката, который отвечал: «Странно, что у них не было припасено сухого песка». Тут мне стало как-то не по себе. Все восхищались этими самыми невиданными опилками, что было и вправду странно: ведь знаток придворных обычаев тут же вспомнил, что засыпать площадку принято сухим песком.

178

После того как слуги некоего знатного господина посмотрели священные танцы в государевом дворце, они удивлялись и переговаривались: «Такой-то нёс государев меч». На что одна придворная дама тихонько заметила: «Когда государь переходит из одного помещения в другое, меч всегда следует носить вслед за ним». Вот ведь умница! Наверное, она прослужила во дворце уже много лет.

179

Святой Догэн обучался в Китае и привёз оттуда все книги канона учения Будды. Он хранил их в Якэно, квартале Рокухара. Догэн любил рассказывать о сутре «Сурангама», а храм свой он посвятил Наланде. Как-то Догэн сказал: «Говорят, что Оэ Масафуса полагал, что главные врата индийского храма Наланды смотрят на север, но в „Записках о путешествии на Запад“ и в „Жизнеописании Фа Сяня“ ничего подобного не говорится. И в других сочинениях тоже. Масафуса был человеком многознающим, но тут он промашку дал. Храм Западного Просветления в Чанъани смотрит на север — вот это правда».

«Записки о путешествии на Запад» — путевые записки китайского буддийского проповедника Сюань-цзана (600–664) о путешествии в Индию. «Жизнеописание Фа Сяня» — путевые записки Фа Сяня о путешествии в Индию (см. 84).

180

Предшественниками факелов, используемых в новогодних церемониях, послужили клюшки для игры в деревянный шар, которые во время празднования Нового года доставляли из дворцового храма Сингон в Сад Священного Источника. Там их и сжигали. Когда говорят «Пруд исполненной молитвы», имеют в виду пруд, расположенный в этом саду.

181

В одной песенке поётся так: «Падай-падай, снежная крупа, из Тамба-земли снежная крупа!» Мелкий снег напоминает крупу, поэтому и говорится «снежная крупа». Петь «из Тамба-земли» неправильно, надо говорить «валивали, снежная крупа». Некий знаток заметил, что дальше следует петь «на ограды, на деревья». Интересно, старая это песенка или нет? В дневнике Сануки-но Сукэ говорится, что, когда государь Тоба был маленьким, он, увидев, как идёт снег, распевал эту песенку.

182

Старший государственный советник Фудзивара Такатика доставил к государеву столу сушёного лосося. Ему сказали: «Как ты можешь предлагать государю такую дрянь?» Такатика отвечал: «Нигде не сказано, что государю нельзя вкушать лосося. А что до того, что он сушёный, так государь сушёную форель вкушает. Разве не так?»

183

Если корова бодучая — подпиливают рога, если лошадь кусачая — подрезают уши, и тем подают людям знак. А если знака нет, а корова или лошадь покалечат человека, значит, хозяин виноват. А кусачую собаку держать нельзя. Это тоже преступление, это тоже против закона.

184

Мать Ходзё Токиёри, управителя провинции Сагами, звалась монахиней Мацусита. Однажды, после того как она пригласила сына к себе, монахиня взяла ножичек и принялась вырезать испорченные куски бумаги из раздвижных дверей с тем, чтобы починить их. Её старший брат Ёсикагэ, который был заместителем командующего крепостью Акита и готовился к приёму Токиёри, сказал ей: «Давай я поручу эту работу слуге. Он с ней справится как надо». — «Такую мелкую работу ему лучше меня не сделать», — отвечала она, продолжая клеить кусок за куском. И снова сказал Ёсикагэ: «Чем дыры латать, давай всю бумагу сменим, так проще будет. А у тебя заплатка на заплатке, смотреть противно». — «Мы так и сделаем, но только потом. А сейчас я хочу преподать Токиёри урок. Надо, чтобы молодой человек понял, что испорченную вещь можно починить, а потом ею пользоваться».

Весьма поучительный рассказ. В управлении главное — бережливость. Монахиня — женщина, но умом сравнится с мудрецом. Родив сына, которому предстояло управлять Поднебесной, она доказала, что она человек не как все.

185

Адати Ясумори, командующий крепостью Акита и управитель провинции Муцу, был непревзойдённым наездником. Как-то раз он приказал вывести себе коня. Увидев, как он разом перемахнул через порог конюшни, Ясумори сказал: «Слишком горяч», — и велел подать другого. Этот конь вытянул ногу и тронул копытом порог. «Слишком боязливый, с ним в беду попадёшь», — сказал Ясумори и в седло не сел.

Человек неискусный разве стал бы так беречься?

186

Всадник Ёсида говорил так: «У каждого коня — свой норов. Следует помнить, что силой с конём не справиться. Прежде чем сесть в седло, осмотри коня, пойми, что в нём хорошо, а что плохо. Далее осмотри удила и седло. Если заметил неподобающее, на коня не садись. Только тот человек, который следует этим правилам, может зваться наездником. В этом и состоит секрет».

187

Во всяком деле так: плохой знаток всегда превзойдёт одарённого любителя. Первый занимается своим делом без спешки, с тщанием, не отвлекаясь, а любитель действует как вздумается. Это справедливо не только в искусствах и других умениях. В любых делах пусть ведёт тебя скучная осторожность — тогда и добьёшься успеха. Человек искусный, но который действует по своему хотению, всегда уступит такому знатоку.

188

Некий человек пожелал, чтобы его сын стал священником, и сказал ему: «Выучись, познай, что такое карма, — будешь тогда молитвы читать и тем на жизнь заработаешь». Сын внял отцу. Однако решил, что, прежде чем стать ему священником, следует выучиться верховой езде, рассудив так: паланкина или экипажа у него нет, а потому, когда люди призовут его к себе требы читать, они пришлют за ним лошадь. Если же он будет неискусен в верховой езде, тогда вывалится из седла, а это огорчительно. Потом сын подумал так: после того, как он требы прочтёт, хозяин станет потчевать его вином, а если он не выкажет при этом никаких умений, хозяин расстроится. И потому сын стал учиться застольным песням. Когда он выучился и песням, то решил, что пора бы ему и настоящим делом заняться. Но для того, чтобы Учением Будды овладеть, времени уже не осталось — жизнь прошла.

То, что сказано об этом человеке, не только священнику, но и всякому другому урок. Человек молодой мечтает о разном, он хочет добиться многого, пройти путь долгий. Он желает овладеть искусствами и учениями, полагая, что перед ним раскинулось безбрежное будущее. Он празден и ленив, то, что творится под носом, притягивает его взор. Так, ничего не делая, он проводит дни и годы, пока не подступит старость. Ни в чём не искусен, против задуманного — ни в чём славен не сделался. И тут, сколько ни горюй — годы назад не вернёшь, колесо, пущенное с вершины горы, катится всё быстрее.

Помысли, чем хочешь заняться ты в этой жизни, изо всех дел выбери главное, об остальном — забудь, упражняйся в одном. В каждый день и в каждый час выбери из дел то, в чём есть хоть какой-то прок, остальные — оставь, делай главное. Если же будешь неразборчив и в сердце твоём будет многое, ни одного дела не сделаешь. Это — как шахматы: не трать ни одного хода зря, опережай соперника, жертвуй малым, чтобы получить большое. Легко решиться отдать три фигуры и получить взамен сразу десять. Труднее отдать десять, чтобы получить одиннадцать. Будь готов к тому, чтобы выиграть одну фигуру, но знай, что отдать сразу десять — дело нелёгкое, трудно отдать так много и получить так мало. Но если не отдашь своего, чужого по своему хотению не получишь, а своего всё равно лишишься.

Вот у столичного человека появилось срочное дело на Восточной горе, и он уже пришёл туда, но тут вдруг ему приходит в голову, что дело на Западной горе сулит ему большую выгоду, и тогда у самых ворот он поворачивает назад и идёт на Западную гору. Так он должен поступить. Но он говорит: «Раз уж я пришёл сюда, сделаю-ка я сначала дело здесь — ведь на Западной горе мне встречи сегодня не назначено; вернусь обратно, а уж когда-нибудь потом отправлюсь на Западную гору». Если он проявит такую минутную леность, эту минуту уже не наверстать. Вот это-то и страшно.

Если решил сделать одно дело, пусть не волнует тебя то, что дела остальные пребудут в небрежении. Не стыдись людской хулы. Делай большое, по сторонам не оглядывайся.

Вот собрались многие люди, один сказал: «Есть два вида мисканта, и как их различать — знает только святой Ватанабэ». Шёл дождь, монах Торэн спросил: «Кто-нибудь одолжит мне зонт и плащ? Пойду к Ватанабэ, чтобы он рассказал мне про этот мискант». Ему отвечали: «Да не спеши ты так — куда ты в дождь собрался!» Торэн отвечал: «Глупости! Разве жизнь и смерть дожидаются часа, когда небо разъяснится? Я умру или святой скончается — что тогда?» С этими словами Торэн выбежал на улицу, чтобы пойти к Ватанабэ и расспросить его.

Как это благородно, как хорошо! В «Луньюй» сказано, что быстрота — залог успеха. Как Торэн хотел поскорее узнать про мискант, так и мы должны поторопиться познать великую тайну просветления.

189

Сегодня ты собирался делать одно дело, но тут вдруг возникает срочность в другом и путает все твои расчёты. Ты ждал одного человека, но он не пришёл, зато появился другой, которого ты вовсе не ждал. Предполагаешь одно, а выходит другое. В общем, всё идёт против твоих ожиданий. Ты думал, что дело будет хлопотное, а оно сделалось без труда, а дело, что казалось лёгким, повернулось боком. Всякое каждодневное дело делается не по задуманному, на год вперёд не рассчитать. А что уж там говорить про целую жизнь! Но как только ты обнаружил, что всё идёт не по задуманному, вдруг видишь, что что-то сделалось так, как ты желал того. И тогда ещё раз убеждаешься, что мир непредсказуем. Истина в том, что зыбко всё.

190

Мужчина не должен приводить жену в свой дом. Когда кто-то говорит, что живёт один, мне делается отрадно. Противно слышать про такого недостойного человека, который живёт у жены или же взял женщину к себе, и они живут вместе. Над таким человеком люди станут смеяться — скажут, что он привёл женщину ничем не замечательную, или, если женщина окажется хороша, они станут говорить, что он носится с ней, как с образом Будды.

Незавидна участь хозяйки дома. Ну родит она детей, будет их холить-лелеять… Сердце щемит: останется она вдовой, уйдёт в монахини, состарится… До самой смерти не ждёт её ничего хорошего.

С любой женщиной так: если будет она мозолить глаза с утра до вечера, надоест тебе, возненавидишь её. А оттого и она тоже спокойна не будет. Другое дело, если ходишь ты к ней время от времени — пусть даже годы идут, а связь всё равно крепка. Когда захаживаешь нечасто и остаёшься ненадолго, тогда и женщина тебе как будто вновь покажется.

191

Жаль мне человека, который скажет: «Ночь пришла, ничего уже не видать». Красота и очарование многих вещей и красок бывают явлены только ночью. Днём люди носят одежды простые и незатейливые. Ночью же обряжаются в платья видные и яркие. Красивый человек при тусклом светильнике выглядит ещё красивее, в ночном голосе — особое очарование. Запахами и звуками лучше всего наслаждаться ночью.

Вот посреди самой заурядной ночи во дворец прибывает прекрасно одетый человек — очень приятно. Люди молодые и днём и ночью присматриваются друг к другу, а потому даже тогда, когда, казалось бы, можно расслабиться, им следует следить за собой с особым тщанием — будь то день праздничный или обычный. Отрадно, когда воспитанный человек с наступлением темноты начнёт делать себе причёску или когда женщина посреди ночи скроется на минуту, возьмёт зеркальце и приведёт себя в порядок.

192

Храмы и святилища следует посещать, когда стемнело, в те дни, когда служб нет.

193

Когда человек тёмный судит о знаниях других, он никогда не бывает прав. Вот человек неширокий, который только и делает, что упражняется в шахматах, и достиг в том успехов, садится играть с человеком умным, но в шахматах неумелым… И на этом-то основании утверждает, что он-де стоит выше. Вот другой человек, искусный в чём-то одном. Видя, что другие в его искусстве несведущи, он считает их ниже себя. Это — ошибка великая. Монах, который изучает священные писания, и не сведущий в них монах школы дзэн, который предаётся созерцанию, — каждый из них считает себя выше. Неправы оба. Не выходи за пределы того, что знаешь, людей не суди.

194

Глаз мудреца видит людей насквозь.

Вот какой-то человек повёл лживые речи, желая ввести других в заблуждение. Человек неискушённый поверит ему и посчитает ложь за правду. Кто-то же настолько уверует в истинность сказанного, что и сам станет на эту ложь громоздить своё домыслы. Другой же пропустит ложь между ушей и не прилепится к ней. Ещё один удивится и станет размышлять, можно ли верить сказанному или нет. Найдётся и такой, кто вроде бы сам и не уверует в ложь, но скажет: люди так говорят — значит, так оно и есть. Сыщется ещё и такой человек: сделает вид, что после долгих размышлений он пришёл к выводу о правдивости слухов, он будет кивать и улыбаться, но на самом-то деле он не разобрался ни в чём. Другой вроде бы докопался до истины, но всё равно боится ошибиться и не уверен в себе. Ещё один хлопнет в ладоши и засмеётся, сказав, что ложь эту он слышал уже много раз. А ещё кто-то докопается до истины, но о том не скажет и предпринимать ничего не станет — будто ничего и не знает. Обнаружится и такой, кто с самого начала поймёт, зачем эта ложь явилась на свет, и ничуть в неё не поверит, но, поскольку лжец ему мил, он станет с ним заодно.

Сборище глупцов бессильно перед человеком мудрым: по их словам и лицам он поймёт их мысли без ошибки. А с нами, заблудшими простецами, ему ещё проще — знает и видит нас как свои пять пальцев. Следует, однако, помнить, что рассуждения мои о правде и лжи не относятся к учению Будды.

195

Один человек шёл трактом Коганаватэ. Вдруг он приметил, как некий господин в богатых одеждах зашёл на залитое водой рисовое поле и усердно полощет деревянную статую бодхисаттвы Дзидзо. Пока прохожий дивился и глазел, прибежало несколько человек из свиты этого господина. С криками «Наконец-то изволили сыскаться!» они увели господина с собой. Оказалось, что это был Минамото Митимото, министр внутренних дел. Пока он не спятил, это был блестящий и всеми уважаемый человек.

196

Когда священную колесницу, принадлежавшую храму Тодайдзи, перевозили из храма Вакамия, что в монастыре Тодзи, обратно в Тодайдзи, её сопровождали знатные люди из рода Минамото. Минамото Митимото находился тогда в чине генерала. Он приказал людям, чтобы они очистили дорогу перед колесницей. Главный министр Минамото — Сададзанэ заметил на это: «Может, не стоит так кричать перед самым храмом?» Митимото ответил: «Я человек военный, мне лучше знать, как паланкин охранять».

Впоследствии Митимото говорил: «Наш главный министр читал только книгу церемоний „Записки северных гор“, а вот „Записки западного дворца“ он и в глаза не видел. А там, между прочим, сказано, что следует остерегаться демонов и злых духов, так что дорогу перед храмом надо очищать обязательно».

«Записки северных гор» («Хокудзансё») — сочинение Фудзивара Кинто (966-1041), посвящено придворным церемониям. «Записки западного дворца» — сочинение Минамото Такаакира (914–982), также посвящено придворному церемониалу.

197

Сейчас в каждом храме существует «штатное расписание» для монахов. Однако в «Установлениях годов Энги» говорится и о «штатном расписании» для служительниц святилищ. Тогда в любом учреждении штатное расписание было.

«Установления годов Энги» («Энгисики») — свод правил, касающихся придворной жизни и управления страной. Составлен в 927 году.

198

В «Основах государственных дел» говорится о том, что почётные должности существуют не только для чиновников второго класса, но и четвёртого.

«Основы государственных дел» («Сэйдзи Ёряку») — сочинение Корэмунэ Масасукэ, написано около 1010 года, посвящено истории законодательства в Японии.

199

Монах Гёсэн из храма Ёкава говаривал: «В китайской музыке есть мелодия, но нет ритма. А в Японии есть ритм, а мелодии нет».

200

У китайского бамбука лист узкий, а у речного — широкий. Возле рва в государевом дворце растёт речной бамбук, а возле павильона Дзидзю, где пиры устраивают, — посажен китайский.

201

В Индии на Орлиной горе есть две ступы. Та, что у подножья, называется «Сошествие с колесницы». Та, что на вершине, называется «Удаление от мира».

202

Десятую луну называют «месяцем без богов», но не существует указаний относительно того, что в это время не следует проводить богослужений. Такого сочинения нет. Может, когда-то в этот месяц богослужения не проводились — вот и дали ему такое название?

Говорят, что в этот месяц все божества собираются в великом святилище Исэ, но оснований для такого мнения я не вижу. Если б это было так, тогда в Исэ в этот месяц проводились бы особые действа, но такого нет. Правда, в десятой луне государь, бывало, часто посещал различные святилища, но только толку от того было мало.

Обычно считалось, что в десятой луне синтоистские божества собираются в провинции Идзумо, а не в Исэ.

203

Теперь уже никто не помнит, что на ворота дома человека, которого государь своим указом отстранял от должности, вешали колчан. Колчан вешали и в храме Тэндзин на Пятой линии в том случае, если хворал государь или же в стране случалось моровое поветрие. В святилище Курама, где почитается божество Юки, тоже вешали колчан. Если дознаватель вешал колчан на ворота, выходить из дома и входить туда запрещалось. Теперь, после того как этот обычай исчез, ворота дома опечатывают.

204

Раньше, когда преступника ставили на правёж бамбуковыми палками, его привязывали к пыточному станку. Однако теперь никто уже не помнит, ни как этот станок выглядел, ни как к нему привязывали.

205

На горе Хиэй обычай призывать будд и бодхисаттв от имени великого наставника Сайтё придумал настоятель Дзиэ — он первый стал вписывать его имя в молитвы. Это не законники до этого додумались. Во времена святых государей времён древних государственные дела отправлялись без таких обращений, но в последнее время это обыкновение получило распространение.

Следует также помнить, что в законах говорится о том, что вода и огонь — чисты и скверна может тронуть только сосуды и светильники.

206

Это случилось в те времена, когда правый министр Фудзивара Кинтака возглавлял столичный сыск. Однажды он проводил совещание во дворце. Бык, принадлежавший мелкому чиновнику Акиканэ, выпрягся, вошёл в здание, улёгся на пол возле Кинтака и стал жевать свою жвачку. Все подумали, что это какой-то дурной знак, и хотели было отослать быка к гадателю, на что отец Кинтака главный министр Фудзивара Санэмото сказал: «У быка мозгов нет. Зато у него есть ноги — вот он и идёт, куда они его повели. Нехорошо лишать нищего чиновника быка, на котором он во дворец ездит». Поэтому быка вернули хозяину, а циновку, на которой он улёгся, переменили. И ничего дурного после этого не случилось. Правильно говорят, что если явилось дурное знамение, а ты его как бы не заметил, то никакой беды не случится.

207

Когда задумали построить дворец Камэяма и стали ровнять землю, то обнаружили на пригорке клубок из великого множества змей. Подумали, что змеи — местные божества, сказали о том государю. Государь изволил спросить: «И что теперь делать будем?» В один голос все отвечали: «Змеи эти обитают здесь со времён давних, тревожить их было бы опасно». И только один министр заметил: «Змеи живут на государевой земле, разве могут они прогневаться за то, что мы строим ему дворец? Эти божества худого не сделают, они нас не накажут. Так что потревожить их можно».

Пригорок срыли, а змей выпустили в реку Ои. И никакой беды не случилось.

208

Обычно свиток с сутрой связывают тесёмкой так: сверху и снизу перевязывают крест-накрест, а конец пропускают под скрещениями. Видя это, настоятель Косюн из часовни Кэгон расшнуровывал, бывало, свиток и завязывал вновь. При этом он говаривал: «Так только молодые делают, смотреть противно. Надо просто обмотать свиток тесёмкой, а конец пропустить под завязкой». Косюн был человеком старым, он в таких вещах хорошо разбирался.

209

Некий человек хотел заполучить чужое поле, но суд отклонил его иск. С досады он послал людей на то поле и велел сжать его. Но работники сжали совсем другое поле. Им сказали: «Что вы наделали! Это же не то поле!» Жнецы же отвечали: «Да, сжать это поле — дело тоже несправедливое. Но если уж нас послали на дурное дело, какая разница, где мы его сделаем?»

Ответ жнецов весьма справедлив.

210

Люди говорят, что птица ёбукодори поёт весной, но что это за птица, никто не знает. В одной из книг школы Сингон говорится, что обряд призывания душ умерших проводится тогда, когда поёт ёбукодори. Наверное, имеется в виду земляной дрозд, птица ночная и несчастья предсказывающая. В песне «Манъёсю» говорится: «Не ведая о том, что длинный и туманный день весенний минул, сердце моё плачет и плачет, словно дрозд земляной». Из этого можно заключить, что у земляного дрозда и у ёбукодори много общего.

211

Не надейся на вещи и на людей. Дурак желает всего на свете — оттого становится зол и гневлив. Не надейся на власть — сильные падают первыми. Не надейся на богатства — разоришься в мгновение ока. Не надейся на мудрость — даже Конфуций не пришёлся ко двору. Не надейся на добродетели — ученик Конфуция, Янь Хуай, был добродетелен, но умер рано. Не надейся на милость господина — он скор на расправу. Не надейся на слуг — взбунтуются и разбегутся. Не надейся на доброту другого — он переменится. Не надейся на обещания — слово своё мало кто держит.

Если же не будешь ожидать ничего от себя и от людей, хорошему — обрадуешься, от плохого — не загрустишь. Освободи место справа и слева — никто тебя не тронет. Освободи место спереди и сзади — не уткнёшься в стену. В тесноте — сожмут и раздавят. Когда сердцу тесно и трудно — будет биться с надрывом, разорвётся на части. Будет место — будет тебе вольготно и покойно, ни один волосок не упадёт с головы.

Человек создан Небом с Землёй. Они же границ не имеют. Зачем человеку быть другим? Человеку великодушному и безгранич ному горе с радостью — не помеха, ничто не ущемит его.

212

Осенняя луна — хороша без предела. Тот, кто считает, что она всегда такова, — человек неразборчивый, мне его жаль.

213

Когда кладут древесный уголь в жаровню, предназначенную для обогревания государя, никогда не берут уголь щипцами. Его пересыпают прямо из глиняного горшка. Чтобы уголь не просыпался, его следует укладывать с особым тщанием.

Во время высочайшего выезда в святилище Явата, что в Ивасимидзу, некий слуга, облачённый в белые одежды, стал перекладывать уголь руками, и тогда один знаток придворных обычаев заметил: «В те дни, когда надевают праздничные одежды, пользоваться щипцами не возбраняется».

214

Полагают, что название мелодии «Софурэн» значит «Женская любовь», но это не так. На самом деле оно значит «Лотосы первого министра». При династии Цзинь министром был Ван Цзянь, он с любовью ухаживал за лотосами, которые посадил возле дома. Тогда эту мелодию и сочинили, а самого министра прозвали «Лотосовым».

А мелодия «Кайкоцу», которую сейчас записывают иероглифами «кружение», на самом деле следует писать иероглифами «уйгур». У уйгуров когда-то было сильное государство. После того как династия Хань покорила этих варваров, они являлись в Китай и исполняли там свою музыку.

215

Когда Тайра Нобутоки был уже человеком старым, он любил вспоминать о днях прошлых: «Как-то вечером Ходзё Токиёри послал за мной. Я сказал, что отправляюсь немедленно, но никак не мог сыскать подходящего платья. Поэтому он снова прислал человека со словами: „Наверное, ты не знаешь, что тебе надеть. Но сейчас уже ночь, надень что попало и беги поскорее“. Поэтому я явился к нему в самом затрапезном виде. Нобутоки достал кувшин с вином и простые глиняные чарки. „Понимаешь, пить в одиночку мне не хотелось, вот я и позвал за тобой. Только закусить нам нечем. Мои люди уже давно спят, пошарь-ка вокруг, может, что-нибудь сыщется“. Я зажёг лучину, всё вокруг облазил, пока наконец не обнаружил на кухне чуть-чуть соевой пасты в горшочке. „Вот всё, что мне удалось обнаружить“, — сказал я, на что Нобутоки ответил: „Нам этого вполне хватит“. После этого мы хорошенько угостились в своё удовольствие. В моё время всё по-простому делалось», — заключил старик.

216

Человек по имени Саймёдзи, который вступил на путь Будды, отправился однажды на поклонение в святилище Цуругаока. После совершения молитв он отправил посыльного к Асикага Ёсиудзи, управляющему левой государевой конюшней, чтобы известить о своём приезде. Когда он сам добрался до Ёсиудзи, тот предложил ему сушёных морских ушек, креветок и лепёшек. Только-то и всего. А ещё хозяин усадил за стол свою жену и настоятеля по имени Рёбэн. После угощения Саймёдзи сказал: «Жду не дождусь отрезов, что у вас на родине ткут и что вы мне каждый год дарите». Ёсиудзи отвечал: «А у меня уже приготовлено!» Женщины, что были у него в услужении, тут же сметали тридцать халатов разных расцветок. Их потом отослали к Саймёдзи.

Эту историю рассказал мне человек, который всё это видел собственными глазами. До недавнего времени он был ещё жив.

217

Один богач говорил так: «Человек должен забыть про всё остальное и думать только о богатстве. Бедняку жить на этом свете незачем. Только богатство делает человека человеком. Если хочешь разбогатеть, первым делом запомни следующее и следуй тому без промашки.

Во-первых, запомни, что жизнь человеческая прочна, а мысли о её зыбкости не имей никогда.

Во-вторых, не гонись за всем на свете. Когда живёшь в этом мире, ты желаешь для себя и других столько всего, что не счесть. Если будешь желаниям и хотениям потакать, никаких денег не хватит, всё проживёшь. Желаний не сосчитать, а деньги — счёт любят. Деньги сосчитаны, бессчётных хотений ими не утолить. Если желания проросли в сердце твоём, знай, что дурь эта погубит тебя. Убойся того и смирись, не траться даже на малое.

В-третьих, не думай о деньгах как о рабе низком, — останешься нищим. Почитай их за господина и божество, бойся его и не смей повелевать им.

В-четвёртых, запомни: когда тебя унижают, не гневайся и не сердись.

В-пятых, будь честен и держи своё слово.

Если захочешь богатства и последуешь сказанному, обязательно разбогатеешь. Это так же верно, как огонь пожирает сухое, а вода течёт туда, где ниже. Когда же накопишь столько, что уже и не потратить, сердце твоё успокоится и возрадуется — хоть останутся пустыми твои рот, глаза и уши, хоть не станешь ты украшать свой дом и потакать хотениям».

Люди желают богатств для того, чтобы потакать своим желаниям. Они дорожат деньгами, чтобы исполнять хотения. Есть желания, а ты им не потакаешь; есть деньги, а ты их не тратишь. Чем тогда ты лучше бедняка? Какая радость тебе в богатстве? По моему разумению, речи богача следует понимать в том смысле, что от желаний следует отказаться, а о бедности — не горевать. Чем радоваться исполнению желаний, лучше отказаться от богатства. Чем смывать коросту и радоваться облегчению страданий, не лучше ли не хворать вовсе? Если следовать этому, к нищете и богатству останешься равнодушен. Просветление и невежество станут одно, желание от нежелания не отличишь.

218

Лисы, бывает, нападают на людей. Во дворце Хорикава лиса укусила за ногу спящего охранника. Когда один служка проходил ночью мимо главного храма в монастыре Ниннадзи, на него набросились три лисицы. Он выхватил кинжал и успел нанести удары по двум из них. Одну убил, а две другие убежали. Лисицы изрядно покусали служку, но серьёзных ран не было.

219

Средний государственный советник Фудзивара Такасукэ как-то поведал мне: «Тоёхара Тацуаки — мастер непревзойдённый. На днях он зашёл ко мне и сказал: „Я человек глупый и неучтивый, но всё-таки осмелюсь заметить: пришло мне в голову, что пятое отверстие на поперечной флейте расположено как-то странно. Дело в том, что промежуточной ноты нет только между пятым и четвёртым отверстиями. Но промежуток между ними такой же, как всюду. А потому издаёт это отверстие звук необычный, и дуть в него следует на некотором расстоянии. Если этого не сделать, в тон не попадёшь. Вот почему играть на поперечной флейте так трудно“».

Мнение это достойно уважения и восхищения. Верно сказано, что учителя должны опасаться учеников.

По другому случаю знаменитый флейтист Ога Кагэмоти сказал: «Когда играешь на свирели, нужно просто дуть, вот и всё. Когда же играешь на флейте, следует регулировать высоту звука дыханием. Причём это касается не только пятого отверстия — на каждое отверстие есть свой секрет, как сделать так, чтобы звук был на особицу. Дело не только в том, чтобы вовремя отнимать флейту от губ. Будешь дуть не как надо, любое отверстие зазвучит плохо. У настоящего мастера любой звук вливается в мелодию. А если мелодия не складывается, дело не в инструменте, а в человеке».

220

Я заметил однажды: «В провинции всё грубо и лишено вкуса. И только музыканты из храма Тэннодзи не уступают столичным». На что музыкант из Тэннодзи отвечал: «Дело в том, что инструменты у нас настроены правильно, вот и музыка хороша — лучше, чем у других выходит. А получилось так потому, что мы берём за образец то, что заповедал принц Сётоку. Камертоном нам служит колокол, повешенный перед часовней Рокудзи. Его звук соответствует ноте „осики“. Высота звука меняется от жары и холода, а мы берём за образец звук, который издаёт этот колокол между днями поминовения Будды и принца Сётоку. В этом и состоит секрет. По звуку этого колокола мы и настраиваем все инструменты».

Звук колокола должен соответствовать ноте «осики». Эта нота передаёт зыбкость бытия. Перед часовней Мудзё, что в монастыре Гион, висит именно такой колокол. В храме Сайондзи хотели отлить такой же, но сколько раз ни отливали, ничего не получалось, так что пришлось везти колокол издалека. А вот колокол перед часовней Дзёконго звучит как надо.

221

Пожилые люди, служившие в государевом сыске, до сих пор рассказывают: «В годы Кэндзи и Коан, во время праздника Камо, к одежде охранников, которые сопровождали процессию, цепляли смешных лошадок. „Шкуру“ шили из тёмно-синего холста, на хвост и гриву шли фитили от светильников. На накидках охранников рисовали паутину. Они шли и распевали песни. Смотреть на них было очень забавно».

В последнее время одежды охранников становятся всё тяжелее. На них нацепляют самые разные побрякушки, так что другим приходится поддерживать рукава их одежд. У самого же охранника даже копья нет, плетётся еле-еле, дышит едва-едва — смотреть противно.

Годы Кэндзи — 1275–1278, Коан — 1278–1288.

222

Когда монах Дзёган из Такэдани посетил принявшую постриг государыню Кинко, она спросила его: «Из заупокойных служб какая самая лучшая?» Дзёган отвечал: «Следует читать молитвы „Комё Сингон“ и „Хокёин дарани“». Впоследствии ученики пеняли ему: «Зачем ты сказал ей так? Сам же говоришь, что нет ничего лучше, как повторять имя будды Амида». Дзёган сказал: «Вы правы, в нашей школе именно так и считается. Но только сколько я ни старался найти сутру, в которой говорится, что возглашение имени будды Амида поможет покойному, найти так и не смог. А если бы Кинко спросила меня, на каком основании возглашение имени Будды сможет помочь покойному? А вот молитвы, что я назвал, в сутрах поминаются».

223

Детское имя Тадзу-министра — Тадзукими, Господин Журавль. И совершенно неверно полагать, что министр получил своё имя оттого, что разводил журавлей.

224

Вступивший на путь Будды гадатель Аримунэ пришёл из Камакура в столицу. Навестил он и меня. Пройдя в дом, он принялся упрекать меня: «Сад у тебя большой, а проку в нём нет, смотреть противно. Тот, кто вступил на Путь, должен выращивать полезные растения. Оставь только узенькую дорожку, а остальное овощами засей».

Он прав. Нехорошо оставлять в праздности даже клочок земли. Надо засадить его съедобными растениями и лекарственными травами.

225

Придворный музыкант Оно Хисасукэ рассказывал, что вступивший на путь Будды Фудзивара Митинори в своё время научил женщину, известную как монахиня Исо, самым интересным танцам. Она выступала в белой накидке, мужской шляпе, а за поясом у неё был кинжал. Поэтому её танец называли «мужским». Она передала своё искусство женщине по имени Сидзука. Это и было началом представлений сирабёси — «женщин в белом одеянии». Они распевали предания о буддах и богах. Впоследствии Минамото Мицуюки сочинил много таких песен. Государь Готоба тоже сочинил несколько песен. Говорят, что он научил им свою любимую танцовщицу Камэкику.

226

Во времена правления государя Готоба славился своей учёностью Накаяма Юкинага, бывший управитель провинции Синано. Как-то раз его призвали ко двору поучаствовать в обсуждении китайской поэзии. Поскольку он забыл упомянуть две из семи добродетелей государя, которые воспеваются в сборнике «Танцы семи добродетелей», его прозвали «пятидобродетельным юнцом». Юкинага настолько расстроился, что бросил свои учёные занятия и принял постриг. Преподобный Дзиэн славился тем, что набирал себе в услужение людей, которые были искусны в каком-нибудь деле. Он обращался с ними ласково. Взял он к себе и Юкинага.

Этот Юкинага сочинил «Сказание о доме Тайра» и научил ему слепца по имени Сёбуцу, который и стал распевать его. В «Сказании» много говорится о храме Энрякудзи на горе Хиэй, о Минамото Ёсицунэ написано в подробностях и со знанием дела. Что до Минамото Нориёри, то о нём написано немного — видимо потому, что Юкинага знал про него мало. Сёбуцу был выходцем из восточных провинций, он расспрашивал воинов об их делах и умениях, а потом рассказывал о том Юкинага. Нынешние сказители, которые распевают «Сказание о доме Тайра» под звуки лютни, подражают голосу Сёбуцу.

«Сказание о доме Тайра» («Хэйкэ моногатари») — эпическое повествование о противостоянии родов Минамото и Тайра. Версия об авторстве Юкинага подвергается сомнениям.

227

Славословия будде Амида, которые следует возглашать шесть раз в день, были составлены на основании разных сутр монахом Анраку, учеником святого Хонэна. Впоследствии монах Дзэнкан из Удзумаса положил их на музыку, и славословия эти стали распевать. Это песнопение послужило предшественником для нынешнего славословия «О досточтимый будда Амида!» Начало его относится к правлению государя Госага. Дзэнкан сочинил и распев, восхваляющий праведников, переродившихся в райской Чистой Земле.

228

Обряд возглашения имени будды Амида в столичном храме Сэнбон восходит к годам Бунъэй, а начал отправлять его святой Нёрин.

Годы Бунъэй — 1264–1275.

229

Считается, что резчик не должен пользоваться слишком острым резцом. Резец знаменитого Мёкаку был туповат.

230

Во дворце Годзё завелось привидение. Старший государственный советник Фудзивара Тамэудзи рассказывал, что, когда придворные играли в шахматы в Чёрной комнате, некто поднял бамбуковые занавески и заглянул в помещение. С воплями «Кто там?» бросились к занавеске и обнаружили за ней лисицу, которая расселась там совсем по-человечески и подглядывала. Люди закричали: «Лисица! Лисица!» Она испугалась и убежала. Верно, это была ещё неопытная лиса, вреда она не сделала никакого.

231

Вступивший на путь Будды начальник государева сыска Фудзивара Мотофудзи был непревзойдённым поваром. Когда одному человеку доставили великолепного карпа, все в один голос заявили, что хотели бы видеть, как Мотофудзи станет разделывать его, однако сомневались в том, согласится ли он. Но Мотофудзи сказал: «Я уж сто дней подряд как карпов разделываю, зачем мне сегодняшний день пропускать? Так что и с вашей рыбиной непременно разделаюсь». Людям его слова показались весьма любопытными и уместными. Но когда рассказали о том вступившему на путь Будды главному министру Сайондзи Санэканэ, тот заметил: «Нет, мне его слова совсем не нравятся. Он бы должен сказать: „Раз нет никого, кто мог бы разделать карпа, тогда я согласен“. Сто дней подряд карпов резать — нелепость какая-то». Человек, который поведал мне эту историю, нашёл слова министра весьма занимательными. Это и вправду так.

Чем вести себя вызывающе, лучше выказать скромность и проявить сдержанность. Очень хорошо, когда человека угощают как редкостного гостя, но ещё лучше, когда его привечают без всякой суеты. Когда делаешь подарок без особого повода, просто скажи: «Вот мой скромный подарок». Именно так поступает настоящий друг. Неприятно, когда у дарящего такой вид, будто подарок у него выклянчили и ему жалко расстаться с ним. Нехорошо и когда поставят на кон вещь, и она переходит из рук в руки.

232

Не выставляй напоказ свои знания и умения.

У одного человека был сын весьма недурной наружности. И вот, разговаривая с людьми в присутствии отца, он стал приводить на память отрывки из китайских исторических сочинений. Он выглядел очень начитанным, но в присутствии старших ему следовало бы помалкивать.

А ещё был такой случай. В одном доме захотели послушать сказителей. Вот принесли лютню, но оказалось, что одного колка не хватает. Хозяин сказал: «Придумайте что-нибудь!» Один из молодых гостей, который выглядел вполне прилично, спросил: «Нет ли у вас ручки от какого-нибудь старого ковшика?» Судя по его длинным ногтям, он с лютней был знаком не понаслышке. Но лучше бы он не стал говорить о чужой лютне. Было неприятно смотреть, как он старается произвести впечатление своими познаниями. Кроме того, один человек заметил ему, что ручка ковша делается из дрянного кипарисовика, а потому для лютни не годится.

Даже по таким мелочам можно судить о том, насколько хорош молодой человек или плох.

233

Хочешь избежать упрёков — будь добросердечен, ко всем людям относись ровно, словами не сори. Для мужчины и женщины, для старого и малого важно, чтобы речь его была такой, как надо, но когда она такова у человека молодого и красивого, это производит неизгладимое и незабываемое впечатление. Впросак попадаешь, когда прикидываешься человеком бывалым и знающим, а на других смотришь свысока.

234

Когда тебя попросят рассказать о каком-нибудь происшествии, не отвечай: «Как! Разве ты не слышал?» Такой ответ неуместен, ибо он смутит собеседника, а значит, и ответ нехорош. Может, тому человеку кое-что и известно, но он хочет узнать подробности. А может, он и вправду ничего не слышал. Так что лучше всего спокойно рассказать о том, что тебе известно.

Вот ты услышал о каком-то происшествии и пишешь письмо человеку, которому ещё ничего не известно: «А этот-то как влип!» А он тебе в ответ: «Куда влип?» Неудобно получится. Всегда сыщется человек, который не слыхал о том, что давным-давно известно всем. И потому нет ничего плохого в том, чтобы ясно написать о том, что случилось. А по-другому поступают только люди неотёсанные.

235

В дом, у которого есть хозяин, человек без дела по своему хотению заходить не станет. В дом заброшенный без стеснения заходят путники, там, в отсутствие человечьего духа, сами собой поселяются лисы и совы, туда являются духи деревьев и чудища.

А вот в зеркале нет ничего своего. В нём есть только отражение другого. Если бы в зеркале было своё, оно не могло бы отражать.

Пустота с лёгкостью впускает в себя вещи. В сердце наше по своему хотению проникает многое. Означает ли это, что сердце пусто? Если бы у сердца был хозяин, живущий в нём, то и не проникало бы в него ничего.

236

В провинции Тамба есть местечко под названием Идзумо. Там стоит великолепный храм, воздвигнутый в подражание знаменитому Великому святилищу в провинции Идзумо. Хозяином этого места является некий Сида. Как-то осенью он пригласил к себе многих людей, включая и святого Сёкай. «Давайте отправимся на поклонение в наш храм. Заодно и еды деревенской отведаем», — предложил Сида. Все вместе они отправились в святилище, помолились там, набожностью наполнились великой.

Перед святилищем стояли статуи льва и собаки, но не лицом друг к другу, как положено, а отвернувшись. Святой Сёкай пришёл в возбуждение большое и сказал: «Вот чудеса! Лев и собака в разные стороны глядят! Наверное, тому должно сыскаться основание веское». Расчувствовавшись, он тут же и прослезился. «Господа! Разве не заметили вы чудо дивное? Вот тупицы!» Паломникам ничего другого не оставалось, как тоже подивиться: «Никогда такого не видели! Когда в столицу вернёмся, обязательно всем расскажем!»

Пребывая в возбуждении, Сёкай обратился к местному пожилому священнику. Вид у него был знающий. «Уверен, что существует старинное предание, отчего в вашем храме лев с собакой не глядят друг на друга. Не изволите ли поведать его нам?» Тот пробурчал: «Чего? Лев с собакой? Да это мальчишки снова озорничают. Вот позорище-то!» С этими словами священник подошёл к статуям и повернул их мордами друг к другу.

Выходит, что святой зря свои слёзы лил.

237

Как класть вещь на столик из ивовых прутьев — вдоль или поперёк — зависит от того, что кладут. Так ли это? Правый министр Сандзё говорил: «Свиток следует класть вдоль. При этом бумажную верёвку пропускают между прутьев и так закрепляют свиток. Тушечницу тоже кладут вдоль — чтобы кисточки на пол не скатились». Однако каллиграфы из дома Кадэнокодзи никогда так тушечницу не кладут. Они всегда кладут её поперёк.

238

Государев охранник Накахара Тикамото составил перечень из семи статей, где он предаётся самовосхвалению. Все они относятся к лошадям и большого интереса не имеют. В подражание ему я тоже набросал семь статей, в которых хвалю сам себя.

1. Однажды вместе со многими людьми я отправился полюбоваться цветением сакуры. Неподалёку от храма Сайсёко мы увидели некоего человека, который упражнялся в верховой езде. Я сказал: «Если всадник ещё разок проскачет перед нами, конь упадёт, а сам он вывалится из седла. Смотрите внимательно». И вот всадник поскакал снова и осадил коня. Конь упал, а сам он покатился в грязь. Все были поражены, как мне удалось угадать, что случится.

2. Когда нынешний государь был ещё принцем, он проживал во дворце Мадэнокодзи. У меня были дела к старшему государственному советнику Фудзивара Моронобу, и я зашёл к нему. Перед ним были развёрнуты четвёртый, пятый и шестой свитки «Луньюй». Он сказал: «Я только что был у наследного принца. Он хотел взглянуть на тот отрывок, где говорится: „Не люблю фиолетовый цвет, поскольку он затмевает красный“. Но сколько ни искал, найти не смог. Поэтому он велел мне поискать хорошенько». Я немедленно указал, что отрывок этот помещён в таком-то месте девятого свитка. Советник очень обрадовался и отправился к принцу. Такое задание даже младенцу под силу, но в прежние времена люди сильно гордились даже такими малостями.

Государь Готоба как-то спросил стихотворца Фудзивара Тэйка: «Наверное, это нехорошо, что в моём стихотворении встречаются слова „рука“ и „рукав“?» Тот отвечал: «Отчего же? Ведь есть же вот такое стихотворение:

В поле осеннем

Метёлки мисканта

Руками машут. Будто

Ты своим рукавом

Призываешь меня».

Тэйка потом похвалялся: «Вот ведь оно как! Как вовремя я вспомнил это стихотворение! Это боги поэзии мне покровительствуют! Как счастлив мой удел!»

И главный министр Фудзивара Корэмити в своей докладной записке государю хвалил себя и перечислял свои заслуги, хотя особых достоинств за ним не водилось.

3. Надпись на колоколе в храме Дзёдзайко придумал Сугавара Ариканэ. Фудзивара Юкифуса перебелил её. Когда уже собирались отливать колокол, монах-литейщик показал бумагу мне. Там, в частности, было сказано:

Туда, где цветущее поле кончается,

Звон вечерний долетает за сто ри.

Я заметил: «Эти сто ри здесь не к месту, в рифму не ложатся». Литейщик обрадовался: «Как хорошо, что вы это заметили! Я о том скажу, и меня похвалят!» Он отправился к Ариканэ, и тот ответил: «Да, ошибка вышла. Пусть так будет:

Туда, где цветущее поле кончается,

Звон вечерний за сто рядов доносится».

Только вот в толк не возьму — при чём здесь эти «ряды»? Сказал бы хоть «за сто шагов».

4. Как-то раз вместе со многими другими паломниками я отправился на поклонение в три пагоды на горе Хиэй. В часовне Дзёко в Ёкава я обнаружил старинную табличку с надписью «Храм Рёгэн». Тамошний монах важно заметил: «Передают, что эту надпись сделал то ли Фудзивара Сари, то ли Фудзивара Кодзэй. Доподлинно не определено». Я сказал: «Если это Кодзэй — значит, на обратной стороне должна быть подпись. А если Сари, ничего указано не будет».

Обратная сторона была пыльной, вся в паутине. Когда хорошенько почистили её от грязи, все смогли ясно увидеть имя Кодзэй и дату. Люди были поражены.

5. Когда святой Догэн читал проповедь в храме Наранда, он вдруг позабыл, что относится к «восьми несчастиям», препятствую щим просветлению. Он спросил: «Может, кто-нибудь вспомнит?» Только никто из слушателей вспомнить не мог, и тогда я подал голос и все несчастия перечислил. Все были поражены.

6. Вместе с настоятелем Кэндзё я отправился посмотреть, как освящают воду в храме. Кэндзё не дождался конца службы, и мы вышли на воздух, но сопровождающий Кэндзё куда-то подевался. Тогда он послал в храм каких-то монахов, но они сказали, мол, молящихся так много, что они не могут найти в толпе нужного человека. Прошло не так мало времени, пока Кэндзё не сказал мне: «Ждать надоело! Сходи-ка ты за ним». Я вошёл в храм и тут же обнаружил его.

7. В ясную ночь полнолуния, пятнадцатого дня второго месяца отправился я на поклонение в храм Сэнбон. Вошёл через боковую дверь, сел в сторонке, уткнулся в одежды, стал слушать службу. Тут появилась некая прелестная особа, она явно выделялась своим обликом и надушёнными одеждами. Протиснувшись среди молящихся, она уселась рядом со мной — да так близко, что мои одежды впитали её аромат. Мне это не понравилось, и я отодвинулся, но она снова оказалась рядом. Тогда мне пришлось встать и уйти.

Позднее мне довелось повстречать некую даму, которая уже многие годы находилась на придворной службе. Посреди своей бесконечной болтовни она вдруг произнесла: «Между прочим, тут о вас отзывались весьма нелестно — будто бы вы никчёмная личность, которой неведомо, что такое любовь. Есть человек, который не одобряет ваше бессердечие». Я же замял разговор, сказав, что не имею понятия, о чём она говорит.

Ещё позднее мне стало известно, что в ту ночь некий знатный человек, который присутствовал на службе, приметил меня и велел даме из своей свиты устроиться рядом со мной. Он сказал ей: «Если получится, попробуй заговорить с ним. А потом всё мне расскажешь. Может, что интересненькое выйдет». Такую вот шутку хотели со мной сыграть, но не вышло.

239

Пятнадцатый день восьмой луны и тринадцатый день девятой луны соответствуют созвездию Овна. Небо бывает ясным и чистым, а потому эти ночи хороши для любования луной.

240

Отправишься на берег залива Синобу — там тебя увидят рыбачки; спрячешься в чаще на горе Курабу — приметят тебя лесники… И всё же в любви, что глаз людских не стыдится, есть благородное очарование, и позабыть её ты не в силах. Когда же родители и братья согласны на твой брак, когда вопрос решён за чинной беседой… Неинтересно.

Вот стеснённая в средствах и падкая на богатства девица соглашается выйти замуж за любого — хоть за священника лысого, хоть за дурака из восточной провинции. Сват же поёт, что всё будет хорошо — вот и соединяются чужие друг другу люди. Ужасно — ими поговорить-то не о чем. Вот если бы они стали вспоминать о долгой разлуке и горных тропах, что пришлось им вместе пройти… Тогда и разговору их не было бы конца.

Когда же за тебя всё решают другие, неприятностей не избежать. Пусть девушка всем хороша, а муж её рождением низок, безобразен лицом и стар годами, но скажет он с презрением: и что это за женщина, которой жизни не жаль ради такого ничтожества, как я? Когда же сядут они друг против друга, станет стыдно ему за свою безобразность. И что в том хорошего?

Тому, кто не замирал от восхищения перед сокрытой облаками луной в благоуханную пору цветения сливы, тому, кому не вспоминается с тоскою предрассветное небо в тотчас, когда ступаешь по росистой траве государева сада, — никогда не узнать, что такое любовь.

241

Полная луна своей полноты ни на миг не удержит — пойдёт на ущерб. Человек нечувствительный не заметит, как меняется луна даже за одну ночь. И недуг не стоит на месте ни мига, приближая твой смертный час. Пока тебя не поразили хвори и смерть кажется далека, ты приучаешься к мысли, что жизнь твоя будет такой же покойной всегда, ты рассчитываешь на то, что, переделав все дела, ты с умиротворённым сердцем вступишь на Путь. Но выходит так, что болезнь настигает тебя, ты предстаёшь перед вратами смерти, ни одного заветного дела не сделав. И тогда каешься в своей глупости, сожалеешь о годах, проведённых в лености, желаешь того, чтобы дали тебе жизнь новую, и тогда, мол, днём и ночью станешь ты без отдыха предназначение своё исполнять. А недуг твой между тем становится всё хуже, рассудок мутится, и ты умираешь в мучениях. И ничего другого ожидать не стоит. И чем скорее это поймёшь, тем лучше.

Ты рассчитываешь на то, что после исполнения желаний у тебя появится время, чтобы вступить на Путь, но желаний исчерпать нельзя. В мире обманок что станешь делать ты? Все твои желания — пустой обман. Если желания приходят к тебе, сердце твоё будет смущено и заблудится. Познай это, и никакого дела не делай. Но если забросишь все дела и вступишь на Путь, не будет тебе ущерба от собственного тела, речей и ума, тело и сердце твои пребудут в вечном покое.

242

Человек занимает себя мыслями о приятном и неприятном, оттого что желает прилепиться он к счастью. Счастье — это исполнение желаний, мы хотим того всегда. Во-первых, более всего желает человек славы. Слава же бывает двух видов: похвалы за поступки и похвалы за искусность. Во-вторых, человек желает чувственных удовольствий. В-третьих, он желает наслаждаться едой. Эти три желания превосходят все остальные. Они происходят от ложного понимания и приносят бесчисленные несчастья. Не следует потакать им.

243

Когда мне исполнилось восемь лет, я спросил отца: «А что это такое — Будда?» Он ответил: «Будда — это то, чем станет человек». Я спросил ещё: «А как человек становится Буддой?» На что отец сказал: «Надо следовать учению Будды — тогда и станешь им». — «А кто научил Будду его учению?» — «Будда, который был до него». — «А откуда он вообще взялся — этот самый первый Будда?» Отец засмеялся: «Может, с неба свалился, а может, из земли выполз».

Впоследствии отец с воодушевлением рассказывал людям о нашем разговоре: «Мальчишка в угол меня загнал — не знал, что ему и ответить».

Список имён

Абэ Ёсихира — жил в XI веке, представитель дома потомственных гадателей.

Адати Ёсикагэ (1210–1253).

Адати Ясумори (1231–1285) — младший брат Адати Ёсикагэ, казнён.

Анраку (? — 1207) — проповедник амидаизма.

Аривара Нарихира (825–880) — знаменитый поэт.

Асикага Ёсиудзи (1177–1242) — племянник Ходзё Ясутоки.

Аянокодзи — принц, сын государя Камэяма (1249–1305, на троне 1260–1274).

Госага (1220–1272) — государь, на троне 1242–1246.

Готоба (1180–1239) — государь, на троне 1183–1198.

Гоуда (1267–1324) — государь, на троне 1274–1287.

Гохорикава (1212–1234) — государь, на троне 1221–1232.

Гэнки (1246–1317) — Фудзивара Иней, младшая жена государя Гофукакуса (1243–1304, на троне 1246–1259), мать государя Фусими (1265–1317, на троне 1287–1298).

Дзёган (1168–1251) — монах, проповедовал спасение с помощью непрестанного повторения имени будды Амида.

Дзёнэн (1252–1331) — священнослужитель в школе Рицу.

Дзиэ (910–983) — настоятель храма Энрякудзи, главного в школе Тэндай.

Дзиэн (1155–1225) — высокопоставленный монах школы Тэндай, поэт, автор важного исторического сочинения «Гукансё» («Записки глупца»).

Дзога (917 — 1003) — высокопоставленный священник школы Тэндай.

Дзэнрин (1032–1111) — монах, известен также под именем Ёган, автор «Одзё дзюин» («Десять условий возрождения в раю»).

Дзэхо — поэт, современник Ёсида Канэёси.

Дзюнтоку (1197–1242) — государь, на троне 1210–1222.

Дога (1284–1343) — друг Ёсида Канэёси, поэт.

Догэн — монах; не путать со знаменитым монахом Догэн, основателем школы Сото.

Кадэнокодзи (1247–1320) — монашеское имя Фудзивара Цунэтада, принадлежал к дому знаменитых каллиграфов.

Камо-ноТёмэй (1153–1216) — поэт и писатель, автор знаменитых «Записок из кельи» («Ходзёки»).

Камэяма (1248–1305) — государь, на троне 1260–1272.

Канэакира (914–987) — принц, сын государя Дайго.

Кинко (1232–1304) — младшая жена государя Гофукакуса.

Ки-но Цураюки (883–946) — придворный, поэт, один из составителей знаменитой поэтической антологии «Кокинсю» («Изборник старых и новых японских песен», 905).

Кога Митимицу (1187–1248).

Кога Мицутада (1284–1331).

Кога Мототомо (1232–1297) — стал главным министром в 1289 году.

Коко (830–887) — государь, на троне 885–887.

Кудзё Таданори (1248–1322).

Кукай (774–835) — знаменитый монах, основатель школы Сингон.

Кэндзё (1295–1330) — сын Фудзивара Кинмори (1249–1317).

Мёкаку — скульптор второй половины VIII века.

Мёэ (1172–1232) — монах.

Миёси Киёюки (847–918) — видный государственный деятель.

Минамото Акимото (1000–1047) — высокопоставленный придворный, принял монашество в 1036 году.

Минамото Арифуса (1251–1319).

Минамото Арихито (1103–1147).

Минамото Ёсицунэ (1159–1189) — младший сын Минамото Ёситомо, популярнейший герой военного эпоса.

Минамото Иэнага (1170–1234) — заведующий отделом поэзии при дворе.

Минамото Канэюки — художник и каллиграф.

Минамото Масафуса (1261–1302).

Минамото Митимото (1240–1308).

Минамото Мицуюки (1163–1244) — поэт, знаток «Повести о Гэндзи».

Минамото Нориёри (1156–1193) — знаменитый воин, прославившийся во время борьбы домов Минамото и Тайра.

Минамото Сададзанэ (1241–1306).

Минамото Томомори (1249–1316).

Минамото Томоудзи (1232–1275).

Мотоёси (890–943) — принц, сын государя Ёдзэй.

Мунэтака (1243–1274) — принц, сын государя Госага.

Мэйун (1115–1183) — знаменитый священнослужитель.

Накахара Ясуцуна (1290–1339).

Ога Кагэмоти (1292–1376) — знаменитый флейтист.

Оно Тофу (896–966) — знаменитый каллиграф.

Оно Хисасукэ (1214–1285) — музыкант.

Оно-но Комати (834–900) — знаменитая поэтесса.

Оэ Масафуса (1041–1111) — известный учёный.

Рёбэн (1208–1283) — настоятель храма Цуругаока.

Рёгаку (? — 1305) — известный поэт.

Сайгё (1118–1190) — знаменитый поэт.

Сайондзи Кинихира (1264–1315) — стал левым министром в 1309, принял постриг в 1311 году.

Сайондзи Кинъакира (1281–1336).

Сайондзи Санэканэ (1249–1322).

Сайондзи Санэо (1217–1273).

Сайондзи Санэсуэ(1223–1267).

Сайондзи Санэудзи (1194–1269) — поэт, ученик Фудзивара Тэйка.

Сайондзи Санэхира (1290–1326).

Сайтё (766–822) — знаменитый проповедник буддизма, основатель школы Тэндай, центр которой располагался на горе Хиэй возле Киото.

Сасаки Масаёси (1208–1290).

Се Лиин-юнь (385–433) — китайский поэт; считается, что он вёл рассеянный образ жизни.

Сёся (928 — 1007) — известный отшельник, известен также как Сёку.

Сётоку (573–621) — принц.

Сигэаки (906–954) — сын государя Дайго.

Синкай — приёмный сын Тайра Мунэмори, принял постриг после поражения клана Тайра от Минамото в конце XII века.

Сугавара Ариканэ (1249–1321).

Сэй Сёнагон (конец IX — начало X века) — придворная дама, прославилась своими «Записками у изголовья».

Тайра Корэцугу (1283–1343).

Тайра Нобутоки (1238–1323) — управитель провинции Муцу.

Такакура (1161–1181) — государь, на троне 1169–1180.

Тамба Тадамори — потомок китайских иммигрантов.

Тоёхара Тацуаки (1291? — 1352?) — знаменитый флейтист.

Тонъа (1289–1372) — монах и поэт, близкий друг Ёсида Канэёси.

Фасянь-саньдзан — знаменитый китайский монах, переводчик сутр на китайский язык; в 399–414 годах совершил путешествие в Индию.

Фудзивара Ёринага (1120–1156).

Фудзивара Ёсифуса (804–872).

Фудзивара Иэхира (1282–1324) — канцлер с 1313 по 1315 год.

Фудзивара Канэсуэ (1284–1339) — достиг должности главного министра, известный музыкант.

Фудзивара Кинтака (1253–1305) — стал главным министром в 1302 году.

Фудзивара Кинъё (? — 1301) — чиновник и поэт.

Фудзивара Корэмити (1093–1165).

Фудзивара Кэнси (994 — 1027) — дочь Фудзивара Митинага, младшая жена государя Сандзё (на троне 1012–1016).

Фудзивара Митинага (966 — 1027) — знаменитый государственный деятель, в течение трёх десятилетий — фактический правитель страны. Его имя ассоциируется с расцветом как самого рода Фудзивара, так и аристократии в целом. После его смерти господство аристократии стало клониться к упадку.

Фудзивара Митинори (1106–1159) — учёный, знаток придворного церемониала.

Фудзивара Мицутика (1176–1221) — приближённый государя Готоба.

Фудзивара Моронобу (1274–1321).

Фудзивара Моросукэ (908–960).

Фудзивара Мотофудзи (1276–1316).

Фудзивара Санэката (? — 994) — известный поэт.

Фудзивара Санэмото (1202–1265).

Фудзивара Санэсада (1139–1191) — придворный (высшая должность — левый министр), поэт.

Фудзивара Санэясу (1269–1327) — принял постриг, находясь в должности старшего государственного советника (дайнагон); дослужился до левого министра.

Фудзивара Сари (944–998) — знаменитый каллиграф.

Фудзивара Сукэсуэ (1207–1289) — поэт и знаток придворных обычаев.

Фудзивара Такасукэ (1293–1352).

Фудзивара Такатика (1203–1279).

Фудзивара Тамэканэ (1254–1332) — потомок Фудзивара Тэйка, приверженец императоров Гоуда и Годайго в их борьбе против дома Ходзё, за что был дважды сослан; составитель императорской антологии «Гёкуёсю».

Фудзивара Тамэудзи (1222–1286).

Фудзивара Тэйка (1162–1241) — знаменитый поэт и литератор.

Фудзивара Юкинари (972 — 1027) — известный также под псевдонимом Кодзэй, знаменитый каллиграф.

Фудзивара Юкифуса (? — 1337) — приближённый государя Годайго, погиб в битве под Канасаки.

Фудзивара Юси (1207–1286).

Ханадзоно (1297–1348) — государь, на троне 1308–1318.

Хино Сукэтомо (1290–1332) — сослан на остров Садо за участие в заговоре против дома Ходзё, казнён.

Ходзё Токиёри (1127–1263) — пятый регент сёгуната Камакура.

Хонэн (1133–1212) — основатель буддийской школы Чистой(Райской)Земли.

Хорикава (1079–1107) — государь, на троне 1086–1107.

Хуэй Юань (336–416) — китайский поэт, проповедник буддизма, основатель «Братства Белого Лотоса».

Цзи Кан (223–262) — знаменитый китайский поэт.

Цинь Сян (1008–1084) — крупный китайский чиновник, считался образцом благородства.

Шунь — легендарный и высокомудрый правитель китайской древности.

Энъи — настоятель храма Миидэра, поэт.

Юань Цзе (210–263) — китайский поэт, один из «семи мудрых из бамбуковой рощи», проповедовал уход от мира.

Юй (2205–2197 до н. э.) — легендарный китайский император.

Янь Хуай (521–490 до н. э.) — ученик Конфуция.

Серия «Восточная литература»

Ёсида Канэёси

Записки на досуге

Перевод Александра Мещерякова

МОСКВА

Издательство «Наталис» 2009

Content

Ёсида Канэёси
Записки на досуге

Предисловие

Ёсида Канэёси Записки на досуге

Список имён