Сергей Че

Оливье

Много есть свидетельств о последнем ингредиенте. Но, будучи прямым потомком Федора Кольбе, архитектора и посвященного второй генерации, я давно понял, что рецептура не ограничивается перечнем продуктов. И что только неукоснительное соблюдение всех условий, закона и его духа поможет добиться цели. Знать бы еще эти условия.

— Вроде очнулся, вашбродь, — говорит Потап, приподнимая голову алхимика за окровавленные волосы.

Потап любит все эти вашбродь, кушать подано да чего изволите-с. Настоящий лакей. Только ливреи не хватает. Вместо ливреи на нем протертые джинсы в обтяжечку и длинный свитшот, подпоясанный красным кушаком. Потапу двадцать пять лет. Он из новых. С его ушей свисают белые сопли наушников, и какие-то гнусавые голоса нашептывают русский рэп.

Алхимик дергается, лупая мутными глазами. Бороденка его торчит в разные стороны клочьями, хотя совсем недавно была словно из барбершопа.

— Водицы прибавь, — лениво роняю я.

Потап берет ведро и с размаху плещет в рожу пленного. Тот фыркает. Взгляд становится осмысленным.

— Итак, господин Эмерсон. Остановились мы с вами на том, что вы не знаете, куда делась книга, и даже не знаете о ее существовании. Позвольте в очередной раз вам не поверить…

Господин Эмерсон дергается вперед, железный стул скрипит по бетону.

— Ви сумасшедший! Псих! Я не знать ни про какие книга! Я ничего не знать про ваш идиотский оливье! Я дипломат! У меня неприкосновенность! У вас будет большой проблэм с ваш власть!

— Наш власть с нами проблэм не имеет. Она не трогает нас, мы не трогаем ее.

Я достаю конверт, выкладываю на стол фотографии. Стол забрызган водой и некоторые карточки покрываются мокрыми пятнами.

— Вот, — говорю. — господин Эмерсон на выходе из архива. Вот господин Эмерсон рядом с аэропортом, несет кейс. Замечательный, кстати, кейс. Десять уровней защиты, фирма «Бломб энд Даунинг», пятимиллиметровая пуленепробиваемая броня. Тяжело, наверно, было. А вот господин Эмерсон в трактире «Красная матрешка». Говорите, ничего не знаете про наш идиотский оливье? А что это за блюдо на столе перед вами? А кто сидит напротив господина Эмерсона? О, да это сам Кристофер Лагас, шеф-повар небольшой кучки нью-йоркских ресторанов. Удивительно.

Алхимик смотрит на фотографии, глаза бегают, борода дергается, словно от кома застрявшей во рту жвачки. Американцы при стрессе всегда так. Национальный рефлекс. Наконец, он поднимает голову и смотрит на меня.

— Что ви мне показывать? Я дипломат, я перевозить посольский документ. Кейс есть обязательное условие перевоз через граница! Я налаживать бизнес с ваш страна. Мистер Лагас приехал бизнес визит и хотеть пробовать аутентик специалитет. Официант посоветовать нам это… Это залитое жирный майонез кубик овощ крошево. Если это есть ваш оливье, то вам мои соболезнования!

Я делаю еле заметный знак указательным пальцем, и Потап бьет господина Эмерсона кулаком в скулу. Тот хрюкает и замолкает. Я наклоняюсь вперед.

— Мистер Лагас командор вашего ордена и с недавних пор основной резидент на территории Российской Федерации. То, что вы общаетесь с ним, поедая наше оливье, лучше всего прочего говорит о том, что он не только шеф-повар. А вы не только дипломат.

Я двигаю к нему две оставшиеся фотографии.

— Вот это мои любимые. Господин Эмерсон в Цюрихе, выходит из дома фрау Мариус. Обратите внимание, кейс в руках господина Эмерсона такой же, что и в Шереметьево. Посольские документы говорите? А вот вы уже на следующий день в Москве. Узнаете дом? Этот обгорелый особняк? Что вы делали по адресу Неглинная, 29, в бывшем здании ресторана «Эрмитаж»? И что вы делали в Цюрихе, на Шофельгассе, 5, где проживает старушка фрау Мариус, единственный потомок первого распорядителя оного ресторана?

Алхимик смотрит на меня с ненавистью. Он явно не ожидал, что мы доберемся до Цюриха. Пора с ним заканчивать.

Потап рывком поднимает ему голову, всаживает небольшой шприц в основание шеи. У Потапа точные, экономные движения, как у робота, любо посмотреть.

Алхимик дергается, выпучив глаза. Я терпеливо дожидаюсь, когда расширятся зрачки.

— А теперь будьте внимательнее, господин Эмерсон, — говорю вкрадчиво. — Я покажу вам еще шесть фотографий. Смотрите не отвлекаясь, смотрите прямо в центр.

В отличие от предыдущих, эти снимки квадратные и закатаны в толстый пластик для сохранности. Строго говоря, это не совсем снимки. Я медленно протягиваю первую карточку, держу ее буквально перед его носом, смотрю на реакцию. Ничего. Вторую. Реакция в пределах погрешности. Третью. Ничего. Странно, я как раз на нее рассчитывал. Четвертую. Веки господина Эмерсона, алхимика и дипломата, дергаются, зрачки на мгновение уходят в сторону.

Я убираю лишние снимки в карман, смотрю на оставшийся. Удивительно. Потом коротко киваю Потапу.

Стены в нашей конспиративной квартире укрыты двойным слоем шумоизоляции, на окнах бархатные шторы, даже в вентиляции стоят звукоулавливающие мембраны. Но и этого может оказаться недостаточно. Я перестраховщик.

Глушитель негромко чавкает, господин Эмерсон валится на пол вместе со стулом. Крови совсем немного, даже от ударов было больше.

Потап деловито прячет «ругер» за пазуху, вопросительно смотрит на меня в ожидании распоряжений. Я встаю.

— Пока свободен. Только прибери тут. И язык не забудь.

Потап приседает на корточки перед трупом и достает нож.

* * *

Есть десятки рецептов, но только три из них канонические, и горе тому, кто обращает внимание на апокрифы. Первый, ветхий — с рябчиками и раковыми шейками. Второй, новый — с колбасой и горошком. И третий, который даже не рецепт, а новомодное руководство к украшательству подачи. Все эти ломтики красной рыбы, гренки и даже чипсы. Все посвященные презирают третий канон, но вкушать приходится именно его, ибо уже нет ресторанов, верных традиции. И мало поваров в наших рядах. В сущности, поваров среди нас вообще нет. Среди алхимиков, на западе, есть, но на то они и еретики.

Вечерняя пурга загнала меня в незнакомое заведение. Здесь почти пусто, столики отделены ширмами, а за окном валит снег, горят гирлянды и медленно текут красные огни автомобилей.

Я не глядя отдаю меню официантке.

— Оливье, будьте добры.

И через десять минут с отвращением смотрю на бледно-оранжевые кубики вареной моркови. Проклятое наследие голодной перестройки. Я едва успеваю занести никчемную едальню в черный список, чтобы ребята из группы контроля вплотную позанимались ее поваром. Звонит телефон.

— Кольбе. Мальчик мой.

Голос Воеводы скрипуч и как всегда напрягает.

— Ты нашел?

— Нет, наставник. Книги у него уже не было. Но у меня есть зацепка.

Молчание в трубке напрягает еще больше.

— Плохо. Очень плохо. Времени мало. До меня дошли слухи, что о книге копает еще кто-то. Скорее всего, алхимики послали сюда не только этого твоего Эмерсона. Помощь нужна?

— Один справлюсь. Здесь рядом.

Связь пропадает. Я выхожу из едальни в темноту и вьюгу. Да, рядом. Буквально через дорогу.

Бывшее помещение какого-то завода, теперь ночной клуб. У входа топчутся малолетки, без шапок, но с поднятыми до ушей воротниками. Прохожу мимо широких охранников, показав им квадратную заламинированную карточку.

Когда-то здесь была точка алхимиков. Пока мы ее не зачистили. Эмерсон, видимо, решил, что дважды снаряд в одну воронку не попадает. Распространенная ошибка.

Проталкиваюсь сквозь потную толпу разгоряченной молодежи, сквозь трясущуюся от децибелов тьму, сквозь бьющие по глазам лучи лазерных установок. Полуголые девки цепляются за руки, таращатся их слюнявые бойфренды. Последние метры преодолеваю с нескрываемым отвращением, расталкивая всех руками. Сзади по коровьи возмущаются пьяные быки. Самый надутый стероидами вяжется следом, но я захлопываю дверь перед его носом.

Здесь темно, пахнет сыростью. Проход к лестнице я нахожу ощупью, и только наверху включаю фонарик. Коридор, заколоченные окна, скрипучие доски на полу. Луч фонарика выхватывает щель в стене. Первая закладка. Пусто. Я иду дальше, прислушиваясь к музону. Мне кажется, что к нему примешивается еще что-то. Шорох, звон стекла, осторожные шаги. Я останавливаюсь, жду, вглядываясь в темноту. Бесполезно.

Вторая закладка тоже пуста. И третья.

Кейс я нахожу в четвертой. Заваленной тряпьем дыре между половицами. Обитый дорогой кожей металлический ящик фирмы «Бломб энд Даунинг». Сенсорная поверхность замка отсвечивает в глубине красными искрами.

Достаю из кармана зип-пакет, раскрываю и брезгливо, двумя пальцами, выуживаю из него отрезанный язык господина Эмерсона. Кладу на сенсор, кейс мягко щелкает, и красные огоньки сменяются зелеными. Мало кто знает, что язык человека намного индивидуальнее зрачков и пальцев. Сенсорный замок кейса улавливал не только трещины, но даже запах, который подделать невозможно.

Затаив дыхание, я медленно отвожу крышку в сторону.

* * *

Даже Воевода не знал, каким образом алхимикам удалось обойти нас на этом повороте. С самого начала, с тех пор, как сто лет назад две группы посвященных напрочь разодрались на Втором Соборе, было ясно, что мы ближе к разгадке. У нас фора. Мы живем на земле Мастера, на земле, где он похоронен. Мы используем то, что выращено и произведено здесь. Мы раскопали все доступные архивы, все воспоминания. Выудили крупицы сокровенного. От пары капель хлебного вина в соусе «провансаль» и сорта оливок до степени прожарки рябчиков, о которой упомянул в своем забытом дневнике гласный городской думы Симеон Пришибеев.

Но главное свидетельство, книгу, мы найти не смогли. Ее нашли алхимики. Кто бы мог подумать, что она уже сто лет хранится всеми забытая на чердаке фрау Мариус. И если бы не наша разведка, мы бы уже проиграли гонку.

Есть три канонических рецепта, но даже первый из них — не главный. Главный — один. Настоящий. Тот, что Мастер унес с собой в могилу. Тот, который более ста лет пытаются повторить посвященные, выгрызая друг у друга крупицы знания.

Мы не можем примириться, мы слишком разные. Засевшие на западе еретики и их местные приспешники, которые считают, что главное это дословное следование рецепту, точность в ингредиентах и выявление французских корней в нашем салате. И мы, верящие в посконность и изначальную русскость творения Мастера. В то, что главное даже не рецепт, а следование по пути славянской духовности. Не просто же так весь мир называет наш салат «русским». Алхимики не в состоянии понять, что буква рецепта — это лишь поверхность. За ней кроется настоящая глубина, настоящие законы мироздания. На то они и алхимики.

Я дрожащими руками достаю книгу из кейса. Она в тяжелом сафьяновом переплете. Щелкаю застежкой и раскрываю. Листаю плотную вощеную бумагу. Потом достаю телефон и набираю номер.

— Она у меня, наставник, — шепчу я, оглядываясь.

— И?

— Здесь нет рецептов. И дневников Мастера. Как мы и опасались.

Воевода недовольно сопит. Он все равно надеялся на лучшее.

— Что там?

— Это фотоальбом. Черно-белые фотографии. Датированы восьмидесятыми годами девятнадцатого века. В основном, интерьеры ресторана «Эрмитаж». Залы. Посетители. Персонал. Много групповых снимков.

Я вдруг холодею, когда до меня доходит мысль, что я могу здесь увидеть Его. Мастера. Наверняка среди толпы половых, швейцаров, купцов, дворян и извозчиков нашлось место и для Хозяина. Я со страхом вглядываюсь в бледные коричневые снимки, в неулыбающиеся застывшие лица давно умерших людей. Подписей нет.

— Все равно, — говорит Воевода. — Там наверняка есть зацепки. Не просто же так из-за нее весь этот сыр-бор.

Я останавливаюсь на большом, в разворот, снимке. Один из залов ресторана, высокий потолок, скатерти на столах, пальмы. Людей нет. Я видел эти залы и на фотографиях, и вживую (то, что от них осталось) сотни раз. Но здесь снимок четкий, видны даже мелкие детали на орнаменте. Приглядываюсь.

— Постойте, — говорю, переведя дыхание. — Я кажется кое-что нашел.

Грохот распахнувшейся сзади двери. Беснующийся свет нескольких фонарей. Тени молча бросаются ко мне, но я успеваю откатиться в сторону, прижав к груди книгу. Пуля впивается в дверной косяк. Хорошо, что комната проходная. Я уже за стеной, затаился, слушаю как осторожно передвигаются в комнате враги. Один топчет мусор справа от двери. Другой слева. Третий явно стоит. Главный. В темноте напротив угадывается анфилада таких же помещений. Если побегу, меня увидят.

— Господин Кольбе, — слышится вкрадчивый знакомый голос. Судков, один из местных прихлебателей. Все-таки Эмерсон успел сообщить в штаб перед тем, как мы его взяли. — Господин Кольбе, уважаемый славянофил. Может вернетесь, и мы поговорим как интеллигентные люди?

Молчу.

— Отдай книжечку, мальчик, — шипит он, подражая какому-то голливудскому маньяку. Бойцы сдавленно перхают. — Кстати, господин Кольбе, всегда интересовало. Почему вы славянофил? У вас же то ли немецкие, то ли французские корни. Древняя хорошая фамилия. Вы должны быть с нами.

— Я же не спрашиваю почему вы алхимик, — отвечаю. — Согласитесь, алхимик Судков звучит гораздо смешнее славянофила Кольбе.

— Не соглашусь. Алхимик понятие вненациональное.

— А мировоззрение не всегда зависит от фамилии.

Я вижу, как падающая на доски черная тень сдвигается с места. Они не знают, что у меня нет оружия. Чертов глупец, побоялся шмона на входе. Которого не было. Рыскаю взглядом по узкому темному помещению. Шкаф, стол, заколоченное окно, еле видная решетка вентиляции. Нет, слишком маленькая.

Тень двигается ближе.

— И все равно, — говорит Судков. — Есть в этой вашей посконщине что-то изначально ущербное. Этот ваш особый путь, духовность, вот это вот все.

— Не более чем в вашей привычке без ума скопировать западный рецепт и в который раз оказаться мордой в салате.

Так. Стоп. Окно. Заколоченное. Фанерой.

Тень резко машет рукой, в дверном проеме вырастает один из бойцов. Удар по руке с пистолетом, в горло под челюсть, это позволяет выиграть время. В два прыжка преодолеваю расстояние, краем глаза замечая, как вваливаются внутрь второй боец и бледная пухлая морда прихлебателя. Выбиваю плечом фанеру. Меня встречает холод, ночь и пурга.

Второй этаж. Падать недалеко, но больно.

Пули взрывают белые фонтанчики совсем рядом, но я уже у стены, уже за углом, там, где стоит машина. Хоть ее поставить грамотно догадался.

* * *

Рассказывают, что первым опробовал Настоящий рецепт купец третьей гильдии Семен Нефедов. Было это зимой, аккурат под Новый 1862 год, и Мастер еще не освоился. Еще искал собственный вкус, еще подбирал свою тайную рецептуру. Но уже через год купец третьей гильдии стал купцом второй. А потом и первой. Все, кто пробовал в залах «Эрмитажа» Настоящий рецепт в скором времени добивались успеха в той или иной деятельности. Слухи поползли по городу, толпы денежных обывателей осаждали залы ресторана, принося баснословные прибыли владельцам. Впрочем, скоро стало ясно, что рецепт работает не всегда. То ли из-за того, что Мастер продолжал экспериментировать. То ли из-за изменившихся условий. Ресторан рос, обрастая пристройками. Уже не было той воды, что бралась из колодца на Цветочном (мы потом докопались до источника, разворотив попутно десяток метров канализации). Уже не было тех поставщиков, охотников за рябчиками и подмосковных собирателей раков. А может, говорили, все дело в том, что Настоящий рецепт мог сработать только раз в году, в течение считанных часов перед наступлением Нового года.

Мастер покинул мир, унеся с собой тайну. История превратилась в легенду, легенда стала сказкой, сказку позабыли, и лишь традиция ставить на новогодний стол тазик с оливье напоминала теперь о том, во что верили когда-то предки. Никто кроме Википедии уже не помнит, что Оливье — это фамилия Мастера.

Мы — помним.

Я смотрю вперед, сквозь белые хлопья и скрипящие по стеклу дворники. Смотрю на Дом Обетованный. Наш Храм. Наше Место Силы. Грязное, обгорелое здание бывшего ресторана «Эрмитаж» на Неглинной, 29.

Вот уже четыре года, как оно пустует, и только редкие рабочие нехотя ползают по его сгоревшим перекрытиям. Пожар сжег залы ресторана, лестницы, вестибюль, зимний сад, обрушил лепнину и балки. Мало что осталось от нашего Храма.

О, как воевали за него наши предки из второй и третьей генерации. До последней капли крови в гражданскую. Пока наконец не подписали пакт, что ни один посвященный, ни из одной фракции не должен им владеть во избежание тотального уничтожения. С тех пор сквозь него прошли массы случайных людей. Какие-то крестьяне, издательства, театры и кинотеатры. Я смотрю на глухое, пострадавшее, почти мертвое здание, и на глазах у меня наворачиваются слезы.

— Вашбродь, — подает голос Потап, — кувалду-тоть брать?

— Конечно, любезный. Конечно брать.

Мы выходим, склоняясь под воющим ветром. Пробираемся дальше по улице, вдоль стены, туда где совсем темно и есть проход в заборе. Потап идет размашистым шагом, на плече у него огромная кувалда. Если бы не джинсики и меховая хипстерская курточка, он бы смахивал на рабочего без колхозницы.

Мы пробираемся внутрь через проломанную боковую дверь.

Здесь темно, холодно и сыро. Вспыхнувшие фонари разгоняют по углам мрак вместе с пылью и сажей. Все вокруг завалено мусором, какими-то слежавшимися мешками и обрезками труб. Идем дальше, осторожно, выключая фонари там, где света с улицы достаточно. Минуем вестибюль и разгромленное фойе, плутаем по коридорам. Я помню это здание как свои пальцы и могу ходить по нему с закрытыми глазами. Мы все можем.

Поднимаемся на второй этаж и снова спускаемся. Идем в обход, ибо только так можно спокойно достичь цели.

В зал мы выходим со стороны сцены. Гулкая тишина обволакивает нас со всех сторон. Лучи выхватывают ряды изуродованных кресел, обвалившуюся стену, разрушенные коммуникации.

Я достаю из-за пазухи ксерокопию фотографии, некоторое время рассматриваю, сравнивая и уточняя для себя, что где стояло тогда и что стоит на этом месте теперь. Подхожу к стене.

— Здесь.

Потап смотрит недоверчиво, но все-таки поднимает кувалду.

Грохот разносится по залу, коридорам, по всему зданию. Пол дрожит, падают куски старой штукатурки. Если враги рядом, думаю я, то теперь они точно знают где мы. Я оглядываюсь, но не вижу ничего кроме застывшей разрухи и поднятой пыли.

Снова удар. И еще. Кажется, что дрожат уже не только стены, но и весь мир. И еще удар. Кувалда проваливается внутрь, в темноту. Потап с трудом вытаскивает кувалду наружу.

— Дыра, вашбродь!

Я подскакиваю ближе.

— Именно! Видишь, на старой фотографии. Изначально, при Мастере, тут была дверь. А потом ее не стало. Куда она вела? По ту сторону стены сейчас гримерные. И двери там никакой нет! Стало быть, что?

Потап шмыгает.

— Стало быть, вашбродь, тово-этово…

— Стало быть, ее заделали сразу после смерти Мастера. Но зачем?

Мы наклоняемся к провалу и вглядываемся в кромешный мрак. Затем Потап вышибает ногой последний кусок стены и включает фонарь.

За провалом мы видим круто уходящие вниз ступени.

Узкая, спрятанная в стене лестница, винтом уходит все дальше и дальше, вглубь земли. Щербатые, грубого камня стены находятся так близко, что идти приходится то и дело касаясь их плечами. Я иду первым, Потап следом. Ступени иногда оказываются полуразрушенными, и тогда приходится прыгать вниз, рискуя сломать конечности.

— Глубоко, — сообщает сзади Потап и его голос тонет в воздухе, как в вате. Пахнет затхлостью и гарью, словно камни впитали в себя вонь нескольких пожаров.

Лестница постепенно выравнивается, становится пологой, а потом и вовсе превращается в коридор с краснокирпичными сводами.

— Это московские подземелья, — говорю я, чтобы разогнать гнетущую тишину. Потап пыхтит и шаркает кувалдой по стенам.

Иногда по пути встречаются низкие каморки, заваленные давно сгнившим мусором, какие-то маленькие помещения за ржавыми дверями, сорванные решетки, дыры в стенах, за которыми нет ничего, кроме холодной мглы. Я иду дальше и наконец понимаю, почему мне не по себе.

Здесь нет следов современности.

В любом московском подземелье всегда по углам разбросаны пластиковые бутылки, пакеты, сломанная техника, следы жизнедеятельности бомжей и диггеров, на стенах — опознавательные знаки, граффити и сообщения о том, что здесь недавно был Вася.

В этом подземелье нет ничего подобного. Я сворачиваю в одну из каморок, шевелю ногой кучу гнилого тряпья. Фонарь выхватывает из темноты серое сукно, почти скрытое черной плесенью. Какие-то бурые мелкие детали одежды, то ли воротники, то ли погоны. Нечто скомканное, сплюснутое в круглый пухлый блин. Только приглядевшись я понимаю, что это изуродованный мужской цилиндр. Возвращаюсь в коридор.

— Вашбродь, — встречает меня встревоженный голос Потапа. — Там еще один ресторан!

— Что ты несешь, Потап, — цежу я сквозь зубы, чувствуя, как сползает по спине холодный пот. — Откуда здесь ресторан?

Коридор заканчивается. Мы стоим в низкой, широкой зале. Сводчатые потолки нависают над головой, они покрыты мхом и плесенью. Толстенные кирпичные столбы почернели, и торчат из них шипы с давно погасшими газовыми рожками. Скачущие лучи наших фонарей выхватывают из тьмы проваленные дощатые столы, лавки. Мне кажется, что кое-где на столах я вижу остатки еды, кувшины, тарелки, но приглядываюсь и понимаю, что это лишь кучи гнили. Свет фонарей уходит далеко вглубь залы и там рассеивается, среди бесконечных рядов трактирной утвари.

Чтобы унять дрожь, я ориентирую наш подземный путь по сторонам света, и тихо говорю:

— Вот они, знаменитые подвалы разгульного «Крыма».

— Чего й это, — непонимающе лупает глазами Потап.

Мы бредем вдоль столов и лавок, и тени ползут вслед за нами, будто призраки навсегда оставшихся здесь мертвецов. Кое-где я замечаю белеющие под столами кости и отвожу взгляд.

— Тут гудел не умолкая разбойный люд, — говорю, разгоняя тишину. — Тут гуляли с ночи до утра знаменитые барышники, шулера и аферисты со всей округи. А фартовые деляги набегали после особо удачных сухих и мокрых дел. Грязь и кровь пропитали эти стены больше столетия назад. С тех пор здесь никто никогда не был.

Я оборачиваюсь, подсвечивая пройденную часть залы.

— Это место называли адом.

Мы проходим мимо огромной железной плиты с остатками кострища, мимо длинной стойки, за которой виднеются покрытые паутиной древние бутылки.

— Слышьте, вашбродь, — шепчет Потап. — Вода льется.

Я замираю, прислушиваясь. Вода журчит тихо, на пределах слышимости. Недалеко, где-то в стороне.

Мы гасим фонари. Слабый свет падает из узкого проема. Протискиваемся внутрь, между шкафами и опрокинутыми лавками, и оказываемся в высокой пещере. Здесь нет кирпичных сводов, только бугры дикого камня и нависающие над головой обломки некогда сбитых сталактитов. Вода стекает по стене и исчезает в глубокой расщелине, над которой стоит льдистое дрожащее марево. Свет исходит откуда-то спереди, будто там, за пеленой, скрыто маленькое окно.

Переходим расселину по узкой осыпающейся тропке, идущей вдоль стены. Марево постепенно истончается, проступают тени, они набирают силу, и мы видим освещенную лучиной каморку. Громоздкий стол на потрескавшихся фигурных ножках. И седобородого лысого старика за столом.

Старик поднимает голову, его светлые до белизны глаза прожигают меня дискотечным лазером, и я отшатываюсь.

Я узнаю эту лобастую голову, тонкий горбатый нос. Совсем недавно я видел это лицо среди других на древних фотографиях, только не знал, что это — он.

— Мастер, — сдавленно шепчу я и опускаюсь на колени.

* * *

Люсьен Оливье, Мастер, Хозяин и шеф-повар древнего ресторана «Эрмитаж» смотрит не мигая, и мне кажется, что это восковая статуя.

— Зачем вы здесь? — наконец, доносится безжизненный словно песок голос.

Я долго не могу собраться с мыслями, все кружится и сверкает, точно новогодние конфетти.

— Нам нужен рецепт, Мастер, — наконец говорю я. — Твой рецепт. Настоящий. Мы так долго бились за него друг с другом.

Мастер хмурится, пытается встать, но не может. Мотает головой. Блики от лучины бегают по матово-желтому огромному лбу.

— Вам не нужен рецепт. Он не поможет.

Я оторопело смотрю на него. Я не могу понять.

— Мы же убиваем друг друга, Мастер. Все эти сто с лишним лет.

— Вы убиваете себя не из-за рецепта, — скрипит старик. — Вы убиваете, потому что не можете не убивать. Не будет рецепта, вы найдете себе другую цель. А потом еще какую-нибудь, — его глаза гневно сверкают из-под кустистых бровей. — Мой салат — это мир. И как любой мир он не статичен. Он изменяется. Какой у вас оливье, такой и мир вокруг. Такова и Россия. Если в оливье рябчики и шейки, то и мир вокруг радостный, богатый. По крайней мере у некоторых. Если — колбаса, да у всех одинаковая, то и живете вы все одинаково, не хорошо, и не плохо. Ровно. По-докторски и микояновски. А если у вас в оливье вдруг появляется вареная морковь, то кормить вас будут вареным картоном. Начнется гадость и перестройка. Надо же было такое придумать… Именно вареная морковь всю вашу страну разрушила. А теперь что? Ломтики запрещенной норвежской семги? Чипсы? Укропчик?

Оливье в сердцах махнул рукой.

— Пойдите прочь с моих глаз, недоумки.

Он берет серебряную ложку, и только сейчас я замечаю, что на столе перед стариком лежит тарелка. С салатом. Люсьен Оливье зачерпывает горстку разноцветной мешанины (угадываются темные полоски рябчика, красноватые рачьи шейки, кубики картофеля, огурцы, каперсы и еще что-то, неуловимо знакомое) и отправляет в рот. Салат на тарелке тут же вспухает, заполняя причиненную ложкой брешь. Теперь его снова столько же.

Я продолжаю стоять на коленях, не зная, что дальше делать.

Старик поднимает глаза.

— Ладно. Скажу я тебе один из моих секретов. Надо…

Негромкий хлопок разрывает воздух над моим ухом. В широком лбу старика появляется темная дыра. Она расширяется, осыпаясь внутрь и наружу струйками серого песка. Люсьен Оливье валится на пол и рассыпается в прах.

Я вижу стоящего позади Потапа. Он направляет «ругер» в мою сторону.

— Такая жизнь, барин, — говорит он и наступает тьма.

* * *

Потап заходит в ближайшую забегаловку. Это разливочная, где стоят и пьют местные обрыганы.

Подходит к стойке, смотрит на дебелую продавщицу, у которой на низком лбу написана фраза «Чего приперся?». Звонит телефон.

— Как? — деловито спрашивает трубка.

— С ними покончено, товарищ комиссар. Теперь им точно рецепт не достать. Ни тем, ни другим.

— Молодец, боец! Хвалю. Но все-таки непонятно, как тебе удалось втереться к ним в доверие?

Потап хмыкает.

— На лесть падки, товарищ комиссар. Любят, когда их высокоблагородием величают.

Комиссар хмыкает.

— Идиоты. Ладно. Отдыхай. И помни наши девизы.

— Красное всегда над белым, — бодро говорит Потап. — Должен остаться только один!

— Именно. Так держать.

Связь отрубается. Потап смотрит на продавщицу.

— Селедку под шубой, будьте добры. Новый год все-таки.

Content

Сергей Че
Оливье