Конзалик Хайнц

От судьбы не уйдёшь

Хайнц Гюнтер Конзалик

От судьбы не уйдёшь

По указу Екатерины II от 4 (15) декабря 1762 года началось переселение немецких крестьян в Россию на свободные земли Поволжья, а позднее и Степного края. По-разному складывались их судьбы.

Через 200 лет их потомки, которых стали называть «российскими немцами», получили возможность вернуться в Германию.

В книге описана судьба молодого человека, Вильгельма Тюрнагеля, российского немца, родители которого, уже подавшие документы на переселение, погибли за несколько дней до отъезда из России. После переезда в Германию Вильгельм оказался в городе Гельзенкирхен, расположенном в земле Северный Рейн-Вестфалия.

К Вильгельму, который ещё плохо говорил на немецком, немцы относились пренебрежительно, как к иностранцу, но он устроился на работу, учил язык и хотел стать инженером. До отъезда из России он являлся кандидатом в молодёжную национальную сборную по футболу. Когда об этом стало известно, и он показал своё мастерство в играх за команду фирмы, в которой работал, им заинтересовались серьёзные немецкие клубы.

В Гельзенкирхене юноша познакомился и полюбил Марианну, но отец девушки, трактирщик и фанат известного в Германии футбольного клуба «Шальке 04», возражал против продолжения знакомства, так как счёл юношу неподходящей парой для своей дочери…

***

— Почти миллион, — потрясённо вымолвил Теодор Бергер и, вздохнув, положил газету на круглый стол. — Это невозможно себе представить!

Сигара уже погасла, пить водку «Доппелькорн», бутылка которой стояла на столе, ему не хотелось. Вопросительным взглядом он обвёл комнату.

День заканчивался. Блеклые сумерки сообщали о наступлении вечера. В гостиной царил тусклый свет, поэтому хозяин поднялся и включил напольную лампу. Задвинув занавески на обоих окнах, он снова сел, но газету в руки не взял.

У окна сидела и вязала, сосредоточившись на неустанной игре пальцев Сабина Бергер, невысокая полноватая женщина с огромным узлом седоватых волос на затылке. Марианна Бергер, симпатичная темноглазая и непоседливая двадцатилетняя дочь, сидела на краешке софы, стоявшей напротив второго окна, и читала роман о нелёгкой любви между молодым бароном и девушкой из народа. Любовные романы разного рода Марианна читала весьма охотно, расширяя свои теоретические познания в области, на практике ей неизвестной. В свои двадцать лет Марианна всё ещё оставалась девственницей. Можно со спокойной совестью сказать, что второй такой Марианны теперь нигде не найти.

Что касается намерения Марианны лишиться девственности, то оно уже частенько давало о себе знать. Ей просто не хватало решимости, как она считала, «сделать это правильно». К этому добавлялось ещё и то, что она очень любила своих родителей, слушалась их, а те, в свою очередь, взяли на себя заботу как можно дольше оберегать дочь от любовной практики. Отец зорко следил за этим, а дочь не возражала. Однако с этим она смирилась только до какого-то определённого момента в её жизни, находящегося где-то в будущем.

Теодор Бергер владел трактиром «Подсолнух», вернее небольшой гостиницей с трактиром. Так как трактир находился в северной части Гельзенкирхена, и в течение года солнечный луч редко забредал на цветы, стоявшие на окне, то его название указывало на огромный оптимизм Теодора, и на его представление о течении событий в жизни.

Трактирщики имеют обыкновение быть толстыми. Когда трактирщик тощий, то своим видом отпугивает клиентов. Но когда тебе навстречу двигается полное тело хозяина трактира, то тебя при этом наполняет приятное ожидание, так как лучшая реклама трактира — это живот его владельца.

С этой точки зрения Теодор Бергер был прирождённым трактирщиком.Когда он стоял за стойкой перед блестящим разливным краном и двигал взад-вперёд кружки с пивом или когда субботними вечерами в качестве главы собрания завсегдатаев «У крепыша Теодора» раскладывал «скат» (распространённую в Германии карточную игру, отвечающую олимпийским требованиям) или «двойную голову», то чувствовал себя в своей стихии.

В юности Теодор был строен и по мере сил защищал ворота футбольного клуба «Триммштадт 09» — одного из многочисленных маленьких спортивных обществ, готовивших пополнение для больших клубов. Если верить его рассказам о том времени, то только ранняя смерть отца помешала ему сделать блестящую карьеру вратаря, поскольку он вынужден был взять на себя заботы о доме и трактире, вместо того чтобы стать опорой известного футбольного клуба «Шальке 04».

Почему профессия владельца трактира не могла ужиться с профессией первоклассного футболиста, у него никто не спрашивал.

Что собой представляет футбольный клуб «Шальке 04», в Германии знает каждый мужчина. Этот клуб, несмотря на все поражения и громкие скандалы, является одним из прославленных. ФК «Шальке 04», можно сказать, является визитной карточкой города Гельзенкирхен, а Гельзенкирхен — это ФК «Шальке 04». Непосредственную взаимосвязь этих слов можно понять лишь у стойки бара в Гельзенкирхене.

Теодор Бергер родился в Гельзенкирхене, к тому же был трактирщиком, и поэтому едва ли можно описать словами его отношение к указанному футбольному клубу.

В гостиной воцарилась глубокая тишина. Трактир сегодня был закрыт. Лишь вязальные спицы позвякивали в руках супруги. Зашелестела бумага — Теодор снова взял газету.

— Почти миллион, — снова повторил он. — Это же уму непостижимо!

Никакого ответа. Сабина работала спицами и думала о завтрашнем меню в трактире, за которое отвечала. Марианна с увлечением читала, как юный барон разъяснял родителям, что откажется от денег, имущества и титула, если они будут против его связи с дочерью лесника.

— Вы не слышали? — спросил Теодор немного громче. Обе дамы посмотрели на него.

— Что? — спросила Сабина.

— Это уму непостижимо, — повторил Теодор.

— Что уму непостижимо? — переспросила Марианна.

Голос Теодора стал ещё громче.

— Лотерейный выигрыш в один миллион.

Мать и дочь посмотрели друг на друга.

Теодор кивнул и ткнул пальцем в газету.

— Здесь так и написано.

Сабина не хотела спорить, поэтому кивнула, посмотрела на спицы, и они снова пришли в движение. Марианна тоже вернулась к чтению. Сообщение не вызвало у дам никакого интереса. Несмотря на это Теодор продолжил.

— Счастливчиком стал шахтёр из Саарбрюкена. Фамилия не указана. Газетчики делают так специально, чтобы избавить выигравшего от назойливых просителей.

Теодор замолчал, уткнулся в газету и стал читать дальше. Написанное вывело его из равновесия.

— Невероятно! — воскликнул он. — Этот лотерейный билет чуть не пропал!

К его удивлению, в ответ послышалась лишь ирония.

— О, нет, — усмехнулась жена.

— Надо же, — в тон ей произнесла дочь.

— Хорошо, — сказал на это Теодор. — Я прочитаю вслух, чтобы вы поняли, в чём дело. Слушайте…

Так Марианна и Сабина узнали, как удача чуть не отвернулась от шахтёра. Его жена могла стать виновницей немыслимой катастрофы, ибо, находясь в постоянных заботах, по небрежности чуть не забыла отнести на приёмный пункт заполненный мужем лотерейный билет, но семилетний сын, болельщик футбольного клуба Саарбрюкена, напомнил ей об этом в последний момент. На вопрос репортёра, стал бы счастливчик ругать жену, если бы положение не спас сын, шахтёр ответил: «Нет, ведь для меня важнее всего уважительные отношения с женой». И добавил, что купил сыну новый велосипед, сам же отказался от положенного в данном случае кругосветного путешествия и продолжил заниматься своей работой. При этом порекомендовал поступать так же всем будущим победителям в лотерею.

Теодор Бергер отложил газету, потёр лоб и сказал:

— Я этому не верю.

— Чему? — спросила Сабина.

— Что он не убил бы супругу, если бы из-за неё не получил миллион.

— Что!? — воскликнула Сабина. Это прозвучало очень резко.

— Папа, — произнесла дочь, — ты же так не думаешь.

— Нет, именно так он и думает, — раздражённо признесла Сабина. Она хотела этим сказать, что её супруг не такой добродушный, как кажется.

Теодор не обратил внимание на жену. Он находился под впечатлением от миллиона.

— Можно себе представить, — сказал он, глядя перед собой. — Кто-то сидит перед телевизором… сообщают выигравшие номера… он думает, что угадал все шесть, подпрыгивает от радости, обнимает жену… и узнаёт, что она не отнесла лотерейный билет…

Теодор замолчал, поднял глаза, посмотрел на жену и дочь, покачал головой и закончил:

— В такой момент никто не сможет себя сдержать.

— Ну, теперь ты видишь, — сказала Сабина Марианне с сарказмом, — в какой опасности я постоянно нахожусь?

— Да нет же, мама!

— Почему нет? Я ведь тоже каждую неделю бегаю на пункт приёма лотерейных билетов. — Сабина подняла глаза к небу. — До сих пор Бог уберёг меня от того, чтобы я хоть раз забыла.

— Папа никогда не поднял бы на тебя руку, — произнесла Марианна с убеждённостью, которой, как показалось, ей стало не хватать. Она повернулась к отцу и настойчиво спросила. — Или нет?

Теодор полагал, что сможет выкрутиться из создавшегося положения.

— Не будем говорить об этом раньше времени.

— Почему?

— Во-первых, такой случай, чтобы угадать все шесть номеров, должен сначала наступить. — Теодор развёл руками и глубоко вздохнул. — Но, когда это случится…

— Предположим, что тебе выпало такое счастье, — настаивала на своём Марианна. — Что тогда? — Ей казалось, что она заглянула в неизвестные до сих пор глубины души отца, о которых раньше не догадывалась.

Теодор примирительно махнул рукой.

— Да ну вас!

Казалось, он попал в безвыходное положение и не может ничего придумать.

— Папа! — строго произнесла Марианна.

Он удручённо посмотрел на неё.

— Что ещё?

— Мы ждём от тебя ясного ответа. Разве мама не имеет на это право?

Оказавшись прижатым к стене, человек чаще всего начинает отшучиваться.

— Это же смешно, — сказал Теодор и в подтверждение этих слов издал звуки, изображающие смех. Он надеялся, что жена с дочерью последует его примеру и тоже засмеются. Однако улыбка застыла на его лице, когда он почувствовал на себе их укоризненные взгляды,.

— Чего вы хотите? — спросил он. Никакого ответа.

— Прекратите, наконец, — перешёл он в наступление. — Или я подумаю, что с вами не всё в порядке. — Опять никакого ответа. Наступления не получилось.

— Бина, — обратился он к своей дражайшей половине, — ты же знаешь, как ты мне нужна. Трактирщик без хозяйки на кухне — это же немыслимо. Что бы я делал без тебя? Я же не враг самому себе. Тебе это ясно?

— В такой ситуации мужчина об этом не думает, — с горечью сказала Сабина.

— В какой ситуации?

— Когда он только что потерял миллион.

Теодор в это время подумал о том, что не смог бы позволить себе нанять кухарку, и хотел уже это сказать, но вовремя остановился и произнёс:

— Выиграю я миллион или нет… — прервался он, — допустим, я выиграл. Ты знаешь, что бы я с ним сначала сделал?

В трудные моменты Теодор Бергер становился изворотливым. Это было его положительным качеством, приносившем успех и в супружеской жизни.

— Ты бы сломал нашу старую развалюху и построил бы новый отель, — ответила Сабина. И раздражённо добавила: — При этом мне пришлось бы ещё больше работать.

— Нет, я бы поступил не так.

— Нет? Ты же всегда так говорил?

— Я сделал бы это потом.

— А сначала?

— Купил бы тебе самое красивое меховое пальто, какое только есть в Эссене или Дюссельдорфе. Клянусь тебе!

Казалось, случилось чудо. Глаза Сабины засияли от счастья.

— Тео! — воскликнула она. Её голос дрогнул.

— А я? Что мне?

— Ты получишь второе по красоте, — ответил Теодор дочери.

В семье Бергеров опять воцарился мир. Ситуация, ставшая испытанием на крепость нервов, закончилась.

Теодор зажёг уже погасшую сигару и после серии поднявшихся к потолку больших клубов дыма ощутил желание выпить, для души, ещё немного водки. После этого последовала приятная, но негромкая отрыжка, поэтому Сабина и Марианна промолчали, а Теодор снова взял газету. Не ожидая ничего особенного, он продолжил чтение с того места, где остановился.

Воцарилась тишина. Марианна опять углубилась в мир благородства, не пострадавшем от произошедшего конфликта; Сабина вязала и при этом думала о норке и каракуле.

Ударом кулака по столу Теодор неожиданно прервал тишину. Сабина и Марианна вздрогнули. Не отрываясь от газеты, Теодор воскликнул:

— Тут ещё сказано про одного!

— Про кого? — спросила Сабина, к которой дар речи вернулся быстрее, чем к дочери.

— Про одного полицейского из Баварии.

— Он тоже выиграл?

— Да, выиграл.

Теодор произнёс это неохотно, так как имел для этого основание. Этот неизвестный баварский служитель правопорядка ему не понравился. Правда, Теодор, в общем-то, ничего не имел против чиновников: они приходили в трактир, пили пиво, ели свиные ножки и за всё расплачивались. Но выигравший в лотерею полицейский пришёлся ему не по вкусу, поскольку и так получал достаточное государственное содержание, а тут ещё и выигрыш. К полицейским Теодор питал профессиональную антипатию, так как те часто приходили в трактир проконтролировать время закрытия.

— Это неправильно, Бина, — произнес он обиженным на судьбу голосом.

То, что жена какого-то полицейского будет ходить в норке, вызвало у Сабины неприятное чувство, поэтому она согласилась:

— Несомненно.

— Вот именно, — продолжил Теодор ругаться. — А ведь у нас много безработных и многодетных.

— Быть может, у него пятеро детей, — произнесла Марианна, склонная принимать во внимание все возможные варианты.

Теодор оставался непреклонен.

— У этого — нет! — сказал он пренебрежительно.

— Ты не можешь этого знать, папа.

— А я знаю!

— Откуда?

Теодор раздражённо осмелился на следующее утверждение:

— Потому что полицейский не в состоянии этого сделать.

Марианна и Сабина рассмеялись. Теодору это не понравилось.

— Не смейтесь, — остановил он их. — Все они ломаного гроша не стоят. Вся их компания.

— Но без полицейских не обойтись, папа, ты ведь знаешь.

— Я мог бы от них отказаться!

Находясь в спокойном расположении духа Теодор никогда бы так не сказал. Но в этот момент от него нельзя было ожидать ничего другого. Информация о лотерейном выигрыше не оставила его равнодушным.

— Полицейские для меня, — пояснил он, — как красная тряпка для быка, и всё. Больше я ничего вам не скажу.

— Есть же и хорошие полицейские, папа.

(Здесь хорошо было бы разъяснить, что такое «хороший» или «плохой» полицейский. Это широкое поле для дискуссии, зависящее от точки зрения говорящего. Мошенник говорит о полицейском, что тот «плохой», но это мнение не совпадает с мнением добропорядочного гражданина — и наоборот).

— Что ты имеешь в виду? — спросил Теодор.

— В прошлую пятницу ты сам это видел.

— Ты имеешь в виду тех двоих молодых?

— Да.

Марианна напомнила о унтер-офицере и его коллеге, которые зашли в трактир значительно позже «полицейского часа» и закрыли на это глаза.

— Ты, вероятно, хочешь сказать, что они не заметили нарушение порядка? — спросил Теодор.

— Разве не так?

— Выдать тебе тайну, почему они это сделали?

— Почему?

— Потому что загляделись на твои ягодицы!

Это заявление вызвало возражение Сабины, и она воскликнула, заступаясь за дочку:

— Прекрати, Тео!

Теодор высказал свою убеждённость в том, что ягодицы Марианны оказывают положительное воздействие на полицейских.

— Может, вы считаете, что мои? — спросил он.

В ходе дальнейшей дискуссии Теодор в качестве аргумента указал на слабость к ягодицам дочки со стороны молодого полицейского, который один раз не выписал грозное предписание о нарушении времени закрытия. Впрочем, как заметил Теодор, это можно сказать не только о молодых полицейских, но и о пожилых. Доказательством этому служит совершенно очевидный случай, когда в прошлом месяце, в один из субботних вечеров, какой-то старый дуралей в мундире устроил в трактире настоящий террор и вдруг пошёл на уступки, когда в зале появилась Марианна.

Марианна захотела объясниться.

— Я только стояла рядом, — сообщила она.

— Этого оказалось достаточно, — пояснил отец.

Опять вмешалась Сабина.

— Звучит как упрёк, — сказала она и, повернувшись к дочке, добавила, — в будущем держись подальше, Марианна. Ты слышишь, как отец смотрит на это. Вместо того, чтобы поблагодарить, заставляет тебя выслушивать такое.

— Ты права, мама, — обиженно кивнула Марианна и наказала отца тем, что демонстративно не стала на него смотреть.

Теодор воспринял это, как акт строптивости и решил покончить с этим:

— Но был и другой случай.

Так как в его голосе прозвучал намёк, Сабина спросила:

— Какой? Что ты хочешь этим сказать?

Теодор кивнул в сторону Марианны.

— Спроси её сама, с кем она с недавних пор постоянно сидит за столом. Из кухни тебе не видно.

Марианне следовало бы как-то отреагировать, но она этого не сделала. Как бы в рассеянности она взяла книгу и продолжила чтение.

Поэтому Сабина снова обратилась к Теодору:

— Я спрашиваю тебя: с кем?

Он пожал плечами.

— Я его не знаю. Он мне не представился. Зашёл в трактир пару недель назад и говорит очень мало. Высокий блондин.

Теперь надо было получить разъяснения у Марианны.

— Марианна! — обратилась Сабина к дочери.

Марианна посмотрела на неё.

— Что?

— Ты не слышала, что сказал отец?

— Нет, — солгала Марианна.

— Кто это, с кем ты в последнее время якобы очень часто сидишь?

— Я?

— Да.

— Понятия не имею. Я не знаю, кого он имеет в виду.

Марианна стала медленно краснеть. Это был тревожный знак. Дело должно быть немедленно расследовано, решили родители.

— Это высокий блондин, — сказала Сабина. — Он не очень разговорчивый.

— И он делает всего один заказ, — сделал Теодор ещё одно важное замечание, которое не очень хорошо характеризовало юношу.

Ответ Марианны всё ещё был уклончивым. Она сказала:

— Я часто сижу с кем-либо за столом.

— Но не часами! — уточнил Теодор.

Так как Марианна лишь пожала плечами, то сказал ей прямо:

— Ты знаешь, кого я имею в виду!

Она, наконец, сдалась и со вздохом сказала:

— Хорошо. Это Вильгельм Тюрнагель.

Теодор рассмеялся и переспросил:

— Вильгельм… как?

— Тюрнагель.

— Смешная фамилия, — усмехнулся он.

Марианна посмотрела на него глазами, полными непонимания.

— Ты так находишь?

— Да.

— А я — нет.

Это было что-то новое — в голосе Марианны прозвучало непослушание. Теодор к этому не привык. Он заметил, что поведение до сих пор послушной дочери изменилось, но ничего не сказал.

Сабина спросила Марианну:

— Чем он занимается?

— Кто?

— Этот юноша.

— Кем работает?

— Да.

— Я не знаю, мама.

Сабина удивилась. Чем занимается юноша, как показывает опыт, девушки всегда стараются узнать в первую очередь.

— Почему?

— Потому что я его не спрашивала об этом.

— А он? Он сам ничего не говорил?

— Нет.

— Странно. О чём же вы разговариваете?

— О погоде, — ответила Марианна с иронией. После этих слов и Сабина удивилась поведению дочери.

Ирония Марианны действовала заразительно, и поэтому Теодор сказал жене:

— Может он из ФРС, Бина.

— ФРС? Что это такое?

— Федеральная разведслужба. Они не имеют права много говорить.

— Это хорошая служба?

— Для низких чинов — нет, для высоких — да. Как везде. Может, у него высокий чин, Бина.

Госпожа Бергер, не совсем уверенная, что поняла всё правильно, спросила:

— Ты меня разыгрываешь, Тео?

— Нет, Бина.

— Да, он тебя разыгрывает, мама, — сказала Марианна. — Разве ты не видишь?

Теодор рассмеялся и это прозвучало грубо. Тактичность, как правило, не является сильной стороной характера трактирщиков.

— Вильгельм Тюрнагель, — продолжила Марианна, — ничего о себе не скрывает. Просто он мало говорит обо всём, что его касается.

— Он вообще говорит поразительно мало, — подтвердил Теодор. — Из него каждое слово надо вытягивать.

Марианна кивнула.

— Да, он предпочитает давать говорить другим, а сам больше слушает. И на это у него есть основания.

— Какие?

— Он хочет научиться.

— Чему?

— Нашему языку.

Теодор посмотрел удивлённо.

— Нашему языку? Он не может на нём говорить?

— Не совсем правильно, — ответила Марианна. — Но он быстро учится.

— Он иностранец?

— Нет.

— Меня удивило, что его фамилия Тюрнагель… Вильгельм Тюрнагель. Возможно, он австриец.

Сабина спросила Марианну с тревогой на лице:

— Он австриец, дочка?

— Нет, мама, я же сказала, что он не иностранец.

— Тогда я ничего не понимаю…

Дело в том, что Вильгельм Тюрнагель являлся «шпетаусзидлером», «поздним переселенцем», то есть российским немцем, переселившемся в Германию, и всего два месяца назад приехавшим в Гельзенкирхен. Когда Марианна это рассказала, Теодор Бергер воскликнул:

— Господи Боже мой!

Сабина промолчала.

На несколько секунд воцарилась тишина, после чего Теодор добавил:

— Ещё один из тех, что валятся на наши головы.

— Почему, папа? — спросила Марианна. Кажется, она снова не соглашалась с родителями.

— Потому что все они живут за наш счет.

— Ах, вот в чём дело!

— Само собой разумеется, в этом! — возмутился Теодор. — Поинтересуйся у своего господина Тюрнагеля, кто несёт расходы по его содержанию. Спроси его также, где он живёт, и кто оплачивает аренду жилья? Что он ест? Кто это оплачивает? Что он пьёт, пусть даже и немного? Во что одевается? Сигареты? И так далее, и так далее!

Сбитая с толку, Марианна лишь возразила:

— Он не курит.

— Он не курит? — В голосе Теодора прозвучала издёвка. — Но он ест, пьёт, снимает квартиру, одевается! Разве этого недостаточно? Кто оплачивает это? Спроси-ка об этом у своего господина Тюрнагеля.

Ответ Марианны прозвучал уклончиво.

— Он не мой господин Тюрнагель.

Назревала ссора.

— Не ссорьтесь, — обратилась Сабина к обоим.

— Это всё оплачивается из наших налогов, — пояснил Теодор. — Они приезжают сюда и ничего из себя не представляют, ничего не имеют, даже немецкий язык не знают. Но все нуждаются в квартире, еде, одежде, зубных протезах, курсах по изучению языка, курсах повышения квалификации и, если через три года посмотреть, чего они достигли, то выясняется, что они всё еще не вжились в общество. Сейчас это называется «интеграция». Хотите, я скажу вам истинную причину, почему этого не происходит?

Ни для Марианны, ни для Сабины в этом, как оказалось, не было необходимости. Они промолчали.

— Видимо не хотите, — удовлетворённо констатировал Теодор. Он победил.

Очередь снова дошла до газеты, но вскоре Теодор отложил её окончательно. Поднявшись, он объявил:

— Схожу-ка ненадолго к Питу.

Пит Шмитц принадлежал к рейнскому дворянству, о чём он довольно часто говорил на потеху своих друзей. Он был коллегой Теодора и его трактир «У фонтана» тоже находился в северной части Гельзенкирхена. Теодор нашёл с ним взаимопонимание. Конкуренции между ними не было. Когда у Теодора был день отдыха, он шёл к Питу — и наоборот.

— Ты такого же мнения, что и папа? — спросила Марианна, когда дверь за отцом закрылась.

Сабина пожала плечами. Стало ясно, что её мнение не сильно расходилось с мнением супруга.

— Вы оба неправы, — сказала в ответ на это Марианна.

— Почему? Разве не проходит много времени, пока они начнут работать?

— Не у всех, мама.

— Но в большинстве случаев.

— Нет, это не так, уверяю тебя.

— Ты уверяешь? С каких это пор? С тех пор, как ты этого Тюрнагеля… Ну-ка говори, — прервалась Сабина, — что всё это значит?

— Что?

— Что ты за него заступаешься?

— Я за него не заступаюсь, — ответила Марианна недовольно. — Я хочу быть по отношению к нему объективной.

Сабина Бергер была женщиной опытной. Она понимала, как это подозрительно, когда девушка начинает объяснять, что не заступается за молодого человека, а хочет быть объективной к нему. Сабина также знала, что в такой ситуации было бы неправильно возражать.

— Можешь мне не рассказывать об объективности, — сказала она.

Марианна промолчала. Тем не менее, выражение её лица указывало на явное сомнение, так что Сабина не могла удержаться и добавила:

— Может быть, тебе хочется рассказать мне что-нибудь ещё?

— В другой раз, мама.

Так было лучше. Сабина вновь погрузилась в вязание.

— Послушай, ты действительно не должна так говорить, — снова начала она и обиженно высказала своё мнение. — Когда же ты найдёшь со мной полное взаимопонимание?

— Например, сейчас, — ответила Марианна.

— Но сейчас речь идёт не о тебе, а об этом переселенце.

— Правильно, — кивнула Марианна. — И я считаю, что вы на это смотрите неправильно.

— Ты убеждена, что смотришь правильнее?

— Да.

— И с каких пор?

— С тех пор, как столкнулась с этим вопросом. Вы не сталкивались, поэтому относитесь к нему предвзято. Здесь все так к этому относятся. Вы шокированы тем, что они не умеют правильно говорить на немецком языке. Именно поэтому они должны быть осторожными. Когда-то их предки две или три сотни лет тому назад эмигрировали из Германии на Волгу, и теперь их потомки не знают ни одного немецкого слова. В Рурской области работают десятки тысяч людей, которые забыли родной язык. Ты знаешь, что я имею в виду.

Конечно, Сабина знала это, так как родилась в Гельзенкирхене, однако сказала:

— Не преувеличивай.

Марианну было уже не остановить. Она стала говорить с ещё большим жаром.

— Я не преувеличиваю, — ответила она. — Спроси всех этих Касперских, Абрамчуков, Тибульских, Куцорасов, почему они не знают польский язык.

— Ну, нельзя же всех друг с другом сравнивать.

— Почему нельзя?

— Потому что… потому что просто нельзя. — Сабине больше ничего не пришло в голову.

У Марианны появилась возможность показать свою начитанность. Ведь она читала не только любовные романы.

— Мама, — сказала она с иронией, — ты напоминаешь мне Христиана Моргенштерна. В одном из его рассказов сказано: «…и закончил он остроумно, что не может быть того, чего быть не должно».

— Это ко мне не подходит, — перешла Сабина к обороне. — Я бы тоже охотно читала больше, но приходится целый день работать на кухне, и поэтому у меня нет времени.

Марианна пожалела, что вызвала у матери чувство неполноценности, и захотела загладить вину, однако, едва она что-либо успела сказать, как зазвонил телефон, стоявший на столике в прихожей. Сабина вышла из комнаты, чтобы ответить на звонок. Через некоторое время она вернулась с удивлением в глазах.

— Тебя, — сказала она Марианне. Её голос прозвучал хрипло.

Марианна удивилась. Обычно по вечерам ей никто не звонил.

— Кто это? — спросила она, вставая.

— Господин Тюрнагель!

Удивление Марианны стало ещё больше, когда она услышала ответ. Ничего не сказав, она вышла и прикрыла за собой дверь, которую Сабина специально оставила приоткрытой. Сабина прислушалась, но безуспешно. Марианна разговаривала тихо, хотя не было никакой необходимости что-либо скрывать.

Повод для звонка оказался совершенно безобидный. Вильгельму Тюрнагелю неожиданно пришла в голову мысль позвонить Марианне и спросить её, нет ли у неё желания встретиться с ним через полчаса и сходить в кино. Марианна не возражала.

Когда она вернулась в комнату, мать спросила:

— Чего он хотел?

— Он пригласил меня в кино.

— И что ты ответила? Отказалась?

— Нет.

Сабина потеряла дар речи.

— Что мне одеть, мама?

— Это так трудно? Он предъявляет какие-то претензии? — уколола Сабина.

— Проблема в том, что он зайдёт за мной через полчаса. У меня мало времени.

— Ага, иначе ты бы занялась своим туалетом?

Марианна посмотрела на мать, покачала головой и сказала:

— Если бы ты сама себя послушала, то получила бы правильное представление о своей объективности, которое пошло бы тебе на пользу.

— Я просто раздосадована и думаю, что ты это поймёшь.

— Чем же ты раздосадована?

— Тем, что весь вечер просижу теперь одна.

— Вот видишь, — засмеялась Марианна непроизвольно, — он наверняка не желал тебе такого.

— Надо же было так случиться, что он о тебе вспомнил. У него нет никого другого?

— Видимо, нет.

— Ты сказала «видимо». Ты этого не знаешь точно?

— Чего я не знаю?

— Есть ли у него, например, подружка.

— Нет, — ответила Марианна после короткой паузы, — не знаю.

— А его семья, другие близкие, что ты знаешь о них? Или тоже ничего не знаешь?

— Какие другие близкие?

— Родственники: братья, сёстры, родители.

— Братьев и сестёр у него нет, — ответила Марианна, и её лицо помрачнело, когда она продолжила, — его родители погибли. Это очень трагичная история. Представь себе, они за несколько дней до отъезда из России стали жертвой автокатострофы. Водитель автобуса был пьян и на железнодорожном переезде без шлагбаума не заметил предупреждающий сигнал о приближении поезда. Восемьдесят человек заплатили за это своими жизнями. А сам водитель отделался лёгкими ранениями.

Сабина сопроводила этот рассказ следующим комментарием:

— Такое происходит там часто, потому что они здорово пьют.

— Не больше, чем здесь, у нас, — сказала Марианна.

Затем она бросила взгляд на часы и спрыгнула с подлокотника кресла, на котором сидела.

— Я опаздываю! — воскликнула она, повернулась к двери и побежала наверх.

Сабина посмотрела ей вслед. Затем перевела взгляд на телевизор, с которым будет вынуждена провести весь вечер.

— Что там сегодня интересного? — спросила она сама себя, полистала программу и выяснила, что сейчас идет программа «Полезные советы по выбору профессии». «Передача, — подумала она, — оказалась бы полезной для господина Тюрнагеля. Возможно, он нашёл бы, чем заняться».

***

Теодор Бергер и Пит Шмитц ругались в трактире Пита «У фонтана». Во всяком случае, так это выглядело. Пит стоял за стойкой, Теодор — перед ней, оба раскрасневшиеся и обменивающиеся грубостями.

Пит Шмитц, как и Теодор Бергер, представлял собой гору мяса и костей. Он не был уроженцем Рурского бассейна, так как родился в Кёльне. Самой большой его печалью было то, что судьба занесла его в Гельзенкирхен, и из-за этого он не мог каждый день видеть башни Кёльнского собора. Эта рана не заживала в его душе. По крайней мере, он хотел, чтобы его похоронили там, и давно уже написал в завещании, чтобы после смерти его тело перевезли в Кёльн.

На примере Пита нашло подтверждение изречение: «коренной житель Кёльна может быть счастливым только в тени башен Кёльнского собора». Когда где-нибудь зазвучит нестареющая песня Вильгельма Остермана «Тоска по Кёльну» и пропоют строку «Я мог бы пешком до Кёльна дойти», то гигант Пит Шмитц усаживался где-нибудь в стороне и закрывал руками лицо, чтобы никто не видел слёз в его глазах. Всё человечество он разделил для себя на две группы — на жителей Кёльна и других. Его привычное выражение состояло из пяти слов: «Как же вы достойны сожаления!» При этом он имел в виду всех тех, кто не был жителем Кёльна.

Когда раздавалось кодовое слово «карнавал» — это был конец. Пит Шмитц объявлял тогда весь земной шар вне Кёльна зоной вакуума, абсолютной пустоты и безжизненности.

В Гельзенкирхен Пит, вместе с другими интересами, также принес с собой увлечённость футбольным клубом «Кёльн», чьё мастерство значительно превосходило мастерство футбольного клуба «Шальке 04». Из-за этого случались постоянные конфликты с Теодором Бергером и не только с ним.

— Пит, ты идиот, — начался опять такой конфликт.

— А ты нет, Тео?

— Я нет.

— Ты думаешь, что после последнего игрового дня можешь радоваться?

— Не только после последнего.

— Прекрати! — Пит усмехнулся пренебрежительно. — Это смешной результат! — Пит посмотрел презрительно. — Против команды, замыкающей турнирную таблицу. — Пит рассмеялся. — Благодаря голу в свои ворота.

— Выигрыш есть выигрыш, Пит. Кроме того, был не только гол в свои ворота, но ещё и два других, если ты забыл.

— Но гол в свои ворота был решающим. С него всё и началось. Потом леверкузенцы развалились, это же ясно, а для твоих футболистов — забойщиков из «Шальке» это была уже детская игра, и домой они поехали с победой. Хорошая команда могла бы легко выиграть со счетом 10:0, ты понял?

— Нам хватит и 3:0, — Тео многозначительно рассмеялся.

Пит промолчал. Схватив тряпку, он начал до блеска натирать кран.

— 3:0 это всё-таки не 0:3, — продолжил Тео, допил пиво, вытер рукой пену со рта и протянул Питу пустую кружку, вместе с другими, чтобы наполнить.

Пит молча отложил тряпку и стал наполнять кружку пенящимся пивом.

— Или ты другого мнения? — спросил его Тео, чтобы расшевелить.

Это ему удалось, так как Пит проворчал:

— Иди ты к чёрту.

— Почему, Пит? Что ты скажешь про ваш счёт 0:3 в Гамбурге?

— Наши проиграли эту игру по другой причине: из-за арбитра!

— А что произошло? — На лице Тео опять заиграла насмешка. — Можешь мне сказать?

Кружка наполнилась, и Пит пододвинул её к Тео. При этом спросил:

— Ты смотрел «Спортстудию»?

— Да.

— Тогда ты видел, как его освистали.

Тео пожал плечами.

— К сожалению, я не заметил ничего плохого, Пит.

— Ты что, ослеп, Тео?

— Почему ты меня не спросишь, не сидел ли я опять перед телевизором пьяным? — сострил Тео, так как в связи с победой «Шальке» не мог скрыть свою радость. — Ты обычно всегда так делаешь.

— И по праву, Тео, раз ты пропустил то, что произошло в Гамбурге. Если бы ты был объективен, ты бы мне признался.

— Может, он был пьян, Пит?

— Кто? Арбитр?

— Да.

— Нет, нет, это было бы не так позорно, — сказал Пит с выражением. — Тут должно было быть что-то значительно хуже.

— Что же?

— Подкуп.

— Только не это, Пит.

— Именно так, Тео. Я даже уверен, что в душе ты со мной согласен. Вся Германия видела, что вратарь гамбургцев в самом начале игры достал мяч из-за линии ворот, и даже не в паре миллиметров за линией, а полметра. Я это утверждаю. Ты знаешь, сколько это будет — полметра?

— Приличное расстояние, Пит.

— Вот видишь, ты сам это сказал. А теперь ты стоишь здесь и пытаешься меня убедить, что ты не видел этого? Ты самому себе не веришь. Но я уже давно знаю, почему. Ты хочешь вывести меня из себя, больше ничего.

— Пит, — сказал Тео, — против этого решения арбитра даже угловой судья не протестовал. Как ты мне это объяснишь?

Пит ответил не сразу, и сначала пару раз кивнул головой, а затем произнес торжественным голосом:

— С этим ничего не поделаешь. Прекрасные ребята! Образец для спортсменов! Когда вспоминаю, что я здесь, на вашем стадионе, в таких ситуациях пережил — великий Боже!

Он сложил молитвенно руки, посмотрел вверх, покачал головой и, немного успокоившись, сказал Тео:

— Хочешь ты того, или нет, но ты понимаешь, что я имею в виду.

— Да, да, я знаю, Пит… что мы достойны сожаления. Именно это ты хочешь сказать, не так ли?

— А разве это не так, Тео, если быть честным?

Теодор рассмеялся. Он мог это себе позволить со счетом 3:0 за спиной. А Пит, со счетом 0:3, наоборот оказался в невыгодном положении и не мог позволить себе иронизировать.

Незаметно наступил момент, когда оба поняли, что лучше снова вернуться к нормальному разговору. Поэтому они «зарыли топор войны» и снова стали друзьями.

— Чем занимается Бина? — спросил Пит.

— Вяжет.

— А Марианна?

— Читает.

Теодор сделал большой глоток и спросил:

— А твоя Ингрид, как у неё дела?

Ингрид была супругой Пита. Она лежала в больнице, где ей должны были удалить матку. Пит познакомился с Ингрид, когда служил солдатом в Гельзенкирхене, и поэтому остался здесь. Гостевой дом, которым управлял Пит, достался Ингрид по наследству, так как она происходила из старой гельзенкирхенской семьи, владевшей трактиром. Несколько месяцев назад она стала жаловаться на боли в нижней части живота.

— На следующей неделе она вернётся домой, — ответил Пит.

— Она довольна?

— Да, — протянул Пит, — но …

— Что но?

— У неё всё почти нормально… в душе, понимаешь. В душе, а не в теле.

— Ты должен ей сказать, чтобы она не наделала глупостей, Пит.

— А что я всё время делаю, как думаешь? Всякий раз, когда я с ней говорю, то говорю именно об этом.

— Не помогает?

— Нет.

— Но ты говорил, что операция прошла успешно.

— Со слов врачей — да, — Пит скептически пожал плечами. — Но ты же знаешь, они всегда так говорят.

— Только не начинай опять про это, Пит, — заявил Теодор голосом, полным оптимизма. — Сейчас хирургия не то, что раньше, когда даже против аппендицита врачи были бессильны. Сегодня они делают такие вещи, что и не поверишь.

— Но не с раком.

— И с раком тоже.

Пит промолчал. После водки на душе у него было скверно, и он, в виде исключения, налил себе ещё одну рюмку.

Теодор обдумывал, что можно ещё сказать в такой ситуации. Слова утешения здесь явно не к месту.

— Пит, — сказал он, — я тебе рассказывал про мою сестру, что живёт в Майнце?

— Та, что замужем за агентом по продаже вина?

— Да.

— И всегда тоскует по Гельзенкирхену?

— Да. А ты знаешь, что с ней случилось восемь лет назад? Нет, ты этого не знаешь!

— Что же?

— У неё только одна грудь.

Молчание. Пит посмотрел озадаченно.

— Дело дрянь! — произнёс он.

— Она, конечно, не хочет, чтобы об этом кто-либо знал, — продолжил Теодор. — Но вы незнакомы, поэтому я могу тебе это сказать в виде исключения. Хочешь знать, почему я это делаю?

— Почему?

— Для этого есть две причины. Первая заключается в том, что она живёт уже восемь лет, и это доказательство того, что врачи сейчас могут бороться с раком. А вторая — что она сейчас охотно поменялась бы с кем-нибудь, у кого нет матки, чтобы иметь две груди. Вот об этом твоя Ингрид должна думать.

Пит молчал.

— И ты прежде всего, — добавил Теодор.

— Ты полагаешь, что я ни о чём другом не должен думать, кроме как об этом чёртовом раке? — спросил Пит.

— Нет, конечно, — охотно переменил тему Теодор. — В следующую субботу франкфуртцы останутся ни с чем.

— Ты так думаешь?

— Да.

— Ты знаешь, о них нельзя говорить так однозначно. Это самая своенравная команда Бундеслиги. Один раз они могут сыграть отвратительно, а потом сметают всех противников, как чемпионы мира.

— Но только не в следующую субботу, Пит.

Оба опять погрузились в футбол, общую для них тему, и отвлечь Пита можно было только этим. Теодор знал, с кем имеет дело. (Пит, конечно, тоже.)

— Почему ты в этом так уверен, Тео?

— Потому что я знаю, против кого они должны будут играть.

Пит вопросительно посмотрел на Теодора. Он был не в курсе, так как больница и связанные с этим переживания отвлекли его от программы Бундеслиги на некоторое время; это его сейчас не волновало.

— Ты ведь тоже знаешь это, Пит, — сказал Тео. — Не смотри на меня так.

— Если честно, то не знаю, Тео. Последние два-три дня я вообще об этом ничего не знаю. Они играют на чужом поле?

— Да.

— Где? Может в Мюнхене против баварцев?

— Нет, — ответил Тео и улыбнулся.

— Где же?

— В Кёльне.

Тео рассмеялся. Пит — тоже, и произнёс:

— Ты мошенник, Тео.

— Пит, — заверил его Тео, — ты можешь мне поверить. Я убеждён в том, что «Кёльн» выиграет.

— Тогда и «Шальке» выиграет, — отплатил ему Пит.

— Однозначно.

— Правда я не знаю, против кого они играют.

— Против «Баварии».

— Где? Дома или в Мюнхене?

— В Мюнхене.

Установилась напряжённая тишина и через некоторое время Пит произнёс:

— Теодор!

Редко, когда Пит называл своего друга «Теодором», и это указывало на серьёзность момента. То же самое означало, когда Бергер произносил не «Пит», а «Петер».

— Да? — ответил Тео.

— Я должен поправиться, Теодор.

— В каком смысле, Петер?

— Они не смогут выигрывать эту игру. Какую-либо другую — да, но не эту.

— Ты говоришь о кёльнцах?

— Нет, к сожалению о «Шальке», Теодор.

— Мне тоже жаль, Петер. Ты действительно думаешь, что я считаю гамбургцев слабее, чем твои кёльнцы?

— Вот теперь ты опять показываешь своё истинное лицо.

— Так же, как и ты своё.

Так они обменивались шпильками, пока Тео Бергер не почувствовал, что наступило время идти домой. Когда это произошло, он вызвал такси, так как «загрузился под завязку». Это не означало, что он совсем не мог уже передвигаться. Нет, такого с ним никогда не случалось. Даже с большим количеством алкоголя в крови он держался хорошо, во всяком случае, в физическом отношении. В моральном плане, правда, не очень.

За своей стойкой Теодор не пил никогда или в очень редких случаях. Он возмещал это у стойки Пита. Пит Шмитц поступал также. Таким образом, это гарантировало, что трактиры, которые им обоим принадлежали, имели безупречную славу.

В такси Теодор испытал то, чего с ним никогда не случалось. Он сел на сиденье рядом с водителем и, страдая от частой икоты, мешавшей говорить, пристал к водителю с рассуждениями о современной торговле людьми.

— Они покупают … и продают их, как … неживой товар.

— Да, — ответил водитель, руководствующийся правилом соглашаться с каждым пьяным пассажиром, даже если не ясно, о чём идёт речь.

— И это я называю со… современной работорговлей.

— Да.

— Может вы знаете другое название?

— Нет.

— Тогда вы со мной согласитесь, что они тоже лю… люди?

— Кто? — спросил шофёр лишь для того, чтобы определить четкие границы, о чём дальше пойдёт разговор.

— Футболисты, — ответил Тео.

— Конечно.

— При этом у нас ещё есть виды на золото в игре против футболистов Италии и Испании.

И тут водитель вынужден был сделать признание, услышав которое Теодор Бергер испытал то, чего никогда до этого не испытывал. Шофёр сообщил, что ничего в футболе не понимает. Он так и сказал:

— Вы знаете, я не интересуюсь этим видом спорта.

Сначала Тео не мог в это поверить. Молчание длилось некоторое время, затем он недоверчиво спросил:

— Чем вы не интересуетесь?

— Футболом.

Как глубоко это задело Теодора, показал его ответ:

— Тогда я хотел бы узнать, что вы… за человек.

— Вполне нормальный, надеюсь, — рассмеялся шофёр.

— Вы не гель… гельзенкирхенец?

— Нет, я здесь родился.

Тео этому не поверил.

— Здесь родились?

— Конечно.

— А «Шальке»?

— А что с ним?

— Это вам ни о чём не говорит?

— Нет.

Тео расстроился. Некоторое время он не знал, что сказать. Если бы он имел дело с шофёром-женщиной, тогда понятно, так как женщины не в счёт. Но когда гельзенкирхенец не интересовался ни футболом вообще, ни «Шальке» в особенности — это выбивало почву из-под ног. Такое ему никогда ещё не встречалось. Даже икота прекратилась. Он не мог в это поверить.

— Вы меня дурачите? — спросил наконец Тео.

— Ни в коем случае, — заверил шофёр. — Как я могу?

Через некоторое время он остановил машину. Они приехали по адресу, который Теодор назвал, когда садился, но Теодор не выходил. Он хотел задать несколько вопросов, чтобы внести какую-то ясность.

— Вы женаты? — прозвучал первый.

— Да.

— Жена строгая?

— Почему?

— Я предполагаю, что это из-за вашей жены. Это она решает, что смотреть по телевизору?

Шофёра этот допрос развеселил, и он рассмеялся.

— Почему?

— Я знаю случаи, когда жёны не позволяют смотреть спортивные передачи.

— Моя ничего не имеет против.

— И, несмотря на это, футбол вас не интересует? Несмотря на это, вам безразлично, выиграет «Шальке» или проиграет?

— Да.

— Я этому не верю, — сказал Тео, покачав головой. — Я не могу ни есть, ни пить, когда «Шальке» проигрывает.

— Мне безразлично. Вообще.

Тео начал сердиться.

— Знаете, о чём вы мне напомнили?

— О чём?

— Об одной шутке, которую я слышал в Мюнхене. Сидят двое в трактире: местный житель и китаец, прекрасно понимающий по-немецки, чёрт знает откуда. Мюнхенец съел три блюда и выпил друг за другом десять кружек пива. Китаец съел одно блюдо, выпил одну кружку пива и посмотрел смущенно на мюнхенца. Потом не выдержал и спросил: «Как вы можете столько есть и пить? Это отвратительно. У нас, у китайцев, другой менталитет. Мы должны на еду настроиться. И заканчиваем кушать тогда, когда утолим чувство голода, а пить, когда утолим жажду». На это мюнхенец ответил: «Прямо как животные».

Шофёр громко рассмеялся и хлопнул себя по бедру.

— Над кем вы смеётесь? — спросил Тео с неподвижным выражением лица. — Над мюнхенцем или над китайцем?

— Конечно над китайцем.

— Неправильно! Насмешку заслужил не он. Подумайте над этим хорошенько.

Тео вынул кошелёк из кармана.

— Сколько я вам должен?

— Девять марок.

Хотя всего набежало три марки и восемьдесят пфеннингов, остальное составлял процент нечестности, которую шофёр мог запросить в зависимости от степени опьянения своих клиентов. Он часто выкачивал значительные суммы у пьяных фанатов «Шальке».

«Подсолнух» лежал в полной темноте; ни в одном окне не горел свет. Все уже спали, и поэтому поздно вернувшийся домой Теодор старался избегать ненужного шума, когда направился в спальню. У мужчин, старающихся не шуметь в такой ситуации, получается всё наоборот. Они не зажигают свет и натыкаются на стулья, спотыкаются на лестнице и цепляются за ковёр.

Сабина привыкла к тому, что её сон прерывали.

— Включи свет, — сказала она ясным голосом, когда услышала в темноте шум.

— Нет.

— Почему нет?

— Я не хочу тебя будить.

— Я уже не сплю.

— Почему, хотел бы я знать.

Не зная, что на это ответить, Сабина сказала:

— Вы сегодня оставили меня на весь вечер одну.

Теодор нащупал выключатель, и в спальне стало светло. Ослеплённая ярким светом, Сабина закрыла глаза. Теодор сел на кровать и начал снимать туфли. Он делал это осторожно, чтобы не опрокинуться вперёд головой. Во время своих стараний он разговаривал с женой. При этом его голос звучал глухо, так как голова находилась ниже края кровати.

— Ты когда-нибудь такое видела?

— Что именно? — ответила Сабина без особого интереса.

— Один водитель такси не должен ходить на футбол?

— Почему не должен?

— Потому, что его старуха запрещает ему.

Тео кряхтел, частично от возмущения на эту неизвестную ему женщину, частично от того, что стягивание туфель составляло определённую трудность. Он продолжил:

— Правда, он спорил, но так делают все подкаблучники, когда им стыдно, что жена не позволяет ему даже телевизор смотреть.

Он оставил возню с туфлями, выпрямился и, повернувшись, сказал Сабине:

— Ты не позволяешь себе такого.

Сабина открыла глаза, но как выяснилось, слишком рано. Она почувствовала, что глаза ещё не привыкли к свету и поэтому снова быстро их закрыла.

— Посмотри, в каком виде ты ложишься в кровать, — сказала она.

Теодор снова занялся своими туфлями. Кряхтя, ему наконец удалось стянуть их с ног. Затем он занялся остальной одеждой: часть бросил на стул, а часть на пол, потом накинул пижаму.

Между тем Сабина попыталась снова открыть глаза, и ей это удалось.

— Сколько ты опять выпил? — спросила она.

Такой вопрос из уст жены трактирщика был неуместен. Теодор вполне обоснованно пропустил его мимо ушей.

— Жену Пита скоро выпишут из больницы, — сообщил он, включил настольную лампу, выключил верхний свет и медленно залез в кровать.

— Она, наверное, довольна, — высказала своё мнение Сабина.

— Нет, — сказал Тео.

— Почему нет?

— Пит сказал, что не довольна.

— Уверяю тебя, что каждый радуется, когда его выписывают из больницы.

Наконец Тео удалось удобно улечься в постели. Пару раз глубоко вздохнув он, довольный, провёл руками по одеялу, под которым лежал, разгладил его и вытянулся. Затем произнёс:

— Это всё из-за рака.

Эти слова поразили Сабину.

— Ужасно! — вырвалось у неё.

— У неё на этот счёт нет иллюзий, — сказал Тео, выключая настольную лампу. — И если ты задумаешься, то поймёшь, что она права. Очень многие после операций по удалению раковой опухоли, которые прошли будто бы успешно, потом протягивают ноги. Такого же мнения придерживается и Пит.

— Надеюсь, ты ему ничего такого не наговорил, Тео?

— Конечно нет, Бина. Его не обманешь. И меня в такой ситуации тоже не проведёшь.

Жена произнесла тревожно:

— Тео!

— Что?

— Мы не должны об этом думать.

— О чём?

— Что тоже можем оказаться в такой ситуации.

— Конечно нет. А кто говорит об этом?

— Ты.

— Я? Когда?

— Только что.

Тео задумался, попытался восстановить в памяти, что он сказал, и до него стало медленно доходить, что страх Сабины мог иметь основания.

— Но это глупость, Бина, — произнёс он. — Ты опять представляешь себе ужасный кошмар, так как всё примеряешь на себя, когда я что-нибудь скажу. Я же сказал отвлеченно и никого конкретно не имел в виду. Тем более нас.

Сабина некоторое время помолчала, затем вздохнула и сказала:

— Никто не знает, что там у нас внутри, Тео.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, рак, например.

— Прекрати, Бина, — сказал он сердито. — У тебя крепкое здоровье, как и у меня.

— То же самое говорила мне о своём здоровье жена Пита, когда мы полгода тому назад встретились, и я спросила её, как дела.

В темноте комнаты никто не мог видеть, как у Тео вздрогнули плечи, однако он сказал:

— Ей не повезло.

— А кто может гарантировать, что с нами не произойдёт то же самое, Тео?

Это ему не понравилось.

— Прекрати сейчас же, не накликай беду. Вы, женщины, ужасны с вашим раком. Вы не знаете никакой другой темы, когда речь заходит о болезнях. Только не говори об этом с нашей дочкой.

Было слышно, как он повернулся на другой бок и сказал:

— Дай мне поспать. Спокойной ночи.

Однако его желанию не суждено было исполниться.

— Кстати, о дочке, — сказала Сабина. — Такого, как сегодня, я никогда не испытывала. Я весь вечер просидела одна у телевизора.

Тео пробурчал что-то непонятное.

— Как только ты ушёл, ей позвонили, и она ушла в кино, — продолжила Сабина. — Тео ничего не ответил. — Только не подумай, что она ушла с подружкой, — произнесла Сабина. Тишина. Уже уснул?

— Это не тот случай, — закончила Сабина. — Она ушла с этим Тюрнагелем.

На кровати Тео возникло движение. Он повернулся к Сабине.

— Как он нашёл её?

— Я тоже хотела бы это знать.

Для продолжения разговора Тео потребовалась пауза, чтобы всё обдумать. Алкогольные пары в его мозгу оказывали тормозящее воздействие на маленькие серые клеточки.

— Он позвонил, ты сказала? — продолжил он.

— Да.

— Откуда он узнал номер?

— Глупый вопрос, — ответила Сабина. — Или из телефонной книги, или у самой Марианны.

Пауза.

— В какой кинотеатр они ходили?

— Я не знаю.

— Ты с ней ещё не разговаривала?

— Когда?

— Когда она пришла домой.

— Перед тем, как идти спать, я её не видела.

Длительная пауза. Затем:

— Во сколько ты пошла спать?

— Около одиннадцати.

— И она к тому времени ещё не вернулась?

— Нет.

Тео повернулся в другую сторону. Почти сразу Сабина закрыла глаза, так как стало светло. Тео включил настольную лампу. Он откинул одеяло и свесил ноги с кровати.

— Что ты хочешь делать? — спросила Сабина.

— Посмотреть.

— Марианну?

— Естественно.

— Не сейчас. Уже далеко за полночь. Не буди её.

— Ты думаешь, она спит?

— В такое время? Наверняка.

— Я хочу в этом убедиться, — сказал Тео и зашаркал к двери.

— Только тихо. Не разбуди её! — прошептала ему вслед Сабина. — Ребёнок спит!

Теодор, не поворачиваясь, кивнул и на цыпочках вышел. Комната Марианны располагалась в другом конце прихожей. Некоторое время Сабина ничего не слышала. Она устала, и глаза сами закрывались. Но вот она услышала, что Тео возвращается, но уже не тихо, а рассерженно и шумно. Значит нет необходимости сохранять тишину. Сабина поняла, с каким известием возвращается Теодор.

— Ну что? — всё же спросила она, как будто сомневаясь.

Он остановился у порога, рассерженный, что ему пришлось, как идиоту, ходить на цыпочках, в то время, как для этого не было оснований. Поэтому ему захотелось отомстить. Он поманил Сабину пальцем.

— Пойдём, — сказал он шёпотом, — не упусти случая посмотреть, как сладко она спит. Это надо видеть. Только тихо.

Сабина медленно встала с кровати.

— Только тихо, — повторил Тео.

Сабина надела тапочки и пошла за ним.

— Ты мне так и не сказал, — промолвила она, — её действительно нет?

Он взял её за руку и повёл по коридору. Всякий раз, когда она хотела что-то сказать, он останавливал её порыв тем, что прикладывал палец к губам и шептал:

— Тссс!

Дверь в комнату Марианны в конце прихожей была открыта, её кровать, стоявшую в комнате справа, можно было увидеть с порога, и она была нетронутой.

— Этого не может быть, — сказала Сабина, уставившись на пустую кровать.

— Я думаю, может, — мрачно произнёс Тео Бергер.

***

Когда Вильгельм Тюрнагель встретился с Марианной, то не стал заходить в «Подсолнух». Он позвонил в дверь, и Марианна вышла к нему, изысканно одетая. Она выглядела восхитительно. Стоял тёплый весенний вечер, поэтому она надела лёгкое льняное платье. У неё была прекрасная фигура, что оставалось загадкой для всех знакомых, потому, что Марианна никоим образом не походила на своих родителей. Массивность Теодора и полнота Сабины должны были бы дать другую смесь. Как видно, внешность Марианны служила лучшим доказательством того, что природа иногда не придерживается собственных законов.

На голове Марианны красовалась беретка, не скрывающая полностью каштановые локоны девушки. Тёмные глаза и полные губы улыбались, белые зубы блестели. О ногах Марианны молодые люди, посещавшие «Подсолнух», говорили: «Как должен быть прекрасен вокзал, в который ведут эти восхитительные рельсы». Ей понравилось, как Вильгельм с ней поздоровался, и она этого не скрывала.

Вильгельм Тюрнагель казался сдержанным, когда Марианна подала ему руку. Его светлая шевелюра с аккуратным пробором возвышалась над Марианной почти на целую голову. Не было сомнений, что пробор сделан специально к этому вечеру, так как обычно Вильгельм давал своей гриве абсолютную свободу. Марианна, взглянув на пробор, решила, что он заслуживает того, чтобы бесследно исчезнуть. Но об этом можно будет позаботиться потом, подумала она.

— Надеюсь, вы на меня не сердитесь, — сказал Вильгельм.

— Сержусь? Почему?

— Потому что я вам позвонил.

— Я очень рассердилась, — сказала она и строго погрозила пальцем, при этом выражение её лица оставалось весёлым.

— Я один час не иметь мужества, пока я себе хватать смелость…

— Отважиться.

— Что… отважиться? — спросил Вильгельм неуверенно.

— Так говорят — «отважиться», — объяснила Марианна безо всякой иронии.

— Спасибо. Вы моя самая лучшая учительница, — произнес он на безупречном немецком. Было понятно, что эта фраза заучена.

— Разве мы об этом не договорились?

— Точно, — улыбнулся он.

— Куда мы идём?

— В кино.

— Это понятно. На какой фильм?

— Я не знаю.

Марианна удивилась, но потом рассмеялась.

— Вы же меня пригласили? Значит должны знать, куда мы пойдём.

— Это вы должны решить.

— Почему не вы?

— Мне всё равно, где я сидеть. Я не смотреть фильм, я смотреть на вас. Так что фильм должен нравиться вам, не мне. Поэтому вы должны решить.

Они уже отошли на некоторое расстояние от «Подсолнуха». Марианна остановилась.

— Вильгельм, вы же не можете девяносто минут глазеть на мой профиль.

— Глазеть? Что это значит?

— Пристально смотреть… рассматривать.

— Почему же, я мочь.

— Не забывай, что будет темно, Вильгельм.

— Всё равно, я мочь.

— Нет, потому, что я этого не хочу, — сказала Марианна и притопнула ногой, но её глаза опять улыбались. — Я запрещаю вам.

— Не имеет смысла, Марианна.

— Тогда я не пойду в кино.

— Пойдёте.

— Нет.

— Вы меня шантажируете?

— Да, — рассмеялась Марианна.

Вильгельм взял её за руку и потянул за собой.

— Пойдёмте. Я с вами ходить в полицию и делать заявление.

В первом кинотеатре, куда они пришли, шёл фильм ужасов с Франкенштайном. Это не то, что хотелось. Во втором показывали американский фильм про войну. Опять не то. В третьем их привлекла французская лента.

— Отлично, — сказал Вильгельм.

— Почему? — спросила Марианна.

— Потому что французский, — улыбнулся Вильгельм, и добавил протяжно, — про любооовь.

Казалось, что это слово таяло у него на языке.

— Вильгельм!

Он посмотрел на неё.

— Да?

Марианна поманила его указательным пальцем, чтобы он подошёл поближе, встала на цыпочки и принюхалась.

— Что вы сегодня пили?

— Я?

— Да, вы! Только не лгите мне.

Вильгельм сразу покраснел.

— Рюмку коньяка.

— Рюмку?

— Три.

Марианна покачала головой.

— Вы ведь мне говорили, что не употребляете алкоголь.

— Сегодня это было необходимо.

— Почему?

— Потому что я без него не иметь мужества позвонить вам.

«Как так можно? — подумала Марианна. — Если бы я рассказала об этом какой-нибудь из моих подруг, она бы больше со мной не дружила. Но я об этом никому не скажу. Это останется моей тайной, моей и его».

— Пойдём, — сказала она и кивнула в сторону входа в кинотеатр.

У кассы толпилась небольшая группа молодых людей, чьи подружки стояли в стороне и ждали, когда ребята купят входные билеты. Марианна поступила точно так же, встав в один из свободных углов, а Вильгельм занял очередь в кассу. Это оказалось ошибкой Марианны. Она должна была остаться рядом с Вильгельмом.

Когда Вильгельм подошёл к окошку кассы, он сказал:

— Два билета, пожалуйста.

Существо женского вида, сидевшее за окошком, было замужем, и муж часто ей изменял. Она знала об этом и постоянно находилась в таком состоянии, что могла бы взорвать земной шар. Психологи сказали бы, что у неё есть склонность к агрессии, и работать с людьми ей должно быть запрещено. Однако, к сожалению, она здесь работала.

Когда Вильгельм к ней обратился, она вначале никак не отреагировала, так что он был вынужден повторить свою просьбу громче, думая, что кассирша его не слышала.

— Два билета, пожалуйста.

В этот раз женщина его услышала.

— Каких?

— Два хороших.

— Каких хороших?

Вид Вильгельма на какое-то время стал беспомощным. В этой стране ему многое было ещё неизвестно.

— Хороших, — повторил он, пожимая плечами.

— Каких хороших?.. Первые места? Партер? Ложа?

Вильгельм медлил. Его неуверенность возрастала. Нервничая, он произнёс:

— Вы не могли бы угадать?[1]

Этого для кассирши было достаточно.

— Это что, шутка? — начала она ругаться. — Я должна угадать ваше желание? И как долго я должна этим заниматься? Спросите у ребят, что стоят сзади.

Вильгельм не добавил маленькое слово «мне», которое изменило бы смысл предложения. Тогда правильно звучало бы: «Вы не могли бы мне посоветовать?»[2]

Это большая разница, создавшая проблему между Вильгельмом и кассиршей.

— Может он не в своём уме? — пробубнил один из стоявших в хвосте очереди.

Второй добавил:

— Я полагаю, что он просто спятил.

Огонь в масло подлил третий, который язвительно спросил:

— Наверное иностранец?

Было понятно, что скандал затеяла кассирша. Она быстро сообразила, что дело может плохо кончиться.

— Будьте добры, — сказала она Вильгельму, — пропустите других вперёд, а сами подумайте, какие билеты вам нужны. Времени достаточно. До начала сеанса ещё двадцать минут.

Вильгельм спокойно посмотрел на неё и произнес:

— Хорошо.

Марианна разглядывала фотографии привлекательных киноартистов развешаных кругом. На происходившее у кассы она не обращала внимания. Но когда Вильгельм к ней вернулся и рассказал о случившемся, она возмутилась и сказала:

— Пойдёмте отсюда. Мы можем зайти ещё куда-нибудь.

— Почему? — спокойно спросил Вильгельм.

— Чтобы она научилась быть вежливой с клиентами, — ответила Марианна.

«Хоть это ничего не даст, — подумала она, — но надо как-то реагировать».

Вильгельм последовал за Марианной, направившейся к выходу. На полпути он остановился, как вкопанный. Один парень из очереди, мимо которой они проходили, ясно и отчётливо произнёс:

— Иностранная подстилка!

В чей адрес это направлено, можно было понять без всякого сомнения. Казалось, Марианна ничего не слышала. Только на мгновение замедлила шаг, как будто хотела остановиться, однако продолжила движение.

— Секундочку, — крикнул ей вслед Вильгельм.

— Пойдёмте, — громко потребовала она.

— Сейчас.

Очередь состояла из семерых парней. Вильгельм посмотрел им всем в глаза и спросил:

— Кто?

Парни усмехнулись. Один из них обратился к остальным с вопросом:

— Чего он хочет?

— Кто? — повторил Вильгельм сердито.

— Что кто? — спросил его тот же парень.

— Кто оскорбил девушку, которая со мной? Ты?

— Нет, но это мог быть любой из нас.

— Вильгельм! — позвала Марианна из дверей, где она остановилась и обернулась.

— Сейчас, Марианна.

— Пойдёмте, я не чувствую себя оскорблённой.

— Но я чувствую. Я знаю, что слово «иностранец» здесь оскорбительное.

Марианна поняла, что может произойти и предупредила:

— Не делайте этого.

Парень, стоявший напротив Вильгельма, был высоким и широкоплечим, как шкаф. Он жевал жвачку и высокомерно ухмылялся, так как много раз видел подобное в вестернах. Даже заговорил соответствующим тоном.

— Ты кто такой? — спросил он, медленно растягивая слова.

— Немец.

— Это ты так думаешь. Ты откуда?

— Из России.

— Ах, да, из России, — начал издеваться парень и повернулся к остальным. — Мы так и предполагали — из России! Они оттуда едут к нам, чтобы потом здесь «хватать ртом на лету жареных голубей». И девушек также хапают. Что скажете, ребята? Но с ними имеют дело только те, кто на это соглашается.

— Эй, ты! — крикнул резко Вильгельм, — посмотри на меня!

Парень повернулся.

— На тебя? Зачем?

— Чтобы ты потом не говорил, что я ударил тебя сзади.

— Вильгельм, пожалуйста, — воскликнула Марианна.

Противник Вильгельма сжал кулаки. Он думал, что легко разделается с ним, поэтому, прежде чем напасть, промычал:

— Эй, ты, сосиска, ты хочешь меня…

Но всё уже закончилось, правда не так, как этого ожидали присутствующие — за исключением Вильгельма Тюрнагеля. Хвастун лежал неподвижно на полу, вытянувшись во весь рост. Два молниеносных удара: один в челюсть, другой в живот, и он рухнул без сознания. Вильгельм бросил на него взгляд, потом посмотрел на других. Они молчали. Воцарилась тишина. Лишь парень на полу что-то невнятно мычал.

— Кто? — снова спросил Вильгельм, также резко, как и вначале.

Молчание.

— Какой трус сказал «иностранная подстилка»?

Опять тишина. Оставшиеся шестеро могли бы объединиться и напасть на него, однако Вильгельм, по всей видимости не чувствовал этой опасности.

Позади себя он услышал шаги и обернулся. Это была Марианна.

— Вы, наконец, идёте, Вильгельм?

— Сейчас.

— Не сейчас — немедленно!

— Мне ещё нужно…

— Если вы немедленно не пойдёте со мной, я уйду одна.

Внутреннее сопротивление Вильгельма было сильным, но кратким. Вслед за Марианной он покинул помещение, но в душе не соглашался с её поступком. В дверях он обернулся и плюнул под ноги парням, которые смотрели ему вслед.

Марианна быстрым шагом шла по улице и осыпала его упрёками.

— Вы были ужасны!

Он видел, что она очень рассердилась, поэтому молча кивал головой.

— Если бы я только догадывалась, то не пошла бы с вами! — Она споткнулась, потому что смотрела не на дорогу, а на Вильгельма. — Вы его чуть не убили! Кто знает, может ему надо в больницу, или он умер?

Вильгельм оглянулся назад, его шаги замедлились. Марианна схватила его за руку.

— Пойдёмте. Они, вероятно, вызвали полицию, и она уже там. Вы — драчун.

Он не выдержал.

— Я не драчун, — сказал он спокойным голосом и грамматически правильно.

Видимо это оказало воздействие, и Марианна перестала ругаться.

— Я понимаю, — сказала она, — что вас почти вынудили так поступить.

— Почти? Что это значит?

— Едва.

— Тогда, — возразил он, — есть неправильно, что вы говорите.

— Почему неправильно?

— Так как я не вынуждать вести себя едва, а полностью. Вы понимаете? Не едва, а полностью. Тотально, совсем. Без выхода. Вы понимаете?

— Он вас сильно оскорбил, это верно, но…

— Не меня, — прервал её Вильгельм.

— Почему не вас?

— Не меня он оскорбил. Такой человек не можно меня оскорблять.

Марианна остановилась.

— Но вы же сами это сказали?

— Да, это я говорить, но это не была правда. Правда была то, что он оскорблять вас.

Указательным пальцем Вильгельм указал на Марианну.

— Вас! — сказал он ещё раз с ударением.

Марианна рассердилась и воскликнула:

— Вы что, глухой?

— Глухой? Что это значит?

— Вы плохо слышите?

— Нет, почему?

— Потому что я вам крикнула, что не чувствую себя оскорблённой.

Вильгельм усмехнулся.

— Я это слышать, да, но не верить.

Марианна, несмотря на то, что была девушкой, выругалась.

— Почему не поверили, чёрт вас возьми?

— Потому что не верить, — повторил Вильгельм.

Марианна топнула ногой.

— Но это была правда!

— Нет.

— Вы сказали «нет»? Вы хотите сказать, что я лгу?

— Все женщины немного лгут.

— Но не я!

— Нет, все.

Марианна топнула снова.

— Вильгельм, вы ненормальный?

— Нет, я это знать от моего отца и дедушки. Они были…

— Отстаньте от меня со своим отцом и дедушкой!

Глаза Марианны метали молнии. Несмотря на это, где-то в глубине души у неё были другие чувства.

— Кроме того, — сказал Вильгельм, — я знать одна хорошая поговорка из азиатской части России. Они мудрые, Марианна, азиаты очень мудрые.

— Что за азиатская поговорка? — спросила Марианна, которая не упускала возможности расширить свой кругозор.

— Нет, — уклонился от ответа Вильгельм, — это я вам не можно говорить.

— Почему нет?

— Потому что она, — он подыскивал правильное выражение, — непорядочная.

— Непорядочная? Вы имеете ввиду неприличная?

— Да, — кивнул Вильгельм, обрадованный тем, что узнал новое немецкое слово, которое сразу стало ему понятно.

У Марианны пропал интерес, так как неприличная поговорка её не заинтересовала.

Они пошли дальше. Вильгельм, довольный тем, что гроза миновала, предложил Марианне, на старомодный манер, согнутую в локте руку. С западной манерой, когда парни с девушками гуляли взявшись за руки, он уже был знаком, она ему нравилась, но на это он не осмелился.

О том, что можно гулять, взявшись под руку, Марианна знала только понаслышке. Поэтому она сразу поняла, как ей поступить — в таких ситуациях девушки учатся очень быстро. Прошло мгновение. Марианна взяла Вильгельма под локоть так, как будто делала это всегда.

И что она почувствовала? «Неплохо», — подумала она неожиданно для себя, чувствуя своей рукой тепло тела Вильгельма. Это было приятное ощущение.

Вильгельм свои мысли сдерживал, так как они бежали вперёд быстрее ощущений Марианны.

Оба уже забыли о драке в кино.

— Прекрасно, — сказал Вильгельм.

— Что прекрасно? — спросила Марианна.

— Вот так идти с вами.

Марианна прижала к себе его руку. Очень легко, разумеется. Так, чтобы у него не возникло желаний, выполнение которых не предполагалось. Вильгельм не осмелился ответить тем же. Марианну это удивило. «В некотором смысле, — подумала она, — правильно о них говорят: они другие, не такие, как наши. Они очень скромные».

Двое молодых парней шли им навстречу и улыбались. Когда они прошли мимо, один спросил другого:

— Ты это видел?

— Идут, как бабулька с дедулькой, — ответил второй.

Они и не предполагали, как им повезло, что Вильгельм этого не слышал.

— Вильгельм, — сказала Марианна.

— Да?

— Эта азиатская поговорка… она очень неприличная?

— Да.

— Что вы имеете в виду под словом «очень»?

Он посмотрел на неё неуверенно.

— Очень, значит очень, — ответил он на это.

Марианна молчала до следующего угла. Там они должны были перейти через улицу. На светофоре горел красный свет. Пока они ждали зелёный, Марианна спросила:

— Вы понимаете слово «вульгарный», Вильгельм?

— Да, такое слово есть в русском.

— Это французское слово.

— Да, — сказал он. — Почему вы меня спрашиваете? Есть я вульгарный в ваших глазах?

— Нет! — воскликнула она быстро и непроизвольно сильно прижала его руку. — Я хотела только узнать, вульгарная та поговорка или нет.

Он немного задумался.

— Нет, нет.

По-видимому, Марианна решилась.

— Тогда вы можете мне её сказать, Вильгельм.

Загорелся зелёный. Они перешли на другую сторону улицы, потом повернули направо. Направление определяла Марианна, знавшая город.

— Вы жадная к новому, — сказал Вильгельм и быстро поправился: — любопытная.

— Я? Нет.

— Нет? — кивнул он довольный. — Тогда я вам не должен сказать поговорку.

— Всё же скажите.

— Сказать? — он покачал головой. — Тогда я вам сказать. Но я вас предупреждать о неприличии. Вы не быть на меня сердитой.

— Нет.

Марианна была готова схватить «кошку, которую он достанет из мешка», но он произнёс:

— Поговорка звучит так: «женщина охотно идёт в кровать с мужчиной, а не с правдой». Вы поняли? Это значит, что женщины любят мужчин, но не любят правду. — Он откашлялся. — Это, конечно, преувеличение, как многие поговорки. Было бы лучше сказать: … «не всегда любить правду». Так я думать, лучше. Вы понимаете?

Марианна ничего не сказала. «Боже мой, — подумала она, — и это всё? И это он называет неприличным? Они действительно совсем другие. Или он притворяется? Вероятно, да. Если нет, то здесь ему надо ко многому привыкнуть».

— Вы есть мне теперь сердиться, — сказал он.

— Нет, почему?

— Потому что вы молчите.

— Извините, Вильгельм. Я задумалась.

— Где?

— Повторите!

— Где вы задумались?

Смех Марианны не был ироничным, когда она ответила:

— Надо говорить «о чём», Вильгельм.

— Спасибо Марианна.

— Может будет лучше, если я не буду вас поправлять?

— Нет, нет, я должен учить ваш язык, — сказал Вильгельм.

Марианна остановилась.

— Ваш? — она покачала головой. — Наш, Вильгельм.

— Наш, — весело поправился он.

Они молча пошли дальше, потом свернули налево на какую-то улицу.

— Вы опять задумались, Марианна, — сказал Вильгельм и улыбнулся, — о чём?

— Куда мы вообще-то идём? — спросила Марианна.

— Я думать в кино.

Марианна пошла медленнее.

— Мы не должны были там сворачивать.

Через два, три нерешительных шага они остановились. Вильгельм убрал свою руку, и они рассмеялись, повернувшись друг к другу. Дунул лёгкий порыв ветра и растрепал волосы Марианны. Вильгельм залюбовался, глядя на них.

— Чудесно, — сказал он с восхищением.

От неё не ускользнул этот взгляд, но она решила уточнить, что он имел в виду.

— Что чудесно? — спросила она, хотя уже догадалась.

— Ваши волосы.

— Даже не говорите. Мне уже давно надо сходить к парикмахеру.

— Всё равно чудесно.

Марианна не упустила возможности поправить его причёску. Она посмотрела на его пробор и сказала:

— А у вас — нет.

— Я знать, — кивнул он, скривив гримасу. — Мои — светлые, ужасные, и мне тоже не нравятся. Мне нравятся каштановые волосы, как у вас. Мне поменять цвет? Можно сделать это мужчина на западе?

— Вы сумасшедший? — воскликнула в ужасе Марианна. — Поверьте мне — я бы с большим удовольствием поменялась на ваши светлые! У вас другая ошибка.

— Какая?

— Ваш пробор.

— Пробор? Что это такое?

— Полоса, которую вы сделали на голове. Вроде линии, — она нарочно передёрнулась. — Ужасно.

Услышав это, Вильгельм широко улыбнулся.

— Только сегодня, — сказал он. — Полчаса работы. Вам не нравиться?

— Нет.

— Тогда нет больше.

Он энергично провёл руками пару раз по волосам, взлохматил волосы как и раньше, потом спросил Марианну:

— Хорошо?

— Хорошо, — довольно ответила она. — Куда теперь?

— Не в кино?

Марианна посмотрела на часы, пожала плечами и сказала:

— Мы теперь никуда не успеем.

Вильгельм улыбнулся.

— Вы очень расстроены? — спросила Марианна.

— Введён в заблуждение? — не понял Вильгельм.

— О, нет, Вильгельм. Вы не так поняли. Я не ввожу вас в заблуждение. Ради Бога, не подумайте так. Я спросила вас, не расстроены ли вы. Вводить в заблуждение — не значит расстраивать. Это большая разница. Я попытаюсь это вам объяснить. Вот послушайте, когда говорят…

— Я вспомнить разница, — прервал её Вильгельм. — Я, — продолжил он, — есть не расстроен.

— Но вы хотели в кино, и радовались этому?

— Смотреть на вас, — рассмеялся он.

— Нет, на экран.

— Я радоваться, что с вами вместе.

— Хотите, мы ещё погуляем?

— Чего хотите вы, того хочу и я.

Так они и сделали. Во время прогулки возникла определённая проблема, на которую Вильгельм через некоторое время обратил внимание, и сказал:

— Когда станет позже, вы станете холодно быть. У вас нет пальто.

— Нет, — сказала с сожалением Марианна.

— Что тогда делать?

Марианна пожала плечами.

— Я не знаю. Посидеть в кафе. Или идти домой.

Вильгельм возразил:

— Всё плохо. В кафе сидеть все дни вы в «Подсолнухе». Или идти домой — тоже плохо.

— Нам ничего другого не остаётся, — произнесла Марианна и вздохнула.

Вероятно, этот вздох придал Вильгельму смелости сказать ей:

— Это есть невозможно, если вы пойдёте со мной в мою комнату на час или два?

— Нет, — ответила Марианна без промедления. — Это невозможно.

Она разочаровалась. «Ага! Вот оно что», — подумала она.

— Я себе это тоже думать, — сказал Вильгельм, и, для себя, тихо добавил: — жаль.

Гельзенкирхен, это город, о котором неверно говорят, что он недостаточно красивый. Гельзенкирхен, это город для работы, и этот титул делает его выше некоторых городов, кичащихся своим блеском — таких, как Лас-Вегас или Рено. Но и в Гельзенкирхене прогулку можно сделать интересной. Всё зависит от того, кто это делает и что хочет увидеть, правда, не стоит надеяться, что найдутся объекты «высокой» архитектуры.

Марианна и Вильгельм в этом не нуждались. Поиск, в состоянии которого они находились, был не материальным, а духовным. Они радовались луне на небе, просвечивавшей сквозь смог городских дымовых труб, будто сквозь вуаль. Правда, маленьких и слабо светящихся звёзд не было видно..

— Как красиво, — произнесла Марианна. — Какое красивое небо.

Требования, выдвигавшиеся в Гельзенкирхене к небосводу, не такие, как в Берхтесгадене.[3] Но зато жители этого угольного региона не страдают от лавин. Тоже своего рода преимущество.

— Вы читали Матиаса Клаудиуса? — спросила Марианна. — Его прекрасные стихи о луне?

— Нет, — ответил Вильгельм, — он не известен в России. Надо, однако, не думать вам, — добавил он, — что в России не читают стихи.

— Я знаю, что там читают очень много.

— Откуда вы знаете?

— Об этом у нас очень много пишут в газетах.

— Вы мне показать как-нибудь… как называть… Матиас…

— Клаудиус.

— Да, Клаудиус. Вы мне как-нибудь показать его стихи?

— Охотно.

— Спасибо.

Они приблизились к автобусной остановке с навесом для пассажиров, в котором стояла скамейка, которая их соблазнила. Марианна не удержалась и предложила немного посидеть, потому что у неё были лёгкие и узкие итальянские сандалии, не пригодные для прогулок, и поэтому у неё начали болеть ноги. Её желанию ничего не мешало, так как под навесом никого не было.

Она села первой. Вильгельм последовал её примеру и, когда он сел, Марианна заметила, что между ними остался большой промежуток: примерно в две ладони. Она отметила это с одобрением и стала ждать, будет ли это расстояние уменьшаться.

Ничего не происходило. Расстояние не уменьшалось.

Марианна скрестила руки на груди, положила ладони на плечи, и стала их тереть. При этом она начала немного дрожать.

Вильгельм испугался.

— Вы замёрзли?

— Немного.

Он быстро встал.

— Тогда нам надо идти домой.

— Нет, ещё не так холодно.

Вильгельм немного помедлил и снял с себя пиджак.

— Что вы делаете? — спросила Марианна.

— Я давать вам согреться.

— Тогда вы сами замёрзнете, — отказалась Марианна.

Он улыбнулся и накинул пиджак ей на плечи, несмотря на сопротивление.

— Вы не знать, что я привык к этому в холодной России, — сказал он и сел на своё старое место.

Это было точно то же место. Точно до сантиметра.

— Двигайтесь ближе, — предложила Марианна.

— Всё ещё холодно? — спросил он.

— Мне — нет. Вам.

— Мне не холодно, однако, я охотно сделаю, как вы сказали.

— Я не хочу, чтобы вы простудились.

Так они и сидели, близко друг к другу, бок о бок, и больше ни о чём не говорили. Каждый думал о том, что же в это время думает другой.

Через некоторое время что-то снаружи зашумело. Они прислушались. Видимо какое-то животное. И верно. Маленькая собачка дружелюбно виляя хвостом подошла к ним и обнюхала их ноги. Типичная дворняжка.

— Откуда ты пришла? — спросила Марианна собаку.

— Я думать, что пожилой мужчина или женщина где-то поблизости, — сказал Вильгельм.

Снаружи кто-то позвал:

— Тоска, где ты?

Сучка — теперь это стало ясно — не реагировала на зов.

— Тоска? — сказал Вильгельм, вопросительно посмотрев на животное и на Марианну. — «Тоска» есть итальянская опера. Прекрасная музыка. Или я ошибаюсь?

— Нет, — засмеялась Марианна. — «Тоска» — это также известные здесь духи.

— Духи?

Обстоятельства позволяли Марианне продемонстрировать это наглядно. Она наклонила голову очень близко к Вильгельму так, что её ухо и шея оказались напротив его носа и сказала:

— Понюхайте… это и есть «Тоска».

— Хорошооо, — протянул Вильгельм.

Снаружи повторился сердитый зов:

— Тоска, иди сюда! Где ты?

Это был женский голос. Тоска была животным дружелюбным, но непослушным. Она начала исследовать место под навесом и при этом старалась не мешать.

— Тоска!

— Здесь ваша Тоска! — отозвался Вильгельм.

После этого установилась тишина. Никакого движения. Вильгельм поднялся и выглянул из-под навеса наружу. В десяти метрах от остановки в лунном свете неподвижно стояла пожилая женщина. Казалось, её охватил ужас. Вильгельм сделал шаг в её направлении, чтобы обозначить себя. Он не хотел этим напугать старуху, однако напугал.

— Пожалуйста, не делайте мне ничего, — прозвучал её умоляющий, хриплый голос. — Я старая женщина, и у меня ничего при себе нет.

Вильгельм остановился. Из-под навеса показалась Марианна. Она слышала, что сказала старуха.

— Не бойтесь, — произнесла она, — мы ничего вам не сделаем. Идите сюда, ваша собака внутри. — Она показала пальцем на собаку.

Когда хозяйка Тоски увидела девушку, то стала смелее, однако чувствовала себя ещё неуверенно.

— Я не хотела вам мешать, поверьте мне, — сказала она. — Но Тоске надо по вечерам гулять. Что я могу поделать?

— Конечно, Тоске надо по вечерам гулять, — согласилась Марианна.

Вильгельм молчал.

Женщина медленно подошла ближе и сказала:

— Она всегда убегает от меня и не слушается, когда я её зову.

— Вы должны держать её на поводке, — подсказала Марианна.

— Это ей не нравится.

— Тогда конечно… — с сожалением произнесла Марианна.

Вильгельм откашлялся.

— Поэтому я всегда испытываю страх, как сегодня, — продолжила женщина. Наконец она осмелилась посмотреть не только на Марианну, но и на Вильгельма. — Знаете, мой муж умер три года тому назад. Раньше это была его забота: гулять с Тоской, когда становилось темно.

— Почему вы боитесь? — спросил, наконец, Вильгельм.

— Почему? — старуха посмотрела на него так, будто он неудачно пошутил. — В наши дни человек вынужден бояться!

Подбежала Тоска. Она уже нагулялась и хотела идти домой.

Вполне серьёзно Вильгельм сказал Тоскиной хозяйке:

— Я знать, как можно решить проблему, чтобы вы не боялись.

Она посмотрела на него вопросительно, не произнеся ни слова.

— Купить большую собаку, — посоветовал он, — которая будет вас охранять.

Она покачала головой.

— А кто будет платить за еду для неё? С такой пенсией, как у меня, я не могу себе это позволить. Мне и маленькую собачку прокормить трудно.

Самостоятельная Тоска побежала в направлении дома. Она убежала уже на приличное расстояние, пока её хозяйка разговаривала.

— Большое спасибо, — сказала старушка. — Извините, что я испугалась. Вы ведь понимаете, почему, да? Спокойной ночи.

Неуверенной походкой она поспешила за маленькой собачкой — утешением её старости. Марианна и Вильгельм посмотрели друг на друга и снова услышали звучащий в ночи голос пожилой женщины:

— Тоска, подожди, Тоска… Тоска…

Первой заговорила Марианна.

— Плохо.

— Да, — согласился Вильгельм.

— Пенсия не должна быть такой маленькой.

— И страха тоже, — сказал Вильгельм. — Когда страх есть — не хорошо.

— Самое плохое, как мне кажется, это одиночество.

Вильгельм промолчал.

— Вы считаете иначе? — спросила Марианна.

— Нет, — Вильгельм ничего больше не добавил.

Под навес они уже не вернулись, так как пропало настроение. Кроме того, становилось действительно холодно. Вильгельм не знал, в какой части города они находятся, но Марианна знала здесь, можно сказать, каждый дом. Через несколько шагов она остановилась, повернулась к Вильгельму спиной и сказала:

— Возьмите ваш пиджак.

Для него, конечно, об этом не могло быть и речи. После небольшой перебранки, в которой, как и следовало ожидать, уступила Марианна, Вильгельм объяснил, что до самых дверей её дома можно не поднимать этот вопрос.

Марианна сделала робкое предложение.

— Мы могли бы поехать на автобусе.

— Если хотеть вам, да.

— Я бы ещё немного погуляла, — сказала она, несмотря на уставшие ноги.

— Я тоже, — с радостью согласился он.

По дороге луна ещё раз напомнила им о договорённости про стихи.

— Вы не забыли про стихи? — спросил Вильгельм.

— Нет, — заверила Марианна, — я обязательно их вам принесу.

— Когда?

— Как только найду эту книгу.

— Хорошо, — кивнул он, довольный. — Вы знаете, где эта книга стоит и быстро найдёте её. И мы увидимся опять уже рано.

— Скоро.

— Что?

—Надо говорить «скоро». Мы скоро опять увидимся. «Рано» имеет другое значение.

— Спасибо.

— Вы охотно читаете, Вильгельм?

— Много.

Последовало объяснение, что «много», это не «охотно».

— Когда человек живёт один, — продолжил Вильгельм, — то он много читает. Сидит в комнате и читает, даже тогда, когда этого совсем не хочется. Что ещё делать? — Он пожал плечами. — Можно завести собаку.

Марианна посмотрела на него со стороны. Его улыбка выражала горечь.

— Поэтому я знаю, — сказал он, — что такое одиночество. Меня не надо об этом спрашивать.

— Но Вильгельм! — воскликнула Марианна, которую задели эти слова, — вы в любое время можете заходить к нам в «Подсолнух». Вы же знаете это, и кроме того, — добавила она, — я охотно позволю вам опять пригласить меня в кино.

Горькая улыбка Вильгельма превратилась в весёлую ухмылку.

— Как сегодня?

Они рассмеялись.

Приближался момент расставания. Они находились недалеко от дома родителей Марианны. На перекрёстке Банхофштрассе и Вестштрассе, на котором было ещё оживлённое движение, Вильгельм сказал:

— В следующий раз не забудьте, пожалуйста, пальто. Тогда мы можем дольше погулять.

Марианна посмотрела на часы.

— Мама уже заждалась меня, — сказала она.

— Все матери одинаковы, — ответил, вздохнув, Вильгельм.

— Как вы живёте, Вильгельм?

— Недалеко от вокзала.

— Я это знаю. Но я спросила «как», а не «где».

— Как?

— Да. Хорошо или не очень хорошо?

Вильгельм покачал головой.

— И хорошо, и не очень хорошо.

— Что это значит?

— Хорошо, значит, что комната быть чистая, что госпожа Крупинская готовит хороший завтрак, и что я могу брать в любое время на кухне горячую воду. Госпожа Крупинская не возражает против этого, когда она дома. Она — хороший человек.

— А что не очень хорошо?

— Не очень хорошо то, что окно выходить на вокзал, поэтому комната шумная и то, что госпожа Крупинская не верит, что я — немец.

— Как? — ответила Марианна. — Она не верит, что вы немец?

— Нет.

— Вы должны ей это сказать!

— Уже сто раз говорил.

— И что?

— Она не верить. Она слышать мой немецкий разговор и говорить, что это для неё есть доказательство.

— Глупая женщина, — возмутилась Марианна.

Вильгельм покачал головой.

— Она как все.

— Сколько она берёт за аренду?

— Триста двадцать марок.

— Чтооо? — воскликнула Марианна. — С завтраком или без него?

— Без завтрака.

— Безумие! В Гельзенкирхене! И вы называете эту ростовщицу хорошим человеком?

— Конечно, — ответил убеждённо Вильгельм. — Сказать вам, почему?

— Да, я хотела бы знать.

— Так как она думать, что я есть иностранец, однако сдавать мне комнату за триста двадцать марок. Обычно иностранец должен платить значительно больше.

Марианна молчала. Она вопросительно посмотрела на Вильгельма, который не ответил на её взгляд. Именно поэтому Марианне захотелось узнать, о чём он думает. В его показное спокойствие, она верила с трудом.

Небольшая группа подвыпивших людей с песнями переходила через улицу, не обращая внимания на сигналы светофора. Машины должны были резко тормозить, громкие гудки вызывали у поющих только смех. Никто особо не реагировал на этот спектакль. Когда Марианна и Вильгельм перешли улицу на зелёный свет, к ним подошёл мужчина, державшийся на ногах недостаточно уверенно, и попросил прикурить.

— У вас есть зажигалка? — спросил он.

Вильгельм был некурящим.

— Нет, — ответил он.

— А у твоей старухи тоже нет?

Марианна, которая всю дорогу шла с Вильгельмом под руку, почувствовала, как напряглась его рука.

— Пойдёмте, — сказала она настойчиво.

По этой причине стычки не произошло. Марианна и Вильгельм пошли дальше и не видели, как мужчина, державший незажжённую сигарету между пальцами, сердито бросил её им вслед.

— Молодец, — похвалила Марианна и прижалась к руке Вильгельма.

Вильгельм промолчал. Марианна почувствовала, что это было сердитое молчание.

— Что можно ещё сказать, — добавила она. — Не волнуйтесь из-за этого.

— Я не можно терпеть оскорбление дамы, — сказал он, — когда она находится под моей защитой.

Марианна, держа его под руку, ещё сильнее прижалась к нему и на короткое мгновение прижалась головой к его плечу.

— Я знаю, что вы хотите меня защищать, — сказала она. — И этого мне вполне достаточно.

— Но для меня самого этого недостаточно. Я чувствовать, что я неправильный мужчина, когда я это терпеть. Вы понимаете?

— Ах, Вильгельм, не говорите глупостей.

— Нет, Марианна! Поэтому я не есть драчун, как вы сегодня утверждать мне. Мне люди могут всё говорить — или почти всё — и мне это есть всё равно, я не чувствовать оскорбления. Но совсем другое дело, когда оскорблять вас. Тогда я чувствовать себя внутренне очень… очень…

Он подбирал слово.

— Ужасно, — помогла ему Марианна.

— Да, — кивнул он.

— Вы не должны этого делать.

— Я считать это необходимо. Я не можно иначе.

— Ну, а если я вам скажу, что я вас боюсь?

К этому удару Вильгельм оказался не готов.

— Вы… бо… бояться меня? — заикаясь, произнес он.

— В данном случае, да, — добавила она, чтобы придать выражению уверенность.

— Но это безумие.

— И всё же это так! Я тоже не могу по-другому, Вильгельм, также, как и вы!

Ему требовалось это осмыслить, и Марианна дала на это время. Она, молча, шла пару минут рядом с ним, прежде чем сказала:

— Но я не думаю, что наши отношения из-за этого должны прекратиться.

Это высокопарное предложение не подходило ни к ней, ни к окружающему её миру. Она прочитала его в романе о благородстве, а сегодня вечером почувствовала благородство в характере Вильгельма.

Вильгельм глубоко вздохнул. Затем сказал то, что вызвало у неё непреднамеренный смех.

— Вы меня кастрировать^1, Марианна.

Неизвестно, где он услышал это выражение, смысл которого ошибочно понимал в психологическом смысле «довести до нервного истощения», вместо физического «кастрировать».

Марианна оказалась в трудном положении. Она должна бы непроизвольно рассмеяться, но как ей потом объяснить, почему она рассмеялась? При этом возникала проблема, как может девушка объяснить понятие «кастрация»? К счастью, Вильгельм сам избавил её от этой проблемы, так как не стал ждать ответа, а непринуждённо продолжил:

— Вы меня подчинять своей воле.

Вместо того, чтобы пуститься в разъяснения, Марианна лишь ответила:

— Мы же понимаем друг друга?

— Да.

— Прекрасно.

Она наградила его тем, что быстро прижалась к его руке. Только сейчас, впервые, он позволил себе ответить на это прижатие.

— Вильгельм, — спросила Марианна.

— Что?

— У меня не выходит из головы ваша арендная плата. Кто её оплачивает?

Казалось, что Вильгельм не понял вопроса.

— Мою аренду? — переспросил он.

— Да.

— Кто её оплачивает?

— Да.

— Я. Кто же ещё.

Чтобы закрыть эту тему окончательно, она продолжила:

— А откуда у вас деньги?

Изумление Вильгельма стало ещё больше.

— Откуда у меня деньги? Зарабатываю, конечно.

— Вы работаете?

— Естественно.

Марианна глубоко вздохнула и прижалась к нему так плотно, что он, не поняв причины, отклонился немного в сторону.

— Ах, Вильгельм! — от счастья она непроизвольно воскликнула. «Это я должна была узнать ещё раньше», — подумала она.

— Что такое? — спросил Вильгельм.

— Ничего.

— Нет, — возразил Вильгельм. — Я чувствую.

— Что же?

— Что вы рады.

— Да.

— Что вы думаете о такой поговорке: «Не надо бросать всё в одну корзину»?

______________________

1entmannen – кастрировать, оскопить, fig.entnerven - довести до нервного истощения

— Горшок.

— Что?

— Мы говорим «горшок», это не «корзина».

— Спасибо.

— Но можно не принимать во внимание эту маленькую ошибку, — сказала Марианна, глядя на него сияющими глазами, — вы на сто процентов попали в точку.

Её радость была такой большой, что она потеряла голову или что-то ещё и добавила:

— Мне расхотелось идти домой, и я с удовольствием выпила бы чашечку кофе.

— Где? — сразу согласился Вильгельм. — В зале ожидания вокзала? Здесь недалеко.

— Нет. У вас.

— Что?

Вильгельм от неожиданности остановился.

— Не хотите? — спросила Марианна и потянула его дальше.

— Почему не хочу? — Из-за неожиданного вихря мыслей он не знал, что ответить.

Марианна осмелела.

— Я вижу, что вы удивлены, — сказала она.

— Вы хотите выпить кофе, — ответил Вильгельм, не зная, что сказать. — У меня это невозможно.

— Почему? Вы же говорили, что у вашей замечательной госпожи Крупинской в любое время есть горячая вода? Что нам ещё надо? Молоко, сахар. У вас есть?

— Нет, у меня нет кофе.

Прежде, чем Марианна успела отказаться от своей прекрасной идеи, к Вильгельму вернулось самообладание, и он произнёс:

— Но у меня есть чай. Хороший чёрный чай. Из России. Для самовара. Но можно и без самовара.

Было только одно потенциальное препятствие: госпожа Крупинская. Как отнесётся она к посещению девушки после десяти часов вечера? Не станет ли возражать? Как это вообще произойдёт?

Этот вопрос остался невыясненным, во всяком случае, на какое-то время, так как госпожа Крупинская не появилась. Или она спала и ничего не слышала, или её вообще не было дома, или она поняла, что произошло, и не возражала. Если бы она стала возражать, то Вильгельм посоветовал бы ей поискать другого квартиросъёмщика, возможно, не столь добродушного, приятного и дружелюбного молодого человека, как он.

— Пожалуйста, не удивляйтесь, — сказал Вильгельм, когда открыл дверь, и комната предстала перед глазами. — Здесь везде следы жизни холостяка.

Так и есть. Правда, комната была чистая — видно, что об этом еженедельно заботилась хозяйка — но необходимый порядок отсутствовал. Часть одежды не висела в шкафу, а лежала повсюду. На столе кучей лежали старые газеты и журналы. Между двумя цветочными горшками у окна, Марианна увидела несколько книг и направилась к ним. Но это было не то, что могло её заинтересовать. Там лежали учебники — орфографический словарь немецкого языка Дудена, грамматика. Словарь был потрёпан, что свидетельствовало о том, что Вильгельм им часто пользовался, чтобы овладеть бомльшим запасом слов. С его помощью он проверял орфографию и грамматику. Было видно, что Вильгельм учит язык усердно. Пробелов, которые обнаруживались в его словарном запасе, день ото дня становились меньше.

— В последнее время, — сказал он, показывая на книги, — я небрежный.

Он хотел сказать, что занимался не постоянно.

— Я не учить, — продолжил он, усмехнувшись. — Сидеть в «Подсолнухе».

— Это правда, — весело согласилась Марианна.

— Я иметь совесть не чистой, и самому себе обещать каждую неделю, что наверстать упущенное время обучения, когда «Подсолнух» иметь выходной день.

— Как сегодня, — кивнула Марианна, сдерживая смех.

— Как сегодня.

— Надо что-то с этим делать.

— Да.

— И что?

Вильгельм развёл руками и пожал плечами:

— Я не знать.

— Вы должны обходить «Подсолнух» стороной.

Он развёл руки ещё шире.

— Я не иметь такой возможности.

— Тогда поможет только запрет на посещение трактира.

— Запрет на посещение трактира? Что это такое?

— Это когда кому-нибудь запрещают посещать определённый трактир. Хозяин трактира может подать в полицию заявление об этом.

— Но на это должно быть основание, или нет?

— Конечно.

— Какое?

— Чаще всего — постоянное пьянство. Или скандальность. Или приставание к другим клиентам.

— Всё не подходить для меня, — сказал Вильгельм победно. — Я для полиции неосязаемый.

— Неприкасаемый.

— Что?

— Надо говорить «неприкасаемый», Вильгельм.

— Это не есть равно, «неосязаемый» и «неприкасаемый»?

— Нет.

— Почему нет?

Это было не так просто объяснить, но Марианна закончила училище и занятия по немецкому ей особенно нравились.

— Вильгельм, — сказала она, — вы понимаете разницу между «касаться» и «щупать»?

Он задумался. Это длилось недолго, и он ответил:

— Да.

Для большей уверенности Марианна сказала:

— Что делает слепой, когда ищет ручку двери? Он щупает её. А что не разрешается делать в продовольственном магазине? Прикасаться к товару.

— Да, — кивнул Вильгельм, — я понимать.

— Неосязаемое — это то, — продолжила Марианна, — что нельзя пощупать, так как оно не существует. А неприкасаемый — это то, к чему нельзя прикасаться, из гигиенических соображений или, например, к священному. Ясно?

Ответ Вильгельма сопровождался единственным словом, которое подтверждало абсолютное понимание:

— Табу.

— Совершенно верно, — обрадовалась Марианна. — Вы правильно поняли.

— Я есть табу для полиции. Запрещение на посещение трактира невозможно. Что тогда?

Марианна со смехом пожала плечами.

— Я не знаю, — сказала она и добавила, — Я исчерпала свою латынь.

Было ясно, что Вильгельм опять попался на крючок.

— Что это означать, извините?

— Что?

— Что значит «исчерпать свою латынь»?

После того, как Марианна объяснила ему, что это выражение означает «зайти в тупик», или «не знать, как быть дальше», он сказал полушутя, полусмущенно:

— Я тоже исчерпал свою латынь.

— Почему?

— Чтобы пить чай, я иметь только одна чашка для вас.

— Ну и что? — сказала Марианна, став жертвой небольшого недоразумения. — Одной мне вполне достаточно, мне не нужно две.

— Да, — кивнул Вильгельм, — одной достаточно для вас, но недостаточно для меня. Вы понимаете?

— Конечно, — ответила Марианна. — Но в этом нет проблемы. Сделайте его не таким крепким, тогда хватит и вам. Я не люблю очень крепкий.

Слегка отчаявшись, Вильгельм сказал:

— Вы меня не поняли. Вы думаете, что я говорить о чае, о запасах. Я говорить о посуде, когда говорить, что иметь только одну чашку. Чая иметь я много.

— Ах, вот в чём дело! — воскликнула Марианна и рассмеялась. — Теперь вы видите, Вильгельм, что я глупая. Несообразительная, дальше некуда.

Вильгельм не поддержал её смех, и сказал серьёзно:

— Вы ни в коем случае не глупая. Идиот есть я, так как не смог лучше выразиться и ввёл вас в заблуждение.

Марианна перестала смеяться.

— Нет, Вильгельм, — ответила она не менее серьёзно, — вы не идиот, и не думайте так. Представьте себе обратную ситуацию, то есть когда я находилась бы на вашем месте и должна была бы овладеть русским. — Она хлопнула себя руками по голове. — Великий Боже, что я могла бы сказать!

Сквозь окно в комнату проник шум прибывающего поезда. Вильгельм подождал, когда станет опять тихо и сказал:

— Теперь делать я, наконец, чай.

Марианна последовала за ним на кухню. Вторую чашку для Вильгельма Марианна взяла на время из кухонного шкафа госпожи Крупинской.

В комнате Вильгельма наступило тихое и замечательное время — тихое в том смысле, что говорить друг с другом было невозможно из-за шума, доносившегося с вокзала.

Естественно, что в комнате повисло эротическое напряжение, разряд которого казался неизбежным. Требовался только повод.

«Что мне делать, — спрашивала себя Марианна, — когда мы допьём чай и ситуация станет опасной? Она может стать такой. Как я не подумала об этом раньше».

Вильгельм в это время думал о Наташе в далёкой России, которой обещал, что никогда её не забудет. «Если бы она в это время была здесь, в этой комнате, вместе со мной, что бы она сказала? Не знаю, — думал Вильгельм, — хотя нет, знаю! Даже довольно точно! Она бы сказала: — Пей быстрее, Вильгельм, и иди ко мне… И я не заставил бы её просить два раза», — подумал он, допивая чай. Когда он заметил, что Марианна последовала его примеру, то спросил:

— Хватит? Или ещё?

— Нет, спасибо.

— Мне тоже хватит.

«Что мне делать, — подумала Марианна, — если он сейчас…»

Она сидела за столом напротив Вильгельма. Он встал.

Марианна мгновенно спросила:

— Что вы хотите делать?

— Отнести чашки на кухню.

Пока отсрочка.

Марианне было ясно, что она должна решить, как себя вести, если после возвращения Вильгельма она захочет попробовать на нём своё девичье обаяние.

Время прошло быстро. Казалось, что не прошло и минуты, как Вильгельм вернулся. Этого времени Марианне не хватило, чтобы прийти к какому-либо решению. Его хватило лишь на то, чтобы поменять место и со стула пересесть на мягкую софу. «Надеюсь, он не поймёт это неправильно», — подумала она при этом.

Сначала Вильгельм сообщил, что чашку госпожи Крупинской помыл и поставил в шкаф. Потом он сел, правда, опять на свой стул.

— Вильгельм, — сказала Марианна, — вы можете доставить мне удовольствие?

Он, молча, кивнул и сделал это так торжественно, что это подействовало убедительнее самой торжественной клятвы.

— Тогда, — продолжила Марианна, — вы должны мне кое-что позволить.

— Что именно?

— Что я дам вам чо-нибудь для домашнего хозяйства.

— Для домашнего хозяйства?

— Посуду, столовые приборы и так далее. Этого добра в нашем гостевом доме в изобилии.

— Нет!

— Почему нет?

Лицо Вильгельма стало мрачным.

— Вы не станете этого делать!

— Но, Вильгельм…

— Нет! Не надо лишних слов.

— Вильгельм, — попыталась Марианна ещё раз, — вы же видите…

— Нет, я сказал!

— Почему?

— Мне не надо это объяснять. Вы сами понимаете.

— Мне непонятно! — произнесла Марианна сердитым, приглушённым голосом. — Видимо вы имеете в виду слово «гордость». Во всяком случае, другого смысла я не могу представить.

— И всё же!

— И всё же? — она покачала головой. — Тогда я должна поправиться. Вы не такой воспитанный, как я о вас думала.

— Мне всё равно!

— Как?

— Гордость для мужчины важнее, чем воспитанность.

Марианна заметила, что натолкнулась на сильное сопротивление, и замолчала. Будучи женщиной, она подумала: «Со временем я получу всё сполна. Смешно, если я не добьюсь своего».

Разговор между ними прервался. Последствия ссоры? Конечно, нет. Это как раз именно та пауза, о которой говорилось выше, то есть они молчали, пока доносился шум вокзала, и, несмотря на это, она была замечательной.

Так как отсутствовали признаки, что на Марианну надвигается какая-либо опасность, и ситуация могла бы выйти из-под контроля, её начали мучить сомнения, но сомнения не в отношении Вильгельма, а в отношении собственной персоны.

«Что происходит? Что-то не в порядке со мной? Я его совершенно не привлекаю? В обычной ситуации я бы давно отбивалась от него, чтобы не допустить к своему телу. Конечно, я рада, что этого не происходит, и это многое говорит о нём. Но ведь это говорит и обо мне? Он вернулся из кухни и сказал, что помыл чашку и поставил её в шкаф, вместо того, чтобы сказать мне другие слова; вместо того, чтобы попытаться меня поцеловать — во всяком случае. И тогда всё происходило бы как обычно и было бы само собой разумеющимся, когда я ему сказала бы «стоп, не со мной, мой дорогой, не так быстро, я не такая».

Марианна вздохнула, правда сдержанно, почти неслышно. «Это проблема, что я не такая, совершенно не такая, — подумала она. — Не женщина». С одной стороны, это доставляло ей удовольствие, с другой — служило балластом. Что перевесит? Она не могла этого сказать. «Я не знаю, чего я хочу», — к сожалению, призналась она себе.

Вильгельм мечтал с открытыми глазами. То, о чём он мечтал, не было чем-то расплывчатым или аморфным, поскольку имело ясные очертания. Вильгельм знал точно, чего хочет, если бы его спросили. Марианна была для него чем-то другим — также как страна и люди, существование и перспектива, настоящее и будущее.

— Вильгельм, — произнесла Марианна.

— Да?

— Почему вы молчите?

— То же самое я могу спрашивать вас.

— Я задумалась.

— Я тоже.

— О чём?

Так как он не мог сказать правду, то быстро выкрутился и ответил:

— Что скажет ваша мама, когда вы так поздно придёте домой?

— Она уже спит.

— Я так не думаю, — усомнился Вильгельм. — В таких случаях матери редко могут заснуть. Вы ей скажете, что были у меня?

Марианна немного помедлила.

— Почему вы меня об этом спрашиваете?

— Потому что мать или отец, вероятно, говорить со мной и хотеть всё узнать. Вы понимаете?

— Понимаю, — кивнула Марианна весело. — Вы не хотите проболтаться.

— Что значит «проболтаться»?

— Вы не хотите, чтобы ваше объяснение отличалось от моего.

— Конечно, нет.

Марианна сделала вид, что задумалась. Её как будто чёрт попутал. Девушки от этого тоже не застрахованы.

— А что вы думаете? — спросила она Вильгельма. — Должна я что-нибудь рассказать или нет?

— Это не так просто, — произнёс он.

— Вам-то что, Вильгельм. Здесь же вообще ничего не произошло — ничего плохого, я хотела сказать. Поэтому нет никакого повода делать из этого тайну.

— Правильно.

— Как вы думаете, — сказала Марианна, так как не могла успокоиться, — поверят они мне?

На этот вопрос он ответа не знал, поэтому промолчал.

— Можно в это вообще поверить, Вильгельм?

Вильгельм выдержал паузу. Взгляд Марианны красноречиво говорил, что у него нет другого выхода, кроме как ответить.

— Может, ваша мама действительно уже спит, — сказал он.

— Минуту назад вы в этом сомневались.

Вильгельм снова замолчал. Марианна пожала плечами и произнесла:

— Вильгельм, это выглядит так, будто у меня нет выхода.

Чёрт опять дёрнул её за язык.

— Тогда вы должны солгать, из необходимости, раз нет другого выхода, — наконец предложил Вильгельм. — Или не лгать. Просто промолчать, что вы вообще были у меня.

— Я не люблю лгать, — сказала Марианна.

— Не лгать. Просто промолчать.

— А в чём разница?

Казалось, что Вильгельм пришёл в отчаяние.

— Я себе делать упрёк, — сказал он, — что так произошло.

— Почему?

— Я приводить вас к себе.

— Но вы этого не делали, — возразила Марианна. — Это я предложила.

— Несмотря на это, я всё равно себя упрекать.

— Почему?

— Так как это делать трудности, а трудности должны быть для мужчины, не для девушки.

После того, как Вильгельм это сказал, и сказал вполне серьёзно, Марианна поняла, что было бы не очень хорошо продолжать ставить его в безвыходное положение ради своего удовольствия. Потому она сказала:

— Вильгельм, всё не так страшно. Знаете, что я сделаю?

— Что?

— Я вообще ничего не скажу.

— Совсем ничего?

— Я скажу, что я уже взрослая, и не должна давать отчет о каждом моём шаге. Я откажусь от всяких объяснений, если они станут меня принуждать.

— Это возможно? — спросил он с сомнением в голосе.

— А почему нет?

— Вы хоть раз пробовали так говорить?

— Нет. Это будет первый раз.

— На это я смотреть плохо.

— А я нет, Вильгельм. Когда-то это должно случиться. Так происходит у всех. Вот увидите, что всё получится.

— А когда ваши родители спросят меня?

На это Марианна самоуверенно ответила:

— Я позабочусь о том, чтобы этого не произошло.

Вильгельм проводил её до дома. В душе он не согласился с тем, как Марианна намеревалась разрешить возможный конфликт. Когда они стояли у двери дома, он взял Марианну за руку и, чтобы в её семье сохранился мир, сказал:

— Я думаю, было бы лучше, если бы вы немного солгали.

Марианна покачала головой.

— Спокойной ночи, — сказала она.

— Спокойной ночи, Марианна.

— Приятных сновидений.

— Вам также, — сказал он. — Но я не мочь.

— Чего не сможете?

— Спать.

— Почему?

— Я думать о вас, — сказал он тихо и хотел отпустить её руку, повернуться и уйти. Но не смог, так как Марианна его руку не отпустила.

— Секундочку… — прошептала она, и притянула его к себе, привстала на цыпочки и быстро поцеловала в губы. Поцелуй получился не совсем правильный, так как длился не более секунды, а губы у Вильгельма были сжаты. Когда это произошло, Вильгельм стоял, как поражённый громом. Он непроизвольно закрыл глаза, как от чего-то немыслимого, но сразу открыл их, чтобы убедиться, что не спит.

Он хотел что-нибудь сказать, но не знал, что именно. А когда придумал, стало уже поздно. Дверь захлопнулась, и Марианна скрылась.

Луна сверху смотрела на Вильгельма, и создавалось впечатление, что в этот момент он единственный видит этот свет и, поэтому, возвышается над всеми.

***

На следующее утро отец вышел к завтраку первым. Сабина показалась через четверть часа. Порядок был нарушен. Обычно в доме Бергеров завтракали все вместе.

— Где ты так долго бродишь? — упрёком встретил Теодор жену.

Не особенно дружелюбно она ответила:

— Я могу хоть раз появиться после тебя?

— А наша дочь шевелится? — спросил Теодор.

Обычно Теодор Бергер не говорил «наша дочь». Он это сделал, чтобы указать на незримую дистанцию, которая отделяла в этот момент его от своей плоти и крови.

— Я ещё её не слышала, — ответила Сабина.

— Совсем?

— Совсем, и даже когда она пришла домой. Ты это имеешь в виду?

— Конечно, я именно это имел в виду, — сказал Теодор. — И ты можешь мне поверить, что я этому удивляюсь. Меня же ты всегда слышишь?

Лучше бы он этого не говорил.

— Тебя, — сказала Сабина едко, — трудно не услышать, когда ты приходишь домой.

Так как Теодор не хотел продолжать разговор на эту тему, то спросил:

— И мы не знаем, когда она пришла?

— Нет, — ответила Сабина.

Слова повисли в воздухе, так как появилась Марианна и, весело сказав: «Доброе утро!» — присоединилась к семье за столом.

Теодор сделал вид, что занят газетой. На приветствие Марианны они ответили равнодушно. Сабина просто кивнула. Теодор, которого из-за газеты не было видно, пробурчал:

— Доброе утро!

— Вот и я, — сообщила Марианна, усаживаясь и осмотревшись вокруг. Затем добавила, как говорится, «взяв быка за рога»:

— Извините! Я проспала, потому что легла спать слишком поздно.

— Во сколько? — спросил Теодор из-за своей бумажной завесы.

— В десять минут третьего.

Теодор опустил газету и посмотрел, но не на Марианну, а на Сабину и спросил:

— Ты это слышала?

— Да, — ответила потрясённая Сабина.

Они замолчали, чтобы дать возможность дочери сказать что-нибудь в своё оправдание. Возможно, причиной стал застрявший лифт. Хотя, разве в кинотеатрах есть лифт?

— Мама, — поинтересовалась Марианна, — что вчера было интересного по телевизору?

— «Полезные советы по выбору профессии», — ответила Сабина, захваченная врасплох.

— А как у тебя, папа, с Питом Шмитцем? Вы опять, отдыхая, ругались друг с другом?

Ответ Теодора прозвучал резко.

— Как кино?

— Какое кино?

— Ты же была в кино? Во всяком случае, мне так сказала мать.

Марианна откусила намазанную маслом булочку, пожевала и проглотила.

— Нет, я не была в кино, — только после этого ответила она.

Взгляд Теодора переместился на супругу, без слов, но недвусмысленно сообщая, какую чепуху она ему сообщила.

Эстафета взглядов продолжилась и перешла от Сабины к Марианне.

— Ты не была в кино?

— Нет, мама.

— Но ты же мне сказала, что идёшь в кино?

— Да, так было запланировано.

— И что? Где ты была вместо этого?

— Мы гуляли.

— До двух часов ночи?

— Нет.

Установилась пауза, которая, казалось, Теодору действовала на нервы. Он прервал тишину, воскликнув:

— Что было потом? Думаешь, что сможешь от нас так просто отделаться?

— Да.

— Что?

Марианна посмотрела на отца, потом на мать и сказала:

— То, что здесь происходит — это допрос, дорогие родители. Поэтому я решила, что это надо сделать сейчас. Я намерена больше не позволять вам распоряжаться моей жизнью. Я уже взрослая, дорогие родители, и вы понимаете, что я хочу этим сказать.

Наступила тишина. Тишина как после бомбардировки.

Казалось, прошла вечность, прежде чем Теодор сказал Марианне:

— Ты с ума сошла?

— Нет.

— Тогда я не хочу больше слушать твои глупости.

— Это не глупости, папа. Примирись с этим. Когда я пришла домой, то подготовилась к тому, чтобы вам это сказать, и рассчитывала, что вы меня ждёте, по крайней мере, ты, мама.

— Я довольно долго не могла уснуть, — ответила Сабина и побледнела. У неё появилось ощущение, что наступают решающие изменения. Устои семьи Бергер сотряслись до основания.

Доев первую булочку Марианна совершенно спокойно намазала маслом вторую.

Отец встал и пару раз прошёлся по комнате взад-вперёд. Затем остановился перед дочкой.

— Что с тобой произошло?

— Ничего.

— Мы тебя совершенно не узнаём.

— Тем не менее.

— До этого всё было в порядке. А сейчас ты средь белого дня создаёшь нам трудности.

— Какие трудности, папа? Никаких трудностей нет.

— Что же тогда?

— Самостоятельность, о которой я уже давно должна была подумать.

— Вот я и спрашиваю, кто тебя так настроил?

— Никто.

Теодор покачал головой, опять прошёлся по комнате и снова остановился перед Марианной.

— Ты же знаешь, — завёл он старую пластинку, — мы хотим тебе только хорошего. Ни я, ни мама не думаем тебя опекать, поверь нам…

— Это хорошо.

— … но мы, с другой стороны, обязаны хоть как-то контролировать. Никто из нас не имеет ничего против того, чтобы ты ходила в кино… Не правда ли, Бина? — обратился он к жене.

— Совершенно ничего, Тео.

— Ты можешь отсутствовать даже немного дольше, Марианна. Главным является то, — приблизился Теодор к главному пункту своей речи, — с кем.

— Я того же мнения, папа.

— Очевидно не совсем.

— Почему?

— С кем ты была вчера? — Теодор сделал вид, что не знает этого.

— С Вильгельмом.

— С каким Вильгельмом?

— С Вильгельмом Тюрнагелем.

Уголки рта Теодора поползли вниз, когда он услышал это имя. Это был знак пренебрежения, который стал ещё сильнее, когда она добавила:

— Прекрасный парень.

— Он?

— Да, он! Я не знаю здесь никого, с кем можно было бы его сравнить.

— Ты можешь говорить, что хочешь, — пояснил Теодор, желая закончить с этим вопросом, — но это знакомство не для тебя.

Марианна положила половинку недоеденной булочки на стол.

— И поэтому оставь его, — продолжил Теодор.

Марианна отодвинула стул и встала.

— Что такое? Ты куда? — спросил отец.

— В свою комнату.

— Но ты ещё не закончила завтракать?

— Закончила.

Когда дверь за Марианной закрылась, Теодор и Сабина некоторое время смотрели ей вслед, как будто ожидали, что придёт конец этому заблуждению и дочь опять к ним вернётся.

Через некоторое время первым заговорил Теодор.

— Я этого не допущу.

— Чего не допустишь? — спросила Сабина.

— Такого поведения.

Сабина смотрела на вещи реалистично.

— Поведение, — сказала она, — играет второстепенную роль. Причиной является парень, о котором она думает.

— Я его от неё отважу. Можешь на меня положиться.

Сабина произнесла с сомнением:

— Не знаю, Тео, но чувствую, что это будет не так просто.

— Вот увидишь.

— Что ты сделаешь, если это повторится?

— Что повторится?

— Что она просто встанет и уйдёт в свою комнату.

Такая перспектива вывела авторитарного Теодора из себя.

— Я дам ей пару подзатыльников, — заявил он.

— О нет, — возразила Сабина. — Не забывай, что она уже взрослая. Ты знаешь, чего ты этим добьёшься?

— Что она будет слушаться.

— Нет, она уйдёт из дома, и мы увидим её потом не скоро. Сейчас такое происходит повсюду.

Теодор немного уступил. Сдержанным тоном он ответил:

— Куда она уйдёт?

— К нему. Многие так живут.

— Он, наверняка, сам ютится в какой-нибудь берлоге.

— Тогда куда-нибудь ещё. Ужаснее всего, если в какую-нибудь коммуну.

Теодор ужаснулся.

— В коммуну? Ты с ума сошла? Только не Марианна.

— Когда у неё не будет другого выхода…

— В Гельзенкирхене нет коммун.

— Но есть в других городах: в Дортмунде, в Эссене, в Бохуме…

— Повсюду, где живут студенты, — перебил её Теодор раздражённо.

— Не только. Есть у них ещё одна в Кастроп-Раукселе.

— Бедная Германия! — Единственное, что Теодор мог сказать по этому поводу.

Затем он на некоторое время замолчал и задумался над тем, что же будет дальше не только с дочкой, но и со всей немецкой нацией. Результат получился неутешительный. Другое дело — Сабина. Её размышления были не такими масштабными.

— Ты должен что-нибудь предпринять, — сказала она.

— Что именно?

— Но не с ней, — продолжила она. — С ним.

— Что именно ты имеешь ввиду?

— Ты должен ему всё объяснить. Кто он такой? Что он из себя представляет? Представляет ли он себе свое положение и положение нашей дочери? Какой у него характер? Если он у него есть, то твои замечания приведут к тому, что он от неё отступится, понимаешь? И проблема будет решена.

— А если проблемы не существует? Если у Марианны с ним ничего особенного не нет? Если мы оба, так сказать, «накручиваем»? Что тогда? Тогда это будет смешно выглядеть, Бина.

Так как Сабина была уверена в своей правоте, то покачала головой.

— Нет, нет, Тео! Не будет. Она в него влюбилась, вероятно, даже сильнее, чем сама себе представляет. Как мать, я чувствую это безошибочно. Поэтому ситуация действительно опасная, Тео, можешь мне поверить.

— Хорошо, — согласился он, — я займусь этим. Я думаю, ты права.

Сабине пришла в голову еще одна хорошая мысль.

— Возможно, нам придётся отправить её на пару недель к твоей сестре в Майнц.

— А ты сможешь обойтись без неё на кухне так долго?

— Если надо, то смогу.

— Всё-таки две недели для неё — это много. Кроме того, ты же знаешь моего зятя. Он не любит, когда его беспокоят.

— Но это же всего четырнадцать дней. В конце концов, мы можем навязать её моей матери, но она очень старая.

— Мы даже не знаем, как у неё дела.

— Почему же. Я звонила ей позавчера.

— Ты мне об этом ничего не сказала.

— Потому что обычно ты этим не интересуешься.

— Ну и как она?

— Сейчас хорошо. Она как раз думала приехать к нам.

— Что? — вырвалось у Теодора.

— Не бойся, Тео, я смогла её отговорить. Она сказала, что вероятнее всего поедет к Ильзе в Хаген.

Замужняя младшая сестра Сабины Ильза жила в Хагене.

— Тогда тебе нужно позвонить ей ещё раз и отговорить, — сказал Теодор.

— Я выберу момент, когда Марианны не будет дома.

— Хорошо, — кивнул Теодор, — только не забудь.

— Нет, я…

Она прервалась. Шаги в прихожей приближались. Они могли принадлежать только Марианне. Действительно, дверь открылась и вошла Марианна. Однако она не вошла в комнату, а осталась стоять на пороге. Не отпуская ручку двери, она сказала:

— Я забыла попросить вас кое о чём ещё, дорогие родители. Будьте так любезны и оставьте господина Тюрнагеля в покое. Я ему сказала, что вы не будете его спрашивать о моей вчерашней прогулке с ним. Прошу вас.

Теодор посмотрел на Сабину, Сабина на Теодора. Марианне показалось, что это длится слишком долго, и было не ясно, получит ли она ответ. Поэтому она закрыла дверь снаружи, пока отец и мать смотрели друг на друга, не поворачиваясь к Марианне.

Прошло ещё несколько секунд, прежде чем Теодор сердито сказал:

— Что она о себе думает, собственно говоря?

Сабина промолчала. Её охватил страх. Неужели она ошибалась? Неужели всё значительно хуже?

— Она думает, что это потерплю? — не унимался Теодор.

Сабина почувствовала неуверенность своей позиции и смогла только произнести:

— Будь с ней поосторожнее, Тео. Просто будь поосторожнее.

***

Послеобеденное время в «Подсолнухе». Трактир забит битком. Так бывает всегда, когда ФК «Шальке 04» играет на выезде. Основная публика Теодора Бергера состояла в значительной части из футбольных фанатов, у которых была старая привычка являться в трактир Теодора, когда ворота известнейшего в Рурской области стадиона были закрыты. У стойки Теодора царила толкотня, которая отвлекала его от друзей, так как два официанта стремительно носились по трактиру, прокладывая путь к стойке, к крану, чтобы прокричать Тео очередной заказ.

К друзьям Тео относился так называемый «узкий круг». Четверо мужчин, выбравшие несколько десятилетий назад «Подсолнух» своим основным трактиром, где они могли коротать время за разговорами о ФК «Шальке 04» и от Теодора не могли понять только одного: его противоестественную дружбу с Питом Шмитцем, который был приверженцем ФК «Кёльн». Со временем все четверо примирились с этим извращением Теодора, так как видели, его душа, по крайней мере, не страдает, когда они заводили разговор о ФК «Кёльн».

Эти четверо были: Йохан Шумахер, предприниматель, занимающийся производством ортопедической обуви и державший неподалеку небольшой, но достаточно прибыльный магазин; Йозеф (Юпп) Масловский, горный мастер на пенсии; Фрэд Шиковяк, мастер на небольшом машиностроительном предприятии; и Карл Яворовский, торговый агент фирмы по производству моющих средств, находившийся в постоянных разъездах, и уже достигший предпенсионного возраста.

— Я был три дня в Мюнхене, — сообщил он друзьям. — На конференции.

— Она проходила в Мюнхене? — спросил Шиковяк. — Ведь должна быть в Дюссельдорфе.

— Дюссельдорф, — засмеялся Яворовский, — нам осточертел. Мы сказали это руководству и организовали её в этот раз в Мюнхене. Было здорово.

Он протянул руку, чтобы забрать у Тео Бергера кружку пива, которую тот ему налил.

— Что было здорово? — спросил Тео, который уловил только обрывок фразы.

— Мюнхен, — ответил Карл Яворовский.

— Почему Мюнхен?

— У нас там была конференция. Очень красивый город. Только одно мне там не понравилось, по сравнению с тем, как здесь.

— Что же? — спросил Тео просто так.

Карл поднял кружку так, чтобы все могли её видеть.

— Там плохо наливают.

Со всех сторон раздался громкий смех.

Теодор промолчал. Протиснувшийся официант отвлёк его.

— В пивной вас тоже побывали, Карл? — вставил горный мастер Масловский свой вопрос.

— Конечно, Юпп. И всё как всегда окупилось. Но в этот раз мы получили огромное удовольствие. За нашим столом как раз сидела пара местных, так что выпал случай.

— Огромное удовольствие?

— Огромное, хотя вначале ругали Бонн и Фленсберг. Но когда они меня спросили, откуда я, а я им сообщил, то один неожиданно протянул мне руку и сказал: «Сочувствую». Другой последовал его примеру. А знаете, почему?

— Почему? — спросили двое или трое в один голос.

— Из-за игры на Олимпийском стадионе между «Баварией» и «Шальке».

Тут не смог сдержаться четвёртый из команды, Йохан Шумахер.

— Какое дерьмо, — сказал он. — Они увидят, что станет сегодня с их сосисками.

Как по команде все посмотрели на большие часы, висевшие на стене за стойкой.

Было больше трёх часов. Примерно через полчаса начнутся матчи, и начнутся они не только на Олимпийском стадионе в Мюнхене, но и на всех стадионах Бундеслиги.

На некоторых столиках, за которыми сидела молодёжь, стояли транзисторные радиоприёмники. Все ждали, когда начнётся трансляция.

— Сделали ставки? — спросил Шумахер друзей.

Все кивнули. Однако Шумахеру этого было недостаточно. Он хотел, и именно сегодня, быть в этом уверенным.

— Давайте посмотрим, — сказал он, достал свой билет и положил его для всеобщего обозрения на стойку.

Таким образом, каждый мог убедиться, что Шумахер поставил банк на выигрыш «Шальке» в Мюнхене.

Юпп Масловский, горный мастер на пенсии, положил свой билет рядом. Тоже на выигрыш «Шальке».

Затем, так сказать, механизм заело. Карл Яворовский медленно вытащил свой билет на обозрение, Фрэд Шиковяк, мастер-машиностроитель, свой вообще не достал. У торгового представителя Яворовского оказалось, что он поставил не только на победу «Шальке» у «Баварии», но и на ничью, и даже на проигрыш. Видимо ребятам из пивной в Мюнхене удалось повлиять на него.

Йохан Шумахер смерил его уничтожающим взглядом.

— Печально, — произнёс он.

Затем повернулся к Шиковяку.

— Ну, а что у тебя, Фрэд?

Фрэд сообщил, что он ни перед кем не обязан отчитываться, и, как это ни печально, свой билет оставил в другом пиджаке.

Шумахер отреагировал на это коротко:

— Ага.

От этого «ага» любому может стать неловко.

— Своё глупое «ага» можешь оставить себе, Йохан.

— Конечно, Фрэд, — сказал Шумахер и состроил гримасу.

— Я сделал ставки так же, как ты.

— Я в этом убеждён.

— Тогда не корчи глупую гримасу.

— Извини, это у меня врождённое, так что не могу.

— Будет глупо, если я поеду домой за билетом, лишь для того, чтобы засунуть его тебе в глотку.

— Или может случиться так, что ты его потеряешь, и тогда не сможешь получить выигрыш.

— Я давно хотел тебе сказать, что у нас демократия, если ты этого не знаешь. Каждый может делать ставки так, как захочет. Это не твоё дело.

— Не моё собачье дело, ты хотел сказать?

— Ребята, — вмешался Теодор Бергер, — не ругайтесь. Подумайте о наших парнях в Мюнхене, которые через несколько минут выйдут на поле.

Тео, как трактирщик, предчувствовал, в какой момент ссору среди посетителей можно предотвратить в зародыше. Это было необходимо, так как его клиенты были в основном футбольными фанатами, а никто другой не хватает друг друга за волосы так, как приверженцы этого вида спорта, даже если они лучшие друзья.

Масловский опустошил кружку и получил новую. Ему захотелось ещё и водки, которую он тоже получил.

— Спасибо, Тео, — сказал он. — Что ты ждёшь от игры в Дортмунде? По-твоему мнению победит «Боруссия», или «Штутгарт» разрушит их планы?

— Надо надеяться, что у них это не получится, так как невозможно, чтобы они в таблице заняли место выше «Шальке». Рурская область этого не переживёт, Юпп.

— И я того же мнения, но как бы ни закончилась эта игра, моим обоим сыновьям результат испортит настроение. — Юпп вздохнул и повернулся к другим. — Вы же знаете ситуацию у меня в семье.

Сыновья Юппа были женаты. Старший взял жену из Штутгарта, а младший из Дортмунда. Поэтому вздох Юппа был им понятен.

— Ты должен был помешать этому бракосочетанию, Юпп, — сказал Тео под общий смех.

— Как, Тео? Сегодня молодёжь не слушает нашего брата. Вот подожди, когда подойдёт время для твоей дочки, тогда ты всё поймёшь.

Тео промолчал. Для всех это было несколько неожиданно. Обычно в таких спорах Теодор Бергер не задерживался с ответом.

— Кстати, где она? — спросил Яворовский. — Я чего-то сегодня её не вижу.

Марианна помогала матери на кухне. Так было всегда, когда в трактире наступал час пик, так что Яворовский мог бы и не спрашивать.

Около полчетвёртого один юноша в кожаной одежде крикнул на весь зал:

— Пожелаем удачи!

Радиоприёмники были включены, однако из них доносилась только музыка. Футбольная трансляция ещё не начиналось. Из радио постепенно стали раздаваться сообщения с разных стадионов вперемежку с музыкой, и не прерывались до второго периода во всех играх.

Когда прозвучало первое сообщение с Мюнхенского Олимпийского стадиона, оно было печальным. ФК «Бавария» вёл со счётом 2:0, и это через двенадцать минут игры.

В «Подсолнухе до этого стоял такой шум, что нельзя было разобрать ни слова, и вдруг стало тихо, как в церкви. Слышен был лишь голос радиорепортёра.

Он говорил о «молниеносном старте хозяев поля», об их «подавляющем превосходстве», о «голах, которые падали, как спелые фрукты». Если так пойдёт дальше, сообщал он, то для гостей это будет катастрофа. Затем снова включилась радиостудия.

Немного музыки.

У стойки все молчали. Это было выгодно для двух официантов, так как им не приходилось кричать заказы хозяину по три раза, чтобы он понял.

Первый, кто наконец-то смог что-либо сказать, был горный мастер Масловский.

— Тео, ещё водки, двойной.

Все восприняли это как сигнал. Со всех сторон хором прозвучало:

— И нам тоже, Тео.

После того, как все выпили, Йохан Шумахер без слов вынул из кармана свой билет, поднёс к нему снизу горящую спичку и бросил пепел на стойку. Тео тряпкой убрал грязь. Потом посмотрел на Масловского, так как он тоже поставил банк на «Шальке».

— Ты тоже, Юпп? — спросил он, не выпуская тряпку из рук.

Никто не смеялся. Трагедия, которая разыгрывалась где-то далеко, была ужасной.

— Вот скажите мне, — пояснил Шумахер, — случится когда-нибудь так, что они не станут больше платить этому дерьму?

Ни у кого не было сомнений, что он имел в виду тренера «Шальке».

Между тем по радио шёл репортаж из Дортмунда, со стадиона Роте Эрде, где счёт оставался 0:0. Со стадиона Мюнгерсдорфа сообщали, что ФК «Кёльн» выигрывал у гостей из Франкфурта со счётом 1:0. Футболисты Гамбургского спортивного клуба проигрывали футболистам из Кайзерслаутена 0:1. «Боруссия» из Мёнхена-Гладбаха, последняя в списке ведущих команд, в своём родном Бёкельберге расправлялась с футболистами из Бохума; они уже забили два мяча, как и «Бавария» в Мюнхене. Все эти результаты не изменились до свистка об окончании первого тайма.

В «Подсолнухе» все сидели с грустными лицами. Один болельщик выразил общую точку зрения, сказав:

— 0:2 ещё проходит. По крайней мере, не такой большой проигрыш.

Другой осторожно добавил:

— Если этот счёт останется.

В течение всего времени только один стол в самом дальнем углу оставался свободным. Там сидел посетитель, который зашёл сюда не случайно, и не случайно посматривал на дверь, которая вела на кухню. Не прошло и двух минут, как появилась Марианна.

Улыбаясь, и не обращая внимания на возгласы молодых парней, сидевших за соседними столиками, она пробралась к этому единственному посетителю в углу и поздоровалась с ним:

— Вильгельм, как хорошо, что вы здесь. Я не помню, на какое время мы договорились. На полпятого или на пять…

— На полпятого, — сказал Вильгельм Тюрнагель не совсем весело.

— На всякий случай я выглянула и, как оказалось, вовремя, — засмеялась Марианна и быстро села.

Он пришёл бы ещё раньше, сказал Вильгельм на своём ломаном немецком, но это не имело бы смысла.

— Конечно, — кивнула Марианна. — До этого момента я не могла ни на секунду выйти из кухни. Сегодня здесь особенно жарко. Они все здесь, — она показала рукой на посетителей трактира, — а не на стадионе. Но скоро станет полегче, и я больше не нужна буду маме. Я надеюсь — через полчаса. А сейчас я принесу вам пиво.

Она встала так же быстро, как и садилась. Отец, от которого не ускользнул ни этот посетитель, ни разговор Марианны, выразил своё удивление, когда дочь неожиданно подошла за пивом.

— Для себя? — спросил он.

— Нет, для господина Тюрнагеля.

— Он не может подождать официанта?

Марианна покраснела. Мужчины у стойки прислушались.

— Конечно, может, — ответила она. — Но я пообещала ему, что принесу пиво.

— Что? — воскликнул отец. — У меня так не заведено!

На кухне Марианна дала волю своим чувствам. С возмущением она рассказала матери о случившемся и закончила:

— Если отец ещё раз так сделает, то узнает, что потом будет.

— Что будет? — спросила Сабина.

— Я скажу Вильгельму, чтобы он больше сюда не приходил.

Сабина с усилием смогла сдержать улыбку, но в то же время ответила:

— Вероятно, это было бы не так уж плохо.

— Вам обоим должно быть ясно, мама, что из-за этого я не стану встречаться с ним реже, во всяком случае, не здесь.

По радио передали, что начался второй тайм. Парень в кожаной одежде, призвавший всех в самом начале болеть за команду, больше не проявлял интереса к передаче с тех пор, как стал известен счёт в Мюнхене. Он косил глазом на столик Вильгельма и заметил внимание, которое оказала Вильгельму Марианна.

— Вы его знаете? — спросил он двух друзей, с которыми пришёл в трактир.

Оба ответили отрицательно.

— Могу сказать, — уточнил один, — что я видел его здесь два или три раза. Может он и чаще заходит. Почему — понятно. Видимо у него здесь есть шанс. Кто он такой, я не знаю. Он ни с кем не разговаривает и держится отдельно.

— Держится отдельно?

— Да.

Парню в кожаной одежде это не понравилось. Немного позже в Мюнхене «Шальке» забил гол. Торжествующий возглас разнёсся по трактиру. У всех появилась надежда, и у парня в кожаной одежде тоже. Друзья звали его Тэдом. Вильгельм перестал его интересовать. Он страстно переживал за «Шальке» и желал, чтобы команда сравняла счёт в игре, чтобы потом можно было бы закончить победой.

Этого однако, не произошло. ФК «Бавария» резко взвинтил темп и закончил матч с сенсационным счётом 5:1. Тэд так расстроился, что его всё раздражало. Ему на глаза опять попался одинокий посетитель в углу.

У стойки царило молчание, не предвещавшее ничего хорошего.

— Пока они с ним не покончат, — произнёс Йохан Шумахер, — пока они не дадут ему пинка под зад, у них не будет побед, запомните это!

— Тео, ещё по двойной, — сказали Юпп Масловский и Фрэд Шиковяк.

Масловский мог бы чувствовать небольшую гордость за результат игры в Дортмунде. Там до конца матча счёт оставался 0:0. Игроки Дортмунда и Штутгарта сыграли вничью.

Игра ФК «Кёльн» и «Франкфурта» закончилась со счётом 2:1, «Боруссия» из Мёнхена-Гладбаха против клуба из Бохума сократила счёт до 2:3. Это были результаты команд в верхней части таблицы. Остальные были ниже, то есть, как говорят на спортивном языке, «не в числе лучших». К ним появляется интерес только в конце сезона, когда начинается борьба за переход в более низкую лигу. Но до этого было ещё далеко.

Зазвонил телефон. Теодор поднял трубку, послушал, затем сказал: «Точно? Правда крестик?» — и положил её.

— Вы знаете, кто это был? — обратился он к четвёрке друзей, смотревших на него вопросительно. — Пит Шмитц.

Довольно быстро трактир стал пустеть. Некоторые посетители, жившие недалеко, расплачивались и уходили. Они хотели до 18.00 оказаться дома, чтобы по телевизору не пропустить спортивный обзор игр с комментариями. Всех их торговый агент Карл Яворовский называл «мазохистами». Тэд, парень в кожаной одежде, и двое его друзей, не были мазохистами: они остались.

Вильгельм сидел с первой кружкой пива и захотел в туалет. Тэд увидел это и последовал за ним.

У писсуара он встал рядом с Вильгельмом, справил нужду под довольное бурчание и сказал:

— Знаешь, на что это похоже?

Так как Вильгельм посмотрел на него дружелюбно и ничего не ответил, продолжил сам:

— На половой акт.

Вильгельм промолчал. Он закончил со своим делом раньше, застегнул ширинку, повернулся и пошёл. Он уже сделал пару шагов, как Тэд крикнул:

— Подожди!

Вильгельм остановился и стал ждать.

Тэд не спешил, и Вильгельм, подождав некоторое время, снова направился к выходу. Когда Тэд это увидел, то, не застёгивая брюк, побежал за ним, обогнал и встал между ним и дверью. С сердитым выражением лица он закричал:

— Ты что, не слышал?

Вильгельм спокойно и невозмутимо смотрел на него.

Тэд продолжил:

— Ты что, язык проглотил? Ты, молчун?

Выражение заинтересовало Вильгельма.

— Что значит «молчун»?

Сначала Тэд сильно удивился, но потом на его лице отразилось удовольствие, как будто подтвердилось то, о чём он догадывался с самого начала.

— Смотри-ка, иностранец, — сказал он. Твёрдо решив поколотить иностранца, Тэд, чтобы получить удовольствие, сначала захотел над ним поиздеваться.

— Знаешь что?

— Нет, — ответил Вильгельм.

— Таких, как ты, я не перевариваю.

— Почему?

— Этого я не знаю. Это просто находится во мне. Поэтому ты сейчас получишь в ухо, а потом я воткну тебя головой в жёлоб, куда стекает моча. Ты такое испытывал?

— Нет.

— А пора бы. И потом ты больше не сядешь за свой стол и вообще исчезнешь из трактира, слышал? Знаешь, почему?

— Нет.

Спокойствие Вильгельма было прямо-таки неестественным. Выглядело, будто он был очень наивным, и не понимает, что происходит, и что ему светит.

— Тогда я тебе скажу, — продолжил Тэд. — Потому, что по твоей физиономии будет течь кровь и у других это вызовет отвращение. И потому что ты будешь вонять мочой, а это вызовет ещё большее отвращение. Ясно?

— Нет.

Будь Тэд повнимательнее, от него бы не ускользнуло, что эти «нет» становились всё резче. Ключевым моментом, после которого всё изменилось, стали слова, которые Тэд произнёс:

— И, в-третьих, в таком состоянии ты больше не нужен будешь девушке, которую хочешь здесь подцепить.

Тэд словно ослеп и не понимал, что пропустил момент, когда следовало остановиться.

Глаза Вильгельма сузились. Негромким, но резким голосом он сказал:

— Возьми свои слова назад!

— Кто? — ответил, издеваясь, Тэд. — Я?

— Да, ты! Иначе с тобой здесь произойдёт всё то, о чём ты сейчас говорил!

Тэд двинулся вперёд, вытянув руки, чтобы схватить Вильгельма, но поймал только воздух. Вильгельм уже стоял в другом месте. В следующее мгновение Тэд почувствовал себя поднятым в воздух и повёрнутым головой в направлении упомянутого жёлоба. В конце полёта, он оказался на полу. Он лежал растянувшись, не шевелясь и не издавая ни звука. Он не знал, ранен или нет, но ему стало совершенно ясно, что этот парень, мог бы проломить ему голову, поэтому он лежал неподвижно, чтобы не провоцировать своего противника, смотревшего на него злыми глазами.

Тэду показалось, что прошла целая вечность, прежде чем Вильгельм произнёс:

— Вставай, свинья!

Тэд послушно встал на ноги. Он чувствовал где-то боль, но ничего не было сломано. В его глазах застыл страх. Он принял смиренную позу и стоял перед Вильгельмом, как побитая собака.

— Я извиняюсь за кровь на твоей физиономии, — сказал Вильгельм, — но не извиняюсь за плевок на ней.

За словами последовало действие. Тэд не стал защищаться. Он лишь закрыл глаза, чтобы плевок не попал в них. Щека стала мокрой от слюны. Волосы на голове были в моче и в них торчали окурки. Это был финал.

Вильгельм больше ничего не сказал. У него не было слов, чтобы выразить презрение к этому трусу, и он ушёл. В общем зале он появился таким же, каким и покинул его: спокойным, невозмутимым, опрятным. Все пуговицы застёгнуты, одежда чистая, ни одной царапины на лице. Товарищи Тэда посмотрели друг на друга удивленно, так как не ожидали такого. Потом посмотрели на дверь, которая вела в туалет, но никто оттуда не появлялся. Где же Тэд?

Тэд в это время приводил себя в порядок. Он вымыл голову и руки, основательно почистил одежду. Было очень кстати, что куртка была из чёрной кожи и не промокла. Злость, что наполняла его в эти минуты, не имела границ.

Вильгельм попросил официанта принести вторую кружку пива. Он подумал, надо ли рассказывать Марианне о том, что произошло в туалете, и решил, что не станет этого делать. Она может не понять, да и вообще, ей не надо об этом знать.

Один из друзей Тэда встал, чтобы проверить, всё ли у Тэда в порядке. Когда он вернулся, у него был такой вид, будто законы природы перестали существовать. Конечно, этого можно было бы не говорить, при условии, что он вообще знал о существовании таких законов. Шёпотом он сообщил другу о том, что произошло с Тэдом. Тот не поверил и тоже пошёл в туалет. Он оставался там немного дольше и вернулся в зал уже с Тэдом.

Трусы побеждают сильных, когда их много. Так как Тэд теперь был не один, то воспрял духом. Своё возрождение он сопроводил несколькими кружками пива, выпитыми одна за другой. Его товарищи поняли, что им придётся за Тэда расплачиваться и не последовали его примеру. Да и официанту пришлось меньше бегать. Взгляд Тэда, когда он смотрел в сторону Вильгельма, снова стал наглым и голос зазвучал громче.

Официанты предчувствуют, когда назревают неприятности.

— Шеф, — сообщил старший официант, обслуживавший столик Тэда, Теодору, — там что-то нечисто.

— Где?

— За шестнадцатым столиком. Видите тех троих?

— Да.

— Они нацелились на того, что за тринадцатым.

— Почему?

Старший официант пожал плечами.

— Я не знаю.

— Но ты уверен в этом?

— Абсолютно.

Такие ситуации, к сожалению, происходят в каждом трактире. Но гроза часто проходит сама по себе, без последствий. Поэтому, со своей стороны, хозяева обычно некоторое время выжидают.

— Присмотри за ними, — сказал Теодор официанту. — Не спускай с парней глаз. Посмотрим, что будет дальше.

— Хорошо, — кивнул официант. — Но знаете, что было бы лучше?

— Что?

— Если бы тот, что сидит за тринадцатым, смылся.

И верно. Старший официант рассуждал так: за шестнадцатым столиком идёт пирушка и можно будет получить приличные чаевые, а с тринадцатого столика взять ничего.

После очередной кружки пива Тэд приступил к составлению плана.

— Самое главное, — сказал он друзьям, — чтобы он начал первым. Тогда с нашей стороны это будет выглядеть, как самозащита.

Один из них возразил:

— А если это дерьмо смоется? Он же видит, что нас трое.

— Смоется? — переспросил Тэд. Он помнил, что произошло с ним в туалете, поэтому добавил: — Я так не думаю.

— И что ты хочешь предпринять, чтобы он начал первым?

— Это сделаешь ты, — предложил Тэд. — Нет ничего проще. Ты сделаешь какое-нибудь пошлое замечание о нём и его подружке. Вот увидишь, этого будет достаточно.

Всё стало ясно, и трио заказало ещё по кружке пива.

— Шеф, — обратился к Тео официант, принеся ему пустые кружки, и который, как многие официанты, обладал циничным характером, — вы в трудном положении: или вы разрешаете принести этой компании ещё пива, и тогда во время драки пострадают только посетители, или не разрешаете, и тогда они переломают мебель и другие вещи в трактире. Решать вам.

У Тео на этот случай был еще и третий вариант.

— Скажи им, — быстро произнёс он, — что бочка опустела, и им надо немного подождать, а я тем временем поговорю с дочкой.

«Я не упущу столь удобный случай», — думал он, торопясь на кухню, чтобы найти Марианну. На кухне он увидел только Сабину и двух девушек, которые помогали ей. Марианны там не было.

— Где она? — спросил он торопливо.

— Кто? — переспросила Сабина.

— Марианна.

— В своей комнате.

— Что она там делает?

— Переодевается. Она здесь всё сделала.

Тео выругался.

— Она переодевается? Почему переодевается? — И снова выругался. — Она мне нужна, чёрт возьми!

— Зачем?

— Чтобы отделаться от этого дурацкого Тюрнагеля.

Неожиданно Сабина заявила:

— Конечно же, она переодевается, чтобы пойти с ним. И о нём, — добавила Сабина, — она хотела переговорить с тобой.

— Но сначала я с ней! — воскликнул Тео, поспешно покинул кухню, побежал вверх по лестнице и без стука ворвался в комнату Марианны.

Ещё пару минут назад он мог бы застать её совершенно голой. Сейчас же она стояла перед ним, по крайней мере, в нижнем белье. Тео не обратил на это никакого внимания. Тем более, что из-за ситуации в трактире у него не было времени что-либо рассматривать.

— Давай! — воскликнул он. — Поторопись! Тебе надо вниз, в трактир!

Марианна удивилась.

— Я и так туда собираюсь, — сказала она.

— Но сейчас может случиться так, что прольётся кровь.

Марианна не испугалась. Ей, дочери хозяина трактира, было не вновинку, что иногда в трактире проливалась кровь. Пожав плечами, она произнесла:

— Зачем ты говоришь это мне? Позвони в полицию.

— Пока ты собираешься, они, наверное, его избили.

— Кого?

— Твоего Тюрнагеля.

Марианна некоторое время стояла как вкопанная. До этого она никак не могла решить, какое платье одеть, но сейчас выхватила из шкафа ближайшее и натянула на себя. На это понадобилось несколько секунд. Столь же быстро она обулась. Пока они спускались по лестнице, отец ей сказал:

— Он должен исчезнуть, прежде чем что-нибудь произойдёт. Это будет лучше всего.

Марианна быстрее отца спустилась на первый этаж и первой вошла в зал. Ничего необычного не происходило. Это было неожиданно, так как она рассчитывала увидеть летающие стулья и разбитые кружки. Она посмотрела туда, где сидел Вильгельм. Он спокойно рассматривал журнал и, казалось, что ничего ему не угрожает. Он цел и невредим. Марианна успокоилась. Только сейчас она поняла, что сказал ей отец, и почему она запаниковала. «Возможно, это была ложная тревога или за этим что-то кроется?» — спросила она себя.

Но тревога не была ложной. Наоборот, когда Марианна появилась, степень опасности повысилась. Иначе говоря, начался отсчёт времени.

— Вот и она, — Тэд обратил внимание друзей на Марианну. — Когда она сядет рядом с ним, ты, Роберт, будь готов.

Робертом звали того, кто должен был сделать какое-нибудь пошлое замечание. Второго звали Майк. Роберт обратил внимание на то, как его назвал Тэд. Раньше он его называл просто Боб.

— Но сначала я хотел бы допить пиво, — возразил Майк.

Тэд тоже об этом подумал и посмотрел, куда делся старший официант.

— Сколько ещё ждать? Где этот засранец бегает?

На сообщение старшего официанта, что с новой бочкой возникли затруднения, отреагировал Роберт:

— Раз не умеете с ними обращаться, то заказывайте на пивоварне бутылки.

Тем временем Марианна отозвала отца на кухню. Там она спросила его:

— Почему ты поднял тревогу? Ведь всё в порядке.

— В порядке? Ты видела этих за шестнадцатым столиком?

— Тех троих? Да.

— Они собираются затеять драку.

— Кто это сказал?

— Генрих.

Генрих — старый лис, знал, что от Марианны отделаться будет нелегко.

— Ты можешь его сама спросить, — сказал Тео, и позвал Генриха на кухню.

Официант подтвердил ранее им сказанное и добавил, что у него нет сомнений, на кого это трио обратило внимание — на юношу за тринадцатым столиком.

Марианна сразу вспомнила о происшествии у кассы кинотеатра, куда она зашла с Вильгельмом.

— Он дал какой-нибудь повод для драки? — спросила она официанта.

— Ни малейшего, — ответил Генрих. — Я даже подозреваю, что он и не догадывается о том, что эти трое против него замышляют.

Марианна почувствовала облегчение и посмотрела на отца:

— Как видишь, Вильгельм ни в чём не виноват.

— Это не имеет значения.

— Почему?

— Как почему?

С Марианной произошла перемена. Она больше не вела себя, как послушный ребёнок, а стала молодой и упрямой девушкой, к чему Теодор Бергер не привык.

— Просто ты хочешь, — ответила она, — что бы ушёл он, а не эти трое.

— Нет, — возмутился Тео, — об этом подумал не только я. Генрих тоже так думает, если тебя это успокоит, он….

—Не успокоит! — прервала она отца и недружелюбно посмотрела на официанта. — Я надеюсь, что это не так.

— Я… я думал только о трактире, о доходе, — пробормотал смущенно Генрих. Он решил покинуть кухню, чтобы избежать дальнейшего недовольства Марианны, так как понял, что от дочери шефа лучше держаться подальше.

Теперь вмешалась Сабина. В начале разговора она отправила двух помощниц из кухни и до этого момента стояла рядом и молчала.

— Что всё-таки произошло?

Марианна и Тео наперебой стали ей рассказывать, в чём дело и каждый со своей точки зрения. Последней была Марианна, которая возбуждённо произнесла:

— И он не придумал ничего лучше того, чтобы я приняла участие в этом свинстве.

Сабина решила сделать ловкий ход.

— А почему нет? — спросила она. — Это самый хороший и незаметный способ решить проблему. И прежде всего для него. Может, ты хочешь, чтобы они его избили? Уверена, что нет. Поэтому поговори с ним. Он тебя послушает? Или нет?

Несколько мгновений Марианна смотрела на мать. На кухне стало тихо. Было слышно лишь шипение воды в котле, где варились колбаски. Затем она произнесла:

— Хорошо, он так и сделает. Он послушает меня. Но, — быстро продолжила она, — я должна извиниться. Мне кажется, есть другое, более правильное решение….

Она направилась к двери.

— Что ты собираешься делать? — крикнул Тео вслед. — Звонить в полицию?

— Нет.

— Что тогда?

— Сейчас увидишь.

Марианна быстро вышла из кухни, вошла в зал и направилась к столику номер шестнадцать. Теодор не поверил своим глазам, и быстро подошёл к барной стойке. Шестизначный номер телефона ближайшего полицейского участка он знал наизусть. Тео снял трубку и набрал первые пять цифр. Последнюю, шестую, он набирать не стал и положил трубку рядом с аппаратом на всякий случай. Если что-либо произойдёт, связь с полицией будет установлена в течение секунды.

Вильгельм просмотрел журнал и отложил его в сторону. Он видел, что Марианна вошла из кухни в зал, и подумал, что она подойдёт к нему. На его лице появилась счастливая улыбка. Но он ошибся. Марианна не улыбнулась, как всегда, ему в ответ и подошла не к нему, а к шестнадцатому столику. «Она знает этих парней?» — неприятное чувство охватило Вильгельма.

На шестнадцатом столике ничего не стояло. Официант ещё не принёс заказанное пиво.

Тэд, Роберт и Майк раздражённо уставились на Марианну, когда та остановилась около столика. В их планы не входило, что с ними будет разговаривать девушка.

Марианна долго не тянула.

— Расплачивайтесь, — сказала она.

— Что? — не поняв, произнёс Тэд.

— И исчезните отсюда.

Тэд посмотрел на Майка, Майк на Роберта, Роберт на Тэда.

— Вы слышали? — спросил Тэд.

— Мы должны заплатить, — сказал Майк.

— И исчезнуть, — добавил Роберт.

Через пару секунд трио разразилось смехом. Тэд даже хлопнул себя по бедру. Кажется, что он полностью пришел в себя, но его смех звучал неестественно. Неожиданно он перестал смеяться и крикнул Марианне:

— У тебя с головой всё в порядке?

Он сделал это нарочито громко, чтобы Вильгельм услышал и понял. Это было его ошибкой. Вильгельм начал вставать, ему не составляло труда преодолеть четыре-пять метров, разделявших столики шестнадцать и тринадцать, но Марианна направила на него указательный палец и приказала:

— Сидите на месте.

Вильгельм неохотно опустился на стул. Инстинктивно Тэд понял, что его судьба висит на кончике указательного пальца девушки.

Марианна кивнула официанту:

— Господа хотят заплатить.

— Кто это тебе сказал? — проворчал Роберт.

Генрих от волнения оставил свои записи на стойке и пошёл, чтобы взять их.

— Мы сначала получим пиво, которое заказали, — с грозным видом обратился к Марианне Майк.

— Ничего вы не получите!

— Почему это? — вдруг тихим голосом спросил Тэд.

Казалось, он вдруг испугался. Его сообщники могли тоже испугаться. Они не знали, что их миновало, если бы Марианна не остановила Вильгельма.

— Потому что вы уже достаточно пьяны, — сказала она, — и устраиваете здесь скандал.

— Кто этот дурак вообще? — начал Майк, показывая на Вильгельма.

Марианна уже хотела опять крикнуть: «Сидите на месте!», но сдержалась, потому что Вильгельм даже не тронулся с места. Она вспомнила, что он спокойно относится к оскорблениям в свой адрес, если они не переходят некую границу. Они в одно ухо влетают, а из другого вылетают.

Официант подошёл с записями и хотел было начать подсчёт выпитого, однако Роберт грубо его оборвал:

— Проваливай отсюда, дерьмо!

Роберт, как уже упоминалось, должен был начать ссору, и он решил начать с того, что потребовал от официанта, чтобы тот немедленно принёс заказанное пиво. Иначе он будет вынужден персонально с ним разобраться.

Марианна поняла, что ситуация выходит из-под контроля и беспомощно посмотрела на Вильгельма.

Официант Генрих внутренне был возмущён, но не смог сразу подобрать уместный в данной ситуации ответ. Чаевые его больше не интересовали. Сопляк, что над ним издевался, годился ему во внуки, как и остальные двое. Они точно заслужили по морде, но кто это сделает?

Трактир заполнен лишь наполовину, поэтому на помощь присутствующих официант мог не рассчитывать. Подобная ситуация для него не в новинку. Часть посетителей сделала вид, что не замечает происходящего; другая часть с интересом следила за происходящим, но, к сожалению, пассивно. Другими словами, он должен стерпеть. Так вести себя он решил уже давно и не только на работе, но и на улицах, в парках и общественном транспорте. Особенно в такой ситуации, когда рокеры устраивают сцену, на которую нужно было бы быстро отреагировать и как-то им ответить.

— И ты, — сказал Роберт Марианне, — тоже действуешь мне на нервы, как и эта старая задница, которой я даю минуту времени. Если наше пиво не будет стоять на столе, тебе придётся вызывать для него скорую. Скажи это ему, девка.

Пощёчина, которую ему отвесила Марианна, была мгновенной и неожиданной для Роберта. Получить пощёчину от девушки — это для него было чем-то новым. В его окружении такого не происходило. Когда дед колотит бабку, отец мать, брат сестру — это нормально, и от таких отношений он не собирался отступать. Поэтому он вскочил, замахнулся и...

— Вильгельм! — закричала Марианна.

Теодор за стойкой уже набрал последнюю цифру номера полицейского участка.

Крик Марианны прозвучал бы слишком поздно, если бы Вильгельм не среагировал раньше. Роберт не поднялся со своего стула и на десять сантиметров, как Вильгельм, наблюдавший за ситуацией, пришёл на помощь. Он стремительно перехватил замах Роберта, и скрутил его. На это ушло не более восьми или десяти секунд. Восемь или десять секунд обычно очень короткий отрезок времени, но иногда они кому-то могут показаться бесконечными. Сейчас для Роберта эти секунды показались вечностью. Когда они прошли, он уже лежал на улице с выбитым зубом, с подбитым правым глазом, которым обо что-то ударился, когда его тащили на улицу, оглохший на одно ухо, с тремя сломанными ребрами и вывернутой рукой, которую не чувствовал.

Подобный результат мог ожидать и Майка. Он видел, как судьба обошлась с его другом Робертом, и, поэтому, решил сопротивляться. Короткий удар Вильгельма ему в пах положил этому конец. У Майка сложилось ощущение, будто его пнула лошадь, поэтому, когда Вильгельм жестом предложил ему продолжить дело на улице, он согласился. Вильгельм показал пальцем на дверь, что означало: «После тебя», но вместо того, чтобы воспользоваться удобным случаем, Майк раскорячив ноги принял боевую стойку и промычал:

— Иди сюда, собака!

Честно говоря, это было даже не мычание, а стон — сказывалась боль в мошонке. С Майком Вильгельм расправился легко. На это потребовалось вдвое меньше времени, чем на Роберта, после чего он и его оставил на свежем воздухе и вернулся в трактир, чтобы закончить с Тэдом.

Но Тэда там не было. Вильгельм посмотрел на пустой стул, огляделся, заглянул под стол и, не обнаружив противника, спросил у Марианны:

— Где?

— В туалете, — ответил Генрих, а не Марианна. Он хотел, чтобы никто не избежал заслуженного наказания.

— Оставь его, — попросила Марианна. Вильгельм кивнул и сел за свой столик.

Двое мужчин под впечатлением от действий Вильгельма осмелели и решили посмотреть, что произошло с Тэдом. В туалете они обнаружили лишь открытое окно, через которое тот сбежал.

Когда в трактире об этом узнали, все рассмеялись. А в это время оперативная группа полиции действовала по плану. Звук раздавшейся вдалеке сирены поднял Майка и Роберта на ноги, и они убежали. Там, где они лежали, остались лишь следы крови. Они не знали, что произошло с Тэдом, но в данный момент им это было безразлично.

— Чёрт с ним, — сказал Майк, когда они бежали по улице. Роберт стонал от боли в руке. Майк был выносливее и резко оборвал его:

— Прекрати стонать из-за дурацкой руки. Я бы с тобой охотно поменялся.

— На что? — спросил Роберт.

— На яйца.

Завывание сирены стихло около «Подсолнуха» и полицейские оперативной группы вышли из машины, чтобы приступить к наведению порядка. Поэтому их удивила спокойная обстановка, царящая в трактире. Ни драки, ни ссоры, ни криков, ни угрожающих безмолвных жестов, ни пролитого пива. Даже никаких следов, указывающих, что драка закончилась. Пара стульев, упавших, когда Роберт и Майк получали по заслугам, уже давно стояла на своих местах.

Сержанту полиции, руководившему группой, не нравилось, когда без оснований приходилось мотаться по району. «Мы не марионетки» — говорил он в таких случаях.

— Итак, — сердито начал он и в этот раз, — кто поверит в то, что без полиции нельзя было обойтись? Кто звонил?

— Я, конечно, — заявил Теодор Бергер.

— По какой причине?

— Потому что была угроза драки и убийства.

Сержант кивнул.

— Угроза, — сказал он, осмотрел помещение, покачал головой и спросил.

— Где же здесь убитые?

Так как Теодор медлил с ответом, сержант добавил:

— Или, по крайней мере, раненые?

Это замечание он добавил, так как мог бы счесть это основанием для вызова.

— Кто-нибудь знает, — обратился он к присутствующим, — сколько стоит налогоплательщику один беспричинный вызов группы? Или кто-то думает, что полицейских можно вызывать просто так? Очевидно, нет. Ага, скажет кто-нибудь, с ними мы можем делать что угодно, так как они марионетки. Но, — повысил он голос, — вы ошибаетесь. Мы…

Тут его прервали, так как сзади кто-то крикнул:

— Их здесь уже нет.

— Кого нет? — раздражённо спросил сержант.

— Раненых, — ответил тот же голос.

Сержант Поланский не обращая на этот голос внимания, спросил хозяина трактира.

— Каких раненых?

— А вы их не видели? — ответил Теодор вопросом на вопрос.

— Где?

— Перед зданием. Когда подъехали.

— Там никого не было.

— Значит, они убежали. — Теодор обратился ко всем присутствующим. — Я всегда говорил, что сирена оказывает двойное действие. С одной стороны это хорошо, с другой стороны — плохо.

Сержант обратился к своему подчинённому:

— Посмотри-ка там снаружи.

От Роберта и Майка уже простыл и след, так что подчинённый их не обнаружил, но увидел кое-что другое — кровь.

— Кровь? — заинтересовался сержант.

После осмотра красных пятен на тротуаре, он спросил Теодора:

— Здесь всё-таки была драка?

Только сейчас Теодор забеспокоился о том, что надо бы смягчить случившееся, ибо понимал, что любая драка, большая или маленькая, бросает на трактир дурной свет.

— Совсем незначительная, господин сержант.

— Сколько человек принимали в ней участие?

— Немного.

— Сколько?

— Четверо.

— Полагаю, два на два?

— Нет, один против троих.

— Один против троих?

— Да.

Сержант был не случайно руководителем группы. Он анализировал.

— Я полагаю, — сказал он, — что кровь принадлежит этому одному.

— Нет.

— Нет? — удивился сержант.

— Нет. Это кровь кого-то из тех троих, что убежали.

Сержант продолжил анализировать. Он не мог оставить этот вопрос нерешённым.

— Только тех, что убежали?

— Да.

— Не всех?

— Нет. Убежали трое рокеров. Это произошло очень быстро.

— А четвёртый, где он? Может быть здесь?

— Да.

— Где?

Так сержант Поланский вышел на Вильгельма Тюрнагеля. Встреча имела неожиданно плохие последствия.

— Как вас зовут? — спросил Поланский.

— Вильгельм Тюрнагель.

— Вы участвовали здесь в драке?

— Да.

— Один против троих?

—Да.

Сержант внимательно посмотрел на Вильгельма.

— Всё произошло из-за того, — вмешалась Марианна, — что на меня напали и я позвала господина Тюрнагеля на помощь.

— На помощь? — спросил Поланский, не прекращая рассматривать Вильгельма.

— Да, — твёрдо ответила Марианна. — Это вам подтвердят все присутствующие.

Со всех сторон послышались одобрительные возгласы. Один пожилой посетитель сказал:

— Совершенно верно, иначе девушку могли ударить!

Поланский спросил Вильгельма:

— Вы после этого переоделись?

— Нет.

— Вы не ранены?

— Нет.

— Внутренние органы не повреждены?

— Нет.

— Откуда у вас это?

— Что? — спросил Вильгельм, так как не понял вопроса.

— Ваша одежда не повреждена, вы не ранены. Почему?

В ответ Вильгельм лишь пожал плечами.

— Послушай, — крикнул весело сержанту один из посетителей, — тебе бы надо было видеть, как он взял их за грудки. Тогда бы ты знал, почему он перед тобой выглядит одетым с иголочки.

Что-то сработало в Поланском — что, он даже сам не знал.

— Вы боксёр? — спросил он Вильгельма.

— Нет.

— Борец?

— Нет.

— Дзюдоист или каратист?

— Нет.

Кто-то крикнул:

— К чему эта болтовня?

Поланский не дал себя смутить и продолжил:

— Каким видом спорта вы занимаетесь?

— Футболом. — И в первый раз за всё время допроса, а это был именно допрос и в этом можно не сомневаться, Вильгельм добавил на своём нескладном немецком: — Но только когда я иметь возможность, раньше, теперь нет.

Этим предложением он выдал себя.

— Откуда вы родом? — спросил Поланский.

Вильгельм на мгновение замешкался.

— Из... из России.

— Вы русский?

— Нет, я немец.

По трактиру прошёл гул недовольства. Симпатии сменились на антипатии. Марианна закусила нижнюю губу.

Поланский произвёл «последний выстрел».

— Могу я посмотреть ваш паспорт?

Это показалось Вильгельму чересчур.

— Зачем?

— Так как есть основание для проверки.

— Меня?

— Да.

— Какое? — вмешалась Марианна.

Поланский смотрел не на неё, а на Вильгельма, и ответил:

— К нам поступило заявление.

— О чём? — спросила Марианна.

— О тяжких телесных повреждениях, — сказал сержант Поланский Вильгельму.

— Здесь? — воскликнула Марианна. — Так быстро оно не могло поступить.

— Не здесь, — сказал Поланский. — В кинотеатре «Альхамбра».

И последний вопрос, с которым сержант обратился к Вильгельму, был следующим:

— Вы готовы пойти с нами?

Вильгельма продержали в полицейском участке пару часов, пока оформляли все необходимые в таком случае документы — заполнили протоколы, подписали, поставили печати. Вначале предполагалось вызвать переводчика, но после телефонных разговоров выяснилось, что в субботний вечер никто не хотел этим заниматься. Вильгельм терпеливо всё перенёс, и это показалось полицейским странным, ибо они по опыту знали, что при предъявлении правонарушителю обвинения он превращался в непредсказуемый вулкан с неожиданными последствиями. И какое суждение по этому поводу выдал сержант Поланский своим коллегам? «Ничто не может изменить самобытные черты немецкой нации!».

Когда, наконец, Вильгельму разрешили идти, начальник участка заметил:

— Эта история касается только «Альхамбры». Вы хорошо сделаете, если уладите вопрос с тем, что произошло в «Подсолнухе». У нас пока нет соответствующего заявления.

— Но ведь не я там начал драку, — возразил Вильгельм.

— Это мы выясним. Вероятно, вы имеете в виду самооборону? Однако имейте в виду, что речь может зайти о превышении самообороны.

Вильгельм вздохнул.

— Я это не понимать.

— Ваш адвокат вам всё объяснит.

— Адвокат? У меня нет адвоката.

— Вам надо об этом позаботиться. Уже с сегодняшнего дня он вам понадобится. Подумайте над этим.

Вильгельм пришёл домой поздно вечером. Он устоял перед искушением ещё раз заглянуть в «Подсолнух» и поговорить с Марианной. Накопилось много вопросов, требовавших разъяснения. Возможно, Марианна не захочет разговаривать с человеком, который имел дело с полицией.

На кухне горел свет. Это было видно через матовое стекло двери. Вильгельм решил проверить, не забыла ли госпожа Крупинская его выключить: такое уже случалось. Однако госпожа Крупинская сидела за столом, на котором стояла бутылка ликёра и холодные остатки ужина. От неожиданности Вильгельм поздоровался и добавил:

— Я прошу извинения, что помешал. Я думать, что на кухне никого нет.

Госпожа Крупинская посмотрела на него помутневшим взглядом, и сказала, указав на стул:

— Садитесь.

Пока Вильгельм колебался, она встала, достала из кухонного шкафа второй бокал и наполнила его до краёв для Вильгельма.

— За ваше здоровье, — сказала она и подняла бокал.

Вильгельм поинтересовался, не отмечает ли она день рождения.

— Если так, — сказал он, — то я поздравлять.

Госпожа Крупинская отрицательно покачала головой. Повод, по которому она открыла бутылку ликёра, был вообще не радостный.

— Я хотела помянуть моего Хеннеса.

Она вышла за него замуж двадцать лет тому назад и восемь лет назад он погиб в результате несчастного случая на шахте. Вдове исполнился сорок один год. Воспоминания о муже помогали ей всегда, особенно в часы, когда возникало чувство одиночества. Чаще всего это случалось по субботам или воскресеньям, иногда в будни, то есть тогда, когда возникала потребность в физической любви.

Сегодня была суббота. Какие осложнения в связи с этим могут произойти, Вильгельм не знал. Но он об этом ещё узнает.

— Мой Хеннес, — сказала госпожа Крупинская, — был самым лучшим мужем, какого можно только представить. Ему было бы сейчас сорок шесть. В сорок шесть многие мужчины, правда, уже не те. Особенно если работают в шахте, но не все. Недалеко отсюда на прошлой неделе у одного сорокапятилетнего родились близнецы, понимаете? Ничего не случилось бы и с моим Хеннесом, останься он жив. Я уверена в этом. Он никогда много не пил, а если и напивался, то очень редко. Но всегда мог исполнить то, что полагается жене по Библии. Вы понимаете? Алкоголь вредит этому. Я по собственному опыту могу сказать, потому что жена лучшего друга моего Хеннеса довольно часто делилась со мной своим горем, когда мы общались. Вы спросите, почему при этом у нас с Хеннесом нет детей? Это часто зависит от жены, а не от мужа, знаете ли. От матки. Раньше было так, во всяком случае. Не от противозачаточных таблеток как сейчас.

Госпожа Крупинская замолчала, казалось, она углубилась в воспоминания. На некоторое время установилась тишина. Вильгельм откашлялся.

— Госпожа Крупинская…

Она вздрогнула.

— Ах, — сказала она, — я вспомнила, вам что-то принесли. Пакет лежит на столе.

— Какой пакет?

— Его принесла девушка. Что внутри я не знаю. Он перевязан.

Марианна, подумал он. Марианна.

Госпожа Крупинская спросила:

— Когда в России начнут пользоваться противозачаточными пилюлями?

— Уже давно.

— Что уже давно?

— Ими уже давно пользуются.

— Пилюлями?

— Да.

Госпожа Крупинская скептически посмотрела на него.

— Я не верю.

— Почему вы не верите?

— До вас они еще не дошли.

С подобными утверждениями Вильгельм сталкивался каждый день и не было никакого смысла возражать. Он пожал плечами, захотел что-то спросить у хозяйки, и поэтому снова произнёс:

— Госпожа Крупинская, вы мне одолжите своего адвоката?

— Что?

— Вы мне одолжите своего адвоката?

— Я не понимаю. Вы имеете в виду защитника?

— Если есть это одно и то же, адвокат или защитник, то да. Мне он нужен для полиции. Вы мне одолжите его?

Госпоже Крупинской потребовалось некоторое время, чтобы сообразить, после чего она ответила:

— У меня его нет.

Вильгельм разочаровался.

— У вас нет?

— Нет. У многих нет. Зачем?

— А я думать, здесь все иметь.

— Почему вы так думаете?

— Потому что полицейский спросил меня о моём адвокате.

Какое-то время госпожа Крупинская вопросительно смотрела на Вильгельма, осушила бокал, снова посмотрела на него, затем захотела услышать подробности. На это она имеет право, как она сказала. Когда Вильгельм с трудом рассказал ей всё, что произошло, хозяйка, положив обе руки на руку Вильгельма заметила:

— Вот видите. Поэтому я всегда заботилась о том, чтобы моему Хеннесу дома было хорошо. Со мной у него такого не произошло бы. В будущем имейте это в виду. Мужчине надо выпивать дома.

Вильгельм высвободил руку, встал и сообщил, что не хочет больше мешать. И хотя госпожа Крупинская ответила, что он ей совершенно не мешает, Вильгельм пожелал ей спокойной ночи и вышел из кухни. Однако ничего не мог поделать, когда через некоторое время хозяйка последовала за ним. Запечатанный пакет лежал на столе, когда госпожа Крупинская неожиданно и без приглашения вошла в комнату. В руках она держала бутылку ликёра, два бокала и ножницы.

— У вас нет ножниц, — сказала она, — чтобы открыть пакет.

Когда шнур убрали, и стало видно содержимое, Вильгельм воскликнул:

— Я это не принимать.

Марианна передала ему столовые приборы и посуду на две персоны. Кроме того, в пакете лежал сложенный белый лист. Когда Вильгельм его раскрыл, решив посмотреть, что же Марианна ему написала, то прочитав написанное, изменил свое мнение:

«Прекрасная луна, ты так тихо идёшь сквозь вечерние облака.

Будь такой же спокойной, и я почувствую, что я не одинок…»

Это было знаменитое стихотворение Матиаса Клаудиуса. Марианна переписала его из книги, чтобы Вильгельм получил представление о нём.

— Я возьму это, — сказал Вильгельм больше для себя, чем для госпожи Крупинской, которой это было безразлично: она преследовала другую цель. Сев на диван она спросила:

— Можно?

— Что? — спросил Вильгельм.

— Присесть.

— Это ваш диван.

Она кивнула.

— Тогда я не благодарю, Вильгельм.

С тех пор как он у неё поселился она иногда называла его Вильгельмом, но это, скорее, исключение из правила.

Откуда-то доносились звуки хора паломников из оперы Вагнера «Тангейзер». Видимо, какой-то любитель музыки включил радио на полную громкость.

— Хорошая музыка, — оценил Вильгельм.

— Налейте нам, — сказала хозяйка, — и тоже сядьте.

Вильгельм наполнил бокалы и хотел сесть за стол.

— Нет, — остановила его хозяйка. — Сюда. — При этом она похлопала рукой рядом с собой.

Чтобы разрядить ситуацию, возникшую из-за того, что он не собирался туда садиться, Вильгельм снова вернулся к вопросу об адвокате и сказал:

— Он мне мог бы разъяснять, что значит «превысить пределы необходимой самообороны», госпожа Крупинская.

— Думайте о чём-нибудь другом, — предложила она. — Например, о том, как меня зовут. Вы знаете, как?

— Конечно.

— Как?

— Госпожа Крупинская.

— Нет, — немного резко ответила она, как будто рассердилась на его несообразительность. — По имени?

— Не знаю, — солгал Вильгельм, пытаясь найти в этом спасение. — Не иметь понятия.

— Ванда, — сообщила она.

Вильгельм знал это, так как видел её имя на конвертах и открытках.

— Красиво, — сказал он.

— Я так и думала, что вам понравится, Вильгельм, — кивнула она. — Знаете, мои предки родом из местности под Лембергом. Теперь это русская территория.

— Да, госпожа Крупинская.

Она посмотрела на него с теплотой и легким упрёком.

— Вильгельм, как вы думаете, почему я заговорила с вами о своём имени?

Он не знал, что ответить.

— Как вы думаете, почему, — продолжила она, — я уже давно называю вас Вильгельмом, а не господином Тюрнагелем?

— Почему, госпожа Крупинская?

— Потому что вы больше не будете называть меня госпожой Крупинской. Я не могу этого слышать.

— Раз вы не можете этого слышать, тогда я говорить Ванда.

Вильгельм всё больше и больше осознавал свое бессилие. Покориться ли он судьбе?

— У меня жажда, — сказала Ванда.

Вильгельм потянулся за бутылкой ликёра.

— Я не это имею в виду, — сказала Ванда, возбуждаясь.

— Нет? — спросил Вильгельм, сделав глупое выражение лица.

— Нет, идиот! — Это было сказано ласково, но в голосе Ванды звучала уверенность.

— Может мне сходить на кухню и сделать чай?

Этим вопросом Вильгельм поставил себя в трудное положение. Ванда Крупинская понимала, что одними словами цели не достигнешь. Слова должны сопровождаться действиями. Поэтому она взяла руку Вильгельма, положила себе на грудь, сильно прижала и сказала:

— Ты чувствуешь, как стучит сердце?

Вильгельм пытался убрать руку, однако Ванда сопротивлялась, а потому рука Вильгельма осталась лежать там, куда Ванда её пристроила. На хозяйке было легкое тонкое платье и тонкий бюстгальтер, так что Вильгельм не мог остаться равнодушным. Соски Ванды напряглись и затвердели. Аналогичное напряжение, но, разумеется, не сосков постигло и Вильгельма, что было трудно не заметить. Что же касается еще далеко не старой сорокалетней вдовы, её это обстоятельство не удивило. Она уставились на ширинку Вильгельма, где уже заметная выпуклость указывала, что там всё зашевелилось.

Одной рукой Ванда крепко держала руку Вильгельма у себя на груди, а другой нежно поглаживала пах Вильгельму через джинсы. Её дыхание стало порывистым, глухим от возбуждения голосом она спросила:

— Теперь ты знаешь, какая у меня жажда?

Так как очевидное было бесполезно отрицать, то Вильгельм согласился.

Подобное начало, называемое «прелюдией», в некотором отношении было особенным: в нем недоставало поцелуев. И для того имелись свои основания.

Инициатива полностью исходила от Ванды, а в браке с Хеннесом она не целовалась. Почему? Всё очень просто: им обоим не нравился запах изо рта, и по этой причине во время близости поцелуи были исключены. Ванда к этому привыкла и даже через восемь лет помнила об этом.

Вильгельму тоже было трудно целовать Ванду. Во-первых, она слишком стара для него, а со старыми женщинами молодой парень не должен спать — это неестественно и неприятно. А во-вторых, всё происходящее он воспринимал как измену Марианне, которую полюбил, хотя и не давал обещания хранить верность. Однако его тяготило, что плоть оказалась слабее души. Кроме того, уже несколько месяцев у него не было женщины, а тут такой подарок!

— Пойдём, — сказала Ванда и повела его в спальню. Она расстегнула ему ширинку, чтобы ткань не мешала ей наслаждаться ощущениями и продолжала поглаживания, но уже не столь невинно, как до этого. Когда Ванда и Вильгельм шли по коридору в спальню, она не убирала руки и тянула его за собой.

После смерти Хеннеса супружеская постель пустовала, хотя Ванда никогда не теряла надежду, что за трауром последует радость, как после дождя всегда светит солнце. В этом отношении связь с Вильгельмом воспринималась как нечто естественное, что должно было произойти.

Когда Ванда начала его поспешно раздевать, что, с её слов, доставляло ей особенное удовольствие, желание у Вильгельма стало настолько сильным, что назад пути уже не было, даже несмотря на разницу в возрасте. Они раздевались при свете, так захотела Ванда. Правда, когда подошла её очередь раздеться перед ним, она вдруг решила остаться в бюстгальтере и трусиках. Вильгельм привычно потянулся к лифчику, чтобы снять его, но она перехватила его руку и направила её к трусикам. Вильгельм удивился, но не стал возражать. «Ладно, — подумал он, — если здесь, на Западе, другая очерёдность, пожалуйста, почему нет? Мне кажется, правильнее было бы так, как я знаю».

Он заметил, что у Ванды была довольно неплохая фигура, хотя её с трудом можно было назвать «лакомым кусочком». Она любила сладости и поглощала их с большим удовольствием, но при этом относилась к счастливой группе людей, позволяющих себе это без особого ущерба.

Вильгельм снял с неё трусики, при этом его эрекция увеличивалась настолько, насколько это вообще возможно. Ванда задышала с трудом и как заворожённая уставилась на его пенис. Нельзя сказать, что он пробудил в ней воспоминания. Нет, она переживала совершенно новые впечатления. Она была поражена.

— Какой ты сильный! — воскликнула она.

Вильгельм снова потянулся к застёжке бюстгальтера, однако она остановила.

— Нет! — возразила она.

— Почему?

— Выключи сначала свет.

— Но лучше, когда светло.

— Хорошо, но тогда не снимай бюстгальтер.

Вильгельм понял, в чём проблема сорокалетней женщины, и выбрал темноту. Они так ни разу и не поцеловались, даже когда Ванда раздвинула ноги и сказала:

— Давай! Давай, наконец!

Он с силой проник в неё, она даже отпрянула назад. Ничего подобного с ней никогда не происходило. С одной стороны, она боялась боли, неизбежно с этим связанной, с другой стороны, её это увлекало. Поэтому она пока не решалась принять участие в ритме его движений.

— Тебе больно? — спросил он, не останавливаясь.

Прерываясь, по слогам она прошептала:

— Не-е-ет.

После длительного воздержания оргазм наступил очень быстро и одновременно, хотя как и многие в их положении иногда они и прибегали к самоудовлетворению.

Ванда получала неописуемое наслаждение: стонала по мере приближения пика наслаждения, а потом закричала.

«Всё, — подумала она, — прекрасно для начала».

С Вильгельмом происходило примерно тоже самое. Он не задумывался над тем, как всё прошло. После оргазма он почувствовал равнодушие к Ванде, ему стало тяжело на душе.

Ванда же, напротив, после первого оргазма страстно мечтала о втором, третьем, сотом, тысячном. Она думала о длительной связи со своим жильцом и была очень разочарована, когда оказалось, что Вильгельм совершенно не разделяет её мысли. А после разочарования приходит злость, а потом и ненависть, но для этого время ещё не пришло.

— Вильгельм, — сказала она, думая о втором оргазме, — ты был такой же сильный, как и выглядишь. — Она хихикнула. — Ещё хочешь?

— Нет.

— Почему же, — удивилась она и в надежде убедиться в обратном нащупала под одеялом член Вильгельма. Её охватило разочарование.

— Ойе! — воскликнула она с сожалением.

Однако потом оптимистично заявила, что справится с этим.

— Нет, — возразил Вильгельм и отодвинул её руку.

Какое-то мгновение Ванда не знала, что сказать. Потом попыталась снова нащупать его член, однако он снова увернулся.

— Чего ты хочешь? — спросила она.

— Для меня этого достаточно, — прозвучал ответ Вильгельма, разочаровавший её.

— Одного раза для тебя достаточно?

— Да.

Ванда не знала, что сказать. «Как можно так ошибиться, — подумала она. — Он справился с компанией рокеров, а в постели такой слабак. Как же мне не хватает моего Хеннеса».

Но Хеннес — журавль в небе, а Вильгельм — синица в руке.

— Дорогой, — сказала Ванда, — ты неправильно меня понял, я лишь подумала, что ты хочешь ещё, и хотела пойти тебе навстречу. Если не хочешь, то не надо.

Вильгельм промолчал. Он обдумывал, как ему выбраться из создавшейся ситуации.

— И знаешь, — продолжила она, — если ты переселишься в мою спальню, мы можем каждый раз договариваться и согласовывать наши желания.

Чёрт знает, откуда Ванда взяла это выражение.

Вильгельм всё ещё молчал и думал. Ему не хотелось сильно обидеть Ванду, но он твёрдо решил, что связь с ней надо заканчивать и именно сейчас. Возможно, решающее значение имело то, что он почувствовал неприятный запах изо рта Ванды, когда один раз поцеловал её в порыве страсти. Когда экстаз прошел, то вспомнились и шокировали другие ощущения.

— Это не иметь смысл, — произнес Вильгельм тихо.

— Что не имеет смысла? — спросила Ванда.

— Чтобы я перебрался в твою спальню.

— Почему? Ты что, хочешь каждый раз ходить туда-сюда между твоей комнатой и моей?

— Нет.

— Что же тогда?

— Я хотеть остаться только в моей комнате, без вариантов.

Прошло несколько секунд, прежде чем Ванда сказала:

— Значит ли это, что ты больше не хочешь меня знать?

Вильгельм поспешно возразил:

— Нет, я хотеть знать тебя, но только не в постели. Ты понимать? Я хотеть знать тебя, как прежде. Только не в кровати. Именно это есть неправильно между нами обоими. Я слишком молодой, а ты…

— Старая? — крикнула Ванда Крупинская с внезапной злостью в голосе.

— Нет, не совсем молодая, — попытался Вильгельм спасти положение, и, казалось, что он достиг некоторого успеха, когда Ванда довольно спокойно произнесла:

— Тебе это только сейчас пришло в голову? Раньше тебе это было не ясно?

— Нет, ты права, я просить прощения.

Вильгельм думал, что достиг цели и всё благополучно закончилось. Он сел, чтобы встать с кровати, собрать свои разбросанные вещи и покинуть спальню Ванды.

— Подожди, — попросила Ванда и села рядом с ним на кровати. — Я хочу тебя кое о чём спросить…

— Да.

— Тебе со мной было плохо?

— Нет, — честно ответил Вильгельм. — Ты лучшая из всего, что я здесь до сих пор узнал.

Гнев Ванды угас. Она всё поняла. Этот молодой увалень неуютно чувствует себя в кровати Хеннеса, возможно, из почтения или по другой причине. Нечто подобное она тоже ощутила. Но это можно поправить.

— У меня есть предложение, — сказала Ванда. — Ты спишь, как и раньше, в своей комнате, а я буду приходить к тебе, когда у нас возникнет желание.

«Вначале нам этого будет достаточно, а со временем этот идиот привыкнет и всё забудет», — подумала она

— Нет, — ответил Вильгельм.

— Почему нет?

— Я этого не хотеть. Я уже сказать, что вообще не хотеть с тобой спать. Я также уже сказать, почему. Есть ещё одно основание, самое важное.

— Какое? — процедила сквозь зубы Ванда. В ней пробудилась злость.

— Я любить других девушек.

— Других? — закричала Ванда, став жертвой недоразумения, связанного с плохим немецким Вильгельма. — Сколько их у тебя, развратник?

— Одна.

Для Ванды было совершенно безразлично, одну или полк девушек любил Вильгельм.

— Об том тебе надо было думать раньше, — продолжала она ругаться и, перевернув всё с ног на голову, продолжила. — Знай я об этом раньше, ты бы до меня не дотронулся, уверяю тебя. Такие парни, как ты, умеют это делать. Не думай, что я нашла в тебе что-то интересное. У кого штаны лопаются от похоти? У тебя. И теперь ты хочешь себя представить хорошим и идёшь на попятную. — Ванда всё больше и больше выходила из себя. Её злость перерастала в ненависть. — Нет, нет, — продолжила она, — со мной это так не пройдёт, ты, безродный цыган! Как я тебя назвала? Так и есть — безродный цыган. Что ты из себя представляешь? Откуда ты? Забыл? И когда приличная женщина предлагает тебе крышу над головой, удобную комнату, пользование кухней, и всё это за арендную плату, которая не покрывает издержки, такой субъект, как ты, благодарит её тем, что насилует её, когда она выпила пару бокалов и потеряла от этого голову, а он этим воспользовался и обесчестил её. При этом он думает, что может себе это позволить и легко отделаться. Ты с ума сошёл?

Ванда Крупинская щелкнула выключателем настольной лампы, и, несмотря на то, что была без лифчика, вскочила с кровати и начала быстро собирать разбросанную одежду Вильгельма. Потом быстро подбежала к двери, резко открыла её, выбросила одежду, повернулась к Вильгельму и, указав на дверь, крикнула:

— Вон! Немедленно!

Вильгельм молча смотрел на всё это, лишь покраснел, но не со стыда, а от злости. Не без труда ему удалось овладеть собой. Встав с кровати, он, голый, направился к двери. Когда он проходил мимо Ванды, она в довершение ко всему добавила:

— Я разрываю наш договор аренды, господин Тюрнагель. Без объяснения причин. Утром освободите комнату. Можете возражать, но будьте уверены, я зарегистрирую причину моего решения в органах власти. Вы преследовали меня, вы проникли в мою спальню. Поняли, господин Тюрнагель? Поверят мне, а не вам, иностранцу или полурусскому, как вам удобнее. Полиция в любом случае уже держит вас на примете.

Слова Ванды разносились по всей квартире. Забавная форма: неожиданно Ванда опять стала обращаться к Вильгельму на «вы», но несмешное содержание. Вильгельм оказался на улице.

Для Вильгельма день закончился плохо. Сначала драка в «Подсолнухе», потом полиция, теперь Ванда Крупинская. И это всё в один день.

Марианна также осталась недовольна стечением обстоятельств в эту субботу. Когда патруль забрал Вильгельма в полицию, она почувствовала ответственность за него. «Это я, — подумала она, — затеяла всё. Это я подошла к столу тех трёх рокеров. Это я начала с ними спорить. Это я дала волю рукам. Это я позвала Вильгельма на помощь. Это я во всём виновата».

Весь перечень своих прегрешений она перечислила матери на кухне, после того как начальник патруля Поланский вместе со своей группой и Вильгельмом Тюрнагелем покинули «Подсолнух».

Реакция Сабины должна была успокоить Марианну.

— Не наделай глупостей, дочка, — сказала она.

Однако это было бесполезно. Марианна продолжала себя упрекать. «Если бы я не затеяла это, — говорила она сама себе, — сейчас Вильгельм сидел бы здесь за кружкой пива, и ничего бы не произошло. Ни скандала, ни драки, ни полиции».

— Но те трое парней хотели устроить скандал, — сказала Сабина. — Ты только послужила поводом для этого.

— Тогда я должна была кое-что сделать по-другому.

— Что именно?

— Пойти с ним погулять, — ответила Марианна. — Во всяком случае, уйти с ним из трактира.

Сабина кивнула.

— Это была идея отца, не так ли?

Тео Бергер как будто услышал, что речь зашла о нём, и появился на кухне. У стойки работы было не так много, посетители дали ему небольшую передышку. Он расслышал только последнюю фразу Сабины.

— О какой моей идее вы говорите? — спросил он.

Сабина рассказала, о чём шла речь.

— Правильно, — подтвердил он и повернулся к Марианне. — И ты знаешь это сама.

— Я сознаю, что допустила ошибку, — возразила Марианна. — Но самое плохое в том, что приехали полицейские. А их вызвала не я.

— Ага, — с сарказмом произнес Тео, — ты хочешь свалить вину на меня. Но почему, спрашиваю я тебя, в этом деле самое плохое то, что прибыли полицейские? Всё прошло на удивление спокойно. Обычно в таких случаях начинается тягомотина.

— Её почти не было, — сказала Марианна.

Тео спросил с иронией:

— А что, по-твоему, было?

Марианна посмотрела на отца с упрёком, но промолчала. Вместо неё ответила Сабина:

— Они забрали господина Тюрнагеля.

— В этом я не виноват, — заметил Тео и сделал пренебрежительное движение рукой.

— Папа, — воскликнула Марианна. Её терпение лопнуло. — Ты в этом не виноват?! Он избавил тебя от этих трёх рокеров! Заступился за нашего официанта, поколотив их. Позаботился о том, чтобы на твоём трактире не осталось пятна. Даже кружку не разбили. Когда представилась возможность, он не отказался защитить твою стойку. И поэтому ты не виноват?! Он за это арестован и...

— Постой, — прервал её Тео. — Он арестован не за это.

— То есть как не за это?

— Он не за это арестован.

— Почему же, — сердито воскликнула Марианна.

— За поступок в кинотеатре «Альхамбра», — сказал Тео и поднял указательный палец. — Не забывай этого.

— Какая разница!

— Опасное телесное повреждение, да? Видимо это у него любимое занятие.

— Нет! Он защищался, когда на него напали. И он защищал меня, как и здесь!

— Не говори про то, что произошло здесь. Подумай о том, что случилось у кинотеатра «Альхамбра». Именно за это его арестовали. Сколько раз тебе об этом говорить?

— А сколько раз я должна тебе говорить, что в этом нет никакой разницы?

— Откуда тебе это известно?

— Потому что я была там!

Наступила тишина. Потом заговорила Сабина.

— О, Господи! Дочка, это плохо. Что там произошло?

— Я бы тоже хотел это узнать, — вставил Тео.

Марианна рассказала, как было дело и в результате услышала упрёк матери, что не призналась в этом раньше. Пока Сабина выражала недовольство, Тео, изрыгая ругательства, дважды обежал вокруг огромной плиты, стоявшей посреди кухни.

Когда Марианна закончила, он сказал:

— Знаешь, что теперь будет?

— Что?

— Теперь ты должна предстать перед судом.

— Перед судом? — ужаснулась Сабина.

— В качестве свидетеля, — сказал Тео.

— Надо надеяться, — кивнула Марианна.

— Ты на это надеешься? — рассердился Тео.

— Конечно, — пояснила Марианна настойчиво. — Я могу им рассказать, как всё произошло. Они могут даже не присылать мне повестку в суд, так как я сама зарегистрируюсь в качестве свидетеля.

— Ты с ума сошла? — вырвалось одновременно у Тео и Сабины.

— Нет! — громко возразила Марианна, неожиданно подбежала к двери, ведущей на лестницу и захлопнула её за собой.

Тео и Сабина ошеломлённо посмотрели ей вслед. Прошло несколько секунд, прежде чем Тео озлобленно произнес:

— Это не может так дальше продолжаться!

Он сжал кулаки, чтобы ударить по плите, однако вовремя остановился, вспомнив, что она может быть горячей.

Марианна забежала в свою комнату, ненадолго задержалась перед зеркалом, быстро накинула на себя плащ и выбежала из дома. Она направилась в полицейский участок, находившийся недалеко от дома.

Она могла бы и не спешить. Ей хотелось заступиться за Вильгельма, но ей сказали, что в этот нет необходимости. Сегодня, во всяком случае. Так что все её старания были напрасными. Вильгельма она не увидела, поскольку с ним беседовали в другой комнате.

На обратном пути к «Подсолнуху» она встретила свою школьную подругу, с которой не виделась несколько лет. Обе обрадовались встрече. Анита жила в Бремене, куда переехала за молодым человеком, с которым познакомилась в Амстердаме, во время короткой поездки.

— Вы женаты? — спросила Марианна.

— Ты что, рехнулась? — рассмеялась та в ответ. — Кто сегодня регистрируется? Мы просто живём вместе!

— А как у тебя дела? — продолжила Анита.

— Живу с родителями.

Анита рассмеялась.

— Я так и думала! Марианна, ты образцовый ребёнок! Это всем известно.

— Что ты такое говоришь?

— Точно, точно.

— Как долго ты здесь пробудешь?

— В Гельзенкирхене?

— Да.

— До завтра. Мать уже все глаза выплакала. Не буду говорить, как это действует мне на нервы. Она твердит, что я должна оставить эту распутную жизнь. Герд — так зовут моего парня — умрёт от смеха, когда я ему скажу про «распутную жизнь».

— Всего хорошего, Анита. Было приятно с тобой встретиться. Я спешу.

— Уже? Я думала, что мы можем выпить по чашечке кофе.

— Нет, извини.

— Куда ты спешишь?

— К другу.

У Аниты проснулось любопытство, что у Марианны появился друг.

— Он тебя ждёт?

— Нет.

— Но ты же спешишь к нему?

— Я иду к нему домой.

— А где он сам?

— Сейчас?

— Ну да. Он уехал? Я это спрашиваю лишь потому, что мы могли бы посидеть и выпить чашечку кофе.

— Нет, он никуда не уехал.

— А где он?

— В полиции, — сказала Марианна, которую чёрт дёрнул за язык.

— Ого, — произнесла Анита возмущенно, испытывая общую неприязнь молодёжи к полиции. — Он там служит?

— Нет, не служит. Так получилось, что они его задержали и допрашивали.

Точка зрения Аниты поменялась мгновенно.

— Что? — переспросила она уважительно. — Он левый? Он участвовал в демонстрации?

— Нет.

— А в чём дело?

— Драка.

— С полицией?

— Нет, с парнем в кинотеатре.

— С парнем в кинотеатре? Из-за чего?

— Этот парень меня оскорбил.

Анита вытаращила глаза.

— Тебя оскорбили? Только из-за этого?

Марианна кивнула.

— Слушай, — изумлённо сказала Анита, — я должна рассказать это Герду. Он этого не поймёт — драка только из-за этого. Если драка с полицией, тогда понятно. А так?

— Твой Герд думает по-другому?

— Да, конечно.

— А чем он занимается?

— Кем работает?

— Да.

— Он учится. Четырнадцатый семестр. Политология и социология. А твой? Он тоже учится?

— Нет.

— Уже закончил?

— Он не учился.

— Ах, так! И чем он занимается?

Марианна помедлила с ответом.

— Я… я не знаю.

Анита отнеслась к этому, как к шутке и посмотрела на Марианну недоверчиво.

— Я этого действительно не знаю, — сказала Марианна. — Он мне об этом ничего не говорил.

— Вы давно знакомы?

— Несколько недель.

— Я думала несколько часов. — Анита вдруг потеряла всякий интерес к разговору. — Если ты хотела меня подурачить, то тебе удалось. Я, правда, не знаю зачем, но, пожалуйста… — Она посмотрела на часы. — О, Господи, я совсем забыла, что мне надо на вокзал, купить билет до Бремена. Марианна, — она протянула ей руку, — передавай привет родителям.

— И ты своим тоже. Счастливого пути, Анита!

— Спасибо. Пока!

— Пока!

Они разошлись в разные стороны. Через тридцать-сорок метров Марианна оглянулась и увидела, что Анита тоже оглянулась. Вместо того, чтобы ещё раз махнуть рукой друг другу, они почувствовали неловкость и пошли дальше быстрее. И каждая подумала о другой.

«Он у неё слизняк», — подумала Марианна.

«Он у неё проходимец», — подумала Анита.

«Однако, в одном она права, — подумала Марианна. — Он должен мне, наконец, сказать, чем он занимается».

Прежде чем отправиться на квартиру Вильгельма, она, незаметно для родителей, прошла в свою комнату, чтобы забрать пакет, который она два дня тому назад приготовила для Вильгельма. Когда ей открыла дверь госпожа Крупинская, она почувствовала легкий запах ликёра, исходивший от хозяйки квартиры. Хотя Марианна знала, что Вильгельм нет дома, она всё же спросила:

— Могу я поговорить с господином Тюрнагелем?

Как и следовало ожидать, Ванда Крупинская ответила отрицательно.

— Тогда, — продолжила Марианна, — не могли бы вы передать ему пакет?

— Конечно, — охотно согласилась госпожа Крупинская. — А что там внутри?

— Я этого не знаю, — солгала Марианна, чтобы Ванда подумала будто она просто курьер. Эта догадка была для Ванды приятнее подозрения, возникшего в первый момент. Подозрение о том, что эта очень симпатичная и очень юная девушка могла бы иметь к её жильцу другое отношение. Она взяла пакет и сказала:

— Я положу пакет ему на стол.

Марианна поблагодарила и ушла.

Когда через два часа Вильгельм пришел домой, то увидел, что на кухне горит свет, заглянув туда, он увидел хозяйку, сидящую за столом с остатками еды и бутылкой ликёра.

На следующее утро, когда Вильгельм проснулся после тяжелого сна, перед ним встал вопрос, как поступить. Или лучше сказать: что ему вообще делать. Сейчас воскресенье и в ситуации, в которой он оказался, трудно было что-либо придумать.

Ему нужно какое-то жильё. Однако в воскресенье всё закрыто. Не работает ни одно ведомство, ни одна социальная служба или какое-либо другое учреждение, где человеку, оказавшемуся в трудном положении, можно получить помощь. Фирма, где работал Вильгельм, в выходные дни закрыта. Возможно, он мог бы попросить помощь у своего шефа, хорошо к нему относившегося, или у кого-нибудь из коллег, знавшего его хорошо.

Что делать? На этот вопрос не было разумного ответа, во всяком случае, в данный момент. Когда в его голове возникла мысль о Марианне, он сразу же её отбросил. Просить у неё помощи он посчитал унизительным.

Он бродил по улицам… бесцельно и бессмысленно. Он это делал просто потому, что не хотел встречаться с Вандой Крупинской после того, что между ними произошло. Через несколько часов бесполезного шатания он нашёл единственную возможность, которую можно было отыскать в воскресный день — набрёл на какой-то пансион. Свои немногочисленные вещи он собрал быстро. Срок аренды, за который была предварительно уплачена суммы в семьдесят пять марок, он ещё не прожил. Хозяйка должна бы вернуть назад эти деньги. Однако Вильгельм от них отказался. Он увидел в этом удобный случай сказать Ванде первые и последние слова в этот день.

— Госпожа Крупинская, пусть эти деньги останутся вам в счет пребывания в вашей спальне.

Она чуть не задохнулась от возмущения.

— Ты… ты…

Дверь закрылась, и связь между Вандой и Вильгельмом оборвалась. Всё, что Ванда говорила ему вслед, Вильгельм уже не слышал.

После того как Вильгельм решил вопрос с жильём поселившись в пансионе, он снова подумал о Марианне. Больше ничего ему не мешало, и он направился в «Подсолнух».

В это воскресное послеполуденное время в трактире было не больше десяти человек. Видимо у них нет жён или подружек, иначе они не сидели бы здесь. У немцев по воскресным дням женщины распоряжаются своими мужчинами.

Вильгельм сел за «свой» столик. К нему подошел официант Генрих, узнавший его. Другие посетители ничего не знали о том, что произошло здесь днём раньше. За стойкой тоже никого не было. Пиво, которое потребуется посетителям, Генрих мог налить сам. Хозяин трактира для этого не нужен.

После приветствия Генрих обратился к Вильгельму с вопросом:

— Где вы так долго были?

Вильгельм усмехнулся:

— Вы меня потеряли? — и покачал головой. — Это не нужно. Я не хороший посетитель.

— Дело не во мне, — ответил Генрих, и подмигнул.

Вильгельм покраснел.

— Вам принести пиво? — спросил Генрих.

— Да, пожалуйста, — согласился Вильгельм.

Официант пошел к стойке, вернулся назад с кружкой пива и поставил её перед Вильгельмом, сказав:

—За мой счёт.

— Почему? — с удивлением спросил Вильгельм. — Я не принимать.

— Вам ничего не надо делать, — улыбнулся Генрих. — Я просто не запишу эту кружку пива в счёт. А потом ещё парочку. Что вы можете сделать против этого?

Не дожидаясь, когда Вильгельм произнесёт хоть слово, он добавил:

— Кстати, могу я сказать Марианне, что вы здесь или нет? Она меня об этом просила.

— Да, — обрадовался Вильгельм.

Марианна, как и Генрих, тоже упрекнула Вильгельма за то, что его долго не было. Она уже думала, что его арестовали. Только после звонка в полицию она успокоилась. Тем не менее …

— Вы звонить в полицию? — радостно перебил её Вильгельм.

— Да.

— Вы иметь заботу о мне?

— Обо мне.

— Что?

— Обо мне. Так правильно.

— Спасибо, — сказал Вильгельм. — Всё равно, о мне или обо мне. Во всяком случае, вы иметь заботу, и это главное.

И, совершенно счастливый, добавил:

— Я опять позволю арестовать себя.

— Вы с ума сошли?

— Нет, я счастлив.

Надо было видеть, как он в этот миг смотрел на неё. Однако Марианна поставила его на место.

— Вчера вечером вас отпустили, — сказала она.

— Да.

— Почему же вы не вернулись опять сюда? Я ждала вас.

— Потому что я не знать, хотите ли вы меня опять видеть и говорить, или вообще никогда больше.

— Что? — переспросила Марианна. — Я не поняла. Что вы имеете в виду?

— Я стать вдруг преступник, с которым имела дело полиция у всех на виду.

Марианна больше не могла сдерживать свой врождённый темперамент и возмутилась:

— Вы идиот!

— Да, — счастливо кивнул Вильгельм.

— Как вы могли такое подумать?

— Я быстро видеть, что быть глупым. Видеть пакет, который вы принесли мне, пока я быть в полиции. — Вильгельм вдруг стал серьёзным и добавил: — Но я не предполагать о стихах.

— Вильгельм! — резко произнесла Марианна.

— Что?

Он посмотрел на неё, готовый к тому, что она его четвертует. В её строгом голосе непроизвольно прозвучали супружеские нотки.

— Вы хотите меня обидеть?

— Я не хотеть этого, — заверил он, положив руку на сердце.

— Вы делаете это постоянно. Вчера вы мне верили, а сегодня упрекаете меня пакетом.

Вильгельм пришел в ужас.

— Я вам не упрекать, Марианна.

— Я смотрю на это именно так.

— Вы меня шантажировать.

— Вот ещё одно оскорбление.

— Нет, пожалуйста.

— Перестаньте, в конце концов.

— Хорошо, — со вздохом согласился Вильгельм.

После того как ситуация прояснилась, Марианна перестала быть строгой, улыбнулась и спросила:

— Где вы сегодня пропадали всё время?

— Сегодня?

— Да. Госпожа Крупинская не знала, где вы.

— Госпожа Крупинская? Вы с ней разговаривали? — с трудом произнёс Вильгельм.

— Да. Сегодня в первой половине дня. Я хотела с вами встретиться. Она вам этого не сказала?

— Нет.

— Со мной она тоже была немногословна.

Вильгельму стало легче на сердце.

— Она мало с вами говорить?

— Только пару неприветливых слов. Практически ни о чём. Неприятная женщина.

— Очень неприятная.

— И где же вы были?

— Я должен искать себе комнату.

— Чтооо? Почему? Вам надо ещё одну?

— Нет. Неприятная женщина отказала мне в жилье. Без предупреждения. Вчера.

Марианна сразу поняла, в чём причина.

— Глупая женщина. Из-за полиции, да?

— Да, — кивнул Вильгельм.

— Зачем вы ей об этом рассказали?

— Она меня спрашивать, откуда я приходить.

— Надо было придумать что-нибудь другое.

Вильгельм лишь пожал плечами. Что случилось, то и случилось, и этого уже не изменишь.

Марианна не стала задерживаться на том, что произошло. Однако она задумалась над тем, что можно было бы предпринять. При этом, как показало время, ей всё уже было ясно.

— Так быстро вы конечно ничего не найдёте, — сказала она.

— В воскресенье это очень трудно, — ответил он. — Завтра будет легче.

— А где вы устроились до завтра?

— В пансионе. Уже всё заплачено.

— И сколько это стоит?

— Сорок пять марок.

— С завтраком?

— Без завтрака.

— Они с ума сошли.

Она засунула большой палец в рот и прикусила его. Так она делала всегда, ещё будучи ребёнком, когда у неё созревало какое-то решение.

— Вы подумали о том, что поиск комнаты может занять две, три недели?

Вильгельм заметно испугался.

— Я так не думать, — сказал он, подбадривая себя.

— Нет, нет, боюсь, что может быть и дольше, — не щадила его Марианна.

— Почему вы этого боитесь?

Молчание длилось недолго, и она сказала:

— Вильгельм, вы…, видите ли…, я думаю, это потому, что везде, где вы будете представляться, вы будете производить впечатление… неправильное впечатление от того, что вы иностранец.

Вильгельм молчал.

— Вы же знаете, как здесь к этому относятся, — добавила она.

С мрачным выражением лица Вильгельм кивнул и коротко произнёс:

— Да.

И снова замолчал.

— Но я уже знаю, что нам делать, — сказала с улыбкой Марианна. Он рассеянно посмотрел на неё. Казалось, что в мыслях он был очень далеко. Марианна спросила:

— Почему вы молчите?

Он с трудом ответил:

— Я думаю о том, что было бы лучше не уезжать из России.

— Нет, — непроизвольно вырвалось у Марианны, — было бы не лучше.

— Думаю, что лучше.

— Нет.

Совершенно серьёзно он произнёс:

— Когда я всё пересматриваю, то получаю только одну причину, из-за которой было бы лучше не оставаться в России.

— Какую?

— Потому что там я не встретить вас.

Лицо Марианны просияло.

— А я тебя, — сказала она.

Это поразило его. С огромным удовольствием он спросил:

— Я правильно слышать?

— Что?

— Что вы сказали «тебя»?

— Я так сказала? — ответила Марианна с наигранным удивлением.

— Да.

Она вздохнула.

—Тогда, пожалуй, так и было.

— Но вы можете хотеть взять свои слова назад, — с опасением произнёс он.

— Нет.

— Нет?

Так, в ожидании любви рвутся ниточки терпения. Сейчас порвалась одна из них.

— Нет, ну какой же ты дурачок, — сказала она и сразу добавила: — «ты» звучит лучше.

Наступила нестественная тишина. Марианна в этот момент действительно сказала всё, о чём думала, и Вильгельм не мог бы ничего добавить. Он был не в состоянии выразить переполнявшие его чувства. Но глаза, которыми он смотрел на Марианну, говорили за него. Океан счастья наполнял их.

Другие посетители не замечали, что происходило рядом. Только официант Генрих, не спускавший глаз с дочки шефа, всё понял, увидев, что Марианна позволила Вильгельму погладить её руку, лежавшую на столе. Это получилось у него робко и быстро, и только один раз, но, тем не менее, Марианна это позволила. Это было что-то новое. Об этом — и не только об этом — мечтали многие молодые посетители «Подсолнуха», но никому этого не позволялось.

— Вильгельм, — продолжила, наконец, Марианна, — тебе надо забрать свои вещи.

— Какие вещи? — спросил он, выйдя из своего блаженного состояния.

— Оставленные в пансионе.

Он посмотрел на неё, ничего не понимая.

— Что ты придумала?

— Принеси их сюда.

Он потерял дар речи.

— К… к тебе?

Она рассмеялась и ответила:

— Нет, нет, мой дорогой. В наш гостевой дом. У нас, правда, не отель, но пара комнат есть. Одна будет твоей.

Вильгельм раздумывал недолго и ответил:

— Нет.

Марианна не удивилась, так как предвидела это, и было бы странным, если бы Вильгельм не возразил.

— Опять начинается, — сказала она, закатив глаза. — Почему ты отказываешься?

— Так как я не иметь необходимости в этом.

— Ты же получишь это не даром, черт возьми!

Он немного поддался.

— Не даром? Я буду платить?

— Да, дуссель^1. Ты будешь жить как обычный постоялец. Папа тебе всё подсчитает, не беспокойся. Я знаю, как он к этому относится. Я не хотела бы, чтобы ты платил в день сорок пять марок, достаточно и половины, и даже с завтраком. Понял? И при этом ты можешь спокойно искать другую комнату, когда у тебя будет для этого время. Я тоже буду её подыскивать. Может и папа подождёт с предоплатой. Тебя это устраивает?

— Разумеется.

— Мне кажется, что не совсем.

«Теперь есть возможность», — подумала она.

— Ты хорошо зарабатываешь?

— Да. Ещё и сверхурочные. И я экономить.

— Чем ты занимаешься?

— Электричеством.

— Что значит электричеством?

— Я — электрик, — ответил он. — Работаю в «Шторме».

Фирма «Электро-Шторм» — самая большая фирма в Гельзенкирхене.

На лице Марианны отразилась радость. Но немного рассерженным голосом она снова спросила:

— Почему ты говоришь мне об этом только сейчас?

— О чём?

— О своей профессии.

— Потому что ты меня пока об этом не спрашивала.

Марианна вздохнула.

— Да, — сказала она, — это так.

Теперь Вильгельм захотел у неё кое-что выяснить.

———————-

1Dussel –(фам.) дурак, болван

— Что значит «дуссель»?

— Дуссель? — ужаснулась она. — Я не хотела тебя этим оскорбить, Вильгельм.

— Оскорбить? Но я совершенно не знаю, что это за слово.

— Тогда я поясню, — сказала Марианна и рассмеялась. — Так называют очень глупого человека, который сердится, когда его вежливо посылают подальше. Он может быть очень, очень милым, то есть человеком, которого очень любят, человеком… как бы это сказать… это зависит от выражения, с каким человеку говорят слово «дуссель». Ты — дуссель… добрый или сердитый, понимаешь? Это является главным.

— Я понимать, — кивнул Вильгельм.

— Точно?

— Я теперь точно знаю, кто дуссель.

— Кто же?

Вильгельм рассмеялся.

— Ты.

Подобных разногласий между Вильгельмом и Марианной в будущем возникнет ещё много.

Генрих подошел к столу, чтобы напомнить, что он в их распоряжении. Марианна попросила принести чашку кофе.

— Когда я её допью, — сказала она Вильгельму, — ты пойдёшь в пансион за вещами.

Но сначала она попросила рассказать ей о самом главном: о допросе в полиции.

— От кого поступило заявление? — спросила она.

— От пострадавшего.

— Какая свинья! Ведь он хотел тебя ударить!

Это было верно только наполовину, но нет ничего удивительного, что Марианна смотрела на это по-другому. В заявлении было указано, сообщил Вильгельм, что зачинщиком был он.

— Надеюсь, ты это исправил, — сказала Марианна.

Всё это длилось очень долго, пояснил Вильгельм, так как у него плохой немецкий. Некоторые предложения приходилось менять по три раза, чтобы он их понимал, прежде, чем записать в протокол.

— Я тебя спрашиваю, исправил ли ты это? — повторила Марианна.

— Что?

— Что ты был зачинщиком?

Вильгельм энергично кивнул.

— Я им сказать то же, что прежде говорить тебе.

— И что?

Вильгельм молчал и смотрел на неё, как бы спрашивая: «Что что?»

— Ты опроверг самое главное обвинение? Тебе известно, что самое важное?

— Конечно.

— Что же?

— Для меня самое важное то, что я тебе сказать прежде. Остальное неважно.

Марианна сдалась.

— Для тебя — да, — вздохнула она. — Но не для полиции и суда. Ты же попадёшь в тюрьму.

Пожав плечами, Вильгельм ответил:

— Если для полиции и суда честь женщины ничего не значат, тогда я идти в тюрьму. Для тебя тогда всё закончится, Марианна.

Если бы это сказал Марианне кто-то другой, а не Вильгельм, она бы просто рассмеялась. Вильгельм сказал это очень серьёзно, и чувствовалось, что он за свои слова отвечает.

— Нам нужен очень хороший адвокат, — произнесла Марианна.

— Об адвокате мне ещё в полиции сказали, — сообщил Вильгельм и спросил, знает ли она кого-нибудь?

— Весь вопрос в деньгах, — ответила она.

— Тогда придётся в тюрьму.

И тут они подошли к моменту, когда проявился темперамент Марианны. Она топнула ногой и сказала, что если он сейчас же не прекратит свои глупости, то сведёт её с ума. Может ли он себе вообще представить, что это значит — угодить в тюрьму? Если он хочет на ней жениться…

— Или ты не хочешь жениться на мне? — вдруг поинтересовалась она.

Кажется, что у него перехватило дыхание, и он, после секундного замешательства, смог лишь произнести:

— Марианна…

Именно так Вильгельм и Марианна неожиданно для самих себя признались друг другу в любви. Всё произошло неожиданно быстро и легко. Как гром среди ясного неба. Вопрос заключался лишь в том, как отнесутся к этому другие.

Теодор Бергер и Сабина использовали это спокойный послеобеденное воскресное время, чтобы съездить на кладбище и привести в порядок могилы своих родителей. Они занимались этим нерегулярно, в зависимости от погоды. Когда было много дождей, то там разрастались сорняки. Две могилы, за которыми они ухаживали, находились недалеко друг от друга. Начинали с могилы родителей Теодора, а потом шли к другой. Теодор ко всему относился обстоятельно. Поэтому уже решил вопрос, где он и Сабина однажды будут похоронены. Между ними существовала договоренность:  кто умрёт первым, того похоронят в могиле его родителей, а второго потом захоронят там же.

Сегодня, закончив работу, Теодор предложил заглянуть к его сестре Грете, которая будучи на двенадцать лет старше Теодора, проживала в пансионате для стариков. Сабина согласилась с предложением Теодора, как всегда более похожим на приказ. Они посетили никогда не выходившую замуж Грету Бергер, и тем самым доставили ей нежданное удовольствие, поскольку она опять смогла рассказать своему единственному брату, какие с ним были проблемы в школе. Из-за этого ей удалось непроизвольно так испортить настроение от посещения, что Теодор, когда они вышли из пансионата, обвинил Сабину, что это была её идея посетить Грету.

Дома он спросил у дочери:

— Марианна, мы навестили тётю Грету. Что она тебе рассказывает, когда ты её посещаешь?

— Что попало, — ответила Марианна. — В основном, последние результаты анализов. И чтобы я была осторожнее с мужчинами.

— Больше ничего?

— В общем, да.

Теодор довольно кивнул и затем спросил:

— Здесь было всё в порядке, пока нас не было?

— Да, — сказала Марианна. — Я сдала одну из трех комнат, что на третьем этаже.

Тут в разговор вмешалась Сабина. Она объяснила, что надо бы застелить свежее бельё.

— Уже сделано, — сказала Марианна.

— И знаете, — добавила она, — кому я её сдала?

— Сейчас угадаю, — с иронией произнес Теодор. — Анастасии, дочери царя.

— Вильгельму Тюрнагелю.

Теодор и Сабина переглянулись. Тео откашлялся и спросил:

— Почему?

— Потому что ему нужна комната, так как хозяйка отказала в аренде.

— Так неожиданно?

— Даже без предупреждения.

— Почему?

— Из-за его проблем с полицией.

— Понятно, — кивнул Тео. — Такой съёмщик никому не нравится.

Марианна промолчала. С этим она была не согласна.

— Но я не понимаю, — продолжил Тео, — что он будет здесь делать?

— Жить.

— Как кто?

— Как постоялец, снявший комнату.

Теодору потребовалось срочно закурить сигару. Это длилось недолго. Выпустив к потолку пару облачков дыма, он сказал:

— Видишь ли, доченька, мы не сдаём комнаты, так как у нас небольшая гостиница. Не отель или что-то подобное. Пара комнат, что у нас имеются, между прочим, сдаются вместе. Так что мы не можем предложить господину Тюрнагелю то, что он ищет.

— На длительный срок, нет.

— И на короткий срок тоже.

— Почему?

Голос Тео становился от ответа к ответу всё суровее. Свой взгляд он не отрывал от сигары.

— Он перепутал нас с ночлежкой.

— Нет, это не так, — сказала Марианна спокойно, но твёрдо.

— Он знает, сколько это стоит?

— Да.

— То, что это ему известно, ещё ничего не значит. Я не собираюсь гоняться за своими деньгами и поэтому отказываю.

Чем громче говорил Теодор, тем тише отвечала Марианна. Но это не было отступлением, как могло бы показаться. Напротив. Марианна не была бы дочкой Теодора, если бы её можно было так просто запугать.

— Он сделает предоплату, — ответила она.

— Он так сказал?

— Да.

— Он в состоянии?

— Да.

— Откуда у него деньги? — У Теодора возникло ужасное подозрение. — Может это ты ему дала?

— Нет, — ответила Марианна. — А если бы и так — что тогда?

Это было началом контрнаступления. Её взгляд впился в отца.

— Что тогда? — повторила она, так как Теодор не знал, что ответить.

— Тогда тебя надо упрятать в сумасшедший дом.

— Или ты просто запретишь мне пользоваться моим счетом, так?

— Точно.

— Каким образом?

— Что… что значит «каким образом»? — спросил Теодор запинаясь.

— Это значит, что у тебя нет никаких возможностей, и ты знаешь это!

Теодор почувствовал, что не может больше сопротивляться и обратился за помощью к Сабине, доставшей по старой привычке вязание и теперь постукивавшей спицами.

— Скажи что-нибудь, Сабина, — попросил он её.

Спицы замерли.

— Что я должна сказать?

— Ты разве ничего не слышала?

— Ну почему же.

Он указал пальцем на Марианну.

— Она — ненормальная.

— Не шуми, Тео.

— Может мне говорить шёпотом?

— От твоего рёва лучше не будет.

Кровь ударила ему в голову, и он взорвался.

— Что вы обе от меня хотите? Я не идиот! Делайте, что хотите! Потом посмотрим, к чему это приведёт!

С этими словами он подошёл к двери, резко открыл её, вышел и захлопнул за собой. Было ясно, где он проведёт весь вечер, если вдруг кому-то понадобится его найти — за стойкой.

Сабина, как и все матери, находясь между двух огней с упрёком посмотрела на дочь, вздохнула и сказала:

— Дочка, ты не должна доводить отца до такого состояния. Ты разве не видишь, что он весь затрясся?

— Нет, я этого не заметила, — ответила Марианна.

— Во всяком случае, он был близок к этому. Я знаю его лучше, чем ты. Он не такой спокойный, каким кажется. Такие ссоры угрожают его здоровью. К сожалению, их стало больше в последнее время. Раньше их было меньше.

— Потому что я во всём соглашалась.

— Никто из нас никогда от тебя этого не требовал, никто и сейчас не требует.

— Мама, — сказала Марианна, — оставим это. Я хорошо понимаю, что повлияло на атмосферу в нашей семье. Но папа заблуждается — и ты тоже, мама, заблуждаешься, так как вы оба, вероятно, думаете, что старые отношения можно сохранить.

Сабина беспомощно посмотрела на неё и ещё раз вздохнула.

— И всё из-за этого человека, — сказала она. — При этом ты даже не знаешь, чем он занимается.

— Почему же. Уже знаю.

— Да! И чем?

— Он работает в «Шторме».

— В «Электро-Шторме»?

— Да.

— Кем?

— Электриком, конечно.

— Совершенно не обязательно. Там работают и подсобные рабочие, и водители, и много другого народа.

Марианна огрызнулась:

— И ты, конечно, думаешь, что он работает подсобным рабочим.

Для Сабины было бы лучше проявить осторожность, но она ответила:

— Электрик — тоже не очень здорово.

— Так же, как и трактирщик! — вырвалось у Марианны.

В комнате стало тихо, Сабина опять принялась за вязание, и было слышно только тихое постукивание спиц. «Господи! — подумала она. — Слышал бы это отец! Что это на неё нашло?»

***

Вильгельм Тюрнагель сразу заметил, что родители Марианны, и прежде всего отец, хотели, чтобы он поскорее от них съехал. Об этом никто не говорил открыто, но он чувствовал, что его не признают. Примечательным был следующий инцидент.

— Господин Тюрнагель! — спросил его Тео уже на второй день, — вам подавать завтрак?

— Подавать? — переспросил смущенно Вильгельм. — Нет.

— Хорошо. Моей жене будет легче. Цена за комнату будет соответственно уменьшена.

А как отреагировала на это Марианна? Два дня она об этом ничего не знала, так как родители ей не сказали, а Вильгельм тоже промолчал. Однако она узнала об этом сама, когда зашла в комнату, чтобы поставить букет цветов, и обнаружила в комнате закупленные продукты для завтрака. Вечером, когда Вильгельм пришел с работы, она его спросила, что всё это значит. Хорошо это или плохо, но он рассказал всё, как было. Марианна сначала побледнела, потом покраснела. Когда Вильгельм это заметил, то быстро произнес:

— Не волнуйся. Для меня это не иметь значения.

— А для меня имеет!

— Я могу покупать колбасу и сыр или варенье по своему вкусу.

— А как насчёт горячего? Только кофе или чай?

— Не нужно.

У Марианны вопросов больше не было.

— Каждый должен есть что-либо горячее, — сказала она, — кроме того моей маме это не трудно.

— Я так не думаю.

— Глупости! Ты не единственный, кому надо готовить завтрак.

— Но я вставать раньше, чем другие.

Это было действительно так. Вильгельм работал не восемь, а десять часов в день и поэтому по утрам рано уходил из дома. То, что это не было основанием для отказа в услуге, Марианна знала, однако это был всё же предлог. Немного подумав, она сказала решительно:

— Ну, хорошо, тогда я сама буду это делать.

— Что?

— Кофе для тебя.

В ответ на это Вильгельм вполне серьёзно заявил, что кофе ему не надо, так как он к нему не привык, и оно плохо действует на его желудок. Видимо она не знает, какую редкость представляют собой кофейные зёрна в России.

— Тогда буду готовить чай, — сказала Марианна.

— Чай тоже на меня плохо действует.

— Как? — удивилась Марианна и рассмеялась. — А что мы пили однажды ночью в твоей комнате? Кто мне рассказывал, что привёз его в большом количестве из России? Кто сожалел, что оставил самовар? Кто это был?

После этого у Марианны по утрам появилась забота. Когда об этом узнала Сабина, она захотела это прекратить, но Марианна отказалась.

— Перестань, мама, — сказала она, — всё правильно. Я не могу себе представить, что Вильгельм согласился бы на твой кофе или чай.

— Это он так сказал?

— Нет.

— Тогда откуда ты это взяла?

— Он думает так. Иначе бы это было неправильно. А раз ты спрашиваешь меня, то я считаю, что он поступил правильно.

— Марианна, я…

— Я знаю, что ты находишься под влиянием папы. Но и собственное участие ты не можешь отрицать. Вы оба должно быть хотите, чтобы комната Вильгельма поскорее освободилась. Правда, у него мало времени, чтобы искать другую комнату, поэтому я буду ему помогать. Я уже этим занимаюсь.

— Ты?

— Да. Я не успокоюсь, пока не найду. Для такого человека, как он, это не так просто. Но тогда, — сказала Марианна, — вы узнаете, что для вас было бы лучше, если бы он остался жить здесь.

— Почему?

— Потому что мне лучше будет жить с ним, чем с вами.

Эти слова поразили Сабину в самое сердце. На глазах выступили слёзы.

— Марианна, — сказала она, — ты забыла, что мы твои родители?

Нечто подобное высказал и Теодор, когда вечером в постели Сабина рассказала ему о заявлении Марианны.

— Она больше не думает о нас, — заявил он, — иначе не сказала бы тебе такое.

— Что же нам делать, Тео?

— Несомненно, что она будет несчастна, если мы этого не предотвратим.

— Я знаю, что не переживу этого. Это же наш единственный ребёнок.

Некоторое время Теодор молчал. Затем выразил всё в одной фразе прорычав:

— Чёртовы политики!

Так как Сабина не поняла, что с этим связано он продолжил:

— Это их мы должны благодарить за этих переселенцев.

Через девять дней Вильгельм Тюрнагель съехал из «Подсолнуха», правда, не по собственной воле. К этому приложил усилие Теодор Бергер.

Оно заключалось в том, что он отправил жену и дочь в Эссен за покупками, и их какое-то время не было дома. Теодору представилась возможность поговорить с Вильгельмом без помех, иначе говоря, «поработать с ним». Он застал его в комнате и, недолго мешкая, после того, как изумлённый Вильгельм предложил ему сесть, начал:

— Речь пойдёт о Марианне…

Вильгельм в замешательстве не знал, что сказать. Он подбирал слова, но Теодор продолжил:

— Я не допущу, чтобы вы сделали её несчастной, — добавил он, — и к тому же свели в гроб мою жену. Именно так она мне сказала.

Вильгельм изменился в лице.

— Господин Бергер… я… мне, — запинаясь, произнёс он, — лучше самому умереть, чем допустить это.

— Тогда уберите руки от нашей дочери!

— Убрать руки от вашей дочери? — в глазах Вильгельма вспыхнул опасный огонь. — Я неохотно слышать такие слова, тем более от вас, господин Бергер. Я не трогал вашу дочь руками.

— Вы неправильно поняли, — быстро поправился Теодор, которому мгновенно стало ясно, что не стоит дразнить тигра. — В Германии эти слова имеют не тот смысл, который вы им предали.

— А какой?

— Вы должны выкинуть Марианну из головы.

— Забыть?

— Да, так вернее.

— Это есть невозможно.

— Почему?

— Потому что я люблю её, — сказал Вильгельм, улыбаясь. Он успокоился.

— Если это так, — пояснил Тео, имевший твёрдое намерение, и уже ничто не могло его остановить, — тогда вы просто обязаны не причинить Марианне никакого несчастья.

— Я не понимать, что вы имеете в виду. Поясните.

Тео откашлялся, прежде чем сообщить Вильгельму правду.

— Видите ли, господин Тюрнагель, то, что случилось между вами и Марианной, не очень хорошо. Я не хочу скрывать, что Марианна сегодня убеждена в противоположном. Но что произойдёт, если вы оба не перестанете бегать друг за другом? Брак, думаете вы. Но какой брак! Брак, который через короткое время окажется неудачным. А почему? Потому что вы оба друг другу не подходите. Разница между вами очень большая, во всех отношениях. Я надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду, и мне не нужно вам разъяснять. Вы должны взглянуть на себя критически, без иллюзий, провести сравнение с нашей дочкой и тогда…

— Я понимать, что вы хотите сказать, — прервал его Вильгельм. — Марианна богатая, а я бедный.

— Да, — произнёс Теодор сухо.

Марианна была богатой лишь по отношению к Вильгельму, и ни о чём другом Теодор не думал.

— Я об этом тоже много размышлял, — произнёс Вильгельм.

— О чём?

— Что я бедный, а Марианна нет.

Тео насторожился. «Если он об этом уже думал, — сказал он себе, — то это уже прогресс. Возможно, что я ломлюсь в открытую дверь».

— В браке, — сказал он, — который долго сохраняется, муж должен быть в состоянии выполнять все притязания жены, к которым она привыкла. Думаю, этим я не скажу вам ничего нового.

— Нет.

— Марианна, конечно, не дочь миллионера, но у неё кое-что есть, драгоценности, а на следующий день рождения она получит от нас в подарок небольшую машину, о которой мечтает с тех пор, как мы ей разрешили получить водительское удостоверение. Только не говорите ей об этом, так как это должен быть сюрприз. Вы же видите, какие привычки у нашей дочери. Наш трактир приносит прибыль, дела идут хорошо, вы это сами должны были заметить. Марианна наш единственный ребёнок. В конечном счёте, я и моя жена делали для неё всё. И если наши усилия потерпят крах, жена этого не выдержит, как я вам уже говорил. И к этому надо отнестись серьёзно. Так что теперь вы всё знаете.

Весь в напряжении Теодор ждал ответа. Сейчас должно решиться, ломится он в открытую дверь или нет. Вильгельм сидел и смотрел перед собой. Глухим голосом он, наконец, повторил:

— Я об этом уже много думать.

И после небольшой паузы добавил:

— Я также думать и о другом вопросе.

— О каком? — спросил Теодор.

— Что люди, возможно, подумают, будто я охотник за приданым.

— Очень может быть, — усердно кивая произнёс Теодор,

Из комнаты он вышел с большой надеждой. И не напрасно, как выяснилось уже в следующие полчаса: Вильгельм спустился по лестнице со своей поклажей. У него не было ничего, что нельзя унести с собой. Его основным имуществом были четыре тысячи марок, накопленные за время работы. Они лежали на его счёте в городской сберкассе.

— Господин Бергер, — сказал он, — я делать дорогу для счастья вашей дочери свободной.

Теодор внутренне возликовал.

— Вы уходите?

— Да.

— Точно?

— Да.

Это превосходило все ожидания Теодора. Ради приличия он спросил:

— Вы уже знаете куда?

— В пансион.

— Вы получите назад часть вашей предоплаты, — сказал он, и, чтобы не дать Вильгельму возможности изменить своё решение, быстро достал из портмоне необходимую сумму.

— Вам вызвать такси?

— Да, пожалуйста.

Пока Тео был занят телефоном, Вильгельм сел на стоящий рядом стул. Черты его лица окаменели, взгляд потух.

— Немного водки? — предложил Тео.

— Нет, спасибо.

— За мой счёт, конечно же.

— Нет.

— Пива тоже не хотите?

— Нет.

Когда снаружи раздался сигнал такси, Теодор Бергер обратился к Вильгельму с последним неизбежным вопросом:

— Что мне передать Марианне?

Вильгельм посмотрел на него отсутствующим взглядом.

— То, что вы посчитаете правильным, — ответил он устало и вышел.

— Всего хорошего, — крикнул ему вдогонку Теодор.

Ответа не последовало. Когда Вильгельм сел в такси, то даже не посмотрел в сторону «Подсолнуха».

После того, как Теодор достиг столь впечатляющего успеха, следовало бы ожидать, что в сердце отважного борца за интересы дочери поселится радость. Однако этого не последовало. Приподнятое настроение продлилось всего несколько минут, а затем пропало, как только он представил себе, какие вопросы будет задавать Марианна. На лице появилась озабоченность. Его внутреннему взору представился образ трудной задачи, которую надо решать, и ожидание этого завладело им полностью.

Первый вопрос Сабины после возвращения касался кухни. Хорошо ли девочки справились со своей работой?

— Прекрасно, — сообщил Тео. — А как у вас дела? Вы всё нашли, что искали?

Марианна начала распаковывать. В первом пакете, который она достала, находились два лёгких пуловера. Когда Марианна достала их из пакета и положила на стол, она сказала:

— Посмотри, папа, мы и о тебе подумали.

— Мне такой подойдёт, — кивнул Теодор и взял один пуловер в руки. — Но зачем мне два?

— Нет, нет, — поправила его Марианна, — тебе только один. Тот, который ты держишь в руках. Второй будет тебе очень узким, посмотри сам. За твой заплатила мама.

— А за второй?

— Я.

— Для себя?

— Нет, для Вильгельма, — ответила Марианна без колебаний и засмеялась. — Только слепой не видит, что этот пуловер мужской.

Набравшись смелости, Теодор сказал:

— Возможно, тебе придётся его поменять.

— Зачем? Размер подходит, я уверена.

— Но получателя уже здесь нет.

— Что? — вырвалось у Марианны, и она посмотрела на отца так, будто он что-то сказал по-китайски, и она не поняла ни слова.

— Он съехал, — сказал Теодор.

— Съехал?

— Да.

— Почему? Куда?

Теодор не ответил на эти вопросы, но сказал:

— Поэтому скажу тебе сразу: я его не выселял.

Сабина медленно опустилась на стул. Ей стало страшно от того, что может произойти. Желая это предотвратить, она предложила:

— Не выпить ли нам по чашечке кофе? Должна вам сказать, я об этом ещё в дороге мечтала.

Марианна не обратила внимания на её слова и смотрела только на отца.

— Если ты его не выселял, то почему он это сделал? — спросила она.

— Вот видишь, — повернулся он к Сабине, — она снова начинает. Не верит, что это было его собственное решение. Я клянусь, что тоже был удивлён, когда он с сумкой и пакетом спустился по лестнице.

Марианна подошла к двери.

— Ты куда? — спросил её Теодор.

— В его комнату. Я не могу в это поверить.

— Убедись в этом сама.

Единственное, что обнаружила Марианна в комнате Вильгельма, была посуда и столовые приборы на две персоны, которые она ему подарила. Они лежали на столе. Ни одной строчки текста.

Марианна спустилась к родителям, чтобы продолжить разговор с отцом. Пока её не было, Теодор в общих чертах рассказал Сабине, как всё произошло.

— Папа, — сказала Марианна, — дай мне письмо.

— Какое письмо?

— Которое Вильгельм оставил для меня. В комнате его нет, значит, он должен был оставить его у тебя.

— Ты ошибаешься, он мне ничего не оставлял.

Марианна не могла поверить.

— Это невозможно!

— Ты думаешь, что я его от тебя утаил?

— Нет, — сказала задумчиво Марианна, — но…

Она расстроилась, и её глаза подернулись влагой. Когда Сабина это увидела, ей стало тяжело на сердце, и, хотя её интересы совпадали с интересами мужа, она спросила:

— А устно он тоже ничего не просил передать?

— Нет, — ответил Теодор, — хотя я его спросил, что тебе передать.

— Ты его об этом спросил?

— Слово в слово.

— И что он ответил?

Поглядывая то на Сабину, то на Марианну, Теодор произнёс:

— Я могу вам точно описать, как всё было. Он попросил меня вызвать такси. Пока я звонил, он сел на стул. Потом мы ждали. Я предложил ему водки. «Спасибо, нет», — сказал он. Тогда пива. Опять: «Спасибо, нет». Когда подъехало такси и посигналило, я спросил его: «Что я должен сказать Марианне?» Его ответ был такой: «То, что вы считаете правильным». Дословно. Для меня это значило: «Мне всё равно!» — Теодор поднял руки. — Или вы это поняли бы иначе?

— Нет, — произнесла Сабина неуверенным голосом. Неуверенным потому, что ей стало ясно, какую боль и разочарование они принесли дочери.

Подушка Марианны в эту ночь промокла от слёз. К утру она выплакала все слёзы, и, когда подошло время вставать, это уже была другая Марианна, не та, что в прошедший вечер. Она стала сильнее. Первое и самое большое разочарование в её жизни осталось позади. Мужчина, которого она полюбила, исчез. Она думала, что он тоже её любит, но это было заблуждением, и при первой возможности он поставил её перед свершившимся фактом. Сияющий взгляд, смотревший до этого на неё, произведённое впечатление — всё это только игра. «Но зачем? Зачем драться из-за меня? — спрашивала она себя. — Возможно, он даже сам не знал. Возможно, он просто получает удовольствие от того, что может показать свою силу, — убеждала она себя. — Или нет? Должен же его кто-то об этом спросить? Почему «кто-то»? Я сама должна это сделать».

Марианна попробовала себя образумить: «Должна ли я за ним бегать и умолять, чтобы объясниться?! — Никогда!!»

Для этого она была слишком гордая. Лучше она насильно заставит себя забыть его, и испортит себе жизнь.

То же самое происходило и с Вильгельмом Тюрнагелем. Он тоже не мог повернуть назад и стал невольником свой гордости. Его ведь могут счесть «охотником за приданным».

***

Шли недели. Недели, в течение которых им обоим всё осточертело. Они чувствовали себя смертельно несчастными, хотя для Вильгельма, можно сказать, они прошли неплохо. Он быстро нашёл комнату. В этом ему помог шеф. Отпала необходимость платить большие деньги за пансион. На фирме начали думать о том, чтобы повысить Вильгельма в должности. Верным признаком этого было то, что ему подчинили группу электриков. Пока на пробу, так сказать. Но, как известно, существует правило: достаточно скоро после пробы происходит и окончательное назначение. Увеличение ответственности означало для Вильгельма, конечно же, и существенное повышение зарплаты. Он купил себе мопед, на котором ездил в основном на работу. Очень редко он пользовался им, чтобы в субботу покататься по окрестностям. Всё своё свободное время он отдавал изучению немецкого и проявил невиданное упорство, делая невероятно быстрые успехи. Он поставил себе очень высокую цель, о которой, однако, никому не говорил. Чтобы её достичь, надо учиться дальше, повышать свою квалификацию. А это значит, нужно посещать курсы и выполнять задания. Первым условием в требованиях стояло отличное владение языком. Вильгельм знал это и поэтому зубрил почти каждый вечер, а иногда и до полуночи, немецкую грамматику. Слов, которых он не знал, становилось всё меньше. Его цель заключалась в том, чтобы стать инженером-электриком. Все, кто его знал, и кому он об этом сказал, не имели ни малейшего сомнения в том, что он добился бы этой цели. Однако всё пошло совсем, совсем иначе…

А что у Марианны? Нет, она не ставила перед собой никакой цели. Когда она себя спрашивала, что будет с ней дальше, звучал один единственный ответ: старая дева. Вопросы, как предотвратить эту опасность, её не волновали. Ей казалось, что человеческое общество состоит только из одного пола — её собственного. Но только по ночам, когда она засыпала, всё менялось. Тогда её, отдавшуюся во власть чувств, «преследовали» грёзы, не причинявшие никакого насилия и носившие только одно имя — Вильгельм.

Марианна была самой несчастной девушкой на Земле, однако она лучше умрёт, чем сделает хоть один шаг, который облегчил бы её бедственное внутреннее состояние. Для этого она слишком гордая.

Таким образом, противоречия между Марианной и Вильгельмом усиливались. Однажды во вторую половину дня пятницы они снова пришли в движение. Правда, ни Марианна, ни Вильгельм ничего об этом не подозревали. Чтобы это увидеть, посмотрим, что произошло всего неделю назад.

Итак, однажды в пятницу, во второй половине дня…

Вильгельм со своей группой закончил рабочий день. Пока электрики собирали свои инструменты, двое разговаривали между собой о важном событии, которое очень скоро должно было произойти — о футбольном матче команды их фирмы. Оба были её членами. Команда фирмы принимала участие в чемпионате Гельзенкирхена среди команд различных предприятий и имела очень скромный результат. Следующая игра — как раз в этот вечер — будет против команды булочной фабрики. Эта фирма имела в своём распоряжении значительно больше персонала, чем «Электро-Шторм», могла пополнять резерв для своей команды, и, таким образом, была сильнее «Шторма». Шансы последней выглядели неприглядно, поэтому она постоянно занимала только так называемый «почётный отрезок» в конце турнирной таблицы.

Один из разговаривавших сказал другому:

— Бернд, у меня скверное предчувствие, когда я думаю о сегодняшнем вечере.

— Ты думаешь, у меня лучше, Фридрих?

— Вероятно, мы опять не сможем хорошо сыграть.

— Нам всем надо встать у ворот и обороняться, иначе будет катастрофа, — высказал своё мнение Бернд.

— Как нарочно, сегодня не будет Карла-Хайнца, и это плохо.

— Почему? Что с ним? — спросил третий, которого все звали Штуммель. Прозвище «Штуммель», то есть «Коротышка», он получил из-за своего маленького роста.

— Он уехал в Аугсбург, — ответил Бернд.

— Что он там делает?

— Завтра похороны его отца.

— Чёрт! А кто заменит его в качестве свободного защитника?

Бернд пожал плечами.

— Не знаю. Может Курт. Но об этом должен ломать голову Удо.

Удо Хольткамп был капитаном команды и вратарём. Курт Брунгс мог играть как нападающим, так и заменять защитника. Но обе роли он, к сожалению, исполнял посредственно.

Штуммель посмотрел недоверчиво.

— Выглядит мрачновато, — медленно произнёс он, подводя итог услышанному. — Думаю, что в вашем трудном положении надо искать нового игрока.

— Где его взять, — вздохнул Фридрих, а Бренд кивнул в знак согласия.

— А как вы смотрите на Вильгельма? — спросил Штуммель.

Вильгельм стоял в отдалении и ничего не слышал. Он звонил в бюро фирмы и теперь был занят затянувшимся телефонным разговором.

— На Вильгельма? — спросили Фридрих и Бернд одновременно.

— Да, — кивнул Штуммель.

— А с чего ты это взял? — спросил Бернд.

— Он как-то говорил, что в России занимался спортом.

— Занимался спортом?

— Спросите его сами. Вы же знаете, что из него лишнего слова не вытянешь. Когда я с ним разговаривал, у него это сорвалось с языка, а когда я стал его расспрашивать, он просто отмахнулся. Всё прошло, сказал он, и баста.

Бернд посмотрел на Фридриха.

— Что думаешь?

— Штуммель прав, — сказал Фридрих. — Спросить-то мы его можем.

Так они и сделали.

— Вильгельм, — сказал Фридрих, когда закончился телефонный разговор, — мы слышали, что ты в России играл в футбол.

— Кто вам это сказал? — спросил Вильгельм.

— Штуммель.

Казалось, что Вильгельм не в восторге от этого разговора.

— Штуммель много чего говорит, — ответил он уклончиво.

Люди низкого роста, как известно, зачастую очень чувствительны. И тому есть своя психологическая причина. Штуммель сразу отреагировал:

— Что?! Я не болтун!

Вильгельм сделал успокаивающий жест.

— Не обижайся, я не это имел в виду.

Штуммель не мог себе позволить, чтобы от него так легко отделались.

— Ты мне это говорил или нет?

— Что?

— Что ты на своей Родине занимался спортом?

— Да, — неохотно ответил Вильгельм и добавил: — но я тебе также сказал, что это для меня уже в прошлом. Ты понял? «Собака зарыта», так что с этим кончено.

Штуммель повернулся к Бернду и Фридриху.

— Вы слышали?

— Да, — ответили оба и смотрели на Вильгельма так долго, что ему стало неудобно, и он спросил:

— А в чём дело? Что вы хотите?

— Нам нужен свободный защитник, — ответил Фридрих.

— Ну, так найдите кого-нибудь.

— Мы уже нашли, — ответил Бернд.

— Кого? — Вильгельм положил руку на грудь. — Вы имеете в виду меня?

— Да, — кивнули оба.

— Да вы сошли с ума. И знаете почему?

— Почему? — спросил Бернд.

— По многим причинам. Во-первых, я никогда не играл свободным защитником.

— А кем?

— Нападающим.

— Здорово, — сказал Фридрих. — Мы можем тебя и там поставить.

— И, во-вторых, у меня нет ни формы, ни обуви, и так далее.

— Ты всё получишь. При твоём росте, тебе должно подойти всё от Карла-Хайнца.

— От какого Карла-Хайнца?

— Карл-Хайнц Грот. Водитель грузовика в нашей фирме. Наш постоянный свободный защитник. Ты, возможно, его не знаешь. Он уехал на похороны. Поэтому у нас и возникла сегодня эта проблема.

— А в-третьих, — сказал Вильгельм, — у меня не было тренировок с тех пор, как я сюда приехал. Что это значит, я думаю для вас ясно. Я не в форме. Я её тоже получу от Карла-Хайнца? — добавил он с иронией.

С этим действительно была проблема. Фридрих промолчал, Бранд, кажется, тоже сдался. Тут внес предложение Штуммель.

— А если полтайма, Вильгельм? Ты мог бы выдержать?

— Нет! — категорично ответил Вильгельм. — Раз и навсегда, нет.

— Ты хочешь нас подвести?

Штуммель был от природы психологом. Он знал, с кем имеет дело. Когда он увидел возмущённую реакцию Вильгельма, то в душе уже потирал руки.

— Что значит, «подвести»? — запротестовал Вильгельм. — Я этого не хочу. Это не так!

— Это действительно не так, — сделал Штуммель ещё один шаг вперёд. — Возможно, что для тебя не очень интересно то, что другим или мне, кажется важным.

— Как ты сказал? Что кажется вам важным?

— Игра в футбол.

— А для меня?

— Много добиться.

Через два с половиной часа свисток судьи начал матч между командами «Электро-Шторм» и «Брот-Мартин», где в рядах «Шторма» стоял Вильгельм Тюрнагель и старался показать всё своё мастерство, чтобы помешать сопернику одержать победу.

И это мастерство в этот день произвело сенсацию…

Штуммель, который, хоть и был просто болельщиком, проникался каждой игрой до такой степени, будто сам был её участником. Теперь на нём лежала ответственность за то, что Вильгельм Тюрнагель, совершенно неизвестный футболист, принят в команду. Если из-за него команда потерпит поражение, всякий может Штуммеля в этом упрекнуть. Поэтому он нервно ходил по краю футбольного поля, на котором стояли команды, готовые начать игру. Группа коллег по работе, которая всегда сопровождала свою команду, только и ждала момента, чтобы подшутить над ним.

— Штуммель, — сказал один из них, — у меня такое чувство, что сегодня это тебе просто так не пройдёт.

— Или вам, — подбадривал сам себя Штуммель.

— Может случиться так, — добавил другой, — что он со своим немецким не поймёт ребят во время игры.

— И не надейся, — сказал Штуммель. — Ты ему в подмётки со своим немецким не годишься. Когда ты последний раз с ним разговаривал?

— Уже давно, это правда. Я работаю в другой группе.

— Тогда скажу тебе по секрету, что ты его не узнал бы. Уже давно его немецкий лучше, чем рурский диалект Адольфа Тегтмайера.

— Штуммель, для меня сегодня важнее, — вставил своё слово третий, — чтобы он попал по мячу, когда тот окажется у него в ногах.

С этим мнением все согласились, так что Штуммелю нечего было больше сказать.

Уже в самом начале игры у электриков начались неприятности. Пекари атаковали. Со своей половины поля они пасанули вперёд, одиннадцатый номер получил мяч, пробежал вдоль левой боковой линии, и, не встретив сопротивления, продвинулся к границе штрафной линии. Здесь его встретил защитник электриков. Едва он к нему приблизился, пекарь резко рванул вперёд, потом немного влево, где в это время впереди появился полузащитник. Он пробежал ещё три, четыре шага и сделал решающую поперечную передачу. Не перехваченный никем из электриков, мяч влетел в штрафную зону и опустился точно на одиннадцатиметровую метку. В этом месте должен был находиться Курт, замещавший свободного защитника, и вмешаться в игру. Но его там не было. Тогда девятый номер пекарей принял мяч и продвинулся к воротам Удо, для которого не было ни малейшего шанса предотвратить судьбу.

Но этого оказалось недостаточно. Едва ли ни через шесть минут игры произошло примерно тоже самое. Единственное отличие заключалось в том, что атака прошла по правому краю. Самым слабым звеном опять оказался свободный защитник, который просто не разбирался в игровой ситуации и полностью выпал из «позиционной игры», как её называют специалисты. Свободный защитник вне позиционной игры то же самое, что рыбак без сети. Никакие другие позиции игроков в позиционной игре не важны так, как позиция свободного защитника.

Таким образом, всего через девять минут счёт стал 2:0 в пользу пекарей. Оставшиеся восеьдесят минут электрики могли «отдыхать».

Вильгельм Тюрнагель не получил ни одного мяча. Он одиноко стоял впереди, в нападении, и ожидал передачу. Однако её всё не было, и он вынужден был стоять и смотреть, как защитники отбивают волны атак соперника.

Счёт уже был бы 3:0, если бы пекари не завершили свою атаку тем, что с четырех метров не пробили мимо ворот. «Так дальше не пойдёт», — сказал себе Вильгельм и по собственной инициативе пошёл помогать защитникам. И с этого момента началась та самая, упомянутая выше, сенсация.

Первым же ударом в прыжке, через себя, на высоте человеческого роста, Вильгельм выбил мяч с линии ворот, после того как тот отскочил от Удо. Этим он склонил мнение зрителей к тому, что знает толк в игре. И один из них даже выразил открыто свой восторг тем, что воскликнул:

— Вы это видели?

Это был Штуммель.

Другое выдающееся достижение Вильгельма не заставило себя долго ждать. В пятиметровой зоне он головой отбил летящий как пуля опасный мяч. С этого момента стало ясно, что ход игры ещё не совсем поменялся, но уже изменился. Атаки пекарей неожиданно с грохотом разбивались о скалу.

В первом периоде счёт больше не менялся, хотя игра проходила в основном на половине электриков, и пекари всё время атаковали. Во время перерыва в помещении для отдыха и среди зрителей все разговоры были только о Вильгельме.

— Скажите, — спросил капитан команды пекарей своих ребят, — знает кто-нибудь из вас, что это за парень играет под девятым номером? Он хоть раз где-нибудь выступал? Или они его только сегодня приобрели? Он что, играет «по-черному»?

Никто не ответил. Все или покачали в ответ головами, или пожали плечами.

— Мы могли бы игру опротестовать, — заявил капитан.

В комнате команды электриков Удо высказал общее мнение:

— Послушай, Вильгельм, ты великолепен! Ты что, в российской национальной сборной играл?

Тяжело дыша, Вильгельм ответил:

— Должен вам сказать, что я выдохся. Как и обещал, я отыграл один период. Мне напомнить вам об этом?

Среди гула голосов, который он услышал в ответ, до него долетел голос, прокричавший:

— Ты не хочешь играть дальше?

— Я не смогу!

Тот же парень обратился ко всем:

— Может ему сделать укол?

Все расхохотались.

Тогда заговорил Удо:

— Если серьёзно, Вильгельм, то ты нам нужен. Мы без твоей помощи в защите окажемся совершенно в безвыходном положении, и ты это сам видел.

Вильгельм покачал головой. Поэтому Удо решительно заявил:

— Ты не должен нас бросать!

Вильгельм взглянул на него с упрёком, посмотрел вокруг, заметил, что все смотрят на него с надеждой, соскользнул со скамейки, на которой сидел, на пол, закрыл глаза и остался лежать неподвижно, набираясь сил.

Снаружи Штуммель держал речь перед зрителями. Группа, которая его окружила, увеличилась в пять раз. При этом не было ни одного, кто бы не возвышался над ним, по меньшей мере, на две головы.

— Эй, слабаки, — говорил он, — я надеюсь, вы уже посчитали свои денежки. Или наберётесь смелости утверждать, что я тот, кто зря пачкает место?

Раздались одобрительные выкрики. Однако он всё-таки допустил одну ошибку, сказали ему.

— Какую?

Так как ему было известно о футбольной квалификации Вильгельма, он должен был бы позаботиться о том, чтобы на позицию свободного защитника с первых минут игры поставили именно его. Тогда сейчас бы счет был бы не 2:0 в пользу булочников, а, во всяком, случае 0:0.

— Я что, Юпп Дервалль? — ответил Штуммель. — Я не вмешиваюсь в компетенцию Удо по расстановке игроков.

Команды снова вышли на поле. Неожиданно для всех болельщики «Шторма» встретила свою команду громкими аплодисментами. А фанаты булочников даже не думали о том, чтобы подбодрить своих парней. Партия-то уже выиграна.

С этой точки зрения и начались вторые сорок пять минут игры. Ничего не изменилось. Опять следовали атаки пекарей, опять электрики защищались. В штрафной площадке перед воротами Удо довольно часто разгорался огонь, однако одновременно с этим на передний план выдвигался пожарный каток, чтобы его погасить.

Пекари измотались и устали. Их натиск ослаб, темп упал. Всё больше и больше падало настроение, особенно у нападающих, от которых зависело увеличение счёта. Бомбардир под номером 1, центральный нападающий, выразил это тем, что сказал другому игроку:

— Нет смысла забивать ещё.

— Знаешь что? — ответил ему другой. — Здесь поможет только жёсткая игра против этого парня. Тогда он успокоится. Иначе не получится.

И среди пекарей прошла команда: «Бейте ему по ногам!»

Однако очень быстро оказалось, что это решение обернулось против них. После того, как два раза подряд они грубо сыграли против Вильгельма, он понял, на что они решились, и последовал соответствующий ответ. С этого момента не было ни одного столкновения с ним, из которого его соперник выходил бы невредимым, и которого можно было считать счастливым, что его кости оставался целыми.

— Слушай, — пожаловался на свои страдания игрок пекарей, который предложил бомбардиру играть жёстче, — ты когда-нибудь пробовал столкнуться с пожарным гидрантом? Я теперь знаю, что это такое.

— Да, — ответил бомбардир, — я тоже. Я как раз после тебя предпринял то же самое, и тоже в глазах всё потемнело. Так что можешь мне об этом не рассказывать.

— Понятно, — вздохнул тот, ощупывая рёбра, грудную клетку, таз и прочее.

Пекари быстро вернулись на свою половину поля, и Штуммель, выражая мнение зрителей, прокомментировал это как «вежливость». Таким образом, стало видно, что команда начала рассыпаться. Её попытки атаковать закончились. И это имело свои последствия.

Электрики почувствовали, что игра у соперников не получается, и у них появился шанс. Сначала незаметно, потом всё сильнее поменялся ветер, ветер, который наполнил парус электриков. Интересно вспомнить, как зрители первый раз хохотали над пекарями. Виновником был Вильгельм. Окружённый четырьмя игроками соперника, он овладел мячом, обвёл на маленьком пятачке всех четверых, сделав несколько обманных движений и продемонстрировав блестящую технику владения мячом, развёл их в разные стороны, превратив в статистов. С лёгкой руки Штуммеля они получили ярлык — «марионетки». Но это ещё не всё. Сразу после этого он начал первую за всю игру опасную атаку своей команды. Он начал двигаться с мячом от своей штрафной площадки, которую до этого почти ни разу не покидал после того, как его из нападения поставили на место свободного защитника, чтобы остановить длительный наступательный порыв пекарей. Однако теперь положение изменилось, и первым это заметил тот, кто разбирается в игре — неистощимый на шутки Штуммель. Он сказал:

— Господа, пекари попали «под сильное напряжение» электриков.

Первый прорыв Вильгельма на половину соперника окончился безрезультатно, так как никто из игроков команды не поддержал его. Все были поражены этим новшеством, так как привыкли ориентироваться только на оборонительный стиль игры. Поэтому они остались сзади и наблюдали, как Вильгельм исполнял соло перед штрафной площадкой соперника. При этом двое пекарей схватили его за руки и футболку, а третий, в конце концов, поставил ему подножку. Судья показал три жёлтых карточки за эти нарушения — это тоже было новшеством. А когда он увидел разорванную футболку Вильгельма, то еле сдержал смех. Свободный удар Вильгельм пробил сам, но мяч прошёл чуть выше ворот.

Основное событие произошло через 72 минуты игры. Прошло 7 минут, и электрики сократили счёт на один мяч. Увидев нацеленность Вильгельма на ворота соперника, они очнулись и настроились на нападение. Сокращение счёта, которое им удалось, стало тем импульсом, чтобы войти во вкус и в конечной фазе игры уйти от поражения. Бросив всё на чашу весов, они всей командой пошли вперёд в наступление — только Удо остался в воротах — и заставили пекарей уйти в защиту, которую им самим недавно приходилось вести. На предпоследней минуте они сравняли счёт. Оба гола были на счету Вильгельма. Первый гол он забил головой после углового удара, а второй — сильным ударом с двадцати пяти метров. Игроки его команды от радости навалились на него горой. Чудо, что он не задохнулся.

Штуммель подскочил.

— Я понесу его на руках! — воскликнул он в восторге. Все расхохотались. Это как если бы пони загрузила на себя скакуна. Штуммель забыл про это сразу после того, как судья дал свисток, и игра закончилась. Он был первым, кто выбежал на стадион после игры и проводил Вильгельма до раздевалки. При этом он пытался похлопать его по плечу, что было довольно сложно из-за их значительной разности в росте. Кроме этого, чтобы его не оттеснили, ему приходилось вести борьбу с теми, кто хотел быть поближе к Вильгельму.

Из группы людей, окруживших Вильгельма, кто-то выкрикнул:

— Ему надо в «Шальке» играть!

Этим словам, произнесённым в пылу всеобщего восторга, суждено было сбыться.

Вильгельм стоял под душем с закрытыми глазами и открыл их только тогда, когда услышал, что кто-то его о чём-то спросил и ждёт ответ. Среди клубов пара он разглядел Удо, капитана команды.

— Что ты сказал? — переспросил он. Надо было кричать, так как шум воды заглушал все звуки.

— Где ты любишь сидеть в автобусе — спереди или сзади?

— В каком автобусе?

— В нашем. Фирма нам его предоставляет. Мы завтра едем в Рюдесхайм, об этом мы давно договорились.

— Я тоже должен ехать с вами?

Удо не мог больше кричать и выключил свой душ.

— Послушай, — сказал он. — Ты теперь принят в команду. Пойми, мы едем в эту поездку, а фирма оплачивает. Можно взять с собой жён или подруг.

— Рад за фирму, — произнёс Вильгельм, повернув кран своего душа. — Но меня это не касается.

— Почему?

— Потому что я не член команды. Сегодняшняя игра была для меня первой и последней. Вам требовалось быстро найти замену, и я помог вам. На этом всё, конец!

Удо посмотрел на Вильгельма, как на душевнобольного и после недолгого молчания спросил:

— Ты с ума сошёл?

— Почему?

Удо повернулся к остальным. Чтобы все поняли, в чём дело, он произнёс:

— Посмотрите-ка, он не желает завтра ехать с нами. Он мне только что сказал, что он не член команды. Что вы на это скажете?

Электрики — ребята грамотные. Для этой профессии требуется интеллект. Несмотря на это, они вряд ли знали что-нибудь о Гомере. Поэтому они ничего не знали и о разразившемся гомерическом хохоте.

Вильгельм спокойно вытирался. После того, как наступила тишина, Удо спросил его:

— Тебя устраивает этот ответ?

Вильгельм, молча, пожал плечами. Это недвусмысленно означало: не стоит хлопот.

— Удо, — произнёс кто-то, — ты ему сказал, что мы останемся в Рюдесхайме на ночь? И что он может ехать со своей подругой? Всё оплачивает фирма!

Снова громкий смех.

Кто-то громко предположил:

— Возможно, что у него её нет.

— Да, — подтвердил без тени смущения Вильгельм, — у меня нет подруги.

Ему сказали, что Рюдесхайм знаменит тем, что такие проблемы там решаются. Девушки Рюдесхайма не оставят без внимания одинокого мужчину.

— Мне очень жаль, — положил конец разговорам Вильгельм, направляясь к выходу из душевой, — но меня это не интересует. Развлекайтесь без меня. И не только завтра. У вас есть свой старый свободный защитник.

На этом, как он считал, происшествие закончилось. Однако он заблуждался.

Команда без него съездила в Рюдесхайм и там напилась. Были там и девушки, с которыми они провели ночь, разбившись по парам. Но в понедельник, когда началась новая рабочая неделя, Вильгельм узнал, что не так-то просто отделаться от команды, которая им заинтересовалась. Его вызвал к себе директор фирмы.

Петер Шторм, которому принадлежали все магазины — центральный в Гельзенкирхене, девять филиалов в Рурской области, и один в Кёльне — был помешан на футболе. Его страстный интерес к футболу не исчерпывался только событиями в Бундеслиге, но распространялся также и на команду фирмы, к которой он относился, как к своей собственности. Обычно он никогда не пропускал её игры. Однако матч против пекарей он не смог посмотреть, так как находился в деловой поездке в Голландии. С утра он выслушал доклад Удо Хольткампа об этой игре, и, как было сказано, вызвал к себе Вильгельма Тюрнагеля.

Петер Шторм уже давно присматривался к Вильгельму, но не из-за его футбольных способностей, о которых он не знал, а по его отношению к работе.

— Присаживайтесь, господин Тюрнагель, — сказал он. — Как провели время в Рюдесхайме?

При этом он знал от Удо Хольткампа, что Вильгельм там не был.

— Я не знаю, — ответил Вильгельм.

— Почему? Разве вы там не были?

— Нет.

— Но вы же играли в пятницу!

— Да.

— И, говорят, очень хорошо играли!

На эту похвалу Вильгельм ничего не ответил. Он подозревал, что может произойти, так как знал об увлечении шефа.

— Почему вы не приняли участие в этой поездке? — продолжил Шторм.

— По двум причинам, господин Шторм. Во-первых, я не член команды. Я просто подменял отсутствующего игрока.

— Глупости!

— … и, во-вторых, у меня не было времени.

— Не было времени? Но это ведь были выходные. Что же вы тогда делали?

— Занимался.

— Чем именно?

— Немецким и… — Вильгельм замешкался.

— И? — не отставал Шторм.

— Электротехникой, — закончил Вильгельм.

— Электротехникой? Зачем? Вы удовлетворяете нас по всем требованиям, которые к вам предъявляются.

— Этого мне недостаточно, господин Шторм.

— Недостаточно? — Шторм посмотрел на Вильгельма с любопытством. — Я вас не совсем понимаю. Чего было бы вам достаточно?

— Должность инженера-электрика.

После этих слов шеф по-новому взглянул на Вильгельма, и сразу подумал о том, что было бы в интересах фирмы покрепче привязать такого человека. Петер Шторм закурил сигарету и задумался. Потом сказал:

— Прекрасно, господин Тюрнагель! Такие люди, как вы, очень нужны моему предприятию. Послушайте…

Опытный руководитель в один миг развернул перед удивлённым, изумлённым и смущённым Вильгельмом готовую концепцию. Вильгельм может, сказал Шторм, рассчитывать во всём на поддержку фирмы. Вильгельму будет предоставлено всё его свободное время для учёбы. Он может сидеть за своими учебниками не только по ночам, но и в выходные. Но ему также необходимо и отдыхать. Это возможно было бы только в том случае, если фирма сократит его рабочее время. Без понижения зарплаты.

— Без понижения зарплаты? — удивлённо переспросил Вильгельм.

— Без понижения зарплаты, господин Тюрнагель.

— Но этого никто не может от вас потребовать.

Петер Шторм засмеялся. Это был смех успешного руководителя — немного победный, немного холодный. Те, кто не занимался бизнесом, так смеяться не могут.

— За это я хотел бы от вас кое-что получить, — сказал он.

— Что именно?

— Обещайте, что не покинете мою фирму, когда станете инженером.

— Обещаю.

— Хорошо, теперь всё ясно, — кивнул Шторм. — Я знаю, что такой человек, как вы, своё слово сдержит. Несмотря на это, и если вы не имеете ничего против моего предложения, то мы оформим наше соглашение в письменном виде, как обычно принято у деловых людей — ради порядка.

Вильгельм был всем этим поражён.

— Как считаете нужным, господин Шторм.

— Прекрасно, я распоряжусь, чтобы всё подготовили, — сказал шеф и бросил сигарету в пепельницу, наполненную водой, так что было слышно лишь тихое, непродолжительное шипение. — На этом всё. Вы можете идти работать.

Вильгельм поднялся и сказал:

— Я не могу в это поверить. Я действительно не сплю?

— Нет.

— Вы это делаете, несмотря на то, что я отказался играть за вашу команду?

— Вы всё ещё отказываетесь?

Вильгельм произнёс нехотя:

— Да.

Он стоял и ждал, что шеф сейчас отменит свое предложение. Однако этого не последовало. Он должен был понять, что шеф давно держит его на крючке. Немного психологии, и такой человек, как Шторм, делает это в два счёта.

— Тогда я должен примириться с вашим отказом, — сказал Шторм, пожимая плечами. — Но это ничего не меняет в нашей только что состоявшейся договорённости. Каждый волен поступать, как он желает.

— Это ничего не меняет? — спросил Вильгельм, не веря своим ушам.

— Нет.

Вильгельм покраснел. Ему стало стыдно.

— Видите ли, господин Шторм, — сказал он, — дело в том, что от меня никакой пользы для команды не будет...

— Вам виднее, господин Тюрнагель.

— Я не в форме и могу её восстановить только постоянными тренировками. А для этого у меня нет времени.

— Почему? — спросил Шторм.

— Потому, что я должен учиться, учиться, учиться.

— Я понимаю, — сказал Шторм с улыбкой. — Но разве мы только что не договорились о том, где вам взять это время, господин Тюрнагель?

Вильгельм почувствовал, что попал в безвыходное положение.

С сожалением, делая последнюю попытку, он произнёс:

— Вы не даёте мне никакого выхода, господин Шторм.

Шторм покачал головой.

— Если вы смотрите на это так, то можете больше об этом не говорить ни слова.

Теперь покачал головой Вильгельм.

— Нет, так не пойдёт.

— Почему нет?

— Потому, что вы будете считать меня неблагодарным.

Петер Шторм почувствовал, что победа уже близка.

— Нет, — сказал он, — я не буду так считать, господин Тюрнагель. Вы можете об этом не беспокоиться.

— Но это неправильно.

— Почему же?

— Потому, что любой человек смотрел бы на меня именно так.

— А я нет.

Вильгельм немного помолчал опустив голову, потом вздохнул и сказал своё решение:

— Раз у меня нет выбора — я буду играть.

Шторму удалось сдержать свои эмоции под контролем. Деловые люди должны быть постоянно в таком состоянии. Это является их мимическим оружием, когда они, положив на лопатки своего делового партнёра, ничем не выражают свой триумф.

Не говоря ни слова, Шторм протянул руку, Вильгельм тоже. Руки встретились. Этим крепким рукопожатием между фирмой «Электро-Шторм» и её сотрудником Вильгельмом Тюрнагелем были установлены и скреплены новые отношения.

В течение следующих недель во встречах между командами различных фирм в Гельзенкирхене появился новый фаворит — команда фирмы «Электро-Шторм». Раньше она играла лишь второстепенную роль, а теперь от победы к победе поднималась в верхнюю часть таблицы.

Каждый мог видеть, что, прежде всего, это заслуга одного человека — Вильгельма Тюрнагеля. В таком городе, как Гельзенкирхен, помешанном на футболе, это не могло остаться незамеченным, и его имя звучало сначала в узком кругу, потом всё шире и шире.

У игроков «Шторма» имелось постоянное место, где они проводили время после игры. Раньше они «заливали» поражения, теперь «обмывали» победы. В любом случае, в выигрыше оставался хозяин заведения. Этим заведением был трактир «У фонтана», где хозяином был Пит Шмитц, старый друг Теодора.

Вильгельм Тюрнагель хоть и был игроком «Шторма», вокруг которого всё крутилось на игровом поле, не участвовал в этих мероприятиях. Он не ходил больше в трактиры, с тех пор, как запретил себе посещать «Подсолнух».

Пит Шмитц в течение длительного времени слышал в своём трактире много разговоров о Вильгельме Тюрнагеле, но возможности с ним познакомиться у него не было. В конце концов, из любопытства, он сходил на игру электриков. Уже через час он тоже стал фанатом Вильгельма. С этого момента дело приняло совершенно другой оборот. Никто пока ничего не знал, и меньше всего тот, кого это касалось — Вильгельм Тюрнагель.

В «Подсолнухе» опять собралось много народа. Была суббота, вторая половина дня. Футбольный клуб «Шальке» играл на чужом поле. Как всегда, у стойки встретились четыре друга Тео: Йохан Шумахер, Юпп Масловский, Фред Шиковяк и Карл Яворовский. Первым, как всегда, появился Масловский, а последним — Яворовский. Этот порядок у них был всегда. Масловский, старший горный мастер на пенсии, имел в своём распоряжении массу времени; Яворовский, активный агент фирмы по продаже стиральных средств, появлялся всегда в последний момент, когда у него заканчивался рабочий день.

— Где ты пропадал так долго? — встретил его вопросом Масловский.

— Тебе легко говорить, — ответил Яворовский. — Деньги сами не бегают за мной, это я должен гоняться за ними. Два клиента, которым именно сегодня, в субботу, пришла в голову мысль о том, что им нужны новые поставки, держали меня на телефоне. Я мог бы им сказать, что дед Мороз принесёт! Тео, налей пиво, в горле пересохло. Как дела в Брауншвайге? Результат уже есть?

Команда «Шальке» играла в Брауншвайге. Результата пока не было.

— Что у вас нового, господа? — спросил Яворовский остальных.

— У Йохана, — сказал Шиковяк, показывая на Шумахера, — теперь новый статус.

— Здорово! А что произошло?

— На прошлой неделе он стал дедушкой. В первый раз.

Яворовский рассмеялся, глядя на Шумахера, и сказал:

— Поздравляю, Йохан! Что по этому поводу сказала твоя жена? Она была рада?

— Моя жена?

— Да.

— Наоборот, — усмехнулся обувщик. — Она мне чуть глаза не выцарапала.

— Почему? Я не понял.

Шумахер опять усмехнулся.

— Потому что я ей сказал: «Анна, теперь никто не может меня упрекнуть в том, что я сплю с бабушкой».

Шутка была не новой, но, несмотря на это, все засмеялись. Кто-то сказал:

— Очень хорошо! Надо запомнить, чтобы и своей старушке так сказать.

Яворовский продолжил собирать информацию. По делам фирмы он всю неделю находился в разъездах, поэтому по субботам, встречаясь с друзьями, у него была потребность выяснить, что произошло в его отсутствие — если что-то произошло.

Тео Бергер был следующим, к кому он обратился.

— А как у тебя дела? Всё в порядке?

— Нет, — проворчал Тео.

— Нет? Кто-нибудь заболел?

— Нет, но можно так сказать.

— А в чём дело?

— Моя старуха всё время говорит о раке, с тех пор, как жену Пита Шмитца — ты его знаешь, это мой кёльнский друг — выписали из больницы после операции. А что с моей дочкой происходит, я вообще понять не могу.

— С Марианной?

— Да, она бродит по дому, как привидение, — преувеличил Тео. — Иногда и десяти слов за день не скажет.

— А что с ней случилось?

Тео наклонился через стойку и прошептал Яворовскому на ухо:

— Ты знаешь, какая мысль иногда приходит мне в голову?

— Какая?

— Она выглядит так, будто собралась в монастырь.

Яворовский скорчил гримассу.

— Ах, вот оно что! Не смеши! Только не Марианна, Тео!

— Нет, нет, Карл, она выглядит именно так.

— И давно это у неё?

Тео пожал плечами и соврал:

— Я не знаю. Видишь ли, на такие вещи вначале вообще не обращаешь внимания. А потом, в какой-то момент, это бросается в глаза, но чёрт знает, как давно она в таком состоянии. Понимаешь, что я имею в виду?

— Конечно, Тео! Но это значит, что в последнее время должно было произойти что-то необычное.

— В жизни Марианны?

— Да.

— Я этого не знаю, — опять соврал Теодор Бергер. — Я…

Официант Генрих втиснулся между ними с подносом пустых кружек, так что Теодор вернулся к своим прямым обязанностям. Яворовский быстро допил пиво и поставил пустую кружку на поднос рядом с другими. Тогда он увидел, что Шиковяк пошёл к столу, за которым сидели молодые ребята, у которых на столе стоял приёмник. Они склонились над ним, слушая начало спортивной передачи. Шиковяк постоял там полминуты и вернулся. По выражению его лица нельзя было ничего понять.

— Ну, как там? — спросил его Яворовский, выражая общую заинтересованность.

— 0:0, — прозвучал ответ. — Это продлится недолго.

Разговор, конечно, шёл об игре «Шальке» в Брауншвайге. Остальные встречи тоже вызывали интерес, но во вторую очередь.

Теперь связь между стойкой и столиком с приёмником не прерывалась. Шиковяк, Яворовский, Шумахер и Масловский сменяли друг друга, чтобы оставаться в курсе событий. Кто-нибудь из них шёл к этому столику и возвращался к стойке с актуальными сведениями об играх Бундеслиги.

В Брауншвайге не забили ни одного гола. У большинства присутствующих в «Подсолнухе» это вызвало некоторое разочарование, так как каждый рассчитывал на победу «Шальке». При этом, если смотреть реально, ничья тоже являлась успехом команды.

— Вижу, — сказал Карл Яворовский, — что свой лотерейный билет я могу порвать. А вы?

Другие заявили то же самое. Только один ничего не сказал — Теодор Бергер. Дело в том, что именно в этот момент у него вообще не было времени взглянуть на свой лотерейный билет. За стойкой началась оживлённая работа, а потом, когда стало спокойнее, Тео так и не вспомнил о своём билете. Только двумя днями позже, в понедельник утром, Тео вспомнил о нём и, просмотрев газету за завтраком, увидел, что на все игры он сделал верные ставки, и ему выпал выигрыш по первому разряду.

«Великий Боже!» — подумал Тео и сделал над собой усилие, чтобы не потерять спокойствие. В это время он сидел за столом один. Жена и дочь, как обычно, задерживались.

Тео решил проверить ещё раз. Он тщательно сравнил свой лотерейный билет со сведениями, указанными в газете. Всё верно — он выиграл по первому разряду.

И сумма выигрыша, указанная в газете, составляла 189 972 марки.

«Великий Боже! — подумал снова Тео. — Может что-то не так? Может это ошибка? Может в газете опечатка? Нет, не видно!»

Теперь он был уверен в том, что выиграл!

«Кому же об этом сказать? А надо ли вообще кому-либо говорить? Нет, никому. До тех пор, пока деньги не лягут на мой счёт, а потом, возможно…»

Показалось Сабина.

— Доброе утро, Тео, — сказала она.

— Доброе утро, Бина.

— Ты ещё не начинал завтракать?

— Кофе ещё очень горячий.

Сабина налила кофе в чашку ему и себе. Резким движением Тео пододвинул к себе раскрытую газету, лежавшую около чашки. Неожиданное резкое движение вызвало у Сабины большое удивление.

— Что с тобой? — спросила она.

— Ты наливаешь мне кофе через газету.

— О, Боже! — усмехнулась Сабина. — Через твою драгоценную газету, как это ужасно!

— Ты будешь смеяться, — отразил удар Тео, — но это действительно драгоценная газета.

«Но больше я ничего не скажу», — подумал он.

— С какой стати? — спросила Сабина с мягкой насмешкой. — Что в ней такого написано? Понизят налоги?

— Нет, наоборот, эти мошенники хотят поднять налог на добавленную стоимость.

— Может между Израилем и арабами наступил мир?

— Этого не будет ещё сто лет!

— Румменигге переходит в «Шальке»?

— Это уже что-то! — воскликнул Тео с воодушевлением.

— Тогда мне действительно любопытно, — сказала Сабина. — Выкладывай, что случилось?

— Ты никогда не догадаешься, Бина.

— Новый рекорд в лото?

— Горячо! — непроизвольно воскликнул Тео.

— И сколько?

Тео понимал, что ему надо притормозить.

— Ну, ладно, — произнёс он, — нового рекорда нет, но есть кое-что другое, чем тоже нельзя пренебрегать.

«Я ей больше, точно, ничего не скажу», — решил он про себя.

— Что-то произошло с лотереей? — спросила Сабина.

— Да.

— Выиграл кто-нибудь очень нуждающийся?

На это Тео насмешливо улыбнулся, хотел он того, или нет.

— Да.

— Какой-нибудь безработный с большой семьёй?

— Нет.

— Какой-нибудь инвалид?

— Нет.

— Кто тогда?

— Один трактирщик.

Сабина посмотрела озадаченно. У неё возникло подозрение, кто мог это быть. Однако она переспросила:

— Трактирщик?

— Да, один нуждающийся трактирщик, Бина.

Тео не мог устоять перед искушением продолжить эту игру.

— Я надеюсь, ты не станешь говорить, — добавил он, — что таких трактирщиков не существует?

— Нет, нет, — согласилась Сабина, — таких много. У них трудная работа.

— Правильно, и даже здесь, в Гельзенкирхене.

— В Гельзенкирхене? — Сабина покачала головой. — В Гельзенкирхене я таких не знаю. Об этом заботятся наши бравые горняки.

— Ни одного нуждающегося трактирщика?

— Ни одного.

— Ни одного, кому был бы так необходим выигрыш в лотерею?

— Нет, Тео, это должен быть действительно сильно нуждающийся.

— Ну, тогда посмотри на меня.

Сабина знала, что Тео начинает «вилять», когда его шутку не понимают, и никто не валится от смеха со стула. Она реагировала так, как в этом случае рекомендуется реагировать всем жёнам на плоские шутки своих мужей. Она заставила себя улыбнуться и сказала:

— Ты прав на сто процентов. Тебе, конечно, нужна помощь, потому что ты давно уже живёшь на пособии.

— И я того же мнения, Бина.

Сабина опять засмеялась:

— К сожалению, Фортуна не вошла в твоё положение.

— Напротив.

— Что ты сказал?

Тео пододвинул к Сабине раскрытую газету и положил рядом лотерейный билет, произнеся:

— Посмотри сама.

— Что я должна посмотреть?

— Мой выигрыш по первому разряду.

Сабина посмотрела на газету, потом на билет, потом уставилась на Тео. Теперь она всё поняла и воскликнул:

— Тео!

Круглое лицо Тео просияло.

— Это правда, Тео?

— Проверь сама.

На это предложение она не обратила внимания. Её интересовало только одно:

— Сколько?

Выразительно и по слогам Тео ответил:

— Сто-де-вя-но-сто-ты-ся-ч.

— Сто… — больше Сабина не смогла ничего произнести. У неё пропал голос.

Неожиданно её охватил страх. А что, если это всё сон? Она решила убедиться в том, что это правда. Взяв газету, она уставилась в неё.

— Где это напечатано, Тео?

Он показал. Она произнесла громко вслух:

— 189 972. — И повторила: —189 972.

Она опять посмотрела на Теодора.

— Действительно, — сказала она. — Почти 190 000 марок.

Газета выскользнула из её рук и легла на чашку кофе. Тео испугался, что она может намокнуть и быстро пододвинул газету к себе.

— Я вставлю её в рамку, — сказал он. — Ты теперь понимаешь, почему я боялся её испортить, Бина?

Сабина кивнула, посмотрела рассеянно вокруг себя, не зная, что делать с руками, когда они не заняты вязанием, сделала большой глоток кофе, быстро его проглотила, закашлялась и поняла окончательно, что всё ещё не может поверить в случившееся.

Теодор положил билет в бумажник.

— От судьбы не уйдёшь, — произнёс он. После этого он со всей строгостью предупредил, чтобы о выигрыше не было произнесено ни единого словечка. Самое лучшее было бы не говорить об этом и Марианне.

— А где она вообще? — спросил он. — Каждый день она задерживается.

— Вероятно, она опять читала до полуночи, — ответила Сабина. Ты должен ей сказать, что так делать нельзя.

— Я? Почему не ты?

— Потому, что слово отца имеет больший вес.

После короткой, горькой усмешки, Тео сказал с сарказмом:

— Так было когда-то в нашей семье. Она уже вообще не реагирует на то, что я говорю. Как будто она меня не слышит. Ты разве этого не замечаешь? Мне бы хотелось знать, о чём она вообще думает.

«Ты это знаешь очень хорошо, — подумала Сабина, — и я тоже». Но вслух произнесла:

— Ты преувеличиваешь, — и добавила, — во всяком случае, я не согласна с тобой, что мы должны скрывать от неё выигрыш, Тео.

— Почему?

— Потому что это радостное событие для всей семьи, и оно может оказать на Марианну положительное воздействие.

— Правильно, — согласился Тео. — Возможно, так оно и есть. Ты ей об этом скажешь, или я?

— Ты! Ты же выиграл. Только не терзай её так долго, как меня.

— Я разве тебя…

Тео прервался и прислушался.

— Она идёт, — сказал он.

Переступив через порог, Марианна поздоровалась как обычно:

— Доброе утро.

— Доброе утро, дочка, — сказала Сабина.

И Тео:

— Доброе утро, Марианна.

— Очень жаль, — извинилась Марианна, усаживаясь на своё место, — что я проспала. Надеюсь, вы не стали меня дожидаться.

Сабина уже наливала ей кофе.

— Ты слишком долго читаешь в кровати, — сказала она с легким упрёком в голосе. — Папа хотел тебе сказать, что так делать нельзя.

— А почему он сам мне это не говорит? — спросила Марианна с иронией.

Теодор подумал, что долго тянуть не надо и сказал:

— Потому что сегодня я хотел тебе сказать о другом.

— О чём? — спросила Марианна без всякого интереса.

— Мы выиграли в лотерею.

Тео специально произнёс «мы».

Реакция Марианны была достаточно сдержанной.

— Да?

Она увидела, что Сабина хочет намазать ей булочку, и отказалась:

— Мама, пожалуйста, не надо.

— Почему?

— У меня нет аппетита.

— Ты должна что-нибудь скушать.

— Я ничего не хочу.

— Я ничего не хочу, я ничего не хочу, — заволновалась Сабина. — От тебя ничего другого не слышно. Ты понимаешь, к чему это может привести?

— Я не могу себя принудить, мама, — ответила Марианна, после чего Сабина отложила нож и булочку.

Тео ещё раз напомнил о том, что он уже говорил:

— Мы выиграли, Марианна.

— Ты уже это говорил.

— И достаточно много.

— Поздравляю. Думаю, ты рад.

— А ты нет?

Так как ей было ясно, какой ответ от неё ожидают, она произнесла:

— Конечно, я тоже рада.

— Но по голосу кажется, что тебе неинтересно?

— Почему же.

— Почему ты ничего не спросишь об этом?

— Сейчас и спрошу: какая сумма?

Теодор перевел взгляд с дочери на жену.

— Скажи ей, Бина.

— Ты не догадаешься, Марианна, — сказала Сабина.

— Конечно нет, мама.

— Сто девяносто тысяч марок.

— Всего-то?

Сабина открыла рот, чтобы что-то сказать на это «всего-то», но снова закрыла его. Она посмотрела на Тео, Тео на неё. «Всего-то? На какую же сумму она рассчитывала?»

Тео спросил:

— А ты думала сколько?

— Значительно больше.

— Почему?

— В последнее время ты нам пару раз читал про миллион.

Тео был очень разочарован. Он воспринимал отношение Марианны к выигрышу, как неблагодарность. Как неблагодарность к нему, к человеку, выигравшему для семьи почти двести тысяч марок.

— Послушай-ка, — сказал он с сожалением, — ты ведёшь себя так, будто эти двести тысяч марок ничего не значат. Может мне надо извиниться за то, что сумма не очень большая?

— Нет, не надо, папа.

— Спасибо, — произнёс с иронией Тео. — Тебе необходимо посмотреть на себя в зеркало. У тебя на лице написано, что ты думаешь об этих деньгах.

— Ах, так! — воскликнула Марианна. Ей стало противно рассуждать на эту тему. Ей уже давно всё опротивело.

— Тебе наплевать на эту сумму, — сказал Тео, хотя сам не верил, что такое возможно. Он был поражён и глубоко разочарован, когда Марианна сразу ему ответила:

— Скажем так — сумма мне безразлична.

Тео замолчал. Однако в разговор вмешалась Сабина и воскликнула:

— Дочка, ты что, с ума сошла! Неважно, что произойдёт с деньгами, и куда мы их вложим. В конце концов, они достанутся тебе. Это всё идёт в счёт к твоему приданому.

— К моему приданому?

— Да, конечно.

Марианна покачала головой.

— Я не нуждаюсь в приданом, мама.

— Не говори глупостей. Каждая девушка нуждается в приданом.

По этому поводу следует заметить, что на всей Богом созданной Земле уже бесчисленное количество девушек обходится без приданого, и так будет продолжаться. Но об этом Сабина сейчас не думала.

— Мне не надо, — ответила Марианна коротко.

Было ясно, что это значит.

— Почему не надо? — всё же спросила её Сабина.

Марианна промолчала. Затем на её глазах неожиданно появились слёзы, она вскочила и выбежала из комнаты. Её чашка кофе осталась стоять на столе.

Сабина и Тео Бергеры знали, что полдня, а то и дольше, они дочь не увидят. Кроме того, они не могли себе позволить войти к ней в комнату без разрешения.

После продолжительного, угрюмого молчания Сабина сказала мужу:

— Возможно то, как ты поступил с Тюрнагелем, было ошибкой.

— Нет! — заявил Тео решительно.

— Порой я думаю, что это так.

— Она должна справиться с этим, Сабина!

Когда Теодор переходил на «Сабина», это означало, что с ним нужно обращаться очень осторожно. Поэтому от продолжения разговора Сабина отказалась.

***

Через два или три месяца, в среду или в четверг, отец подозвал Марианну к телефону.

— Тебя, — сказал он, передавая ей трубку.

— Кто это? — спросила она тихо.

Тео пожал плечами и ответил также тихо:

— Какой-то доктор. Имя я не понял.

— Да! — ответила в трубку Марианна.

Звучный голос сказал:

— Доктор Бернин. Я разговариваю с Марианной Бергер?

— Да.

— Добрый день. Я адвокат…

Во время паузы, которая, вероятно, была сделана для того, чтобы достигнуть определённого эффекта, Марианна снова произнесла:

— Да?

— Возможно, для вас мой звонок не является неожиданностью?

— Нет.

— Я представляю интересы господина Тюрнагеля… Вильгельма Тюрнагеля…

Говоривший опять сделал паузу и, поскольку Марианна тоже ничего не говорила, телефонный разговор минуту состоял из молчания. Марианна за это время успокоилась. Имя Вильгельма вызвало в её душе огромный отклик.

— Вы знаете, что на господина Тюрнагеля подана жалоба? — напомнил о себе адвокат.

— Да, — сказала Марианна, и в горле у неё пересохло.

— Судебное разбирательство состоится на следующей неделе.

— Судебное разбирательство? — воскликнула Марианна в ужасе. — Я думала, что всё уже прошло.

— Как так? Минуя установленные процедуры? — ответил доктор Бернин. — К сожалению, нет. К тому же, обвинения в отношении господина Тюрнагеля очень веские.

Марианна молчала. Адвокат откашлялся.

— Не буду долго об этом рассказывать, — продолжил он. — В том, что произошло, господин Тюрнагель выглядит не очень хорошо. Я как защитник не имею никаких доказательств против обвинений прокурора. У меня нет свидетелей, которые могли бы выступить в его защиту. Единственный свидетель — это вы, Марианна Бергер, но господин Тюрнагель не желает этим воспользоваться. Он против того, как он сказал, чтобы втягивать вас в это дело. Когда я ему говорю, что из-за этого он может попасть в тюрьму, он лишь отвечает: «Не возражаю». Поэтому я хочу вас спросить, Марианна, вы тоже того же мнения и…

— Нет! — воскликнула Марианна.

— Видите ли, я этого ожидал, — удовлетворённо произнес доктор Бернин. — Поэтому и позвонил вам. Я рассчитывал на ваше чувство справедливости, и меня не касается, что произошло между вами и моим клиентом. Вы согласны выступить свидетелем со стороны защиты, если я вас об этом попрошу?

— Да.

— Даже вопреки желанию господина Тюрнагеля?

— Он же не может быть настолько упрямым! — вновь проявился у Марианны столь долго сдерживаемый темперамент.

— Напротив, может, — сказал доктор Бернин. — Я уже несколько раз был склонен отказаться от этого клиента. Видите ли, я работаю адвокатом в той же фирме, что и он, и её владелец так или иначе заставил меня взяться за это дело.

— И он действительно против моего участия в этом деле в качестве свидетеля? Он знает о вашем звонке ко мне?

— Всё зависит от вас и от того, насколько близко к сердцу вы это принимаете. Что поставлено на карту, я вам сказал. О моём звонке он ничего не знает.

Марианна некоторое время молчала и потом сказала:

— Вы можете на меня рассчитывать, господин адвокат.

— Спасибо, Марианна. Вы не могли бы зайти ко мне, чтобы обсудить некоторые вопросы? Желательно поскорее, так как судебное заседание состоится уже скоро.

— Хорошо, — ответила Марианна. — Тогда лучше всего сегодня, не так ли?

— Прекрасно! Вы не против пятнадцати часов? Подойдёт? Да? Спасибо. Адрес моего бюро…

После того, как Марианна положила трубку, отец ожидал от неё объяснений. Он не посчитал нужным уйти во время телефонного разговора, но Марианна была немногословной:

— Мне нужно сегодня уйти после обеда.

Для Тео этого оказалось недостаточно.

— Куда? — спросил он.

Марианна показала на телефон.

— К нему.

— К адвокату? — Из услышанной части разговора Тео кое-что понял, и его предположения были близки к истине.

— Да, — кивнула Марианна.

— Чего он хочет от тебя?

— Я ему нужна в качестве свидетеля.

— Ага. — Это «ага» прозвучало очень красноречиво. Тео продолжил: — А у него не было желания поговорить и со мной?

— Почему и с тобой? — холодно спросила Марианна.

— Потому что я твой отец.

— И с мамой? Он и с ней должен был поговорить?

Тео прикусил язык. «Так ответить, — подумал он, — она мне раньше не смогла бы. Я не знаю, что с ней произошло. Но сегодня…»

— И ты пойдёшь к нему?

— Конечно.

— Даже если хорошо подумать?

— Да.

— То, что это ошибка, тебе не ясно?

— Может быть, — произнесла она и добавила, в качестве утешения, которое таковым не являлось, — но если это и будет ошибкой, обещаю, в ней я сама разберусь. Тебя я беспокоить не стану.

***

В «Подсолнухе» опять приближался день отдыха. Теодор Бергер радовался предстоящей привычной встрече с Питом Шмитцем, однако в последний момент всё изменилось. К Бергерам неожиданно приехал родственник из Восточной Германии и Тео не мог оставить жену с ним. Ругаясь в душе, Тео хотел позвонить своему другу и сказать об этом, но что-то случилось со связью. После многочисленных неудачных попыток Тео позвал официанта Генриха, который жил недалеко от трактира «У фонтана», и попросил его сделать пару лишних шагов до Шмитца, чтобы передать информацию о случившемся. Шмитц и Генрих были старыми приятелями, и именно по этой причине Генрих работал в другом трактире. Он предпочитал, чтобы между работником и шефом была определённая дистанция.

Когда он вошёл в трактир, то решил полчасика посидеть и пропустить глоточек. Он даже не предполагал, что эти полчаса растянутся и станут очень важной фазой в жизни жителей Гельзенкирхена.

Общий зал наполовину пустовал, но шум, доносившийся из соседней комнаты, указывал на то, что там шла оживлённая беседа. Другим признаком, указывающим на это, было то, что официант, обслуживающий эту комнату, часто бегал к стойке и обратно.

Генрих пил пиво у стойки. То же самое делал низкорослый мужчина, немного отодвинувшийся в сторону, когда Генрих подошёл к стойке. После первого восхитительного глотка, Генрих отставил кружку, кивнул в сторону соседней комнаты, и сказал хозяину, как обычно стоявшему у разливного крана:

— Большое оживление.

— День рождения, — ответил Пит Шмитц.

— Молодцы, они скоро запоют.

— Лидер футбольной команды, — вмешался в разговор, улыбнувшись, невысокий мужчина.

— Лидер команды?

Пит Шмитц, на которого Генрих посмотрел вопросительно, дал такое пояснение: у него в гостях футбольная команда. Они приходят сюда регулярно. От одной фирмы. То есть это футбольная команда фирмы. Шеф сегодня присутствует лично, чтобы оказать честь тому, чей день рождения. Этот парень — звезда команды.

— Это вам ничего не говорит — звезда команды? — опять вмешался в разговор невысокий мужчина.

— Вы имеете отношение к этой команде? — ответил Генрих.

Невысокий мужчина покачал головой.

— Косвенное.

— Нет, — возразил Пит Шмитц, — ты принадлежишь ей целиком и полностью, это знает каждый.

Оба они знали друг друга уже давно.

— Как часто им приходится играть? — спросил Генрих.

— Как часто? Что скажешь по этому поводу? — переспросил Пит невысокого мужчину. — Ты хорошо знаешь график игр, Штуммель.

— Каждую неделю. Они не знают, куда деваться от приглашений. Все хотят посмотреть на звезду.

«Какая-то ерунда у них с этой звездой, — подумал Генрих. — Разве может быть такое, чтобы звезда играла за команду фирмы».

Несмотря на эту мысль, чтобы не обидеть обоих, он сказал:

— Это становится любопытно.

Неожиданно помрачневший Штуммель произнёс:

— К сожалению, он нас скоро оставит.

— Почему?

— Потому что его заберут в Бундеслигу. Это неизбежно. Я даже удивляюсь, почему этого не произошло до сих пор. Но в день, когда его увидит главный тренер, всё будет решено.

«Бундеслига? Какое безумие!» — Генрих вынужден был себя сдерживать, чтобы не рассмеяться и не постучать по лбу. Но это желание исчезло, когда он услышал продолжение рассказа невысокого мужчины, которого Пит Шмитц называл Штуммелем:

— Знаете, дело в том, что в России он должен был войти в состав национальной молодёжной сборной. Полгода назад он приехал сюда, в Гельзенкирхен, как поздний переселенец, но он относится к такому типу людей, из которых слова надо клещами вытягивать. Другой бы на его месте уже давно бы создал себе рекламу, а этот до последнего утаивал, что с ним там вообще было. Только его шеф оказался хитрее, поговорил с ним с глазу на глаз, и тогда он во всём признался. Правда, пришлось его уговаривать. Я уверен, он нам рассказал далеко не всё. Вообще-то он чудак. Живёт в основном один. Сидит всё время в своей комнате и зубрит. Говорят, что хочет повысить квалификацию. То, что он сейчас здесь — исключительный случай. Иначе не могло и быть, не мог же он на свой день рождения отправить замену.

Штуммель повернулся к хозяину.

— Так, Пит?

— Точно, — кивнул Шмитц.

Со скептическим выражением лица Генрих сказал Штуммелю:

— О таком мастере после его прибытия сюда из России было бы давно известно. Ведь он состоял в национальной сборной, как вы сказали.

— Нет, — возразил Штуммель, — я сказал, что он должен был перейти в национальную сборную юниоров. Как раз тогда, когда его карьера должна была только начаться, и его фамилия стала бы известна за границей, всё было кончено: его родители, у которых имелись немецкие корни, подали заявление на переселение в Германию. Именно поэтому ему всё обрезали. В коммунистическом государстве это мгновенно приводит к тому, что перед человеком закрываются все пути. Он может остаться без работы, без жилья, а если к тому же он ещё и спортсмен, то, само собой разумеется, его исключают из списка кандидатов в национальный состав. Я уверен, что вы читали об этом в газетах.

— Да, — признался Генрих.

Штуммель поднял кружку, чтобы смочить горло, пересохшее после долгого рассказа. Как раз в это время из соседней комнаты кто-то вышел в туалет и увидел Штуммеля.

— Эй, Штуммель! — крикнул он. — Ты давно здесь? Мы тебя потеряли. Обычно ты всегда среди первых. Что ты здесь стоишь? Пойдём к нам.

— Пит и я кое-что здесь разъясняли, Удо, — ответил Штуммель, взял кружку, кивнул Генриху и принял приглашение Удо. Когда он вошёл в соседнюю комнату, там поднялся сильный шум. Вся команда хором приветствовала Штуммеля.

Пит Шмитц и Генрих посмотрели ему вслед. После того, как он скрылся, трактирщик сказал:

— Ты всё ещё не веришь?

— Нет, — признался Генрих. — А ты?

— Я верю.

— В самом деле?

— Я видел его в игре, а ты нет! Его место действительно в Бундеслиге!

— Только не говори ничего про Бундеслигу!

— Напротив, именно это я и делаю. — Пит наклонился к нему через стойку и сказал приглушённым голосом:

— Послушай, я хочу тебе кое-что сказать, но это должно остаться между нами. Неправильно, что такой мастер тратит время в команде фирмы. Если в Гельзенкирхене на него никто не обращает внимания, то в это дело должен сунуть свой нос житель Кёльна. Ты понимаешь, что я хочу сказать? Я написал в ФК «Кёльн», чтобы они обратили на него внимание. И знаешь, что за этим последовало?

— Ничего.

— Наоборот! — Пит широко улыбнулся. — Их представитель скоро приедет сюда.

— Приедет сюда? Он так написал? Когда?

— Зависит от меня. Я должен сообщить по телефону об игре, которая мне покажется подходящей. — Улыбка Пита стала ещё шире. — У них есть определённое мнение обо мне.

— Я это понял, — должен был признаться Генрих.

— Вот видишь.

Генрих показал пальцем на дверь соседней комнаты.

— Они знают об этом?

— Ты сумасшедший? — воскликнул Пит. — Они бы меня линчевали. Ведь они встречаются в моём трактире! Ты понимаешь? Это предательство! И что потом? Поэтому я повторяю, что ты во всём Гельзенкирхене не должен проронить об этом ни словечка. Я тебе доверяю.

— Ты меня знаешь, Пит.

— Иначе бы я тебя в это не посвятил.

— Будь спокоен.

Генрих стоял спиной к двери соседней комнаты, когда она открылась, и кто-то опять пошёл в туалет.

— Это он, — тихо сказал Пит Генриху.

— Кто?

— Тот, о котором мы говорили.

Генрих обернулся.

— Не может быть! — воскликнул он от неожиданности.

В это мгновение Вильгельм Тюрнагель узнал Генриха и был потрясён не в меньшей степени. Оба очень тепло приветствовали друг друга. Был ещё третий, удивившийся сильнее всех — Пит Шмитц.

— Вы знакомы? — ошеломлённо воскликнул он, когда Генрих и Тюрнагель обменивались рукопожатием. После того, как они рассказали ему, откуда знают друг друга, Пит не знал, есть у него повод для беспокойства или нет.

В первое мгновение, как Вильгельма увидел Генриха, его душа заполнилась лишь одним именем — Марианна! Несмотря на это, во время разговора он ни разу о ней не вспомнил. Это обеспокоило Генриха. Как официант, он без труда усадил Вильгельма за столик, который стоял достаточно далеко от стойки. Это гарантировало, что Пит Шмитц не услышит ни слова. Хотя это и не обязательно, подумал Генрих.

Генрих стал фанатом Вильгельма уже с того времени, как тот поучил уму-разуму трёх рокеров в «Подсолнухе», и не принадлежал к большинству, симпатия которых к Вильгельму резко пропала, когда стало известно о том, что он не «настоящий» немец. Неожиданное исчезновение Вильгельма вызвало у Генриха ощущение досады. Официанты испытывают подобное чувство постоянно, это часть их профессии.

— Вы делаете грандиозные успехи, господин Тюрнагель, — начал он разговор.

— Я?

— Да.

— Какие?

— Как футболист, полагаю. Мне об этом рассказали.

— Глупости! — равнодушно отозвался Вильгельм. — Я немного играю в команде одной фирмы — не стоит разговоров.

— Это может измениться.

— Это может измениться, когда меня выведут из строя из-за травмы, вот тогда будет конец этой глупости. Футбол отнимает у меня много времени.

— Вы много занимаетесь, — сказал Генрих. — Мне об этом тоже рассказали.

— Кто вам всё это рассказал?

— Трактирщик и ваш друг Штуммель.

— Штуммель? Вы с ним уже знакомы?

— Он самый большой ваш фанат.

— Он — идиот, — засмеялся Вильгельм. — Но очень хороший.

— Я тоже такого же мнения, — кивнул Генрих и спросил:

— Что вы изучаете?

Он сразу заметил, что Вильгельм не хочет говорить на эту тему, поскольку ответил крайне неохотно:

— Я хотел бы подучиться по своей профессии. Надеюсь, это у меня получится.

Генрих продолжил:

— Я в этом уверен. Я вижу, что за это время вы улучшили свой немецкий — это просто фантастика. Вы не будете возражать, чтобы я рассказал об этом Марианне?

Вильгельм сидел, как громом поражённый.

— Кому? — воскликнул он.

— Марианне. Никто другой этим не интересуется так, как она.

— Я… я не верю этому, — хрипло ответил Вильгельм.

— Вы не верите этому? Я бы на вашем месте выяснил все обстоятельства, и, возможно, тогда бы вы поверили.

Вильгельм хотел что-то ответить, но промолчал. Тогда Генрих продолжил:

— Я вижу её постоянно. С ней что-то происходит с тех пор, как вы поругались. А сейчас я вижу, что и с вами что-то происходит. Я…

— Мы не ругались, — перебил его Вильгельм.

— Что же тогда?

— Господин Бергер… — начал было Вильгельм, однако снова замолчал, безразлично посмотрел на Генриха и произнёс:

— Теперь всё равно. Всё совершенно правильно.

Узнал ли официант что-нибудь для себя? По-видимому, да, так как задумчиво произнес:

— Так, так, значит господин Бергер…

Он замолчал, закурил сигарету, сделал глубокую затяжку, выпустил дым и, наконец, продолжил:

— Я должен кое-что обдумать.

Вторая затяжка. Затем продолжил:

— Вам не надо мне больше ничего рассказывать, господин Тюрнагель.

— Я вам и так ничего не сказал, — произнёс Вильгельм.

— Напротив, напротив.

Вильгельм поднялся. В душе у него бушевали терзавшие его чувства. Если он и дальше останется сидеть и разговаривать с Генрихом, то от этого легче не станет. Поэтому лучше закончить разговор.

— Я должен вернуться к ребятам, — сказал он. — Очень хорошо, что мы встретились. Вы часто бываете здесь?

— Я живу недалеко. Возможно, мы ещё встретимся.

«Надеюсь, что нет», — подумал Вильгельм и протянул руку.

— Чюсс^1!

Он уже даже перенял это новое немецкое приветствие.

— Чюсс! — ответил Генрих, пожимая руку Вильгельма. — Передать кому-нибудь привет от вас?

Вильгельм на мгновение задумался.

— Нет! — сказал он решительно и отвернулся.

Покачивая головой, Генрих смотрел ему вслед. В этом покачивании чувствовался молчаливый укор в отношении того, кому не хватало решимости.

———————-

1tschьs! – (разг.) до свидания!, пока!

В офисе ФК «Шальке 04» зазвонил телефон. В это время там находился Альфред Борн, руководитель офиса, пятидесятидвухлетний лысый мужчина, любитель хорошо поесть и выпить, и которого только поражения команды выводили из равновесия. Там же находился и Валтер Тык, снабженец, заглянувший, чтобы обратить внимание Борна на необходимость в ближайшее время заказать большую партию футбольных мячей.

— Хорошо, — сказал Борн. — Что ты имеешь в виду под словами «в ближайшее время»?

— Скажем так, в течение следующих двух месяцев, — ответил Тык. — Или...

В этот момент, как уже было сказано, зазвонил телефон. Борн поднял трубку. Звонил один из многочисленных «чокнутых», с которыми футбольный клуб постоянно имел дело. Эти люди убеждены, что нашли «философский камень». Все они были со странностями и считали себя умнее тренера национальной сборной, с чьей расстановкой игроков они никогда не соглашались. Они писали письма в спортивные отделы редакций газет, иногда лично проникали в штаб-квартиру Бундеслиги, надоедали письмами и телефонными звонками. Альфред Борн должен был очередной раз выдержать такой разговор.

Он дал возможность человеку высказаться, закрыв трубку рукой, и, закатив глаза, прокоментировал Тыку:

— Один из тех. Знаешь кто?

— Кто?

— Зепп Хербергер.

Тык рассмеялся.

— Что он говорит?

— Что мы должны обратить внимание на какого-то игрока, который всё ещё находится в тени. Он, якобы, у нас под носом. Нам надо его только подобрать.

Руководитель офиса закончил говорить с Тыком, убрал руку с трубки и сказал:

— Да-да, мы так и сделаем, мы посмотрим его, господин… Как ваше имя?.. Генрих? Спасибо. Можете на меня положиться. Я поговорю с тренером… да-да... конечно… это совершенно правильно, господин Генрих…

Борт опять прикрыл трубку рукой, закатил глаза и сказал Тыку:

— Теперь он мне рассказывает, где эта фиалка тайно цветёт. И знаешь где?

— В команде какой-нибудь фирмы.

Тык слышал подобное уже не раз.

— Положи трубку, — предложил он.

Однако это не входило в правила Борна, который не хотел отталкивать «чудика», зная, что сумасшедшие фанаты — самые преданные. Он продолжал слушать и терпеливо сносить глупости. При этом он закрыл глаза и опустил голову на грудь: в этой расслабленной позе было легче всё это вынести.

Тык раздумывал, не уйти ли ему, чтобы зайти попозже.

Неожиданно Борн открыл глаза и резко поднял голову.

— Что вы сказали? — крикнул он в трубку.

Тык увидел, что выражение лица Борна стало напряжённым, и снова опустился на стул, с которого уже приподнялся. Кроме того, Борн, прижимая трубку к уху, подал ему знак, чтобы он остался.

Сообщение фаната показалось для руководителя офиса настолько важным, что он переложил трубку от правого уха к левому, чтобы правой рукой делать записи. В конце разговора он произнес:

— Сердечное спасибо, господин Генрих. Вы можете не беспокоиться. Мы обязательно отреагируем, непременно. Возможно, что вы оказали нашему обществу действительно огромную помощь.

Когда трубка опустилась, Тык спросил:

— Что случилось?

Борн медлил. Он посмотрел на лист с записями, что-то подчеркнул, отложил ручку в сторону и позволил, наконец, «бомбе взорваться», сообщив:

— ФК «Кёльн» уже направляется сюда.

— Держи меня, я сейчас упаду.

— Я почувствовал то же самое, когда услышал это.

— За каким-то футболистом из команды фирмы?

— Да, — кивнул Борн. — Но он должен был стать игроком русской молодёжной сборной.

— И он здесь, у нас?

— Да, и молчит об этом.

Тык покачал головой.

— В это трудно поверить.

— Я тоже так думал, Вальтер, пока этот не сказал про ФК «Кёльн». Этого мне достаточно. Представь себе, что они опередят нас и это станет известно в Гельзенкирхене. Фанаты выгонят нас из города.

— Разумеется.

— Хотел бы ты так рисковать?

— Нет.

Борн взял лист с записями, который во время разговора с Тыком передвигал по столу, и сказал:

— Теперь нам нужно действовать быстро…

***

Уголовное дело в отношении Вильгельма Тюрнагеля из-за нанесения им телесных повреждений перед передачей в суд присяжных поступило в суд низшей инстанции. Было 8.45 утра. Начало слушания назначено на 9.00. В вестибюле, перед залом заседаний суда потихоньку собирались участники процесса. В основном все уже были на месте. В одной стороне стояла «команда» прокурора: пострадавший по имени Георг Коцурка, двое его дружков, которые тогда вместе с ним собирались посмотреть кино, кассирша, а также неожиданно, госпожа Ванда Крупинская, бывшая хозяйка комнаты, которую снимал Вильгельм.

В другой стороне вестибюля стоял адвокат доктор Бернин со своим клиентом Тюрнагелем и тихо с ним разговаривал. Около них стоял Петер Шторм, шеф Вильгельма и курил сигарету одну за другой, что говорило о его нервном напряжении. Марианна ещё не пришла.

В сторонке от всех присутствующих стоял Штуммель. Он не имел непосредственного отношения к заседанию, поскольку не был ни пострадавшим, ни свидетелем обвинения, ни свидетелем защиты. Но, несмотря на это, имел к этому отношение, и, как оказалось, весьма значительное.

— Итак, — прошептал доктор Бернин, — примите во внимание, что я вам говорил, господин Тюрнагель. Не обвиняйте самого себя. Как обвиняемому, вам не надо этого делать.

— Хорошо, — несколько обречённо произнёс Вильгельм. Казалось, его решительность тает. Создавалось впечатление, что всё происходящее он воспринимает как непонятный спектакль.

Штуммель придвинулся к «группе» прокурора.

На лестнице показалась Марианна. Она была в темном костюме, побледневшая, исхудавшая, но, несмотря на это, выглядела чудесно. Вильгельм увидел её сразу. В противоположность ей, на его лице сразу проступил румянец. Доктор Бернин познакомил её и Шторма. После этого подошла очередь поздороваться с Вильгельмом. Она с улыбкой протянула ему руку и сказала:

— Добрый день, Вильгельм.

— Что ты здесь делаешь, — вырвалось у него.

— Я буду давать показания.

— Ты не станешь этого делать!

— Стану.

Вильгельм понял, кого он должен благодарить за это, и повернулся к адвокату. Со взглядом, которого испугался бы любой, он сказал:

— Господин адвокат, я вам ясно сказал, что я этого не желаю.

Едва доктор Бернин смог произнести слово в своё оправдание, Марианна спокойно сказала:

— Вильгельм, относительно того, что ты сказал, и кому именно, вообще не играет никакой роли. Это моё желание выступить здесь, понимаешь?

Вильгельм покраснел ещё сильнее. Марианна ещё больше побледнела. Но эта бледность не была признаком слабости.

— Исключительно моё желание, — твёрдо добавила она.

— Но это моё разбирательство!

Смехотворные притязания на «собственность» судебного разбирательства должно бы вызвать смех, однако этого не произошло, так как ситуация оставалась очень серьёзной. Доктор Бернин думал о заседании, которое вот-вот должно начаться и сказал Петеру Шторму:

— Весёленькое дело.

В связи с этим Шторм подумал, что в этом деле они многого не добьются.

— Чёрт вас возьми, Тюрнагель! — выругался он, — кончайте валять дурака, иначе мы все уходим, и вы останетесь один выкручиваться из этого дела.

— Это было бы для меня лучше всего!

Когда открылась дверь, и судебный пристав пригласил всех зайти, Вильгельм вошёл в зал заседаний именно с такой позицией.

Судебное заседание началось с так называемого разъяснения, во время которого сообщили, что как свидетели обвинения, так и свидетели защиты под угрозой штрафа должны говорить только правду и ничего больше. Затем все опять вышли из зала и стали ждать, когда их каждого по отдельности будут вызывать. В зале остался лишь обвиняемый. Зачитали обвинительное заключение, после чего начался допрос обвиняемого.

— Господин Тюрнагель, — сказал судья, — вы слышали, в чём вас обвиняют. Вы хорошо всё поняли?

— Да.

— Вам нужен переводчик?

— Нет.

— Может быть, — со снисходительным выражением лица произнёс судья, — ваше знание немецкого языка недостаточное. Скажите это сейчас, иначе указание на это обстоятельство при подаче апелляции будет отклонено.

Доктор Бернин опередил Вильгельма с ответом.

— Господин председатель, — обратился он к судье, — знание немецкого языка у моего клиента абсолютно достаточное. Суд сможет в этом убедиться.

— Но из полицейского протокола допроса следует, что это не так.

— Это было несколько месяцев назад.

— Вы хотите сказать, что за это время ваш клиент его достаточно хорошо выучил?

— Да.

Казалось, что председатель был не совсем в этом убеждён, однако произнёс:

— Ну, хорошо. Тогда мы можем начинать.

В некоторой степени это отступление было для Вильгельма унизительным. Оно задело его чувство собственного достоинства и настроило против всего происходящего здесь.

— Итак, господин Тюрнагель, — продолжил председатель, — вы слышали, в чём вас обвиняет прокурор…

— Да.

— Как вы относитесь к этому? Хотите что-нибудь сказать? Вероятно, вы хотели бы всё опровергнуть?

— Нет.

Не только председатель, но и все присутствующие в зале с удивлением посмотрели на Вильгельма.

— Вы ничего не хотите опровергнуть?

— Нет, — повторил Вильгельм.

— Что же вы хотите?

— Сказать правду.

— Очень хорошо! — констатировал председатель и, улыбнувшись, посмотрел на заседателя слева, потом справа. — Это что-то новое. Процедура значительно сократится. Должны ли мы это понять так, что всё написанное в обвинительном заключении верно?

— Да.

Защитник подскочил.

— Господин председатель…

— Сядьте! — сказал ему судья, — дойдёт и до вас очередь. Сейчас я разговариваю с обвиняемым. Потом слово будет предоставлено и вам.

— Я только хотел…

— Потом, господин адвокат!

Доктор Бернин с разочарованием на лице занял своё место.

— Господин Тюрнагель, — продолжил судья, — вы признаётесь в преступлении с нанесением телесных повреждений, которое вам ставится в вину?

— Да.

— Вы действовали не в целях самообороны?

— Нет.

— Тогда вы должны нам сказать, почему вы его ударили.

— Потому что оскорбили даму, которая была со мной.

— В чём заключалось это оскорбление?

— Её обозвали подсилкой для иностранцев.

— И всё?

Вильгельм вспыхнул.

— Этого достаточно!

— Я полагаю, — судья постарался сгладить допущенную ошибку, — что к этому, например, может подходить также и плевок. Или что-то подобное — это тоже оскорбление?

— Нет.

— Только оскорбительное слово вызывает у вас действие в состоянии аффекта?

— Да.

— Вы не можете себе представить другой реакции?

— Какой, например? — резко спросил Вильгельм, что для обвиняемого недопустимо.

— Частное обвинение по поводу оскорбления.

— Для этого я должен узнать у этого лица его имя.

— Правильно.

— Вы полагаете, что я его об этом должен спросить?

Судья заметил, что допустил ошибку и, чтобы выпутаться из этой ситуации, сказал:

— Во всяком случае, вы могли бы попытаться сделать это.

В зале заседания раздался негромкий смех.

— Тогда произошло бы тоже самое, — сухо ответил Вильгельм. — Только он ударил бы меня, если бы я его не опередил.

— Но тогда здесь, на скамье подсудимых, сидели бы не вы, а он.

Вильгельм пожал плечами.

— Господа, — обратился после этого судья к заседателям, прокурору и защитнику, — думаю, что после того, как обвиняемый признал свою вину, мы можем обойтись без допроса свидетелей…

Все молчаливо закивали головами и даже защитник, который в душе уже предоставил своего клиента самому себе.

Председатель просмотрел документы, полистал их, нашёл то, что искал и сказал:

— Тогда я хотел бы заслушать ещё свидетельницу Марианну Бергер — как оскорблённую, и, конечно же, пострадавшего. Сначала Бергер, это займёт немного времени.

До этого заседание шло довольно быстро, но, когда приступили к допросу Марианны, процесс принял другой оборот.

— Марианна Бергер, — начал председатель, после того, как секретарь проверил её личные данные, — должен вас проинформировать, что обвиняемый полностью признал свою вину. Суд хотел бы узнать от вас ответ на единственный вопрос: чувствовали ли вы себя из-за высказывания в ваш адрес, оскорблённой?

— Конечно, — ответила Марианна.

— Очень?

— Чрезвычайно.

— Вы не повлияли на обвиняемого так, чтобы он применил силу?

— Повлияла.

В зале стало тихо.

Вильгельм воскликнул со скамьи обвиняемых:

— Марианна!

Марианна повернулась к нему.

— Повлияли? — спросил удивлённо судья.

— Да, — кивнула Марианна, — иначе вообще ничего бы не произошло. К сожалению, в тот момент я этого не осознавала. Во всяком случае, господин Тюрнагель наверняка не стал бы применять силу.

— Но он её применил.

— Потому, что я ожидала этого от него. Я хотела, чтобы он заступился за меня.

Вильгельм опять обратил на себя внимание.

— Марианна, что за глупости ты говоришь? Зачем? В этом нет ни слова правды.

Она его не слушала.

— Если бы он, — сказала она судье, — отреагировал не так, как я этого ожидала, он бы для меня перестал существовать.

— Вы тогда что-нибудь ему сказали или крикнули?

— Нет, этого не было, — ответила она без малейшего замешательства. — Но в этом не было необходимости. В такой момент достаточно одного взгляда, а он у меня был недвусмысленный.

— Она лжёт! — гневно воскликнул Вильгельм.

Марианна посмотрела на него.

— Я не лгу! Я говорю правду.

— Ещё как лжёшь! Ты понимаешь, что из-за твоих слов, вина будет предъявлена тебе? Правда в том, что ты к этому делу не имеешь никакого отношения, чёрт возьми! Только я один! Ты, наоборот, отругала меня за это и засыпала упреками — или это не так?

— Нет, — ответила Марианна твёрдо.

После этого Вильгельм обхватил голову и простонал:

— Я сойду с ума!

— Сидите тихо и успокойтесь, — строго произнес судья и пригрозил ему штрафом за нарушение порядка, если он этого не сделает.

Допрос Марианны продолжился. Правда, теперь своё подозрение высказал прокурор:

— Вы знаете, — произнёс он, — я предполагаю, что ваши показания в пользу обвиняемого являются следствием отношений между вами. Мы постоянно видим здесь подобное.

— Но не в этом случае, — без промедления возразила Марианна.

— Не в этом случае?

— Да. Отношения, о которых вы упомянули, действительно были между господином Тюрнагелем и мной, но очень короткое время. Однако они уже давно прекратились. Мы больше не встречаемся.

Такого ответа прокурору было достаточно. Суд закончил допрос свидетельницы Марианны Бергер, и она могла быть свободной. В конце допроса председатель объявил перерыв на десять минут, хотя заседание не должно было затянуться надолго. Причина перерыва не была связана с судебным производством, а имела другое основание. Дело в том, что председатель был заядлым курильщиком, и поэтому делал частые перерывы своих заседаний.

Заседатели, председатель и прокурор скрылись в комнате для совещаний, все остальные вышли в вестибюль, чтобы размять ноги или покурить.

В вестибюле можно было увидеть, как Штуммель подошел к трём парням, которых вызвал прокурор: Георг Коцурка — пострадавший и его двое друзей. Неожиданным оказалось то, что Штуммель установил с этой троицей хороший контакт. Он с ними балагурил, хлопал по бокам и попеременно называл «коллегами» или «друзьями». Спрашивается, как такое могло произойти.

Как уже упоминалось, Штуммель уже до начала заседания обратил внимание на эту троицу. После того как свидетелям в зале суда разъяснили их права и обязанности, и они вышли в вестибюль, Штуммель взял их под руки и сказал:

— Мне надо с вами поговорить.

— Что вам надо? — резко спросил Коцурка.

— Вы можете говорить со мной на «ты», — ответил Штуммель. — Я такой же трудяга, как и вы. И, кроме того, если не ошибаюсь, у нас есть общий интерес.

— В чём?

— Я — фанат «Шальке».

Как по команде, Коцурка и его закадычные друзья заулыбались.

— Парень, — произнёс Коцурка дружелюбно, — тогда тебе надо поднапрячься, если хочешь сравняться в этом с нами.

Штуммель коротко взглянул на него и сказал:

— Я здесь поспрашивал людей. Это ты тот самый пострадавший?

— Да, — кивнул Коцурка, но продолжил подавленно, — ты знаешь, то, что здесь происходит, полное дерьмо, и мне не нравится. Когда дерутся, суд не должен вмешиваться.

— Тогда тебе не надо было подавать заявление.

— Меня практически вынудили это сделать.

— Кто?

— Больничная касса.

— Тогда должен тебе сказать, какие будут из-за этого последствия: «Шальке» не получит отличного игрока.

— Что? — вопросительно воскликнул Коцурка. Оба его дружка тоже ничего не поняли.

— Послушайте…, — начал Штуммель и рассказал им, кто такой Вильгельм Тюрнагель. Когда он описывал Вильгельма, то мог бы сравнить его с Францем Беккенбауэром. При этом он сообщил, что Тюрнагель будет играть или в ФК «Кёльн», который уже на него нацелился, или в ФК «Шальке», от которого ему тоже поступит конкретное предложение, после того, как на его игру посмотрит тренер. В какой клуб он пойдёт, решится сейчас.

— И это зависит от тебя! — закончил Штуммель, показав пальцем на Коцурку.

— Почему от меня?

— Потому что от тебя зависит, осудят его сегодня или нет. Если да, то он плюнет на весь Гельзенкирхен и смоется отсюда.

Георг Коцурка посмотрел на друзей, они на него. Никто не проронил ни слова.

— Он мне сказал, — с лёгким сердцем соврал Штуммель, — что тогда подпишет контракт с ФК «Кёльн».

В руках Штуммеля неожиданно появился кошелёк. И здесь он проявил своё мастерство. Вынув из кошелька банкноту в сто марок, он протянул её Коцурке со словами:

— На, возьми, а то можешь подумать, что я рассказываю сказку, чтобы спасти своего друга. Поэтому я предлагаю тебе взять эти деньги, найти ближайший телефон, позвонить в ФК «Шальке» и рассказать, что здесь в суде происходит. Тогда они потеряют самообладание и спросят тебя, не сошёл ли ты с ума? Имеешь ли ты вообще отношение к клубу? Не думаешь ли ты о том, чтобы вслед за этим вся команда перейдёт в Кёльн? Они так тебя и спросят! Но если это не так, если ты узнаешь, что я здесь наврал, тогда сообщи мне об этом и оставь себе эту сотню. Понятно? Но только в этом случае! А если ты узнаешь, что я сказал правду, тогда я получу её назад. Ясно?

Штуммель победил.

Коцурка переглянулся с друзьями, принял решение и сказал Штуммелю:

— Друг, ты меня убедил, спрячь деньги. Нет необходимости бежать на почту.

Как раз после этого дверь зала заседаний открылась, и в вестибюль вышла Марианна. Она выполнила поставленную перед собой задачу и теперь направилась к лестнице, чтобы как можно быстрее покинуть здание. Ванда Крупинская побежала за ней, остановила на лестнице и начала разговор, в который вложила всю свою ненависть к Вильгельму.

— Простите, — начала она, — я хотела бы вас кое о чём спросить…

— Да? — сказала Марианна.

— Правда, со всей откровенностью. Вы позволите?

— Пожалуйста.

— Какие у вас отношения с господином Тюрнагелем?

Ясно, что Марианна внутренне сразу заняла оборонительную позицию. «К чему это?» — подумала она.

— Никаких, — коротко ответила она.

— Вы не его подруга?

Эта бестактность была бы излишней, если бы Ванда до этого находилась в зале суда, где практически такой же вопрос прокурор задал свидетельнице Бергер. Но она была вынуждена скучать в вестибюле и ожидать, когда её саму вызовут, чтобы допросить как свидетельницу.

— Нет, — резко ответила Марианна.

После такого ответа у Ванды больше не осталось оснований разговаривать с Марианной, но её злость на Вильгельма была такой огромной, что она не могла не выплеснуться наружу.

— Тогда вам повезло, — сказала она, — иначе я должна была бы вас предостеречь.

— Предостеречь?

— Он меня изнасиловал.

Марианна отпрянула назад.

— Изнасиловал?

— Практически изнасиловал, да. Вы знаете, он жил у меня…

— Да, знаю, — сказала Марианна и кивнула, хотя ей это трудно было сделать. — Я была один раз у вас с пакетом для него.

— Ах да, правильно, это были вы. Я уже подумала, что где-то вас видела. Теперь вспомнила. Как раз в тот вечер всё и произошло. Когда потом ко мне пришли полицейские и стали о нём расспрашивать, я им про изнасилование ничего не сказала. Как женщине, мне было стыдно, но им я сказала, что, по моим наблюдениям, он способен на насилие. Поэтому меня сегодня и вызвали в суд. Перед судом, конечно, я не могу молчать, когда меня будут спрашивать. Самое ужасное для меня было то, что он за это швырнул мне в ноги деньги. Вы только представьте себе это. Это же верх цинизма, не так ли? Мы, женщины такие беззащитные.

Марианна была настолько ошеломлена услышанным, что не сразу заметила невероятное противоречие между словами «изнасилование» и «деньги за это». Об этом она задумалась позже.

В данный момент это для неё не имело значения. Она едва могла говорить. Её губы дрожали. В это мгновение снова открылась дверь зала заседаний и находившиеся там люди вышли в вестибюль, так как председатель сделал для себя перерыв на перекур. Вильгельм увидел Марианну, стоявшую на лестнице рядом с Вандой Крупинской, и быстро направился к ним. Ванда, у которой совесть была нечиста, испугалась и со словами: «Я его боюсь», — скрылась в туалете, который находился в нескольких шагах.

— Марианна, — сказал Вильгельм взволнованно, когда подошел к ней, — объясни, что за глупости ты рассказывала здесь и…

Внезапно он замолчал, когда увидел, как она выглядела. Ужасно! Как будто вот-вот потеряет сознание, губы совсем побелели.

— Что с тобой? — воскликнул он.

— Оставь меня, — произнесла она.

— Нет, я тебя не оставлю. Скажи мне, что произошло? Я могу тебе помочь.

— Ты можешь мне помочь? — Марианна покачала головой. — Ты больше не сможешь помочь даже самому себе.

— Что?

— Увидишь, что они сегодня с тобой сделают.

— Здесь?

— Да.

— Мне безразлично!

Марианна посмотрела на него и печально кивнула:

— Да, Вильгельм, это выражение я уже слышала от тебя, потому что тебе вообще всё безразлично. Чтобы ты ни делал, тебе всё абсолютно безразлично.

— О чём ты говоришь?

После короткого молчания Марианна произнесла:

— Я тебе предлагаю задать этот вопрос самому себе после окончания заседания. Но он будет излишним, так как ты будешь знать ответ.

— Но…

— Адью, Вильгельм, — прервала его Марианна, повернулась и стала спускаться по лестнице, а он стоял и смотрел ей вслед, и потом, когда она уже скрылась, всё ещё смотрел в том направлении.

В вестибюле Штуммель шутил с Коцуркой и его друзьями. Наконец он оставил их и подошёл к Петеру Шторму, шефу фирмы. Выражение лица у Шторма было сердитое.

— Как там идут дела? — спросил Штуммель.

— Скверно, — вырвалось у Шторма. — Кажется, этот дурачок хочет приговора. Я не понимаю, зачем я должен присутствовать на заседании. На фирме я бы уже давно всё уладил. И адвокат там просто сидит и позволяет судье делать всё, что вздумается. За что я ему только плачу?

Штуммель рассмеялся.

— Забудьте о нём, господин Шторм.

— О ком?

— Об адвокате.

— Почему? Я вас не понимаю.

— Пусть он спокойно отсиживается, — сказал Штуммель. — Я думаю, это уже не играет роли.

— Что? Почему вы так думаете?

— Я поговорил с Коцуркой.

— Кто такой Коцурка?

— Пострадавший.

— Ну и что? Черт возьми, не тяните кота за хвост!

— Его показания будут такими, что защитник не понадобится.

— И это, — не поверил Шторм, — сделали вы?

— Да.

Шторм глубоко вздохнул.

— Тогда, — сказал он, немного подумав, — если это произойдёт, мой дорогой, я найду для вас на фирме другое применение, так как вы показываете другие способности. Однако я не могу себе представить того, о чем вы сообщили.

— Увидите, — самоуверенно ответил Штуммель.

И не только Шторм, но и остальные увидели это.

— Господин Коцурка, — обратился судья, когда заседание продолжилось, — мы знаем, что вы от полученных повреждений, причинённых вам обвиняемым, находились на постельном режиме. Как долго?

— На постельном режиме?

— Да, как долго?

— У меня не было постельного режима.

— Не было? — судья удивлённо уткнулся в бумаги и перелистал их. — Вам же был выдан больничный лист?

— Это нельзя назвать постельным режимом. С постельным режимом там ошиблись.

Судья оторвался от бумаг, хотя врачебное заключение, которое искал, ещё не нашёл, посмотрел на Коцурку и спросил:

— Звучит, будто вы хотите нам представить дело так, что вашему здоровью тогда не было причинено совершенно никакого вреда?

— Что? — переспросил Коцурка, так как ничего не понял. Чтобы он что-то понимал, нужно выражаться проще. Это понял и председатель.

— Звучит так, — повторил он, — будто ваши повреждения были незначительными.

— Правильно, — кивнул Коцурка.

— Правильно? — воскликнул судья, не ожидавший такого ответа. — Вы же были, как написано где-то в акте, еле живой?

— Забавно.

В этот момент прокурор, увидев, что дело разваливается, вмешался и спросил:

— Господин Коцурка, вы сейчас представляете действия этого жестокого человека так, что он может легко отделаться. Но речь вообще не об этом, а о том, что суд хочет выяснить преступное деяние обвиняемого, и поэтому необходимо, чтобы вы рассказали нам без преувеличения, но и без приукрашивания, о вреде, который он вам причинил. Вы меня понимаете?

— Да, — ответил Коцурка. — Моя ошибка заключается в том, что я его недооценил.

Прокурор на это заметил:

— По-видимому, вы меня не поняли. У вас не было такого же намерения, как у обвиняемого — тоже ударить?

— Было.

После этого «было» заседание приняло другой оборот. Прокурор, конечно, надеялся, что это ошибка его важнейшего свидетеля, но свою надежду он похоронил, так как Коцурка не менял своих показаний, и усилил их тем, что объяснил:

— Мои два друга вам это подтвердят, в крайнем случае, под присягой. Но это не имеет смысла, так как я ничего не оспариваю.

В это время оживился защитник. Он спросил у Коцурки, должен ли он интерпретировать его слова так, что обвиняемый действительно только опередил его.

— Конечно, — кивнул с готовностью Коцурка.

Не мешкая, доктор Бернин «ковал железо, пока оно горячо».

— Позвольте мне, — продолжил он, — описать ситуацию так, как я её представляю. Господин Тюрнагель подошёл к вам, дама, которую он сопровождал, была оскорблена, и она показала это ему своим видом. Что вы подумали в этот момент?

— Я должен отвечать?

— Можете не отвечать, но… — продолжение доктора Бернина повисло в воздухе.

— Только подойди, чёртов иностранец.

В зале засмеялись.

Доктор Бернин не изменился в лице.

— Вы именно так и подумали?

— Да.

— Из этого выходит, что вы уже решили ударить?

— А как иначе!

— Несмотря на то, что вы не знали, что ваш противник намерен предпринять?

— Что он намеревался делать, не имело значения.

— Что бы вы сделали, если бы ваши ожидания не оправдались? Например, господин Тюрнагель вполне миролюбиво спросил бы у вас ваше имя?

— Моё имя?

— Ваше имя, чтобы подать на вас заявление об оскорблении. Сказали бы вы ему?

Большей глупости Коцурка никогда не слышал. Он несколько секунд сдерживался, чтобы не рассмеяться.

— Нет, — ответил он.

— Чтобы вы тогда сделали?

— Я должен отвечать?

— Можете не отвечать, но…

— Пнул бы по заднице.

После того, как присутствующие закончили громко смеяться, доктор Бернин подвел итог:

— Таким образом, дело обстоит так, что господин Тюрнагель только опередил вас. Если бы ему это не удалось, вы бы не тянули.

— Точно.

— И ни при каких обстоятельствах он бы этого не избежал.

— Нет.

— Не является ли это классическим случаем необходимой самозащиты?

Этот вопрос доктор Бернин адресовал не Коцурке, а судье, а вслед за ним и прокурору, и, так как дело было спасено, сказал:

— Вам хорошо известен классический случай другого вида, а именно, когда виновен убитый, а не убийца, господин прокурор?

Ирония успеха не имела.

Уже побеждённый, прокурор спросил своего главного свидетеля, который так нагло бросил его:

— Зачем вы тогда подали заявление? Вы можете это объяснить?

Сначала Коцурка пожал плечами, потом перевалил ответственность на больничную кассу, которая, как он сказал, загнала его в угол против воли.

Заседание практически подошло к концу. Решение суда не вызывало сомнений. В заслушивании остальных свидетелей было отказано. Когда председатель объявил оправдательный приговор, это вызвало возмущение лишь у Ванды Крупинской, которая еще раз нашла подтверждение своему убеждению, что в мире нет справедливости.

Сразу после заседания Вильгельм направился к телефонной будке и позвонил Марианне. По счастливой случайности трубку взяла она сама. Смятение в её душе ещё не улеглось.

— Марианна, — начал Вильгельм, — заседание закончилось, а я, несмотря на это, не понял, о чём ты говорила. Так что ты имела в виду?

На это Марианна ответила:

— Каков приговор?

— Никакого. Я оправдан.

Марианна не поверила.

— Почему ты не говоришь мне правду? — спросила она.

— Но это правда. Признаюсь, я и сам удивлён. Решающими стали показания Коцурки. Он был главным свидетелем. Это тот, кого я ударил. Он вообще отказался от обвинений в мой адрес.

Только сейчас Марианна заметила, что Вильгельм прекрасно говорит по-немецки. В здании суда от волнения она не обратила на это внимания. Как бы она этому обрадовалась! Хотя нет, теперь это не играет никакой роли.

— А что с показаниями твоей бывшей квартирной хозяйки? — спросила она.

— Их не было. В них отказано. Я сам себя спрашиваю, что вообще делала эта женщина в суде. Что она могла бы рассказать? Я даже не знаю.

— Как?

Это короткое слово пронзило Вильгельма, как молния. Внезапно перед его взором предстала картина, где Марианна и Ванда стояли вдвоём на лестнице, и как быстро Ванда скрылась. «Великий Боже, — пронеслось у него в голове, — я об этом даже не подумал».

— Марианна, ты слушаешь?

Прошло некоторое время, прежде чем Вильгельм овладел собой.

— Да, — ответила она.

— Что она тебе рассказала?

— Всё.

— Что всё?

— Что ты её изнасиловал.

— Изна… — слово застряло у него в горле. Он онемел. Неописуемая злость вспыхнула в нём. Злость на Ванду Крупинскую. Будь она сейчас рядом, его бы ничто не удержало от того, чтобы сломать ей шею, но злость рассеялась также быстро, как и появилась, и её место в душе Вильгельма заняла глубокая печаль. Он знал, что какие бы слова он сейчас ни говорил, они ничего не будут значить.

Голосом, который ему самому показался чужим, он сказал в трубку:

— И ты поверила? — и сразу же, не мешкая, повесил трубку.

Между Вильгельмом Тюрнагелем и Марианной Бергер раз и навсегда всё было кончено.

В дальнейшем события развивались стремительно. Вильгельм решил уехать из Гельзенкирхена. Своими мыслями он поделился с шефом, который, конечно, заинтересовался мотивом такого решения.

— Здесь живёт один человек, — ответил откровенно Вильгельм, — с которым я не хотел бы больше никогда встретиться. Я не нахожу себе покоя.

— Это девушка?

— Да.

— Может всё пройдёт?

— Нет, никогда.

Петер Шторм чувствовал, что сделать ничего не может. Вильгельм и футбольная команда фирмы — эта мечта неосуществима. Чтобы совсем не потерять Вильгельма, он спросил:

— Я могу предложить вам работу в каком-нибудь нашем филиале в другом городе. Куда бы вы хотели?

— Куда-нибудь подальше.

— Есть место в Кёльне.

— Хорошо.

— Когда? Я полагаю, как можно скорее?

— Да.

— Прекрасно! Но вам надо будет некоторое время поработать здесь, пока я не найду вам замену.

— Разумеется.

***

Штуммель находился у Пита Шмитца и мрачнее тучи стоял у стойки не проронив ни слова. Пит некоторое время смотрел на него, и, наконец, спросил:

— Парень, что с тобой? Таким тебя ещё не видели. Не повезло в любви?

— Чёрт с ней, с любовью! — ответил Штуммель сердито. — Вильгельм уезжает.

— Вильгельм Тюрнагель?

— Да.

— Почему?

Штуммель рассказал то немногое, что ему было известно. Без подробностей. На фирме ходят слухи, сказал он. Поговаривают о какой-то женщине. С самим Вильгельмом никто не осмеливается говорить об этом. Известно лишь, куда он уезжает.

— Куда же?

— В Кёльн.

Пит не стал комментировать это сообщение. Когда это необходимо, он мог себя контролировать.

Штуммель допил пиво, нерешительно посмотрел на пустую кружку и отодвинул её от себя.

— Ещё одну? — спросил Пит.

— Нет, — отказался Штуммель. — Счёт.

— Счёт? Точно не хочешь вторую?

— Сегодня не хочется. — Штуммель уже достал кошелёк. — Сколько с меня?

Пит махнул рукой.

— Оставь, сегодня за мой счёт.

— С чего бы?

— Чтобы зашёл ещё раз, — ответил Пит, а про себя подумал: «За твою информацию».

Примерно через пять минут после ухода Штуммеля в дверях показался официант Генрих с распухшей щекой. Он попросил водки, чтобы успокоить зубную боль, из-за которой, как он сказал, даже не пошёл на работу в «Подсолнух».

— Сегодня у всех проблемы, — сказал Пит Шмитц.

— У кого ещё? — спросил Генрих.

— У Штуммеля.

— У Штуммеля?

— Ты его знаешь. Это невысокий мужчина, с которым ты недавно стоял здесь, у стойки. Он ушёл несколько минут назад.

— Ах, этот. Что с ним произошло?

— У него не зубная боль, а горе. Ты об этом, возможно, уже знаешь: твой знакомый Вильгельм Тюрнагель уезжает.

— Я ничего не знаю, — воскликнул Генрих. — Уезжает? Куда?

— В Кёльн, — сказал Пит и многозначительно улыбнулся.

— Всё идёт по твоему плану, — произнёс Генрих без улыбки. — Он уже подписал что-нибудь с ними?

Пит пожал плечами.

— Я этого не знаю. Если нет, то это получится само собой. Штуммель говорил, что в этом будто бы замешана какая-то женщина. — Пит уже начал строить теорию, от которой не мог отказаться. — Это вполне возможно. Может, он познакомился с какой-нибудь пухленькой девушкой из Кёльна, с которой не хочет расстаться. Девушки в Кёльне, — он поцеловал кончики пальцев, — сладкие, как сахар.

Генрих молчал. У него была своя теория, и он думал, какая из двух, его или Пита, верная? Видимо его!

— Ещё водки? — спросил Пит.

Генрих отказался. У него тоже пропало желание.

***

Сабина Бергер и Марианна сидели в гостиной. Сабина листала иллюстрированный журнал, а Марианна, как обычно, уткнулась в книгу, но это только для виду. В действительности же Марианна не читала, а просто уже с час невидящим взглядом пялилась на одну и ту же страницу. Её мысли витали где-то в другом месте.

Тишину, царившую в комнате, прервало восклицание Сабины:

— Какой ужас!

Марианна вздрогнула от испуга.

Сабину потрясла история об одном индийском гуру, который видел свою задачу в том, чтобы приблизить к Богу молодых европейских девушек, которые покинули свою родину и переехали к нему. Для этого было необходимо, чтобы они раздевались и, когда он медитировал, обнажёнными окружали его. Таким образом, любовь Бога, через него, проникала в их тела. Фотографии в журнале оставляло яркое впечатление. В заметке речь шла об отчаявшихся родителях, чьи обращения к дочерям, чтобы они вернулись, остались неуслышанными.

— Взгляни на это, — сказала Сабина и пододвинула журнал Марианне. — Как можно терпеть такое безрассудство в наши дни.

Марианна посмотрела на фото, прочитала надписи и ничего не сказала.

— Куда только полиция смотрит? — продолжила Сабина.

Следующий вопрос она адресовала себе самой и всей немецкой нации:

— Мы сошли с ума? Для этого мы помогаем деньгами развивающимся странам?

Марианна промолчала, но не удержалась, когда Сабина произнесла с возмущением:

— Как только этим девушкам не стыдно!

— Может быть они счастливы, мама.

Сабине показалось, что она ослышалась.

— Что ты сказала?

— Я могла бы себе это хорошо представить, мама.

— Ты с ума сошла?

Марианна говорила больше сама с собой, чем отвечала:

— Ты знаешь… быть далеко отсюда… всё забыть… быть очень далеко… в другом мире… там остаться… никогда больше не возвращаться…

Она замолчала, уставившись на фото.

Сабина посмотрела на дочь. Её охватил ужас.

— Марианна, — воскликнула она, показывая на заметку в журнале, — ты же не хочешь сказать, что сделала бы то же самое?

Марианна не сказала «да». Но и «нет» не сказала. Во взгляде, которым она посмотрела на мать, было больше «да», чем «нет».

В это мгновение Сабина поняла, что наступило время, когда надо принимать меры и предотвратить беду.

— Если ты этого не сделаешь, — сказала она вечером в постели мужу, — тогда это сделаю я! Ты знаешь, где ты, возможно уже скоро, найдёшь нашу дочь?

— Где?

— В Индии.

***

Четверо друзей Теодора — Йохан Шумахер, Юпп Масловский, Фрэд Шиковяк, Карл Яворовский — сидели вместе с ним в соседней комнате, которая не относилась к трактиру. Они позвали его, чтобы поговорить без помех.

— Любопытно, что вы затеяли, — сказал он, когда все расселись.

— Генрих нам всё рассказал, — начал Яворовский.

— Генрих? Что именно?

— Он встретил юношу, который жил у тебя пару дней… — Яворовский сделал короткую, но многозначительную паузу.

— … и которого ты выставил за дверь, — продолжил Масловский.

— Я не выставлял его за дверь, — сказал Теодор. — Он сам ушёл.

— Генрих рассказал кое-что другое.

— Что он вообще мог рассказать? — занервничал Теодор. — Это не его собачье дело!

— Он уверен, — сказал также спокойно, как и другие, Шиковяк, — что этот юноша, Вильгельм Тюрнагель, так его зовут, любит твою дочь.

Это сразу всё перевернуло. Взволнованность Теодора быстро переросла в гнев.

— Я выгоню его! — заявил он, и лицо его побагровело. — Что происходит? Он хочет представлять интересы этого охотника за приданым? Я его быстро выгоню! А от вас, — напустился он на друзей, — я ожидал чего-нибудь другого, а не разговоров с официантом о моих частных делах.

— Спокойно, Тео, — сказал Шумахер. — Генрих просил передать, что ты его не сможешь выгнать, даже если захочешь: он уйдёт от тебя сам и устроится к Питу Шмитцу.

— К кому?

— К твоему другу Шмитцу. Здесь, в твоём трактире, сказал он откровенно, скоро так и так нечего будет делать.

— Что?

— Он сказал, что от тебя скоро уйдут все фанаты «Шальке».

Для трактирщиков нет ничего страшнее, чем уменьшение конъюнктуры. Поэтому они находятся под постоянным страхом, что дела у них вдруг пойдут хуже.

— Почему фанаты «Шальке» от меня уйдут? — спросил Теодор уже довольно спокойно.

— Это связано с этим охотником за приданым, как ты его называешь, — сказал Шумахер.

— Каким образом?

Этот вопрос потребовал ответа, во время которого друзья основательно и убедительно доказали Тео, что это он способствовал тому, что новому Пеле или Францу Беккенбауэру не было оказано уважения. И теперь Тео несёт ответственность за то, что этот человек хочет оставить город Гельзенкирхен и, конечно, «Шальке».

Карл Яворовский, как самый красноречивый, не щадил Тео. Он высказал ему всё в глаза и добился большого эффекта, когда известие о том, что Тюрнагеля купит ФК «Кёльн», связал с вопросом:

—Знаешь, кто указал на него?

— Кто?

— Твой друг Пит Шмитц.

Всё можно вытерпеть, но только не это.

— Что я должен делать? — простонал беспомощно Теодор. — Я не мог всего этого предположить.

— То, что ты должен сделать, проще всего на свете, — сказал Яворовский. — Ты дашь своё согласие на то, чтобы он стал твоим зятем.

Тео вздрогнул.

— Это привяжет его к нашему городу, — подтвердил Шумахер.

— Нет, — возразил ещё раз Тео, — этого вы не можете требовать от меня. У моей дочери должна быть более достойная партия — ни с кем попало. Она принесёт с собой в приданое четверть миллиона!

Лучше бы он этого не говорил.

— Теперь вы видите, — сказал Шумахер остальным, — сколько он у нас из кармана вытянул.

— Не у вас, — возразил, улыбаясь, Теодор. — В основном, выиграл в лотерею.

— В лотерею? Когда?

— Недавно.

— Сколько?

— Сто девяносто тысяч марок.

— Скооолько? — воскликнули Йоханн, Юпп и Карл хором.

— От судьбы не уйдёшь, — улыбнулся Тео.

— И ты говоришь нам об этом только сейчас? — упрекнул его Шиковяк.

— Ваш праздник от вас не уйдёт, это я обещаю. — Тео вернулся к старой теме. — Ну, теперь вы видите, что для дочери я могу пожелать кого-нибудь другого, а не этого переселенца?

— Переселенца? — повторил Яворовский с иронией. — Охотника за приданым? — Он посмотрел на Тео и покачал головой. — Скажи-ка, ты, чокнутый? Сколько мы должны тебе ещё разъяснять, что скоро он деньги будет получать в Бундеслиге? И примерно за один только год их будет вдвое больше, чем весь твой смехотворный выигрыш в лотерею! И ты не сможешь больше ничего изменить!

Теодор Бергер не был бы Теодором Бергером, если бы перестал сопротивляться.

«Ребята, — подумал он, — это я понял уже четверть часа назад. Ну что это такое, когда человек долго упирается, а потом быстро уступает?»

Последний его вопрос подтвердил это.

— А кто мне гарантирует, что он в скором будущем не получит травму, из-за которой станет спортивным инвалидом?

Этот риск никто не захотел брать на себя.

***

Знаменитое «хождение в Каноссу» одного германского кайзера к Папе, которое произошло в средние века, вошло в историю. Это выражение стало синонимом унижения.

Теодор Бергер не был кайзером, а Вильгельм Тюрнагель не был Папой, однако то, что сделал Теодор, было классическим «хождением в Каноссу».

Тео узнал адрес Вильгельма, позвонив на фирму «Электро-Шторм». Адрес ему дали без промедления, так как он сказал, что должен переслать ему почту.

Это произошло в один из вечеров. Вильгельм сидел за книгами, когда перед ним возник Теодор, которого впустила хозяйка комнаты. Перед этим он выпил три или четыре рюмки, для поднятия духа. Они должны были прибавить ему уверенности в этом предприятии.

— Вы должно быть удивлены, увидев меня, господин Тюрнагель, — начал он.

Это предположение подтвердилось.

— Да, — сказал Вильгельм.

— Я пришёл… я пришёл…, — Тео решительно не хватало еще две-три рюмки. — Извините, — прервался он, — у вас не найдётся немного водки? У меня боли в желудке, — обосновал он свою просьбу.

— Ром, — сказал Вильгельм. В последнее время он стал добавлять немного рома в чай.

— Я заберу свои слова назад, — обещал Теодор, — если вы опять переедете жить в гостевой дом.

Вильгельм безразлично посмотрел на него.

— Я никогда не перееду к вам в гостевой дом, господин Бергер.

— Переедете, — Тео быстро выпил одну за другой две рюмки рома.

— Нет.

— А где вы рассчитываете встретить свою будущую жену?

В этот момент Тео гордился сам собой. «Как я преодолел этот поворот? — самодовольно спросил он сам себя. — Сногсшибательно!»

И был поражён, когда Вильгельм ответил:

— Мою будущую жену? Не думаю, что я когда-нибудь женюсь, господин Бергер.

Тео опрокинул третью рюмку рома.

— Даже на Марианне?

— Даже на ней.

— Послушайте, вы, кажется, не понимаете, почему я здесь. Я поменял свою точку зрения. Я больше не возражаю против ваших отношений.

«Вероятно, он не понимает меня и мне надо выразиться по-другому», — подумал Тео, так как Вильгельм молчал. Поэтому он добавил:

— Я больше не возражаю против того, чтобы вы стали зятем.

— Почему вы больше не возражаете? — спросил Вильгельм.

К этому вопросу Тео был готов. То, что этот вопрос прозвучит, было понятно с самого начала.

— Потому, что я вспомнил, — сказал он, — как было со мной. У меня тоже ничего не было — только старый гостевой дом — а у моей жены был капитал. Её отец мог тоже указать мне на это, но не сделал.

— Вы поняли это только сейчас?

— Да, — заверил Тео. — Должно быть, я был вне себя, скажу вам со всей откровенностью. Позвольте, я ещё налью?

— Вы можете взять бутылку с собой.

Неудачная шутка.

— Взять бутылку с собой? — Тео рассмеялся. — Этого добра у меня дома более чем достаточно.

— В дорогу, — сказал Вильгельм.

Опять неудачно. Исключительная серьёзность. Вильгельм заткнул бутылку пробкой и протянул её Тео. Тео так удивлся, что непроизвольно взял её. Вильгельм поднялся и сказал:

— Я провожу вас.

— Но… но… — начал запинаться Тео, — мы должны ещё… о многом поговорить…

— Нет.

— Например, о приданом… Четверть миллиона.

— Этим вы можете порадовать своего будущего зятя.

Теодор Бергер был потрясён.

— Но вы и есть зять! — воскликнул он.

— Вы заблуждаетесь, господин Бергер.

— Почему вы отказываетесь?

— Спросите свою дочь.

Вильгельм открыл дверь. Разочарование Тео было окончательным. Уже на лестнице он прямо из горлышка глотнул из бутылки.

Когда он добрался до дома, то находился уже в таком состоянии, что жена всё поняла с первого взгляда.

— На кого ты похож? Куда ты, собственно говоря, вдруг исчез?

Тео скрыл от семьи своё намерение посетить Вильгельма, поэтому ушёл никому ничего не сказав.

— У одной задницы, — ответил он грубо.

— У какой… — окончание она проглотила.

— У Тюрнагеля.

Сабина не поверила.

— Ты же не знаешь, где он живёт, — сказала она.

Тео доказал ей, что знает, назвав адрес Вильгельма. Оставался открытым вопрос, почему он так неожиданно решился на это.

Сабина спросила, почему он это сделал.

— Вы все меня напрягаете, — ответил он. — Или забыла, как ты на меня давила?

У Сабины появилась надежда. Она спросила:

— Ну и как? Вы договорились?

— Договорились? Откуда ты это взяла?

— Я же вижу, что вы вместе выпивали.

— Он не пил, Бина.

— Только ты?

Тео кивнул.

— Великий Боже, — заволновалась Сабина, — что ты опять натворил! Это ужасно! Что ты ему сказал?

Воспоминание об этом пробудило в нём злость.

— Было б лучше, — сказал он, — если бы я ему сказал, что он должен мне задницу лизать.

— Тео!

— Вместо этого я перед ним ползал, унижая себя и нашу дочь. Говорил, что она принесёт для него, как на блюдечке, приданое в четверть миллиона — и что из этого получилось? Он сказал, что я должен воткнуть себе в задницу и дочь, и её приданое.

— Он так и сказал?

— Не сказал, но подумал.

Сабина так разволновалась, что опустила руки с вязанием и рассеянно отложила его в сторону.

— Я не могу в это поверить, — сказала она. — Вижу только, что ты всё портишь.

— Ничего я не порчу! — возразил он. — Здесь с самого начала нечего было портить!

— Ты ему сказал, что Марианна его любит? Что она погибает без него?

— Нет, слава Богу, нет. Тогда унижение было бы ещё хуже.

Сабина посмотрела на мужа. Ей было непривычно перечить ему. Но сейчас она решилась.

— Знаешь, кто ты? — сказала она ему. После небольшой паузы, дав ему время подготовиться к тому, что произойдёт, продолжила:

— Идиот! — И, чтобы не оставалось сомнений, добавила: — Полный идиот! — Она встала и пошла к двери.

— Ты куда?

— К нему.

— Чтобы тебя покусала эта дикая обезьяна? Ты получишь такой же отказ, как и я!

— Я хочу сама убедиться в этом, — сказала Сабина. — И если это так, то я как мать по крайней мере использую все средства, чтобы уберечь моего ребёнка от несчастья.

— Ты никуда не пойдёшь! Я приказываю тебе!

— Тео, — сказала совершенно новая Сабина, — ты мог приказывать и делал это всегда, но теперь меня это больше не интересует, ты понял?

После этого она вышла из комнаты, а у Тео не было никакого желания бежать за ней и преградить ей дорогу. Он спрашивал себя, какие ещё события, поставившие мир с ног на голову, ему предстоит сегодня пережить. Он сел и включил телевизор. Вим Тоэлке задал вопрос, почему Наполеон, когда перед ним стоял Гёте, удивился тому факту, что его генералы не пишут стихи. Кандидат ответил, что низкорослый великий корсиканец этому удивился, так как с… В это мгновение пропал звук, и Тео отчаянно пытался важную часть ответа кандидата прочитать по губам. Это у него не получилось. Когда звук снова появился, Вим Тоэлке задал вопрос, что делает восьмая заповедь с девятой симфонией Бетховена. Этот вопрос Тео пропустил, так как он в большей степени интересовался историей и литературой, а религия и музыка интересовали его меньше всего. Он заснул.

Проснулся он лишь тогда, когда услышал шум в прихожей. Это вернулась Сабина. По её виду можно было понять, что она не добилась успеха, во всяком случае, не того успеха, на который рассчитывала.

— Где Марианна? — спросила она. — Как всегда в своей комнате?

— Я её не видел, — ответил Тео.

— Пойдём, мы должны с ней поговорить.

— А что было у него?

— Пойдём.

Марианна сидела за письменным столом в своей уютно обставленной комнате и, не отрываясь, смотрела на глобус, который её подарили на Рождество.

Сабина непроизвольно сказала:

— Дочка, убери его!

Так как Марианна не отреагировала, Сабина сама взяла глобус и поставила его на шкаф. Потом села. Тео последовал её примеру.

— Я была у Вильгельма Тюрнагеля. — сообщила Сабина.

Марианна ничего не сказала. Только её глаза, которыми она посмотрела на Сабину, сделались большими и вопросительными.

— Твой отец тоже, — добавила Сабина.

После этого точно таким же взглядом дочь посмотрела на Тео.

— Я ничего не понимаю, — наконец сказала она.

— Ему нужна только ты, — объяснила Сабина.

— Я? — воскликнула Марианна.

— Да.

— Никогда! Я лучше умру!

Надо было видеть, как у Сабины перехватило дыхание. Её голос задрожал, но она быстро справилась с собой. Сабина понимала, что сейчас должна держать себя в руках.

— Да, я верю, — сказала она. — Ты лучше умрёшь. Ты уже давно на пути к этому и тебе кажется безразличным, что с тобой произойдёт. Но если ты не думаешь о себе, то подумай хоть немного о нас — обо мне, об отце… и о нём.

— О нём я вообще не думаю! — упрямо возразила Марианна.

— А он думает о тебе.

— Нет, мама, я лучше знаю. Я для него ничего не значу.

— Ты дура, если так думаешь!

— Но ты не знаешь, что произошло, — Марианна подумала о Ванде Крупинской. Она больше не хотела ничего слышать.

— Я уверена, ты не знаешь, что произошло на самом деле, — пояснила Сабина.

— Я знаю, мама, и давай больше не будем говорить об этом.

Сабина неуверенно перевела взгляд с Марианны на Теодора, который за это время не проронил ни слова, и спросила его:

— Ты хочешь ей что-нибудь рассказать?

— О чём?

— О твоём разговоре с Вильгельмом, когда мы уехали в Эссен за покупками?

— Нет.

— Тогда…

В это время в разговор вмешалась Марианна:

— Когда мы уехали в Эссен за покупками? В день, когда Вильгельм ушёл из дома? Почему? Теперь я слышу, что у тебя, папа, был с ним разговор. Почему ты мне об этом сразу ничего не сказал? О чём вы говорили?

— Я тебе ясно сказал, что я его не выселял. Так и было!

— О чём вы говорили, папа? — Марианна оставалась непреклонной.

Взглядом Тео обратился за помощью к Сабине, но от неё можно было не ожидать поддержки, скорее напротив, так как Сабина произнесла:

— Скажи ей! Всё остальное сейчас не играет роли.

— Тогда скажи ей сама!

Сабина повернулась с готовностью к Марианне.

— Твой отец объяснил ему, что ты ему не пара.

— Не пара? — повторила Марианна, в первый момент ничего не понимая.

— Что ты можешь рассчитывать на лучшую партию.

— О, Боже! — теперь Марианна всё поняла. — Это из-за его бедности.

Чтобы упредить её вспышку гнева, Сабина быстро произнесла:

— Твой отец хотел лишь, чтобы тебе было лучше. Впрочем, я тоже промолчала.

— И из-за этого вы так с ним поступили, — потрясённо произнесла Марианна. Вспышка, однако, не произошла. После гнетущей тишины, она продолжила: — Я только одного не могу понять. Почему он до сих пор думает обо мне? Почему он меня и вас свалил в одну кучу? Он мог бы поговорить об этом со мной хоть раз. Но он этого не сделал. Я уверена, что он даже думал о том, что первый шаг к этому разговору должна сделать я…

— Мне кажется, что он так думает, к сожалению, и сейчас, — произнесла Сабина. — Когда я захотела у него узнать, в чём причина вашей размолвки, он ответил: «Это вы должны спросить у вашей дочери». Но…

— То же самое он и мне сказал, — перебил Тео.

— Но он заблуждается, Марианна, — закончила Сабина. — И это ты должна ему объяснить. Тогда всё уладится.

Марианна вздрогнула.

— Всё уладится? Я не хочу это улаживать с кем попало.

— Почему ты говоришь «с кем попало»? Как ты можешь так говорить? Ты же любишь его?

— Нет, — воскликнула Марианна. — Человека, который так сильно меня обидел, который способен на это, который приписывает мне отвратительный характер, такого человека я не могу любить, мама. Только ненавидеть.

— Ненавидеть?

— Да, ненавидеть! — соврала сама себе Марианна.

В этот миг Сабина в душе могла бы посмеяться над дочерью.

— Я бы сказала это ему в лицо, — схитрила она.

— Ты так думаешь?

— Безусловно! Если возникло такое обострение, то понятно, что в подобной ситуации это самый лучший выход. При этом он покажет своё истинное лицо, а это удастся ему легко. И тогда его действительно надо забыть.

«Это неизбежно произойдёт, — подумала Марианна, — потому что история с Вандой Крупинской ещё раз станет предметом разговора, и от этого грязного дела он должен провалиться сквозь землю».

И Марианна согласилась с родителями, что надо встретиться с Вильгельмом.

Тео находился под действием выпитого в этот вечер алкоголя. Все события у него перемешались. Он уже не знал, о чём вообще думать. Марианна идёт к нему, чтобы раз и навсегда поставить точку? Или нет? Представляет она себе другие варианты? Вероятно, у неё ни в том, ни в другом случае нет ясности.

— Во всяком случае, — сказал он Марианне, прежде чем она ушла, — ты должна знать, когда будешь с ним говорить: он скоро станет миллионером. Как ты отнесёшься к этому сообщению, положительно или отрицательно, я не знаю. Мне всё равно. Я больше не вмешиваюсь. Моя надежда только на то, что фанаты «Шальке» не объявят мне бойкот.

Не Марианна, а Сабина спросила:

— Он скоро станет миллионером? Каким образом? Где?

— В Бундеслиге.

Женщины переглянулись. Сабина за спиной Тео, показывая на него, поднесла воображаемую рюмку к губам и опрокинула воображаемое содержимое в рот, намекая, что кто-то слишком много выпил.

***

— Ты?! — удивился Вильгельм, когда в комнату вошла Марианна.

— Да, я.

Начался взаимный «обмен уколами».

— Садись, пожалуйста.

— Спасибо, нет, я пришла не для того, чтобы удобно здесь устроиться, а лишь для того, чтобы сказать тебе пару пустяков, которые ты можешь зарубить себе на носу.

— Например?

— Во-первых, ты не должен думать, что родители приходили сегодня к тебе по моей инициативе. Об этой глупости я вообще ничего не знала.

— Во-вторых?

— Во-вторых, ты должен знать, что сильно меня обидел. Я узнала об этом только сегодня, иначе сообщила бы тебе раньше, и ты можешь рассматривать это так, будто сам себе дал пощёчину.

— В-третьих?

Марианна, кажется, была удивлена.

— Ты не хочешь сначала ответить на эти?

— Во-первых, и во-вторых?

— Да.

— Во-первых: я не думал, что твои родители приходили сегодня ко мне по твоей инициативе. Во-вторых: я тебя не обижал.

— Нет, ты сделал это!

— Каким образом?

— Потому что поверил, будто я отвергла бы тебя из-за твоей бедности. Ты думал, что я способна на это!

— Нет.

Сбитая с толку, Марианна спросила:

— Что значит, нет?

— Нет, означает, что я никогда не думал, что ты бы меня отвергла из-за моей бедности.

Это привело Марианну в замешательство.

— Можно мне сесть? — спросила она.

— Конечно.

Она села.

— Но ты ведь исчез, как ночной вор? Почему?

— Потому что я увидел, что твой отец прав. Если я тебя действительно люблю, сказал он, я могу это доказать лишь отказавшись от тебя. Для твоего счастья нужен другой мужчина, не такой нищий, как я.

Глаза Марианны сузились.

— Он так и сказал «нищий»?

— Нет, нет, — быстро поправился Вильгельм. — Но если бы он так сказал, то попал бы в самую точку.

— Нет, дурачок! — она испугалась. — Извини, я не хотела этого говорить, но я сейчас совсем растерялась. И это не удивительно. Сначала я думала, что ты меня не любишь, а сейчас узнаю, что любишь меня — это может любого сломать. Где же правда? Ты меня любишь, или нет?

— Я тебя люблю.

— Вильгельм, я тебя тоже люблю! — воскликнула она и ожидала, что сейчас он обнимет её, зацелует и вообще может делать с ней всё, что захочет.

Однако ничего не случилось. Вильгельм остался сидеть.

— Я люблю тебя, — повторил он очень серьёзно. — Но это ничего не меняет в нашей ситуации, Марианна.

Свет в её глазах погас.

— Что это значит?

— Что я согласен с мнением твоего отца, и тебе нужен другой мужчина.

— Я не хочу никакого другого мужчину.

— Мы подошли бы друг другу, если бы ты, как это принято в капиталистическом мире, была бы такой же бедной, как и я.

Марианна долго не раздумывала.

— Скажи, ты это серьёзно? — спросила она.

— Да.

— Ну, хорошо, решение можно принять легко. Послушай, что я тебе сейчас скажу, и это тоже серьёзно: я отказываюсь от своего приданого, и мы оба начинаем с нуля.

— Нет, — покачал он головой, выказывая упрямство, о котором она не могла не знать, — ты отказываешься от четверти миллиона, а я этого не хочу.

— Четверть миллиона? Кто тебе это сказал?

— Твой отец.

— Тогда он тебе рассказал больше, чем мне. — Неожиданно она рассердилась. — Что ещё вы здесь обо мне говорили? Какие ещё сплетни?

— Никаких! — убедительно ответил Вильгельм. — Должен тебе сказать, ты подходишь для меня без всякого приданого.

— Ну, хорошо, — сказала Марианна и снова успокоилась. — Тогда будем считать эти пункты окончательно улаженными!

— Но есть ещё один, — сказал Вильгельм.

— Какой?

— Ты считаешь, что я способен на очень плохое дело, в которое поверила.

— О чём ты говоришь? — спросила Марианна, хотя знала ответ.

— Об изнасиловании.

Марианна посмотрела на него долгим взглядом.

— Нет, нет, нет, это не так, Вильгельм. Я признаюсь, что считала так, но я в это больше не верю. А то, что я так считала, можно объяснить моим безграничным разочарованием в тебе, моей ненавистью, отвращением, презрением. Ты меня покинул, а я тебя очень любила. Я думала, что ты просто поиграл со мной, и я должна была так подумать. Такой мужчина способен на всё. Я признаюсь, что думала так до сегодняшнего вечера, хотя меня одолевали сомнения, когда я увидела некоторые противоречия в утверждениях этой женщины. Но побеждали во мне всё-таки разочарование и ненависть. Сегодня вечером я уже говорила, что ненавижу тебя. Какая глупость! Между тем, я знаю, что ты не заслуживаешь ни отвращения, ни презрения, что это моё большое заблуждение из-за безрассудного мнения, что ты способен на изнасилование. Ты должен меня простить. Я не знаю, почему эта женщина тебя оговорила. Я уверена, что в её рассказе нет ни слова правды. Возможно, что она всё это выдумала, а позже восприняла как действительность. Я думаю, что на такое способены душевнобольные, такие случаи происходят. А ты что думаешь?

Вильгельм испытывал большое искушение поддержать Марианну в её вере, но преодолел этот соблазн. Марианна должна услышать правду и решить, любит ли она его.

— То, что я скажу, причинит тебе боль, — ответил он.

— Почему?

— Потому что я скажу тебе откровенно, что от реальности ты слишком отдалилась, думая, что она это всё придумала.

Марианна поняла. В её глазах появился страх.

— Вильгельм, — тихо произнесла она, — не разрушай, пожалуйста, всё ещё раз. Не имеет значения, хоть не совсем, а наполовину, но ты её изнасиловал?

— Нет.

— Но что тогда?

— Я переспал с ней.

— Без насилия? По согласию?

— Да.

У Марианны возник вполне естественный интерес.

— Она не показалась тебе старой?

— Даже слишком.

— Но всё же ты сделал с ней это?

— К сожалению.

— Я этого не понимаю. Хотя, нет, — прервала она себя, — понимаю. Она соблазнила тебя по всем правилам этого искусства.

— Да, — кивнул он и мгновенно подавил усмешку, — можно и так сказать. Хотя я и сам оказался не лучше.

— Значит, ты признаёшься в том, что ты слабый мужчина?

— Да.

— И что ты раскаиваешься?

— Да.

— И что подобное больше никогда не случится?

— Нет.

— Тогда я тебя прощаю.

Она говорила это так возбуждённо, что Вильгельм был просто очарован. Последние остатки его внутренней сдержанности, воспитанной им в себе, разрушились, и все желания Марианны исполнились. Он её целовал и ласкал, целовал и ласкал так, что у неё перехватило дыхание. Страсть Вильгельма перешла к ней, а от неё к нему. Результат был неизбежен.

— Покажи мне, — прошептала она ему на ухо, — как она тебя соблазняла.

Он отклонился чуть-чуть назад.

— Нет, это тебе не подходит.

Но она продолжала шептать:

— Но я хочу, чтобы ты мне показал.

— Нет.

— Тогда я попробую сама это сделать…

Так всё и произошло.

После этого Вильгельм упрекнул себя:

— Я не должен был этого с тобой делать, — сказал он.

Они лежали на диване и держали друг друга в объятиях.

— Не делать этого? — ответила она. — Со мной никогда ничего прекраснее не происходило.

— Я не верю. Это же у тебя всё-таки было первый раз.

— Но это было прекрасно.

— Если бы я догадывался… — Он замолчал, некоторое время лежал тихо и потом неожиданно произнёс:

— Я хочу, чтобы мы как можно быстрее поженились.

— Я тоже.

— Нам нужна квартира.

— И мебель.

— И кровати, и посуда, и холодильник, и…

— Нам нужны деньги, — сказала Марианна.

— Да. Я попробую взять кредит у шефа.

— Приданое не подходит в любом случае?

— Нет, — сказал Вильгельм.

Неожиданно Марианна хихикнула.

— Ты над чем смеёшься? — спросил Вильгельм.

— Я подумала об отце. Он выпил. И знаешь, что он сказал под хмельком?

— Что?

— Что ты скоро станешь миллионером, — засмеялась Марианна. — В Бундеслиге.

Вильгельм молчал. Лишь после того, как Марианна снова хихикнула, он сказал:

— А если это правда?

— Что? — спросила Марианна.

— Если это правда?

— Я тебя не понимаю.

— Они привязались ко мне с этим.

— Кто?

— Футбольные клубы «Шальке» и «Кёльн».

Марианна приподнялась рывком.

— Так это правда?

— Да, правда. До сегодняшнего дня я относился к этому безразлично, так как поставил себе другую цель.

— Какую?

— Я хотел стать инженером-электриком.

— А ты не можешь делать и то, и другое?

Вильгельм глубоко вздохнул.

— Теперь, пожалуй, должен…

[1] raten II – гадать, отгадать

[2] raten I – советовать, посоветовать.

[3] Бывшая резиденция Гитлера в горах на юге Баварии

Content

Конзалик Хайнц От судьбы не уйдёшь

Хайнц Гюнтер Конзалик От судьбы не уйдёшь