Коппер Бэзил

Камера-обскура

Бэзил Коппер

«Камера-обскура»

Basil Copper

«Camera Obscura» (1965)

Пробираясь по узким извилистым улочкам, поднимавшимся в старую часть города, мистер Шарстед, ростовщик, все сильнее понимал: чем-то ему этот Гинголд не нравится. Раздражала не только старомодная обходительность должника, но и мягкая небрежная манера, с которой тот постоянно оттягивал расчет. Словно деньги для него совсем неважны.

Ростовщик не решался развивать эту мысль, ибо подобное богохульство подрывало самые основы его мира. Мрачно поджав губы, он настроился на подъем по каменистой, плохо вымощенной дороге, что делила пополам этот холмистый район в отдаленной части города.

Узкое, асимметричное лицо Шарстеда потело под жаркой шляпой; жидкие волосы выбивались из-под полей, что придавало ему чудной вид, а в сочетании с очками зеленого стекла делало облик зловещим, добавляя схожести с разлагающимся трупом. Возможно, так же думали и редкие прохожие, встреченные им во время восхождения, ибо почти каждый, бросив на него один настороженный взгляд, тут же спешил прочь, словно стремясь поскорее оказаться подальше.

Он свернул в маленький дворик и остановился перевести дыхание под сенью старой полуразрушенной церкви. Сердце стесненно билось в узкой грудной клетке, из горла с шумом вырывалось дыхание. Конечно, будешь тут в форме, сказал он себе. Сказываются долгие часы сидячей работы, согнувшись над счетами. Надо больше гулять и делать зарядку.

При мысли о растущем благосостоянии землистое лицо ростовщика на мгновение просветлело, но затем он нахмурился снова, вспомнив о причине визита. Гинголда надо приструнить, сказал он себе, и приготовился преодолеть последние полмили. А если должник не предъявит нужную сумму, в бесконечных лабиринтах его старого дома наверняка найдется много ценностей, которые можно с выгодой сбыть.

Пока мистер Шарстед все больше углублялся в здешние глухие места, и без того низкое солнце будто совсем село — так мало его света проникало в лабиринт маленьких двориков и улочек. К тому времени как он наконец взобрался по обветшалой лестнице к перекошенной зеленой двери, его дыхание снова сбилось.

На секунду или две он остолбенел, схватившись за старую балюстраду, ибо даже его низкую душонку на мгновение всколыхнул вид туманной дымки, стелющейся под желтым небом от города внизу. Все на этом холме казалось каким-то косым, и даже горизонт вдалеке словно заваливался набок, вызывая у зрителя головокружение. Он взялся за железный завиток, вделанный в металлическую розу возле входа, и внутри раздался тихий звон колокольчика. Ростовщика вновь охватила досада. Что-то ему подсказывает: в этом Гинголде все необычно. Даже звонок в его доме, и тот не как у людей.

Впрочем, это обернется благом, если заполучить право на имущество и пустить его с молотка. В старом доме наверняка много дорогих диковинок. В частности, поэтому так странно, что старик не в состоянии заплатить по долгам. У него же наверняка полно денег, если не наличными, то ценностями.

Непонятно, почему Гинголд увиливает от уплаты каких-то трехсот фунтов? Мог бы запросто продать свой старый дом и перебраться в современный благоустроенный особняк в более привлекательной части города, причем осталось бы на то, чтобы и дальше собирать антиквариат. Мистер Шарстед вздохнул: как бы там ни было, его это не касается. Главное решить вопрос денег. Всякому терпению есть пределы, он больше не позволит водить себя за нос. Или Гинголд уплатит к понедельнику, или у него будут неприятности.

Недобро поджав губы, Шарстед продолжал размышлять, равнодушно глядя на закат. Лучи заходящего солнца окрашивали верхние этажи старых домов и убогие улочки внизу в глубокие карминные тона. Он опять нетерпеливо дернул колокольчик, и на сей раз дверь тут же открылась.

Мистер Гинголд, очень высокий седоволосый господин с деликатными, почти извиняющимися манерами, слегка сгорбившись, стоял в дверях и моргал, будто удивляясь солнечному свету. Он словно побаивался выгореть, если пробудет на нем слишком долго.

Добротная, хорошо пошитая одежда выглядела неопрятной и висела на его крупном теле. На ярком свету казалось, что она вылиняла и составляет часть самого Гинголда. Солнце высветлило цвета до блеклых, безжизненных оттенков, отчего лицо, одежда и седые волосы сливались друг с другом, а при взгляде с других ракурсов вид и вовсе расплывался и терял четкость.

Мистеру Шарстеду должник чем-то напоминал недодержанную в закрепителе старую фотографию, которая побурела и выцвела от времени. Казалось, Гинголд сейчас улетит с поднявшимся ветерком, но он лишь застенчиво улыбнулся и произнес, будто только его и ждал:

— О, вот и вы, Шарстед. Заходите.

* * *

Как ни странно, глаза у Гинголда были удивительно голубыми и очень оживляли его черты, бросая вызов в остальном нейтральным тонам его лица и одежды. Хозяин дома провел ростовщика в просторную залу. Тот следовал за ним осторожно, зрение с трудом привыкало к холодному полумраку внутри. Куртуазными старомодными жестами Гинголд пригласил гостя пройти вперед.

Они двинулись вверх по изящной резной лестнице, чьи причудливо закрученные перила уходили по спирали в темноту.

— Мое дело минутное, — воспротивился Шарстед, которому не терпелось предъявить ультиматум и удалиться. Гинголд как ни в чем не бывало поднимался дальше.

— Идемте, идемте, — мягко позвал он, будто не слышал возражений. — Вы просто должны выпить со мною стаканчик вина. В этом доме гости так редки…

Мистер Шарстед с любопытством поглядывал по сторонам. Он никогда не бывал в этой части дома. Обычно Гинголд принимает нечастых посетителей в большой захламленной комнате на первом этаже. Этим вечером по какой-то известной ему одному причине он решил показать другую часть своих владений. Наверное, собирается уладить вопрос с долгом. Возможно, именно там он ведет дела и хранит деньги, подумал Шарстед. Его тонкие пальцы задрожали от нервного возбуждения.

Подъем все продолжался. Казалось, они покрыли неимоверное расстояние, а лестница никак не заканчивалась. Благодаря скудному свету, который проникал сквозь круглые оконца, мистеру Шарстеду время от времени удавалось увидеть предметы, пробуждавшие в нем профессиональный интерес и стяжательские чувства. Вот неподалеку от изгиба лестницы в поле зрения попала большая картина маслом. Он, хоть и видел ее мельком, мог поклясться, что это Пуссен[1].

Через миг краем глаза он уловил большой сервант, набитый фарфором. Шарстед оглянулся и, споткнувшись, едва не пропустил такую редкость как полный доспех генуэзской работы, спрятанный в нише на некотором отдалении от лестницы. К тому времени как мистер Гинголд, распахнув большую дверь красного дерева, поманил гостя за собой, тот пребывал в состоянии полного замешательства.

Гинголд, наверное, богат, подумал Шарстед. Любой виденный предмет искусства запросто уйдет за баснословную сумму. Откуда тогда эта потребность занимать столь часто, и почему столь трудно взыскать долг? С процентами сумма выросла до внушительной цифры. Должно быть, старик одержим скупкой раритетов. Вдобавок, со стороны дом Гинголда выглядит убого, а значит, коллекционерская жилка не позволит ему расстаться ни с одной из покупок, вогнавших его в долги. Шарстед снова поджал губы.

Что ж, придется заставить Гинголда погасить долг, как и любого другого. А если нет, пусть отдаст что-нибудь — фарфор, картину, — то, за что при продаже можно выручить хорошие деньги. Бизнес есть бизнес, и потом — не ждать же вечно.

Размышления прервал вопрос хозяина дома, тот ждал, положив руку на горлышко тяжелого графина, отделанного серебром. Шарстед извинился.

— Да, да, херес, спасибо, — в замешательстве промямлил он, неловко поднимаясь к хозяину. Свет здесь был настолько плох, что взгляд фокусировался с трудом и предметы плыли перед глазами, словно на них смотришь сквозь воду. Шарстеду приходилось носить тонированные очки, поскольку с детства у него было слабое зрение. Из-за этих стекол комнаты казались вдвое темнее. Пока Гинголд наливал херес, мистер Шарстед, сощурившись, оглядывался поверх линз, однако предметы так и не стали четче. Надо будет обратиться к окулисту, если эта проблема не решится сама собой, решил он.

Принимая из рук хозяина бокал, ростовщик прервал молчание какой-то банальностью и удивился глухому звуку собственного голоса. Он робко сел на указанный стул и нерешительно отхлебнул янтарную жидкость. Напиток оказался необычайно вкусным, но из-за этого неожиданного гостеприимства было как-то неловко. Требовалось действовать жестко, сразу перейти к делу, но, охваченный странным нежеланием, Шарстед просто сидел с бокалом в руке и смущенно молчал, слушая тиканье старых часов — единственный звук здесь.

Теперь он видел, что его окружает большая богато меблированная комната, расположенная, вероятно, под самой крышей дома. Сквозь окна, занавешенные плотными шторами синего бархата, почти не просачивались звуки внешнего мира; паркетный пол устилали китайские ковры искусной работы, а тяжелый бархатный занавес в тон шторам делил пространство пополам.

Гинголд говорил мало. Он сидел за большим столом красного дерева и, постукивая по бокалу длинными пальцами, со слабым интересом разглядывал гостя своими яркими голубыми глазами. Речь шла о будничных делах. Наконец ростовщик решил перейти к цели визита и заговорил о давно просроченной ссуде, постоянных просьбах уладить долг и необходимости обеспечить досрочный платеж. Но чем дальше, тем больше он запинался и в конце концов замолк, подыскивая слова. Это было очень странно, потому что рабочий класс знал его как человека жесткого, делового и безжалостного. Он всегда, не колеблясь, накладывал арест на имущество должника либо при необходимости выселял, и совершенно не огорчался из-за всеобщей ненависти.

Вообще-то, он считал эти качества достоинством. Слава о его манере вести дела шла впереди него, давая понять, что с ним шутки плохи. Если люди настолько глупы, что не могут вылезти из бедности, вгоняют себя в долги и не в состоянии рассчитаться — пусть, считал Шарстед. Все это — зерно на его мельницу; не вести же бизнес, обращая внимание на всякую сентиментальную чушь. Гинголд злил его куда больше, чем следовало, поскольку деньгам явно ничего не угрожало, но мягкость, очевидное богатство и отказ этого человека вернуть долг сбивали с толку.

Должно быть, что-то в конце концов проскочило в разговоре, ибо мистер Гинголд поерзал в кресле и, никак не ответив ни на одно требование, отделался очередной из своих тихих фраз:

— Прошу вас, мистер Шарстед, выпейте еще хереса.

Чувствуя, как силы покидают его, ростовщик вяло согласился. В голове плыло. Он откинулся на удобное кресло и позволил вложить себе в руки второй бокал. Нить разговора ускользнула полностью. Мысленно обругав себя нерешительным дураком, он попытался сосредоточиться, но благодушная улыбка Гинголда, странная дрожь предметов в жарком мареве, полумрак и зашторенные окна — все это больше и больше подавляло его дух.

Поэтому, когда хозяин поднялся из-за стола, Шарстед испытал своего рода облегчение. Гинголд не сменил темы, а продолжал говорить так, словно деньги при нем вообще не упоминались. Он попросту закрыл глаза на положение дел и с энтузиазмом, который гость вряд ли мог разделить, что-то успокаивающе бубнил о китайских настенных росписях — предмете, ростовщику целиком и полностью неизвестном.

Глаза мистера Шарстеда слипались, и он снова открывал их усилием воли.

— Кажется, это вас заинтересует, — говорил Гинголд. — Идемте…

Хозяин прошел вперед, и ростовщик последовал за ним. Бархатный занавес раздвинулся, и тут же сомкнулся, когда они прошли. Перед ними была полукруглая зала.

Если на то пошло, в этой комнате было даже более тускло, но к ростовщику вновь вернулось любопытство. В голове прояснилось, и он заметил большой круглый стол, латунные колеса и рычаги, мерцавшие в полутьме, и длинный вал, который уходил в потолок.

— Для меня это превратилось чуть ли не в одержимость, — пробормотал мистер Гинголд, будто извиняясь. — Мистер Шарстед, вы знакомы с принципами работы камеры-обскуры?

Ростовщик медленно размышлял, роясь в памяти.

— Какая-то викторианская игрушка, да?

Мистер Гинголд огорчился, но тон его голоса никак этого не выдал.

— Не сказал бы, мистер Шарстед. Скорее, наиувлекательнейшее занятие. Немногие мои знакомые были здесь и видели то, что я вам покажу.

Он махнул на вал, проходящий через круглое отверстие в потолке.

— Эти элементы управления связаны с системой линз и призм на крыше. Вы увидите, что скрытая камера, как ее прозвали викторианские ученые, проецирует панораму города внизу вот сюда, на просмотровый стол. Интереснейший предмет для изучения — род людской, согласны? Я провел здесь за этим занятием много часов.

Мистер Шарстед никогда не видел хозяина дома таким разговорчивым и теперь, когда навалившаяся было слабость исчезла, почувствовал, что готов завести речь о долгах. Для начала он собирался пошутить над потворством увлечению глупой игрушкой. Однако вскоре, едва не ахнув от удивления, вынужденно признал, что одержимость Гинголда имеет под собой веские причины.

Дело в том, что, как только хозяин дома положил руку на рычаг, комната озарилась потоком света ослепительной чистоты, и стало ясно, зачем требовался полумрак. Видимо, на крыше отъехала заслонка над камерой-обскурой, и почти одновременно через открывшуюся панель в потолке прямо к столу перед ними направился луч света.

За секунду, будто божьим оком, Шарстед увидел панораму части старого города, раскинувшейся перед ним в восхитительно естественных цветах. Старинные булыжные мостовые спускались в долину, за которой вставали голубые холмы; коптили предвечернее небо фабричные трубы; торопились по своим делам полусотней дорог люди; сновал вдалеке беззвучный транспорт; даже как-то раз в поле зрения пролетела большая белая птица, казавшаяся настолько близкой, что он испуганно отпрянул от стола.

Мистер Гинголд, сухо рассмеявшись, тронул латунное колесо у локтя. Точка зрения резко сместилась, и перед потрясенным Шарстедом засверкало устье реки, по которому медленно удалялся в море большой угольный пароход. На переднем плане реяли чайки и с низким рокотом набегали на берег волны. Зачарованный, он совершенно позабыл о своем деле. Так прошло, наверное, полчаса, каждый вид захватывал больше прежнего. С такой высоты нищета города совершенно не замечалась.

Однако ростовщик резко вернулся к действительности при виде последней панорамы, когда мистер Гинголд еще раз крутанул колесо, и в поле зрения вплыло скопление ветхих арендных лачуг.

— Вроде бы прежний дом миссис Туэйтс, — мягко заметил Гинголд.

Мистер Шарстед побагровел и зло прикусил губу. Из-за дела Туэйтсов на него обрушилась неожиданно сильная волна общественного порицания. Эта женщина одолжила больше, чем могла себе позволить, проценты росли, она заняла снова. Ну и что, если у нее муж-туберкулезник и трое детей? Пришлось сделать из нее пример в назидание остальным. Теперь имущество Туэйтсов описано, а сами они на улице. Что ему оставалось делать? Платили бы люди долги, все было бы хорошо. Нашли, понимаешь ли, благотворительную организацию.

От намека на недавний городской скандал, вся тлеющая неприязнь к мистеру Гинголду вспыхнула с новой силой. Довольно всех этих пейзажей и детских забав. И камеры-обскуры. Если старик не в состоянии выполнить свои обязательства как джентльмен, пусть продаст эту красивую игрушку, чтобы погасить долг.

Едва сдерживая злость, ростовщик повернулся и увидел, что Гинголд смотрит на него с легкой иронией.

— Ах да, — пожал Шарстед плечами. — Скандал с Туэйтсами — это моих рук дело. Но, мистер Гинголд, может, не будем отвлекаться? Я в который раз подверг себя большим неудобствам, чтобы прийти сюда, и должен предупредить: либо вы возвращаете триста фунтов — очередной взнос по вашему долгу — к понедельнику, либо я обращусь к помощи закона.

Лицо ростовщика пылало, голос дрожал, но если он ожидал от мистера Гинголда бурного отклика, то его постигло разочарование. Последний просто взирал с немым укором.

— Это ваше последнее слово? — удрученно спросил он. — Вы не передумаете?

— Конечно, не передумаю, — отрезал мистер Шарстед. — Деньги должны быть к понедельнику.

— Вы меня неправильно поняли, мистер Шарстед, — сказал мистер Гинголд все тем же раздражающе мягким тоном. — Я имел в виду миссис Туэйтс. Неужели действительно нужно с ней так бесчеловечно поступать? Я бы…

— Будьте добры, не лезьте не в свое дело! — разозлившись донельзя, вспылил Шарстед. — Подумайте лучше о…

Он дико оглянулся в поисках входной двери.

— Это ваше последнее слово? — снова спросил мистер Гинголд

Один взгляд на окаменевшее, белое лицо ростовщика, и Гинголд без слов понял ответ.

— Что ж, очень хорошо, — тяжело вздохнул Гинголд. — Так тому и быть. Я вас провожу.

Он снова вышел вперед и набросил на стол тяжелую бархатную ткань. Створки в потолке с едва слышным жужжанием закрылись. Шарстед неожиданно для самого себя понял, что следом за хозяином взбирается по еще одной лестнице, на этот раз каменной, с железными, холодными на ощупь перилами.

Гнев угасал так же быстро, как вспыхнул. Шарстед уже сожалел, что из-за Туэйтсов утратил самообладание. Он вовсе не хотел показаться таким грубым и бесчувственным. Что о нем теперь подумает мистер Гинголд? Удивительно, и как эта история дошла до его ушей? Живет отшельником, безвылазно сидит дома, а так много знает о внешнем мире. Хотя, пожалуй, на этом холме Гинголд в каком-то смысле в центре событий.

Шарстеда внезапно охватил озноб, воздух похолодал. Вечернее небо, видное через щель в каменной кладке, уже потемнело. Давно пора было в путь. И как этот старый дурень собирается найти выход, если они продолжают забираться под самую крышу?

Также мистер Шарстед сожалел о своей вспышке. Теперь добиться денег от Гинголда станет еще труднее. Такое чувство, что упоминание миссис Туэйтс и попытка ее защитить были со стороны хозяина чем-то вроде скрытого шантажа.

Не ожидал он такого от старика: не в правилах Гинголда вмешиваться в чужие дела. Если уж бедняки настолько ему дороги, мог бы и сам ссудить той семье денег, чтобы поддержать в трудные времена.

Так, кипя от противоречивых и гневных мыслей, мистер Шарстед, запыханный и растрепанный, незаметно для себя дошел до истертой каменной платформы. Хозяин дома как раз вставлял ключ в антикварный деревянный запор.

— Моя мастерская, — пояснил он мистеру Шарстеду, застенчиво улыбаясь. Теперь, когда эмоциональная атмосфера разрядилась, тот почувствовал, как его напряжение спадает. Выглянув в старинное, почти треугольное окно впереди, он понял, что находится в маленькой, похожей на башенку надстройке, которая по меньшей мере на двадцать футов возвышается над крышей дома. Внизу, под отвесной стеной здания, насколько позволяли видеть грязные окна, во все стороны расползались незнакомые улочки.

— Снаружи есть лестница, — открывая дверь, объяснил мистер Гинголд. — По ней вы спуститесь на другую сторону холма и срежете полмили пути.

На Шарстеда внезапно нахлынуло облегчение. Этот обманчиво мягкий и тихий старик уже почти напугал его. Хотя Гинголд мало говорил и ничем не угрожал, воспаленному воображению мерещилось в нем нечто зловещее.

— Но сначала, — хозяин дома неожиданно сильно схватил его за руку, — я хочу показать вам кое-что еще… и, поверьте, такое доводилось видеть единицам.

Мистер Шарстед метнул на него взгляд, но ничего не смог прочесть в загадочных голубых глазах.

С удивлением он увидел, что попал в комнату, похожую на ту, которую недавно покинул, только меньших размеров. Здесь тоже стоял стол, к куполу на потолке поднимался еще один вал, было и сооружение из колес и трубок.

— Эта камера-обскура, очень редкой модели, чтобы вы знали. — сказал Гинголд. — Более того, по моим сведениям до наших дней таких дошло всего три. Одна находится в Северной Италии.

Мистер Шарстед кашлянул и буркнул что-то уклончивое.

— Уверен, вам бы хотелось ее увидеть перед уходом, — мягко продолжал мистер Гинголд. — Вы точно не передумаете? — почти неслышно добавил он, склоняясь над рычагами. — В смысле, насчет миссис Туэйтс?

Шарстед снова вспыхнул от гнева, но сдержался.

— Извините, но… — начал он.

— Неважно, — с сожалением вздохнул мистер Гинголд. — Я лишь хотел удостовериться, прежде чем мы на это взглянем.

Он с бесконечной нежностью положил руку на плечо гостю, подтянул его вперед и дернул рычаг.

Шарстед чуть не вскрикнул от внезапного видения. Он сделался богом. Перед ним безумной мозаикой простирался мир… или, по крайней мере, та его часть, где расположен этот дом и его окрестности.

Он разглядывал панораму с большой высоты, будто с аэроплана. Впрочем, законы перспективы не совсем соблюдались.

Вид поражал своей четкостью и напоминал отражение в одном из тех старинных трюмо, что немного искажают предметы. Дороги и проулки, разбегающиеся от подножия холма, казались какими-то перекошенными и округлыми. Тени были фиолетово-лиловыми, а края картинки все еще обагряло кровью умирающее солнце.

Страшное апокалиптическое видение сильно потрясло мистера Шарстеда. Он почувствовал себя подвешенным в космосе и едва не закричал от головокружительной высоты.

А когда мистер Гинголд крутанул колесо, и панорама медленно завращалась, все же вскрикнул и схватился за спинку стула, чтобы не упасть.

Потряс его и вид большого белого здания, мелькнувшего на переднем плане.

— Мне показалось, там старая хлебная биржа, — недоуменно сказал он. — Здание же сгорело еще до войны?

— Чудно! — воскликнул мистер Гинголд, будто не слышал.

— Неважно, — вздохнул мистер Шарстед, чувствуя себя совершенно сбитым с толку и больным. Должно быть, все из-за выпитого хереса и высоты обзора.

Н-да, игрушка прямо-таки демоническая. Шарстед отпрянул от Гинголда, который выглядел зловеще в кроваво-красном и розовато-лиловом свете, отраженном от полированного стола.

— Мне показалось, вам будет интересно на нее взглянуть, — сказал мистер Гинголд тем же сводящим с ума бесцветным голосом. — Необыкновенная вещица, верно? Считайте, лучшая из двух… можно увидеть все, что обычно скрыто.

Пока он говорил, на экране появились два старых здания. Мистер Шарстед считал их разрушенными во время войны, более того, знал, что сейчас на их месте сквер и автостоянка. Во рту внезапно пересохло то ли потому, что он выпил слишком много хереса, то ли сказывалась жара.

Он уже собирался съязвить, что продажа камеры-обскуры погасит долг, но чутье подсказало, что это не самый мудрый поступок. Накатила слабость, бросало то в жар, то в холод. Мистер Гинголд тут же оказался рядом.

До ростовщика дошло, что панорама на столе исчезла и за пыльными окнами стремительно темнеет.

— Мне, право, давно пора, — в отчаянии пролепетал он, пытаясь вызволиться из мягкой, но настойчивой хватки Гинголда.

— Разумеется, мистер Шарстед, — кивнул хозяин. — Извольте вот сюда.

Он без церемоний подвел его к маленькой овальной дверце в дальнем углу.

— Просто спускайтесь по лестнице, и попадете на улицу, — продолжал Гинголд. — Пожалуйста, захлопните дверь внизу… она закроется сама.

Так, за разговором, хозяин дома отпер замок на лестницу. Через окна в округлых стенах все еще лился свет. Каменные ступени были сухими и чистыми. Он не стал предлагать руку, и Шарстед довольно неловко стоял в проеме, придерживая дверь.

— Что ж, до понедельника, — сказал он.

Мистер Гинголд на это попросту никак не ответил.

— Спокойной ночи, мистер Гинголд, — с нервозной поспешностью повторил ростовщик: ему не терпелось уйти.

— Прощайте, мистер Шарстед, — мягко подвел черту хозяин дома.

Ростовщик чуть не вылетел за дверь и нервно сбежал по лестнице, кляня себя за глупость на все лады. Ноги выбивали стремительную дробь, которая жутким эхом гуляла по старой башне. К счастью, света пока хватало; в темноте это место было бы весьма неприятным. Вскоре он сбавил шаг и с горечью подумал о том, как старый Гинголд одержал над ним верх. Вот ведь нахал! Кто ему дал право вмешиваться в дело с этой миссис Туэйтс!

Ну ничего, в понедельник он ему еще покажет и выселит ее, как и задумывал. Также понедельник станет днем расплаты для самого Гинголда… днем, который они оба запомнят. Шарстед его уже с нетерпением ждал.

Он еще больше прибавил шаг и вскоре оказался перед толстой дубовой дверью.

Та поддалась под ладонью, стоило сдвинуть большую, хорошо смазанную задвижку. Перед ним оказался узкий проход с высокими стенами, ведущий на улицу. Дверь за спиной глухо захлопнулась. Шарстед с облегчением втянул холодный вечерний воздух и, нахлобучив шляпу, размашисто зашагал по мощеной дорожке, словно спеша убедиться в реальности внешнего мира.

Улица выглядела мало знакомо, и он заколебался, но в итоге свернул направо. Гинголд говорил, что эта дорога ведет на другую сторону холма. Что ж, сам он в этой части города не бывал, и прогулка пойдет ему на пользу.

Солнце совсем закатилось за горизонт, и на догорающее вечернее небо вышел молодой месяц. Людей поблизости было мало, и десятью минутами позже на большой площади, от которой расходились пять или шесть улиц, Шарстед решил спросить у кого-нибудь дорогу в свою часть города. Если повезет, можно еще успеть на трамвай, на сегодня ходьбы уже хватит.

На углу площади возвышалась большая, потемневшая от смога часовня, и когда мистер Шарстед проходил мимо, ему на глаза попала табличка.

«Возрожденческое братство Святого Ниниана», — гласила надпись золотыми буквами. И рядом, осыпавшейся краской, дата: «1925».

Мистер Шарстед пошел дальше, выбирая самые широкие улицы. Становилось все темнее, а фонари в этой части холма еще не зажглись. Над головой смыкались здания, городские огни внизу исчезли. Он чувствовал себя потерянным и немного жалким. Наверняка все из-за странноватой атмосферы в большом доме Гинголда.

Он решил уточнить дорогу у первого прохожего, но в поле зрения никого не попадалось. Отсутствие света на улицах тоже беспокоило. Должно быть, местные власти упустили район из виду, когда занимались фонарями на городских улицах, если, конечно, он не введении кого-то еще.

Размышляя подобным образом, мистер Шарстед свернул за угол и оказался перед большим белым зданием. Оно казалось знакомым. Ну да, у него в конторе на стене годами висел календарь с его фотографией, который прислал один местный торговец. Приближаясь, Шарстед со все большим замешательством смотрел на фасад. И вот в лунном свете тускло блеснула надпись «Хлебная биржа».

Замешательство сменилось сильной тревогой, как только он с отчаянием вспомнил, что сегодня вечером уже видел это здание на панораме, запечатленной второй камерой-обскурой. И еще он совершенно точно знал, что старая хлебная биржа сгорела в конце тридцатых.

С трудом сглотнув, он поспешил дальше. Вокруг творилась какая-то чертовщина, либо он стал жертвой оптической иллюзии, которую породили разбушевавшееся воображение, усталость от переизбытка ходьбы и два бокала хереса. И что, если в эту самую минуту Гинголд наблюдает за ним в свою камеру-обскуру?

От одной мысли об этом прошибал холодный пот.

Шарстед устремился вперед энергичным шагом и вскоре оставил позади Хлебную биржу. Вдалеке раздался цокот лошадиных копыт и тарахтенье повозки, но добравшись до входа в переулок, он с разочарованием увидел только тень, исчезающую за углом следующей улицы. Вокруг не было ни души, и он опять не знал, где оказался.

С напускной решимостью он пошагал дальше и спустя пять минут оказался посреди уже знакомой площади.

На углу стояла часовня, и второй раз за вечер Шарстед прочитал табличку: «Возрожденческое братство Святого Ниниана».

Он в сердцах топнул ногой. Надо же, прошел три мили, а на деле как дурак описал полный круг и вот, извольте: меньше чем в пяти минутах от дома Гинголда, хотя ушел оттуда с час назад.

Шарстед вытащил часы и поразился: всего четверть седьмого, меж тем он готов поклясться, что как раз в это время покинул Гинголда.

Хотя могла быть и четверть шестого. Шарстед слабо помнил, что делал после полудня. На всякий случай он потряс часы — вдруг остановились? — и снова сунул их в карман.

Ростовщик рванул через площадь, сердито стуча каблуками по мостовой. Нет, на этот раз он не совершит ту же глупость. Вот эта большая, ухоженная дорога из щебня приведет его прямиком в центр города. Он свернул на нее без колебаний и даже поймал себя на том, что тихо напевает под нос. За следующим углом уверенность окрепла.

По обе стороны ярко горели фонари. Видимо, власти осознали свою ошибку и наконец-то включили свет. Но нет, опять он не прав. Вон сбоку дороги стоит маленькая повозка, запряженная лошадью. Какой-то старик взобрался на лестницу, прислоненную к фонарю, и в сумерках вспыхнуло голубое пламя, тут же превратившееся в мягкое свечение газовой лампы.

Ну вот, опять он злится. Что за архаичную часть города выбрал себе Гинголд! Хотя ему как раз под стать. Подумать только, газовые фонари! Они же давно канули в Лету.

Как бы там ни было, вежливость не помешает.

— Добрый вечер, — поздоровался он. Человек у вершины фонарного столба вздрогнул. Лицо его скрывали глубокие тени.

— Добрый вечер, сэр, — глухо ответил фонарщик и начал спускаться.

— Не подскажете, где центр города? — с напускным спокойствием спросил Шарстед, сделал пару шагов вперед и от потрясения остановился, как вкопанный.

Повеяло странным тошнотворным зловонием, напомнившим что-то смутно знакомое. Право, канализация тут никуда не годится. Определенно, придется написать городским властям об этом захолустном районе.

Фонарщик уже спустился и что-то положил в повозку. Лошадь беспокойно переступила с ноги на ногу, в летнем воздухе снова повеяло приторно-сладким могильным смрадом.

— Насколько знаю, сэр, это и есть центр города.

Мужчина шагнул вперед, и на его лицо, прежде скрытое тенью, упал бледный свет фонаря.

Продолжать расспросы сразу же расхотелось. Вместо этого Шарстед, сломя голову, рванул прочь, хотя и не был твердо уверен в своем ужасном подозрении насчет собеседника. Возможно, эту жуткую бледность с прозеленью коже придали очки на носу.

Зато он не сомневался в другом: под шляпой этого человека, вместо волос, копошился сгусток червей — словно змеи у Медузы Горгоны. Шарстед не стал задерживаться, чтобы убедиться в правильности своей аналогии. Сквозь леденящий страх прорывалась дикая злость на Гинголда, явно неким образом виновного во всех этих неприятностях.

Шарстед отчаянно надеялся, что скоро очнется от этого кошмара у себя в постели, готовый заново прожить день, так унизительно закончившийся в доме Гинголда. Но, даже формулируя эту мысль, он понимал, что все происходит на самом деле. Холодный свет луны, твердость мостовой под ногами, лихорадочное бегство, собственные неровное дыхание и всхлипы — все реально.

Как только туман перед глазами рассеялся, он перешел на шаг и увидел, что стоит посреди уже знакомой площади. Собрав волю в кулак, Шарстед принудил себя к неестественному спокойствию, граничащему с отчаянием. С напускной непринужденностью он миновал табличку «Возрожденческое братство Святого Ниниана» и на сей раз выбрал путь, меньше всего похожий на верный — узкую улочку, ведущую совсем в другую сторону.

Он был готов попробовать что угодно, лишь бы выбраться с этого жуткого, проклятого холма. Фонари здесь не горели, и под ноги то и дело подворачивались камни недостроенной мостовой, зато дорога, по крайней мере, шла вниз и ее витки постепенно вывели его в правильном направлении.

Уже какое-то время из темноты доносились смутные шорохи, а однажды Шарстед вздрогнул от чьего-то приглушенного кашля впереди. Что ж, наконец-то вокруг появились люди, подумал он, и тут вдалеке, успокаивая, показались тусклые огни города.

Шарстед, воспрянув духом, поспешил к ним. К его облегчению они не удалялись, как он того опасался. И фигуры вокруг выглядели вполне осязаемо. Их шаги гулко звучали в тишине. Очевидно, эти люди направлялись на какое-то собрание.

К тому времени как он вошел под свет первого фонаря, прежний страх схлынул. Шарстед еще не совсем понимал, где находится, но опрятные особняки вокруг уже больше походили на привычный город.

Когда процессия добралась до хорошо освещенного места, Шарстед шагнул на мостовую и налетел на статного, крупного мужчину, который только что вышел из ворот и присоединился к толпе.

Шарстед пошатнулся. Его нос снова уловил тошнотворно-сладкое амбре разложения. Мужчина схватил его спереди за пальто, не давая упасть.

— Привет, Мардохей, — раздался низкий голос. — Так и знал, что ты придешь рано или поздно.

Мистер Шарстед, невольно закричав в ужасе, отшатнулся к ограде. И дело было не только в зеленоватой коже прошедшего мимо человека или его иссохших губах, обнажавших сгнившие зубы. Это был Абель Джойс — Абель Джойс, коллега-ростовщик, на чьих похоронах он присутствовал в 1920-х.

Шарстед помчался прочь, сквозь всхлипы хватая воздух. Со всех сторон подступала тьма. Он начинал понимать, зачем Гинголд показывал ему свою дьявольскую камеру-обскуру. Потерянные, проклятые души. Он забормотал под нос.

Время от времени в боковом зрении мелькал кто-нибудь из спутников. Вон старая миссис Сандерсон, которая когда-то, обмывая трупы, грабила их. Вон Грейсон, агент по недвижимости и гробовщик. Амос, военный спекулянт. Друкер, мошенник, весь зеленый, смердящий трупной вонью.

Не в одно время, так в другое мистер Шарстед имел дело со всеми, и всех их роднило одно — все без исключения вот уже несколько лет как умерли. Он прижал носовой платок ко рту, чтобы защититься от невыносимого запаха, и услышал вслед язвительный смех.

— Добрый вечер, Мардохей, — говорили они. — Так и знали, что ты к нам присоединишься.

«Мистер Гинголд приравнял меня к этим упырям, — всхлипнул Шарстед, сломя голову мчась по улице. — Если бы только удалось его разубедить. Я не заслуживаю такого обращения. Я бизнесмен, и вовсе на такой как эти кровососы общества. Потерянные, проклятые души. Теперь ясно, почему все еще стоит Хлебная биржа и почему город кажется незнакомым. Он существует только в объективе камеры-обскуры. Теперь ясно, что Гинголд пытался дать мне последний шанс. Так вот почему он вместо «до свидания» сказал «прощайте»».

Оставалась последняя надежда. Если найти путь к двери мистера Гинголда, тот, возможно, сжалится и передумает. При этой мысли Шарстед, поскользнувшись на камне, потерял шляпу и оцарапал руки о стену. Ходячие трупы остались позади, но хоть он и смотрел теперь на знакомую площадь, похоже, снова возвращался к Хлебной бирже.

На мгновение он остановился отдышаться. Надо подумать логически. Как это происходило раньше? Боже, ну конечно, вначале он забирал не туда, затем всегда разворачивался и неизменно шел к городским огням. Хоть и страшно, но отчаиваться рано, ведь теперь понятно, с чем бороться. Он почувствовал себя ровней Гинголду. Только бы найти его дверь!

Добравшись до круга теплого света от уличных фонарей, Шарстед с облегчением вздохнул. На большой площади за углом стояла уже знакомая, закопченная смогом часовня. Он поспешил дальше. Надо точно запомнить, какие именно повороты он сделал. Нельзя допустить ошибку.

От этого зависит так много! Если бы ему выпал еще один шанс… Он не стал бы лишать семью Туэйтс дома и охотно простил бы Гинголду долг. Сколько уже можно бродить по этим бесконечным улицам? Он больше не выдержит. А еще эти мертвецы…

Шарстед застонал, представив лицо старухи, которую встретил этим вечером… или, точнее, то, что осталось от лица после многих лет при ветре и непогоде. Внезапно вспомнилось, что она умерла незадолго до войны 1914 года. На лбу выступил пот. Нет, лучше о таком не думать.

Покинув площадь, он оказался в уже знакомом переулке. Ага! Вот здесь! Теперь осталось только свернуть налево и — дверь. Сердце зачастило, окрыленное новой надеждой. С мучительной тоской он подумал о безопасности своего уютного дома и рядах милых гроссбухов. Так, еще один угол. Он бегом свернул на дорожку к двери Гинголда. Еще тридцать ярдов, а потом спокойствие привычного мира.

Лунный свет мерцал на брусчатке широкой площади. Вспыхивал на большой табличке с надписью тонким листовым золотом: «Возрожденческое братство Святого Ниниана». Год был указан: 1925.

Мистер Шарстед, жутко вскричав от страха и отчаяния, без чувств упал на мостовую.

* * *

Мистер Гинголд с глубоким вздохом зевнул. Настенные часы показывали, что пора спать. Он снова подошел взглянуть в камеру-обскуру. День выдался не таким уж плохим. Накинув на изображение черный бархат, он неспешным шагом отправился в постель.

Под тканью с безжалостной детальностью отражался клубок узеньких улочек вокруг дома, видимый словно глазом бога. Там под бледным светом звезд, спотыкаясь, рыдая и сквернословя, бродил мистер Шарстед и ему подобные потерянные, проклятые души, вечные узники своего собственного ада из улиц и площадей.

Перевод — Анастасия Вий, Л. Козлова

Примечания

1

Никола Пуссен (1594–1665) — французский художник, один из основоположников живописи классицизма.

Content

Коппер Бэзил Камера-обскура

Бэзил Коппер «Камера-обскура» Basil Copper «Camera Obscura» (1965)

Примечания