Джиа Толентино

Кривое зеркало. Как на нас влияют интернет, реалити-шоу и феминизм

Jia Tolentino

Trick Mirror. Reflections On Self-Delusion

© 2019 by Jia Tolentino. All rights reserved

© Новикова Т., перевод на русский язык, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Посвящается моим родителям

Вступление

Я писала эту книгу с весны 2017-го по осень 2018 года – в этот период в американском обществе споры об идентичности, культуре, технологиях, политике сплавились в ослепительную суперновую звезду постоянно нарастающего конфликта. Повседневная жизнь одновременно напоминала застрявший лифт и бесконечные американские горки. Казалось, мы добрались до самого низа, после чего все, конечно же, становилось еще хуже.

В этот период я перестала доверять себе. Сомнение, обитавшее на задворках моего разума, усилилось: любые суждения о себе самой, своей жизни и окружении казались ошибочными, хотя вроде бы были правильными. Мне было тяжело разобраться во всем, отчасти потому что я привыкла высказывать свои мысли на бумаге. Когда что-то было непонятно, я принималась писать. И пишущая я заслуживала доверия, обладала интуицией и мыслила четко.

Именно эта привычка – или одержимость – заставила меня подозревать, что я сама себя дурачу. Если я действительно отношусь ко всему спокойно, как на бумаге, тогда зачем мне вечно нужно разрушать историю, которая вела меня сюда? Я твердила себе, что написала эту книгу, потому что не понимаю исхода выборов, потому что эта сумятица противоречит моему характеру, потому что писательство – это единственный способ разобраться с конфликтом и забыть о нем. Эта история убедит меня, даже если я воспринимаю ее как фотонегатив. Я написала книгу, потому что запуталась, потому что не уверена ни в чем и меня тянет к любому механизму, уводящему прочь от этой истины. Писательство – это способ избавиться от заблуждений и одновременно запутаться еще больше. Хорошо продуманная и законченная история обычно заставляет сомневаться: что человек «не в драме», что Америке нужно снова стать великой или что Америка уже великая.

Эти очерки о сферах общественного сознания сформировали мое представление о себе, этой стране и эпохе. Здесь есть очерк про Интернет и его влияние на нашу жизнь. Другой – про «оптимизацию» и увлечение спортивным отдыхом, превратившимся в капиталистическом обществе в настоящий фетиш. Я написала о безмерном распространении идеи того, что женское тело должно все сильнее повышать свою рыночную ценность, несмотря на время. Вы найдете здесь статью об этике миллениалов и о пути литературной героини от смелой девочки к подавленному подростку и озлобленной взрослой женщине, которой, возможно, уже нет в живых. Один очерк рассказывает историю моего участия в телевизионном реалити-шоу для подростков. Другой о сексе, расовых вопросах и власти в моей альма-матер, Университете Вирджинии, где ряд убедительных историй обошелся мне невероятно дорого. Есть очерки, посвященные феминистской одержимости «трудными» женщинами и медленному развитию безумия, охватившего меня, когда мне было двадцать и я ухитрилась за год побывать на бессчетном количестве свадеб. Сквозь эти призмы я познавала себя. В этой книге я попыталась избавиться от иллюзий. Я хотела увидеть себя словно в зеркале. Но вполне возможно, вместо этого создала огромную настенную роспись.

И это совершенно нормально. Последние годы научили меня сдерживать стремление к завершенности. Я поняла, что постоянство изменчиво, а изменения постоянны. И я надеюсь найти для себя малые истины, которые откроются со временем. Когда я работала над очерками, кто-то прислал мне в Twitter строчку из моей статьи для сайта Jezebel. Это фраза о том, чего женщины хотят от феминистских сайтов: «Им нужно волшебное зеркало, создающее иллюзию безупречности и одновременно дающее возможность самобичевания за постоянно открывающиеся недостатки». Думая о названии для новой книги, про эту фразу я и не вспомнила. Работая над той статьей, я не понимала, что эта строчка объясняет нечто очень личное. Но теперь начала понимать, что всю жизнь оставляла за собой крошки. И не важно, что я не всегда знала, куда иду. Я сказала себе, что путь стоил того. Нужно хотя бы попытаться его разглядеть, даже если на это уйдут годы.

Я в Интернете

Вначале Интернет мне нравился. «Я влюбилась в Интернет сразу же, как только впервые попробовала его в папином офисе, – и подумала, что это ОБАЛДЕННО КЛЕВО». Так я написала, когда мне было десять лет. И фраза эта была из моего сочинения «История о том, как у Джиа сформировалась интернет-зависимость». В текстовом окне на зловещем фиолетовом фоне я продолжала:

Но это было в третьем классе, и тогда я заходила лишь на детские сайты. Дома у нас был старый, слабый, потрепанный компьютер, а Интернета не было. А весной 1999 года мы купили новый, современный компьютер, и, конечно же, на нем были установлены демонстрационные программы. У меня наконец-то появился Интернет, и я была поражена и очарована возможностью создать собственный профиль и общаться с помощью чата!

А потом, писала я, я открыла для себя личные страницы («Я была потрясена!»), освоила HTML и выучилась «маленьким хитростям Javascript». Я создала собственную страничку на хостинге для начинающих Expage. Я выбирала пастельные цвета, а потом переключилась на «звездную ночь». Вскоре мне стало тесно, и я «решила перейти на Angelfire. Супер!». Я научилась делать собственную графику. «Все это заняло у меня четыре месяца», – писала я, поражаясь тому, как быстро развивалось мое гражданство в Интернете, – а ведь мне было всего десять лет. Недавно я заглянула на сайты, когда-то меня вдохновлявшие, и поняла, «какой же идиоткой была, раз все это мне нравилось».

Не помню, как двадцать лет назад бессознательно начала этот очерк. Не помню, как создала эту страничку в Angelfire. Все это я обнаружила, когда стала искать свои первые следы в Интернете. Сегодня от всего этого остался лишь скелет: загрузочная страница «Самые лучшие», тонированная фотография Энди из «Бухты Доусона» и неработающая ссылка на новый сайт «Замерзшее поле», который еще «ЛУЧШЕ!». На страничке красуется гифка с моргающей мышкой по имени Сьюзи, а еще есть «Страничка классных песен» с прокручивающимся баннером и текстами «All Star» Smash Mouth, «Man! I Feel Like a Woman!» Shania Twain и «No Pigeons» Sporty Thievz. На FAQ (у меня и такая страничка была) я писала, что вынуждена закрыть раздел мультипликационных персонажей, поскольку «реакция оказалась колоссальной».

Оказалось, что я создала этот сайт и пользовалась им всего несколько месяцев в 1999 году, сразу после того как родители купили компьютер. Судя по безумной FAQ, сайт начал работать в июне, а записи на страничке «Дневник» (на ней заявлялось: «Я буду абсолютно честно писать о своей жизни, хотя не собираюсь копаться в собственных мыслях») появились только в октябре. Одна запись начиналась так: «На улице так ЖАРКО. Желуди падают на голову, наверно, от усталости. Я со счету сбилась, сколько их на меня свалилось». А позже появилась пророческая фраза: «Я с ума схожу! Я впала в настоящую зависимость от паутины!»

В 1999 году целый день сидеть в Интернете было не то, что сейчас. Так поступали все, а не только десятилетние девчонки. Это была эпоха «Вы получили письмо», когда казалось, что худшее, что может произойти в Сети, это влюбленность в своего конкурента по бизнесу. В 90-е годы люди собирались в Интернете на открытых форумах. Их, словно бабочек, тянуло к лужам и цветам человеческой любознательности и опыта. Саморегулирующиеся группы, вроде Usenet, разворачивали живые и относительно культурные дискуссии об исследовании космоса, метеорологии, рецептах, редких альбомах. Пользователи давали советы, задавали вопросы, завязывали дружеские отношения и гадали, каким станет этот новый Интернет.

Поскольку поисковиков было мало, а централизованных социальных платформ не было вовсе, изучение раннего Интернета происходило главным образом наедине с собой, и удовольствие тоже было сугубо личным. В 1995 году вышла книга «Ты можешь рыскать в Сети!». В ней перечислялись сайты, где можно было найти рецензии на кинофильмы или узнать что-то о боевых искусствах. Книга обучала пользователей основам сетевого этикета (не писать капслоком, не занимать дорогостоящую ленту других людей своими слишком длинными постами) и помогала им почувствовать себя в новом мире уютно и комфортно. («Не волнуйтесь, – писал автор. – Чтобы вызвать ярость, придется серьезно потрудиться!») Примерно в то же время GeoCities начал предлагать хостинг личных сайтов. Им с удовольствием пользовались отцы, создавая собственные сайты, посвященные гольфу. Подростки с радостью строили блестящие, мерцающие святилища Толкиена, Рикки Мартина или единорогов. Чаще всего там имелась примитивная гостевая книга и зелено-черный счетчик посещений. GeoCities, как и сам Интернет, был неуклюжим, безобразным, функциональным лишь наполовину и разбитым на кварталы: /area51/ предназначался для научной фантастики, /westhollywood/ – для ЛГБТ сообщества, /enchantedforest/ – для детей, /petsburgh/ – для любителей домашних животных. Покидая GeoCities, можно было гулять по другим улицам постоянно растущей деревни странностей. Можно было прогуляться по Expage или Angelfire, как это сделала я, и остановиться на перекрестке, где плясали маленькие анимированные хомячки. Эстетика Интернета только зарождалась – тексты мерцали, анимация была очень грубой. Если ты находил что-то по душе, если тебе хотелось задержаться в каком-то квартале, можно было построить собственный дом из деталей HTML и начать его украшать.

Этот период Интернета можно было назвать Web 1.0 – шаг назад от термина Web 2.0, предложенного в 1999 году писателем и дизайнером Дарси Динуччи в статье «Фрагментированное будущее». Она писала: «Сеть, какой мы знаем ее сейчас, то есть набор статичных экранов в окошке браузера, это лишь эмбрион грядущей сети. Мы видим рассвет Web 2.0… Сеть будущего позволит перемещаться через эфир, станет интерактивным средством общения». В сети Web 2.0 структуры станут динамичными: сайты перестанут быть домами и превратятся в порталы, через которые будет проходить непрерывный и постоянно меняющийся поток активности – обновление статусов, фотографии и т. п. Сделанное в Интернете тобой будет сплетаться со сделанным другими, а понравившееся другим станет видно тебе. Платформы Web 2.0, такие как Blogger и Myspace, помогли тем, кто лишь начинал получать представление об Интернете, создавать собственный очень личный и постоянно меняющийся ландшафт. Все больше людей стали регистрировать свое цифровое существование. Времяпрепровождение превратилось в императив: чтобы существовать, ты должен был зарегистрироваться в цифровом мире.

В ноябре 2000 года в журнале New Yorker появилась статья Ребекки Мид. Ребекка была одним из первых блогеров и выступала под ником Мэг Хуриан на своем сайте Megnut. Она писала, что всего за полтора года количество «сетевых блогов» выросло с пятидесяти до нескольких тысяч. Такие блоги, как Megnut, за день посещали тысячи человек. Новый Интернет стал социальным («блог состоит преимущественно из ссылок на другие сайты и комментариев к этим ссылкам») и формирующим индивидуальность (читатели Megnut знали, что Мэг хотела бы, чтобы качество рыбных такос в Сан-Франциско улучшилось, что она феминистка и очень близка со своей матерью). Блогосфера была полна взаимного общения, порождавшего эхо и нараставшего с каждым днем. «Основная аудитория блогов – другие блогеры», – писала Мид. Этикет требовал: «Если кто-то сослался на твой блог, ты должен ответить тем же».

После появления блогинга личная жизнь стала публичным достоянием, а социальные стимулы – нравиться, быть на виду – стали экономическими. Механизм сетевой демонстрации превратился в прочную основу карьеры. Хуриан основала Blogger вместе с Эваном Уильямсом, который позже стал одним из создателей Twitter. JenniCam была запущена в 1996 году, когда студентка колледжа Дженнифер Рингли начала выкладывать в сеть фотографии своей комнаты в общежитии, сделанные веб-камерой. В какой-то момент ее сайт посещали четыре миллиона человек в день, причем некоторые даже платили за подписку, чтобы получать фотографии быстрее. Интернет с его потенциально неограниченной аудиторией стал считаться естественным местом для самовыражения. Бойфренд Мэг, блогер Джейсон Коттке в одном из постов задавался вопросом, почему он не записывает свои мысли в личном дневнике. «Мне кажется это странным, – писал он. – Сеть – это место, где ты выражаешь свои мысли, чувства и все такое. А делать это где-то в другом месте кажется абсурдным».

Каждый день с ним соглашалось все больше людей. Призыв к самовыражению превратил интернет-деревню в город, растущий со световой скоростью. Социальные связи, как нервные импульсы, распространялись во всех направлениях. В десять лет я крутилась по кругу, рассматривая другие сайты Angelfire, полные гифок с животными и прочей чепухи. В двенадцать я уже писала пятьсот слов в день в публичном LiveJournal. В пятнадцать я загружала свои фотографии в мини-юбке в MySpace. К двадцати пяти моя работа заключалась в том, чтобы писать посты, которые привлекали бы в идеале сто тысяч читателей. Сегодня мне тридцать, и жизнь моя неразрывно связана с Интернетом и его лабиринтами непрерывных навязанных связей. Я живу в этом яростном, энергичном, немыслимом аду.

Развитие социального Интернета можно сравнить с переходом от Web 1.0 к Web 2.0. Процесс шел медленно, а потом произошел резкий перелом. Пик, полагаю, пришелся на 2012 год. Люди потеряли интерес к Интернету, который начал превращаться в набор новых трюизмов. Facebook стал скучным, тривиальным, вымученным. Instagram был получше, но вскоре все поняли его основную функцию – круглосуточный цирк счастья, популярности и успеха. Twitter, несмотря на все обещания, стал местом жалоб на авиакомпании и ругани по поводу статей, которые и были написаны для того, чтобы все ругались. Мечты о лучшем, подлинном и настоящем Интернете таяли на глазах. Раньше мы были свободны выходить в сеть, теперь же оказались прикованными к ней, и это напрягает. Платформы, которые обещали связь и общение, способствовали массовому отчуждению. Свобода, обещанная Интернетом, начала казаться чем-то таким, основной потенциал чего лежит в неправомерном использовании.

И хотя мы начали злиться на Интернет и видеть его недостатки, мираж лучшего сетевого «я» продолжал манить нас. Как среда, Интернет определяется встроенным стимулом активности. В реальной жизни можно проходить мимо и быть видимым для окружающих. Но в Интернете невозможно просто проходить и быть видимым – чтобы тебя видели, нужно действовать. Нужно общаться, чтобы присутствие в Интернете было заметным. А поскольку центральные платформы Интернета построены вокруг личных профилей, может показаться (сначала на механическом уровне, а потом на уровне закодированного инстинкта), что главная цель такого общения – это продемонстрировать себя в лучшем виде. Сетевые механизмы вознаграждения начинают замещать механизмы внесетевые, а потом полностью их вытесняют. Вот почему в Instagram все стараются выглядеть крутыми и постоянно путешествующими. Вот почему в Facebook все такие щеголеватые и торжествующие. Вот почему в Twitter правильное политическое высказывание многим кажется настоящим социальным благом.

Все это часто называют «демонстрацией добродетели» – этот термин чаще используют консерваторы, критикующие левых. Но демонстрация добродетели – это двухпартийное, даже аполитичное действие. Twitter забит драматическими признаниями в верности Второй поправке, которые можно рассматривать как демонстрацию добродетели. И то же можно сказать о размещении номера горячей линии помощи самоубийцам – многие размещают этот номер после смерти кого-то из знаменитостей. Мало кто не подвержен такому влиянию, поскольку оно соответствует нашему стремлению к политической цельности. Размещение фотографий с демонстрации протеста против разделения семей мигрантов (что я сделала, когда писала этот очерк) – это действие, имеющее микроскопическое значение, выражение верности определенному принципу и, конечно же, попытка продемонстрировать, какой я хороший человек.

В экстремальном проявлении демонстрация добродетели ведет людей с левыми взглядами к совершенно безумным поступкам. Легендарный случай произошел в июне 2016 года, когда на курорте Диснея погиб двухлетний мальчик. Он играл в лагуне, где купание было запрещено, и на него напал аллигатор. Женщина, имевшая десять тысяч фолловеров в Twitter, где публиковала посты о социальной справедливости, не упустила возможности разместить такой твит: «Меня так задолбали разговоры о превосходстве белых, что мне даже не жаль двухлетнего малыша, которого сожрал аллигатор из-за того, что его папочка не удосужился обратить внимание на запреты». (После этого женщина подверглась осуждению со стороны многих, кто решил продемонстрировать собственное моральное превосходство над ней, – признаюсь, я поступила так же.) Аналогичный твит вызвал всеобщее волнение в начале 2018 года, когда в сети распространилась очень милая история: крупная морская птица по имени Найджел умерла рядом с бетонной фигурой птицы, за которой ухаживала долгие годы. Разъяренная дама написала в Twitter: «Даже бетонные птицы не ответили на твою любовь, Найджел!» А в Facebook она же написала длинный пост о том, что ухаживание Найджела за фальшивой птицей воплощает в себе… культуру изнасилования. «Я могу рассказать о нетрагической смерти баклана Найджела с феминистской точки зрения, если кто-нибудь захочет мне заплатить», – добавила она под оригинальным твитом, который собрал более тысячи лайков. Эти ненормальные действия и их пугающая связь с онлайн-монетизацией – типичные примеры того, что наш мир, цифровой и полностью поглощенный капитализмом, делает размышление о морали очень простым, а вот по-настоящему высокоморальную жизнь – очень трудной. Никто не использовал бы новость о погибшем ребенке для рассуждения о превосходстве белого человека, если бы размышления о праведности не привлекали гораздо больше общественного внимания, чем условия, способствующие реальной праведности.

В правой части спектра сетевое утверждение политической идентичности принимает еще более экстремальные формы. В 2017 году молодежная консервативная группа в социальных сетях «Поворотная точка США» (Turning Point USA) выступила с протестом в Государственном университете Кент. Один из студентов надел подгузник, чтобы продемонстрировать, что «безопасные места предназначаются для младенцев». (Эта тенденция распространилась, хотя не так, как рассчитывали организаторы: протест был высмеян со всех сторон, один из пользователей Twitter поместил на фотографию студента в подгузнике логотип порносайта Brazzers, и координатору группы в кампусе Кент пришлось уволиться.) Еще более ярко это явление проявилось в 2014 году, когда началась кампания, ставшая образцом для всех последующих политических интернет-действий правого толка. Тогда большая группа молодых женоненавистников собралась на мероприятии, получившем название «Геймергейт».

В то время стало известно, что женщина, создатель компьютерных игр, вступила в интимную связь с журналистом, чтобы обеспечить своим играм положительную оценку в прессе. На нее и еще ряд феминисток, писавших о компьютерных играх, обрушился вал угроз. Женщин обещали изнасиловать, убить. Они подверглись настоящим домогательствам, маскировавшимся под право на свободу речи и защиту «этических принципов в журналистике, связанной с компьютерными играми». Сторонники «Геймергейта» (а по некоторым оценкам их количество приближалось к десяти тысячам) отрицали деструктивность своего поведения, притворяясь, что их действия направлены на защиту благородных идеалов. Компания-создатель Deadspin, Gawker Media, стала объектом травли, отчасти из-за открытого презрения по отношению к сторонникам «Геймергейта»: после того как рекламный отдел компании ввязался в конфликт, Gawker Media потеряла огромные прибыли.

В 2016 году аналогичный конфликт получил название «Пиццагейт», когда несколько разъяренных пользователей Интернета решили, что в рекламе пиццерии, связанной с предвыборной кампанией Хилари Клинтон, содержится закодированное сообщение о детском сексуальном рабстве. Распространившись в Интернете, эта теория привела к нападкам на вашингтонскую пиццерию Comet Ping Pong и всех, имевших к ней отношение. Все это делалось во имя борьбы с педофилией. В конце концов, в пиццерию пришел вооруженный мужчина и открыл стрельбу. (Позже та же группа выступила в защиту Роя Мура. Мур баллотировался в Сенат от Республиканской партии, но был обвинен в сексуальном домогательстве к несовершеннолетним.)

Проспавшим такой успех левым оставалось только мечтать о подобной способности использовать чувство праведности в собственных интересах. Даже воинственное антифашистское движение, получившее название «антифа», поникло под влиянием либеральных центристов, несмотря на то что своими корнями оно уходило в давнюю европейскую традицию сопротивления нацизму, а не в созвездие радикально-параноидальных лент и каналов YouTube. Взгляды сторонников «Геймергейта» и «Пиццагейта» ярко проявились на выборах 2016 года – это событие окончательно убедило всех, что Всемирная сеть теперь определяет, а не просто отражает все худшее во внесетевой жизни.

Масс-медиа всегда определяли политические и культурные взгляды. Эпоха Буша неразрывно связана с промахами новостных программ. Все административные достижения эпохи Обамы ушли в тень, а их вытеснило сетевое преувеличение личностных качеств. Приход к власти Трампа неотделим от существования социальных сетей, которые постоянно возбуждают своих пользователей, чтобы и дальше получать деньги. Но недавно я задумалась, как все может быть настолько безнадежно плохо и почему мы продолжаем в это играть. Почему огромное количество людей проводит значительную часть своего свободного времени в столь открыто мучительной среде? Как Интернет стал настолько дурным, ограниченным, неизбежно личным и политически определяющим? И почему все эти вопросы звучат настолько одинаково?

Признаюсь: я не уверена, что мои поиски продуктивны. Интернет каждый день напоминает нам, что нет смысла задумываться над проблемами, которые ты не можешь решить. Еще важнее: Интернет уже таков, каков он есть. Он уже стал центром современной жизни. Он уже изменил мозг пользователей, вернув их в состояние примитивного гиперсознания и отвлечения, перегружая чувственной информацией, что не было возможным еще совсем недавно. Он уже создал экосистему, основанную на эксплуатации внимания и монетизации личности. Даже если вы будете полностью избегать Интернета (а так делает мой партнер, он вообще представления не имеет о том, что там происходит), то все равно окажетесь в мире, созданном Интернетом. А в этом мире личность стала последним природным ресурсом капитализма. И правила и условия этого мира определяются централизованными платформами, которые сознательно сформированы так, что регулирование и контроль в них почти невозможны.

Кроме того, Интернет в значительной степени связан с радостями жизни. Это наши друзья, семья, сообщества, а порой, если повезет, и работа. Он удовлетворяет нашу потребность сохранить все, что нам дорого, от разложения и утраты. Я задумалась над пятью взаимосвязанными проблемами: во-первых, как Интернет раздувает наше ощущение идентичности; во-вторых, как подталкивает нас к преувеличению ценности собственного мнения; в-третьих, как усиливает ощущение противодействия; в-четвертых, как обесценивает понимание солидарности; и наконец, как разрушает ощущение масштаба.

В 1959 году социолог Ирвинг Гофман сформулировал теорию идентичности, в центре которой лежала драматургия ролей. В книге «Представление себя другим в повседневной жизни» Гофман писал, что в каждом взаимодействии человек должен играть определенную роль, создавать впечатление для аудитории. Это представление может быть рассчитанным – так, например, для собеседования о приеме на работу человек тщательно продумывает и заранее репетирует каждый ответ. Представление может быть бессознательным – если человек побывал на многих собеседованиях, он естественным образом ведет себя так, как от него ожидают. Представление может быть автоматическим – человек непроизвольно создает правильное впечатление, потому что относится к высшему среднему классу, белый и имеет диплом МВА. Человек может быть полностью захвачен собственным представлением: он может по-настоящему верить, что главный его недостаток – это «перфекционизм». А порой люди знают, что просто притворяются. Но, как бы то ни было, мы все играем свои роли. Даже если мы перестанем пытаться играть, у нас все равно останется аудитория и все наши действия по-прежнему будут производить впечатление. «Конечно, весь мир – не театр, но очень трудно определить, в чем он театром не является», – писал Гофман.

Передача идентичности требует определенного самообмана. Чтобы играть убедительно, актер должен скрывать «неприятные факты, которые ему пришлось узнать в процессе представления; если говорить в терминах повседневной жизни, будет нечто такое, что он знает или знал, но чего не сможет сказать себе самому». На собеседовании, к примеру, человек старается не думать о том, что его главный недостаток – пьянство на рабочем месте. Подруга, которую вы пригласили пообедать, чтобы поделиться своими романтическими страданиями, будет притворяться, что ей очень интересно и вовсе не хочется отправиться домой, лечь в постель и почитать хороший роман. Для такого избирательного утаивания нет нужды в физическом присутствии слушателей: женщина, оставшаяся в выходные дома одна, будет драить ванную и смотреть документальные фильмы о природе, хотя предпочла бы послать все к черту, купить выпивки и устроить настоящую оргию. Люди часто позируют перед зеркалом, оставаясь наедине с собой, чтобы убедиться в собственной привлекательности. «Истинное убеждение, что рядом присутствует невидимая аудитория, – пишет Гофман, – оказывает на людей сильное влияние».

Вне сети этот процесс сопровождается разного рода послаблениями. Аудитория меняется – представление на собеседовании о приеме на работу отличается от представления в ресторане на дне рождения друга, а там вы ведете себя совсем не так, как с партнером дома. Дома вам кажется, что вы перестаете играть. В драматургической схеме Гофмана вам кажется, что вы ушли за кулисы, где можно расслабиться в компании товарищей по труппе, которые играли вместе с вами. Вспомните коллег в баре после успешной сделки или невесту и жениха в гостиничном номере после свадебного банкета: все продолжают играть, но они чувствуют себя расслабленными и спокойными наедине друг с другом. В идеале внешняя аудитория верит представлению. Гости на свадьбе считают, что только что увидели безукоризненную пару новобрачных, а потенциальные инвесторы убеждены, что им встретился настоящий гений, который сделает всех очень богатыми. «Но это впечатление – это “я” – есть продукт случившейся сцены, а не ее причина», – пишет Гофман. «Я» – это не нечто фиксированное и органическое. Это драматический эффект, произошедший в ходе представления. И в этот эффект можно верить или не верить – по желанию.

В сети (если вы поддались на такие условия) система метастазирует и ведет к катастрофе. Представление себя в повседневном Интернете все еще соответствует драматургической метафоре Гофмана: здесь есть сцена, есть аудитория. Но Интернет добавляет массу других, кошмарных метафорических структур: зеркало, эхо, паноптикум. Мы движемся в Интернете, и наши личные данные отслеживаются, фиксируются и перепродаются разными корпорациями. Мы попадаем в режим невольной технологической слежки, которая бессознательно снижает наше сопротивление практике добровольного самоотслеживания в социальных сетях. Если мы только подумаем о какой-то покупке, она будет преследовать нас повсюду. Мы можем (и часто делаем так) ограничить свою сетевую активность сайтами, подкрепляющими наше чувство идентичности. Каждый старается читать то, что написано для таких же, как он. В социальных сетях все, что мы видим, связано с нашим сознательным выбором и алгоритмически направляемыми предпочтениями. Все новости, культурное и межличностное взаимодействие фильтруются через базу профиля. Повседневное безумие, поддерживаемое Интернетом, это безумие такой архитектуры, которая ставит личную идентичность в центр вселенной. Словно мы оказались где-то над всем миром и получили бинокль, в котором все кажется нашим собственным отражением. Через социальные сети многие люди начинают воспринимать всю новую информацию как прямой комментарий к собственной личности.

Такая система сохраняется, потому что она прибыльна. Как пишет в книге «Торговцы вниманием» Тим Ву, коммерция медленно пронизывает человеческое существование – в XIX веке она пробралась на улицы городов в виде плакатов и афиш, в XX веке проникла в дома через радио и телевидение. В XXI веке, который кажется финальным этапом, подступила к нашей личности и отношениям. Мы приносим миллиарды долларов социальным сетям своим желанием (и последующими нарастающими экономическими и культурными требованиями) копировать в Интернете самих себя, какими мы себя представляем и какими хотим быть.

Под грузом этой коммерческой значимости индивидуальность гнется и коробится. В физическом пространстве у каждого представления есть ограниченная аудитория и временные рамки. В сети ваша аудитория может гипотетически расширяться вечно, а представление никогда не заканчивается. (Вы можете бесконечно проходить собеседование о приеме на работу.) В реальной жизни успех или неудача каждого личного представления часто принимает форму конкретного физического действия – вас приглашают на обед, вы теряете дружбу или получаете работу. В сети представление происходит в бесконечном мире чувств через сплошную череду сердечек, лайков и смайликов, которые накапливаются в привязке к вашему имени. Хуже того, здесь нет кулис. Если в реальной жизни аудитория уходит и сменяется, сетевая аудитория не уходит никогда. Ваши мемы и селфи с одноклассниками могут соседствовать с администрацией Трампа – так произошло с детьми из Паркленда[1]. Некоторые из них стали настолько знаменитыми, что им никогда больше не покинуть сцены. Человек, заигрывавший с белыми супрематистами в Twitter, может получить работу в New York Times и тут же потерять ее, как произошло в 2018 году с журналисткой Куинн Нортон. (Или, как это случилось с Сарой Чон – человек, посмеивавшийся над превосходством белых, стал настоящим сторонником «Геймергейта», за несколько месяцев до этого получив работу в Times.) Люди, ведущие публичные интернет-профили, строят собственную идентичность, за которой одновременно следят мама, начальник, потенциальные начальники, одиннадцатилетний племянник, бывший и будущий сексуальные партнеры, родственники со своими политическими взглядами и посторонние, заглянувшие на страничку по какой бы то ни было причине. Идентичность, по Гофману, это серия заявлений и обещаний. В Интернете функциональным человеком становится тот, кто может постоянно обещать бесконечно нарастающей аудитории все что угодно.

Такие инциденты, как с «Геймергейтом», отчасти являются реакцией на чрезмерную открытость. Развитие троллинга с его этикой неуважения и анонимности оказалось столь стремительным, потому что Интернет настаивает на постоянном поиске одобрения. В частности, женоненавистнический троллинг отражает то, как женщины, по словам Джона Бергера[2], всегда нуждавшиеся во внешнем подтверждении собственной идентичности, ориентируются в этих сетевых условиях. Это самопроверка, которой я научилась еще девочкой и продолжала учиться, став женщиной. Этот процесс помог мне капитализировать пребывание в Интернете. Мой единственный опыт говорил, что личная привлекательность чрезвычайно важна, а самодемонстрация просто необходима. Эта печальная, но очень распространенная парадигма была усвоена сначала женщинами, а теперь и всем Интернетом. Именно она вызывает такой гнев и проклятия со стороны троллей. Они дестабилизировали Интернет, построенный на прозрачности и симпатии. Они тянут нас назад к хаосу и неизвестности.

Конечно, есть гораздо лучшие способы спора с гипердемонстрацией себя, чем троллинг. Как в 2011 году, говоря о психоанализе, в интервью журналу GQ сказал Вернер Херцог[3]: «Нам нужны собственные темные углы и необъяснимость. Так нежилой становится комната, если осветить все ее темные углы, пространство под столом и повсюду – в ней жить становится невозможно».

Впервые я получила деньги за опубликованный материал в 2013 году, в конце эры блогов. Попытка зарабатывать писательством в Интернете на постоянной основе дала мне определенную мотивацию сохранять активность в социальных сетях, превратив мою жизнь, профессиональную и личную – касалось ли это политических убеждений или фото с собаками, – в постоянно обновляемую ленту, которую мог видеть кто угодно. Порой я ощущала ту же неловкость, что охватывала меня, когда я была чирлидером и училась убедительно имитировать счастье на футбольных матчах – ощущение притворства, словно все вокруг весело, нормально и достойно, в надежде на то, что все таким и станет. Попытка писать в Интернете – это оперирование набором предположений, которые сомнительны, даже когда ограничены одним лишь автором, и сомнительны еще более, когда превращаются в категорический императив для всех в сети: предположение, что речь оказывает влияние и тем самым подобна действию; предположение, что постоянно писать о своих мыслях – это нормально, полезно или даже идеально.

Впрочем, мне нездоровая сосредоточенность Интернета на мнениях была даже полезна. Эта сосредоточенность коренится в том, что Интернет сводит к минимуму потребность в физическом действии: не нужно ничего делать, достаточно просто сидеть за экраном – и это будет приемлемая и даже достойная жизнь XXI века. Интернет ощущается как поразительно прямая связь с реальностью – если чего-то хочешь, кликни, и это окажется у твоего порога через пару часов. После трагедии мгновенно возникает целый ряд твитов и начинается общенациональная демонстрация старшеклассников. Но в то же время Интернет лишает наши действия энергии. И сфера реального мира оказывается в распоряжении тех, кто его действительно контролирует, а нам остается лишь разбираться, правильно ли мы объясняем собственную жизнь. Во время выборов 2016 года (и еще сильнее после них) я начала чувствовать, что почти ничего не могу сделать в отношении 95 процентов того, что для меня важно. Я могу лишь высказать мнение. Бесконечный поток негатива, разрушающий мою жизнь, в то же самое время способствует укреплению власти и обогащению где-то там наверху, вне моей досягаемости.

Не хочу сказать, что я была наивной фаталисткой, думающей, что ни с чем ничего нельзя сделать. Люди каждый день делают мир лучше своими конкретными действиями. (Не я – я слишком занята Интернетом!) Но их время и труд обесцениваются и воруются прожорливым капитализмом, который движет Интернетом и которым движет сам Интернет. Сегодня у нас не остается времени ни на что, кроме экономического выживания. Интернет плавно вписался в такую ситуацию, заставив нас разделить свое и без того малое свободное время на микрочастицы, распределив их в течение всего дня. В отсутствие времени на физическое и политическое участие в жизни сообщества, чего многие желали бы, Интернет предлагает дешевую замену: он дает нам краткие моменты наслаждения и контакта, связанные с возможностью постоянно слушать и говорить. В таких условиях мнение перестает быть первым шагом к чему-либо и начинает казаться концом.

Я начала задумываться об этом в 2014 году, когда работала редактором в Jezebel[4]. Много времени проводила за чтением заголовков на женских сайтах – в большинстве своем написанных на феминистском сленге. В этой реальности речь постоянно воспринималась как исключительно благотворное и приносящее удовлетворение действие: я видела заголовки: «Майли Сайрус[5] высказалась о гендерной текучести в Snapchat, и это было прекрасно», «Выступление Эми Шумер[6] о телесной уверенности на церемонии вручения премий Women’s Magazine повергнет вас в слезы». Формирование мнения также стало считаться разновидностью действия: посты в блогах предлагали советы о том, как относиться к сетевым конфликтам или конкретным сценам на телевидении. Даже идентичность и та приобрела черты действия. Само существование в качестве феминистки стало сродни некой важной работе. Эти идеи усилились и усложнились в эпоху Трампа, когда, с одной стороны, люди вроде меня занимались излиянием своего гнева в Интернете и, как правило, ничего не добивались, а с другой – Интернет становился стимулом реальных и стремительных перемен, как никогда раньше. В сложный период после откровений вокруг Харви Вайнштейна[7] женские выступления стали влиять на общественное мнение и вести к реальным переменам. Люди, наделенные властью, были вынуждены принимать эту этику, те, кто был виновен в домогательствах и насилии, лишились работы. Но даже в этом нарративе значимость действия слегка преуменьшалась. Люди писали о «выступлениях» женщин с молитвенным почтением, словно одна лишь речь могла принести женщинам свободу – словно от мужчин и не требовалось политических изменений, экономического перераспределения и подлинных инвестиций.

Гофман отмечает разницу между реальным действием и выражением действия, между чувством и передачей чувства. «Представление активности будет в определенной степени отличаться от самой активности и, следовательно, неизбежно искажать ее», – пишет Гофман. (Сравните реальное любование закатом с попыткой сообщения аудитории, что вы любуетесь закатом.) Интернет предназначен именно для такого искажения. Он подталкивает нас к созданию определенных впечатлений, а не дает этим впечатлениям возникать «в качестве случайного побочного продукта [нашей] активности». Вот почему в Интернете так легко перестать стараться быть достойным, разумным, политически грамотным – и начать просто казаться таким.

Поскольку ценность речи в сетевой экономике внимания еще больше возрастает, эта проблема усугубляется. Я сама продолжаю пользоваться ее благами: моя карьера стала возможной именно благодаря тому, что Интернет разрушил идентичность, мнение и действие. Как писатель, чаще всего критикующий и пишущий от первого лица, я в определенной степени оправдываю свою сомнительную привычку проводить целый день в попытках разобраться в своих мыслях. Как читатель я, конечно, благодарна тем, кто помогает мне понять разные вещи. Я рада, что им (и мне) платят за это. Я рада и тому, что Интернет обеспечил авторам, которые раньше и мечтать не могли о такой возможности или оставались где-то на задворках, огромную аудиторию: и я одна из них. Но вы никогда не поймаете меня на утверждении того, что профессиональное формирование мнения в эпоху Интернета – это в целом полезная вещь.

В апреле 2017 года в Times редактором раздела «Мнения» стала молодая Бари Вайс. Она окончила Колумбийский университет и работала редактором в Tablet, а потом в The Wall Street Journal. Взгляды ее отличались консерватизмом с сионистским уклоном. В университете она создала группу «Колумбийцы за академическую свободу». Группа требовала от руководства университета наказать пропалестински настроенного профессора, который «пытался запугать» Вайс. Так она заявляла в 2005 году.

В Times Вайс сразу же начала вести весьма риторические и политизированные колонки, где жесткая оборона маскировалась под бесстрастность. «Жертвенное состояние как способ восприятия мира сродни святости; власть и привилегии – это нечто нечестивое», – писала она. Довольно элегантный пассаж для статьи, в которой автор предостерегала читателей от опасности пробуждения антисемитизма. Поводом к этому стали действия небольшой группы активистов – организаторы дайк-марша в Чикаго запретили использование флагов со звездой Давида. В своей колонке Бари Вайс заклеймила позором организаторов Женского марша, а также посты в социальных сетях в поддержку Ассаты Шакур[8] и Луиса Фаррахана[9]. Во всем этом она видела тревожный признак того, что прогрессисты, как и консерваторы, не способны справиться со своей внутренней ненавистью. (Подобные аргументы обеих сторон всегда привлекательны для тех, кто хочет казаться нетривиальным и одновременно продемонстрировать свое интеллектуальное превосходство. На сей раз требовалось не обращать внимания на тот факт, что либералы были одержимы «цивилизованностью», тогда как президент-республиканец активно поддерживал насилие во всех сферах. Позже, когда в Tablet было опубликовано расследование относительно организаторов Женского марша, которые поддерживали весьма тесные связи с «Нацией ислама», эти люди подверглись острой критике со стороны либералов, не лишенных инстинкта самосохранения. Именно потому что левые очень серьезно относились к вопросам насилия и ненависти, Женский марш со временем распался на две группы.) В колонках Вайс часто встречались весьма преувеличенные предсказания касательно того, что ее смелый и независимый образ мыслей выведет ее противников из себя и заставит выступить с нападками. «Меня неизбежно назовут расисткой», – писала она в колонке «Троекратное ура культурному присвоению». В другой: «Меня будут обвинять в крайне правых взглядах или причислят к исламофобам». Что ж, так оно и есть.

Хотя Вайс заявляла, что люди должны спокойнее относиться к тем, кто их оскорбляет или не согласен с ними, сама она редко следовала собственному совету. Во время зимних Олимпийских игр 2018 года, увидев, как Мираи Нагасу приземлилась после тройного акселя (первая американская фигуристка выполнила этот элемент на Олимпиаде), она тут же написала в Twitter очень забавный комплимент: «Иммигранты: они это сделали!» Поскольку Нагасу вообще-то родилась в Калифорнии, на Вайс немедленно обрушились со всех сторон. Такое часто случается в сети, когда вы делаете нечто оскорбительное. Когда я работала в Jezebel, меня раз пять в год поносили в Twitter за то, что я написала или отредактировала. Иногда о наших ошибках писали целые статьи. Часто это было тяжело и неприятно, но всегда полезно. Вайс, со своей стороны, отвечала, что называние ее расистского твита расистским – это «признак конца цивилизации». Через пару недель она опубликовала колонку под провокационным названием «Теперь мы все фашисты», в которой утверждала, что разъяренные либералы создают «нравственное выравнивание общества». Порой кажется, что главная стратегия Вайс – разжечь конфликт достаточно острый, чтобы вызвать критику, а затем выбрать из критики худшее, чтобы сделать это основой очередного яростного конфликта. Ее мировоззрение отражает взгляды огромной, разъяренной, одержимой комплексом неполноценности толпы.

Разумеется, в Интернете хватает огромных и разъяренных толп. В 2015 году об этом в книге «Итак, вас публично опозорили» писал Джон Ронсон. Оценивая состояние Twitter в 2012 году, он писал: «Мы стали слишком бдительно следить за проступками. А потом не только за проступками. За оговорками. Ярость, вызванная “кошмарностью” других людей, стала буквально пожирать нас… Когда нам не на кого злиться, нас охватывает ощущение странной пустоты. Дни, когда мы никого не заклеймили позором кажутся пустыми и утекающими между пальцами, как вода». Сеть Web 2.0 свернулась; ее организующий принцип сместился. Изначально Интернет строился на симпатии и родстве. Все хорошее, что сохранилось в Интернете, по-прежнему остается результатом родства и открытости. Но когда организующим принципом сети стало противостояние, многое из того, что раньше было удивительным, приятным и любопытным, стало скучным, пагубным и мрачным.

Отчасти такой сдвиг отражает базовую социальную физику. Наличие общего врага – быстрый способ подружиться. Мы учимся этому еще в начальной школе. В политическом смысле гораздо проще организовывать людей против чего-то, чем объединять некоей высокой целью. В рамках экономики внимания конфликт всегда собирает более широкую аудиторию. Gawker Media процветает на антагонизме: весь главный сайт посвящен исключительно врагам. Deadspin обрушивается на спортивные и развлекательные программы, Jezebel – на мир женских журналов. Какое-то время в Интернете присутствовал светлый, сладкий, прибыльный контент – благословенная эра BuzzFeed и таких сайтов, как Upworthy. Но все закончилось в 2014 году или около того. Сегодня в Facebook наибольшей популярностью пользуются политические страницы, поскольку они вызывают постоянное агрессивное, часто весьма несдержанное противостояние. Любимые, странно доброжелательные сайты, такие как The Awl, The Toast и Grantland, закрылись. И каждый закрытый сайт становился напоминанием о том, что поддерживать в Интернете открытую, основанную на симпатии и щедрости идентичность крайне тяжело.

Такое противостояние могло бы быть полезным и даже революционным. Поскольку Интернет склонен к деконтекстуализации и снижению трений, человек в социальных сетях может высказываться против чего угодно. Противники могут встретиться на неожиданной (пусть даже временной) площадке. Gawker выдвигал обвинения против Луи Си Кея[10] и Билла Косби[11] задолго до того, как средства массовой информации стали серьезно относиться к сексуальным домогательствам. Арабская весна, «Жизнь черных важна» и движение против строительства трубопровода в Дакоте перевернули давно устоявшуюся иерархию посредством стратегического использования социальных сетей. Тинейджеры из Паркленда смогли достойно выступить против Ассоциации владельцев оружия.

Но выравнивание игрового поля – еще далеко не факт. Все, что происходит в Интернете, подчиняется закону падения и отражения. Идеологии, которые ведут к равенству и свободе, обрели силу благодаря открытому дискурсу Интернета. Но и существующие властные структуры укрепились через порочное (и сетевое) противодействие этому усилению. В книге 2017 года «Убить всех нормальных» (книга посвящена «сетевым битвам, которые могли бы быть забыты, но тем не менее оказали глубокое влияние на культуру и идеи») Анджела Нагл утверждает, что крайне правые объединились, чтобы противостоять растущей культурной силе левых. Она пишет, что «Геймергейт» сплотил «странный авангард геймеров-подростков, любителей аниме, использующих в качестве аватарок свастику, ироничных консерваторов “Южного парка”, пранкстеров-антифеминистов, наглых домогателей и троллей – создателей мемов». Все они единым фронтом выступили против «серьезности и морального самообольщения, которое воспринималось утомленным либеральным интеллектуальным конформизмом». Явным недостатком аргумента можно считать простой факт: то, что Нагл называет центром либерального конформизма, то есть движение активистов в колледже, туманные аккаунты в Tumblr, посвященные психическому здоровью и тайной сексуальности, либералы часто принижают и осуждают. Такой «центр» никогда не обладал силой, какую хотят в нем видеть те, кто его ненавидит. Мировосприятие сторонников «Геймергейта» никогда не представляло опасности. Им лишь хотелось верить в свою опасность – или притворяться, что они опасны, и ждать, когда это подтвердит очередной писатель-левак. А тогда они встрепенутся и напомнят всем, на что способны.

Многие сторонники «Геймергейта» обломали свои острые клыки на 4chan, форуме, девизом которого стала фраза: «В Интернете девочек нет». «Это правило не означает того, что вы могли бы подумать, – пишет один из участников форума, который, как и многие, выступает под именем Anonymous. – В реальной жизни тебя любят за то, что ты девочка. Хотят трахнуть тебя, поэтому обращают на тебя внимание и притворяются, что им интересны твои слова, что они считают тебя умной. В Интернете трахнуть тебя шансов нет. А это означает, что преимущество “быть девочкой” исчезает. У тебя нет бонуса в разговоре только из-за того, что я хочу засунуть в тебя свой член». Этот пользователь объясняет, что женщины могут вернуть себе несправедливое социальное преимущество, размещая на форуме фотографии своей груди: «Но это будет – и должно быть – для тебя унизительно!»

Вот принцип противостояния в действии. Выявив влияние системного женского овеществления через некое колдовство вагинального превосходства, мужчины, собравшиеся на форуме 4chan, обрели идентичность – и полезного общего врага. Многие из этих мужчин, скорее всего, испытали последствия «либерального интеллектуального конформизма», то есть феминизма: когда на сексуальном рынке начало возникать определенное равенство, они неожиданно обнаружили, что более не могут получать секс по умолчанию. Вместо того чтобы стремиться к другим формам самореализации – или попытаться стать по-настоящему желанными, как это постоянно делают женщины, идя на значительные расходы и с колоссальной искренностью, – они сформировали групповую идентичность, основанную на озлобленности против женщин. Женщины, которые случайно набрели на форум 4chan, узнавали «единственное, что в вас интересно, это ваше обнаженное тело; показывайте сиськи – или ПОШЛИ НА…».

Эти тролли приписывали женщинам максимальную власть, которой те в действительности не обладали. Но порой и женщины в Интернете приписывают троллям аналогичную власть. Когда я работала в Jezebel, у меня порой возникал соблазн оказаться в такой же ситуации. Предположим, группа троллей отправляет мне электронные письма с угрозами – не очень характерная ситуация, поскольку мне «везло», но все же не настолько редкая, чтобы меня удивить. Экономика сетевого внимания заставляет меня писать колонку об этих троллях, цитировать их письма, говорить о том, как опыт получения угроз характеризует положение женщин в мире. (Я вполне могла бы поступить так, хотя мои аккаунты никогда не взламывали, меня не преследовали сетевые тролли, мне не приходилось покидать свой дом и перебираться в более безопасное место, как это были вынуждены делать многие женщины.) Моя колонка о троллинге, разумеется, привлекла бы новых троллей. И это доказало бы мою правоту. Тогда я отправилась бы на телевидение, чтобы рассказать о ситуации, и подверглась бы еще большему троллингу. А после этого я стала бы определять собственную личность в связи с этими троллями. Они стали бы представляться мне неизбежной и чудовищной характеристикой моего существования и, в свою очередь, продолжали бы преследовать меня ради собственного идеологического продвижения. Такая ситуация могла бы сохраняться, пока мы все не умерли бы…

Такая версия взаимной эскалации применима к любой системе убеждений, и она возвращает нас к Бари Вайс и другим авторам, считающим себя отважными героями противостояния, строящим свои аргументы на случайных протестах и резких твитах, впадая в полную зависимость от людей, которые ненавидят их и которых ненавидят они сами. Это смешно, но в то же время я, работая над этой статьей, делаю то же самое. Сегодня почти невозможно отделить вовлеченность от преувеличения. (Даже отказ от вовлеченности может превратиться в преувеличение: когда те, кого в рамках «Пиццагейта» называли сатанистами и педофилами, закрывали свои профили в социальных сетях, их преследователи воспринимали это как доказательство своей правоты.) Тролли, злобные авторы и президент знают это лучше всех: стоит назвать кого-то ужасным, и в конце концов начинаешь способствовать его делу.

Политический философ Салли Шольц разделяет солидарность на три категории. Есть социальная солидарность, основанная на общем опыте; гражданская солидарность, основанная на моральных обязательствах перед обществом; и политическая солидарность, основанная на общей преданности идее. Они перекрываются, но все же отличаются друг от друга. Другими словами, политическое не должно быть личным, по крайней мере в смысле непосредственного опыта. Не нужно вступать в дерьмо, чтобы знать, каково это. Вы не обязаны лично подвергаться определенной несправедливости, чтобы бороться за ее прекращение.

Но Интернет все делает личным. Интернет заставляет нас считать, что, поддерживая кого-то, мы лично разделяем его опыт – то есть солидарность становится вопросом идентичности, а не политики или морали, и это является причиной огромной взаимной уязвимости в повседневной жизни. В такой ситуации вместо проявления очевидной поддержки чернокожих американцев, борющихся с полицейским государством, или полных женщин, которым приходится прикладывать массу сил для покупки стильной и красивой одежды, Интернет заставляет меня выражать солидарность посредством собственной идентичности. Конечно, я поддерживаю борьбу чернокожих американцев, потому что сама имею азиатские корни и на себе испытала превосходство белых. (Вообще-то, будучи азиаткой по происхождению и относясь к меньшинству, которое часто считают наиболее близким к белым, я порой имела определенные преимущества из-за неприятия белыми афроамериканцев.) Конечно, я понимаю, как трудно покупать одежду женщинам, которыми индустрия моды пренебрегает, потому что сама нахожусь на грани подобного состояния. Подход, при котором для поддержки других приходится ориентироваться на собственную личность, весьма далек от идеала.

В такой ситуации люди испытывают больше комфорта от ощущения несправедливости, чем от чувства свободы. И это часто проявляется с теми, кто объективно не является жертвой. Например, активисты, борющиеся за права мужчин, ощущают солидарность, основанную на абсурдном утверждении, что мужчины – это люди второго сорта. Националисты сплачивают белых, опираясь на идею о том, что белые, особенно мужчины, подвергаются опасности. И это при том, что 91 процент списка Fortune 500 являются белыми мужчинами, 90 процентов выборных должностей в США занимают белые и именно белые представляют собой подавляющее большинство среди руководителей в сфере музыки, книгоиздания, телевидения, кино и спорта.

Обратным образом та же динамика проявляется в ситуациях, где заявления об уязвимости оправданны и исторически закреплены. Величайшие моменты феминистской солидарности в последнее время связаны не с позитивным видением, но с широко распространенным принижением мужчин. Эти моменты навсегда изменили наш мир: кампания #YesAllWomen в 2014 году стала ответом на резню в Айла-Висте, где Эллиот Роджер убил шесть человек и ранил четырнадцать, стремясь отомстить женщинам, отвергавшим его. Женщины ответили на это событие тошнотворным признанием: массовое насилие почти всегда связано с насилием женщин, и женщины почти всегда идут навстречу мужчинам из реального страха перед насилием с их стороны. В свою очередь, некоторые мужчины отреагировали на то же событие иначе. Они увидели в нем совершенно ненужное напоминание о том, что «не все мужчины» таковы. (Однажды я столкнулась с аналогичной ситуацией: совершенно незнакомый мужчина принялся оскорблять меня на улице; мой спутник заметил мое раздражение и любезно напомнил, что не все мужчины – козлы.) Женщины начали размещать в Twitter и Facebook посты с хэштегом #YesAllWomen в поддержку очевидной, но очень важной мысли: не все мужчины заставляют женщин бояться, но все женщины испытывали страх из-за мужчин. Кампания 2017 года #MeToo началась спустя несколько недель после дела Харви Вайнштейна. Открылись шлюзы, и женщины одна за другой стали делиться историями о насилии со стороны мужчин, облеченных властью. Эти истории встречали с недоверием – все просто не может быть так ужасно; в этом есть нечто подозрительное. Но женщины находили друг друга, поддерживали и показывали миру огромные масштабы и неизбежность мужского злоупотребления властью. Они говорили одновременно и снабжали свои истории хэштегом #MeToo.

В обоих случаях совершенно естественным образом соединились разные виды солидарности. Индивидуальный женский опыт виктимизации[12] породил моральное и политическое неприятие подобного положения. И в то же время в самом хэштеге – в его форме и образе мышления, который он поддерживал и укреплял, – было нечто такое, что стирало разнообразие опыта, пережитого женщинами, и превращало этот опыт в символ уязвимости. То есть принадлежность к женскому полу автоматически делала женщин уязвимыми. Хэштег был придуман специально, чтобы вырвать заявление из контекста и сделать его частью глобального мышления. Женщина, участвовавшая в одной из этих кампаний, превращалась в предсказуемый объект мужской агрессии: в тот момент, когда на нее набросился начальник или в ее дом проник незнакомец. Вся остальная ее жизнь, наверняка менее предсказуемая, оставалась невидимой. Хотя женщины пытались использовать обе кампании для того, чтобы перехватить контроль над ситуацией, эти хэштеги, по крайней мере частично, подкрепляли то, что пытались уничтожить: женственность – это история потери контроля. Эти хэштеги неразрывно связали феминистскую солидарность и общую уязвимость, словно мы неспособны ощутить солидарность на ином основании. Конечно, наша общность очень важна, но в женских историях не все похоже – одни и те же факторы кому-то помогли выжить, а кого-то заставили сдаться. И эти различия высвечивают путь к лучшему миру. Поскольку в твите нет места для рассказа о личном опыте, а хэштеги незаметно объединяют отдельные заявления в историю отсутствия контроля, критикам кампании #MeToo стало гораздо легче заявлять, что женщины сами должны понимать, что свидание с неподходящим партнером неизбежно ведет к изнасилованию.

Удивительно, что такие хэштеги – по сути своей эксперименты в цифровой архитектуре – так сильно повлияли на наш политический дискурс. Наш мир был бы иным, если бы на форуме 4chan ником по умолчанию не был Anonymous, если бы все социальные сети не ориентировались на личные профили, если бы алгоритмы YouTube не показывали пользователям все более экстремальный контент, чтобы удержать их внимание, и если бы хэштегов и ретвитов попросту не существовало. Именно хэштеги, ретвиты и профили делают солидарность в Интернете неразрывно связанной с демонстрацией, идентичностью и саморекламой. Большинство самых явных жестов солидарности – это всего лишь представление, как вирусные репосты или фотографии аватарок с фильтрами, связанными с определенными идеями. Реальные же механизмы проявления политической солидарности, забастовки и бойкоты, существуют где-то на периферии. Экстремальные проявления перформативной солидарности весьма неприглядны: христианский автор из Интернета призывает других консерваторов заявлять баристам в Starbucks, что их имена «Веселого Рождества»; Нев Шульман из телевизионного шоу «Сом» фотографируется в лифте с прижатой к сердцу рукой и снабжает селфи такой подписью: «Настоящий мужчина демонстрирует свою силу через терпение и честь. В этом лифте нет места насилию». (В колледже Шульман избил девушку.) Демонстративная поддержка чернокожих женщин в социальных сетях (после выборов белые пишут в Twitter: «Черные женщины спасут Америку», а Марк Руффало[13] заявляет, что он молился и Бог ответил, приняв образ чернокожей женщины) часто отражает странную потребность белых подчеркнуть свою приверженность идеологии равенства, что, по-видимому, позволяет им расслабиться. В книге «Представление себя другим в повседневной жизни» Гофман пишет, что восприятие публикой роли исполнителя делает эту роль более значимой, чем само исполнение. Именно это происходит с сетевой демонстрацией солидарности – эта манера слушания и восприятия настолько экстремальна и перформативна, что часто превращается в обычное шоу.

Финальное и, пожалуй, самое психологически деструктивное искажение социального Интернета – это искажение масштаба. Это не случайность, а продуманная особенность: социальные сети строятся на идее о том, что вещь или событие важны в той степени, в какой они значимы для вас. Во внутреннем документе времен создания новостной ленты Facebook Марк Цукерберг совершенно серьезно замечал: «Белка, умершая перед вашим домом, сейчас гораздо важнее для вас, чем люди, умирающие в Африке». Идея заключалась в том, что социальные сети дают нам тонко настроенный контроль над тем, на что мы смотрим. В результаты мы – сначала по отдельности, а затем неизбежно все вместе – оказались полностью лишены контроля. Цель Facebook в том, чтобы показывать людям только то, что они хотят видеть. И цель эта за десять лет положила конец общей гражданской реальности. Такой выбор в сочетании с финансовой потребностью компании постоянно подстегивать эмоциональную реакцию пользователей закрепил текущую норму в потреблении новостной информации. Сегодня мы предпочитаем потреблять те новости, которые соответствуют нашим идеологическим пристрастиям, а это направлено на то, чтобы мы ощущали свою правоту – и постепенно сходили с ума.

В книге «Торговцы вниманием» Тим Ву пишет, что технологии, направленные на усиление контроля над нашим вниманием, часто оказывают обратное воздействие. В качестве примера он приводит пульт управления телевизором. Он делает переключение каналов «практически непроизвольным» и переводит зрителей в «ментальное состояние, мало чем отличающееся от состояния новорожденного или рептилии». В Интернете эта динамика автоматизировалась и обобщилась, приняв форму бесконечно разнообразных, но порой монотонных лент социальных сетей – этих одуряющих шлангов информации, которой мы заливаем наш мозг большую часть дня. Как отмечали критики, в этом мы демонстрируем классическое поведение лабораторных крыс, направленное на получение награды. Точно так же они ведут себя, оказавшись перед устройством, выдающим лакомство непредсказуемым образом. Если устройство выдает лакомство регулярно или не выдает вовсе, крысы перестают нажимать рычаг. Но если лакомство появляется редко и нерегулярно, крысы нажимают рычаг бесконечно. Другими словами, очень важно, чтобы социальные сети не приносили абсолютного удовлетворения. Именно это заставляет нас прокручивать и прокручивать ленту, нажимать рычаг снова и снова в надежде получить некое летучее ощущение – моментальный прилив признания, лести или ярости.

Я, как и многие, остро осознаю собственную деградацию, когда подключаюсь к мощному шлангу Интернета с его бесконечным множеством каналов, каждый из которых постоянно загружает новую информацию. Смерти, взрывы, бомбежки, анекдоты, объявления о работе, реклама, предостережения, жалобы, признания и политические катастрофы – все это обрушивается на наши хрупкие нейроны мощными волнами информации, которые сокрушают нас и мгновенно сменяются новыми. Это ужасная жизнь, и она быстро нас изматывает. В конце 2016 года я написала для The New Yorker статью, посвященную стенаниям о «худшем годе», захлестнувшим Интернет. Во всем мире происходили террористические акты, в Орландо случилось массовое убийство, умерли Дэвид Боуи, Принс и Мохаммед Али. Не сумевшие справиться со своими расистскими страхами и ненавистью полицейские убили нескольких чернокожих: на парковке в Батон-Руж был застрелен Элтон Стерлинг, который просто продавал диски; Филандо Кастиле был убит во время обычной дорожной проверки, когда он потянулся за водительскими правами. Во время демонстрации протеста против насилия полиции были убиты пятеро полицейских. Президентом США выбрали Дональда Трампа. На Северном полюсе стало на тридцать шесть градусов теплее обычного. Венесуэла пережила экономический крах. В Йемене начался голод. Семилетняя девочка из Алеппо Бана Алабид в Twitter написала о страхе перед неминуемой смертью. И вот на этом фоне в сети жили все мы – с нашими глупыми «я», дурацкими заморочками, потерянными чемоданами и опозданиями на поезд. Мне казалось, что это ощущение наказания перенасыщением сохранится, что бы ни происходило в новостях. Я писала, что нет границ количеству несчастий, о которых можно узнать в Интернете, и нет возможности правильно оценить эту информацию – нет справочника, который помог бы нам раскрыть сердце для опыта. Мы не можем научиться отделять банальное от глубокого. Интернет значительно расширил нашу способность узнавать новое, но способность изменять осталась прежней, а то и уменьшилась прямо на глазах. Я начала чувствовать, что Интернет лишь порождает цикл страданий и очерствения – это была гипервовлеченность, которая с каждым днем ослабляла наши чувства.

Но Интернет сделал нечто худшее: чем больше мы его жаждали, тем больше власти над нами он обретал. Чтобы защититься от этого, я установила для себя серьезные ограничения – никаких историй в Instagram, никаких уведомлений от приложений. Я установила приложения, которые после сорока пяти минут использования отключали мои аккаунты в Twitter и Instagram. И все же периодически я буду отключать ограничители социальных сетей и сидеть перед экраном как крыса, нажимающая на рычаг. Я буду снова и снова наступать на грабли, пока не почувствую бензиновый запах хорошего мема. Интернет еще так молод, что легко сохранять подсознательную надежду на то, что он приведет к чему-то лучшему. Мы помним, что когда-то здесь были бабочки, лужи и цветы, а мы терпеливо сидели в собственном гниющем аду, ожидая, когда явится Интернет, поразит нас и все станет хорошо. Но так не стало. Интернетом управляют стимулы, которые не позволяют во взаимодействии с ним оставаться цельной личностью. В будущем мы неизбежно обесценимся. Все меньше людей сохранятся не только как личности, но и как члены общества, как коллектив людей, борющихся с разными катастрофами. Отвлечение превратилось в «вопрос жизни и смерти, – так пишет в книге «Как не делать ничего» Дженни Оделл. – Социальная группа, которая не может сосредоточиться и общаться внутри себя самой, подобна человеку, который не может мыслить и действовать».

Конечно, люди стенали подобным образом на протяжении веков. Сократ боялся, что записанная на бумаге речь «породит забвение в душах учеников». Ученый XVI века Конрад Геснер считал, что печатный пресс создаст чрезмерно доступную среду. В XVIII веке люди жаловались, что газеты ведут к интеллектуальной и моральной изоляции, а появление романов затруднит – особенно для женщин – отделение вымысла от реальности. Мы боялись, что радио будет отвлекать детей от учебы, а потом что телевидение разрушит сосредоточенность внимания, порожденную радио. В 1985 году Нил Постман[14] писал, что постоянное стремление американцев к развлечениям становится токсичным, что телевидение открыло путь к «стремительному падению в бездну тривиальности». Разница заключается в том, что сегодня нам некуда дальше идти. Капитализм не оставил нам ничего, кроме самих себя. Все поглощено – не только товары и труд, но личность, отношения и внимание. Следующим шагом станет полная идентификация с сетевым рынком, физическая и духовная неотделимость от Интернета: кошмар, который уже стучится в нашу дверь.

Как же положить конец всему худшему в Интернете? Это может сделать социальный и экономический крах или, возможно, серия антитрестовских дел, за которыми последует принятие жестких регулирующих законов, которые каким-то образом развенчают фундаментальную модель прибыльности Интернета. Сегодня понятно, что почти наверняка первым станет крах. Пока что у нас нет ничего, кроме робких попыток сохранить свою человечность, действовать, ориентируясь на истинную индивидуальность, которая принимает свою вину, непостоянство и незначительность. Нам нужно глубоко задуматься о том, что мы получаем от Интернета и чем платим за полученное. Нам стоило бы меньше задумываться о собственной идентичности, проявлять глубокий скептицизм по отношению к собственным малозначительным мнениям, быть осторожнее в столкновении с противодействием и стыдиться неспособности проявлять солидарность, не выставляя себя напоказ. Альтернатива пока непонятна. Но знайте – она уже есть.

Я страшусь тебя

[15]

Мой бойфренд составил в Google большую таблицу, чтобы фиксировать все свадебные приглашения, которые мы с ним получили. Там есть колонки для даты события, места, наших отношений с будущими супругами и – самая главная причина составления такой таблицы – подарка: отправили ли мы его и кто из нас должен это сделать или уже сделал. Поначалу таблица была отражением его характера: я-то в делах, не связанных с писательством, человек довольно беззаботный. Эндрю архитектор, и он привык вникать даже в самые мелкие детали. Он – настоящий монстр точности. Он даже тарелки в посудомоечную машину загружает с рвением, граничащим с организационным садомазохизмом. Но в какой-то момент эта таблица стала необходимой. За последние девять лет мы побывали на сорока шести свадьбах. Сама я не хочу выходить замуж, и, возможно, причиной тому все эти свадьбы.

Эндрю тридцать три года, мне тридцать. В определенной степени мы обладаем особым демографическим опытом. Наши школьные друзья в основном принадлежат к высшему среднему классу и отличаются консерватизмом. Такие люди женятся по часам, устраивают большие традиционные свадьбы. Мы оба учились в Университете Вирджинии, где люди склонны уважать традиции. Кроме того, мы не всегда присутствовали на всех этих свадьбах. Мы привыкли делить уик-энды, чтобы побывать на двух свадьбах одновременно: мы упаковывали свои вечерние наряды, ехали в аэропорт и прощались в терминале, расходясь на разные рейсы. Мы вместе пропустили десяток свадеб – иногда, чтобы сэкономить деньги, которые предстояло потратить на других свадьбах, поскольку около пяти лет кто-то из нас или мы оба могли рассчитывать лишь на аспирантский бюджет, а до мест церемоний всегда приходилось добираться самолетом.

Но мы любим наших друзей. Нам почти всегда нравятся те, кого они выбрали в спутники жизни. Как и другим свадебным циникам (а к ним можно причислить большинство женатых людей, с удовольствием сплетничающих о прелестях семейной жизни на чужом торжестве), нам с Эндрю нравятся все свадьбы, на которых мы оказываемся: можно выпить, поплакать, погрузиться в чужое счастье, танцевать вместе с родителями жениха. И мы делали это снова, и снова, и снова. Бронировали отели, арендовали машины, подписывали чеки, рылись в каталогах магазинов, забирали вечерние рубашки из химчистки, просыпались на рассвете, чтобы успеть в аэропорт. В какой-то момент все свадьбы слились в одну большую церемонию, но таблица помогла нам хоть немного сориентироваться. В Чарльстоне по пышному саду разгуливал павлин, а роса намочила мне подол взятого напрокат платья. В Хьюстоне банкетный зал вздрогнул при первых звуках Big Tymers. На Манхэттене мы вечером вышли на широкий балкон с видом на Центральный парк. Все были в элегантных вечерних костюмах. Под нами мерцали огни большого города. В вирджинской глубинке невеста шла к алтарю в высоких резиновых сапогах, потому что темные тучи были готовы пролиться дождем. В глубинке Мэриленда жених приехал на церемонию на белом коне, а над золотым полем разносились звуки индийской музыки. В Остине молодожены склонились под аркой из роз, и им на головы водрузили армянские венцы. В Новом Орлеане перед свадебной процессией с зонтиками и трубами ехала полицейская машина с мигалкой, расчищая дорогу.

Мне легко понять, почему человек хочет жениться. Но, как мне вечно напоминают эти свадьбы, понимание не всегда является взаимным. Меня постоянно спрашивают, когда мы с Эндрю поженимся, и я задумчиво отвечаю, что не знаю. Может быть, никогда. Я ленива, я не ношу украшений. Я люблю свадьбы, но не хочу устраивать собственную. Я всегда пытаюсь сменить тему, но мне никогда не удается. Меня тут же начинают допрашивать, допытываться, что я скрываю. Им кажется, что я – одна из тех девушек, которые годами твердят о том, что это не для них, но мгновенно меняют свои взгляды, как только на горизонте показывается тот, кто может сделать предложение. У нас часто завязываются довольно жаркие споры, словно я представляю некую проблему, которую нужно решить. Людям кажется, что на мне висит табличка с надписью «Переубедите меня». Им кажется, что склонить человека к обручению – это такой же гражданский долг, как и убедить кого-то проголосовать.

«Никогда? – скептически произносит мой собеседник. – Знаешь, в свадьбе есть нечто удивительное, особенно сейчас, когда ритуалов в нашем обществе почти не осталось. Вряд ли тебе еще когда-нибудь удастся собрать вместе всех, кого ты любишь. Моя свадьба была очень скромной – мне просто хотелось, чтобы всем было весело, понимаешь? Я просто хотела устроить отличную вечеринку. Мы выходим замуж для других людей. Но в глубине души понимаем, что делаем это для себя». На следующей свадьбе беседа продолжается. «Ты все еще не думаешь о свадьбе? – спрашивают меня, чтобы убедиться. – Знаешь, пожениться можно и без свадьбы». Один из гостей, на свадьбе которого я была шесть лет назад, убеждал меня, что я упускаю нечто удивительное и особенное. «В наших отношениях теперь появилась новая глубина, – сказал он. – Поверь, когда мы поженились, что-то изменилось».

Эндрю спрашивают об этом реже, чем меня, словно предполагая, что свадьба эмоционально важнее для женщин. В гетеросексуальных парах свадьбу часто называют самым особенным днем в жизни невесты, но не всегда в жизни жениха. (И конечно же, еще более неприятны и гендерно окрашены вопросы к тем, кто не хочет иметь детей.) Но и Эндрю довольно часто приходится отвечать на этот вопрос.

– Тебя это не раздражает? – недавно спросила я, когда он рассказал о телефонном разговоре с другом и подругой, и обоих волновало наше нежелание оформлять свои отношения официально.

– Нет, – ответил он, перестраиваясь на другую полосу.

– А почему?

– Мне… мне нет дела до того, что думают другие.

– Точно! Мне тоже!

– Само собой, – этот разговор Эндрю явно наскучил.

– Мне действительно нет дела до того, что думают другие, – повторила я, медленно закипая.

Эндрю кивнул, не отрывая взгляда от дороги.

– Но только в этом, – продолжала я. – Только эти слова я воспринимаю на личном уровне. Это похоже на замкнутый круг: люди не должны воспринимать наше нежелание вступать в брак на личном уровне, но они воспринимают его именно так. Иначе нам не пришлось бы так много говорить об этом. И похоже, чем больше мне приходится об этом говорить, тем серьезнее становится проблема, которой не существует. Словно я создаю паутину ответов, почему не хочу выходить замуж, и паутина эта скрывает мои истинные мысли о семье и любви. А потом я еще сильнее обижаюсь на такие вопросы, потому что они глупые и предсказуемые и они делают меня глупой и предсказуемой. И эти метанарративы крутятся в моей голове, хотя ситуация совершенно прозрачна. Все начинается с мысли о том, что мужчина должен сделать предложение женщине, а она должна жить в ожидании момента, когда он решит, что готов принять на себя обязательства и вступить в отношения, которые статистически более выгодны для него и в которых она статистически станет менее счастливой, чем была бы, останься одна. И именно она должна носить это дурацкое кольцо в знак принадлежности мужчине. И она должна испытывать восторг по этому поводу, по поводу новой жизни, а все сомнения должны остаться лишь в ее душе. И эта определенность окажет влияние на всю ее оставшуюся жизнь…

Я умолкла, понимая, что Эндрю давным-давно меня не слушает и думает о реслинге, который собирался посмотреть вечером. В отличие от меня он давно примирился с желаниями и решениями, которые мне не давали покоя, потому что в вопросе свадеб я, как и множество других женщин, была чуть-чуть с прибабахом.

Вот что, по мнению специалистов в области свадебной индустрии, должен сделать человек, решивший вступить в брак. (В гетеросексуальных парах принято – если не всегда, то как правило, – что максимум усилий прилагает именно невеста.) Если предположить, что помолвка длится двенадцать месяцев, будущие молодожены должны немедленно начать планировать банкет в честь помолвки, найти организатора свадеб (средняя стоимость 3500 долларов), выбрать место для банкета (средняя стоимость 13 000 долларов) и определиться с датой. За восемь месяцев невеста должна создать свадебный сайт (средняя стоимость 100 долларов со скидкой) и выбрать поставщиков (флористы: 2000 долларов; кейтеринг: 12 000 долларов; музыка: 2000 долларов). Она должна купить подарки для подружек невесты (традиционные наборы включают в себя кружки-непроливайки и блокноты – до 80 долларов, но карточка с надписью «А ты присоединишься к команде невесты?» может обойтись всего в 3,99 доллара), составить виш-лист подарков в определенном магазине (к счастью, здесь можно отыграться – примерно 4800 долларов), выбрать фотографа (6000 долларов) и купить платье (в среднем 1600 долларов, хотя в свадебной мекке Kleinfield в среднем покупательница тратит 4500 долларов).

За шесть месяцев до свадьбы невеста должна позаботиться о помолвочных фотографиях (500 долларов), подготовить приглашения, программки и банкетные карточки (750 долларов), а также решить, куда поехать в медовый месяц (4000 долларов). За четыре месяца до свадьбы она должна купить обручальные кольца (2000 долларов), подарки для подружек невесты (100 долларов на подружку), подарки для друзей жениха (100 долларов на друга), свадебные сувениры (275 долларов), организовать девичник и заказать свадебный торт (450 долларов). Когда свадьба уже не за горами, она должна подать заявление на свадебную лицензию (40 долларов), окончательно завершить подгонку свадебного платья, разносить свадебные туфли, пережить девичник, подготовить карту рассадки, отправить музыкальную программу оркестру или диджею и окончательно решить все вопросы с фотографом. Накануне свадьбы на ней лежат все последние приготовления. В последний вечер холостой жизни проходит репетиция банкета. День свадьбы – это двенадцать часов, на которые ушли год подготовки и примерно 30 000 долларов. На следующее утро она присутствует на бранче с гостями, а потом отправляется в свадебное путешествие. А еще ей нужно разослать благодарственные письма, заказать фотоальбом и, скорее всего, начать готовить документы для смены фамилии.

Все это очень занимательно – но делается лишь во имя соблюдения традиций. Всем кажется, что, когда женщина идет к алтарю в белом атласном платье за несколько тысяч долларов, когда произносит обет и целует мужа в присутствии 175 человек, когда гости перебираются в шатер с мерцающими огоньками и рассаживаются за столами, украшенными пионами, а потом после изысканных салатов поднимаются, чтобы потанцевать под выбранную музыку, – все это позволяет невесте и жениху присоединиться к бесконечной череде любовных пташек, примкнуть к золотой цепи пар, растянувшейся на века. И миллионы мечтательниц продолжают рисовать в воображении роскошные банкеты с каллиграфическими карточками во имя вечного воссоединения со своим лучшим другом.

Но на протяжении веков свадьбы были сугубо домашним делом – простыми, короткими церемониями, проводившимися в узком кругу. Подавляющее большинство женщин выходили замуж в присутствии родных и нескольких друзей, безо всяких банкетов, в цветных платьях, которые носили раньше и будут носить потом. В Древней Греции богатые невесты надевали фиолетовое или красное. В эпоху Ренессанса свадебные платья часто были голубыми. В XIX веке во Франции и Англии женщины из низшего и среднего класса часто выходили замуж в черных шелковых платьях. Белое свадебное платье вошло в моду лишь после 1840 года, когда двадцатилетняя королева Виктория вышла замуж за своего кузена, принца Альберта. Для церемонии она выбрала белое платье, украшенное флердоранжем.

Фотографий церемонии не сохранилось – спустя четырнадцать лет, когда появилась эта технология, Виктория и Альберт специально позировали для свадебного портрета. Но британские газеты очень пространно и подробно описывали кринолины и атласные туфельки Виктории, ее сапфировую брошь, золотую карету и трехсотфунтовый свадебный торт. Виктория закрепила символическую связь между «невестой» и «королевой», и с того времени сформировалось представление о свадьбе как о «коронации обычной женщины» – так Холли Брубек писала в The New Yorker в 1989 году.

Вскоре такую церемонию стали считать традицией. В 1849 году в дамском справочнике писали: «С давних времен было принято выходить замуж в белом, каким бы ни был материал платья». Викторианская элита, подражая своей королеве, закрепила свадебный шаблон: официальные приглашения, торжественный выход, цветы и музыка. Возникла целая индустрия, ориентированная исключительно на продажу свадебных аксессуаров и элементов декора. Благодаря стремительно развивающемуся потребительскому рынку конца XIX века свадьбы стали способом продемонстрировать образ жизни высшего класса: даже те, кто к этому классу не принадлежал, на день могли позволить себе такое ощущение. Женщины среднего класса старались создать впечатление высокого социального положения, и белые платья становились все более важными. В книге «Все в белом: Неотразимый блеск американской свадьбы» Кэрол Уоллес пишет, что «безупречно белое платье сразу же показывает, что его обладательница может позволить себе нанять опытную прачку, швею и горничную».

На рубеже XX века, когда семьи среднего класса тратили на церемонию целое состояние, общественное мнение о свадьбе начало меняться. Критики выступали против коммерциализации любви. Семьям советовали не ставить под угрозу финансовое положение ради свадебного банкета. А представительницы элиты еще более подняли планку, чтобы окончательно превзойти социальные устремления среднего класса. В книге «Невеста: Американские свадьбы и бизнес-традиции» Викки Говард рассказывает о принятой в богатых семьях практике демонстрации подарков, чтобы гости могли «полюбоваться… длинными, накрытыми скатертями столами, уставленными серебром, фарфором, драгоценностями – и даже мебелью… В газетах описывали светские просмотры свадебных подарков с упоминанием создателей или производителей». В 1908 году невеста из Теннесси пригласила на свадьбу более полутора тысяч человек и получила в подарок «семьдесят изделий из серебра, пятьдесят семь изделий из стекла и хрусталя, тридцать один предмет из фарфора, девять наборов столового белья и шестьдесят разнообразных предметов кухонной утвари».

Развивающаяся свадебная индустрия разумно предположила, что лучший способ заставить людей совершать все новые безумства – убедить женщин (как это сделал английский дамский справочник в 1849 году), что все это давняя и благородная традиция. «Ювелиры, модельеры, свадебные консультанты и многие другие стали настоящими специалистами в изобретении традиций, – пишет Говард. – Они создали собственные варианты прошлого, чтобы закрепить новые ритуалы и преодолеть культурное сопротивление пышным празднествам». В 1924 году Маршалл Филд изобрел «списки подарков». Магазины стали разрабатывать правила этикета. Все стали считать, что покупка фарфора и изысканные приглашения – это именно то, что на свадьбах делалось веками.

В 1929 году финансовый кризис положил конец свадебным тратам. Но потом торговцы придумали новый прием. В моду вошел слоган «Любви не ведома депрессия». В 30-е годы газеты часто писали о свадьбах, описывали наряды и банкетные меню, чтобы возбудить интерес читателей. Уоллес пишет, что к 30-м годам каждая невеста становилась «знаменитостью на час». Когда в 1933 году в Вестминстере светская львица Нэнси Битон выходила замуж за сэра Хью Смайли, фотографии, сделанные ее братом Сесилом, попали во все газеты. Читатели любовались романтической и ослепительно красивой Нэнси, ее восемью подружками, соединенными длинной цветочной гирляндой, и двумя мальчиками в белых атласных костюмчиках, поддерживавшими ее вуаль. «В мире было столько бедности, что все мы жаждали блеска и элегантности, – сказала в 2017 году 87-летняя портниха, демонстрируя свою свадебную фотографию в стиле Битон. – Мы получали возможность хотя бы на день почувствовать себя звездами». В 1938 году представитель компании De Beers обратился в рекламное агентство N. W. Ayer & Son с тем, чтобы «разнообразная пропаганда» поспособствовала развитию рынка помолвочных колец. В 1947 году копирайтер этого агентства Фрэнсис Герети придумала слоган «Бриллианты навсегда». И с того времени помолвочное кольцо с бриллиантом стало обязательным. В 2012 году в Америке на помолвочные кольца было потрачено 11 миллиардов долларов.

В 40-е годы «свадьбы переживали истинный апофеоз», – пишет Уоллес. Это событие знаменовало возвышение женщины – обретение ею статуса невесты и жены. Такой переход проявлялся через покупки. Газеты и журналы усердно подсказывали женщинам, что они должны купить. В 1934 году появился первый американский свадебный журнал «Итак, вы собираетесь замуж». (Позже его переименовали в «Невесты», и журнал стал частью империи Condé Nast). В 1948 году вышел первый исключительно свадебный справочник «Книга этикета невесты». Эти советы пережили не одно десятилетие: «Ваше право в этот день выглядеть ослепительно прекрасно, так, как вам хочется», «Ваше право сделать свою свадьбу такой, какой вы хотите ее видеть», «Ваше право в такой день находиться в центре внимания».

На фоне Второй мировой войны свадьбы приобрели новую, еще более мощную значимость. В 1942 году в брак вступили около двух миллионов американцев – на 83 процента больше, чем десять лет назад. Две трети невест выходили замуж за мужчин, только что призванных в армию. Свадебная индустрия в полной мере воспользовалась военными церемониями, превратив их в символ всего, что дорого для Америки. «Невестам простительно верить, что их патриотический долг – настаивать на официальной свадьбе, с белым атласом и т. п.», – пишет Уоллес. Война пошла на пользу и ювелирам. Попытки создать обручальные кольца для мужчин ранее были неудачными, поскольку не согласовывались с представлением о том, что обручение – это то, что мужчины делают для женщин. Но в условиях войны это стало казаться осмысленным. С обручальным кольцом мужчина мог отправиться за океан, храня это напоминание о жене, стране и доме. И мгновенно родилась традиция обмена кольцами во время церемонии. К 50-м годам стало казаться, что этот обычай существовал с начала времен.

Когда война закончилась – а вместе с ней и недостаток тканей, – американские свадебные платья стали еще более пышными. Появились синтетические ткани. Наступила эра пышных юбок из тюля и органзы. Невесты, и без того юные, стали еще моложе. (На рубеже XX века девушки вступали в первый брак в возрасте двадцати двух лет, но к 1950 году средний возраст невесты составлял чуть более двадцати лет.) К концу 50-х годов три четверти женщин в возрасте от двадцати до двадцати четырех лет были замужем. После двадцати лет, отягощенных экономическим спадом и войной, наступил период мира, процветания и новой экономики массового потребления. Свадьбы стали символом начала идеального будущего супругов: дом в пригороде, современная стиральная машина и гостиная с телевизором.

В 60-е годы начались социальные волнения, но свадьбы оставались оплотом домашней традиции и стабильности. Невесты подражали Джекки Кеннеди: шляпы-таблетки, платья в стиле ампир, рукава три четверти. В 70-е годы свадебная индустрия учла влияние альтернативной культуры и потребности молодых пар, отвергавших эстетику прежних поколений. В это десятилетие – в эпоху эпидемии нарциссизма и появления поколения, названного Томом Вулфом «поколением Я», – сформировалась идея о свадьбе как форме сугубо индивидуального выражения. Мужчины стали надевать цветные смокинги. Бьянка Джаггер выходила замуж в смокинге от Ива Сен-Лорана. «Повсюду писали о самых необычных свадьбах, – пишет Уоллес. – Всем стали интересны молодожены, поженившиеся на лыжах, под водой или совершенно обнаженными на Таймс-сквер».

В 80-е годы маятник качнулся обратно. «Для многих из нас, кто в 70-е годы стоял на пляже и смотрел, как подружка невесты распевает свадебный гимн, а босоногие молодожены в качестве обетов читают выдержки из “Пророка” Халиля Джебрана[16], – пишет в New Yorker Холли Брубек, – известие о том, что в 80-е годы свадьбы вновь вернулись к прежним традициям, стало облегчением. Кто мог предвидеть, что результаты окажутся не менее абсурдными?» Брубек пишет, что после показанной по телевизору грандиозной церемонии бракосочетания Дианы Спенсер свадебные платья превратились в странный «набор элементов “new look” Кристиана Диора и викторианской моды». Как и у Дианы, свадебные платья 80-х годов отличались пышными юбками, рукавами-фонариками, корсетами и бантами.

В 90-е годы появились дизайнеры Вера Вонг и Кельвин Кляйн. Свадебные платья подхватили минималистический стиль. Невесты выходили замуж в белых облегающих платьях на тонких бретельках а-ля Кэролин Бессетт-Кеннеди[17], которая до свадьбы работала в рекламном отделе Кельвина Кляйна и являла собой идеальный образец хорошего вкуса для Восточного побережья. На Западном побережье в свадебную эстетику вошла распущенность в стиле Playboy. Синди Кроуфорд выходила замуж на пляже в мини-платье, напоминавшем комбинацию. На телевидении появились программы в стиле разнузданного консьюмеризма – Girls Gone Wild, MTV Spring Break. Невесты начали устраивать девичники со стриптизерами и прочими вольностями.

В 2000-е годы свадьбы превратились в нечто вроде реалити-шоу. В феврале 2000 года в эфир вышла программа «Кто хочет выйти замуж за мультимиллионера». Помолвка стала конечной целью франшизы «Холостяк» – готовое сырье для конвейера «Оденься к свадьбе». Грандиозные свадебные церемонии – настолько абсурдные, что для их проведения требовалась финансовая поддержка телевизионных каналов, которые их транслировали, – начались со свадьбы Тристы Рен и Райана Саттера из программы «Холостячка». Эта церемония стоила 3,77 миллиона долларов. В 2003 году на канале АВС ее посмотрели 17 миллионов зрителей. (Рен и Саттер получили миллион долларов за телевизионные права.) В 2010-е годы пришла монокультура Pinterest и социальных сетей. Так родилась новая вездесущая «традиционная» свадебная эстетика. Молодожены устремились к аутентичности – арендованные амбары, полевые цветы в керамических горшках, старые кабриолеты или проржавевшие пикапы.

Индустрия процветает и по сей день. Очередной взлет она пережила в свете двух недавних королевских свадеб: Кейт Миддлтон, безумно стройная в платье принцессы от Александра Маккуина (434 тысячи долларов), и Меган Маркл в романтическом платье от Живанши с вырезом лодочкой (265 тысяч долларов). Несмотря на экономические трудности, переживаемые американцами после кризиса 2008 года, свадьбы становятся все дороже. В эпоху растущей социальной мобильности они остаются своего рода «парками развлечений», как назвала их Наоми Вульф: миром, определяемым иллюзорным представлением о том, что все вокруг относятся к высшему среднему классу.

Эта иллюзия еще более закрепилась в эпоху социальных сетей, когда люди заняты поиском вещей и готовы платить за них, чтобы произвести впечатление. Свадьбы давно уже вписались в такую экосистему демонстрации. «Огромное множество свадебных фотографий призваны оправдать все понесенные расходы. Предвосхищение отличных снимков стимулирует нас на траты», – пишет Ребекка Мид в книге «Один идеальный день: Продажа американской свадьбы». Сегодня Instagram подталкивает людей относиться к самой жизни как к свадьбе: как к событию, которым аудитория должна восхититься. Люди, особенно женщины, стали вести себя так, словно они всегда были знаменитостями. В таких условиях представление о невесте как о знаменитой принцессе закрепилось окончательно и бесповоротно. Невеста должна быть красивой – и ей на помощь устремилась индустрия велнеса. Так возникла огромная черная дыра обязательств. Журнал Brides рекомендует своим читательницам перед свадьбой устраивать себе оздоровительные сеансы в соляных пещерах и очищение с помощью кристаллов. Компания Marths Stew-art Weddings предлагает фейерверки для банкетов (5000 долларов за 3–7 минут). В журнале The Knot рекомендуют инъекции ботокса под мышками (1500 долларов за сеанс). Моя подруга недавно заплатила 27 000 долларов за свадебную фотосессию. В социальных сетях появились свадебные консультанты. По всей стране открываются программы фитнеса для будущих невест. Растет спрос на тщательно организованные церемонии помолвки с профессиональной съемкой. Придет время – и это тоже станет традицией.

Какое бы мнение у вас ни сложилось при разговоре со мной после пары бокалов вина, я нахожусь в моногамных гетеросексуальных отношениях более двенадцати лет. Но мое неприятие свадеб – явной кульминации подобных отношений – имеет давнюю историю. Девочек с детства учат интересоваться свадебными церемониями – с помощью Барби (мне эти куклы никогда не нравились), игр (я чаще всего фантазировала над книгами) и диснеевских мюзиклов, в которых прекрасные принцессы очаровывают самых разных мужчин. Мне нравились эти фильмы – не интересовала меня только любовная линия. Я представляла себя Белль, танцующей среди лестниц в библиотеке, Ариэль, плавающей по глубокому океану, Жасмин в звездном свете с фантастическим тигром, Золушкой, которой помогают мышки и птички. Ближе к концу этих фильмов, когда дело доходило до принцев, я начинала скучать и выключала свой плеер. Работая над этой статьей, я пересмотрела на YouTube свадьбы Золушки и Русалочки и почувствовала, что мне показывают вырезанные сцены.

Не считайте меня радикальным противником свадебных традиций. В детстве я была настоящей девочкой и любила внимание. В моей комнате были розовые шторы и розовые стены, а на кровати – розовые простыни. Описания красивых платьев в книгах казались мне захватывающими. Читая о том, как Скарлетт не могла надеть свое любимое платье «из зеленой тафты, все в мелких оборочках, обшитых по краю зеленой бархатной лентой», потому что «спереди на лифе отчетливо виднелось жирное пятно», я страдала вместе с ней. Иногда на семейных праздниках я пела песню Покахонтас – моей любимой диснеевской принцессы, босоногой, с приятелем-енотом и яркими восходами. Мне было всего четыре года, когда я начала писать страстные записки матери, чтобы она отвела меня в фотостудию в торговом центре, где можно было сделать портрет в блестках. Когда она согласилась, я написала благодарственное письмо Богу. («Спасибо, что позволил мне пойти в Glammer Shots, – писала я, – и что сделал меня хитрой».) Для фотографии я нарядилась в белое платье с рукавами-фонариками и украсила волосы цветами.

В средней школе я отправилась на свое первое «свидание» в торговый центр. Романтическая встреча сопровождалась просмотром фильма «Большой папа» с Адамом Сэндлером в главной роли. Примерно тогда мне страшно захотелось нравиться парням. В то же время предсказуемость подобного желания вызывала у меня отвращение. В старших классах я дружила с несколькими мальчиками, и у меня даже были тайные увлечения. Но о серьезных романах я не думала. В колледже я мгновенно влюбилась в парня, и на втором курсе он уже переехал в мою квартиру. Тогда мне было семнадцать. Один из наших разговоров я описала в Живом Журнале:

Он сказал, что его пугает: что он просто играет свою роль типичного левацкого, экзистенциального университетского бойфренда, а остепенюсь я с мужчиной, пригодным для брака… А я сказала ему то, что думала: разве все мы не играем роли, которые соответствуют определенному времени?

Во всем моем архиве слово «брак» встречается единственный раз – а ведь я вела Живой Журнал всю свою юность. Наблюдая за своими стараниями превратить личную напряженность в абстрактный социальный проект, я старалась не признаваться себе в том, что изо всех сил пытаюсь оправдывать собственные желания.

Как бы то ни было, на четвертом курсе я рассталась с этим бойфрендом – неожиданно мне показалось странным, что я добровольно стираю чужое белье. Приехав домой после окончания университета, я заскучала и послала эсэмэску Эндрю, с которым познакомилась год назад на Хэллоуин. Тогда он оделся как борец Родди «Буян» Пайпер. (Сама я неполиткорректно нарядилась Покахонтас, а мой приятель щеголял в индейских перьях.) В то время Эндрю встречался с миниатюрной брюнеткой из моего сестричества, но они расстались еще до того, как он переехал в Хьюстон, чтобы завершить образование.

В Техасе Эндрю был новичком, а я собиралась в любой момент отправиться в Корпус мира. Осознание временности наших отношений подарило нам чувство свободы. Мы очень сблизились, и так прошло шесть месяцев. Как-то утром мы проснулись на сдувшемся надувном матрасе в квартире моего приятеля Уолта. Нас мучило похмелье. В солнечных лучах играла пыль – настоящее волшебство. Я посмотрела на Эндрю и почувствовала, что если я не смогу смотреть на него вечно, то просто умру. Через несколько дней мы отправились в Вашингтон на официальную встречу братства. Я прилично напилась и вышла на улицу, чтобы немного освежиться ментоловыми сигаретками. А потом вернулась, благоухая табачным дымом. Эндрю этого терпеть не мог. «Я бы все бросила ради тебя, – сказала я ему, – но…» До отъезда в Центральную Азию оставалось две недели. Эндрю всегда был очень чувствительным. Он заплакал. Мы вернулись в нашу гостиницу и признались, что любим друг друга. Я проснулась в окружении пивных банок, которые спьяну использовала в качестве холодных компрессов – так у меня опухло лицо от слез.

Мы решили остаться вместе, хотя я и собиралась уезжать. А потом я улетела в Кыргызстан, где через несколько месяцев волонтерской службы мои размышления о свадьбе достигли пика. Моя подруга Элизабет прислала мне посылку с множеством замечательных, весьма фривольных вещичек – и в том числе журнал «Свадьбы по Марте Стюарт». Все в этом журнале было милым, бесполезным, красивым и предсказуемым. Это мне понравилось, и я постоянно перечитывала его. Как-то вечером, забравшись на гору, чтобы поймать сигнал мобильной связи, я не смогла дозвониться до Эндрю. И тогда меня охватило мучительное чувство, что я разрушила что-то драгоценное и невосстановимое. Я заснула, читая свадебный журнал, и во сне вышла за него замуж. Сон был поразительно яркий и реалистичный, даже с музыкальным оформлением. Я видела большой зеленый газон, в воздухе плавали цветы, звучала гитара Хосе Гонсалеса. Я ощущала поразительное чувство рушащейся свободы и безопасности. Это было почти вознесение – или смерть. А потом появилась темная комната, где сверкали огни дискотеки. Звучала уже совсем другая песня. Я в ужасе проснулась, а потом свернулась клубочком и закрыла глаза. Несколько недель я лелеяла эту фантазию, хотя не могла представить себе ничего, кроме света, музыки и солнца. Я ни разу не увидела ни себя, ни подружек невесты, ни платья, ни торта.

Из Корпуса мира я ушла рано. В самолете страшно нервничала и ощущала собственную хрупкость, как никогда прежде. Меня терзало ужасное противоречие между моей непристойной силой американки и непристойной беспомощностью женщины. У меня уже начался туберкулез, меня мучила унизительная неспособность комфортно жить в ситуации, где я не могла ничего достичь и найти выход. Из аэропорта отправилась прямо в хьюстонскую квартиру Эндрю – и больше никогда оттуда не уходила. В то время он был страшно занят. Возвращался домой из университетской студии только для того, чтобы пять часов поспать. Я же занималась двумя хобби, которые приобрела в Корпусе мира: ходила на йогу и готовила разнообразную еду. Но за выпеканием сдобных рулетов и изучением расписания занятий виньясой я начала ощущать определенный дискомфорт. Я снова почувствовала себя девочкой, которая играет роль жены.

В то время мне не обязательно было работать. Эндрю получил в Университете Райса полную стипендию, родители оплачивали его (а теперь нашу) квартиру – платили 500 долларов в месяц из тех денег, что отложили на оплату его обучения. Год, когда не нужно было думать об оплате жилья, изменил нас, что неудивительно. Но меня страшно пугала зависимость от чужих денег. Я боялась, что вся моя полезность будет исчерпываться одним лишь сексом и ужинами. Я каждый день изучала объявления о работе, открыла для себя блоги по образу жизни и свадебные блоги – эти сайты повергли меня в отчаяние. Я перестала писать заявки на предоставление грантов и начала «помогать» богатым деткам с сочинениями для поступления в колледж. То есть стала писать эти сочинения. За это отлично платили. Нечестно заработанные деньги подарили мне ощущение свободы. Я написала несколько рассказов и записалась на писательскую программу в Мичигане. В 2012 году мы переехали в Анн-Арбор. В течение следующего года побывали на восемнадцати свадьбах.

К этому времени мы с Эндрю стали настоящей командой. Завели собаку, делили домашнюю работу и выплаты по кредитной карте. Никогда не отдыхали по отдельности. Сворачиваясь клубочком рядом с ним, я чувствовала себя детенышем морского льва на прогретой солнцем скале. В 2013 году мы слетали в Техас на свадьбу в городе Марфа, где все напоминало рай: печальные песни Led Zeppelin звучали в церкви, на улице было жарко, как в пустыне, молодая пара была сверхъестественно счастлива, они танцевали на фоне фантастического заката. Той ночью я сидела под звездами в черном платье, пила текилу и думала, не обмануло ли меня сердце. И все же мне стало ясно, что я не хочу всего этого.

Эти слова молотом стучали в моих ушах. Я сказала Эндрю, о чем думаю, и лицо его исказилось. Он сказал, что думал совершенно обратное. Это была первая свадьба, на которой он по-настоящему понял, для чего все это.

С того времени прошло пять лет. Эндрю давно простил меня за то, что в Марфе я заставила его плакать. Он тогда, возможно, в силу отсутствия желанных альтернатив полностью утратил интерес к официальному оформлению отношений. Наша жизнь полна радостей, но почти полностью лишена массовых ритуалов: мы ничего не делаем в День святого Валентина, не отмечаем «годовщину», не дарим друг другу рождественских подарков и не наряжаем елку. Я перестала терзаться чувством вины за то, что не хочу выходить замуж за такого пригодного для брака мужчину. Теперь я понимаю, что было очень заурядно и глупо переживать из-за свадеб или даже противиться им. В нашем обществе предостаточно свидетельств того, что свадьбы часто оказываются поверхностными, показушными, чрезмерно дорогими и тяжелыми. В нашей культуре под фанатизмом скрывается настоящая свадебная ненависть. А ненависть и фанатизм всегда сплетены самым тесным образом.

Эта напряженность проскальзывает во многих свадебных фильмах, где церемонии предстают одновременно местом любви и обиды. (Или, как это было в утешительной и вполне жизненной «Меланхолии», местом надвигающегося апокалипсиса.) В свадебных фильмах часто появляется романтический партнер, которого любят, и семья, которая порождает чувство обиды. Так было в фильме «Отец невесты» и «Моя большая греческая свадьба». Но в последнее время в этих фильмах показывают, как женщины и хотят свадьбы, и ненавидят этот ритуал. В блокбастере Пола Фейга «Девичник в Вегасе» (2011) эта напряженность показана в виде фарса. В фильме Лесли Хэдланд «Холостячки» (2012) уже царит темная, кислотная палитра.

А до этого был фильм 2008 года «27 свадеб» с участием Кэтрин Хайгл и «Война невест» 2009 года с Кейт Хадсон и Энн Хэтэуэй. Эти весьма тревожные романтические комедии были о женщинах, которым нравятся свадьбы, и для женщин, которым нравятся свадьбы. Но оба фильма явно порождают ненависть к свадьбам и ненависть к таким женщинам. Героиня «27 свадеб» Джейн – женщина нервная, сентиментальная, уставшая. Ей постоянно приходится выполнять роль подружки невесты и одновременно горничной. Она буквально одержима свадьбами с того момента, как в детстве зашила порванное платье невесты. «Я знала, что помогла ей в самый важный день ее жизни, – прочувствованно говорит Джейн в самом начале фильма. – И я просто дождаться не могла, когда в моей жизни наступит такой день». В течение фильма она постоянно отрицает собственную значимость и отказывается от счастья, готовясь к воображаемой будущей свадьбе. И все это время она планирует репетиционные церемонии для других людей, а в душе ее копится обида.

«Война невест» еще хуже. Эмма (Энн Хэтэуэй) и Лив (Кейт Хадсон) лучшие подруги. Они тоже с детства мечтают о свадьбе. Помолвка у них происходит одновременно. Совершенно случайно обе планируют свадьбу в отеле «Плаза» в один и тот же день. В результате этой абсурдной ситуации, которую вполне можно было бы разрешить, между подругами начинается настоящая война. Эмма – учительница. За банкетный зал она заплатила 25 тысяч долларов из свадебного фонда, который создала еще в ранней юности. Она каждый день отправляет Лив шоколадки, чтобы та растолстела. Лив стала адвокатом. Она работает днем и ночью в своей конторе, но находит время, чтобы пробраться в косметический салон и подменить спрей для искусственного загара, который должен окрасить Эмму в ярко-оранжевый цвет. Девушки окончательно ссорятся. А к будущим мужьям они относятся как к манекенам для краш-тестов. Перед тем как идти к алтарю, Эмма рявкает на свою коллегу, которую заставила стать подружкой невесты:

«Деб, я всю жизнь имею дело с такими, как ты. И я скажу тебе то, что должна была давным-давно сказать самой себе. Иногда все должно быть для меня, понимаешь? Не всегда, но иногда это только мое время. Как сегодня. Если тебе это не нравится, можешь уйти. Но если останешься, тебе придется выполнить свою работу – ты будешь улыбаться и говорить, какая я красивая невеста… И самое главное – не говорить о себе… Хорошо? Ты сможешь?»

Как и Джейн, Эмма стала жертвой культурного психоза, который заставляет женщин тратить жизненный запас самооценки и откровенного эгоизма за один немыслимо дорогой день.

В 2018 году Мишель Марковиц и Кэролайн Мосс опубликовали юмористическую книгу «Эй, дамы!». Она представляет собой электронную переписку подруг, живущих в Нью-Йорке, где каждая постоянно призывает другую выполнить социальные обязательства. Эта проблема начала обостряться по мере того, как члены группы стали готовиться к свадьбам. Вот небольшое письмо, в котором мать будущей невесты высказывается о девичнике:

Поскольку мы все знаем, что Джен любит цветы, думаю, нам нужно устроить девичник в саду нашего загородного клуба в Вирджинии в начале сезона. Конечно, Вирджиния далековато от Нью-Йорка и Бруклина, но я уже поинтересовалась ценами на билеты на поезд в последние выходные апреля, и, похоже, они обойдутся всего в 450 долларов на человека туда и обратно (отличная скидка!).

Эли, поскольку ты – подружка невесты, сама определяй дресс-код, но, пожалуйста, дамы, будьте готовы надеть пастельные или приглушенные тона, которые идут к вашему тону кожи. Если не знаете точно, поищите в Интернете! Или сходите в дорогой магазин одежды и побеседуйте со стилистом. И еще про туфли. Не считайте, что, поскольку все будет на улице, вы должны жертвовать красотой ради удобства. Я собираюсь заказать фотографа, так что имейте это в виду! Прически и макияж можно сделать у Меган в «Хейр Тудей» – запишитесь заранее, чтобы мы все выглядели гармонично.

Конечно, это сатира и преувеличение. Но в Twitter часто попадаются подобные письма. И хотя до 2014-го я никогда не зарабатывала больше 35 000 долларов в год, на свадьбы я потратила не меньше этой самой суммы.

Каков же итог: расходы, проблемы, напряженность. А еще и предсказуемые феминистические сложности. Исторически сложилось так, что свадьба – это мучение для женщин и абсолютная фантастика для мужчин. Конфуций определял жену как «ту, что подчиняется другому». В ассирийских законах читаем: «Мужчина может хлестать жену кнутом, драть за волосы, бить ее и уродовать ей уши. В этом нет вины». Стефани Кунц в книге «Брак: История» пишет, что на заре современной Европы муж «мог силой добиваться секса от жены, избивать ее и запирать дома, хотя она и принесла ему все свое имущество. В тот момент, когда муж надевал кольцо ей на палец, он получал полный контроль над всеми ее землями, всей движимой собственностью и даже над любыми доходами, которые она могла получить позже». Юридический статус замужней женщины, который, как писал в 1753 году сэр Уильям Блэкстон[18], «приостанавливал само юридическое существование женщины во время брака или, по меньшей мере, объединял это существование с жизнью ее мужа», сложился в Средние века и не был полностью отменен в Америке вплоть до конца XX века. До 1974 года женщину часто просили приходить за кредитной картой вместе с мужем. До 80-х годов кодекс многих штатов не предусматривал для мужа ответственности за изнасилование собственной жены.

Отчасти мое неприятие института брака связано с отношением к самому слову «жена», которое кажется мне неотделимым от этой отвратительной истории. В то же время я понимаю, что люди веками противились неравенству в браке, и внутри и вне этого института. В последнее время смысл терминов «жена» и «партнер по браку» серьезно изменился. Летом 2015 года Верховный суд рассмотрел дело «Обергефелл против Ходжеса» и гарантировал однополым партнерам право на заключение брака. Это решение укрепило относительно недавний статус брака как средства подтверждения взаимной любви и обязательств друг перед другом. Так возник институт брака, основанный на гендерном равенстве. «Нет союза более глубокого, чем брак, поскольку он воплощает в себе высшие идеалы любви, верности, преданности, жертвенности и семьи, – гласит заключительный абзац судебного решения. – Создавая брачный союз, два человека становятся чем-то большим, чем прежде… Было бы неуважением к этим мужчинам и женщинам говорить, что они не уважают идею брака. Сама их просьба говорит об уважении, уважении настолько глубоком, что они стремятся реализовать эту идею для себя. Они надеются, что не обречены жить в одиночестве, в отрыве от одного из древнейших институтов цивилизации. Они просят о равном достоинстве в глазах закона». В пятницу, когда было вынесено это решение, я собиралась остаться дома, но новости наполнили меня таким ощущением счастья, что я отправилась в клуб и отлично расслабилась. Помню, как стояла на месте, вокруг меня танцевали люди, сердце мое учащенно билось. Я читала на экране смартфона заключительный абзац судебного решения и плакала от радости.

Конституционное право заключать брак однополым парам сулит старому институту прекрасное будущее. Для многих людей из моего поколения и поколения следующего уже кажется невероятным, что когда-то однополые партнеры не имели права вступать в брак. Это так же немыслимо, как немыслим для меня тот факт, что когда-то я не смогла бы самостоятельно и в одиночку получить кредитную карту. Сегодня брак воспринимается не как начало партнерства, а как его открытое признание. Сегодня университеты оканчивает больше женщин, чем мужчин. Молодые женщины часто превосходят своих ровесников по уровню образования. Сегодня женщинам не нужно выходить замуж, чтобы заниматься сексом или обеспечить себе стабильность в жизни. Теперь они могут отложить брак до подходящего, по их мнению, времени, а порой и вовсе отказаться от него. Сегодня лишь 20 процентов американцев вступают в брак к 29 годам – в 1960 году этот показатель составлял почти 60 процентов. Брак стал более равным во всех сферах. «Отчасти это связано с тем, что, когда мы откладываем брак, более независимыми становятся не только женщины, – пишет Ребекка Трейстер в книге «Все одинокие дамы». – Мужчины учатся одеваться и питаться, убираться дома, гладить рубашки и складывать свои чемоданы».

Многие свадьбы, на которых я побывала, тоже отражают этот сдвиг. Фетишизация девственной чистоты осталась в далеком прошлом: даже в Техасе, штате религиозных консерваторов, часто считается допустимым, чтобы пара, объявившая о помолвке, готовилась к семейной жизни во всех отношениях, в том числе и в сексуальном. К счастью, я не могу припомнить, когда в последний раз видела, как невеста кидает букет. К алтарю невест часто ведут оба родителя. На одной церемонии цветы разбрасывали дочери невесты и жениха. Одна из моих подруг по Корпусу мира сделала предложение своему партнеру на скамейке в Сенегале. Я пишу это, приехав со свадьбы в Цинциннати, где после традиционного поцелуя супругов гордо объявили следующим образом: «Доктор Кэтрин Леннард и мистер Джонатан Джонс». Через несколько недель я побывала на другой свадьбе, в Бруклине, где молодожены пришли на церемонию вместе и невеста, писатель Джоанна Роткопф, уложила свои обеты в две фразы, одна из которых была шуткой из сериала «Клан Сопрано». («Я люблю тебя сильнее, чем Бобби Бакала любит Карен. К счастью, я не умею готовить, так что тебе не придется есть мои зити»[19].) Через несколько недель после этого я отправилась на очередную свадьбу, где моего друга Бобби сопровождали четыре подруги. Он и его муж Джош пошли к алтарю, держась за руки.

И все же в целом «традиционная» свадьба (традиционная гетеросексуальная свадьба) остается одним из самых серьезных напоминаний о гендерном неравенстве в нашей жизни. По-прежнему существует значительный разрыв между культурным сценарием, по которому мужчина неохотно снисходит до женщины, мечтающей заполучить бриллиант, и реалиями брака, в которых жизнь мужчины часто становится лучше, а жизнь женщины – хуже. Женатые мужчины отмечают улучшение психического здоровья, они живут дольше одиноких. У замужних женщин отмечается ухудшение психического здоровья, и умирают они раньше одиноких. (Такая статистика не говорит о том, что брак – это своего рода гендерный приворот. Скорее речь идет о том, что, когда мужчина и женщина под эгидой традиции объединяют свои неоплачиваемые домашние обязательства, большая часть работы обычно ложится на женщину. Эта ситуация еще более усугубляется с появлением детей.) Считается, что после развода женщина начинает купаться в деньгах. В действительности же женщины, работавшие во время брака, обнаруживают, что после развода их доходы на 20 процентов снижаются, тогда как доходы мужчин значительно возрастают.

Гендерное неравенство настолько укоренилось в гетеросексуальном браке, что сохраняется даже несмотря на культурные перемены и личные намерения. В 2014 году ученые провели исследование выпускников Гарвардской школы бизнеса – людей, наделенных высокими амбициями и проявляющих высокую гибкость. Исследование показало, что более половины мужчин в возрасте от тридцати до шестидесяти считают, что их карьера гораздо важнее карьеры супруги. У 75 процентов этих мужчин жизнь сложилась в соответствии с ожиданиями. Но менее четверти женщин считали, что карьера супругов важнее их собственной. К сожалению, их ожидания оправдались лишь в 40 процентах случаев. Конечно, здесь играет роль и биология. Если в семье должны появиться дети, то их рождение и воспитание зависит от женщины. Но социальные условности и общественная политика порождают и другие навязанные проблемы. Исследование выпускников Гарвардской школы бизнеса показало, что чем моложе женщины (от двадцати до тридцати пяти), тем сильнее они ощущают на себе разрыв между результатом и желаниями.

У такого неравенства в браке есть предвестник, символ того, что от гетеросексуальной женщины до сих пор ожидают формального принятия идентичности мужа. В 1847 году Шарлотта Бронте опубликовала роман «Джен Эйр». Героиня ощущает некую неловкость, накануне свадьбы увидев карточки для багажа с надписью «миссис Рочестер». «Я так и не решилась прикрепить их к чемоданам и никому не поручила это сделать. Миссис Рочестер! Но ведь такой не существует в природе… Достаточно того, что в шкафу против моего туалетного столика принадлежащий ей наряд вытеснил мое черное ловудское платье и соломенную шляпу, – ибо я не могла назвать своим это венчальное серебристо-жемчужное платье… Я захлопнула шкаф, чтобы не видеть призрачной одежды». В 1938 году вышел роман Дафны дю Морье «Ребекка». Ребекка ощущает ту же отстраненность накануне свадьбы. «Миссис де Винтер. Я буду миссис де Винтер. Я представила свое имя и подпись на чеках и в письмах с приглашениями на ужин». Она повторяет имя, не связывая его с собой. «Миссис де Винтер. Я буду миссис де Винтер». Через несколько минут она понимает, что ест кислый апельсин. «Я почувствовала горечь и кислоту во рту. До сих пор я такого в апельсинах не замечала». Миссис Рочестер и миссис де Винтер оказываются почти фатально связанными с прежними проблемами своих мужей, которые от брака получили только пользу. Интересно, что Бронте и дю Морье восстанавливают в своих романах определенную справедливость, сжигая поместья мужей до основания.

Первой американкой, сохранившей собственную фамилию после брака, была феминистка Люси Стоун. В 1855 году она вышла замуж за Генри Блэквелла. Они опубликовали свои обеты, ставшие протестом против семейных законов, которые «отказывались признавать жену как независимое мыслящее существо и давали мужу несправедливое и неестественное превосходство, наделяя его юридическими правами, какими не может воспользоваться ни один достойный мужчина и какими не должен обладать ни один человек». (Позже Стоун не позволили голосовать в школьном совете под ее девичьей фамилией.) Почти семьдесят лет спустя группа феминисток образовала Лигу Люси Стоун. В числе их требований было право замужним женщинам регистрироваться в отелях, открывать банковские счета и получать паспорта под собственной фамилией. Борьба за равенство имени продолжалась до весьма недавнего времени: самые старшие женщины из исследования Гарвардской школы бизнеса, чтобы получить право голоса в некоторых штатах, были обязаны принять фамилии мужей. Так продолжалось до 1975 года, когда Верховный суд штата Теннесси рассмотрел дело «Данн против Палермо» и вынес окончательное решение. «Замужние женщины, – писал судья Джо Генри, – сталкивались с определенным общественным и экономическим принуждением, которое не способствовало осуществлению ряда гражданских прав». Требование, чтобы женщина принимала фамилию мужа, «замедляет и почти останавливает любой прогресс в стремительно расширяющейся области человеческих свобод. Мы живем в новую эпоху. Мы не можем создавать и сохранять условия, а затем оправдывать их существование обычаем, который эти условия и породил».

Женщины стали сохранять свои фамилии в 70-е годы, когда эта практика получила более широкое распространение. В 1986 году в The New York Times появилось новое обращение «Ms» в отношении женщин, семейный статус которых неизвестен, а также тех замужних женщин, которые предпочли сохранить собственную фамилию. Тренд независимости достиг пика в 90-е годы, когда свою фамилию сохранили 23 процента замужних женщин (сегодня этот показатель менее 20 процентов). «Это решение продиктовано удобством, – писала Кэти Ройфе в Slate в 2004 году. – Политика здесь почти случайна. Наша фундаментальная независимость находится не в такой опасности, чтобы нам было необходимо сохранять собственные имена… Сейчас – хочу сразу извиниться перед Люси Стоун и ее усилиями по сохранению фамилии – наш подход таков: выбираем то, что нам удобно».

Свободный постфеминистский взгляд Ройфе сегодня очень распространен. Женщины считают, что их фамилия – это личное, а не политическое дело. В значительной степени это объясняется тем, что процесс принятия решений в нашем обществе остается весьма ограниченным и закрытым в культурном отношении. Женщина, сохранившая свою фамилию, делает выбор, который ожидаемо будет ограниченным и тщетным. Она не передаст свою фамилию детям и не даст ее мужу. Чаще всего – по крайней мере, так думают многие – ее фамилия окажется в середине имени ее детей или станет упоминаться через дефис, а затем попросту исчезнет из соображений экономии места. (В Луизиане закон до сих пор требует, чтобы ребенок супругов носил фамилию мужа – только тогда ему будет выдано свидетельство о рождении.) Мы думаем, что женщина не обязана относиться к своей фамилии так, как считает необходимым мужчина. В этом отношении, как и во многих иных, женщина имеет право утверждать свою независимость, пока это не влияет на других людей.

Конечно, раз и навсегда определенного правила сохранения или передачи фамилий не существует, даже с позиций гендерного равенства: фамилии, которые пишутся через дефис, исчезают через поколение. Одна фамилия неизбежно исчезает. Но гомосексуальные пары решают проблему фамилий детей с гораздо большей гибкостью (да и вопросы свадьбы и предложения у них решаются проще), чем пары гетеросексуальные. В гомосексуальных парах домашняя работа делится более справедливо, чем в гетеросексуальных. Когда они принимают «традиционные» гендерные роли, то «стараются отвергать мысль о том, что распределение труда имитирует или является производным от распределения обязанностей в гетеросексуальных парах», как писала в своем исследовании 2013 года Эбби Голдберг. «Они организуют свои обязанности прагматично и по выбору». Гомосексуальные пары чаще руководствуются принципом справедливости, чем пары гетеросексуальные. Это подтверждает статистика, даже когда домашняя работа распределяется неравномерно. (Другими словами, их надежды и результаты более соответствуют друг другу.) Когда внутри института нет исторически сложившегося дисбаланса сил, он работает иначе. Брак, как любая социальная конструкция, проявляет наибольшую гибкость в новом состоянии.

Как же так вышло, что значительная часть современной жизни настолько произвольна и неизбежна? Размышления о свадьбе не пошли мне на пользу. У меня появилось представление о материальных условиях, породивших свадебный ритуал, о глубинном неравенстве, лежащем в его основе, но это практически ничего не меняет. Я по-прежнему существую в культуре, организованной на браке и свадьбах. И от этого никоим образом не становится более осмысленным то, что люди делали в прошлом, делают в настоящем и будут делать в будущем, – людям хочется получить удовольствие от ритуала, и они используют любые возможности.

Но я все еще думаю, насколько тяжелее гетеросексуальным женщинам было бы принять реалии брака, если бы им не предшествовала фантастическая свадьба. Вряд ли современные женщины с такой готовностью приняли бы свое неравенство и подавление собственной независимости, если бы не ощутили своей колоссальной значимости в день свадьбы. Это хитроумный трюк, трюк успешный в прошлом и настоящем. Невеста символизирует почитаемый и восхваляемый образ женственности. Планирование свадьбы – это единственный период в жизни женщины, когда она может сделать все по своему усмотрению и окружающие поддержат ее целиком и полностью.

Традиционное представление о жизни женщины, в которой свадьба играет главную роль, основывается на негласном компромиссе. Что же говорит наше общество? Вот событие, центром которого ты являешься однозначно и безоговорочно. Свадьба кристаллизует твой образ, когда ты была молода, ослепительно красива, вызывала всеобщее восхищение и любовь, когда весь мир вращался вокруг тебя и лежал у твоих ног, как бескрайний луг, как красная ковровая дорожка, когда в твоих глазах сверкали искры фейерверка, а на волосы, уложенные в изысканную прическу, опускались лепестки цветов. Но в обмен с этого самого момента в глазах государства и всех окружающих твои потребности будут медленно исчезать. Конечно, так бывает не со всеми, но для множества женщин возможность стать невестой все еще означает переход к покорности: всеобщее внимание и ряд гендерно-сегрегированных ритуалов – девичник, празднования с подругами, а потом торжество по поводу рождения ребенка – готовят женщину к будущему, в котором ее идентичность постоянно будет считаться вторичной по отношению к идентичности мужа и детей.

Парадокс свадьбы заключен в соединении двух ипостасей женщины, происходящем в этот момент. Перед нами сияющая невеста, прекрасная, блистательная, чудовищно могущественная. И тут же ее униженная сестра-близнец, ее полная противоположность, женщина, теряющая фамилию и исчезающая за вуалью. Эти два полярных образа объединяет власть мужчины. В свадебном руководстве говорится: «У тебя есть право оказаться в центре внимания». Энн Хэтэуэй рявкает на подружку невесты: «Это для меня, понятно?» И все это неразрывно связано с законами, которые требуют, чтобы женщина, если она хочет иметь право голоса, принимала фамилию мужа. Вспомните, что семейный бонус в виде здоровья, богатства и счастья все еще главным образом предназначается для мужчин. Сладостно-роскошный спектакль свадьбы – это показательный пример того, как женщина получает грандиозное подтверждение собственной значимости в качестве компенсации за ее дальнейшее исчезновение.

Легко, очень легко любоваться всем этим. Недавно я изучала архив журнала «Свадьбы по Марте Стюарт», чтобы отследить проблему, с которой столкнулась в Кыргызстане почти десять лет назад. И я сразу же заметила эту обложку: на персиковом фоне изображена девушка с рыжими волосами, широкой улыбкой и яркой губной помадой – настоящая диснеевская принцесса в белом платье без бретелек и с пышной юбкой, расшитой бабочками. «Подари себе это» – гласила надпись на обложке. Я купила этот журнал и прочитала его от корки до корки, запомнив юбки до середины икры, букеты из анемонов и лютиков, бокалы с шампанским – все то, чем мысленно окружила себя, когда мне больше всего хотелось чего-то хорошего на всю жизнь.

Девушка на обложке напомнила мне Энн из «Зеленых крыш», задумчивую, разговорчивую рыжеволосую героиню Л. М. Монтгомери. Я не могла вспомнить, в какой момент цикла она вышла замуж, как все это выглядело – хотя сама я, конечно же, была влюблена в ее симпатичного бойфренда Гилберта Блайта. Я взяла пятую книгу цикла «Дом мечты» и нашла сцену свадьбы. Был солнечный сентябрьский день. Глава начиналась с того, что Энн сидит в своей старой комнате и размышляет о вишневых деревьях и жизни жены. Потом она в свадебном платье спускается по лестнице, «стройная и сияющая». В руках у нее букет роз. В этот важнейший момент жизни она не думает и не говорит. Повествование ведется от лица Гилберта. «Теперь она принадлежит ему, – думает он. – После стольких лет терпеливого ожидания он получил эту неуловимую, долгожданную Энн. К нему она идет, чтобы сладостно покориться ему как прекрасная невеста».

Какая естественная и милая сцена. Какая извращенно знакомая. Мне стало ясно, что я всегда жаждала, требовала и ожидала независимости, но не в такой степени, чтобы жить в одиночестве. Так было еще с юности. Брак скрывает свою истинную природу за пышным ритуалом свадьбы. Так и я написала все это, чтобы скрыть от себя определенные реалии собственной жизни. Если я выступаю против уничижения жены по той же причине, по которой возражаю против прославления невесты, то, возможно, причины этого гораздо проще и очевиднее, чем мне кажется. Я не хочу уничижения для себя и в то же время желаю блистательного прославления – не в один чудесный день, а в любое время, когда мне этого захочется.

Это справедливо, но я все же не могу доверять этому чувству. И чем больше я пытаюсь понять, чего же ищу, тем сильнее чувствую, что отдаляюсь от своей цели. Думая об этом, я чувствую низкий, неприятный гул самообмана. Тон этот становится тем громче, чем больше я пытаюсь избавиться от него. Я чувствую, как нарастает во мне глубокое подозрение. Мне кажется, что все мои мысли о себе самой совершенно ошибочны.

В конце концов, безопаснее всего не делать выводы. Нам предлагают разобраться в собственной жизни в немыслимо искаженных условиях. Я всегда привыкала ко всему, чему мне хотелось бы противостоять. Здесь, как и во многом другом, страшиться мне следует не какого-то мифического «тебя», а себя и только себя.

Мы все вышли из Старой Вирджинии

Я не планировала поступать в Университет Вирджинии. Подавала заявления в университеты Новой Англии и Калифорнии. Проведя двенадцать лет в закрытой, консервативной, религиозной среде, я хотела оказаться как можно дальше от Техаса. Последней школьной зимой меня приняли в Йель, и передо мной открылось будущее, ранее казавшееся немыслимым. Я буду ходить в шерстяном свитере и писать для газеты. Но потом школьный консультант посоветовал подать заявление на стипендию в Университет Вирджинии, считая, что мне это больше подходит. Весной я вылетела в Шарлоттсвилл на финальный этап конкурса для получения стипендии. Все началось с того, что студенты пригласили нас на вечеринку. Я сидела на кухонной стойке, пила пиво, и голова моя кружилась. Казалось, что в темноте расцветают яркие фейерверки. Вокруг меня царила простая, уютная южная атмосфера. На следующий день я шла по кампусу. Светило солнце. На фоне ярко-синего неба красиво вырисовывались кирпичные здания с белыми колоннами. Западнее города на горизонте вздымались горы Голубого хребта. Кружевные кизиловые деревья цвели на каждой улице. Я ступила на Газон, главную достопримечательность университета – зеленые террасы, вокруг которых выстроились престижные студенческие общежития и профессорские дома. И здесь я мгновенно ощутила чувство принадлежности. Я подумала, что здесь можно расти подобно цветку в оранжерее. Рассеянный свет, распахнутые двери, напитки, предлагаемые незнакомцам, величественная лестница к куполу Ротонды – мне страшно захотелось учиться именно здесь.

Шарлоттсвилл без труда можно принять за некий медовый Эдем, университетский город, по-южному расслабленный и элегантный, но полный либеральных интеллектуальных идеалов. Университетский интернет-путеводитель по Шарлоттсвиллю начинается с фотографии роскошного золотого заката. Последние лучи солнца окрасили горы в пурпур. «Место, не похожее ни на одно другое», – гласит подпись под фотографией. «Здесь мир вертится так, как и должен», – говорит рассказчик в рекламном видео. На сайте университета говорится, что, по данным Национального бюро экономических исследований, Шарлоттсвилл – самый счастливый город Америки. По данным Travelers Today, это лучший университетский город Америки. По индексу Гэллап, город занимает пятое место в США по уровню благосостояния. В справочнике университетов говорится, что все американские школьники мечтают поступить в это учебное заведение, и там же приводятся слова студентов о том, что Шарлоттсвилл – «идеальный университетский город». Другой студент пишет: «Здесь почти все связано с традициями». На внутреннем сайте университета мы читаем: «Девушки здесь привлекательны собой и красиво одеты. Чтобы их добиться, используйте спиртное».

В 2005 году я приехала в Шарлоттсвилл. Мне было шестнадцать лет, и подобные замечания меня смущали. Я всю жизнь провела в маленькой религиозной школе, где власть белого мужчины не подвергалась сомнению. Традиционализм университета в вопросах пола или любых других мне нравился. (Во время первого посещения я сочла его комфортным. В дневнике одобрительно записала, что политическая атмосфера здесь «умеренная, не слишком либеральная».) Конечно, здесь были парни, выбравшие историю и экономику, которые полушутливо называли гражданскую войну «войной против северной агрессии», и все же здешний мир сделал огромный скачок вперед от неприкрытого расизма моей школы. Университет словно сошел со страниц рекламного буклета: все постоянно «искали своих», таскали по зеленым лужайкам стопки книг, в компании лучших друзей веселились на пикниках и вечеринках. Занятия были в меру сложными. Студенты были классными, но все же слишком простыми (и я в том числе), чтобы быть претенциозными. По выходным все одевались в удобную одежду и отправлялись пьянствовать на футбольных играх. Мне страшно нравилась атмосфера беспутного южного этикета, приятная и расслабленная университетская жизнь американского Юга. Четыре года я корпела над бумагами в библиотеке. У меня появился бойфренд. Я работала волонтером, была официанткой, пела в хоре а капелла, вступила в женское сообщество, сидела на крыше, курила травку и читала, а через дорогу веселились и хохотали дети из начальной школы. Университет я окончила в 2009 году и после этого о Шарлоттсвилле не вспоминала. А потом в 2014 году взорвалась бомба Rolling Stone.

В статье «Изнасилование в кампусе» Сабрина Рубин Эрдели писала о групповом изнасиловании в Фи Каппа Пси, братстве университета, дом которого расположен рядом с большим полем на Регби-роуд. «Отхлебнув из пластикового стаканчика, Джеки сморщилась и выплеснула пунш на грязный пол дома братства», – так начиналась эта статья. Это была первая вечеринка Джеки в братстве. От этой строки у меня мурашки побежали по спине. Моя первая вечеринка тоже была в Фи Пси. Я мгновенно увидела себя с грязными длинными волосами, в шлепанцах, со стаканчиком пунша в руках. Я точно так же выплеснула его на пол. Я тогда ушла почти сразу же, отправившись на поиски вечеринки поинтереснее. А Джеки затащили в темную спальню, швырнули на невысокий столик, прижали и избили. «“Держи эту сучку за ногу”, – услышала она чей-то голос. И тогда Джеки поняла, что ее хотят изнасиловать». Эрдели писала, что Джеки выдержала «три часа мучений, когда ее по очереди насиловали семеро парней».

Один из них замешкался, а потом под общий хохот влил девушке в рот бутылку пива. После нападения Джеки выбежала из дома братства босиком, в платье с пятнами крови. Она позвонила подругам, но те отговорили ее обращаться в полицию или заявлять в администрацию университета: «Нас никогда больше не позовут на вечеринки братства». Позже Джеки рассказала об изнасиловании декану Николь Эрамо. Год спустя она сказала Эрамо, что две другие девушки тоже подверглись групповому изнасилованию в Фи Пси. И оба раза Эрамо уговаривала Джеки не предпринимать никаких действий. Университет тоже бездействовал. По мнению журналистки, поведение декана было непростительным.

Для всего этого в университете был прецедент – и этого конкретного преступления, и реалий институционного отказа обращать внимание. В 1984 году семнадцатилетняя первокурсница Лиз Секкуро была жестоко изнасилована группой студентов из братства Фи Пси. По ее словам, когда она сообщила о преступлении, декан заявила, что это была всего лишь бурная вечеринка. В 2005 году Секкуро получила болезненное подтверждение своих воспоминаний: один из насильников прислал ей письмо с извинениями – это была часть его реабилитационной программы в Анонимных Алкоголиках. (Университет предоставил ему ее адрес.) Эрдели писала, что в Университете Вирджинии процветала атмосфера насилия и безразличия. За всю историю университета лишь четырнадцать человек были признаны виновными в сексуальном насилии. Ни один студент не был исключен за сексуальное насилие. Повсюду восхваляемый кодекс чести университета, согласно которому исключение следовало за ложь, мошенничество или кражу, не учитывал изнасилование. Эрдели отмечала, что университет не проводил никакого расследования в отношении братства, пока не стало известно о том, что она работает над этой статьей.

Когда статья была опубликована, я только что переехала в Нью-Йорк и стала работать редактором феминистского сайта Jezebel. Когда тем утром добралась до Сохо и вошла в наш мрачный офис с кирпичными стенами, в комнате повисла тяжелая тишина. Коллеги читали статью Эрдели на своих компьютерах. Увидев эмблему Фи Пси, я поняла, что происходит. Села в свое вращающееся кресло и открыла статью, ощущая приступ тошноты – так всегда бывает, когда новости связаны с чем-то очень личным. Когда я дочитала, голова у меня кружилась. Я вспоминала четыре года, проведенных в Шарлоттсвилле, и думала о собственной слепоте. Я выбирала, что видеть, а на что закрывать глаза. Вспоминала себя в колледже: я не ходила на занятия для женщин и тратила деньги, заработанные в кафе, на развлечения. Вспоминала, как, услышав от своих однокурсниц слова «скажу тебе как феминистка…», внутренне отмахивалась, словно это меня не касалось. Я никогда не участвовала в маршах «Вернем себе ночь». Хотя Лиз Секкуро привлекла своего насильника к суду, когда я училась в колледже (в Вирджинии нет срока давности для изнасилования), для меня это событие прошло незамеченным. (Ее насильник был осужден на восемнадцать месяцев тюрьмы и отбыл шесть из них.)

В первый семестр в колледже старшекурсник из Джорджтауна подмешал мне в напиток наркотик. Как только он начал меня лапать, у меня открылась сильная рвота, повезло. Я никому не сказала о произошедшем, поскольку считала себя виноватой – не нужно было принимать напитки от незнакомых парней. И вообще я не придала этому значения.

Это была другая эпоха. За пять лет после окончания университета феминизм стал очень ярким и громким. Принятый в 1972 году закон Title IX, призванный обеспечить равные возможности университетским спортсменам, теперь применяется в делах о сексуальном насилии и домогательстве. В 2011 году Комитет по гражданским правам администрации Обамы заявил: «Сексуальное домогательство к студентам, включая сексуальное насилие, нарушает право студентов на получение образования, свободного от дискриминации, а в случае сексуального насилия является преступлением». Появилось несколько серьезных статей о насилии и домогательствах в колледжах. В 2010 году в Йеле на пять лет закрыли братство Дельта Каппа Эпсилон после того, как его члены устроили перед зданием женского центра демонстрацию со скандированием лозунга: «Нет – значит да! Да – значит анал!» В 2014 году Эмма Сулкович носила матрас по кампусу Колумбийского университета в знак протеста против действий администрации, которая признала насильника невиновным. (Студентка носила матрас до выпуска.) В 2015 году два футболиста Университета Вандербильта были признаны виновными в изнасиловании женщины, находившейся без сознания. Борьба за осуждение университетских насильников развернулась по всей стране. Статья из Rolling Stone стала вирусной за час после размещения и самой читаемой в истории журнала из публикаций, не связанных со знаменитостями. Я тоже изменилась. Сидя в редакции, буквально умирала от ужаса, представляя, сколько женщин читает эту статью и сравнивает свои истории с историей Джеки – вспоминает все, что с ними было и как от них тогда отмахнулись: «Все было совсем не так ужасно».

В университете и университетской сети история произвела эффект разорвавшейся бомбы. В основном Джеки поддерживали, но реакция была смешанной. Моя лента Facebook пестрела сообщениями от выпускников университета, и все они были проникнуты яростью и признанием. Университетские приятели звонили моему бойфренду, тоже выпускнику Вирджинии и члену братства, и все они были полны подозрений и недоверия. В полиции Шарлоттсвилла открыли дело о нападении на Джеки и начали расследование. Здание братства подверглось атаке вандалов. В университете было созвано экстренное совещание. Все кампусы были обклеены записками и плакатами: «Исключить насильников!», «Насилие над одной – насилие над всеми». На Регби-роуд началась настоящая демонстрация с плакатами «Сжечь братство!» (некоторые кричали в ответ: «Вас никто и насиловать не захочет!»). В университетской газете The Cavalier Daily появились заметки от студентов и выпускников. Авторы подтверждали нездоровую обстановку в кампусе. Они критиковали сложившуюся практику закрывать глаза на случившееся. Кто-то сомневался в мотивах журнала, опубликовавшего едкую статью Эрдели о нравах в Университете Вирджинии. «Неприятно, что выделен именно наш университет, хотя по всей стране царит атмосфера полного бездействия относительно случаев сексуального насилия», – писал один студент. Редакция газеты разместила собственную статью, в которой подтверждала возникшие в кампусе настроения «гнева, отвращения и отчаяния».

Через пару дней после выхода статьи главный редактор Эмма спросила меня, правда ли это. Я сказала, что не могу говорить с уверенностью, но все, кто знаком с Университетом Вирджинии, понимают, о чем идет речь. Журналистка справедливо указала на системные проблемы университета: считалось, что это совершенно идиллический мир, где у студентов аристократические манеры и достойная гражданская позиция. Это убеждение было настолько соблазнительным и распространенным, что любые намеки на то, что могло бы ему противоречить, мгновенно подавлялись.

В то время я еще была неопытной – Jezebel был одним из моих первых мест работы. Я не понимала, что неточность деталей очень важна: эпиграф к статье Эрдели взяла из «традиционной боевой песни Вирджинии», которой я никогда не слышала. Журналистка писала, что эту песню исполняла группа «Джентльмены Вирджинии». Но я же отлично знала репертуар этой группы, поскольку сама состояла в такой же, только женской. Если бы была более опытной, обратила бы внимание на то, что Эрдели называет Фи Пси «высшим классом». Это выглядело довольно подозрительно и нельзя было считать обычным писательским украшательством. (В лучшем случае братство Фи Пси занимало среднее положение в жесткой кастовой системе братств университета – этот факт было легко проверить.) Я не заметила отсутствия каких-либо фрагментов, которые показали бы читателю, как обвиняемые в преступлении – семь парней, насиловавших Джеки, или их приятель, который, как в дурном сценарии, заявил: «Что тебе не нравится? Компания горячих парней из Фи Пси?» – отреагировали на обвинение. Но я обратила внимание на то, что в статье ничего не говорилось о том, откуда журналистка обо всем этом узнала.

В двадцать пять лет я была ближе к студенчеству, чем к профессиональной деятельности – мне легче было представить себя персонажем статьи, чем автором. Я не знала, как нужно читать статьи. Но многие другие знали.

Очень скоро журналисты принялись рвать «Изнасилование в кампусе» на части. Сначала казалось, что у сомневающихся есть идеологические мотивы. Ричард Брэдли, когда-то редактировавший статьи Стивена Гласса[20], писал, что статья с первого же абзаца «ошеломляет» и заставляет читателя «вспомнить о своих предубеждениях» против «братств, мужчин и Юга в целом», а также задуматься «о преобладании – то есть о существовании – культуры изнасилования». Блогер либертарианского сайта Reason, Робби Соаве, писавший ранее, что движение против насилия в кампусе ведет к крупномасштабной криминализации студенческого секса, задавался вопросом, а не является ли вся эта статься фальшивкой.

А потом журналист The Washington Post обратился к Эрдели. Та отказалась отвечать, известны ли ей имена насильников Джеки и связывалась ли она с «Дрю», тем самым парнем, который привел девушку в Фи Пси. Затем Эрдели пригласили на подкаст Double X, где задали те же вопросы. А потом она и ее редактор Шон Вудс подтвердили Post, что никогда не беседовали ни с кем из мужчин. «Мне было достаточно, что эти парни существуют и являются реальными», – заявил Вудс. Эрдели же сказала, что внимание к таким деталям говорит лишь о желании «замять историю и увести читателей в сторону».

Вскоре после этого в Post написали, что в Фи Пси в тот вечер не проводилось никакой вечеринки. Журналист The Washington Post нашел убедительные доказательства того, что не существовало никакого «Дрю», по крайней мере, такого человека, какого описывала Джеки. CNN взяла интервью у друзей девушки, упомянутых в статье. Они указали на разногласия между тем, что Джеки рассказала Эрдели, и тем, что от нее услышали они. Вечером 4 декабря Эрдели позвонил Алекс, приятель Джеки, которого смутили несоответствия в истории его подруги.

5 декабря в 1.54 ночи Эрдели отправила редактору и издателю электронное письмо: «Мы должны дать опровержение… Ни я, ни Алекс не считаем, что Джеки заслуживает доверия». В тот же день Rolling Stone опубликовал заявление, в котором говорилось, что Джеки просила их не связываться с «Дрю» и другими участниками изнасилования. Журналисты отнеслись к ее просьбе с уважением, поскольку считали ее честной и понимали страх огласки. «Но теперь в истории Джеки возникли явные неувязки, и мы пришли к выводу, что она обманула наше доверие». (Позже эти слова о доверии исчезли из текста статьи.) Читая статью, я неожиданно обратила внимание на одну фразу: подруги Джеки по кампусу «искренне поддержали» ее. Они поддержали ее эмоционально и выразили сочувствие по поводу пережитого. Но они не подтвердили ее историю фактически, а для журналиста факты – это стены, поддерживающие весь дом.

В марте полиция Шарлоттсвилла сообщила, что никаких доказательств истории Джекки не обнаружено. Позже в Columbia Journalism Review была опубликована большая статья об ошибках Эрдели и ее редакторов. Впоследствии декан Эрамо предъявила иск Джеки и Эрдели, поскольку в статье ее обвинили в потворстве насильникам, причем основываясь на голословных обвинениях. Иск был вполне оправдан, поскольку университет опасался, что никто не захочет отправлять детей в подобное учебное заведение. (В ноябре 2016 года жюри присяжных признало Эрдели и журнал Rolling Stone виновными в клевете. Эрамо получила три миллиона долларов возмещения ущерба.) Благодаря этой статье и судебным документам история предстала в ином свете.

28 декабря 2012 года с Джеки действительно что-то случилось. Поздно вечером она позвонила подругам и встретилась с ними возле общежития первокурсников. Никаких травм у нее не было, но она сказала, что случилось что-то плохое. Позже она призналась своей соседке, что пятеро парней заставили ее заниматься оральным сексом.

20 мая 2013 года она сообщила об этом декану Эрамо и отказалась выдвигать обвинения. Через год, в мае 2014-го, она снова пришла к Эрамо, чтобы заявить о преследовании: в местном кафе в нее кто-то кинул бутылку. Тогда же она сказала, что знает еще двух девушек, переживших групповое изнасилование в том же братстве. Эрамо, по ее словам, посоветовала Джеки заявить о нападении в полицию и устроила эту встречу. Весной 2014 года Джеки дважды встречалась с полицейскими.

Эрдели работала над статьей примерно в то же время. Она была опытной журналисткой. Недавно получила звездный контракт в Rolling Stone. За семь больших статей, опубликованных в течение двух лет, ей должны были выплатить 300 тысяч долларов. О сексуальном насилии Эрдели писала и прежде. Статья в журнале Philadelphia 1996 года о женщине, изнасилованной гинекологом, была номинирована на Национальную журнальную премию. В Rolling Stone она опубликовала две статьи о сексуальном насилии в католической церкви и на американском флоте. (В декабре 2014 года в Newsweek писали, что ее обвинения в адрес церкви также оказались сфальсифицированными.) Теперь у нее в планах было расследование насилия в «особо развращенном кампусе», но пока она еще не знала в каком. Эрдели беседовала с девушками, пережившими насилие в университетах Лиги плюща, но эти рассказы ее не удовлетворяли. В Шарлоттсвилл она приехала летом 2014 года. О Джеки ей стало известно от бывшей студентки по имени Эмили. Та познакомилась с Джеки в группе по предотвращению сексуального насилия. Эмили говорила журналистке, что воспоминания Джеки нельзя считать абсолютно достоверными. Через несколько дней Эрдели увиделась с девушкой. Ее история уже изменилась: Джеки сказала, что 28 сентября она встретилась с подругами возле корпуса Фи Пси. Она была в синяках, босиком. Ей удалось сбежать после многочасового кошмара – ее насиловали семь парней. Имена подруг Джеки не назвала. Имени парня, который привел ее в братство, тоже.

Их беседа имела продолжение. В сентябре Джеки с бойфрендом ужинали с Эрдели, и журналистка спрашивала о шрамах от разбитого стекла. «Я не видел на твоей спине никаких шрамов», – удивился бойфренд. «Когда растешь в среде, где тебе вечно твердят, что ты ничего не стоишь, – говорила Джеки журналистке, – становишься легкой добычей… Мной было просто манипулировать – моя самооценка была ниже некуда… не знаю…» Через неделю Джеки написала подруге: «Забыла сказать, что Сабрина [Эрдели] очень мила, но нужно тщательно выбирать слова, потому что кое-что мною сказанное она вырвала из контекста и слегка исказила». Джеки стала испытывать страх. В октябре одна из ее подруг написала Эрдели: «Прямо сейчас я разговариваю с Джеки, и она говорит, что совершенно не хочет, чтобы ее имя упоминалось в статье». Эрдели ответила, что «готова к обсуждению, если Джеки захочет изменить свое имя и т. п., но ей нужно все знать. Сейчас отступать уже поздно». Эрдели отправила редактору две фотографии и написала: «Да, к сожалению, Джеки сейчас не в лучшем психическом состоянии, и ей вряд ли станет лучше в ближайшее время». В конце октября Джеки перестала отвечать на звонки и письма, но Эрдели уговорила ее вернуться к процессу проверки фактов. В финальном варианте исчезли два важных факта: что Джеки отказалась назвать имя парня, который позвал ее на вечеринку в братство, и что журнал не связывался с ее подругами, чтобы подтвердить эту историю.

Статья была напечатана в середине ноября. Эрдели дала подозрительно уклончивые интервью Double X и The Washington Post. Накануне Дня благодарения Эрдели позвонила Джеки, требуя назвать имя парня, который привел ее в Фи Пси. Девушка сказала, что не знает, как это имя пишется. История рушилась на глазах. В начале декабря Джеки писала подруге: «Я так боюсь. Мне совсем не хотелось, чтобы о моем изнасиловании писали статью. Я пыталась отступить, но она сказала, что я не могу». Через несколько дней поздно вечером они с Эрдели говорили по телефону, после чего была составлена редакционная статья Rolling Stone. Спустя неделю Эрдели написала Джеки, прося объяснений по поводу изменения истории. Она просила назвать хоть кого-нибудь, кто видел шрамы на спине Джеки.

Впоследствии под присягой Джеки не призналась в откровенной лжи. Она оказалась ненадежным свидетелем – и Эрдели в определенной степени тоже. (Учитывая мою склонность видеть одно и отвергать другое, как в тот момент делали все.) Но что поражает меня в показаниях двух женщин, так это то, как преступление, язык силы и предательства просачивается в их взаимодействие друг с другом. Джеки вспоминала, как Эрдели говорила ей, что «на этом этапе… отступить уже невозможно». Суду она заявила: «Я думала, что [детали преступления против меня] никогда не будут опубликованы… Я не представляла… Мне было всего двадцать лет. Я не понимала, что будет идти под запись, а что нет. Я… я была наивной». Эрдели, в свою очередь, сказала: «Уверена, что она отлично понимала, каким будет ее участие».

То, что должно было сразу насторожить журналистку, было воспринято ею как нормальное явление, как часть процесса восстановления после изнасилования. Когда она захотела поговорить с другими девушками, которые, по словам ее подопечной, были изнасилованы в Фи Пси, Джеки настояла на том, чтобы быть посредником. (Скорее всего, она сфабриковала сообщения от них, которые позже показала Эрдели.) Журналистка поверила (и небезосновательно), что Джеки всего лишь хотела уберечь их от лишней боли. Ее не встревожило, что история Джеки изменилась. «Я знаю, что истории [жертв изнасилования] иногда меняются, когда женщины осознают, что с ними случилось», – сказала она в свою защиту. Так она повторила механизм самообмана, как и в университете: она вела себя так, словно поверила в реальность истории, которая могла бы послужить ее карьерному продвижению.

Я вполне понимаю ситуацию, когда обманываешься, потому что хочешь верить. Добрые намерения часто делают нас слепыми. Трудно обвинять Эрдели в ее вере в то, что воспоминания Джеки были затуманены травмой. Легко понять администратора колледжа, убежденного в высокой нравственности своих студентов, несмотря на все свидетельства обратного, и журналистку, поверившую в то, что она на пути к раскрытию истины. Ведь именно это случилось с Лиз Секкуро – в 1984 году она подверглась групповому изнасилованию. Спустя 21 год насильник, Уильям Биб, прислал ей письмо с извинениями. Лиз спросила его, был ли он один. Он ответил: «Да». Тот вечер Биб вспоминал совсем не так, как она. В письме он не использовал слова «изнасилование». Вот что Биб ей написал: «Дорогая Элизабет. В октябре 1984 года я причинил тебе боль. Я лишь сейчас начинаю понимать, как мое поведение могло повлиять на твою жизнь». В другом письме к Секкуро он писал: «Борьбы не было, и все произошло очень быстро».

«Я очнулась обнаженная, завернутая в окровавленную простыню», – ответила ему Секкуро.

«Я пишу совершенно искренне, – признавался Биб, – хотя, возможно, это и не вся правда о том, что случилось с тобой тем вечером».

В книге воспоминаний Секкуро пишет, что была девственницей, когда все произошло. Декан сказала ей: «Ты же понимаешь, что любая вечеринка может выйти из-под контроля… Ты уверена, что не занималась сексом по согласию, а потом об этом пожалела? Такое случается». Ее историю обсуждали в колледже и полиции. Она жила в другую эпоху – тогда в больнице, куда она с трудом добралась после происшествия, не проводили специальной экспертизы изнасилования. Отчаявшись, Секкуро обратилась к журналистке и рассказала ей свою историю, скрывшись под псевдонимом: парень изнасиловал ее в братстве.

Через 20 лет, после писем Биба, полиция начала повторное расследование и допрос свидетелей. Однажды ей позвонил полицейский. «Лиз, вы оказались правы, – сказал он. – Биб был одним из трех. В ту ночь вас насиловали трое, и Биб был последним. Мне жаль, что приходится вам это говорить». Секкуро пишет, что один из парней «насиловал ее пальцами, а четыре других смотрели и хохотали, когда он задрал ее свитер до шеи, а юбку до талии». Другой бросил ее без сознания, истекающую кровью, и отправился в общественный душ «обнаженным, в одном лишь полотенце, и по пути дружески здоровался с другими парнями». Биб затащил Секкуро в свою комнату. Она кричала и сопротивлялась. Потом он оттащил ее в ванную и попытался отмыть. Его история со временем стала совсем другой, и это чудовищно. Он поверил, что «никакой борьбы» не было, что вся ситуация была двусмысленна и это была лишь небольшая неприятность.

Возможно, за два десятилетия Биб искренне убедил себя в этом. Он написал Секкуро отчасти для того, чтобы подтвердить свою измененную историю. Но я всегда считала, что Джеки твердо верила в истинность своей воображаемой истории. В обратном случае она не смогла бы так долго дурачить Эрдели и репортера, проверяющего факты. Наверное, ей казалось, что статья в Rolling Stone закрепит нарратив, который она хотела считать истиной.

Секкуро опубликовала свою книгу в 2012 году, через пять лет после завершения судебного разбирательства. Она полагает, что групповое изнасилование первокурсницы было своеобразной инициацией в Фи Пси, «своего рода традицией». Именно это Джеки сказала своим подругам и Эрдели. Когда девушка указала на сходство между ее историей и историей Секкуро, Эрдели, согласно расшифровке ее записей, зачитывавшихся в суде, воскликнула: «Вот черт! У меня волосы встали дыбом. Это не просто совпадение». В свою защиту Джеки заявила, что профессор предложила им прочесть книгу Секкуро и она взяла ее в 2014 году. Прочесть она смогла лишь часть – ту, где рассказывалось о нападении на девушку.

Нейтральнее всего было бы назвать ощущение реальности Джеки уязвимым. Она лгала даже там, где ставки были невысоки. Один из ее друзей, Райан, однажды получил письмо от некого Хейвена Монахана – позже Джеки говорила, что он пригласил ее на свидание в вечер изнасилования. (В Rolling Stone его назвали «Дрю».) «Хейвен» – фигура вымышленная, а адрес почты явно контролировала сама Джеки – прислал Райану письмо, якобы полученное от Джеки. Это было любовное письмо о Райане, и оно почти слово в слово было позаимствовано из сериала «Бухта Доусона». Вся эта путаница – фальшивый адресат, поддельный адрес электронной почты, списанное письмо – была привычным способом Джеки пережить стресс.

В одной из бесед Джеки рассказывала Эрдели об эпизоде сериала «Закон и порядок», где сложилась ситуация, сходная с ее изнасилованием. В суде Эрдели призналась, что никогда не видела этого эпизода. Адвокат напомнил, что он назывался «Опозоренная девушка». В нем молодую девушку насилуют парни из студенческого братства, и один из них говорит: «Держи ее за ногу».

В суде Эрдели зачитала заявление, составленное журналом в признание своей вины. Она поясняет, что «дело Джеки должно было лечь в основу большой статьи, которую она собиралась писать».

– Вы искренне писали эти слова? – спросил адвокат.

– Искренне? – переспросила Эрдели.

– Вы притворялись или искренне писали эти слова?

– Я никогда не притворяюсь, – ответила журналистка.

– Так вы это писали искренне? Вы верили в это, когда писали заявление?

– Да.

Но выбор не всегда лежит между искренностью и притворством. Порой все смешивается: можно одновременно быть искренней – и заблуждаться. Можно (и порой это очень легко) верить в заявление или историю, которые по сути своей лживы.

В апреле, когда Rolling Stone дал опровержение, президент университета Тереза Салливан выпустила сообщение, в котором осудила журнал за публикацию. «Безответственные журналисты нанесли вред репутации многих невиновных и Университета Вирджинии, – писала она. – Сексуальное насилие – серьезная проблема нашего общества, и она требует пристального внимания со стороны всех. Задолго до публикации статьи в Rolling Stone Университет Вирджинии боролся с сексуальным насилием. И мы продолжаем осуществлять важные реформы по улучшению культуры и предотвращению насилия. Когда же подобные происшествия случаются, с ними разбираются соответствующим образом».

И вот так мы вернулись к прежней истории. Проблема заключалась в журнале, и проблема была решена, и университет мог продолжать жить по-прежнему. Я припомнила поздний вечер за несколько лет до этого. После свадебного приема в темном углу бара одна женщина сказала мне, что знала пару парней, которые играли в лакросс за Университет Дьюка во время скандала 2006 года. Мерзкая ложь какой-то шлюхи навсегда испортила жизнь им и их близким. Гнев моей собеседницы был мощным, осязаемым, резким. Ее эмоции захватили меня, и я вспомнила, что большинство людей до сих пор считают ложные обвинения более отвратительными, чем изнасилование. В 1988 году в газете Cav Daily было опубликовано письмо студента: «Не призывайте к усилению наказания за изнасилование, пока так же не будете относиться к женщинам, которые ложно обвиняют мужчин в изнасиловании и попытке изнасилования. Их действия должны расследоваться столь же тщательно, наказание должно быть таким же серьезным и тюремные сроки такими же большими».

В Библии Потифара пытается соблазнить раба своего богатого мужа, Иосифа. Когда Иосиф отказывается, она ложно обвиняет его в насилии. В греческой мифологии жена Тезея Федра точно так же поступает с Ипполитом. Эти истории и многие им подобные считаются непристойными и недопустимыми. А вот изнасилование в тех же текстах считается вполне узаконенным. В «Числах» Моисей приказывает своей армии убить всех мужчин и женщин, а девственниц сохранить для себя. В греческих мифах Зевс насилует Антиопу, Деметру, Европу и Леду. Посейдон насилует Медузу, Гадес – Персефону. На протяжении веков изнасилование считалось преступлением против собственности и насильников наказывали штрафом, выплачиваемым отцу или мужу жертвы. До 80-х годов большинство американских законов не позволяло наказывать мужей за изнасилование собственных жен. До недавнего времени изнасилование считалось нормой.

Так происходило и в Университете Вирджинии, где на протяжении десятилетий студентов исключали за плагиат, но не рассматривали изнасилование как серьезное преступление. С 1998 по 2014 год за нарушение кодекса чести было исключено 183 студента: один из них, к примеру, списал три фразы из Википедии во время обучения за рубежом. Когда в конце 90-х студента признали виновным в сексуальном насилии по отношению к студентке Дженни Уилкинсон, университет просто занес в его личное дело выговор, который снимался после года при условии прохождения специального образовательного курса. В силу университетских законов Уилкинсон не могла опротестовать это решение публично. «Если бы я об этом рассказала, университет мог бы подать на меня в суд», – сообщила она журналисту Times в 2015 году. Насильник же ее сохранил право пользоваться высшими привилегиями университета.

За прошедшие десятилетия ситуация улучшилась весьма незначительно. После публикации статьи Эрдели я брала интервью у одной из моих однокурсниц, назовем ее Келли. В 2006 году она выдвинула обвинение в сексуальном насилии против одного из студентов. Через десять месяцев его признали виновным. (Не следует недооценивать редкость подобного в те времена. В истории университета виновными признали лишь тринадцать человек – одним из них был насильник Уилкинсон.) Келли, как и многих других, изнасиловали в первом же семестре: девушка пришла на вечеринку в братство, где знакомый парень накачивал ее спиртным, пока она не отключилась. При расследовании был найден свидетель, видевший, как Келли тащили вверх по лестнице. Медсестра, навещавшая в кампусе своего младшего брата тем вечером, показала, что пульс у девушки был «очень низким, 20–30 ударов». На слушаниях мужчина с факультета спросил у Келли, изменяла ли она своему бойфренду. И все же ее насильника признали виновным и исключили на три года.

В контексте долгого бездействия это была настоящая история успеха. За год до появления статьи в Rolling Stone к декану Эрамо с заявлением о сексуальном насилии обратились 38 студенток. И лишь девять случаев были расследованы официально и четыре привели к серьезным последствиям. Как в большинстве колледжей, эти 38 жалоб были лишь верхушкой айсберга. Хотя мне повезло, но я уверена, что, если бы меня в колледже изнасиловали, я не набралась бы смелости – или стойкости для неизбежных бюрократических унижений, – чтобы заявить об этом.

В статье Эрдели говорится: «В светском Университете Вирджинии не существует радикальной феминистской культуры, которая стремилась бы к победе над патриархатом». Да, действительно, университет далек от радикализма. Но, хотя я никогда не думала об этом в кампусе, девушки пытались изменить его очень давно. «Тот факт, что никто из нас не боится сказать истину, какой бы она ни была, – писала одна из студенток в Cav Daily в 1975 году, перефразируя известные слова Томаса Джефферсона[21], – бледнеет перед лицом того, что у многих есть все основания опасаться ночного перекуса в университетском кафе». Той осенью местный комитет проанализировал статистику – изнасилования в городе случались почти вдвое чаще, чем во всей Вирджинии. И Шарлоттсвилл получил название «Города изнасилований». В то же время у бара «Джек Потрошитель» появилась вывеска: обнаженный женский труп висит на уличном фонаре. Другая студентка писала в Cav Daily: «Все устали от того, что в новостях снова и снова сообщают об изнасилованиях. Что ж, я тоже устала. Больше, чем вы можете себе представить». Она писала, что ее изнасиловали за полтора месяца до этого письма. В том году президент университета Фрэнк Херефорд отправил письмо делегату от Вирджинии, заверяя его в том, что проблемы изнасилований в кампусе не существует.

Молчаливая уверенность в мужском доминировании в университете еще более усилилась с ростом двух студенческих демографических групп, эту идею не разделявших: женщин и геев. В 1972 году в Cav Daily была опубликована отвратительная «юмореска» о создании нового братства Гамма Альфа Эпсилон (GAY). В том же году, когда был составлен доклад о «городе изнасилований», комиссия по контролю над алкоголем в Вирджинии приняла закон, «запрещающий гомосексуалистам посещать рестораны, где подают спиртное». Университет Вирджинии использовал это правило, чтобы запретить геям пользоваться павильоном на Газоне. Херефорд, как президент, лично вывел студента Боба Элкинса из студенческого совета, поскольку тот был «открытым гомосексуалистом». В 1990 году в студенческой газете появилась сатирическая статья «Как хорошо быть нормальным», в которой объявлялась неделя гетеросексуальной гордости и праздников, в том числе марша «Возвращайтесь в туалеты!». Когда я в колледже ходила на футбол, после каждого гола студенты пели «Добрую старую песню» университета. После строчки «Мы вышли из старой Вирджинии, где все светло и весело (gay)» толпа громко скандировала: «Мы не геи!»

В 90-е годы студенты стали более остро обсуждать роль братств в сексуальном насилии над женщинами, геями и собственными членами. «Единственное развлечение в кампусе – это вечеринки братств на Регби-роуд, – писал редактор Cav Daily в 1992 году. – Пугающие одних и опасные для других, эти вечеринки трудно назвать адекватным ответом на первичные социальные потребности первокурсников». В том же году в братстве Пи Лямбда Фи восемнадцатилетнюю студентку заперли в кладовке, привязали к матрасу, изнасиловали и избили.

В 2009 году Николас Сайретт опубликовал историю белых студенческих братств «Его компания». В ней он пишет: «Братства привлекают мужчин, которые ценят других мужчин выше женщин. Близость, которая складывается в братстве между мужчинами, заботящимися друг о друге, требует ярой демонстрации своей гетеросексуальности». Сайретт пишет, что члены братства доказывают свою гетеросексуальность «агрессивной гомофобией и поруганием женщин», гомоэротическими унизительными ритуалами и сексом с девушками, которые порой влюблены в одного члена братства, но должны принадлежать многим.

Исторически белые братства возникли для укрепления элитарной мужской власти. В XIX веке богатые студенты сторонились бедных однокашников, объединяясь в братства. В XX веке мужчины использовали дома братств, чтобы сохранить исключительно мужское пространство во «все более смешанном мире». Идеализм ранних братств в XX веке ослабел, поскольку само представление о мужественности изменилось. Теперь высокое положение и низкое поведение спокойно могли сосуществовать. Члены братства «использовали статус самопровозглашенного джентльменства для оправдания своих низких выходок… Демонстрируя джентльменство на публике, они оправдывали свое существование. А то, чем они занимались за закрытыми дверями, было только их делом».

Университеты закрывали глаза на насилие отчасти потому, что братства были серьезным источником институтского капитала. Через братства проходили огромные суммы денег выпускников. Братства освобождали университеты от обязанности предоставлять жилье самым привилегированным студентам. И поэтому члены братств наслаждались полной свободой. Сегодня парни, вступающие в братство, ожидают веселых вечеринок, хороших друзей, горячих девчонок – и получают все это каждые выходные. Но за этим скрывается ощущение вседозволенности – член братства может выбросить умывальник из окна и не понести наказания за порчу имущества. Кроме того, братства обеспечивают социальное прикрытие поразительного межличностного насилия, возможности приобретать и употреблять любое количество алкоголя и наркотиков, проводить вечеринки, на которых все присутствующие, особенно девушки, оказываются в полной власти «братьев». Сайретт пишет, что уже в 20-е годы культура братств стала приводить к сексуальному принуждению. «Если девушка не соглашается, значит, мужчина плохо ее возбудил», – говорит член братства в романе «Город и мантия» 1923 года.

Тридцать пять процентов студентов Университета Вирджинии принадлежат к братствам или сестричествам. Когда я жила в кампусе, тех, кто не входил в эту систему, называли чертовыми независимыми. Поскольку первокурсники жили в общежитиях и, как правило, не могли покупать спиртное и устраивать вечеринки, то подобное веселье проходило в домах братств. (По сложившейся гендерной традиции, устраивать вечеринки в сестричествах было запрещено.) Я спокойно вошла и вписалась в эту систему, хотя и открыто критиковала многие ее аспекты. Мой партнер Эндрю два года жил в доме братства в Университете Вирджинии. Он работал волонтером в детском саду по вторникам и четвергам, да и сегодня остается более искренним и теплым, чем я. Но хорошо известно, что в братствах уровень преступности выше, чем в колледжах в целом. Недавнее исследование, проведенное в Колумбийском университете, показало, что члены братств также чаще подвергаются насилию. Среда братства не порождает насильников, но идеально их прячет. Каждые выходные парни спаивают девушек, все напиваются, сближаются, а спальни с замками находятся буквально в нескольких шагах.

В этом контексте ложные обвинения Джеки кажутся некой химерой – гротескным, уродливым способом привлечения внимания к реальной проблеме. История Джеки стала современной версией «Красной шапочки», которую Сьюзан Браунмиллер[22] однажды назвала «притчей об изнасиловании». Девочку останавливает на дороге волк, жестокий соблазнитель. Он сбрасывает маскировку, набрасывается на нее и съедает.

Элизабет Шамбелан в своей статье об этой истории приводит слова двух антропологов, Доркаса Брауна и Дэвида Энтони, которые писали о символической связи между волками и «молодежными воинственными бандами» в древней Европе. «Они действовали на окраинах, в течение многих лет держались вместе, а потом распадались, когда члены их достигали определенного возраста». Для этих банд был характерен «сексуальный промискуитет». Они «происходили из богатых семей… их обязанности сводились к войне и набегам… Они жили в глуши, вдали от своих семей». В германских легендах такие банды назывались «маннербунд», то есть «союз мужчин». Мужчины ходили в шкурах животных, что позволяло им нарушать социальные ограничения и не терзаться чувством вины, когда их время в «маннербунд» закончится.

Шамбелан полагает, что «Красная шапочка» может быть «притчей об изнасиловании, точнее, об изнасиловании и убийстве и самой причудливой трансгрессии».

Изнасилование неизбежно в мире, созданном для мужчин, наделяющем их максимальной свободой и дозволяющем беззаконие, считает Шамбелан. «Логически невозможно, чтобы такая дикая аномалия существовала в системе эгалитарной и человечной». Статья была написана за полгода до обвинений в адрес Харви Вайнштейна и всего, что последовало за ними. Шамбелан продолжает: «Но она существует, и никто не заставит нас понять [несправедливость изнасилования]. Ничто не может сделать это знание публичным, знание, которое все мы разделяем и признаем, что разделяем. Чтобы сделать это, нужно иметь больше власти, чем те силы, которые стремятся сохранить его в забвении». Шамбелан полагает, что именно ложные попытки получить власть и заставили Джеки придумать свою историю.

В январе 2015 года после статьи в Rolling Stone я вернулась в Шарлоттсвилл, чтобы написать о братствах. Это была моя первая статья, и я нервничала, чувствуя, что из участника превращаюсь в наблюдателя. В первый вечер в кампусе я отправилась в кафе пить пиво со своей подругой Стеф. Вокруг меня были члены братства в брюках хаки и куртках и девчонки из сестричества с накрученными волосами и в высоких сапогах.

Мне сразу стало ясно, что история куда сложнее и глубже, чем вышла у Эрдели. Ее статья появилась в разгар страшного скандала. В 2010 году была убита девушка по имени Йердли Лав, а в 2017 году развернулось движение «белой власти». Лав, с которой я была знакома по сестричеству, была убита в собственной комнате. Убил ее бывший бойфренд, Джордж Югли. Он выбил дверь и избивал Лав, пока у нее не остановилось сердце. В 2014 году в центре города пропала второкурсница Ханна Грэм. Позже за убийство Грэм и еще одной девушки, Морган Харрингтон, которая исчезла пятью годами раньше, осудили таксиста Джесси Мэтью. У него, как и у Югли, была давняя история. Он был признан виновным в двух преступлениях: в убийстве и «похищении с целью растления».

Шарлоттсвилл – город маленький. Старомодный трамвай за пятнадцать минут довезет вас от часовни университета до пешеходной зоны в центре. И эти преступления стали ужасным событием в жизни города. Одна из моих лучших подруг по колледжу, белая, очень красивая блондинка Рэйчел, ехала в такси Мэтью перед тем, как он похитил и убил Морган Харрингтон. Об этом ей стало известно от полиции в ходе активного расследования дела Ханны Грэм. Но в то же самое время исчезали другие девушки, и этого никто не замечал. Когда осенью 2012 года исчезла чернокожая женщина-трансгендер Сейдж Смит, полиция ждала одиннадцать дней, прежде чем запросить поддержки. А имя и внешность Грэм, как пишет в статье для Splinter Эмма Эйзенберг, были известны всем полицейским Вирджинии уже через 48 часов. Почти сразу же подключились ФБР и поисковые волонтерские группы. О Грэм знали все, о Смит – никто. (Эйзенберг говорила мне, что перебрала 28 изданий, прежде чем нашла тех, кто согласился опубликовать ее статью.) Семнадцатилетняя чернокожая девушка исчезла в Шарлоттсвилле в 2013 году. О ней тоже никто не писал. Когда в ее убийстве был признан виновным белый мужчина по имени Рэнди Тейлор, его болезненное, бледное лицо практически не появлялось в новостях.

Гендерное и расовое насилие в Шарлоттсвилле тесно переплелись. И этот давний подводный поток боли и несправедливости набирает силу. В XIX веке черных мужчин, обвиненных в изнасиловании, в Вирджинии попросту казнили, тогда как белых сажали в тюрьму на десять – двадцать лет. В первой половине XX века граждан Вирджинии очень беспокоило изнасилование белых женщин, но почти исключительно в тех случаях, когда насильниками оказывались чернокожие.

Надругательство над женщинами самым тесным образом связано с прочими формами насилия. Хотя Эрдели пыталась, но ей не удалось показать реальное положение дел в Университете Вирджинии, не говоря уже о расовых проблемах. Да это и невозможно. Уезжая из Шарлоттсвилля, я продолжала думать об ужасном событии, о котором узнала от студентки Майи Хислоп. Об этом не упоминалось ни в статье Эрдели, ни в других публикациях, появившихся следом. Первый зафиксированный случай сексуального насилия произошел в Университете Вирджинии в 1850 году, когда три студента затащили девушку-рабыню в поле и изнасиловали.

Университет Вирджинии был основан в 1819 году семидесятишестилетним Томасом Джефферсоном. Он отошел от политики, поселился на своей плантации в Монтичелло и посвятил себя реализации весьма радикальной для того времени идеи. Создал публичный светский университет, доступный для всех белых мужчин, богатых и бедных. Сегодня в университете царит культ Томаса Джефферсона. Его любовно называют «Ти Джей» или «мистер Джефферсон». Когда я училась в университете, стипендию мне выплачивал фонд Джефферсона. Мы постоянно слышали о гении Джефферсоне, его внутренней цельности, непокорности, уникальном таланте оратора. Каждый год в День святого Валентина по кампусу разбрасывали флайеры с изображением силуэтов Джефферсона и его рабыни Салли Хемингс, под которыми была милая подпись «Ти Джей ♥ Салли».

Салли Хемингс была на тридцать лет моложе Джефферсона. Его собственностью стала еще в младенчестве. Она была рабыней дочери Джефферсона Марты и ее сводной сестрой – Салли на три четверти была белой. Когда ей исполнилось четырнадцать, она сопровождала одну из дочерей Джефферсона в заграничном путешествии. Джефферсон встретил их в Париже. Когда он уехал, Салли было шестнадцать, и она была беременна. (В то время в Вирджинии возраст согласия составлял десять лет.) Салли думала остаться в Париже, где согласно французским законам стала бы свободной. Но, как вспоминает сын Салли, Мэдисон, Джефферсон уговорил ее вернуться. Он пообещал ей «огромные привилегии» и заверил, что освободит ее детей, когда им исполнится двадцать один год.

В «Заметках о штате Вирджиния» Джефферсон пишет о том, что чернокожие «значительно уступают» белым в способности критически мыслить. Он считал, что явная неполноценность черных «не связана исключительно с условиями жизни». По-видимому, Салли Хемингс, светлокожая горничная, казалась ему особо привлекательной именно в силу этих взглядов. Их отношения не были тайной. В 1818 году газета Richmond Recorder писала: «Хорошо известно, что человек, пользующийся всеобщим уважением, на протяжении многих лет держит в качестве наложницы одну из своих рабынь. Ее имя САЛЛИ». Но никакой реакции от Джефферсона не последовало, поэтому история сама собой заглохла. (Один из его внуков писал: «Я бы предоставил здравым умам решать, способен ли человек, столь достойный восхищения, как мистер Джефферсон… оставить после себя полукровок… В конце концов, существуют вещи, морально абсолютно невозможные».) До своей смерти Джефферсон освободил детей Хемингс, но ей самой дала вольную уже его дочь в 1834 году. В 1835 году Салли умерла. Место ее захоронения неизвестно. Скорее всего, ее могила находится там, где сейчас расположена парковка близ Хэмптон Инн в центре Шарлоттсвилля. Сам Джефферсон, как и его потомки – белые, похоронен в Монтичелло.

В 1987 году Монтичелло, как и кампус Университета Вирджинии, был признан объектом Всемирного наследия ЮНЕСКО. Это популярная туристическая достопримечательность Шарлоттсвилля, но пришлось немало сделать, чтобы люди все же начали узнавать о реалиях жизни рабов Джефферсона. В 2018 году в Монтичелло наконец-то появились экспонаты, связанные с Хемингс. Мы не знаем, как она выглядела, сохранилось лишь силуэтное изображение. Под ним находится табличка: «Женщины-рабыни не имели законного права на согласие. Их труд, их тела и дети принадлежали белым хозяевам». Аннетт Гордон-Рид, в 1997 году написавшая книгу об отношениях Джефферсона и Хемингс, указывает, что и его жена Марта не имела законного права отказывать собственному мужу. (В Вирджинии супружеское изнасилование не считалось преступлением до 2002 года. Сенатор Ричард Блэк до сих пор борется за декриминализацию этой статьи.) Опубликованная в Times статья об экспонате из Монтичелло вызвала неизбежную негативную реакцию. Дама из общества по сохранению наследия Томаса Джефферсона категорически возражает против того, что он мог быть отцом детей Хемингс. «Иногда я сворачиваюсь клубочком в полумраке и читаю его письма, – признается она. – Он не похож на человека, способного на такое».

Противоречие между достойными помыслами и неприглядной реальностью было заложено в университет в самый момент его основания. «Школа была новой и экспериментальной, – пишут Рекс Бауман и Карлос Сантос в книге «Гниль, бунт и непокорность» 2013 года, посвященной ранней истории Университета Вирджинии. – Никто не знал, как примет эту идею общество и каким окажется будущее университета. Его не поддерживала церковь, у него не было влиятельных выпускников, готовых выступить в его защиту. Руководители понимали, что пьянство, насилие и бунтарский дух студентов могут погубить университет». Студенты, выросшие в семьях южан-рабовладельцев, никакому контролю не поддавались. В классах они демонстрировали «преувеличенное чувство собственной значимости». За пределами аудиторий пьянствовали и дрались. Учитель из Фредериксбурга назвал университет «колыбелью дурных принципов». Один из учащихся писал: «Зрелище пьяных студентов, неспособных даже идти, здесь совершенно нормально». Бауман и Сантос отмечают: Джефферсон полагал, что «гордость, честолюбие и моральные принципы заставят студентов вести себя прилично… Студенческая честь избавит от необходимости установления строгих правил». Но концепция чести, особенно для белых мужчин на Юге, неразрывно связана с насилием. Величайшая самопровозглашенная добродетель университета с самого начала служила прикрытием и топливом для его величайших грехов.

С первых дней существования университета администрация видела в студенческом насилии проблему репутации. «Убитый студент привлек бы нежелательное внимание к студенческому беззаконию», – пишут Бауман и Сантос. А это «повредит репутации университета, который изо всех сил старался создать имидж тихого и спокойного “академического городка”». Университет строго следил за распространением порочащей информации: после эпидемии тифа 1828 года, когда умерли три студента, университет не зафиксировал эти смерти и не сообщил о них штату, как предписывалось законом. После повторения эпидемии в следующем году студенты стали уходить. Первый профессор медицины университета Робли Данглисон предположил, что такое «распространение тревожных известий по всей стране было тщательно рассчитано с тем, чтобы нанести вред институту».

Все это скрывалось за аурой репутации Томаса Джефферсона. Университет постоянно подчеркивал, что Джефферсон составлял законы против рабства, хотя сам привез своих рабов в Белый дом и оплачивал ими долги, возникшие в процессе превращения Монтичелло в будущую достопримечательность ЮНЕСКО. На момент открытия университета рабов – рабочих-строителей, поваров, прачек – было больше, чем студентов. Сохранилось очень мало сведений о жизни женщин-рабынь в университете, но нет сомнений, что личностные права студентов утверждались именно за их счет. Первый зафиксированный случай сексуального насилия в кампусе произошел через семь месяцев после открытия университета. Два студента ворвались в дом профессора и сорвали с рабыни одежду. Студенты, изучавшие медицину под руководством Робли Данглисона, многим обязаны рабыне Пруденс, которая отмывала кровь с полов анатомического театра.

До 1970 года в Университет Вирджинии не принимали женщин. Женщинам было запрещено появляться на Газоне во время учебного года – это «неписаное правило», как сообщает Cav Daily, просуществовало до 20-х годов. В 1954 году в ответ на предложение допустить в общежития «воспитательниц» один из студентов написал письмо в газету: «Думаю, это можно сделать, если “воспитательницы” будут глухими, слепыми и тупыми, если отрезать им руки и ноги и держать на хлебе и воде, прикованными к подвальным печам». В апреле того же года в одном из корпусов на Газоне была жестоко изнасилована девятнадцатилетняя девушка. Приятель привел ее в кампус в два часа ночи. Избитая и изнасилованная она очнулась утром.

Девушка была из влиятельной семьи. Она обо всем рассказала родителям. Родители обратились к президенту университета Колгейту Дардену. Дарден исключил (навсегда или на время) двенадцать студентов, участвовавших в групповом изнасиловании, и это решение вызвало недовольство в кампусе. Трое исключенных написали письмо в Cav Daily, в котором утверждали, они «виновны лишь в том, что не смогли остановить других». Дарден стоял на своем, и студенты взбунтовались. Они составили официальную жалобу на шестнадцати листах. На собрание факультета пришло сто человек. Вскоре студенты потребовали изменить структуру управления университетом. Они сформировали студенческий комитет, который «получил дисциплинарную власть над студентами посредством механизма, кардинально отличавшегося от существовавшего ранее». Студенческое самоуправление было идеалом Джефферсона и до сих пор остается одной из достойнейших особенностей Университета Вирджинии. Студенческий деканат – это первая из традиций, делающих университет «особым местом».

В том же 1954 году, через месяц после группового изнасилования, Верховный суд рассмотрел дело «Браун против Совета по образованию». Гарри Ф. Берд, сенатор от штата Вирджиния, начал пропагандировать программу «Массового сопротивления» – ряд законов, которые поощряли студентов, выступавших против интеграции, и способствовали закрытию учебных заведений, которые такую политику поддерживали. В 1958 году в Шарлоттсвилле все школы закрылись на пять месяцев, чтобы не принимать чернокожих учеников. В 1959 году федеральный судья объявил такую практику незаконной. По его указу девять чернокожих учеников были приняты в школу на 14-й улице, за которой я наблюдала со своей крыши, когда училась в университете. Моя подруга Рэйчел, которая ехала в такси Джесси Мэтью перед тем, как он убил Морган Харрингтон, сегодня водит дочерей в эту школу. У нее очаровательные двойняшки, а мы с Эндрю стали их крестными. Порой меня охватывает оптимистическая уверенность. Я думаю, что они будут жить в совершенно неузнаваемом мире. Однако в день марша «Объединенных правых» Дэвид Дюк[23] и его банда белых супрематистов проходили прямо мимо дома Рэйчел.

Для университетских городов, где население меняется каждые четыре года, характерна уникальная и, возможно, необходимая амнезия. Если знаешь историю, ее придется переделывать или хотя бы верить, что такая переделка возможна. Нужно верить, что есть какая-то причина, что сейчас здесь находишься ты, а не те, кто так неправильно поступал раньше. Часто кажется, что ты – единственный человек, который когда-то ступал на территорию кампуса. Но часто у тебя нет ощутимого чувства исторической несправедливости. Уродливость и травматичность последнего десятилетия связаны с тем, как упорно и решительно университет пытался подавить саму мысль о том, что он может быть уродливым и травматичным. (То же можно сказать и об Америке при Трампе.) Самовосприятие университета никогда не станет истинным без признания давней фальши: фетишизируемый кампус построен рабами, у него имеется долгая и печальная история групповых изнасилований, библиотека Олдермана, где я провела столько вечеров за написанием ужасных статей, носит имя твердого сторонника евгеники, который в бытность свою президентом университета поблагодарил ку-клукс-клан за пожертвование и подписал письмо словами «Искренне ваш».

После истории с Rolling Stone прошли годы. Многое из того, чего хотела добиться Эрдели, за последние два года осуществилось. Общество было возмущено историями сексуального насилия и социального безразличия. В 2015 году потрясающая обложка New York положила начало освещению обвинений в адрес Билла Косби. Затем последовала история Харви Вайнштейна. Репортеры перестали представлять единичные события как репрезентативный опыт. От женщин стали требовать очень многого, и это заметно укрепило их положение. В таких статьях журналисты четко показывали, о чем им известно, а о чем нет.

Изменения начались и в Университете Вирджинии. Студенты перестали орать «Не гей!» в студенческой песне. (Теперь они орут «Fuck Tech!» – Технологический институт Вирджинии давно соперничает с университетом.) Сегодня многие девушки с гордостью называют себя феминистками. Обсуждается переименование библиотеки Олдермана. В Шарлоттсвилле открылось отделение партии демократических социалистов Америки. Сегодня студенты всеми силами стремятся предотвратить сексуальное насилие – хотя в подобных программах, как всегда, наиболее эффективно не предотвращение, а привлечение внимания к проблеме. Количество студентов, уверенных в способности университета справедливо отнестись к жалобам на сексуальное насилие, удвоилось, хотя они все еще остаются в меньшинстве. После истории с Вайнштейном, после признания Бретта Кавано[24] Верховному суду студентки Университета Вирджинии продолжали писать мне, рассказывая о сексуальном насилии и полном безразличии администрации к их жалобам.

Недавно я беседовала с девушкой, которую назову Фрэнсис. У нее блестящие глаза и твердый характер. Такую девушку легко представить едущей на велосипеде по залитой солнцем улице с корзинкой тюльпанов на багажнике. Фрэнсис поступила в Университет Вирджинии осенью 2017 года. Через месяц ее изнасиловали в комнате общежития. На следующее утро она попросила подругу сфотографировать синяки на шее – насильник душил ее. В тот же день она заявила о насилии, и ее обидчика исключили в течение недели. «Я почувствовала абсолютную поддержку студенчества», – рассказала она мне. И поддержку полиции: обидчика обвинили в сексуальном насилии, удушении и даче ложных показаний. (О позитивном опыте общения с полицией Фрэнсис сказала мне откровенно: «Я же белая девушка».) После подачи заявления Фрэнсис занималась бюрократическими вопросами, посещала психотерапевта, чтобы справиться с кошмарами. Ей часто снилось, что она находится в комнате с насильником, но не может включить свой телефон и позвать на помощь.

Мы с Фрэнсис много говорили об имидже Университета Вирджинии. Она выросла на Тихоокеанском Северо-Западе и в Вирджинию впервые приехала осенью, когда поступила в старшие классы. «Стоило мне вечером выйти на Газон, и я сразу же влюбилась в это место, – сказала она. – Оно идеально». После этого посещения она разместила фотографии Ротонды и Шарлоттсвилля на своем компьютере и смартфоне. «Я хотела всего этого, рождественских песен на Газоне при свете свечей, хотела оказаться в этом оплоте “безграничной свободы человеческого разума”», – сказала Фрэнсис, повторяя слова Джефферсона. Когда появилась статья в Rolling Stone, ей было тринадцать лет – и она ее не читала. Она не читала ее до сих пор. Она знала, что статья оказалась фальшивкой. И возможно, университет действительно таков, каким представляет себя миру.

После нескольких месяцев расследования администрация университета признала насильника Фрэнсис невиновным. Он мог вернуться в кампус. (Фрэнсис написала мне следующей осенью – он действительно вернулся.) Университет выпустил большой документ на 127 страницах, в котором ее показания объявляли недостоверными. «Они представили меня пьяной девкой, которая пришла на вечеринку, чтобы пофлиртовать, но ситуация слегка вышла из-под контроля. Мне стало стыдно, и я не смогла справиться с последствиями», – рассказала мне Фрэнсис. Я прочла этот документ, и мне стало плохо. Насильник признавал сексуальный контакт и то, что Фрэнсис физически боролась с ним, пытаясь положить этому конец. Он утверждал, что остановился вовремя. В документе отмечалось, что в поведении Фрэнсис по отношению к насильнику до инцидента и ее заявлениях после инцидента есть явные несоответствия. Исходя из этого и из существующей в университете презумпции невиновности, физический контакт был признан приемлемым. Администрация решила, что Фрэнсис либо лжет, либо заблуждается, либо сама является виновной. Я испытала абсолютное отчаяние: вот он – результат колоссальных перемен. Друзья и полиция отнеслись к словам Фрэнсис серьезно. Университет исключил насильника и провел тщательное и процедурно правильное расследование. Но ее все равно изнасиловали после вечеринки в первом же семестре. Университет по-прежнему считает несправедливым наказывать насильника. Все то, что определяло личность этой девушки – ее живость, уверенность, страсть, – было растоптано в тот самый момент, когда достигло пика. Технически все сделали то, что должны были, тем не менее все это наводило на мысль о стеклянной башне, окружающей непреодолимую гниль.

Недавний сдвиг в общественных взглядах на сексуальное насилие стал настолько драматичным и запоздавшим, что отвлек внимание от важного факта. Наши системы все еще терпят крах в этом вопросе. Ни одно преступление не является настолько запутанным и карательным, как изнасилование. Ни одно другое насильственное преступление не несет в себе встроенного алиби, которое мгновенно оправдывает преступника и перекладывает ответственность на жертву. Нет межличностного взаимодействия, которое можно использовать для оправдания грабежа или убийства, тогда как изнасилование объясняют сексом. Лучший судебный сценарий для жертвы одновременно является худшим для нее: чтобы люди поверили, что ты заслуживаешь справедливости, ты должна быть раздавлена. Развитие и широкое распространение феминизма этого не меняет. Мир, в который мы верим, который пытаемся сделать реальным и осязаемым, все еще не совпадает с уже существующим.

Я пришла к мысли, что нельзя писать о сексуальном насилии как о некоей аномалии. Изнасилование – не исключение. И не аномалия. И невозможно превратить это в приятную историю.

Работая над этой статьей, я нашла в Интернете свадебные фотографии Джеки. Я пролистывала снимки и представляла дом, где она живет под новой фамилией – светлую кухню с красными эмалевыми яблоками на держателе для бумажных полотенец, табличку над входом с надписью «Благодарность превращает то, что мы имеем, в достаточное». Я чувствовала, как меня охватывает страшное презрение. В тот же день я читала ее запись в Энциклопедии Драматика, этом тролле Википедии. «Означает ли это, что лживая шлюха Джеки… должна нам бесплатный групповой секс? – было написано там. – А Сабрина Рубин Эрдели? ОНА не заслуживает группового секса? Нет?» Мне стало противно – и от языка, и от шокирующего осознания: я обижена на них обеих. Мне казалось, что Джеки и Эрдели неосознанно приговорили меня писать статьи о сексуальном насилии – словно эта тема стала настолько личной, что отпечаталась во мне, словно я всегда испытывала иррациональное стремление исправить или искупить ошибки этих посторонних женщин.

Но я знаю, как в этом конкретном случае можно легко перенаправить гнев. Я знаю, что на самом деле обижена на само сексуальное насилие. Меня оскорбляют парни, которые ни на минуту не задумываются, что ведут себя недопустимо. Меня оскорбляют мужчины, в которых они превращаются, их власть, основанная на подчинении, и их отказ анализировать собственные поступки. Я ненавижу грязную реку, в которой стою, а не журналистку и студентку. Я понимаю, что у всех нас общее дело. В статье в n+1 Шамбелан пишет:

Это история о рассказанной Джеки истории: она сделала это от ярости. Она не понимала, что ее охватила ярость, но это было так. Что-то случилось, и она хотела рассказать другим людям, чтобы они поняли, что произошло и что она чувствует. Но когда она попыталась рассказать – может быть, кому-то еще, может быть, себе самой, – история не возымела действия. Она не прозвучала так, как это произошло в жизни. Она стала заурядной, обычной, достойной забвения, как миллион историй других женщин. Но для нее все было не так.

В конце своей статьи Шамбелан размышляет о том, что пыталась донести Джеки. «Это невозможно сказать спокойно, – пишет она. – Это должно быть сказано драматично. Примерно так: посмотрите на это. Не отворачивайтесь, черт вас побери… Вы должны знать, что мы сочли достойным жертвоприношения, какую цену мы согласились заплатить за этот союз мужчин. И на этот раз вы запомните!»

Думая о Джеки сейчас, я вспоминаю год, когда оказалась на колоссальном расстоянии от этой возбужденной атмосферы – не в Университете Вирджинии, а в Кыргызстане, загадочной, прекрасной и абсурдной стране, бывшей советской республике. После окончания университета я вступила в Корпус мира и отправилась туда. Это было в марте. Через неделю после нашего приезда произошел государственный переворот, восемьдесят восемь человек погибли и почти пятьсот были ранены. Летом начался геноцид узбекского населения страны: были убиты две тысячи человек, а сто тысяч лишились крова и стали беженцами. Меня дважды эвакуировали на не существующую ныне американскую военную базу возле киргизской столицы. Оттуда американские самолеты вылетали в Афганистан. В третий раз нас эвакуировали к границе с Казахстаном. Между этими неспокойными моментами я жила в деревне, протянувшейся на добрую милю у заснеженных гор. Там я преподавала английский старшеклассникам и тихо сходила с ума.

Кыргызстан по всем официальным меркам намного опередил США в вопросе гендерного равенства. После революции 2010 года президентом стала женщина. Женщины-политики приняли ряд прогрессивных законов в парламенте. Конституция страны, в отличие от нашей, гарантирует равные права. Но повседневная жизнь в стране идет по поразительно суровым мужским правилам. Я тщательно следила, чтобы у меня были прикрыты колени и плечи. Вскоре после приезда девушка из семьи, где я жила, велела мне остерегаться мужчин в общественном транспорте. В Кыргызстане существует старинная традиция «похищения невесты». Мужчины похищают женщин, а затем удерживают их у себя, пока те не согласятся выйти замуж. Сегодня эта традиция стала совсем архаичной, но не исчезла. Домашнее насилие встречается повсеместно. Женщины-волонтеры постоянно подвергаются домогательствам – особенно азиатки, потому что мы чем-то напоминаем местных жительниц. Я привыкла к тому, что таксисты возили меня окольными путями и втягивали в поразительно откровенные разговоры. Впрочем, в конце концов они сдавались и привозили меня домой. Когда Эндрю приехал навестить меня, местный мужчина – в шутку, но настойчиво – спрашивал, есть ли у него пистолет и готов ли он сражаться за свою жену.

Клаустрофобия стала одолевать меня на пыльных улицах, во время долгих автобусных поездок под бескрайним инопланетным небом. Мы соблюдали строгие правила безопасности из-за недавнего обострения ситуации. Но я, конечно же, нарушала их, потому что чувствовала себя одинокой и хотела хоть чем-то заняться. Я чувствовала, что у меня есть право делать то, что я хочу. И за это меня на несколько месяцев «заперли» в моей деревне в наказание. Там я стала еще более упрямой. Все равно уходила в горы, хотя и оглядывалась через плечо, боясь увидеть идущих следом мужчин. Однажды глава семьи, в которой я жила, напился и наклонился ко мне. Я думала, что он хочет поцеловать меня в щеку, но он схватил меня и поцеловал в губы. Я вырвалась, убежала и позвонила другу, потом администратору Корпуса мира, чтобы узнать, нельзя ли мне немного пожить в столице. Учитывая мою репутацию, он решил, что я всего лишь ищу повод, чтобы повеселиться с друзьями. Я действительно надеялась попасть на вечеринку, потому что мне хотелось отвлечься от этого события. Этот инцидент меня сильно смутил. В колледже со мной случались вещи и похуже, но тот поцелуй почему-то показался мне абсолютно недопустимым. Я всегда считала, что нежелательная сексуальная агрессия – это признак унизительной слабости агрессора. Я всегда считала, что лучше тех, кто пытается к чему-то меня принудить. Но здесь мне пришлось смириться. Я была не лучше других. Я должна была – и хотела – жить по принятым здесь правилам.

Позже, когда я уехала из Кыргызстана, мне стало ясно, что у меня была депрессия. Мне был всего двадцать один год, и я изо всех сил старалась помочь другим людям. Но в том, что касается доступности, я не знала, как быть – все казалось бессмысленным, не служащим высокой цели и являющимся проявлением нарциссизма. Как это ни чудовищно, но я чувствовала, что между моим положением и ситуацией в целом нет границы. Нет границы между моими мелкими несправедливостями и несправедливостями, с которыми сталкиваются все другие. Я была очень наивна, а насилие окружало меня повсюду. Через мою деревню ночью проезжал автобус. Он сбил человека и поехал дальше. Пьяный мужчина швырнул ребенка о стену. Я впервые в полной мере поняла, что оказалась в социальной системе несправедливой, жестокой и карательной, где женщины страдают от мужского доминирования, мужчины страдают из-за того, что должны доминировать, власть несправедливо распределена так давно, что я ничего не могу с этим сделать.

Я чувствовала, что меня охватывает паранойя. Уже не понимала, что происходит, преувеличиваю ли я каждый раз опасность или недооцениваю ее, действительно ли парни на рынке лапали меня, когда я проходила мимо, или это мне показалось. Я не понимала, двадцать ли минут умоляла водителя отвезти меня домой или несколько секунд. За пятнадцать секунд, которые прошли между поцелуем главы семьи, где я жила, и звонком другу, я успела усомниться, действительно ли это было и не дала ли я невольно повод так себя вести. Когда администратор отказал мне, я пришла в ярость, но скрыла свой гнев, потому что понимала, что нахожусь в подчиненном положении. Я могла прервать службу в любой момент по своему желанию. Мне, в отличие от местных женщин, это было невероятно легко. Но даже само предположение, что я злюсь на пустом месте, заставило усомниться в собственных чувствах. Вдруг я действительно делаю из мухи слона? Я начала желать, чтобы со мной что-то произошло, чтобы я убедилась, что не сошла с ума и не терзаюсь галлюцинациями. Кипя от обиды, я смотрела на мужчин, которые слишком пристально смотрели на меня. Мне уже хотелось, чтобы они дали повод сделать новую запись в тайном дневнике происшествий, чтобы они показали, каково женщинам жить в атмосфере постоянного насилия, чтобы они помогли понять, что я это все не придумала. Если бы я только знала (и в Корпусе мира, и в колледже), что история не должна быть чистой и приносить удовлетворение. Истории никогда не бывают чистыми и приятными. И когда я это поняла, то смогла понять истину.

Культ непокорной женщины

За последние десять лет в обществе произошли колоссальные перемены, которые кажутся и эпохальными, и не до конца понятыми: сегодня для женщин совершенно нормально оценивать свою жизнь с феминистической точки зрения. Если когда-то не терпящую подчинения женщину могли назвать сумасшедшей или властной, то сегодня те же термины считаются сексистскими и недопустимыми. Если раньше средства массовой информации пристально следили за внешностью женщин, то сегодня они продолжают делать то же самое – но по-феминистически. В начале 2000-х женщин сурово осуждали за распущенное поведение, в конце десятилетия это стало не принято, а в 2018 году превратилось в абсолютное культурное табу. Путь от изображения Бритни Спирс с поднятой юбкой на обложках таблоидов к принятию Сторми Дэниелс[25] в качестве приемлемой политической героини был таким ухабистым и головокружительным, что нам легко упустить всю глубину произошедших перемен.

Понятие «трудная женщина» стало описывать не недостатки, а достоинства, и это результат многих десятилетий развития феминистической мысли. Она неожиданно и очень убедительно расцвела в открытом идеологическом пространстве Интернета. Сегодня мы переписываем жизнь знаменитостей на феминистический лад. Дискурс феминистической знаменитости разворачивается точно так же, как ведется культурная критика в эпоху социальных сетей, то есть по линиям «распознавания идеологических шаблонов». Авторы берут жизнь знаменитости и ее публичное поведение, освещают его в черном свете и, когда он начинает сиять, указывают на сексизм.

Знаменитости всегда были основным просветительским элементом, через который интернет-феминизм становился понятным и заметным и мог сопротивляться мощной силе патриархального осуждения. Бритни Спирс изначально казалась глупой, чрезмерно сексуальной инженю-психопаткой. Теперь же она кажется вполне симпатичной: публика требовала, чтобы она была соблазнительной, невинной, безупречной и гарантированно приносящей доход, и она рухнула под грузом невыполнимых и противоречащих друг другу требований. При жизни Эми Уайнхаус[26] и Уитни Хьюстон[27] часто называли обдолбанными чудовищами; после смерти их гений стал всем очевиден. Моника Левински[28] не была тупой шлюхой, она была обычной молодой девушкой, у которой завязался служебный роман с самым влиятельным мужчиной Америки. Хилари Клинтон не была напрочь лишенной харизмы и неспособной завоевать доверие обычных людей. Это была квалифицированная государственная служащая, амбиции которой разбились из-за ханжества и злобы противников.

Анализ сексизма через жизнь знаменитых женщин – очень распространенный педагогический метод. Это придание прогрессивного политического смысла любимому культурному занятию (вычислению точной ценности женщины). Это также и личный вопрос. Когда переосмысливают истории женщин-знаменитостей, переосмысливаются и истории обычных женщин. За последние несколько лет феминистский подход – другими словами, подход справедливый – стал стандартным для средств массовой информации. Дело Харви Вайнштейна и все, что за ним последовало, стало возможным в немалой степени потому, что женщины наконец-то смогли рассчитывать на истинную поддержку. Женщины осознали, что их истории могут быть понятыми – не всеми, но многими – так же, как их понимают они сами. Аннабелла Шиорра[29] смогла признать, что изнасилование для нее означало полный запрет на профессию. Азия Ардженто[30] смогла признать, что встречалась с Вайнштейном и после того, как он ее изнасиловал. Обе женщины смогли поверить, что эти факты в новом климате не делают их подозрительными или жалкими. (Освещение ужасного завершения истории Ардженто – обвинение в том, что позже она сама сексуально домогалась молодого актера – также было довольно сложным и взвешенным. Средства массовой информации осуждали ее поведение, но при этом признавали, что насилие порождает насилие.)

В свою очередь, когда известные личности предстают как субъекты, а не объекты, многие обычные женщины узнают в них себя. Женщины получают возможность рассказать о фактах, которые прежде оставались невысказанными. Вступление в отношения с кем-либо не исключает виктимизации. Кроме того, сексуальное домогательство или насилие могут разрушить карьеру. На примере Хилари Клинтон мы убедились, как страна презирает женщину, стремящуюся к власти. На примере Моники Левински, преданной обоими Клинтонами, мы поняли, как легко стать жертвой чужих амбиций. История краха карьеры Бритни Спирс показала, что женские страдания превращаются в анекдот. Любая женщина, жизнь которой изменилась и извратилась из-за мужской власти (то есть абсолютно любая женщина), – это сложная героиня, погубленная патриархатом, но благодаря феминизму восставшая из мертвых.

Но когда личностная ценность частично определяется обрушивающимися на женщину несправедливостями, мы ступаем на шаткую почву. Это особенно очевидно сегодня, когда Интернет расширяет диапазон ненависти и несправедливости до бесконечности. Такое положение сохраняется даже сейчас, когда феминизм получил широкое признание. Каждая женщина сталкивается с неприятием и критикой. Выдающиеся женщины несут особенно тяжелый груз. И такая критика всегда существует в контексте сексизма – как и все остальное в жизни женщины. Эти три факта сливаются друг с другом, порождая представление о том, что жесткая критика женщины по сути своей всегда является сексистской. Более того, сексистская критика сама по себе является показателем ценности женщины.

Когда средства дискурса поп-феминистической знаменитости применяются к политическим фигурам, таким как Мелания Трамп (а это происходит все чаще), становятся заметны ограничения анализа подобного типа. Мне кажется, мы вступаем в период, где граница между высокой оценкой женщины, несмотря на жестокое обращение, и оценкой из-за такого отношения размывается. Законная потребность защищать женщин от несправедливой критики перерастает в незаконную потребность защищать женщин от любой критики. Становится возможным восхвалять женщину просто потому, что ее критикуют, то есть только за то, что она стала объектом критики.

Суть ситуации очень проста. Нас всех определяют исторические условия, а эти условия создаются мужчинами и для мужчин. Любая женщина, имя которой сохранилось в истории, действовала против мужской власти. До недавнего времени мы смотрели на женщин с мужской перспективы. Но всегда есть способ пересмотреть жизнь женщины на ее собственных условиях.

Вы можете это сделать – и люди давно это сделали – на примере Библии. В Еве можно увидеть не трусливую грешницу, а радикальную искательницу знания. История жены Лота, обернувшейся посмотреть на пылающие Содом и Гоморру и превращенной в соляной столп, становится примером не непокорности, а непропорционального наказания женщин. Сам Лот предложил своих девственных дочерей дикой толпе, а потом стал отцом их детей, когда они жили в пещере. Мои учителя из воскресной школы всегда очень тепло говорили о Лоте. Ему пришлось сделать нелегкий выбор. В живописи его всегда изображают как обычного мужчину, искушаемого юной женской плотью. А ведь его жена всего лишь повернула голову – и ее навечно заковали в соляной столп! Стоит иначе взглянуть и на искусительниц. Далилу представляют хитрой проституткой, выдающей своего любовника филистимлянам. Сегодня же мы видим в ней обычную женщину, которая ищет наслаждения и пытается выжить в сложном мире. С библейской точки зрения, истории этих женщин – предостережение. С точки зрения феминизма, они показывают ограниченность моральных норм, которые требуют от женщин покорности и подчинения. В любой ситуации эти женщины сохраняют свою привлекательность. «Конечно, стерва всегда привлекательна. Это иллюзия освобождения», – пишет в книге «Стерва» 1998 года Элизабет Вурцель. Эта книга стала предвестником мощной волны феминистской культурной критики, которая сегодня считается нормой. Далила, пишет Вурцель, «была символом жизни. Я жила в мире измученных матерей-одиночек, оказавшихся в полной власти мужчин, которые перегружали их работой и недоплачивали им… Никогда в жизни я не встречала женщины, которая смогла бы победить мужчину. До Далилы».

Далила – отличный пример, поскольку обретенная ею власть неотделима от ожидания от нее полной беспомощности. Самсон был гигантом: еще в юности он разорвал льва пополам. Он убил тридцать филистимлян и отдал их одежду своим солдатам. Он убил тысячу человек одной лишь ослиной челюстью. И Далила показалась ему совершенно безопасной. Но она сумела узнать у Самсона секрет его силы, а ночью игриво связала его веревкой. Самсон сказал ей правду: его сила в волосах, которые он никогда не срезает. А потом уснул на ее коленях. Далила же, следуя приказам филистимлян, взялась за нож.

После этого Самсон обрел истинное величие. Филистимляне схватили его, выкололи ему глаза и приковали к жернову, чтоб он молол зерно, как мул. Тем временем они готовились к ритуальному жертвоприношению. Ослабевший Самсон стал молиться Богу, и ему был явлен божественный дар. Самсон сдвинул колонны храма, убив тысячи врагов и отдав собственную жизнь. Так он одержал триумф над злом, отомстил жестоким филистимлянам и их грязной соблазнительнице Далиле, которую Мильтон в поэме «Самсон-борец» называет «блудною тварью». У Мильтона Самсон восклицает: «Но шею сам, обабившись, подставил я под ярмо!.. За поступок, раба достойный, рабством я наказан». Признание в ненависти – это подтверждение ее власти. «Для меня Далила – настоящая звезда», – пишет Вурцель.

Трудные женщины по природе своей порождают проблемы, и проблемы эти почти всегда можно истолковывать как позитивные. Женщины утверждают свое право на власть и активную позицию, которые исторически принадлежали мужчинам. Это история женского зла и женского освобождения одновременно. Чтобы понять последнее, нужно осознать первое: освобождение часто воспринимается как зло. В 1905 году Кристабель Панкхерст положила начало воинственному этапу английского движения суфражисток, когда на политическом митинге плюнула в полицейского и была за это арестована. С того момента Женский социально-политический союз перешел к решительным действиям. Женщины разбивали окна и поджигали дома. О суфражистках писали так, словно они были дикими животными, что лишний раз подчеркивало несправедливость их положения. В 1906 году Daily Mirror с симпатией писала: «А какими еще способами, кроме криков, драки и бунтов, люди получали то, что им было бы приятно назвать своими правами?»

Большинство женских действий, выходящих за рамки абсолютной покорности, всегда подвергались осуждению. (С этим столкнулась даже самая почитаемая женщина в истории, Дева Мария: в Евангелии от Матфея говорится, что Иосиф, узнав о беременности жены, решил развестись с ней.) Но непокорных женщин порой и восхваляли. В 1429 году семнадцатилетняя Жанна д’Арк под влиянием духовных видений убедила дофина Карла поставить ее во главе французской армии. Она повела солдат в бой и сумела вернуть корону французскому королю. В 1430 году ее схватили, а в 1431-м признали виновной в ереси и ношении мужской одежды и сожгли на костре. Но Жанну продолжали восхвалять и в этот момент. Кристина Пизанская, автор «Книги о граде женском», утопической фантазии о воображаемом городе, где уважают женщин, писала, что Жанна – «украшение всего женского рода». Палач, казнивший Жанну, «страшно боялся быть проклятым навеки».

В 1451 году, через 20 лет после казни, Жанна д’Арк была признана добродетельной мученицей. Ее истории – непокорности и добродетели – стали переплетаться. «Спустя пять веков после смерти кем только ее не называли, – пишет Стивен Ричи в книге «Жанна д’Арк: Святой воин» (2003). – Кто-то видел в ней демоническую фанатичку, кто-то – духовного мистика. Она представлялась трагической игрушкой в руках власть имущих, создателем и иконой современного популярного национализма, обожаемой героиней, святой». Жанну любили и ненавидели за одни и те же поступки, одни и те же черты… В 1920 году ее канонизировали, и она присоединилась к женщинам, претерпевшим мученичество за свою чистоту, – святой Люсии, святой Цецилии, святой Агате. Точно так же сегодня мы канонизируем святых поп-культуры, претерпевших мученичество за свой грех.

Переписывание женской истории неизбежно заставляет нас иметь дело с мужскими правилами, которые прежде ее определяли. Чтобы спорить с идеологией, ее нужно признать и озвучить. И в ходе этого вы можете неосознанно укрепить позиции своих противников. Эта проблема постоянно меня мучит. Она определяет журналистику в эпоху Трампа: когда вы пишете статью, выступая против чего-либо, то тем самым укрепляете это, предоставляя ему время и пространство, попросту уделяя внимание.

В 2016 году Сэди Дойл опубликовала книгу «Женщина-катастрофа: Мы их ненавидим, высмеиваем и боимся – и почему». В книге анализируется жизнь и публичный нарратив известных трудных женщин нашего времени: Бритни Спирс, Эми Уайнхаус, Линдси Лохан, Уитни Хьюстон, Пэрис Хилтон. Кроме того, там немало исторических примеров – Сильвия Плат, Шарлотта Бронте, Мэри Уолстонкрафт. Как пишет журнал Kirkus, это «глубокий, вдумчивый анализ», а журнал Elle называет книгу «невероятно ярким рассуждением, с которым нужно ознакомиться всем». Подзаголовок книги отражает внутреннюю неопределенность, порождающую двойственность феминистического дискурса. Кто такие «мы», ненавидящие, высмеивающие и боящиеся таких женщин? Это читатели Дойл? Или феминистки, писатели и читатели, обязаны принять на себя ответственность за всю ненависть, страх и издевательства, порожденные другими людьми?

Свою книгу Дойл называет «попыткой не только понять все стороны женственности, которые мы привыкли держать под спудом, но и дать голос девушке, которая привычно действует в рамках сексистского общества». «Мы» в этом предложении почти сразу же исключает Дойл и ее читателей, а в процессе чтения книги возникает невероятный сплав женоненавистничества и феминизма – и женоненавистник, и феминистка, хотя и по противоположным причинам, хотят исследовать глубины женской деградации и боли. В главе, посвященной Эми Уайнхаус, Уитни Хьюстон и Мэрилин Монро, Дойл пишет: «Гибель женщины-катастрофы становится окончательным заявлением, которое мы хотим от нее услышать. Такие женщины действительно не могут ничего сделать, и не следует поощрять их к таким попыткам». В конце главы про секс (где присутствуют «когда-то хорошая девочка, а теперь распутница Линдси Лохан, разведенная мать-одиночка Бритни Спирс, Кейтлин Дженнер[31] с ее сладострастными позами, Ким Кардашьян, имеющая наглость появиться на обложке Vogue со своим чернокожим мужем») Дойл пишет: «Мы держим женское тело под контролем, а самих женщин в страхе, и публичное мнение немедленно осуждает любую сексуальную личность, кажущуюся женственной». Неужели это действительно так? Обобщать всегда сложно, но этот пример очень показателен: в настойчивых попытках признать неравенство мы порой не видим современную популярную культуру такой, какова она есть.

Проект «Женщина-катастрофа» направлен на то, чтобы указать на несправедливое отношение к знаменитым женщинам в прошлом и предотвратить подобное в настоящем. Задача автора – показать, какой ущерб наносится обычным женщинам в обществе, где с интересом смотрят на гибель известных женщин. Дойл оплетает эту достойную цель причудливой фаталистической гиперболой, выбирая тон, который долгое время был основным в сетевом феминистическом дискурсе. В главе «Фатальное влечение» она пишет: «Женщина, желающая, чтобы ее любили, в опасной близости от превращения в женщину, требующую внимания мира». Женщина-катастрофа «безумна, потому что мы все безумны, потому что в сексистской культуре быть женщиной – все равно что страдать неизлечимой болезнью». Общество превращает Майли Сайрус в «стриптизершу, дьяволицу, живое воплощение хищнической похоти». Стоит войти в Интернет – и сразу натыкаешься на тему № 1: является ли Рианна дурным примером для женщин. Причем «вердикт всегда выносится не в пользу Рианны». Дойл пишет, что ее мотивировала «жизнь, проведенная в наблюдениях за тем, как в средствах массовой информации самые красивые, счастливые, богатые и успешные женщины мира превращаются в извращенных идиоток, а потом под беспощадной силой общественного презрения умолкают и исчезают в безвестности».

Можно сказать, что именно это и нужно сделать, чтобы противостоять силе столь древней, как патриархат: чтобы уничтожить ее, нужно полностью осознать ее власть, озвучить ее и противостоять ее худшим оскорблениям и следствиям. Но результат подобного часто граничит с осознанным цинизмом. «Прыжок от Пэрис Хилтон к Мэри Уолстонкрафт кажется большим и долгим, – пишет Дойл. – Но на практике это всего лишь кроличий скачок». Она пишет, что долгое время о сексуальной жизни Уолстонкрафт умалчивали, ограничиваясь обсуждением ее книги «В защиту прав женщин». Неприличные письма Уолстонкрафт были опубликованы Уильямом Годвином уже после ее смерти. Этот факт можно связать с тем, как Рик Саломон продал сексуальную запись[32] без разрешения Хилтон. Но изменения, произошедшие между 1797 и 2004 годами, нельзя недооценивать и упрощать – равно как не следует относиться подобным образом к тому, что изменилось с 2004 по 2016 год. Я бы сказала, что наша реальность вовсе не позволяет превращать самых красивых, счастливых, успешных женщин мира в «извращенных идиоток». Женщины – движущая и правящая сила индустрии знаменитостей. Они богаты, у них есть права (даже если не так много, как они заслуживают). Несправедливая критика, которой они подвергаются, не отрицает этих фактов, но формирует их, причем очень сложным образом. Знаменитых женщин сегодня почитают именно за их сложность – за их недостатки, трудности, за их человечность. И эта идея позволяет нам, женщинам обычным, принимать свои недостатки и человечность и понимать, что мы тоже заслуживаем почитания.

Об этом я думала с 2016 года – а именно с той недели, когда с промежутком в несколько дней произошли два события. Сначала Ким Кардашьян обокрали, угрожая пистолетом, а затем личные данные Элены Ферранте попали в Интернет. Сетевое феминистское движение объединило эти происшествия. Смотрите, что происходит с амбициозными женщинами. Смотрите, как их наказывают за то, что они осмеливаются жить так, как хотят. Я считала, что это действительно так, но не совсем. Проблема казалась глубже: женщинам на пути к успеху приходится преодолевать столько препятствий, что их успех всегда преломляется на этих препятствиях. Жизнь известных женщин всегда истолковывается как напоминание о том, что нам нужно преодолеть, чтобы оставаться настоящими женщинами.

Думаю, мы не должны гадать на жизни знаменитостей как на кофейной гуще. Жизнь известных женщин определяют публичность, деньги и власть, тогда как жизнь обычных женщин чаще всего связана с вещами более тривиальными: социальным статусом, образованием, домашними хлопотами, работой. Известные женщины устанавливают правила: что приемлемо и доступно широкой публике в плане сексуальности, внешности, эмоций. В современном мире это самый важный вопрос. Но знаменитые женщины не всегда находились на кровоточащей грани возможного. Внимание накладывает немало ограничений. Известные женщины постоянно сталкиваются с приятием и неприятием. Им намного сложнее получить то, к чему стремимся мы все: социальное позволение жить так, как хочется.

В 2017 году Энн Хелен Петерсен выпустила книгу «Слишком толстая, слишком вызывающая, слишком громкая: История возвышения и правления непокорных женщин». В основном речь в ней идет об обоюдоостром мече женской сложности. Непокорные женщины обрели «чрезмерную значимость в американском воображении», – пишет Петерсен. Быть непокорной одновременно и выгодно, и рискованно. Непокорная женщина на цыпочках идет по тонкой и подвижной границе приемлемого. И если ей удастся пройти этот путь, она может получить колоссальные социальные преимущества.

В центре книги Петерсен восхваляемая непокорность – «непокорность, проложившая себе путь в мейнстрим». Автор пишет о разных женщинах, в том числе о Мелиссе Маккарти[33], Серене Уильямс[34], Ким Кардашьян. Все они успешно противостояли попыткам общества считать их слишком толстыми, слишком громкими, слишком сильными и слишком беременными. «Повлиял ли их звездный статус на серьезные перемены в восприятии “приемлемого” поведения и тела? Изменил ли он представление о том, что значит сегодня быть женщиной? – спрашивает Петерсен. – Ответ в меньшей степени зависит от самих этих женщин и в большей от того, что мы как потребители культуры говорим и думаем о них». Эти женщины во всей своей непокорности «важны, и лучший способ проявить их силу, власть и влияние – рассказать о том, почему они так поступают». Каждая глава посвящена женщине, которая, казалось бы, обладала неким сомнительным качеством в избытке, но тем не менее сумела подняться на самую вершину в своей сфере. Эти женщины сложны и успешны. Петерсен называет непокорность «бесконечно заряжающей», увлекающей, классной.

Категория непокорности чрезвычайно широка и аморфна. В женщинах так много непокорного, что само существование без стыда за собственное тело кажется непокорностью. Непокорность – это стремление следовать своим желаниям, какими бы они ни были, освобождающими или компромиссными, а чаще сочетанием того и другого. Женщину называют непокорной, если кто-то ошибочно решил, что в ней слишком много чего-то, или если она предпочитает считать, что с ней все в порядке. Она непокорна, даже если ее гипотетически критикуют: например, нарратив известности Кейтлин Дженнер тесно связан с мощной волной отрицательной реакции общества, в ее случае так и не возникшей. Жизнь женщин-трансгендеров в Америке по всем меркам можно назвать самой тяжелой и опасной. Но Кейтлин сразу же стала замечательным исключением. Ее беспрецедентная защита – богатство, белая кожа и известность (и возможно, былая олимпийская слава). Она в корсете появилась на обложке журнала Vanity Fair, она вела собственную телевизионную программу, ее политические высказывания – в том числе в поддержку президента, который вскоре лишил трансгендеров любых прав – выносились в газетные заголовки. Все это происходило в то же время, когда в различных штатах принимались «законы о туалетах», когда убийства чернокожих женщин-трансгендеров случались в пять раз чаще, чем кого бы то ни было. И это считается признаком смелости Кейтлин Дженнер. Но на самом деле все это можно считать доказательством огромной дистанции между нарративом знаменитости и обычной женщины.

В другой главе Петерсен пишет о падчерице Кейтлин, Ким Кардашьян. Ким, как она говорила в своем шоу, хотела «милой» беременности, во время которой у нее увеличился бы только живот. Но она сильно поправилась. Она продолжала носить обтягивающую одежду и высокие каблуки, и тем самым «стала неподходящим символом, сделавшим очевидными трещины в идеологии “правильного” материнства». Ким носила «наряды с прозрачными сетчатыми вставками, короткие платья, выставляющие напоказ ее ноги, блузки с глубоким декольте, демонстрирующим впечатляющую ложбинку, юбки-карандаши с завышенной талией, которые подчеркивали, а не скрывали округлившийся живот. Она не отказалась от каблуков и красилась по-прежнему… Она демонстрировала женственность и сексуальность точно так же, как делала это на протяжении всей своей впечатляющей карьеры». В ответ ее называли китом и диваном, в журналах печатали крупные планы ее отекших щиколоток в стильных туфлях на шпильке. Во время беременности Ким столкнулась с жестокой, сексистской критикой. Но в этой главе не отражен тот факт, что непокорность Ким в сложившейся ситуации проявилась не через подчеркивание своей изменившейся внешности, а через неуемное желание эротизировать и монетизировать собственное тело. Стремление к самообъективации – это инстинкт, который сделал ее, по словам Петерсен, «случайной активисткой», но «тем не менее активисткой».

У Ким Кардашьян планка чрезвычайно низкая. О ней часто пишут (в книге Петерсен в самой меньшей степени) как о некой восхитительно искаженной иконе женской силы. Ким в полной мере использовала феминистскую тенденцию представлять женскую смелость как максимально разрушительную силу, тогда как чаще всего она бывает минимально разрушительной. Строго говоря, не следует считать «смелостью» желание и возможность делать то, что позволяет женщине быть богатой и знаменитой. Некоторым женщинам жить в этом мире трудно и даже опасно, но другим, например Ким и ее сестрам, это не просто легко, но еще и чрезвычайно выгодно. Да, мир действительно твердил Ким Кардашьян, что она «слишком толста, слишком поверхностна, слишком фальшива, слишком пышна, слишком сексуальна». Такой подход, как пишет Петерсен, отражает женоненавистническую неприязнь к успеху и влиянию Ким. Но Ким успешна и влиятельна не вопреки, а благодаря этому. Ей нравится быть поверхностной, фальшивой, пышной, сексуальной. Она – живое доказательство концепции, не являющейся ни слишком сложной, ни радикальной: сегодня красивая и богатая женщина со склонностью к самолюбованию спокойно может осуществить свои мечты по увеличению богатства и красоты.

Более четко эту мысль Петерсен излагает в главе о Мадонне, где сосредоточивается на пятидесятилетней звезде, продолжающей демонстрировать развитую мускулатуру в открытых корсетах. Принимая и демонстрируя экстремальный фитнес и сексуальность, Мадонна «открыто отказалась стыдиться возраста, но усилия, которые она прикладывает к борьбе с ним, этот стыд выдают», – пишет Петерсен. На сцене она прыгает и скачет. Она приходит на Бал Института костюма в откровенном костюме с полуобнаженной грудью и ягодицами. Она отстаивает свое право быть сексуальной несмотря на возраст и презирать социальные условности. Но все эти нарушения табу строятся на очень конкретной основе: Мадонна не утверждает, «что все женщины пятидесяти-шестидесяти лет должны быть такими. Она считает, что такими могут быть те, кто похож на нее». То есть женщины, которые по три часа в день занимаются физическими упражнениями и придерживаются профессионально составленной диеты, могут преодолеть пропасть между «старением» и «сексуальностью». Такие нарушения правил, по определению, являются сугубо индивидуальными. Они не предназначены для использования в обычной жизни.

Конечно, женщины, прославившиеся раздвижением социальных границ, сумели показать человечеству, насколько правила устарели. Но что происходит, когда становится понятно, что правила устарели? Мы вступаем в новую эру, когда феминизм перестает быть антидотом традиционной мудрости. Неожиданно феминизм сам становится традиционной мудростью во многих сферах. Женщины не всегда – я бы даже сказала редко – становятся интересными, когда разрушают неинтересные ограничения. Гений Мелиссы Маккарти более странен и специфичен, чем нудная и предсказуемая критика в ее адрес из-за лишнего веса. Знаменитости не всегда указывают на границы того, что для общества является привлекательным или даже терпимым. Часто стандарты известных людей отличаются от таковых для обычных женщин в повседневной жизни. Актриса Лина Данэм стала героиней главы о «слишком обнаженных» женщинах в книге Петерсен – сериал «Девочки» стал настоящим телевизионным прорывом, потому что в нем изображаются ситуации, знакомые большинству людей.

В анализе феминистических знаменитостей есть непроверенное предположение. Нам кажется, что свобода, которую мы дарим известным женщинам, будет доступна и нам. За этим предположением кроется другое: главная цель такого разговора – обретение силы. Но дискурс трудной женщины часто ведет к чему-то другому. Феминистки в значительной степени развенчали и отвергли традиционное мужское определение образцовой женственности. Мужчины считали, что женщины должны быть милыми, очаровательными, управляемыми и лишенными обычных человеческих недостатков. Но если мужчины возвели женщину на пьедестал и наслаждаются, видя ее падение, то феминизм полностью изменил порядок действий: феминистки подняли упавшую с пьедестала женщину и вновь сделали кумиром. Известные женщины постоянно борются с представлением о том, что они должны быть максимально привлекательными, даже если сегодня эта привлекательность включает «трудные» качества. Феминистки все еще ищут кумиров – только кумиры эти стали кумирами на собственных непростых условиях.

А повсюду, вне царства трудных женщин, правит иной тип женственности. В книге «Слишком толстая, слишком вызывающая, слишком громкая» Петерсен замечает, что непокорные женщины «сражаются со значительно более приятной – и во многих случаях более успешной – формой женственности: супермамой»:

Примерами таких женщин могут служить Риз Уизерспун, Джессика Альба, Блейк Лайвли, Гвинет Пэлтроу и Иванка Трамп. Они редко задают тренды в Twitter, но им удалось создать невероятно успешные бренды, приняв «новую домашность», определяемую потреблением, материнством и своеобразной светскостью XXI века. У них стройное и подтянутое тело, они очаровательны во время беременности, они никогда не наденут чего-то недопустимого. Они не позволяют себе негативных высказываний и грубости. А главное – все они белые или, как это делает Джессика Альба, тщательно скрывают любые намеки на этническое происхождение и гетеросексуальны.

К такому типу – женщины, которая никогда не станет трудной, – относятся самые разнообразные «микрознаменитости»: лайфстайл-блогеры, бьюти-блогеры, многочисленные инфлюенсеры из Instagram с вполне предсказуемыми интересами. Эти женщины настолько успешны, что в среде феминисток к ним возникло отвращение, связанное с полным отсутствием непокорности и абсолютно предсказуемым поведением, основанным на социальных ожиданиях.

Другими словами, подобные женщины, как и женщины трудные, далеки от идеала. Ими тоже восхищаются и одновременно их ненавидят. Феминистская культура часто проводит черту, исключая из своего сообщества мормонских мамочек-блогеров, фабрики спонсируемого контента, всех эти Гвинет и Блейк. Иногда (а вообще-то часто) их открыто ненавидят: загляните в сетевые форумы вроде Get Off My Internet, где собираются женщины, готовые раскритиковать любые детали жизни Instagram-знаменитостей. В своей книге Дойл пишет: «“Женщину-катастрофу” ненавидят так же сильно, как мы ненавидим себя. И так же сильно любят, как мы хотим, чтобы любили наши промахи и недостатки. Вопрос заключается в том, чтобы выбрать один из этих подходов». Но почему эти подходы являются единственным вариантом? Желанная для меня свобода лежит в мире, где нам не нужно любить женщин или даже считать значимыми наши чувства по отношению к ним. В таком мире нам не придется оценивать достоинство и свободу женщин, тщательно присматриваясь к этим деталям.

В 2015 году Алана Масси написала статью для BuzzFeed, озаглавленную «Быть Вайноной в мире, созданном для Гвинет». Статья начиналась с истории, произошедшей в день рождения автора. Алане исполнилось двадцать девять лет. Парень, с которым она встречалась, неожиданно заявил, что идеальная секс-партнерша из мира знаменитостей для него – Гвинет Пэлтроу. «И в этот момент, – пишет Масси, – все мои мечты о возможном будущем, с широко улыбающимися детьми, пушистыми кошками и феноменальным сексом, рухнули. Потому что Вайноне никогда не построить будущее с мужчиной, выбирающим Гвинет. И уж точно это невозможно для Вайноны в мире, созданном для Гвинет». В этой статье исследовалось пространство между «двумя типами белых женщин, которые привлекательны в традиционном смысле слова, но чей публичный имидж символизирует кардинально разный образ жизни и взгляд на мир». Вайнона Райдер «органична и амбициозна», ее жизнь «более аутентична… одновременно и увлекательна, и слегка печальна». Гвинет же «всегда демонстрировала элегантные, но безопасные потребительские рефлексы в большей степени, чем реальные черты своей личности». Жизнь ее «эффективно представлена так, чтобы одновременно казаться и обычной, и достойной зависти».

Для женщин аутентичность кроется в трудности: такое феминистическое предположение стало доминирующей логикой, хотя все еще остается редкостью. Масси считает, что только истории Вайноны достойны упоминания, даже если мир создан для девушек совершенно другого типа. (Вообще-то мир построен и для Вайнон тоже: хотя Масси признает расовые ограничения своих аргументов, тот факт, что в чрезвычайно популярной статье спектр женской идентичности представлен Гвинет Пэлтроу и Вайноной Райдер, показывает и прочное положение белой расы в дискурсе знаменитости, и необычный уклон оценки.) Позже Масси писала о периоде успеха после публикации этой статьи. Она купила дом, сделалась платиновой блондинкой и обновила гардероб. Она смотрела на себя в зеркало и видела «искусно уложенные светлые волосы, элегантную сумочку и сияющую кожу, ставшую такой благодаря дорогим маслам и кислотам, которыми она себя умащала… Она стала абсолютной чертовой Гвинет». Сверхточная калибровка образцовой женственности либо значит сегодня больше, чем когда бы то ни было, либо вообще не имеет значения.

Читая книгу Масси, я думала: женственность так долго была лишена глубины и смысла, что теперь каждый ее дюйм невероятно отягощен. Трудные женщины некогда считались извращением, теперь же извращением стал отказ от такой «трудности». Целая система толкования оказалась несостоятельной. Мы можем анализировать трудных женщин с традиционной точки зрения, и они покажутся нам противоречивыми. Мы можем анализировать обычных женщин с феминистической точки зрения, и они тоже покажутся нам противоречивыми. Мы оказались в ситуации, когда женщины отвергают традиционную женственность во имя освобождения, а затем обнаруживают, что им безумно ее хочется. Такой духовный путь прошла Масси: от Гвинет и назад к ней, и то же самое порой происходит в сетевых форумах, где блогеры, проповедующие определенный образ жизни, неожиданно полностью меняют свою точку зрения. Феминистки с самыми добрыми намерениями старались оправдать женскую «трудность» – в результате эта концепция превратилась в нечто всеобъемлющее. Это и надежная защита, и автоматическое восхваление, и самообман, способный прикрыть любой грех.

К 2018 году, когда границы между известностью и политикой окончательно стерлись, дискурс трудной женщины, отточенный на знаменитостях, стал достаточно сильным, чтобы перейти в общеполитическую реальность. Для женщин в администрации Трампа характерны многие качества, отмечающиеся у икон феминизма: они эгоистичны, не терзаются угрызениями совести, не сожалеют о содеянном, амбициозны, искусственны и т. п. Отношение к ним как к знаменитостям проявляет нечто странное, нечто такое, что еще более обострилось в силу динамики Интернета. С одной стороны, сексизм по-прежнему вездесущ, и он затрагивает все стороны жизни женщины. С другой стороны, кажется неправильным критиковать женщин по любому поводу (за их манеры или поведение), поскольку это может отдавать сексизмом. Для женщин из администрации Трампа это означает, что их невозможно критиковать, не скатываясь в сексизм. И это очень удобно, потому что дискурс трудной женщины мгновенно прекращает подобные разговоры.

Все женщины в окружении Трампа – трудные, но в своеобразном отношении. Их характеры отлично вписываются в жизнеописание сомнительной знаменитости. Келлиэнн Конуэй[35] постоянно высмеивают за заметное старение, манеру одеваться и слишком свободно сидеть на диванах. Но при этом она – настоящий борец, выходящий победителем из любой схватки. Меланией пренебрегают, потому что она была фотомоделью, потому что ей неинтересно притворяться счастливой и идеальной первой леди, которая отвергает традиционные представления об уюте Белого дома и оформляет устаревший офис по собственному вкусу. Хоуп Хикс[36] тоже была моделью. Ее считают слабой, потому что она молода, тиха и лояльна. И тем не менее она – одна из немногих, кому президент по-настоящему доверяет. Моделью была и Иванка. Ее не принимают всерьез, потому что она занимается дизайном обуви и приходит на политические мероприятия с бантиками. Она не обращает внимания на ненависть либеральной публики и спокойно работает за сценой. А еще есть Сара Хакаби Сандерс[37] – ее высмеивают за безвкусицу в одежде и вспыльчивость. Но она напоминает нам, что вовсе не обязательно быть худой как щепка или постоянно улыбаться, чтобы добиться успеха в публичной сфере. Такой паттерн, когда женщину критикуют за что-то, связанное с ее женственностью, а ее существование считается политически значимым, настолько расплывчат, что под него подходит практически все. Посмотрите на женщин Трампа: они успешно доказывают, что женская власть не всегда оказывается такой, какой мы хотим ее видеть. Посмотрите, как они действуют, столкнувшись с общественным неприятием. Они отказываются извиняться за то, каковы они есть, за ту «неправильную» власть, которую они для себя выбрали, за ожидания, которых не оправдали.

Такой нарратив в определенной степени жив и по сей день. Феминистки редко об этом пишут, хотя некоторые подходят довольно близко. В журнале New York в марте 2017 года была опубликована статья Оливии Нуцци «Келлиэнн Конуэй – звезда». В ней рассказывается о том, как Конуэй стала объектом бесконечного «диванного психоанализа, ярости и откровенного высмеивания. Но она не прогнулась, а впитала эту критику и вышла невредимой, полностью представляя, как воспринимает ее мир. И теперь она сама могла бы написать эту статью». Конуэй – живое воплощение «аутентичности синих воротничков», она обладает инстинктом бойца. У нее «свободные отношения с истиной» и «абсолютно явная любовь к игре». Это движет ее вперед, несмотря на постоянную критику ее внешности и поведения. Порой ее даже называют «функциональной первой леди Соединенных Штатов». Нуцци дважды писала о Хоуп Хикс. Первая статья в журнале GQ называлась «Таинственный триумф Хоуп Хикс, женщины, ставшей правой рукой Дональда Трампа». В ней детально рассказывалось о «человеке, который никогда не занимался политикой, но тем не менее стал самой значимой действующей силой этих выборов». Вторая статья появилась в New York в начале 2018 года, когда Хикс ушла в отставку. Нуцци представила ее как хозяйку собственной судьбы, милую, невинную, уязвимую служанку института, который разваливался на глазах.

Обсуждение женщин из администрации Трампа в средствах массовой информации оказалось конфликтным до степени бессмыслицы. Все они использовали рефлекс популярного феминизма, заставляющий высоко ценить женщин, которые достигли высокого положения и обрели власть – вне зависимости от того, как это было сделано. (Эта ситуация идеально описана в блоге Reductress – пост 2015 года назывался «В новом фильме есть место женщинам».) То, что начиналось как либеральная тенденция, теперь втягивает в свою орбиту женщин-консерваторов. В 2018 году чиновник ЦРУ Джина Хаспел, которая санкционировала пытки в тайной тюрьме в Таиланде, а потом уничтожила доказательства этого, была выдвинута на пост директора агентства – первая женщина на этом посту. Сара Хакаби Сандерс написала в Twitter: «Любой демократ, который поддерживает продвижение женщины и заботится о национальной безопасности, но при этом выступает против ее назначения, абсолютный ханжа». Это мнение разделяли многие другие консерваторы – с разной степенью искренности. В последние несколько лет популярностью пользуется такая шутка: левые призывают запретить тюрьмы, а либералы требуют нанять больше женщин-надсмотрщиков. Сегодня множество консерваторов, распробовавших вкус феминизма, тоже поддерживают этих либералов.

Администрация Трампа настроена настолько женоненавистнически, что женщин в ней регулярно критикуют за соглашательскую позицию и пустые разговоры о феминизме. (В принципе, институт известности тоже можно воспринимать с таким же подозрением: несмотря на растущий либерализм Голливуда, ценности известности – популярность, активность, устремления, исключительная физическая красота – формируют такое отношение к женственности, которое основывается на личной исключительности, причем совершенно консервативной.) Но женщины из администрации Трампа заслуживают защиты и переоценки в рамках нарратива трудной женщины. Мелания, отправляясь в Ватикан, надела черное платье и шляпку с вуалью. Она так напоминала вдову, что на нее обрушились обвинения в стервозности: все сказали, что мы одеваемся для работы, о которой мечтаем. В Times опубликовали статью о «тихом радикализме» Мелании, где автор назвал ее «дерзкой в своем молчании». Когда Мелания во время урагана Харви поднялась на борт самолета, отправляющегося в Хьюстон, в черных туфлях на шпильках, ее тут же заклеймили за неподобающий выбор – но потом принялись защищать с позиций феминизма: грубо и поверхностно критиковать женщину за выбор обуви – она имеет право носить любые туфли, какие захочет.

К 2018 году администрация Трампа научилась использовать этот предсказуемый шквал в прессе как оружие. В разгар кампании против разделения семей иммигрантов на южной границе Мелания полетела в Техас встретиться с несчастными детьми. Для этой поездки она выбрала жакет от Zara с печально известным слоганом «Мне нет дела, а вам?». Это был явный троллинг: социопатический сигнал, посланный в надежде вызвать очередную критику, которую можно будет истолковать как сексистскую, чтобы дискуссия о сексизме отвлекла внимание от гораздо более важных проблем.

Благодаря феминистическому культурному рефлексу защиты женщин от критики, связанной с их телом, выбором или личными поступками, администрация Трампа смогла рассчитывать на поддержку либеральной женской общественности. В 2017 году в сети появился снимок Келлиэнн Конуэй, сразу же ставший сенсацией. Ее сняли босой, с расставленными ногами, стоящей на коленях на диване в Овальном кабинете в окружении мужчин. Это была встреча администраторов исторически черных колледжей – чернокожие мужчины были в костюмах и вели себя исключительно церемонно. Конуэй же вела себя так, словно Овальный кабинет – это семейная гостиная, где смотрят телевизор. Она подверглась всеобщему осуждению, за которым мгновенно последовала мощная защита. За Конуэй заступилась даже Челси Клинтон. В журнале Vogue писали, что поддержка Челси – это «образец того, как феминистки должны реагировать на критику и унижение известных женщин за их гендерную принадлежность», и это был «отличный способ победить Конуэй и других политиков-“постфеминисток” в их собственной игре». Конуэй «побеждает», когда люди указывают на ее утомленный вид, общую потрепанность, «когда ее унижают, сознательно используя ее гендерную принадлежность». А затем автор статьи попадает в самую точку. Конуэй «использует свою женственность против нас. Вполне возможно – и даже очень вероятно, – что Конуэй прекрасно понимает: что бы она ни сказала и ни сделала… ее будут критиковать в откровенно сексистском тоне, потому что она женщина». Я бы добавила, что она отлично знает и другое: в условиях современного феминизма ее и защищать будут в столь же откровенном тоне.

Позже директор по связям с общественностью президентской кампании Хилари Клинтон, Дженнифер Пальмиери, жаловалась в Times, что Стива Бэннона[38] считают злым гением, а такую же манипуляторшу Конуэй – всего лишь глупой женщиной. Когда в телевизионном шоу Saturday Night Live Конуэй изобразили в виде Гленн Клоуз из фильма «Роковое влечение», скетч получился абсолютно сексистским, равно как и мемы, где Конуэй сравнивали с Горлумом и Скелетором. Но если убрать сексизм, мы остаемся с Келлиэнн Конуэй. Более того, если, основываясь на этом принципе, мы запрещаем себе критиковать представителя Белого дома, то теряем всякую способность оценивать ее работу. Женоненавистники считают, что внешность женщины имеет колоссальное значение. Настойчивая и постоянная критика женоненавистничества имеет тот же эффект. Обычный сексизм никак не влияет на Келлиэнн Конуэй и не мешает ей быть мощным рупором самого откровенно деструктивного президента в американской истории. Через дискурс, созданный феминизмом, она вытягивает из этого сексизма культурную власть. Кто-то называет ее убогой психопаткой. Она не обращает на это внимания – и делает свою работу.

Из всех женщин администрации Трампа никого не защищали так упорно и стойко, как Хоуп Хикс и Сару Хакаби Сандерс. Когда в начале 2018 года Хикс ушла в отставку, журналистка Лора Макганн написала статью для Vox, где утверждала, что «средства массовой информации критиковали Хикс самым сексистским образом до самого последнего дня». В новостях постоянно твердили, что она была фотомоделью, и называли ее неофитом. Если бы Хикс была мужчиной, ее считали бы вундеркиндом и никто не вспомнил бы о ее незначительной работе в юности. Журналисты слишком много писали о ее «женственном» характере. Газеты и журналы «сомневались в ее опыте, ее вкладе в кампанию и работу Белого дома. А уж что писали про ее внешность… Все это формирует очередной хитроумный нарратив о женщине во власти, который знаком всем успешным женщинам». Чтобы анализировать Хикс так, как она заслуживает, мы, по словам Макганн, должны забыть о ее «подростковой модельной карьере».

Это безупречная в абстракции идея: мы можем и должны критиковать Хикс, не скатываясь в патриархат. Но женщины сформировались в патриархате: мои профессиональные инстинкты другие, потому что я выросла в Техасе, моя жизнь была связана с евангелической церковью, командой чирлидеров, системой братств. На мое отношение к власти повлияли те властные структуры, с которыми я была знакома с юности. Хикс работала фотомоделью, живя в богатом Коннектикуте. Она училась в Южном методистском университете, частном заведении близ Далласа, города с невероятно богатым консервативным населением. Она стала по-дочернему верной помощницей откровенного женоненавистника. Ее на глубинном, истинном, сущностном уровне сформировала консервативная гендерная политика, и она постоянно действовала в этом духе. Говорить о Хикс, не признавая роли патриархата в ее биографии, возможно, но нельзя сказать, что это политически необходимо. Макганн называет статьи о Хикс в Times откровенно сексистскими. После ее отставки Times назвала сексисткой меня. Я была одной из журналистов, которые считали Хикс «обычной секретаршей». Times процитировала мой твит: «Прощай, Хоуп Хикс. Это наглядный пример самого быстрого продвижения женщины в условиях женоненавистничества: молчание, красота и абсолютное почтение к мужчинам».

Вполне возможно, я ошибалась, считая, что именно эти качества привели Хикс в Белый дом Трампа. Может быть, она была и не столь почтительна, как писали журналисты. (А вот молчалива она была – это точно. Она никогда не говорила с журналистами под запись. И еще она была очень красива.) Но неудивительно, что президент, который был женат на трех фотомоделях, не принимал профессиональные амбиции первой жены и всегда гордился внешностью дочери, выбрал себе в помощники молодую, красивую, очень светскую женщину. Конечно, Хикс была очень работоспособной и обладала политическими инстинктами. Но для Трампа внешность и манеры женщины неотделимы от ее способностей. Для него красота и молчаливость Хикс были редкими навыками. Ее модельный опыт, по моему мнению, тоже был невероятно важен: модельная индустрия – одна из очень немногих, где женщины могут использовать женоненавистничество для продвижения и победы над мужчинами. Модель должна найти способ нравиться невидимой, постоянно меняющейся аудитории. Она должна понимать, как молчаливо пригласить людей проецировать на нее свои желания и потребности. Она должна излучать идеальную уверенность и чувство контроля. Модельные навыки очень конкретны. Они отлично готовят человека для работы с Трампом. Тем не менее это еще одна ситуация, в которой понимание женоненавистничества означает его подтверждение. Возможно, и я сейчас продлеваю полураспад сексизма.

Такой дискурс стал наиболее очевиден после ужина корреспондентов Белого дома в 2018 году, когда комик Мишель Вулф подшутила над Сарой Хакаби Сандерс (для этого Вулф и приглашали). «Я люблю вас как тетушку Лидию из “Рассказа Служанки”», – сказала Вулф. Она пошутила, что, когда Сандерс выходит на кафедру, никогда не знаешь, чего ждать: «брифинга для прессы, потока лжи или деления на команды для софтбола». В конце она сделала Сандерс комплимент за ее изобретательность. «Она сжигает факты, а пепел использует для идеального макияжа. Может быть, она такой родилась, а может быть, это ложь. Скорее всего, это ложь». Такие шутки запустили новый новостной цикл. Мика Бжезински из MSNBC написала в Twitter: «Отвратительно видеть, как на национальном телевидении жену и мать унижают из-за ее внешности. Президент оскорблял меня из-за моей внешности. Когда такое случается, все женщины должны объединяться, и WHCA (Ассоциация корреспондентов Белого дома) приносит Саре свои извинения». Мэгги Хаберман, звездный репортер Times, написала такой твит: «Когда пресс-секретарь под телекамерами спокойно сидела и выслушивала критику в адрес своей внешности, работы и т. п., это произвело глубокое впечатление». На это Вулф ответила: «Все мои шутки касались ее омерзительного поведения. Похоже, у вас тоже есть какие-то соображения по поводу ее внешности?» Феминистки и те, кто стремится доказать свою преданность идеям феминизма, подхватили мысль Вулф: ее шутки не были связаны с внешностью Сандерс!

Но на самом деле были. Вулф не оскорбляла Сандерс открыто, но шутки ее были сформулированы так, что слушатели сразу же думали о внешней неловкости Сандерс. Она действительно не отличается элегантностью, у нее широкие плечи. Это не та женщина, которую можно представить в облегающем платье с жемчугами. Она выглядит старше своих лет – отсюда и упоминание о тетушке Лидии. А шутка об идеальном макияже сразу же напоминает о неаккуратном и чаще всего очень неудачном макияже Сандерс. Впрочем, все это совершенно недопустимо, поскольку строится на бесспорном предположении о том, что внешность женщины так драгоценна (из-за сексизма), что шутки, связанные с ней, делают слова Вулф неприемлемыми по умолчанию.

Через месяц разразился новый скандал: Саманта Би[39] назвала Иванку шлюхой. Она сделала это в своем шоу, когда говорила о разделении семей иммигрантов. Когда газеты и журналы печатали истории о детях мигрантов, которых содержали в центрах тюремного типа, Иванка разместила свою фотографию с младшим сыном Тедди. «Знаешь, Иванка, – сказала Би, – это отличная фотография. Но позволь мне сказать как мать матери: сделай что-нибудь с иммиграционными законами, принятыми твоим отцом, ты, бессердечная шлюха! Тебя он послушает!» Волна яростной критики обрушилась на журналистку справа и из центра – и не по поводу семей мигрантов, а из-за слова «шлюха». Консерваторы снова умело использовали заимствованный аргумент. Белый дом призвал канал TBS снять шоу Би. Когда Би извинилась, мне показалась, что феминистские идеи превратились в кислоту и разъели пол. Казалось, сам сексизм оказался настолько непоколебимым, что мы все опустили руки, отчаявшись его победить. К благу людей, подобных Иванке, мы укрепили неравенство через культурную критику. Мы научили тех, кому нет никакого дела до феминизма, умело использовать эти приемы. Мы научили их анализировать женщин и анализировать то, как люди реагируют на женщин. Мы научили их читать и истолковывать знаки.

Венцом всего этого стал проигрыш Хилари Клинтон Трампу на выборах 2016 года. На протяжении всей кампании Клинтон представляли – и она сама пыталась представлять себя – как трудную, непокорную женщину, любимую фигуру классического феминизма. Она была прекрасным примером. На протяжении десятилетий ее публичный нарратив определялся сексистской критикой: ее считали слишком амбициозной, слишком недомашней, слишком некрасивой, слишком расчетливой, слишком холодной. Она вызывала бессмысленную ненависть за то, что стремилась реализовать свои амбиции, и использовала эту ненависть, чтобы стать первой женщиной в американской истории, добившейся номинации на президентский пост. По мере приближения выборов она столкнулась с ужасающим проявлением двойных стандартов – и как серьезный кандидат, выступающий против открыто коррумпированного торговца, и как женщина, выступающая против мужчины. Клинтон попыталась все это использовать в полной мере. Она превратила женоненавистнические выпады в маркетинговую тактику. Она умело использовала слова «неприятная женщина», когда Трамп так назвал ее во время дебатов. Эта фраза стала популярной и перестала звучать оскорбительно: в Twitter феминистки не стесняясь называли себя «неприятными женщинами». Но если мы действительно любим неприятных женщин, почему же Клинтон не победила на выборах? Если бы феминизм действительно был настолько популярен, разве 53 процента белых женщин не проголосовали бы за нее вместо Трампа?

Клинтон можно похвалить за то, что она – по крайней мере до ноября – успешно побеждала своих сексистских критиков. Ее сила и стойкость в ответ на нападки женоненавистников впечатлили меня больше всего. Я искренне восхищаюсь Клинтон, отказавшейся менять фамилию, не захотевшей сидеть дома и печь печенье. Я верю в политика, спокойно выдержавшего одиннадцатичасовой допрос по ситуации в Бенгази, но не сдержавшего эмоций на CNN, говоря о погибших американцах. Я была тронута, глядя на то, как у Клинтон белели костяшки пальцев в 2016 году, когда Трамп терзал ее во время дебатов. Ни одна женщина в современной истории не подвергалась таким нападкам и неуважению, как Хилари Клинтон. Спустя годы после выборов, когда митинги Трампа проходили по всей стране, разъяренные толпы мужчин и женщин громко скандировали: «За решетку ее!»

Но откровенный сексизм, с которым Клинтон пришлось бороться, мало что прояснил для нас в ней, кроме того факта, что она – женщина. Это оказало ей – и со временем нам – медвежью услугу. Женоненавистничество создало кошмарную внешнюю структуру, с помощью которой Клинтон смогла продемонстрировать серьезность, выдержку и элегантность. Женоненавистничество потребовало, чтобы она уступила и пошла на компромисс ради собственного выживания, чтобы она стерла собственную личность настолько, что ее уже нельзя будет демонстрировать публично. Истинная природа кампании Клинтон раз и навсегда была скрыта не только сексизмом, но и рефлексивной защитой против него. На нее нападали так открыто и несправедливо, что она, в свою очередь, часто защищалась сходными аргументами: защита неприятной женщины – это не про нее.

Поражение Клинтон я буду оплакивать вечно. Это событие подчеркивает важность создания пространства для непокорной женщины. Оно показывает, что умение ценить женщину за ее сложность неожиданно самым деструктивным образом может затмить ее истинное «я». Феминистский дискурс еще не осознал в полной мере того, что сексизм значительно более приземленное явление, чем доказывают это на своем примере знаменитости. Сексизм поднимает голову вне зависимости от того, кто эта женщина, каковы ее желания и этика. И женщине не нужно быть иконой феминизма, чтобы противостоять сексизму. Ей достаточно просто быть эгоисткой, хотя это понятие не всегда однозначно.

История поколения в семи аферах

Билли Макфарланд начал карьеру афериста в двадцать два года. Он родился в 1991 году. Родители его были девелоперами недвижимости. Девять месяцев он провел в Бакнелле, а затем включился в программу поддержки стартапов и создал компанию Spling. В Crunchbase мы находим такое описание компании: «технологическая рекламная платформа, которая помогает брендам повысить освещение в средствах массовой информации и доходы от маркетинга путем оптимизации презентации контента». В 2011 году подобные вещи еще можно было говорить абсолютно серьезно. В том году венчурный капиталист и член совета директоров Facebook Питер Тиль, когда-то писавший, что движение женщин за равные права повредило демократии, запустил программу стипендий для молодых предпринимателей. В 2013 году Макфарланд основал компанию Magnises. Она предлагала все более мобильным миллениалам билеты на важные мероприятия с присутствием ВИП-персон и доступ в клуб – за подозрительно скромную сумму 250 долларов в год. Компания выдавала своим членам «фирменную» черную карту, которая дублировала магнитную полосу существующей кредитной карты, но не давала никаких иных преимуществ: как и сама компания, карта предназначалась исключительно для показухи.

Компания Magnises («Латинское обозначение абсолютного ничто», – говорил Макфарланд) пользовалась большим успехом в прессе. Количество членов стремительно росло. К компании охотно присоединялись молодые жители Нью-Йорка, привлеченные атмосферой исключительности и процветания. «Билли Макфарланд хочет помочь вам построить идеальную сеть», – писали в журнале Business Insider. В этом же издании компанию Magnises называли «клубом для элиты миллениалов, где все получают черную карту и участвуют в вечеринках в нью-йоркском пентхаусе». Золотой период продлился меньше года. Члены клуба приобретали дорогие билеты в театры и на концерты, которые в день представления таинственным образом оказывались недействительными. Макфарланд бомбардировал их сомнительными предложениями: «частный ужин с целью нетворкинга» за 275 долларов с персоны, гироскутеры, доставляемые курьером. «В этот уикэнд вы можете воспользоваться “Мазерати” с водителем, если являетесь членом клуба». Иногда в предложениях компании странным образом появлялось имя рэпера Джа Рула. 1 января 2016 года Макфарланд разослал членам своего клуба такое сообщение: «С Новым годом! Джа Рул[40] работает над новой песней и может упомянуть в ней ваше имя, ник, название компании и т. п. Эта информация может появиться в новом хите за 450 долларов». Позже каналы Hulu и Netflix почти одновременно выпустили этически сомнительные программы о компании Макфарланда. Бывшие работники компании рассказывали о мошеннической схеме бизнеса: Макфарланд делал предложения, которые не мог исполнить, потом залезал в долги, исполняя их частично, а потом делал еще более безумные предложения, чтобы оплатить эти долги, – и т. д.

В январе компании Magnises предъявили иск на 100 тысяч долларов. Домовладелец из Вест-Виллидж обвинил Макфарланда в том, что он использует жилое помещение для ведения коммерческого бизнеса, а кроме того, безбожно захламил его. Никаких проблем. Макфарланд перевел компанию в пентхаус отеля «Ривингтон» в Нижнем Ист-Сайде. К этому времени компания располагала не менее чем тремя миллионами долларов венчурного капитала, но клиенты были недовольны. Один из клиентов писал: «Не советую вам иметь дело с этой компанией на любом уровне. Мне стыдно, что я сам позволил себя одурачить».

Публично Magnises процветала, но в действительности находилась на грани краха. Макфарланд объявлял, что компания насчитывает 100 тысяч членов, хотя в действительности в его клуб вошло менее пяти тысяч человек. Он запустил новый проект Fyre Media, заявив его как платформу, где богатые люди смогут договариваться со знаменитостями о присутствии на частных мероприятиях. И снова здесь фигурировал Джа Рул. Позже Макфарланд говорил репортерам, что их дружбе способствовал «взаимный интерес к достижениям технологий, любовь к океану и рэпу». Деньги на Fyre Media они собирали вместе. А потом в конце 2016 года Макфарланд осуществил одну из самых неудачных идей в истории американской аферы. Он собрался рекламировать свою компанию с помощью роскошного фестиваля на Багамах. Решил, что первый ежегодный фестиваль Fyre Media пройдет в апреле 2017 года.

Даже обычную свадьбу трудно спланировать за четыре месяца. Для музыкального фестиваля на десять тысяч человек по системе «все включено» на уединенном пляже такой срок просто нереален. Макфарланд знал бы это, если бы хоть однажды занимался подобными услугами, ждал столиков или за минимальную зарплату работал на выставочном стенде. Или если бы он хотя бы раз побывал на музыкальном фестивале – как ни странно, но он ни разу не был на таком мероприятии. Двадцатипятилетний аферист строил карьеру, уверенный в том, что любой человек может построить для себя любую реальность. И он успешно воздействовал на клиентов, готовых поверить в то же самое. Макфарланд создал интернет-сайт и начал продавать билеты на потрясающий фестиваль на «Файр-Кай», частном острове, якобы ранее принадлежавшем колумбийскому наркобарону Пабло Эскобару. В программу фестиваля входили концерты, вечеринка, сулившая безграничные перспективы в Instagram, и суперроскошное размещение. Участники могли выбирать разнообразные варианты проживания – самый дорогой «Дворец артиста» стоил 400 тысяч долларов за отдельно стоящий дом на пляже, где могли разместиться четыре человека, плюс восемь ВИП-билетов и ужин с исполнителем.

Макфарланд никогда не собирался строить этот «Дворец артиста». И не было никакого Файр-Кай. В начале 2017 года Макфарланд вылетел на Багамы на частном самолете, чтобы снять дорогое рекламное видео своего фестиваля. Красивые модели резвились в бирюзовых водах и нежились на блестящем песке. Макфарланд заплатил моделям Эмили Ратаковски, Кендалл Дженнер и Белле Хадид, а также другим влиятельным в Instagram персонам огромные деньги. Дженнер за единственный пост получила 250 тысяч долларов. Но реальное место было выбрано лишь за два месяца до фестиваля – не особо впечатляющий галечный пляж неподалеку от курорта Sandals на острове Грейт-Эксума. Естественно, главным доводом в пользу этого места была близость Sandals, куда предполагалось разместить всех потенциальных гостей фестиваля. Именно так поступила компания Bacardi, когда в 2016 году отправила несколько тысяч человек в Бермудский треугольник, где на пляже перед ними выступали модные диджеи. Они отправили нас (конечно же, я там была) на роскошный курорт в Пуэрто-Рико и предоставили нам возможность три дня без ограничений пользоваться баром. Это мероприятие было чем-то вроде фестиваля Макфарланда, но тут все сложилось – и очень хорошо. Еще труднее становится понять Макфарланда, если вспомнить, что для своего фестиваля он выбрал дату, совпадающую со временем проведения ежегодной регаты Джорджтауна, когда большинство островных отелей заполнены под завязку.

В марте команда организаторов вместе с группами Blink-182, Major Laser и Disclosure вылетела на место. Членом команды была Хлоя Гордон, талантливый продюсер. «До прибытия мы были убеждены, что работы уже ведутся, – позже писала она в журнале The Cut. – Но ничего не было сделано. Фестивальные киоски не установлены, сцена не арендована, транспорт не подготовлен». Естественно, не было ни туалетов, ни душей, ни мест размещения. Приехавшая команда обнаружила лишь багамских рабочих-поденщиков, засыпавших бетон песком. Макфарланд показывал подрядчикам электронные квитанции и убеждал их, что деньги вот-вот поступят. Поняв, что компания мошенничает, Гордон уволилась. До отлета с Багамских островов она побывала на совещании, где предлагалось перебронировать все билеты на 2018 год и начать все сначала. Но команда отказалась. Один из маркетологов, по словам Гордон, пытался соблазнить их призывом: «Давайте сделаем это, ребята, и войдем в историю».

В конце концов, этот фестиваль действительно вошел в историю. Это была самая ярко освещаемая катастрофа 2017 года. Макфарланд продолжал продвигать обреченное на провал мероприятие до последней минуты. Компания FuckJerry, занимавшаяся маркетингом фестиваля и позже продюсировавшая документальный фильм Netflix о компании Макфарланда, массово удаляла из Instagram комментарии людей, которые хотели знать, почему они до сих пор не получили никакой информации о перелете и размещении. За неделю до фестиваля, когда у Макфарланда в очередной раз стало пусто в карманах, клиенты получили электронные письма с просьбой о переводе денег на браслеты, которые потребуются им на фестивале вместо наличных. Но ни один из этих браслетов не был оплачен, и все они исчезли накануне фестиваля. В Майами для гостей не оказалось ни одного чартерного самолета. Некоторые гости прибыли на Багамы самостоятельно. Там их накачали спиртным, а потом отправили на место фестиваля, где не было ничего из обещанного. Палатки в стиле лагерей для беженцев вместо шатров, тонкие матрасы, промокшие от дождя, складные стулья и грузовые контейнеры со всяким барахлом. Возле пустых столов консьержей на ветру развевались флаги с логотипом фестиваля. Вместо изысканной кухни гостям предложили пластиковые контейнеры и унылые сэндвичи с подвядшим латуком и американским сыром. Зрители запаниковали – и стали размещать фотографии своего «гулаговского» отдыха. Хаос нарастал. Люди чуть ли не дрались из-за матрасов и туалетной бумаги. Макфарланд сдался и предложил всем устраиваться на ночлег в любой палатке, где они найдут место. Несколько десятков человек заперлись в комнате в багамском аэропорте – им удалось уговорить местных жителей увезти их с места проведения фестиваля. В Интернете каждое паническое сообщение с Грейт-Эксума встречалось с нескрываемым злорадством.

В июне 2017 года Макфарланда арестовали, предъявив обвинение в мошенничестве. Он не только обманул гостей фестиваля, но еще и полностью сфальсифицировал финансовое положение своей компании. В начале года он заявлял, что прибыль компании за месяц составила 21,6 миллиона долларов и что ей принадлежат земли на Багамах стоимостью 8,4 миллиона долларов. Он заключил договоры и обманул целый ряд компаний и работников (причем многих на Багамах). Многие поверили в то, что фестиваль станет грандиозным мероприятием, сулящим большую прибыль. Неустрашимый Макфарланд продолжал мошенничать: тем же летом он заперся в пентхаусе и через компанию NYC VIP Access продал на 100 тысяч долларов фальшивых билетов на эксклюзивные мероприятия, причем многие были им просто выдуманы. Согласно предъявленному в 2018 году иску, Макфарланд, прикрывшись новым предприятием, обращался к тем же, кого уже обманул. Он выбирал из имеющейся базы данных клиентов с самыми высокими ежегодными доходами. Узнав об этом, я испытала нечто сходное с восхищением. Я вспомнила, как в разгар интернет-скандала Джа Рул писал в Twitter, что фестиваль Макфарланда «НЕ АФЕРА». Эта фраза превратилась в церемонию перерезания ленточки. Макфарланд, которого The New York Times назвала «Гэтсби, пропущенным через фильтр Instagram», был объявлен главным аферистом своего поколения, а его фестиваль – не просто аферой, но квинтэссенцией аферы, крупнейшим фальшивым мероприятием тысячелетия.

Фестиваль Макфарланда стал ярким свидетельством культурного сдвига, в предыдущее десятилетие постепенно, но неуклонно менявшего характер нации, делая аферы (обман доверия ради прибыли) совершенно нормальным делом. Это произошло после избрания Дональда Трампа, когда мошенничество неопровержимо и унизительно утвердилось в качестве абсолютной американской этики. Это произошло после мощной волны феминистских инициатив и появления женщин-предпринимателей, которые окончательно объявили наращивание богатства прогрессивной политикой. Это произошло после появления таких компаний, как Uber и Amazon, которые разрушили экономику, а потом продали ее по дешевке, обещая сделать мир лучшим и более удобным местом. Это произошло после появления реалити-ТВ и Facebook, которые использовали возобновляемый природный ресурс человеческого нарциссизма для создания мира, где наши личности, отношения и характеры стали не просто монетизируемыми, но и нуждающимися в монетизации. Это произошло после того, как стоимость высшего образования стала недоступной, а выпускники оказались обреченными на низкооплачиваемую работу и колоссальное экономическое неравенство. Это произошло после финансового кризиса 2008 года, который окончательно убедил миллениалов в том, что самый быстрый и надежный способ добиться успеха – это мошенничество.

Крах

В 1988 году двадцатисемилетний Майкл Льюис уволился из инвестиционного банка Salomon Brothers, продававшего первые в мире ценные бумаги с ипотечным покрытием, и написал книгу «Покер лжецов». Это был портрет Уолл-стрит в годы после отмены федерального регулирования, когда в мире откровенных манипуляций и нечистоплотной прибыли процветали хитрые, циничные и удачливые мошенники. Неопытный юноша распоряжался активами на миллионы долларов, даже не понимая, что происходит. Вспоминая тот период в 2010 году, Льюис писал: «Все происходившее до сих пор кажется мне совершенно абсурдным… Я понимал, что так долго продолжаться не может. Рано или поздно (скорее, рано) кто-то разоблачит меня и всех тех, кто более или менее похож на меня, и назовет нас мошенниками». Льюис думал, что «Покер лжецов» станет рассказом об определенном периоде, историей того, как «великая нация потеряла финансовый разум». Он не ожидал, что после краха 2008 года аферы из его опыта покажутся невинными шутками.

О кризисе 2008 года Льюис пишет в книге «Большая игра на понижение», в которой рассказывает о невероятно сложных механизмах, придуманных банкирами в середине 2000-х годов для надувания ипотечного рынка, а затем для монетизации стремительно растущих кредитных обязательств домовладельцев, пока вся система окончательно не рухнет. Законы против хищнического кредитования были отменены в 2004 году, что позволило распространить ипотеку на людей, которые никогда не смогли бы выполнить свои обязательства. А это, в свою очередь, сделало пул потенциальных домовладельцев практически бесконечным. Цены на дома на некоторых рынках возросли на 80 процентов. Люди финансировали собственные дома кредитами под залог недвижимости – эта схема работала, пока цены продолжали расти, а цены росли, пока люди продолжали покупать. Чтобы система работала, ипотека становилась добровольно-принудительной: можно было получить кредит, не предоставляя финансовой документации, без проверки кредитной истории и внесения первого взноса. Один из типов высокорискованного кредита назывался NINJA – кредит предоставлялся людям, которые не имели ни дохода, ни работы, ни имущества. Финансовая индустрия маскировала нестабильность подобных соглашений туманными терминами и инструментами: долговые обязательства, обеспеченные ипотекой, то есть долги, которые можно возместить через платежи по ненадежной ипотеке, и синтетические долговые обязательства, обеспеченные ипотекой, которые возмещались через страховые платежи по ненадежным долгам. В «Большой игре на понижение» молодой банкир говорит Льюису: «Чем больше мы разбираемся в том, что такое эти долговые обязательства, тем чаще думаем: “Господи Боже, это же чистое безумие. Это мошенничество”. Может быть, доказать это в суде и не удастся. Но это мошенничество».

Когда надувался ипотечный пузырь, я училась в школе. Тогда казалось, что все вокруг несется с колоссальной скоростью. Представители Goldman Sachs и McKinsey приходили в кампус и соблазняли самых активных моих однокашников жизнью, которая сулила деньги на авансовые платежи и частные школы. Я смотрела шоу «Топ-модель по-американски» и «Проект Подиум», где царил абсолютный гламур, и «Лагуна-Бич», где мир казался состоящим из длинных гранитных столешниц, венецианской штукатурки, пальм и огромных бассейнов. Повышение мобильности превращалось в кислород – незаметный и вездесущий. Я писала диплом об американской мечте. А потом в 2007 году цены на дома стали стремительно снижаться. Последовала волна банкротств домовладельцев. Каждый раз, когда я в студенческом центре проходила мимо телевизора, мне обязательно попадались новости о семьях, которые стерегут свое имущество на улице рядом с конфискованными домами. По вечерам я с изумлением листала интернет-страницы на своем ноутбуке. Писала об иммигрантах, о том, что неопределенность была основой американской магии. Но ситуация неожиданно изменилась. Процветание превратилось в коллапс.

В сентябре 2008 года о банкротстве первой объявила компания Lehman Brothers. За ней последовала AIG, на спасение которой было выделено 182 миллиарда долларов из федерального бюджета. (Несмотря на 61 миллиард долларов убытков в конце 2008 года – худший показатель в истории, – в следующем году AIG выплатила своему финансовому руководству 165 миллионов долларов в виде бонусов.) Затем началась глобальная рецессия. Безработица и экономическое неравенство росли на глазах. За период с 2005 по 2011 год медиана семейного богатства упала на 35 процентов. В других странах банкиров, ответственных за подобное, посадили бы в тюрьму. В Исландии осудили двадцать девять руководителей банков за ошибочные действия, приведшие к кризису 2008 года. Одного из них посадили на пять лет. Но в Америке все банкиры получили поддержку правительства. И многие из них в конце процесса стали еще богаче, чем раньше.

Финансовый кризис был классической аферой – жульничеством, осуществленным мошенниками. Первым, кто заслужил официальный титул мошенника, стал Уильям Томпсон (иногда его называют Сэмюэлем). О проделках этого мелкого мошенника летом 1849 года писала газета The New York Herald. «В последние несколько месяцев по городу бродит человек, известный как “Человек доверия”», – так начиналась первая статья. Томпсон, одетый в приличный костюм, обращался к незнакомым людям и после вежливой беседы спрашивал: «Верите ли вы мне настолько, чтобы доверить ваши часы до завтра?» Рассказ о Томпсоне был настолько занимательным, что термин вошел в оборот[41]. Но Томпсон был неудачливым мошенником: другие работали лучше и дольше его.

Настоящие мошенники не просят у вас ни часов, ни доверия. Они ведут себя так, что вы сами отдаете им все и думаете, что вам повезло: вы с радостью ставите на подсказанную лошадь, или вкладываете деньги в невероятно успешный инвестиционный фонд, или летите на Багамы на фестиваль, которого никто и не собирался проводить.

В 1849 году через три дня после ареста Томпсона Herald опубликовала статью без подписи под названием «“Человек доверия” в крупном масштабе». В ней в сардоническом тоне высказывались сожаления, что Томпсону не довелось поработать на Уолл-стрит.

На Бродвее он использовал свой талант по мелочи. Другие же, подобные ему, трудятся на Уолл-стрит. В этом вся разница. Он получил полдесятка часов. Они положили в карманы миллионы долларов. Он – жулик. Они – воплощение честности. Он – мошенник. Они – финансисты. Его схватила полиция. Они остаются столпами общества. Он получил тюремную баланду. Они наслаждаются дворцовой роскошью… Да здравствуют истинные «Люди доверия»! «Люди доверия» Уолл-стрит – «Люди доверия» городских дворцов – «Люди доверия», живущие в роскоши и жиреющие на деньги, полученные от бедняков и людей с умеренными средствами!

Автор статьи давал Томпсону едкий совет:

Ему следует выпустить пламенный буклет очередной грандиозной схемы внутреннего совершенствования… Он должен заключать все контракты на собственных условиях. Он должен ввести компанию в долги путем мошеннического и бессовестного расходования капитала, доверенного ему бедняками и людьми с умеренными средствами… Он должен довести акционеров до банкротства. Он должен продать всю компанию и прибрать деньги к рукам за свои «акции». И все это время он должен получать огромное жалованье за этот процесс «доверия». А потом, выбрав подходящее время, он должен уйти на покой и вести роскошную жизнь с чистой совестью и миллионом долларов на счету!

Мошенничество заложено в ДНК жителей этой страны, придерживающихся мысли о том, что хорошо, важно и даже благородно увидеть возможность получения прибыли и ухватить все, что получится. История эта стара как первый День благодарения. И мошенник, и его жертва хотят воспользоваться ситуацией. Разница между ними лишь в том, что мошенник добивается успеха. Кризис 2008 года был яркой демонстрацией того, что самая надежная гарантия финансовой безопасности в Америке – это умение эксплуатировать других. Так было всегда, но теперь приобрело колоссальные масштабы. И этот плохой урок мы, миллениалы, усвоили, став взрослыми.

Катастрофа студенческих кредитов

После финансового кризиса каждая четвертая семья в Соединенных Штатах оказалась в тяжелом положении. Стоимость ипотечного дома была ниже задолженности хозяев перед банками. В таких условиях находились 65 процентов владельцев домов в Неваде, 48 процентов в Аризоне, более трети в Калифорнии. (Предельно ясно, что большинство новых домов было куплено в период с 2005 по 2008 год.)

Кредиты домовладельцев – это основной источник семейных кредитов в Америке. Долгое время вторым источником были автомобильные кредиты. Но в 2013 году их потеснили кредиты студенческие – вторая афера, определяющая жизнь поколения. В соответствии с инфляцией стоимость обучения в частных университетах сегодня втрое выше, чем в 1974 году. В общественных школах стоимость обучения возросла в четыре раза. А цены на автомобили остались практически прежними. Средний доход и минимальная оплата труда почти не изменились.

В середине 90-х годов студенты потеряли возможность обучаться без финансовой помощи, которая была призвана как-то уравнять то, что им было необходимо, с тем, что у них было. За срок жизни поколения миллениалов средняя кредитная нагрузка удвоилась. В 2003 году средний образовательный кредит составлял 18 тысяч долларов, в 2016 году – более 37 тысяч. Более двух третей выпускников колледжей имеют невыплаченный кредит, и почти четверть тех, кто продолжает образование, имеет на руках кредит в 100 тысяч долларов и выше. Ситуация часто оказывается настолько тяжелой, что ее можно сопоставить с наказанием за реальное преступление. Если вы взяли 37 тысяч долларов на 30 лет, то в результате выплатите более 50 тысяч процентов. Общественная программа списания кредитов отклоняет 99 процентов заявлений. Сегодня взявшие кредит на обучение вполне могут оказаться в весьма затруднительном положении – получаемая ими зарплата не покрывает процентов.

Между ипотечным пузырем и пузырем образовательным немало общего. Как и высокорискованная ипотека, студенческие кредиты на получение образования в коммерческих колледжах почти всегда становятся недобросовестными. Администрация Обамы национализировала большую часть индустрии образовательных кредитов в рамках Закона о доступности образования и медицинского обслуживания. Сегодня сеть секьюритизированной задолженности – это государственное дело. Сеть эта стремительно растет – в 2018 году сумма образовательных кредитов превысила полтора триллиона долларов. Но между ипотечными кредитами и кредитами образовательными существует серьезная разница: по крайней мере сегодня, если вы хотите улучшить качество своей жизни в Америке, вы не можете отказаться от диплома с той же легкостью, что и от белой изгороди вокруг дома.

Однако повышение стоимости обучения никак не улучшило качества получаемого образования. Факультетская работа, как и большинство других занятий, стала нестабильной и сомнительной. Зарплаты не повышаются. В 1970 году почти 80 процентов преподавателей работали с полной занятостью, сегодня же их меньше половины. Колледжи борются за студенческие доллары, но свои деньги тратят на стадионы, великолепные спортивные залы, изысканные столовые – и стоимость всего этого влияет на стоимость обучения. Другими словами, необходимость выживать на рынке влияет на способность студента к выживанию после окончания учебы.

Поскольку рынок труда становится все менее защищенным, выплачивать образовательные кредиты становится все труднее.

В 2005 году 30 процентов американцев работали временно – по договору, с неполной занятостью или самозанятостью. Сегодня количество таких работников составляет 40 процентов и постоянно растет. С 2007 по 2016 год количество тех, кто не по собственной воле работал с частичной занятостью (то есть они бы предпочли работать на полную ставку), возросло на 44 процента. После рецессии я узнала, что люди моего возраста в течение первых десяти лет после окончания колледжа меняют работу в среднем четыре раза. Повсюду говорят, что миллениалы «предпочитают» фриланс. Смысл этого понятен. Миллениалы свободны духом! Мы гибкие! Мы будем работать где угодно, не отходя от теннисного стола! Мы готовы ко всему и умеем общаться! Но подобная причудливая траектория объясняется вовсе не особенностями личности. Малькольм Харрис в книге «Дети этих дней» пишет, что гораздо проще объяснять склонность миллениалов к смене работы непостоянством, избалованностью или любовью ко всему новому, чем признать тот факт, что рынок труда (для людей всех возрастов) страшно нестабилен и нестабильность эта нарастает с каждым днем. Я с шестнадцати лет одновременно занята на разных работах. Моя профессиональная жизнь сложилась удивительно счастливо. Как и многие американцы, я все еще считаю медицинскую страховку от работодателя роскошью: просто поразительно, что к тридцати годам я имела страховку лишь два года – два года, когда работала в Gawker (это издание было уничтожено любителем недоучек, ненавистником женского равноправия, сторонником Трампа, миллиардером Питером Тилем).

Сегодня колледжи не могут дать большинству студентов образование, которое действительно стоило бы сотен тысяч долларов. Зарплаты не растут, хотя корпоративные прибыли увеличиваются стремительно. Сегодня средний глава корпорации зарабатывает в 271 раз больше, чем средний американский рабочий, хотя в 1965 году разница была лишь в 20 раз. Стоимость медицинского обслуживания также возрастает – расходы на медицину на душу населения за последние 40 лет выросли в 29 раз. Расходы на детей растут, как и стоимость высшего образования, хотя врачи и учителя часто получают нищенские зарплаты. Диплом колледжа не гарантирует финансовой стабильности. Сегодня таких гарантий практически нет – разве что наследство. (Конечно, как мы увидели в фильме «Студенческая команда» 2019 года, многие безумно богатые родители все еще придают ценность высшему образованию и готовы идти на открытое мошенничество, чтобы переиграть систему приема и дать своим детям то, что им, как и многим, совершенно не нужно.) И все же колледжи подают себя как жизненную необходимость. Они представляются тиглями, через которые должны пройти все молодые люди, которые хотят добиться успеха. В таком мире неопределенности родилась новая идея – идея о том, что путь к стабильности может быть личным брендом.

Афера социальных сетей

Самым успешным миллениалом, несомненно, остается тридцатипятилетний Марк Цукерберг, чье состояние измеряется одиннадцатизначными цифрами. Самая низкая оценка в 55 миллиардов означает, что средства Цукерберга в пять миллионов раз превышают среднее состояние американской семьи, которое оценивается в 11 700 долларов. Цукерберг занимает восьмое место среди самых богатых людей планеты. Основатель Facebook, он эффективно контролирует нацию и государство: четверть населения планеты каждый месяц пользуется его сетью, он может влиять на выборы и менять наше отношение друг к другу. Он может контролировать социальные нормы приемлемого и неприемлемого. Главная особенность Цукерберга – отсутствие ярко выраженной индивидуальности. В 2017 году он совершил поездку по стране, породив слухи о своих президентских амбициях. В ходе этой поездки сложилось впечатление, что он – инопланетянин, стремящийся походить на одного из нас. Разногласия в Facebook хотя бы отчасти объясняются тем, что этот человек – тот самый, который говорил, что наличие разных идентичностей указывает на «отсутствие цельности» – лучше всех остальных понимает, что личность в XXI веке может быть коммерческим ресурсом, как хлопок или золото.

Путь Цукерберга в ряды кандидатов на пост президента начался октябрьским вечером 2003 года, когда он только поступил в Гарвард. Ему было скучно, он писал свой блог, и ему нужно было как-то отвлечься от этой «сучки», его бывшей девушки. В 21.49 он написал:

Я слегка на взводе, врать не буду. А что, если сейчас не 22.00, а вечер вторника? Что тогда? На моем компьютере открыт фотоальбом общежития Керкленд, и у некоторых довольно страшные картинки. Мне почти хочется поставить эти лица рядом с изображениями животных и заставить людей голосовать, кто красивее.

К 23.10 он признается:

Да, точно. Я не совсем уверен, как животные впишутся в эту идею (с животными никогда нельзя быть полностью уверенным…), но мне нравится мысль о том, чтобы сравнивать людей друг с другом.

«Да начнется атака!» – написал Цукерберг в час ночи.

Он создал сайт Facemash, где разместил фотографии студентов Гарварда и предложил пользователям голосовать за тех, кто им больше нравится. Идея не была оригинальной. В 2000 году два выпускника колледжа создали сайт Hot or Not. К этому их подтолкнул спор о том, удалось бы им подцепить девчонку на улице или нет. (Естественно, эти молодые люди были мужчинами, как и основатели YouTube, которые изначально собирались конкурировать с сайтом Hot or Not.) Но после запуска Facemash сайт за первые четыре часа посетило 450 человек. За фотографии проголосовали более 22 000 раз. У Цукерберга возникли проблемы – студенты обвинили его во вторжении в личную жизнь. Но большинству понравилась идея сетевого ресурса, где можно сравнивать себя с другими. В Crimson писали, что Facemash стал «явным показателем того, что с фотоальбомом кампуса все в порядке». Цукерберг, поняв, что за месяц он смог создать нечто такое, на что у Гарварда ушло гораздо больше времени, в следующем феврале запустил первый вариант Facebook. За две недели новым сервисом стали пользоваться четыре тысячи человек.

Когда перед окончанием школы у меня появился Facebook, мне показалось, что я попала в чудесный мир нарциссизма. В то время мой интерес к себе был на пике. Я постоянно думала, кем стану, когда вырвусь из оков республиканцев и забуду о ежедневных уроках Библии. Мы с друзьями уже привыкли создавать цифровые аватарки – у нас были AIM, Myspace, Xanga, LiveJournal. Facebook сделал эту концепцию четкой и официальной: казалось, все мы отправились в виртуальную ратушу и зарегистрировали там свое новое, протовзрослое «я». (В то время новой сетью пользовались только студенты колледжа, но в 2006 году она открылась для всех старше тринадцати лет, у кого имелся электронный адрес.) Когда я поступила в колледж, вокруг все шутили, что приходят домой пьяными и начинают таращиться на собственные странички в Facebook – вот оно, предшествие бесконечного прокручивания ленты социальной сети. Идея была замечательной с самого начала: достойный интернет-сайт, не вызывающий чувства неловкости, на котором можно показать себя в выгодном свете.

Тогда казалось, что все мы используем некий новый, замечательный продукт. Сегодня же, когда прошло больше десяти лет, пришло понимание, что мы, пользователи, сами стали продуктом. Даже если Цукерберг не собирался сознательно обманывать тех, кто пользуется его сетью, все пользователи – два с четвертью миллиарда – были готовы обмануться. Сеть продает наше внимание рекламодателям. Сеть продает наши личные данные маркетинговым фирмам. Специальные группы покупают наши политические убеждения. Facebook откровенно обманывал пользователей много раз. Так, например, в сети сознательно завышали статистику просмотра видео, порой на 900 процентов, что заставляло почти все медийные компании менять собственную стратегию, пытаясь повторить прибыльные схемы Facebook, которых попросту не существовало. Facebook позволяет другим компаниям, таким как Netflix и Spotify, просматривать личные сообщения пользователей. Сеть подталкивает детей к трате родительских денег на игры в Facebook – эту тактику внутри компании откровенно называют «дружеским мошенничеством».

И даже когда Facebook не эксплуатирует пользователей сознательно, он все равно их эксплуатирует – этого требует бизнес-модель. Даже если вы дистанцировались от социальной сети, вы все равно живете в мире, ею сформированном. Facebook, играя на нашем врожденном нарциссизме и желании общаться, крадет наше внимание и данные. Это позволяет сети манипулировать нашим поведением до такой степени, что сегодня почти половина американцев ищет новости в Facebook. Средства массовой информации полагаются на Facebook, чтобы получить доступ к читателям. Они беспомощны против способностей платформы высасывать доходы от цифровой рекламы – этот «хитрый мальчик» прикарманил все деньги от подписки. Facebook изменил экономическую модель масс-медиа в угоду собственным приемам: публикации должны быстро привлекать внимание и вызывать сильную эмоциональную реакцию – иначе их просто не увидят. В результате в 2016 году на пользователей обрушился бесконечный поток историй о Трампе – и из обычных источников, и с платформ, которые приняли алгоритм Facebook. Детище Цукерберга, призванное сдержать женоненавистничество и удовлетворить его собственные интересы, превратилось в топливо для современного кошмара и создало мир, фундаментально и систематически искажающий человеческие потребности.

На базовом уровне Facebook, как и большинство других социальных сетей, полагается на демагогию: рекламирует общение, но порождает изоляцию; обещает счастье, но насаждает ужас. Сегодня в нашей культуре доминирует идиома Facebook, и она ведет к очень тревожным структурным изменениям, проявляющимся через обманчивые искры эмоциональной виральности. Мы сурово осуждаем отсутствие охраны труда, читая пост о таксистке, которая продолжала возить пассажиров, хотя у нее уже начались роды. Мы осознаем безумие частной системы здравоохранения, читая позитивный пост о сборе средств на курс химиотерапии для неизвестного человека. В Facebook наша человечность становится эксплуатируемым вирусным ресурсом. Наш социальный потенциал переводится в способность привлекать общественное внимание, а она неразрывно связана с экономическим выживанием. Вместо справедливых зарплат и преимуществ у нас есть собственная личность, истории и отношения, и нам нужно учиться эффективно представлять их в Интернете на случай, если произойдет что-то непредвиденное, от чего нет страховки.

Facebook в большей степени, чем любой другой ресурс, закрепил представление о том, что личность существует в виде продуманной публичной странички. Но Цукерберг, осознав нашу готовность продавать свою личность ради собственной видимости, всего лишь оседлал волну, поднимавшуюся не один год. Когда ему было восемь лет, появилось шоу «Реальный мир». Когда он стал старшеклассником, в эфир вышли «Выживший» и «Холостяк». Когда он поступил в колледж, появилась платформа Friendster. Вскоре после появления Facebook мы получили YouTube в 2005-м, Twitter в 2006-м, Instagram в 2010-м, Snapchat в 2011-м. Сегодня дети пользуются TikTok, собирают френдов на Musical.ly. Геймеры тратят миллионы на Twitch. Два самых влиятельных семейства в политике и культуре – Трампы и Кардашьяны – поднялись на вершину пищевой цепочки, потому что вовремя поняли, как мало нужно, чтобы превратить себя в бесконечно монетизируемый ресурс. Вещественность противопоказана игре. И вот гремят аплодисменты, щелкают камеры iPhone, и на сцену выходит главный оратор конференции по усилению влияния женщин в мире политики и культуры.

Герл-босс

Самозваная икона стиля, невзрачная на первый взгляд София Аморузо родилась в 1984 году, как и Марк Цукерберг. На обложке книги #GIRLBOSS 2014 года мы видим уверенную в себе женщину в черном платье с глубоким V-образным вырезом, с короткими волосами, раздуваемыми специальным вентилятором, и руками, положенными на бедра. Она возглавила интернет-компанию по продаже женской одежды Nasty Gal, которую сама основала в 2006 году. Начинала она очень скромно – продавала подержанную одежду в собственной квартире в Сан-Франциско. Через восемь лет обороты Nasty Gal достигли сотен миллионов долларов, а Аморузо, выстроившая свой бизнес без единого кредита, превратилась в «Золушку мира технологий».

#GIRLBOSS – это настоящее руководство по мотивационному личному брендингу. Аморузо умело идеализирует себя, отрицая, что подобные вещи ее интересуют. «Я не хочу, чтобы меня превозносили и ставили на пьедестал, – пишет она. – С моим дефицитом внимания на этом пьедестале не удержаться. Я лучше устрою беспорядок и по ходу дела войду в историю. Я не хочу, чтобы вы стремились быть на кого-то похожими, #ГЕРЛБОСС. Это может серьезно вас застопорить. Энергию, которую вы тратите на изучение чужой жизни, лучше потратить на собственную». Эта книга написана языком популярного феминизма. Аморузо добилась успеха, ее читательницы хотят добиться успеха, успех – это проект феминизма. Но Аморузо отказывается от ярлыка: «Наступила ли сейчас новая эра феминизма, когда мы не должны говорить о нем? Не знаю, но хотелось бы верить, что да».

В книге отдается искренняя дань уважения тяжелому труду: на начальном этапе Аморузо работала в цветочном магазине, магазине ортопедической обуви, в книжном магазине, в аутлете, в Subway. Какое-то время она была садовницей. Но все это было для нее «большим, забавным экспериментом». В глубине души она знала, что за углом ее поджидает нечто великое. В истории этой есть несомненные отсылки к Золушке, только магию здесь заменили деньги. «Я повзрослела, думая, что капитализм – это мошенничество, но потом поняла, что это – алхимия», – пишет Аморузо. (Вообще-то мошенничество – это и есть алхимия, превращение дерьма в золото.) Какое-то время Аморузо было трудно зарабатывать на жизнь, потому что политические убеждения не позволяли ей работать на мужчин. И тогда она решила продавать на eBay винтажные вещи. И вот она, магия! Первая продажа привела к десяткам следующих, потом к сотням, потом к тысячам. И довольно скоро Аморузо перестала видеть в зарабатывании денег «занятие для истинных материалистов… Со временем я поняла, что во многих отношениях деньги означают свободу».

Книга Аморузо получила восторженные отклики. О ней писали в газетах и журналах. На уличных рекламных щитах и такси появился очаровательный слоган: «Даже если это мужской мир, ну и что?» Через несколько месяцев компания Аморузо уволила двадцать работников. В следующем январе она ушла с поста директора. В 2015 году группа бывших сотрудниц предъявила иск ей лично и компании Nasty Gal. Некоторые утверждали, что их уволили из-за беременности, а одна женщина назвала в качестве причины своего увольнения болезнь почек. В июне 2016 года, по данным журнала Forbes, Аморузо заняла первое место в списке самых богатых женщин, добившихся успеха самостоятельно. В ноябре 2016 года Nasty Gal обанкротилась. В 2017 году на Netflix вышел сериал по книге Аморузо. Она считала, что сериал станет бесплатной рекламой ее бренда и компании. В интервью журналу Vanity Fair она говорила: «Конечно, это все еще приносит мне доход». После первого же сезона сериал закрыли. К тому времени Аморузо уже покинула Nasty Gal и находилась в свободном полете, как шаттл, отделившийся от пылающей космической станции. Она создала компанию Girlboss, слоганом которой стали слова «по-новому определить успех для самой себя».

На сайте написано, что Girlboss – это «сообщество сильных, любознательных и амбициозных женщин», компания, которая «не поступается принципами и поддерживает тех, кто стремится воплотить свои мечты, большие и малые, свободно, без стыда и сожалений». На сайте размещены посты под названиями «Четыре вещи, которые я узнала, будучи миллениалом-трудоголиком» и «Как Рупи Каур[42] построила карьеру, неустанно стремясь реализовать свое творческое начало». Но компания не ограничивается одним лишь сайтом, а переходит к мероприятиям. Girlboss проводит конференции, ВИП-билеты на которые стоят 700 долларов, а цифровой доступ – 65 долларов. На сайте говорится: «Это нечто среднее между конференцией и вдохновенным погружением в страну чудес. Мы ворвемся в утомленный мир конференций как свежая волна, создадим пространство, где будут встречаться, делиться планами и стремиться к общему процветанию предприниматели и лидеры нового поколения».

Основная идея заключается в том, что для женщин ключ к богатствам мира лежит в фотогеничности и уверенности. В своей книге Аморузо пишет: «Семь лет люди проецировали на себя образы, которые я продавала через Nasty Gal. А теперь я хочу, чтобы вы использовали #GIRLBOSS для того, чтобы спроецировать на себя потрясающую жизнь, где можно будет делать все, что захочется». Конференции Girlboss работали точно так же: вы платите за знакомства, возможность сфотографироваться на неоново-розовом фоне и делаете первый шаг к тому, чтобы стать человеком, которого приглашают выступать со сцены. Это выглядит сугубо феминистским предприятием – и таковым и является, по крайней мере для его участниц, которых на протяжении многих лет бомбардировали фальшивыми, запутанными и бесконечно соблазнительными феминистскими истинами, главная из которых сводилась к публичной демонстрации способности взять свое.

Феминистская история Girlboss началась с манифеста Шерил Сэндберг «Не бойся действовать», написанного в 2013 году в соавторстве с Нелл Сковелл. Эта острая, продуманная и эффективная книга призывает женщин осознать свое честолюбие. Сэндберг занимала видный пост в Facebook. Свою книгу она написала задолго до возникновения серьезных проблем в социальной сети, поэтому заслуживает абсолютного доверия. Шерил Сэндберг – сильная, богатая, много работающая, замужняя белая женщина. Она рассуждает о феминизме, ядром которого являются личные усилия и напряженный труд. В начале книги она признает, что ее подход – это частичное, личное решение серьезной коллективной проблемы. Она убеждена, что женщины должны требовать власти, чтобы снести социальные барьеры. Другие считают, что нужно снести барьеры, чтобы женщины могли потребовать власти. Оба подхода «одинаково важны, – пишет Сэндберг: – Я призываю женщин разобраться с курицей (индивидуальными потребностями), но всецело поддерживаю и тех, кто сосредоточен на яйце».

К сожалению, курица оказалась вкуснее. Вооружившись феминистской практикой индивидуального развития и удовлетворения (а эти идеи с легкостью перерастают в самодовольство и потакание собственным желаниям), женщины с радостью впились в эту курицу зубами. Стратегия приобретения и траты денег кажется более сексуальной, чем стратегия, выстроенная вокруг политики. В период, когда женщины обладают беспрецедентной свободой и властью, когда мы получили невероятную возможность осознать свою жизнь в политическом смысле, у нас вместо расширенной репродуктивной защиты, равной оплаты, защищенного государством семейного отпуска, дотаций на уход за детьми и повышенной минимальной оплаты труда появился самодовольный феминизм полномочий, за которым стоят корпорации. Такой феминизм мирно соседствует с торговлей: кружки с надписью «Мужские слезы», футболки «Феминизм – это секс». (В 2017 году Диор выпустил рубашку с надписью «Мы все должны быть феминистками» за 170 долларов.) Мы получили конференции, бесконечные конференции – женская конференция Forbes, женская конференция Тины Браун[43], конференция бесстрашных женщин Cosmopolitan. Мы получили глобальную конференцию Арианны Хаффингтон[44], цель которой – положить конец «эпидемии стресса и выгорания» через продажу корпоративных вебинаров и обитых бархатом зарядных станций за 65 долларов, позволяющих держать смартфон подальше от постели. Мы получили абсолютную шарлатанку Мики Агравал[45], которая регулярно пускается в многословные рассуждения о своей линии трусиков для месячных. Но прошло совсем немного времени, и стало известно, что Агравал, провозгласившая себя иконой феминизма, безобразно относится к своим работникам и не имеет ни малейшего представления об истинном феминизме. Вместо создания системы безопасности и поддержки, позволившей бы женщинам реально почувствовать себя лучше, мы получили бесконечную лавину пустышек: сыворотки для лица, инфракрасные сауны, гуру велнеса типа Гвинет Пэлтроу, которая рекомендует помещать каменные яйца в вагину, или Аманды Шанталь Бэкон, чья компания Moon Juice продает крохотные баночки Brain Dust за 38 долларов.

В свете рыночного феминизма идея о том, что личное развитие – это извращенная форма политического прогресса, была принята как истинное откровение. Самое странное в ней то, что она не может быть полной и эффективной, не будучи абсолютно ошибочной. Феминистка-мошенница редко сознательно пытается кого-то одурачить. Она заявляет, что ее действия вовсе не являются мошенничеством. Она лишь хочет быть успешной, завоевать место, которого мужчины добиваются так легко, вести жизнь, какую ей хочется. Она должна все это получить, разве нет? Проблема в том, что феминизм, который ставит во главу угла индивидуальную волю, идет вразрез с феминизмом, для которого главное – это воля коллективная. Сегодня женщине очень легко усвоить подобную идеологию, а затем эксплуатировать других таким образом, который по сути противоречит ей. Именно к этому и подталкивает сегодня женщину экосистема успеха.

Я знаю это, потому что моя собственная карьера в значительной степени зависит от монетизации феминизма. И в результате я тоже очень близка к такому мошенничеству, возможно, даже прибегаю к нему – пытаясь удержаться на этичной стороне (если такая есть) размытой линии между «женщиной, относящейся к феминизму серьезно», и «женщиной, продающий собственный феминистский бренд». Я уклоняюсь от торговли, ярких иллюстрированных книг о «крутых» женщинах в истории, коворкингов, корпоративных мероприятий и конференций, но я – часть этого мира (и мне это нравится), даже если критикую его пустоту. Я в этом участвую, чем бы ни занималась и что бы ни говорила.

Самые очевидные

Какое облегчение в мире неопределенного, пограничного или почти невидимого мошенничества получить совершенно ясную категорию: очевидное, безошибочное мошенничество. Одним таким мошенничеством стала кратковременная заинтересованность Кремниевой долины «сырой водой», то есть некипяченой и нефильтрованной родниковой водой – кишащей бактериями и лишенной всех тех укрепляющих зубы минералов, которые содержатся в воде водопроводной. В 2017 году в Times появилась статья об энтузиастах сырой воды:

Мистер Баттл наливает себе стаканчик. «Вода из-под крана никогда так не освежает, – говорит он. – Эта вода стекла с крыши. А ведь все, что стекает с крыши, совершенно особенное, верно?» Возможно.

После этой статьи смехотворность подобной идеи стала очевидна. Подобные истории – и осмеяние, которому они подвергаются – можно считать профилактикой мошенничества. Мы думаем, что эти чудаки пьют чудную воду. Мы никогда не будем настолько глупы, чтобы на это купиться. Такие истории часто происходят в пищевой сфере, где предприниматели с легкостью используют бесконечный источник магического мышления, питающий сферу здоровья и аутентичности в нашем совершенно нездоровом и неаутентичном мире. Но стоит им пересечь границу абсурдности или глупости, как мы начинаем смеяться над простаками, попавшими на удочку.

До сырой воды была компания Juicero, собравшая около 120 миллионов долларов на производство соковыжималок по 700 долларов. Компания предлагала своим клиентам поместить фрукты и овощи, расфасованные в Лос-Анджелесе, в соковыжималку, которая отсканирует упаковку, сверит сведения с базой данных, а затем выдаст стакан сока. Партнер Google Ventures признался репортеру Times, что эта компания стала «самым сложным бизнесом, какой он когда-либо финансировал». Основатель компании утверждал, что его соковыжималки сделаны из авиационного алюминия, что в них десять электронных плат, что они работают с колоссальной мощностью. Но вскоре после того как соковыжималки вышли на рынок, Bloomberg заявил, что они никому не нужны. Если выжать упаковку вручную, сок можно получить гораздо быстрее. Компания мгновенно была высмеяна и через несколько месяцев закрылась.

Конечно, трудно провести четкую линию между мошенничеством и продуктом с чрезмерно завышенной ценой. Единственный способ – найти конкретный обман, как это сделал блогер в 2014 году в отношении Рика и Майкла Мастов. Эти два брата-бородача жили в Бруклине, одевались весьма скромно и занимались изготовлением шоколадок ручной работы по 10 долларов. Они всегда называли себя шоколатье «от бобов до плитки» – какао-бобы они тоже обрабатывали вручную. Но потом блогер из Далласа по имени Скотт Крейг выяснил, что братья Маст на протяжении многих лет растапливали шоколад массового производства, заново его формовали, заворачивали в итальянскую бумагу и зарабатывали на этом. История получила колоссальную огласку. При этом высмеивали сначала самих братьев Маст, а затем, как это всегда и бывает, чудаков, которые покупали их продукт. «Вот что вы, показушники, делаете с заработанными деньгами – тратите их на ремесленный мусор! Вот на что вы, зависимые от Instagram люди, тратите деньги, на которые можно было три месяца оплачивать жилье: на фестиваль, о котором никто не слышал! Вы настолько богаты, что вам нужен QR код, чтобы приготовить стакан сока!»

В этом порочном и соответствующем моменту потоке новостей об аферах общественное мнение часто оказывалось на стороне мошенника, который, будучи выявленным, мог считаться настоящим американским народным героем – таково логическое завершение национальной фиксации на изобретательности и стремительном взлете. Истории об откровенных мошенниках позволяют нам воспринимать аферы с обеих сторон: нам приятно видеть, что мошенника вывели на чистую воду, но в то же время мы с любопытством и возбуждением наблюдаем за тем, как он обводит людей вокруг пальца. Откровенные мошенники делают аферы одновременно и блестящими, и невозможными. (В действительности по-настоящему искусные мошенники, например пророки антипрививочного движения, могут действовать бесконечно, даже после того как будут пойманы.) В 2016 году стало известно о молодом человеке из Флориды по имени Малахи Лав-Робинсон. Его арестовали за то, что он объявил себя врачом и открыл собственную медицинскую практику. Потом его арестовали за то, что он использовал фальшивые документы, пытаясь купить «Ягуар». А потом его арестовали за то, что он снова притворялся врачом! В 2017 году Джессика Пресслер опубликовала объемную статью об Анне Делви, кидале из Сохо. Эта молодая женщина с загадочным европейским акцентом без труда убеждала отели, компании проката частных самолетов и знаменитостей мира искусства в том, что она – наследница многомиллионного состояния, которой нужны какие-то услуги, за которые она расплатится позже. Сегодня такие фигуры, как Малахи Лав-Робинсон и Анна Делви, привлекают всеобщее внимание. Если бы я посещала женские конференции, то на каждой слушала бы о том, что подобное самообольщение – безосновательная мысль о том, что ты должен что-то иметь, а затем стремление к этому чему-то – единственное, что позволит тебе добиться достойного места в этом мире.

Такой была излюбленная тактика Элизабет Холмс, тридцатипятилетней директрисы и основательницы технологической медицинской компании Theranos, которая оценивалась в девять миллиардов долларов, несмотря на то что революционной технологии анализов крови так и не появилось. Маниакально дисциплинированная блондинка с распущенными волосами, одержимая Стивом Джобсом, Холмс в девятнадцать лет задумалась о создании аппарата, который мог бы выполнять множество анализов крови после одного укола. (Она всю жизнь боялась уколов, и эта особенность стала центром ее личного мифа.) Компанию она основала в 2004-м, к концу года собрала шесть миллионов долларов и начала заполнять совет директоров знаменитостями: Генри Киссинджер[46], Джеймс Мэттис[47], Сэм Нанн[48], Дэвид Бойес[49]. Инвесторами стали Руперт Мердок[50] и Бетси Девос[51]. Ее TED-выступление стало вирусным. О ней писали в New Yorker, а журнал Glamour назвал ее Женщиной года. Она выступала в Давосе и на фестивале идей в Аспене. Forbes назвал ее самой молодой миллиардершей мира, добившейся всего самой. А потом в 2015 году в журнале The Wall Street Journal появилась статья Джона Каррейру, в которой он назвал деятельность компании Theranos обычным мошенничеством. Компания, у которой к тому времени были контракты с Walgreens и Safeway, проводила большую часть анализов крови на аппаратах других компаний. Технология единственного укола никогда не работала так, как рекламировалась. Руководство компании попросту фальсифицировало информацию.

Поначалу Холмс все опровергала. На корпоративном совещании она пыталась вызвать сочувствие к себе, заявив, что в Стэнфорде подверглась сексуальному насилию. Она выступила на CNBC с заявлением: «Сначала тебя объявляют сумасшедшей, потом тебе мешают, а потом ты неожиданно меняешь мир». Но Каррейру во всем был прав. Долгие годы Холмс и ее бойфренд Санни Балвани увольняли и подкупали тех, кто знал правду. В 2016 году государственный центр здравоохранения на два года запретил Холмс владеть или управлять диагностическими лабораториями. В марте 2018 года Комиссия по ценным бумагам и фондовому рынку предъявила ей иск. Она согласилась вернуть свои акции Theranos, отказалась от права голоса в совете директоров. Ей на десять лет было запрещено занимать какие-либо посты в общественных компаниях. В мае 2018 года Каррейру опубликовал книгу «Дурная кровь», посвященную истории взлета и падения компании Theranos. В ней самоуверенность Холмс граничит с социопатическим фанатизмом: на корпоративной вечеринке она заявила: «Мини-лаборатории – это самое важное из всего созданного человечеством». В июне 2018 года федеральное жюри присяжных признало ее виновной в девяти случаях мошенничества.

Холмс, в отличие от Билли Макфарланда и Анны Делви, никогда не вызывала симпатии. Отчасти это объясняется тем, что она обманывала не только богатых идиотов. (Такое американцам нравится, потому что многие из нас инстинктивно и совершенно верно полагают, что богатые идиоты заработали свои миллионы на аферах, повергших всех остальных в бедность.) Холмс пошла дальше: она сознательно играла со здоровьем людей ради собственного богатства и славы. Кроме того, масштабы ее мошенничества слишком велики, чтобы вызвать улыбку. Она была повержена, но долгое время ее история считалась одной из крупнейших историй успеха в мире. Абсурдность времени, потребовавшегося на то, чтобы вывести ее на чистую воду, являет мрачную истину нашей эры: мошенники всегда находятся в полной безопасности.

Разрушители

Компания Amazon сегодня стоит триллион долларов. Изначально она должна была называться Relentless[52]. Друзья говорили Джеффу Безосу, что название это слишком агрессивно, но он все равно использовал его для URL. Если набрать relentless.com, вы окажетесь на сайте Amazon, где можно купить почти все: издание Библии 1816 года (2000 долларов), новое издание @GIRLBOSS (15,43 доллара), подержанное издание той же книги в мягкой обложке (2,37 доллара), шины Goodyear (121 доллар со скидкой), автоматический диспенсер для бумажных полотенец (35 долларов), 3000 бумажных полотенец (еще 35 долларов), более 100 000 разнообразных футляров для мобильных телефонов (менее 10 долларов), 5000 ручек с вашим именем и логотипом (1926,75 доллара), банку с маской для лица, приготовленной из овечьей плаценты (49 долларов), связку бананов (2,19 доллара), сорокафунтовый мешок собачьего корма (36,99 доллара), управляемый голосом прибор, сообщающий погоду и играющий Чайковского (от 39,99 до 149,99 доллара), фильм 1942 года «Касабланка» (3,99 доллара за просмотр), два сезона собственного шоу «Удивительная миссис Мейзел» (бесплатно для членов клуба, а членами клуба является более половины американских семей), разнообразные услуги по хранению данных и облачные технологии (цены различны, но качество высочайшее – услугами Amazon пользуется ЦРУ). Сегодня на Amazon.com сосредоточено 56 процентов интернет-розницы.

Amazon – это спрут: чуткий, текучий, снабженный щупальцами, яркий, ядовитый, привлекательный, гибкий настолько, что способен просочиться сквозь крохотное отверстие. Amazon поглотил традиционный ритейл: в 2017 году закрылось 8600 магазинов, тогда как в 2008-м, на пике рецессии, – всего 6200. Amazon привел к сокращению количества магазинов канцтоваров, игрушек, электроники и спортивных товаров. Сегодня Amazon принадлежит компания Whole Foods, так что следующими станут продуктовые магазины. Компания Безоса долгое время несла колоссальные убытки и теперь может позволить себе низкие цены, способные разорить любых конкурентов. Налицо возникновение первой незаконной монопсонии. (В условиях монопсонии один покупатель скупает товары у подавляющего большинства продавцов, в условиях монополии происходит обратное.) И все это началось с того, что в 90-е годы, работая в хедж-фонде, Безос решил продавать книги через Интернет.

Такой товар предоставлял уникальную возможность: реальные магазины могли хранить и продавать лишь малую толику книг, имеющихся на рынке, интернет-магазин же имел практически неограниченный склад. Книги проложили Безосу путь к «состоятельным, образованным покупателям» – так писал в 2014 году в журнале New Yorker Джордж Паркер. Располагая базой данных, компания задумалась, что еще можно продавать так же, как книги – по искусственно низким ценам с минимальной маржой. Компания продолжала расти, «инвесторы вкладывали деньги, и Уолл-стрит уже не могла не обращать внимания на эти прибыли». Amazon стал доходным в 2001 году, через семь лет после создания. К этому времени, пишет Паркер, покупки на Amazon стали инстинктивными, рефлексивными, почти такими же, как почесывание зудящего места.

Эффективность такого масштаба требует исключительного обесценивания. Чтобы пользоваться Amazon (что я регулярно делаю уже много лет, прекрасно зная о трудовых проблемах компании), нужно принять мир, в котором все стоит минимально дешево – даже люди. Корпоративная культура компании просто кошмарна. В 2015 году в Times опубликовали статью, в которой Amazon назвали «малоизвестным экспериментом по тому, как можно заставить белых воротничков изменить свое представление о приемлемом». Бывший работник рассказал: «Почти все, с кем я работал, регулярно рыдали за своими столами». На складах отношение еще хуже, а зарплата до недавнего времени была недопустимой. Безос – самый богатый человек в мире, но его складские работники часто находятся на грани нищеты. (Конечно, именно поэтому он и является самым богатым человеком мира.) Складских работников Amazon не защищают профсоюзы, их часто оформляют временно, что позволяет компании не выплачивать бонусы и компенсации за производственные травмы, часто довольно серьезные. Работники проходят через металлодетекторы и целый день работают с пристегнутыми мониторами на огромных, душных, залитых искусственным светом складах. Норма выработки – сбор и упаковка заказа за 30 секунд. (Новые мониторы Amazon даже вибрируют, предупреждая работников, что те движутся слишком медленно.) Как писала Мак Макклелланд в книге «Матушка Джонс» 2012 года, компания регулировала даже время, проведенное в туалете. Многие работники писали в пластиковые бутылки, чтобы избежать штрафа. Если работник не справлялся с темпом, который Макклелланд назвала «верным путем к самоубийству», его увольняли.

Пока компания не подверглась острой критике за отсутствие охраны труда, чему способствовал ряд забастовок работников, склады Amazon не отапливались зимой, а летом на них не было кондиционеров. Во время сильной жары в Пенсильвании компания не стала ставить кондиционеры, а выбрала более экономичное решение проблемы: у дверей склада дежурила машина «Скорой помощи», забирая тех, у кого случался обморок. Иногда измученные работники падали на пол – и их увольняли. Именно такой подход ко всему, включая собственных работников, сделал Amazon настолько успешным. Компания уподобилась Walmart, ее любили все, даже богатые, потому что ужасные условия, в которых она создавалась и функционировала, успешно скрывались за компьютерными экранами. Когда в 2018 году под давлением общественности компании все же пришлось поднять минимальную зарплату на складе до 15 долларов, это произошло за счет самих работников – их лишили отпускных бонусов и других мелких привилегий. В том же году после мучительно долгого публичного конкурса, в ходе которого 238 американских городов бомбардировали компанию всевозможной информацией и обещаниями экономических льгот в надежде заполучить второй головной офис Amazon, руководство заявило, что разместит офис в пригороде Вашингтона, а также на Лонг-Айленде в Нью-Йорке. Для строительства офиса и вертолетной площадки Amazon получил 1,7 миллиарда долларов от Нью-Йорка. И это в то время, когда системы доступного жилья и общественного транспорта задыхаются от отсутствия финансирования.

Нью-йоркская сделка со временем рухнула, и это показало, что граждане уже сыты по горло моделью успешного бизнеса нового тысячелетия, подразумевающей разрушение социальных структур и высасывание средств из всего, что можно эксплуатировать. Столь же «разрушительными» стали компании Uber и Airbnb. Если Amazon игнорирует государственные налоги с продаж, Uber игнорирует местные транспортные законы, а Airbnb – городские законы о неконтролируемых отелях. Эстетика стремительных инноваций – и чувство облегчения, которое такой дешевый опыт дарит потребителям – скрывает тот факт, что главные прорывы этих компаний успешно монетизируют мучительный стресс позднего капитализма, смещая необходимость конкуренции с компании на индивида и делая нормой парадигму, в которой ответственность и риск лежат на работнике и потребителе. Airbnb не сообщает пользователям в Нью-Йорке, что они нарушают закон, сдавая свои квартиры. Uber, как и Amazon, искусственно занижает цены, чтобы захватить рынок, после чего они неизбежно возрастут. Зарплата водителей резко снизилась. «Мы живем в эпоху баронов-разбойников, – говорит Джон Волперт в книге Брэда Стоуна «Выскочки». (Волперт был директором компании Cabulous, пытавшейся сотрудничать с комиссией по такси Сан-Франциско.) – Если у тебя достаточно денег и есть кому позвонить, можешь наплевать на все законы и правила, а потом использовать это для саморекламы».

На другом конце разрушительного спектра венчурного капитала находятся компании, собирающие массу средств и при этом вообще ничего не делающие. Компания Twist собрала 6 миллионов долларов на разработку приложения, которое будет отправлять вашим друзьям сообщение о том, что вы опаздываете. Социальная сеть для людей с вьющимися волосами NaturallyCurly собрала 1,2 миллиона долларов. Компания DigiScents, которая собиралась разработать устройство, распространяющее в доме ароматы в соответствии с вашими поисками в Интернете, получила 20 миллионов. Фирма Blippy, которая рекламировала все ваши покупки по кредитной карте, собрала 13 миллионов. Компания Wakie, которая обеспечивала клиентов своеобразным «человеческим будильником» – то есть незнакомые люди могли позвонить вам в заранее определенное время, – собрала три миллиона долларов. Самый печальный пример – приложение Yo, единственной функцией которого была пересылка слова Yo от одного пользователя другому, в 2014 году собрало полтора миллиона долларов. Эти компании представляют собой социально одобряемую форму мошенничества нового тысячелетия. Человек мечтает основать компанию, которая будет реализовывать его глупую идею, собрать кучу денег и продать ее, прежде чем придется заниматься реальной работой.

В таком свете успех превращается в лотерею – точно так же как само выживание сегодня стало лотереей. Если вы удачливы и всем нравитесь, если ваш ролик на благотворительном сайте станет вирусным, вы сможете оплатить свой инсулин, операцию на ноге после падения с велосипеда или счет за роды в 10 тысяч долларов. Все стоит так дорого, что мы можем читать статью о всплеске самоубийств среди таксистов Нью-Йорка в машине, заказанной у компании, разрушившей индустрию такси. Мы не задумываясь пользуемся трудом складских работников, которым приходится писать в пластиковую бутылку, чтобы нам пришла посылка с упаковкой пакетиков для собачьего дерьма через два дня и ни минутой позже. Именно так мне это представляется, хотя моя собственная жизнь относительно проста и безоблачна. У меня нет иждивенцев, я не инвалид – и не испытываю необходимости, чтобы Amazon делал то, что не предусмотрено существующим социальным контрактом.

Помимо этого этического тупика, в такой ситуации меня больше всего беспокоит идея о том, что наша эпоха, исключающая посредников, сделала всех более равными. Отсутствие технологических барьеров и всеобщая активность создали более справедливый мир. Но венчурный капитал – это социальный капитал, распределяемый в соответствии с сетями, пристрастиями и комфортом. 76 процентов партнеров по венчурному капиталу – белые мужчины. Только 1 процент составляют чернокожие. В 2017 году 4,4 процента всех венчурных сделок приходилось на компании, созданные женщинами, и это самый высокий показатель с 2016 года. До сегодняшнего дня только белые мужчины могли смело продвигаться вперед, как это сделали Amazon и Uber – обходить правила, не думать об охране труда, перекладывать ответственность и выкачивать из тех, кто фактически выполняет работу, максимум денег. Когда это изменится, когда женщины и представители меньшинств смогут тоже становиться Безосами, это вряд ли можно будет считать победой для кого бы то ни было.

Выборы

Финальной аферой для поколения миллениалов стали выборы мошенника президентом США в 2016 году. Дональд Трамп – настоящий мошенник, откровенный, гордый собой и практически неостановимый. За десятилетия до прихода в политику он сформировал потрясающе фальшивый собственный нарратив, представляя себя человеком откровенным, самостоятельным, миллиардером-популистом. Эта ложь, неприкрытая и очевидная, стала основой его привлекательности. В написанной литературными неграми книге «Искусство сделки» Трамп (тогда, как и сейчас, окутанный аурой блеска дешевых небоскребов) использует фразу «правдоподобная гипербола», и такой прием он считает «очень эффективной формой продвижения». Обсуждая эту книгу в шоу Дэвида Леттермана, Трамп отказался раскрыть истинные размеры своего состояния. В фильме «Один дома – 2» 1992 года он появился в небольшой роли – подсказал герою Маколея Калкина дорогу, стоя в лобби отеля «Плаза» в окружении мраморных колонн и хрустальных канделябров. (Это было условием съемок в отеле Трампа: сценаристам пришлось написать для него небольшую сцену.) В том же году Трамп обанкротился во второй раз. В 2004-м – в третий. В том же году Трамп начал вести шоу «Кандидат», в котором он, блестящий бизнесмен, увольнял людей прямо на экране телевизора. Шоу стало грандиозным хитом.

Но мошенничество Трампа не ограничивалось фальшивой рекламой. Он всегда богател, прибегая к эксплуатации и насилию. В 70-е годы министерство юстиции администрации Никсона предъявило ему иск за дискриминацию чернокожих съемщиков в своих домах. В 1980 году он нанял на работу 200 польских иммигрантов, не имевших документов. Без перчаток и касок они расчищали площадку под Трамп-тауэр и порой даже спали на улице. В 1981 году он купил здание на Сентрал-парк-саут, надеясь превратить арендные квартиры в роскошные кондоминиумы. Когда жители отказались съезжать, он использовал подложные ордера, отключил отопление и горячую воду и разместил в газете объявление с приглашением бездомных ночевать в этом здании. Он всегда безобразно относился к официантам, строителям, сантехникам, шоферам. Однажды он «одолжил» свое имя паре мошенников, Ирен и Майку Милинам. Они управляли Университетом Трампа, «семинаром по наращиванию богатства». Это был чистый плагиат, и неудивительно, что компания в 2008 году обанкротилась. Трамп потратил десятки тысяч долларов на покупку собственных книг, чтобы увеличить показатели продаж. Его благотворительный фонд, который почти ничего не тратил на благотворительность, постоянно уличали в проведении сделок с заинтересованностью. Практика эта весьма нечистоплотна даже в миниатюре: в 1997 году Трамп в течение дня изображал директора начальной школы в Бронксе, где шахматной команде нужно было собрать пять тысяч долларов на проведение турнира. Он публично вручил им фальшивый чек на миллион долларов, были сделаны фотографии – а потом выслал школе 200 долларов по почте.

Самой отвратительной его аферой до президентства стал Университет Трампа – он обещал научить людей быстро богатеть на недвижимости. Компания начала работать в 2005 году, и в том же году офис генерального прокурора Нью-Йорка уведомил ее о том, что, позиционируя себя как дающую высшее образование, компания нарушает закон. Компания слегка изменила брендинг, но продолжала убеждать людей платить полторы тысячи долларов за трехдневные семинары. Семинары эти сулили раскрытие важнейших секретов, но сводились к поездкам в Home Depot, базовым сведениям о таймшере и уговорам подписаться на настоящие программы Университета Трампа, которые стоили до 35 000 долларов. Впоследствии компании были предъявлены иски, и в ходе одного из процессов бывший сотрудник показал:

Хотя Университет Трампа заявлял, что хочет помочь потребителям зарабатывать на недвижимости, в действительности главная задача заключалась в продаже участникам самых дорогих семинаров, на какие у них хватало денег… Имея личный опыт работы, я считаю, что Университет Трампа был мошеннической схемой, созданной с целью заставлять пожилых и необразованных граждан расставаться с собственными деньгами.

За три дня до инаугурации Трамп заплатил 25 миллионов долларов, чтобы отозвать иски к Университету Трампа по обвинению в мошенничестве. Ордер выписал Гонсало Курьель, судья, которого Трамп обвинил в предвзятости по личным мотивам. Он заявил, что Курьель мексиканец и ненавидит Трампа за планы строительства стены на границе.

Став президентом, Трамп приказал печатать ему планы ежедневных брифингов на больших карточках, причем информация должна была сводиться к минимуму. Он стал президентом, хотя вовсе не хотел этого. Наша молодая, но стремительно катящаяся к закату страна отправила его в Овальный кабинет, и за это он дал нам всем десятки абсолютно пустых и невыполнимых обещаний. Он обещал предъявить иск Хилари Клинтон, выкинуть Боуи Бергдала[53] с самолета без парашюта, заставить компанию Nabisco производить печенье Oreo в Америке, выносить смертный приговор каждому, кто убил полицейского, депортировать всех нелегальных иммигрантов, шпионить в мечетях, лишить финансирования программу планируемого родительства, «позаботиться о женщинах», свернуть программу Obamacare, избавиться от агентства по охране окружающей среды, заставить всех говорить «Веселого Рождества», построить «художественно прекрасную» стену на границе США и Мексики, которая станет «величайшей стеной, какую вы только видели в своей жизни», заставить Мексику заплатить за строительство этой стены и – самое смешное! – никогда не уходить в отпуск, будучи на посту президента. (Вообще-то за первые 500 дней президентства Трамп играл в гольф 122 раза.)

Все это он проделал, руководствуясь безумным, маниакальным инстинктом торговца. Он использовал все, что в глубине души привлекает его больше всего: насилие, доминирование, разрыв социального контракта. И все это он кинул толпе, которая с восторгом это подхватила. Когда в ночь выборов карта начала краснеть, а счетчик Times двинулся в обратном направлении, я с тоской представляла себе, что произойдет в конце президентства Трампа: разлученные семьи иммигрантов, высланные из страны мусульмане, беженцы, лишенные убежища, трансгендеры, лишенные прав, которые они только что начали обретать, дети бедняков, оставшиеся без медицинского обеспечения, дети-инвалиды, не получающие помощи, женщины с низким доходом, не имеющие доступа к абортам. Люди, которые подсознательно не считают все это особо важным, начали думать, что эпоха Трампа не так уж и плоха. Все политики жулики. Так в чем же разница? Почему бы не доверить ему нашу страну до завтра – ведь все и без того рушится, а мы совершенно не представляем, что принесет нам завтра? Вот в этом-то и проявилась ужасная сущность эпохи Трампа: чтобы пережить ее, не утратив психического равновесия и не рухнув в эмоциональную бездну, лучшая стратегия – думать о себе. Богатство продолжает нарастать, американцы сознательно отказываются от демократии, политика сводится к сетевому спектаклю. Я постоянно думаю о том, что выбор этой эпохи – быть разрушенным или пойти на компромисс со своей совестью, чтобы продолжать функционировать. Погибнуть или функционировать по причинам, ведущим к гибели.

В январе 2017 года Трамп созвал пресс-конференцию. Он сидел за столом в окружении высоких стопок бумаг, по-видимому, пустых. Он заявил, что это документы, которые он подписал, чтобы избавиться от конфликта интересов. По этим документам он передавал семейный бизнес своим сыновьям. (Естественно, журналистам содержание этих документов не раскрыли.) К январю 2018-го Трамп провел в офисах своей коммерческой собственности треть первого президентского года. Он публично упоминал свой бизнес не менее 35 раз. Более ста членов Конгресса и других представителей исполнительной власти посещали места, связанные с Трампом. Одиннадцать иностранных правительств платили деньги компаниям Трампа. Политические группы потратили на проекты Трампа 1,2 миллиона долларов. Доходы от Мар-а-Лаго достигли восьми миллионов долларов. Прибыль – это главная цель Трампа, единственное его стремление и желание. Он не выполнит никаких своих обещаний – он не может сбросить Боуи Бергдала с самолета, заставить Мексику заплатить за стену, вернуть послевоенный экономический бум или отвергнуть идею о том, что женщины и меньшинства имеют равные права. Но это не важно. Пока у власти остается богатый белый мужчина, нетерпимый и алчный, для многих он будет представлять самую что ни на есть американскую форму правления и силы. Трампа избрали по той же причине, по какой покупаются лотерейные билеты. Мы платим не за возможность выигрыша, а за его мимолетное предвосхищение. «Мы продаем туманную мечту лузерам», – сказал Билли Макфарланд на камеру, когда снимал на Багамах рекламный ролик своего фестиваля. Туманная мечта стала главной целью устремлений, но за ней следуют мрачные тени – жестокость, нигилизм и бесчувственность. В конце концов, становясь частью мошенничества, мы получаем свою долю его сомнительной славы: мы начинаем понимать, если не испытывать в действительности, каково это – грабить и оставаться безнаказанными.

Конечно, было бы лучше вести дела в соответствии с моральными принципами. Но кому это по силам? У кого есть на это время? Все вокруг, даже сам физический мир, перегрето. «Граница отказа», как пишет Дженни Оделл, сжимается, и ставки становятся все более высокими. Люди слишком заняты, пытаясь хотя бы выйти в ноль, как-то защититься от катастрофы или просто получить удовольствие, потому что им не на что больше рассчитывать. Это три цели, к которым стремится подавляющее большинство человечества – и будет стремиться, пока истощенная планета окончательно не погибнет. И пока мы делаем это – потому что мы делаем это, – честные пути будут сворачиваться и заводить в тупики. Сегодня у человека все меньше возможностей выжить в такой экосистеме, сохраняя моральные принципы.

И все же я не теряю веры в то, что мне удастся вырваться. В конце концов, потребовалось всего семь лет, чтобы вырваться из Интернета и найти место, где я вполне комфортно себя чувствую, не пользуясь Amazon ради экономии пятнадцати минут и пяти долларов. Я твержу себе, что эти мелкие шаги, заставляющие отказываться от удобств и преимуществ, со временем сложатся в нечто большое – и когда-нибудь я смогу подняться до такой высоты, где мне не придется идти на компромиссы, где я действительно буду вести себя ответственно, где некие воображаемые будущие поступки изгладят все корыстные и мелкие действия прошлого. Думаю, это полезная фантазия, но всего лишь фантазия. Мы – то, что мы делаем, а делаем мы то, к чему привыкли, и я, как многие представители моего поколения, дожила до хрупкой, суетной, нестабильной взрослой жизни в твердом убеждении: мошенничество приносит свои плоды.

Всегда оптимизируй

Идеальная женщина всегда выглядела стандартно. Уверена, вы хорошо себе ее представляете. Она неопределенного возраста, но выглядит молодо. У нее блестящие волосы и чистое, бесстыдное лицо человека, уверенного в том, что он рожден для внимания. Когда вы видите такую женщину, ее всегда окружает роскошь – она отдыхает на уединенном пляже, под звездами в пустыне, за идеально сервированным столом в окружении изысканных вещей или фотогеничных друзей. Демонстрация собственного отдыха составляет всю ее работу или основную ее часть. В этом она не оригинальна – сегодня демонстрация собственного имиджа для многих, особенно для женщин, стала вполне монетизируемым навыком. У нее есть личный бренд и, возможно, бойфренд или муж: он – физическое воплощение ее постоянной, невидимой аудитории. Он подтверждает ее статус интересного субъекта, ценного объекта, зрелища, которому обеспечены просмотры.

Вы еще не увидели эту женщину? Загляните в Instagram – так обычная женщина повторяет уроки рынка, объясняющие ей, как превратиться в идеал. Процесс требует полного подчинения и в идеале искреннего энтузиазма. Такая женщина искренне заинтересована в том, чего требует от нее рынок (красивой внешности, впечатления вечной юности, умения себя преподнести и постоянного наблюдения за собой). И столь же искренне женщину интересует то, что предлагает ей рынок – все средства, которые позволят ей выглядеть более привлекательно, быть бесконечно презентабельной, получить максимум ценности от своего текущего положения.

Другими словами, идеальная женщина всегда оптимизирует. Она использует преимущества технологий и в трансляции своего имиджа, и в тщательном его совершенствовании. Ее волосы смотрятся дорого. Она тратит кучу денег на уход за кожей – этот процесс возведен в статус духовного ритуала, который повторяется регулярно по звонку будильника. Теперь не нужно ничего скрывать с помощью макияжа – все делается непосредственно с лицом: скулы и губы подкачаны, морщинки заполнены филлером, ресницы каждые четыре недели наращивает профессионал, приклеивая к векам ресничку за ресничкой. То же относится и к ее телу, которое больше не нуждается в традиционных ухищрениях одежды или стратегического белья. Тело сформировано упражнениями, которые гарантируют отсутствие того, что следовало бы скрывать или корректировать. Все в такой женщине находится под абсолютным контролем – приносящим впечатление спонтанности и, что еще более важно, ощущение спонтанности. И все это избавляет ее жизнь от искусственных препятствий. Такая женщина часто чувствует себя беззаботной – и вполне обоснованно.

Идеальная женщина всегда концептуально перегружена. Это искусственный образ, созданный, чтобы смотреться естественно. Исторически идеальная женщина стремится ко всему, что слабый пол приучили считать забавным и интересным. Ее влечет домашний уют, физическое самосовершенствование, мужское внимание, поддержание дружелюбия, различные формы бесплатной работы. Концепция идеальной женщины гибка в той мере, чтобы допустить крохотную толику индивидуальности. Идеальная женщина всегда убеждена, что она живет и действует по собственному усмотрению. В Викторианскую эпоху она была «ангелом дома», очаровательной, милой женой и матерью. В пятидесятые годы она осталась очаровательной и милой женой и матерью, но получила право на домашние покупки. В последнее время идеальной женщине позволили быть такой, какой ей хочется, пока она продолжает оставаться в убеждении, что совершенствование себя и оптимизация отношений с миром могут одновременно быть и работой, и удовольствием – «образом жизни». Идеальная женщина оказывается на уровне дорогих соков, уникальных курсов фитнеса, косметических процедур и отпусков – и на этом уровне она спокойно существует.

Большинство женщин считают себя независимыми мыслителями. (У Бальзака есть новелла, в которой девушка-рабыня Пакита восклицает: «Я люблю жизнь! Жизнь для меня так прекрасна! Пусть я рабыня, но ведь я и царица!») Даже глянцевые женские журналы сегодня демонстрируют скептицизм в отношении перевернутых представлений о том, как мы должны выглядеть, за кого и когда выходить замуж, как жить. Но психологический паразит идеальной женщины сумел эволюционировать и выжить в экосистеме, которая, казалось бы, ему противостоит. Если женщины начинают сопротивляться эстетике, например чрезмерному увлечению Photoshop, то эстетика просто меняется в угоду нашим вкусам. Сила же идеального образа никогда не померкнет. Сегодня довольно легко вызвать у женщин скептическое отношение к рекламе и журнальным обложкам, созданным профессионалами. Гораздо труднее скептически отнестись к образам, демонстрируемым нашими сверстницами. И почти невозможно отнестись так к собственным образам, созданным нами для удовольствия и пользы – хотя в период, когда социальные сети все чаще начинают оказывать влияние на карьеру, многие из нас используют их вполне профессионально.

Сегодня идеальная женщина – это тип, который спокойно сосуществует с феминизмом в его рыночной и типичной форме. Такой феминизм строится на открытой демонстрации себя и привлекательности для как можно большего количества людей. В таком представлении индивидуальный успех женщин значительно преувеличен. Феминизм не избавил нас от тирании идеальной женщины, а замаскировал ее и сделал более изощренной. Сегодня обычной женщине психологически легко (как никогда прежде) вести жизнь в стремлении к идеализированному миражу собственного образа. Она убеждена – небезосновательно и при полной поддержке феминизма, – что сама является архитектором своей исключительной, постоянной и часто приятной власти над собственным временем, деньгами, решениями, личностью и душой. А обеспечивает эту власть тот самый идеализированный мираж. Выяснение, как «стать лучше», будучи женщиной, – это смешной и часто аморальный проект, часть большого, столь же смешного и аморального проекта обучения тому, как стать лучше в условиях стремительно ускоряющегося капитализма. В этих стремлениях большинство наслаждений превращается в ловушки, а каждое публичное требование непрерывно нарастает. В условиях такой системы удовлетворение постоянно остается вне досягаемости.

Но чем хуже становится ситуация, тем сильнее человек стремится к оптимизации. Я думаю об этом каждый раз, когда делаю нечто такое, что кажется мне особо эффективным и служащим моим интересам – например, когда выполняю упражнения у балетного станка или иду обедать в сеть салатных кафе типа Sweetgreen, которые совершенно не похожи на нормальные кафе, а больше напоминают заправочные станции. Чаще всего я ем отвратительно быстро – бойфренд однажды сказал, что я жую так, словно кто-то собирается отобрать у меня еду. В салатном кафе я ем еще быстрее, потому что (и это справедливо в отношении многого) стоит замедлиться лишь на секунду, и мурашки тут же побегут по коже. Sweetgreen – это чудо оптимизации: сорок человек, которые пишут текстовые сообщения или перебирают документы, не отрывая взгляда от бумаг, заказывают «цезарь» с курицей и даже не смотрят на смуглых людей в шапочках, которые добавляют нарезанную курицу в салат, словно это цель их жизни, а цель жизни их клиентов – шестнадцать часов в день отправлять электронные письма, не отвлекаясь даже на миску питательных веществ, призванных сгладить пагубное влияние городской жизни на здоровье.

Ритуализация и аккуратность этого процесса (и тот факт, что кафе Sweetgreen очень даже неплохи) скрывают интенсивную и всеобъемлющую искусственность, которая определяет тип соответствующей жизни. Идеальный потребитель нарезанного салата сам по себе эффективен: он должен съесть свой двенадцатидолларовый салат за десять минут, потому что ему нужно дополнительное время для работы, которая позволяет ему каждый день получать свой двенадцатидолларовый салат. Он испытывает физическую потребность в этом двенадцатидолларовом салате, потому что это самый надежный и удобный способ создать витаминный барьер против общей дисфункции, которая возникает из-за его работы, вызывающей потребность в салате и позволяющей его приобрести. Первый и лучший хронист акселерационистского кошмара экономики нарезанных салатов Мэтт Бьюкенен в 2015 году писал в книге «Шило»:

Готовый салат предназначен… освободить руку и глаза человека при потреблении питательных веществ, благодаря чему драгоценное внимание можно направить на маленький экран, где оно значительно более необходимо. Это позволяет потреблять данные: служебные электронные письма, почти бесконечный каталог Amazon, совершенно бесконечную ленту Facebook, где, покупая подгузники или изучая рекламу, разбросанную между фотографиями котиков и младенцев, человек приносит прибыль крупной интернет-компании, что явно хорошо для экономики. Ну, или по крайней мере лучше, чем провести обед за чтением книги из библиотеки, потому что на этом никто заработать не сможет.

Чуть дальше Бьюкенен описывает готовый салат как «идеальное питательное подкрепление для современного работника среднего уровня», у которого нет «ни времени, ни желания обедать по-настоящему… потому что это требует больше внимания, чем то, что необходимо для автоматического эллиптического движения руки от миски к лицу, раскрытия рта и пережевывания зелени, пока миска не опустеет и ее можно будет выбросить в мусорное ведро под столом».

По современным меркам описанный Бьюкененом процесс – механическое и эффективное потребление салата без необходимости отрываться от электронной почты – пример хорошей и правильной жизни. Это прогресс и индивидуация. Это то, что вы делаете, когда немного продвигаетесь вперед, когда хотите продвинуться вперед еще немного. Эффект белки в колесе стал очевиден давным-давно. (В 1958 году экономист Джон Кеннет Гэлбрейт писал: «Больше нельзя полагать, что благосостояние при высоком уровне производства выше, чем при низком… Высокий уровень производства порождает более высокий уровень потребностей, требующий более высокого уровня удовлетворения желаний».) Сегодня, когда экономика находится в состоянии неопределенности, значительная часть того, что было глупым и адаптивным, стало глупым и обязательным. Уязвимости, которая присутствует всегда, следует избегать любой ценой. И поэтому я иду в Sweetgreen, когда мне нужно быстро подкрепиться овощами – всю неделю я работаю до часу ночи, и у меня нет времени готовить обед, потому что я снова должна работать до часу ночи. Как шимпанзе, я пытаюсь установить визуальный контакт через прозрачный барьер, словно это хоть чем-то облегчит стремительно нарастающие требования к продуктивности, заставляющие две череды людей целый день готовить салат «цезарь» и потреблять его. А потом я «хватаю» свой салат и съедаю его за десять минут, одновременно просматривая электронную почту. А по дороге домой напоминаю себе, что в следующий раз, чтобы заработать бонусные баллы, мне следует купить салат через специальное приложение.

В условиях искусственных, но постоянно нарастающих обязательств очень легко ввести в свою жизнь ритуалы, которые кажутся смешными и, возможно, не имеющими оправданий. Женщины ощутили это на собственной шкуре давным-давно.

Я довольно поздно прониклась здоровым образом жизни – блюдами с овощами и физическими упражнениями. До поступления в Корпус мира в двадцать один год ни то, ни другое я не считала приемлемым для себя – багаж, оставшийся мне от переходного периода. В детстве я была гимнасткой, потом стала чирлидером, но гимнастика была занимательной, а чирлидерство – необходимым: в моей школе нужно было заниматься спортом, а у меня не было ни способностей, ни духа конкуренции, чтобы выбрать что-то другое. В юности я пристрастилась к пицце, кесадилье и булочкам с корицей – всему виной апатия и стремление к наслаждениям. И это в то время, когда девушки, подавленные неожиданными требованиями красоты, одна за другой подхватывали анорексию и булимию словно ужасный вирус. Перелистывая дневник, я нахожу в нем записи о том, как девчонки из команды упрекали меня в том, что я потребляю углеводы после заката. Парень, который явно был влюблен в меня, часто проявлял свою заботу, сообщая мне, что я поправилась. («Ну и что! – как-то раз ответила я ему. – Вот прямо сейчас пойду на кухню и плотно поем!») Я не мучилась похмельем, как многие из моих друзей, но каждый раз, когда они заговаривали о диетах или упражнениях, буквально ощущала, как меня непреодолимо тянет пропустить трапезу и срочно заняться приседаниями. Чтобы как-то с этим справиться, я всеми силами избегала спортивных залов и продолжала питаться как каменщик: здоровье я воспринимала как дисциплину, дисциплина – это наказание, а наказание было концепцией, которая неизбежно загнала бы меня в кроличью нору подсчета калорий и рвоты. Большую часть жизни я считала, что лучше быть слегка нездоровой и забыть об активном занятии всем тем, что совершенствует тело.

Все изменилось, когда я вступила в Корпус мира. Там думать о внешности было некогда, а здоровье приобрело такое значение, что о нем я думала постоянно. Во время службы я подцепила туберкулез. Из-за стресса и неправильного питания у меня стали выпадать волосы. Я поняла, что всегда воспринимала свое крепкое тело как нечто само собой разумеющееся. Я жила в протянувшемся на милю городке в западной части Кыргызстана. Заснеженные горы поросли елями, по пыльным дорогам брели отары овец, а вот водопровода и продуктового магазина здесь не было. Местные жители консервировали перец и помидоры, запасали яблоки и лук, но найти свежие продукты было очень трудно. Я мечтала о шпинате и апельсинах и все выходные проводила в тщетных их поисках. Чтобы не свихнуться, я начала каждый день заниматься йогой. «Упражнения! – думала я. – Ну и чудеса!» После Корпуса мира я продолжила заниматься. Я вернулась в Хьюстон. У меня появилась масса свободного времени, и я стала проводить его на занятиях йогой в дорогих студиях, где можно было купить пробный курс со скидкой и больше никогда не возвращаться.

В то время (примерно в 2011 году) я попала в мир американского изобилия. Впервые войдя в магазин и увидев, сколько там разных фруктов, я заплакала. На занятиях йогой я восхищалась фанатичной одержимостью окружающих меня женщин. Они говорили о «легких завтраках», микродермабразии и о четырех сотнях гостей на свадьбе. После занятия они покупали леггинсы по 90 долларов. В то время я была далека от этого: целый год подхватывала разнообразных паразитов в сортире на улице, а теперь меня охватывало чувство ужаса и духовной бесполезности. Мне казалось, что я подвела себя и других. Я боялась, что никогда не смогу быть полезной другим людям. В моей ситуации занятия йогой с такими женщинами были одновременно и тяжелыми, и восхитительно обезболивающими. В жарко натопленных залах я лежала на спине в позе трупа, пот пропитывал мой дешевый коврик, а иногда, закрыв глаза, я ловила мерцание огромных бриллиантовых колец, оказавшихся в солнечных лучах. Они мерцали передо мной во временном мраке, словно звезды, оказавшиеся в спортивном зале.

В 2012 году я переехала в Анн-Арбор, чтобы получить степень магистра. Занятия начинались осенью, но мы перебрались туда уже в начале лета. Мой бойфренд только что окончил магистратуру и начал искать работу. В нашем маленьком голубом домике в Мичигане я писала свои мрачные и неуклюжие рассказы, гадая, станут ли они другими, когда я пройду курс обучения. Я познакомилась со своими будущими однокашниками. Мы вместе пили кислое пиво и разговаривали о современной литературе. Чаще всего я бесцельно бродила по симпатичному университетскому городку, понимая, что могу позволить себе это в последний раз. Я гуляла с собакой, смотрела на светлячков, ходила на йогу. Однажды занималась в студии в западной части городка, и вдруг женщина рядом со мной громко пукнула. При этом она была так поглощена позой Воин-2, что даже этого не заметила. Я с трудом сдержала смех. Она продолжала пукать. Она пукала, пукала, пукала и пукала. Больше часа она непрерывно пукала. Я не знала, что делать. Истерическое веселье сменялось безумной паникой, словно в калейдоскопе. К моменту, когда мы перешли в финальную позу расслабления – шавасану, сердце у меня выскакивало из груди. Я слышала, как та женщина поднялась и вышла из зала. Когда она вернулась, я искоса глянула на нее. Она переоделась, сменила штаны, легла рядом со мной и удовлетворенно вздохнула. А потом с безмятежной улыбкой пукнула снова.

В тот момент, не имея сил не замечать происходящее с моей соседкой, больше всего мне хотелось выпрыгнуть из собственной кожи. Замерев в позе трупа, в полной неподвижности, которая должна была способствовать расслаблению, я чувствовала, как мое существование переходит в состояние застоя. Неожиданно я затосковала по той стороне своей натуры, которая жаждала резкости, жесткости, дисциплины. Я загнала эти инстинкты в подсознание, отделила от тела, но зачем? Мне нужен был отдых от йоги, вызывающей в памяти все, что я чувствовала в Корпусе мира – там я не знала, что делаю, и так никогда и не узнала.

Поэтому через неделю я тщательно изучила сайт скидочных купонов и выбрала пробный курс в студии Pure Barre. Там меня встретила девушка-инструктор – льдисто-зеленые глаза, невероятная фигура, медового цвета волосы, ниспадающие ниже талии. Она провела меня в темную комнату с таинственными красными резиновыми снарядами. Одна стена была зеркальной. Мускулистые женщины бесстрастно смотрели на свое отражение и разминались.

Потом началось занятие. Фитнес оказался более чем энергичным. Барре – это маниакальные и ритуализованные занятия, часто проходящие под оглушительную музыку, сопровождающуюся мерцающим светом. В тот день мне показалось, что у меня в голове пятьдесят пять минут непрерывно выла полицейская машина. Стремительная смена позиций по команде инструктора напоминала разминку балерины, если лишить ее сознания, а потом накачать таблетками кофеина – фанатичный повтор движений рук, ног и таза. Джессика Рэббит прохаживалась по залу, приказывая нам игриво «подняться на пальчики», то есть на цыпочки, и подпрыгнуть в воздух. Я запуталась в своих снарядах, хотя их было всего два – резиновый мяч и латексная лента.

К концу занятия мышцы ног у меня полностью расплавились. Джессика выключила свет и заявила, что время для «спинных танцев». Рухнув на пол, я подумала, что члены родительского комитета могли бы использовать это выражение в качестве эвфемизма секса. Это действительно была имитация секса: мы лежали на спине и энергично поднимали бедра в темноте. Я давно не занималась сексом с таким энтузиазмом. Когда мы закончили и в студии зажегся свет, стало понятно, что обтянутые черным бедра, которыми я любовалась в зеркале, в действительности принадлежали женщине, лежавшей передо мной. Я ощутила приятное, но вульгарное ощущение успешного соответствия прототипу. «Отличная работа, дамы», – проворковала Джессика. Все захлопали.

Барре-фитнес в 60-е годы придумала Лотта Берк, еврейская балерина со стрижкой «боб». Перед Второй мировой войной она бежала из Германии в Англию, а потом стала слишком старой для балетной карьеры. Берк разработала метод упражнений, основанный на балетных движениях. В сорок шесть лет она выглядела как ходячая реклама своего метода. И тогда она открыла студию для женщин в подвале дома на Манчестер-стрит в Лондоне.

Берк была колоритной, порочной женщиной, одержимой сексом и морфином. Ее дочь Эстер вспоминает, что мать была склонна к насилию. Журналисту The Telegraph Эстер рассказала, что в двенадцать лет ее домогался отец, но Лотта не придала этому значения. А когда Эстер было пятнадцать, мать предложила заплатить ей, если она сделает минет одному из ее коллег по театру. Когда в том же году продюсер изнасиловал Эстер, Лотта просто посоветовала ей «обо всем забыть». Свои отношения с матерью Эстер называла «любовью и войной». Сейчас Эстер 83 года. Она все еще преподает метод Лотты Берк в нью-йоркской студии.

«Во всем, что она делала, был секс, – рассказывала Эстер журналистам в 2017 году. – Достаточно было ее увидеть, чтобы ощутить ее сексуальность». Объясняя движения бедрами, Берк предлагала клиенткам представить себе любовника. Тех, кто старался недостаточно хорошо, она хлестала стеком. Придуманные ею позы смотрелись весьма впечатляюще и носили соответствующие названия: Французский туалет, Проститутка, Писающая собака, Трах на биде. В ее студии занимались многие знаменитости, и даже Барбра Стрейзанд – ей понравился метод Берк. Лотта Берк стала настоящим гуру для женщин, одержимых мощным, часто профессиональным желанием улучшить свою внешность. Она предлагала своим клиенткам разные услуги – после занятий они могли обратиться к партнерам Берк, Видалу Сассуну[54] и Мэри Куант[55].

Одна из учениц Берк, Лидия Бах адаптировала и развила ее метод. В 1970 году она открыла первую барре-студию в Нью-Йорке на 67-й улице. Студия называлась «Метод Лотты Берк». В 1972 году в New York Times появилась статья об этой студии. В статье приводились слова женщины, которая пришла сюда впервые: «У меня все болит. Но мне это нравится». Другая женщина похлопала по своему плоскому животу и сказала, что барре избавило ее от необходимости делать пластическую операцию. «Лидия Бах говорит, что в этом методе сочетается современный балет, йога, ортопедические упражнения и секс, – писал журналист Times. – Секс? Ну да, разминка перед каждым занятием представляет собой нечто вроде танца живота, исполняемого на коленях. Движения похожи на извивы смертельно опасной кобры, но говорят, что они творят чудеса с талией». Классы были небольшие, а занятия стоили дорого. В Times писали, что по субботам у Лидии Бах занимаются манекенщицы.

Первая студия барре в Нью-Йорке приобрела огромную популярность и сохраняла ее довольно долго. Здесь занимались Мэри Тайлер Мур[56], Иванка Трамп[57], сестры-близнецы Олсен[58] и Том Вулф[59]. Бах отклоняла все предложения о франшизе – ей нравилась эксклюзивность ее занятий. Но она написала книгу о барре, которая по большей части состояла из ее собственных фотографий в прозрачном белом купальнике в разных позах. Светлые волосы ее были распущены, сквозь купальник просвечивали соски, а тело казалось безукоризненным. На нескольких фотографиях она широко разводила ноги и бралась за ступни руками. Выражение лица ее при этом было спокойным и уверенным. На безымянном пальце сверкал большой бриллиант. Одна глава ее книги называлась просто – «Секс».

Лишь на рубеже веков инструкторы Бах начали дезертировать. К тому времени метод Лотты Берк стал считаться устаревшим. В The Observer в 2005 году метод назвали «35-летней Марго Ченнинг из Нью-Йорка». Журналист писал, что «метод не устоял под напором свежей и юной Евы Харрингтон – новой программы упражнений Кор-Фьюжн, предложенной в 2002 году двумя бывшими инструкторами Берк». Новая программа учитывала все требования рынка. Сотни клиентов Бах переметнулись к ее конкурентам. Вскоре после этого от нее ушли несколько инструкторов, которые открыли собственные студии – в том числе Physique 57 и Bar Method, ставшие популярными сетями.

Примерно в 2010 году метод барре пережил новый бум. В Times писали, что система превратилась в настоящий культ, помогающий женщинам «обрести изящное тело балерины».

Сегодня барре стало национальным увлечением. По всей стране разбросаны тысячи практически одинаковых залов с зеркалами, где одинаково одетые женщины выполняют одинаковые движения в одном и том же ритме. Все они стремятся преодолеть собственные генетические различия, чтобы обрести одинаковое «балетное тело». Самая крупная франшиза Pure Barre имеет более пятисот филиалов.

Популярность барре исключительна по ряду причин: если говорить о системах физических упражнений, то ни один метод не сравнится с этим по дороговизне и масштабности. Йогой и пилатесом занимаются повсюду, но, как правило, в индивидуальных студиях, а не в общенациональной сети. (Кроме того, занятия йогой обычно стоят около 20 долларов, а то и меньше. Тренировка же барре, если говорить о полной цене, чаще всего в два раза дороже.) С барре можно сравнить только сайклинг – он приобрел популярность почти в то же время и стоит так же дорого. Но у крупнейшей сети сайклинга SoulCycle насчитывается всего семьдесят пять филиалов. Сотни тысяч женщин совершенно разных политических и культурных взглядов соглашаются с тем, что барре стоит того – они готовы тратить шестьдесят центов в минуту, чтобы инструктор заставлял их по-балетному двигать ногами, считая это полезным.

В магистратуре я перешла из Chili’s в Pure Barre и стала «истинно верующей». Я уже была подготовлена к этому. В детстве прошла определенную физическую подготовку – танцы, гимнастика, чирлидинг. Потом я переключилась на йогу, и постепенно это помогло мне понять, что вполне возможно без явных негативных последствий контролировать свои внутренние ощущения и выполнять движения, подчиняясь приказам инструктора в небольшом зале с зеркалами. Стоимость занятий барре была слишком высока для моего студенческого бюджета, но я продолжала платить. Я чувствовала, что это инвестиции в более функциональную жизнь.

Но во что я вкладывала? В здоровье ли? В определенном смысле, да. Тренировки барре сделали меня сильнее, улучшили осанку. Я приобрела роскошь, по множеству дурацких причин недоступную множеству людей: могла не думать о своем теле, потому что оно по большей части чувствовало себя прекрасно и столь же прекрасно выглядело. Но выносливость, приобретенная в результате занятий, была в большей степени психологической, чем физической. Эти тренировки привели меня в форму, необходимую для сверхскоростной капиталистической жизни. Они готовят людей не к полумарафону, а к двенадцатичасовому рабочему дню или к неделе наедине с ребенком без какой-то помощи, или к вечерним поездкам в битком набитой электричке. Фитнес барре идеально подходит для эпохи, когда всем приходится постоянно работать – после тренировки можно через пять минут быть в офисе, и душ не потребуется. Это идеальное средство для мира, в котором от женщин ждут, что они будут выглядеть идеально.

Вот что делает барре столь привлекательным для множества женщин: эти тренировки улучшают внешность. Барре улучшает внешность и приносит результаты – тренировки стали такими же культовыми, как кроссфит или другие виды фитнеса, но их цель – не сила, а внешность. Это не форма отдыха, как танцы или простое плавание. Главное удовольствие вы получаете после занятия, а не на нем. В классе барре я часто чувствовала, что тело мое – гоночная машина, которую я бесстрастно обслуживаю на пит-стопе. Настраиваю руки, потом ноги, потом ягодицы, потом мышцы живота, потом быстрая растяжка – и я с ревом возвращаюсь на трек. Неслучайно барре, в отличие от йоги или кроссфита, стало почти исключительно женским занятием.

В стремление к идеальному телу вкладывается серьезная цель. Это хорошая инвестиция (или, более точно, прагматичный самообман) – как и привычка улыбаться и расправлять плечи, то есть выказывать искреннюю приветливость, в присутствии оценивающих тебя людей. Нужно учиться более эффективно функционировать в тяжелой и изматывающей системе. Полагаю, именно поэтому люди платят по 40 долларов за занятие барре – они понимают, что такая инвестиция обязательно принесет доход в будущем.

Когда ты – женщина, многое из того, что тебе нравится, играет против тебя. Или, наоборот, то, что играет против тебя, как раз и является тем, что должно тебе нравиться. К этой категории относится сексуальная доступность. А еще доброта и щедрость. И желание выглядеть хорошо – находить удовольствие в том, чтобы стараться выглядеть хорошо.

Мне нравится стараться выглядеть хорошо, но трудно сказать, насколько искренне должен нравиться этот процесс. В 1991 году Наоми Вульф писала в книге «Миф о красоте» о странном явлении: требования красоты нарастали параллельно с ослаблением порабощения женщины. Словно наша культура выработала иммунный ответ на лихорадку гендерного равенства: некая глубинная патриархальная логика заставляет женщин стремиться к немыслимо высокому уровню красоты, когда они вышли из экономической и юридической зависимости от мужчин. Одна пустая трата времени сменилась другой. Если в середине XX века американские женщины были заняты «неистощимой, но эфемерной» работой по поддержанию дома, борясь с нервозностью с помощью упорного домашнего труда и хождения по магазинам, теперь они заняты столь же неистощимой, но эфемерной работой по поддержанию красоты. Современные женщины тратят массу времени, нервов и денег на соответствие стандарту, контролировать который они не в состоянии. Красота превратилась в настоящую «третью смену» – дополнительная обязанность в любой ситуации.

Почему же умные и амбициозные женщины попались в эту ловушку? (Почему у меня сложились по-настоящему личные отношения с пенкой для лица? Почему за последние пять лет я спустила тысячи долларов на то, чтобы по выходным насиловать свое тело, не меняя его внешнего вида?) Вульф пишет, что для принятия мифа о красоте женщина должна поверить в три вещи. Во-первых, она должна воспринимать красоту как «законное и необходимое качество для обретения власти». Во-вторых, она должна считать красоту результатом напряженного труда и предприимчивости, то есть воплощением американской мечты. В-третьих, она должна верить, что требования красоты нарастают по мере увеличения ее власти. Личное развитие не избавляет от необходимости быть красивой. Успех, напротив, еще сильнее заставляет поддерживать идеальный имидж, стремиться к «физическому самосознанию и идти на жертвы».

В книге 2018 года «Идеальная я» философ Хизер Уиддоуз убедительно показывает, что идеал красоты в последнее время приобрел этический аспект. Исторически красота являлась символом нравственности – в сказках злые колдуньи были безобразны, а прекрасные принцессы добры. Теперь же, по мнению Уиддоуз, красота превратилась в саму нравственность. «Наше вечное стремление к внешнему совершенству – часть логики красоты как этического идеала. Это относится и к другим успешным этическим идеалам, – пишет она. – Совершенство остается недостижимым. Это нечто такое, к чему следует стремиться, но чего невозможно достичь. Впрочем, это не ослабляет силы идеала, а напротив, даже усиливает его». При таком этическом идеале женщины приписывают моральную ценность повседневным усилиям по совершенствованию собственной внешности, а неспособность соответствовать стандарту красоты воспринимается «не как частичная неудача, но как полный крах личности».

Феминизм хранит святую преданность представлению о красоте как о добре, хотя это часто проявляется весьма запутанным образом. Наше издание Jezebel оказалось в центре сетевого феминистского дискурса благодаря тому, что мы активно выступали против использования Photoshop при создании рекламы и журнальных обложек. С одной стороны, такое явление обнажало искусственность и нечестность современного стандарта красоты, с другой – демонстрировало стремление к «реальной» красоте, которое расчищало путь к еще более высоким ожиданиям. Сегодня, как показывает культовый успех косметического бренда Glossier, мы идеализируем красоту, которая выглядит так, словно не требует почти никакого вмешательства: женщины, чья кожа кажется идеальной без косметики перед камерой iPhone, женщины, прекрасные своей естественностью.

Феминизм поддерживает направленность на так называемое «принятие тела» – нашу способность ценить красоту в любом возрасте. Кроме того, в последнее время возникло движение за изменение идеала красоты. Такие перемены важны и позитивны, но их можно считать обоюдоострым оружием. Более широкое представление о красоте – это хорошо (для меня это личный вопрос), и все же оно зависит от восприятия, сформированного культурой, где обычные лица часто фотографируются ради получения всеобщего согласия, что красота значима. По умолчанию политкорректно будет считать красивыми всех. Очень важно убедить всех, что каждый может стать и почувствовать себя более красивым. Мы изо всех сил попытались представить, каково это будет, если наша культура сможет сделать обратное – разрядить ситуацию и уменьшить значение красоты.

Но сегодня никакая ситуация не разряжается. И феминизм постоянно пытается закрыть определенные аспекты дискуссии для критики. Он придает огромное значение индивидуальному успеху и выбору, поэтому критиковать то, что женщина выбирает ради достижения личного успеха, кажется совершенно антифеминистическим. Причем даже в ситуациях, когда выбор женщины ограничен и продиктован социальными ожиданиями и доходами косметических компаний – то есть преимущество однозначно имеют женщины молодые, богатые и привлекательные. В любом случае, пишет Уиддоуз, факт выбора «не делает несправедливую или эксплуататорскую практику неким волшебным образом справедливой или неэксплуататорской». Феминизм боится признать, что выбор женщины (а не только наши проблемы) является, в конце концов, политическим, а представление о «женской силе» очень часто лишает нас этой самой силы.

Корень этой проблемы кроется в том, что феминизму пришлось подстроиться под патриархат и капитализм, чтобы получить распространение. Старые требования не были отвергнуты – они лишь изменили лицо. Косметические процедуры стали называться «уходом за собой», то есть приобрели прогрессивное звучание. В 2017 году Таффи Бродессер-Акнер написала статью в The New York Times Magazine о новом словаре похудения. Она отметила, что женские журналы перестали писать о стройности и контроле питания, переключившись на призывы к укреплению здоровья и силы. Люди начали «голодать, питаться здоровой пищей, практиковать детокс и менять образ жизни, – пишет Бродессер-Акнер. – А что это, как не обычная диета?» Иногда кажется, что подобного прогресса феминизм и представить себе не мог: если в середине века женские журналы призывали женщин тратить время и деньги на попытки стать более привлекательными для собственных мужей, то теперь мы советуем друг другу делать точно то же самое, но для себя.

Конечно, в самосовершенствовании можно найти истинное наслаждение. «Идеал красоты приятен и требователен, и это самое главное», – пишет Уиддоуз. Идеал красоты требует, чтобы вы относились к своему телу как к источнику потенциала и контроля. Он дает возможность расширять и использовать власть, хотя власть эта весьма неоднозначна: порнография, модельный бизнес и Instagram – единственные сферы, где женщины регулярно превосходят мужчин. Если в 1990 году Вульф критиковала парадигму, в рамках которой женщина должна была постоянно выглядеть идеально, сегодня все зашло еще дальше. Теперь появился миф не просто о красоте, но об образе жизни, парадигме, в которой женщина должна использовать все доступные для нее достижения технологий, политики и все деньги, чтобы попытаться стать этим идеализированным «я», а неустанное самосовершенствование становится естественным, обязательным и феминистическим процессом – или, проще говоря, бесспорно лучшим образом жизни.

Вопрос оптимизации уходит корнями в античность, хотя тогда подобного термина не существовало. В «Энеиде» Вергилий описывает так называемую «проблему Дидоны»: царица Дидона, строя Карфаген, нарушила сделку – ей было позволено захватить столько земли, сколько можно покрыть шкурой быка. На вопрос, какая форма позволит максимизировать периметр, ответ во II веке до н. э. дал математик Зенодор – это круг. В 1842 году швейцарский математик Якоб Штайнер дал современный ответ на изопериметрическую проблему – впрочем, его доказательство я даже не пытаюсь понять.

Глагол «оптимизировать» был впервые использован в 1844 году. Тогда он означал «действовать оптимистическим образом». В 1857 году этот термин впервые использовали в современном смысле – «получить максимум возможного». Следующее десятилетие ознаменовалось волной оптимизации в экономике – произошла маржиналистская революция: экономисты считали, что выбор человека основывается на оценке маржинальной полезности различных вариантов. (Маржинальная полезность конкретного продукта – это повышение преимуществ, полученных нами при его потреблении или использовании.) «Удовлетворение наших желаний при минимуме усилий – обеспечение максимального количества желаемого при минимуме нежелаемого – другими словами, максимизация наслаждения – вот основная проблема экономики», – писал в «Теории политической экономии» Уильям Стенли Джевонс[60]. Мы все хотим получить максимум возможного.

Сегодня принцип оптимизации – процесс превращения чего-либо «в нечто максимально идеальное, функциональное и эффективное» – достиг своего максимума. Возникла целая индустрия оптимизации: athleisure – одежда, которую можно носить либо во время занятий спортом, либо с целью демонстрации окружающим, что вы постоянный посетитель спортзала. Для меня это спортивная одежда, за которую уплачено слишком много денег. Однако в 2016 году на такую одежду было потрачено 97 миллиардов долларов! Такую одежду выпускают бренды Lululemons (пара стильных леггинсов с сетчатыми вставками стоит 98 долларов), Athleta (майка с капюшоном за 59 долларов), Sweaty Betty (леггинсы, которые «формируют ягодицы», можно купить за 120 долларов), отвратительный бренд Spiritual Gangster (леггинсы с надписью «Намасте» на заднице за 88 долларов; хлопковая майка со слоганом «Увижу, когда поверю» за 56 долларов). И это еще предложения среднего ценового уровня – стилем athleisure начали заниматься настоящие модельеры.

Такую одежду носят и мужчины. Культовый у миллениалов бренд Outdoor Voices, называющий себя «человеческим, а не сверхчеловеческим», сформировал вполне преданную мужскую аудиторию. Но все же подавляющее большинство такой одежды предназначается для женщин. Одежда учитывает привычки матерей-домохозяек, студенток колледжа, профессионалов фитнеса, бывших моделей, то есть женщин, которые носят спортивные вещи не только в спортзале и, как балерины, имеют веские основания следить за рыночной ценностью своей внешности. Этот мотив скрыт за массой более очевидных: такую одежду легко носить, ее можно стирать в машинке, она не мнется. Как и все оптимизационные практики и продукты, такая одежда очень удобна и комфортна – в неудобном и некомфортном мире. В 2016 году Мойра Вейгел писала в журнале Real Life: «Lululemons объявляет, что обладатели их одежды избавляются от трений в реальной жизни». Она вспоминает, как впервые надела корректирующее белье Spanx: «Как назвать мои ощущения? Я почувствовала, что моя фигура оптимизирована».

Спандекс – из которого делают корректирующее белье и дорогие леггинсы – был изобретен в годы Второй мировой войны, когда военным потребовался новый материал для парашютов. Он обладает уникальной гибкостью, стойкостью и прочностью. («Прямо как мы, дамы!» – хочется закричать мне со сцены на конференции так, чтобы кровь брызнула из глаз.) Качественный спандекс приятен в носке. Но эта приятность подкрепляется еще и более неявным фактором спроса. Корректирующее белье, корсеты XXI века, формирует фигуру под одеждой. Одежда в стиле athleisure демонстрирует обществу вашу готовность формировать свое тело с помощью спортивных тренировок. Просто надев леггинсы Lululemons, вы сразу получаете дисциплинированное и подтянутое тело.

Вот так новый стиль занял нишу между одеждой спортивной и модной: спортивная одежда оптимизирует вашу физическую форму, модная – вашу внешность, а одежда athleisure одновременно выполняет обе задачи. Она идеальна для сегодняшнего дня, когда работа воспринимается как удовольствие, чтобы мы больше ею занимались. В наше время улучшение внешности и физической формы для женщин – это работа, которую следует считать удовольствием. А главный трюк нового стиля заключается в том, что он физически подтверждает нашу способность это сделать. Такую одежду носят люди, считающие затратную и тяжелую работу по поддержанию высокофункционального, максимально привлекательного потребительского существования лучшим способом провести время, отпущенное им на этой планете.

Недавно я купила первую пару корректирующего белья, готовясь к свадебной церемонии. Моя лучшая подруга выходила замуж в Техасе. Платья подружек невесты (для всех тринадцати) были бледно-розовыми, длинными в пол и облегающими от декольте и до колен. Впервые примерив это платье, я увидела в зеркале все жировые складки вокруг моего пупка! Нахмурившись, вошла в Интернет и купила за 98 долларов «Haute Contour® High-Waisted Thong». Предмет туалета я получила через несколько дней и сразу же примерила его с платьем. Я не могла дышать и вся покрылась потом, а платье смотрелось еще хуже. «Что за черт!» – произнесла я, глядя на свое отражение. Я выглядела как дурное подобие женщины, главная цель которой – классно выглядеть на фотографиях. Разумеется, в тот момент в безумных трусиках за 98 долларов и платье, предназначенном для модели Instagram, я была именно такой женщиной.

Историк Сьюзен Г. Коул писала, что лучший способ привить социальные ценности – эротизировать их. Я много думала об этом в эпоху Трампа, соединившего мощную политику с отвратительной проекцией сексуального собственничества – в отношении пассивных моделей, случайных женщин, даже собственной дочери. Мы можем расшифровать социальные приоритеты через самые эротизированные символы: мужская власть и женская покорность, мужское насилие и женская боль. Самые распространенные сексуальные женские образы свидетельствуют о молчании, работе над внешностью и искусственности: эти черты не угрожают мужской власти или даже укрепляют ее, одновременно лишая женщин энергии и заставляя даром тратить время.

Женщины вовсе не беспомощны в подобных ситуациях. Но стоит обратить внимание на любые продукты культуры, которые напрямую используют секс для укрепления статуса и положения, особенно если женщины считают это важным. Я с подозрением отношусь к женщинам типа Эмили Ратаковски, которые поддерживают феминистское убеждение в том, что нагота – это естественно. И я с большим подозрением отношусь к нашему старинному другу – балетному станку барре.

Барре – причудливо эротизированный опыт. Отчасти это связано с музыкой: барре дает вам возможность напрягать ягодицы в зале, полном женщин, испытывающих общую агонию с семи часов утра под песню о сексуальной встрече с незнакомцем в клубе. Но в классе барре есть элемент, реально напоминающий порнографию, особенно в видеопрограмме. Занимаясь, вы превращаетесь в молодую женщину, проходящую «прослушивание» перед камерой. Ваш инструктор – это третья сторона, стильная женщина, которая командует, чтобы вы каждые тридцать секунд меняли позы и держали ноги над головой. Она игриво повторяет: «Да, именно так, давай, давай. Я хочу видеть, как дрожат эти ноги. Вот теперь это по-настоящему жарко! Так, так, вы смотритесь таааак хорошо, вы смотритесь по-тря-са-ю-ще, да!!!!» Она напоминает, что боль ведет к счастью, и боль – это хорошо. Однажды инструктор навалилась на меня во время растяжки, а потом положила руки мне на бедра и качнула их вперед с такой силой, что меня чуть не разорвало. Она прижимала мои бедра к полу одной рукой, а другой распрямляла мне спину от поясницы до лопаток. Было больно, но, как и предписывал сценарий, мне это нравилось.

Лотта Берк и Лидия Бах тоже признавали сексуальность тренировок барре. Но в те времена в большинстве студий ничего подобного не делали. В отличие от других групповых видов фитнеса, в барре силен элемент дисциплины (притягательный для меня): вы должны контролировать выражение лица и реакции. Вот почему, как стало ясно со временем, эти тренировки показались мне такими естественными: единственный мой спортивный опыт был связан с феминизированными занятиями, ориентированными на красивую внешность, в которых нужно было скрывать усилия и боль. (Это, пожалуй, самая отвратительная грань моей тяги к барре. Именно поэтому я так быстро подсела на тренировки после неприятного момента в студии йоги: для меня контроль – это вопрос этикета и эстетики, хотя я и понимаю, что такой инстинкт граничит с жестокостью и отвращением.) Тренировки барре – это дисциплинарные ритуалы, и такими они и задумывались: час строгого наблюдения и наказаний в зале с зеркалами. Инструкторы предлагают клиентам закрывать глаза и в буквальном смысле слова отключаться – и в этом тоже есть определенная сексуальность.

Барре, несомненно, что-то эротизирует. Очевиднее всего ритуал подкрепляет желанность определенного типа тела. Разработанный Берк метод формирует и создает женщину тонкую, гибкую, с телом подростка, готовую к тому, что ее будут рассматривать, фотографировать и касаться. Но это не реклама для того, кто привык потреблять масс-медиа. Я начала думать, что на самом деле барре эротизирует работу по формированию такого тела – ритуал, дисциплину и, конечно же, расходы.

Расходы очень важны в поддержании фетиша. Мы слишком много платим за то, что кажется нам ценным, и одновременно начинаем считать ценным то, за что нас заставляют платить слишком много. Этот механизм особенно очевиден в свадебной индустрии, в которую барре (неслучайно) встроен очень прочно. Барре использует все «невестины» стереотипы и рекламу. Pure Barre продает футболку с надписью «Pure Bride» («Безупречная невеста»). В Etsy можно купить майки для барре с надписью «Sweating for Wedding» («Потеем перед свадьбой»), «Squats Before Knot» («Приседания перед решительным шагом») и «A Bride Walks into a Barre» («Невеста идет к барре»). The Bar Method предлагает набор для девичника. В целом барре заставляет женщину представлять себя такой, какой на свадьбе оказывается невеста, – предметом пристального внимания и восхищения, живым воплощением идеала.

Athleisure, по природе своей, эротизирует капитал. Как и снаряжение стриптизерши, такая одежда подчеркивает тот факт, что женское тело – это финансовый актив: объект, требующий первоначальных инвестиций и делимый на отдельные активы (грудь, живот, ягодицы), каждый из которых имеет определенную ценность и обеспечивает возврат вложенных средств. Стиль athleisure обходится безумно дорого. Он связан с жесткими дисциплинарными ограничениями и откровенной демонстрацией собственного тела. Его можно считать фетишистским стилем позднего капитализма: это то, что вы покупаете, если одержимы перспективой повышения ценности своего тела на рынке.

Я по-новому взглянула на все это весной 2016 года. К тому времени я работала в Jezebel около года. Наш офис располагался прямо над огромным флагманским магазином Lululemon возле Юнион-сквер. Как-то днем я обнаружила, что забронировала занятие барре, но забыла дома одежду для тренировки. Я сделала глубокий вдох, спустилась вниз и в первый (и до сих пор единственный) раз вошла в магазин Lululemon. Когда в примерочной я надела первый топ, ложбинка между грудей, которой никогда прежде я не замечала, вылезла из выреза, как тесто из кастрюли. Я нашла две уцененные вещи и заплатила за них около 170 долларов. Из офиса направилась в Финансовый квартал, поднялась на лифте на шестнадцатый этаж небоскреба с видом на Гудзон и начала заниматься в зале с огромными окнами и светильником с разноцветными лампами. Освещение менялось в соответствии с графиком тренировки – каждый цвет предназначался для работы над определенной частью тела. В тот день я чувствовала себя по-другому. В дорогой спортивной одежде, предназначавшейся для людей, считающих уход за телом своей работой, я ощущала принадлежность к некоей извращенной корпорации. Затянутая в костюм из спандекса с сетками, я чувствовала себя одной из тех, кто смотрит в сотни офисных окон, поблескивающих на солнце.

Я остро осознавала свою принадлежность к обществу женщин, устремившихся к жизни без проблем и трений. Все мы зарабатывали (или старались заработать) достаточно, чтобы позволить себе это дорогое занятие, которое должно было наделить нас силой и дисциплиной, необходимыми для того, чтобы позволять себе эти дорогие занятия и в будущем. Мы с наслаждением приняли нашу эпоху с ее бесконечной работой над внешностью. «Я знаю, что вы хотите остановиться! – восклицала женщина-инструктор. – Вот почему так важно продолжать!» Из своего угла я четко видела Уолл-стрит внизу, где туристы фотографировались на фоне быка. Картина завораживала: пылающий закат окрашивал улицу в багровые тона, а затем спустились сумерки. Свет в студии менялся – вишнево-красный уступил место синеве заснеженных вершин. Мы молча вращали бедрами. Мы – это женщины, которые накапливают баллы в Sephora, которые стригутся у дорогих парикмахеров. Нам повезло, рассеянно думала я, что мы можем позволить себе эти безумные приоритеты, что у нас есть экономический капитал для увеличения социального капитала посредством собственной внешности. Наша внешность тем или иным образом поможет нам сберечь и нарастить экономический капитал – это соединительная ткань нашего существования, неразрывная связь между женщинами неработающими, вышедшими замуж за богатых мужчин, и между женщинами работающими, вроде меня.

Идеальная женщина выглядит красивой, счастливой, беззаботной и уверенной в себе. Но такова ли она на самом деле? Казаться и быть – это разные вещи. Стремление выглядеть беззаботной и счастливой может помешать чувствовать себя именно так. Интернет зашифровал эту проблему, сделал ее неизбежной. В последние годы поп-культура начала отражать расстройства личности, порожденные социальными сетями. Неслучайно в центре таких историй обычно оказывается женщина, доведенная до безумия инстаграмом идеальной сверстницы.

Самый известный пример подобного – эпизод сериала «Черное зеркало», в котором Брайс Даллас Ховард играет девушку, стремящуюся всем нравиться и страдающую из-за своего низкого рейтинга в социальной сети и сравнительно высокого статуса красивой подруги детства. Эпизод заканчивается тем, что героиня Ховард измазывает себя грязью и врывается на день рождения подруги, где устраивает настоящую истерику и скандал.

Фильм 2017 года «Ингрид едет на Запад» начинается со сходной сцены – свадьба всегда пробуждает в душе тревогу. Главную роль играет Обри Плаза. Ее героиня брызгает в глаза невесты из перечного баллончика прямо на свадьбе, куда ее не пригласили. После лечения в психиатрической больнице Ингрид отправляется в Лос-Анджелес, где начинает маниакально преследовать и подражать образу жизни блогера Тейлор Слоун, которую играет Элизабет Олсен. Лучшее в фильме – это образ Тейлор. Она не хитроумная притворщица, продумывающая каждый свой шаг, а обычная, не самая интересная, по-настоящему милая девушка, личность которой сформировалась под влиянием социальных сетей, причем она сама этого даже не заметила. Спойлер: фильм кончается тем, что Ингрид пытается совершить самоубийство и мгновенно становится знаменитой – мотивирующий, но и предостерегающий пример.

Такие истории встречаются и в книгах – и в популярных романах, и в серьезной литературе. В 2017 году Софи Кинселла, создательница чрезвычайно популярной франшизы «Шопоголик», выпустила книгу «Моя [не]идеальная жизнь». Молодая героиня по имени Кэт одержима своей идеальной начальницей Деметрой. Она следит за ней в социальных сетях, все запоминает, изо всех сил пытается повторить детали ее облика, одежды, семейной и социальной жизни, оформления дома и проведения отпусков. (Книга построена как романтическая комедия: после того как женщины по очереди унижают друг друга, они оказываются в одной команде.) Еще один роман 2017 года «Симпатия» Оливии Суджич – это бесстрастное переписывание Льюиса Кэрролла, где зеркалом становится смартфон, а главным зельем – скорость. Героиня, Элис Хейр, буквально одержима писательницей Мидзуко. Жизнь писательницы настолько захватывает Элис, что она начинает считать саму себя этой женщиной – ее двойником, тенью, эхом.

В этих историях присутствует преувеличенный бинарный фатализм. Женщины идут либо к успеху, либо к неудаче, без полутонов. В книгах есть ощущение неизбежности, соответствующей духу современной жизни. Если невозможно скрыться от рынка, то зачем уклоняться от работы на его условиях? Женщины попали в ловушку на пересечении капитализма и патриархата – двух систем, которые в экстремальной своей форме делают условием успеха личности пренебрежение коллективной моралью. И все же в индивидуальном успехе есть колоссальное наслаждение. Это в некотором роде лицензия и средство достижения идеала, превращение себя в прототип, пример для подражания. В условиях капитализма и патриархата успех вознаграждается. Вознаграждается даже готовность стремиться к успеху. На поверхностном уровне в этой ситуации нет ничего, кроме награды. Ловушка кажется прелестной. Она хорошо освещена. Она так и манит попасться в нее.

В 1985 году Донна Харауэй опубликовала очерк «Манифест киборга», позволяющий понять фундаментально неверное состояние женщины и ее стремление к свободе. «В центре моей ироничной веры, моего богохульства находится образ киборга», – пишет Харауэй. Киборг – это «гибрид машины и организма, порождение социальной реальности и одновременно вымысла». В конце XX века сложилась ситуация, когда «разница между натуральным и искусственным, разумом и телом, саморазвитием и внутренним устройством и многие другие различия между организмами и машинами стали размытыми и неопределенными. Наши машины становятся пугающе живыми, а мы сами – пугающе инертными».

Харауэй представила, что женщины, сформировавшиеся в обществе, делающем нас неотделимыми от социальных и технологических механизмов, становятся гибкими, радикально настроенными и упорными. Мы становимся киборгами – нас формируют по образу, выбранному не нами, а в результате мы проявляем неверность и непокорство. «Незаконные отпрыски часто теряют верность своим корням. Ведь отцы ничего для них не значат», – пишет Харауэй. Киборг «утопичен, настроен оппозиционно и полностью лишен невинности». Киборг понимает, что условия его жизни всегда были искусственными. И он (то есть женщина) не испытывает уважения к правилам, по которым строится его жизнь. Какая невероятная возможность!

Идея бунта искусственного существа, конечно, не нова. Она отражена в романе Мэри Шелли «Франкенштейн», опубликованном в 1818 году, и фильме 1968 года «2001: Космическая одиссея», и фильме «Бегущий по лезвию бритвы» 1982 года, и романе Филипа К. Дика, легшем в его основу и увидевшем свет в конце 60-х. Но в последние годы киборг окончательно принял форму женщины. В 2013 году вышел фильм «Она», в котором Скарлетт Йоханссон играет компьютерную операционную систему. Она заставляет героя Хоакина Феникса влюбиться в нее. Компьютерная система постоянно совершенствуется и стремится к удовлетворению собственных интересов – и разбивает сердце Феникса. В 2016 году появился фильм «Морган», в котором Анна Тейлор-Джой играет созданного в лаборатории суперчеловека, и существо это всего за пять лет превращается в красивую, очаровательную, обладающую колоссальным интеллектом молодую женщину. Морган, как и акулы из «Глубокого синего моря», генетически доведена до такого совершенства, что становится опасной. Когда ученые это понимают, она убивает их всех.

В 2016 году студия HBO создала сериал по фильму Майкла Крайтона 1973 года «Мир Дикого Запада». Тэнди Ньютон играет в нем проститутку-андроида, а Эван Рэйчел Вуд – девушку с фермы, тоже андроида. Эти две героини существуют для того, чтобы туристы в мире Дикого Запада могли постоянно одну трахать, а другую спасать. Но, конечно же, как только у них развивается свобода воли, они начинают бунтовать. Вспомним еще один фильм «Из машины» 2015 года, где Алисия Викандер играет куклу-гуманоида, которая начинает манипулировать создавшей ее системой во имя элегантной и порочной мести. Она убивает своего создателя, использует части тела прежних итераций куклы и уходит прочь.

В реальной жизни женщины значительно более покорны. Их бунт тривиален и мелок. В последнее время идеальные женщины Instagram стали понемногу восставать против окружающих их структур. Выступление против Instagram – предсказуемая часть жизненного цикла социальной сети. Молодая женщина, все силы тратящая на поддержание и демонстрацию своей красоты, непременно разместит пост, в котором скажет, что социальная сеть обернулась для нее бездонной пропастью личной неуверенности и тревожности. Она возьмет недельный отпуск от социальной сети, но потом, как это случается почти всегда, будет вести себя в точности, как раньше. Сопротивление системе происходит на условиях системы. Когда мы обретаем силу, становится намного проще приспособиться, чем противостоять.

Технологии сделали нас менее склонными к сопротивлению: когда речь идет о красоте, мы используем технологии не только для того, чтобы соответствовать требованиям системы, но и чтобы расширять эти требования. Возможности женщин в области красоты безмерно расширились – вспомните об экспериментах Кардашьян по совершенствованию тела или молодых моделей, которым пластические хирурги дали совершенно новые лица. Но в других сферах наблюдается полный застой. Мы по-прежнему на удивление мало знаем, как работают гормональные противозачаточные средства и почему из принимающих их ста миллионов женщин многие чувствуют себя ужасно. Мы не «оптимизировали» свои зарплаты, систему ухода за детьми, политическое представительство. Мы даже не думаем, что в этих сферах возможно хотя бы равенство, не говоря уже о достижении совершенства. Мы максимизировали свою рыночную ценность. И все.

Каков же выход? Я считаю, нам нужно следовать путем киборга. Мы должны быть готовы к проявлению неверности и бунту. Киборг силен, потому что осознает потенциал собственной искусственности и без вопросов принимает его. «Машина – это мы, наши процессы, аспект нашего воплощения, – пишет Харауэй. – Мы можем отвечать за машины». Мечта киборга – «не обычный язык, а мощная и неверная гетероглоссия», такая форма речи, которая содержится в речи другого человека и целью которой является познание конфликта изнутри.

Если мы захотим, возможно все. Но чего мы хотим? Чего захотите вы – какие желания, какие формы неподчинения вас привлекают, – если вам удастся стать идеальной женщиной, почитаемой и любимой, доказательством эффективности системы, которая каждый день вас превозносит и унижает?

Безупречные героини

Если бы вы были девушкой и представляли свою жизнь такой, как она описана в книгах, то прошли бы путь от детской невинности к подростковой печали, а затем взрослой горечи – и в этот момент, если бы еще себя не убили, просто исчезли бы.

Истории, которые мы проживаем и о которых читаем, в определенной степени неразделимы. Но предположим, что здесь мы будем говорить только о книгах: и в них все великолепно. Для Лоры Инглз-Уайлдер[61] и Энн Ширли[62] жизнь – это приключение. Когда ты – девушка из книги, каждый день твоей жизни наполнен наслаждениями и радостями. А потом меняется либо мир, либо ты сама. Девушки-подростки в книгах всегда желанны и трагичны. Они подавлены своей двойственной судьбой: возьмите, к примеру, Эстер Гринвуд[63] или персонажей, которые привлекли к подростковой литературе взрослых – героинь любовных треугольников и революции Китнисс Эвердин[64], Беллу Свон из «Сумерек»[65] или ее эротического двойника Анастейшу Стил[66]. Во взрослой жизни все становится еще мрачнее. Любовь и деньги – или их отсутствие – вот что определяет жизнь женщины. Судьба обрушивается как молот. Эмма Бовари[67] отравилась мышьяком, Анна Каренина[68] бросилась под поезд, Лила[69] исчезла в самом начале «Моей гениальной подруги», а Лена измотана так сильно, как мог бы чувствовать себя солдат, вернувшийся с войны. Серьезные и стойкие потомки Элизабет Беннет[70] и других героинь книг, повествующих о браке, давным-давно исчезли из художественной литературы.

В реальности же мне нравятся испытания взрослой жизни, и я ни за что не вернулась бы в свое (замечательное) детство. Но литературные дети – это единственные персонажи, с которыми я ощущаю связь. Возможно, это объясняется тем, что я росла в пригороде Хьюстона в окружении друзей, каталась на велосипеде по дорожкам и волосы мои выгорали на солнце добела. Я до сих пор не поняла, что между мной и любимыми литературными героинями есть какая-то разница. Мы все увлекались уличным хоккеем и «Марио Карт», любили деревья, играли в «чай-чай-выручай». Мы все были одинаковыми. Мои родители были филиппино-канадскими иммигрантами, на кухне у нас стояла рисоварка, а когда они ссорились, то делали это на тагальском языке. Но по воскресеньям после церкви мы вместе шли в местное кафе. Они с легкостью находили общий язык – по крайней мере, на мой детский взгляд. И то же самое происходило в других семьях иммигрантов, дети которых учились в моей школе.

Только к третьему классу я начала поднимать, что происхождение может влиять на наше отношение к тому, что мы видим и читаем. Это стало ясно в один день, когда я сидела на полу своей комнаты с розовыми шторами в горошек и играла с подругой Элисон в «Пауэр Рейнджерс». Элисон снова и снова настаивала, чтобы я играла за Желтого Рейнджера. Я не хотела, но Элисон заявила, что иначе играть со мной не будет. Когда я поняла, что она не шутит, что искренне верит в такой порядок вещей, меня охватил почти галлюцинаторный гнев. Фактически Элисон заявила, что я не понимаю своих ограничений. Я не могла быть Розовым Рейнджером или Бэби Спайс. Я не могла быть Лорой Инглз, раскачивающейся на своей скамейке, пока ее не выгоняли из класса. Между нами разверзлась пропасть. Я сказала Элисон, что больше не хочу играть. Она ушла, а я осталась сидеть на полу, кипя от ярости.

Этот день ознаменовал собой либо начало периода самообмана, либо его окончание. Позже я по-прежнему отождествляла себя с книжными героинями, но по-другому. Больше всего в героинях детских книг мне нравится то, что они напоминают мне о давно ушедших временах истинной невинности – способности ощущать себя так, как мне хочется, долгих летних днях, проведенных за чтением на полу под лучами жгучего техасского солнца. Они напоминают мне о времени, когда я, уже став сложной женщиной, еще не слышала этой сакраментальной фразы «сложная женщина». Эти девочки и девушки такие смелые, а взрослые героини такие печальные и озлобленные. Мне страшно не нравится то, что стало ясно еще в детстве. Мне не нравится демонстрация и исключительность этих историй, не нравится сплетение смелости и горечи в литературных героинях, потому что в реальном мире для этого просто не хватает места.

Возможно, притягательность детской литературы кроется в ее языке. Эти книги обладают абсолютной прозрачностью, позволяющей почувствовать, что читаешь каталожное описание мира, в который можно войти по желанию. Стилистическое сочетание краткости и полной свободы рождает нечто аддиктивное, когнитивный эквивалент сладко-соленого: вспомните снежный шар Лоры Инглз с миткалем и нижними юбками, лошадьми и кукурузными полями; формами для масла с клубничным узором, конфетами из кленового сиропа, лентами для кос, куклами из початков, тоненькими хвостиками и косичками. Мы помним все ее детские драгоценности так же (а то и лучше), как собственные.

У каждой книги своя палитра. Книгу «Бетси-Тейси и Тиб» (1941) Мод Харт Лавлейс начинает таким описанием: «Был июнь, и весь мир благоухал розами. Солнце заливало зеленые холмы расплавленным золотом». По мере того как Бетси и Тейси взрослели, в книге появлялись новые мотивы: чашки с какао, песни под пианино, школьные выступления, игры в свадьбу. В книге «Анна из Грин-Гейлбз»[71] (1908) основные мотивы – колокольчики, фруктовый сок, грифельные доски и пышные рукава. Предметы и обстановка неотделимы от сюжета и героя. Один из моих любимых фрагментов – начало книги Э. Л. Конигсбург «Из архива миссис Базиль Э. Франквайлер, самого запутанного в мире» (1967):

Эмма знала, что ей никогда не сбежать так, как это делали в старину. То есть убежать в приступе гнева, с одним лишь рюкзаком за спиной. Она не любила дискомфорта. Даже пикники ей не нравились – там было как-то неопрятно и неудобно. А еще все эти насекомые и солнце, от которого таяла глазурь на кексах. Поэтому она решила, что бегство из дома станет не бегством в никуда, а бегством куда-то. В какое-то большое, комфортное, закрытое и желательно красивое место. Вот почему она остановилась на музее Метрополитен в Нью-Йорке.

Из этого набора существительных мы узнаем о двенадцатилетней Эмме все, что нам нужно: она не любит насекомых, солнце и растаявшую глазурь; ей нравится музей Метрополитен. Клаудия сбегает вместе с младшим братом Джимми. Они собирают свои вещи, складывают их в футляры для музыкальных инструментов и на поезде отправляются в Нью-Йорк, где поселяются среди сокровищ музея Метрополитен.

Больше всего в этой книге мне нравится то, что герои во время своих приключений не испытывают страха. Они даже по дому не скучают. Героини детских книг не всегда бесстрашны, но всегда обладают поразительной стойкостью. Истории обычно эпизодичны, а не последовательны, поэтому печаль и страх остаются позади, они мирно сосуществуют с неудачами и радостями. Мэнди, героиня одноименного романа Джули Эндрюс Эдвардс (такую фамилию известная актриса получила в браке, спустя много лет после «Звуков музыки») 1971 года, несчастная ирландская сирота. Она страдает от одиночества, но не утрачивает надежды и любви к приключениям. Фрэнси Нолан из книги «Дерево растет в Бруклине»[72] (1943) переживает нападение хищника, видит, как отец напивается до смерти. Она почти всегда голодная. Ее жизнь полна разочарований, чередующихся с чудесными моментами. И все же Фрэнси остается твердой, упорной девочкой – остается самой собой. Идея о том, что личность не подвержена влиянию обстоятельств, фантастична, верно? Она наивна и глупа, да? В детской литературе характеры девочек очень важны, а их травмы, какими бы они ни были, вторичны. Во взрослой литературе, если девушка важна для повествования, то чаще всего все начинается с травмы. Девушек насилуют снова и снова. И история сразу становится взрослой – так было в «Лолите» Владимира Набокова (1955), «Моей милой Одрине» (1982) В. С. Эндрюс, «Времени убивать» (1989) Джона Гришэма, «Тысяче акров» (1991) Джейн Смайли, «Зеленой миле» (1996) Стивена Кинга, «Искуплении» (2001) Иэна Макьюэна, «Милых костях» (2002) Элис Сиболд, «Свампландии!» (2011) Карен Расселл и «Никого дороже тебя» (2017) Габриэля Таллента.

Нам нравятся юные героини, мы ощущаем близость с ними, словно они – наши лучшие друзья. Чаще всего эти девочки милые, серьезные, они нравятся всем. Но мы любим их, даже когда они не такие. Рамона Квимби из серии Беверли Клири про Бизуса и Рамону – настоящая сорвиголова. Об этом говорит даже название одной из книг. В книге «Рамона и ее мать» (1979) она выжимает в раковину целый тюбик зубной пасты, просто чтобы посмотреть, как это будет. В «Рамоне навсегда» (1984) она «боится быть хорошей, потому что это скучно». Гарриет из книги Луис Фитцью «Шпионка Гарриет» (1964) – раздражительная, неловкая сплетница с Манхэттена с раздутым самомнением. Когда ее застают за подглядыванием, она начинает драться с одноклассницей. Про учительницу она говорит: «Мисс Элсон – одна из тех людей, о которых никто не вспоминает дважды». Но мы любим ее, потому что она необычная и ни на кого не похожая девочка. Она спрашивает своего друга, кем он хочет стать, когда вырастет, но не слушает ответ, а сама заявляет: «А я хочу быть писателем, и когда я говорю, что это гора, значит, это гора!»

Многие героини детских книг – маленькие писательницы, восприимчивые и красноречивые. Часто это авторы книг в детстве в буквальном (как в серии «Маленький домик в прериях») или фигуральном смысле (как в книге «Бетси-Тейси» или «Маленькие женщины»[73]). Люси Мод Монтгомери представляет одиннадцатилетнюю Энн Ширли, которая позже создаст со своими подругами клуб короткого рассказа, серией монологов: «Откуда ты знаешь, что герани не обидно, когда ее называют только геранью и больше никак? Тебе не захотелось бы, чтобы тебя постоянно называли женщиной. Да, я буду называть ее Бонни. Утром я дала имя вишневому дереву у окна моей спальни. Я назвала вишню Снежной Королевой, потому что она белоснежная. Конечно, она не будет цвести постоянно, но мы же можем себе это представить, верно?» Другая героиня-писательница Монтгомери – хулиганистая Эмили Старр из серии книг «Эмили из “Молодой Луны”». В тринадцать лет Эмили заявляет, что будет писать книги и станет богатой и знаменитой. И будет писать, даже если это не принесет ни славы, ни денег. «Я просто должна», – говорит она. Приступы вдохновения она называет «вспышкой».

В первой книге серии «Анастасия Крупник» (1979) Лоис Лоури десятилетняя Анастасия, девочка страстная, невротичная, невероятно забавная, получает задание написать стихотворение. Слова начинают «появляться в ее голове, плавают туда и сюда, собираются в группы, строчки, стихи. В голове Анастасии родилось столько стихов, что всю дорогу из школы она бежала бегом, чтобы найти укромное место и записать их все». Она восемь вечеров писала и переписывала стихи. Ее одноклассник получил отличную оценку за стихотворение, которое начиналось со слов: «У меня есть пес, его зовут Спот, / он любит поесть и выпить не прочь». А потом Анастасия прочитала свое стихотворение:

Шшш… Шшш… В океане ночи

Плывут не спеша странные существа.

Слушайте (!)

Они движутся плавно во влажном мраке,

И лишь шорохи слышны тем, кто не спит…

Злая учительница поставила девочке плохую отметку, потому что в ее стихотворении не было рифмы. (Вечером отец Анастасии, Мирон, сам поэт, поставил дочери собственную оценку – «Превосходно!».)

Юные героини упорно работают – часто из-за экономической необходимости, поскольку в прежние времена детский труд был нормой жизни. Юная Лора Инглз становится швеей. В пятнадцать лет она получает сертификат учительницы и отправляется в чужую семью, чтобы ее слепая сестра Мэри могла остаться в школе. Осиротевшая Мэнди, которой всего десять лет, работает в магазине. (Она тоже обладает литературным чутьем: «Робинзон Крузо» и «Алиса в Стране чудес» были «для нее совершенно реальными и увлекали куда сильнее, чем обычная жизнь».) В романе «Дерево растет в Бруклине» Фрэнси торгует хламом, работает в баре, собирает искусственные цветы на фабрике. Ее заработок позволил матери похоронить отца и продолжить обучение брату, парню милому, но совершенно не заслуживающему таких жертв. Но эти персонажи предприимчивы и тогда, когда о выживании речи не идет. Энн Ширли не только учительница. Она еще и создает местное общество красоты. Гермиона Грейнджер[74] получает маховик времени, чтобы успеть изучить в Хогвартсе больше предметов. Анастасия Крупник ходит в школу красоты и помогает престарелой соседке (которую ошибочно принимает за писательницу Гертруду Стайн) ухаживать за садом. Мэнди находит ветхий коттедж и испытывает трансцендентное, почти эротическое наслаждение, пропалывая сад, высаживая цветы и поправляя ограду. Гарриет каждый день после школы шпионит. Все эти девочки деятельны и предприимчивы.

Никого из них не назовешь «самим совершенством»: Энн смешная, Джо неуклюжая и упрямая, Анастасия чудная, Бетси легкомысленная, Гарриет невнимательная, а Лора недисциплинированная. Им всем хочется быть красивыми и нравиться людям. Но личные интересы не делают их эгоистичными и зацикленными на себе. Они живут в мире так же, как и другие люди. В книге «Второй пол» (1949) Симона де Бовуар пишет: «Еще до того как девушка становится женщиной, она уже является человеческим существом, она уже знает, что принять женскую долю означает отказаться от своей индивидуальности и тем самым изуродовать себя». Вот почему героини детских книг так независимы, так хотят сделать максимум возможного: они – или, скорее, их создатели – понимают, что взрослая жизнь всегда сковывает, она связана с браком и появлением детей, а это фактически конец творчества.

В книгах и реальных историях свадьба знаменует конец личных желаний. «Я всегда терпеть не могла момент, когда мои героини выходят замуж», – пишет Ребекка Трейстер во вступлении к своей книге «Все одинокие дамы» (2016). В «Маленьких женщинах» Джо «закупоривает свою чернильницу, потому что профессор Бер хочет, чтобы она перестала писать пустые короткие рассказы. В «Маленьких мужчинах» она не просто становится матерью, но и заботится о мальчишках, которые учатся в школе профессора. История Лоры Инглз после свадьбы попросту заканчивается. У Энн Ширли пятеро детей, и повествование далее ведется от лица ее дочери – так появляется новая серия «Рилла из Инглсайда» (1921).

Эти героини отлично осознают свой путь. Несколько лет назад, когда я беседовала с Трейстер об ее исследовании, она указала мне на фрагмент пятой книги серии «Маленький домик в прериях» «У Серебряного озера» (1939). Там двенадцатилетняя Лора и ее двоюродная сестра Лена развозят на пони выстиранное белье. Жена арендатора с гордостью сообщает им, что ее тринадцатилетняя дочь Лиззи вчера вышла замуж.

По пути назад в лагерь [Лора и Лена] не разговаривали. А потом заговорили одновременно.

– Она же чуть старше меня, – сказала Лора.

– Я же всего на год ее старше, – сказала Лена.

Они посмотрели друг на друга почти с ужасом. Потом Лена тряхнула вьющимися темными волосами.

– Какая она глупая! Теперь в ее жизни не будет ничего хорошего!

– И она больше не сможет играть… – мрачно произнесла Лора.

Даже их пони шагал мрачно и траурно.

Девочки замолчали, а потом Лена сказала, что Лиззи вряд ли придется работать тяжелее, чем раньше.

– Она же все равно делает всю домашнюю работу – будет работать в собственном доме, а еще у нее будут дети.

…

– Можно, я буду править? – спросила Лора. Ей хотелось забыть о взрослой жизни.

В первой главе «Маленьких женщин» Мег, старшая сестра, говорит Джо: «Джозефина, ты уже достаточно взрослая, чтобы забыть о мальчишеских выходках и вести себя получше… Ты должна помнить, что ты – юная леди». Мег шестнадцать лет. Пятнадцатилетняя Джо отвечает:

– Я не леди!.. Мне противно думать, что я должна вырасти, стать мисс Марч, носить длинные платья и быть важной, как китайская астра! И без того плохо быть девочкой! Мне нравятся мальчишеские игры, и их работа, и манеры!.. А теперь стало еще хуже! Я хочу охотиться с папой, а должна сидеть дома и вязать, как нудная старуха!

В современных книгах этому вопросу уделяется больше внимания. Девочки уже не испытывают инстинктивного трепета перед взрослой жизнью, когда общественные нормы стали более свободными. В книге «Анастасия по этому адресу» (1991), предпоследней в серии Лоури, Анастасия размышляет о свадьбе – не о том, что это ограничит ее свободу, но о том, что может выйти за первого же мужчину, который проявит к ней интерес. «Во-первых, – говорит ей мать, открывая банку с пивом, – почему ты думаешь, что вообще захочешь выйти замуж? Множество женщин не делают этого – и вполне счастливы».

Но инстинктивное отвращение юных героинь к будущему со временем рассеивается. Когда мы видим их взрослыми, они ведут себя в соответствии с аккуратной и цельной логикой детской литературы. Лора Инглз и Энн Ширли находят мужей, достойных уважения. Желания воплощаются в их жизни.

У героинь, с которыми мы встречаемся в юности, будущее иное – не естественное и неизбежное, а непонятное и травматичное. В книге Сильвии Плат «Под стеклянным колпаком» (1963) девятнадцатилетняя Эстер Гринвуд всматривается в темноту. Эта книга – глубокое исследование переходного возраста и его отзвуков. «Глядя перед собой, я день за днем вижу белую, широкую, бесконечно одинокую дорогу», – думает Эстер. Когда она начинает считать телеграфные столбы, все плывет у нее перед глазами. «Как бы я ни старалась, но дальше девятнадцатого столба я ничего не вижу». Книга Плат была опубликована в Великобритании под псевдонимом за месяц до самоубийства автора. С героиней книги Эстер мы знакомимся посреди лета, когда она работает в журнале «Женский день». Эстер живет в «Амазоне» – под таким названием Плат вывела знаменитый женский апарт-отель «Барбизон» в Верхнем Ист-Сайде. Стажеры ведут бурную жизнь, позируют для фотографий и ходят на вечеринки, одновременно пытаясь произвести впечатление на редакторов и обеспечить себе профессиональное будущее. Эстер думала: «Я осознавала, что мне надлежит проникнуться восхищением, владевшим большинством моих компаньонок, но на самом деле я не испытывала ничего. Я ощущала себя очень тихой и пустой – как мертвая точка торнадо, безропотно перемещающаяся с места на место посреди окружающего ее неистовства стихий».

До этой работы Эстер ценила свой интеллект, он открывал ей новые миры. Но эра акселерации подошла к концу. Эстер чувствует себя «скаковой лошадью в мире без ипподромов». Она представляет, как жизнь простирает над ней свои ветви, будто смоковница из прочитанного рассказа. «С конца каждой ветви, подобно сочной смокве, свисало и подмигивало, маня, какое-нибудь лучезарное будущее… Я представила себе, как сижу под этой смоковницей, умирая от голода только потому, что не могу решиться, какую именно смокву сорвать». Запертая дома, лишенная писательского семинара, Эстер угасает. Она принимает снотворное и прячется в подвале – ее находят чуть живой лишь через несколько дней.

В книге «Под стеклянным колпаком» показан не только конкретный опыт парализующей депрессии, но и неприятие условностей, всего того, чего ждут от женщин. Эстер испытывает это постоянно. Она видит, как группа девушек выходит из такси, «будто некая свадебная процессия, состоящая почему-то только из невест». Ей «всегда было трудно воображать людей, забирающихся вдвоем в одну постель». В последний вечер в Нью-Йорке Эстер идет в загородный танцевальный клуб, где знакомится с Марко. Тот увлекает ее в сад, валит на землю и пытается изнасиловать. Она бьет его по лицу, он вытирает нос и размазывает кровь по ее щеке. Позже Эстер соглашается на уступку условностям, решив расстаться с девственностью. После установки колпачка («Мужчина ни за что на свете не отвечает, а я вот рожу ребенка и должна буду сидеть с ним как привязанная», – говорит она врачу) Эстер выбирает Ирвина. После секса с ним у нее начинается кровотечение, и она снова оказывается в больнице.

В этом повествовании нам открывается истина – истина усугубленная, но не порожденная депрессией Эстер. Будущее вовсе не похоже на большую смоковницу, о которой она мечтала. В нем нет бесконечных ветвей – бесконечных путей. «Для девушки, – пишет де Бовуар во «Втором поле», – брак и материнство определяют всю ее судьбу; и с того момента, когда она начинает постигать эти секреты, ей кажется, что тело ее подвергается отвратительной угрозе». «Почему же я настолько лишена малейшего материнского инстинкта, почему я настолько чужда всему этому? – думает Эстер. – Если бы мне пришлось заботиться о ребенке целый день, я бы просто сошла с ума». Ей отвратительна сама идея брака – дни, проведенные за готовкой и уборкой, вечера, потраченные «на то, чтобы еще раз перемыть посуду, и в постель я рухну уже совершенно изможденной. Такое представлялось ужасной, понапрасну потраченной жизнью для девушки, пятнадцать лет подряд учившейся на круглые пятерки». Эстер вспоминает, как мать ее бойфренда несколько недель ткала красивый коврик, а потом бросила его на пол в кухне, вместо того чтобы повесить на стену. Через пару дней он стал «грязным, неприятным и безликим». Эстер «знала, что несмотря на все эти розы, и поцелуи, и ресторанные угощения, и прочие знаки внимания, которые мужчина выказывает своей избраннице до женитьбы, в глубине души он хочет только того, чтобы все это осталось позади, а его благоверная начала стелиться ему под ноги, как кухонный коврик миссис Уиллард».

Сама Симона де Бовуар отказалась выйти замуж за Жан-Поля Сартра, выбрав длительные свободные отношения, в которых, как в 1993 году писала Бьянка Биненфельд о бывшей наставнице, Симона иногда спала со своими юными ученицами, а затем передавала их Сартру. (Луиза Мэй Олкотт, так и не вышедшая замуж, сделала это сознательно. Однажды она написала подруге, что «Джо должна была остаться старой девой, но я получила столько писем от восторженных юных поклонниц, требующих, чтобы она вышла за Лори или кого-нибудь еще, что не решилась им отказать, но из упрямства дала ей довольно забавную пару».) Во вступлении ко «Второму полу» (1949) де Бовуар пишет, что «драма женщины» кроется в конфликте между индивидуальным опытом личности и коллективным опытом женственности. Для нее самой женщина всегда оставалась важной. Для общества же она была вторичной, определяемой ее отношениями с мужчиной. Это не «вечные истины», пишет де Бовуар, а скорее «общая основа, поддерживающая существование каждой отдельной женщины».

Значительная часть «Второго пола» и сегодня звучит поразительно современно. Де Бовуар замечает, что мужчины, в отличие от женщин, не испытывают противоречия, когда дело касается пола и «призвания человеческого существа». Она описывает возбуждение и печаль женского взросления – осознание, что тело и то, чего люди потребуют от него, будет определять взрослую жизнь женщины. «Если у юной девушки на этом этапе развивается невротическое состояние, – пишет де Бовуар, – то только потому, что она чувствует себя беззащитной перед тоскливой фатальностью, которая подвергает ее невообразимым испытаниям; ее женственность становится в собственных глазах болезнью, страданием и смертью, и она одержима этой судьбой».

Сходная ситуация складывается в книге Джуди Блум «Глаза тигра» (1981), в которой пробуждающаяся сексуальность пятнадцатилетней Дэви неразрывно связана со смертью. События происходят сразу после похорон ее отца: его застрелили в собственном магазине. Дэви, подавленная и страдающая, постоянно вспоминает ночь преступления – в то время она была на пляже со своим бойфрендом. Она безумно боится близости. «Я хочу поцеловать его в ответ, но не могу, – думает она. – Я не могу, потому что поцелуи напоминают мне о той ночи. И я бегу от него».

Стоит вспомнить еще одну книгу «Девственницы-самоубийцы» (1993) Джеффри Евгенидиса, в которой рассказывается история сестер Лисбон, пяти подростков из Гросс-Пойнта, штат Мичиган. Религиозные родители (и таинственные внутренние силы) настолько строги к ним, что они выбирают свободу смерти. Первой совершает самоубийство Сесилия, самая младшая. Она режет себе вены в ванне. Девочке-подростку все вокруг кажется тщетным. Она стоит на тротуаре, смотрит на мушек-поденок и говорит соседке: «Они мертвы. Они живут лишь двадцать четыре часа. Они вылупляются, размножаются и гибнут». После попытки самоубийства доктор строго выговаривает ей. «Ты еще слишком мала, чтобы знать обо всех ужасах этой жизни», – говорит он. «Очевидно, доктор, вы не бывали в шкуре тринадцатилетней девочки», – отвечает ему Сесилия.

«Девственницы-самоубийцы» стали первым романом Евгенидиса. Хотя он и драматизировал жизнь сестер Лисбон («заключение в девичьем теле делает разум активным и мечтательным»), ему удалось ярко и глубоко рассказать о переходном возрасте. И все же чисто мужской подход сквозит на каждой странице книги. Евгенидис подчеркивает постоянное мужское давление на жизнь девочек-подростков, ведя повествование от множественного первого лица – везде нам встречается нежное, тревожное, внимательное «мы» неопределенной группы мальчиков-подростков. Мальчики рассказывают о сестрах Лисбон с преданностью и страстью – тоном религиозного паломника. Мальчики словно одержимы – чудом и пороком девичьего тела. Они собирают артефакты (например, термометр сестер – «оральный»), роются в старых фотографиях, расспрашивают основных участников драмы.

Сестрам Лисбон – Терезе, Мэри, Бонни, Люкс и Сесилии – от тринадцати до семнадцати лет. Возраст каждой – этап переходного периода, показанного во всей полноте, когда происходит превращение ребенка в женщину – сексуальный объект. Странным образом этот факт пятикратно возрастает и усиливается самой природой семьи Лисбон, пуританской почти до оккультной степени. Когда повествователи встречали сестер Лисбон в школе, лица их казались «непристойно открытыми, словно бы мы привыкли созерцать женские лики исключительно затянутыми вуалью». Поскольку девочкам не позволяли общаться, мальчики воспринимали их не как сверстниц, а как кукол в витрине или проституток за стеклом. За двойным стеклом – родителями-тюремщиками и мальчиками-наблюдателями – сестры Лисбон превратились в миф. Они невинные и в то же время возбуждающие («пять дочерей в домотканых платьях, в кружевах и оборках, облегающих их зреющую плоть» или Сесилия в свадебном платье с грязными босыми ногами); они одновременно и порочные, и святые («в мусорном ведре лежал тампон, грязный, только что извлеченный из тела одной из сестер Лисбон»). Тела сестер Лисбон – это призма, через которую воспринимается все остальное в городе. Мальчикам кажется, что запах этого дома способен «привлечь бобра». Летний воздух «розовый, влажный, мягкий» – но атмосфера плодородна и обречена одновременно.

Одна из героинь «Девственниц-самоубийц» – веселая и загадочная Люкс. Ее приятель Трип Фонтейн говорит, что «она обнажена и в одежде и ему не доводилось видеть таких женщин». Какое-то время кажется, что Люкс избежит судьбы сестер. Она не попадется в ловушку – только не Люкс, которая излучает «здоровье и лукавство», которая заставляет Трипа уговорить родителей, чтобы те отпустили сестер на школьный бал, которая задерживается после бала, чтобы заняться с ним сексом на футбольном поле, которая после того, как сестер запирают дома, начинает заниматься сексом со случайными мужчинами на крыше. (Для рассказчиков этот образ особо привлекателен. Став взрослыми, они всегда думали о Люкс, когда трахали своих жен: «Занимаясь любовью, мы каждый раз сжимали в объятиях ее бледный призрак: в глазах у нас расплывалась тонкая рука, вцепившаяся в дымовую трубу, а в ушах стучали голые пятки, упертые в водосток».)

Но Люкс не обрести счастья. Сестры Лисбон приглашают своих наблюдателей домой посреди ночи и просят подготовить машину, чтобы сбежать. Парни замирают, ожидая, что сейчас исполнятся все их желания. Люкс уходит в гараж, заводит машину и умирает от отравления угарным газом. Тереза принимает смертельную дозу снотворного. Увидев повесившуюся Бонни, парни в ужасе выбегают из дома.

Девочка-подросток, пишет де Бовуар, переполнена «ощущением тайны», заперта в «мрачном одиночестве». Она «убеждена, что ее не понимают; ее отношения с собой становятся еще более страстными: она одурманена собственной изоляцией, она чувствует себя иной, исключительной, высшей». То же самое происходит с героинями подростковых блокбастеров: усиливающееся ощущение одиночества и исключительности – в антиутопической вселенной, либо попытка избавиться от него – во вселенной романтической.

Эти подростки, как и их депрессивные сверстники, не могут осмыслить будущее. Действие романов Сьюзен Коллинз «Голодные игры» (2008) происходит в футуристическом тоталитарном мире Панем. Богатый Капитолий окружен тринадцатью кварталами, населенными беднотой. Каждый год кварталы должны посылать двух представителей на игры до смерти. Героиня, Китнисс Эвердин, вызывается на игры добровольно – ведь жребий выпал на ее младшую сестру. Китнисс настроена мрачно и фаталистично: ее смелость проистекает из уверенности, что будущее – это кошмар. Ее решения продиктованы ощущением тщетности всего. Сходным настроением проникнут «Дивергент» (2011) Вероники Рот. Тиражи «Дивергента» и «Голодных игр» превысили сто миллионов экземпляров.

В знаменитых романтических сериалах туманность (и неизбежность) будущего влияет на личность героини. Эти девушки пассивны и пусты как тофу. Им необходима едкая острота чужой жизни. Белла Свон, героиня «Сумерек», и Анастейша Стил из «Пятидесяти оттенков серого» образуют мостик между подростковой и взрослой коммерческой литературой. В определенном смысле это один и тот же характер, поскольку Э. Л. Джеймс написала «Пятьдесят оттенков серого» в подражание «Сумеркам» Стефани Майер. Белла и Анастейша – бумажные куклы. Они практически ничего не выбирают. Они не способны принять романтическую судьбу. Они не осознают собственной слепоты, как героини антиутопий не сознают своей смелости. И все они волшебным образом не понимают собственной красоты. Для мужчин же, влюбляющихся в Китнисс, Анастейшу и Беллу, равно как и для поп-певцов, воспевающих девушек, не сознающих своей красоты, такая слепота становится главным фактором их привлекательности. Белла влюбляется в вампира, а Анастейша – в миллиардера с садомазохистскими наклонностями. Обе героини не понимают, что их ожидает. В конце концов Эдвард кусает Беллу, превращая ее в вампира, а Анастейшу засасывает в водоворот неразрешенных травмирующих инцидентов. Но любовь избавляет обеих от необходимости прокладывать путь в будущее. Их будущее предопределено экстремальными проблемами мужчин, в которых они влюблены.

Как вам, пожалуй, уже ясно, меня никогда не привлекали истории типа «Сумерек». (Это неудивительно, если учесть постоянно повторяющуюся в них мысль о том, что жизнь молодой женщины пуста, если не связана с интересным мужчиной.) Даже серия подростковых книг Фрэнсин Паскаль «Школа в Ласковой долине», увидевшая свет в 80-е годы, на мой взгляд, слишком уж зациклена на романтической интриге. В подростковом возрасте эти книги помогли мне понять, кем я хочу быть, но в то же время и кем я страшусь стать – девушкой, желанной и интересной настолько, что жизнь выходит из-под ее контроля.

Конечно, были и исключения: мне нравилась серия про Элис Филлис Рейнольдс Нейлор (первая книга вышла в 1985 году), «Луна в кармане» (1999) Сары Дессен и повести Джуди Блум. Это были добрые, продуманные, повседневные книги для подростков, в которых главные герои редко считали себя исключительными. Именно в их обычности и заключалась основная привлекательность. Когда же я переросла детские книги, но еще не доросла до серьезной литературы, то чаще всего читала коммерческие издания, купленные на распродаже или взятые в маленькой местной библиотеке: детективы Мэри Хиггинс Кларк в мягкой обложке, или слезливые истории типа «Там, где сердце» Билли Леттс (1995), или романы Джоди Пиколт об амнезии и прочих болезненных состояниях. Эти истории были настолько драматичны, что я испытывала глубокое облегчение от того, что со мной ничего подобного не случалось.

Если девочки смотрят на будущее с расстояния, а подростки слепо следуют к нему под действием сил, не поддающихся контролю, то взрослые героини находятся в долгожданном будущем и считают его ужасным, тяжелым и полным разочарований. Их история преждевременно завершена. Брак и рождение детей означают конец мечтам.

Само собой разумеющимся считается, что героиня должна выйти замуж и иметь детей: такие ожидания сохраняются даже сегодня, несмотря на всю независимость женщин. В «Матери всех вопросов» (2017) Ребекка Солнит рассказывает о том, как во время лекции о Вирджинии Вулф ее спросили, должна ли писательница иметь детей. Несколькими годами раньше Солнит задали такой же вопрос о ее собственной жизни. На эти вопросы – и относительно Вулф, и самой Солнит – ответы есть. Солнит пишет: «На этот вопрос мне есть что сказать, но это не означает, что я должна отвечать или что его следует задавать». Этот вопрос «подразумевает, что женщины должны иметь детей, что способность женщины к деторождению является общественным делом. В более фундаментальном смысле вопрос означает, что у женщины есть лишь один верный жизненный путь».

Мы все знаем, что это за путь: замужество, материнство, уход за собой, трудолюбие, непременное блаженство. Солнит пишет, что предписания относительно женской доли почти всегда неискренне связаны со счастьем. Словно мы действительно хотим, чтобы женщины были красивыми, бескорыстными, трудолюбивыми женами и матерями, потому что это сделает их счастливыми, хотя все модели женского счастья всегда шли на пользу мужчинам и экономически ущемляли нас (такое положение сохраняется и по сей день, поскольку термин «герл-босс» подразумевает мужскую власть, даже когда употребляется применительно к женщинам). Но даже когда женщина замужем, хорошо выглядит, имеет детей, она все равно испытывает определенную ущербность. У Солнит я нашла незабываемую фразу: «Нет правильного ответа на вопрос, как быть женщиной. А вот отказаться от этого вопроса – настоящее искусство». Это литературная формулировка цели. Солнит задается вопросом, не является ли решение ограничить женщин исключительно сферой домашних дел литературной проблемой. «Мы получили один сюжет хорошей жизни, хотя немало тех, кто этой сюжетной линии следовал и живет плохо, – пишет она. – Мы живем так, словно существует единственный сюжет с единственным счастливым концом. Но в действительности вокруг нас существуют, процветают – и увядают – мириады форм жизни».

Проблему эту можно назвать литературной и в другом смысле. В конце XVIII века появились средний класс, брак, основанный на любви, и литературный жанр романа. До этого времени источником богатства была земля и наследство, а не оплачиваемый труд и специализированное производство. Отсюда и важность роли женщины в браке для передачи и сохранения богатства. Жены работали вместе с мужьями, чтобы вести свое предындустриальное домашнее хозяйство. Но в период стремительных изменений экономических структур, способствовавших развитию индивидуализма и появлению свободного времени, брак стал приобретать личный аспект. Так и должно было произойти – новая рыночная экономика устранила часть домашних обязанностей, и в жизни женщин среднего класса возникла пустота. Нарратив, в рамках которого брак рассматривался как высшее личное достижение и смысл существования, перестал быть для женщин актуальным.

Идея брака как тотального американского института достигла пика в годы до и после Второй мировой войны. Затем пришла вторая волна феминизма со «Вторым полом» и «Загадкой женственности» (1963) Бетти Фридан. Фридан оттолкнулась от идей де Бовуар и дала белым женщинам из среднего класса возможность оспорить социальные ожидания. «Мы больше не можем игнорировать женщин, говорящих: “Я хочу чего-то большего, не только мужа, детей и дом”», – писала Фридан. С тех пор женщины стали оспаривать раздутую ценность брака. Они выступали против исторических реалий, в которых брак был преимуществом для мужчины и сдерживающей силой для женщины. В литературе же эта проблема возникла веком ранее. Две главные героини XIX века, Эмма Бовари и Анна Каренина, несчастливы в браке, имеют маленьких детей, и у них нет возможности достойного выхода из этой ситуации. Они сталкиваются с собственной литературной проблемой: то, чего они хотят, в их обществе невозможно, а герои – люди – должны чего-то желать, чтобы существовать.

Взрослые героини совершают самоубийство по иным, чем героини-подростки, причинам. Если подростки лишаются желаний, то желания взрослых настолько сильны, что убивают их. Взрослые живут в таких условиях, когда обычные желания превращают их в чудовищ. Именно так происходит в книге Эдит Уортон «В доме веселья» (1905). Лили Барт бедна, не замужем, ей двадцать девять лет. И этого достаточно, чтобы стать изгоем в респектабельном обществе. Она принимает смертельную дозу хлоралгидрата. Общество губит и бедную Тэсс из романа Томаса Харди «Тэсс из рода д’Эрбервиллей» (1891). Тэсс – юная молочница, пережившая все самое плохое, что только может случиться с героиней. Ее изнасиловал собственный кузен, она забеременела. Тэсс влюбилась в мужчину, который бросил ее, обнаружив, что она не девственница. Она убила своего насильника и сбежала от любимого человека. Ее преследует полиция. Она лежит на камнях Стоунхенджа, ее тело и жизнь принесены в жертву миру мужчин.

В романе Гюстава Флобера «Госпожа Бовари» (1856) Эмма, красивая и разумная дочь фермера, любящая романтические истории, выходит замуж за доктора Шарля Бовари. И тут ее мир меняется. Брак оказывается скучным, а ее ожидания неоправданными. Флобер пишет: «Эмма пыталась понять, что, собственно, означают в жизни те слова о блаженстве, о страсти, об опьянении, которые казались ей такими прекрасными в книгах». Ее «тянуло путешествовать, тянуло обратно в монастырь. Ей хотелось умереть и в то же время хотелось жить в Париже». Ей претит застой. Она не чувствует того, что ждут от нее все. («Странно, – думает она о своем младенце. – До чего же этот ребенок безобразен!») «Она все ждала какого-то события, – пишет Флобер. – Подобно морякам, потерпевшим крушение, она полным отчаяния взором окидывала свою одинокую жизнь и все смотрела, не мелькнет ли белый парус на мглистом горизонте».

Тоска ведет Эмму к любовным романам – сначала с Родольфом, который бросает ее накануне запланированного бегства, а затем с Леоном. Их внимания ей недостаточно. («Откуда же у нее ощущение неполноты жизни, отчего мгновенно истлевало то, на что она пыталась опереться?») Эмма полностью восприняла идею о том, что женское счастье существует в форме любви и потребительских приобретений. Когда любовь ее обманывает, она залезает в долги, пытаясь хоть как-то обрести смысл жизни. Она просит денег у любовников. Она обнаруживает, что романы почти неизбежно становятся такими же скучными, как брак. И в конце концов она принимает мышьяк, умирая мучительной смертью. Как и во многих романах XIX века, основная идея нарратива – это неспособность женщины достичь экономической стабильности без поддержки мужчины.

Героиня романа Льва Толстого «Анна Каренина» (1878) не похожа на Эмму. Она интеллигентна, умна, восприимчива. И все же она идет тем же путем. Роман начинается с любовного увлечения и возможного самоубийства: два удара часов сообщают читателю, в какое время разворачивается действие. Анна приезжает навестить своего брата Стиву и примирить его с женой Долли, которой тот изменяет. На вокзале они встречают армейского офицера Вронского, и Анна мгновенно влюбляется. А потом человек падает на железнодорожные пути – то ли падает, то ли бросается под поезд. «Дурной знак», – говорит Анна. Во время пребывания в Москве она убеждает Долли простить Стиву. И там же разгорается их любовь с Вронским. Анна возвращается в Санкт-Петербург, но вид мужа и ребенка ее разочаровывает. Ей нет еще и тридцати, но она уже в ловушке. В отличие от Стивы, Анна не может позволить себе роман – иначе станет изгоем для общества. Анне постоянно снится сон, в котором ей одновременно «расточают свои ласки» муж и любовник. «И она, удивляясь тому, что прежде ей казалось это невозможным, – пишет Толстой, – объясняла им, смеясь, что это гораздо проще и что они оба теперь довольны и счастливы. Но это сновиденье, как кошмар, давило ее, и она просыпалась с ужасом».

Анна беременеет от Вронского и признается в этом мужу. Она не может положить конец роману и не может получить развод, не потеряв своего социального положения. Ее жизнь и личность рушатся. «Она плакала о том, что мечта ее об уяснении, определении своего положения разрушена навсегда. Она знала вперед, что все останется по-старому, и даже гораздо хуже, чем по-старому… Она никогда не испытает свободы любви», – пишет Толстой. Прежде живая и веселая Анна стремительно гибнет – ей тяжело общаться с людьми, она принимает морфин, чтобы заснуть. Она обрушивается на Вронского, становится непредсказуемой и требовательной – так поступают женщины, когда единственный их путь к власти связан с привлекательностью для мужчин. «В душе ее была какая-то неясная мысль, которая одна интересовала ее», и неожиданно она сознает, что «это была та мысль, которая одна разрешала все». Идея эта – смерть. И она бросается под поезд.

В романе «Госпожа Бовари» во всем виновата глупая, непостоянная Эмма. Героиня же «Анны Карениной» благородна и трагична. Она – жертва иррациональности желания. К тому времени, когда Кейт Шопен написала свою феминистскую версию того же сюжета («Пробуждение» (1899), романы стали удобным средством, с помощью которого героиня Эдна Понтелье идет к независимости и самоопределению. Но и Эдна совершает самоубийство – в конце романа входит в воды Мексиканского залива, и волны, как змеи, обвиваются вокруг ее ног. «Она подумала о Леонсе и детях. Они были частью ее жизни. Но не нужно, чтобы они думали, что могут обладать ее телом и душой». Смерть Эдны в романе Шопен – это величественный, синестезический момент свободы и абсолюта: «Послышалось гудение пчел, и терпкий аромат гвоздик разлился в воздухе…»

Откуда же все эти романтические увлечения? Де Бовуар, которая заявляла, что «большинство женщин замужем, были замужем, собираются замуж или страдают из-за того, что не замужем», пишет, что «в браке есть обман, поскольку, хотя предназначен он для социализации эротизма, в действительности он его убивает». Мужчина «в первую очередь гражданин, производитель и лишь во вторую – муж», тогда как женщина «прежде всего и зачастую исключительно жена». Де Бовуар считает, что женщины буквально обречены на неверность. «Это единственная конкретная форма, какую может принять ее свобода, – пишет она. – Только через обман и супружескую измену может она доказать, что не является чьим-то имуществом, и смело лгать в ответ на претензии мужчин».

Пожалуй, настал момент признать, что я использую термин «героиня» слишком свободно. Производная от слова «герой», эта форма впервые была использована древними греками и относилась к женщинам целомудренным и действовавшим в рамках героической традиции. Героинями можно назвать Жанну д’Арк, святую Люсию или Юдифь, вдову, которая спасла родной город, обезглавив мужчину. Но в XVIII веке концепция героини стала меняться. В романах появились женщины вполне реальные. Литература породила то, что Нэнси Миллер[75] называет «текстом героини», всеобъемлющий, составной нарратив взаимодействия женщины с миром, созданным для мужчин.

Традиционно литературные персонажи-мужчины воспринимаются как символ состояния человечества, а не только мужской его части. Стивен Дедал[76], Грегор Замза[77], Раскольников[78], Холден Колфилд[79], Сидни Картон[80], Карл Уве Кнаусгор[81] и т. п. – они не только совершают традиционное странствие, в котором герой выходит в мир, побеждает врага и возвращается с победой. Путешествие героя во всех этих историях не может быть повторено. В книгах нет рецептов, которым можно следовать. Самомифологизация происходит вне зависимости от реального сюжета.

А вот женские литературные персонажи рассказывают о состоянии бытия женщины. Они обречены жить во вселенной, вращающейся вокруг секса, семьи и дома. Их истории о любви и обязательствах. Критик Рэчел Блау Дюплесси пишет, что концепцией любви «наша культура заменяет [для женщин] все возможное развитие, успех/неудачу, просвещение, образование и переход к взрослой жизни». Поэтому «героинями» я называют женщин, чья литературная женственность замерла. Иногда они отвергают привязанность, как девственницы-самоубийцы или сошедшая с ума Мария Уайет из пьесы Джоан Дидион «Играй как по писаному» (1970). Иногда, избавившись от покорности, они возрождаются, как это случилось с Лисбет Саландер, главной героиней «Девушки с татуировкой дракона» (2005) или Джулией из книги «Волшебники» (2009). Это темные героини, напуганные насилием. Иногда такие персонажи используют ожидаемые нарративы к своей пользе – Бекки Шарп в «Ярмарке тщеславия» (1848), Скарлетт О’Хара в «Унесенных ветром» (1936) или Эми Данн, девушка-социопат из «Исчезнувшей» (2012). (Еще раз вспомним де Бовуар: «Женщине была предназначена роль паразита, а каждый паразит – эксплуататор».) Все эти женщины стремятся к свободе. Но в нашей культуре извращено понятие о женской свободе, и долгое время женщина не имела возможности одновременно быть и свободной, и хорошей.

Основное исключение – героини романов, заканчивающихся браком. Это Джен Эйр или женщины Джейн Остин. Они – положительные, цельные натуры. Их качества не противоречат психологической сложности. Элизабет Беннет – такой внимательный и остро восприимчивый наблюдатель, потому что она, несмотря на все тяготы жизни, сохранила оптимизм, осталась доброй и милой. Свою роль, как и в детских сериалах, играет также хронология: «Гордость и предубеждение» (1813) исключает высокую ноту новой любви, и финальная глава романа показывает счастливое будущее Элизабет с мистером Дарси. Каким было бы ее настроение, если бы действие романа началось десятью годами позже? Была бы она счастлива? И была бы книга, если бы она была счастлива? Написан ли вообще великий роман о женщине, которая счастлива в браке? В большинстве своем главные персонажи романов несчастны. Но герои-мужчины несчастливы по экзистенциальным причинам, героини же страдают по причинам социальным – из-за власти мужчин или просто из-за мужчин.

Есть героини, которые соглашаются на брачный компромисс без горечи – например, Доротея Брук из «Миддлмарч» (1871) и Изабелла Арчер из «Женского портрета» (1881). Доротея и Изабелла – женщины умные и независимо мыслящие, но их историями правит неопределенность. История Доротеи вскоре после смерти Кейсобона, с которым она была несчастлива, заканчивается вторым, более счастливым браком. Отложив «Женский портрет», мы считаем, что Изабелла вернется к Озмонду, но догадываемся, что в Риме она пробудет недолго. Брак – это жгучий вопрос, но не развязка. Есть третий путь, в котором брак не разрушает и не завершает жизнь женщины. Этот путь ведет прямо в настоящее время.

За последние полвека смысл бытия женщины значительно изменился. Изменилась жизнь – и литература, идущая с ней рука об руку. В романе Джеффри Евгенидиса «А порою очень грустны» (2011) студентка колледжа излагает взгляды своего профессора на эту тему:

Во времена, когда успех в жизни зависел от брака, а брак зависел от денег, у писателей была тема для романов. Великие эпические произведения воспевали войну, роман – брак. Сексуальное равенство, давшее преимущества женщинам, плохо повлияло на роман. А развод его окончательно погубил. Какая разница, за кого вышла Эмма, если она может подать на развод? Заключи Изабелла Арчер с Гилбертом Озмондом брачный контракт, как это повлияло бы на их брак? В глазах Сондерса брак потерял свое значение, роман тоже. Откуда нынче возьмется матримониальный сюжет? Ниоткуда.

Однако не все изменилось так сильно, как считает профессор. Героини последних десятилетий озабочены теми же вопросами любви и социальных ограничений. Но отвечают они на эти вопросы иначе. В современных книгах о женщинах текст не подчинен героине в той же мере, в какой взрывается концепция, воссоздавая и манипулируя тем, как нарративная конструкция влияет на женское «я». Сегодня самые известные героини часто являются писателями – это дает им основания быть исключительно внимательными к сюжетным линиям, разворачивающимся в их жизни.

Блестящая книга Дженни Оффилл «Отдел умозрительных заключений» (2014) написана от лица тридцатилетней женщины, писательницы и матери. Она жаждет стать «художником-монстром», но в то же время ее безумно тянет к домашнему уюту. Она одновременно любит и ненавидит ограничения, которые сама же на себя и наложила. «Меня спрашивают, она хороший ребенок, – пишет Оффилл. – Я бы сказала, что нет. Какой дивный завиток у нее на затылке. Нам нужно тысячу раз сфотографировать его». Героиня жестока и бесстрастна. Она пишет «историю узника Алькатраса, который проводил ночи в одиночной камере, кидая на пол пуговицу, а потом пытаясь разыскать ее в темноте. Каждую ночь он вот так проводил часы до рассвета. У меня нет пуговицы. Во всех других отношениях мои ночи точно такие же». История намного смешнее и мрачнее, потому что героиня Оффилл беспрецедентно свободна. Она может уйти. Незадолго до момента, когда героиня узнает о том, что муж ей изменил, повествование переключается с первого на третье лицо. «Я» превращается в «жена». Так героиня и автор романа подтверждают, что социальные условности могут стать фундаментальной основой нашей личности – и порой по нашей собственной воле.

А еще есть Элена Ферранте, на ниве блокбастеров добившаяся колоссального успеха. В ее книгах о женщинах безошибочно ощущается аура универсальной значимости, превосходящая феминистскую конкретику. Ферранте создала конкретную вселенную, в которой доминируют женщины. И вселенная эта определяется тем, что философ-феминистка Адриана Кавареро называет «существованием, отношением и вниманием». Вселенная женщин являет собой резкий контраст с абстрактной вселенной мужчин. Ее книги «Навязчивая любовь», «Дни одиночества», «Потерянная дочь» и четыре неаполитанских романа показывают послевоенную Италию, мир, где живут мужчины, обладающие внешней властью, и женщины, определяющие условия развития самосознания и формирования идентичности. Женщин мучают воспоминания и истории других своих личностей, икон, одержимостей, призраков. Это трансцендентность, какой ее видела де Бовуар. Мы видим, как героини Ферранте пытаются отделиться от этих образов, эмоционально и интеллектуально утвердить свою личность и обрести контроль.

Героиня «Дней одиночества» (2002) Ольга боится стать poverella, нищенкой из своего детства, угнетаемой мужем и постепенно сходящей с ума. Ольга сама оказалась в сходной семейной ситуации. «Какой ошибкой было связать ощущение собственного “я” с его наслаждениями, его интересами, с более продуктивным течением его жизни», – думает она, оплакивая свою заброшенную писательскую карьеру. Она помнит, как много лет назад фыркала, услышав истории образованных женщин, которые «ломались как игрушки в руках своих отдалившихся мужчин… Я хотела быть другой. Я хотела писать истории о женщинах сильных, обладающих невидимой властью над словами, а не руководство для брошенной жены, все мысли которой заняты ее потерянной любовью». Но хотя Ольгой выбран сюжет именно о брошенной жене, он не таков, какова ее жизнь. В феноменальном эссе о Ферранте «n+1» Дайна Торторичи пишет, что «Дни одиночества» «отражают двойное сознание раздавленной женщины, которая не хочет быть раздавленной женщиной». Для Ольги истории о poverella своего рода «испытание: стать poverella, а потом снова стать Ольгой». В книге Ферранте управляемое «я» рождается через слияние с «я» неуправляемым.

Неаполитанские романы, начинающиеся с книги «Моя гениальная подруга» (2011), рассказывают историю Лену и Лилы, с детства до старости. Ферранте интересует формирование личности, поэтому истории ее женщин обладают поразительной глубиной. Лену и Лила определяют себя через связь и противопоставление друг с другом. Каждая подобна книге, которую читает другая. История каждой – это рассказ о том, какой могла бы быть жизнь. «Моя гениальная подруга» начинается с неожиданного разрыва этой связи: Лену, уже старая женщина, обнаруживает, что Лила исчезла. Она включает компьютер и начинает описывать их жизнь с самого начала. «Посмотрим, победит ли это время», – думает она.

Лену и Лила выросли в бедном и суровом квартале Неаполя. Они одновременно и «близнецы», и противоположности. В классе они были самыми умными, но по-разному. Лену была упорной и трудолюбивой, Лила – блестящей и жестокой. Когда Лила не смогла заплатить за обучение в средней школе, их истории начали расходиться. Лила помогала Лену получить образование. В шестнадцать лет Лила вышла замуж за сына хозяина магазина. В день свадьбы она взяла с подруги слово продолжить учиться. Она обещает заплатить за учебу. «Ты – моя гениальная подруга, и ты должна быть самой лучшей среди девчонок и мальчишек», – говорит Лила.

Лену поступает в университет, и Лила отдаляется от нее. Она высмеивает ее любовь к претенциозным писателям-социалистам. Лену издает свой первый роман, но потом обнаруживает, что бессознательно списала старое сочинение Лилы, еще из начальной школы. Узнав, что Лила организовала забастовку, Лену представляет подругу «триумфатором, достижения которой вызывают восхищение, истинным лидером революции». Она представляет, как Лила говорит ей: «Ты хотела писать романы, я же создала роман с живыми людьми и кровью в реальности». Борьба и переписка двух подруг – отражение, отклонение, противоречие, раскол – очень точно отражают взаимосвязь между разными формами женского авторитета, которые, в свою очередь, связаны со структурой авторитета мужского. Перед нами открываются бесконечно переплетенные связи между героинями, о которых мы читали, которыми могли бы быть, которыми являемся.

В 2015 году Ферранте дала интервью журналу Vanity Fair, где сказала, что ее вдохновляла «старая книга» «Связанные нарративы» Адрианы Кавареро. Этот глубокий, блестящий трактат был переведен на английский язык в 2000 году. В нем идентичность называется «совершенно показательной и относительной». По Кавареро, идентичность – это не то, чем мы наделены от рождения и что проявляем, но то, что мы познаем через нарративы, которые предоставляют нам другие люди. Она упоминает сцену из «Одиссеи», где Улисс неузнанным сидит при дворе феаков и слушает, как слепец поет о Троянской войне. Он никогда не слышал, чтобы кто-то другой рассказывал о его жизни, и рассказ этот вызывает у него слезы. Ханна Арендт[82] называет этот момент, «в поэтическом смысле», началом истории: Улисс «никогда прежде не плакал и уж точно не плакал, когда слышал рассказы о том, что произошло в действительности. Лишь услышав эту историю, он сумел в полной мере осознать свое значение». Кавареро пишет: «История, рассказанная “другим”, окончательно раскрыла его собственную идентичность. И Улисс в роскошной пурпурной тунике это понял и зарыдал».

Далее Кавареро переводит историю Улисса в третье измерение, где герой неожиданно осознает не только собственную историю, но и свою потребность в повествовании. «Между идентичностью и повествованием… существует напряженная связь – желание», – пишет она. В той же книге она приводит реальный пример Эмилии и Амалии, членов миланского женского книжного клуба. Эта группа оказала значительное влияние на Ферранте. Эмилия и Амалия рассказывали друг другу о своей жизни, но у Эмилии никак не получалось сделать это связно и последовательно. И тогда Амалия записала историю подруги на бумаге. К этому времени она слышала ее столько раз, что запомнила наизусть. Эмилия стала носить записи Амалии в сумочке. Она перечитывала свою историю снова и снова. Восприятие собственной истории в виде повествования «захлестывало ее эмоциями».

Кавареро отмечает, что эта история отличается от «Одиссеи», потому что слепец и Улисс были чужими друг другу. Амалия же и Эмилия – подруги. Нарратив Амалии – это прямая реакция на потребность Эмилии в таком нарративе. Женщины действуют в рамках affidamento, то есть «вверения» – такое явление сформировалось в миланском женском книжном клубе в 70-е годы. Женщины «вверили» себя друг другу, сделав приоритетом не сходства, а различия. Они понимали, что именно различия их историй являются центральными для идентичности. Так они создавали свою идентичность и подтверждали различия как свои сильные стороны. (В 1979 году Одри Лорд[83] выдвинула такой аргумент, заявив, что различия следует не «просто терпеть», но видеть в них «необходимые полярности, между которыми может вспыхнуть искра нашего творческого начала».) В 1990 году в книге «Сексуальное различие» миланские женщины писали: «Придание авторитета и ценности другой женщине в рамках мира – это средство самой обрести авторитет и ценность». Вверение позволяло членам клуба не только понять себя как женщин и как людей, но еще и сознательно предсказывать свою вторую идентичность. Это была «форма женского гендерного посредничества в обществе, которое не признает гендерного посредничества, а наделяет универсальной ценностью исключительно посредничество мужское». Учитывая реалии нашего мира, где язык и литературная традиция сформировались под влиянием мужской силы, миланские женщины попытались одновременно переделать сразу все, передавая свои истории друг через друга – так Эмилия смогла использовать нарративное сознание Амалии, чтобы создать и осознать собственное.

В рамках работы по вверению члены миланского женского книжного клуба читали книги писательниц, которых называли «матерями (нас всех)». Они представляли себя на месте романисток, на месте их героинь, пытались понять, чему можно научиться из такой смены ролей. В результате им удалось «стереть границы между жизнью и литературой». Женщины надеялись, что среди этих персонажей в процессе грандиозного эксперимента идентификации смогут найти изначальный источник силы. Они хотели найти женский язык, который мог бы «говорить от самого себя».

Вы заметите (наверное, уже заметили, хотя я не слишком щедра), что все персонажи этого эссе белые и гетеросексуальные. Таков подтекст героини: универсальность ее расовой принадлежности и сексуальной ориентации – это мелкая месть литературной героини. Существует еще одна традиция – депривации, сопротивления и красоты, – которая соединяет «Волчью Джулию»[84] (1972) с «Девочкой» (1978) Джамайки Кинкейд и Эсперансой из «Дома на Манго-стрит»[85] (1984), с Сэти из «Возлюбленной»[86] (1987) и с Силией из «Цветов лиловых полей»[87] (1982). Но эти истории вдохновлены очень конкретными видами социально навязанных различий. Так же как текст героини ограничен культурным неравенством, о котором никогда не говорит мужской опыт, так и не-белые и не-гетеросексуальные литературные героини ограничены тем, о чем текст героини никогда не вспомнит и не скажет.

И здесь я снова ощущаю асимметрию, существовавшую во мне с того самого дня, когда ролевая игра в «Пауэр Рейнджерс» открыла мне феноменологическую инакость. Слова моей подруги Элисон о том, что я не могу играть за Розового Рейнджера, так обидели меня, потому что она сказала это, даже не задумавшись. Ей и в голову не приходило, что сама она не может играть за Желтого Рейнджера. Во взрослой жизни я никак не могла найти себя во вселенной героини. По-видимому, это было связано с тем, что идентификация никогда не была взаимной: я могла увидеть себя в Джо Марч[88], но все Джо Марч мира никогда не могли, да и не хотели видеть себя во мне. За обедом мои белые подруги фантазировали и строили собственную биографию, имея перед глазами бесконечный ряд образов почти одинаковых знаменитостей, сотен блондинок, брюнеток и рыжих любых оттенков. Мне же приходилось выбирать всего из трех актрис, игравших небольшие роли в каких-то фильмах пять лет назад. В самых современных романах женщины, похожие на меня, появляются крайне редко – как элемент декорации в метро или на званом ужине. Белые авторы всегда упоминают об азиатском происхождении этих персонажей, хотя никогда не подчеркивают того, что их героини белые. Если женскому роду не позволено быть символом человеческого состояния, то мне не разрешено быть даже символом состояния женского. Хуже того: женское состояние в литературе (белое и ограниченное) остается абсолютно неудовлетворительным. Я исключена из мира, куда мне и входить-то не хочется. Текст героини говорит нам, что в лучшем случае и при минимуме структурных ограничений жизнь женщины распыляет ее личность.

Но если такой текст существует, чтобы демонстрировать такую реальность, то и текст и реальность всегда можно переписать. Путь героини или отсутствие этого пути – напоминание о том, что диктат не вечен, не предопределен и не обязательно истинен. Траектория литературных героинь от смелости к пустоте и горечи – это результат материальных и социальных условий. Хотя путь героини подразумевается как единственно возможный для женщины, это доказывает лишь нашу неспособность разглядеть другие пути, существующие в изобилии.

Работая над этим эссе, я начала задумываться, не вверяю ли я себя героине, отказываясь идентифицировать себя с ней. Ведь я, как миланские женщины, подчеркиваю различия между нами и тем самым утверждаю собственную идентичность и, возможно, ее тоже. В «Сексуальном различии» миланские женщины пишут о разногласиях при обсуждении романов Джейн Остин. В ходе разговора одна из них сказала: «Мы здесь не равны». Это заявление «вызвало громкий шум в буквальном смысле слова: обиженный, едкий, тяжелый». Но «очень скоро мы поняли то, чего никогда не сознавали… Мы не равные, мы никогда не были равными. И мы тут же поняли, что у нас нет никаких оснований думать, что такое равенство когда-то существовало». Различие – это не проблема, а начало решения. И это осознание должно лечь в основу ощущения собственной свободы.

Мне нравится, что миланские женщины увидели в этих литературных героинях матерей. Хотелось бы мне так прочесть те же книги много лет назад – с той же сложной, двойственной, важной свободой, какую испытывает дочь, глядя на свою мать, понимая свою зависимость от нее и одновременно сопротивление ей. Образ матери любая дочь, жестоко, с любовью и благодарностью, использует в качестве опоры для того, чтобы стать чем-то большим.

Я на реалити-шоу

До недавнего времени одним из главных секретов моей жизни (даже для меня самой) было то, что однажды, когда мне было шестнадцать лет, я провела три недели, снимаясь в реалити-шоу в Пуэрто-Рико. Шоу называлось «Девочки против мальчиков: Пуэрто-Рико», и концепция программы была именно такой. Нас было восемь человек – четыре мальчика, четыре девочки. Программу снимали на Вьекесе. Это остров в шесть с половиной километров шириной, холмистый, зеленый и суровый. По белоснежным пляжам здесь носились дикие лошади. Нам периодически приходилось решать различные проблемы в борьбе за джекпот в 50 тысяч долларов. В перерывах между конкурсами мы отдыхали в голубом домике с моргающими лампочками – и переживали разнообразные драмы.

В школе мне позволили пропустить три недели ради этого проекта, что до сих пор меня удивляет. Школа наша отличалась строгостью – здесь нельзя было ходить в рубашках без рукавов и красить губы. Хотя я была хорошей ученицей, оценки у меня бывали разными, и многие учителя меня недолюбливали (и небезосновательно). Но администрация оставила меня в школе, даже когда родители не смогли больше платить за обучение. Я уже училась в старших классах, потому что после переезда из Торонто в Хьюстон пропустила несколько ступеней. Впрочем, по слухам, крохотная христианская школа уже отправила свою выпускницу участвовать в программе «Холостячка». Возможно, в подростковой религиозной среде было нечто такое, что подталкивало нас к постоянному флирту, позерству и попыткам обмануть друг друга – идеальная атмосфера для реалити-шоу.

Как бы то ни было, я сказала администрации, что надеюсь «стать светом Иисуса на телевидении», и получила их разрешение. В декабре 2004 года я сложила в сумку футболки с яркими принтами и джинсовые мини-юбки и отправилась в Пуэрто-Рико. В январе я вернулась полностью довольная собой – с морской солью на волосах и загоревшая так, словно мою кожу дубили. Десять эпизодов программы «Девочки против мальчиков» стали показывать на канале Noggin (более всего он известен сериалом «Дарья» и канадской подростковой драмой «Деграсси») летом, когда я уже окончила школу. Я пригласила друзей посмотреть первый эпизод. Их внимание мне льстило, но вид собственного лица на большом экране поверг меня в ужас. Отправившись в колледж, я не стала покупать телевизор. Решила, что это хорошая возможность сбросить свое телевизионное «я», как змеиную шкуру. В тот период я иногда заглядывала в телевизор в барах или во время поездок, но судьбой программы «Девочки против мальчиков» больше не интересовалась. Лишь через тринадцать лет, задумавшись над этой статьей, я решила досмотреть программу.

Прослушивание: ЭЙС, черный скейтер из Нью-Джерси, выполняет трюки на городской площади; ДЖИА, русая девочка из Техаса, говорит, что устала быть чирлидером; КОРИ, белый парень из Кентукки, признается, что никогда не целовался; КЕЛЛИ, блондинка из Финикса, выполняет отжимания на коврике для йоги, похожа на Бритни Спирс; ДЕМИАН, парень из Вегаса с легким мексиканским акцентом, борется с младшим братом; КРИСТАЛ, черная девочка с кошачьим лицом, говорит, что знает, что выглядит высокомерной; РАЙДЕР, парень из Калифорнии с рыжеватыми волосами и серьгой в ухе, говорит, что знает, что похож на Джонни Деппа; ПЭРИС, миниатюрная блондинка из Орегона, говорит, что всегда была фриком и ей это нравится.

Шесть подростков собираются на взлетной полосе под голубым небом. Первая задача – добежать до дома. Побеждают мальчики. ДЖИА и КОРИ приходят последними. Они нервничают и хихикают. Все играют в «Правда или желание» (все проигрывают, и каждому приходится выполнять желание). Утром участники шоу собираются перед длинным столом, где их ждет испытание пищей: сначала майонез, потом тараканы, потом острый перец, потом торт. Побеждают девочки. Вечером КЕЛЛИ впервые по-настоящему целует КОРИ. Все остерегаются ПЭРИС. Эта девочка с ангельским личиком болтает без умолку. В третьем конкурсе, баскетболе в воде, девочки проигрывают.

Мое погружение в мир реалити-ТВ началось воскресным днем в сентябре 2004 года. Мы с родителями пришли в торговый центр, зашли в California Pizza Kitchen и подкрепились солидной порцией феттучини Альфредо. Потом ждали, когда у моего брата закончится хоккейная тренировка на катке. В пятидесяти футах от нас, рядом с рекламным киоском, какой-то парень приставал к подросткам и предлагал им сделать пробную запись для шоу. Недавно мама вспомнила тот случай и рассказала мне: «На киоске было изображение доски для серфинга, а на тебе был белый топик и юбка с гавайским принтом – ты была одета просто идеально». Мама ради шутки предложила мне подойти к киоску. «Ты начала возмущаться: “Нет, мама! Ни за что!” Ты так разозлилась, что мы начали поддразнивать тебя. А потом папа достал из бумажника двадцать долларов и сказал: “Если сделаешь это, я отдам тебе деньги”. Ты буквально вырвала бумажку у него из руки, подошла к тому парню, сделала запись, а потом отправилась за покупками – или куда-то еще… Я уже не помню».

Через несколько недель мне позвонил продюсер. Он объяснил идею шоу («девочки против мальчиков в Пуэрто-Рико») и попросил сделать вторую пробную запись. Я постаралась скрыть свою индивидуальность за причудливой смесью максимально глупых танцевальных движений и обещанием, что «девочки не победят, то есть обязательно победят, если в команде буду я». Когда меня выбрали, мама задумалась. Она не ожидала, что из ее предложения и этих прослушиваний что-то выйдет. Но в тот год они с отцом часто были заняты другими делами. И тогда я решила не выяснять причину их рассеянности, а предпочла воспользоваться случаем, чтобы избавиться от надоевшего комендантского часа в нашем доме и проверить, смогу ли я выманить еще двадцать долларов на подходящие для этой затеи топики. Маме я сказала, что она просто обязана меня отпустить, потому что все это была ее идея.

Со временем она сдалась. И вот, наступил декабрь, я сидела в аэропорту Хьюстона, ела такос, слушала музыку на своем новом портативном CD-плеере через наушники и буквально кипела от предвосхищения будущего, как переполненный пластиковый стаканчик. В результате я опоздала на самолет, и это сразу же нарушило строгое расписание съемок. Я не успела к прибытию и первому конкурсу, поэтому одному из парней пришлось отказаться от участия, чтобы силы были равны.

Следующие двадцать четыре часа я мучилась чувством вины. Прибыв на остров, уже была готова на все, лишь бы загладить свою глупость, поэтому первой вызвалась на следующий серьезный конкурс. «Я съем все! Я не провалюсь!» – кричала я.

Нас выстроили перед столом, где в ряд стояли четыре блюда, накрытые крышками. Прозвучал сигнал, я подняла свою тарелку и обнаружила море горячего майонеза.

Всю свою жизнь я отказывалась от блюд с майонезом. Я не ем куриный салат, яичный салат и картофельный салат. Я счищаю самые крохотные следы айоли из сэндвичей. Майонез для меня – абсолютное зло. Но на острове я мгновенно погрузила лицо в густую желтоватую субстанцию и принялась жадно ее заглатывать, извозившись при этом с головы до ног, – очень трудно есть майонез на скорость. В конце концов я была вся покрыта противным, жирным желтым веществом. Но поскольку девочки в этом конкурсе победили, я ни о чем не жалела – до следующего конкурса, когда нам предстояло плавать с маской. Я не могла сосредоточиться на роскошном коралловом рифе, поскольку меня мучила изжога и страшная отрыжка, из-за которой стекло маски постоянно запотевало.

По крайней мере, именно об этом я всегда рассказываю. Случай с майонезом был единственным, что мне запомнилось из этого шоу, потому что только об этом я всегда рассказывала: история о том, как в юности я плюхнулась лицом в горячий майонез ради денег, была приятным и надежным способом поразить любых собеседников. Но посмотрев шоу, я поняла, что рассказывала все неправильно. До конкурса я добровольно вызвалась есть майонез. Мое блюдо не было прикрыто. Майонез не был для меня неожиданностью. На самом деле я сознательно выбрала майонез. Рассказывала же я так, словно никак такого не ожидала.

Похоже, такую ошибку я сделала вполне осознанно. Большую часть жизни я была убеждена (хотя никогда об этом не говорила), что все странное случается со мной случайно – я над этим не задумывалась, пока не начала писать. Мне казалось, что я просто наивная дурочка, которая постоянно сталкивается с абсурдными неожиданностями. Рассказывая про шоу «Девочки против мальчиков», я всегда говорила, что оказалась в программе совершенно случайно. Меня заманили на прослушивание, когда я, как последняя идиотка, убивала свободное время в торговом центре.

Эта история нравилась мне больше, чем альтернативная и более точная: я всегда чувствовала себя особенной и вела себя соответственно. Да, в реалити-шоу я оказалась случайно. Но согласилась с радостью, чувствуя себя просто обязанной сделать это. Отцовские двадцать долларов были не мотивом, а прикрытием мотива. Я могла убеждать себя, что не эгоизм заставил меня отправиться на прослушивание: просто получила возможность купить новый классный топик, который идеально подошел бы к мини-юбке и стильным босоножкам. Позже я описывала в дневнике это прослушивание с восторгом, но без малейшего удивления. Теперь, как, впрочем, и всегда, я понимаю, что шестнадцатилетние девушки не носятся на экране в бикини и с хвостиками на голове, если не мечтают, чтобы их увидели.

Яркий рассвет, белоснежный пляж. Подростки стреляют друг в друга футболками из специальных пушек, девочки проигрывают. ПЭРИС влюбляется в ДЕМИАНА, которому больше приглянулась ДЖИА, а та говорит, что не собирается встречаться ни с кем из участников. ДЕМИАН считает, что сумеет ее уговорить. Драма разворачивается вокруг РАЙДЕРА – он отличный спортсмен, но большой позер. Участники проходят полосу препятствий, девочки проигрывают.

КЕЛЛИ пытается отвлечь влюбленного КОРИ от соревнований. ПЭРИС падает с бревна. ЭЙС хочет соблазнить КЕЛЛИ. «У нас образовался небольшой треугольник с КОРИ и ЭЙСОМ, – улыбаясь, говорит в камеру КЕЛЛИ. – И становится довольно жарко».

Наша программа была уже четвертым сезоном реалити-шоу, которое начало выходить в 2003 году. Первый сезон снимали во Флориде, второй – на Гавайях, а третий в Монтане. На зачахшем сайте поклонников перечислены участники всех четырех сезонов. Там даже есть ссылка на мои странички в Myspace, которые давно почили. Групповые снимки с каждого сезона напоминают рекламные плакаты солнцезащитного крема в эпоху мультикультурализма. Имена образуют настоящее созвездие пригородной жизни среднего класса: Джастин, Майки, Джессика, Лорен, Кристина, Джейк.

Это было время расцвета реалити-шоу – время невинности, до того, как долгая череда блеклых программ раскрыла свое истинное лицо. Реалити-ТВ еще не создало совершенно нового персонажа, анимированного камерой существа, накачанного силиконом и достижениями фармацевтики. Мы еще не увидели, как на экране распадается личность, как жизнь героев переходит в Instagram под спонсорством слабительных чаев, как они за деньги начинают выступать в третьеразрядных клубах в захолустье. В начале 2000-х этот жанр был еще в новинку, как и сама его идея, подталкивающая технологии и культуру XXI века: идея о том, что обычный человек может спокойно и без труда приспособиться ко всему, что можно продать. Когда я подписывала контракт, еще не существовало YouTube. Не было фотографий на телефоне и видеоклипов в социальных сетях. «Реальный мир» снимался в Париже и Сан-Диего. В 2003 году по телевизору показывали «Реальный мир/Правила дороги», первый сезон «Битвы полов», которому и подражала наша программа. «Выживший» только появился, а на MTV огромной популярностью пользовалась программа «Лагуна-Бич».

Наша программа была малобюджетной. У нас было всего четыре камеры, а два продюсера постоянно присутствовали на площадке. В прошлом году я написала одной из них, Джессике Морган Рихтер, и встретилась с ней за бокалом вина в итальянском баре на Манхэттене. Джесс осталась точно такой же, какой я ее помнила: ироническая улыбка, крупный нос и слегка печальные голубые глаза. Эта женщина вполне могла бы играть младшую сестру Сары Джессики Паркер в кино. Нам всем нравилась Джесс. Она была к нам щедрее, чем следовало бы. Когда во время съемок Пэрис начинала плакать, Джесс отдавала ей свой iPod, чтобы успокоить. Весной 2005 года она пригласила нас с Келли и Кристал к себе в Нью-Йорк и показала нам все, что могло бы увлечь шестнадцатилетних девчонок, – «Шоу ужасов Рокки Хоррора» и караоке в Чайнатауне.

В 2006 году Джесс ушла из компании, занимавшейся нашей программой, и перешла в A&E, где проработала семь лет. Она продюсировала программы «Барахольщики» и «Бостонские дома». Сегодня она является вице-президентом по развитию на студии Departure Films и по-прежнему занимается реалити-шоу. («Мы сделали много домов», – с гордостью сказала она о своей последней программе, над которой работала вместе с Габриэль Юнион[89] и Дуэйном Уэйдом[90].) «Девочки против мальчиков» были ее первым шоу. Она начала работать за сезон до нашего появления, в Монтане. Когда мы сидели у барной стойки, она напомнила, что тогда ей было столько же лет, как и мне сейчас.

Джесс отбирала участников для шоу сама. Поиски начались в августе. «У нас были люди повсюду, – сказала она. – Я отправила заявки факсом во все школы в крупных городах, где были хорошие спортивные программы. Я побывала во всех командах по плаванию в трех штатах». Подобрать участников для подобного шоу было нелегко. Требовалось географическое и этническое разнообразие, а также сочетание сильных и узнаваемых характеров, равномерно распределенных по обеим командам. Нужно было, чтобы каждый обладал базовыми спортивными навыками. Кроме того, родители должны были изучить и подписать документы, которых набралось с приличный учебник (а родителям, по словам Джесс, это чаще всего не нравилось). Джесс и второй продюсер, Стивен, получали права на наш имидж и могли использовать отснятый материал любым образом. «Я бы ни за что не позволила своему ребенку участвовать в подобном проекте! – заявила Джесс. – И ты тоже не должна!» (Позже я обнаружила аккуратную мамину подпись под документом, который освобождал продюсеров, канал Noggin, MTV Networks и Viacom International от «любой ответственности и претензий». Мама навсегда отказывалась «предъявлять какие-либо иски участвующим сторонам за травмы или смерть, вызванную неосторожностью или иными действиями».)

Джесс глянула на часы – в шесть ей нужно было отпустить няню в Гарлеме, – а потом заказала нам пиццу «Маргарита». Она рассказала, что кастинг на реалити-шоу сводится к выявлению людей, обладающих базовой телегеничностью, «тех, кто будет хорошо смотреться на экране и спокойно держится перед камерой». Джесс созванивалась со всеми участниками и спрашивала, есть ли у нас бойфренды или подружки и как мы поведем себя, если с кем-нибудь возникнет проблема. «По ответу на этот вопрос о шестнадцатилетнем подростке можно многое понять – насколько он открыт, насколько уверен в себе, – сказала Джесс. – Подростки от природы не уверены в себе, но внутренний разлад плохо смотрится на экране. В реалити-шоу нужны люди с нулевой неуверенностью. Или нужен кто-то, настолько неуверенный в себе, чтобы это выводило остальных из себя».

Формула групповых шоу была довольно проста, как объяснила мне Джесс. Даже во взрослых программах часто используются архетипы старшеклассников. В группе всегда есть спортсмен, королева красоты, чудак, ботаник и «нервная девушка, которая ведет себя по-детски». Я попробовала распределить роли для нас.

– Келли была дурочкой, Пэрис вела себя по-детски, Кори был милым провинциалом, Демиан – чудаком, Райдер – спортсменом, а Кристал – стервой.

– Да, типа супермодели, – кивнула Джесс.

– А Эйс? Кристал считала, что его выбрали, чтобы была черная пара.

(Кристал обладала едким чувством юмора и вовсе не была стервой. Себя она считала «обычной чернокожей девушкой, какие есть во всех шоу».)

– Нам нужно было разнообразие, – согласилась Джесс. – А твоя роль?

– А я была ботаником? – предположила я. (В душе я была уверена, что меня выбрали для разнообразия.)

– Нет, – покачала головой Джесс. – Хотя я помню, как ты однажды стала делать уроки. Нам со Стивеном пришлось тебя остановить – телевидение, сама понимаешь.

– Ну, тогда я была… практичной?

– Нет! – улыбнулась Джесс. – Мы надеялись, что ты не будешь практичной. Ты показалась нам всезнайкой и отличницей.

Джесс добавила, что меня выбрали за спортивные качества – на прослушивании я бодро бегала по футбольному полю. Однако вряд ли бы сумела поймать хоть один мяч.

На крыльце КЕЛЛИ, КРИСТАЛ и ДЖИА разговаривают о том, как КЕЛЛИ собирается стравить ЭЙСА и КОРИ и вбить клин между ними. Для победы над девушками парни пытаются использовать ПЭРИС, играя на ее влюбленности в РАЙДЕРА. Ей легко манипулировать. ПЭРИС усиливает драму своими рыданиями и беспрерывными разговорами. РАЙДЕР теряет самообладание. «Я не заслуживаю такого плохого отношения! – кричит он, кидая камешки в океан. – Гадство!»

Подростки собираются пойти на танцы. ДЕМИАН все еще пытается ухаживать за ДЖИА. Намотав рубашку на голову, ЭЙС превращается в настоящего красавца, и ДЖИА отвергает ДЕМИАНА. После танцев в открытом пляжном баре подростки возвращаются домой, где их ждут хозяева. Им предстоит проголосовать, кому придется покинуть остров. Домой отправится одна девушка и один парень.

Несколько месяцев я набиралась смелости, чтобы посмотреть «Девочек против мальчиков». И это было необычное ощущение: шоу стало доказательством того, что я не спешила что-то делать. Но я физически не могла заставить себя снова включить это шоу. Зимой 2018 года, в морозный вечер я уговорила свою подругу Пуджу поехать из бруклинского бара ко мне домой, чтобы посмотреть первую половину сезона. Через несколько дней я досмотрела сезон – со своей подругой Кейт.

Странно было видеть себя подростком на экране. Еще более странным было то, что все мы вели себя очень естественно – будто исповедь на глазах у операторов с камерами была обычным занятием. А самым странным оказалось то, что я почти не изменилась. Когда я начала звонить остальным участникам шоу, ощущение путешествия во времени еще больше усилилось. Всем было около тридцати. В этом возрасте большинство людей живут настоящим, забыв о юности. Но подростками мы все, как сказала Джесс, были аномально уверены в себе – каждый ощущал себя личностью. Я спросила всех, изменились ли они со времени телевизионного шоу. Все ответили, что, конечно же, повзрослели, но в остальном чувствуют себя точно такими же.

Келли вышла замуж. Она жила в Ньюпорт-Бич и работала в девелоперской компании. Кристал жила в Лос-Анджелесе. Она стала актрисой и фотомоделью, много работала и воспитывала годовалую дочь, с которой решила участвовать в другом реалити-шоу «Погремушки». Симпатяга Кори, который впервые в жизни поцеловался с Келли перед камерой, жил в Орландо со своим бойфрендом и работал на студии «Дисней». Чудак Демиан, выросший в Вегасе, там и остался и работал в клубе. Эйс перебрался в Вашингтон. Райдер на мои сообщения не ответил. С Пэрис я сама не стала связываться. Изучив аккаунт Пэрис в Facebook, я узнала об ее биполярном расстройстве.

Каждому я задавала вопрос о наших ролях в шоу. Половина ролей была очевидна всем. Кори, Келли, Пэрис и Кристал оказались настоящими архетипами: красавчик, типичная американская девушка, чудачка и стерва. Остальные – Демиан, Райдер, Эйс и я – оказались крепкими орешками. Демиан думал, что ему досталась роль сволочи; Келли считала его приколистом; Кристал предположила, что он «Стоунер Лотарио из “Джерси-Шор”». Райдер был загадкой для всех – артистичный парень с претензиями, распутный спортсмен, яркий панк-рокер. Мою роль тоже никто не определил. Хотя я была уверена, спроси их кто-то другой, они ответили бы иначе, но все они предположили, что я была умницей, или милочкой, или «забавной южанкой», или скромницей.

Сами эти вопросы казались классической подростковой фантазией. Реалити-шоу воплощает самообман эмоционально незрелых людей: мечту о том, что за тобой будут пристально наблюдать, оценивать и классифицировать; мечту о том, что твоя жизнь достойна стать основой фильма, а сам ты заслуживаешь тщательно подобранного саундтрека, когда просто идешь по улице. В шоу именно таким был реальный мир, который построили вокруг нас взрослые. Нас классифицировали по ролям. Наши социальные драмы происходили под трогательные акустические баллады и поп-панк. И наши нарциссические фантазии стали реальностью. «В мире реалити есть поговорка, – сказала мне Джесс, когда мы сидели за пиццей. – Все соглашаются. Всем хочется быть знаменитыми. Все думают, что смогут стать лучшей Кардашьян[91], чем сама Кардашьян. Ты и сама это видишь во всех приложениях. Всем нравится иметь аудиторию. Все думают, что заслуживают этого».

В старших классах я страстно жаждала такого внимания, какое обеспечили мне камеры «Девочек против мальчиков». В дневнике я постоянно преувеличивала впечатление, которое производила на других людей. Я следила за собой, гадала, какой видят меня друзья и одноклассники, а потом пыталась управлять их восприятием. Все это пишу, пытаясь быть более честной: хочу вести себя так, чтобы поступки отражали мои чувства; хочу быть такой, какова я есть «на самом деле». Но боюсь, что меня больше интересует устойчивость повествования, чем что-либо другое. Боюсь, что такая пристальная слежка за собой заставила меня, как я писала в 2004 году, слишком уж сосредоточиваться на том, что сделала бы в этой ситуации «Джиа». Я практически начала «играть роль самой себя».

Но странным образом реалити-шоу почти избавило меня от тревожности. На шоу, где все находились под постоянным наблюдением, я не могла отключиться от себя, чтобы задуматься, какое впечатление произвожу. Когда все вокруг – представление, сознательно играть становится невозможно. В 2005 году, когда я вернулась в Техас, все подобные размышления из моего дневника исчезли. Я перестала думать, какой видят меня друзья и одноклассники. Я не думала о том, какой предстану в шоу. Понимание того, что меня увидят, избавляло от желания смотреть на себя и анализировать собственную роль. Увидев первый эпизод, я подумала: «Как это скучно! Как неудобно! А ведь это я!»

Через несколько лет я начала думать, что впечатление, которое произвожу на людей, не поддается моему контролю – как погода. Оглядываясь назад, поняла, что просто стала контролировать его подсознательно. Процесс корректировки моего внешнего «я» стал настолько инстинктивным и автоматическим, что я перестала его замечать. Реалити-ТВ одновременно освободило меня и приковало к себе, сделав самосознание неотъемлемой частью всего остального.

Это стало полезной, хотя и сомнительной подготовкой к жизни внутри Интернета. Глядя шоу, я чувствовала то же самое, что и во время поездки в Нью-Йорк, когда прокручивала Twitter, задаваясь мыслью: «Что скрывается под всей этой надуманной собственной значимостью? Не являемся ли мы именно такими, какими кажемся?»

Солнечное утро, сонные подростки. За завтраком ДЖИА неловко пытается объясниться с ПЭРИС по поводу предстоящего. Говорит, что ей очень жаль. На пляже проголосовали за выбывание ПЭРИС и РАЙДЕРА. «Я не принимаю это на свой счет, – произносит Пэрис. – Но это не означает, что все это не подлость».

Шесть оставшихся участников крутятся на колесе и кидаются мячами. Девочки проигрывают. ЭЙС и ДЖИА отправляются в заброшенную военную казарму, за ними следят камеры ночного видения. Девочки снова проигрывают. На следующее утро внизу их ожидают хозяева – очередное исключение.

Каждый эпизод шоу строился одинаково. Мы выполняли задание, а потом возвращались домой разговаривать о том, кого ненавидим, а в кого влюблены. Потом все повторялось. Предсказуемость реалити-ТВ зачаровывает. Золотые лучи солнца пробиваются сквозь окна. На белых москитных сетках над нашими двухъярусными кроватями висят камеры. Мы зеваем и говорим, что сегодня непременно победим. Мы в пляжных шортах и бикини выстраиваемся на пляже. Звонит колокол. Мы бежим по песку собирать огромные части головоломки. Один из хозяев записывает баллы на доске. Солнце садится, спускаются розовые сумерки. С каждым эпизодом наш загар становится все темнее, а волосы закручиваются сильнее. По вечерам мы жалуемся друг на друга, ругаемся, а порой целуемся.

Смотря шоу, я была поражена: сколько же всего я забыла. Там были задания, которые я совершенно не помнила. Мы продавали собственноручно сделанные сувениры в Виндхам (?), устраивали гонки на продырявленных байдарках (?), ползали на коленях со связанными за спиной руками и ели влажный собачий корм из мисок (?). В одном эпизоде я взяла гитару и пела длинную балладу о романтической любви. Больше всего меня волновало то, что я не помнила практически ничего из происходящего вне взгляда камеры. Я, к примеру, не представляла, что мы ели каждый день.

– Наверное, мы питались замороженной пиццей, – сказал мне Демиан. – А обедать ходили в одно и то же место.

Кристал по телефону сказала мне, что до сих пор покупает такую замороженную пиццу. Я слышала, как она пошла к холодильнику.

– Точно, это «Селеста». Готовится в микроволновке за несколько минут.

Келли вспомнила, где мы обедали:

– Это место называлось «Бананас». А танцевать мы отправлялись в «Шез Шэк». Вечером там подавали запеченных цыплят на вертеле.

Кристал тоже вспомнила вечерний бар с приглушенным освещением и музыкантами.

– О! – воскликнула она. – Нам казалось, что мы попали в «Гавана Найтс».

После этих разговоров у меня стали всплывать кое-какие воспоминания – меламиновая доска, я каждый вечер заказываю один и тот же сэндвич, песок на открытом патио под черным небом. Но и только. Я забыла все, что не заслуживало включения в историю. В Пуэрто-Рико кто-то другой заботился о том, чтобы происходящее имело какой-то смысл.

Реалити-ТВ создавало истории из ничего. Франшиза «Холостяк» отличалась тем, что в ней искусно манипулировали озвучкой, создавая ложный контекст, чтобы на экране участники говорили то, чего не произносили никогда. (В 2014 году в программе «Холостяк в раю» выступление участницы смонтировали так, чтобы казалось, что она изливает душу еноту.) Джесс рассказала мне, что наше шоу монтировали три месяца. Над нашими историями пришлось немало потрудиться. Сегодня я вижу сшивки. Другие участники напомнили мне многое, что изменилось до неузнаваемости. (В шоу не показали, как Пэрис, которая не хотела казаться стервой, и Кори, на которого давили другие парни, проголосовали против себя.) И все же шоу казалось на удивление завершенным. На экране были мы с нашими юношескими голосами и невероятно стойкими телами. Мы доверяли камере и ныряли в океан при звуке колокола. На Вьекесе я, сама того не заметив, поняла, что в XXI веке порой невозможно отличить притворство от реального опыта, запись от реального опыта и опыт от самого опыта.

На продуваемом ветрами футбольном поле подростки встречаются с новыми членами команд: РАЙДЕР переходит в команду девушек, ПЭРИС – в команду парней. Теперь им предстоит играть в футбол. Получившие РАЙДЕРА девушки выигрывают. После игры ПЭРИС сидит на футбольном поле и плачет. ЭЙС и ДЕМИАН злятся на нее. «Нам пришлось таскать ее, как мешок с картошкой», – говорит ДЕМИАН. Вечером ПЭРИС говорит КОРИ, что КЕЛЛИ просто использовала его, чтобы внести разлад в команду парней. КЕЛЛИ ругается с ПЭРИС, ДЕМИАН ее защищает. Начинается ссора с криками.

КЕЛЛИ пытается помириться с КОРИ. ДЕМИАН говорит КОРИ, что КЕЛЛИ обманывала его с другими парнями. Девушки пытаются помириться с ПЭРИС. «Все старались вести себя так, словно каждая лучше остальных, – шмыгая носом, говорит ПЭРИС, оставшись в одиночестве. – Но, может быть, мы все просто уже устали». Следующий конкурс – плавание на байдарке по мангровым зарослям. Девушки побеждают. ДЖИА и КРИСТАЛ признаются, что парни злятся из-за того, что КЕЛЛИ не обращает внимания на ЭЙСА, а ДЖИА – на ДЕМИАНА.

Мое нежелание завязывать романы стало главной сюжетной точкой всего сезона. Я твердо стояла на своем, с самого первого вечера, когда все стали играть в «Правда или желание» и целоваться. Во время встречи в Вегасе (в нашем сезоне был эпизод встречи в Вегасе, когда мы все сидели на ярко освещенной площадке и смотрели клипы) Демиан сказал, что мое правило – глупость. Жутко возмутившись, я ответила: «Прости, что у меня есть моральные принципы» – и рассказала о карточке с собственными правилами, которые не намеревалась нарушать.

Я врала? Совершенно не помню никакой карточки с правилами. А может быть, я вру сейчас, полагая, что подобная карточка не соответствует моему теперешнему жизненному повествованию. В шестнадцать лет у меня действительно были определенные границы. Я была девственницей и намеревалась оставаться ею до свадьбы – впрочем, цель эта сохранялась всего лишь год. Но не могу сказать, что двигало мной на том шоу – действительно ли я была добродетельной или хотела такой казаться. А может быть, перейдя из религиозного паноптикума в настоящий, я уже не могла отличить одно от другого. Не могу сказать, хотелось ли мне завязать роман с незнакомым парнем – и я действительно этого не сделала. А может быть, мне не хотелось такого романа на телевидении. За месяц до отъезда в Пуэрто-Рико я посмотрела эпизод «Девочек против мальчиков: Монтана» и записала в дневнике: «Как-то я озадачена. Все влюблены друг в друга, девушки постоянно ходят полуголыми – в крохотных топиках, даже когда по условиям конкурса им нужно пасти скот. Ни за что на свете. Собираю футболки, кучу футболок. Странно считать себя скромницей, без романов и влюбленностей, потому что дома я играю совсем другую роль. Просто не хочется через шесть месяцев посмотреть программу и понять, что я выгляжу как шлюха».

За этим консервативным моральным сознанием скрывалось четкое чувство пугающего превосходства. Я считала себя лучше других девчонок-подростков, которых хватало в то время на экране: картины вульгарного секса и подавляющей сентиментальности в блокбастерах и романтических комедиях, унизительное чувство зависимости в старших классах, когда девчонки говорят исключительно о парнях.

Я изо всех сил старалась не выглядеть отчаявшейся, и желание это смешивалось с религиозным стремлением не быть распутной – или не казаться распутной, потому что в реалити-ТВ это почти одно и то же. Возможно так же, что неряшливый Демиан не соответствовал моему представлению о том, в кого я могу влюбиться: в то время меня привлекали элегантные парни, которые мне грубили, а открытое ухаживание казалось слишком неуклюжим. И все же во время шоу Демиан мне нравился – нравилось его яркое и порой абсурдное чувство юмора. В последний вечер в доме, когда закончился конкурс, мы наконец поцеловались – вдали от камеры, хотя на следующий день Джесс все же подловила наш прощальный поцелуй. Напряженность, которой, казалось, нет исхода, разрешилась в мгновение ока и никогда больше не вернулась. Когда я позвонила Демиану, работая над этой статьей, мы так хохотали, что несколько минут не могли вымолвить ни слова. Тогда я была в Сан-Франциско, приехала брать интервью. Придя на встречу, поняла, что у меня щеки болят от смеха.

Проблема сексуального воздержания оказалась более тяжелой для Кори, который еще на прослушивании заявил, что любит Бритни Спирс и никогда не целовался, а потом в первом же эпизоде поцеловался с Келли, Бритни нашего шоу. Романтические отношения Кори и Келли отчасти были взаимным решением – оба хотели получить гарантированное время на экране. Но Кори еще до съемок знал, что он – гей. Он сказал мне об этом, когда я ему позвонила. Поцелуй Келли был единственным поцелуем девушки в его жизни.

Оглядываясь назад, я понимаю, что это было очевидно. Келли явно не привлекала его физически, хотя была очень красивой. Во время одного конкурса, когда мы должны были угадать хозяина случайно выбранных предметов, я решила, что стопка билетов в кино принадлежит Кори, заметив на одном название «Джози и кошечки». Но Кори никогда не выдавал себя. Он родился в небольшом городке в Кентукки и должен был все скрывать. Он уже пытался поговорить с родителями, но они даже слушать его не стали. Отец сказал ему, что это худший кошмар, какой только можно себе представить. (Джесс была не уверена, что в 2005 году канал позволил бы затронуть в шоу проблему гомосексуальности.) Перед отъездом в Пуэрто-Рико отец строго-настрого запретил Кори «вести себя как Шэгги» – Шэгги из фильма «Скуби-Ду» для его отца был воплощением гомосексуальности. К моменту моего звонка Кори уже восемь лет жил со своим бойфрендом. Он, как всегда, был доброжелательным, оптимистичным и практичным. Родители смирились с выбором сына, но соблюдали дистанцию. С его партнером они были вежливы, но делали вид, что не понимают их отношений.

Подростки делают сувениры и пытаются продать их в отеле Виндхам. Они одеваются в гостиничную униформу с гавайским принтом. ДЕМИАН знает испанский – парни выигрывают. В доме подростки делают снежки в льдогенераторе и кидаются ими друг в друга. Отключается электричество, и они купаются в бассейне в темноте. ПЭРИС забирается на ЭЙСА и ДЕМИАНА. ДЖИА говорит в камеру, что ПЭРИС пытается вписаться в команду парней с помощью своих сосков. На следующий день подростки соревнуются на байдарках. Девушки проигрывают. Девушки выбирают бонусный конкурс. РАЙДЕР И ПЭРИС на скорость едят огромные кровяные колбаски. Их тошнит. КЕЛЛИ расстроена тем, что КОРИ не хочет ухаживать за ней по-настоящему. «Он не похож на других в доме», – говорит КЕЛЛИ.

Я никогда не смотрела шоу дальше первого эпизода – мне это было не нужно. Шоу вышло в свет как раз тогда, когда вся жизнь переместилась в Интернет. Оно было слишком незначительным, чтобы его фрагменты всплыли в YouTube. Канал прекратил свое существование в 2009 году. Сайт его закрылся, а вместе с ним – странички «Девочек против мальчиков» и форумы поклонников. В 2005 году, между съемками и показом, я переключилась на Facebook. У нас уже были LiveJournal, Xanga, Myspace. Именно там и шла жизнь. Реалити-ТВ проникло в повседневность: все снимали собственную жизнь и выставляли ее напоказ. Мне казалось, что шоу даст мне редкую свободу. Снявшись там, я сделала нечто, предназначенное для публичного потребления, и не была обязана потреблять это сама. Я смогла создать собственный имидж, видеть который была не обязана. Когда сезон завершился, продюсеры прислали нам запись на кассетах. В колледже я отдала кассеты своей лучшей подруге – она сама меня об этом попросила. И она запоем просмотрела весь сезон. Когда я была в Корпусе мира, мой бойфренд тоже посмотрел весь сезон. (Он сказал, что на пленке я «точно такая же, как сейчас, только стервознее».) Он спрятал кассеты в родительском доме, чтобы я не смогла найти их и уничтожить, как часто грозилась. Когда его мама случайно пожертвовала их на благотворительность, я была страшно рада.

А потом весной 2017 года я проводила уик-энд в гостевом доме в Нью-Йорке. Я приехала туда поздно вечером, в спортивном костюме. Было темно. Я сидела за маленьким столиком возле окна и записывала какие-то свои мысли о необходимости и невозможности познания себя в искусственных условиях современной жизни. Лихорадочно царапала что-то на бумаге. Потом развела огонь в камине, сидела и смотрела на него. И вдруг вспомнила, что снималась в реалити-шоу. «О нет!» – громко произнесла я. Открыв Facebook, написала Келли и Кристал. По странному совпадению на этой неделе Кристал собиралась отправиться в Costco, чтобы переписать кассеты на DVD. И она могла сделать мне копию. Кристал смотрела трансляцию шоу, Келли и Кори тоже. Разговаривая с Демианом и Эйсом, я с облегчением узнала, что оба бросили смотреть после первых же эпизодов. «Почему ты не стал смотреть?» – спросила я Эйса. «Не знаю, – ответил он. – Понимаешь, мы уже прожили это… Понимаешь?»

Подростки отправляются на «охоту». Они бродят по общественным местам и фотографируют, как люди целуют своих собак или стоят на руках. Девушки побеждают. Дома ДЕМИАН получает ведро воды, чтобы смыть огромную коровью лепешку. Парни заказывают бонусный конкурс: все едят влажный собачий корм из мисок, а руки у них связаны за спиной. Девушки снова выигрывают.

Вечером всем завязывают глаза, и подростки начинают целоваться вслепую. Потом они устраивают катание с горки – скатываются по газону на кусках пленки, полив склон растительным маслом. Они позируют перед камерой, похваляясь своими мускулами, потом начинают шутливо бороться, гоняясь друг за другом с баллонами взбитых сливок.

На южном берегу Вьекеса есть бухта, почти со всех сторон окруженная сушей. Мангровые заросли там густые, и движения воздуха нет. Бухта названа Москито-Бэй – не из-за комаров, а в честь корабля одного из последних пиратов Карибского моря Роберто Кофреси «Эль Москито». При жизни этот бессердечный разбойник зарыл на острове бесценные сокровища. После письма в газету от его имени на острове стали ходить слухи о его таинственной силе: он сумел заставить свой корабль исчезнуть, он родился с магическими кровеносными сосудами, сделавшими его бессмертным. Говорили, что каждые семь лет он на семь дней приходит на землю и исчезает, окутанный пламенем.

В мире существует лишь пять бухт, где наблюдается биолюминесценция, а в Москито-Бэй это свечение самое яркое. В каждом литре воды содержатся сотни тысяч микроскопических динофлагеллятов Pyrodinium bagamense, которые в состоянии возбуждения излучают потусторонний сине-зеленый свет. В безлунные ночи лодка, плывущая по этим водам, оставляет за собой светящийся след. В этой бухте динофлагеллятам живется спокойно и беззаботно: разлагающиеся мангры обеспечивают крохотных существ пищей, пролив в океан мелкий и узкий, поэтому волны им не страшны. И динофлагелляты светятся – не для себя, не сами по себе, но после внешнего воздействия. Проблема в том, что внешние факторы нарушают хрупкое равновесие в бухте. В 2014 году Москито-Бэй не светилась уже целый год – из-за туристов. Слишком много солнцезащитных кремов и шампуней попало в воду. Сегодня туристы могут покататься по бухте на лодке, но только если откажутся от репеллентов. Купаться же здесь запретили в 2007 году – через два года после того, как мы купались там во время съемок.

Черной ночью мы погрузились в лодку. Стояла мертвая тишина. По небу неслись облака. Звезды то появлялись, то исчезали. Мы страшно нервничали и были очень возбуждены: все мы выросли в семьях, которые, как мне кажется, хотели бы устроить нам подобное приключение, но не смогли бы себе этого позволить – возможно, поэтому наши родители дали согласие на участие в шоу. Когда лодка остановилась посреди бухты, мы уже дрожали от радости. Мы соскользнули в воду, и все вокруг засверкало, словно звезды упали в океан и окружили нас. Посреди абсолютного мрака мы окутали себя магией. Сияли, как медузы, сверкали, как видеоклипы. Мы плавали кругами, ахали и хохотали среди бледно-голубого сияния. Мы касались плеч друг друга и смотрели, как наши пальцы окутывает свет. Потом мы вернулись в лодку. Тела наши все еще светились. Я отжала мокрые волосы, и с них полилась светящаяся вода. Мне казалось, что я вся наполнена удачей. Задыхалась от счастья, оказавшись внутри какого-то таинственного мира. Камер не было, да им и не удалось бы это снять. Я твердила себе: «Не забудь! Не забудь!»

Подростки должны нырять в океан за определенными предметами, потом плыть на берег и угадывать, кому эти предметы принадлежат. ДЖИА достался бумажник с билетами в кино. «Джози и кошечки»? Это КОРИ», – говорит она. Девушки побеждают. КЕЛЛИ наконец удается заманить КОРИ в темный уголок. После съемок ДЕМИАН щекочет ДЖИА в постели. Она говорит на камеру, что ДЕМИАН все еще пытается ее соблазнить.

Следующий конкурс проходит в школе. Участники украшают купальники и выходят на сцену почти обнаженными, чтобы устроить представление для тысячи пуэрто-риканских подростков, которые выберут победителей. Сцена потрясающая. Побеждают парни. Девушки требуют бонусный конкурс. КЕЛЛИ побеждает ДЕМИАНА в выбранной игре. Весь сезон девушки отставали, но сейчас они почти выравнялись. Парни злятся. ПЭРИС и ЭЙС орут друг на друга, чтобы снять напряжение.

Помимо эпизода, когда я на скорость ела майонез, и эпизода, когда мы танцевали на школьном празднике в одних купальниках, тяжелее всего мне давались воспоминания о том, как все относились к Пэрис. Ее игнорировали, говорили о ней гадости на камеру, врали ей в лицо. Все это напоминало мне, что я и сама была не особо добра в старших классах. Я создавала группировки, объединялась с подружками так же, как с Келли и Кристал. Иногда я бывала ужасно грубой – мне казалось это смешным. Я была жестокой во имя «честности» или просто нечуткой – именно так я относилась к Пэрис во время всего шоу. В одном эпизоде я прервала ее монолог, крикнув: «Пэрис, это бред!» Когда ее исключили, я начала подсознательно бояться, что теперь сама стану слабым звеном. Чтобы отвлечь всех (и себя саму) от этой мысли, я стала тщательно копировать лучшие моменты выступления Пэрис: усаживалась на грудь Демиана и заставляла его повторять, что я красива – точно так же Пэрис поступала с Кори (потом продюсеры показывали эти сцены на разделенном экране); я со слезами твердила, что хочу, чтобы все были добрыми и милыми и т. д. и т. п.

И в старших классах, и в реалити-ТВ всем правит жестокость. Работая над этой статьей, я нашла песню о нашей группе – мы с Демианом написали ее в машине по дороге на очередной конкурс. «Чертов Демиан из Мехико, и единственное известное ему английское слово – fuck, – написала я, – так что пошел ты, Демиан!» Он написал в ответ: «Чертова Джиа, высокомерная стерва, книжный червь. Она – недотрога и сводит парней с ума». Мы не отличались добротой друг к другу, но к Пэрис мы оба были безжалостны. «Чертова Пэрис, – написал Демиан, – сумасшедшая нимфоманка, которая хочет, чтобы ее взяли сзади». Помню, как пыталась заглушить смех. Тогда я думала, что безумно глупо так открыто искать внимания. Почему она не может притвориться, что ей ни до кого нет дела?

Когда я наконец решилась написать Пэрис (она выросла в Сейлеме, штат Орегон, и теперь жила в Портленде), то сразу извинилась. Она тут же мне ответила. «Теперь я стала такой скучной, – сказала она, когда мы через несколько дней созвонились. – Я работаю в компании Whole Foods и скоро отмечу вторую годовщину свадьбы». Но через несколько минут я вспомнила, почему в нашем шоу ее считали главной болтушкой. Она по-прежнему была готова выложить все первому встречному. «В старших классах я была настоящим изгоем, поэтому перешла на своеобразные “лекарства”. Не чуралась ни спиртного, ни наркотиков, – рассказывала она мне. – Сэлем всегда был таким. Даже богатые ведут себя так. Даже если ты не белая шваль, как я, все равно что-то от белой швали в тебе останется. Поэтому я и перебралась в Портленд – мне надоело натыкаться на людей, которым казалось, что они меня знают. Незнакомцы говорили мне: “А, ты Пэрис, мы много о тебе слышали”. А на самом деле они совсем меня не знали».

Пэрис поняла свою роль «паршивой овцы» после первого же конкурса, который я пропустила из-за опоздания на самолет. «Нам нужно было рыться в мусоре, и мне попался грязный подгузник, а у меня с детства фобия на фекалии, – говорила она. – Меня затошнило, и я сбежала. Келли и Кристал на меня разозлились, и я поняла, что начало не удалось. Но я всегда была странной. Люди считают, что я говорю слишком много и громко, и вечно не то, что нужно. На самом деле я интроверт. Пытаюсь справиться с жизнью, притворяясь странной. И тогда люди сами могут решить, нравлюсь я им или нет. Родители учили меня проживать свои чувства. Думаю, одноклассники просто завидовали, ведь я позволяла себе быть самой собой. А это не предусмотрено. Нужно думать о том, как люди смотрят на тебя и как тебя оценивают».

Пэрис пересмотрела наше шоу несколько раз – вместе с любопытными друзьями. «Многое там просто замечательно, – сказала она. – А многое совсем не смешно. Но это было хорошее время. Помню, как однажды вечером мы опустошили ледогенератор и устроили бой снежками – казалось, что мы все по-настоящему сблизились. Думаю, что были такие странные дети, которые видели меня на экране и понимали: «Надо же, я не один такой!» Это здорово!»

Через месяц Пэрис прилетела в Нью-Йорк навестить брата. Мы встретились на Лонг-Айленде, чтобы вместе пообедать. День выдался пасмурный. На Пэрис был зеленый кардиган с леопардовым принтом, на веках – яркая фиолетовая подводка. Говорила она броскими фразами. «Я не очень-то хорошо справляюсь с трудными ситуациями, – сказала она, поясняя, что за это время стала гораздо более жесткой. – Но эмоционально могу размазать тебя за тридцать секунд». После нашего разговора она пересмотрела шоу со своими соседками по квартире. Они играли на выпивку.

– Первое правило – выпить, когда Пэрис плачет, – сказала она мне, делая глоток «Маргариты» с манго. – И еще выпить, когда кто-то плохо говорит о Пэрис. И выпить, когда девушки проигрывают. К концу вечера мы здорово набрались.

Пэрис сказала, что после того просмотра почувствовала себя лучше. Она поняла, что в этом шоу ей удалось проявить чувство юмора и стойкость.

Я спросила, чувствовала ли она себя настоящей, такой, какой и была.

– Да, – ответила Пэрис. – Но в преувеличенном масштабе. Мы все превратились в персонажей. Словно кто-то играл нами на телевидении. Мы были фигурами, которыми управляли другие.

Финал. «Я приехал, чтобы повеселиться и заработать. Главным образом заработать», – говорит ДЕМИАН. «Я не могу позволить, чтобы парни победили, – признается КЕЛЛИ. – Для меня это ненормально». Команда девушек берется за руки и молится.

Последний конкурс – эстафета: первый участник плывет к плоту, второй возвращается на берег, третий пробирается через веревочный лабиринт, не касаясь веревок, третий и четвертый должны поменяться местами на балансировочной доске, четвертый достает часть флага из океана, члены команды собирают флаг. РАЙДЕР плывет к ДЖИА, она плывет к КРИСТАЛ – девушки входят в веревочный лабиринт. Но КРИСТАЛ не может пробраться через веревки, а потом она и КЕЛЛИ не могут поменяться местами на доске. ЭЙС и КОРИ завершают эстафету. Парни побеждают. Девушки обессиленно падают на пляже. Они расстроены.

Вечером начинается ссора. РАЙДЕР обвиняет в проигрыше КРИСТАЛ. ЭЙС обзывает ПЭРИС «чертовой тупой блондинкой». ДЖИА говорит на камеру, что ЭЙС не заслуживает ничего хорошего. КЕЛЛИ говорит, что может кому угодно надавать по роже. На следующее утро поднимается солнце. Обозленные подростки тащат свои чемоданы вниз по лестнице. ДЖИА говорит на камеру, что она уезжает, чувствуя, что они с ДЕМИАНОМ «немного больше, чем друзья». ДЕМИАН крепко целует ее, когда она садится в такси. Последний кадр: ПЭРИС прощается с пустым домом.

В конце съемок мы все были готовы вцепиться друг другу в горло. Все мы страшно хотели получить деньги и полагали, что должны получить их: семейная нестабильность и чрезмерная самоуверенность – именно это привело нас в шоу. Когда в последнем конкурсе девушки проиграли, это было так жестоко и несправедливо, словно вся Вселенная резко развернулась и двинулась в неправильном направлении. Я уходила не с пустыми руками – наше время оплачивалось, в отличие от других реалити-шоу. Мы получали 750 долларов в неделю – хорошие деньги в шестнадцать лет. Но на пляже, когда воображаемый джекпот неожиданно исчез с моего банковского счета, я почувствовала себя раздавленной. Я даже не понимала, что считала его уже в своих руках.

Я улетела на Пуэрто-Рико в тот момент, когда родители переживали финансовые и личные проблемы. Все это стало ясно мне незадолго до отъезда. Думаю, именно поэтому они и отпустили меня на проект. Понимали, что мне нужна передышка. Мы принадлежали к среднему классу – и нас постоянно бросало то вверх, то вниз. Но родители всегда меня защищали и оберегали. Они отдали меня учиться в частную школу, где я получала стипендию, они оплачивали занятия гимнастикой и всегда покупали мне книги, стоило попросить. Теперь все стало по-другому. Я понимала, что, окончив школу, должна как можно быстрее получить финансовую независимость. И с этого времени я смогу рассчитывать только на саму себя. Только я смогу обеспечить себе ту стабильность среднего класса, ради которой родители так долго трудились, а потом ее потеряли.

Отчасти поэтому я так хотела победить в «Девочках против мальчиков». Я давно подала заявление в Йель и рассчитывала, что призовые деньги помогут мне справиться со студенческими кредитами и страховкой, переехать в Нью-Хейвен и продержаться какое-то время в большом мире. Вернувшись в Техас, я почувствовала, что план мой рушится. Я прислушалась к совету психолога и в последнюю минуту подала заявление на обучение с полной стипендией в Университете Вирджинии. На собеседование я отправилась на подъеме после Пуэрто-Рико: откровенно одетой, полностью погруженной в себя, помнившей только о байдарках и майонезе. После второго собеседования я получила стипендию и приняла предложение.

На нашей встрече Джесс сказала, что после выхода шоу моя мама звонила ей и просила убедить меня поступать в Йель. «Как она могла отказаться от такого престижного университета?» – недоумевала мама. По-видимому, здесь сыграло роль воспитание родителей. Оба учились в Маниле в элитных частных школах и твердо верили в преобразующую силу институтов – эту веру разделяла и я, пока все не подошло к концу. Проигрыш в реалити-шоу ознаменовал собой резкий переход: пришло осознание, что будущее совершенно непредсказуемо, а потребность в деньгах сильнее, чем мне казалось. Я поняла, что есть кое-что похуже, чем выбор самого забавного.

Участники сидят на ярко освещенной площадке в Лас-Вегасе и смотрят клипы. Каждый выглядит немного иначе: ЭЙС выкрасил волосы в розовый цвет, ПЭРИС подстриглась, КРИСТАЛ сняла брекеты. ДЕМИАН говорит ДЖИА, что ее правило ни в кого не влюбляться просто глупость. «Извини, что у меня есть моральные принципы», – отвечает ДЖИА. КОРИ обижен: он узнал, как долго КЕЛЛИ его обманывала. «Я честный человек!» – говорит он. «А я – хорошая лгунья!» – с широкой улыбкой Бритни Спирс отвечает КЕЛЛИ.

КРИСТАЛ смотрит на ДЕМИАНА, когда он говорит, что хотел замутить с ней. Она злится? «Это забавно», – произносит КРИСТАЛ. ДЖИА бросает ПЭРИС, что та пыталась привлечь к себе внимание, выставляя напоказ соски. «Да, пыталась», – с улыбкой отвечает ПЭРИС. ДЖИА немного поправилась. Она смотрит клип первого вечера, где говорит, что никогда не пойдет с ДЕМИАНОМ, а потом клип, когда они прощаются в последний день.

Участников спрашивают, согласились бы они повторить этот опыт. «Конечно», – отвечает КРИСТАЛ. «Пуэрто-Рико – лучшее, что было в моей жизни. Думаю, это будет трудно превзойти», – подхватывает КЕЛЛИ. Участники выходят на подиум и машут рукой, прощаясь со зрителями. Титры.

Из нас восьмерых мы с Эйсом были единственными, кто не собирался продолжать телевизионную карьеру. Мы попали в шоу случайно – Эйса заметили, когда отбирали фокусную группу для рекламной кампании. Все остальные увидели объявление и подали заявки. Пэрис отобрали еще для программы на Гавайях, но тогда она была слишком юной по меркам канала. «Мне всегда хотелось быть актрисой, – говорила она. – Хотелось быть знаменитой. Хотелось показать тем, кто был жесток ко мне, что это я, Пэрис, и теперь со мной стоит считаться!»

Когда нас отбирали для шоу, Келли была абсолютной фавориткой. Она уже снималась в рекламе и паре роликов к другому проекту канала. «Честно говоря, – сказала мне Келли по телефону, – я из очень бедной семьи. Отец нас бросил, и мама растила меня и двух моих братьев. Когда все это началось, я подумала, что это отличная возможность выбраться». После шоу Келли стала фотомоделью, но менеджеры не хотели, чтобы она упоминала реалити-шоу в своем резюме. Трудно убедить людей, что ты умеешь играть после участия в таком проекте. После колледжа она перебралась в Лос-Анджелес, а там, в свои двадцать, поняла, что секрет успеха – в деньгах. И тогда она переключилась на недвижимость. «Все дело в уверенности, – сказала Келли. – Тут нужно настоящее мастерство. И я это умею. Это та же игра».

Кристал получила небольшие роли в двух проектах и окончательно подсела на это. Мне она сказала, что хотела сниматься с двух лет. Когда наше шоу показали по телевизору, они с Райдером отправились в торговый центр в Сан-Франциско в фирменных футболках. Там планировалось мероприятие сериала «Деграсси», а наше шоу показывали прямо перед ним. Кристал и Райдер рассчитывали на внимание со стороны поклонников канала, и они его получили. (Меня узнали единственный раз и тоже в торговом центре – на каникулах в 2005 году я работала в Хьюстоне, и ко мне подошли две девочки-школьницы.) Келли сказала, что ее узнали, когда она поступила в Университет Аризоны. Пэрис узнали в магазине мороженого в Портленде. Кори фотографировался с группой подростков в H&M. «Мне это понравилось, – сказал он. – Знаешь, я всегда хотел получить свои пятнадцать минут славы».

– Я хотел стать знаменитым, – сказал Демиан. – Для меня слава означала деньги. Но теперь я понимаю, что это не так. Целая куча парней прославилась всяким дерьмом. Как звали того, кто отправился в японский лес самоубийц? Логан Пол. Если бы мы были младше, один из нас обязательно попытался бы прославиться на YouTube. – Он вздохнул. – Мне не хотелось бы стать Логаном Полом.

Демиан напомнил, что до «Девочек против мальчиков» он уже снимался в реалити-шоу «Выносливость» на Discovery Kids. Все участники того проекта тоже хотели стать актерами.

– Такова наша культура, – сказал он. – В детстве я постоянно смотрел телешоу. Казалось, там ничего не надо делать и я вполне с этим справлюсь.

– Значит, ты отправился в Пуэрто-Рико, чтобы стать знаменитым? – спросила я, расхаживая по своему гостиничному номеру.

На ноутбуке был открыт Twitter. А ведь и правда, было очень-очень легко привыкнуть к своему лицу на экране. Может быть, я не смотрела наш проект так долго, чтобы не признаваться в этом?

– Мы все хотели быть знаменитыми, – сказал Демиан. – Кроме тебя.

– Я правда это говорила?

– Помню, как однажды мы сидели и разговаривали об этом. И только тебе это было неинтересно. Ты сказала, что хотела бы стать знаменитой обоснованно. Ты думала: «Я не хочу такой известности. Я хочу стать знаменитой, написав книгу».

Благодарность

Хотя все очерки были написаны для этой книги, некоторые из них повлияли на мою работу в The New Yorker и наоборот. Некоторые очерки созданы на основе материалов, написанных для Jezebel и The Hairpin. Я бесконечно благодарна блогерной семье Awl, где начинала писать: спасибо Логану Сакону и Майку Дангу, которые стали моими первыми редакторами; Джен Мари, моему чудесному редактору из Hairpin; Куайр Зиче и Алексу Балку, которые вечно смущали меня своими вольными рассказами про Интернет, – тогда я была младенцем, но теперь их понимаю.

Я благодарна Репентагону, который называют еще Баптидомом, за полученное образование и друзей – и особенно за женщин из закрытого сообщества Лорен Аллен. Рэйчел, Аннабел, Лара, спасибо вам за все. Спасибо Роберту Доти – сегодня я так же рада за тебя, как в тот момент, когда мы увидели строительных ангелов.

Я благодарна любимому Университету Вирджинии: спасибо за Фонд Джефферсона, за жизнь, свободную от студенческого кредита. Спасибо Майклу Джозефу Смиту за легендарный лагерь. Спасибо Кэролайн Роди, Уолту Хантеру, Рэчел Гендро, Кевину, Джейми, Райану, Тори, Баксе, Джули и Бустер Бакстеру – благодаря вам я обрела духовный дом.

В свое недолгое пребывание в Корпусе мира я начала подумывать о том, чтобы зарабатывать на жизнь писательством. Спасибо вам, Лола, Ян, Кайл, за то, что позволяли мне плакать, когда украли мой ноутбук. Я буду вечно благодарна тебе, Акаш, ведь именно ты одолжил мне свой, чтобы я снова могла начать писать. Дэвид, ты – лучший куйя. Динара Султанова, ты самая замечательная женщина в мире!

Я многим обязана фондам и Писательской программе Хелен Целль в Университете Мичигана. Спасибо вам, Николас Дельбанко, за то, что сразу же меня поддержали. Спасибо Брит Беннетт, Майе Вест, Крису Маккормику и Мэйрид Смолл Стейд за открытость и талант. Ребекка Шерм, Барбара Линхардт, Кэти Леннард: увидимся на барре и т. п.

Друзья в Нью-Йорке сделали этот небольшой уголок мира теплым и надежным. Спасибо группе помощи и любителям оперы. Эми Роуз Спигел, с самого начала вы были моим ангелом-хранителем. Дерек Дэвис, я полюбила музыку благодаря вам. Фрэнни Стабил, вы – святая покровительница оптимизации моих бедер. Пуджа Пател, мне так жаль, что я не смогла продолжить наши занятия. Люси де Пальчи, я никогда не забуду нашего молчания в ночь после выборов и ваших слов о том, что я должна всего лишь быть честной – и этого будет достаточно.

Gawker Media – это лучшее место работы. Том Скокка, спасибо за мучительную и блестящую редактуру. Думаю, это ты подвел меня к названию книги, когда советовал добавить «блеска» очеркам. Давайте вместе выпьем розового вина, дорогие коллеги по Jezebel: Кейт, Джулианна, Кловер, Кара, Анна, Элли, Джоанна, Стасса, Келли, Мэдди, Бобби.

Ребекка Мид, Ребекка Солнит и Ребекка Трейстер – Эндрю всегда уточняет, о какой Ребекке я говорю на этот раз. Я восхищаюсь вами и вашей работой. Я безумно счастлива от любой встречи с вами. Спасибо Джеффу Беннету, который дал мне бесценные советы во время работы над рукописью. Спасибо гениальному Марлону Джеймсу за то, что он нас познакомил. Спасибо Гидеону Льюис-Краусу за внимание к рукописи и моей личности. Спасибо замечательному Маккензи Уильямсу, который помог в работе над текстом, особенно над очерками «Мы все вышли из Старой Вирджинии» и «Я страшусь тебя». Спасибо чудесной Хейли Млотек, которая подсказала мне подзаголовок этой книги в тот день, когда это было необходимо. И Эмме Кармайкл: спасибо, что помогла мне построить карьеру в медиа, спасибо за постоянное внимание, умение выявить лучшее в людях и за дружбу, без которой я не могу представить свою жизнь.

Я бесконечно благодарна колонии Макдауэлл, где целый месяц провела в раю и смогла закончить эту книгу. Спасибо моему чудесному литературному агенту, Эми Уильямс, которая подтолкнула меня в самом начале и продолжала делать это постоянно. Спасибо Дженни Мейер и Анне Келли из Fourth Estate.

До сих пор не могу поверить, что работаю в The New Yorker. Спасибо моим блестящим коллегам, к которым я испытываю искреннее почтение. Спасибо Эмили Гринхаус за то, что приняла меня в Лондоне. Спасибо Джинни Рисс, которая проверяла факты, изложенные в этой книге. Спасибо Брюсу Дионзу, без которого ничего не получилось бы. Спасибо Нику Томпсону, который принял меня на работу.

Спасибо Дороти Викенден и Пэм Маккарти. Спасибо самому замечательному редактору в мире, Дэвиду Хаглунду – ты сделал меня лучше. Спасибо Дэвиду Ремнику за то, что не уволил меня (пока что), когда я рассказала в Twitter то, чего рассказывать не следовало.

Кэрри Фрай, ты лучший в мире читатель, сверхъестественный редактор, прекраснейший человек – спасибо за то, что с теплотой и чуткостью направляла меня на длинном пути превращения первых задумок в книгу. Не знаю, как ты это сделала, но точно знаю, что без тебя я не написала бы эту книгу.

Я благодарна всем сотрудникам издательства Random House, которые так тепло ко мне отнеслись. Спасибо Энди Уорду, Сьюзен Кэмил, Молли Терпин и Дхаре Парих. Спасибо моему редактору, Бену Гринбергу, который сделал эту рукопись настоящей книгой – довел ее до совершенства, отточил. Я всегда чувствовала, что попала в надежные руки.

Спасибо Линн Стекас и Джону Дейли, которые с 2010 года стали для меня семьей. Спасибо за ценности, которые передали своим детям, за прекрасный пример взаимной любви и уважения. Клер и Мэтт, Си Джей и Квинн, я так рада, что вы есть в моей жизни. Брат мой, Мартин, мне так жаль, что я заставляла тебя когда-то притворяться моей собакой. (Вот так рождается легенда Грецки Толентино!) Спасибо моей любимой собаке Луне: ты – лучший пушистый друг, и с тобой я никогда не буду одинокой. Спасибо Айде Адии, моей любимой бабушке. Я знаю, что стала страстным читателем именно благодаря тебе. Мама и папа, я в бесконечном долгу перед вами: ваши жертвы сделали меня стойкой, умной и готовой понять все странности этого мира. Вы научили меня абсолютно бескорыстной любви. Спасибо Эндрю Дэли, моему партнеру во всем: спасибо, что развивался вместе со мной, что развил во мне писательский дар. Спасибо за то, что ты такой красивый! Честно говоря, мне кажется, что мы с тобой женаты давным-давно.

Дополнительная литература

Я в Интернете

Carr, Nicholas. The Shallows: What the Internet Is Doing to Our Brains. W. W. Norton, 2010.

Forster, E. M. “The Machine Stops.” Oxford and Cambridge Review, November 1909.

Gilroy-Ware, Marcus. Filling the Void: Emotion, Capitalism, and Social Media. Repeater, 2017.

Goffman, Erving. The Presentation of Self in Everyday Life. Anchor Books, 1959.

Hermann, John. “The Content Wars.” Awl, 2015.

Lanier, Jaron. You Are Not a Gadget: A Manifesto. Penguin, 2011.

Milner, Ryan, and Whitney Phillips. The Ambivalent Internet: Mischief, Oddity, and Antagonism Online. Polity, 2017.

Nagle, Angela. Kill All Normies: Online Culture Wars from Tumblr and 4chan to the Alt-Right and Trump. Zero Books, 2017.

Odell, Jenny. How to Do Nothing. Melville House, 2019.

Phillips, Whitney. This Is Why We Can’t Have Nice Things: Mapping the Relationship Between Online Trolling and Mainstream Culture. MIT Press, 2016.

Read, Max, “Does Even Mark Zuckerberg Know What Facebook Is?” New York, October 2, 2017.

Ronson, Jon. So You’ve Been Publicly Shamed. Picador, 2016.

Schulman, Sarah. Conflict Is Not Abuse: Overstating Harm, Community Responsibility, and the Duty of Repair. Arsenal Pulp Press, 2017.

Silverman, Jacob. Terms of Service: Social Media and the Price of Constant Connection. Harper Perennial, 2016. Wu, Tim. The Attention Merchants. Atlantic, 2017.

Я страшусь тебя

Brontë, Charlotte. Jane Eyre. Smith, Elder & Co., 1847.

Brubach, Holly. “In Fashion for Better or Worse.” New Yorker, July 10, 1989.

Coontz, Stephanie. Marriage, a History: How Love Conquered Marriage. Penguin, 2006.

Du Maurier, Daphne. Rebecca. 1938; William Morrow, 2006.

Dunn v. Palermo. Tennessee State Supreme Court, 1976.

Howard, Vicki. Brides, Inc.: American Weddings and the Business of Tradition. University of Pennsylvania Press, 2008.

Mead, Rebecca. One Perfect Day: The Selling of the American Wedding. Penguin, 2008.

Montgomery, L. M. Anne’s House of Dreams. McClelland, Goodchild and Stewart, 1917.

Moss, Caroline, and Michelle Markowitz. Hey Ladies!: The Story of 8 Best Friends, 1 Year, and Way, Way Too Many Emails. Harry N. Abrams, 2018.

Obergefell v. Hodges. U. S. Supreme Court, 2015.

Wallace, Carol. All Dressed in White: The Irresistible Rise of the American Wedding. Penguin, 2004.

Wolf, Naomi. “Brideland.” In Rebecca Walker, ed., To Be Real: Telling the Truth and Changing the Face of Feminism. Anchor Books, 1995.

Yalom, Marilyn. A History of the Wife. Harper Perennial, 2002.

Мы все вышли из Старой Вирджинии

Coronel, Sheila, Steve Coll, and Derek Kravitz. “Rolling Stone’s Investigation: ‘A Failure That Was Avoidable.’ ” Columbia Journalism Review, April 5, 2015.

Dorr, Lisa Lindquist. White Women, Rape, and the Power of Race in Virginia, 1900–1960. University of North Carolina Press, 2004.

Doyle, Jennifer. Campus Sex, Campus Security. Semiotext (e), 2015.

Eisenberg, Emma. “ ‘I Am a Girl Now,’ Sage Smith Wrote. Then She Went Missing.” Splinter, July 24, 2017.

Reed, Annette Gordon. Thomas Jefferson and Sally Hemings: An American Controversy. University of Virginia Press, 1997.

Santos, Carlos, and Rex Bowman. Rot, Riot, and Rebellion: Mr. Jefferson’s Struggle to Save the University That Changed America. University of Virginia Press, 2013.

Schambelan, Elizabeth. “League of Men.” n+1, Spring 2017.

Seccuro, Liz. Crash Into Me: A Survivor’s Search for Justice. Bloomsbury, 2011.

Shane, Charlotte. “Obstruction of Justice.” Harper’s, August 2018.

Syrett, Nicholas L. The Company He Keeps: A History of White College Fraternities. University of North Carolina Press, 2009.

“Take Back the Archive.” University of Virginia Library’s Scholars’ Lab.

Культ непокорной женщины

Doyle, Sady. Trainwreck: The Women We Love to Hate, Mock, and Fear… and Why. Melville House, 2016.

Gay, Roxane. Bad Feminist. Harper Perennial, 2014.

Massey, Alana. All the Lives I Want: Essays About My Best Friends Who Happen to Be Famous Strangers. Grand Central, 2017.

Petersen, Anne Helen. Too Fat, Too Slutty, Too Loud: The Rise and Reign of the Unruly Woman. Plume, 2017.

Wurtzel, Elizabeth. Bitch: In Praise of Difficult Women. Doubleday, 1998.

История поколения в семи аферах

Amoruso, Sophia. #GIRLBOSS. Portfolio, 2015.

Bowles, Nellie. “Unfiltered Fervor: The Rush to Get Off the Water Grid.” New York Times, 2017.

Braucher, Jean, and Barak Orbach. “Scamming: The Misunderstood Confidence Man.” Yale Journal of Law and Humanities 27, no. 2 (2015).

Bruder, Jessica. “Driven to Despair.” New York, May 21, 2018.

Cairns, James Irvine. The Myth of the Age of Entitlement: Millennials, Austerity, and Hope. University of Toronto Press, 2017.

Carreyrou, John. Bad Blood. Knopf, 2018.

Chocano, Carina. “From Wells Fargo to Fyre Festival, the Scam Economy Is Entering Its Baroque Phase.” New York Times Magazine, May 16, 2017.

Craig, Scott. “Mast Brothers: What Lies Beneath the Beards.” Dallas Food, 2015.

Harris, Malcolm. Kids These Days: Human Capital and the Making of Millennials. Little, Brown, 2017.

Konnikova, Maria. The Confidence Game. Penguin, 2017.

Lewis, Michael. Liar’s Poker. W. W. Norton, 1989.

– —. The Big Short. W. W. Norton, 2010.

McClelland, Mac. “I Was a Warehouse Wage Slave.” Mother Jones, March – April 2012.

Pressler, Jessica. “Maybe She Had So Much Money She Just Lost Track of It.” New York, May 28, 2018.

Stone, Brad. The Upstarts: How Uber, Airbnb, and the Killer Companies of the New Silicon Valley Are Changing the World. Little, Brown, 2017.

Всегда оптимизируй

Brodesser-Akner, Taffy. “Losing It in the Anti- Dieting Age.” New York Times Magazine, August 2, 2017.

Buchanan, Matt. “How to Power Lunch When You Have No Power.” Awl, January 22, 2015.

Foucault, Michel. Discipline and Punish. Pantheon, 1977. Haraway, Donna. “A Cyborg Manifesto: Science, Technology, and Socialist-Feminism in the Late Twentieth Century.” In Simians, Cyborgs and Women: The Reinvention of Nature. Routledge, 1991.

Kinsella, Sophie. My Not So Perfect Life. Dial Press, 2017.

Lacey, Catherine. The Answers. Farrar, Straus & Giroux, 2017.

Shelley, Mary. Frankenstein. 1818; Dover, 1994.

Sudjic, Olivia. Sympathy. Houghton Mifflin Harcourt, 2017.

Weigel, Moira. “Pajama Rich.” Real Life, August 22, 2016.

Weiss, Emily. “The Little Wedding Black Book.” Into the Gloss, 2016.

Widdows, Heather. Perfect Me. Princeton University Press, 2018.

Wolf, Naomi. The Beauty Myth. Chatto & Windus, 1990.

Безупречные героини

Alcott, Louisa May. Little Men. Roberts Brothers, 1871.

– —. Little Women. Roberts Brothers, 1869.

Austen, Jane. Pride and Prejudice. T. Egerton, 1813.

Beauvoir, Simone de. The Second Sex. Penguin, 1949.

Blume, Judy. Starring Sally J. Freedman as Herself. Bradbury, 1978.

– —. Tiger Eyes. Bradbury, 1981.

Chopin, Kate. The Awakening. Herbert S. Stone & Co., 1899.

Collins, Suzanne. The Hunger Games. Scholastic, 2008.

Didion, Joan. Play It as It Lays. Farrar, Straus & Giroux, 1970.

Edwards, Julie Andrews. Mandy. HarperCollins, 1971.

Eliot, George. Middlemarch. William Blackwood and Sons, 1871.

Eugenides, Jeffrey. The Marriage Plot. Picador, 2011.

– —. The Virgin Suicides. Farrar, Straus & Giroux, 1993.

Ferrante, Elena. My Brilliant Friend. Europa, 2012.

– —. The Days of Abandonment. Europa, 2005.

Fitzhugh, Louise. Harriet the Spy. Harper & Row, 1964.

Flaubert, Gustave. Madame Bovary. Michel Lévy Frères, 1856.

Flynn, Gillian. Gone Girl. Crown, 2012.

Gergen, Mary. “Life Stories: Pieces of a Dream.” In Toward a New Psychology of Gender. Routledge, 1997.

Grossman, Lev. The Magicians. Viking, 2009.

Hardy, Thomas. Tess of the D’Urbervilles. James R. Osgood, 1891.

James, E. L. Fifty Shades of Grey. Vintage, 2011.

James, Henry. Portrait of a Lady. Houghton, Mifflin and Company, 1881.

Konigsburg, E. L. From the Mixed-Up Files of Ms. Basil E. Frankweiler. Atheneum, 1967.

Kraus, Chris. I Love Dick. Semiotext (e), 1997.

Larsson, Stieg. The Girl with the Dragon Tattoo. Norstedts Förlag, 2005.

Lovelace, Maud Hart. Betsy-Tacy and Tib. Thomas Y. Crowell, 1941.

Lowry, Lois. Anastasia Krupnik. Houghton Mifflin, 1979.

Meyer, Stephenie. Twilight. Little, Brown, 2005.

Milan Women’s Bookstore Collective. Sexual Difference: A Theory of Social-Symbolic Practice. Indiana University Press, 1990.

Miller, Nancy. The Heroine’s Text: Readings in the French and English Novel. Columbia University Press, 1980.

Mitchell, Margaret. Gone with the Wind. Macmillan, 1936.

Montgomery, L. M. Emily of New Moon. Frederick A. Stokes, 1923.

– —. Anne of Green Gables. L. C. Page & Co., 1908.

Naylor, Phyllis Reynolds. The Agony of Alice. Atheneum, 1985.

Offill, Jenny. Dept. of Speculation. Vintage Contemporaries, 2014.

Pascal, Francine. Double Love. Macmillan, 1983.

Plath, Sylvia. The Bell Jar. Heinemann, 1963.

Roth, Veronica. Divergent. HarperCollins, 2011.

Rowling, J. K. Harry Potter and the Prisoner of Azkaban. Scholastic, 2001.

Smith, Betty. A Tree Grows in Brooklyn. Harper & Bros., 1943.

Solnit, Rebecca. The Mother of All Questions. Haymarket, 2017.

Taylor, Sydney. All of a Kind Family. Follett, 1951.

Thackeray, William. Vanity Fair. Bradbury & Evans, 1848.

Leo Tolstoy, Anna Karenina. The Russian Herald, 1878.

Warner, Gertrude Chandler. The Boxcar Children. Albert Whitman & Co., 1942.

Об авторе

Джиа Толентино штатный автор журнала The New Yorker. Она выросла в Техасе, училась в Университете Вирджинии, работала в Корпусе мира в Кыргызстане, получила диплом писателя в Университете Мичигана. Она работает редактором в the Hairpin и помощником редактора в Jezebel. Ее статьи печатались в The New York Times, Time, Grantland, Slate, Pitchfork, Bon Appétit, Spin и Fader. Живет в Бруклине.

Блоги Джиа:

Twitter: @jiatolentino

Instagram: @jiatortellini

* * *

Примечания

1

Имеются в виду дети из старшей школы Марджори Стоунман Дуглас в городе Паркленд округа Броуард во Флориде, где 14 февраля 2018 года произошло массовое убийство. Семнадцать человек были убиты, что делает данный инцидент одним из самых смертоносных школьных массовых убийств в мире. – Здесь и далее примеч. ред.

2

Джон Бергер – английский писатель, поэт, критик, художник.

3

Вернер Херцог Стипетич – немецкий кинорежиссер, сценарист, актер, который снял более сорока фильмов (по большей части документальных), поставил множество опер, опубликовал десятки книг.

4

Jezebel – феминистическое онлайн-издание для женщин.

5

Майли Сайрус – американская певица, автор песен и актриса.

6

Эми Шумер – американская стендап-комедиантка, сценаристка, продюсер и актриса.

7

Харви Вайнштейн – американский кинопродюсер, бывший член правления и сооснователь компании Miramax Films, а также совладелец компании The Weinstein Company. Лауреат премий «Оскар» и BAFTA за фильм «Влюбленный Шекспир». Являлся одним из самых влиятельных продюсеров Голливуда. В октябре 2017 года Вайнштейна уволили из The Weinstein Company после того, как десятки актрис обвинили его в сексуальных домогательствах. История обвинений в адрес Вайнштейна породила так называемый эффект Вайнштейна, когда аналогичным обвинениям подверглись многие знаменитости.

8

Ассата Олугбала Шакур – американская политическая и общественная деятельница и разыскиваемая осужденная преступница, член националистических афроамериканских группировок «Партия черных пантер» и «Черная освободительная армия».

9

Луис Фаррахан – американский общественный деятель. Лидер радикальной организации «Нация ислама».

10

Луи Си Кей – американский стендап-комик, актер, сценарист, продюсер и режиссер, обладатель премий «Эмми» и «Грэмми».

11

Уильям Генри Косби-младший (известен как Билл Косби) – американский актер, режиссер, продюсер, сценарист, музыкант и политический активист; ветеран стендап-комедии.

12

Виктимизация (лат. victima – жертва) – процесс или конечный результат превращения в жертву преступного посягательства.

13

Марк Алан Руффало – американский актер, продюсер и активист.

14

Нил Постман – американский писатель, педагог, теоретик медиа и критик культуры, автор восемнадцати книг.

15

Игра слов: I thee wed – я беру тебя в жены… I thee dread – я страшусь тебя.

16

Джебран Халиль Джебран – ливанский и американский философ, художник, поэт и писатель. Выдающийся арабский писатель и философ XX века.

17

Кэролин Джинн Бессетт-Кеннеди – известный в мире моды публицист для Calvin Klein и супруга Джона Ф. Кеннеди-младшего, сына президента Джона Кеннеди и Жаклин Кеннеди.

18

Уильям Блэкстон – английский политик, юрист, адвокат, философ и историк права.

19

Вид макарон.

20

Стивен Рэндалл Гласс – бывший американский журналист, который в настоящее время работает в юридической фирме в Беверли-Хиллз. В 1998 году было обнаружено, что многие из его опубликованных статей были сфабрикованы. В течение трех лет в качестве молодого репортера в The New Republic Гласс придумывал цитаты, источники и события для статей, которые писал для этого журнала и других.

21

Томас Джефферсон – деятель Войны за независимость США, один из авторов Декларации независимости (1776), 3-й президент США в 1801–1809 годах, один из отцов-основателей этого государства, выдающийся политический деятель, дипломат и философ эпохи Просвещения.

22

Сьюзан Браунмиллер – американская журналистка, феминистка, писатель и активист.

23

Дэвид Эрнест Дюк – американский политик и публицист. Известен как белый националист, расист и отрицатель Холокоста.

24

Бретт Майкл Кавано – судья Верховного суда США с 6 октября 2018 года. 16 сентября 2018 года профессор психологии Кристин Форд обвинила Кавано в сексуальных домогательствах и попытке изнасилования. По ее словам, это произошло в начале 1980-х годов, когда они были несовершеннолетними подростками (Кавано тогда было 17 лет, Форд – 15). В течение той же недели еще две женщины сообщили о домогательствах со стороны Кавано.

25

Сторми Дэниелс – американская порноактриса, режиссер и сценарист порнофильмов.

26

Эми Уайнхаус – британская певица и автор песен, признанная критиками одной из ведущих британских исполнительниц 2000-х годов. Скончалась 23 июля 2011 года от сердечного приступа, вызванного алкогольной интоксикацией, в возрасте 27 лет.

27

Уитни Хьюстон – американская певица, актриса, продюсер, фотомодель, одна из самых коммерчески успешных исполнительниц в истории мировой музыки. Скончалась 11 февраля 2012 года в гостиничном номере отеля Beverly Hilton, в возрасте 48 лет.

28

Моника Левински – основная участница общественного и политического скандала, возникшего по поводу ее сексуальной связи с президентом Соединенных Штатов Биллом Клинтоном, с которым она познакомилась во время ее работы в Белом доме стажером. Показания, данные Клинтоном под присягой, относительно характера его знакомства с Моникой, стали причиной для обвинения президента в лжесвидетельстве и начала процедуры импичмента Клинтона.

29

Аннабелла Шиорра – американская актриса. Была номинирована на премию «Эмми» за роль Глории Трилло в телесериале «Клан Сопрано».

30

Азия Ардженто – итальянская актриса, кинорежиссер, сценаристка, писательница и певица.

31

Кейтлин Дженнер (Уильям Брюс Дженнер) – американский спортсмен, олимпийский чемпион по десятиборью, автор мирового рекорда, непобедимого в течение 5 лет. В дальнейшем прославился как актер и участник реалити-шоу «Семейство Кардашьян». В 2015 году Уильям Брюс Дженнер совершил каминг-аут как трансгендерная женщина. Телезвезда взял себе новое имя Кейтлин и стал появляться в обществе исключительно в женском обличье.

32

«Одна ночь в Пэрис» – порнографический фильм из разряда домашнего видео, демонстрирующий одну ночь из сексуальной жизни Пэрис Хилтон и ее приятеля Рика Саломона.

33

Мелисса Энн Маккарти – американская актриса, комедиантка, сценаристка, продюсер и модельер. Обладательница двух премий «Эмми», а также двукратная номинантка на премии «Оскар» и «Золотой глобус».

34

Серена Джамека Уильямс – американская профессиональная теннисистка, четырехкратная олимпийская чемпионка в одиночном и женском парном разрядах.

35

Келлиэнн Элизабет Конуэй – американский политический деятель, политтехнолог и социолог, советник президента США Дональда Трампа.

36

Хоуп Шарлотта Хикс – американский консультант по связям с общественностью, служившая директором по коммуникациям Белого дома при президенте США Дональде Трампе с августа 2017 года по 29 марта 2018 года.

37

Сара Элизабет Хакаби Сандерс – американский государственный и политический деятель, пресс-секретарь Белого дома с 21 июля 2017 года.

38

Стивен Кевин «Стив» Бэннон – американский альтернативно-консервативный политический активист, представляющий Республиканскую партию. С 20 января по 18 августа 2017 года – главный стратег, старший советник 45-го президента США Дональда Трампа по политическим и стратегическим вопросам, один из наиболее влиятельных сотрудников администрации президента.

39

Саманта Энн Би – канадско-американская комедиантка, сценаристка, продюсер, актриса и телеведущая.

40

Джеффри Аткинс, более известный как Джа Рул, – американский рэпер и актер.

41

Игра слов: Confidence – доверие, Confidence Man – мошенник.

42

Рупи Каур – канадская художница и писатель индийского происхождения, автор популярных сборников белых стихов «Milk and honey» и «The Sun and Her Flowers».

43

Кристина Хэмбли Браун – журналист, редактор, обозреватель, ведущая ток-шоу и автор книги «Хроники Дианы», биографии Дианы, принцессы Уэльской.

44

Арианна Хаффингтон – греко-американский литератор, политический комментатор. Соосновательница и главный редактор «The Huffington Post».

45

Мики Агравал – канадская предпринимательница, основавшая компанию THINX, специализирующуюся на женском нижнем белье, специально предназначенном для ношения во время менструаций.

46

Генри Альфред Киссинджер – американский государственный деятель, дипломат и эксперт в области международных отношений. Советник по национальной безопасности США (в 1969–1975 годах) и Государственный секретарь США (в 1973–1977 годах). Лауреат Нобелевской премии мира (1973).

47

Джеймс Норман Мэттис – американский военный и государственный деятель. Министр обороны США (с 20 января 2017 по 1 января 2019 года).

48

Сэмюэл Август «Сэм» Нанн-младший – юрист, политический и государственный деятель США, сенатор от штата Джорджия (с 1972 по 1997 год), член Демократической партии США. Также Сэм Нанн был неофициальным советником президента США Барака Обамы.

49

Дэвид Бойес – американский юрист и председатель юридической фирмы Boies, Schiller & Flexner.

50

Кит Руперт Мердок – австралийский и американский предприниматель, медиамагнат, владелец СМИ, кинокомпаний и издательств в США, Австралии, Европе, Латинской Америке и Азии. Основатель, председатель совета и CEO холдинговых компаний News Corp и 21st Century Fox.

51

Элизабет «Бетси» Девос – американский политик, миллиардер, филантроп и образовательная активистка. С 7 февраля 2017 года министр образования США.

52

Безжалостный, неумолимый, свирепый.

53

Боуи Роберт Бергдал – сержант армии США, проведший в плену у Талибана (сети Хаккани) продолжительное время – с 30 июня 2009-го, до того как был обменян на 5 узников Гуантанамо 31 мая 2014 года. Этот обмен вызвал острую общественную и политическую полемику в США.

54

Сэр Видал Сассун – британский парикмахер, предприниматель и общественный деятель.

55

Мэри Куант – британский дизайнер, модельер одежды. Считается создательницей мини-юбок.

56

Мэри Тайлер Мур – американская актриса, комедиантка, певица и продюсер, неоднократная обладательница премий «Эмми» и «Золотой глобус».

57

Иванка Трамп – американская бизнесвумен, фотомодель, писательница. Дочь 45-го президента США Дональда Трампа.

58

Мэри-Кейт Олсен и Эшли Фуллер Олсен – американские модельеры, актрисы, певицы, сестры-близнецы.

59

Томас Кеннерли «Том» Вулф-младший – американский журналист и писатель, пионер направления «новая журналистика» в литературе.

60

Уильям Стенли Джевонс – английский профессор логики, философии и политической экономии. Основатель математической школы в политической экономии, один из основоположников теории предельной полезности.

61

Лора Инглз Уайлдер – американская писательница, автор серии книг для детей «Маленький домик в прериях» о жизни семьи первопроходцев времен освоения Дикого Запада.

62

Энн Ширли – персонаж книг канадской писательницы Люси Мод Монтгомери. Впервые она появилась в романе «Энн из Зеленых крыш» 1908 года.

63

Эстер Гринвуд – главная героиня романа Сильвии Плат «Под стеклянным колпаком».

64

Китнисс Эвердин – персонаж трилогии книг Сьюзен Коллинз «Голодные игры».

65

«Сумерки» – трилогия книг писательницы Стефани Майер, в которой рассказывается о любви обычной семнадцатилетней девушки Беллы Свон и вампира Эдварда Каллена.

66

Анастейша Стил – главная героиня эротической трилогии романов Э. Л. Джеймс «Пятьдесят оттенков серого».

67

Эмма Бовари – героиня романа Гюстава Флобера «Госпожа Бовари».

68

Анна Каренина – героиня одноименного романа Льва Толстого.

69

«Моя гениальная подруга» – роман итальянской писательницы Элены Ферранте о дружбе Элены «Лены» Греко и Раффаэллы «Лилы» Черулло.

70

Элизабет Беннет – героиня романа Джейн Остин «Гордость и предубеждение».

71

«Анна из Грин-Гейлбз» – подростковый роман американской писательницы Люси Монтгомери.

72

«Дерево растет в Бруклине» – роман американской писательницы Бетти Смит.

73

«Маленькие женщины» – роман американской писательницы Луизы Мэй Олкотт о жизни четырех сестер семейства Марч – Маргарет, Джо, Бет и Эмми. Также Олкотт написала продолжения о жизни героинь этой книги: «Маленькие мужчины» и «Ребята Джо».

74

Гермиона Грейнджер – героиня серии романов Джоан Роулинг о волшебнике Гарри Поттере.

75

Нэнси К. Миллер – американский литературовед, теоретик-феминистка.

76

Стивен Дедал – персонаж романа Джеймса Джойса «Улисс».

77

Грегор Замза – персонаж повести Франца Кафки «Превращение».

78

Родион Раскольников – главный действующий персонаж романа Федора Достоевского «Преступление и наказание».

79

Холден Колфилд – персонаж романа Джерома Д. Сэлинджера «Над пропастью во ржи».

80

Сидни Картон – герой романа Чарльза Диккенса «Повесть о двух городах».

81

Карл Уве Кнаусгор – норвежский писатель, известный шестью автобиографическими романами под названием «Моя борьба».

82

Ханна Арендт – немецко-американский философ еврейского происхождения, политический теоретик и историк, основоположница теории тоталитаризма.

83

Одри Джеральдин Лорд – американская писательница и поэтесса, феминистка, активистка борьбы за гражданские права.

84

«Волчья Джулия» – детский роман американской писательницы Джины Крейгхед Джордж.

85

«Дом на Манго-стрит» – роман мексикано-американской писательницы Сандры Синсерос.

86

«Возлюбленная» – роман американской писательницы Тони Моррисон, удостоен Пулитцеровской премии.

87

«Цветы лиловых полей» – роман афроамериканской писательницы Элис Уокер.

88

Джозефина Марч, или Джо, – вторая по старшинству из сестер Марч в романе Луизы Мэй Олкотт «Маленькие женщины».

89

Габриэль Моник Юнион-Уэйд – американская актриса и бывшая модель.

90

Дуэйн Тайрон Уэйд-младший – американский баскетболист, атакующий защитник клуба НБА «Майами Хит». В составе сборной США стал олимпийским чемпионом 2008 года в Пекине, бронзовым призером Олимпийских игр 2004 года в Афинах и чемпионата мира 2006 года в Японии.

91

Кимберли «Ким» Ноэль Кардашьян (Кардашян) Уэст – американская звезда реалити-шоу, актриса, фотомодель. Участница реалити-шоу «Семейство Кардашян».

Content

Джиа Толентино
Кривое зеркало. Как на нас влияют интернет, реалити-шоу и феминизм

Вступление

Я в Интернете

Я страшусь тебя

Мы все вышли из Старой Вирджинии

Культ непокорной женщины

История поколения в семи аферах

Всегда оптимизируй

Безупречные героини

Я на реалити-шоу

Благодарность

Дополнительная литература

Об авторе

Примечания