Михаил Игнатов

Ростки миров

Щит

Мир трех Граней

Магистр храма Вездесущих не спеша шёл вдоль строя своих воспитанников, вглядываясь в их юные чистые лица. Всего год он обучал их, передавая свои знания о мире их чистым разумам. Всего год, но они уже стали ему как родные дети, которых, впрочем, у него никогда быть не могло. Как же тяжело, как страшно выпускать своих детей в тот жестокий мир год за годом. Будь проклято это предназначение!

— Ученики! — гулкий, могучий голос магистра слышен был в каждом уголке площади. — Сегодня Выпуск. За этими воротами вас ждёт целый мир. Мир жестокий, мир прекрасный, могучий и беззащитный одновременно. Я многое вам о нем поведал, но ещё больше вы познаете сами. Вы сами станете как мир. Жестоки к врагам, преданны друзьям, неудержимы в бою и любви, и в любви же нежны. Помните о вашей цели…. Надеюсь, в перерождении мира я снова увижу вас. Да пребудут с вами Вездесущие!

Бесшумно распахнулись огромные ворота, открывая голубой водоворот портала. Ескамир поправил котомку за спиной, перехватил посох и, взглянув, в последний раз, на родные лица мастеров-наставников, стоящих у стены, одним из первых шагнул за Порог.

* * *

Миг ослепительного сияния и Ескамир открыл глаза уже в новом мире. Мире полном новых красок, запахов и ощущений. Здесь все было не так, как в незыблемом постоянстве монастыря. Пожалуй, единственное из прошлой жизни, с чем мог сравнить окружающее его, был монастырский сад. Но тот был крохотный и то, что росло в нем, даже во время своего цветения не могло считаться и бледной тенью полноценного живого леса, не загнанного в рамки дорожек и клумб. От буйства красок леса, ставшего стеной вокруг крохотной поляны с одиноким замшелым камнем, приютившем на своей плоской вершине человека, рябило в глазах у растерявшего былую невозмутимость воина. Он с наслаждением, бездумно улыбался, впитывая в себя множество незнакомых запахов. Не пытаясь разобрать, что они несут в себе, а лишь наслаждаясь ими, как букетом вина, которого он впрочем, тоже никогда не пробовал. Через минуту мир подарил своему новому обитателю новую радость. В кронах деревьев зашелестел ветерок и коснулся разгорячённой кожи юноши. Ескамир с восторгом, прикрыв глаза от нахлынувших чувств, подставил ему лицо.

Сколько так продолжалось? Минуту, десять, час? Кто знает… Но, в конце-концов, первая острота новых ощущений притупилась и Ескамир вспомнил, кто он и зачем вступил в этот домен. Он подозревал, нет, он верил, что каждый новый шаг в жизни принесёт ему новые впечатления. И поэтому с радостью взглянул на старую, почти заросшую тропку у своих ног. И сделал свой первый шаг в этом мире.

Ему даже не было нужды заглядывать в карту, которая для этого домена, чуть ли не единственного в мирах Пути, имевшего связь с храмом Вездесущих, была очень подробная и свежая. Камень, на котором он очутился здесь, был отнюдь не единственным в этом лесу и от всех их бежали тропинки, встречаясь в одном месте. У изначального храма. Ескамир шагал, никуда не торопясь, продолжая любоваться миром вокруг, впервые, не в иллюзиях видя деревья, цветы, голубое небо, зверей.

Вынырнувшее из леса широкое и высокое здание он воспринял как ещё одно чудо. Слишком разителен был контраст с недавно покинутым храмом Вездесущих и храмом Изначальным, перед которым он очутился. Его покинутый дом был строг и наполнен простыми и чёткими линиями. Стоящий впереди странным образом сочетал простоту общего замысла и вычурность деталей и мелочей. Стены, сложенные из толстых брёвен и невесомые кружева резьбы вокруг окон. Прямоугольная красная черепица и изящные, загнутые и ослепляюще голубые водостоки. Мощные, несокрушимые столбы навеса и невесомые, трепещущие едва ли не от любого ветерка, полотнища классовых флагов.

Под навесом же стояли несколько столов и скамей. Вот они то были вполне привычного Ескамиру вида. Как и мужчина с проседью в волосах и бороде, в одежде магистра, сидящий на одной из скамей. Тот дождался, когда Ескамир, пройдя по плитам двора, поднимется по ступеньками и встал напротив.

— Ну, вот и все, опоздавший добрался. Добро пожаловать в твой первый изначальный храм путей. Позволь узнать, что могло задержать тебя и растянуть двух часовой путь на весь день?

— Весь день? — растерянно переспросил Ескамир.

— О! — выдохнул настоятель и захохотал, гулко, с наслаждением, сгоняя иногда набежавшую слезу. — Да ты, малыш, ещё и счёт времени потерял.

Малыш. От этого слова повеяло родным, тёплым и спокойным домом, который он покинул этим утром почти что навсегда. Но и одновременно зажгло в нём ярость. Так его называл только командор Элигний, и никто не смеет осквернять это воспоминание!

— Где вы видите малыша?! Я воин, идущий по пути! — выкрикнул Ескамир раньше, чем осознал, что повышает голос на почти что полубога.

— Прости юный воин за обиду, — настоятель храма и смотритель домена целую минуту терзавший взглядом маску внешнего спокойствия Ескамира, склонил голову в поклоне. Но его глаза, такие же мудрые, такие же проницательные, как и у отца-настоятеля покинутого храма, лучше всякий слов объяснили Ескамиру, что истинная причина его вспышки не осталась тайной для его могучего собеседника. Более того, он был понят и прощён.

Ескамир, стыдясь своей вспышки, поклонился в ответ, только более глубоко и опустил взгляд в пол. А выпрямившись, сделал знак смерти старого, рождения нового, круговорот мира.

— Настоятель, в двери вашего храма стучит вчерашний послушник Ескамир, — ища спасения разговора, юноша обратился к древнему канону.

— Что ищешь ты здесь? — печально улыбнулся смотритель.

— Начало пути.

— Ты стоишь на нём. Что хочешь ты сделать?

— Первый шаг.

— Приветствую тебя, Ескамир, воин Пути.

Настоятель внезапно шагнул к юноше и, заставив его поднять взгляд, крепко обнял его.

— Так что же задержало тебя, Ескамир? Ведь всё, что лежит западнее храма полностью безопасно.

— Мне неловко в этом признаваться, но меня задержал мой восторг от красоты окружающего мира. Храм вездесущих был так мал и так сер, по сравнению с вашим миром.

— Понятно. Ты знаешь, я могу представить твои впечатления. И мне приятно твоё восхищение, ведь в окружающее я вложил немало сил.

— Настоятель, так значит, я последний? Но где же все?

— Самые нетерпеливые сократили время пути вдвое, видимо несясь сюда сломя голову. Да и остальные не сильно отстали, — смотритель снова улыбнулся, но на этот раз Ескамир затруднился бы сказать, какое чувство её вызвало. — Никто не впечатлялся так первым доменом, все спешили встретиться со мной.

— Простите, настоятель. Мне право неловко, что…

— Пустое, — перебил запинающегося юношу старый воин. — Смерть и Рождение не завтра, а такое событие как прибытие юных идущих, бывает нечасто. Говорю же, уважил старика. Лучше скажи, ведь у тебя бумага от командора храма? Больше ей быть не у кого.

— Да, смотритель. Вот письмо. Но где остальные мои братья и сестры?

— Ммм, — поднял голову от развёрнутого пергамента настоятель. — Ах, да. Твои нетерпеливые браться и сестры получили от меня задания и умчались их выполнять.

— Тогда, наверное, и мне пора получить первое задание?

— Ну, ты ведь никуда не спешишь с утра? Не начинай торопиться сию минуту. Я хочу дочитать список до конца.

Смотритель домена вернулся к пергаменту, временами хмыкая себе под нос и что-то выписывая на отдельный лист, используя появившийся по мановению его руки, набор для письма. Наконец он поднял взгляд на юношу.

— По большей части обычный список. Но есть и своеобразные пункты.

Ескамир всем своим видом изобразил вопрос.

— Откуда по твоему в Храме, где ты появился на свет и учился, еда, одежда, тот же посох, что у тебя в руках? — задал он встречный вопрос юноше.

— Эээ, — задумался тот. — Отсюда?

— Верно. Два раза в месяц сюда приходят обозы из ближайшего городка и нескольких деревень. И я отправляю всё это добро по храмам. Но я ведь не могу угадать, что именно нужно там. Вот раз в году, с оказией, командоры и передают мне конкретный список нужд. Вот, например, требуется столб дубовый, толщина, длина указаны.

— Это Герден с Ридио поспорил, что сможет зажечь.

— И за раз испепелил? Что-то слабо верится в подобного самородка.

— Да нет. Просто заклинание огня он выучил, а о воде не подумал. Пока набежали мастера, то тушить и нечего было.

— Да. В такие моменты я радуюсь, что был поставлен именно Смотрителем, а не Воспитующим.

Ескамир уже во второй раз почувствовал, что краснее под взглядом смотрителя. Но сказать ничего не посмел. Уж слишком свежи были в памяти недавние проделки и возмущённые сетования наставников.

— Ладно. Вижу, что и тебе есть о чем подумать, да вспомнить. Дело к вечеру, потому с основными заданиями подождём до завтра. Давай-ка карту свою.

Настоятель разгладил полученную карту на столе и очертил пальцем интересующую его область, увеличивая масштаб. Коротким движением отцентровал нужное место и поставив точку, нанёс под ней каллиграфическую подпись.

— Здесь, за холмом, на границе луга и берёзовой рощи, большая пасека. Бортник откачал мёда. Бочонки по два ведра. Вывезешь приготовленное сюда.

— Эээ, — растерянно начал Ескамир. — Я думал…

— Знаю, знаю, — настоятель подхватил стоящий у стола посох юного воина и он в его руках превратился в призрачный круг. — Думал, что сразу куда-то побежишь и обрушишь всю силу идущего на чьи-то бедные головы.

— Да, но вы так это описали, что я уже засомневался, — недовольно ответил Ескамир.

— Ох, — согнулся от хохота седой настоятель. — Уже второй раз радуешь старика. Эх, молодость. Поверь, этого ещё будет столько, что тошнить начнёт. Пока что помоги мастерам-наставникам и новым послушникам. Любил ведь сладкую кашу на ужин?

При упоминании ужина, живот Ескамира, пустой с раннего утра, жалобно заурчал, напоминая о себе.

— Вижу, вернее, слышу, что любишь, — старательно пряча улыбку, заметил смотритель. — Значит, поторопись обеспечить мёдом не только Храмы, но и первый твой ужин на Пути. А чтобы ты не съел самого себя, дам в дорогу хлеба и мяса.

Шмат холодного варёного мяса и краюха свежего хлеба можно было описать так — потрясающе вкусно и невероятно мало. Впрочем, громкие мольбы желудка о снисхождении заглушить удалось. И Ескамир, теперь налегке, оставив котомку со сменной одеждой, предметами гигиены, пошивочным и ремонтным наборами и прочей мелочёвкой, столь необходимой любому путешествующему, в Храме, снова любовался окружающим миром.

Бортник оказался не одиноким хозяином пасеки. Тут жила целая семья. Три поколения. Бортник, его сын с женой, старший внук с женой, внучка и младший внук. Подробности про семью, включая историю её появления здесь, в глубине вечнозелёной долины Смотрителя домена и ещё сотню мелочей Ескамир успел узнать за те десять минут, что старший внук бортника ходил за тачкой. У непоседливой, живой, словно огонь, внучки хозяина, язык сыпал слова, не останавливаясь ни на мгновения. Мало того, что эта двенадцатилетняя егоза вываливала на него ворох всевозможных сведений, так она ещё и успевала задавать вопросов не меньше. Так что ошалевший от такого напора Ескамир уже не радовался впечатлениям нового мира, а скорее скучал по спокойствию Храма. Появление её брата с тачкой он воспринял как избавление от мук. Ну не было у него опыта общения с детьми. Не было.

Вообще-то, ему предлагали и бричку, чтобы увезти выгнанную партию за раз. Но Ескамир, справедливо опасаясь не справиться с ни разу не виденной вживую лошадью, отказался. Уж лучше сделать пять ходок, но зато с гарантией, чем связываться с этой строптивой кобылой. Про строптивость ему тоже Лада рассказала. Но уже в пути. Егозу отпустили проводить юношу.

Через три часа, вытянув под столом гудящие ноги, наслаждаясь тишиной и закатом, Ескамир ждал возвращения своих товарищей. По одиночке и группами все больше людей собирались под навесом. И чуть ли не каждый приходящий не преминул узнать у Ескамира о причинах его опоздания. Он даже устал отшучиваться и лишь с грустью смотрел на растущую горку трофейного оружия, большие заплечные мешки, под завязку чем-то набитые. Да с некоторым стыдом слушал восторженные рассказы вокруг.

— Ну, у нас, в общем, тоже самое, ага. Пещеры, эти, как ты их обозвал, ну, уродцы эти, — Эстелия пощёлкала пальцами, вспоминая забытое слово.

— Не обозвал, а назвал, — обиделся её собеседник. — Ты же вроде на уроках по расам доменов не спала? Успевала на занятиях по концентрации выспаться?

— Герден, не умничай! — болезненный вскрик показал, что физический довод, столь любимый девушкой, цели достиг.

— Кобольды. Что же ты такая костлявая… Ой! Всё! Всё! Замолчал!

— То-то же, а то ещё прилетит, — сузившимися глазами оценив степень раскаяния, процедила Эстелия. — В общем, те же кобольды, только у меня ещё в центре такая большая пещера с кучей блоков, верёвок, хрени разной. Значит, чтобы руду наверх поднимать, ага. Представь себе, да? Созданные уродцы, которые реально добывают куда-то руду, ага! Во смеху!

— Эстелия, ты только не дерись. Но у нас ещё ведь было устройство общества созданных рас. Ой!

А что рассказать ему? Как возил мёд? Или сколько в прошлом месяце отделили семей?

— Вот сегодня два уровня силы точно получил. Я это ощущение внутреннего подъёма и бодрости очень хорошо запомнил с Храма. Ты же помнишь, как мы месяц назад его получили перед Выбором?

— Помню, помню. Ты это к чему?

— Я к тому, что там у нас были мастера-наставники, а здесь только настоятель. Кто обучать нас будет и когда?

Ескамир улыбнулся, внезапно с теплом вспомнив болтушку Ладу. Все же и ему есть что рассказать.

— Здесь мы будем ещё два-три дня. Обычно столько здесь проводят новички. Затем настоятель отправит нас в ближайшую деревню. А вот там есть учителя всех классов, — пересказал товарищам услышанное от девочки Ескамир.

— Так, а ты откуда знаешь? — поинтересовался здоровяк Вагнар, пересаживаясь от соседнего стола.

— Меня, как опоздавшего, настоятель послал с заданием к семье бортника. Там и узнал. Они же рядом с храмом давно живут, уже порядки знают, — объяснил Ескамир, умолчав, что рассказывала двенадцатилетняя девчушка. Если рядом Эстелия, то лучше не давать ей лишнего повода для ехидного замечания.

— Ну, а смысл нас тогда здесь вообще держать? Я бы лучше сразу туда пошёл. Или завтра. Мы, по моему, сегодня достаточно притащили, — недовольно заметил Ридио, и, как всегда, отнюдь не в полголоса.

— Мой юный друг, — перекрывая гомон, зазвучал новый, сильный голос. — Позвольте узнать, откуда у вас вот этот милый браслет отливающий зеленью в свете трёхгранного?

— В ящике у кобольдов нашёл, — ничуть не смутился Ридио, увидев настоятеля. Впрочем, он никогда и ничего не стеснялся. — А что?

— Завтра вы найдёте меч или, быть может, молот. Неважно. Как думаете, вам там, куда вы так стремитесь, такие подарки сразу сделают или чуть подождут? А ещё лучше вспомните, для чего вы все это сюда несёте. И пока я не скажу: «Хватит», вы будете прилежно, как первый ученик бродить по этой долине. Вы меня поняли?

— Да, настоятель, — зло сверкнул глазами Ридио.

— Замечательно. Ужин через десять минут.

Настоятель, несколькими пассами заставив исчезнуть и мешки, и оружие, сел во главе крайнего стола и снова поднял руки в сложном жесте. На столах появились скатерти, тарелки, бокалы. Вчерашние послушники весело загомонили и дружно кинулись к чашам фонтанов у стены, смыть пыль и пот.

— Молодые воины, сегодня ваша первая ночь под крышей Изначального храма. Все они были построены силой Вездесущих и не принадлежат этому миру полностью. Как и вы. И сны здесь часто будут для вас не просто снами, а коротким взглядом в будущее. Сегодня это случится обязательно. Не бойтесь их, а считайте малым даром, полученным от богов за вашу службу. Теперь же идите и насладитесь кусочком своего будущего.

Ескамир стоял на левой Грани и куда не бросал взгляд, везде колыхалось живое море. Тысячи воинов Пути окружали его. Метал, кожа, дерево, ткань доспехов и одеяний ярко сияли, как никогда и нигде ранее, сотнями оттенков магических свойств в месте рождения света трёхгранного. Никогда прежде он не видел столько соратников вместе. Взгляд скользнул по знакомым лицам, ища тех, кто вместе с ним родился в храме Вездесущих. Вот невозмутимая Эстелия одевает тетиву на свой легендарный Мститель ушедших богов. Бессменный лидер их тяжёлого копья в последние годы. Вон Вагнар на голову возвышается над окружающими, только по росту, да шлему, который Ескамир помогал ему добыть, можно его узнать. И охота лишний час париться в нём? Больше никого, что неудивительно, слишком много воинов собралось здесь, практически все поколения Идущих. Даже когда Вездесущие открывали новые домены, не было и десятой части сегодняшнего столпотворения. Кстати… Ескамир поднял взор вверх и вправо, на срединную Грань, где виднелись пятнадцать крохотных фигурок. Вездесущие. Сейчас ничем не отличимые от простых людей. Не облечённые сиянием божественных аур, не принявшие гигантские боевые ипостаси, не ослепляющие набирающими силу Словами. Всему этому ещё придёт черёд, когда они объединятся с армиями боковых граней. Взгляд налево и становится ясно видна последняя Грань. Да, вот где настоящее людское море, по сравнению с ними идущих крохи. Грань на три четверти закрыта стройными прямоугольниками воинских соединений. Тяжёлая и лёгкая пехота, лучники, конница, боевые маги, огромные метательные машины, повозки жрецов. Объединённая человеческая армия всех доменов. На плечо Ескамира, отвлекая его от созерцания, легла узкая женская ладошка. Он одним движением стряхнул перчатку и, осторожно ухватив пальчики, поднёс её к губам.

— Ескамир, там Братур готовится речь толкнуть, — нежно произнесла хозяйка ладошки.

Он послушно развернулся к центру людского моря, где медленно поднимался в воздух Братур, лучший воин, лучший стратег всех выпусков, неоспоримый лидер всех Идущих. Маг его Руки наложил иллюзию на него и теперь четыре огромных воина печатей смотрели во все стороны света.

— Братья-Идущие! Вот и наступил миг великого боя, боя к которому мы готовились всю свою жизнь. Наш мир озарило пламя разрушения. Неизвестно сколько миров превратилось в нём в пепел. Но теперь на его пути мы. А в наших сердцах нет страха. И даже если нам суждено сегодня погибнуть, то мы погибнем с честью! Отдав все силы и став той костью в горле, что заставит его сдохнуть. Встретим врага лицом к лицу, все вместе — все как один! — Братур взметнул вверх свой меч под дикий рёв всех Идущих.

Ескамир начал оборачиваться, в надежде увидеть лицо той девушки и… проснулся.

— Я просто не могу поверить! — восторженно вопила Эстелия. — Мы убивали такую здоровую тушу, что я даже сейчас чуть не писаюсь от страха! Такая хрень, ну такая хрень страшная, что ну во-о-още-е! Противная, склизкая, высо-о-окая, я только и могла, что ковырять своими ножичками ему задницу! О! Вы бы видели эту задницу! А если бы не камень, то и до неё бы не достала. А уж как она отвисала у этой хрени!

Ескамир вяло ковырялся в своей тарелке, пытаясь совместить в разуме вот эту Эстер которую он знал уже год — сквернословящую, лёгкую на рукоприкладство, неопрятную в одежде. И ту Эстер, которая не один год водила весь их Дом в самые тяжёлые каверны — молчаливую, предпочитающую обойтись жестом, а не словом, на одежде, которой даже пылинки не задерживались. И лучницу, а не теневую! Это, это… с трудом укладывалось в голове. И эта ладонь, эти тонкие пальцы, нежный голос… Все то, что он неистово любил там, за считанные часы до смертной битвы. И о чём тосковало сердце сейчас. Неужели…

— Эй, не спи! — Эстелия грохнула оголовьем кинжала чуть ли не по тарелке Ескамира. — Уже все поделились впечатлениями. Один ты сидишь, как к неделе чистки сортиров назначенный! Не снилось чтоль ничё?

— Да нет, снилось, — вот же, только через полстола была, пройдоха. Ескамир скрипнул зубами.

— И? Вот честное слово, я тебе щас в ухо дам, — девушка натянула перчатку и, сжав кулак, многозначительно покачала им перед носом собеседника. — Ты меня знаешь!

— А ты меня, — Вагнар за шкирку перетащил нарушительницу покоя на другую сторону стола. — Не лезь к человеку.

— О! Наша совесть проснулась! — зашипела Эстелия, пытаясь каблуком достать обидчика.

Ескамир с тоской подумал, что всем сны как сны. Ничего особенного. Битвы, прекрасные долины, легендарное оружие, монстры с задницами хотя бы. Ему же стоит только сказать хоть что-то и тот же Жан вцепится и вызнает всё до крохи, а кроме него есть ещё три десятка лбов. И стоит им услышать про последнюю битву… И вообще, можно ли говорить, что Вагнар, всегда бегущий ответственности, стал Главой? Если ещё вчера я и знать не знал, что это такое — Дом?

— Толпа здоровая, похоже, большое копьё, — осторожно начал Ескамир, стараясь взвесить каждое слово. — К схватке готовились. Уже где-то в последних доменах — всё на нас прямо сверкало от чар.

— И как мы смотрелись?

— Да никак, — пожал плечами Ескамир. — Там из вас только Вагнар был. По-моему ещё здоровее стал. И Эстелия. И такая она молчаливая была, такая серьёзная, — не удержался от маленькой мести юноша, — что я вот всё это время и пытаюсь понять — а что же с ней случилось то в будущем?

— Ах, ты! — задохнулась та от гнева и задёргалась в руках великана.

— Хватит! — рокочущий голос Хранителя заполнил зал, одновременно столы опустели. Исчезла и тяжёлая двузубая вилка, до которой каким-то чудом добралась и почти уже метнула Эстелия. — К делу.

Владетель домена тяжёлым взглядом навёл порядок среди юных идущих, уселся в возникшее кресло и продолжил.

— Напомню прописные истины. Домен. Храм. Хранитель. Несколько обязательных заданий, чтобы я поглядел на вас и чтобы вы потрудились во благо нового выпуска Храма Вездесущих. Пока не выполните, не отпущу отсюда и не укажу в черновую, где что в моём домене есть. К примеру, где искать портал в следующий. Каждый раз, сражаясь с сильными чудовищами — вы сами становитесь сильнее. Когда вы узнаете что-то новое или усердно тренируетесь — вы становитесь сильнее. Есть области свободные от созданных монстров и рас. Там живут простые люди, которым вы также можете помочь в их делах. Я, классовые учителя за выполненные задания, убитые монстры будут давать вам деньги. Мы называем их значки. Они нужны на оплату новых знаний классов и покупку вещей у учителей. Люди пользуются другими деньгами — корольками. Их можно заработать только у людей. У людей же можно научиться навыкам, которые могут оказаться уникальными или просто более доступными, чем у классовых учителей. Чем больше вы помогаете хранителям или людям, тем более благосклонно они будут к вам относиться. Спасибо за зевки и выражение безграничной скуки на лицах. Доставайте карты.

Хранитель поднялся и прошёлся перед развернувшейся в воздухе картой окрестностей храма. Там налились цветом огромное пятно неправильной формы и небольшой квадрат.

— Синяя область это деревня кобольдов. В её окрестностях уничтожьте по десять воинов, магов и лучников. Поглядим, как вы обучены на деле. Выполнить в одиночку. Вчерашних поддавок не ждите. Отыскать вот эти предметы по списку в охотничьих шалашах. Уничтожить, как минимум пять патрулей, найти у них в вещах точильный набор для оружия, которым вам, к слову, предстоит пользоваться первое время. Напоминаю, что вчерашнее задание — по десять мечей, кинжалов, посохов, луков и дубинок можно продолжать выполнять. Ескамир, тебе с него и начинать — красное пятно твоё. Там рудники, которые так живописно описывали вчера твои товарищи. Вопросы? — и без малейшей паузы, не давая и секунды раздумий, — я так и знал, что не будет. Вперёд, воины.

И Хранитель исчез, оставив несколько ошарашенных юношей одних.

— Ах, старый хрен! Он мне рот залепил! — внезапно завопила Эстелия. Ответом ей был дикий хохот друзей. — Охренеть как смешно!

Ескамир шагнул из-за дерева, одновременно делая полуоборот. Посох с глухим стуком смёл с ног кобольда. Прежде чем ошеломлённый враг сумел хотя бы вдохнуть, посох, совершив на этот раз полный оборот, снова нанёс удар.

— Так вот ты какой — кобольд, — задумчиво произнёс одержавший первую победу воин.

Затем задумчиво осмотрел себя и взял на заметку, что действовать нужно аккуратнее. Учебные призраки в храме Изначальных кровью и мозгами не забрызгивали. Обыскивая вонючее тело в поисках первых трофеев, Ескамир не забывал поглядывать на двоих собратьев убитого. Именно из-за них и пришлось действовать из засады в точке максимального удаления маршрута охранника-кобольда. Впрочем, видно было, что старания пропали втуне. Очень уж тупыми они были созданы, видимо, чтобы вступившие на путь Идущих втянулись. Первые трофеи не радовали. Кисет с крошечными медными чешуйками, какие-то обмусоленные огрызки непонятного происхождения и меч такого дрянного железа, что гнулся под собственным весом.

— И такое может понадобиться хранителю? — скептически хмыкнул Ескамир, но меч в правую руку подхватил, бегом рванул наперерез следующему врагу и метнул ему в затылок свой трофей. Чвакнуло и кобольд ничком рухнул в траву. — Хотя…

Через полчаса перед входом в рудник лежала связка трофейного оружия, а Ескамир в задумчивости вглядывался в его глубину. Во-первых, там было темно, а во вторых с посохом там уже не покрутишься. Только тычковые удары. Что же, время сменить тактику. Выставив перед собой оружие, юноша не спеша углубился в темноту коридоров, проскальзывая под пыльными плетями древней паутины. Как только впереди показалась смутная тень он быстро, воображаемыми мазками, вычертил пиктограмму Гнева и мысленно швырнул её перед собой. Кобольд, которого охватила невыносимая боль, заверещал и закрутился на месте. Выждав, когда тонкое тело снова наполнится магией, Ескамир повторил каст заклинания. Созданному монстру этого хватило, чтобы умереть.

* * *

Ескамир осторожно выглянул в просвет между ветвей, пытаясь оценить силу этого врага. До этого он даже не задумывался над этим, не встречая достойного противника. Но это задание не могло быть простым. Смотритель домена вполне серьёзно предупредил, что попытка выполнить его в одиночку, может закончиться возрождением в изначальном храме. Это было бы очень неприятно, но Ескамира гнали вперёд две причины. Во-первых, он был в домене старшим из идущих и помощи от остальных ждать не стоило, не те у них возможности пока. Во вторых в каждом классе свои преимущества и в теории, по рассказам настоятеля, он, если не допустит ошибок, укатать эту уродину сможет.

Ескамир аккуратно вернул ветку на место и, прикрыв глаза, сосредоточился на предстоящем бое. Медленный вдох, выдох. Достигнув единения со своей сущностью, молодой воин ринулся вперёд, проламываясь сквозь кусты на поляну, где бродил элитник.

Страшный и уродливый, кажущийся сгорбленным из-за огромных по размерам мускулов спины и шеи, гнолл прекратил бессмысленное хождение по поляне и, обретя цель, рванулся в бой. Но тут же упал, ударившись со всего маха о землю. Тонкая лоза заплела его ноги. Тут же вспышка изумрудного цвета охватила упавшего. Миг и гнолл с диким рычанием порвал лозу и вскочил на лапы. Вид его с капающей с клыков слюной был страшен. Но Ескамир не позволил себе дрогнуть, а продолжил бег через поляну, успев ещё дважды ударить элитника ударным заклинанием, прежде чем сшибиться с ним накоротке. Короткий обмен ударами и Ескамир снова призвал лозу. Гнолл, получив в грудь шипом на конце посоха, снова упал, не сумев сохранить равновесие на спутанных ногах, а Ескамир со всех ног уже мчался к краю поляны, призывая на себя исцеляющее касание леса.

* * *

Ескамир внимательно оглядел соратников. Ледяной маг и лекарь сидели, скрестив ноги, друг напротив друга, полностью уйдя в медитацию. Воин внимательно оглядывал свою экипировку, проверяя затяжку ремешков и свободу движений. Убийца осторожно наносил на лезвия длинных кинжалов серую пасту. Сам Ескамир обратившись к одной из своих сторон медленно менялся как внутри, так и снаружи, покрываясь, прямо поверх доспехов, слоем толстой коры, своей прочностью спорящей с материалом брони. И вспоминал, с какой радостью Радужный три дня назад узнал новость о том, что Ескамир выполнил всю цепочку заданий на доступ к классовой школе в домене.

— Всё! — орал тот. — Меня не волнуют никакие твои доводы! Теперь Щит — ты! А я, наконец, отдохну. Сколько можно? Четыре месяца как начал путь и выслушиваю все претензии о щитовании. Отныне я отдыхаю и тупо крошу мечом… нет, мечами! Крошу мечами все, что передо мной!

Все полностью заняты без лишних слов и нервозности. Неудивительно. Они уже в десятый раз вместе идут на этого монстра. Они познакомились ещё на середине домена, уже тогда выделяясь своей неторопливостью в путешествии от большинства идущих. Вот и сейчас, все ингредиенты для открытия переходного портала в следующий домен давно добыты, но они терпеливо два раза в день убивают хозяина пещер Беаргиса. А все потому, что хотят начать свой следующий путь с максимальными преимуществами. Ескамир хмыкнул, вторя своим мыслям. Да, это будет для нас ценнее скорости нашего путешествия.

— Готовы? — задал контрольный вопрос Ескамир членам отряда.

— Да.

— Да!

— Полностью.

— Вперёд! — Бой! — скорее прорычал, чем крикнул Ескамир и первым ворвался в огромную пещеру-берлогу. Мгновенно скастованная Плеть разума выполнила задачу, замутнив разум здоровенного, раз в двадцать тяжелее нынешней боевой формы Ескамира, медведя, оставив в нем видение только одного врага, закрыв ему кровавым туманом безумства весь остальной мир.

Цена крови

Мир Гмаранги

Мелеет. Игниус глянул на противоположный берег, с ненавистью сплюнул, тщательно следя, чтобы плевок попал на землю вдали от уреза. Спустился ниже, к воткнутой вчера у края ветке. На пядь. Не меньше вода отступила. Нагнулся, преклоняя колено на мокрый серый песок и, не ленясь, проверил рукой. Пядь и палец. Будь прокляты жадные порождения бездонной глотки! Пьют, пьют ненасытные, кровь из груди светлой заступницы Гмаранги. Всё меньше и меньше людей на чистом берегу. Всё меньше надежды и веры в глазах юнцов. Вот и редеет коса заступницы. Ещё месяц-другой и щупальца тумана дотянутся и до нашей деревни.

Игниус дотронулся до плотного браслета на запястье, в нерешительности замер, но затем отвёл руку и тряхнул головой. Не сейчас. Со всеми. Пусть смотрят молодые и повторяют. Не дело лишать их примера в такой тяжёлый год, да ему, жрецу, обходиться без полного обряда. Поднял голову к небу и смерил сияющее колесо взглядом. Время поспешать, провозился. Переткнул ветку, встал, тщательно отряхнул колено от песка и, поклонившись мелеющей реке, двинулся назад, к просыпающейся деревне, придерживаясь за камень на крутой тропинке.

— Выходи честный люд, время помощь оказать нашей защитнице племени человечьего. Прожит день, новый на дворе настал. Всю ночь заступница Гмаранга в одиночку орды чудовищ сдерживала. Пора роду человечьему благодарность вознести нашей спасительнице, да помочь. Выходи честной люд.

Голос Игниуса поднимался над соломенными крышами домов, возносился к небу, казалось, к самому пылающему колесу, освещающему землю. По молодости на спор он так мог крикнуть, что голос его, как тихий рокот, не верившие, и на краю небозёма слышали. Много воды с тех пор утекло, в зеркале реки худой, широкоплечий парень сперва заматерел, затем погрузнел и вот уже начал к земле клониться, а голос всё ещё оставался прежним. Что ему привычный сбор на жертвенную молитву?

Вереница людей спускалась с косогора к берегу реки, к мосткам, в изрядном отдалении от которых была тропинка Игниуса. Отсюда и не видно. Тянулись друг за другом: старики, дети, взрослые мужики и бабы, парни и молодухи, никого не осталось в деревне, только самые мелкие по люлькам лежали, да голосили. Всем хватило места на широких потемневших от времени мостках вдоль берега. Ещё и простор остался. Не только река измельчала. Лишь погост у края деревни всё рос и рос, давно став больше её самой.

Игниус заскрипел зубами в бессильной ярости и зачерпнул чашу воды не из реки, как положено жрецу её, а из заполненного служкой загодя ведра. Не дотянуться до воды, уж какую неделю. Омыл там же вторую чашу, жертвенную и обернулся к мрачно смотрящей толпе. Никто дураком не был, все видели, как день за днём уходит вода. Все молитвы стали чаще бить. А где толк?

— Чада родные, самые любимые богини нашей добросердечной, помолимся же, — жрец глядел в глаза стоящих перед ним и видел там отражения тьмы, неподвластной лучам огненного колеса, что клубилась на том берегу и пробиралась в сердца людей страхом и отчаяньем.

— Милосердица наша, спасительница Гмаранга. Благодарим за день новый, день светлый, свободный от страха быть пожранными. Славится имя твоё нами и детьми нашими и будет так во веки вечные. Помним мы подвиг твой и никогда не забудем, а верим в то, что наступит день твоего исцеления.

Игниус передал чаши своему преемнику. Не отскобленные толком от чернил после вчерашнего переписывания преданий руки бережно сомкнулись на их боках. Сам же он привычно одним движением снял плотный браслет, обнажая покрытое шрамами запястье. Омыл его в широкой чаше и занёс над шипом жертвенной. Окинул взглядом стоящих перед ним людей, все ли смотрят, все ли видят? И нанёс себе новую рану. Поднял руку повыше, показывая быстро падающие капли. Выждал, не опуская глаз, и застегнул плотный браслет, останавливая кровь. Принял обратно чаши и двинулся вдоль ряда сельчан под звон защёлок и шёпот повторных молитв.

Хоть и мала их деревня — полсотни дворов не наберётся, а всё же вера людская сильна, к концу подмостков чаша была, считай, полна. Последним стал служка. Теперешний жрец начал обряд, будущий преемник дел его закончил. Как и заповедано предками. Игниус с мрачным удовлетворением поднял чашу на уровень груди и обернулся лицом к тому берегу. Тёмный, непроглядный туман у противоположного обреза воды выбрасывал щупальца, тянулся к стоящим перед ним людям. В его глубине мерещились ещё более чёрные тени бродящих чудовищ.

— Гмаранга, прими свидетельство веры нашей и помощь нашу! — показалось Игниусу, будто голос его достиг того берега и тени в тумане замерли от имени богини, а затем он вылил чашу в реку.

Щупальца мгновенно побледнели, стали полупрозрачными и растаяли под лучами сияющего колеса. Игниус зло ощерился и омыл жертвенную чашу, выплеснув окровавленную воду на гладь реки. Засыпал он, исполненный тихой светлой радостью и надеждой. Но утро было жестоким. Какая там пядь и палец?! Две полных пяди от воды до его вчерашней метки! И ведь берег то не пологий, а крутой. Сколько же воды-то ушло за ночь? Совсем поредела коса Гмаранги. Какие два месяца? Скоро с того берега туман просто перешагнёт через волосы богини и кончится их деревня.

Игниус развернулся и окаменел. Та скала, вдоль которой он многие годы спускался к реке, тоже сильнее выглянула из воды. И показала высеченные слова на своём боку. Игниус шагнул на подгибающихся ногах ближе.

Плачь жрец, читающий эти слова. Ибо пришла беда к твоему порогу и лишь великая жертва наполнит воды снова.

Игниус едва сумел пройти деревню из конца в конец и занять своё привычное место спиной к туману и чудовищам. Сегодня голос его был хрипл и разносился как карканье.

— Катится изо дня в день огненное колесо по небу, — решил он отойти от ежедневного канона, поддержать веру в сердцах людей. Разжечь её в своём. — От сотворения мира глядит на дела земные сверху. Видел он и ссору богов и сестроубийство, и начало истребления рода людского. Слышал он и слова спасительницы нашей, что заступилась за человеков и разбросала по всей земле свои косы, преграждая путь безумным чудовищам, пожиравшим нас. Видел он и подвиг богини, грудью, бросившейся с неба на оплот силы своего брата, на логово этих порождений тумана. Многие сотни лет истекает кровью из ран она, но не пускает на землю новых чудищ брата. Мы не огненное колесо, но крепко помним прошлое и возносим спасительнице нашей молитвы. Но не одной молитвой сильна вера. Вера без дела мертва. Так было в день битвы. И мы каждый день доказываем это, жертвуя часть самой нашей жизни милосердной богине. Так, восславим же подвиг её, подвиг предков и поддержим делом жизнь её!

Игниус шагал вдоль людского строя, внимательно глядел, как стоящий напротив снимал браслет, опускал запястье на шип жертвенной чаши, не мигая, проверял, сколько капель падало. Никто не пытался укрыться от обряда, не дрогнул, во всех глазах горел огонь веры. К концу мостков чаша снова была полна. А ведь иные из детей стояли белые, как молоко, с обескровленными плотно сжатыми губами.

— Гмаранга, прими свидетельство веры нашей и помощь нашу!

Не было сегодня дела Игниусу ни до силуэтов чудовищ, ни до исчезающих щупалец. Что ему до малой победы, когда не сегодня завтра смерть шагнёт на этот берег? Только на воду глядел жрец, только о ней думал, копаясь со служкой полночи в древних списках, что достались от предшественников.

Как за окном посветлело, Игниус уже снова был на ногах. С порога, только бросив взгляд на реку, понял — плохо дело. И наперво отправился по домам набольших. К урезу, по своей каменной тропинке спускался он не один.

— И что значат эти слова? Ты по-людски сказать можешь? Без ваших заморочек и выпендрежа? — староста сердито обернулся от скалы к Игниусу.

— Разве не ты с горящими глазами всегда первый был у костра, где предания рассказывали, да со списков деяния зачитывали? — закряхтел нынешний старейшина, знаток законов и обычаев. — О великой жертве также.

— Какая ещё великая жертва? Кровохлёбка, да крапива для браслетов уж заканчиваются, кровь жертвуют даже дети, половину взрослых на работе уже шатает. Ни разу на моей памяти не случалось каждодневных молитв на берегу! — голос у старосты срывался. — Чего ещё?

— Хватит притворяться и прятаться от правды, горло надсаживая. Всё ты понял, старый, — подала голос Мать. — Человеческая жертва нужна. Как встарь. Не зря вчера жрец о вере и деле говорил, былое вспоминая.

— Сколько? — севшим голосом спросил староста, разом посерев лицом, и одряхлел лет на двадцать, сравнявшись возрастом со старейшиной.

— Свитки говорят, будто трижды приходилось жрецам приносить жертву людскую, чтобы поддержать богиню нашу. Было это…

— Сколько?! — рыкнул староста.

— Трое, — выдавил Игниус и отвернулся. — Молодых.

— Как хотите, а девок не дам, — тишину разорвал низкий, грудной голос Матери, Игниус с молодости, как разошлись их дороги, так называл её даже в сердце. — Деревня, считай, вымирает. Третий год нового лица не видно. Словно одни мы пред туманом и смертью остались на берегу. Если чудища не сожрут к концу года, то на девок вся надежда. Дороже крови они теперь.

— Не вздумай такое при всех ляпнуть, — Игниус зло уставился на вздорную бабу.

— А то глупцы они, да глаз своих не имеют, — Мать лишь повысила спокойный голос, смело глядя ему в лицо. — От соседей ни весточки, бродячий торговец не заходит, мытарь и тот сгинул!

— Никшни! — между Игниусом и Матерью встал старейшина. Помолчал. Глухо сказал, глядя себе под ноги. — Вечером сход устроим. Огласим. Предки кидали жребий среди всех неженатых и незамужних, кто из родительского дома выселился. Такой же обряд проведём, только среди парней. Жрец?

— Сегодня жертвенной молитвы не будет, — глухо ответил Игниус.

— Добре.

Сотни лет минуло со страшных дней бегства людей от чудовищ. И сотни лет длилась история деревни, Пусть не было у неё имени всем известного, но даже последний бродяга, кого дорога привела на берег, редко когда решался задирать местных. И не страх голи перекатной перед местными крепкими мужиками сдерживал его. Память. Простая память людская, что из века в век говорила об отличии тех, кто жил, каждый день глядя на туман.

Сколько таких сёл лежало на груди земли-матушки? Кто ж его знает? Кто сосчитает? Широко разбросала косы свои Гмаранга, созданий своих спасти пытаясь. Далеко, быстро человеки бежали от смерти. Но не все. Чаще в те годы богиня средь людей ходила, больше тогда было тех, кто близки к ней были, кто лично слова её слышал. Говорят, что и внуки её ещё по земле ходили. Оттого и знали точно человеки, что, да как случилось в день спасения.

Знали, да помнили и сейчас о том, что чудовищ в тот день было столько, что заваливали они воды своими тушами ужасными, перехлёстывая тёмной пеной через косы богини. Многие тысячи тысяч людей бежали, не помня себя от страха, но тысячи к берегам сотворённых рек вернулись с внуками богини, да жрецами во главе. Возвратились, чарованой сталью встретили чудищ и к косам богини пробились сквозь их полчища, да кровь свою воде рек отдали. И не десяток, не сотню капель с жилы, а горло себе вскрывали, да с берега сами бросались, чтобы чудовищ развеять. Так и бились сутки от полдня до полдня люди, чудища и два бога. Пока верх Гмаранга с человеками не взяла.

Уцелевшие после жертвы так по берегам, в местах битвы своей и стали жить, да детям заповедали. И любой, даже самый богатый купец, случись ему в эту глухомань забраться, помнил об том, да нос шибко не задирал, а сам обязательно на мостки спускался, да кровь отдавал, богиню чтил.

Не думал Игниус, что придётся ему не просто в шкуру предка влезть, а вдвое от лиха их себе на плечи взвалить. Они в тот день выбирали среди себя, а ему придётся среди других. Сам он смело, не смело, но в воды богини твёрдо шагнул бы, не дрогнул. Но записи старые прямо указывали, от кого больше пользы будет в жертве. Таких стариков, как он, десять должно кровь до капли отдать, чтобы с молодым сравниться. И то, хватит ли?

Так что дрожали, тряслись руки Игниуса, как бы он не крепился. С ненавистью бросил три красных шара в кувшин и встряхнул его, намертво губы сжимая. Двинулся по кругу. Одна за другой, такие разные: сильные, худые, загорелые, в шрамах, чернилах и одинаково молодые руки ныряли в широкий зев судьбы.

— Теперь все — разжимайте.

Тишину над деревней разорвал стон матерей. Мужики стояли молча, лишь хрустели сжимаемые кулаки. Игниус же закрыл глаза, чтобы не видеть красный шар на знакомой руке.

— Ночь вам, чтоб дела свои завершить, — слова старейшины падали, словно камни в реку, на миг заглушая стон, что после лишь сильнее звучал.

Эту ночь Игниус не спал. Бездумно сидел за столом в своей избе, лишь доливал масло в светильничек, да смотрел на чадящий фитилёк, который колыхался и едва не тух от его дыхания. А уж стоит ему только дунуть и короткая, неверная жизнь его закончится, ничего не оставив после себя. Лишь тьму. Как и три молодые жизни, что завтра по его слову отдадут себя богине.

Лишь рассвет заставил Игниуса отбросить мысли и медленно встать, придерживаясь за стену. Он уже стар и ночное бдение не прошло даром. А теперь его ждёт ещё одна ноша. Как бы спина не надорвалась. Игниус заглянул в старый чулан, отыскал прочную клюку, отполированную руками ещё его наставника, тяжело опираясь на неё, вышел за дверь. К реке не отправился. Пропустил, впервые за долгие годы, как стал жрецом, этот обязательный путь. Голос его, громкий, словно не было бессонной ночи и раздумий, поднимался над хатами. Лишь перестук клюки по утоптанной земле новым звуком вплетался в слова, странно и отчётливо слышимый в утренней звонкой тишине.

— Выходи честной люд. Время великого обряда в помощь защитнице доброй. Пора, как встарь человекам биться с чудищами. Выходи честной люд.

Раз лишь прокричал Игниус у центрального столба, а дальше молча шёл. На мостках первый оказался. Один. За много лет, как молодой служка у него появился, отвык он от такого. Игниус почувствовал, как задрожали губы и, прикусив их до крови, вперил взгляд в туман на том берегу, часто моргая. Так и стоял, слушая, как гудит настил мостков под десятками ног. Пора. Развернулся.

Впереди стояли трое. Игниус встретил их взгляд. Прямой, твёрдый, решительный.

— В давно минувшие, светлые дни молодости мира всё живое сотворили боги. Но наособицу человеки вышли. Много, очень много вложила в нас Гмаранга. Свою любовь, свою жизнь, свою кровь. Оттого всегда особняком дела людские стояли, потому и жертва наша к богине доходит. Ибо лишь возвращаем мы ей полученное давно. Жизнь прожить можно по-разному и не каждый после смерти в светлые чертоги создательницы попадёт. Но только не вы. Ожидает она вас, раскрыв объятья. И тысячи предков наших — ждут.

Игниус резанул запястье, обмакнул пальцы в рану и, не обращая внимания на падающие под ноги капли, шагнул к юношам. Провёл на лбу их кровавую черту.

— Богиня ждёт вашей помощи.

Парни рванули с пояса ножи, шагнули на край настила, переглянулись и почти одновременно резанули себя по горлу. Тишину разорвал жуткий хрип, а затем молодые, сильные ноги отправили ещё полные жизни тела в полёт. К воде. Юноши раскинули руки и грудью врезались в гладь реки, разбив её спокойствие. Всплеск и громкий дружный вздох вторил ему с помоста. Игниус не видел тел в воде! Словно они мгновенно растворились в косах богини.

Шёпот людей за спиной нарастал рокотом, плач, никем более не сдерживаемый, возносился над рекой в небо, к равнодушному огненному колесу. Поднималась и вода в реке. Медленно, почти неощутимо. Но десятки жадных глаз ясно видели, как исчезают камни и следы на берегу, скрываясь под набегающей волной.

— Восславим же Гмарангу и новых помощников её! — Игниус обернулся к сельчанам.

— Славься Гмаранга! — раздалось над рекой и тени на том берегу заколыхались и скрылись в глубине тумана.

Игниус, вмиг обессилев, опустился на краю помоста, в месте, где спрыгнул его служка, так и не приняв из его рук жертвенные чаши на вечное хранение, так и не став, как мечталось ему, жрецом богини. Смотрел Игниус на плотно затянутый браслет на руке. Кровь уже не капала на доски настила. Капали слёзы одинокого старика.

Ошибка

Мир Падшего бога

Лиал стоял у окна и смотрел на город. Любовался дымными столбами, что вставали над портом. Он не мог видеть, но знал, что похожие, только слабее, следы пожаров поднимаются и в районе главных ворот. Что ж, реольцы всегда были отличными мореходами. Неудивительно, что атака с воды вышла у них удачнее.

— Не пора ли вмешаться?

Эти интонации уверенного в своей силе и власти человека. Голос, который был рядом с ним с самого детства. От самых ворот Корпуса, куда съезжались юные дворяне, решившие посвятить себя воинскому служению. Ровный баритон верного друга, с которого он, неуверенный и замкнутый в своих страхах, всегда брал пример. Голос человека, горло которого он бы сейчас сжал…Лиал оборвал кровожадные мысли. И оглядел в отражении стекла говорившего.

Тот развалился в кресле, обитом тёмным, как Лиал любил, бархатом. Цвет был единственной уступкой его второй, тайной жизни. Сначала, лет с шести, он боялся темноты, как самого страшного врага, а затем, годам к тридцати, уже не мог без неё. Вольготно вытянутые и скрещённые ноги в лакированных туфлях, пена белоснежного кружева на рукавах, почти касающаяся вина в небрежно сжатом бокале, строгие линии камзола полувоенного кроя, обтягивающего широкие плечи, узкий, длинный и тяжёлый клинок, прислонённый так, чтобы касаться бедра.

— Рано, Трейдо, рано, — стараясь, чтобы не дрожал голос, ответил Лиал. — Что я буду делать с теми, кто ещё не ступил на землю?

— Прихлопнешь в море? — предположил собеседник. — Что тебе швырнуть магией пару каменных ядер?

— Смысл? Я уже устал от этой войны. Пусть сами идут ко мне.

— Как знаешь, — ровным голосом протянул его друг. Вернее, бывший друг. — Это тебе держать ответ перед королём.

— И никаких нравоучений об исполнительности? — выгнул бровь Лиал, пусть собеседник и не видел его лица. Ещё один тяжёлый камень на чашу весов. Ту, что значила его предательство.

— Надоело, — кратко ответил собеседник и пригубил бокал. — Ты уже не тот малыш, что раньше спрашивал моего мнения. И уже давно не слушаешь меня.

Половина, отстранённо, будто неважное, отметил Лиал количество выпитого вина. Убрал волшебное отражение и продолжил наблюдать за пожарами.

— Господин!

Трейдо в кресле даже не вздрогнул, когда тишину комнаты разорвал этот громкий, хриплый голос. Он и не слышал его, хотя с его обладателем был заочно знаком и не раз читал его имя в сводках своих подчиненных. Когда-то один из лучших убийц тех, кто сейчас штурмовал город, а теперь верный, хоть и невольный, слуга Лиала. Стоящий у окна маг внимательно вгляделся в черноту глаз на иссохшем лице за стеклом. Что он там хотел увидеть? Надежду? Во взгляде того, кто её безвозвратно потерял сам и даже душой не принадлежал себе? Лиал чуть шевельнул подбородком.

— Мы нашли госпожу, — слуга верно понял желание. Хриплые, короткие фразы оставляли кровавые следы на сердце. — Охрана мертва. Нападавшие в форме моих бывших товарищей. Но это не они. Подняли одного. Ваш пятый лесной полк. Из-под восточных границ. Десятицу назад их приказом из штаба приписали к отдельному отряду. Они ждали именно карету госпожи. Добили его на месте. Свои, — Ламин помолчал и опустил взгляд. — Врагов было слишком много. Нашей охране чуть не хватило сил. Напавших осталось двое.

Лиал зажмурился и вцепился руками в оплёт окна. Стекло протестующе заскрипело, сжимаемое изуродованным металлом, грозя разлететься осколками, как его сердце этой ночью, когда в нём потух её огонёк.

— Ты чего там кряхтишь?

Лиал распахнул глаза. Стекло снова послушно отразило улыбающегося предателя. Впрочем, он всегда ставил родину выше остального. Вот только Лиал ни разу не дал повода заподозрить себя в чём либо. Так почему он отдал такой приказ?

— Трейдо, ты знаешь, что Алма погибла? — голос всё же дрогнул.

Уверенный, расслабленный мужчина за спиной Лиала подобрал под себя ноги, сжался в кресле, опустил одну руку на грудь, усталый и безразличный взгляд его сделался острым как клинок. Сейчас Лиал видел перед собой не молодого гуляку, пришедшего с бала, а своего вечного победителя в схватках сталь на сталь. Одного из лучших фехтовальщиков их поколения. И дубовые панели стен комнаты — граница их новой арены.

— Кто тебе сказал такое? — а вот голос бывшего друга был твёрд. Впрочем, его служба всегда требовала отличного лицедейства.

— Разве не помнишь легенду о едином сердце влюбленных? Я знаю, что она умерла сегодня ночью.

— Сказки — чушь! — отрезал Трейдо. — Она ведь уехала в ваше имение? С ней всегда десяток твоих людей. На дорогах неспокойно, но не настолько, чтобы дезертиры напали при виде такой охраны.

Лиал отпустил оплёт, отстранённо отметил кровавые потёки на металле и стекле и развернулся. Лицом к лицу. Поймал взгляд того, с кем рос, у кого учился жить несмотря на тьму, что кружила вокруг него с детских лет, соблазняла шепотом силы и могущества, сводила с ума. Тот не отвёл глаз. Впрочем, Трейдо всегда был твёрд в принятых решениях и шёл до конца. Он тоже этому научился у него. И загнал свою тьму в глубины своей души, провёл для нее границы и поставил ограничения. До сегодняшнего дня. Слуги из мрака — это просто игрушки по сравнению с тем, что запер в себе тот, кого считали талантливым магом земли. В легендах не было и половины того, что шептали его тени.

— Я не могу понять причины, зачем вы её убили? — Лиал расстегнул верхнюю пуговицу форменного камзола, который давил на шею и лишал его воздуха. — Что ещё я должен был сделать для короля, чтобы он считал меня полезным и верным? Прыгать на задних лапках по первому его слову?

Воздух вокруг Трейдо будто загустел и налился сиянием, окружив его фигуру ореолом. Лиал прищурился, вглядываясь, и криво усмехнулся. Подготовился. Ему не преодолеть защиты этого амулета. Пусть он и носит гордый титул самого молодого Владетеля континента. Лиалу, властвующему над камнем, не оспорить волю семерых равных магов. Да ещё и прошедшую закалку кровью десятков жертв. Балуетесь запретным, собратья-Владетели?

— Оценил? — спокойно, с долей превосходства, поинтересовался тот, кто долгие годы был другом.

— Да, твою жизнь берегут, у самого короля хуже, — Лиал кивнул и повторил вопрос. — Зачем?

— Не могу понять, как ты узнал об этом раньше меня, — тот, кто учил его не бояться темноты, помолчал. — Ты многих испугал. Да что там! — он повысил голос. — Всех! Стариков Владетелей, которые сотни лет шли к тому, чего ты добился за два десятка. Дворян, своим растущим феодом, который будто пожирает их земли. Короля, честностью и неуправляемостью, славой, вольной трактовкой его приказов. Ты не отказывался от их выполнения, о, нет! Но твоя последняя выходка обошлась ему в половину дохода не самой бедной провинции и жизнь племянника, — тот, кого опасались все в королевстве, выплеснув эмоции, перевёл дух. — Легче найти, кому ты не оттоптал мозолей.

Лиал открыл было рот, у него нашлось бы, что сказать по каждому из пунктов обвинения, но остановился. Это всё уже совершенно несущественно. Не важно, почему он должен был быть твёрдым и честным в поступках, зачем фанатично избегал любой лишней крови. Ему, проклятому в миг рождения, единственным лучом надежды стала Алма. Женщина, которую он безумно любил. Та, которой он открыл все свои тайны, любила его не меньше и обрекла себя на отсутствие посмертия и вечное падение в ледяную бездну, но соединила с ним свою судьбу обрядом всех богов. И все пять десятков явной и тайной охраны не смогли спасти её. Она погибла. И на ту, что ритуалом стала супругой облечённого смертью, пало проклятье всех богов. Лиал искал следы хоть какого-нибудь сожаления на лице того, с кого в юности брал пример в своей борьбе с проклятьем. И не находил.

— А ты?

— И я не исключение, — теперь криво улыбался Трейдо. — Щенок низкого рода, которого я натаскивал, превращая в верного охотничьего пса, вырос в того, кто вот-вот откусит голову бывшему хозяину.

— Ясно, — выдавил из себя Лиал, собрался с силами и в третий раз повторил вопрос. — Зачем убили Алму? Почему не меня?

— Это твоя величайшая слабость, — в словах Трейдо звучало презрение. — Ведь я лучше всех знаю тебя. Смерть жены, немного улик и твоя сила, могущество, бескомпромиссность нашли бы цель, которой ты должен был отдаться со всей своей страстью. А там или сам сгинешь в боях, принеся славу и земли нашему королевству, или…или не сам. Отличный план. Простой, надёжный. Даже не знаю, что пошло не так.

— Почему ты не боишься меня?

— Тебя? Сейчас твоя власть над силой не стоит ничего. В этой комнате ты перестал быть магом камня. А мой верный меч всегда со мной. Ты уже мертвец.

— Да, — Лиал бросил взгляд на стену, где висел его клинок. — В нём я никогда не мог с тобой сравниться.

— Жаль, что всё так закончится, — Трейдо вздохнул. — Я ведь просил тебя отбросить принципы ещё год назад, там, в ущелье. Это был твой последний шанс.

— Верно, — медленно кивнул Лиал. — Но убедить в разговоре не смог. Ведь ты не знал, что действительно может заставить меня отбросить свои правила. Или — не хотел убедить?

— Не хотел, — признал с улыбкой тот, кто был когда-то больше, чем другом. — Это король всё ещё сомневался. Я всё решил уже давно.

— Ты ошибся. Единственное, что заставляло меня, последние годы, вернее, всю эту вашу никчёмную войну, следовать принципам — была Алма. А теперь её нет. И всё теряет смысл, — Лиал помолчал. — Как вино? Не горчит?

— Яд? — спокойно отставил бокал в сторону Трейдо.

Это бесстрашие и привлекло когда-то Лиала, которого до дрожи пугали живые тени, сопровождавшие его с рождения. Заставило верно следовать за ним, простым худощавым мальчишкой, который ещё нескоро станет главой тайной службы королевства. Жаль, что детство ушло. Лиал не ответил, а шагнул от окна на густой ворс ковра.

— Стража!

Дверь в комнату даже не шелохнулась, ни звука не раздалось из-за неё. Трейдо положил руку на эфес и одним движением поднялся из кресла.

— Они мертвы. Как и ты.

— Похоже, я кое-что о тебе действительно не знаю, — так же спокойно, как будто не он, отравленный, остался наедине с врагом, заметил Трейдо и потянул меч из ножен.

— Похоже, — согласно кивнул Лиал и стремительно шагнул вперёд. Клинок он отвёл голой рукой, сжав мёртвой хваткой бесполезную против тьмы простую сталь, а ладонь второй, окутанная чернильно-тёмным облаком, не обращая внимания на сияние защиты, коснулась груди бывшего друга. И тот мгновенно рухнул на пол.

Лиал всмотрелся в то, что было душой безумца, который навлёк на свою страну кару в десятки раз страшнее деяний непокорного юного Владыки. Они не оставили ему выбора. И теперь только подношение его богу, которого он страшился всю жизнь, может спасти душу любимой от разрушения. Многие годы тени из всех углов соблазняли его словами падшего бога. Шептали ему о тайных обрядах, что в одночасье принесут ему море силы. Обещали раскрыть секреты магии и сделать неуязвимым. Дать власть над тысячами верных солдат и вознести на вершину власти. А он по памяти повторял летописи последнего прихода павшего бога. И держался, сопротивлялся искушениям. Годы. Годы. Пока рядом была любимая.

Лиал уничтожил душу Трейдо, мерцавшую в ладони, выдавил её жалкими, тусклыми, исчезающими струйками сквозь пальцы, принося первую жертву проклятому богу. Становясь его жрецом не только по праву рождения. Сотворяя первый обряд посвящения. Алма и его проклянёт после того, что он сегодня сделает. Но она уже мертва по его вине. А ему, главное, получить шанс снова увидеть её. После смерти, издалека, как вор. И он пойдёт на всё ради этой малости. Даже на то, что сейчас шепчут ему тени.

Лиал подошёл к окну и оглядел город. Он выпустит на волю всё то, что столько долгих лет сдерживал в себе, превратив своё тело и душу в темницу. И устроит здесь гекатомбу. И жители города и ворвавшиеся на стены враги станут его жертвами во славу проклятого. Он мог лишь уповать, что этой платы хватит, чтобы тот подхватил душу Алмы. Пошёл против воли остальных богов, и не дал ей кануть в бездне. Выполнил своё обещание. Лиал сделал бы этот город и своей гробницей, принеся в жертву и себя тоже, оставшись в памяти людей павшим в бою героем, а не жрецом проклятого бога теней и мёртвых. Но в его сердце ещё горел огонёк жизни дочери. И он развеет всё королевство тенями, если кто-то поднимет на него руку.

Забытая истина

Мир Союза трех рас

Я потер глаза. Было такое ощущения, что они сейчас лопнут, не выдержав этого безумного, страшного, безысходного марафона. Вот уже пятьдесят часов без сна. Безнадежных часов наполненных непрерывными атаками солдат Диктата, и, трагичными в своей бессмысленности, смертями моих подчиненных.

Выколупав из облатки таблетку стимулятора, сунул её в рот и погонял туда-сюда языком, поглядывая на дополненный экран тактического анализатора. Клятый топор! От одного вкуса этой дряни в голове проясняется и начинает звенеть. Так, ну а теперь для поддержания сил, хоть и пустое это… Я достал цилиндрик резервного рациона и, на ходу распечатывая пустотную пленку, подошёл к бывшему окну. Стараниями строительного дрона и контейнера с метапластом — это теперь узкая бойница. Слово то какое! Отдающее образами ментограмм исторического голо! Я машинально сбросил личную сеть в протрежим, но опомнился, откуда здесь рекламные ментограммы, и осторожно выглянул наружу.

В лицо дохнуло жаром, а на защитном экране вспыхивали искорки отсекаемого пепла. Голая, ровная как стол равнина горела… Вернее уже просто тлела тем неярким жаром углей, подернутых сизым налетом, которому под силу плавить сталь. Сердце моё пропустило удар от боли. А ведь ещё два дня назад здесь рос величественный, многовековой лес, в котором так любил гулять в свободное время персонал производственных комплексов. Любил… Пока в систему не вошли корабли Диктата и не нанесли с орбиты тактические удары, зачищая плацдармы для высадки десанта. Я видел эти секунды на большом обзорном экране центральной диспетчерской своими глазами, а не дополнением моей реальности.

Это было страшно! На огромных, возвышающихся на пять десятков метров от земли, деревьях вдруг задымились сучья, листья от страшного жара в короткий миг превратились в дым. А затем, смолистые стволы, так чудесно пахнувшие в солнечные деньки, вспыхнули ярким, бездымным пламенем. И долгие секунды в полной тишине стояли огненные столбы — словно персты, гневно указывающие в небо, на своих убийц. Через мгновения от эпицентра рванул ударный фронт, разнося в пепел истлевшие за секунду деревья. А с неба падали новые огненные удары на страдающую от боли землю.

Если бы я не знал, что через несколько часов умру, и их пепел покроет меня саваном, я бы плакал, не стесняясь никого из стоящих в диспетчерской. Ведь эти реликты помнили моего отца, дедов и прадедов. Они помнили начало колонизации моей родины. Они хранили могилы моих предков у своих корней. Но я знал, что скоро уйду к своим родным в посмертный мир, если он есть. Или просто кану во тьму, если его нет. Ибо на нашем Узле выживших после дроидов, несущих Уклад, не будет.

Начали работать системы ПКО Узла, расцвечивая небо вспышками огня, и в сердце не могла не появиться надежда. А затем из пламени горящего леса вырвались с рёвом, как демоны древнего Рамота, бронемашины Диктата, рвущиеся убивать…

В общем-то, если бы не земляне и их оборонные комплексы, нас смяли бы еще тогда и Несущие Уклад получили бы то, к чему они так рвались: Центральный узел планетарного комплекса и его базы данных.

Земляне… Их я вообще не понимал… Как эта раса, с таким презрением к своей смерти, смогла достичь такого уровня развития? По всем законам цивилизованного развития они должны были вымереть ещё в пещерах (как не раз восклицал Танахон). Ибо совершенно не ценили свою жизнь перед лицом врага, от которого надо спасаться, так как нельзя победить. Об этом я не раз слышал из голо на моих выборках, но впервые видел это своими глазами.

Когда состоялся контакт Союза (земляне и веллун) и нашей Федерации, а они не стали новыми нашими братьями, то наши дипломаты впали в оцепенение. Многие месяцы все голо были заполнены тысячами лиц тех, кто мнил себя экспертами в межзвездных отношениях. А в итоге, спустя десятки актов о намерениях, путевых карт и прочей мути, в которой можно сломать голову простому разумному, дипломаты добрались до главного. Федерация заключила Пакт о ненападении (дикость и варварство восклицали с проекций эксперты всех возрастов), кучу договоров и среди них Договор о взаимопомощи в войне против внешнего врага (еще одно мракобесие — кричали в основном старики).

Прошли десятки лет. И всё, кроме дикости и странности членов Союза стало забываться. А затем появился Он. Внешний враг — Диктат Уклада. Который, с первого дня взаимной дешифровки языков, повторял в эфире: «Покоритесь пришедшему к вашему порогу Укладу истинной формы». И уничтожал любого на своем пути. И земляне всегда спешили на зов Федерации о помощи, хотя сами подвергались гораздо более массированным атакам Диктата. Но они не потеряли ни одной обитаемой планеты за минувший год, а мы уже полтора десятка.

Около месяца назад Союз впервые обратился к Федерации с просьбой. Они просили временно принять пол миллиарда человек техперсонала с одной из сырьевых планет, пока не смогут эвакуировать их в свой сектор. Им было отказано… Тогда многие, не только с голо, говорили, что Совет забыл о договоре, подписанием которого они так гордились последнее время, и что, похоже, пора избирать новых Ведущих, с более крепкой памятью. А ещё говорили, что Союз Двух Миров прекратит внешние поставки и наша оборона начнет рассыпаться как высохший замок из песка. Но нет! Из Союза продолжали идти караваны с оружием, техникой, энергоячейками.

А вот эти двести землян вообще совершили невозможное — вышли из многомера в мертвой зоне. Невероятно рискуя и нарушая непреложные правила космонавигации — попытка выхода ближе световых суток от светила системы смертельна опасна. А они вышли и уцелели, хотя и сожгли почти всю бортовую электронику, половину системных двигателей и под ураганным огнем флота Диктата, уже начавшего блокировку планеты, прорвались на низкую орбиту. А затем сели, а вернее упали, возле Центрального Узла. Я смотрел на них как на глупцов. Увидев мощь флота Врага, надо снова было уходить в многомер. Спасаться бегством, а не садиться на обреченную планету. А затем их капитан сообщил мне цель прибытия его команды, и я стал смотреть на них как на безумцев, которых нужно срочно отправить в центр реабилитации.

Оказывается, Союз узнал, что в нашу систему идут корабли врага и отправили сюда на курьере спецотряд, чтобы те как можно дольше удерживали Узел в своих руках, а когда враги ворвутся внутрь — уничтожили банки данных…

Пещерные люди! Любой разумный человек знает с малых лет, что важнейшая ценность для любого мыслящего существа — это жизнь. А они пришли встретить смерть. Если бы мы узнали об атаке хотя бы за десять-пятнадцать часов до ее начала, то мы бы разрушили оборудование и эвакуировались. Потому что наша система не имела серьезных средств обороны, находясь в днях многомерного пути от сферы боёв, а И-флот ушел сутки назад в рейд. А значит, планету не удержать и надо спасать свои жизни. Потому что пока ты жив, то ты можешь начать все заново: морфировать планету, снова построить дом, запустить завод, вырастить своё продолжение.

А они пришли сюда умереть, чтобы ценой своих жизней удержать корабли Врага в этой системе, в мертвой зоне, до подхода своего флота. Пришли умереть на чужой земле, вместо того, чтобы когда-нибудь встретить Врага на родной земле и, не имея выхода, сразиться с ним защищая своих родных. Они пошли на смертельный риск при выходе из многомера, при посадке, а затем активировали свои боевые системы и теперь гибнут одним за другим. Зачем?

Я спросил их командира: «Зачем?». А он ответил: «У меня приказ». Я схватил его за руку, не испытывая ни малейшего страха перед диким землянином. Какой страх может быть у того, кому остались жить часы до смерти в пламени Диктата? «Какой приказ может заставить идти на смерть?», — спросил я его. «Приказ, который спасёт моих потомков», — глядя мне в глаза ответил мне землянин и, освободившись, ушел к своим.

Ради спасения потомков?! Если бы они были у них за спиной, и некуда было отступать, я понял бы их, в конце концов, я и сам скоро так умру. Но так?! Оставить свои семьи. Улететь на чужую планету. И умереть там, отыгрывая какие-то часы, которые корабли Врага проведут в системе, пока Центральный узел не перейдет под контроль Диктата. Лишь затем, захваченные планетарные заводы получат технологическую карту и начнут производить системы защиты планеты. А это уже займет несколько суток.

Выйдя из многомера Диктат сразу начал трансляцию, что, в случае выведения из строя производственных комплексов, все жители планеты будут уничтожены. Я думаю, моя бригада единственная, которая в этих условиях решилась уничтожить Узел. Просто я понимал и сумел объяснить своим ребятам, что если Диктат запустит заводы и полностью ориентирует их на выпуск систем планетарной обороны, то Федерация не сможет отбить планету, а через полгода и ближайшие сектора Федерации падут, и погибнет гораздо больше разумных, чем на нашей планете. И вообще, я спросил ребят: «Кто-нибудь видел хоть одного уцелевшего с захваченных планет?» А затем с неба упали земляне и сказали, что сами уничтожат Узел, но только тогда, когда будет умирать последний из них. Нет, абсурд, их психика искажена, они больны. Какое счастье, что я не землянин.

Бойницу заполнило бурлящее пламя, которое жадными языками потянулось ко мне. Тело среагировало раньше, чем разум осознал случившееся. Уже слыша за собой шелест закрывающейся двери, я понял — прямое попадание из тяжелого плазменного излучателя, а за дверью тут же взревело — защитное поле станкового излучателя село в ноль, и плазма заполнила импровизированную огневую точку, в которую превратилась комната отдыха.

Я открыл другую дверь и замер в восхищении. Всё — машины, картины, приборы, даже оружие землян было наполнено странной, чарующей красотой. Красив был и этот излучатель. Сейчас я готов был согласиться с безумцами землянами, мне казалось, что в нем жила душа, казалось — это перед прыжком на врага замер могучий, свободный, яростный зверь. А ведь часа два назад эту комнату накрыл залп вражеского Эрба, и оплавленный пол еще дышал жаром, а излучатель уже восстановился и живет. Я сел в кресло оператора и, привыкая к управлению, поводил эффектором излучателя из стороны в сторону. Вот еще одна причина того, что мы еще живы — ведь пока был цел энергоблок, вся земная техника восстанавливалась. Я думаю, солдаты Диктата успевали удивиться (если они могли удивляться, что спорно) когда из озера расплавленного камня или из-под слоя пепла вдруг в упор расцветала смерть. Я улыбнулся этому образу.

В дополнении снова появились отметки Эрбов, малых и больших Огней, Радов бегущих под их прикрытием. Поймав одну в прицел, я мысленно тронул пиктограмму залпа. Ничего! Холодея, я рванул Шип из кобуры и выстрелил в стену. Ничего…

Я мгновенно взмок, а затем вдруг почувствовал, что эмоции отступают. Словно нейтрализующее поле погасило не только высокие энергии, но и сильные эмоции. Потянулся к эффектору меча (земная поставка), но мысль: «Зачем? Пришло время смерти…» — остановила меня. Действительно, зачем? Корвет Врага прорвался сквозь зенитный огонь ПКО и накрыл Узел прессом нейтрализующего поля. Выйдя в главный коридор, я взглянул на обгорелый труп Рада, основного пехотинца Диктата — «Зачем? И как?», — гора мышц, когтей, щупалец, блестящая кое-где металлом — при жизни он мог меня разорвать пополам одним движением. Я ничего не смогу сделать против него с одним энерго-мечом, который ни разу не держал в руках, а сейчас их несется сюда, наверное, не меньше тысячи.

Обходя трупы других врагов и кучи металлических обломков, я вспомнил, как часть атакующей волны, в невероятном рывке под нашим шквальным огнем, единиц четыреста живой силы, сумели прорваться в холл Узла при поддержке своих дроидов. И как земляне уничтожили их в скоротечной, но отчаянной схватке. Нити лазеров, всполохи излучений, крики, рёв, брызги красной и черной крови, разорванные тела, потоки расплавленного деккамня и кипящего пластика, силуэты из жирного пепла на стенах, вонь горящего масла и дурманящий запах крови. Тогда погибло больше сотни землян. Сейчас же их, наверно, осталось человек тридцать, даже меньше чем нас. И я, почему-то, хотел видеть, как они умрут.

Я, наконец, добрел до выхода из Узла, дивной красоты место когда-то в прошлой жизни, и, увидев землян, замер в изумлении. Их доспехи меняли цвет и форму. Перед моими глазами мелькнула картина из исторического голо — войны до открытия кинетического оружия. Мелькнула и исчезла, она была уже не нужна. Передо мной стояли земляне в древних боевых доспехах цвета антикварных стальных клинков, грозные обводы которых имитировали мужские формы. Могучие воины древних мифов. Они стали Смертью — любой удар коленом, локтем, кулаком, головой был теперь смертелен из-за боевых шипов. И не видел я в их фигурах ни капли страха перед смертью, что близится к ним. Кто-то из них заговорил на каком-то редком из земных языков, а секундой позже его слова подхватили все они, а затем и допреальность подтянула нужный словарь, наложив озвучку перевода. И у меня встала дыбом шкура, и всё тело пробила дрожь от этих простых, отшлифованных сотнями лет битв и смерти слов.

Я вижу перед собой отца, мать, братьев и сестер и весь род свой до первого предка и зовут они меня к себе, в Славу, где храбрые воины живут вечно. А за моей спиной стоят дети, внуки, правнуки и весь род мой до последнего колена, и в каждом из них есть часть меня, ибо от сотворения мира я отдаю свою жизнь за них.

Я не заметил, как мои губы начали повторять эти слова вместе с ними. Мне казалось, что я всю свою жизнь знал их и даже раньше, когда меня еще не было, они многое значили для меня. Потому что в них была правда, которую мой мир старался зачем-то вытравить из меня. Но которая жила в моей крови, несмотря ни на что… Разве не высшая честь для разумного погибнуть за своих потомков? Разве не так гибли мои предки от сотворения мира, своей жизнью покупая часы, минуты, секунды мира нам, пришедшим после. И разве нет во мне части их и тех их слов, что они говорили, глядя в глаза смерти и вспоминая тех, кто придет за ними…

Я включил меч и шагнул в ряды землян, становясь плечом к плечу с теми, кто напомнил мне эту истину.

А затем в холл Узла ворвались враги и наш строй, строй воинов качнулся им навстречу, занося клинки.

Content

Михаил Игнатов
Ростки миров

Щит Мир трех Граней

Цена крови Мир Гмаранги

Ошибка Мир Падшего бога

Забытая истина Мир Союза трех рас