Николай Желунов

Заповедник

— Знаешь, Тинк, — сказал кто-то над головой, — в сердце моем печаль. Не успели мы оглянуться, декабрь наступил. Все умирает, а наступит ли в этот раз весна — неизвестно…

Он прав, подумал я и осторожно поднял ресницы. Правый глаз заплыл, и открываться не желал. Разбитая скула ныла, словно утыканная стеклом. Надеюсь, кость цела.

Он сидел рядом, задумчиво глядя на глиняные отвалы. Молодой, лет двадцати, худой и резкий, веснушчатый, с волосами рыжими, как жженый померанец. Да, отстраненно подумал я, возможно, мы даже знакомы. Разве имя его не Ван Персек? Живет на отшибе, в самодельном шалаше у ручья. В общих бараках Ван Персека видят, только если кто-то умирает странной смертью, или пропадает что-нибудь ценное.

Ван Персек извлек из складок своего оранжевого комбинезона губную гармошку и принялся тихонько наигрывать что-то невыразимо тоскливое и прекрасное.

Дефектив. Вот как он себя называет. Или сычник? Что-то вроде того. Утверждает, это такая профессия.

— Послушай, Ван Персек. Меня отколошматили до полусмерти. В голове трещит, будто там петарды рвутся. Могу я покемарить спокойно?

Он перестал играть.

— Знаю. Тебя побили за то, что ты бросил камень в игрунца.

— Бросил. Презираешь меня за это?

— Я не такой, как все.

Я хмыкнул, устало повалился на жесткую сухую траву. Над оплывшими глиняными терриконами поднималось крошечное тусклое солнце. Пахло жженой серой. Вдалеке свистнул локомотив. Антрацитово-черное, в багровых прожилках небо тяжело колыхалось, как грязные изорванные шторы, оно висело совсем низко — протяни руку и коснешься плывущих по ветру темных клочьев.

— Вчера ночью на станции, — сказал Ван Персек неестественно ровным голосом, — обходчик нашел труп человека. Чужого. Не из города, понимаешь?

Я молча смотрел на карьер. Над глубокой дымящейся раной в животе земли прилепился наш городок — два квартала бетонных чушек, отделенных друг от друга высокой стеной.

— При парне не было никаких документов. Никаких социальных знаков. И одежда… я никогда не видел ничего подобного. Тинк, твоя машина на ходу?

— Взгляни, приятель, — сказал я, — какой чудесный нынче восход. Видишь, как мазут отливает радугой на терриконах?

Лицо дефектива посерело. Рыжие брови сошлись к переносице.

— У погибшего в кармане нашли записку. В ней — всего четыре слова: «упокоение на кладбище дураков». Я видел этот почерк, Тинк. Это писало нечеловеческое существо.

Я пожал плечами, вздохнул. Поднялся (из горла вырвался натуральный стариковский стон), медленно пошел прочь. Пустят ли меня игрунцы теперь к пищевым лоткам? Не пустят — черт с ними, отберу у кого-нибудь хавчик. Вот хоть у Ван Персека.

— Тинк! — Долетело в спину. — Я думаю, парня убили игрунцы.

Небо качнулось. Я осторожно вдохнул холодный нефтяной воздух, повернулся. Ван Персек стоял над обрывом — недвижный черный силуэт на багровом фоне.

— Помоги мне вывести их на чистую воду, Тинк.

— Что надо делать?

— Полагаю, чужак что-то искал. Он хотел сесть на поезд, но не знал об охранной системе на вокзале. Мы с тобой прыгнем в состав на ходу — когда он выйдет из города.

Пиритовый экспресс медленно набирал скорость. Бесконечный караван серых вагонов с лязгом тащился вдоль бескрайней свалки, исчезая за горизонтом. Сквозь надсадное пение ванперсиковой губной гармоники нарастало монотонное «ду-дум, ду-дум».

Я ненавижу игрунцов. Все в городе готовы лизать им седалище за работу и кормежку (есть ли у них седалище как таковое? никто ведь не видел игрунца без скафандра). Конечно, машут киркой в карьере только беспокойные дураки вроде меня, большинство слоняется без дела, но за дармовым хавчиком являются все без опозданий. И не забывают игрунцам подлизывать. Вон как меня утром соседи отмутузили. Каменюка мой игрунцу вреда не причинил: у гадов силовое поле вокруг скафандров. А наши — тупое стадо, вот что я скажу. Уйду из города. Только куда? В горы? И что я там буду есть, снег?

— Теоретически, — с жаром сказал Ван Персек, спрятав гармошку, — записку мог написать игрун. Но мы, детективы, должны отбрасывать наименее вероятные версии. У игрунцов, насколько мы знаем, нет письменности. Они не используют наши языки. Нет, это кто-то другой.

Он помотал рыжей головой, подхватил кусок пирита, азартно запустил его в дорожный знак. Промазал.

Поезд разогнался. Ду-дум, ду-дум.

Ненавижу игрунцов. Я закрыл глаза, и в темноте памяти затлел огонек. Мне было девятнадцать, Мари — шестнадцать, когда игруны, ничего не объясняя, разделили город стеной. Превратили в две резервации, мужскую и женскую. Мари… маленькая, черноглазая, черноволосая, живая, ласковая. Мы росли вместе и всегда были близки, как брат и сестра. Долгими жаркими вечерами мы сидели бок о бок на крыше, взявшись за руки, и смотрели на растущие вдоль горизонта муравейники терриконов. Мари часто плакала тихонько, спрятав горячее лицо на моей груди, словно предчувствовала беду. Я злился и требовал «прекратить нытье» — теперь презираю себя за это. Где ты сейчас, маленькая Мари? Думаешь ли обо мне? На нашей стороне ничего неизвестно о том, как живут в женской половине мира. Вот что странно, когда игруны собрали весь слабый пол и увели за силовой барьер, мало кто из нас возмущался и протестовал. Им виднее, говорили одни. Значит, так надо, добавляли другие. А что можно сделать — спрашивали третьи?

— Криминалист действует по науке, — сообщил Ван Персек, — ищет зацепки, улики, определяет круг подозреваемых, изучает место преступления, допрашивает свидетелей. У нас с тобой, Тинк, ничего нет, кроме записки. Поможет логика.

Ду-дум, ду-дум, ду-дум, ду-дум.

Я вздохнул и натянул на глаза кепку. Рюкзак с машиной внутри раскачивался под затылком. Куски пирита втыкались в лопатки — как ты не ложись на гору этого сверкающего мусора, все равно неудобно. Зачем игрунцам столько пирита? Может быть, узнаем в конце пути. Мой спутник все лопотал что-то; его слова, как надоедливые пчелы влетали в мое левое ухо и, не оставив следа, вылетали из правого:

— Тот парень, чужак… я думаю, он что-то хотел найти, но только зря погиб. Полагаю, это как-то связано с пиритовым бизнесом игрунцов.

Не все ли равно, подумал я сонно. Но если мы докажем, что его смерть — дело рук этих скользких уродцев, люди задумаются, вот это важно… я соскользнул в дрему. В беспокойном сне я увидел Мари. Она шла по свалке — далеко-далеко, игрушечная черная фигурка на фоне горящего неба. Я долго бежал следом и звал, срывая голос, но Мари все удалялась, пока не растаяла в душном тумане.

Мы проснулись на закате и всю ночь бодрствовали в абсолютном мраке, слушая стук колес. Ветер доносил запах гари. Перед рассветом откуда-то долетели голоса. Кто-то кричал, захлебываясь от ужаса — далеко, едва слышно за грохотом поезда. Ван Персек сидел рядом, и по его напряженной спине было видно, что он тоже прислушивается к ночным звукам. Вскоре крики оборвались. Когда небо на востоке налилось горячим светом, поезд начал замедлять ход. Мы соскочили с подножки вагона, метнулись в придорожные холмы. Игрунцы не проявляли себя, и мы решили идти вдоль путей. Над холмами висела дымка. В безмолвии утра только чавкали шаги.

Что-то привлекло мое внимание. Я наклонился и поднял камень.

— Смотри, рыжий. Это же пирит!

— Ну?

— Да его тут навалом!

Ван Персек присвистнул. Я от удивления остановился на месте. Протянувшиеся до горизонта пологие дюны представляли собой не что иное, как огромную свалку пирита — потускневшего, покрытого окисью. Сколько же он тут лежит? Над горизонтом повисло кровавое блюдечко солнца — и на боках дюн загорелись колючие искры.

— Зачем мы с таким трудом добываем серный колчедан? — ошарашенно пробормотал Ван Персек, — на что игрунцам эти отвалы?

— Слушай, ты взял пожрать что-нибудь?

Он достал большую жестянку, доверху набитую сладким тестом, которое на площади наваливают в общий лоток игрунцы. Запасливый, подумал я — почему-то с раздражением. Мы поели, глядя на малиновый восход. В желтых комках теста попадались круглые полосатые жуки. Они хрустели на зубах.

Через час пути местность изменилась. Горы пирита стали выше и моложе — глыбы породы переливались в солнечных лучах, как настоящее золото. Красиво, сказал Ван Персек и я согласился. Пустой состав прогрохотал мимо нас в обратном направлении. Мы шли тайком — игруны никогда прямо не запрещали путешествовать на поезде в пиритовый рай (а больше в нашей пустыне ехать было некуда), но мы отдавали отчет, что с нами сделают, если поймают здесь. Мы дотопали до конца железной дороги. Здесь, на кругу, поезд сбрасывал груз, разворачивался и уходил назад.

Ван Персек бесстрашно вскарабкался на вершину самого высокого холма и долго всматривался вдаль. Он спустился оттуда очень возбужденным, и потащил меня на восток. Вскоре мы добрались до одинокого холма. На вершине кто-то воткнул большой деревянный крест.

— Это оно, — задыхаясь, воскликнул мой спутник, — упокоение на кладбище дураков! Понимаешь? Серный колчедан, пирит — называют золотом дураков. Упокоение — вот эта могила! Мы нашли его!

Возбуждение передалось и мне. Мы принялись руками раскапывать слежавшуюся породу. Я опасался увидеть обломки дерева и кости — слышал, когда-то людей хоронили не кремируя, в ящиках, но все, что мы нашли — черный пластиковый куб размером с кулак. Он легко раскололся пополам и под ноги спланировал клочок бумаги.

Буквы ужасно корявые, словно выведенные грязной проволокой. Мы не сразу разобрали эту мазню. Должен признаться, при виде этих каракулей у меня по коже побежали мурашки.

ПРОШЕДШИЙ ПУТЕМ КРЕСТА СПАСЕТСЯ.

Ван Персеку тоже было не по себе.

— Это какая-то загадка, — пробормотал он, сверкая умными глазками, — шарада!

— По-моему, бред, — зевнул я.

— Нет, Тинки, напротив… дай-ка подумать.

Солнце было уже высоко, когда мы спустились к шоссе. Я с облегчением скинул рюкзак, извлек из него машину и включил ее. Ван Персек наблюдал за моими манипуляциями, восхищенно сопя над головой. Пластиковый параллелепипед с тихим жужжанием распался на секции, развернулся, подобно металлическому цветку, выпустил тонкие оси с тремя парами упругих колес. Вскоре перед нами был видавший виды, но все еще быстрый двухместный электрокарт — легкий и прочный.

— Садись. Не будем терять времени, Тинки, — сказал Ван Персек.

— С тобой потеряешь, как же.

Мы натянули круглые очки и повязки на лица — защита от песка — и поехали. Электромобильчик несся вперед с деловитым жужжанием, выбрасывая тучи пыли из-под колес. Вокруг расстилалось безбрежное море серого песка, почти ровное, лишь кое-где вздымались темечки барханов. От быстрой езды у меня посвежело на душе.

— Какое безветрие, чуешь, приятель? — перекрикнул я шум мотора, — Если бы не эта тишь, шоссейку давно замело бы песком! Как думаешь, кто ее проложил?

— Игрунов не видно, — пожал плечами сыщик, — наверное, люди.

— Как? И зачем это людям? — поразился я.

— Древние делали много странных вещей.

Ехали долго. Картина вокруг не менялась — прямая линия дороги, да серое песчаное море по сторонам. Небо затянула грязная пенка. Вскоре я уже не мог понять, где находится солнце, а от монотонной езды начал клевать носом и крепче вцепился в руль.

— Как странно! — крикнул я, — почему мы никогда не путешествуем? Игрунам ведь плевать!

— Думаешь, они не охраняют границу?

Я опасливо поглядел на небо.

— А ты как считаешь?

— Не знаю. Есть ли вообще эта граница…

Ван Персек вытряхнул из кармана записку.

— Кто-то ведет нас, Тинк! Полагаю, он ждал того чужака, но чужак пропал, и мы с тобой заняли его место. Хотел бы я знать, что мы найдем в конце пути!

Он принялся всматриваться в горизонт, словно хотел увидеть там разгадку тайны.

— В конце пути, — выдал я неожиданно для себя самого, — мы выясним, что игруны это какие-нибудь уроды с другой планеты, которые нас поработили, а теперь и вовсе решили извести под корень. А может, они из-под земли выбрались. Или из треклятого параллельного мира.

Дефектив (простите, детектив) пожал плечами, вздохнул устало:

— Ну… это и так ясно, Тинк.

Я поперхнулся. Мне казалось странным, что это кому-то кроме меня вообще могло прийти в голову. А ему ясно.

— Не важно, откуда они пришли, — сказал Ван Персек, — наверное, наши прапрадеды знали, да забыли рассказать дедам. Важно, что игруны останутся после нас. Когда-то были динозавры. Потом мамонты. Потом люди. А теперь игруны. После них еще кто-то придет и изменит мир под себя!

— Надо бороться, Ван Персек!

— Как?

— Убивать их! Убивать без жалости!

— Никто не станет убивать игрунов. Все понимают, если их не будет, мы перемрем с голоду!

— Я стану убивать! — засмеялся я.

Перед затуманенным взором всплыло влажное от слез лицо Мари.

— Как? Камнями? — спросил Ван Персек.

— Могу и голыми руками!

Мы снова надолго замолчали. Я помотал головой — в серой дымке мне чудились на горизонте гигантские тени. Мираж. Чертова пустыня. Ван Персек-то как притих! Понятно, одно дело — расследовать убийства с губной гармошкой в зубах, и совсем другое самому на игрунца сходить. Сразу видно, белая кость, интеллигент морковный. Серный колчедан у него, мамонты какие-то. Родители, наверное, грамотные были. Есть такой тип: хлебом не корми, дай буквы в книжке поразглядывать.

— Знаешь, Тинк! — сказал вдруг Ван Персек, — я с тобой согласен!

— Что?

— Насчет «убивать». Я согласен!

— Давно бы так, приятель!

Дымка на горизонте заколебалась, и мне вновь померещились чудовищные тени. Что за напасть с глазами? Надо устроить привал, отдохнуть от гонки. А все-таки умный парень этот Ван Персек, подумал я. Я бы в жизни не догадался, что «путь креста» — это шоссе, на которое указал тот деревянный крестик на свалке пирита, когда мы его повалили на землю. И кому потребовалось так морочить нам голову? Надеюсь, этот любитель загадок поможет наподдать чертовым игрунам.

— Спасибо, друг сыщик! — я хлопнул его по плечу.

— За что?

— Спасибо, что взял с собой. Первый раз за столько лет я занимаюсь стоящим делом!

Это был не мираж. Гигантские, уходящие в небо конструкции поднимались из пустыни. И когда мы очутились среди них, липкий холодный пот стекал по моей спине. Машина заглохла — иссяк заряд аккумулятора, и не было солнца, чтобы зарядить его.

— Что это, приятель? — как я не старался казаться спокойным, голос дрожал.

— Я думаю, — тихо проговорил Ван Персек, — думаю, это дома.

— Как же, — сплюнул я. Но вынужден был согласиться. Лестницы, подъезды, окна (большей частью выбитые). И в самом деле, дома. Я стоял, задрав голову, оцепенев от сознания того, что все эти бесконечные соты когда-то были заселены людьми. Сколько человек жили здесь? Тысячи? Десятки тысяч? У меня зашумело в ушах.

— Пошли, Тинки, — потянул за руку сыщик, — путь креста идет через город.

Машину мы бросили. Впрочем, топать пешком после целого дня в тесном карте было даже приятно. Звук шагов эхом взлетал над головами в бетонном ущелье. На шоссе тут и там громоздились глыбы проржавевшего, обратившегося в труху металла, по глазницам фар я догадался, что это автомобили. Богато жили древние.

Шоссе упиралось в циклопическое здание, этажей, наверное, в сто. Высоко на фасаде его тускло подмигивало электронное табло. Немногие уцелевшие лампочки складывались в бессмысленные слова:

КЕРБУН ОСЕВЕТР АН.

Лампы вспыхивали и гасли, как глаза умирающего робота.

— Господи, что за жуткое место, — сказал я, — далеко нам еще? Как мы вообще вернемся домой?

— Если дойдем до цели, это будет уже неважно, — рассеянно пробормотал Ван Персек. — Кстати, это самое простое послание из всех трех. Видишь?

— Шутишь, приятель? — я огляделся в поисках послания.

— Буквы на табло. Это анаграмма.

Я пожал плечами.

— Достаточно переставить местами буквы и слова. У меня получилось БУНКЕР НА ОСТРОВЕ. Понимаешь, Тинк, — он устало опустил рыжие ресницы, — тот, кто ведет нас — очень умен. Игрун никогда бы не прошел этот путь вместо человека. Для игруна наш образ мышления вообще чужд, а тут еще и шарады… Игрун не нашел бы разгадку.

— Прекрасно, — зевнул я, — давай убираться отсюда. У меня мурашки по коже от этого места.

— Поблизости должна быть река или озеро. Нам понадобится лодка.

Мерцающая гладь реки напоминала ртуть. Плот — десяток гнилых, перетянутых веревкой бревен — медленно двигался по течению, и мне приходилось только направлять его с помощью руля, с которым я быстро освоился. Ван Персек сидел впереди, сложив руки на коленях, и задумчиво глядел на голые каменистые берега. Размытая, дрожащая Луна проступила в ночном небе, залила наш путь жидким серебром.

— Красиво, — сказал я.

— Да, — кивнул Ван Персек, — только запах.

От воды шел пар. Его едкий аромат вызывал легкое головокружение и тошноту. Я попробовал дышать ртом и почувствовал себя лучше.

— Тинк, — позвал мой товарищ. Голос его звучал напряженно. Я оглянулся и вздрогнул.

Вдалеке по берегу брел человек. Его плечи были уныло опущены, длинные руки колотились о бедра, словно парализованные. Человек заметил нас, вошел до колен в воду и проводил плот долгим застывшим взглядом.

— Что-то с ним не то, — хрипло сказал Ван Персек.

Русло сделало поворот, и мы увидели новые фигурки. Они бесцельно бродили по берегу, раскачиваясь на ходу. Несколько человек склонились над какой-то темной грудой у воды. Я пригляделся и понял: их челюсти двигались, пережевывая пищу. При нашем появлении все как один бросили свои дела, и механически переставляя ноги, двинулись нам наперерез. Река здесь была неширокой, метров пятьдесят от берега до берега, вода едва доходила людям до груди. Они двигались к нам в странном молчании, неостановимо — словно притянутые магнитом — и лишь когда оказались совсем близко, я услышал сдавленный утробный рык.

— Эй, — крикнул я, — что надо, приятели? Держитесь подальше!

Черные тени извивались на серебряной глади.

— Боже, — выдохнул Ван Персек, — они давно мертвы!

От химических испарений мне стало совсем худо. В необъятной моей черепной коробке, под высоким куполом звенели хрустальные колокольцы. Где-то ласково пели ангелы. Я сделал попытку грести запасным веслом — получалось скверно. Внезапно мне вся эта история показалась ужасно потешной, и я прыснул со смеху. Лицо Ван Персека стало белым, как известка, глаза лихорадочно блестели. В руке появился маленький шестизарядный револьвер. Вот хитрец, и не сказал мне об оружии, ха-ха, ха-ха.

— Дорогу или буду стрелять! — сдавленно крикнул сыщик.

Мертвецы на его окрик не обратили внимания. Десятки, если не сотни этих тварей выползли откуда-то, заполнили оба берега. Серебряная каша бурлила. Тени приближались справа и слева, будь глубина чуть меньше, нас просто раздавили бы с двух сторон. Скрипнул руль. Что-то черное, изломанное, жилистое взбиралось на корму — я ударил его веслом, и чудовище с рычанием упало в воду. С обеих сторон белели немигающие пустые глаза без зрачков, я заглянул в них и увидел только голод и боль. Если выживу, мелькнула мысль, эти глаза будут преследовать меня всю жизнь.

Двое тварей преградили плоту дорогу и Ван Персек выстрелами разнес им головы. Других это не остановило.

— Приятель, знаешь анекдот про зомби? — продолжал веселиться я. — Сидят в морге санитары, пьют казенный спирт в подсобке. Вдруг прибегает студентик, глаза от ужаса как тарелки, волосы дыбом. Спасайтесь, кричит. Те — что случилось?! Он: там… там… мертвец ожил! А санитары смеются: фу ты, мы уж думали, дежурный врач с обходом!

Ван Персек расстрелял еще три патрона, остался один. Плот еще двигался по течению, но я уже видел — нам не пройти: впереди река кишела мертвецами. Некоторые из них проваливались под воду и исчезали в ртутном тумане, их место сразу занимали новые. Я почему-то вспомнил Мари, ее большие, испуганно раскрытые глаза. Она так боялась страшных историй, а я никогда не верил в зомби, вампиров и нежить.

Сыщик в отчаянии подпрыгнул на месте:

— А мы еще сомневались — стерегут ли они границу!

Я помотал головой, пытаясь уловить смысл его слов. Внезапно правую ногу пронзила боль. Я обернулся. Сразу двое мертвецов навалились на борт и вцепились в меня. Я рванул весло и с размаху опустил его на голову одному из нападавших. Весло разлетелось в щепы, но зомби не ослабил хватку. От удара кожа его лица расселась, в лунном свете синел череп. Я задыхался. Ван Персек выстрелил, и бревно под моим коленом брызнуло щепками — промах. Третье чудовище взобралось на плот и вдруг прыгнуло на меня сзади. Спину пронзила острая боль. Ван Персек молотил мертвеца по голове рукояткой револьвера. Ночь бурлила, ревела и хохотала вокруг. Я почувствовал внезапное облегчение и по плеску воды понял, что сыщику удалось стряхнуть с меня тварь. Собрав остатки сил, я наугад шарахнул ногой в темноту, и руки вцепившихся в меня монстров сорвались. Я был свободен!

Мы, тяжело дыша, стояли в центре плота. Вокруг кипело безумие. С холмов к реке спускались новые полчища ходячих трупов.

И тогда Ван Персек удивил меня. Он достал губную гармошку и заиграл свою унылую песенку.

Все замерло вокруг — словно остановили кадр. Печальная простая мелодия плыла над водой, привет из давно ушедших дней.

Сотни темных фигур застыли в воде, простерев к нам руки, не дыша, не двигаясь.

— Только не прекращай играть, — прохрипел я.

Борясь с приступами тошноты, я выломал руль и принялся грести им, как веслом, огибая застывших чудовищ. Одно из них проплыло на расстоянии вытянутой руки, и я успел разглядеть блестящие дорожки слез на его щеках.

Остров показался внезапно — за очередным поворотом река широко разлилась, и на середине ее мы заметили темную полоску суши. Ртутная рябь серебрилась в лунных лучах. Мы соскочили на берег и почти сразу увидели бетонный каравай бункера с металлической дверью. Дверь была заперта, но когда Ван Персек положил ладонь на ее переднюю панель (выполненную по форме человеческой руки), внутри что-то щелкнуло, и дверь приоткрылась.

— Вот мы и дошли, Тинк, — сказал сыщик.

Из щели выскользнула полоска голубого света.

— Что там, как ты думаешь, приятель?

— Сейчас увидим. Для меня важнейший вопрос — кто преступник.

— Все гадаешь, кто грохнул того парня? — удивился я.

Ван Персек покачал головой.

— О том, кто грохнул нас всех.

Мы постояли минуту, глядя на реку. Холмы по берегам, казалось, шевелились от ползающей по ним нежити, но на глубину эти красавцы не совались. Луна испуганно выглядывала из-за облака.

Ван Персек отряхнул песок с комбинезона, обломком расчески уложил свои непослушные рыжие вихры. Его лицо было торжественным и сосредоточенным. Последний сыщик заканчивал расследование дела — возможно, последнего в жизни.

— Поздравляю, приятель, — сказал я и пожал его руку.

— Спасибо, — с достоинством сказал Ван Персек и рывком открыл дверь.

Трудно сказать, сколько времени мы провели в бункере. Когда вышли наружу — зажмурились от алого дневного света. Ночи как не бывало. Мы постояли на песчаном мысу, устало глядя на багрово-черную воронку над головами.

— Мда, — сказал наконец я, — что же теперь делать?

— Надо рассказать всем, — Ван Персек вертел в руках диковинный предмет, вроде серебристой палки с воронкой на конце. Я не видел, когда он успел ее подобрать. У меня в ладони покоился тяжелый черный шар.

— Теперь все изменится, — Ван Персек смущенно кашлянул, — но знаешь, все равно на душе очень погано. Не ожидал я такого увидеть в своей жизни.

Я согласился. Не просто погано — я чувствовал себя так, словно хлебнул тухлятины. Никогда я не любил людей, но до сегодняшнего дня думал о них лучше.

Внезапно на меня снизошло спокойствие. Какая разница как мы дошли до грани вымирания. Теперь у нас есть надежда. Не все пойдут за нами, но нам нужны лишь лучшие. И игрунцы не смогут помешать нам.

Тут все и случилось.

— О нет, — выдохнул мой спутник.

Я повернул голову и вскрикнул. По берегу реки от разрушенного города приближался игрун. Наверное, незаметно следил за нами. Он сидел на решетчатой платформе на высоте пятиэтажного дома, платформа плыла над ядовитыми испарениями реки на тонких паучьих лапах, лапы нащупывали брод. В небе заплакали ангелы. Одна из ножек стального колосса опустилась на зазевавшегося зомби, и тот превратился в гнилой фарш. Секунда — и игрунец двинулся к нам, поднимая густые жирные волны на воде.

— Прячься, Тинки! Я встречу его как надо.

Прижимая к груди черный шар, я метнулся к скалам. Оттуда я видел как мой друг, не скрываясь, взошел на холм над бункером и поднял свою палку раструбом вперед. Игрунец заметил Ван Персека и повернул к нему. Волны вздымались с оглушительным плеском. Я видел, как одна из паучьих лап взлетела к серому небу, обращаясь в короткий черный ствол.

Они выстрелили одновременно. Голубой сноп огня вырвался из серебристой воронки в руках сыщика и охватил платформу. Крик игруна походил на плач птицы. В тот же момент невидимая волна силы ударила по вершине холма, срывая с места многотонные глыбы гранита. Я в ужасе упал на песок, оглохший, ослепший.

Когда я нашел Ван Персека, он был еще жив.

— Тинки, — прошептал он, — это ты, брат?

— Ты сбил его, приятель, — хрипло сказал я.

— Пообещай мне, — он задыхался, — что вернешься в город. Поклянись… что расскажешь людям правду.

— Клянусь! Клянусь моей любовью к Мари!

— Тинк, мы должны скорее… — он вздрогнул от пронзившей тело боли и замолчал, глядя в небо.

Последний детектив умер.

Я прижал к груди черный шар, пошарил вокруг и нащупал оружие Ван Персека. С трудом переставляя ноги, двинулся к игруну. Тот лежал на противоположной оконечности островка. Опаленный металл его кабины еще дымился. Черные механические щупальца едва заметно дрожали в волнах.

Игрун печально смотрел на меня огромными зелеными буркалами. Обгорелый скафандр мок на отмели. Да, игруну тоже здорово досталось, но отдавать концы он не собирался. Я поднял оружие. Наконец-то я добрался до одного из них!

Что-то мешало мне выстрелить в ненавистное существо сразу. Никогда я еще не видел игрунца так близко, да еще без скафандра. Его гладкая и скользкая, как у лягушки, кожа, мерцала в тягучей воде. Десятки проворных ручек шелестели в искореженном гнезде — возможно, он пробовал запустить поврежденный механизм. Я царапал ногтем спусковой крючок. И тут произошло нечто странное — вместо зеленого уродца я увидел светловолосого юношу в мокрой военной форме. Его красивое и нежное лицо исказила гримаса боли и страха. Изумрудные, далеко посаженные глаза, мокрая от пота челка. Над верхней губой кофейная капля — родинка. Холодные коготки побежали по моему позвоночнику. Зрение подводило меня, зрение предавало меня в самый важный момент жизни — может быть, самый важный в истории цивилизации. Я моргнул — игрун обратился в фиолетовый сгусток энергии, оживший клок космоса, он тяжело дышал, ожидая удара. Песок плыл у меня под ногами. Впервые я задумался, что игруны, возможно, когда-то были людьми. Что стоит для них навести весь этот морок со щупальцами и прочим?

— Келвин Тинк, социальный номер 87 091 АР-6, - произнес бесплотный рот и ствол в моих руках закачался, — Келвин Тинк, можешь убить меня, если хочешь — но прежде одно слово…

Мы сами отдали им Землю, вспомнил вдруг я. Кем бы они ни были, мы уступили без борьбы. Машина в бункере не показывала нам фильмов, не читала лекций по истории. Знание пришло мгновенно и болезненно, будто укол спицей в мозг. Да, игруны кажутся нам жестокими и бесчеловечными. Они по-хозяйски ведут себя в нашем мире, и плюют на наши права. Но наше общество когда-то было радо получить от них — не технологии и знания — а бесплатную пищу и наркотики для всех желающих, а для тех, кто ненавидел праздность — бессмысленную и тяжелую работу, вроде добычи «золота для дураков». И локомотив человеческой цивилизации отошел на запасной путь, пропуская вперед лязгающую махину с зеленооким игруном в кабине. Праздная, легкая жизнь длилась веками, и никто вовремя не произнес слова «вырождение». Мы сами разрешили не уважать себя.

— Келвин Тинк, мы можем договориться. — Слова человеческого языка давались ему с трудом. — Ты отдашь мне черный шар и оставишь жизнь. Завтра получишь назад свою женщину Мари, и отправишься на побережье, в заповедник. Не убивай меня…

Мягким голубым светом мерцали стены бункера. Мы с Ван Персеком стояли у дверей, не решаясь вздохнуть, а в глубине комнаты тускло блестело сваленное грудой оружие и оборудование. Знание переполняло меня, мозг застонал, готовый взорваться: я видел прошлое, я видел немногих противников альянса с игрунами, людей построивших этот бункер и эту машину. Сотни лет назад они все погибли от болезней и голода, но машина знаний все еще жива, все еще отправляет крошечных роботов-посыльных с записками в последние поселения людей, все оставляет вехи на пути к острову. Левая рука налилась тяжестью, и я с трепетом увидел в ладони черный шар, контейнер знания — отнесите его, доставьте людям, пусть узнают правду, пусть поднимутся против вырождения. Тут же словно солнечный луч пронзил мрак — я понял, я уверовал — всякий, прикоснувшийся к шару, получит знание, всякий до последнего дыхания будет бороться… Никогда в жизни еще я не был так счастлив и горд! Сейчас мне кажется наивной эта вера, но тогда я держал в руке источник знания, наполнявший меня силой.

— Келвин Тинк, ты все еще любишь Мари? Она — любит. Она ждет, что ты придешь за ней.

Безумные ангелы в отравленном небе уже не пели, они выли хором что-то торжественно-жалкое.

— Сволочь! — закричал я, — мразь проклятая! Я убью тебя!

Но я уже знал, что не убью.

Словно во сне я опустился на гранитный валун и сквозь пелену слез наблюдал, как игрунец чинит свою платформу, как забирает черный шар и лучевую трубку, а затем одним выстрелом обращает наш бункер в бурлящую кипятком яму.

Мне нравится море. Оно успокаивает. Наш домик стоит на сваях над песчаным пляжем, а над ним, на известковых спинах холмов, качают пушистыми ветвями вековые сосны. В море есть рыба и моллюски, в лесу — грибы, ягода, дичь. Я в заповеднике не знаю голода.

За холмами начинается горный массив. Однажды я поднялся высоко в горы и с перевала заглянул в мир игрунов. Далеко подо мной — на равнине, плоской и гладкой, как могильная плита, кипела раскаленная лава. Мне никогда не пройти.

Я сижу на гладком валуне и смотрю на черные, как деготь, волны. Прибой ревет. Холодный соленый ветер забирается под рубашку — мне все равно.

Существо, как две капли воды похожее на Мари, стоит рядом. Оно выглядит, как Мари, пахнет, как Мари, разговаривает, как Мари.

— Похоже, вечером будет дождь, — произносит существо.

Оно стоит по колено в волнах. Подол снежно-белой юбки потемнел от воды. Налетает порыв ветра, и черные волосы лже-Мари взлетают к облакам, тонкая фигурка размывается, вытягивается высоко к угольно-алому небу, мерцает в брызгах прибоя.

Нет сомнений, моя возлюбленная мертва.

— Похоооже, вечерооом бууудет дооооооооо… — мелодичный девичий голосок срывается в утробный рокот, окончание фразы улетает вверх, в водоворот туч.

Я тихонько играю на губной гармошке погибшего сыщика и размышляю о черном шаре. Игрунец взорвал бункер, но шар остался. Шар он уволок. Полагаю, человек, который изобрел ту машину в бункере, сильно опоздал. Эта штука должна была появиться гораздо раньше — когда люди были сильнее и умней, а игруны еще не пришли в мир. Ван Персек, единственный друг мой… ты искал убийцу — нужно было просто поставить зеркало перед остатками человечества. Пока игрунцы не решили избавиться от нас, как от низших животных, он помогали нам. Думали, что дают нам необходимые вещи, то, о чем мы просили их — еду, наркоту, курево. И я получил в заповеднике то, что выглядело — в глазах игрунца — как объект моих страстных желаний… Во всем виноваты мы сами. Это не убийство, это суицид, приятель мой Ван Персек. Впрочем — виноваты ли в своей гибели не сумевшие приспособиться к новым условиям мезозойские ящеры? Или мамонты? Вопросы, на которые никто не даст ответов. Пора перевернуть последнюю страницу этой книги и закрыть ее.

Но вот что не дает мне, Келвину Тинку, покоя (помимо чувства вины)… даже сейчас у нас остается надежда. Если игрунец не уничтожил черный шар.

Из ленивого хаоса идей выбираю мысль о лодке. Можно ли вернуться по морю? У меня нет инструментов для такой сложной работы. Связать плот? Я надолго погружаюсь в размышления.

С моря ползут грозовые облака — лже-Мари права, к вечеру хлынет ливень.

Content

Николай Желунов
Заповедник