Избранное

БЕЗ ПИСАТЕЛЕЙ НЕЛЬЗЯ ОБОЙТИСЬ…

(из интервью с Ивайло Петровым)

— Выходит из печати ваша новая книга. Как она, нравится вам? И вообще — нравятся вам вышедшие в свет ваши книги?

— В большинстве случаев мне кажется, что я нагородил массу нелепостей, которые уже невозможно устранить.

— Нравится вам править написанное?

— Кому же такое понравится? Это все равно что неделями завтракать, обедать и ужинать одной только зеленью. Вообще-то меня это приводит в уныние, поскольку я слышал и читал, что большие писатели с удовольствием переписывали свои рукописи по пять, десять, а то и по двадцать раз. Как-то и я переписал свой рассказ раз двенадцать, а когда сравнил последний вариант с первым, не нашел никакой разницы, даже знаки препинания были те же. Вот оно то, сказал я себе, что отличает меня от великих писателей и чего я не могу постичь. И хотя мне очень хочется быть похожим на них, я исхитрился и выдумал такой метод, который, мне кажется, требует бо́льшего терпения, но зато меньшего труда и дает почти те же результаты. Правда, метод этот основан на законах виноделия. Я разливаю написанное по бутылкам, запечатываю их, чтобы не проник воздух, и, в отличие от винодельческих заводов, даю им выстояться. Если спустя положенное время они годятся для питья, я несу одну из бутылок в какую-нибудь редакцию и угощаю редакторов. Сморщатся после первого глотка — хорошо. Выпьют бутылку в один присест — плохо. Значит, получился сладенький сироп или лимонад.

— Наверное, немногие знают, что вы начинали свой творческий путь как поэт…

— И хорошо, что немногие. Я хотел бы скрыть этот грех… Да разве от вас, рыскающих по библиотекам, что-нибудь скроешь?

— Значит, считаете, стишками «грешат» многие молодые?

— Э, нет. Когда я их писал, я так не думал. Сколько мне было-то тогда — семнадцать лет. Не помню их содержания, но хорошо помню, когда и как я их написал. Это, может, даже интересно… Шел я как-то из школы по главной улице. Тогдашний Добрич был двухэтажным, «негостевым», пыльным городом. «Бродвей», где мы шатались по вечерам с гимназическим номером на рукаве и в фуражке набекрень, весь был завален арбузными корками, навозом, подсолнечной шелухой, а больше всего пылью, занесенной со всех уголков Добруджи. Время послеобеденное, жара адская. Помню, купил кружку воды у цыгана-водоноса (тогда в Добриче воду продавали). Потом смотрю — над дверьми одной покосившейся лавчонки табличка с красными буквами: «Художественная выставка». На витрине — книжный развал, гранки и письма, а поверх всего надпись: «Оригинальные рукописи Антона Страшимирова[1]». Не знаю почему, но я почувствовал, что я открыл нечто, о чем давно мечтал. В то время я рисовал в блокнотике кое-что, с большим трудом притаскивал с околицы каменные глыбы, что-то из них выделывал — вроде фигур с тяжким молотом… Да, так вот, покрутился я покрутился у дверей лавчонки и вошел. Внутри темно, душно, таинственно и пусто. На стенах — десятка два полотен, все больше змеи и драконы, страшные, со множеством голов и огненных языков. А этот человек — звали его Страшимир Брический, и выдавал он себя за племянника Антона Страшимирова — стал первым абстракционистом или модернистом, которого мне пришлось увидеть. Вдруг через какую-то боковую дверь в лавчонку вошел и сам художник: маленький, с усталыми бесцветными глазами, оборванный, грязный. Наверное, я выглядел взволнованным или, точнее, скованным почтительностью, ибо художник стал вежливо объяснять мне свои картины — я, видимо, был одним из немногих посетителей. Потом он напишет предисловие к моим стихам, из которого я запомнил только одну фразу: «Еще один молодой талант (или, может быть, жрец) входит в храм искусства». Я что-то промямлил в ответ, и художник, поняв, что и я не без греха, сказал, чтобы я ему принес написанное.

Вернулся я домой под вечер, ходжа только-только поднялся на минарет и призывал правоверных к молитве. Должен сказать, в детстве и юности я все время жил в мечети. Когда мне было семь лет, отец купил по дешевке у переселяющихся турок мечеть посреди села, и мы долго там жили, была у нас только одна жилая комната. Когда я учился в Добриче, отец — опять-таки по дешевке — снял три комнаты (комнаты — конечно, громко сказано: просто врытая в землю мазанка). В одной стоял деревянный лежак, настолько заваленный соломой, что надо было поднатужиться и подпрыгнуть, чтобы взобраться наверх. Лежак был моим письменным столом, на нем я делал уроки, на нем сочинял.

Вопли ходжи мешали мне, я подождал, пока он кончит, и принялся за работу. Взял тетрадку, влез на лежак и на всех парах помчался заканчивать поэму. Уже на третий день отнес ее Бричевскому. Тот прочел и сказал, что она ему очень нравится и что я — поэт. Бедняга, то ли он ничего не смыслил в поэзии, то ли хотел выудить у меня пару левов. Он пообещал, что отдаст книжку печатать в Варне, только дело это будет стоить около восьмисот левов. Случилось так, что как раз в это время отец привез два мешка фасоли и муки хозяину, у которого я столовался. Я ему и сказал об этих восьмистах левах. «Бить тебя надо, а не учить!» — сказал он и прямо-таки пожелтел. Человек никогда даже не слышал о таких деньгах, не то чтобы держать их в руках. Поэтому он не столько удивился, что я их прошу, сколько всерьез подумал, что у его сына не все дома. Вообще с тех пор он меня и стал считать малость чокнутым. Ушел понурый, не забыв дать мне извечный свой наказ: стать доктором, адвокатом или офицером и взять жену с домом. Не найдешь, сказал, жену с домом, грош цена твоему учению… Как бы то ни было, я рассказал обо всем своему однокласснику, тот оказался деловым малым — организовал нечто вроде комитета, пустил подписку и за десяток дней собрал деньги. В подписке участвовали сто человек. И никто не спросил, для кого собирают деньги, сделает ли он дело или попросту сбежит с ними. Прошло три месяца, четыре — ни слуху ни духу. Но вот как-то я получил уведомление: явиться на вокзал и получить багаж. Получил ящик, а в ящике книги, целая тысяча. Тогда все мои соученики, которые давали деньги, взяли по несколько книжек, продали их и таким образом вернули свои деньги. А я благодаря им напечатал первые свои опусы.

— Считаете ли вы, что у современного писателя есть какая-то миссия, и какова она?

— «Миссия» — звучит слишком романтично, если не сказать старомодно. Понятие это превосходит понятие литературной деятельности. Может быть, это в прошлом писатели имели большее, в какой-то мере романтическое обаяние, а миссия их позволяла оказывать более сильное влияние на общество. Многие литературные герои того времени были образцом для подражания. Сегодня никто, кроме детей и подростков, не подражает литературным героям, даже не черпают жизненный опыт из литературы. В наше время наберется с десяток больших писателей. Их читают, ими восхищаются, но «слово» их — это не слово Гюго или Толстого. В последнее время в мире происходит так много неприятных событий, но ни один писатель мирового значения не может повлиять на их предотвращение. И в прошлом писатели не имели силы и власти над политиками, но они влияли на воспитание, вкус и мировоззрение отдельных слоев и даже целых поколений. Я это объясняю тем обстоятельством, что в прошлом писатели были образованнее средней массы читателей, выглядели чуть ли не энциклопедистами, имели меньшее число проблем и разрешали их легче, если вообще разрешали. Современная жизнь гораздо дифференцированней, социальный опыт нашего века показал, что в основе человеческих отношений лежит экономика, «бедный, но честный» — это уже не идеал, это уже не фактор. Экономические законы призвали на помощь науку и технику, и сегодня Толстому, если бы он был жив, незачем было бы заниматься организацией просвещения, улучшением сельского хозяйства или же разными политическими вопросами. Это дело взяли на себя ученые, специалисты, политики. Да и читатель, образованный и интеллектуально подготовленный по меньшей мере раз в десять больше своего прадеда, не будет взирать с почтительным страхом на то, как Вазов[2] с тросточкой шагает по улице, или вздрагивать в романтическом ужасе от трагедий Яворова[3]. Он образованнее не только своего деда, а зачастую и самого писателя. У нас это явление довольно распространенное, да, наверное, и во всем мире так. Современный писатель оказывается, в общем и целом, весьма неподготовленным в отношении научных достижений, равно как и в отношении современной духовной жизни общества. Вот почему его «ореола миссионера» или пророка в прежнем смысле слова уже не существует.

Бог знает почему, но я смотрю на все это оптимистично. Еще в казарме нас учили, что, если солдат сидит без дела, он начинает думать больше, чем нужно. Если сегодняшние усилия общества увенчаются успехами и завтрашние люди обретут материальную обеспеченность, они освободятся от физического труда и начнут думать «больше, чем нужно». А раз они будут вести более осмысленную жизнь, она будет и более эстетичной, следовательно, будут нужны писатели и книги. Возможно даже, каждый станет писателем и мыслителем ввиду отсутствия других занятий. Так что будет ли у писателя «миссия» или обыкновенная роль, не важно. Важно, что без писателей нельзя обойтись — ни прежде, ни теперь, ни в будущем…

— Считаете ли вы, что современный читатель учится жизни по книгам? Становится ли он лучше, когда их читает?

— Сегодня писатель и читатель не «учат» друг друга, а взаимно изучают один другого, обмениваются ценностями, которые каждый из них может создать. Сомневаюсь, чтобы писатель, каким бы талантливым он ни был, мог изменить жизненный путь современного человека. Но он может привить ему определенный вкус, «выстроить» образ мышления, доставить, наконец, эстетическое наслаждение.

— Помните ли вы свой первый рассказ?

— Нет. Но помню названия ранних своих рассказов. Их было около двадцати, я написал их в тюрьме.

— Насколько я знаю, вы не были в заключении.

— Не был, но первые рассказы я написал в камере варненской тюрьмы. Из гимназии я попал прямо в казарму, а оттуда на фронт. Позже, когда меня демобилизовали, я вернулся в село. Покрутился там какое-то время, уехал в Варну. Работал кем придется — должен сказать, у меня около девятнадцати профессий. Красил корабли в порту, был продавцом в бакалейной лавке, строил шоссе, потом попал к какому-то странному субъекту, который варил нечто вроде мыла и продавал его на черном рынке. Мастерская его была на чердаке — там горел очаг, над которым кипел большой котел с какими-то зловонными жидкостями, я должен был мешать их то быстро, то медленно… Эта таинственная алхимическая история порядком мне надоела, и я с удовольствием от нее отказался, узнав, что в тюрьму требуется делопроизводитель. Тюрьма находилась довольно далеко от города, транспорта туда не было никакого, так что я целый год ходил туда и обратно пешком. Зимой решил ночевать в какой-нибудь свободной камере, вот тогда от нечего делать и начал писать рассказы. Писал медленно, старательно, перепечатать отдавал писарю. Когда их собралось около двадцати, я показал их своему приятелю, у которого было литературное образование и масса знакомых писателей и редакторов. Приятель съездил на двадцать дней в Софию, но забыл оставить там мои рассказы. Совершая поездку в Горну-Оряховицу, Рильский монастырь и другие прекрасные места, он возил эти рассказы в своих чемоданах, а затем потерял — опять-таки вместе с чемоданами, — излишне доверившись какой-то случайной подружке.

— Дальше была большая пауза до первых напечатанных рассказов. Почему?

— Наверное, потому, что я — медленно растущий ребенок. Кроме того, у меня не было чувства уверенности в себе. Его и сейчас нет, да только теперь я научился это скрывать. Меня очень хвалили за «Нонкину любовь». Когда я позже прочел эту книгу, я понял, почему хвалили: в то время было не так уж много сносных книг и люди «на ура» принимали все, что хоть мало-мальски походило на литературу. Может, потому-то, поколебавшись, я все же принялся сочинять. Но и до сих пор ни одно мое сочинение не отвечает моим требованиям. И до сих пор я не ощущаю себя писателем. Чувствую себя крайне неловко, когда кто-то, указывая на меня, говорит: «Этот товарищ — писатель». Я заметил, некоторые мои коллеги испытывают то же самое, особенно те, кто родом из села… Искусство — это духовный аристократизм в лучшем смысле слова, а я ведь рос в среде, где трудовой день равен вскопанному или сжатому декару земли. Для всего было материальное мерило, отношение к любому явлению вырабатывалось в зависимости от степени его полезности. Я увидел город в пятнадцатилетнем возрасте, услышал скрипку и рояль в шестнадцать лет, по телефону впервые говорил в казарме. Никто мне не внушал, что прекрасная картина или книга — это духовная ценность. Наоборот, мое увлечение вызывало насмешки. С тех пор, с юношеских лет, осталась в душе неуверенность, порожденная многолетним преодолением того духовного невежества и материальной нищеты, которые не позволяют человеку почувствовать себя артистом. Не скоро я поверил, что литература — моя профессия, которой и для которой я должен жить.

— Пишете ли вы еще охотничьи рассказы?

— Оставим животных спокойно пастись на травке. Люди мне кажутся более забавными, потому что у них есть «заводской дефект» и они все время нуждаются в ремонте. А это, согласитесь, интересно. Ваш покорный слуга иногда присваивал себе нескромную роль слесаря-ремонтника, но, кажется, безуспешно.

— Это приводит вас в отчаяние?

— Я никогда не был пессимистом, тем более что и сам время от времени нуждаюсь в ремонте. (К счастью, всегда находятся специалисты-техники, которые меня ремонтируют, причем бесплатно, на общественных началах.) Меня не восхищают «заводские дефекты», они и мне кажутся подчас крайне неприятными, но, видимо, не мне суждено их исправить. И потому я утешаюсь мыслью, что человек все же великолепно устроен. Он может скорбеть и быть счастливым, подставлять ножку ближнему своему, соблазнять его жену, возмущаться, страдать и даже гневаться из-за всяких мелких неполадок. Спрашивается, что бы с ним стало, если бы он превратился в ангела? Ангелы, как известно, беззаботно порхают в небесных сферах да поют гимны, у них нет производственных планов, они даже не размножаются. Одним словом, зеленая райская скука.

— Что вы думаете о творчестве Йовкова[4]?

— Бог знает почему, но я всегда сопоставлял и всегда потом противопоставлял Йовкова Чехову, потому что они бесконечно разные. Йовков верит в человека, более того — преклоняется перед ним, но этот человек — его современник, скорее даже человек времен его молодости. И у него есть несколько, так сказать, классических страстей: любовь к женщине, привязанность к земле, любовь к родине, зависть, ревность. Йовков сознательно преграждает ему путь в будущее, ибо уверен, что человек, через какие бы перипетии ни прошел, освободится от низменных своих страстей путем самоочищения… Йовков опирается прежде всего на человеческое в человеке, в этом его гуманизм, поэтому он и томится осуществимой любовью, в отличие от Чехова, который, по-моему, хоть и нежный, но единственный в своем роде скептик. Именно нежный и деликатный до такой степени, что стесняется разочаровать людей в их идеалах. Его идеалы — в лучшем случае иллюзии, которые он сам и высмеивает. Он зажигает «огонек» перед человеком, но этот огонек совсем его не утешает или утешает временно. Чехов глубоко интеллектуальная личность, он несет в себе противоречия наступающей цивилизации и абсолютно не уверен, очистит ли эта цивилизация нравственно человека или умножит его страсти. И ему не остается ничего иного, кроме как пожелать людям жить красиво (пожелание старое как мир, сказанное и повторенное за тысячу лет до него). Повторяю, эти мои мысли, рожденные больше чувством, нежели «фактами», могут быть ошибочными, но все-таки хотелось их высказать…

— Интересно, кто из наших писателей старшего поколения первым увидел в вас творца?

— Творца — вряд ли, увидели просто младшего собрата по перу. До издания первой своей книги «Крещение» я мало встречался с писателями. Несколько раз говорил с Орлином Василевым в редакции «Литературного фронта» по поводу одного рассказа. Короткий «редакционный» разговор был и с Петром Пондевым в редакции издательства «Народна младеж», куда я отнес свою первую книжку. Это войдет в книгу, это не войдет, отдаю ее в печать — вот и весь разговор.

Спустя год или два мы сидели с приятелями в Клубе журналистов. Было много народа, и за столом не было свободного места. Какой-то человек, черноволосый, в очках, подошел к нашему столику, спросил меня и весьма любезно представился: «Эмилиян Станев». Я испытал двойственное чувство — радости и тревоги. Мы пересели за его столик. С ободряющим, я бы сказал, с великолепным снисхождением Станев заговорил о моей книжке: «Прекрасно, прекрасно! Так постепенно вы дойдете и до более серьезных вещей…» Через час мы вышли из Клуба и побродили по улицам. С тех пор наши встречи продолжались долгие годы, так я и оказался в «творческой лаборатории» маститого писателя. Темы наших бесед невозможно перечислить даже в большой статье: литература, религия, живопись, любовь, преступление, социальные революции, гуманизм, Достоевский и Толстой, цивилизация и многие другие. Чаще всего я был только слушателем, и, видимо, поэтому вскоре он спросил меня: «Ну вот, я болтаю уже тысячу лет, а ты все слушаешь. Я тебе не надоел?» «Нет, — отвечаю, — мне интересно». И я не кривил душой. От Станева я узнал многое об искусстве, о жизни. Походя он и меня «открыл», научив чувствовать себя спокойней среди людей. Я навсегда сохранил к нему самые теплые чувства.

— Где развиваются подлинные события романа «Мертвая зыбь»?

— События как таковые не развиваются нигде, а «подлинные» — в Добрудже.

— Существуют ли прототипы героев этого романа?

— Нет. Все герои вымышлены. У меня нет привычки описывать подлинных людей. Это малость неприлично, даже неловко.

— «Маленькие иллюзии», «Зеленая шапка» и другие ваши книги — не на «сельскую» тематику. Не ощущаете ли вы «раздвоения», описывая то город, то село?

— Я не почувствовал никакого раздвоения. С «тематикой» я вообще не считаюсь. Пишу обо всем, что вижу вокруг. Меня очень интересует человек, каким бы социальным типом он ни был. Интересен я и сам себе, поскольку так или иначе и я ведь человек. К сожалению, не всегда у меня есть смелость рассказать о себе или о мире через свое восприятие.

— Некоторые критики считают, что вашим книгам свойственно определенное разностилье…

— И со «стилями» я не считаюсь. Не люблю огораживать колючей проволокой участочек и, как частный собственник, целыми днями ковыряться на нем. Жизнь многообразна, противоречива, и в этом ее сила и красота. Для меня важно незримое присутствие автора, поэтому я пытаюсь писать каждую книгу по-разному. Удается — хорошо, нет — к чертям ее. Если человеку с моими скромными возможностями удастся написать одну или две сносные книги, с него хватит.

— В ваших ранних произведениях улавливались элементы юмора, но тогда невозможно было представить, что вы напишете юмористические книги. Как это объяснить?

— Как хотите, но я считаю, что у меня нет чувства юмора. Если вы имеете в виду «Перед тем как я родился», то это не так уж смешно. Просто я решил сказать правду о себе и обо всем моем славном роде…

— Ведете ли вы документацию, записки, дневники?

— Записывал афоризмы, услышанные от некоторых людей поумней меня, и это все. Я с трудом запоминаю имена и разные факты, у меня, видимо, врожденный склероз, так что хлеб свой я добываю исключительно воображением. Оно малость разболтано, и я всегда пишу несколько вещей одновременно. Начинаю какой-нибудь рассказ, дохожу до середины, и вдруг приходит другой, более интересный. Довожу и его до середины, приходит третий. И часто третий видит белый свет раньше первого.

— И все же ваше воображение не питается одними фантазиями?

— У меня есть определенный жизненный опыт и, как я уже говорил, полно профессий. Первой моей профессией, кажется, было акушерство. Шести- или семилетним ребенком я уже помогал овцам рожать в поле, так что одна из самых сокровенных тайн бытия мне известна еще с дошкольного возраста. В том же возрасте бабушка научила меня вязать на спицах, а дедушка — запрягать лошадь и мастерить царвули. В гимназии я научился писать шпаргалки на бублике, до чего сегодняшние ученики наверняка не сумели додуматься. В казарме я видел, как ротный командир заставлял нескольких солдат есть собственных вшей, чтобы приучить парней к чистоте и порядку. Бывал бит неоднократно разными фельдфебелями и в казарме. Вычистил миллион клозетов, несколько раз обмерил ротную казарму спичкой. Однажды дошел до цифры 22 834, а прапорщик мне не поверил, так что пришлось вновь обмерять все помещение. Во время войны меня заставляли ночью стоять на посту у какого-то бункера посреди поля. Каждый вечер мы с приятелями бросали жребий, кому идти на пост, и каждую ночь шел я, потому что я был холостой, а у них были дети. Там меня трижды чуть не убили. Там же я попал в немецкий плен на десять дней, и от страха, что меня убьют или увезут, я убегал и скрывался по две-три ночи в голой Сухой планине. На фронте в Венгрии я считал трупы убитых, чтобы дать сведения в штаб. Как-то ночью заблудился в поле, и нужно было перескочить через какой-то узкий канал. Я был уже в воздухе, когда с той стороны кто-то тоже решил перепрыгнуть. Мы столкнулись в воздушном пространстве и шандарахнулись в воду. Обнялись, а когда увидели, кто есть кто, чуть не умерли со страху. Хорошо, что оружие намокло, а то мы бы перестреляли друг друга. А через несколько дней, наверное, тот же немец поливал меня из автомата, когда я залез на телеграфный столб исправлять проводку. Пули впились в столб между пальцев, и я рухнул на землю, чуть не померев от разрыва сердца. Собирал я чужие окурки и курил их, пряча в кулаке. Писал даже книги. Не был императором и не жил в императорском дворце, но мне кажется, если меня командировать на некоторое время в Аддис-Абебу, я смог бы написать повесть о негусе, причем от первого лица. Таким же образом могу написать повесть и о царе Круме, если меня оденут в его доспехи и позволят отрубать руки кое-кому из современных жуликов или лгунов. Чтобы прочувствовать атмосферу… Вы считаете, что после всего этого мне нужно гоняться за разными там прототипами, ситуациями и сюжетами? Что мне нужно, я всегда могу вообразить.

— В первые годы вашего творческого проявления существовало убеждение, что вы работаете медленно и мучительно. Так ли это?

— К сожалению, нет. Именно в первые годы я писал очень быстро. Первую свою книжку рассказов написал примерно за два месяца. «Нонкину любовь» писал для газеты «Народна младеж». Писал подвал и утром относил в редакцию. И так пятьдесят или пятьдесят два дня. Благо тогда я жил всего в трехстах метрах от редакции. «Мертвую зыбь» закончил приблизительно за пять месяцев. Половину «Маленьких иллюзий» написал на салфетках в Клубе журналистов. «Авария» отняла у меня один отпуск у моря. Начал я ее в Созополе и почти закончил в Варне, поэтому повесть и хватил солнечный удар. «Перед тем как я родился» написал за один месяц в Берлине. Перерывы между книгами, правда, были очень большими. От первой моей попытки до «Крещения» — почти десять лет, от «Нонкиной любви» до «Мертвой зыби» — пять. Эти длинные паузы вызваны отнюдь не требовательностью к себе, просто я думал, литературная работа мне не по плечу. Но всякое зло — во благо. Сейчас думаю, что эти годы не пропали даром. С одной стороны, я не слишком надоедал читателям, а с другой — сократил ужас быть автором еще десятка подобных книг. А как быстро и легко я их писал когда-то… Впрочем, у меня есть еще две повести дома. «Разлиты по бутылкам» они шесть, семь, восемь лет назад. Страшно откупоривать. Может, они уже превратились в уксус…

Беседу с Ивайло Петровым вел Стефан Великов

Перевод Виктора Ерунова.

ПОВЕСТИ

Перед тем как я родился…

1

Отец мой, как почти все представители нашего рода, не отличается большим умом, но первую значительную глупость он совершил в шестнадцать лет и два месяца. Справедливости ради я тут же должен пояснить, что, к его чести, которая впоследствии стала и моей, в этом повинны мои дед и бабка. В одно прекрасное утро бабка вошла в конюшню, где отец, выгребая навоз, пытался отодрать овода, впившегося в кобылий зад, прошлепала босыми ногами прямиком через кучу навоза к яслям, выдернула соломинку и принялась ковырять в зубах. Зябко поеживаясь в легкой безрукавке, она отрыгивала луковой похлебкой и умильно посматривала на сына, который то ли не видел ее, то ли притворялся, что не видит. Потом вдруг сказала:

— Петр, нонешней зимой мы тебя женим!

Отец повесил скребницу на гвоздь и вышел из конюшни. Он так устыдился слов матери, что заявился домой после полуночи. Бабке с дедом было мало дела до его дурацкой стыдливости, им до зарезу требовалась еще одна пара рабочих рук. Жених был готов, оставалось только решить, к кому засылать сватов.

Бабка, как всякая женщина, была высокого мнения о своей фамилии, дед же был чистой воды реалист. Он не тешил себя пустыми иллюзиями и сразу заявил, что сноху надо брать из чужого села. Но бабка вдруг ударилась в амбицию. «Видали чудака: погнался за ломтем — целый хлеб потерял. Да наши деревенские девки хоть сейчас в очередь выстроятся у ворот!» Целый месяц ходила она из дома в дом, все село обошла, но все без толку. Под конец, изнемогшая от хождений, бабка заявила деду, что во всем селе нету девки, которая годилась бы им в снохи. Ей и в голову не пришло, что односельчане тоже были не ахти какого мнения о нашем почтенном семействе. Дело кончилось тем, что пришлось обратиться за помощью к Гочо Баклажану.

Этот человек прожил долгую жизнь и умер нелепой мученической смертью. Бедолага свалился в заброшенный полевой колодец, и никто не знает, сколько времени он сидел там голодный, теша себя напрасной надеждой, что его вызволит случайный прохожий. Провидение наказало Гочо за все зло, причиненное им сотням мужиков и баб — за все те помолвки и свадьбы, которые он улаживал когда по своему почину, а когда по просьбе потерпевших. Не скрою, узнав о его кончине, я испытал сильное чувство злорадства. Я и по сей день уверен, что он главный виновник моего появления на белый свет. Не будь Баклажан таким мастаком находить каждому пару, отец мой своими силами ни за что бы не справился с этим делом. В ту пору, о которой идет речь, он уже ходил на посиделки в роли «оруженосца» парней постарше, людей бывалых. В его обязанности входило отгонять здоровенной дубиной злых псов, он вваливался в дом последним, отразив все их яростные наскоки. Пока другие парни сидели возле своих девушек и время от времени, улучив момент, запускали руки им за пазухи, отец пошмыгивал носом в дальнем углу, вытирая спиной стенку и боясь поднять глаза, как бы кто о чем-либо не спросил. В ту пору, когда у деда и бабки созрело решение женить его, он умел дразнить деревенских собак, умел завязывать очкур[5] шаровар и вытирать нос рукавом антерии[6]. Но, как сказал Сенека, желающего судьба ведет, а нежелающего — тащит. Бабка и дед, не откладывая дела в долгий ящик, пригласили в гости Гочо Баклажана. Тот был человеком догадливым и после первой чарки безапелляционно заявил:

— Есть у меня на примете одна девка в Могиларово. Лучшей невестки вам не сыскать!

Бабка и дед изъявили желание узнать, кто она такая, из какой семьи. Баклажан не скупился на похвалы, и дед, этот неисправимый реалист и скептик, принес из погреба еще одну бутыль вина. Во избежание подозрений Баклажан скрыл, что он приходится моей будущей матери родней и за время своих разъездов по улаживанию свадеб не раз останавливался в доме ее отца на ночлег. Он сказал, что нужно завтра же к вечеру съездить в Могиларово и «по дороге» заглянуть к будущим сватам. Мол, лучше нагрянуть неожиданно, пусть жених своими глазами увидит, какой у них в доме порядок. Этот тонкий маневр пришелся деду по душе. Он считал, что тактика захвата врасплох одинаково полезна как в сражениях, так и в выборе невестки.

На другой день к вечеру Баклажан и мой отец оседлали двух наших кобыл и отправились в Могиларово. Утром выпал глубокий снег, и лошади увязали в сугробах. Приехали к девяти часам. В эту пору село уже спало мертвым сном. Баклажан безошибочно отыскал двор моей матери, спешился и отворил калитку. Два лохматых пса, каждый величиной с осла, выбежали из кошары и с лютой ненавистью накинулись на приезжих. Один вцепился в полу отцовского ямурлука[7] и разодрал ее. Баклажан выдернул из огорожи кол и замахнулся на наседавших псов. В соседних дворах забрехали разбуженные собаки. Дед Георгий (со стороны матери) проснулся и выглянул в окно. Увидев на белом снегу двух мужиков с лошадьми в поводу, он накинул овчинный полушубок и вышел унять собак. Бабка Митрина засветила лампу, засуетилась, кинулась прибирать в комнате. Глядь, а гости уже на пороге притоптывают, стряхивая с обуви снег. Баклажан вошел в комнату смело, словно приехал к себе домой, повесил за дверь ямурлук и сказал:

— Решили вот заехать к вам обогреться.

Их посадили к очагу, дед Георгий достал ситцевый кисет с табаком и стал угощать Баклажана. Оба долго лизали кончиками языков жесткую оберточную бумагу, а когда наконец закурили, дед Георгий выразительно глянул на свою половину. Он был человек бедный, но держался с большим достоинством, был немногословен и считал, что жена и дети обязаны понимать его с полуслова. Так оно и было. Бабка Митрина прихватила большую глиняную чашку и проворно спустилась в погреб под кладовкой. Скрипнула боковая дверь, и в комнату вошла моя мать. Она давно услышала, что приехали гости, и перед тем как выйти к ним, опрятно оделась, причесалась, заплела косы. В ее обязанности входило приветить гостей, попотчевать чем бог послал, поднести вино, а затем по знаку отца выйти или же остаться со всеми. Она подошла к Баклажану, подала ему кончики пальцев, потом повернулась к моему отцу. Тот, смекнув, что это и есть девушка, которую он приехал смотреть, опустил голову, набычился и успел заметить только большую перламутровую пуговицу, что красовалась спереди на ее платье.

Баклажан взял обеими руками поднесенную ему глиняную чашку, сделал несколько изрядных глотков и, крякнув от удовольствия, сказал:

— Э-эх, доброе вино! Дай вам бог здоровья и хорошего зятя!

Из-под надвинутой по самые брови лохматой шапки отца заструились мутные ручейки пота. Он испугался, что Баклажан, воодушевленный первыми глотками вина, выдаст тайну. Гочо, однако, был человек бывалый, не лишенный такта, и когда дед Георгий после долгих разговоров спросил его, куда бог их несет в такой поздний час, он сгреб в ладонь свой синий нос, громко высморкался и сказал неопределенно:

— Ездили по делу, не знаем, чего выездили!

— По делу, говоришь? — спросил дед Георгий, скрутив новую цигарку.

— По торговому делу, дядя Георгий! — не моргнув глазом соврал Баклажан. — Компаньоны мы с этим парнем. Ты не гляди, что молчун, ума ему не занимать, да и про отца его не скажешь, что у него в кармане вошь на аркане. Марина Денева из Волчидола, может, знаешь? Мы для него овец скупаем…

Тот, кто не знал Баклажана, мог поверить, что у него денег куры не клюют, что ему с моим отцом ничего не стоит закупить всю Добруджу, но дед Георгий знал его как облупленного и потому не верил ни единому слову. Он то и дело подносил гостю чашку с вином, покачивал головой да покашливал. Новоиспеченный же торговец, который не умел сосчитать, сколько будет трижды четыре, сидел, уставясь на носки своих козлиных царвулей, чтобы, упаси бог, не встретиться глазами с моей будущей матерью. Он не знал, что она давно уже ушла спать. Пламя очага пригревало его вовсю, он сидел на том самом месте, где его усадили, не смея сдвинуть шапку на затылок, а дорожный холод вытекал через нос, словно через водосточную трубу. Блохи, до тех пор сидевшие мирно, зашевелились. Их не на шутку донимал жар очага, и в поисках спасения они выпрыгивали из воротника отцовской антерии.

К полуночи Баклажан затянул песню, растрогался и заплакал. Бабка Митрина из солидарности тоже захлюпала, хотя дед Георгий и делал ей глазами знаки, чтобы не впадала в сентиментальность. После полуночи гости оседлали своих кобыл и отправились в обратный путь. Отец мой не разглядел свою суженую, однако же оставил немалую толику наших блох в Могиларово.

2

У деда Георгия была своя «разведка». Спустя десяток дней в наше село заявилась одна могиларовка — вроде бы проведать свою родню. Ей был дан строгий наказ во что бы то ни стало проникнуть к нам в дом и увидеть все своими глазами. Сведения, собранные ею в деревне, говорили далеко не в нашу пользу, но она, как истая сваха, решилась довести дело до конца — за это ей причиталась соответствующая мзда.

Если бы свахе удалось захватить нас врасплох, как было задумано, переговоры с Могиларово были бы прерваны раз и навсегда в самом начале: кавардак, который царил в доме бабки, не мог не броситься в глаза. Но Баклажан и тут оказался на высоте. Он знал своих собратьев по ремеслу со всей околии, да и накопленный опыт подсказывал, что нужно ждать посланца-соглядатая из Могиларово. Он был начеку, и могиларовская сваха при всей ее хитрости и изворотливости, сама того не подозревая, попала в западню, уготованную ей нашей контрразведкой.

Утром, ни свет ни заря, Гочо Баклажан примчался к деду и бабке и с порога закричал:

— Дядя Иван, тетя Надя! Из Могиларово прислали Каракачанку! Глядите в оба и притворяйтесь, будто ничего не знаете!

Предосторожности ради на этот раз Баклажан убрался мигом, дело обошлось без обычного в таких случаях угощения. Дед и бабка встревожились, но в их тревоге брезжила радость. Могиларовцы давали знак, что согласны вести переговоры при получении обнадеживающих вестей от своего гонца.

Первое, чем пришлось заняться, была, естественно, уборка дома. Дед и мой отец принялись расчищать перед домом снег, а бабка взялась за веник. Она знала, что вымести из дома мусор — дело не легкое, но реальность превзошла все ее ожидания. Трое сопливых огольцов — младших братьев моего отца, — которых бабка призвала на помощь, вывалили на помойку восемь ведер мусора. Смазав земляной пол глиной, замешанной с коровьим навозом, бабка застелила его выбитыми на снегу рогожами, налила в ведро горячей воды и позвала деда мыть голову. Дед мыл голову только на пасху, перед тем как отправиться в церковь, однако чрезвычайные обстоятельства заставили его встать на четвереньки перед корытом и подставить свою плешивую голову бабке. Бабка намылила ее огромным, с кирпич, и таким же жестким куском мыла, ополоснула двумя кружками воды и вытерла полотенцем. Глянув на своего благоверного спустя некоторое время, она с трудом узнала его. Дед преобразился до такой степени, что, надень он белую сорочку с галстуком, его смело можно было бы принять за сборщика налогов и даже за околийского начальника. Пуская в ход когда уговоры, а когда и силу, бабка в том же корыте искупала троих огольцов, что боялись воды как огня. Когда их головенки повысохли, бабка сунула им по ломтю хлеба и выпроводила из дому, чтоб не путались под ногами. Отец мой, однако, не отважился сесть в корыто — чего доброго, еще утонет накануне столь важного события в своей жизни. Предусмотрительно найдя себе работу на дворе, он ограничился тем, что вымыл руки снегом и вытер рукавами антерии. Как вы сами можете судить, посещение свахи вызвало подлинный переворот в гигиене семьи.

Деду предстояло пройти еще через одно испытание, совершенно ничтожное по сравнению с мытьем головы: бабка наказала ему зарезать курицу.

Битый час он без толку пытался заманить глупых кур в конюшню, посыпал пол кукурузным зерном. Когда наконец последняя курица вошла внутрь, дед закрыл двери и стал в потемках их ловить. Схватил одну, пощупал — она показалась ему слишком жирной, и дед тут же выпустил ее наружу. Поймал вторую, третью, четвертую… Наконец выволок из-под яслей и последнюю. На беду, она оказалась самой жирной. Но делать было нечего, дед скрепя сердце вынес ее на двор, зажмурился и свернул ей шею. Курица несколько раз перевернулась на окровавленном снегу и околела. Дед сжимал в ладони ее еще теплую голову и думал, что никогда не простит себе такое расточительство.

В это время бабка, вся в муке, с вымазанными тестом по самые локти руками, раскатывала коржи для баницы[8]. Это тоже было транжирство, которое дед перенес, собрав в кулак остатки воли. Но ничего не поделаешь: Каракачанка (эта «черная цыганка», как впоследствии окрестил ее дед) должна была убедиться своими глазами, что его семья в будни ест баницу и курицу под луковым соусом, а уж о праздниках и говорить нечего! Материальное благосостояние всегда было более убедительным средством пропаганды, чем самые красивые слова, бабка моя хорошо понимала это. При всем при том она была ярой сторонницей идеалистического мировоззрения — верила в бога и по воскресеньям ходила в церковь, правда, с немытой головой, в отличие от деда, который посещал храм божий только на пасху, но зато перед этим мыл голову.

К обеду наконец и гостья подоспела. Она напрасно вооружилась крепкой кизиловой палкой: дед посадил на цепь собак и давно ждал ее прихода, поглядывая в затканное паутиной оконце конюшни. Не успела сваха отворить калитку, как дед, вроде бы случайно, очутился во дворе и провел ее в дом. Баба эта и впрямь смахивала на каракачанку: черная как уголь, худющая, в пестрой сборчатой юбке и переднике. Бабка и дед с величайшим удовольствием выслушали ее рассказ о том, какое дело привело ее к нам. Сказывали, мол, ей, что бабка моя сама вылечила своего мальчонку от лихорадки, вот она и пришла за советом. У нее, дескать, тоже дитя бьет лихоманка, лежит, горемычное, в жару, света белого не видит.

Причитая, Каракачанка поглядывала по сторонам, но ее черные всевидящие глаза не могли заприметить ничего такого, что могло бы оскорбить ее взыскательный вкус. Дед смахивал на переодетого в крестьянскую одежду интеллигента, волосы бабки блестели как вороново крыло, комната с покоробленным потолком и кривыми стенами сияла чистотой. Воздух был густо пропитан соблазнительным духом горячей баницы и куриной яхнии[9] с луком. Бабка подробно описала гостье, как она купала мальчонку в отваре из ореховых листьев, и от этого хворь точно рукой сняло. Рассказ бабки изобиловал ненужными подробностями, но в этом был свой умысел: ей хотелось как следует насладиться чувством превосходства над Каракачанкой, которая играла роль хорошо законспирированного шпиона, не подозревая, что противник уже подобрал ключ к ее шифру.

Когда подошла пора обеда, Каракачанка собралась уходить. Дед и бабка знали, что это с ее стороны симуляция, но тем не менее настойчиво увещевали ее остаться на обед, отведать их скромного угощения. Каракачанка уселась на место, не преминув заявить, что она сыта. Так в наших краях люди показывают свою скромность и хорошее воспитание. Застав хозяев за обедом или ужином, нужно твердить, что ты сыт по горло, чуть позже можно сдаться и отведать угощения («чтоб не обидеть хозяев»), а под конец — наесться до отвала.

Каракачанка уписывала яхнию с таким аппетитом, что деда даже досада взяла. Он смотрел, как она макает своими черными пальцами куски хлеба в луковый соус, и ему вдруг пришло в голову, что живот у нее дырявый и еда из-под пестротканой юбки вытекает на пол. Когда же сваха, махнув рукой на этикет, принялась уплетать баницу и опорожнять одну за другой глиняные чашки с вином, дед проклял свою щедрость и совсем пал духом. Он сидел и с горечью думал о том, что этой бабе не искупить своей вины за причиненные убытки, даже если она приведет ему в дом золотую невестку.

Трое сопливых огольцов пошмыгивали носами за дверью, вдыхая запахи яхнии и свежеиспеченной баницы. После ухода гостьи им пришлось довольствоваться капустной похлебкой, приправленной молотым красным перцем. Каракачанка лишила бедняг праздника, и они долгие годы вспоминали ее с ненавистью: «Та черная, что съела баницу и курицу».

Перед уходом, однако, Каракачанка сумела-таки расположить к себе хозяев, и они простили ей и баницу, и яхнию, и вино. Поправив головной платок, она пренебрегла строгими правилами конспирации и заявила, что пришла из Могиларово не просто на смотрины, а просить согласия на помолвку. Тут дед и бабка получили возможность в полную меру показать свой гонор: «Да ведь мы людей не знаем, а хоть бы и знали, то эти дела так просто не улаживаются!» Покуражившись, отстояв семейный престиж, они в свою очередь раскрыли карты и дали согласие.

К вечеру Каракачанка отбыла восвояси со вздутым животом и полным передником гостинцев, она несла будущим сватам низкий поклон и самые радужные вести.

3

Спустя некоторое время наши отношения с Могиларово приняли такой оборот, что на повестку дня встала личная встреча между моими отцом и матерью. По тогдашнему этикету будущие супруги должны были хоть раз встретиться перед свадьбой и непременно приглянуться один другому, поскольку их бракосочетание считалось делом решенным. Это единственное свидание устраивалось для того, чтобы познакомить жениха с невестой, не то они могли не узнать друг друга в день свадьбы — в отличие от нынешних женихов и невест, которые до свадьбы успевают узнать друг друга досконально, зато после свадьбы предпочитают не знаться. Но в те времена народ был простой и пробными браками не пробавлялся.

Аттестация, которую Гочо Баклажан дал моему отцу, налагала известные обязательства на всю нашу фамилию. Отец мой должен был предстать пред светлые очи невестиной родни как подобает прасолу. Как уже отмечалось, народ в те времена был неученый, однако же всяк смекал, что бытие определяет сознание, и потому любящие родители прочили своим дочерям в мужья торговцев, а сыновей женили на девках побогаче. Во всем же остальном любовь, как и нынче, оставалась себе любовью.

Делать нечего, дед раздобыл для моего отца подобающую случаю одежду: бай Мито одолжил ему каракулевую шапку (эта шапка сыграла фатальную роль в женитьбе многих бедняков с нашей улицы), а бай Костадин — полушубок. Он не соврал, полушубок и впрямь оказался довольно новым, да только бай Костадин тоже был не лыком шит. После длительных переговоров он согласился дать «ни разу не надеванный» полушубок во временное пользование при условии, что в летнюю страду дед пришлет к нему сына и будущую сноху на четыре дня жать хлеб.

Отец нахлобучил каракулевую шапку, надел полушубок, с помощью деда взгромоздился на кобылу. Он уже взял в толк, что предстоящая женитьба — дело нешуточное, и, чтобы почувствовать себя настоящим мужчиной, всю дорогу старался думать о моей матери. Но сколько ни силился вызвать в воображении ее образ, ему мерещилась только белая перламутровая пуговица, которую он успел разглядеть при первом знакомстве. Эта белая пуговица возникала на черной гриве кобылы, она все росла и росла, а сделавшись величиной с тарелку, исчезала. И отцу вдруг подумалось, что скоро его женят на пуговице и заставят с ней жить. Предаваясь таким волнующим мыслям и переживаниям, отец не заметил, как доехал до Могиларово. Он отыскал дом Каракачанки и остановился у нее.

Та уже обо всем договорилась. Свидание моего отца с матерью должно было состояться на посиделках у ее соседей. Уговор был тайный, но это не помешало всем молодым могиларовцам быть в курсе дела, что в такой-то день такой-то парень из такого-то села придет на свидание с Берой Георгиевой.

Нельзя сказать, чтобы могиларовские парни проявляли особый интерес к моей матери, но они были ревнивы от природы, им не нравилось, что к матери моей сватается чужак, и они решили устроить ему номер. Тем самым могиларовские парни наглядно показали, что они в грош не ставят принцип мирного сожительства двух сел с разными нравами и обычаями. Как считают мои односельчане, могиларовцы были настолько пропитаны местническим духом, что если бы, не дай бог, они владели атомной бомбой, то без колебаний нажали бы красную кнопку, чтоб навсегда стереть наше село с лица Добруджи вместе со всеми собаками и блохами.

У Каракачанки был сын, молодой парень, ему-то она и наказала доставить отца в общество моей матери. Вдвоем они отправились на посиделки. Хозяйка дома и девушки встретили их приветливо, доброжелательно. Девушек было семь. Сидя вокруг керосиновой лампы прямо на полу, на рогожах, они занимались рукодельем — пряли, вязали, вышивали.

— Садись, парень, гостем будешь! — сказала хозяйка и уселась на свое место в углу, откуда ревниво следила, чтобы молодежь не позволяла себе вольностей.

Тогдашние матери воображали себе, будто молодые, собравшись вместе, непременно начнут заниматься недозволенными вещами, они относились к возвышенной любви с редкостным недоверием, будто кто-то начинил их головы теориями в духе Фрейда. Слава богу, наша эпоха полностью опровергла их отсталые взгляды на отношения между молодыми людьми женского и мужского пола.

Отцу моему положено было сесть возле моей матери. Предвидя это, она выбрала себе укромное местечко между стеной и деревянной кроватью. Да только где ему было распознать ее среди остальных девушек! Взгляд его случайно упал на зеленое платье с белыми перламутровыми пуговицами, и он, зажмурив глаза для пущей смелости, опустился на рогожу возле девушки в зеленом. Он сидел чуть ли не спиной к ней и молчал, словно набравши в рот воды, однако же его поступок всех удивил. Девушки знали, что «прасол» пришел на посиделки ради Беры, и вдруг — вот тебе раз! — он намеревается флиртовать с другой. Но вместо того чтобы осудить его поступок, они пошушукались и пришли к выводу, что человек «с его положением» может себе разрешить любую вольность. Так повелось испокон веку, так будет и впредь! Подружки, известно, завидовали моей матери и втайне питали надежду, что «прасолу» приглянется одна из них. Сын Каракачанки, подсевший к моей матери, чтобы подготовить ее к встрече, смекнул, что вышло недоразумение, и тут же вмешался:

— Петр, иди сюда, мне надо тебе кое-что сказать!

Отец с облегчением встал и уселся между ним и моей матерью. Он уже было решил, что и на этот раз удастся избежать любовного объяснения, как вдруг, к его величайшему удивлению, сын Каракачанки обратился к моей матери со словами:

— Бера, займи гостя, а я схожу на другие посиделки!

Таким образом мой отец наконец-то очутился возле суженой. Эту минуту можно считать роковой не столько для него, сколько для меня. Дальнейший ход событий привел к моему появлению на белый свет. К сожалению, я не мог этого предотвратить, поскольку представлял собой несуществующую идею в ее зародыше. Спустя годы я с основанием задал вопрос, кому и зачем понадобилось осуществлять эту идею, но было уже слишком поздно.

Тут мой будущий родитель принялся потеть вовсю, пошмыгивать носом и вытирать его рукавом. Это приличествующее молодому человеку его возраста занятие отняло примерно с полчаса, лишив его возможности перемолвиться словом с будущей женой. В ее глазах он выглядел сопливым мальчишкой в каракулевой шапке (мать была двумя годами старше отца), но ей и в голову не пришло отшить его. Мать моя в девушках отличалась деликатностью обращения, особливо с парнями помоложе, кроме того, она была не из тех, кто тешит себя пустыми иллюзиями. (Мать не только не верила, но и в мыслях не допускала, что ее ухажер — прасол.) Несмотря на то что она была гордячка, ей пришлось первой начать разговор с будущим супругом.

— Что нового в вашем селе? — спросила она.

— А ничего! — ответил отец. — Чему еще быть? Снег.

— Снегу-то и у нас выпало предовольно, — вела дальше беседу мать. — Как же ты добрался сюда?

— Да на кобыле! — сказал отец и умолк.

Снежная тема оказалась слишком краткой. Будь у моего отца более развитое воображение, как, например, у современных докладчиков, он бы мог воспользоваться случаем и доказать, что снег в их селе, благодаря неустанным заботам его односельчан, намного лучше могиларовского; он мог бы также дать совет, как улучшить качество снега, или по крайней мере предложил бы организовать обмен опытом по этому вопросу, поскольку снег, если подходить к делу серьезно, играет важную роль в сельском хозяйстве: зимой, точно теплое одеяло, укрывает посевы, а весной обеспечивает их влагой. Но отец молчал, помимо всего прочего, и из скромности: он боялся сказать будущей супруге комплимент, чтобы случайно не обидеть ее, и вообще он не был пустословом и бабником, качеств этих я — к худу ли, к добру ли — не смог унаследовать. В его годы я вовсю приударял за одной моей одноклассницей, у которой была неплохая фигурка и невероятно уродливый нос. Другие ребята из нашего класса наперебой уверяли ее, что она самая способная и умная девушка во всей гимназии, а я почему-то уцепился за ее нос и взахлеб восхищался этим творением природы, форма которого напоминала странную смесь между морковкой и перевернутой лодкой. Я посвятил ему шесть писем-од, и девица в конце концов предпочла меня остальным ухажерам. Порой, за неимением более достойного объекта, я впадал в восторг при виде кривого зуба и принимался твердить, будто кривые зубы придают женщине особую прелесть, я уверял, что питаю к ним неизлечимую слабость. В общем, я не скупился на комплименты, однако же ни разу не позволил себе сказать какой-нибудь женщине, что она скорее умна, чем хороша. Такие оскорбления в адрес прекрасного пола были не в моем стиле. Да, но отец мой в этих делах смыслил мало, и я до сих пор сожалею, что в тот вечер не имел возможности поделиться с ним опытом. Я бы без труда доказал ему, например, что настоящий мужчина видит в женщине прежде всего источник наслаждения, а затем уже — не знаю что. Но отец, видимо, придерживался другого мнения о женщинах, или же просто у него не было мнения, а к тому же моя мать внушила ему чувство восхищения своей скромностью.

Она и впрямь вела себя на редкость скромно, да иначе и быть не могло. Как у всех болгарок тех времен, у нее было только и богатства, что девичья честь. Ей, правда, хотелось, чтобы кто-нибудь лишил ее этого сокровища, но так, чтобы общество не сочло ее легкомысленной. За все время она только раз уронила клубок пряжи и, кинувшись его поднимать, довольно осязаемо прикоснулась бедром к колену моего отца. Тот дернулся, как ошпаренный, он не допускал и мысли, что веретена, носовые платки и сумочки использовались женщинами всех времен и сословий как самое надежное средство сближения и заигрывания с мужчинами. Откуда он мог знать, что Отелло задушил свою жену из-за того, что она нечаянно уронила носовой платок. Наоборот, отец мой поверил, что мать уронила клубок невзначай, он даже подосадовал на нее за нерасторопность, насупился и отодвинулся подальше. К концу посиделок он все-таки глянул на ее руку, и она пришлась ему по душе: увесистая и загрубелая, рука, казалось, была создана для серпа и мотыги. Глядя на нее, отец невольно подумал: «Ничего, годится!»

Этим невысказанным, идущим от души комплиментом началось и завершилось любовное объяснение отца с матерью.

На посиделках были и другие парни. Одни подсаживались к девушкам, другие стояли, как сторожа, с нескрываемой ревностью посматривая в сторону моего отца. Один пастух, здоровенный детина с густыми, сросшимися над переносицей бровями, буквально поедал его глазами. Пастух этот раньше частенько подсаживался к матери, но серьезных намерений не высказывал. Она принимала знаки его внимания благосклонно, он был куда смелее моего отца, а вот сделать ей предложение не догадался. И теперь матери выдался удачный случай натянуть ему нос, дать понять, что соперник его прибыл с серьезными намерениями. Войдя в роль, мать как бы случайно обронила несколько слов о том, что некоторые парни не в пример кое-кому не бродят по лесу, а предпочитают заниматься более солидным дельцем, зашибать деньгу. Пастух особым умом не отличался, но был не в меру честолюбив, как все могиларовцы. Он взял в руки свою трость и вышел.

Час спустя отец, направлявшийся к Каракачанке на ночлег, испытал на своей шкуре крепость этой трости, сработанной по тогдашней моде, — трость представляла железный прут толщиной с мизинец, она заканчивалась внизу небольшим утолщением в виде шарика, верхний же конец был изогнут, чтобы можно было носить трость на руке. Это было великолепное оружие, заменявшее местным парням и шпагу, и саблю в деле защиты своей чести и достоинства и отражения набегов чужеземцев.

Верзила подстерег отца возле двора Каракачанки и без обиняков спросил, зачем это он, незваный, заявился в Могиларово. Отец промолчал, поскольку ему и самому не очень-то было ясно, зачем он приехал. Соперник принял его молчание за высокомерие преуспевающего торговца и решил навсегда избавить его от этого порока, присущего людям высших сословий. Размахнувшись, он одним ударом железной трости сбил отца с ног.

— Признавайся! — ревел пастух, дубася его по чему попадя.

Отец и рад был признаться, да не мог, у него перехватило дыхание. Сжавшись в комок, он катался по снегу. Он думал, что глупо ввязываться в драку из-за женщины, как поступали до него многие гениальные, но наивные мужчины, и предпочитал умереть в философском смирении, чтобы никто не мог сказать, будто он пал жертвой бабьей юбки, даже если это юбка его будущей жены. По мне, это был единственный разумный поступок, совершенный отцом за всю его жизнь.

Новый полушубок, который произвел столь неизгладимое впечатление на могиларовских девок, полопался, вся шерсть вылезла наружу. На снегу валялось несколько жалких клоков — это было все, что осталось от каракулевой шапки. Пастух поднял один клок, тщательно вытер свою железную трость — и был таков.

Поздно ночью сын Каракачанки, возвращаясь с посиделок, наткнулся на моего отца, который отдавал концы. Он позвал домашних, и они, водрузив жалкое подобие отца на сани, доставили его к нам домой. Он был избит до полусмерти, и, судя по его тогдашнему состоянию, трудно было допустить, что он станет моим отцом. Видно, судьба намеревалась поручить это дело другому.

Отца завернули в свежие овечьи шкуры и положили у очага. Бабка не сомневалась, что он умрет, и по несколько раз на дню принималась вслух его оплакивать. Она сочиняла самые горячие устные послания своим умершим детям и всем покойным родичам и уполномачивала моего отца доставить эти послания на тот свет. В ее причитаниях можно было уловить нотки зависти к пребывающим на небе. Заверив их, что она и дед живут здесь, на земле, слава богу, ничего, кое-как сводя концы с концами, бабка не забывала добавить, что она тоже, видать, прибудет к ним собственной персоной отдохнуть от земных невзгод. Одним словом, была установлена прочная связь с потусторонним миром, и бабка частенько заглядывала в сундук, где лежала одежда, предназначенная для последнего пути.

Деду тоже было жаль первенца, но он держался, не впадал в отчаяние. Он предал земле троих, похоронит и четвертого, раз так на роду написано. Деда не на шутку волновал вопрос о полушубке. Ладно, за каракулевую шапку он откупится, скажем, двумя курицами, а как расплатиться за новехонький полушубок? Мало того, что он зарезал сразу двух овец — нужно было обложить потерпевшего их шкурами, а теперь, выходит, доведется зарезать еще пару овец? Это был полный разор. И ради чего? Ради какой-то снохи, которую он еще и в глаза не видал да и не увидит никогда!

Такие важные финансовые вопросы занимали деда, пока он хлопотал у амбара, выбирая сыну доски на гроб.

Только трое огольцов были до крайности довольны развитием событий. Они с аппетитом обгладывали мослы и путались под ногами у взрослых, с головы до ног вымазанные бараньим жиром.

После этого события связь между нашим селом и Могиларово оборвалась, а тут еще выпал новый снег, и дороги стали труднопроходимыми. Мать и не думала сохнуть по отцу. Даже когда до нее дошла весть, что он благополучно предал богу душу, она не испытала угрызений совести, не подумала о том, что сама своим поведением способствовала его переселению в мир иной. Более того, если верить могиларовским парням, она с тех пор стала задирать нос, вообразив, что раз мужчины из-за нее убивают друг друга, то стоит набить себе цену. Пожалуй, это была правда. Мать и впрямь гордилась, что стала центром внимания, поскольку один из ее ухажеров пожертвовал ради нее своей жизнью. Она была женщиной до кончиков ногтей, а настоящие женщины, как известно, ненасытно жаждут, чтоб мужчины приносили себя в жертву. «Жалко парня!» — вздыхала она время от времени, но в голосе ее звучало не сожаление, а напоминание о своих достоинствах. И когда по селу разнеслась молва о том, что верзила со сросшимися бровями ухлопал моего отца и за это его будут судить, мать моя не только не отвернулась от злодея, но даже стала явно благоволить к нему. Не то чтобы она позволяла себе вольности с ним — как и с остальными парнями, которые вдруг начали увиваться вокруг нее, — ей нравилось кокетничать, лукаво постреливать глазами. Одним словом, она стала подыскивать мне нового отца. И ее поиски, верно, увенчались бы успехом, если бы в один прекрасный вечер не нагрянул Гочо Баклажан. Он изрядно озяб в дороге, и нос его, как никогда, походил на синий баклажан. Дед Георгий и бабка Митрина целехонький час отпаивали его вином да ракией, пока он не пришел в себя и не поведал им о цели своего приезда.

— Вот как, а мы-то думали, что парнишка помер, — сказал дед Георгий. — Слухи такие ходили по селу.

— Ничего ему не делается, — заявил Баклажан. — Жив-здоров, ходит гоголем, только что не кукарекает.

Гочо не врал. Отец мой и в самом деле очухался в овечьих шкурах, встал на ноги и как ни в чем не бывало принялся хлопотать по хозяйству. Люди сперва поговаривали, будто он вернулся с того света, и маленько его побаивались. Но со временем поверили в чудо и стали относиться к нему как прежде, без предубеждения.

Трудно сказать, обрадовались ли родители моей матери словам Баклажана, но, посоветовавшись и обсудив сложившуюся ситуацию, они дали согласие на помолвку. Мать не стала противиться такому решению, сказав себе, что от судьбы не уйдешь. Впрочем, воскресение отца дало ей первый повод для разочарования в будущем супруге.

Подготовка к смотринам была краткой, но бурной. Обе стороны не спали целую неделю, обдумывая условия предстоящих переговоров. Наконец, составив с помощью Баклажана план действий и обсудив его до последнего пункта, бабка и дед вылили (на счастье!) перед санями котел воды и двинулись в путь. Вид у них был такой воинственный, словно они ехали в Могиларово не для того, чтобы породниться, а чтобы дать могиларовцам последний бой.

4

В Могиларово деда и бабку встретили с аристократической сдержанностью, желая показать с самого начала, что никто их особенно не ждет. Бабка и дед должны были зарубить себе на носу, что из этого дома немало сватов уходило ни с чем. Дело было не шутейное, и дед, натура деликатная и чувствительная, мысленно тут же отказался от некоторых своих претензий. Он хотел поставить вопрос, чтоб невесте выделили в приданое четыре овцы, но передумал и решил ограничиться двумя. Правда, в ходе переговоров деда вновь обуял воинственный пыл, но сперва он чувствовал себя не в своей тарелке. Сват Георгий, сидевший напротив с непроницаемым лицом, обескураживал его своим спокойствием. Внешне, однако, дед продолжал держаться с достоинством и даже с некоторым превосходством. Он сидел, прямой как жердь, положив руки на колени, и хранил упорное молчание. Бабка важно восседала рядом, всем своим видом давая понять, что она мать преуспевающего торговца. Сватья Митрина рядом с ней выглядела тощей как щепка. И хотя ума и прозорливости ей было не занимать, она ненароком поверила, что имеет дело с людьми денежными. Это и радовало ее, и угнетало.

В конце обеденного стола восседали друг против друга Каракачанка и Баклажан — ни дать ни взять дипломаты — скромные с виду, но прошедшие сквозь огонь и воду, — которым после долгих усилий удалось организовать встречу двух договаривающихся сторон. Теперь им предстояло довести дело до конца. Существовала опасность, что переговоры выльются в состязание по бахвальству — такое частенько случается со сватами, у которых ветер свистит в кармане. Поэтому оба «министра иностранных дел» держали ухо востро и ждали момента, когда потребуется их вмешательство с целью «разрядки напряженности».

Баклажан был замечательный психолог, к тому же вся его долголетняя практика подсказывала, что нет более благодатной темы для помолвки, чем воспоминания о военных походах. Война была второй жизнью мужчин нашего края: только во время войны они имели возможность надолго уехать из села, поскитаться по белу свету. Невзгоды и лишения, которые они там терпели, с годами выливались в дорогие сердцу воспоминания. То были веселые россказни, веселые настолько, что даже смерть оборачивалась в них новой, комичной стороной. Мои земляки невесть почему имели несуразную привычку насмехаться над собой и рисовать свои злоключения и напасти как цепь смешных приключений. Вначале я думал, что всему виной их дремучее невежество. Но потом, когда пришла пора мне, любознательному сельскому парнишке, пристраститься к книгам, я с удивлением обнаружил, что классики литературы тоже позволяют себе подтрунивать не только над собой, но и над целыми народами, и даже над коронованными особами. И пришел я к заключению, что люди в прежние времена были очень несовершенными, начиненными всевозможными предрассудками.

Так вот, Баклажан, как только все уселись за стол и принялись хватать угощение руками, пустил в ход свои воспоминания о войне, на которой он, кстати, не был.

— Раз зимой, — повел речь он, — вступили мы в одно македонское сельцо. Дело было к вечеру. Мороз лютый, описать не могу! Сплюнешь — на землю падает не слюна, а ледышки. По малой нужде на дворе хоть не ходи: мигом образуется подпора. Сельцо махонькое, а нас целый полк, негде голову приклонить. В конце концов один мужик пустил нас в конюшню, где стояла пара мулов. Улеглись мы кто где. Я забрался в ясли и мертвецки заснул. Сплю и вижу сон, будто за мной медведь гонится. Мы той осенью как раз наткнулись на черного медведя в лесу. Настиг меня, косолапый, чтоб ему пусто было, и ну кишки выпускать. Я как заору благим матом. Все повскакивали в темноте. Что такое? Что стряслось? Оказывается, один мул почуял у меня в вещевом мешке хлеб и давай к нему добираться. А я мешок положил на живот и приторочил ремнем…

Все расхохотались с набитыми ртами и задрали головы к потолку, будто волки на луну завыли. Только мать моя не смеялась, ей было не до того: она суетилась, подавала на стол, а если бы даже и сидела скрестив руки, то все равно не могла бы себе позволить вольности. В тот вечер она чувствовала себя участницей состязания «А ну-ка, девушки!», где, кроме отменных хозяйственных способностей, нужно продемонстрировать благоприличие и скромность, любой ценой завоевать первый приз. На первый взгляд могло показаться, что на нее никто не обращает внимания, а по существу, все краешком глаза приглядывали за ней. Бабка, как самый строгий член жюри, зорко следила за каждым ее движением, чтобы потом вынести решение: «Малость косорука!» или же «Все в руках горит!» Еще бы не горело! Ведь перед этим мать мою целую неделю натаскивали, как потчевать гостей — раскладывать еду по тарелкам, разливать вино.

— А меня за малым не ухлопали, — вмешался в разговор хозяин. — Мы двигаемся цепью, а француз как начал поливать из пулеметов. «Ложись!» — командует ротный. Гляжу, прямо передо мной окоп, глубокий и тесный, точно горло кувшина, видать, в нем сидел какой-то недомерок. Только где уж тут выбирать! Добегаю и — прыг туда. Ротный, слышу, через минуту опять командует: «Отступать перебежками к высотке!» Наших как ветром сдуло, а я сижу в окопе пень пнем, не могу вылезти. Поднимаю голову — француз прямо на меня прет. Ну, говорю себе, тут тебе, Георгий, и крышка, поживей крестись да мысленно прощайся с женой и детьми. Так-то оно так, да только в этой теснотище и перекреститься немыслимо. Зажмурился я — ну, думаю, будь что будет. Тут наши открыли огонь. Французы залегли. И пошла перепалка! Только к вечеру наши отбросили французов и вызволили меня из окопа в мокрехоньких штанах.

Дед же, позабыв, что находится за столом, подробно и увлекательно описал, как он просидел безвылазно целую неделю в окопе под Тутраканом: румын, дескать, строчил из пулемета как оголтелый. Все нужды приходилось справлять в окопе, а после выбрасывать дерьмо наружу лопатками, и румын прошивал их пулями. Но на восьмой день довелось отступить, и румынская очередь таки накрыла бедолаг. Все попадали, сраженные пулями, один только дед остался цел. А румыны, говорит, ходят от тела к телу, тычут саблей в живот или в голову — не прикинулся ли кто мертвым. Чуть шевельнешься — тут тебе и амба. Нескольких слабонервных прикончили у деда на глазах. Дошла очередь и до него. Румын огрел его саблей по голове, но дед не шелохнулся.

— Как жахнет, — рассказывал дед, — голова моя зазвенела, точно пустой котел, а сабля румына отлетела вбок. Он матюкнул мою чугунную болгарскую башку и отошел.

Дед показал шрам, пересекавший голое темя, и все, кроме моей матери, опять задрали головы к потолку.

5

После того как все наелись до отвала, Баклажан произнес тост и торжественно объявил, какой повод заставил их приехать в Могиларово, возмутить покой могиларовских собак. Так, мол, и так, у вас товар, у нас — купец. Или, как говорится, у вас горшок, у нас покрышка. Покрышке нужен горшок, чтобы накрыть его, а горшок нуждается в покрышке, чтоб быть накрытым. Это, мол, святая истина. Так я говорю, сват Георгий?

Магическая сила слова была известна Баклажану не хуже, чем нам, современным писателям, он пускал его в ход, как самое надежное средство. Как всякий мастер, он не любил повторений. «У нас гвоздь, у вас доска, а на что годится доска без гвоздя?» Его сравнения были точны и неоспоримы, они передавались от поколения к поколению. И много лет спустя еще можно было услышать в нашем селе, как кого-нибудь называют «Янкова доска» или «Лазин гвоздь».

Мать моя отвернулась к стенке, словно Баклажан говорил непристойности. Она давно чувствовала себя горшком, которому дозарезу нужна покрышка, но тут не подала виду, будто рада тому, что покрышка нашлась, а стала строить из себя святую невинность. В те времена стыдливость и особенно невинность для девушки были чистый капитал, и мать не могла не продемонстрировать их наличие перед будущими свекровью и свекром.

Дед же Георгий не желал примириться с простой истиной о горшке и покрышке. Он любил во всяком деле ясность и заявил, что истина, которую нельзя увидеть своими глазами и пощупать рукой, — голая трепотня, вроде той, какую разводит дурачок Иванчо, что по целым дням слоняется из дома в дом и несет околесицу. Мол, даже коровий навоз — и тот цену имеет: его можно замесить с глиной, добавив мелкой соломы, и помазать земляной пол…

Дед Георгий недвусмысленно дал понять будущим сватам, что не собирается попусту языком молоть, и после столь деликатного предисловия многозначительно откашлялся и замолчал. Воцарилась минутная тишина. Все сидели будто воды в рот набрав. И тогда дед, почесав голое темя ногтем указательного пальца и оставив на голове пунцовый след — след глубокого душевного волнения, смело ринулся в атаку.

— Товар ваш, и мы ждем вашего слова, — сказал он. — Что же касается нас, то мы можем голыми руками взять девку и увезти домой.

— Глядите, как бы боком не вышло! — вмешалась Каракачанка. — Больно прыткие…

— Тогда ждем вашего слова!

Каракачанка назвала условия, дед и бабка переглянулись, и глаза у них полезли на лоб.

Мать не подозревала, что за нее заломят такую цену, она еще больше зарделась, на этот раз от счастья. В отличие от шкафа, например, или коровы, мы, люди, испытываем огромную радость, когда нас оценивают втридорога. И даже, пожалуй, принимаем высокую цену за подлинную меру счастья. Дед Георгий, заметив ее смущение, подал знак глазами, и мать вышла в соседнюю комнату. Она сидела там в потемках, и душу ее распирала гордость. Отец, который ее в грош не ставил, теперь запросил за нее три тысячи левов деньгами, годовалого бычка, две пары юфтевых сапог (для моего будущего дяди по матери, который потом подрос, а тогда был малолеток и мирно себе посапывал под домотканым одеялом), четыре золотые пендары и еще много всякой всячины — вещей первой необходимости.

У деда сперва мелькнула мысль встать из-за стола и с чувством достоинства удалиться восвояси, но он переборол врожденную гордость и в свою очередь полез на рожон. Мы, дескать, не какие-нибудь скупердяи, согласны на все, только вперед хотелось бы знать, какое приданое принесет в дом сноха! Вот, мол, в чем закавыка! Он так разошелся, что нарушил этикет: не дождавшись, пока его министр иностранных дел откроет стрельбу, дед сам послал снаряд, начиненный шрапнелью. Требую, дескать, дюжину овец, телку, четыре пары стеганых одеял, двадцать пять рубах, четырнадцать головных платков, десять пар носков, десять декаров — то есть гектар — земли (той, что возле кургана, поближе к нашему селу)…

Противник встретил выстрел спокойно, словно знал, что дед пальнул холостым. И впрямь, все остались целы и невредимы, снаряд просвистел над их головами и разорвался далеко позади, сразив какую-то жалкую мошку. Целых четыре часа обе стороны демонстрировали друг перед другом свою гордыню, ведя обстрел из разнокалиберного оружия. Но это в порядке вещей, люди всегда стараются выдать себя не за тех, кто они есть, вернее, выдают себя за кого-то другого. А уж мы, жители Добруджи, всегда были воплощением гордости и достоинства. Неудивительно, что у нас родилась поговорка про голое брюхо и пару пистолей, смысл которой иными словами можно выразить так: на брюхе шелк, а в брюхе щелк. У нас не переводятся люди, что ходят с подведенными животами, однако шапку ни перед кем не ломают. Приезжайте в Добруджу, вас встретят радушно, накормят, напоят, но ни один человек при встрече не снимет шапку. Мы снимаем шапки только перед покойниками, поскольку считаем, что только мертвые достойны такой чести.

Чем больше пьянели договаривающиеся стороны, тем более деловой характер принимали переговоры. К полуночи дед вдруг великодушно уменьшил число овец до двух (кстати, к такому решению он пришел в самом начале), одеяла тоже свел к двум, отказался от телки, только землю требовал всю сполна, не желая уступить ни пяди. Дедово великодушие было истолковано противной стороной как добровольная капитуляция, да иначе и не могло быть: война есть война — сложивший оружие обязан принять условия перемирия. Слов нет, дед допустил роковую тактическую ошибку и сам себе навязал жесткие условия контрибуции, хотя до контрибуции, как мы увидим дальше, дело не дошло. Материна родня непоколебимо стояла на своем. Дед всячески унижался, чтобы дело стронулось с места. И крестом себя осенил, и несколько раз так хлопал деда Георгия по лапище, что у того шапка с головы сваливалась, но все напрасно. Не спасло положения и красноречие Баклажана.

У деда накипело на сердце, он встал из-за стола, нахлобучил шапку. И хоть непомерно зол был на деда Георгия, в последний раз протянул руку: мол, выдели два декара земли, и ударим по рукам, как люди.

— Земли не дам ни вершка! — взвился дед Георгий.

— Да кто же нынче выдает дочь без земли? — воскликнул дед. — Завтра дети пойдут, что останется им от матери?

Дед, по всей вероятности, имел в виду мою особу. Знай он, что я даже не вспомню про эти два декара, он, пожалуй, принял бы условия и переговоры пришли бы к благоприятному концу.

Самодовольство материной родни мозолило глаза, как капля на насморочном носу, капля эта вызывала у него ярость — бессилие всегда порождает злость, а злость, как известно, плохой советчик. Дед сердито бросил:

— Будь ваша дочка из чистого золота, безбожно заламывать за нее такую цену!

— Она, может, и не золотая, да к чему прикоснется — все золотом оборачивается, — вмешалась Каракачанка.

Дед окинул комнату въедливым взглядом.

— Может, оно и так, да только золота я тут не примечаю. Видать, дочка ваша ни к чему не прикасалась… А может, вы эту рогожку золотой называете?.. Да мы-то как-никак знаем, что это такое, золотые позвякивают у сына в кармане.

— Давай лучше не тяни резину! — Каракачанка засмеялась и махнула рукой.

Через несколько десятилетий это образное выражение вошло в широкий обиход у нашей молодежи, и, услышав его, я с гордостью подумал: выходит, мы тоже внесли свою лепту в обогащение родной речи.

На рассвете бабка, дед и Баклажан, окутанные клубами лошадиного пара и снежной пыли, возвращались обратно в село. Лаяли собаки, пели петухи, и в этом не было ничего необычного, но незадачливым сватам казалось, что собаки насмешливо горланят им вслед: «Беги, беги!» Дед с ожесточением нахлестывал кобыл, а тех пробирала дрожь, словно их подняли с постели в одном исподнем, они спотыкались, копыта скользили по обледенелой дороге. А дед и бабка спешили воротиться домой до света, им смерть не хотелось, чтоб соседи видели, как они едут обратно с пустыми руками. Деда и бабку жгло честолюбие, а впрочем, кто бы на их месте после такой неудачи не лопнул от досады?

Вместо того чтобы катить во весь дух, оглашая окрестность гиканьем, беспорядочной пальбой, они вынуждены были ехать по селу с оглядкой, а наутро делать вид, будто ни про какую помолвку в Могиларово слыхом не слыхивали. Кашляя и чихая, все трое подробно разбирали свои огрехи, и каждый старался свалить вину на другого — такое случается в любом коллективе. Дед орал на бабку, что она молчала и жалась, как мокрая курица, а Баклажану поставил в вину то, что он побоялся дать бой Каракачанке, этой черной цыганке. Баклажан огрызался, что у деда чересчур длинный язык, мол, нечего было идти на попятный, надо стоять на своем до конца. А раз так… С девкой, что сама задирает подол юбки, дескать, никто церемониться не станет.

Как ни старался Баклажан взвалить вину на деда, он тем не менее понимал, что престиж его пошатнулся, пошел на убыль и что все шишки в конце концов посыплются на его голову. Такой провал с ним случался впервые. Он занимался сватовством по призванию, подобно тому, как поэт пишет стихи, а если сравнить пользу, какую имеет человечество от помолвок и от поэм, то можно убедиться, что первые куда-куда полезнее. Без поэм человечество может жить веками, а без помолвок и женитьб оно обречено на самоуничтожение. Если подходить к деятельности Баклажана с точки зрения этой великой житейской истины, то сразу же станет ясно, почему его амбиции росли обратно пропорционально пошатнувшемуся престижу. Перед самым въездом в село Баклажан ударил себя кулаком в грудь и заявил деду, что через несколько дней он доставит ему в дом сноху, живую или мертвую. Дед, как я уже говорил, был скептик и не допускал, что Баклажан может привести свою угрозу в исполнение. Для такого дела требовались мужики-кремень, каковым, по мнению моего деда, Баклажан и мой отец в подметки не годились.

— Ты положись на меня! — сказал Баклажан.

Для вящей убедительности он побился об заклад на усы, но, увидев, что дед такой залог в грош не ставит, пустил под заклад свою честь, потом корову, а дальше и свою голову. Голова его дымилась, как куча навоза, и держалась на плечах ценой невероятных усилий, по мнению деда, такая голова не стоила выеденного яйца.

6

В те дикие и чудесные времена в нашем еще более диком и расчудесном крае происходило множество всевозможных краж. Воровали овец, уводили волов и лошадей, умыкали девок. А некоторые девки сами себя «умыкали» — убегали в дом свекра и свекрови, это совершалось молниеносно, без труда — все равно что забить гол в свои ворота. Других же приходилось красть по-настоящему, поскольку родители их и слышать не хотели об их избранниках. Но был еще один сорт невест, которые сами делали так, чтобы будущие мужья их похищали, — так они набивали себе цену в глазах общества. Эти умыкания инсценировались для отвода глаз и были несложны для «постановки», как наши современные пьесы. Правда, впоследствии это не мешало «похищенным» таким образом женам намекать своим мужьям, что они «краденые», иными словами, что они были безмерно желанны, — то было утешение всей жизни. Другие же бабы, говоря о какой-нибудь своей товарке «краденая Ганка», томились завистью, мол, это надо же, видать, мужик ее не мог без нее жить, раз пошел на такое.

И если в двух случаях умыкания делались для блезиру, то в одном все происходило всерьез: шли в ход кинжалы, огнестрельное оружие и железные трости. Умыкатели были отчаянные сорвиголовы, ребята богатырского сложения, они врывались среди ночи к невесте в дом, подхватывали ее вместе с постелью, точно малое дитя, или же похищали из-под венца в церкви при всем честном народе. Правда, кое-кому из них приходилось расплачиваться за свою дерзновенность ногой или головой, но они утешали себя извечной мудростью наших бабок: юнак[10] без раны не ходит… Жители моего края ревниво берегут традиции прадедов, в том числе и традиции воровства. Время, разумеется, беспощадно меняет все, меняет и традиции, как бы мы ни старались сберечь их первозданность, по меньшей мере они приобретают более современный вид. В наши дни, например, умыкание, этот молодецкий обычай, приняло новый облик, да иначе и быть не может, прогресс сказал свое веское слово во всех наших начинаниях. Никто уже не похищает себе жен среди бела дня, это считается варварством, да так оно и есть на самом деле; а к тому же современные девушки не ждут, чтобы их умыкали, — сами уходят к тем, кто им люб. Бывает, что они вторгаются в дома женатых мужчин, выживая оттуда жен и детей.

Умыкание девушек, как и любое другое искусство, издавна нуждалось в новаторстве, и новатор не замедлил явиться в лице моего дяди Мартина. Мартин был первым полуобразованным человеком в околии, он даже три года проучился в гимназии, но, как всякий новатор, отличался некоторой эксцентричностью и вскоре распростился с ученьем. О дяде Мартине мне хотелось бы много чего порассказать, поскольку он был личность незаурядная, всю Добруджу вверх дном перевернул, местную власть годами вокруг пальца обводил, как никто другой. Я непременно расскажу о нем поподробнее, только потом, а здесь упомяну, что именно Мартин ввел так называемый метод бесследного исчезновения невест и тем самым избавлял моих земляков от ненужных кровопролитий и человеческих жертв. Родичи похищенной девушки, как правило, вламывались в дом умыкателя и, убедившись, что она там, начинали громить окна и двери, завязывалась перестрелка, жертвой которой становилась порой и сама украденная. Дядя Мартин придумал такой способ, чтобы краденых невест увозили в другие села.

Преследователи заявляются к парню, кто у них был на подозрении, переворачивают весь дом и уходят ни с чем. А через несколько дней до них доходит слух, что дочь обвенчалась, они рвут и мечут, да что поделаешь — после драки, как известно, кулаками не машут. Венчание совершилось, на девке клеймо поставлено, теперь-то она никому и даром не нужна.

Баклажан не мог в одиночку решиться на такой подвиг, и первое, что ему пришло в голову, — это обратиться за подмогой к дяде Мартину, но, на его беду, дядя Мартин уехал куда-то в дальние села по своим делам. Тогда Баклажан столковался с большим Танчо, который тоже был мастак по умыканию невест. Он умел выбрать удобный момент и, набросив на жертву ямурлук, завязать ей рот и снести в телегу. Вторым помощником Баклажана по праву полагалось быть моему отцу, но отец, как вы уже успели убедиться, не желал подвергать свою жизнь опасности из-за женщин. Он как в воду канул, дав понять, что не хочет становиться моим отцом и благосклонно уступает эту честь другому.

В тот вечер мать моя отправилась на посиделки к одним соседям. Хозяин, которого Баклажан предусмотрительно завербовал, должен был проводить ее до дома. Все бы совершилось быстро и легко, если бы на те же самые посиделки не пришла еще одна Бера, тезка моей матери, которую намеревался умыкать один парень из соседнего села Карабелово. Они договорились, что он будет ее дожидаться под скирдой сена неподалеку от дома. К полуночи он явился на условленное место. Танчо же устроился под навесом у самых дверей дома. Собака было зарычала и кинулась к нему, но Танчо бросил ей полбуханки хлеба, и четвероногий страж, как всякий верный служака, не устоял перед соблазном. Вдруг дверь дома отворилась, и на пороге появилась та, другая Бера. «Не провожай меня, — сказала она хозяйской дочери, которая вышла за ней на крыльцо, — я не боюсь». Та воротилась в дом, а Бера сошла по ступенькам и направилась к калитке. Не успела она поравняться с навесом, как Танчо накинул ей на голову ямурлук и крепко спеленал ее, она и охнуть не успела. Для большей надежности Танчо зажал ей рот, взвалил на плечи и отнес к телеге. Не выпуская добычи из рук, он взобрался в телегу, и Баклажан взмахнул кнутом. Сперва пленница лежала спокойно, потом начала вырываться.

— Стоян, сбрось с меня этот проклятый ямурлук!

— Освободи ее маленько, — посоветовал Баклажан. — Чего доброго, еще задохнется, тогда пиши пропало. Ишь бедняжка, с перепугу начала каким-то Стояном бредить.

Девушка продолжала вырываться, но чем больше она брыкалась и кричала, тем крепче Танчо сжимал ее своими ручищами. Так они мчались около часа по пустынному страховитому полю, Бера перестала лягаться, притихла и, по всему видно, примирилась со своей участью, то есть с тем, что ей придется стать мне матерью. Откровенно говоря, мне бы не пришлось жалеть об этом, потому что она была из богатой семьи, что впоследствии спасло бы меня от многих злоключений, от бедности. Только мне, черт возьми, уже тогда не везло!

7

Бабка и дед сидели перед очагом, не зажигая света, и то и знай посматривали в окошко. Дед предвкушал, как он будет торжествовать, услышав стук подъезжающей телеги, увидев, как Баклажан вводит в дом невестку. Плакали теперь, сват Георгий, твои тысячи и твои золотые пендары! Не хотел добром, получишь злом! Только было дед, напустив на себя важный вид, словно он был сам хан Крум, собирался изречь эту истину и возликовать до беспамятства, как Большой Танчо поставил перед ним будущую сноху и открыл ей лицо. Дед смешался и попятился. Бабка тоже в испуге отшатнулась. Баклажан вытаращил глаза и выдавил из себя:

— Ба!

Бера стояла перед ними на нетвердых ногах, махонькая, черная, некрасивая, только глаза у нее были, как выразился дед, величиной с блюдца и доверху полны слез. Она вскинула их на Танчо, забилась в угол и заплакала в три ручья. Все стояли как вкопанные. Потом дед ее спросил:

— Ты чья же будешь-то?

— Каишевых, — сказала Бера и опять заревела. — Верните меня домой! Сейчас же отвезите! А-а-а-а, у-у-у-у!

Мое бедное перо натерпелось от меня немало, но тут я его пощажу и великодушно предложу читателю самому, без моей помощи, вообразить, какая улыбка расцвела на физиономии моего деда, когда он узнал, что за птичка попалась в расставленные им сети! Вот так удача! Да отслужи он молебен самому дьяволу, и то вряд ли им бы так повезло. Дед засучил левый ус, заулыбался, физиономия его стала умильной, заискивающей. Все остальные, кроме Беры, тоже умильно заулыбались. Каишевы были одни из самых зажиточных мужиков в Могиларово. А наш Баклажан чувствовал себя на вершине славы, ему и в голову не пришло сознаться, что он ненароком допустил ошибку. Он чувствовал себя благодетелем, а благодетелей не судят.

Выражение подобострастия — этого удивительного человеческого свойства, которому философы посвятили немало великих теорий, но которое никто из них не назвал подлинным именем — так оно отвратительно и обидно для человека, — постепенно исчезло с физиономии деда, улыбка его превратилась в гримасу, он удивительно смахивал на затравленного хорька, который мечется в поисках спасения. И остальные тоже стали походить на затравленных зверьков. Переглянувшись, дед и Баклажан заперли глазастую Беру в кухне и кинулись искать моего отца. Нужно было найти его, живого или мертвого, — теперь все зависело от него… Обшарив весь двор, дед с Баклажаном вытащили его из-под коровьих яслей. Отряхнув с его спины солому, они втолкнули бедолагу в темную кухню. Берины глаза, сверкая во тьме, медленно стали приближаться к нему. Он пятился, пока не уперся спиной в стенку. Глаза горели перед его носом, огромные и страшные, точно глаза баскервильской собаки, отец махнул рукой, пытаясь прогнать страшное видение, а его вдруг огрели чем-то твердым по голове.

— Только посмей дотронуться! — закричала Бера.

— Больно надо! — огрызнулся отец. — Я тебя не трогаю, а ты дерешься.

Отец мой забился в один угол, а Бера — в другой, так и сидели они на расстоянии, как собака и кошка, потом Бера начала укорять отца, что он увез ее, тогда как ее должен был увезти Стоян из Карабелово, а отец сказал, что он тут ни при чем, что это дело рук Большого Танчо, который похитил ее вместо Беры Георгиевой. Девушка поняла, что отец мой еще молокосос, и принялась просить, чтобы он отвез ее этой же ночью в Карабелово.

— Так и быть, отвезу! — сказал отец и направился к двери, но дверь оказалась запертой снаружи.

Баклажан подбежал и выдернул засов. От рожи его разило сивухой, как и от других рож, что радостно просовывались в другую дверь. Баклажан шепнул что-то моему отцу на ухо, тот цокнул языком, бросил: «Не хочу!», нырнул ему под руки и выскочил во двор. Спустя минуту дед заливал горе ракией и во весь голос проклинал «чертово семя» — моего отца.

— Да в нашем роду, — кипятился дед, — мужики, бывало, только оком поведут на бабу, и она брюхатеет, а этот слюнтяй не знаю в кого уродился! В его годы я ни одной юбки не пропускал!

Бабка в знак согласия кивала головой.

А в это время карабеловский Стоян брал приступом мою мать. Стоило ей выйти на улицу, как он схватил ее в охапку и сам, без чужой помощи, отнес в сани. Породистые кони понесли сани, как щепку, они летели, словно в сказке, полозьями чуть касаясь снега, вздымая огромные тучи снежной пыли. Мать моя лежала под тулупом, чувствуя крепость холодных пальцев, и с отрадным изумлением спрашивала себя, как это возможно, чтобы желторотый мальчишка — то есть мой отец — за короткое время так переменился, стал настоящим мужчиной. Брат карабеловца сидел на облучке и радостно погонял коней. Девушка, которую они увозили, была богата, он самодовольно думал о том, что деньги к деньгам идут.

Мать моя, хоть и находилась на вершине блаженства, потрудилась открыть глаза и увидела, что возле нее сидит незнакомый парень и что ее везут на широкий двор, к большому дому в два этажа. Разглядела она и самого парня — черноусого, в новом овчинном полушубке и каракулевой шапке, — но упираться не стала, не закричала, что вышла ошибка, только улыбнулась и ласково пожала ему руку. Карабеловский Стоян с самого начала заподозрил неладное: вместо тощенького, костлявого тельца его Беры руки учуяли жаркую, округлую плоть. Но он сидел и помалкивал, говоря себе, что судьба, видать, против воли его родителей послала ему жену что надо. Он все теснее прижимался к моей матери и с нетерпением ожидал минуты, когда введет ее в дом.

Мать ввели в дом торжественно, на крыльце выстроилась вся женихова родня, не хватало только цветов и музыки. Мать, глазом не моргнув, обцеловала всем руки, но когда дошла очередь до деверя, тот метнул на нее сердитый взгляд и вызвал жениха в другую комнату. Вскоре оба воротились хмурые. Брат позвал отца, тот тоже вернулся сердитый. Один за другим родичи Стояна мрачнели. Они смотрели на мать, как на ворону, что залетела в ловушку вместо перепелки, и сами не знали, что с ней делать — то ли убить, то ли отпустить на свободу. Оставив мать одну, вся родня удалилась на совещание.

Мать посмотрела в окно на широкий двор, испещренный крестиками куриных следов, и тихонько заплакала: ей было жаль расставаться с этим двором, с громадным домом и садом, с селом, где она могла бы жить с этого дня. Погоревала она и о черноусом парне в каракулевой шапке, а об отце моем, как ни прискорбно мне писать об этом, ни разу даже и не вспомнила. Как я уже сказал, мне не везло уже с тех пор. В комнату вошел отец Стояна, расторопный мужик с колючими глазками, который впоследствии мог бы спокойно стать моим дедом и качать меня на коленях. Он спросил мою мать, чья она, и равнодушно объявил, что вышла промашка, которую они нынче же исправят.

На рассвете Баклажан посадил другую Беру в телегу и тайком отвез ее в Карабелово. Карабеловцы, спросив, цела ли она, приняли ее дрожащими руками, словно богатый клад, затем посадили мою мать на ее место, и Баклажан отвез ее к нам. Дед, несмотря ни на что, торжествовал. Побоявшись, как бы материны родичи не нагрянули и не увезли ее силой, он наказал Баклажану увезти ее к одному нашему родственнику. Там она пробыла до свадьбы, которую поспешили сыграть в первое же воскресенье.

8

За два дня до свадьбы у одного из дедовых братьев (не у Мартина, у другого, постарше) случился пожар, сгорел дом. Этот брат деда был большой мечтатель, любил рассуждать о непонятном — одним словом, был, как говорится, не от мира сего. Он, случалось, забывал, что надо идти в поле, где ждет работа, или отправлялся на жатву с мотыгой, а на бахчу с косой. У него была привычка откладывать дела на воскресенье, и дед мой по этому поводу замечал, что так водится у лежебок: им хочется, чтоб люди видели, какие они работящие, и хвалили их. У этого чудака, дедова брата, на каждый сезон имелась какая-нибудь любимая тема, которую он развивал перед односельчанами. Он, к примеру, на полном серьезе рассказывал, что когда-то он водил дружбу с самим Христо Ботевым — они будто бы вместе воевали в Македонии. А то примется дотошно разъяснять, что гуси не тонут оттого, что у них на лапках есть перепонка, а вот куры не могут плавать, поскольку у них такой перепонки нет. В тот вечер, когда загорелся их дом, брат деда лежал на полу и, уставясь в потолок, ломал голову над загадкой, почему это мухи ползают по потолку вверх ногами и не падают на пол. После долгих раздумий он пришел к выводу, что мухи, скорее всего, макают лапки в клей и потому не падают. Ему вдруг померещилось, будто он сам муха и ходит по потолку вниз головой и не сваливается, и тут он заснул, а в это время пламя керосиновой лампы, которую недотепа поставил не там где надо — под конопляной куделью, — лизнуло сухое волокно. Кудель вспыхнула, огонь перекинулся на потолок. Загоревшаяся балка, падая, огрела спящего по голове. Когда бедолагу выволокли на снег, чтоб потушить загоревшуюся одежду, он пытался растолковать односельчанам, отчего свалилась балка: дескать, она оборотилась пламенем и не удержалась на потолке… Спустя немало лет я установил, что унаследовал многие черты этого своего родича: как и он, я не прочь пофилософствовать впустую, надоедая людям, а в детстве по рассеянности нередко устраивал пожары и забывал приглядывать за скотом, за что мне чуть ли не каждый день доставалось на орехи от полевого сторожа. Должен признаться, я унаследовал кое-какие свойства не только этого родича, но и всей остальной родни, и порой мне сдается, что моя особа — это цыганский мешок, набитый чужими привычками и страстями. И впрямь, чего только там нет!

Погорельцев приютил один из родственников деда, а сам он однажды утром повел братова сына Ричко в усадьбу, надеясь, что удастся пристроить его на работу. Парню было шестнадцать лет, волею случая ему было суждено стать кормильцем семьи. До усадьбы было километра три, дед и Ричко пришли туда ни свет ни заря, когда собаки, вытянув морды вверх, сладко зевали, а выпущенные из хлевов овцы и другой скот расцвечивали белый холст снега желтыми и коричневыми разводами. Усадьба пробуждалась, стряхивая с себя утреннюю дрему, оглашая окрестности звоном бубенцов, кукареканьем, лаем, ржаньем, громкими окриками, и вся эта какофония растворялась в белом безмолвии полей. Поля, упиваясь симфонией пробуждения, воспроизводили ее подобно симфоническому оркестру. Зимой на равнине не бывает эха — звук не встречает преград, он парит над заснеженной степью, точно птица, пока в крыльях есть сила, и степь не просто повторяет его, а выпевает.

Михаил Сарайдаров умывался снегом возле крыльца. В расстегнутой до пояса белой рубахе с закатанными рукавами, он набирал полные пригоршни снега и, громко фыркая, растирал им шею и грудь. Дед, прокашлявшись, поздоровался.

— Каким ветром тебя принесло в такую рань? — спросил Сарайдаров и, сняв с ветки висевшее на ней полотенце, стал вытираться. В его внешности было нечто мужественное и благородное, но в то же время в каждой черте сквозила хищность и жестокость. Когда я его увидел — это было гораздо позднее, — мне почему-то он напомнил Гарри Бора. Гарри Бора я видел только в кино, и не знаю, какого он роста, Сарайдаров же был роста выше среднего, его лицо с узкой полоской усов было изрезано глубокими складками, но, благодаря строгой подтянутости и сухопарости, он выглядел лет на десять моложе своих пятидесяти с лишком лет.

Сарайдаров выслушал дедову просьбу и как был, с полотенцем на шее, повел деда и Ричко к конюшням. Он распахнул ворота, и у тех зарябило в глазах от сверкания гладких крупов вороных коней. У Сарайдарова было две упряжки выездных лошадей: пара чисто белых, как лебеди, и пара вороных, чернее дьяволов. По тому, на каких конях Сарайдаров выезжал из усадьбы, крестьяне узнавали, в каком он настроении и куда держит путь. Завидя в упряжке вороных лошадей, встречные торопились уйти с дороги и не попадаться ему на глаза: все знали, что богач едет в город по неотложному и не очень приятному делу. Если же коляску легко несла пара белых рысаков — ни дать ни взять святой Илья катит на своей колеснице (люди почему-то представляют святого-громовержца мчащимся по небу на белых конях), — можно было дальше идти своей дорогой и даже поздороваться с ездоком: тот, поравнявшись, еще и шапку снимет, а то прикажет остановить лошадей, побеседует со встречным. А случись такое в селе, Сарайдаров непременно пригласит подвернувшегося под руку мужика в корчму, угостит ракией. Он мог задержаться в корчме на час и дольше, и тут уж дело не обходилось без волынщика Колю или кларнетиста Хасана, из цыган. Сарайдаров в высоких сапогах сидел прямо, как изваяние, пил ракию большими глотками и, время от времени скаля в улыбке крупные, как у волка, зубы, то и дело требовал еще выпивки. Вот, дескать, захотелось повеселить душу, скажет под конец, бросит на стойку, не считая, кипу денег, пришлепнет банкноту Хасану на лоб — и был таков. Сарайдаров катил в город, отвести душу с очередной содержанкой в городском доме, а если, случалось, в ту пору у него не было содержанки, он ехал в кафешантан к Цинцару и гулял там до утра, усаживая на колени цыганок и певичек по две сразу, прилеплял им на лоб, совал за пазуху крупные бумажки, под утро заказывал три экипажа: в первом катил он сам с одной из кокоток, в другом ехала его шляпа, а в третьем — трость. Кортеж из трех фаэтонов торжественно проезжал по улицам города и останавливался перед домом Сарайдарова…

Сарайдаров накинул узду на вороного рысака по кличке Аспарух и вывел его на двор. (Вороным коням он дал клички Аспарух и Крум, а белых окрестил Петром и Симеоном). Аспарух на белом снегу казался черным как смоль, а белки глаз — белее облупленного яйца. Переступив порог, конь вскинул вверх царственную голову, раздув ноздри, втянул струю свежего зимнего воздуха и взыграл. В глазах его заплясало сатанинское пламя проснувшейся протоболгарской мощи, мускулы под кожей напряглись, точно слитки черного золота. Этот конь был весь воплощение красоты и неукротимой дикой силы, он был готов перескочить через любую преграду и унестись в степь. Но Сарайдаров крепко держал в руках уздечку, наслаждаясь его видом с диковатой, первозданной улыбкой, и в эту минуту хозяин и конь были поразительно похожи друг на друга. Черный зверь задрал голову, громко заржал и, ощерившись, подобно хозяину, поднялся на дыбы, заскрежетав удилами, на темных бархатистых губах его выступила пена. Сарайдаров, утихомирив рысака, взял его под уздцы и встал перед ним.

— Ну-ка, парень, подойди поближе и проскочи под конем! — сказал он, усмехаясь хищной улыбкой.

Ричко не поверил своим ушам, часто заморгал и глянул на деда, а тот глуповато улыбнулся и ничего не сказал. Ему были известны чудачества Сарайдарова, но такого издевательства над парнем он не ожидал.

— Если у тебя хватит духу проскочить под конем, ударим по рукам, если нет — придется голодать, — сказал Сарайдаров. — Але, гоп!

— Сцепи зубы и полезай, — сказал дед, — а коли жеребец покалечит тебя, — он негромко матюкнулся, — хозяину придется тебя озолотить.

Такого за Сарайдаровым пока не водилось, но все знали, что работникам, с честью выходившим из переплета, в который попадали по его милости, он платил довольно щедро. Дед подтолкнул Ричко, и тот шагнул вперед. Черный зверь переступил ногами, из его ноздрей, казалось, вылетали огненные искры. Парнишка зажмурился, стал на четвереньки и прополз под животом у чудовища.

— Ты мужик что надо! — сказал Сарайдаров, глядя на вспотевшее лицо парня. — Мужик во! Беру тебя в кучера. Кладу пятьсот левов жалованья — и баста!

По тем временам это были немалые деньги, и дед от неожиданности даже икнул. Сарайдаров отвел рысака в конюшню и тут же воротился, смерив Ричко взглядом, он хлопнул его по плечу.

— Поди на кухню, пусть тебя накормят! — сказал он и пошел в дом одеваться, а дед подался домой.

9

Мать мою объявили «краденой» и обвенчали молодых не в церкви, а на дому. В воскресенье утром Баклажан ввел ее в дом будущего мужа. Домишко был завален сверху и с боков сугробами снега, так что у матери не было никакой возможности ознакомиться с его архитектурой. Несколько траншей были проложены в снегу от ворот к хлеву, кошаре и амбару, а главная, самая широкая магистраль вела к строению, напоминавшему землянку времен первой мировой войны. Не хватало только часового, который бы отдал честь. Внутри землянка больше смахивала на человеческое жилье, правда, вросшее довольно глубоко в землю. Мать моя была женщина довольно высокая, на две головы выше моего отца, и, ступив на порог, больно стукнулась лбом о притолоку.

— Ничего, здоровее будешь, — сказал свекор.

Ей и потом не раз случалось ударяться лбом о притолоку, и дед, бывало, не утерпит заметить, что это полезно для баб, дескать, пусть раскидывают умом, перед тем как войти в дом. У матери из глаз посыпались искры, потом белый свет померк, в голове закружилось, ей вдруг показалось, что балки под потолком, выпятив бока, намереваются огреть ее по лбу, она остановилась в дверях как вкопанная и не двинулась с места. Здесь, на пороге, ей и были торжественно представлены все члены фамилии, начиная с деда и кончая тремя огольцами. Замурзанные и вихрастые, они жались друг к дружке и, засунув пальцы в нос, исподлобья посматривали на нее.

Моя будущая мать хотела сказать им что-нибудь ободряющее, но огольцы спрятались за широкую бабкину юбку и косились на нее из укрытия одним глазом. Мать моя, несмотря на все это, не упала духом и даже нашла в себе силы улыбнуться, вспомнив, как Баклажан сватал ее за богатого торговца скотом. Она была от природы оптимистка и сказала себе, что трудности для того и существуют, чтобы их преодолевать. Эта умная мысль пришла ей в голову в 1922 году, когда я еще не был зачат, но с тех пор это золотое правило стало главным девизом моей жизни, а мать служила прообразом для всех положительных героинь моих будущих романов. И все же подлинно сознательным оптимистом я стал благодаря полевому сторожу Доко, о котором пойдет речь впереди.

На голову матери накинули раздобытую у кого-то фату, чтоб могла она украдкой пустить слезу об отчем доме и загодя оплакать свои завтрашние дни в новой семье. Отца моего обрядили в полушубок, нахлобучили на голову баранью шапку, хотя в комнате стояла невообразимая духота, в нее набилось столько народу, что он не мог шевельнуть рукой — вытереть нос. Наконец явился священник отец Костадин и, как надравшийся тенор, затянул свою арию еще на дворе. С трудом ввалившись в дом, он протянул бабке пустую кадильницу и речитативом пропел: «Положи, Неда-а-а-а-а, в кадильницу пару уголько-о-ов! А вы встаньте к стенке, как приговоренные к смерти-и-и-и!»

Поп успел где-то нализаться и, как всегда в таких случаях, не читал молитвы по требнику, а нес всякую околесицу, густо сдабривая скороговорку старославянскими словами, так что прихожане ничего не могли разобрать. Один только дядя Мартин отлично дешифровал его речитативы, при этом покатываясь со смеху. Отец Костадин пел: «Ох, как раскалывается башка, чтоб ей пусто было! Но не зря говорят: клин клином вышиба-ают, дерябну еще после венчания-а-а. Духотища здесь, точно в курином заду, дыша-а-ать нечем. Жених, кажись, совсем еще зеленый, не достиг полнолетия зако-о-о-онного, но раз ему приспичило жениться, пускай мается во веки веков. Ами-и-инь! К Пеевым, к Пеевым надобно зайти, у них есть славная трехлетка, в тутовом бочонке держа-а-а-ат, да благословит их господь во веки веков».

Под конец отец Костадин подробно описал семейный рай, на пороге которого стояли мои будущие отец и мать, дал совет матери почитать мужа, не разрешать себе никаких вольностей с чужими мужиками, нести свои обязанности в доме и в поле, стукнул молодых лбами и тем завершил обряд бракосочетания.

Гости высыпали на двор глотнуть свежего воздуха и опорожнить желудки перед предстоящим пиршеством, и дядя Мартин выстрелил из пистолета и попал в ворону, сидевшую на верхушке акации. Отец Костадин тоже вытащил из-под полы рясы пистолет, прицелился в другую ворону, что сидела на трубе соседнего дома, но промахнулся, пуля не попала даже в крышу. Поднялась пальба. Дядя Мартин стрелял без промаха, он был вправе потягаться с самим Вильгельмом Теллем. Почти не целясь, он мог убить воробья на лету, прострелить ему сердце или головку — как вздумается. У попа от еще одной рюмки ракии вовсе помутилось в голове, камилавка вдруг показалась ему тесной, он швырнул ее в снег и начал стрелять простоволосым, но и это не помогло. Его непокрытая голова составляла резкий контраст с кудлатыми бараньими шапками и черными платками. Грива до плеч, на шее — серебряный крест, в руке пистолет… Я с гордостью могу заверить теперешних битлов, что их патрон жил и умер в моем родном селе. Думаю, что его многочисленным последователям и почитателям не грех бы установить на его доме скромную мемориальную доску.

А подлинная свадьба началась только вечером. За порог дома вынесли бочку вина, рядом с ней поставили еще одну бочку — с капустным рассолом для опохмелки. Вокруг бочек закружилось хоро, ряженые потешали народ, а к полуночи все ввалились в дом и стали дожидаться, когда можно будет пригубить рюмку подслащенной ракии. Подогретую ракию подсластили сахаром, вылили в большую бутыль и, повязав горло бутыли красным бантом, поставили ее возле крестного.

Приближался торжественный момент моего зачатия.

Родителей моих закрыли в соседней комнате и стали ждать, что будет дальше. Баклажан подробно проинструктировал моего будущего отца, подготовил его психологически, подобно тренеру, к предстоящему испытанию, то же самое сделала с матерью одна соседка. В те времена в подобных ситуациях приходилось довольно долго наставлять молодых, а нынче мы тратим месяцы и даже годы на чтение нотаций, всячески увещевая их не спешить с женитьбой, потерпеть хотя бы до окончания школы.

В комнате было темно, посередине, на половике, белела пресловутая рубаха новобрачной. В соседней комнате гости вели громкий разговор, смеялись, что-то выкрикивали, притворяясь, будто им и дела нет до происходящего за стеной, а сами все прислушивались, не скрипнет ли дверь. Консультантша матери сидела как на иголках, она то и дело выбегала из комнаты, возвращалась обратно, а в глазах ее светилась лукавая усмешка. По ней, первый раунд давно уже миновал, она с нетерпением отсчитывала в уме минуты: по истечении девятой ей полагалось войти в соседнюю комнату, взять рубаху и показать ее крестным. Баклажан, который тоже считал минуты, начал не на шутку тревожиться, он вышел на двор, прошелся взад-вперед, потом, прислонившись к косяку входной двери, постоял в ожидании. По его подсчетам, гонг давно уже должен был возвестить конец третьего раунда, а мой будущий отец все еще стоял у самого края ринга, прислонившись спиной к веревочному барьеру, и не решался сделать роковой шаг в направлении противника. Отец был натурой чувствительной, от подобных языческих обычаев у него воротило с души, а вдобавок ко всему он был робкого десятка, и в ту роковую ночь это его качество передалось мне по наследству. Я и теперь трусоват, а с годами эта слабость все усугубляется. Я боюсь трамваев, машин, грозы, женщин, критиков, начальства и бог знает чего еще! Порой мне кажется, что я страдаю манией преследования. Бывает, сижу себе спокойно, и вдруг мне начинает мерещиться, что вот-вот начнется землетрясение, что дом наш сейчас накренится набок и я свергнусь с четвертого этажа вместе с мебелью и комнатой, в которой сижу. Или же что земля наша, которая вертится вокруг своей оси и вокруг солнца, сойдет с орбиты и столкнется с каким-нибудь другим небесным телом. А то вдруг мне покажется, что я где-то сказал такое, о чем говорить не следует, и меня несколько недель преследует опасение, что человек, которому я сказал эти слова, сообщит о них куда найдет нужным. В конце концов, после долгих размышлений, я убеждался в том, что никаких таких слов я не говорил и все мои страхи беспочвенны. Когда мне было несколько лет от роду, бабка вздумала пугать меня всевозможными духами и оборотнями, чтобы я слушался, вероятно, с тех пор я и стал таким пугливым и послушным. Сами рассудите: как-то я сказал одному своему приятелю, что троллейбусы на нашей линии через каждые полчаса выходят из строя, а в виде обобщения добавил, что городской транспорт у нас в плачевном состоянии. (Я был раздосадован, потому что опоздал в театр.) Возвратившись со спектакля домой, я не сомкнул глаз почти всю ночь, меня трясла лихорадка, а когда наконец мне удалось заснуть, я увидел сон, будто на меня наезжают сердитые троллейбусы, а потом один ответственный работник министерства транспорта зашил мне рот шерстяными нитками — так у нас хозяйки зашивают тушку ягненка, начиненного рисом и потрохами. Ну и натерпелся же я страху тогда ни за что и ни про что! Мне сказывали, будто многие другие люди трясутся из-за пустяков, но у них, вероятно, есть для этого свои причины. Я же, дорогой читатель, являюсь жертвой наследственности. Я и автобиографию-то, можно сказать, начал писать со страху.

Не так давно одна довольно высокая персона (на уровне директора) ни к селу ни к городу заявила в общественном месте, будто я выходец из богатой, аристократической семьи. Испугавшись, я сам было поверил, что родился в такой семье, а потом спохватился и засел писать автобиографию, начав с событий, случившихся до моего рождения. Мне захотелось доказать этому человеку, что все как раз наоборот, и ткнуть его носом в неоспоримые доказательства. Я не без злорадства представлял себе, как он, прочтя мою биографию, будет лопаться от досады, что уже нельзя будет приписать мне ни один из грехов презренного класса. Вот и выходит, что, вдобавок ко всему, я еще оказался и злопамятным, — но это неудивительно: трусливые всегда держат нож за пазухой. Надо сказать, что с моим отцом, деревенским пролетарием, тоже надо было держать ухо востро. Когда Баклажан, потеряв терпение, постучал в дверь и спросил у него, как идут дела и что он себе вообще думает, мой будущий отец, скрипнув от злости зубами, ничего не ответил. Когда же гости принялись молотить кулаками в дверь и орать: «Эй, жених, да ты часом не заснул?», мой будущий отец, выйдя из себя, подсел, а затем и прилег возле моей будущей матери. К сожалению, в те времена стриптиз еще не успел войти в моду, и отцу пришлось изрядно попотеть, пока он управился с многочисленными исподними юбками нареченной…

(Боже, я не раз слышал, как по прошествии сорока лет он с завистью говорил о том, насколько легче в этом отношении участь современного мужчины!)

А когда пропел первый петух, прогремел первый выстрел с порога нашего дома. Отец мой что было мочи жал на спуск проржавевшего револьвера, возвещая о том, что он стал мужчиной — немного преждевременно и не без труда, но — стал. А примитивный свадебный народ таращился на рубаху молодой, заливая пьяные зенки подслащенной ракией, и драл глотки. Выстрелы моего будущего отца, изрешетившие раннее утро, взбудоражили собак, сотрясли стены деревенских домишек, и даже не на шутку струхнувшие блохи не смели шевельнуться в ватных одеялах. А отец все стрелял и стрелял. Как все мои родичи, он был хвастуном и выстрелял целую меру патронов.

10

Родители моей матери не случайно запросили за нее три тысячи левов, несколько голов скота и гектар земли. Она стоила много дороже, хотя бы уже потому, что родила меня и подарила Болгарии сына, без которого судьба моего отечества была бы, прямо скажу, гораздо несчастливее. Но будем скромными — не зря же к этому нас призывают ежедневно, ежечасно — и предоставим последнее слово истории. Я не стану распространяться о том, как матери моей удалось вычистить авгиевы конюшни своего нового семейства. Она истребила столько паразитов, сколько нынешним санитарным властям не снилось и за десять лет, причем сделала это без применения каких-либо препаратов. Бабка моя не чуяла под собой земли от счастья, когда по весне, пристроившись возле дома на припеке, сноха искала у нее в голове. Волосы у бабки были черные как смоль, и всякая копошившаяся в них живность была видна простым глазом с улицы.

А так все было очень даже хорошо и поэтично. Особенно прекрасны были ранние утра перед восходом солнца: моя будущая мать вставала раньше всех в доме, чтобы испечь хлеб и приготовить еду, перед тем как идти в поле. Восток рдел, будто свежеиспеченный каравай (сравнение моей матери, которым впоследствии я не раз пользовался с неизменным успехом), воробьи оголтело чирикали в кустах акации, летучие мыши, возвращаясь после ночных похождений, шарахались, как пьяные, то вправо, то влево в поисках прибежища для сна, деревенские дома изрыгали из печных труб струи пахучего дыма. Петухи кукарекали, ужасно гордясь тем, что после их кукареканья непременно всходило солнце; они расхаживали среди своих хохлаток, важные, точно султаны, и пытались их помирить, потому что хохлатки, как все курицы и все женщины на свете, успевали чуть ли не до света перессориться из-за какого-нибудь жалкого червяка или пшеничного зернышка. Надо сказать, что эти домашние птицы без умолку галдят, споря о том, кто из них умнее — петухи или курицы. Спор этот, видно по всему, останется нерешенным до тех пор, пока на земле существуют петухи и курицы, но я уверен, что петухи все-таки умнее — отнюдь не потому, что сам принадлежу к их породе. Милости просим! Могу привести в доказательство наглядный пример. Однажды утром солнце не взошло в положенное время по причине солнечного затмения. Петухи как очумелые долго понапрасну драли глотки, бедолаги до того охрипли, что на другое утро ни один не смог кукарекнуть. Но рассвет все же наступил. Наши петухи зарубили себе это на носу и перестали воображать, будто без их пенья невозможен приход дня. Попадаются, правда, среди них экземпляры другого сорта, внуки которых поныне не набрались ума и искренне верят, будто без их вмешательства не займется день. Хохлатки же во все времена отличались большим практицизмом: они дожидались восхода солнца и, распушившись над гнездами, начинали кудахтать, как ошалелые, похваляясь на все село тем, что снесли одно-единственное яйцо. Но всего смешнее хохлатки, которые поднимают крик над пустыми гнездами и при этом кудахчут громче несушек. Внуки этих пернатых дур совсем без царя в голове, но зато оборотисты хоть куда: они кудахчут не у себя в гнездах, а на собраниях, по радио и телевидению, в разного рода общественных местах. Честь и хвала тем хохлаткам, что каждый день сносят по яйцу и при этом не орут, не кудахчут, потому что им надо высиживать цыплят, а это отнимает уйму времени. Такие курицы на редкость полезны и умны.

Стоит также сказать несколько слов о поросятах. Порывшись всласть в навозе, чтобы согреться в прохладное утро, они бежали к дому и, засунув свои пятачки в щель под входной дверью, требовали свой завтрак — баланду, сдобренную отрубями…

А весна была как весна — прекрасная, животворная, влюбленная, беременная зерном и кукурузой, всякой домашней живностью и в первую очередь вашим покорным слугой. Мать моя расцвела за двоих, потому что носила в утробе новую жизнь, и отец мой был от нее без ума. Ему уже исполнилось шестнадцать лет и восемь месяцев, под носом проклюнулись усики, уши светились, точно бумажные фонарики. До него наконец-то дошло, что женщина — прежде всего сосуд удовольствия, дарованный мужчине богом, а уже потом — мать, равноправная подруга и тому подобное. Благословенная весна!

В те дни, в мае, дядя Мартин выкинул очередную штуку. У него просто руки чесались на всякие проделки, потешавшие честной народ. Дядя Мартин считал, что время от времени полезно бросать камень в болото жизни, нарушая ее монотонность. Он любил повторять, что это закон развития, мол, иначе люди померли бы от скуки, он даже пытался объяснять действием этого закона возникновение революций. В нем, казалось, сидели дьяволята, подстрекавшие его ко всевозможным выходкам. Они-то и подтолкнули дядю Мартина после окончания третьего класса прогимназии поступить в гимназию. Ему хотелось быть ученым, но учеба не шла на ум, хотя он был старше всех в классе. Бездельник первым делом соблазнил дочку околийского начальника, и та по уши влюбилась в него и была готова бросить гимназию и уехать с ним на край света. В ней, верно, тоже сидело порядочно дьяволят! Но дядя Мартин и не думал ее увозить; довольный тем, что оконфузил самую известную в городе семью, он ударился в новые похождения. Учитель логики и психологии Первазов, надеясь наставить его на путь истины, задавал ему один и тот же вопрос: что есть логика и что — сознание. Дядя Мартин ни разу не ответил на этот вопрос и регулярно получал на его уроках двойки. В конце полугодия он решил преподать своему учителю урок логики и психологии: изготовил самодельную гранату и ночью метнул ее в окно спальни Первазова. Взрыв был пустячный, он, скорее, подействовал психологически, и учитель враз потерял сознание. После этого покушения дядя Мартин не мог оставаться в гимназии, да он уже и не хотел этого. Правда, улик против него не было, тем не менее все знали, что гранату бросил именно он. В дело вмешался околийский начальник, положение дяди Мартина еще больше осложнилось, и ему пришлось смотать удочки. Будь околийский начальник дальновиднее, он бы не только не стал преследовать его, а еще тогда сделал своим зятем. Первазов же впоследствии, узнав, что я племянник дяди Мартина, никогда не ставил мне по логике и психологии ниже чем «отлично», хотя в ту пору буйная голова дяди Мартина, расколотая напополам, давно уже покоилась в земле…

Той весной дядя Мартин согласился выкрасть для Бенко, единственного сына Трифона Татарова, красивую Аницу. Татаровы были люди зажиточные, и Аница, столь же сметливая, сколь и пригожая, решила не упускать такой случай. Ее отец был бедняком, но не соглашался выдать ее за сына Трифона Татарова из-за старой тяжбы: когда-то давно он судился с Татаровым и теперь не хотел о нем и слышать. Пора была страдная, отнюдь не свадебная, но Татаровым стало известно, что к Анице сватается какой-то парень, и отец дал согласие после молотьбы сыграть свадьбу.

Под вечер дядя Мартин и Бенко бросили на дно телеги несколько охапок свежескошенной люцерны, застелили ее сверху рогожей и покатили навстречу заходящему солнцу в соседнее село Арнаутлар. Подъехав к селу уже затемно, они осадили лошадей у околицы, Бенко остался возле подводы, а дядя Мартин пошел красть Аницу. Согласно уговору, она должна была выйти за сеновал, а в случае какой-нибудь помехи позднее выбраться в сад через окно. Дядя Мартин знал наперечет всех девушек в округе, за многими он ухлестывал или имел такое намерение. С Аницей он познакомился на деревенском празднике, они рука об руку плясали хоро. Девушка ему приглянулась, ей тоже запомнились пылкие взгляды кавалера, а еще больше — его городская одежда. Он был единственным парнем на празднике в белой рубашке и галстуке.

Поджидая Аницу за сеновалом, дядя Мартин отчего-то почувствовал на душе смутное беспокойство (не страх, конечно, страха он не знал), верно, сидевшие в нем дьяволята начали его подуськивать, нашептывая, что ночь упоительно прекрасна, напоена благоуханием выколосившейся ржи, что соловьи, подстрекаемые, видно, своими дьяволятами, поют-заливаются не зря, в такую ночь трудно умыкать красивую девушку и еще труднее отдавать ее в руки растяпе. Но дядя Мартин был верный товарищ и джентльмен, мотнув головой, он сказал дьяволятам, чтоб не приставали, а не то поотрывает им хвосты. Пока он намеревался сделать то, чего господь-бог еще не совершил по каким-то своим соображениям, Аница открыла окно и выглянула в сад. Дядя Мартин, взяв протянутый ею узел с приданым, надел его на одну руку, а другой подхватил Аницу и понес ее в поле. Колосья ржи ласково касались его рук, Аница, положив головку ему на плечо, молчала, дядя Мартин не спешил опускать девушку на землю, она, видно, тоже не хотела этого. Так они дошли до середины нивы, где рожь была самая густая, высокая и пахучая.

Дядя Мартин устал нести Аницу, запыхался, он положил ее на податливую рожь, чтоб перевести дух. И тут соловьи вдруг примолкли, звезды погасли, ветерок утих, стало темным-темно и невыносимо душно… Одним словом, дьяволята сделали свое дело и были таковы…

Час спустя дядя Мартин вручил Аницу ее возлюбленному, как ни в чем не бывало выразив будущему семейству свои искренние благопожелания.

— Поздравляю! Живите, любите друг друга и размножайтесь во веки веков!

Аница улеглась на душистой люцерне, как царица, и ничего не сказала. Ее зеленые глаза светились в темноте, будто две свечки, она не подала голоса даже тогда, когда дядя Мартин перед двором Татаровых слез с телеги и удалился. Одному богу известно, что было у нее на душе, когда она, обесчещенная, ложилась на брачную постель.

Татаровы справили пышную свадьбу, как и полагалось людям с достатком, гости выпили целую бочку подслащенной ракии. Аница в брачную ночь околдовала Бенко, бедняга совсем голову потерял, но на рубахе не было ни пятнышка. Правдами-неправдами свекровь скрыла бесчестье от людских глаз: собственноручно поймала ночевавшего под стрехой голубя, выпотрошила его и дала голубиное сердце невестке, чтоб отжала несколько капель крови на белый подол. Свекор и свекровь проглотили горькую пилюлю, но не простили Анице ее грех и всю жизнь попрекали ее за это. Но Аница тоже не осталась в долгу, с годами она обнаглела до того, что чуть не в открытую принимала у себя в спальне любовника, а старики сидели в соседней комнате, не смея пикнуть, зажав в кулак кошель с золотом…

Тем же летом дядя Мартин заварил новую кашу и чуть не накликал беду на головы всех нас. Как-то ночью он привел в дом двух молодых цыган (это были, как мы потом узнали, воры-конокрады) и попросил деда их спрятать. Молодцы эти бежали из тюрьмы (в третий или четвертый раз), отперев замок самым что ни на есть обыкновенным карандашом. Дядя Мартин не переставал восхищаться их смелостью и проворством. Это были парни лет двадцати — стройные, красивые. Один из них, Реджеб, по прозвищу Золотозубый, из щегольства позолотил себе все зубы и усмехался холодной металлической улыбкой. У другого, Мехмеда, прозываемого Чубатым, зубы были белее жемчуга, надо лбом развевался густой черный чуб. Красавцы цыгане смотрели на дядю Мартина влюбленными глазами, было видно, что они водили знакомство с давних пор. Дед сразу смекнул, с кем имеет дело, и постарался спровадить цыган, а не прошло и недели, как пронесся слух, что в соседнем селе кто-то угнал целый табун лошадей.

Конокрады перегоняли лошадей через границу в Румынию и там продавали их валашским цыганам, перейти границу было не так-то просто, по ту и по эту сторону день и ночь несли караул наряды. Следствия велись прямо на заставах. Воров хватали редко, и расплачиваться за их грехи приходилось местным цыганам. По приказу капитана Арабова на заставу сгоняли все мужское население цыганских слободок. Арестованных запирали в подвале, а под вечер по одному водили в конюшню на допрос. Цыганки с детьми прокрадывались к огороже из колючей проволоки и, когда арестованных вели на конюшню, поднимали страшный крик. Они голосили и выли, как раненые волчицы, истошно ревела детвора, цыгане в конюшне начинали орать благим матом еще до того, как капитан Арабов брал в руки плеть. Следствие продолжалось дней десять, потом капитан Арабов выпускал арестованных, всыпав им по первое число. Цыгане отправлялись восвояси, и в слободке разгоралось буйное веселье. По целым ночам без умолку заливались кларнеты, ухали барабаны, цыганки отплясывали танец живота, все, что было выпрошено в окрестных деревнях, съедалось и выпивалось до последнего куска и до последней капли, — так цыганский народ отмечал избавление невинно пострадавших. А не проходило и года, как все повторялось сначала…

Дядя Мартин считал, что расхлебывать кашу, которую он заварил, обязаны другие, в таких передрягах он всегда выходил сухим из воды. Он любил повторять, что так устроена жизнь: кто-нибудь да должен таскать чужими руками каштаны из огня. Не то, мол, среди людей наступит такая справедливость, что прямо помирай со скуки. Трифон Татаров придерживался тех же принципов, но никогда не давал им огласки, это было не в его интересах. Проделки дяди Мартина давно навязли у него в зубах. Раз у него увели со двора коня, в другой раз дядя Мартин, воспользовавшись тем, что Бенко погнал лошадей в ночное, наведался к Анице. Трифон догадывался, что дело нечисто, и стал за ним приглядывать, но дядя Мартин был стреляный воробей.

Между тем бахчи опустели, приближались дни сбора винограда. Во всех дворах возвышались горы арбузов и дынь. Женщины и дети с утра до вечера рубили спелые арбузы топорами, а с наступлением сумерек хозяйки разводили костры и до рассвета варили петмез — повидло из арбузов. Лошади, волы, свиньи и другая травоядная домашняя живность толклись возле костров, хрупали арбузными корками, на медвяный запах петмеза слетались тучи разных мошек. Детишки, объевшись арбузов, под вечер с распухнувшими животами кое-как добирались до дому и, не успев досмотреть первый сон, мочились в постель.

В одну из таких ночей у Татаровых загорелся сеновал, на нашей улице раздались винтовочные выстрелы, взбудоражившие все село. Машинист из усадьбы Дончо Синивирски с несколькими смельчаками решил взять штурмом пограничную заставу, но там оказался всего один солдат. Капитан Арабов еще дотемна уехал на соседнюю заставу договариваться о совместных действиях. Обезоружив солдата, повстанцы заперли его в подвал и, унеся с собой все найденное на заставе оружие, наладили связь с соседними селами. Такая заваруха пришлась по вкусу дяде Мартину, его мятежная кровь взыграла, он навострил уши и приготовился ловить рыбу в мутной воде. Он, давно мечтавший обзавестись карабином, с кучкой односельчан проник на заставу, раздобыл карабин и был таков.

А Дончо Синивирски, провозгласив новую власть, решил свести счеты с бывшим старостой. Но Трифон Татаров был не дурак: воспользовавшись наступлением темноты, он ударился в бегство. Пробегая мимо нашего двора, бывший староста вскинул винтовку и наугад пальнул по своим преследователям. Пуля просвистела мимо маминого уха и врезалась в угол амбара (мама с бабкой под навесом возле амбара варили петмез). Мама ойкнула и упала на землю, а когда поднялась, следующая пуля пролетела над ее плечом. Обе женщины в испуге прижались к стене и переждали, пока утихнет пальба. Мама была беременна мной на девятом месяце — вот и получается, что я был первым ребенком в нашем крае, который еще до рождения подвергся смертельной опасности со стороны поднимающего голову фашизма…

Преследователи Татарова, сбившись со следа, подались на заставу. А наутро они были захвачены ротой солдат, которую привел капитан Арабов. Распорядившись держать арестованных в подвале вплоть до его возвращения, капитан уехал в Варну. Но озлобленному Татарову, у которого накануне вечером кто-то поджег сеновал, не терпелось взять реванш. На другой день двое стражников по его указке засунули Дончо в рот кляп, завернули его в солдатские одеяла и, погрузив на телегу, повезли в Арнаутлар к остальным арестантам. Дядя Мартин сразу понял, чем дело пахнет, сунул под полу карабин и через неубранные кукурузные поля махнул в Арнаутлар. Ему не терпелось испробовать раздобытое оружие на живой мишени. Дойдя до глинища, дядя Мартин залез на грушу и стал ждать. Как он и предполагал, вскоре послышался стук подъезжающей телеги. Не доезжая до ям, в которых наши мужики копали красную глину, телега остановилась. Стражники сволокли Дончо на землю и повели его к ямам. Потом вынули у Дончо изо рта кляп и развязали ему руки, чтобы ему было сподручней «бежать». Трифон Татаров встал по ту сторону ямы: ему не терпелось увидеть своими глазами, как стражники прикончат Дончо «при попытке к бегству».

Но Дончо и не думал бежать. Он сел и уставился в землю, казалось, ему и дела нет, что через несколько минут его пристрелят. И только стражники защелкали затворами — он встрепенулся и поглядел по сторонам.

— Подойди поближе, чтоб лучше видеть! Ты, туз! Тебе говорю! — крикнул он выглядывавшему из-за куста Татарову.

Тот вдруг переменился в лице и согнулся, как от удара, — его стошнило. Потом он говорил, что страшнее слов в жизни не слыхивал.

Дядя Мартин взял на прицел стражника, намеревавшегося выстрелить Дончо в грудь, и тот неживой свалился в яму. Другой стражник кинулся наутек, а Трифон Татаров шмыгнул в кукурузу. Дядя Мартин, с улыбкой наблюдавший за всем этим из своего укрытия, спрыгнул с груши и подошел к Дончо. Он дал ему винтовку убитого стражника и постарался замести следы. Не сказав друг другу ни слова, они расстались. Дончо подался в глухие Дживельские леса, а дядя Мартин, довольный своим новым оружием, отправился домой.

И вышла такая же история, как и с покушением на учителя психологии. Все были уверены, что убийство стражника — дело рук дяди Мартина, но доказать, что это так, никто не мог. Его вызывали на допрос, у нас в доме сделали обыск, перерыли все, но оружия не нашли. Татаров, однако же, не упустил случая выместить на нем злобу и приказал арестовать дядю Мартина и отвести в город под конвоем — так, чтобы «конь дышал в затылок». Он вызвал из управы Киро Черного — того самого стражника, которому дядя Мартин, пожалев, дал унести ноги от глинища, — и приказал ему оседлать коня и доставить задержанного в город. Стражник ехал на лошади, а дядя Мартин шел впереди пешком. Они добирались до города целый день. В селах, где имелись управы, Киро Черный устраивал привал, на время отдыха стражники привязывали дядю Мартина к столбу, как собаку, и досыта куражились над ним.

Он же, и в ус не дул — знай себе усмехался, и, глядя на него, казалось, что он, со своим падающим на лоб русым чубом и белой рубахой, ну точно гайдук, борец против турецкой тирании, которого ведут на виселицу. И когда он вдруг запел, Киро Черного передернуло от страха, и он поспешил упереть дуло ружья в спину дяди Мартина.

Они заявились в город перед вечером, когда главная улица кишела народом. Сбившись в кучки, горожане во все глаза смотрели на арестованного, а он, упиваясь своим унижением, неторопливо шел у самой морды коня и глядел прямо перед собой. В этот день он решил, что не только отомстит за свои обиды старосте и стражнику, но расквитается со всем светом. Предстоящая встреча с околийским начальником его нисколько не страшила: он знал, что будет усмехаться в лицо старому недругу и молчать.

Перед самой околийской управой ему вдруг преградила дорогу красивая барышня. С минуту оба смотрели друг на друга как зачарованные, потом красавица шагнула к дяде Мартину и взяла его за обе руки. Дядя Мартин почувствовал, что еще немного — и он безвозвратно погибнет, утонет в бездонной глубине ее черных глаз. Он двинулся с места и свернул во двор. Барышня шла рядом, не выпуская его руки, а ехавший позади Киро Черный, растерянно покашливая, бормотал: «Барышня, вы бы того… потом…» Молодая особа, которую горожане в шутку называли правителем околии, как всегда со вкусом одетая, гордая, властная, жестом дала понять стражнику, чтоб он ехал к ограде, и тот, послушно повернув коня, удалился. На ступенях крыльца, криво усмехаясь, стоял молодой полицейский пристав в мундире с серебряными погонами. Арестант, сопровождаемый красивой барышней, прошел мимо, пристав вытянулся по стойке смирно и, не переставая усмехаться, проводил их долгим взглядом. Эмилия (так звали дочь околийского начальника) ввела дядю Мартина в кабинет своего отца, где и бросилась парню на шею. Несколько лет тому назад в гимназии она влюбилась в него до безумия, это наваждение еще не прошло, и, как видно, не было надежды на скорое избавление.

Спустя час дядя Мартин как ни в чем не бывало ужинал, сидя в столовой околийского начальника, в то время как сам начальник и его супруга, оторопело глядя друг на друга, сидели на кухне.

Назревающий скандал надо было предотвратить любой ценой, правитель околии несколько раз порывался войти в столовую с пистолетом в руках и выдворить непрошеного гостя, но, услышав из-за двери его раскатистый смех, на цыпочках спешил возвратиться в кухню. Наконец он не выдержал и послал служанку, чтоб позвала Эмилию. Дочь впорхнула улыбающаяся, одетая в самое лучшее платье, вся лучась радостью и счастьем.

— Папа, идем, познакомишься поближе с моим гостем!

Околийский начальник вскинул было руку с пистолетом вверх, но не решился нажать на спуск и, переколотив чуть не всю посуду, жалкий в сознании своего полного бессилия, опустился на стул.

Дяде Мартину были хорошо известны сила красивых женщин и слабость чиновных мужей. Спокойно отужинав, он удалился с Эмилией в ее покои и не выходил из ее спальни два дня и две ночи, а на третий день Эмилия усадила своего возлюбленного в фаэтон и вывезла далеко за город. Там, среди пустынных печальных полей, она рассталась с ним и на прощанье, упав на колени, припала губами к его пыльным сапогам. От этого порыва дяде Мартину стало не по себе, он поднял глаза к ясному жаркому небу, и сердце его пронзил озноб.

— Я найду тебя, где бы ты ни был… Я разыщу тебя! — сказала Эмилия, идя к фаэтону, а сама не могла отвести от возлюбленного своих прекрасных черных глаз.

Прошло немного времени, и Эмилия разыскала его в дебрях добруджанских лесов, прорвавшись через кордон из тысячи жандармов, получивших от ее отца строгий наказ доставить голову опасного бунтовщика.

Дядя Мартин вернулся в село, взял свой верный карабин и в ту же ночь подался неведомо куда — ему нужно было свести счеты со всем белым светом, а за что — знал один только он. Да, в нашем роду водились мужчины, которых жгло непреодолимое желание теребить сопливый нос жизни и, высунув язык, смеяться ей прямо в неумытую физиономию — не со злости, не от горя, а пес знает почему.

Одним из них был дядя Мартин.

12

«Эй, люди, да вы в своем ли уме? — крикнул бы я, если б мог, из материнской утробы. — До чего вы докатитесь, если будете и дальше предаваться порокам, вместо того чтобы воевать против них? Почему вам так неймется напугать меня жизнью до того, как я увижу ее воочию? Я знаю, жизнь — тот же цыганенок: вытрешь ему досуха нос, вымоешь мордашку, новую одежку наденешь, глядишь — минут через пять он так разукрасится, что мать родная не узнает. А коли так, будем мыть грязную физиономию жизни, а не марать ее грязными руками, теша себя надеждой, что придет день, когда она засияет перед нами чистая, ясная, приветливая!»

Никто, разумеется, не смог бы услыхать крик моей души, каждый делал то, что заблагорассудится. Дней за семь или восемь до моего рождения богач Сарайдаров обесчестил любимую девушку Ричко — племянника моего деда. Этот, в общем-то, не лишенный обаяния мужик был непомерно падок на женский пол. Стоило какой-нибудь женщине или девушке приглянуться ему, он тут же прибирал ее к рукам. И вот теперь настал черед Даринки, семнадцатилетней дочери его чабана.

Даринка часто хаживала в усадьбу, потому что была влюблена в Ричко, тот тоже был влюблен в нее, но за все лето не набрался смелости объясниться ей в любви. Он был из тех мужчин в нашем роду, которые краснеют при виде женщин и вздыхают по ним тайно, не понимая, что женщинам — даже семнадцатилетним! — ужасно скучно от этих вздохов. Вот Сарайдаров и показал Ричко, что его дурацкие старомодные сантименты не стоят ломаного гроша. Он запретил своему кучеру брить бороду и подстригаться, и бедный Ричко вскоре стал похож на монаха какого-нибудь древнего монастыря.

Увидев Даринку, Сарайдаров, приятно удивленный ее красотой, зазвал девушку в дом, и она безвозвратно погибла, угодив, подобно героине известной сказки Шарля Перро, в пасть хищнику. На остальных обитателей усадьбы эта история не произвела особого впечатления, на их глазах участь Красной Шапочки постигла многих красивых девушек — русских, болгарок, турчанок, румынок, татарок… Последней в ряду была татарка Юлфет. В страдную пору в усадьбу наезжали сотни цыган и татар. Они располагались со своими кибитками на пустыре возле сада, жгли костры, играли на кларнетах, пели песни — и вся усадьба, казалось, превращалась в большой цыганский табор.

Прошлым летом Сарайдаров, высмотрев очередную жертву, распорядился зарезать по паре волов и телят, выкатить из погребов бочки с вином и ракией. Перед амбаром по его приказу постелили ковры, чтоб красавица Юлфет, танцуя, не наколола свои белые ножки. Юлфет плясала на ковре, а Сарайдаров, потный, в рубахе нараспашку, стоял неподалеку и, заложив руки за спину, неотрывно смотрел на обольстительные изгибы ее тонкого стана. Той же ночью он увел красивую татарочку в свою опочивальню и провозгласил ее «царицей». Он называл женщин сучками и провозглашал их царицами — на месяц или на год, как придется, а затем, развенчав, выпроваживал, всучив горсть золотых — на черный день. Бабу, чуть малость приестся, говаривал он, нужно спустить с цепи и пусть проваливает, дескать, бабы — они собачьей породы, а кто видывал, чтобы сучка потерялась в поле? Жена у меня, добавлял он, святая, а святую любить невозможно!.. Жена Сарайдарова жила в Варне и приезжала в усадьбу не чаще раза в год, это была женщина бледная, невзрачная, чуждая нашей знойной степи с ее снежными зимами и жарким летом. Был у Сарайдарова и сын по имени Петр, прожигавший отцовские денежки за границей — не то во Франции, не то в Швейцарии. Он наезжал в усадьбу каждое лето — изнеженный горожанин с головы до пят. Но через несколько дней в парне брал верх врожденный Сарайдаров: он не хуже отца работал в поле, объезжал лошадей, приударял за городскими барышнями…

Сарайдаров провозгласил Даринку «императрицей» и решил отпраздновать ее «восшествие» особенно шумно и торжественно. Подвернувшийся случай ему помог. Наутро он отправился с одним из полевых сторожей в поле, посмотреть, как идет уборка кукурузы, и увидел, что целое стадо быков, коров и телят забрело в его угодья. Скотина принадлежала соседнему помещику — полурусскому-полуеврею Ивану Фишеру, выходцу из России. Этот богобоязненный старец был обладателем окладистой рыжей бороды и целой кучи дочерей. У одной половины из них волосы были медно-каштановые, а у другой — черные как смоль, и всех их бог наградил умными еврейскими глазами и по-русски пышными задами. Сарайдаров-младший попытался было взбаламутить болото благопристойности, в котором погрязали эти ленивые барышни, но дальше чаепития с пирожными дело не пошло. Иван Фишер предпочитал, чтобы все дочери остались старыми девами и сидели у него на шее, нежели чтобы хоть одна из них воцарилась «на престоле» в усадьбе Сарайдарова.

Этот сластолюбец загнал чужую скотину на свой двор. Работники Фишера попытались угнать стадо, но Сарайдаров открыл по ним стрельбу из револьвера и заставил убраться восвояси. А вечером изголодавшиеся цыгане с разрешения Сарайдарова забили чужой скот — семерых волов и четырех коров с телятами. Оргия в честь Даринки длилась целую неделю, цыгане окрестных сел от переедания маялись животами. Фишер помалкивал. Он и не думал принимать какие бы то ни было меры, зная, что на другую весну захватит на своей земле столько же голов сарайдаровского скота и, пустив все угнанное стадо на убой, прикажет наделать копченых колбас, а оставшееся мясо — распродать.

А через несколько дней Ричко запряг в фаэтон белых рысаков и отвез Сарайдарова и свою любимую в Добрич. Дом Сарайдарова, большой, двухэтажный, обнесенный каменной стеной с окованными железом воротами, занимал полквартала, в многочисленных покоях витал дух довольства и плесени, полы комнат, куда месяцами, а то и годами не ступала нога человеческая, были усеяны дохлыми мухами. При виде юной «царицы» мухи, казалось, вдруг воскресли, и дом огласился их монотонным жужжанием, запах плесени сменился ароматом духов.

Сарайдаров сменил прислугу — кухарку, эконома и сторожа, — нанял еще в придачу двух цыганок, которые целыми днями били баклуши, и только когда юная владычица среди бела дня, случалось, изъявляла желание опочить, они были обязаны нести бессменную вахту у ее постели: одна отгоняла мух опахалом, а другая обмахивала ее простыней, навевая прохладу.

Сарайдаров проводил дни и ночи с юной «царицей», а Ричко коротал время в грязном флигеле и, как любой романтик, охваченный чувством мировой скорби, лил слезы при мысли о том, что его идеал затоптан в грязь. Но романтики для того и существуют на свете, чтобы лить слезы когда надо и когда не надо, они глядят на белый свет кроткими коровьими глазами и думают, что он по-коровьи смирен; но все-таки хорошо, что они есть, ей-богу, — без них мы бы лишились дойных коров, а если не будет коров — не видать нам и молока! Возвращаясь в усадьбу, Сарайдаров заметил, что молодой кучер закручинился, а когда молодость кручинится, старость делается подозрительной. Он положил парню руку на плечо и наказал ему не бриться и не подстригаться до нового распоряжения. Знал, окаянный, что за год-два волосы у кучера отрастут ниже пояса, и от девятнадцатилетнего страшилища будут шарахаться дети и даже собаки. Сарайдаров, видно, запамятовал, что его кучер не побоялся пролезть под животом черного рысака и что он сам назвал его геройским парнем…

13

За три дня до моего появления на свет полевой сторож Доко повстречал отца возле каменоломни. Его мать, бабка Трена, была повитухой, и от нее Доко знал, что у моей матери непременно родится мальчик. Свернув самокрутку, он затянулся и, не в силах скрыть свою радость, сказал:

— У тебя, значит, на днях парень родится. Добро! Будет кому пасти скотину. Что ж, мои поздравления! Коли родится парень — с тебя причитается.

Отец мой молча ковырял камень и ничего не сказал в ответ на поздравление по случаю предстоящего рождения сына. В доме у нас все чаще начали заводить речь о моей особе, готовились к встрече, отец же почему-то, вместо того чтобы радоваться, чувствовал себя не в своей тарелке и сторонился людей. Он был первым — но не последним! — человеком, который устыдился моего появления на свет. Долгие годы я всячески пытался его убедить, что его сын не хуже других людей, а он в ответ только покачивал головой и заявлял, что я не стою и понюшки табака. Гордость мешает мне признаться, что отец оказался прав — по крайней мере в отношении моих литературных занятий. Но когда я внес деньги на кооперативную квартиру, он все же — впервые — приехал в Софию и потребовал, чтобы я сводил его на стройку. Пробравшись между опорами лесов, мы поднялись на четвертый этаж. Обведя долгим взглядом голые кирпичные стены, отец сказал:

— А ты вроде начинаешь запохаживаться на человека!

…Отец мой не только не уделял внимания своей молодой жене, но и чуждался ее, как будто она готовилась нанести непоправимый удар его мужскому достоинству. Он обходил стороной комнату, куда поместили будущую роженицу, и все норовил убраться в хлев. Приближался день отела нашей коровы, и отец с утра до вечера хлопотал возле нее: подстилал ей свежей соломы, клал корм, участливо гладил ладонью по лбу. Трое огольцов тоже частенько наведывались в хлев и все хвастались соседской детворе, что корова скоро принесет им телка. Вышло так, что, кроме мамы, один только полевой сторож Доко с радостным нетерпением дожидался моего появления на свет. В моем лице он видел будущую жертву и, надо сказать, имел на то право. Прошло немного лет, и я пополнил число его вассалов: козы и коровы, которых я пас, то и дело забредали в чужие нивы, а Доко чуть не ежедневно заставал меня врасплох в самый разгар игр. Надо сказать, что не один учитель ломал указки о мои ладони, не один полевой караульщик расписывал мне ягодицы кнутом, но все эти горе-педагоги начисто выветрились у меня из головы, я давно позабыл их имена. В то время как Доко, этот кривошеий одноглазый карлик, беззащитный перед взрослыми и державший в страхе и повиновении ребятню нескольких сел, навсегда врезался мне в память. Он не ругал нас, как это делали другие сторожа, и сам никогда не бил («Чтоб руки не марать», — говаривал он, я сам не раз слышал эти слова). Он ставил провинившихся друг против друга и, улыбаясь по-детски наивной улыбкой, наказывал одному из них: «Ну-ка закати ему оплеуху, пускай в другой раз не ловит ворон!» Мальчишка замахивался и несильно бил товарища по щеке. «А теперь ты дай ему затрещину за то, что ударил тебя!» Все это сперва смахивало на игру. «Гляди-ка, он тебе чуть скулу набок не своротил, а ты его только гладишь по щеке!» — вел дальше свою линию Доко. Толпа детей, которые в таких случаях не отличаются от взрослых, шумит, потирая руки в предвкушении зрелища, выкрикивает: «Эх ты, слабак, не можешь дать сдачи!» И с обеих сторон начинают сыпаться удары, все более увесистые и жестокие, пока дело не доходит до такого побоища, что самому Доко приходится разнимать дерущихся. Дружба опорочена оплеухами, поцарапана ногтями, раскровавлена, и прежние закадычные друзья-приятели становятся врагами. Доко были хорошо известны сложные взаимоотношения между отдельными семьями и родами, науськивая детей, он мстил их отцам и дедам, которые когда-то его обидели. А может, он просто упивался властью над невинными детскими душами. Драки среди мальчишек были обычным явлением, отцы смотрели на них сквозь пальцы и никогда не вели расследований, кто прав, кто виноват. Дети же, чтобы заслужить расположение Доко, сами называли ему имена тех, кто сделал шкоду в его отсутствие, скопившаяся в душах неприязнь перерастала в ненависть, и спустя несколько лет вместо кулаков пускались в ход ножи и топоры…

Лет шесть тому назад я в составе группы туристов посетил бывший концентрационный лагерь «Бухенвальд». В нашей группе были люди разных национальностей. Увиденные там следы ужасов смерти и насилия с трудом вмещались в рамки наших представлений о безграничных возможностях человеческого злодейства, но при виде восемнадцати виселиц все мы буквально остолбенели, кое-кто хотел повернуть назад и не мог двинуться с места. А гид тем временем объяснял нам, что фашисты принуждали узников концлагеря вешать на этих виселицах товарищей по несчастью… Случалось, что брат затягивал петлю на шее брата… Когда мы вышли из этого помещения, лица большинства туристов выражали не столько скорбь, сколько изумление: казалось, они увидели нечто, выходящее за пределы самого страшного злодеяния, которое не в силах осознать человеческие чувства. Я, безусловно, тоже был потрясен таким изуверством, но сам не знаю почему, оно ошеломило меня меньше, нежели других, мне пришло в голову, что я давным-давно предвидел этот пункт программы действий разнузданной фашистской диктатуры. Это может показаться смешным, но мне вдруг вспомнился наш полевой сторож Доко, и я подумал, что моим спутникам в детстве, вероятно, не приходилось иметь дело с подобным одноглазым блюстителем порядка; в противном случае они бы не были так потрясены страшными делами рук человеческих…

В детстве мне казалось, что на свете (а светом для меня было наше село) нет человека более жестокого, чем Доко, я боялся его и ненавидел всеми фибрами души. Но с течением времени я пришел к выводу, что этот примитивный, самородный иезуит, возможно, хотел преподать нам заранее уроки жизни (он похвалялся этим перед людьми). Может быть, он хотел таким образом показать нам оборотную сторону медали, в то время как учителя били нас розгами, чтобы наставить на путь истины. Нет, сторож этот был не дурак, даже, думается мне, имей он возможность, из него вышел бы великий политик, диктатор, одним словом — великий цербер. Его горькие уроки рано научили меня встречать во всеоружии любые превратности жизни, сделали неисправимым оптимистом. Худое не застанет меня врасплох: столкнувшись с ним, я не впадаю в отчаяние, в безысходность, встретившись и разминувшись с ним, с омерзением плюю вдогонку, а это что-нибудь да значит. Ведь нет выше достоинства у человека, как плюнуть вдогонку злу!

И все-таки вечная память тебе, одноглазый черт!

Возле маминой постели поставили большую корзину с сеном, обеспечив мне мягкую посадку. Бабка Трена говорила, что я прибуду из поднебесных миров и надобно подготовить мне удобное приземление, чтоб я не разбил коленок. Окно завесили дерюгой, и в комнате стало темно и душно. Бабка Трена села возле печки и засучила рукава. На дворе лил холодный дождь, село утопало в грязи и воде, на улицах не видно было ни души. Такого проливного дождя да еще в декабре не помнили мои односельчане. Из-за дождя невозможно было сходить в лавку за керосином. Возможно, природа таким образом хотела ознаменовать мое рождение.

Вечером у мамы начались схватки, бабка Трена заперла дверь изнутри на засов и занялась роженицей. Остальные члены фамилии как ни в чем не бывало спали в соседней комнате, только бабка время от времени пробуждалась, готовая бежать к разрешившейся невестке при первом крике младенца, отец же в это время сидел в хлеву возле коровы, у которой тоже начались потуги. Знаменательным был тот факт, что я, как стало известно потом, вместо того чтобы соревноваться в деле рождения с какой-либо знаменитой личностью или, на худой конец, скажем, с начальником отдела, поспешал явиться на белый свет вместе с каким-то телком. И пошло! В школе, в армии все, словно сговорившись, при допущенной мной малейшей оплошности покрикивали: «Эй ты, простофиля, телок этакий!» Но даже теленок меня обогнал. Было, вероятно, часов около десяти, когда мой отец, разбудив бабку и деда, известил их, что корова принесла белолобого бычка. Те пошли в хлев, показали теленку, как сосать молоко, повязали ему на шею красную ленту и внесли в дом.

Бычок меня обогнал, потому что у него был покладистый телячий характер, я же всегда отличался упрямством и не пожелал явиться на свет, как все люди — головой вперед, а пошел ногами. Бабка Трена струхнула при виде моего упрямства, которое, по ее мнению, было глубоко символично.

— Ногами идет, ногами будет добывать хлеб!

И она, старая ведьма, оказалась права. Ноги и по сей день служат мне безотказно, носят меня по белу свету, благодаря им у меня всегда есть верный кусок хлеба. Ноги мои не допускают таких досадных промахов, какие делает голова, разве что, когда мне случается выпить, оступившись, угодят в какую-нибудь лужу. Откровенно говоря, все, что добыто мною благодаря ногам, пошло мне на пользу, принесло спокойствие и даже похвалу. Ноги к тому же — самое надежное средство защиты. Одно дело обороняться от кого-нибудь словами, а совсем другое — дать ему хорошего пинка. Это ведомо даже ослам…

Разумеется, мое нежелание появиться на свет было вызвано не столько моим упрямством и желанием прослыть оригинальным, на нехватку которых я не могу пожаловаться и теперь. Бог весть какими тайными путями до меня доходили вести, что перед моим рождением и во время его в нашей любезной Добрудже совершались разные пренеприятные события, они пугали меня, вселяли нерешительность. Парни насильно уводили из дому невест, убивали друг друга из ружей и пистолетов, капитан Арабов стегал кнутом безвинных цыган, в ночь, когда я рождался, дядя Мартин пробирался в одну далекую усадьбу, чтоб пустить красного петуха. Сарайдаров наслаждался ласками своей юной «царицы», а парень, которого она любила и который ее все еще любил — уже весь заросший, как горилла, — терзался бессильной яростью… Все эти люди, да и не только они, носили в себе какую-то огромную вину и ждали моего появления на свет, чтобы взвалить часть своей вины на меня. И так они и сделали, хитрюги! Я до сих пор сгибаюсь под тяжестью вины — ихней и своей. Вероятно, все люди считают себя ни в чем не повинными, вся их жизнь состоит в том, чтобы сваливать вину на других, и надо сказать, что им таки удается превратить себе подобных во вьючных животных… Недавно я видел фильм, в котором высмеивались люди, склонные к обжорству. Чтобы показать наглядно, сколько лишнего веса они таскают на себе, режиссер заставил их взвалить на спину ведра, доверху наполненные углем или камнями. Один тащил ведро, весившее семьдесят килограммов, другой — пятьдесят, третий — сорок… Порой мне кажется, что я волоку огромную платформу, на которой лежит тяжелым грузом моя непонятная вина перед собой и перед миром… В конечном счете я всегда недоумевал, каким образом кто-то создает кого-то, не спросив его согласия, чтобы окунуть его в бурлящий поток жизни — ради собственного удовольствия, а иногда и без удовольствия, как это сделал мой отец. А если бы мои отец и мать были еж и ежиха или, скажем, конь и кобыла, то я бы (это уже ни в какие ворота не лезет!) родился ежом или жеребенком. Пасся бы себе на лугу, тянул воз с капустой или картошкой или точил бы иглы перед охотой на лягушек и змей. Нет, природа, увы, отнюдь не потворщица, а самый матерый диктатор. Будь я на ее месте, то, прежде чем создать человека, я бы дал ему возможность понаблюдать жизнь, и если он изъявит готовность стать человеком, то пусть поднимет руку в знак согласия, если же нет — значит, ему суждено остаться в Небытии…

Мои первые впечатления о жизни, как я и предполагал, оказались не ахти какими приятными, чтобы не сказать — из рук вон отчаянными. Первое, что я увидел, были беззубый рот и длинный, как у ведьмы, нос бабки Трены. Обмерев от страха, я набрал в грудь воздуха и закричал. Бабка заухмылялась, взяла в руки заржавевшие ножницы и перерезала мне пуповину. Я вякнул еще раз, но она, не обращая на это внимания, подняла меня своими костлявыми руками и показала маме. Мама глянула на меня, через силу улыбнулась и, опустив голову на подушку, закрыла глаза. Нетрудно было догадаться, что она устыдилась (а может, испугалась) своего чада. Я смахивал на ободранного зайца — синюшного, с выступающими ребрами, глаза отдавали желтизной, голова была голая (как и сейчас) и продолговатая, точно огурец. Темя было мягкое, и серое вещество, при участии которого мне впоследствии пришлось зарабатывать деньги, бултыхалось под тонкой оболочкой — вот-вот прольется наружу (неудивительно, если оно и вылилось наполовину). Бабка Трена положила меня на кучу тряпья и начала укутывать с головы до пят, потом натянула мне на голову капорок с лентами и завязала их концы ниже подбородка. А поскольку я пытался протестовать против такого насилия, она скрутила меня толстым шерстяным шнуром так туго, что я не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. Положив меня на помост, повитуха занялась моей мамой, а я лежал, как связанный разбойник, и поневоле пялился в потолок. Грубо обтесанные, насиненные балки низкого потолка были сплошь усеяны большими черными мухами. Они сердито гудели, потревоженные, и перелетали с балки на балку, некоторые слетали вниз и усаживались на котел с водой. Одна муха вдруг заметила меня, ринулась вниз и села мне на щеку. В тот же миг что-то кольнуло меня, будто игла, я зашелся плачем, а муха, почувствовав мою беззащитность, пересела на другую щеку. Чем громче я кричал, тем больше радовалась бабка Трена, она знай твердила, что я богатырь, юнак и что плач мне на пользу. Ей вообще доставляло удовольствие меня мучить, она повивала меня шерстяным шнуром с каждым днем все крепче и уверяла, что от этого мои ноги и руки станут прямыми, как струна. По ее совету меня повивали целых три года, и это были самые трудные годы моей жизни. Мухи при всей их кровожадности зимой куда-то девались, но остальные паразиты донимали во все сезоны…

Самой томительной была первая ночь — ночь подлинного отчаяния. Умей я говорить, мне бы не пришлось заходиться плачем, я бы крикнул: «О, верните мне блаженные дни до моего рождения!» Как это ни странно, но сейчас меня нередко так и подмывает закричать: «Верните мне мое детство, с самого первого дня, с домишком, похожим на землянку, с блохами и злыми сторожами, с темными ночами, населенными вампирами и конокрадами!..»

Наутро мама дала мне грудь, и я перестал кричать. Мне было суждено испытать неведомое до тех пор удовольствие, и я понял, что жизнь имеет и свои хорошие стороны и что человек орет и брыкается, пока ему не набьют чем-нибудь рот. Тогда он умолкает и становится послушным. Таким образом, первопричина всех революций и народных волнений мне стала ясна, когда я впервые вкусил материнского молока. Мама положила меня к себе на колени, и я, уже сытый и довольный, мог спокойно и беспристрастно взирать на окружающий мир. Тут пришли бабка, дед, трое огольцов, пришел наконец поглядеть на меня и отец. Наше с ним свидание вышло не очень сердечным, не таким, каким должна быть первая встреча отца с сыном. Отец не пожелал до меня дотронуться. Бабка оказалась самой ласковой, она потрепала меня по щечке, взяла на руки и стала осыпать комплиментами, а когда пришли другие бабки, наши соседки, начала меня им нахваливать. Они тоже меня щекотали, и трогали за носик, и хвалили меня: дескать, я такой крупный ребенок и уже могу улыбаться. У этих бабусь, подумал я, может, и водятся в безрукавках разные насекомые, может, они и пришли с немытыми руками, но в общем все они довольно симпатичные. Вот, сказал себе я, еще одна привлекательная сторона жизни: хорошо, когда тебе делают комплименты и хвалят за то, что ты запачкал пеленки, или же за то, что ночью не даешь спать другим. Мне не могло не понравиться то, что все смотрели на меня с восхищением и одобряли каждый издаваемый мной звук и по нему пытались угадать, кем я стану: чабаном, охотником или конокрадом. Одним словом, жизнь с первого же дня начала очень ловко соблазнять меня разными приятными ощущениями и удовлетворять мои суетные желания.

Днем приходило еще много женщин и детей поглядеть на меня. Они смотрели на меня, я — на них. И все они в один голос твердили, что я самый красивый и самый умный ребенок из всех, какие когда-нибудь рождались в нашем селе, и единодушно объявили меня звездой мирового масштаба. Мой триумф длился всего один день, но и это не так уж мало… Вокруг было немало любопытных вещей: кошка, что, задрав хвост трубой, все терлась о бабкины ноги, две собаки, которые лежали посреди двора и лаяли на приходивших соседок, коровы, лошади, вороны, сидевшие на голых ветках деревьев. Светило солнце. Потом оно вдруг где-то скрылось, и с неба большими хлопьями повалил снег. Детвора выбежала на двор и начала ловить эти белые хлопья в ладони. Через час все кругом стало белым-бело, и это показалось мне очень интересным. После обеда я немного поспал и, проснувшись, обнаружил в себе еще одно новое чувство — непреодолимое чувство любопытства, которое с тех пор водит меня за нос всю жизнь, не оставляя в покое. На мою долю выпало немало разочарований, огорчений и обманов, и мне не раз приходило в голову, что жизнь — полная бессмыслица, навязанная мне по чужой воле, но любопытство оказалось самым живучим, устойчивым и проницательным из всех остальных чувств, оно неизменно брало над ними верх и вело меня по жизни. С первого дня завладев всем моим существом, оно гнало мое воображение из конца в конец нашей Добруджи, мне хотелось знать, что творится на ней сегодня и что станет завтра с этой землей и живущими на ней людьми. Я хотел знать, удалось ли дяде Мартину поджечь усадьбу и скрыться или же он был схвачен и, закованный в цепи, доставлен в город. Меня интересовало, намерен ли он мстить всему свету за то, что известно ему одному, или же просто-напросто заделается разбойником? А что стало с дочерью околийского начальника Эмилией, которая упала перед ним на колени и поцеловала его пыльные сапоги? Это не был каприз чертовски гордой женщины, а нечто такое, перед чем дядя Мартин не зря спасовал и что, с другой стороны, ужасно меня заинтриговало. А как поступит Аница, женщина не менее гордая и красивая, разыскав дядю Мартина в лесной глуши не одного, а в обществе амазонки Эмилии? Две красивые женщины, две соперницы вступят в поединок, пустив в ход самое страшное оружие, каким обладают только женщины. Господи, как много событий ждет впереди! Разве не интересно знать, например, чем кончится история Сарайдарова и Даринки, дойдет ли дело до поножовщины и кто кого полоснет ножом? А может, Даринка, бросив и Сарайдарова, и своего любимого, станет любовницей начальника войск жандармерии, который во главе тысячной орды будет преследовать дядю Мартина? И что, наконец, будет со мной: сумею ли я показать жизни свой характер или мне суждено стоять перед ней навытяжку?

Только сумев рассказать все эти истории, я, пожалуй, смогу совершенно твердо заключить, что жизнь — это человеческое любопытство без конца и без края. Но нет, не буду спешить с выводами. Как знать, вдруг окажется, что жизнь — игра природы, заколдованный круг, в котором мы вертимся. Во всяком случае, человеку в возрасте одного дня не под силу поднять такие вопросы.

Перевод Валентины Поляновой.

…и после рождения

1

Все, что было до нас, есть смерть.

Сенека

Итак, вот он и я. Как сказал бы Остап Бендер, этим фактом не следует пренебрегать, но оправдать его можно единственно прихотью природы. Увидев меня, мир, казалось, должен был воскликнуть: «А вот и он собственной персоной!» Но мир не сделал этого, навсегда ущемив тем мое самолюбие, так как впоследствии мне стало известно, что при рождении других великих личностей он ликовал до умопомешательства. Правда, мои односельчане единодушно поздравили меня с появлением на свет и даже провозгласили самым что ни на есть распрекрасным ребенком в селе, но масштабы села меня не устраивали, мне нужно было завоевать признание всего света. Я был достаточно горд, чтобы, махнув на все рукой, вернуться в Небытие, но разве человек, которому всего-навсего один день от роду, увы, в состоянии воспользоваться оружием или ядом? Таким вот образом мир заставил меня примириться с ним, не спрашивая, нравится он мне или нет. Не забегая вперед, скажу: мне с ним не совладать, это верно, но и ему меня не осилить, вот и выходит, что мы с ним поквитались.

Кто-то из классиков утверждал, что помнит себя с восьмимесячного возраста. Я уверен, что эта необыкновенная память не имеет ничего общего с гениальностью, и поэтому меня нисколько не смущает то обстоятельство, что я себя помню еще до моего рождения. И я не верю Сенеке, который уверяет, будто все, что было до нас, есть смерть. К сожалению, многие из моих читателей поверили этому бородатому афоризму и отнеслись скептически к истории о том, что было до моего рождения. Они окрестили ее небывальщиной и — что самое страшное! — надругательством над жизненной правдой. Современный сочинитель может стерпеть проявление недоверия со стороны читателя и даже истолковать это как добронамеренный совет, но стерпеть такую обиду — выше его сил. Я по крайней мере не знаю более тяжкого обвинения. Вот почему в дальнейшем мое повествование будет основываться на неоспоримых фактах, а точнее — факты будут вести мое перо дорогой святой жизненной правды. И чтобы у читателя не осталось ни малейшего сомнения в достоверности моего рассказа, я перечеркиваю восемь дней своей скудной биографии, потому что тогда я болел желтухой. Мои глаза подернулись желтой пеленой, сперва я видел все окружающее в желтом свете, а потом вовсе перестал видеть. Эта желтая слепота, последствий которой я не могу преодолеть до сих пор, причинила мне немало страданий, а если присовокупить к ней мою неспособность двигаться и говорить, то муки Прометея, пожалуй, вряд ли могли бы сравниться с моей пыткой. Я умел только плакать, плач был единственным средством напоминать окружающим о себе. Плакать приходилось по разным поводам, а больше всего — когда нападали блохи. Пользуясь тем, что я лежал связанный по рукам и ногам, эти низменные твари безнаказанно истязали меня. Позднее, когда я служил в солдатах, и потом, на фронте, я, уже будучи в состоянии обороняться от их кровожадных наскоков, выработал привычку относиться к ним философски — таким благородным равнодушием я отомстил этим презренным созданиям за муки, которые терпел от них целых двадцать лет. Итак, я оказался сильнее могущественного диктатора Суллы, позволившего, чтоб его съели какие-то жалкие вши.

Когда мне хотелось есть, я начинал кричать, и эта привычка водится за мной до сих пор. Мне было всего девять дней от роду, но я уже знал: чтобы тебя покормили, надо зареветь — возможно, что именно такие настырные младенцы, как я, стали первопричиной возникновения поговорки: «Дитя не заплачет — мать не покормит». У моей мамы сердце было мягче воска: стоило только мне вякнуть, как она бросалась кормить меня грудью, не думая о том, заслуживаю я этого или нет. Пожалуй, одни только матери да отцы способны на такой альтруизм. Все остальные требуют, чтоб на них работали, отрабатывали полученный кусок хлеба или чтоб по крайней мере были тише воды, ниже травы, а больше всего людям нравится, когда их величают «мамашей» и «папашей». При таком обращении они начинают млеть и таять и готовы смотреть сквозь пальцы на все промахи и недостатки. А если повести дело так, чтобы новоиспеченный папаша почувствовал себя твоим благодетелем, тогда уж пользуйся его благорасположением до конца жизни.

На девятый день желтая пелена спала с моих глаз, и я отчетливо стал видеть все, что меня окружало. Одна из трех босоногих девчушек, держа меня на руках, тыкала пальцем в окно и что-то мне толковала. Через девять лет я стал называть ее тетей, а тогда она была всего-навсего девятилетней замурзанной растрепкой, которая пыталась знакомить меня с окружающим миром, называя слова: свинья, собака, снег. И правда, я увидел на дворе собак, белый снег и на нем огромную лопоухую розовую свинью. Животное только что выпустили из свинарника, и оно, отвыкшее свободно передвигаться, с трудом ковыляло через двор, по самое брюхо увязая в снегу. Поодаль стояло с десяток мужиков с ножами в руках. Они окидывали свинью оценивающими взглядами, а та задирала вверх рыло с круглым пятачком и доверчиво хлопала белесыми ресницами. И тут двое дюжих мужиков подбежали к свинье и, схватив ее за переднюю и заднюю ноги, повалили в снег. Двое других здоровяков поспешили им на помощь. Свинья что было мочи заверещала — так же визгливо верещал паровоз пассажирского поезда, который мне довелось увидеть лет пятнадцать спустя; услышав его визгливый свист, я сразу вспомнил нашу свинью. Она была величиной с доброго осла, и четверо дюжих мужиков не могли с ней совладать, пришлось вмешаться остальным. Дед, накинув свинье петлю на рыло, покрепче затянул веревку, чтоб унять этот страшный визг. Несчастное животное рванулось изо всех сил и вырвалось из рук своих мучителей, но они тут же навалились на него все скопом. Только один плюгавый мужичонка с длинными, как у гориллы, руками безучастно стоял в сторонке. Барахтанье в снегу продолжалось не меньше десяти минут. Когда же наконец мужики, изловчившись, перевернули свинью на спину, кривоногий шагнул вперед и молниеносным ударом вонзил огромный нож в жирную шею животного. Свинья дернулась всей своей огромной тушей, взвизгнула еще раз, но уже потише, из ее пасти хлынула струя густой темной крови. Кривоногий мужик (его звали Выло, по прозвищу Дударь) был мясник хоть куда, он проворно и ловко нащупал острием ножа то место, в которое надо было вонзить нож. При каждом движении лезвия по туше свиньи пробегали слабые судороги, а после решающего удара животное дернулось с такой силой, что четверо мужиков не смогли его удержать. Выло Дударь спрятал нож в чехол, остальные мужики отошли подальше, чтобы дать возможность ожирелой свиной душе вознестись на небеса.

А в доме кипела работа. В плите и в очаге пылал огонь, что-то кипело, булькало, пахло квашеной капустой и сырыми поленьями. Со двора внесли полный противень свежины и поставили ее вариться, запахи шибали в нос — не продохнуть. Я чихал и кашлял, но женщинам было не до меня, они возились у плиты. Одна за другой начали сходиться соседки, каждая несла свежеиспеченную пшеничную питу[11] и бутылку вина или ракии. Оставив принесенные гостинцы, женщины шли помогать хозяйкам.

Посреди двора дымился огромный черный котел с горячей водой — этой водой собирались обмывать свиные потроха. Мужики, свежевавшие тушу, снимали шкуру, вытирая жирные пальцы о полы кожухов, чтобы овчине не было сносу. Вокруг толкалась самая разношерстная публика: дети, собаки, куры, воронье, сороки. Детвора усердно помогала взрослым, каждый надеялся заполучить свинячий пузырь — надутый, он с успехом заменял воздушный шар и футбольный мяч. Мясники, как правило, придумывали для детей разные испытания: заставляли бороться, карабкаться на высокое дерево, бегать наперегонки по глубокому снегу. Главный резник Выло Дударь удостаивал победителя высокой наградой при условии, что тот поцелует свиной зад. Спустя несколько лет мне пришлось выполнять это весьма щекотливое условие, чтобы по праву завоевать первый приз, и должен признаться, приятного в этом мало. Выло Дударь первый осыпал меня градом насмешек, и я старался проделывать эту процедуру с закрытыми глазами. Вот почему, когда я впоследствии прочел «Бай Ганю» — бессмертное творение нашего Алеко Константинова, — гениальный принцип героя книги отнюдь не удивил меня, а лишь послужил подтверждением моего тогда еще небольшого жизненного опыта.

Собаки располагались поодаль на расстоянии, которое, как бы сказать, определялось степенью их родства и заслугами, — так и мы, люди, занимаем неодинаковое положение, когда дело касается привилегий. Ближе всего к тем, кто свежевал свиную тушу, сидели наши собаки: они знали, что могут рассчитывать на самый большой куш; опытные в таких делах псы следили за каждым движением людей. По мере того как мясник доставал из свиной утробы легкие, селезенку или другой внутренний орган, собаки инстинктивно подавались вперед и, облизываясь, повизгивали от нетерпения. Соседские собаки сидели чуть поодаль, а позади них из-за столбов и плетней высовывались морды совсем чужих, незнакомых псов. Чем гуще был запах, щекотавший их ноздри, тем чаще в воздухе, подобно красным молниям, мелькали их языки.

Но вот один из мужчин бросил в снег ворох дымящихся немытых кишок. Наши собаки мигом ухватили их и поволокли к ближнему плетню. Соседские псы, только этого и ждавшие, тоже кинулись к поживе. Их примеру последовали совсем чужие, незнакомые псы. И нашим собакам, хочешь не хочешь, пришлось делить добычу с конкурентами, что, как известно, не очень-то приятно да и несправедливо.

Псы вздыбили шерсть, оскалили зубы и, повернув друг к другу вымазанные нечистотами морды, злобно зарычали. Возле их лап лежали остатки добычи. Стоило кому-нибудь схватить лакомый кусок, как на него набрасывалась вся свора. Постепенно все, кто был послабее, удалились с поля боя зализывать раны и предаваться мечтам о новых рождественских пиршествах, и на арене остался один наш пес, искусанный до крови, с вырванными клоками шерсти. Он доел остатки кишок и улегся под амбаром, а нашим хохлаткам и сорокам не осталось ничего другого, как поклевать пропитанного кровью снега.

Нельзя сказать, чтоб я в ту пору отличался особой наблюдательностью, однако же эта языческая картина не могла не запасть в душу. Она пробудила смутные ассоциации, связанные с моим будущим, и я решил, что если в предстоящей жизни мне придется по-собачьи вырывать у кого-нибудь кусок вонючей кишки, то в этом, право же, мало хорошего. Но это горькое предчувствие, мгновенно стеснившее мою грудь, так же мгновенно испарилось. Как уже упоминалось в первой части моей повести, я, унаследовавший от матери еще до рождения здоровый народный оптимизм, не поддался вредным интеллигентским настроениям. Не бывать тому, сказал я себе, чтобы я грызся со своими собратьями за шмат вонючей кишки! Если уж грызться, то за аппетитный кусок свежего мяса. Подумав так, я огляделся по сторонам, и на душе стало покойно и весело, как всегда, когда я созерцал картины природы. Неяркое рождественское небо ласково голубело над селом, возле дома сиротливо покачивались тонкие стволы акаций, а за ними, точно написанные акварелью, виднелись соседние дома, над крышами которых, казалось, курились гигантские трубки. Отец выгнал скотину на водопой, корова и пара волов покинули двор с солидным достоинством, словно зрители, которых разочаровало первое действие спектакля; они шли по улице, почесывая о плетень грязные бока, лениво помахивая друг на друга рогатыми головами, словно перед дракой. Я внимательно наблюдал за их поведением из окна: мне пришло в голову, что неплохо бы описать их в своих будущих сочинениях. А впрочем, подумал я, дались мне эти четвероногие! Не лучше ли предоставить их изображение нашему Йовкову, который так любил заступаться за бессловесных. Однако же от глаз моих не укрылось, что если собаки, куры, вороны и другие дикие и домашние животные лизали и клевали кровавый снег, то волы, почуяв запах крови, отворачивались и отходили: вид и запах крови им были явно не по душе. Подросши, я не удивлялся, слыша, как крестьяне называют волом какого-нибудь смирного, бессловесного трудягу.

Пока я так размышлял, мои домашние успели расставить из одного конца комнаты в другой столы и усадить за них гостей. Чтобы я вел себя чинно, моя девятилетняя босоногая тетя положила меня в люльку и принялась качать. Люлька была подвешена к потолку, и я, взмывая выше бараньих шапок пирующих, долетал до середины стола, и сверху как на ладони было видно все, что лежало и стояло на нем: огромные ломти хлеба, миски с соленьями и вареным мясом, красноватые головки лука, пузатые кувшины с вином и высокие, стройные бутылки с ракией. Гости сидели, обливаясь потом, и никому из них не приходило в голову расстегнуться или хотя бы снять шапку. Они громко шмыгали носами и ели горячую мясную похлебку, вытирая мокрые носы рукавами кожухов. Запах овчины был невыносимо тяжел для моего нежного обоняния, и я потерял сознание. А когда очнулся, гости продолжали работать челюстями, они пировали на широкую ногу, под стать запорожцам, с хрустом ели лук и, опорожняя кувшины с вином, блаженно отрыгивали. Потом кто-то из них заиграл на кавале, полилась сколь протяжная, столь и древняя мелодия, все притихли, заслушались. А когда кавал умолк, дед, уже раскрасневшийся как рак, вдруг повернулся к маме и сказал:

— Ты бы, невестушка, спела нам песню!

— Я не умею, — смущенно промолвила мама.

— Где это видано, чтобы молодка не умела петь! — загалдели женщины.

Мама стеснялась петь при людях, но отказывать гостям было невежливо. Дедова просьба была продиктована не столько любовью к вокальному жанру, сколько гордостью за сноху — он хотел, чтобы она не ударила лицом в грязь перед гостями. Дед гордился и своим «семенем», то есть моей особой, и время от времени с нежностью поглядывал на люльку.

— А мальчонка-то весь в наш род. Ох, и живучая же наша порода!

«Тем хуже для меня, — думал я. — Одна только надежда, что со временем я как-нибудь одолею проклятую наследственность! А не то быть мне всю жизнь низкорослым и плешивым, как мой дед, а вдобавок еще и с явной нехваткой умственного багажа. Кто за меня такого замуж пойдет?»

Теперь-то я уж знаю наверное, что бог карает за зазнайство: я унаследовал от деда все, от чего так открещивался, да еще в двойном размере.

Все гости бесцеремонно уставились на маму. Она покраснела, сделала глубокий вздох и запела. Пожалуй, один только я видел, чего это ей стоило: мама стеснялась своих скромных артистических возможностей, и это говорило о том, что у нее было незаурядное эстетическое чутье, сослужившее ей добрую службу потом при пении колыбельных песен. Публика, которую больше интересовало содержание песни, нежели ее исполнение, удостоила певицу аплодисментами. Содержание же песни отличалось большим драматизмом, я помню его до сих пор. В ней говорилось о Стояне, который в дни первой мировой войны очутился во вражеском плену на острове Трикери, где провел девять лет. Жена все девять лет ждала Стояна, а на десятый, не имея от него вестей, вышла замуж за другого. Стояну же именно в это время удалось бежать из плена, а после долгих злоключений он воротился в родное село, заросший, исхудалый, еле передвигающий ноги от усталости, и постучался в дверь своего дома…

Женщины тут захлюпали, а мужчины громко завздыхали и один за другим начали сдвигать шапки на затылок. Они знали содержание песни от первого до последнего слова, однако с нетерпением ждали куплета, в котором рассказывается о том, как жена Стояна, отворив дверь, увидела на пороге своего первого суженого. Одна из соседок, чтобы не разрыдаться в голос, закусила кончик головного платка, остальные женщины усердно зашмыгали носами и стали сморкаться в ладони. Дедова чувствительность сказалась в том, что две крупные слезы скатились по его морщинистой щеке, повисли на краях усов и капнули на колени. Выло Дударь, что так искусно, одним ударом ножа прикончил бедную свинью, вдруг залился слезами, громко всхлипнул, издав звук, очень похожий на хлопок извлекаемой из бутылки пробки.

Кончив петь, мама сказала: «Спасибо за внимание!», а растроганные гости в ответ поблагодарили за песню и смолкли, все еще находясь под впечатлением навеянных ею переживаний. Потом они спохватились и хотели вызвать певицу на бис, но тут вмешался я: дилетантизм претил мне еще в колыбели. Я заорал благим матом, мама занялась мной, и это лишило ее возможности спеть вторую песню. Гости пели, веселились, смеялись до слез, мужчины, как обычно, рассказывали разные истории из солдатской и фронтовой жизни и вновь пели и пили, и плакали, и потешались, и отплясывали так, что пол ходил ходуном, и разошлись по домам, когда перевалило за полночь.

Надо же, какой мудреный народ, думал я, посматривая на веселящихся гостей с высоты своей колыбели. Глазом не моргнув, могут заколоть свинью — и плакать, растроганные чужим горем. Кто же они — взрослые или дети? Наверное, и то и другое сразу. Да, да, так оно и есть, ведь наша печальная история создана взрослыми, а наши песни, похоже, слагали дети. И все же понять их характер было нелегко. Правда, мне шел тогда всего десятый день, но и теперь, когда я прожил уже не одну тысячу дней, они порой ставят меня в тупик. Одно мне было понятно и тогда, и теперь: я твердо знал, что сам я тоже неотъемлемая частица их, что их враги — это и мои враги, а их друзья — мои друзья; что когда я порой досадую на них и насмехаюсь над ними, то, по существу, я досадую на себя и насмехаюсь над собой, и что унаследуй я одно лишь это их свойство — мне надлежит снимать перед этими людьми шляпу.

Я успел задремать, когда с улицы вдруг донесся громкий выстрел. Домашние с тревогой переглянулись. Дед вышел на двор и долго не возвращался. Потом прогремел еще один выстрел, и дед пришел. Он сказал, что это Выло палит из своего пистоля, и начал разуваться.

Вся наша родня, как известно, гордилась моим дядей Мартином, в домашнем кругу его имя произносилось с уважением и страхопочитанием, но при посторонних домочадцы предпочитали не говорить о нем или же начинали упрекать его за безрассудство, опасаясь, как бы их не обвинили в соучастии. Где он теперь, живой или нет, — этот вопрос задавали себе все мои родичи, занимал он и меня, страстно мечтавшего увидеть дядю Мартина и познакомиться с ним.

2

Есть только одна сила — дерзновение, и одна слабость — бессилие.

Андре Моруа

А дядя Мартин, вскинув на плечо неразлучный свой карабин, направлялся в усадьбу местного богача Маврикия Николаева. Он шел быстро, уверенным размашистым шагом человека, который знает, что его ждут с распростертыми объятиями. Два месяца тому назад дядя Мартин направил вышеупомянутому Маврикию Николаеву любезное послание с просьбой оставить «в дупле старого вяза» три тысячи левов. В письме были названы место, день и час, но послание дяди Мартина осталось без ответа. Маврикий Николаев то ли не понял странной просьбы, то ли не испытывал ни малейшего желания делать подарки незнакомым людям. Но дядю Мартина, как и следовало ожидать от человека с его характером, такое пренебрежение нисколько не задело, он проявил завидное терпение. Наш сорвиголова отсиживался у своего дружка в одном селе, и, если не принимать во внимание акций по экспроприации домашней птицы, которые он считал унизительными и к которым прибегал поневоле в целях удовлетворения жизненно важных потребностей, дядя Мартин бездействовал, то есть обдумывал программу и тактику действий. Несмотря на врожденную храбрость, он несколько месяцев колебался, прежде чем предпринять наскок на усадьбу Николаева. Следовало предусмотреть все до мелочей — они могли иметь роковые последствия. Дядя Мартин не помышлял о грабеже ради собственного обогащения — жажда наживы была ему чужда. Он мечтал раздать изъятые у богачей деньги беднякам (вообразив, что это его призвание).

Маврикий Николаев после получения любезного послания дяди Мартина предпринял, конечно, ряд строгих мер по усилению охраны усадьбы и своей казны. Содержание полученного им письма, вероятно, стало известно полиции, и потому дядя Мартин с помощью своих единомышленников постарался распустить слух о том, что в округе действует сплоченная тайная организация; воображение народа наделило ее могущественной силой.

Можно было ожидать, что владелец усадьбы принял решение в случае чего пустить в ход оружие (между прочим, он имел на это право), и дядя Мартин мог вместо денег получить пулю в лоб. Но его буйство и безрассудство не допускали таких серьезных последствий, дяде Мартину и в голову не приходило, что кто-нибудь может с легкой руки его прикончить. В его двадцать пять лет это было простительно.

Надо сказать, что у дяди Мартина в предстоящем поединке с владельцем усадьбы имелся союзник, таким надежным союзником был страх. Впоследствии, когда ему случилось углубиться в дебри философии, он пришел к выводу, что в этом мире многое держится на страхе: устои государства, общества, семьи и даже отдельной личности, что добродетель — отнюдь не плод человеческой порядочности, а порождение страха. Тот, кто творит добро, делает это не для того, чтобы предохранить душу от зла, а чтобы обезопасить себя от карающей десницы закона, избежать осуждения окружающих и в конечном счете — обеспечить себе теплое местечко в раю. А не то милостивый всепрощающий бог пошлет страшную кару, заставит бить в барабан и гонять зайцев на небесных лужайках или же окунет по самую шею в котел с дегтем. Господу хорошо известно, что собой представляют люди — подобия божьи, — он знает, что их не прельщают даже соблазны райской жизни, и, чтобы направить их на путь истинный, он первым делом постарался внушить им чувство страха. Вот почему даже верующие — а может, они-то в первую очередь! — веруют только из боязни. Страх причиняет людям много бед, он делает их несчастными. Трус не бывает счастливым. Счастье — удел дерзновенных, ибо только им суждено добиваться воплощения своих идеалов…

Трудно сказать, откуда брала начало философия дяди Мартина (возможно, он вычитал все это из книг, когда учился в гимназии, или же его просветил какой-нибудь горе-интеллигент под стать ему самому), как бы то ни было, вся его жизнь, все чувства, помыслы и дела служили столь наглядным примером верности этому философскому кредо, что, казалось, оно было заложено в нем от природы.

Не доходя до усадьбы, дядя Мартин повесил свой карабин на ветку дерева и безоружный постучался в ворота. Было около девяти часов вечера, и многие окна большого дома светились. Во дворе залаяла собака, и этот лай говорил о том, что собака огромная и очень злая, затем дядя Мартин услыхал скрип снега под чьими-то тяжелыми шагами, и мужской голос спросил:

— Кто там?

— Я, — сказал дядя Мартин. — Отопри калитку!

— А кто ты такой?

— Симо. Дядя дома?

— Дома, — ответил голос и умолк.

Дядя Мартин с минуту помолчал, чтобы проверить, как подействовал на человека его обман. Он заранее досконально разведал местоположение усадьбы и родословную ее владельца, ему были известны даже имена слуг. Симо был племянник Маврикия Николаева, сестрин сын, большой мастак на всякие выдумки. Он занимался охотой, устраивал с местными крестьянами конные состязания, внося разнообразие в скучную, монотонную жизнь усадьбы. Симо вел в городе дела своего дяди, и Маврикий Николаев ценил это.

— Это ты, бай Димитр?

— Нет, — ответили из-за ворот. — Это Милош.

— Да ты что, не узнал меня, бай Милош?

— Узнал, как не узнать, — сказал слуга и отпер калитку.

— Добрый вечер! — поздоровался дядя Мартин и крепко пожал Милошу руку.

Он укутал лицо шарфом, и в темноте не видно было даже его глаз.

Милош принялся оборонять дядю Мартина от громадного пса, а тот тем временем поднялся на веранду, взял стоявший у двери веник и, громко притопывая по деревянному полу, начал старательно обметать снег с сапог. Так спокойно, по-домашнему мог вести себя только свой человек, и хозяева не обратили на этот шум никакого внимания. Дядя Мартин откинул с лица шарф, постучался и, услышав из комнаты голос хозяина, распахнул дверь.

— Добрый вечер! — со спокойной улыбкой сказал он с порога. — Принимаете незваных гостей?

Маврикий Николаев, склонившийся к камину, не распрямляясь повернул голову в сторону дверей. Сощурив черные, еще сохранявшие живой блеск глаза, он окинул незнакомого гостя пристальным взглядом, но не обнаружил ничего подозрительного.

— Добрый вечер! — сказал он и после недолгого колебания добавил: — Заходи!

Маврикий Николаев в добром настроении бывал общителен, приветлив, в плохом — вспыльчив и невоздержан: любитель пирушек, он с упоением распевал в кругу друзей старые гайдуцкие песни, что не мешало ему цепляться к ним, препираться из-за пустяков, одним словом, был он человеком экспансивным, легко переходившим из одной крайности в другую.

Дядя Мартин не спешил представиться, ждал, когда его попросит хозяин.

— Садись, гостем будешь! — сказал Маврикий Николаев уже более миролюбивым тоном и сам сел за стол. — Кто ты такой, каким ветром тебя к нам занесло?

Дядя Мартин придвинул стул и уселся напротив. С его лица не сходила по-детски простодушная, застенчивая улыбка.

— Прошу извинить за беспокойство. Я Мартин Карабелов, — коротко и ясно представился дядя Мартин. — Пришел поговорить кое о каких наших делах.

— О «наших» делах! Ишь ты! — воскликнул Маврикий Николаев, переходя на визгливый фальцет.

Верный своему переменчивому нраву, он сердито уставился на гостя глазами, в которых появился злой, какой-то кошачий блеск, и с трудом сдерживал клокочущий в горле резкий, пронзительный смех. Этот умный пятидесятишестилетний мужик, много повидавший на своем веку, не мог поверить, что сидевший напротив круглолицый парень с такой застенчивой улыбкой — Мартин Карабелов. В отличие от местных крестьян и прислуги, которые слепо верили слухам, Маврикий Николаев был убежден, что тайная организация, если она существует на самом деле, — просто-напросто шайка разбойников, и ее главарь не может быть таким молодым и простодушным. Правда, самому Маврикию Николаеву никогда не приходилось общаться с разбойниками, но это отнюдь не мешало ему представлять их вожака одноглазым страшилищем с перебитым носом и рубцами от старых ран, вооруженного по меньшей мере пятью пистолетами, с кровожадным блеском в глазах. Предвкушая приятную развязку забавного недоразумения, которое станет поводом для веселых шуток в семейном кругу, Маврикий Николаев улыбнулся и спросил:

— Эй, парень, да ты случайно не Мартин-разбойник?

— Он самый, — сказал дядя Мартин. — Только я никакой не разбойник!

Веселые искорки у него в глазах погасли, уступив место спокойному, пристальному выражению.

— Если не верите, могу подтвердить документально.

Маврикий Николаев был не из пугливых. Глаза дяди Мартина сказали ему все. Быстро выдвинув ящик стола, он достал огромный, как утюг, револьвер и навел его на дядю Мартина. Лицо хозяина побелело от бешенства, дуло «утюга», устрашающе нацеленное в грудь гостя, подрагивало.

— Значит, ты и есть Мартин-разбойник?

— Меня зовут Мартин Карабелов, но я не разбойник, а лицо политическое, и пришел побеседовать по поводу письма, которое я вам послал…

— Не шевелись — изрешечу! — грозно крикнул Маврикий Николаев.

Дядя Мартин и не думал шевелиться, он отвел взгляд от дула револьвера и продолжал сидеть как ни в чем не бывало. Он предвидел множество возможных ситуаций, но появление револьвера явно не взял в расчет. По его мнению, владелец усадьбы мог его убить не из чувства самосохранения, что было бы вполне резонно, а по дурости, по своей серости, а больше всего из скаредности. «Ну и скряги же эти наши богачи! — подумал дядя Мартин. — И как не умеют оценить по достоинству противника. И это представители привилегированного сословия, которые вдобавок ко всему мнят себя аристократами! Нет, с этим господином надо было поступить классическим способом, подстеречь где-нибудь в укромном месте или влезть к нему в опочивальню через окно. Очень жаль, что человек, связавшись с необразованными людьми, становится жертвой своей незаурядности! А все-таки интересно знать, хватит ли смелости у этого скупердяя нажать на спуск, а если нажмет — то попадет ли в цель. Стоит ему ошибиться всего на миллиметр, как пуля ударит в стену, а в эти доли секунды можно попытаться его обезоружить…»

— И если я тебе не дам деньги, ты меня прикончишь, так или не так? — окончательно выйдя из себя, вскричал Маврикий Николаев.

— Да! — сказал дядя Мартин. — Таковы законы организации.

— Посмотрим, кто кого прикончит!

Гость покосился на «утюг» и увидел, что палец Маврикия Николаева, засунутый в дужку над спуском, дрожит, как у последнего труса и неврастеника. «Теперь уже не он сам, а его палец может меня убить», — подумал дядя Мартин, чувствуя, как по складке между бровями повыше переносицы течет горячая струйка пота. И в таком положении, которое романисты обычно называют труднейшим испытанием, дядю Мартина разобрало неуемное любопытство.

«Ну-ка поглядим, — думал он, — спустит этот идиот крючок или нет. Если мне сейчас суждено кончить свою жизнь так нелепо, то и черт с ней, если же нет, то мы еще повоюем!» И пока он так стоял одной ногой на краю пропасти, подвергая проверке свою неустрашимость, дверь вдруг распахнулась, и в комнату впорхнула молодая женщина.

— Симо! — с радостным нетерпением воскликнула вошедшая и бросилась к дяде Мартину, но на полдороге вдруг остановилась и растерянно произнесла: — А слуга сказал, что пришел Симо…

Увидев в руке Маврикия Николаева «утюг», она испуганно прижала ладони к груди и прикипела к месту.

Дядя Мартин взглянул на нее и вмиг оценил все ее достоинства. Женщине этой с приятно закругленными формами и густыми каштановыми волосами было лет двадцать шесть. У нее было красивое лицо, на котором особенно выделялся своей обворожительностью рот — слегка приоткрытый, с полными свежими губами, он и в такую минуту ее растерянности и испуга сохранял свою привлекательность и чувственность. Дядя Мартин не успел разглядеть только бюст незнакомки, поскольку она заслонила его руками, а к тому же в этот момент Маврикий Николаев, не совладав со своим непослушным пальцем, танцевавшим на спуске, выстрелил. Казалось, громыхнул не «утюг», а вся комната, как будто кто-то пальнул из мелкокалиберного орудия, и на стене, на расстоянии какой-нибудь пяди от головы дяди Мартина, образовалась дыра величиной с «утюг». Женский страх так же эластичен, как и их плоть, молодая женщина, побледневшая не меньше Маврикия Николаева, в мгновение ока подбежала к нему и оттолкнула руку с «утюгом».

— Ты с ума сошел! Ведь так же можно убить человека!

— И убью! Изрешечу всего! — сказал Маврикий Николаев.

Впрочем, после выстрела — первого выстрела, сделанного им по живому человеку в упор, — он вдруг как-то успокоился, в голосе его чувствовалась сдержанность, это означало, что вторую пулю он пошлет в цель.

— Он разбойник, таким, как он, не место на белом свете!

— Разбойник? Тебе это приснилось!

— Это Мартин-разбойник.

— О-о-о! — воскликнула она, а как известно, это восклицание у представительниц прекрасного пола выражает множество самых разных чувств, и в первую очередь — безудержное любопытство.

От глаз молодой женщины не укрылся восторженный взгляд дяди Мартина, которым он смотрел на нее в ту секунду, когда смертоносная пуля пролетела у самой его головы, — его поведение, конечно же, не могло не восхитить ее. Это мгновение не раз потом всплывало в ее памяти, воспламеняя воображение даже в ту пору, когда женщина уже перестает чувствовать себя женщиной. «Этот молодой человек, — подумала она, — или не в своем уме, или же он рыцарь до мозга костей». Непоколебимое спокойствие дяди Мартина, его проницательная улыбка красноречиво говорили о том, что он настоящий рыцарь, и притом неравнодушен к ней. И ей не оставалось ничего другого, как великодушно взять его под свое покровительство в надежде на пикантную развязку этой неожиданной истории.

— Опомнись, что ты делаешь! — женщина решительно встала между противниками. — Как можно убивать человека?

— А если он меня убьет?

— Неужели это правда, сударь? — спросила дядю Мартина его заступница, и лицо ее озарилось лучезарной улыбкой.

Он радостно замахал руками.

— Неужели вы верите этому? Послушайте, милая барышня, если бы у меня было такое намерение, разве б я пришел сюда с пустыми руками?

— Вот видишь, кузен!

— Дора, выйди, пожалуйста, из комнаты! Не лезь не в свое дело! — резко бросил Маврикий Николаев и указал на дверь. — Этот человек требует, чтобы я дал ему три тысячи левов. Если я не дам этих денег, он меня прикончит. А я не дам!

— Может, вы все-таки договоритесь, — сказала Дора и вновь обратилась к дяде Мартину: — Правда, сударь?

— С таким благородным намерением, милая барышня, я и пришел сюда, но господин Николаев встретил меня негостеприимно, с оружием в руках.

Маврикий Николаев положил «утюг» на стол, но руки на всякий случай не снял.

— Ладно, договоримся. Я не дам ему ни лева, вот и все.

Дядя Мартин простодушно улыбнулся.

— Воля ваша. Я не стану применять насилие. Я пришел сказать, что наша организация приняла решение и что…

— Никакой организации нет, а есть банда разбойников, и ты ее главарь! — грубо оборвал его Маврикий Николаев.

— Да, я руководитель этой организации, не отрицаю, — с подобающей скромностью сказал дядя Мартин.

— И за что же, осмелюсь спросить, борется ваша организация?

— На первых порах организация приняла решение взять у богатых известные суммы денег и раздать их бедным.

— Ого! — воскликнул Маврикий Николаев. — Вы набьете карманы ворованными деньгами, а бедные получат… — Он ввернул словцо, от которого молодая дама стыдливо опустила глаза и закрылась ладонью.

Дядя Мартин не упустил случая выразить ей благосклонное сочувствие.

— Позвольте, я не привык выслушивать такие выражения в присутствии особ нежного пола! — сказал он и покраснел от натуги: первый шаг на стезе хорошего тона дается не легко.

Дора слегка наклонила голову и бросила на него взгляд, исполненный глубокой нежности. Как бывает в подобных случаях, она подумала: «Боже, да ведь он настоящий кавалер и храбрый рыцарь!» А Маврикий Николаев, который не был полуинтеллигентным разбойником и не читал любовных романов, тут же постарался отомстить им обоим за свое невежество. Смерив свояченицу коротким уничтожающим взглядом, он красноречиво подмигнул дяде Мартину: дескать, строит из себя святую, а у самой стыда ни на грош, у первого встречного мужика готова повиснуть на шее… Гость расшифровал его взгляд без малейших усилий, быстро и точно.

— Ну, а если богатые не дадут денег?

— В таком случае, — с явным сожалением признался дядя Мартин, — им придется потерпеть известный урон.

— Будете жечь?

— Если бы вы не думали, что наша организация — банда разбойников, я бы разъяснил более подробно ее цели. Но поскольку вижу, что это бесполезно, скажу одно: средства, к которым нам приходится прибегать, нельзя назвать невинными. Но, как говорится, средства оправдывают цель, и многие честные люди дали присягу пустить их в ход…

Великий Макиавелли, наверное, бог знает как долго ломал голову, пока ему удалось сформулировать свой знаменитый принцип о том, что цель оправдывает средства, а дядя Мартин не моргнув глазом перевернул эту установку вверх ногами. Интересно, как бы реагировал на такую дерзость сам Макиавелли: возмутился бы невежеством безвестного жителя Добруджи или, наоборот, похлопал бы его по плечу и объявил своим последователем? Скорее всего, он бы выразил снисходительную похвалу, чтобы его последователь паче чаяния не возомнил, будто достоин занять место рядом с учителем. Но жизнь красноречиво подтвердила, что дядя Мартин преподнес в дар человечеству новую истину и тем самым заткнул за пояс всех иезуитов заодно с папами и кардиналами всех времен.

— Ну же, я слушаю! — нетерпеливо подзадорил его Маврикий Николаев.

— Каждый лев принадлежит организации, и того, кто разбазарит хоть одну стотинку, ждет смерть. Не вы первый, к кому мы обратились за помощью, — почтительно произнес дядя Мартин и добавил: — Один из наших уже поплатился жизнью.

Маврикий Николаев вздохнул, давая понять, что он готов сложить оружие, но потом вдруг снова заупрямился:

— Не дам ни лева!

Дядя Мартин пожал плечами и взглянул на свою покровительницу, чтоб лишний раз засвидетельствовать свое нижайшее почтение. И она вдруг заявила Маврикию Николаеву:

— Кузен! Разреши мне побеседовать с этим господином тет-а-тет.

Тому не оставалось ничего другого, как согласиться в надежде, что эта вертихвостка поможет ему выкарабкаться из затруднительного положения. «Говори хоть всю ночь напролет, была бы охота… Только убирайтесь с глаз долой!» — подумал он, а вслух произнес:

— Говори, кто тебе мешает!

Сказал и грузно откинулся на спинку стула.

Дора пригласила дядю Мартина пройти за ней. Она ввела его в небольшую уютную комнату, усадила на широкий удобный стул и села напротив.

— Неужели вы и правда не можете отменить приговор?

— Это не приговор, а просьба…

— Ах, да все равно. Будем считать, что речь идет о долге…

— Вы очень милы, я всегда буду питать к вам самые лучшие чувства! — сказал дядя Мартин, выискивая в своем словаре полуинтеллигентного разбойника подходящие выражения. — Ваше благородство тронуло меня до глубины души, и если бы все зависело только от меня, я бы с дорогой душой отказался от этих дурацких денег.

— Я не сомневаюсь, что вы настоящий кавалер и самый благородный человек на свете. Ведь вы убавите сумму, правда? — Дора не знала, каким временем она располагает, и это вынуждало ее без всяких предисловий перейти к деловой части встречи. — Ну сделайте это ради меня! — Она протянула руку и дотронулась до колена собеседника.

— Вы меня искушаете! — произнес дядя Мартин, думая: «Так держать, кукла!»

Он смотрел на нее в упор, имея возможность разглядеть до мельчайших подробностей ее прелести, которые превзошли его ожидания. Возбуждение, вызванное близостью хорошенькой женщины, явно подливало масла в огонь. Надо сказать, что дядя Мартин несколько месяцев вел жизнь девственника (если не считать мимолетной интрижки с одной костлявой учительшей — похождения крайне обидного для человека его вкуса и темперамента), а Дора (употребим невысказанное вслух определение дяди Мартина) была женщина хоть куда. Впоследствии дядя Мартин не раз, охваченный сладкой истомой, вспоминал ту ночь, когда он познал блаженство истинных любовных утех. Предвкушая их, он исходил из амурных историй, героинями которых были деревенские красавицы, не подозревая, что имеет дело с бывшей воспитанницей одного из бухарестских пансионов, женщиной, которая, очень рано овдовев, безвыездно жила у своей сестры и служила для провинциального общества объектом всевозможных кривотолков, среди местных тузов за ней укоренилась слава женщины страстной и несколько опасной. Более интеллигентные мужчины считали, что она страдает нервическими припадками, называя их непонятным по тем временам словом «истерия». А в сущности Дора не была истеричкой, ее состояние было вызвано томлением зрелой женской плоти, над которой довлели предрассудки «порядочного общества». Дядя Мартин на первых порах немного стеснялся, но, верный своему нраву, вскоре перешел к активным действиям.

— Ой, что вы делаете! — воскликнула Дора, когда гость заключил ее в объятия и ни за что не соглашался разжать руки.

— О, вы так прелестны! — шепнул дядя Мартин.

— Вы меня оскорбляете!

— Ваша красота парализует мою волю, я чувствую себя жалким ничтожеством, готовым пасть к вашим ногам! — произнес дядя Мартин и в самом деле упал к ногам своей дамы сердца, положив голову ей на колени. Дора, обхватив ее руками, сказала:

— Ах, я позову на помощь!

— Будьте так великодушны, милая барышня!.. — промолвил дядя Мартин и, решив, что уже сполна воздал должное высокому стилю, поднялся, весь обливаясь потом, подхватил Дору на руки и положил на кровать.

Спустя два часа она пошла к своему родственнику и сказала, что «тот тип» сбавил тысячу левов. Маврикий Николаев с женой сидели у камина, он держал на коленях «утюг».

— Действуй, как находишь нужным! — сказал Маврикий Николаев, воспрянув духом. — Передаю тебе полномочия.

Наконец-то до него дошло, с каким человеком он имеет дело. Маврикий Николаев освободил слуг, что мерзли на дворе, поднятые по тревоге. Дора принесла дяде Мартину угощение и сказала, что он не должен стесняться. «Чувствуйте себя как дома!» — добавила она. Гость, которому осточертела скитальческая жизнь, и не думал стесняться, он и впрямь чувствовал себя как дома, а может, и того лучше. В ту ночь, которая показалась обоим такой короткой, бывшая воспитанница бухарестского пансиона отдалась дяде Мартину со всей своей вдовьей страстью, дав ему понять, что до сих пор он был всего-навсего задиристым деревенским петушком. В ее объятиях, как некогда Нерон в объятиях Поппеи, он впервые узнал, что такое пылкая, поистине титаническая страсть, и этот урок стоил ему еще пятисот левов. Дядя Мартин отказался бы и от остальной суммы, но это бы подорвало авторитет возглавляемой им «тайной организации».

Утром Дора подала ему завтрак в постель. На подносе он обнаружил конверт, в который Маврикий Николаев вместе с деньгами вложил неизвестно зачем расписку на сумму 1500 левов. Дядя Мартин подмахнул ее от имени организации, позавтракал, еще раз внял призывным мольбам любезной хозяйки и покинул усадьбу с достоинством, которому мог бы позавидовать сам Цезарь. Ишь, как все получилось, шутя! — думал он, снимая с дерева карабин, повешенный туда с вечера. — Выходит, что на серьезные дела надо смотреть сквозь пальцы, черт побери!»

Это был третий урок, полученный им той ночью в усадьбе Маврикия Николаева.

3

Безграничной кажется любовь женщины, которую мы не знаем.

Жиральди

Первой красивой женщиной, которую я увидел в своей жизни, была красотка Аница. Мне исполнилось двенадцать дней, когда она пришла к нам поздравить меня с прибытием на белый свет. При виде такой красивой женщины я, как всегда, ужасно смутился, к тому же положение, в котором она меня застала, было довольно-таки скандальным. Я лежал на пеленках, а мама, распеленав меня, вытирала, как бы сказать, наглядные плоды моей беспомощности. Мы с ней были дома одни, красивая Аница пробралась в дом, точно ласка, не замеченная собаками. Стоило ей открыть дверь и встать на пороге, как в нашей низкой душной комнате сразу стало светло и приветливо, словно кто-то невидимый, сняв закопченный потолок с кривыми балками, заменил его стеклянным, и я тут же подумал о том, что женская красота излучает особый свет и преображает все вокруг. Если бы я тогда знал Толстого, мне бы еще пришло в голову, что, о каких бы пустяках ни говорила красивая женщина, даже если она болтает сущий вздор, ее речи кажутся умными, по крайней мере в глазах мужчин.

Аница же была не только красивая, но и умная, что вполне резонно удивило бы великого писателя. Склонившись надо мной, она поцеловала меня в лоб и сказала, что в жизни не видала красивее младенца и что если она когда-нибудь родит ребеночка, то он будет таким, как я. На радостях я принялся неистово сучить ногами и улыбаться беззубым ртом; не отдавая себе отчета в том, что подобная суетность у мужчины в возрасте двенадцати дней — явление, можно сказать, сверхъестественное и что в будущем это сулит мне немало бед. С моей стороны то была первая попытка ухаживанья за женщиной, и можно сказать, что она имела успех: Аница взяла меня на руки и трижды поцеловала в лоб. Свидание с такой красивой женщиной доставило мне огромное удовольствие, я получил возможность показать себя галантным кавалером, и еще я постиг простую истину, что очарование и разочарование ходят рука об руку.

Мама угостила Аницу кровяной колбасой, налила ей чарку вина. Аница ела колбасу и без умолку хвалила меня, а потом вдруг ни к селу ни к городу сказала, что я вылитый дядя Мартин. Мол, такой же, как он, живой, разговорчивый да улыбчивый. Мама при всей ее сообразительности не поняла, куда гнет Аница, и принялась ее уверять, что я пошел в ее родню, она, бедняжка, пыталась убедить в этом моего отца до самой смерти. Я же сразу догадался, что мое появление на свет было для Аницы всего лишь поводом прийти к нам и разведать, где обретается дядя Мартин и что с ним. Она знала, что маме велено держать язык за зубами, и, чтобы разузнать хоть что-нибудь, продолжала твердить, будто я очень похож на дядю Мартина. Она всячески меня ублажала, но я, разгадав ее коварный умысел, презрел ее. Я начал сучить ногами, вертеть головой, я кричал, словно меня режут, мама, встревожившись, занялась мной, а гостья, торопливо простившись, ушла. Когда же за ней захлопнулась дверь, засиженный мухами потолок снова мрачно повис над моей головой, в комнате сделалось сумрачно, и мне захотелось догнать Аницу и попросить, чтобы она вернулась. Пускай она коварная, думал я, пусть ласки, которыми она осыпает меня, неискренние, притворные — ничего, я все стерплю, лишь бы она была рядом, озаряя наш дом своим очарованием. Одним словом, я уже в колыбели был готов терпеть унижения ради женской красоты, и это стало моим уделом. За многие годы у меня побывало немало женщин, таких же красивых, как Аница, но все они приходили ко мне не ради меня самого, а ради чего-нибудь другого, я пытался внушать себе презрение к их фальшивым ласкам, но не смог устоять перед их обаянием, я понимал, что мне ни за что не возненавидеть их по-настоящему, всеми фибрами души.

То же самое испытывал, вероятно, Трифон Татаров, свекор Аницы, но в отличие от меня он постиг эту простую истину слишком поздно — в пятьдесят два года. В памятную ночь свадьбы сына, когда они с женой в потемках ловили голубей, чтобы скрыть от людей свой позор, Татаров возненавидел Аницу и стал кроить планы, как оторвать от нее сына или хотя бы построить им отдельный дом, пусть убираются с глаз долой. И Татариха тоже возненавидела невестку — она воспылала к ней той лютой ненавистью, какую способна испытывать пожилая увядшая женщина к молодой, красивой и беспечной. Пожалуй, беспечность Аницы больше всего злила свекра и свекровь. Если бы молодая женщина стыдилась своего бесчестья, она бы превратилась для стариков в мишень, которую можно поразить не целясь. Но Аница оказалась крепким орешком, пули, отравленные ядом ненависти, отскакивали от нее, словно она была закована в броню. Наутро после брачной ночи молодая невестка встала чуть свет, надела свадебный наряд и с самой невинной улыбкой сказала:

— Доброе утро, матушка и батюшка!

У стариков от неожиданности свело челюсти, и они не проронили ни слова в ответ. Думаю, что, если бы Аница появилась в мини-юбке и с сигаретой во рту, как ходят нынешние снохи, стариков бы, как пить дать, хватил удар. Аница же, глазом не моргнув, стала хлопотать по хозяйству, она не ходила, а летала по комнате, как мотылек. Пока свекровь и свекор лежали в постели, натянув одеяло до самых подбородков, она поставила на плиту кастрюлю с водой, вытерла мокрой тряпкой пол и, схватив ведра, побежала к источнику за водой. Каждая вещь беспрекословно подчинялась ей, трудно было поверить, что она прожила в этом доме всего только сутки, а не десять лет. Когда со двора донеслось громыхание ведер, свекор и свекровь вышли из оцепенения и превратились из истуканов в живых людей. Свекровь истово перекрестилась и, глядя на икону, сказала:

— Господи, сроду не думала, что нас станет звать матерью и отцом потаскуха!

Анице же доставляло удовольствие величать их матушкой и батюшкой, она произносила эти слова с благоговейной улыбкой и таким сладеньким голоском, от которого, казалось, исходило благоухание свежего меда. Невестка понимала их с полуслова, берегла от простуды, за столом обслуживала не хуже официантки из первоклассного софийского ресторана, и все это она проделывала с обворожительной улыбкой. Даже злые татаровские псы не смогли устоять перед ее очарованием. Эти два зверя, днем и ночью сидевшие на цепи и встречавшие каждого чужого человека яростным лаем, при виде Аницы, которая в первое же утро понесла им еду, робко поджали хвосты и стали к ней ластиться. Татариха, наблюдавшая за этой сценой из окна, повернулась к иконе и перекрестилась. «Эта бесстыжая, — подумала она, — коли от нее не избавиться загодя, сживет нас со свету».

Аница и впрямь стала бесстыжей, она жила среди такого враждебного безмолвия, словно рядом были не люди, а истуканы. И тогда ей пришло в голову оживить этих истуканов или по крайней мере не позволить, чтобы они придавили ее всей тяжестью. Как женщина умная, Аница избрала средством лесть — самое надежное оружие. Татаров и Татариха вскоре разгадали тонкую тактику невестки и решили обломать ей рога, но, приняв такое решение, увидели, что они опутаны золотыми цепями лести. Чувствуя свою беспомощность, они молча исходили злобой, глядя в обворожительно улыбающееся лицо невестки.

Так прошло несколько месяцев, а затем Бенко забрали в солдаты. Он был пешка в семье, так его и проводили на службу. Сунули в руки мешок с нижним бельем, заткнули за ухо веточку дикой герани, чтоб был здоров, и зареванного посадили на телегу. Аница со стариками провожала мужа до станции. С трудом пересилив себя, она тоже ударилась в слезы и зарыдала так натурально, что растрогала всех, кто был на перроне. А когда пробил час разлуки и Аница, ломая руки, закричала: «Бенко, родной, на кого же ты меня покидаешь, сиротиночку? Ох, не дождаться мне тебя живехонькой!» — все провожающие захлюпали, а молодые солдатки устыдились того, что они не сокрушаются так горько, как эта пригожая молодка. Татаров же и Татариха чуть не лопнули от зависти и досады, что сноха при всем честном народе заткнула их за пояс, и все увидели, как она убивается, расставаясь с их сыном. Аница провела свою роль настолько блистательно, что им ничего не оставалось, как помалкивать.

В поезде Бенко всю ночь плакал, в то время как его дружки пили ракию и пели песни, плакал он и в казарме — и наяву, и во сне. С вечера случалось, он засыпал, и тогда ему всю ночь снилась Аница, ее теплые бедра, а днем маршировал по плацу, командуя сам себе: «Кругом! Шагом марш!», и то и дело сбивался, путая левую ногу с правой, за что унтера безжалостно били его чуть не каждый день. А в довершение всего любители покуражиться донимали его правдоподобными историями об изменах солдаток, и, чтобы не слушать их россказней, Бенко натягивал на голову одеяло. Но во мраке, на фоне одеяла возникал образ дяди Мартина — такой, каким он запомнился Бенко с той майской ночи, когда тот вручил ему Аницу. Ночь благоухала майской рожью и любовью, дядя Мартин, несший Аницу на руках, был невозмутимо спокоен, и эта его вероломная невозмутимость на всю жизнь выбила Бенко из колеи. Его маленькое чистое сердце изнемогало от ревности и боязни обнаружить эту ревность, чтобы Аница, разобидевшись, не надумала его бросить. Он озлился на дядю Мартина, возненавидел его до смерти, а возненавидев кого-нибудь, мы, как известно, готовы его убить. Лежа под одеялом, Бенко не мог этого сделать, и тогда он решил расквитаться с ненавистным соперником за городом на стрельбище. Дядя Мартин стоял в ста шагах от него, невозмутимо спокойный, без оружия и даже без шапки. Бенко прицелился ему прямо в сердце, отмеченное черным кружочком, выстрелил пять раз и, глянув в ту сторону, увидел развевающийся белый флажок. Три дня он метил в сердце противника, послал в него тридцать пуль, но ни разу не попал в цель и прослыл в роте мазилой.

А в это время родители его день и ночь искали повод прогнать Аницу из дома. Удостоверившись, что рубаха ее раз в месяц еще, слава богу, бывает нечистой, свекор и свекровь переквалифицировались в тайных агентов и стали следить за каждым ее шагом. Самые большие надежды возлагались на дядю Мартина. Татаров и Татариха подозревали, что он ночами сигает через их забор, рыли для него волчьи ямы, устраивали западни, ставили капканы, пока, к большому своему разочарованию, не узнали, что он скитается где-то по Добрудже. Но в селе было немало других кобелей, и Татаровы не теряли надежды на то, что хоть один из них да надумает приволокнуться за снохой и они накроют ее с поличным.

Аница, однако, считала, что ни один из них не годится ей в ухажеры, в ее глазах все они были молокососами, нахлобучившими для пущей важности смушковые шапки, и она не была бы сама собой, если бы не заставляла их покрываться испариной от смущения. Число обожателей Софи Лорен, вероятно, увеличилось бы вдвое, если бы она могла усвоить походку Аницы, которая (не надо этого забывать!) проживала в селе, где в те времена не было даже мостовой, и носила башмаки самой что ни на есть грубой работы. Порой я думаю, что софийская улица Раковского стала бы самой распрекрасной улицей в Европе, если бы Аница могла каким-нибудь чудодейственным способом перенестись в Софию и по крайней мере раз в день проходить по ней от улицы Графа Игнатьева до кафе «Славянка» и обратно. И тогда стало бы видно, что современные молодые женщины не ходят, а просто разносят по городу образчики последнего крика моды. Аница же ходила так, что все прелести, которыми ее одарил бог, прикрытые нижними и верхними юбками да безрукавками, слегка колыхались, точно зрелый плод, готовый в любую минуту, при самом слабом дуновении ветра, упасть в чьи-нибудь руки, и множество рук тянулось к этому плоду, и не один стоящий мужчина красноречиво покашливал и сучил свой ус, но, как и следовало ожидать, совершенно напрасно. Анице лучше любой другой женщины было известно: для того чтобы очутиться на пьедестале в глазах мужчин, надо быть не только красивой, но и недоступной.

Вот это-то наши мужчины оценили по достоинству, как истые джентльмены. На первых порах они пытались делать вид, что презирают Аницу (здесь уместно вспомнить известную басню про лисицу и виноград), но потом уразумели, что виноград-то отменный и вовсе не зеленый, да не про них, и не только зауважали Аницу, но стали ее просто обожать. И когда она шествовала среди них, словно аристократка среди плебеев, сияющая, томительно манящая и недоступная, они видели, что за ее башмаками тянется след, припорошенной золотой пылью, что всякая вещь, к которой она притрагивалась, делалась лучше, привлекательнее и что обычное приветствие в ее устах звучало, словно песня.

И, как это ни странно, они стали самыми рьяными защитниками ее достоинства от людской хулы, они гордились ее красотой и готовы были прощать ей любую вольность.

Обезопасив себя от посягательств внешних врагов, Аница принялась за внутренних. Татаров был опаснее, чем его жена, он следил за ней неусыпно — и дома, и за его стенами, но Аница понимала, что пятидесятидвухлетний мужик, пусть даже он доводится ей свекром, не стал бы так надзирать за ней лишь семейной чести ради. Как только Бенко взяли в солдаты, Аница принялась за свекра и за несколько недель сумела разбередить ему душу, которая при всей строгости, неприступности и даже жестокости где-то в самой своей глубине была мягкой, податливой и нежной. Разбередив свекру душу, Аница и не думала пригревать его, держала на расстоянии, время от времени раззадоривая. Итак, сбылось одно из библейских пророчеств: взявший в руки нож от ножа и погибнет. Видно, в библейские времена люди не рыли друг для друга волчьих ям, а пускали в ход ножи. Татаров же провалился в волчью яму, которую готовил для других, и острие кола вонзилось ему меж ребер и засело на месте — ни вперед ни назад, и для него начались страшные дни между жизнью и смертью, адом и раем. «Эх, батюшка, как мне пусто без Бенко! — говорила Аница свекру, когда они оставались вдвоем. — Взял бы да приехал хоть на один денек. Лучше бы я вышла замуж за старика, чтобы не оставлял меня одну!..»

Она уходила в соседнюю комнату и заглядывала в замочную скважину, что делает свекор, и наслаждалась, видя, как Татаров от ее двусмысленных намеков не находит себе места, томясь надеждой, что невозможное может произойти.

Однажды Татариха пошла ночевать к больной сестре. Аница и Татаров, оставшись вдвоем, поужинали и легли спать. Спустя некоторое время она услышала, что свекор кашляет, и как была, в одной рубахе, вошла к нему и спросила, не хочет ли он чаю, чтобы согреться. Татаров, увидев, как белеет в потемках ее рубаха, почуяв сладостный дух молодой буйной плоти, весь окостенел, беднягу бросило в холодный пот. Аница взяла его за руку и спросила:

— Батюшка, да ты никак простыл, рука-то холодная, как лед!

Татаров зажмурился со страху и крикнул:

— Нет, нет! Я здоров!

— Ах, батюшка, а я было подумала, что ты захворал! — Аница звонко рассмеялась и ушла к себе.

Старому греховоднику стало жарко невмоготу, он пошел на кухню, вылил на голову ведро холодной воды, вернулся в постель и до самого утра не сомкнул глаз. Когда пропел первый петух, он повернулся к стене, простонал: «Вляпался!» — и, подобно герою древнегреческой трагедии, вверил себя в руки судьбы. А судьба, взяв его в оборот, принялась мять, словно он был не староста, нагонявший страх на все село, а податливое тесто, из которого она решила испечь хлеб или лепешку. Дошло до того, что он начал брезговать женой и все спрашивал себя, как он мог жить с такой распустехой, забывая о том, что старость не красит женщин. Аница не раз слышала сквозь стену его бурчание, глухие кулачные удары, предательское позвякиванье кочережки. Татариха из гордости не поднимала крика и только в припадке бешеной злобы и ненависти падала на колени перед образами и громко молилась, просила бога, чтоб наслал хворь на каждую часть тела невестки, а в особенности на те его части, которые сводят мужиков с ума. Татаров от этих проклятий лютовал еще больше и еще больнее молотил ее чем попало.

Итак, Анице удалось привлечь на свою сторону одного из двух внутренних врагов и натравить их друг на друга, она расчищала себе дорогу к дяде Мартину, не подозревая, что у нее появилась опасная соперница, которая тоже прилагает немало усилий, чтобы завоевать дядю Мартина. Соперница была Эмилия Медникарова, та самая дочь околийского начальника, которая несколько лет тому назад была готова бросить гимназию и отправиться с дядей Мартином хоть на край света. Но господин околийский начальник…

4

Подлинная страсть думает только о себе.

Стендаль

Господин околийский начальник Медникаров был начальник хоть куда и, пожалуй, даже лучше. У него была преданная толстушка-жена, двухэтажный дом с большим двором и еще кое-какое движимое и недвижимое имущество, чтобы он более ревностно блюл интересы государства; он был ровно настолько умен и ровно настолько глуп, сколько положено человеку в его положении, власть, которой он был облечен, шла ему, как хорошо сшитый, удобный и легкий костюм. Медникаров очень деликатно презирал культуру и так называемые духовные интересы, как полагается настоящему околийскому начальнику, носил черные, залихватски закрученные кверху усы, а вдобавок ко всему ему было всего только сорок девять лет и он не страдал никакими болезнями. Таков, по-моему, его полный портрет. Будь я реалистом в классическом смысле этого слова, можно было бы отметить еще кое-какие второстепенные черты его характера — скажем, что он умеренно играл в карты, спал, пил и ел, что он вообще был человек умеренный или, как некогда сказал Тацит, был подлецом средней руки, то есть принадлежал к тем подлецам, которые страшно удобны для властей; но поскольку я реалист иного порядка и отношусь с большим доверием к воображению современного читателя, то мне думается, что читатель, даже если ему не приходилось видеть такого подлеца средней руки, непременно сможет себе представить истинного околийского начальника тех времен.

Очень заботила нашего околийского начальника дочь Эмилия, вернее, не столько сама Эмилия, сколько ее будущее. После окончания гимназии ей, как всякой девушке из хорошей семьи, надлежало выйти замуж за человека, который бы составил ей самую что ни на есть блестящую партию или хотя бы просто блестящую, а на худой конец — такую, какую может сделать самый блестящий папочка, околийский начальник. Но Эмилия отказывала всем женихам. Впрочем, предложений было не так уж и много, потому что самые блестящие кандидатуры помнили о том, как в свое время дядя Мартин провел в спальне Эмилии безвыходно целых двое суток, а менее блестящие пытались побороть свои мелкобуржуазные предрассудки, делая при этом недвусмысленные намеки, и только самые неблестящие оказались на высоте, придерживаясь вполне современных взглядов на брак и семью, они махнули рукой на предрассудки и принялись осаждать дом господина околийского начальника.

Упрямство Эмилии можно было объяснить только тем, что в ее душу вселились черти — конечно же, не без участия дяди Мартина, — но город этих чертей не видел и слыхом о них не слыхал, а потому затаив дыхание следил за тщетными усилиями околийского начальника выдать замуж свою дочь. В ту пору как раз по всей околии начали ходить слухи о подвигах дяди Мартина. Околийский начальник готов был сквозь землю провалиться со стыда, что искуситель его дочери, ее коварный соблазнитель не только оказался взаправдашним разбойником, но к тому же разгуливает по свету как ни в чем не бывало. Медникаров имел законные основания его арестовать, и он развернул бурную деятельность, чтобы напасть на след рыцаря большой дороги. Когда же его дочь Эмилия наотрез отказалась выходить замуж, несмотря на то что уже стало известно, что избранник ее — разбойник, Медникаров встал перед ней на колени и воскликнул:

— Ты меня сведешь в могилу!

— И меня! — вскричала его жена.

Коронованной особе не зазорно встать на колени перед женщиной, даже в самом худшем случае это не будет стоить ей короны. Совсем иное дело — околийский начальник. Валяться в ногах у женщины, даже если эта женщина — его родная дочь, для него было смерти подобно. И впрямь, что это за начальник, а тем более околийский начальник, который во всех случаях жизни не бывает прав, который не стоит выше остальных людей, не являет собой высокого примера нравственности, не проявляет отеческой заботы о поведении их сыновей и дочерей — одним словом, если он не превосходит своих подчиненных во всех отношениях? Мы привыкли думать, что люди становятся начальниками для того, чтобы иметь деньги, власть и почести, но такой взгляд в корне ошибочен, он является, так сказать, вредным пережитком прошлого. Начальники делаются начальниками в первую очередь для того, чтобы служить, отдавать всего себя без остатка людям, делу, а главное, чтобы бдеть над их нравственностью.

А разве мог господин Медникаров быть верным своему заветному призванию, если его собственная дочь жила и хотела жить безнравственно?! Так не лучше ли ему отказаться от синего мундира, серебряных погон, лакированных сапог, пелерины и всего, что делало его околийским начальником, и, удалившись на покой, заняться виноградарством?

Эмилия знала, что значит встать перед кем-нибудь на колени, в свое время она падала на колени перед дядей Мартином, и потому, сжалившись над отцом, попросила, чтобы он дал ей срок на размышление. А через несколько дней она пришла и сказала отцу, что согласна выйти замуж за учителя Ивана Кутиева.

— За Шкатулку?! — хором воскликнули родители, и Эмилия торжественно кивнула головой.

— Он мне нравится!

Родители в свою очередь попросили срок для размышления, думали-гадали три дня и три ночи, прикидывали и так и этак, но Иванчо Шкатулка от этого не мог измениться, он был все тот же — жалкий учителишка, прилизанный и довольно нахрапистый, но в зятья таким, какой он есть, Иванчо не годился, нужно было как следует поработать, чтобы из него получилась приличная партия. Так они и решили, а околийский начальник, как никогда, размечтался, дал волю воображению, и уже видел будущего зятя доктором или адвокатом, получившим образование в Швейцарии, собственником большой конторы или клиники. Эмилию же идея пожить с будущим мужем в Швейцарии отнюдь не вдохновила, за что любая современная женщина, вероятно, запрезирала бы ее до глубины души. Она сказала, что предпочитает заниматься устройством семейного гнезда у себя на родине, в Болгарии, и выразила желание, чтобы помолвка состоялась через несколько месяцев (мол, ей надо привыкнуть к мысли о замужестве), причем неофициально, в семейном кругу. Счастливые родители согласились и на это, только бы увидеть свою дочь замужней, бедняги не подозревали, что дочь просто-напросто делает им обезболивающую прививку. Эмилия доверилась своему интеллекту и интуиции, а потому за короткий срок узнала Иванчо Шкатулку гораздо лучше, чем ее отец, который довольно часто приглашал холостого учителя — он был хорошим, удобным партнером, от которого господин Медникаров ни разу не терпел поражения ни в карточной игре, ни в игре в нарды. Он не замечал, что Иванчо, хоть и играет с азартом, но в конце концов всегда остается побежденным. Эмилия, имевшая возможность понаблюдать за ним со стороны, когда она по просьбе отца подавала им кофе, очень скоро раскусила его характер, поняла, что Шкатулка совсем не так прост, что у него острый комбинационный ум, он до фанатизма предан своим неосуществленным честолюбивым мечтам и не лишен таланта сыщика. И спустя несколько месяцев молодая женщина предложила ему нелегкую задачу, к выполнению которой он готовился довольно долго и которую выполнил блестяще.

Помолвка состоялась безо всякой помпы, но город для того и имеет тысячи глаз и ушей, чтобы от них не укрылось ничего, что в нем происходит. Представители всех сословий, от самых состоятельных до самых бедных, богатые торговцы и владельцы мельниц, продавцы семечек и подметальщики — все как один навострили уши и приготовились обсуждать это из ряда вон выходящее событие. Будет или не будет? Этот перефразированный вопрос Гамлета тяготел над городом, мешая его жителям спокойно жить и работать. В сущности, именно тогда в нашем городе родился самый первый прообраз нынешнего спортлото. Люди делали ставки — «за» и «против». Те, кто принадлежал или мнил себя принадлежащим к высшему сословию, говорили «нет», поскольку они считали, что околийскому начальнику нет никакого резона брать в зятья безвестного учителишку, в то время как представители низшего сословия говорили «да», радуясь, что свой человек, бедняк, получит доступ к власти и рано или поздно порадеет и о них. Ставки были неравноценные, как и сами сословия, но зато надежные, с гарантией. Один торговец мануфактурой заявил, что он ставит на кон штуку сукна, другой — комплект готовой одежды, владелец мельницы Колю Топуз обещал два мешка муки самого высшего сорта, корчмарь Кито — два бочонка старого вина. Сын его тоже сватался к Эмилии, и корчмарь говорил, что в случае неудачи ему начихать на потерю двух бочонков вина. Но самое интересное пари заключили между собой Жеко Желязков и бай Малчо, гончар. Оба они слыли бонвиванами и пьяницами, каких мало. Во время одной из выпивок в корчме Кито, где обычно разгорались жаркие споры, касающиеся помолвки Эмилии Медникаровой, бай Малчо схлестнулся с Жеко Желязковым, он сказал, что не пожалеет целой телеги горшков, а Жеко Желязков заявил, что уступит ему одну из своих потаскух, которых он выписывал из Варны и держал в своем городском доме, чтоб в случае надобности были под рукой.

Остальные бедняки тоже бились об заклад, каждый ставил, что мог. Мико Фог пообещал, что выпьет за час два литра ракии без никакой закуски. Дочо-грузчик сказал, что готов съесть свою фуражку на площади, слегка присыпав ее солью, продавец семечек Симо хвалился, что, проиграв пари, он отдаст победителю полную корзину жареного арахиса. Высшее сословие было так уверено в своей победе, что готово было биться об заклад на что угодно, но низшее, как всегда, оказалось более дальновидным и выиграло пари.

В один из дней, когда в центре города было полным-полно народа, по главной улице прошлись Эмилия и Иванчо Шкатулка, и все поняли, что помолвка состоялась, в этом не было сомнения. Шкатулка, это заметили все, казалось, прошел капитальный ремонт. Околийский начальник приступил к тому, чтобы сделать из него блестящую партию для своей дочери, вид у жениха и впрямь был блестящий. Он был бедняком и впервые проходил по главной улице, не чуя под собой ног от счастья, делая вид, будто в жизни его не наступило никаких перемен. Его притворство больше всего задело высшее сословие, представители которого из зависти кусали себе локти, несмотря на то что сами подстрекали Иванчо посвататься к Эмилии. Когда молодые дошли до конца главной улицы и Эмилия взяла Шкатулку под руку, беднота швырнула шапки в потолок и закричала, что пришла пора отпраздновать победу.

Кито зажег в корчме три карбидные лампы, выкатил из подвала два бочонка с вином и поставил их посреди корчмы. Делать было нечего, остальным богачам тоже пришлось раскошеливаться. А Мико Фог, получивший два мешка муки высшего сорта, все-таки выпил два литра ракии, правда, выпил закусывая. Продавец семечек Симо получил выигранные две пары брюк, а поскольку он был инвалид, то пришлось отрезать на брюках по одной штанине. Наконец, подошло время и гончару Малчо получать свой выигрыш. В разгар веселой пирушки, когда вино лилось рекой, как всякое бесплатное питье, и волынка наяривала вовсю, внутренняя дверь корчмы распахнулась, и на пороге встал Жеко Желязков. Он схватил за шиворот изрядно подвыпившего гончара и поволок к двери, ведущей в боковушку. «Раз держишь пари на бабу, так получай ее!» — крикнул Желязков. У бедного Малчо весь хмель сразу как рукой сняло, он начал было вырываться, но Желязков толкнул его за дверь и запер ее на засов. Бай Малчо принялся молотить кулаками в дверь, а Жеко Желязков уселся на стол, выпил полкувшина вина одним духом и крикнул:

— Тебе нужна баба, так получай! Я тебе ее привел, а ты, если хочешь, выбрось ее собакам!

— Не позорь мою старость! Мне уже восьмой десяток пошел!

— Ничего, коли ты мужик что надо, то и в семьдесят годишься! — сказал Жеко Желязков и опять пригубил кувшин.

Все захохотали так громко, что с корчмы чуть крыша не слетела, а бай Малчо продолжал ломиться в дверь. В конце концов Желязков отпер дверь, гончар выскочил из боковушки и кинулся бежать прочь, но Жеко Желязков остановил его и, достав из бумажника банкнот в сто левов, пришлепнул ему на лоб.

— Раз не хочешь бабу, я ее откупаю! — крикнул он и исчез в боковушке.

Он вывел оттуда девицу лет двадцати, с черными живыми глазами, тонкую в талии и пышную пониже талии, безвкусно накрашенную и набеленную, одетую еще безвкуснее. Но подвыпившим мужчинам она показалась прекрасной, как богиня. Жеко Желязков усадил ее рядом с собой, налил ей вина, и они вдвоем опорожнили свои чарки. Потом Софка, так звали девицу, закурила сигарету и положила ногу на ногу, чтобы до конца насладиться властью над этими добропорядочными провинциалами, которые буквально пожирали ее глазами, и заставить их признаться себе, что проститутка, как бы мы ее ни презирали, как ни хулили, ставя на самую низшую ступеньку общественной лестницы, является вечной спутницей общества, выставляя напоказ его порочные страсти и умело скрывая их. Софка была первой «бамбиной» в нашей околии, добившейся полной эмансипации за какие-то считанные часы, и это имело такой шумный успех, что спустя несколько недель представительницы высшего сословия начали посещать рестораны и кафе. В нашем городе и поныне пользуется большой популярностью кафе-кондитерская «Софи». Как-то на днях я заинтересовался, почему у нее такое название. Оказалось, что в городе еще есть мужчины почтенного возраста, которые помнят эту историю, они-то и позаботились о том, чтобы имя Софки было увековечено, тем более что нынешняя кафе-кондитерская построена на том самом месте, где когда-то находилась корчма Кито. Молодые женщины, которые посещают это заведение, и сидят там с утра до ночи, вряд ли подозревают, что тем самым они воздают дань признательности той самой Софке, которая несколько десятилетий тому назад расчистила им дорогу к прогрессу.

Как бы там ни было, вопреки воле околийского начальника город отпраздновал помолвку его дочери по-своему шумно и весело, намного веселее, чем обычно, и притих, готовясь к свадьбе. Жених и невеста ходили по городу элегантные и недоступные в своем блаженстве. Вряд ли существовали на свете другие жених и невеста, которые бы так ладили и были так очарованы друг другом. Иванчо Шкатулка настолько отшлифовался, что Эмилия была поражена его умом и умением держаться в обществе. Горожане смотрели на них с восхищением, а господин околийский начальник и его супруга нередко терзались угрызениями совести: они не могли простить себе того, что имели неосторожность считать Иванчо недостойным стать их зятем. И чем тревожнее слухи ползли по городу о судьбе дяди Мартина, тем лучше себя чувствовал околийский начальник. Его агенты уже шли по следам разбойника.

5

Люди охотнее вознаграждают зло, нежели добро, ибо благодарность — это бремя, а отмщение — удовольствие…

Тацит

Но все они возвращались измотанные, с пустыми руками, потому что дядя Мартин всего за несколько месяцев успел сделаться народным заступником и благодетелем — за такой срок обычно не успевают добиться популярности даже эстрадные певицы, кинозвезды и футболисты. Он думал, что народу нельзя обойтись без своих заступников, благодетелей, врачевателей, певцов и даже без своих выдумщиков, а если таковых нет, то их нужно создать, чтобы было кому его жалеть, делать добро и величать его в народных песнях и школьных книгах для чтения. И потому первым делом дядя Мартин решил раздать нуждающимся полученные от Маврикия Николаева полторы тысячи левов.

Войдя в село, где он обретался уже несколько месяцев, дядя Мартин увидел крестьянина, который гнал на водопой пару худущих волов, они были до того тощие, с пожелтевшими от мочи боками, что казалось, будто их держали в концлагере. Один из волов поскользнулся на обледенелой дорожке, упал на передние ноги и не мог подняться. Крестьянин дергал его за хвост и, ругаясь и жалобно упрашивая, пытался его поднять, но вол не двигался с места.

— Этой скотинке не дожить до весны, — сказал дядя Мартин, остановившись. — Лучше зарежь его и наделай колбас!

— Наделать-то можно, да колбасой не напашешь, не посеешь, — ответил крестьянин. — Кукурузой буду его кормить, на руках стану носить, но не дам подохнуть, а не то и мне придется протянуть ноги. Лучше помоги мне поднять скотину.

С горем пополам они подняли вола на ноги, крестьянин отправился дальше своей дорогой, а дядя Мартин — своей, сказав ему на прощанье, чтобы он к обеду заглянул в корчму, дескать, угоститься можно и дело есть. Крестьянин ничего не сказал на это, но в обед пришел в корчму и уселся в уголке. Помещение было полным-полно людей, но дядя Мартин сразу заметил его и подозвал к себе. Местные жители знали дядю Мартина в лицо, но кто он такой, того никто не ведал, и все относились к нему с опаской. Этот молодой парень, не то учитель, не то сборщик налогов, говорил любопытным, будто он приехал в их село искать работу. Время от времени он куда-то уезжал и опять возвращался, ходил с парнями на посиделки и вечеринки, приударял за девушками, с пожилыми держался почтительно, любил пошутить.

Марчо Кусаный, так прозвали того бедняка-крестьянина, сел за стол дяди Мартина бочком, стеснительно, он не привык сидеть за одним столом с зажиточными людьми. Надвинув баранью шапку на глаза, бедняга сидел, не говоря ни слова. Дядя Мартин налил ему чарку вина, пригласил выпить, он решил, что настал момент совершить первое благодеяние. Вытащив из кармана 500 левов, он положил их перед Марчо. Глаза всех посетителей корчмы были устремлены на них, в помещении стало тихо, люди, никогда не видевшие столько денег сразу, казалось, испугались.

— Купи себе волов! — сказал дядя Мартин тоном, достойным самого Ротшильда.

Все окаменели, казалось, злой дух проник в корчму и всех околдовал. Марчо Кусаный икнул, словно его огрели по голове из засады, из-под шапки на лоб потекли мутные струйки пота.

— Возьми, — сказал дядя Мартин и пододвинул кипу денег к Марчо, но тот отпрянул и пробормотал: «Да, чтоб ты укусил меня за руку!»

Дядя Мартин принялся его уговаривать, но, сколько он ни увещевал беднягу, тот смотрел на грязный стол остекленевшими глазами, а в голове у него роились мысли об огромной куче денег…

Прошлым летом он поехал на водяную мельницу смолоть мешок муки. Дожидаясь своей очереди, крестьяне сидели в тенечке под вербой и беседовали о том о сем, как это бывает на мельнице. Тут явился богач Жеко Желязков, слывший среди местных богатеев самым известным бонвиваном (крестьяне называли его Жеко Бованом). Он подсел к беседующим, а его собака-овчарка, которую он купил в Бухаресте, улеглась у ног хозяина. Потом Бован подозвал слугу и наказал принести торбу и одеяло. Он расстелил одеяло на траву, развязал торбу и высыпал на одеяло огромную кучу денег. «Мне, — сказал он, — нужно съездить в одно место по делу, через час я вернусь. Деньги оставляю здесь, собака будет их стеречь. Кто хочет, может взять себе сколько надо, не возражаю…» Бован вскочил в седло и поскакал в сторону села, а собаку оставил возле кучи денег.

Бован был человеком, у которого, как говорится, семь пятниц на неделе, настроение его, по словам местных крестьян, зависело от того, какой ногой утром он ступал с постели. В самый страшный летний зной, когда деревья и камни трескались от жары, он мог явиться в село или выйти в поле элегантно одетым, в застегнутом на все пуговицы сюртуке, в желтых перчатках и желтом галстуке с золотой заколкой, в фетровой шляпе и лакированных сапогах. В такие минуты он бывал добр со всеми, щедр и вежлив, как дипломат. При встрече с самым оборванным бедняком он первым прикладывал руку в желтой перчатке ко лбу. Проявлял чуткость и отзывчивость к нуждающимся и мог сунуть в руки первому встречному десятку, даже если тот и не заикался просить его о помощи. Раздавал продукты, в торговых сделках набавлял безо всякого по леву-два, одним словом, это был сам Иисус Христос, который, переодевшись в богатую одежду, объезжал на коне или обходил пешком царство рабов божьих. В такие дни крестьяне говорили, что он встал с правой ноги, и знали, что от него можно ждать добрых поступков, веселых шуток. Но когда ему случалось ступить с постели левой ногой, Бован превращался в свою противоположность — он делался придирчивым, к каждому цеплялся, дрожал над копейкой и мог устраивать над каждым встречным очень жестокие издевательства. Однажды, находясь в таком настроении, он приказал одному из своих слуг, которого звали Киро Влах, достать из колодца упавшую туда соломенную шляпу, сказав, что заплатит за это двадцать левов. Влаха спустили в колодец на веревке, никакой шляпы он там, конечно же, не нашел и крикнул, чтобы его подняли наверх, но Бован приказал остальным слугам привязать веревку к журавлю колодца и отойти в сторону. Влаха подняли из колодца через три часа, а все это время он висел на веревке, весь посиневший от сырости и страха. Бован распорядился, чтобы его как следует растерли, а потом два дня держал его в своих покоях, а на третий выдал ему новую одежду и впустил к нему одну из своих содержанок. Влах был человек одинокий, не то болгарин, не то валах, привыкший спать в конюшнях и разговаривать со скотиной, людей он сторонился. Вдобавок ко всему он в свои 35 лет был старым холостяком и совершенно не знал женщин. Бован приказал запереть дверь снаружи и носить заключенным трижды в день самые вкусные блюда и трижды выпускать их в отхожее место. Продержав их взаперти шесть суток, на седьмые он выпустил затворников на волю. Потом местные крестьяне, посмеиваясь, рассказывали, что через несколько месяцев после этого случая Влах как-то спросил Бована: «Послушай, чорбаджи, почему бы тебе опять не уронить свою шапку в колодец…»

Помольщики сидели вокруг огромной кучи денег и думали, как бы урвать себе куш пожирнее. Их лица от такого большого соблазна разгорелись и стали похожи на морды хищников, а сам хищник стоял над кучей денег, словно вылитый из бронзы, по-звериному чуждый человеческих страстей. Началась самая необычная на свете азартная игра. Прошло полчаса, но никому не удалось украсть ни одной сотенной. Собака, похожая на волка, следила за каждым движением любого из них, и стоило кому-нибудь протянуть руку, как она поворачивала к нему морду или предупредительно шевелила кончиком хвоста. Мне не приходилось играть в рулетку, но я уверен, что ни в Монте-Карло, ни в любом другом знаменитом игорном доме никогда не царило такого страшного напряжения за столом игр и, наверно, не было нигде такого беспощадного крупье, как этот волк. Один крестьянин как-то дотянулся до сотенной бумажки, но волк мгновенно впился зубами в его рукав и вырвал клок. В это время другой охотник до легкой наживы просунул руку между ног собаки, но она, изогнувшись дугой, чуть не откусила ему нос. Чем опаснее делалась игра, тем больше разгорались страсти и тем больше разъярялся волк. Шерсть у него на загривке встала дыбом, в глазах полыхала звериная злоба тысячелетий. Чья-то рука, успев дотянуться до кучи денег, разбросала их, волк, рыча, сгреб их лапой. Увидев это, крестьяне отошли в сторону. Их пугало то, что зверь был не только злой, но и страшно умный.

И тогда Марчо Кусаный взял в руки тонкий железный прут с острым, как игла, наконечником. Он медленно пододвинул прут к куче денег и наколол несколько сотенных. Его хитрость привела всех в восхищение, мужики следили за происходящим с завистью. Собака смотрела куда-то в сторону и, казалось, ничего не замечала. Когда Марчо удалось дотащить наколотые бумажки до края одеяла, он протянул руку, чтобы снять их с прута, и тут волк неожиданно крутнулся и вцепился зубами ему в руку. Все, кто был поблизости, приросли к своим местам, из руки Марчо потекла кровь. Крестьяне могли прийти ему на выручку, но никто не знал, с какой ноги встал в этот день Бован. Если с левой, то за смерть собаки он мог убить человека. Бован подоспел вовремя, потому что он давно уже стоял в кустах вербняка, наблюдая за этой жестокой игрой. Он отвез укушенного к себе в усадьбу и собственноручно сделал ему перевязку…

Когда дядя Мартин положил перед Кусаным 500 левов, бедолага вспомнил эту историю с гораздо большими подробностями, чем ее рассказал вам я, и отдернул руку как ошпаренный. Дядя Мартин поднялся из-за стола и вышел, а посетители корчмы окружили Кусаного, сидевшего перед кучей денег. Они пересчитывали их, передавали купюры из рук в руки, терли ими подбородки, чтоб деньги водились. «Бери, — возбужденно выкрикивали они Кусаному, — парень тебе добра хочет!» Кусаный сунул деньги за широкий пояс, потом вынул одну бумажку и заказал вина на всех.

— Я этому парню из года в год буду молебен править в этот день! — сказал он, выпил чарку и заплакал от умиления.

А через неделю или две дядя Мартин оказался в селе Арнаутлар, где жил его дружок Драган Косев. Во дворе Драгана он застал множество людей. Все его соседи, болгары и турки, сидели возле амбара и обсуждали какое-то серьезное дело. Дядя Мартин понял, что одному старому турку, деду Шакиру, нужно было внести адвокатам через день или два сотню левов, а не то его дело — труба, тот, с кем он судился, был богатый и давал адвокатам взятки. Эта тяжба, насколько понял дядя Мартин, волновала всех жителей села, он спросил, кто такой этот Шакир. «А вот он», — сказали ему и указали на старика, который сидел по-турецки, скрестив ноги, и смотрел прямо перед собой невидящими глазами. Позади него стоял его сын. Дядя Мартин достал кипу денег и положил ее на колено старику. Турок ни на секунду не усомнился, что незнакомый парень хочет сделать ему добро, он встал на колени и молча поклонился. Сын Шакира сбегал домой и через минуту вернулся, держа в руке кинжал. Кинжал был старинный, выкованный далекими предками, но его лезвие и посеребренная рукоять сверкали как новые. Парень протянул кинжал дяде Мартину, глядя на него с фанатической преданностью.

— Отныне я твой побратим! Когда бы ты ни пришел ко мне, чего бы ни попросил, знай, что я тебе помогу.

Дядя Мартин осмотрел кинжал, спрятал его в карман и поклонился старику. Ему, отлично говорившему по-турецки, было известно кавалерство турок, он был уверен, что молодой парень, который принес кинжал, до конца жизни останется его побратимом.

Таким же способом дядя Мартин дал денег одной вдове на починку дома, какому-то мужику на покупку телеги и еще одному на оплату налогов. Левая его рука знала, что делает правая, но ведь и пророк утешал дающих, что им воздастся стократно, выходит, он тоже знал, что бескорыстной помощи на свете не бывает. И дядя Мартин очень скоро убедился в том, что дающему воздастся по заслугам и даже больше. В те времена радио не было, но зато была вездесущая молва, она быстро разнесла слух о его добрых делах по всей Добрудже. Как и следовало ожидать, молва приумножила стократ добродетели дяди Мартина, о нем сочинялись такие героико-сентиментальные истории, которым мог бы позавидовать любой святой, житие которого печаталось в популярных календарях. Именно тогда полиция объявила дядю Мартина разбойником. Вышло так, что мнение народа относительно человеческой добродетели в корне отличалось от мнения властей, что, впрочем, случается нередко. Золотая пора отмщения, по мнению околийского начальника, настала, и он не скупился на обещания денежных вознаграждений и выгодных служебных мест. Одним из его агентов был староста села, в которое часто заглядывал дядя Мартин. Этот кмет знал о том, что он никакой не главарь тайной организации, а разбойник-одиночка, и решил его арестовать в день пасхи, предполагая, что в такой праздник даже самый опасливый разбойник не ждет ареста и его можно будет взять голыми руками. Так оно и вышло. В тот день в селе был храмовой праздник, и после обеда, когда весь народ высыпал на площадь, кмет взял с собой двух стражников, отправился в дом, где поселился дядя Мартин, и его арестовал. Стражники вели арестованного с винтовками наперевес, а кмет шел следом, держа руку на поясе, за который был заткнут револьвер. Дядя Мартин мог запросто выбить винтовки из рук стражников и направить их против своих обидчиков, но слава народного доброжелателя не позволяла ему ответить на насилие насилием. Он решил, что ему предоставился самый благоприятный момент на деле испытать глубину сочувствия и преданности народа. Если из такой массы людей, съехавшихся со всей округи, ни один человек не бросится ему на выручку, значит, в дальнейшем он должен будет рассчитывать только на себя, а это довольно рискованно и даже абсурдно. Дядя Мартин знал, что любое дело, правое или неправое, должно вершиться при поддержке народа и во имя народа. Итак, он решил позволить кмету себя арестовать, тот скорехонько связал ему руки и отвел в полицию. Его старый знакомый, околийский начальник, с полным правом мог торжествовать победу, наказать его за то, что посмел ополчиться против него и государственных порядков.

Сначала только несколько человек обратили внимание на арестованного, но вскоре целая толпа собравшихся на праздник окружила стражников. Через минуту-две на площади остались только владельцы лотков, имя дяди Мартина передавалось из уст в уста. Дядя Мартин шел с видом невинно оскорбленного праведника, кротко посматривая по сторонам. Народ преградил ему дорогу, из толпы послышались крики протеста, люди таким плотным кольцом окружили кмета и стражников, что те не знали куда деваться. «Расступись! — кричал кмет испуганным голосом. — Мне приказано свыше его арестовать!» Стражники растерялись. Один из крестьян, пробравшись сквозь толпу, протянул дяде Мартину его карабин. Дядя Мартин не стал угрожать им кмету и стражникам, как ему советовала толпа, а демонстративно повернул оружие дулом вниз. «А теперь ты отведи их в управу!» — раздавались крики, кое-кто было кинулся разоружать стражников, но дядя Мартин им не позволил и сказал, что староста и стражники не виноваты, они люди маленькие, темные и действуют по чужому приказу. Его великодушие вызвало новый взрыв восторга, и дядя Мартин, конечно же, не упустил случая еще раз показать себя в самом лучшем свете, оставить след в памяти народа. Он дал понять своим другам и недругам, что его великодушию, каким бы безграничным оно ни было, в один прекрасный день может прийти конец и виновника ждет страшная расплата.

Он послал двух мужиков согнать голубей с купола церкви, а сам повел толпу к каруселям. Усевшись на сиденье, он попросил владельца карусели закружить его как можно шибче. В это время стайка голубей слетела с купола церкви и, сделав несколько кругов, направилась в сторону площади, дядя Мартин щелкнул затвором карабина и приготовился стрелять. Двое голубей отделились от стаи и взлетели высоко в небо над самой площадью, дядя Мартин поднял карабин, быстро прицелился и выстрелил. Один из голубей перевернулся в воздухе и камнем упал в толпу. Не стоит описывать восторг, которым встретили этот поступок окружающие, из десяти тысяч глоток вырвались радостные крики. Тут в небе появилась сорока, и люди начали показывать на нее пальцами. Сорока испугалась и повернула было назад, но дядя Мартин, продолжая вертеться на карусели, попал в нее, почти не целясь. Это попадание было случайным, но, как говорится, удача помогает смелым, а мы можем сказать, что слава любит славу так же, как деньги любят деньги. Две убитые птицы переходили из рук в руки как неоспоримое доказательство феноменальной меткости, с которой дядя Мартин попадал в цель. Вся округа признала его своим величайшим благодетелем и лучшим стрелком в мире, а отличные стрелки с давних времен вызывают чувство уважения и в то же время заставляют врагов держаться от них подальше. Итак, агенты, рассылаемые повсюду по следам дяди Мартина, каждый раз возвращались в город с пустыми руками и докладывали околийскому начальнику, что Мартин-разбойник неуловим, как Левский.

6

Не отблагодарив друга, можно нажить себе недруга.

Народная поговорка

Спустя некоторое время к дяде Мартину начали прибывать последователи. Они приезжали из разных концов страны, и это говорило о том, что слава о подвигах дяди Мартина разнеслась далеко за пределы Добруджи. Его старые, самые первые ученики и последователи были бойкими парнями, они умели отпереть замок любой тюрьмы обычным карандашом и творили еще многие чудеса, но им мешал снобизм и пижонство. Один из них, как уже упоминалось, вызолотил все свои зубы, чтобы иметь более солидный вид, а другой рядился в офицерский мундир с погонами майора. Их мелкобуржуазное пристрастие к вещам, которое, как известно из истории, ведет к нравственному падению не только отдельных личностей, но и целых государств, здорово им помешало и погубило вконец. Новые ученики тоже были бойкие парни, они отпирали двери тюрем и открывали сейфы не только карандашом, для этого им стоило раз дунуть в замочную скважину, но, в отличие от своих предшественников, они обращались со своей внешностью с аристократической небрежностью и были похожи на хиппи, возможно, это были первые хиппи в Европе.

Первым прибыл к дяде Мартину Янко Марев, светловолосый парень лет тридцати с робкими голубыми глазами. Он представился просто, застенчиво, и на дядю Мартина произвели очень сильное впечатление его руки, узкие в кисти, с изящными тонкими пальцами, такие руки, вероятно, были у Паганини и других всемирно известных скрипачей. Вторым заявился тридцатилетний цыган по имени Аптараман, с томными мечтательными глазами литературного героя XVIII века. Взглянув на него, дядя Мартин подумал, что перед ним стоит здоровяк наподобие Жана Вальжана, который вбил себе в голову, что над ним тяготеет преступление — кража куска хлеба, и горечь от сознания этого преступления затаилась в глубине его глаз. Третьим появился Параша, человек исключительных способностей и, как бы сказать, самый земной из всех трех. У него были свои выученики, но врожденная скромность заставила его бросить их и пойти в ученики к дяде Мартину, несмотря на то что сам Параша был старше его на целых 12 лет.

Дядя Мартин полюбил своих будущих соратников с первого взгляда, потому что понял: это парни что надо. Он встретил их радостно, но в душе шевельнулась тревога. «С чем пришли ко мне эти люди и что я буду с ними делать?» — думал он и не знал, что ответить на этот вопрос. Обеспечив их питанием и крышей над головой, он целую неделю не казал к ним глаз. Это был срок, за который они должны были решить, как им быть — остаться навсегда при нем или уехать, а дядя Мартин в свою очередь должен был решить, брать их навсегда в помощники или отпустить с миром.

Как известно, дядя Мартин был человек решительный, но в те дни он проявил слабость, которую будущие поколения назовут интеллигентскими настроениями и с полным основанием раскритикуют ее как болезнь вредную и опасную для общества. Сам он тоже побаивался этого недостатка, его страшила мысль стать настоящим интеллигентом, поскольку дядя Мартин был твердо убежден, что интеллигентность для мужчины — самое большое несчастье. Но не так-то легко было избавиться от сознания того, что приходится расставаться с чем-то безмерно дорогим, к чему уже больше нет возврата. Речь шла о годах, когда он разгуливал по белому свету с неразлучным своим карабином на плече, о тех неповторимых минутах дерзновения, когда жизнь его висела на волоске и окружающий мир, страшный, сильный, организованный, не мог оборвать этот волосок из-за какой-то смехотворной слабости или по глупости. Это были минуты великой, веселой игры в Я и Общество, которая всегда составляла одну из классических тем, занимавших и занимающих философов и мыслителей всех эпох…

И только в конце недели, постигнув суть совершенно нового мировоззрения, он воскликнул тоном пророка: «Смерть индивидуализму!» — и отправился навестить своих хиппи, которые встретили его радостно и выслушали с беззаветной преданностью и любовью. У дяди Мартина был чеховский вкус, и он им сказал, что у человека все должно быть прекрасным — и душа, и одежда. Он сказал, что людям с чистой и возвышенной душой, обладающим хорошим вкусом, не пристало носить такое ужасное рванье. «Вот вам деньги, — сказал он, — и чтобы через несколько дней вы все были одеты, как подобает моим ученикам!»

Это был первый преподанный им урок, и его ученики внимали ему с большой благодарностью. Они осмотрели свое тряпье и удостоверились, что оно и впрямь не соответствует возвышенности их душ. Через несколько дней все трое были одеты с иголочки, по последней сермяжной моде, и дядя Мартин, увидев их такими разодетыми в пух и прах, произнес свою первую вдохновенную речь. «Друзья мои, — сказал он, — вы мужики башковитые, и я уверен, что мне нет надобности читать вам все Евангелие от корки до корки, чтобы вам стало ясно, что я хочу сказать. Мы все жаждем свободы, и ни один философ, несмотря на свою ученость, не может объяснить людям, что такое свобода, какое это великое слово, зато мы можем доказать это на деле, своим огромным желанием ее добиться. В обществе неустанно велась борьба за свободу, потому что народ всегда был угнетаем. Свободного общества нет и не может быть. Но если общество добьется свободы, оно тут же начнет делить ее на всех поровну, а поделив, тут же лишится ее, потому что будет вынуждено отдать ее в руки отдельной личности. Настоящая свобода — вещь деликатная, бороться за нее может далеко не каждый. Свобода — высшая потребность человеческого духа, которой достоин не каждый. Можно ли завоевать свободу единоличным путем? Нет! Индивидуализм канул в вечность, чтобы стать наглядным уроком для поколений, хотя поколения всегда плохо усваивали уроки истории. Вот почему мы должны бороться за свободу личности общими силами, этому учили, так поступали все великие личности. Но свобода — это не яблоко, ее так просто не сорвешь с дерева, за нее нужно бороться, воевать, собрав в кулак всю свою волю и терпение. Нам не занимать того и другого, единственное, чего у нас нет — это деньги или, как их будут называть грядущие поколения, денежные знаки. Об этом говорил еще Наполеон, и люди его эпохи считали, что он сказал нечто новое, потому что они были невежественны. Древние мыслители говорили то же самое, один философ, живший задолго до Наполеона, отмечал, что самым ценным качеством бумажных знаков является их количество. Именно количества нам и не хватает, чтобы мы могли стать вполне свободными гражданами. Надо сказать, что деньги — это не цель, а средство, попрошу вас запомнить это хорошенько. Уважающие себя люди никогда не бывают рабами денег, они их презирают. Итак, презирая деньги, мы будем раздобывать их, не без усилий, но без всякого насилия. Зарубите это себе на носу — никаких взломов! Вы спросите, кто же отдаст деньги добровольно. А я вам говорю, что найдутся такие. Деньги мы будем брать у живых людей, а живым людям свойственно чувство страха, они поддаются внушению и в некоторых обстоятельствах в первую очередь готовы расстаться со своими деньгами. Люди — трусы по своей природе, и мы можем получить от них все, чего захотим, не марая рук».

(Этот трактат о свободе и роли денег вошел в историю Добруджи под видом нескольких скромных писем, которые дядя Мартин адресовал своим другам-приятелям и последователям. Два письма мне передал Киро Черный, долгие годы служивший в полиции. Он нашел эти письма во время обыска, но не передал их следственным органам, так как не обнаружил в них ничего противогосударственного. Киро Черный был одним из самых ревностных преследователей дяди Мартина, возглавляя погоню, он не раз имел возможность поймать его или застрелить в упор, но не сделал этого, потому что «восхищался такими мужиками, ничего, что они были правонарушители». Кстати, этот полицейский разделял взгляды дяди Мартина на презренный металл, потому что известная сумма денег, позаимствованных у богачей без взлома и насилия, перепала и ему. Но об этом речь впереди.)

А теперь дяде Мартину предстояло показать наглядно своим ученикам, как теория применяется на практике, и вскоре подвернулся удобный случай. Двое турецких парнишек за околицей села каждый день устраивали скачки: они готовили своих лошадей к настоящим конным состязаниям. Перед заходом солнца они выезжали в поле, а потом скакали наперегонки до определенного места. У околицы собиралось много любопытных. Дяде Мартину стало известно, что эти парни приглашены на свадьбу в далекое село Эмирово, где они должны были участвовать в конных скачках. Дядя Мартин, расспросив их, узнал, что известный богач из Эмирово Измаил-эфенди женит сына, этот Измаил славился своим богатством на всю Добруджу и Дели-Орман. У него было две бакалейные лавки, две водяные мельницы и много земли. Дядя Мартин решил, что если он воспользуется этой свадьбой, то можно преподнести своим ученикам хороший урок, который должен пройти успешно и занимательно и, что гораздо важнее, подтвердить теорию на практике, причем сделать это можно будет зараз, как говорится, одним замахом, не ломая долго голову, как это приходилось делать многим наивным мученикам, борцам за прогресс человечества. Этот Измаил заявил, что у него один сын и что свадьбу он сыграет такую, какая полагается человеку его положения: на ней будут и скачки, и вольная борьба, и награды победителям, и разливанное море шербета и разных других напитков.

Вечером в канун свадьбы дядя Мартин и его ученики прибыли в Эмирово и остановились у своих дружков. Получив необходимые сведения, рано утром, ни свет ни заря, они отправились в большой лес, через который проходила дорога, ведущая в село, куда надо было ехать за невестой. Через несколько часов на дороге показалась кавалькада, а следом катили около пятидесяти повозок, в которых сидели турки со своими кадынами. Кадыны были закутаны белыми платками, а у некоторых были надеты на голову черные паранджи, мужчины же красовались в алых фесках, цветных чалмах и новых безрукавках.

Дядя Мартин прихватил с собой карабин, а своим ученикам запретил брать с собой оружие, и они теперь со страхом и недоумением спрашивали друг друга, как они справятся с такой ватагой вооруженных турок безоружные. В их глазах свадебное шествие выглядело войском, которое едет воевать против другого войска. Дядя Мартин повторил им слова Левского: при поражении погибну только я, а при победе выиграем все мы, — но его пособники, видимо, и слыхом не слыхали о Левском, а может, просто не имели желания поучиться у великого Апостола его самоотверженности. После обеда свадебщики, взяв невесту в соседнем селе, поехали обратно той же дорогой с еще большим шумом и гамом. Услышав их приближение, трое учеников дяди Мартина стали думать не о том, как получше усвоить практический урок, а смекали, как бы им улизнуть в лес. А дядя Мартин, чтобы вконец поразить их, вынул из магазина все патроны, положил их на землю, а сам с незаряженным карабином на плече вышел на дорогу. Впереди свадебной процессии галопом скакали всадники, их кони с расчесанными гривами и крашенными хной хвостами выступали плавно, мягко касаясь копытами пыльной дороги и поднимая за собой сизые, прозрачные клубы пыли. За ними катили повозки, которых стало вдвое больше, в половине из них красовались разноцветные чалмы, владельцы которых издалека смахивали на павлинов, а в другой половине восседали кадыны, которые в свою очередь были похожи на пингвинов. Павлины то и дело вскидывали вверх руки с пистолями и палили из них, а пингвины взвизгивали и закрывали уши ладонями. Всадники подъезжали все ближе, наступал тот миг, о котором дядя Мартин мечтал с величайшим волнением, миг верховного дерзновения, когда он был готов умереть или стать полновластным хозяином жизни. Он вышел на самую середину дороги и поднял руку. Всадники придержали коней, те сбились в кучу, стали толкаться потными боками, негромко ржать и кусать один другого, а в это время к месту действия подъехали первые повозки. Один верховой, здоровый, нахрапистый турок, направил своего коня прямо на дядю Мартина и, выхватив из-за пояса пистоль, закричал:

— Ты кто такой? Ну-ка прочь с дороги!

Здоровяк нацелился дяде Мартину прямо в сердце. Тот улыбнулся и сделал всаднику знак рукой, чтобы он ехал назад. Турок, сразу сообразив, чего от него хотят, воротился к остальным всадникам. Те почувствовали себя униженными и, набравшись смелости, все как один направили свои пистоли на дядю Мартина, который продолжал стоять посреди дороги и смотрел на них своими голубыми глазами херувима, спокойно улыбаясь. За это время он мог бы уже превратиться в решето, но дядя Мартин все еще не произносил тех заветных слов, которые бы усмирили разгневанных всадников и вызвали в их рядах панику. «Вы окружены!» — должен был выкрикнуть дядя Мартин, но он молчал, желая до конца насладиться сознанием нависшей опасности. В его голове мелькнула мысль, которая всегда всплывала в такие минуты: «Если жизнь моя оборвется так нелепо, то черт с ней, если же нет, то мы еще повоюем!» А в это время его верные последователи сидели за придорожными кустами и, подобно трем иудам, думали о том, как бы удрапать. Нужен был всего один только выстрел, выстрел в воздух, чтобы эти двести вооруженных турок свели счеты с дядей Мартином. Но вышло так, как он предвидел. Кто-то из всадников закричал: «Нас окружили!» И всадники все до одного опустили пистоли. Турки отличаются богатым воображением, которое, побеждая их мудрость, заставило несчастных поверить, что они попали в засаду, что их окружило не меньше тысячи разбойников. Однако в хвосте свадебной процессии никто не знал, что случилось, и несколько мужчин прибежали, собираясь расчистить дорогу. Они, вероятно, застрелили бы дядю Мартина, если бы один из них не назвал его по имени, он выкрикнул имя дяди Мартина громко и ясно и перегородил дорогу бегущим своим конем. Это был тот турок, отцу которого дядя Мартин дал сто левов, чтобы тот оплатил судебные расходы, парень этот поклялся до конца жизни быть его побратимом. Парню не пришлось привести в исполнение свою клятву, потому что имя дяди Мартина сделало свое дело. Все не раз слышали о его славных подвигах, многие видели, как он на храмовом празднике убил на лету голубя и сороку. Преклонение турок перед силой и смелостью сослужило дяде Мартину хорошую службу. «Бря, бря!» — восторженно закричали в толпе, и дядя Мартин почувствовал, как сотни восхищенных взглядов устремились на него. Оправившись от изумления, турки сообразили, что этот парень набрался смелости в одиночку остановить свадебное шествие, но психоз восхищения его храбростью охватил их с полной силой, и они все восторженнее восклицали: «Аферим!» — и называли его имя. Тут парень, побратим дяди Мартина, опять поднял руку и громко выкрикнул:

— Измаил-эфенди! Дорогу Измаилу-эфенди!

Толпа расступилась, и к дяде Мартину приблизился турок лет шестидесяти в роскошной шелковой чалме и темно-синем кюрке, отороченном лисьим мехом. Он шел твердым шагом, и в его несколько раскосых глазах светилась азиатская злоба Чингисхана. Дядя Мартин отвесил такой низкий поклон, что его светловолосая голова чуть не уперлась в живот Измаила-эфенди, и тот при желании мог бы оторвать ее голыми руками, как цыпленку.

— Честь и почитание, Измаил-эфенди!

Турок глянул на него так, словно верил, что его глаза могут испепелить человека.

— Сделай нашей дружине добро, Измаил-эфенди! — сказал дядя Мартин.

— Где твоя дружина, покажи, я хочу ее увидеть!

Услыхав эти слова, ученики дяди Мартина попятились в лес, а дядя Мартин подумал, что в жилах этого турка течет кырджалийская кровь и что ему нужно дать достойный ответ.

— Если ты, Измаил-эфенди, увидишь мою дружину, то тебе не видать больше белого света!

Измаил-эфенди засмотрелся на лес, как будто он впервые видел деревья. Дядя Мартин был прав, предположив, что в жилах его течет разбойничья кровь далеких предков, которые не раз окружали султанское войско, которые жили, как султаны. Предки этого человека не раз взмахивали своими короткими ятаганами, верша суд и расправу. И впрямь, глядя на лес, Измаил-эфенди припоминал славную историю своего рода и на мгновенье подумал, что отдал бы все свое богатство, только бы вернуть свою молодость и встать на дороге, как этот парень, с голыми руками, один против тысячи вооруженных мужчин и заставить подчиниться его воле.

— Ну-ка, парень, расстели что-нибудь на земле!

Дядя Мартин достал из-за пояса небольшую скатерть и расстелил ее на траве. Измаил-эфенди достал из-за пояса горсть золотых и стал бросать монеты одна по одной на скатерть, чтобы можно было их пересчитать. Золотых было десять, это был знак, что остальные гости тоже должны проявить щедрость, если хотят поехать дальше подобру-поздорову. Выйдя с честью из трудного положения, Измаил-эфенди уселся на повозку и поехал дальше. Вторая повозка, доехав до скатерти, тоже остановилась, и сидевшие в ней турки стали бросать на нее, что у кого было: золотые монеты, старинные карманные часы, табакерки и ножи в золоченых чехлах. Дядя Мартин возвращал побежденным их дары, но они продолжали бросать все, что было у них подороже, через его плечо и ехали дальше. Это длилось не меньше часа, а затем настала очередь женщин. Дядя Мартин дарил им свою очаровательную улыбку и просил ехать дальше своей дорогой. Чувство уважения и слабость, которую он питал к нежному полу, разбудили его благородство, и он решил пощадить беззащитных пингвинов, лишенных возможности глядеть на свет божий открытыми глазами и показывать ему свои прелести. Но кадыны заранее поснимали свои украшения, и они посыпались на скатерть золотым и серебряным градом. Их щедрость немного задела гордость дяди Мартина, но ему ничего не оставалось делать, как сохранить о ней самые лучшие воспоминания.

Итак, урок практических действий «без взлома» прошел блестяще. Ученики дяди Мартина ничего этого не видели, но это не помешало им почерпнуть самое главное: человек должен быть прежде всего гуманистом, а уже потом разбойником, учителем, министром или попом. Они все трое просидели не один год в тюрьме за украденную овцу, за какую-нибудь сотню левов или жалкую посеребренную брошь, а теперь у их ног лежало огромное богатство, добытое всего за час времени, и здесь нечего было ждать вмешательства усатых стражников и строгих судебных следователей. Теперь они стояли перед самым трудным испытанием: им следовало научиться презирать богатство — на такую добродетель, считали они, способны только мертвые. Дядя Мартин, веривший в большую нравственную силу своих питомцев, разделил добро между всеми поровну.

7

Между тем вашему покорному слуге исполнилось шесть месяцев. Цветов и подарков, разумеется, по этому поводу я не получил, никто не догадался поздравить меня с этой круглой датой. Я же, как мне кажется, заслуживал не только поздравлений, мне стоило присвоить звание героя жизни или по крайней мере заслуженного деятеля жизни. Но при всей своей скромности я не мог не гордиться тем, что прожил живым и здоровым целых шесть месяцев. Впрочем, однажды я заболел, но не по моей вине. Дело было вот как. В наших краях часто устраивались посиделки, на которых женщины и девушки чесали шерсть и пеньку, лущили кукурузу. Наносили в комнату спелых початков кукурузы и приглашали соседских девушек и женщин, чтоб приходили помогать ее лущить. Женщины, усевшись вдоль стен на скамейках, лущили початки при помощи серпов или других железных предметов. Вылущенные зерна летели во все стороны, барабанили по стеклам окон, по железным трубам печки, долетали до потолка, чтобы потом градом сыпаться на пол. Я лежал в своей колыбельке и чихал, пока не уснул, а проснувшись, снова начинал чихать и снова засыпал, а зерна кукурузы залетали в мою колыбельку и били меня по щекам.

В один из вечеров терпение мое иссякло, я открыл рот и начал реветь. Мама бросилась меня успокаивать, но за это время несколько кукурузных зерен попали мне в рот. Я хотел выплюнуть их, но они застряли в горле, и я стал задыхаться. Вероятно, я посинел, потому что мама очень испугалась, взяла меня на руки и начала баюкать. Остальные женщины тоже повставали с мест, никто не знал, что делать, как помочь горю, наконец-то бабка моя сообразила, в чем дело, и пальцем выковыряла кукурузу из моего горла. Впоследствии, когда мне приходилось болеть, она гасила уголья водой в глиняной миске, а потом, выбрав момент, когда какая-нибудь из наших собак забежит в сени, выливала на нее воду из миски. Если собака начинала отряхиваться, бабка говорила, что болезнь скоро пройдет, а поскольку собаки всегда отряхиваются, то я неизменно выздоравливал. А в то время мне было всего сорок пять дней, я еще не мог пить воду из миски, и поэтому бабка по всякому поводу залезала мне пальцами в горло, даже не вытерев перед этим руки о передник. Вот и на этот раз бабка проделала этот маневр и достала из моего горла два кукурузных зерна, а третье осталось внутри. Она полезла мне в рот еще раз, и протолкнула зерно в пищевод. «О боже мой, проглотил!» — вскрикнула она и развела руками. Мама заплакала, остальные женщины из сочувствия тоже начали плакать. Один только дед сохранил спокойствие и невозмутимо заявил, что ему приходилось глотать целые камушки, когда он ел фасолевую похлебку, а как-то раз он даже проглотил кусок гвоздя и остался цел. Бабка не обиделась на него, а наоборот, обрадовалась. Она села и занялась своим делом, остальные женщины тоже успокоились, а я лежал, вытаращив глаза на потолок, как будто мне довелось проглотить не кукурузное зерно, а свинцовый шарик, и думал о том, как мало нужно человеку, чтобы дать дуба. Я и сейчас думаю, что умных причин человеческой смерти не бывает, а тогда мне казалось, что умереть на самой заре жизни из-за какого-то ничтожного кукурузного зерна глупее глупого. Зерно тем не менее начало набухать у меня в желудке. Чем только меня не пичкали: английской солью, арбузным повидлом, заставляли меня сосать молоко из груди самой грязной цыганки в нашей деревне, считая, что цыганское молоко очень жирное и целебное, кое-кто советовал напоить меня кровью хомяка, но хомяка в конце февраля не удалось найти. Так продолжалось четыре дня и четыре ночи, кукурузное зерно не только никуда не делось из моего желудка, но разбухло еще больше. За это время у нас побывали все бабки с нашей улицы, они приходили в любое время дня и дожидались, пока мама меня распеленает, чтобы начать с огромным интересом рассматривать абстракционистские пятна на моих пеленках.

Их глазам открывались подлинные шедевры, как бы оставленные кистью всевозможных -истов, но кукурузного зерна не было и в помине. В конце концов благодаря моему беспримерному мужеству кукурузное зерно выбралось на белый свет, увеличенное раз в пять, таким образом, я на сорок пятом дне своей жизни отметил первую свою большую победу.

Как бы то ни было, день моего славного шестимесячного юбилея совпал с началом жатвы. Мои мать и отец встали до света, чтобы отправиться в поле. В свое время наш сосед бай Костадин дал взаймы моему отцу свой кожух, когда тот отправился на смотрины к родителям моей матери, а позднее в том же самом кожухе отец и венчался. История, которая приключилась с этим пресловутым кожухом, вам известна. Отец мой благодаря ему пустил пыль в глаза могиларовскому обществу и в конце концов завоевал навечно беззаветную любовь моей матери. Бай Костадин дал ему кожух с тем условием, чтобы молодожены в страдную пору отработали ему четыре дня, но, как мы знаем, один из бывших соперников отца изорвал кожух железной палкой, и тогда бай Костадин заявил, что молодые обязаны жать его ниву целых десять дней. Это была самая настоящая эксплуатация человека человеком, но отцу нечем было крыть, тем более что без этого кожуха он бы и не женился вовсе, таким образом лишив свой род возможности получить нового продолжателя, то есть вашего покорного слугу. Отец любил подводить итоги своих дел, и когда я вырос и не захотел стать ни врачом, ни офицером, когда отказался жениться на богатой невесте с домом, он не раз говорил мне, что история с кожухом — одна из самых больших и непоправимых ошибок в его жизни.

Первый день жатвы был памятным для меня еще и тем, что я впервые покинул наш двор и увидел широкий простор. И еще тогда понял, почему многие болгарские писатели с таким благоговением, со слезами на глазах восторгались этой милой патриархальной идиллией. Вокруг царили те шумы, шорохи, краски и запахи, без которых не может обойтись ни одна национальная литература в мире. Хором кукарекали петухи, сонно лаяли собаки, настырно чирикали воробьи и гоготали гуси, розовел восток, и солнце удивительно напоминало одну из тех больших желтых тыкв, которые летом можно увидеть на сельских плетнях в одном ряду с лошадиными черепами и выщербленными горшками, тихо подувал ветерок, лаская золотые колосья хлебов, хохлатые жаворонки поднимались в синеву и, взмахивая крыльями, с неслыханным упоением заливались звонкими трелями до упаду, поля оглашались неизбежным напевным скрипом расписных повозок, над ними дрожало такое же неизбежное марево, крестьяне, вставшие до света, отирая благословенный пот, поплевывали на ладони и шептали «господи, помоги!», было немало других поэтических атрибутов деревенской идиллии, которые я, несмотря на мою необыкновенную впечатлительность и наблюдательность, не смог заметить и до конца восхититься ими, как положено будущему певцу деревенского быта…

В тот же день я сделал еще одно открытие, которое меня очень поразило. Сидя на руках у мамы, которая топтала босыми ногами дорожную пыль, я осмотрелся и обнаружил, что наша земля плоская и бескрайняя. Мы прошли километров пять, а горизонт был все тот же: прямая черта, отделяющая землю от неба. Теория Птолемея, смысл которой сводился к тому, что земля плоская и безграничная, долгие годы владела мною, из нее следовало, что все, что я вижу вокруг себя, не имеет конца, в том числе, безусловно, и я сам. Я был очень разочарован, когда, учась в прогимназии, узнал, что земля такая же круглая, как тыква, о которой шла речь выше, и что она торчит на плетне вселенной, а люди ползают по ней, точно муравьи. Мое разочарование еще больше возросло, когда немного позднее я узнал, что земля наша вовсе не красуется на плетне вселенной, что она просто висит в пространстве, а вдобавок ко всему еще и вертится не только вокруг себя, но и вокруг солнца. И я сказал себе, что на такой земле жить очень нелегко, что при этом не избежать многих ошибок и заблуждений. Встав в любой точке плоскости, человек может всегда определить четыре стороны света, а на шаре легко запутаться, ошибиться, потому что там нет никаких направлений. Выйдя из какого-нибудь места, можно после долгой, долгой ходьбы прийти туда, откуда ты вышел. Я спрашивал себя и не мог дать ответ на вопрос, почему столько умных людей стали жертвой инквизиции только ради того, чтобы доказать истину, что земля круглая и вращается вокруг солнца. Вероятно, чтобы доказать что-либо, человек должен прийти туда, откуда вышел…

Поблизости не было деревьев, и потому отец вместе с моей колыбелькой нес три шеста и веревку. Составив из них треугольник, он подвесил к его вершине люльку, набросил сверху половичок, чтоб служил защитой от солнца, и мое бунгало было готово. Мама накормила меня и присоединилась к остальным жницам, а я был предоставлен сам себе, это был мой первый пикник. Я лежал в колыбельке, сытый, как буржуй дореволюционного времени, посматривал на широкое добруджанское поле, прислушивался к гомону жнецов и восхищался их трудовым энтузиазмом. Утренний холодок ласкал мои щечки, свежие запахи полевых трав и цветов опьяняли меня. Какая-то птичка уселась на верхушку моего шалаша и звонко защебетала какую-то песенку, вполне заменив магнитофон марки «Грюндиг». Но, как сказал некий древний мудрец, счастье бывает недолговечно. Солнце стало припекать, пшеница и рожь ощетинились против него, в моем шалаше стало жарко, душно, а пташка перестала петь и улетела. И тогда все твари летучие и ползучие выбрались из своих укрытий и хлынули ко мне. Какое-то зеленое насекомое на длинных тонких лапках с выпученными глазами, откуда ни возьмись, уселось на край колыбельки возле самой моей головы. Я заревел что было мочи, но чудовище даже не шевельнулось, понимая, что я связан по рукам и ногам, оно пошевелило щупальцами, и я усмотрел в этом угрозу. Я заревел еще громче, мама подбежала и взяла меня на руки, а зеленое чудище испугалось и в один прыжок скрылось с глаз. Мама сказала, что это кузнечик, и, успокоив меня, пошла жать. И тут где-то совсем рядом раздался страшно хриплый голос, и я увидел, как какое-то странное черное существо ползет по краю колыбельки. Позднее я узнал, что это цикада, очень безобидное существо, но в ту пору ее зловещий стрекот нагонял на меня ужас. Ж-ж-и-ж-ж-и-ж-ж-и! — этот однообразный сухой треск напоминал звук жарящегося на сковородке мяса, и мне стало казаться, что это я сам жарюсь на сковородке, и не было сил и духу позвать на помощь.

На третий день мы перекочевали на другое поле, что возле каменного карьера. Какое-то ползучее животное, втрое длиннее меня, выползло на большой камень и, свернувшись в кольцо, застыло там. Солнце опять начало припекать, я изнывал от жары, а ползучая тварь как ни в чем не бывало вылеживалась на камне, словно пляжник на Золотых песках. Потом на каменоломню набежала темная тень, какая-то огромная птица камнем упала сверху, пресмыкающееся зашипело, вытянулось, как струна, и юркнуло в мой шалаш. Птица коснулась крылом края моей колыбели, я зашелся криком, и она улетела. В обед жнецы и жницы уселись полдничать. Мама вошла в мой шалаш, склонилась ко мне, а потом вдруг закричала не своим голосом и кинулась прочь. «Змея! Я наступила на змею!» — кричала она, ломая руки. Мужчины похватали серпы и дубинки и бросились ко мне. Отец мой, пересилив страх, взял меня из колыбельки, а бай Костадин откинул половичок. Уж лежал на земле, свернувшись кольцом, и равнодушно смотрел на перепуганных людей. Было видно, что он не собирался делать мне зло, но поскольку это была змея, мужики убили ее, растоптав голову.

С тех пор, если поблизости не было деревьев, родители подвешивали мою люльку к дереву на чужой ниве, чтобы уберечь меня от гадов и насекомых. Это чужое дерево обычно стояло далеко, через две или три нивы, и плакать, кричать было бесполезно. Мама время от времени прибегала посмотреть на меня, покормить, ориентируясь по солнцу, а в остальные часы я лежал в одиночестве среди полей, но зато у меня было самое что ни на есть модерновое бунгало по тем временам — прохладное и безопасное. Так месяцы и годы в самом раннем возрасте я провел между землей и небом, и это оказалось весьма символичным. Мне и теперь случается висеть в воздухе месяцами и годами, и я никак не могу решить, где лучше — на земле или на небе.

Мы воротились в село, когда начались холодные осенние дожди. Все были довольны, что с полевыми работами покончено и можно отдохнуть, сидя у теплой печки, один только я не был рад, я ужасно страдал. При всех неудобствах в поле я чувствовал себя как на курорте, который не шел ни в какое сравнение с нашим домашним уютом. Там я проводил целые часы в одиночестве, пугаясь всевозможных насекомых и пресмыкающихся, но у меня была возможность созерцать бесконечный мир, который всегда привлекателен, который манит, будит воображение, который становится для нас символом свободы. Путешествовать — значит чувствовать себя свободным… Некоторое время тому назад один из моих друзей надумал совершить большое турне — побывать в Москве, Ленинграде, Стокгольме, Лондоне, Париже. Он приготовил все, что нужно для такого путешествия, недоставало только модного плаща. Я накануне как раз купил себе новый плащ и предложил ему. Через месяц мой друг, вернувшись из большого турне, принес мне плащ. Вечером, придя домой, я положил плащ на стол и долго-долго его рассматривал. У меня было такое чувство, будто это не мой друг, а я сам путешествовал и видел незнакомые страны. Мало-помалу я перевоплотился в плащ, и хотя во время путешествия мне приходилось в основном висеть на вешалках в поездах, самолетах и в гардеробах, тем не менее я успел объехать множество столиц, побывать в музеях, ресторанах и гостиницах, познакомиться с людьми самых разных национальностей. Этот случай подтолкнул меня на покупку добротного кожаного чемодана, с какими обычно люди ездят за границу. Стоит мне узнать, что кто-нибудь из моих знакомых или друзей собирается ехать за границу, я предлагаю ему плащ или чемодан. Напоследок я стал перевоплощаться уже не только в чемодан или плащ, но и в самих путешественников. Мне удалось побывать на нескольких континентах, однажды я добрался до Владивостока, а в следующий раз — даже до мыса Доброй Надежды. Эти воображаемые путешествия очень пришлись мне по душе, потому что совершать их очень легко, а кроме того они намного дешевле настоящих. Разъезжая по белу свету, я в то же время занимаюсь своим делом и не разбазариваю государственную валюту.

А в то время мое воображение было еще слабым, но я уже мог ходить, хотя мне было всего шесть месяцев. В это никто из моих близких не хотел поверить. Однажды вечером бабка распеленала меня и занялась моими пеленками, а я встал на ножки и пошел. Домашние сидели за столом, когда они увидели меня, то у них от удивления кусок застрял в горле, а бабка встала перед иконой и начала креститься. Я же улыбался и протягивал к ним ручонки, желая сказать, что нет ничего плохого в том, что ребенок преждевременно научился ходить, они же, вместо того чтобы обрадоваться и поприветствовать меня, как новатора, разрушившего природные и общественные догмы, вскочив из-за стола, укутали меня пеленками и крепче обычного связали по рукам и ногам, опасаясь, что я могу искривить ножки, могу упасть и проломить себе голову… Мои домашние, рассердившись друг на друга, любили пускать в ход пословицы и поговорки, я часто слышал, как они говорят, что свои хуже чужих. Если бы я умел разговаривать, я бы припомнил им эту прекрасную болгарскую поговорку, но я мог произносить только «ма» и «па», а впрочем, умей я говорить, они вряд ли дали бы мне рот раскрыть.

И все-таки я оказался не таким покладистым, как они думали. Я плакал и ревел без умолку целую неделю. Домашние долго судили-рядили и под конец решили, что во всем виноват я, беспомощный и бессловесный, и они придумали мне целую кучу болезней и принялись пичкать меня всевозможными снадобьями, призывали шептух и ворожей, а я, не имея возможности сопротивляться, глотал все, что они мне совали в рот, и дивился их демагогии. Я был уверен, что мои родичи хорошо знают подлинную причину моих страданий, но не хотят признаться. В конце концов дед заявил, что нужно пустить кровь. Бабка держала меня, чтобы я не дергался, а дед исполосовал бритвой мне спину сверху вниз и слева направо, отчего моя спина стала похожа на карту, расписанную меридианами и параллелями. Потом к этим свежим порезам приложили состриженную с овцы шерсть (это называлось серой) и запеленали меня. Дед был очень доволен, он говорил, что в человеке все зависит от крови — и добро, и зло. Раз дитя кричит, значит, в жилах его беснуется дьявольская кровь, нужно ее выпустить, чтобы зло ушло.

Я в самом деле присмирел. Лежал себе в колыбельке и уже не пытался протестовать, что мне мешают учиться ходить. У меня не было больше ни сил, ни голоса, чтобы кричать, кроме того я не забыл, как меня полосовали бритвой. Не оставалось ничего другого, как дожидаться дня, когда начнут учиться ходить остальные дети моего возраста. Их было двое во всем селе, и если бы они оказались рахитиками или непомерно толстыми, а такие дети предпочитают валяться в колыбелях и не желают учиться ходить, то мне все равно нужно было бы ждать, чтобы никто не подумал, будто я не совсем нормальный ребенок. Когда я подрос, я не раз ощупывал шрамы на спине, вспоминал операцию, проделанную моим дедом, и думал, что он был не просто деревенским знахарем, но и умным человеком. В жизни мне приходилось не раз видеть, как тем, кто не хочет считаться с канонами, пускают кровь, чтобы их жилы очистились от дьявольского начала.

8

Родные, милые картины!..

Елин Пелин

Но вот наконец настал день, когда я поднялся на ноги. Двое моих сверстников оказались крепкими ребятами, но, несмотря на это, они начали учиться ходить только в год и два месяца, вот и вышло, что из-за них я проспал целых полгода. Это потерянное время можно считать первой данью, которую я заплатил догматизму. И я тут же постучал по дереву, поскольку знал, что эта дань не последняя. Не желая идти в ногу со всеми людьми, я был вынужден поплатиться за это тем, что мне в самом раннем возрасте уже пускали кровь. Если бы у меня был хоть какой-нибудь жизненный опыт, я бы не допустил этого, я бы знал, что компромиссы — неизбежные стимулы нашего бытия, без которых люди испытывали бы друг перед другом большое неудобство. Я бы знал также, что шестимесячное опоздание — ничто по сравнению с тем, что наше человечество проспало миллионы лет на деревьях и только после этого встало на ноги, а встав на ноги и научившись ходить на двух ногах, опять пожелало опуститься на четвереньки. Но молодость на то и дана человеку, чтобы заблуждаться.

Итак, в один прекрасный день бабка, ходившая к соседям, пришла домой радостная и заявила, что мои ровесники начали ходить, следовательно, я тоже могу попробовать. Торжественно, на глазах у всей семьи она распеленала меня, и я направился к маме довольно твердой походкой заправского пехотинца. Дед заулыбался до ушей и предсказал, что я дослужусь до ефрейтора. С той минуты никто уже не запрещал мне передвигаться на своих на двоих, и я принялся шастать сначала по комнате, а потом выбрался в сени и на двор. Все здесь было мне знакомо еще с той поры, когда мне исполнился всего один день, и даже со времени, когда меня еще не было на свете, и потому я со двора направился на улицу. Но на улице тоже не было ничего интересного, кроме толстого слоя пыли, в которой валялся чей-то осел. Здесь, однако, состоялось мое первое знакомство с соседями, и это событие я считаю одним из самых главных в моей жизни.

Их покосившаяся калитка, их старая мазанка, весь двор, старый амбар и навозная куча удивительно напоминали наши, казалось, их проектировал один и тот же архитектор доисторической эры. Из всех этих элементов архитектурного ансамбля самое большое впечатление оставляла навозная куча, расположенная в центре двора, высокая, как вулкан, над которой, как и над вулканом, вечно курился дымок. Это место в нашей семье пользовалось особым почетом, свалку обычно устраивали на самом видном месте, чтобы она всегда была перед глазами и под рукой. Хозяйка, полуодетая, босиком, делала от порога всего несколько шагов, чтобы выбросить мусор, то же самое делал и хозяин, выбрасывавший навоз прямо от порога хлева или овчарни. Навозная куча была для крестьянина своего рода заводом по производству удобрений, навозом весной устилали поля, а в остальные сезоны он шел на топку, навозная куча служила прекрасной столовой для домашней птицы. Зимой на ней грели бока поросята и собаки. Это было любимое место детских игр и забав, место, удобное для отдыха и созерцания. Детвора любит забираться повыше, а у нас на равнине самыми высокими точками были навозные кучи, забравшись на их вершину, можно было обозреть все село и его окрестности. Кроме того, свалка была отличным полем битв, где мы сражались со всевозможными бациллами и микробами. Те из нас, кто был покрепче, давали болезням отпор и на всю жизнь приобретали иммунитет против всевозможных заразных хвороб. Слабые, тщедушные заболевали и умирали (так бывает и с некоторыми горе-литераторами, которые обожают копаться на свалках задворок и, заразившись нечистотами, скоропостижно отдают концы). О свалках можно говорить долго и много, потому что они прочно связаны с болгарским бытом того времени, но это дело тех, кто занимается бытописательством, — мне не хотелось бы очутиться в положении тех писателей, о которых упоминалось выше.

Лучше я расскажу подробнее о наших соседях. Это были представители общества, в котором мне довелось прожить немало лет. Соседских мальчишек было шестеро, самому старшему из них было 12 лет, а младшему — столько, сколько и мне. Все они бегали без штанов, в одних рубашонках. Этот младший мальчишка был одним из тех моих ровесников, из-за которых я проспал целых шесть месяцев, вместо того чтобы учиться ходить. Войдя в их двор, я, как всякий человек, который впервые вступает в общество, сунул в рот палец и от смущения принялся его сосать. Как известно, первое впечатление играет огромную роль, чтобы не сказать роковую, и это заставляло меня волноваться. Но любопытство взяло верх, и я потихоньку двинулся вперед. Постою, не вынимая пальца изо рта, и опять ковыляю дальше, так, в несколько переходов, я добрался до навозной кучи. Мальчишки сидели наверху, молча смотрели по сторонам, казалось, они не обращают на меня ни малейшего внимания. Такое равнодушие удивило меня, я даже почувствовал себя оскорбленным. У меня в голове мелькнула мысль, что мои соседи, несмотря на такой ранний возраст, уже, увы, успели заразиться отчуждением. У всех у них на головах были ситцевые чепчики из тех, которые завязываются под подбородком, только чепчики почему-то находились не на головах, а висели спереди, будто торбы, в которые лошадям насыпают овса. Один из них сунул руку в шапчонку, достал оттуда что-то съедобное и отправил в рот, его примеру последовали остальные. Позднее я узнал, что эти ребята поневоле стали рационализаторами. За обедом они ели руками, и все, что роняли из рук, падало в чепчик, а потом, играя на дворе, они все это поедали.

Я подождал, пока они перестанут жевать, но они по-прежнему не смотрели в мою сторону. Тогда я подошел поближе и решил им представиться. Произнес «ма-па», а сам смотрел на них в упор. Один из мальчишек произнес в ответ «та-ту», вслед за ним и остальные разразились подобными возгласами. Это было начало разговора, и я понял, что мои соседи, слава богу, еще не стали жертвой отчуждения. Оказалось, что они вроде меня, почти не умеют говорить, и потому они не решались вступать в разговор с незнакомым лицом. Один только старший мальчишка вполне владел разговорной речью, он крикнул мне с вершины навозной кучи: «Я сецас тебе дам!», и я понял, что он собирается меня побить, а мальчишка, набрав в обе пригоршни мусора, швырнул его мне в лицо. Братья мгновенно последовали его примеру, они хватали что попадется и бросали на меня. Любой на моем месте оскорбился бы и убежал, но я решил, что таким образом они показывают свое доброе расположение ко мне, и не обманулся. Спустя некоторое время я забрался к ним на навозную кучу и так же, как они, зарылся по самую грудь в мусор. Это им пришлось по душе, они стали любезно угощать меня, делиться своими запасами из чепчиков, рассказывали мне много всяких разностей на своем особом языке, потом мы катались с вершины навозной кучи, и когда я вымазался по самые уши и стал похож на них, они признали меня своим соседом и другом. А потом пришла их мать, выудила их из мусора одного за другим, точно грибы собрала, и погнала в дом.

Их мать была в положении, и моих приятелей скоро стало семеро, а несколько лет спустя — целая дюжина. В то время их семья состояла из десяти душ, включая мать, отца и двух его братьев. В селе поговаривали, будто Його (так звали отца) дал слово его величеству вырастить для отечества двенадцать солдат, и он выполнял свое обещание самоотверженно и бескорыстно, не ожидая наград от правительства. А в сущности, Його мстил своей жене, которая долго водила его за нос, прежде чем выйти за него замуж.

У Його было еще двое младших братьев, семья жила в бедности, и он долго ходил в холостяках: ни одна деревенская девушка не соглашалась, чтобы он взял ее в жены. На его счастье, одна из них, по имени Вачка, тоже засиделась в девках. Она была старше всех остальных девушек нашего села, а застенчивее ее вряд ли можно было сыскать во всей Добрудже. Все называли ее недотрогой, потому что она стыдилась парней и не хотела выходить замуж. Вачка была домоседка, ее, бывало, калачом не заманишь ни на посиделки, ни на гулянье, в поле — жать хлеб или на какую другую работу — не ходила без матери или без отца и при этом закутывала лицо платком. Вся родня, а потом и все село тщетно пытались выдать ее замуж. Стоило кому-нибудь прислать сватов, как Вачка начинала кричать, будто ее режут: «Не хочу! Не хочу!», забивалась в погреб или на чердак и клялась, что утопится в колодце. Сперва за дело взялся первейший на всю нашу околию сват — небезызвестный Гочо Баклажан. Взоры жителей села были обращены на него — Гочо поставил на карту весь свой авторитет. Обойдя окрестные села, он нашел целую роту женихов, но его усилия довести дело до свадьбы пошли прахом из-за Вачкиной стыдливости, и Баклажан пришел в неистовство. «Из этого барахла не выйдет молодицы!» — сказал неудачливый сват и с досады швырнул шапку оземь, впервые за долголетнюю свою практику публично, при всем честном народе, признав свою полную несостоятельность. Эта история положила конец карьере Баклажана. Многочисленные почитатели усомнились в его способностях, мало-помалу перестали обращаться к нему за помощью в свадебных делах, и Баклажан, потеряв веру в свои способности, начал пить, совсем обнищал, и, как мы уже знаем, завершил земной путь в заброшенном колодце недалеко от села. Что ж, нам остается только сказать: «Пусть земля тебе будет пухом!» — и по этому случаю припомнить римскую поговорку о недолговечности славы.

После того, как Гочо Баклажан наотрез отказался уламывать стыдливую Вачку выйти замуж, ее родители обратились к небезызвестной свахе Каракачанке, из села Могиларово. Как нам известно, она была самой серьезной конкуренткой Гочо Баклажана по части сватовства, и теперь все с надеждой обратили взоры на нее. Каракачанка занялась этим рискованным предприятием, вложив в него все свои старания и чисто женские амбиции. Прежде всего она переселилась в наше село и целых три месяца жила с Вачкой под одной крышей, не теряя ни минуты, всячески увещевала ее, наставляла на путь истинный. Пройдя всю Добруджу вдоль и поперек, Каракачанка нашла не меньше сотни парней, готовых взять в жены Вачку-недотрогу, но все ее старания пропали даром. Кончилось тем, что она, сносив пять пар башмаков и прожив три месяца в доме родителей Вачки на правах бесплатной пансионерки, вынуждена была признать свое бессилие. После этой неудачи отец и мать Вачки объявили конкурс, пообещав в качестве награды теленка тому, кто сможет уломать их несговорчивую дочку. Появилось немало хитроумных мудрецов, о каких говорится в народных сказках. Они клялись, что беспременно выдадут недотрогу замуж, бедный Вачкин отец щедро вознаграждал этих званых и незваных сватов, а под конец дошел до того, что пообещал при жизни отписать все свое добро будущему зятю. Но напрасно. Недотрога стояла на своем. Отец и мать поняли, что им грозит разоренье, бедные люди посыпали головы пеплом и примирились с мыслью, что их единственной дочери суждено остаться вековухой.

Подобно многим парням, Його соблазнился обещанной наградой, но в отличие от них решил обойтись без всяких там сватов и других посредников. Терпеливо дождавшись, пока страсти немного улягутся, Його однажды вечером отправился к родителям Вачки. Он застал их за ужином. Недотрога, увидев его, чуть не полезла под стол. Застеснявшись, она закрыла лицо ладонями и выбежала из комнаты. Його на это не обиделся. Он изложил старикам свой план действий. Ходили слухи, будто он принес с собой приворотное зелье и положил несколько стебельков в Вачкину тарелку, а та, поев похлебки, заявила, что согласна выйти замуж хоть сейчас, стыдливости ее и след простыл. А кое-кто возражал, что ничего такого не было, просто настало время Вачке распроститься с девичеством (этой чаши не миновать никому), и утро застало ее в доме Його.

Село не могло надивиться этому. И, как бывает со всяким чудом, люди постарались увековечить его средствами искусства: мои земляки сочинили песню про Вачку и Його, возможно, они хотели донести до потомков память об их необычной женитьбе, а может, просто дать теоретикам литературы наглядный урок того, как рождается поэзия.

С вечера Вачка уснула

В доме родном отцовском,

А чуть петухи пропели,

В доме чужом проснулась.

Чудо какое случилось!

Как же ей быть, горемычной?

Тужит она, причитает,

Горькими плачет слезами…

Дальше в песне говорится о том, что Його стоял за дверью, дожидаясь, когда Вачка проснется; услыхав, что она убивается, он хотел войти к ней, но Вачка, поняв, в чем тут дело, заперла дверь изнутри и не отпирала ее «целых девять дней и девять ночей». В песнях, конечно, не обходится без художественного вымысла, но в этой песне — все правда, в ней поется о том, что было на самом деле; мои земляки не осмелились дать простор своему богатому воображению, решив, что событие само по себе на редкость поэтическое.

Стыдливая Вачка и впрямь горько заплакала, увидев, что она лежит на рогожке в чужом доме. Подбежав к окну, она увидела Його и скорехонько заперла дверь изнутри на засов. Його всю ночь простоял под дверью и, услыхав, что Вачка заплакала, хотел войти, но дверь не подалась. Недотрога стояла за дверью и плакала. Настало утро, с восходом солнца народ стал шастать мимо дома кто куда, и Його перестал ломиться в дверь. Столько лет он ждал, подождет еще час или два, пока будущая жена образумится и впустит его в свои покои. А вместо часа пришлось дожидаться ее благоволения девять суток. Вачка решила, что скорее умрет, нежели позволит мужику держать себя в объятиях. Його не знал, как ему быть, его честолюбию был нанесен жестокий удар, поскольку к обеду все село знало, что он привел в дом жену, а она его и близко не подпускает. Перед домом Його собралась толпа любопытных. Одни советовали ему прорубить дыру в стене, а другие — снять несколько плит черепицы и влезть в дом через крышу. Нашлись и такие мудрецы, кто рекомендовал ему внести в дом улей с пчелами. Його, однако, проявил дальновидность и терпение. Он выбил стекло в окне и поставил на подоконник узелок с едой и воду в сосуде из бутылочной тыквы. Но упрямица объявила голодовку и не притрагивалась к еде… На шестой день она, вконец обессилев, легла на рогожку и лежала, не вставая. Його подождал еще три дня, а на десятый выбил засов…

Видя такое развитие событий, мои односельчане в один голос, вторя Баклажану, заявили, что жена из Недотроги получится хреновая. Все ожидали, что она сбежит от мужа домой. Не прошло, однако же, и недели, как Його громогласно заявил, что мужикам следует больше всего опасаться конфузливых баб, и это была правда. Прошло девять месяцев, Вачка родила первого сорванца, и с тех пор они посыпались один за другим, словно с конвейера, дошло до того, что родители стали путать их имена, поскольку крестины следовали одни за другими. Так восьмого по счету мальчишку назвали Матю, в честь одного из братьев Його, а потом оказалось, что второй по счету уже носит это имя. Його пошел к нашему священнику отцу Костадину, но тот наотрез отказался поменять имя восьмому ребенку, и в семье стало целых трое Матю: дядя Матю, Матю-старший и Матю-младший.

Их дядя был чабаном и почти все время проводил на пастбище. Многие односельчане знали его по имени, а видеть никогда не видели. Я встречался с этим человеком один только раз, потому что мне довелось увидеть его мертвым. Это случилось в конце лета, когда провожали новобранцев в солдаты. Матю был зачислен в шуменский пехотный полк. Новобранцы выходили из дворов с песнями, чтоб заглушить печаль. Они выстроились перед сельской управой и приготовились слушать напутствие кмета о том, что солдату надобно быть храбрым и преданным его величеству царю. Пришли все, не было только Матю. Кинулись его искать тут и там, глядь — а он висит на большом ореховом дереве в саду: в белой рубахе и белых онучах, на голове каракулевая шапка набекрень — гайдук, да и только! Собрался народ. Женщины заплакали, а кмет распорядился похоронить висельника поодаль от кладбища без отпевания, дескать, он поддался пессимизму и предпочел смерть верной службе царю и отечеству.

Второй брат Його, которого звали Райко, был вторым — после дяди Мартина — полуинтеллигентом в нашем селе, хотя проучился в школе только до второго класса. Все называли Райко Доктором, потому что он ходил в пиджаке и фуражке, правда, пиджак был довольно потрепанный, с засаленными по краям рукавами и полами и болтался на плечах как на вешалке, но это не мешало Доктору выглядеть подлинным европейцем в толпе мужиков, одетых в широкие штаны из грубого домотканого сукна и бараньи шапки. Доктор питал отвращение к физическому труду, он с презрением говорил о том, что земля у нас обрабатывается примитивно, и считал зазорным взять в руки серп или мотыгу. Нынешние молодые люди, его ровесники, думаю, не станут отрицать тот факт, что он был глашатаем прогресса в сельском хозяйстве, но в те времена о нем говорили, что он бездельник и лодырь. Говорили еще, что ученые потому и стали учеными, что они народ ленивый: дескать, вместо того, чтобы взяться за работу, они все думают о том, как бы увильнуть, и мечтают найти теплое местечко, чтоб работа была сидячая и не пыльная. Заставь такого сходить в соседнее село пешком или съездить на телеге, и он тут же изобретет тебе велосипед или автомобиль, чтобы путешествовать быстро и с комфортом.

Доктор не обижался на своих односельчан за то, что они причисляли его к ленивому и хлипкому ученому сословию. Он непоколебимо верил в технический гений болгарского народа и дал зарок, что ноги его не будет на поле, что он всем докажет, как можно добывать хлеб с помощью техники. Но для этого был нужен основной капитал, и Доктор долго ломал голову над тем, где его взять. Ему пришло на ум попросить у дяди Мартина немного денег взаймы, но он не смог напасть на след нашего знаменитого разбойника и вынужден был вернуться ни с чем. Это случилось летом, в Афанасьев день. На этот праздник жители нашего села и всех окрестных сел сходились к часовне святого Афанасия, чтобы поклониться его святым мощам, которые покоились в большом каменном гробу посреди часовни. Во дворе часовни был небольшой колодец, и Доктор зашел напиться воды, а потом уселся в тени под ложкой святого Афанасия отдохнуть с дороги. В одной легенде говорилось о том, будто бы святой Афанасий однажды вечером, усевшись возле этого колодца, поужинал чем бог дал, а потом воткнул ложку в землю, чтобы не упиралась в бок (обычно он держал ее за поясом) и лег спать, а потом взял да и помер, вероятно, с ним случился инфаркт: по-видимому, как многие другие святые, он был не дурак выпить и покурить. Легенда, однако, умалчивает об одном любопытном факте: что мои земляки не пустили святого на ночлег и тому пришлось умереть в чистом поле. Это свидетельствует о том, что они уже в те далекие времена были отъявленными атеистами. Утром труп святого обнаружили, зарыли его там же, возле колодца, и даже не поставили на могиле крест, потому что никто не знал имени святого. Но шли годы, и люди наши начали понимать, что на одном атеизме далеко не уедешь, и, как все остальные люди нашей земли, они решили придумать себе святого заступника, который бдел бы над их добром и здравием. Никто из жителей села, разумеется, не подходил для такой роли, ведь испокон века известно, что нет святых между своими. И тогда мои земляки вспомнили о почившем страннике и объявили его святым. Они посадили возле колодца тутовое деревце и принялись друг друга уверять, что оно посажено не ими, а будто бы выросло за одну ночь из ложки неведомого странника. Чтобы окончательно поверить в его святость, они соорудили над его могилой часовню, а тутовое дерево провозгласили чудотворным. С тех пор ежегодно летом к нему стекался народ, люди привязывали к веткам дерева обрывки своей одежды и верили в то, что вместе с ними оставляют там свои болезни и беды. После этого они шли в часовню, зажигали там свечку и опускали деньги, кто сколько может, в отверстие склепа. Таким образом мои земляки искупали свою вину перед горемычным странником за то, что не пустили его на ночлег.

Эта церемония повторялась несколько раз в год в дни разных праздников, и Доктору теперь только пришло в голову, как много денег насобиралось там, возле мощей святого Афанасия. Поп Костадин спозаранку подвыпил и пел с таким вдохновением, что в руках богомольцев гасли свечки. Доктор заглянул в дверь часовни, а потом вошел туда и встал поближе к каменному склепу. В это время двое зажиточных мужиков развязали свою мошну и, опустив в дыру по несколько монет, истово перекрестились и вышли. По звуку упавших монет можно было определить, что глубина склепа около двух метров и что дно его сплошь завалено монетами. Доктор протолкался к стене часовни, чтобы посмотреть, нет ли где бокового отверстия. Каменные плиты были напрочь спаяны цементом, нигде не видно было знаков, что их сдвигают.

Доктор воротился в село, и его технический мозг заработал с такой страшной силой, что у него пошла голова кругом. Сперва он надумал разворотить гроб железным ломом или подкопаться под фундамент часовни, но потом решил, что он не шильонский узник, чтобы обречь себя на такую тяжелую, неблагодарную работу. Его черепная коробка буквально трещала по швам от натуги, когда огромная деревенская муха вдруг села ему на нос и укусила до крови. Доктор пришлепнул ее ладонью и раздавил, и, как это всегда бывает с большими открытиями, это навело его на гениальную мысль. Он вспомнил, что недавно видел в лавке Тодора-грека свисавшие с потолка какие-то ленты, на которые налипло огромное множество мух. Мозг его заработал на полных оборотах…

Вечером Доктор отправился во двор часовни, в одной руке он держал длинный прут, а в другой — большой напильник. Напильником он собирался перепилить дужку замка на дверях часовни, а прутом, верхний конец которого обмотал лентами-мухоловками, решил доставать монеты со дна гроба. Но оказалось, что он был не одинок, нашлись и другие охотники поживиться из сейфа святого Афанасия. Доктор увидел, как какой-то человек украдкой прошел через двор и вставил ключ в замок. Это был монах по имени Васо — Доктор сразу узнал его по лохматой голове. У этого монаха, который заявился неизвестно откуда и обретался возле часовни, была жирная хитрая рожа. Поп Костадин объявил его самозванцем и прогнал, чтобы Васо не мозолил ему глаза и не мешал выполнять служебные обязанности. Самозванец пригрелся в доме одной вдовы и, как человек божий, путался под ногами у попа на похоронах, крестинах и разных других службах. Поп Костадин имел на него зуб и вместо того, чтобы петь тексты из тропаря, ругал монаха по матушке, но открыто сказать тому, что он о нем думает, не решался. Доктор уже хотел было огреть монаха по голове железным прутом, сделав тем самым неоценимую услугу отцу Костадину, как вдруг сам отец Костадин, вынырнув из темноты, направился прямо к двери часовни. Увидев, что она открыта, поп достал из-за пояса пистоль и вошел внутрь.

Через минуту в часовне началась катавасия — о подобной можно вычитать разве только в «Илиаде». Слуги божии обладали лужеными глотками, и вместе с глухими ударами и стонами из часовни долетал поистине львиный рык. Потом, видимо, арена сражения оказалась им тесной, и дерущиеся черным лохматым клубком выкатились наружу. Они катались по каменному помосту, дергали друг друга за бороды и всячески поносили один другого. Отец Костадин обзывал монаха Иудой и ненасытным Ваалом, а монах в ответ кричал, что он тать, язычник, исчадие ада. Но все это были цветочки, так сказать, служебная куртуазность, которую следовало соблюдать даже в драке, потом противники перешли к подлинной, мирской ругани, а в мирских ругательствах, которые в наших краях находятся под влиянием румынского народного словотворчества, упоминается не только мать и все особы женского рода в семье, но даже такие невинные предметы, как надгробия и даже номера метрик. Когда отец Костадин удостоверился, что ему удалось прикончить монаха, он схватил бедного Васо за ноги и поволок в сторону, подобно тому, как некогда Ахилл волок труп Гектора, разница была только в том, что Гектор был живой и лишь притворился мертвым, смекая, как ухватить Ахилла за уязвимое место — за пятку. Но вышло так, что наш монах тоже изловчился, ухватил попа за пятку и повалил его на землю.

Существовала опасность, что эта катавасия может продлиться до утра, а у Доктора не было ни времени, ни охоты слушать дальше их руготню. Недаром говорят, что там, где двое дерутся, в выигрыше оказывается третий. Наш герой огрел дерущихся железным прутом по головам, и те впали в беспамятство. Прихватив на всякий случай пистоль отца Костадина, Доктор направился к часовне и сунул железный прут в отверстие сейфа святого Афанасия. Клейкая лента сделала свое дело, монеты липли к ней, как мухи, и Доктор, не без труда вытащив прут наружу, снял с него горсти две презренного металла.

Несколько дней спустя Доктор заявился в село на велосипеде. Собаки, учуяв его приближение, повыскакивали из дворов и, погнавшись за велосипедистом, чуть не повалили его в пыль. Это были первые консервативные элементы, которые проявили такую враждебность к чуду техники. Мои односельчане также отнеслись к новому средству передвижения с большим недоверием и всячески поносили его за то, что оно распугивает скотину и доводит до исступления собак. В первое время Доктор и впрямь частенько нарушал правила движения, что приводило к дорожным происшествиям. Несколько всадников свалились с коней, которые, испугавшись велосипеда, вставали на дыбы и сбрасывали ездоков на землю. Случалось, что во время таких происшествий переворачивались телеги с людьми. Пострадавшие подавали в суд жалобы, требуя возмещения убытков, но жалобы были оставлены без последствия ввиду отсутствия соответствующего закона, и тогда жалобщики начали вершить правосудие собственными руками, изрядно намяв бока новоявленному велосипедисту. Думаю, если бы в те времена в нашем селе имелись органы автоинспекции, Доктору пришлось бы уплатить немало штрафов и даже, пожалуй, расстаться со своими правами.

Но любопытство моих земляков не уступало их скептицизму. При всей их ненависти к велосипеду интерес к нему прочно засел в их головах. Увидев Доктора, проезжающего по улице на своей машине, они бросали все дела и, подойдя к плетням, провожали его взглядами. Больше всего их удивляло то, каким образом человек удерживается на этом сооружении из двух колес, обтянутых резиной, похожей на змеиную шкуру, — они, конечно же, ожидали, что Доктор в любую минуту может упасть и разбить себе голову. К чести велосипеда, Доктор ни разу с него не свалился, казалось, он от рождения умел разъезжать на этих резиновых колесах. Мало-помалу реноме велосипеда упрочилось, на это понадобилось ровно три месяца, а на четвертый все вдруг поняли, что велосипед намного быстрее лошади и осла. И Доктор начал выполнять всевозможные общественные и частные заказы. Он развозил почту, ездил в город за лекарством, возил шерсть к чесальщику в соседнее село, оборачиваясь за несколько часов. Нет надобности говорить о том, что его услуги стали делом чести и что это впоследствии привело к поголовному снобизму. Односельчане начали обращаться к нему за помощью в таких делах, с которыми они могли намного лучше и быстрее управиться сами, а иногда им приходилось ждать своей очереди целыми днями, потому что велосипед этот был самой старой марки в мире и нередко выходил из строя.

Как уже упоминалось, Доктор однажды заявил, что будет добывать себе хлеб при помощи техники, и вскоре доказал это на деле. За свои услуги он получал вознаграждение в натуре — мукой, брынзой, маслом, мясом, — но самой большой наградой для него было то, что он в пух и прах разгромил вековые предрассудки своих земляков и вывел их на путь цивилизации. Вскоре велосипеды превратились в самое популярное средство передвижения, и жители села разбивались в лепешку в поисках подержанных велосипедов (их тогда выпускали только за границей) — не хуже нынешних охотников, стремящихся обзавестись легковой машиной.

Увидев, что конкуренция может лишить его пропитания и славы, Доктор сделал достоянием народа второе, еще большее чудо техники. Мне было тогда тринадцать лет, и я хорошо помню тот неповторимый день, который стал, можно сказать, поворотным в истории музыкальной культуры нашего края. В тот день было гулянье, и все село на площади отплясывало хоро. И вдруг появился Доктор с большим зеленым ящиком в руках, открыл крышку, покрутил какую-то ручку, и из ящика донеслись звуки музыки, какой мне никогда до этого не приходилось слышать. Если я попытаюсь описать изумление всех присутствующих, то моя творческая немощь станет очевидной, и поэтому я скажу только одно: мои односельчане обступили волшебный ящик и до самой глубокой ночи слушали музыку, не сводя с него глаз.

В отличие от велосипеда граммофон вошел в наш быт триумфально, поскольку он не причинял катастроф и материальных убытков, а доставлял людям духовное наслаждение. С самого утра на Доктора посыпались десятки заявок, все наперебой звали его в гости, и с тех пор он, став гостем-профессионалом, ни разу не обедал и не ужинал дома. Каждый хозяин дома считал великой честью накормить его до отказа, чтобы наслушаться граммофона всласть. Так продолжалось не меньше года, а потом кое-кто из односельчан тоже приобрели граммофоны и стали его конкурентами. Репертуар докторского граммофона был скромный, всего одна пластинка, два фокстрота, но этого было достаточно, чтобы наш музыкальный вкус в корне изменился. Один фокстрот назывался «Благоухают липы», и с тех пор все наши праздники, свадьбы, именины сильно благоухали липовым цветом, а волынка и гудулка отошли на задний план, превратились в экспонаты будущих музеев. Запах цветущих лип привел к революции не только в танцах, но и в моде вообще. Простецкие штаны из грубой домотканой материи были вытеснены городскими брюками модного покроя, длинные косы сменила стрижка. По субботам молодые сходились в школу потанцевать, а матери выстраивались вдоль стен и строго следили, чтобы все было чинно и прилично. Но какое уж тут приличие, если сам танец был неприличный: парень и девушка в обнимку топтались взад-вперед, спотыкаясь, будто стреноженные. А после танца парни кланялись девушкам и говорили «мерси». Это «мерси» переполнило чащу терпения местного общества. Никаких «мерси-перси», заявили отцы, мы, дескать, до того как пойти под венец, не смели на своих будущих жен глаза поднять, а нынешние молокососы принародно хватают девок за руки, чего доброго, скоро дойдет до того, что начнут носами прижиматься. Разгорелись жаркие споры на морально-этические темы, и дело кончилось тем, что кмет Трифон Татаров наложил запрет на фокстрот, объявив его эротическим танцем, и даже хотел конфисковать граммофон, но Доктор успел спрятать аппарат. Запрет этот, надо сказать, продлился без году неделю: молодежь, перехитрив стариков, начала собираться по домам, и посиделки как-то само собой превратились в суаре, а воскресные гулянья — в журфиксы.

Когда пластинка совсем стерлась и вместо томного фокстрота из трубы граммофона начало доноситься невразумительное квохтанье, Доктор где-то раздобыл детекторный приемник, которому было суждено стать третьим чудом техники. Он установил приемник в амбаре, потому что в доме не нашлось места, и все повторилось сначала. Для приличия народ сперва чуть-чуть поломался, а потом за месяц в амбаре перебывало все село — каждому было интересно послушать долетавшую из наушника, соединенного тонкой проволочкой с какими-то батарейками, румынскую речь, ее сменяли звуки музыки. Приходящим слушателям было не с руки платить натурой, и Доктор ввел денежную оплату. Перед тем как приставить наушник к уху, посетитель вручал Доктору двадцать стотинок или куриное яйцо…

В ту пору в село заявились незнакомые люди в кепках и клетчатых брюках гольф. Днем они ходили по полю, что-то измеряли, а к вечеру шли в корчму.

Вскоре разнесся слух, что в наших краях будут строить железную дорогу, чтоб через село ходили поезда. На этот раз мои довольно покладистые земляки проявили редкостную непреклонность. Правда, они и велосипед встретили в штыки, но на поверку он оказался полезнее лошади и осла, поскольку не просил ни воды, ни сена. Граммофон заставил парней сменить деревенскую одежду на городскую, благодаря ему молодежь научилась танцевать фокстрот, но эта беда была не столь велика, что же касается радио, то от него не было ни пользы, ни вреда. Совсем другое дело поезд. Все, кому приходилось ездить на поезде — бывшие солдаты, фронтовики, — в один голос заявили: не позволим, чтобы это железное чудище давило скот и детей, не бывать тому, чтоб чугунка перерезала наши земли напополам. Борьбу возглавил кмет, поскольку его поле лежало неподалеку от села и он испугался, что несколько соток отойдут под железную дорогу. Делегация за делегацией ездила в город, подсовывала взятки важным чиновникам, инженерам и адвокатам, а те, поняв, что на этом деле можно нагреть руки, целый год тянули резину, а потом, набив себе карманы, провели железную дорогу километрах в двадцати от нашего села…

Мои дед и бабка были самыми ярыми противниками поезда. Согласно проекту, будущую станцию намечалось построить у самого нашего участка, и дед решил, что ему придется расстаться с клочком огорода. Бабка же, никогда не видевшая поезда, вбила себе в голову, что он передавит всех ее «курей». Да и как ей было не тревожиться: в нашей семье все приобреталось за яйца: керосин, соль, спички и все остальные товары, которые производились не дома. Впоследствии выяснилось, что та часть огорода, которую могли отрезать, и половина домашней птицы ушла на подкуп влиятельных лиц, но тогда, в разгар антижелезнодорожной кампании, непреклонная бабка, возглавившая движение деревенских женщин, была готова предварить подвиг Раймонды Дьен: она заявила, что в случае чего ляжет на рельсы, но спасет птицу.

Один только Райко Доктор, человек, охваченный беспокойным духом возрождения, пошел наперекор своим невежественным односельчанам и с самоотверженностью древнего пророка принялся убеждать их в пользе железной дороги для экономического и культурного развития села. Он каждый день мотался в город, пускал в ход все свое красноречие, чтобы привлечь на свою сторону городское начальство — увы! Бедняга не догадывался, что власть имущие не любят, когда к ним приходят с пустыми руками. Как-то вечером, когда все наше мужское население торжественно давало в корчме клятву не допустить, чтоб в село провели проклятую чугунку, Райко Доктор, вскочив с места, в порыве негодования обозвал всех тупыми баранами. Ему, не читавшему исторических трудов, было невдомек, что в подобные мятежные дни отдельная личность может повести за собой народ и наоборот — может стать жертвой исступления толпы. Наутро фуражку Доктора нашли валяющейся на улице, а его самого обнаружили через три дня в канаве за селом. Так кончил свою жизнь человек, который, подобно братьям Стивенсонам, хотел осчастливить наш бедный край. Но поколения людей чтут память борцов за прогресс человечества. И нынче мои односельчане, наездившись вдоволь в дождь и снег до ближайшей станции, осознали ошибку своих отцов и назвали ту станцию (она могла бы находиться в нашем селе!) Райково — в честь Доктора, которому вполне пристало быть ее начальником.

Вот какими людьми были мои соседи. Думаю, в дальнейшем у меня еще будет повод вернуться к ним.

9

Молодость — пора плоти.

Юлиан

Поздней осенью дядя Мартин заявился в наше село. До этого все здесь называли его недоучкой, проходимцем, бездомным бродягой, который пропадет где-нибудь под забором, и, надо сказать, в общем-то для этого имелись все основания. Да, мои односельчане горазды давать людям точную и полную характеристику, это, пожалуй, одна из самых замечательных черт их гения. Мой дядя, конечно же, служил отрицательным примером при воспитании детей, отцы наставляли сыновей, чтоб не шли по стопам дяди Мартина, женились до ухода в солдаты, а воротившись, сеяли хлеб да рожали побольше детей. И эти же самые люди, увидев дядю Мартина в дверях корчмы, повставали с мест и поснимали шапки. Дядя Мартин, не преминув показать свою скромность, направился было в угол, но завсегдатаи усадили его и его товарищей на видном месте и крикнули корчмарю, чтобы нес магарыч. Весть о прибытии знаменитого разбойника мигом облетела село, и скоро в корчму народу набилось до отказа. Мужики наперебой подсаживались к дяде Мартину, и по тому, как приветливо, душевно они с ним заговаривали, было ясно, что этим людям хотелось завоевать расположение дяди Мартина в расчете на его щедрость. Все понимали, что человеку в его положении нужны помощники и единомышленники, чтобы делить с ними добытое добро. Не прошло и часа, как на столе, за которым сидел дядя Мартин, появились миски с вареными цыплятами и печенкой молодого барашка, оплетенные бутыли с вином и ракией, корчма огласилась звуками волынок и кавалов, грянули дружные песни, под ногами пляшущих пол заходил ходуном, — одним словом, посещение дяди Мартина и его собратьев вылилось во всенародный праздник, который стал наглядным опровержением известной мудрости: нет пророка в своем отечестве.

Близилась полночь, дядя Мартин, поблагодарив земляков за теплый прием, попросил их приютить троих его сотоварищей. Верные его наставлению, эти его соратники носили одежду, достойную их чистых, возвышенных душ, и односельчане в порыве высокого гостеприимства чуть не разорвали их на куски и долго передавали из рук в руки, пока трое счастливцев не увели их к себе домой.

Трифон Татаров, сразу узнав от верных людей о появлении дяди Мартина, решил, что нужно немедленно известить об этом околийского начальника, но в управе как назло не оказалось никого, кроме хромого сторожа, и кмет вспомнил, что Киро Черный накануне уехал по делу в окрестные села. Прячась в тени плетней (светила луна, и на дворе было видно, как днем), Татаров боковыми улочками добрался до своего двора и, миновав амбар, прошел к сеновалам, но там было еще светлее, чем на улице. Копны свежеобмолоченной соломы и кукурузные кучи, озаренные луной, будто костры, заливали всю усадьбу желтым светом. Татаров, точно загнанный зверь, в два прыжка очутился под навесом амбара и прислонился спиной к стене. Сталь револьвера жгла ему ладонь, ступни пылали, точно он ходил по раскаленным угольям. «Надо бежать!» — подумал он, чувствуя, что вот-вот сгорит. Ему вспомнилось, как однажды ночью бегал он по полю. Ночь была такая же светлая, лунная, но на земле уже лежал снег — около двух пядей, дул сильный ветер, подморозило. Трифон, тогда еще не женатый, где-то подхватил чесотку и не находил себе места от зуда под мышками и в паху, руки между пальцами были расчесаны до крови. Отец прогнал его ночевать в сарай, чтобы случайно не занес заразу в дом. Какими только снадобьями его не пичкали — ничто не помогало, и он прожил в сарае целый месяц, словно какой бродяга. Ночевал на охапке соломы рядом со скотиной, ночами ворочался с боку на бок, мучимый чесоткой, засыпал под утро, вконец обессиленный. Потом один старик посоветовал ему окунуться в раствор негашеной извести — так, мол, в войну излечивали чесотку. Трифон прикатил в хлев большую бочку, наносил ведрами известки и, забравшись в нее, окунулся по самые уши. Сидеть в прохладном растворе было даже приятно, но, выбравшись из бочки, Трифон увидел, что все его тело покрылось коркой, кожу нестерпимо жгло, будто его всего огнем опалили. Как был, нагишом, выскочил он из хлева и, словно ополоумев, начал бегать по двору, а затем через ток подался в огород, перемахнул забор и что есть духу понесся полем к лесу. В лесу снег был глубокий, по колени, и Трифон, повернув назад, долго бегал по чистому полю, чувствуя, как все нутро полыхает огнем — жар, казалось, прожег все жилы. Домой он воротился только под утро и как убитый заснул на сеновале, а через несколько дней вся кожа облезла, снялась целиком, будто он был не человек, а уж. Трифон посидел дома, пока не наросла новая, и так избавился от прилипчивой болезни.

«Тогда я спасся тем, что бегал, — подумал Татаров, — а нынче хоть на край света беги — делу не поможешь. От хвори убежать можно, но от разбойника спасу нет. Убегу — он подпалит дом, останусь — пристрелит, небось не забыл, как я его арестовывал, как стражники привязывали его к столбам, будто собаку, и всячески глумились над ним. Дернула же тогда меня нелегкая арестовывать этого черта. Ну убил он стражника — велика беда, стражников много, всех не перебьет. Да у меня-то и доказательств не было. Выстрел я слыхал, видал, что стражник откинул копыта, а кто стрелял — того не знаю. Вот так мы, люди: натворим пакостей, а приходит черед за все держать ответ — тогда видим, что жизнь наша на волоске висит и не стоит гроша ломаного. На свете нет ничего вечного: сегодня до тебя рукой не достать, а завтра ты — ноль, пустое место. Но вот беда, мы, болгары, вспоминаем про это, когда кого-нибудь на тот свет провожаем или когда у самих дело дойдет до ручки. А так все думаем, будто смерть обойдет нас стороной, будто ее можно обвести вокруг пальца…»

Татаров ненароком задумался о тленности человеческой жизни, и перед его мысленным взором впервые разверзлась бездна небытия. Но он тут же постарался отогнать от себя эти мысли, словно некую злую силу, и стал думать о том, как спасти свою шкуру. О великодушии Мартина-разбойника ходили легенды, но Татаров по опыту знал, что человеческому великодушию голого покаяния мало. «Правой рукой буду креститься, вымаливая прощение, а левой давать подмазку, — решил он. — Ума не приложу, как его умаслить, хитер, шельма, на козе не объедешь, ему не жизнь человеческая, а деньги нужны». Истина оказалась проста, как его баранья шапка, словно он, Трифон Татаров, сам ее стачал или купил в лавке за пятерку. И Татаров почувствовал, как у него отлегло от души. Он вышел из тени амбара и торопливо зашагал к дому готовить деньги.

На половине невестки горел свет. Татаров взглянул на ее окно и остановился, ноги, казалось, враз приросли к земле. Ведь нынче над ним нависли две беды. От одной он нашел спасение — так ему верилось, — а теперь вот вспомнил о другой, и она показалась ему гораздо страшнее, непоправимее. «Тут деньги не помогут!» — подумал Татаров и вздохнул. Он не хуже Шекспира знал прихоти и терзания человеческого сердца, умей он сочинять, пожалуй, замахнулся бы на драму под названием «Невестка и свекор», и тогда всем бы стало ясно, какая безысходная страсть жгла его сердце, сколько бессонных ночей провел он, одолеваемый греховными мыслями. Но, как нам известно из классических сочинений, любовь и ненависть нередко живут бок о бок. Душа Татарова, казалось, состоит из двух частей: одна была исполнена безнадежной любви к невестке, а другая — лютой ненависти. В селе не могли нахвалиться добродетельностью молодой солдатки, но Татаров был уверен, что Аница тайно изменяет мужу, и только не знал, с кем она путается. Татариха же, в отличие от мужа, не ломала над этим голову, она своим женским нюхом чуяла, что сноха — потаскуха каких мало! — бережет себя для этого разбойника, что подсунул ее их сыну обесчещенную. Татаров сперва пропускал ее слова мимо ушей, зная, что разбойник этот уже больше года не заявлялся в село, но спустя некоторое время понял, что жена права. Невестка явно интересовалась судьбой Мартина Карабелова, восхищалась его «подвигами», а раз припугнула цеплявшуюся к ней свекровь тем, «кто нагнал страху на всю округу». Татаров знал, что Аница не любит Бенко, ее презрение к мужу было ему понятно, но он не мог взять в толк, с какой радости она корчит из себя святую и при всем своем распутстве слывет среди мужиков целомудренной. Это его даже пугало. Ему было невдомек, как может красивая молодая баба, чья плоть плачет по мужской ласке, блюсти себя ради проходимца, который сунул голову в петлю и то ли будет жив завтра, то ли нет, а если уцелеет, то уж наверняка угодит в тюрьму. Такая слепая любовь и верность были непонятны и казались страшными, как проклятье, непостижимыми, как обет на всю жизнь. Татаров был уверен, что разбойник этой ночью непременно заявится к ним и невестка не побоится злых языков, отопрет ему дверь. Он подумал, что хорошо бы нынче отослать Аницу к родителям — если разбойник и впрямь надумает повидаться с ней, пускай позор падет на их дом. Он поднялся по лестнице и прошел на свою половину. Жена, дремавшая на топчане, услышав за дверью шаги, поднялась, чтобы дать ему поесть. Татаров сказал ей о своем намерении, она позеленела от злости и сердито зыркнула на оконце, пробитое в стене, отделявшей их половину от спальни сына. Оконце было невелико, всего две пяди в высоту и в ширину. Такие небольшие проемы делались во всех зажиточных деревенских домах, чтоб легче было приглядывать за дряхлыми стариками и заболевшими детьми. Случалось, старики жаловались, что сын и невестка «смотрят на них сквозь пенджер» (так называлось это в наших краях), такие слова означали, что молодые махнули на стариков рукой и не заботятся о них. Во многих домах эти окошки дырами зияли в стене, но невестка Татаровых в первую же ночь завесила его куском плотной темной материи, прибив ее к стенке гвоздями.

— Сам говори с ней, — сказала Татариха. — Я не могу.

Татаров прошел через сени и, подойдя к двери, ведущей на половину сына, постучался. Невестка, словно ждавшая его прихода, сразу отворила дверь и пригласила войти. Переступив порог, Татаров взглянул на нее и обомлел. Аница стояла перед ним, заложив руки за спину, в свадебном наряде — такой вызывающе красивой, блистательной, приветливой, лукавой он ее не видел никогда. Ее русалочьи глаза ослепляли его зеленым блеском.

— Садись, батюшка! — сказала Аница, пододвигая стул.

Татаров соврал, будто приходил к нему один человек из ее села, сказывал: мать ее расхворалась, передать велела, чтоб дочка пришла проведать… Он бормотал это стоя, а невестка пожирала его глазами, и у него вдруг мелькнула мысль, будто он старая крыса, а она — кошка, вот-вот прыгнет на него, и свершится диво дивное: малая кошка съест крысу, что втрое больше ее.

— Мама жива-здорова! — сказала Аница и опять заложила руки за спину. — Ну, а еще что скажешь, любезный батюшка?

Татаров проглотил язык и поплелся прочь, заранее приучая себя к мысли, что позор неминуемо падет на его голову. «Нет, не женщина это, а черт в юбке!» — подумал он. Выйдя во двор, Татаров посадил собак на цепь, а затем, решив, что из двух зол выбирают меньшее, запер их в хлев: чего доброго, поднимут лай, и все село поймет, что к ним в дом пожаловал разбойник.

Дав ему зеленую улицу, Татаров вернулся к жене, и они стали дожидаться прихода ночного гостя. Жена не упустила случая припомнить ему обиды, которых она от него натерпелась из-за невестки. «Коли сучка вырядилась в свадебное платье, — сказала она, — значит, быть собачьей свадьбе. Учуяла кобеля издалека — и хвост трубой. Что ж, придется тебе стать посаженым отцом на собачьей свадьбе, нацеди вина, готовь дары! Ну, а теперь побей меня из-за этой шлюхи, чего глядишь?»

Татаров побил ее, отвел душу, несколько раз огрев кулаком, и отошел к окну. Жена скулила на постели, кляня и его и невестку, а он прислушивался к долетавшим из корчмы выкрикам и песням. Никогда еще Трифон Татаров не чувствовал себя таким одиноким и раздавленным. Всего два часа назад эта шваль ломала перед ним шапку, а теперь эти же самые шапки взлетают до потолка в честь разбойника. И никому дела нет до того, что у него, Трифона Татарова, душа не на месте, никто и пальцем не шевельнет, чтоб помочь кмету. «Нынче его верх, и они перед ним распинаются, но завтра опять будут передо мной шапки ломать, куда они денутся. А теперь — куда там! — до небес превозносят разбойника, потому как, с одной стороны, побаиваются пули, а с другой — льстятся на его бешеные деньги. Ну не дрянцо народ — ест начальство глазами, а сам думает, как при удобном случае посадить его на кол. Таким сам черт не угодит…»

Расфилософствовавшийся Татаров неожиданно для себя открыл еще одну важную истину, проливающую свет на отношение народа к власти, но от такого запоздалого открытия, как он уже не раз признавался себе, было мало пользы. Попавший впросак кмет, подобно любому начальству, сваливал все свои неудачи на народ. И только было принялся в уме шерстить почем зря этот неблагодарный народ и планировать, как он его взнуздает в духе нашей старой традиции, как вдруг заметил, что от калитки к дому метнулась человечья тень. Татаров мигом прервал свои политические размышления и, крикнув: «Идет!», плюнул на свою мужскую гордость и, точно перепуганный мальчишка, юркнул под одеяло, спрятал лицо на груди своей благоверной, которую незадолго до этого угощал тумаками. «Ох уж эти мужики!» — не упустила случая съехидничать Татариха, снисходительно дав мужу себя обнять, — это было первое объятие за последние тридцать лет их супружеской жизни. Облапив друг друга, супруги затаили дыхание и обратились в слух: они ждали, что в сенях вот-вот послышатся шаги. Но никаких звуков, кроме стука их собственных сердец, оттуда не долетало, и они убедились, что не сам дядя Мартин появился во дворе, а его тень, подобно тени отца Гамлета в замке Эльсинор.

А в это время дядя Мартин, пожелав своим сотоварищам спокойной ночи, вышел на зеленую улицу любви, озаренную ярким светом луны, проторенную гостеприимством кмета, уверенный, что Аница ждет его с распростертыми объятьями, хотя он не думал предупреждать ее о предстоящем ночном визите. Дядя Мартин больше года не имел о ней никаких вестей и сам глаз не казал в село, никаких клятв в верности, как думал Татаров, они с Аницей друг другу не давали. Мужчинам из нашего рода не свойственны столь романтические побуждения, они относятся к женщинам, словно к земле, которую пашут и удобряют, в отличие от мужчин-юбочников, донжуанов, что прокладывают себе дорогу к женским сердцам по бесконечному серпантину сентиментальных стихотворений и всевозможных трюкачеств, будучи неспособными вспахать и засеять ни клочка земли. В этом отношении мужчины нашего рода оказались достойными сыновьями двадцатого века…

Аница и впрямь ждала дядю Мартина, она была уверена, что он придет ровно в полночь, хотя и слыхом не слыхала, что он в селе. Напрасно Татаров ломал свою государственную голову над этим удивительным феноменом, сама Аница была не в силах разгадать его. Просто она была уверена, что этой ночью дядя Мартин во что бы то ни стало придет к ней, вот и все. Татариха оказалась дальновидней своего мужа, заявив, что сучка чует кобеля издалека. Если важные открытия и впрямь происходят случайно, то можно смело думать, что эта баба заложила основы науки телепатии. Как бы там ни было, однако же ровно в полночь красивая Аница услыхала в сенях шаги и бросилась к двери. На пороге стоял дядя Мартин. Аница положила голову ему на плечо и, как в свое время один великий поэт, приказала мгновенью остановиться. И время остановилось часа на два. Думаю, что мне тоже лучше остановиться и на время отложить перо — как бы не совершить кощунство, рассказывая о том, как дядя Мартин и красивая Аница предавались любовным ласкам…

В сущности, время остановилось и для свекра со свекровью, сидевших в соседней комнате. Два часа показались им безумно длинными — ну прямо тысяча и одна ночь с единственной сказкой, в которой говорится о том, как некий проходимец под носом у сельского воротилы марает его репутацию, а тот сидит, затаившись, точно мышь в сусеке, и нету у него смелости встать на защиту семейной чести. Но вот время вновь потекло, завеса с окошка была сорвана чьей-то рукой, и в его рамке появилось улыбающееся лицо Аницы.

— Матушка, батюшка! Идите привечайте дорогого гостя!

Господин кмет сунул голову поглубже в пазуху жены, и оба слились воедино душой и телом. Чуть не задохнувшись в этом запоздалом симбиозе, они услыхали, как что-то прошумело в воздухе, точно летучая мышь, и со звоном упало на пол. Из окошка донесся задорный смех невестки. Татариха, вновь проявив незаурядную дальновидность, встала с постели и подняла упавший на пол предмет, который ее муж был готов принять за ручную гранату или какой-нибудь другой разрывной снаряд. Это был небольшой кожаный кошель, в котором — Татариха поняла это сразу, стоило ей прикоснуться к нему руками, — лежали золотые монеты. Развязав кошель, она начала выкладывать их на дрожащую ладонь мужа. Монет оказалось восемь. Положив монеты обратно в кошель, супруги затаились. Чудеса, да и только! Татаров приготовился развязывать свой кошель, а вышло так, что ему подбросили чужой. Кмет с женой обливались потом, не в силах разгадать эту загадку, а за стеной Аница помирала со смеху. Она была на седьмом небе от счастья и, подобно древней Пенелопе, требовала жертв за свою беспримерную верность. Дяде Мартину не пришлось вступать в единоборство с множеством соперников, чтобы их кровью оросить ее верность, но его рыцарская честь призывала его взять на себя роль Одиссея.

— Эй, господин кмет, спустись в подвал и нацеди из бочки вина, которое бережешь для дорогих гостей! — выкрикнул он, развалясь на брачном ложе их сына Бенко.

Татаров сходил в подвал и принес вина, а жена налила два бокала и поставила их на новый алюминиевый поднос. Аница протянула руки в окошко и, взяв поднос, подала один из бокалов гостю, они чокнулись и осушили бокалы до дна. Спустя некоторое время поднос показался в окошке, Татариха взяла его и принялась наливать вино в пустые бокалы. Так продолжалось до утра, а с утра — до самого вечера и снова до утра. Красивая Аница и дядя Мартин пировали, любились, а свекор и свекровь, находившиеся в соседней комнате, им прислуживали. Он таскал из подвала вино, ракию, а жена варила петровских цыплят да пекла баницы. Управившись, оба садились перед окошком и ждали, когда высунется из него белая ручка невестки и под ее звонкий смех по полу раскатятся золотые.

— Держи, свекор, ненасытные твои зенки!..

Татаров и Татариха, ползая на четвереньках, подолгу искали раскатившиеся монеты и, сложив их в кожаный кошель, прятали его под набитый сеном тюфяк. Иногда Аница подзывала свекра к окошку, чтобы дать ему деньги «из рук в руки». Татаров протягивал ладонь, зажмурившись, но Аница настаивала, чтобы он открыл глаза. И взору Татарова открывалась белая, горячая плоть вакханки, он задыхался от палящего зноя, струя которого вырывалась из окошка и обжигала лицо. Ему казалось, что на половине сына вот-вот вспыхнет пожар, и он спешил отойти от окошка. Да, в соседней комнате и впрямь полыхал пожар, но что сгорало в нем буйным пламенем, Татарову было не понять ни в жизнь.

Наша Пенелопа не в пример древнегреческой не была кровожадной, и ее отмщение вылилось в благодеяние. Аница постаралась морально уязвить своих мучителей, сделав их богатыми, она понимала, что кошель золотых монет не возместит их позор, а унизит их безмерно. Натуры благородные неспособны к отмщению. Так было и с красавицей Аницей. Ей не удалось добиться своей цели, но зато, пожалуй, ее можно назвать предтечей сексуальной революции в Добрудже, а то и во всем мире. Татаров же и Татариха достойно оценили ее заслуги перед грядущими поколениями, полностью разделив ее философию свободы половых отношений. Они пришли к выводу, что невестки «не убудет», и в утешение вспомнили древнюю мудрость: нет худа без добра. И когда на следующее утро дядя Мартин собрался уходить, Татаров и Татариха искренне пожалели, что он не остался хотя бы еще на сутки.

— Будь здоров, захаживай почаще! — говорили они, подобострастно улыбаясь.

Итак, Татаров первым из представителей власти поживился золотом разбойника, первым закрыв глаза на его беззакония.

10

Вы себе не представляете, что такое презрение. Оно выливается в чрезмерную любезность. Если вы глупец, можете позволить обвести себя вокруг пальца; если вы хотите создать себе поприще, то непременно дайте обвести себя вокруг пальца…

Стендаль

Вторым человеком, который постарался закрыть глаза на беззакония разбойника, был не кто иной, как сам околийский начальник. Я уже, кажется, говорил о том, что господин Медникаров был человеком средних возможностей. У каждого может возникнуть по этому поводу вопрос: каким же образом он ухитрился нарушить закон, не навредив своему высокому положению? Эта игра была довольно сложной и чреватой опасностями, но, как любое высокопоставленное лицо, господин Медникаров опирался на своих тайных и явных советчиков. Явным был его зять, а тайным — дочь Эмилия. Без преувеличений можно сказать, что этой женщине очень бы пристало быть дипломатом при царском дворе, она была достойна того, чтобы плести паутину дворцовых интриг, снимать и назначать министров, объявлять войну. В отличие от красивой Аницы, которая воевала за любовь дяди Мартина с терпением, достойным древней Пенелопы, Эмилия расчищала дорогу к нему, опираясь на власть отца и даже, как мы увидим позднее, на власть всего государства. Все диву давались, как она при такой красоте, уме и таком положении согласилась стать невестой какого-то жалкого учителя. И никому не приходило в голову, что дочь околийского начальника вовсе не собирается выходить замуж за Иванчо Шкатулку. Об этом во всем городе знал только он сам. Уже во время своего первого разговора с ним тет-а-тет Эмилия раскрыла свои карты и начертила перед ним его будущую карьеру так ясно и с такими подробностями, что Шкатулка пришел в умиление от ее дальновидности. Ни о каком браке, разумеется, не было и речи. После этой беседы они встречались еще несколько раз для уточнения плана действий и по-своему привязались друг к другу, как это бывает с заговорщиками, и именно такое поведение помолвленных вызывало всеобщее восхищение. Когда их программа действия была полностью готова, Иванчо Шкатулка отправился к дяде Мартину.

Дядя Мартин дожидался встречи с ним не без нетерпения, ему было любопытно не столько узнать цель его приезда, сколько убедиться в том, что власти, как он предполагал, рано или поздно протянут ему руку для соучастия. Это братание давало ему возможность оседлать местную власть и, взнуздав ее, ездить на ней сколько влезет (заветная мечта не только каждого разбойника, но, как мне кажется, любого человека). Иванчо Шкатулка сказал дяде Мартину, что он пришел вести переговоры по поручению самого околийского начальника, но дяде Мартину почему-то казалось, что в этом деле не обошлось без вмешательства Эмилии. Он вспомнил, как она вывезла его в свое время за город, как на прощанье посреди пустынных и печальных полей встала перед ним на колени, и ему тогда стало как-то страшно, и сердце защемило, а теперь, когда Иванчо Шкатулка после переговоров отправился восвояси, дядя Мартин, подождав, пока он отойдет метров на сто, поднял карабин и выстрелил ему в спину. Иванчо остановился, ощупал плечо и пошел обратно. Впрочем, вот подробности их рокового свидания.

Иванчо Шкатулка приехал на подводе в село, где проживал дядя Мартин, и попросил крестьянина, который, как ему сказали, был связным дяди Мартина, устроить ему встречу. Тот вывел приезжего в поле, указал ему место встречи и пошел обратно. Дядя Мартин, хотя и не допускал, что люди околийского начальника устроят ему западню среди бела дня, на всякий случай назначил местом встречи открытое пространство вокруг дикой груши, которая одиноко возвышалась на сжатой ниве. Поблизости рос кустарник, где с оружием в руках залегли верные соратники дяди Мартина. Иванчо Шкатулка зашагал через стерню с видом парламентера, и хотя у него на глазах не было повязки, он шел как слепой, то и дело спотыкаясь и не глядя по сторонам. Теперь только его охватило сомнение, ему пришло в голову, что предпринятая им авантюра бессмысленна и опасна. Его фиктивная помолвка с дочерью околийского начальника, беспримерная страсть ее, стремление любой ценой завоевать сердце мужчины, которого она любила, — все это показалось ему опасной игрой, в сети которой он попался. А вдруг Эмилия подала разбойнику мысль задержать Иванчо у себя, чтобы заставить отца заплатить за него выкуп? Околийский начальник мог спокойно принести своего будущего зятя в жертву, тем более что он не был желанным и господину Медникарову пришлось потратить немало усилий и средств на то, чтобы сделать из него приличную партию. С другой стороны, разбойник мог использовать его, как найдет нужным, например, в качестве заложника, чтобы в свою очередь пожертвовать им, когда дело дойдет до этого. А это случится рано или поздно, потому что любой разбойник, каким бы он ни был ловким, непременно угодит в сети, расставленные властями. Шкатулка не желал себе такой участи и потому с большим сомнением отнесся ко всем комбинациям, которые так терпеливо и умно изложила ему Эмилия: он засомневался в том, что она участвует в заговоре бескорыстно.

От дяди Мартина не укрылось его смущение, и он, как человек, не лишенный дипломатического такта, постарался ободрить его, сердечно улыбнувшись и дружелюбно похлопав по плечу. Но как он ни старался расположить Иванчо, тот вел себя будто чрезвычайный полномочный посол, который прибыл для вручения верительных грамот: стоял, словно аршин проглотил, не догадываясь представиться.

— Прошу садиться, дорогой мой гость! — сказал дядя Мартин. — К сожалению, эта приятная встреча должна состояться здесь, посреди поля, поскольку этого требуют обстоятельства.

Иванчо Шкатулка сел прямо на землю напротив дяди Мартина, достал из верхнего кармана пиджака сигарету, закурил, все еще не решаясь приступить к изложению цели своего прихода. Он вполне отдавал себе отчет, какой смелой и не совсем обычной была эта миссия для человека в его положении, и опасался, что разбойник не примет ее всерьез, на что тот имел полное право. Но дядя Мартин опередил его.

— Мне приятно приветствовать в вашем лице доброго друга и искреннего приверженца нашего дела! — произнес он, продолжая улыбаться. — Мне очень приятно иметь дело с человеком образованным!

— Откуда вы знаете?

Осведомленность разбойника не на шутку обеспокоила Иванчо. Откуда ему могут быть известны их сокровенные планы, если сама Эмилия не посвятила его в них? Иванчо не сомневался, что у дяди Мартина есть голова на плечах и что если бы сама Эмилия не установила с ним заранее связь, то войти в доверие к этому человеку было бы довольно трудно.

— Ваши намерения написаны у вас на лице, — сказал дядя Мартин, — на вашем открытом, честном лице.

Несмотря на свою образованность, Иванчо Шкатулка проявил удивительную бестактность: он пропустил комплимент мимо ушей, не поблагодарив за него, как сделал бы на его месте любой интеллигентный человек, и тем самым дал дяде Мартину понять, что чувствует себя не в своей тарелке.

— Знаете, я зять… точнее, будущий зять околийского начальника, это вам известно?

— Известно, — ответил дядя Мартин. — Что ж, поздравляю и желаю счастливого бракосочетания!

— Я пришел к вам от его имени…

— От имени будущего бракосочетания?

— Нет, от имени околийского начальника. Вы верите, надеюсь, в искренность его намерений?

— Околийский начальник — представитель государственной власти, а я никогда не имел оснований сомневаться в ее добрых намерениях. Я даже догадываюсь, как бы мы могли закрепить навечно нашу нерушимую дружбу. Господин околийский начальник не будет нам мешать и будет получать за это известный процент из наших средств.

— Вот именно! — с воодушевлением заявил Иванчо Шкатулка и тут только догадался ответить комплиментом на комплимент дяди Мартина. — Сударь, вы истинный оракул, я не сомневаюсь, что ваши предсказания полностью сбудутся. Вот почему я решил поступить в ваше полное распоряжение. Мой предстоящий брак с дочерью господина околийского начальника открывает мне блестящие возможности, в этом можете не сомневаться, но я предпочитаю стать вашим личным секретарем и посвятить себя служению справедливому делу.

Иванчо Шкатулка с искренним воодушевлением рассказал о том, как он с ранних лет мечтал о том, чтобы отдать свою жизнь борьбе за справедливость, и как до сих пор по той или иной причине этой мечте не суждено было осуществиться. Он разглагольствовал о том, что, несмотря на все благородство учительской профессии, он считает, что учить детей таблице умножения может каждый, другое дело — вести борьбу за благоденствие своего несчастного народа. И все, кто считает себя истинными сынами этого народа, должны не пожалеть сил для достижения его извечной мечты о свободе, равенстве и братстве, помочь ему освободиться от гнета помещиков и фабрикантов. Борьба требует жертв, но эти жертвы нас не испугают, мы сделаем все во имя победы…

Дядя Мартин знал, что, как сказал император Юлиан, риторика ненависти и подлости приобретает огромную убедительность, обрядившись в слова любви. Он слушал патетическую речь Иванчо и думал, что этот учителишка — законченный преступник и демагог, что для того, чтобы добиться богатства и высокого поста, он готов обезглавить тысячи невиновных людей. И еще дядя Мартин подумал, что если этот жалкий тип уцелеет, то достигнет верхов общественной лестницы, возглавит, поди, какую-нибудь большую или малую партию и поведет борьбу за министерский пост и, возможно (в этом нет ничего удивительного), в один прекрасный день усядется на это кресло, станет вершить судьбы своего «несчастного народа» и творить историю. В свою очередь он предполагал, что иметь дело с таким ловким и жестоким пройдохой не так-то просто, но в то же время мысль иметь образованного секретаря была ему приятна.

Как ни горько в этом признаваться, я должен сказать, что дядя Мартин, как все мужчины в нашем роду, был чертовски тщеславен. Он думал, что иметь секретаря с разными там папками и печатями очень почетно, что это придаст ему и всем его делам большой вес. А может — как знать? — его желание обзавестись личным секретарем было вызвано его исключительной дальновидностью, возможно, он предвидел, что в будущей общественной жизни институт секретарей окажется неизбежным ее атрибутом, и потому его необходимо внедрять уже сейчас. Если это было так, то Иванчо Шкатулка имел все основания назвать дядю Мартина оракулом.

А теперь пойдет речь о том, как дядя Мартин послал пулю в спину своего будущего секретаря. После переговоров Иванчо Шкатулка распрощался и пошел восвояси, уверенный в благоприятном исходе своей миссии, а дядя Мартин, подождав, пока он отойдет на некоторое расстояние, выстрелил ему в спину. Он хотел подвергнуть Шкатулку испытанию, как это делали древние спартанцы, хотел выяснить, кто он есть на самом деле — разбойник по призванию или троянский конь, засланный властями. Планы околийского начальника в какой-то мере ему были ясны. При всей его посредственности господин Медникаров пришел к мысли, что неплохо бы попользоваться хотя бы временно за счет разбойников, которые стали такими популярными и неуязвимыми. Но какова здесь была роль Эмилии? Шкатулка не сказал дяде Мартину, что их помолвка — фикция, и тот ломал голову над этой загадкой. Зачем Эмилии выходить замуж за разбойника, если у нее была такая возможность и она отказалась соединить свою жизнь с его жизнью именно потому, что он стал разбойником? А может, она просто-напросто хочет выразить ему свое презрение? Ведь недаром говорят, что женщина способна презирать своего избранника так же сильно, как и любить, если не удается его покорить. Она всю жизнь может испытывать к одному и тому же человеку противоположные чувства: она способна отправить его на эшафот, а потом пожертвовать жизнью во имя его спасения. Любил ли он Эмилию, любит ли он ее сейчас?

Очень странно, что дяде Мартину пришли в голову эти мысли именно в ту минуту, когда он смотрел, как Иванчо Шкатулка отходит от него все дальше. Это длилось не больше минуты, и у нас нет оснований предъявить к нему претензии в том, что он не ответил на свой вопрос за такое короткое время: есть мужчины (причем даже знаменитые), которые не могут выяснить своих чувств по отношению к женщине в течение всей жизни. И все-таки он испытывал к Эмилии сильное чувство, ему вспомнилось, как она расставалась с ним два года тому назад за городом. Пора года и пейзаж были такие же, от голых полей веяло печалью. В сущности, то была не печаль, а осенний покой после знойной летней жизни. Природа не бывает ни печальной, ни веселой, но мы, чувствуя себя бесконечно ничтожными по сравнению с ней, стремимся наделить ее нашими чувствами и настроениями. Поздней осенью, глядя на тысячи следов, оставленных на мокром песке человеческими ногами, мы говорим, что пляж и море печальны, потому что нам самим жалко той жизни, которая бурлила здесь летом. Вообще там, где нет людей, всегда печально, и теперь на сердце у дяди Мартина лежала грусть при виде пустынных полей. Ему показалось невероятным, чтобы околийский начальник рискнул послать к нему для сотрудничества не кого-нибудь, а именно будущего мужа своей дочери. В этом действии не было никакой логики, разве только сама Эмилия, охваченная отчаяньем и презрением к нему, решила предать его своим, подослав собственного мужа. Поступок ее был бы чудовищным, но не невозможным. Эмилия пожертвовала ради него общественным мнением, опозорила себя и свою семью, а он скрылся с глаз, не оставив никакой надежды, и потому от нее можно было ожидать чего угодно. Обо всем этом думал дядя Мартин, когда выстрелил в спину Иванчо. Он рассчитывал, что выстрел его испугает, но тот и глазом не моргнул. Как ни в чем не бывало ощупал простреленный рукав пиджака у самого плеча и, широко улыбаясь, вернулся обратно. На его лице не видно было и тени беспокойства.

— Вы можете меня застрелить, но я навсегда остаюсь с вами!

После такого трудного экзамена у дяди Мартина уже не было ни малейшего сомнения в том, что этот учитель — разбойник по призванию и, следовательно, достоин стать его помощником. А насколько он будет ему верен, не прячет ли нож за пазухой — это покажет время. Дяде Мартину было достаточно убедиться в том, что Иванчо Шкатулка с риском для жизни отказывается от блестящей карьеры, на что вряд ли кто-нибудь другой пошел бы. На такую авантюру могла решиться только личность исключительная, а дядя Мартин, как нам известно, таких обожал.

Иванчо Шкатулка вернулся в город под вечер и направился прямо к околийскому начальнику. По счастливой случайности он застал у будущего тестя полицейского пристава Каралезова, который докладывал околийскому начальнику о безуспешном завершении очередной акции, направленной против банды разбойников. Пристав то и дело твердил, что у бандитов множество помощников и единомышленников и это затрудняет работу полиции, очень затрудняет. Околийский начальник нервно размахивал перед носом пристава письмом, которое получил от какого-то торговца. Тот сообщал, что разбойники вынудили его дать две тысячи левов золотом, и просил околийского начальника о защите, а в то же время стращал его донести его величеству царю о том, что полиция не выполняет своих «святых обязанностей». Это было уже третье письмо, полученное околийским начальником. Перед этим он получил еще два послания от своих приятелей, владельцев усадеб, которые также были вынуждены давать большие суммы денег разбойникам. Престиж околийского начальника был поставлен на карту, и выручить его, спасти его репутацию могла только вверенная ему полиция. А полиция только пожимала плечами и знай твердила, что банда неуловима. Этими словами оканчивались все доклады полицейского пристава, включая и сегодняшний. Пристав не без кокетства отдал честь и вышел, а Иванчо Шкатулка уселся в кресло напротив своего будущего тестя и заявил:

— Этот пижон ничего не сделает.

— Почему?

— Нету расчета.

Иванчо высказал свои предположения о том, что пристав уже связался или вот-вот свяжется с разбойниками, только так и можно объяснить себе бесплодность его действий. Если он знает, что у бандитов есть помощники, тогда почему же он не арестует кого-нибудь из них и не допросит как следует? Это было бы вполне законно, потому что речь идет об охране общественного порядка. Но ни пристав, ни его помощники пальцем не шевельнут, чтобы изловить бандитов, потому что им в руки плывут денежки из запасов банды. Господин Медникаров вытаращил глаза и пробормотал что-то вроде «Ну что ты мелешь!», но Иванчо заявил, что он говорит то, что надо, более того, сказал он, один его приятель недавно видел предводителя разбойников в городе, вероятно, тот явился не случайно, а чтобы уладить свои дела с полицией.

— Всех до одного поувольняю, назначу новых людей! — выкрикнул околийский начальник и, как бывает в таких случаях, принялся расхаживать по кабинету взад-вперед.

Шкатулка не одобрил этой меры, поскольку измена полиции не была доказана. Но даже если уволить кое-кого из сомнительных должностных лиц, новые непременно заведут шашни с разбойниками. А у тех золота куры не клюют, а перед золотом, как известно, никто не устоит, ни крестьянин, ни полиция. Кроме того, разбойники не прибегают к насилию, и в этом смысле нельзя сказать, что они действуют незаконно. Они посылают человеку письмо и просят, чтобы он выдал им столько-то левов, и человек этот добровольно дает деньги, потому что боится мести, но бандиты никому еще не отомстили, поскольку никто из потерпевших господ этого не дожидался, а скорее нес деньги. Представьте себе, господин начальник, сказал Иванчо Шкатулка, что разбойники просто шутки шутят! Ха-ха-ха! Вы скажете, что они запугивают чуть ли не смертной казнью. Ну и пусть себе запугивают. А если вам пришлют такое письмецо, вы что, понесете им тысячу левов? Триста вооруженных лбов, гулявших на турецкой свадьбе, добровольно отдали им свое золото и серебро, отдали одному человеку, и к тому же безоружному. Вы, может, скажете, что он их запугивал? Ничего подобного, они сами испугались. Такова, господин начальник, психология толпы, страх которой не знает границ, когда она многочисленна. На этом держится наше государство, на этом страхе держится и ваше благополучие, благодаря ему вы околийский начальник. Но не будем залезать в эту деликатную область, давайте лучше поглядим, куда уходят денежки банды. Одну часть разбойники оставляют у себя, другую раздают беднякам, чтобы добиться расположения народа, а третью уже отдали или отдадут полиции, чтобы она не преследовала их «организацию». Государство знает, что банда не является политической организацией, у него нет никакой охоты преследовать кучку уголовных преступников, оно предоставляет это местным властям. И мы сделаем это дело, но, перед тем как свести счеты с бандитами, нужно проверить, куда поплывет третья часть денег, те деньги, которые предназначены полиции. Полиция — это мы, следовательно, мы и должны воспользоваться этими деньгами. Вы спросите — как? Очень просто. Я буду захвачен разбойниками как заложник. Будущий зять околийского начальника стоит немало денег, но околийский начальник не станет его выкупать, для этого ему нужно будет отдать целый мешок денег, но он не будет проявлять служебного рвения, потому что это стоило бы головы его зятю. Общественное мнение будет на вашей стороне, господин околийский начальник, все будут жалеть будущего супруга вашей дочери, угодившего в руки разбойников. Таким образом, у околийского начальника будут серьезные причины преследовать разбойников, но он постарается не нападать на их след, пока в один прекрасный день по его приказу зять не постарается освободиться из плена и не предаст ему в руки всю банду. А до тех пор, само собой разумеется, золото разбойников будет плыть прямо в сейф околийского начальника…

Мы считаем своим долгом попросить извинения у взыскательного читателя за ненужное отклонение от хода нашего рассказа, но, поскольку ему известна в какой-то мере личность околийского начальника, читатель, надеюсь, согласится, что господин Медникаров принадлежал к числу тех людей, которым нужно было объяснять самые простые вещи очень подробно и терпеливо. Именно это обстоятельство не дает нам права лишить его нашего сочувствия. Чтобы выразить его психическое состояние более наглядно, скажем, что он весь вспотел, закусил ус и даже оторвал верхнюю пуговицу мундира, но, описав его таким, мы рискуем превратить господина Медникарова в героя мелодрамы. А это совсем не так, и потому лучше всего сравнить его с загипнотизированным петухом. В детстве мы часто гипнотизировали петухов. Для этого нужно было, сунув голову петуха ему под крыло, некоторое время покачать его так, приговаривая особые волшебные слова, а потом положить его на пол в том месте, где пересекаются две проведенные мелом линии. Встав на лапы, петух застывает на месте, тупо уставившись в пространство между этими двумя линиями. Если его не избавить от гипноза, он может стоять так часами и даже днями напролет. Взрослые пользовались гипнозом в тех случаях, когда случалось, что чей-нибудь петух забегал во двор соседей, у которых были свои петухи такой же величины и такой же окраски. Возникал спор, который в конце концов разрешал петух, являвшийся яблоком раздора. Его отдавали тем из соседей, в чей двор он бежал после освобождения из-под власти гипноза. Так вот, околийский начальник господин Медникаров очень напоминал такого загипнотизированного петуха. Он сидел, уставясь в пространство, и не знал, в какую сторону податься — пойти по линии золотого тельца или по линии закона и гражданской совести. И только на четвертый день дочь Эмилия освободила его из-под власти гипноза и с радостью увидела, как отец ее твердым шагом направился в ту сторону, где маячил силуэт золотого тельца. Эмилия сказала отцу, что вполне одобряет план своего жениха и с нетерпением ждет, когда он вернется к ней, разбогатев и став достойным зятем ее отца, околийского начальника.

Прошло несколько дней, и Иванчо Шкатулка, набив вещевой мешок канцелярскими товарами, отправился в село, где обретался дядя Мартин.

11

Бедный человек изворотливее черта.

Народная поговорка

Отец мой по обычаю наших мест решил отделиться и зажить своей семьей, он надумал это перед тем, как идти в солдаты. Дед не соглашался его отделять, поскольку у него не было средств построить нам дом, а кроме того ни ему, ни бабке не хотелось упускать работящую невестку. Мой дядя и две мои тети уже помаленьку освоились с мотыгой и серпом, но главной работницей в доме была моя мать, и деду очень хотелось, чтобы она пожила в семье еще хоть пару лет. Единственным доводом, который он выдвигал, было отсутствие жилья, но мой отец разрешил эту проблему самым неожиданным образом. Посреди села лежало заброшенное турецкое кладбище (турки почему-то устраивали кладбища в самих селах, чтобы правоверные, глядя на могильные камни, в любое время дня и ночи не забывали о том, какой удел их ждет), а при кладбище имелось небольшое строение в одну комнату, где жил мусульманский священник. От турок давно не осталось и следа, и это подобие мечети мало-помалу приходило в негодность — люди разбирали его на строительство домов.

Так вот отец мой положил глаз на это бесхозное строение, но переселиться в него мы смогли, только преодолев жестокое сопротивление бабки, опутанной религиозными предрассудками. Как я уже упоминал, бабка моя была очень набожной и каждое воскресенье ходила в церковь, правда, с немытой головой, в отличие от деда, который ходил в церковь только на пасху, но зато перед этим мыл голову. В те годы, о которых идет речь в нашем рассказе, бабкины религиозные чувства достигли такого апогея, что она начисто забраковала нашего священника отца Костадина, считая, что он своим недостойным поведением оскверняет веру и наносит оскорбление господу богу. Отца Костадина и впрямь трудно было назвать безупречным служителем божьим: невзирая на свой сан, он палил из пистоля на свадьбах и крестинах, а во время служб вместо текста святого писания скороговоркой бормотал анекдоты и на чем свет стоит поносил своих недругов на старославянском языке; будучи в нетрезвом виде, он не раз терял камилавку и даже ризу, а порой терялся и сам (попадья обычно находила его на одном из трех сеновалов, стоявших недалеко от корчмы). Отец Костадин позволял себе и другие вольности чисто светского характера, словом, он был настоящий эпикуреец, что не мешало ему, однако, выполнять свои служебные обязанности по всем правилам, проповедуя христианское смирение и воздержание плоти. Бабка моя, будучи ревностной христианкой, по своей наивности не знала, что проповедники всевозможных религий и учений отнюдь не обязаны выполнять то, чего они требуют от других. Она восстала против священнослужителя с непримиримостью фанатички и вывела его на чистую воду, перечислив все прегрешения, за что отец Костадин пригрозил ей отлучением от церкви. Бабка не испугалась его анафемы и запретила святому отцу переступать порог нашего дома, и после этого отец Костадин на крещенье стал обходить наш дом десятой дорогой. Этот религиозный спор между моей бабкой и священнослужителем не затухал до самой бабкиной смерти, и все это время она ходила в церковь за шесть километров в одно из соседних сел, ходила зимой и летом, в дождь и снег, чтобы доказать отцу Костадину, что бог везде один и верующий человек может молиться ему в любой церкви и исповедоваться у любого священника.

Она встала стеной на пути моего отца и предрекла ему страшное наказание господне, если он отважится поселиться на турецком кладбище. На что отец мой резонно ответил, что раз болгарский бог не берет нас под свою защиту, то ему ничего другого не остается, как отдать свою душу аллаху, который снабдил его бесплатным кровом и камнями для изгороди. Отец, подобно древнему греку, считал, что человек волен сам выбирать себе бога, какого пожелает. Он заявлял, что на одного бога рассчитывать не приходится, мол, откуда знать, что он за птица и что ему может взбрести в голову — может, провозгласит тебя министром или царем, а может, шарахнет по башке изо всех сил. Единобожию грош цена, об этом знали люди еще до нашей эры. И пошло, и пошло… Что касается моей матери, то она была убежденной монотеисткой, но как верная и преданная жена была готова последовать за своим мужем куда угодно, хоть на турецкое кладбище (вроде того как некоторые современные жены готовы последовать за своими мужьями с периферии в Софию).

Однажды вечером, когда бабка заснула, мои родители перенесли в наш новый дом половики, железную печурку, вашего покорного слугу и еще кое-какие мелочи первой необходимости, затопили печурку и провели свою первую ночь в новом доме обладателями турецкого кладбища. Бабка заявила, что мы язычники и она не желает нас знать, но житейские законы оказались сильнее законов веры, и вскоре пришлось ей смириться. А когда настала пора раздела имущества и земли, от ее религиозной нетерпимости не осталось и следа, бабка стала захаживать к нам чуть не каждый день и зазывать нас к себе.

Земли у деда было всего четыре десятины, их нужно было разделить на пять частей: деду, дяде и отцу полагались равные части, а двум моим тетям — по половине их доли. Дело было простое, с ним бы, хорошенько послюнив карандаш, справился ученик первого класса, но бабка опасалась, как бы не остаться в убытке, и потому назвала в свидетели полный дом родичей и соседей. Свидетели, разумеется, не остались равнодушными к такому важному делу и вместо того, чтобы наблюдать, насколько справедливо совершается дележ, стали проявлять пристрастие: одни тянули руку за дедом с бабкой, другие горой стояли за нас, поднялся такой галдеж, что небу стало жарко. Без юридического вмешательства явно было не обойтись.

Роль слепой Фемиды в таких случаях брали на себя старый учитель дед Петко, отец Костадин или кмет. Деда Петко, который был еще по совместительству и портным, дома не оказалось, он подался куда-то по своим портновским делам, священник не переступал порога нашего дома, и потому пришлось позвать кмета, Трифона Татарова. Кмет, недолюбливавший семью из-за дяди Мартина, получив от него кошель золотых, сменил гнев на милость и с готовностью согласился выполнять обязанности третейского судьи. У кмета был немалый опыт по части семейных разделов, но на этот раз его юридическая практика подверглась такому большому испытанию, что, будь Татаров адвокатом с дипломом, его клиенты, пожалуй, все до одного усомнились бы в его способностях и перекинулись бы к другому адвокату, потому что кмет не мог разделить четыре десятины за десять дней.

Наши наделы были разбросаны в разных местах, все они находились далеко от села, и земля везде была худосочная, но мои домашние почему-то вдруг решили, что половина из них представляет собой землю ханаанскую, а вторая половина — аравийскую пустыню, на которой не растет ничего. Дикие груши и дикие черешни превратились в их воображении в райские деревья, которых никто не хотел лишиться (мол, что такое нива без груши: негде летом посидеть в тенечке, не на что повесить баклажку с водой), и если удавалось добиться согласия в отношении самой нивы, то тут же возникал камень преткновения в виде дикой груши или черешни. Дед и бабка, видя, что какая-нибудь полоска земли, на которой росла дичка, по праву должна отойти к моему отцу, прибегали к всевозможным сентиментальным трюкам. Они старались бить на чувства отца, разглагольствуя о том, как его родили и поставили на ноги, как растили-лелеяли, сколько сил приложили, чтобы найти ему жену. Отец мой не без основания возразил им на это, что жена его сама пришла к нему по ошибке, в этом нет никакой их заслуги, и вообще старался не поддаваться на сантименты, потому что мама стояла рядом и в нужные минуты толкала его локтем в бок.

В конце концов пустили в ход жребий. Трифон Татаров написал на пяти бумажках названия полосок земли с описанием их достоинств, положил эти бумажки в шапку и предложил всем тянуть. Мои родичи остались недовольны результатами, но делать было нечего, к тому же Трифон Татаров заявил, что село больше не может оставаться без государственной власти, и удалился. После нескольких дней передышки было решено перейти к разделу движимого имущества. Это дело оказалось еще хлопотнее и сложнее, чем дележ земли. У деда было две кобылы, пара волов, одна корова и тринадцать овец, но одна кобыла незадолго до раздела имущества объелась люцерны и сдохла, осталась одна — по кличке Мария. Она была молодая и резвая, бегала чудесной иноходью, но, как всякая молодая дама с физическим недостатком (у нее не было одного глаза), хотела показать, что ненавидит всех и вся, и страшно лягалась. Дед с большим удовольствием уступил ее моему отцу, но тот отказался от кобылы с еще большим удовольствием и объявил, что предпочитает волов. Остальные пятеро родичей в один голос — и с полным правом — запротестовали, дескать, где это видано, чтобы семья в пять душ осталась без упряжки? Тогда отец сказал, что согласен взять одного вола, к которому подкупит пару, а деду предложил запрягать оставшегося вола с коровой. «Как можно запрягать стельную корову!» — возмутился и дед и все остальные. «Тогда отдайте мне корову!» — сказал отец. Трифон Татаров его поддержал, сказал, что это справедливо — мол, у вас будет кобыла и два вола, а сыну полагается иметь во дворе хоть одну рогатую скотину.

Мудрость кмета сделала свое дело, и наша чаша весов перетянула. Дед было согласился отдать корову, но бабка и слышать об этом не хотела. Она подняла глаза к потолку и с криком «Не отдам!» свалилась без памяти. Тети мои выплеснули ей на голову целую крынку воды, а потом всю ее окатили, но бабка не открывала глаз, не разжимала губ. Ее перенесли на сухое место, тормошили, растирали, а она и не думала приходить в себя, лежала, задрав подбородок к потолку, будто неживая. Тут все заголосили, как по покойнику, одна только моя мать высказала подозрение, что бабка притворяется, надеясь вернуть себе корову. Бабка и вправду симулировала, она оказалась достаточно хитрой и притворялась целую неделю — не поднималась с постели, не брала в рот еды, только выпивала за день кружку воды. Ей ставили банки, дед пускал кровь, а когда ничего не помогло, он привел из соседнего села фельдшера. Тот напичкал бабку разными снадобьями, исколол ее всю проржавевшей иглой. В конце концов, не добившись от нее ни словечка, он сказал, что дело труба, и удалился.

Домашние начали готовиться к похоронам. Дед настрогал досок для гроба, тети покрасили рубахи и платки в черный цвет, осталось позвать священника. Деду не хотелось тащиться в соседнее село, и он позвал отца Костадина, надеясь, что бабка перед смертью окажется более сговорчивой и согласится принять от него святое причастие. Отец Костадин был трезв и настроен философски, он начал с того, что изрек библейскую мудрость: «На этом свете все есть суета сует», а потом, со смиренным видом подойдя к заблудшей овечке, великодушно простил ей все ее прегрешения. Когда он стал уверять бабку, что она, несмотря на свои грехи, окажется в раю и что больше ей не придется ходить за шесть верст (дескать, в раю она будет иметь возможность беседовать с господом богом, когда только пожелает), та впервые за семь дней открыла рот и промолвила:

— Корову хочу! Корову!

— Коровы в рай не допускаются, — принялся толковать ей поп. — Луга там зеленые и тучные, им нет ни конца ни краю, а коров нету. Молоко, что течет там целыми реками, не выдоено из коров, а господом богом сотворено, чтоб души праведные пили его свежим или кипяченым — кто как привык на грешной земле.

— Корову хочу, а тогда уж и помру! — не унималась бабка.

— Рука дающего не оскудеет, изрек сын божий! — сказал отец Костадин моим домашним, которые, затаив дыхание, прислушивались к словам бабки. — Дайте ей корову, да успокоится душа ее, это сам господь бог говорит ее устами.

Мои мать и отец поймались на удочку и согласились уступить корову на несколько часов или на день — нельзя было дать бабке помереть, не исполнив ее предсмертного желания. Отец Костадин сказал, тогда она вообще не попадет в рай, а станет оборотнем и будет каждую ночь приходить в хлев доить корову. Но на другой день, когда дед снял с бабки мерку, чтоб мастерить гроб, она вдруг как ни в чем не бывало села в постели и попросила есть. А наевшись, хорошо выспалась, в обед и вечером опять поела всласть, а наутро встала и начала возиться по хозяйству с проворством молодухи. Мать моя и отец оказались в довольно деликатном положении, они не знали как быть: то ли радоваться, что бабка выздоровела, то ли сожалеть об этом. Мои родители согласились отдать корову, чтобы обеспечить бабке место в раю, но с условием, что, отправившись в рай, она оставит корову нам. Было ясно, что бабкина болезнь была чистейшей симуляцией, но данного при свидетелях слова назад не вернешь, и моим родителям пришлось смириться. Правда, они было попытались вывести бабку на чистую воду и вернуть себе корову, только ничего у них не вышло, потому что бабка эту корову выстрадала: целую неделю ничего не ела, позволяла, чтоб ей пускали кровь, кололи ржавой иглой, не говоря уже о том, что взяла на свою христианскую душу такой великий грех. Справедливости ради надо сказать, что бабка, проявив великодушие, пообещала отдать нам будущего теленка и накинула одну овцу.

Дошла очередь до птицы. Кур у нас было ровным счетом двадцать шесть. Их пересчитывали ночью в курятнике, ощупывали на предмет определения веса и яйценоскости, и бедные хохлатки прокудахтали всю ночь напролет, пока не кончился дележ. Настоящая баталия разгорелась, когда настал черед делить петухов. Их у нас было два. Один — черный, с белыми сережками и красным гребнем, большой и вальяжный, точно старосветский чорбаджия, по утрам он не кукарекал, а горланил, как иерихонская труба, и мог разбудить даже мертвого. Обязанности по отношению к своим пернатым женам он выполнял добросовестно, ухаживал за ними с ревнивой грубой галантностью, одним словом, был идеалом петуха в своем курином царстве. Это побуждало мою мать и бабку бороться за него с таким ожесточением, словно он был единственным петухом на всем белом свете. Второй был голошеий, с оранжево-красным опереньем, стройный и голенастый. Он кукарекал тонким бархатистым голоском. То есть, что касается внешности, его можно было назвать приятным во всех отношениях. Однако, глядя на то, как он кокетливо выгибает голую тонкую шею перед курами, о чем-то кудахча фальцетом, мать и бабка женским своим чутьем сразу определили, что этот петух — в своем роде типичный гомосексуалист, от которого дождешься потомства, когда рак свистнет. И потому обе вцепились в черного: одна дергала петуха за шею, другая тянула за ноги, они так помяли бедного и столько повыдергали перьев, что от вальяжной петушиной внешности остались неприкосновенными только гребень да шипы. Мать кричала, что на этот раз бабке не удастся обвести ее вокруг пальца, даже если та уляжется в гроб. Бабка, побоявшись во второй раз испытывать судьбу, цепко держала петуха за шею и божилась, что, если черный петух не достанется ей, она его живым из курятника не выпустит. Тут вмешались в дело мужчины, и было решено прибегнуть к старому испытанному способу, каким пользовались при дележе петухов деды и прадеды. Дождавшись восхода солнца, взрослые положили загипнотизированного петуха посреди двора, заранее условившись, что если бедняга, очнувшись, направится к калитке, значит, он наш, а побежит в курятник — ихний. Бабка очень надеялась, что черный петух побежит в курятник, но бедняга, видно, так был ошеломлен, что спутал направление и, к нашей большой радости, шатаясь заковылял к калитке. «Баста!» — крикнул отец и сунул петуха в мешок.

Дележ посуды и остального домашнего скарба продолжался до обеда, а затем настала очередь делить собак — Мурджо и Карамана. Каждая из них, как и петухи, обладала ярко выраженным характером и особыми талантами. Мурджо был домосед, он ревностно сторожил хозяйское добро и при каждом подозрительном шуме лаял таким великолепным басом, будто кончал консерваторию. В отличие от него Караман был безнадежным донжуаном и вместо того, чтобы нести сторожевую службу, по целым дням зализывал раны, полученные во время ночных похождений. Трудно было поделить таких собак тихо и мирно, и, чтобы избежать новых раздоров, отец мой решил пуститься на хитрость. Он согласился взять Карамана, а через два дня отвязал его и привел Мурджо. Спустя некоторое время, улучив момент, когда его спустили с цепи, Мурджо убежал на старый двор, и отцу пришлось воровать его повторно, но пользы от этого было мало, потому что Мурджо все время держали на цепи и он не мог ночами нести свою вахту, тогда как на бывшем турецком кладбище на его долю выпало немало хлопот.

Как бы то ни было, дележ имущества кончился, и мы зажили своим домом, став владельцами нескольких клочков земли, будущего теленка, который, появившись на свет, через пару лет мог превратиться в дойную корову или вола, четырех овец, шести куриц, черного петуха и собаки, которая стерегла все это добро. Но тут отца взяли в солдаты, не дав ему нарадоваться на новое хозяйство. Мы с мамой, проводив отца до станции, вместе с другими солдатками вернулись домой, а вечером, когда пришла пора ложиться спать, стены нашего домишки вдруг заходили ходуном от сильных глухих ударов. Мурджо залаял неопределенно — не то на человека, не то на зверя. Он был привязан у порога и не знал, что творится за домом. Удары делались все сильнее и громче, слышен был лязг железа о камень и гулкий стук падающих камней. Камни же на турецких кладбищах, как известно, огромные, необтесанные, беспорядочно покосившиеся в разные стороны, между ними трудно ходить, и потому о пьяных или очень рассеянных людях у нас говорят: «Идет по турецкому кладбищу». Удары, то приближаясь к дому, то удаляясь, не смолкали всю ночь. Можно было подумать, что наказание, которое предрекала бабка, начинало сбываться, и нам с мамой приходилось расплачиваться дорогой ценой за религиозное легкомыслие моего отца. Проведя несколько бессонных ночей, мать однажды, взяв меня за руку, отважилась пройти за дом, посмотреть, что там творится. Мы увидели несколько разрытых могил с вывороченными могильными камнями, вокруг валялись кости мертвецов.

Потом мы догадались, что это дело рук кладоискателей. В селе издавна рассказывались легенды о некоем хаджи Ибрагиме, чье сказочное богатство якобы зарыто было вместе с ним в могиле. Мои односельчане из религиозных предрассудков или со страха долго не решались начать поиски этого клада, но теперь им взбрело в голову, что мой отец осмелился поселиться на турецком кладбище неспроста — видно, пронюхал что-нибудь о забытых деньгах и рано или поздно их найдет. Дождавшись, когда отца заберут в солдаты, кладоискатели в первую же ночь приступили к поискам сокровищ хаджи Ибрагима. Через три месяца отец, приехав на побывку, увидел, что половина могил разрыта, огромные могильные камни валяются обок, вывернутые из земли. Он ужасно обрадовался и сказал, что кладоискатели очень ему помогли, проделав работу, которой ему хватило бы на три года. Отец распустил слух, будто ночью при свете луны видел, как в разных местах кладбища переливаются в лучах месяца золотые монеты. Он клялся, что никому не покажет этих мест, и еще пожаловался кмету, что кто-то роет ямы на его земле. Этого было достаточно, чтобы все как один мужики нашего села ударились в кладоискательство. По весне, как только растаял снег и почва стала рыхлой, кладоискатели с новой силой принялись обрабатывать задаром землю под наш будущий огород, так что маме удалось разбить несколько грядок. Приехав на побывку во второй раз, отец застал все камни выкорчеванными, а разбухшая от дождей земля была сплошь разрыхлена. Он перенес камни на межу и сложил из них ограду, ставшую вечной границей между нашей землей и землей соседей. Отцу оставалось только отбыть военную службу, чтобы стать хозяином своих владений.

В эту пору я уже держался на ногах и ходил по земле, усеянной тленными останками сотен правоверных, занесенных сюда по воле случая и предавших души аллаху. Мне частенько доводилось играть их черепами, и я думал о бренности их славы. Задумывался я и над собственной судьбой, спрашивая себя, какой она будет, раз мне суждено делать первые шаги на турецком кладбище. Судьба оказалась не бог весть какой завидной, но скромность обязывает меня принять ее как бесценный дар жизни и довольствоваться ею. Мне хотелось бы рассказать вам еще кое-что, но, как сказал Ларошфуко, выполнение долга есть своего рода неблагодарность.

Перевод Валентины Поляновой.

Если нет берегов…

Керосин в лампе кончается. Стекло медленно темнеет, фитиль потрескивает. Вокруг вьются мотыльки и прочие крылатые букашки. Напрягаю слух, стараясь уловить гудение их крылышек, и невольно сравниваю с различными типами самолетов. Среди них: истребители, тяжелые бомбардировщики, большие пассажирские лайнеры, есть даже один вертолет… Темень за моей спиной плотная, словно стена, и дышит затхлостью необитаемого жилища. Когда было светло, так не пахло. Может, это ночь обостряет обоняние или, наоборот, усиливает запахи? Почему качаются стены? Кажется, будто я сижу на огромных качелях и они, блуждая в околоземном просторе, несут меня неведомо куда. В соседней комнате кто-то есть — слышен приглушенный шепот. Голову на отсечение: если это не люди, то, значит, духи. Или гномики в красных колпаках, с белыми бороденками. Курят трубки и обсуждают важные вопросы. Что же они обсуждают? Верно, выбирают председателя профкома. Или спорят о количестве песчинок на пляже. Пойду-ка я к ним. Возьму слово и назову число: один биллион биллионов, умноженный на биллион биллионов и еще раз на биллион… Кто это исполняет такую нежную симфонию? Мотыльки и другие крылатые насекомые? Или — сама ночь? Как я счастлив! В темноте и одиночестве я полностью постигаю самого себя и вселенную. Воображение мое реет подобно вольной птице.

Я устал от дальней дороги, а заснуть не могу. Профессорская постель неудобна (сетка растянулась), как любая чужая постель. Пахнет нафталином. И чувство такое, будто лежишь в могиле. Как тогда, на окраине венгерской деревушки, во время атаки…

Помню, перед глазами блеснула каска — и в ту же секунду кто-то дернул меня за полу шинели. Я подумал, что это какой-нибудь шутник из нашей роты, и резко обернулся, готовый его обругать. Прекрасный получился бы «мат», не сообрази я вовремя спрыгнуть в развороченную могилу. Немец, верно, решил, что со мною покончено, и повернул дуло автомата в другую сторону. Думаю, и по сей день его мучает совесть. Раскаяние, что он укокошил художника…

Долго мне тогда пришлось отлеживаться на человеческих костях, сжимая в руке оскаленный череп. Я был не настолько наивен, чтобы, как Гамлет, утешаться мыслью о бренности всего земного. Напротив, я считал, что самое непреходящее — жизнь, и любой ценой старался ее сохранить. Вероятно, поза моя была весьма комична, потому что увидавший меня советский лейтенант начал хохотать, а потом мрачно и презрительно сказал:

— Давай вылезай! Немцы отступили.

Это был пожилой человек с типично русским лицом. Николай Васильевич удивительно на него похож, только лицо у него вечно грязное и какое-то безжизненное. Многих интересует его биография, но он всегда отвечает односложно: «Меня сюда забросила судьбина». Этот здоровый, но какой-то запущенный старик, пропахший рыбой и креветками, изъясняется на смешанном русско-болгарском языке. Обычно те, кого швыряет «судьбина», становятся либо мудрецами, либо полудурками. Николай Васильевич — ни то ни другое. Он — воплощенное равнодушие. Раздражается лишь тогда, когда его называют Казаком. И тогда с чувством былого достоинства, вдруг ожившим, в наше время даже смешным, он напоминает: «Величают меня Николаем Васильевичем!» Правда, случается это крайне редко. Фамилию же его — Молчанов — вообще мало кто знает…

Мне хотелось порадовать старика, и я привез ему бутылку ракии и рыболовные снасти. Оставив пожитки на профессорской вилле, я спустился к морю. Там, на песчаном пляже, Николай Васильевич возился с лодкой.

— Наконец-то прибыл! — сказал он. — А я вот тоже заделался художником. Лодку покрасил. Как там… в Софии?

— Нормально. Ты сам-то как поживаешь?

— Хорошо. Я всегда хорошо.

— Рад тебя видеть, — сказал я и протянул ему сверток.

Старик отложил его в сторону, а бутылку поднес к глазам.

— Благодарствую.

На лице его не отразилось ни тени оживления, оно оставалось бесстрастным.

— Устал я нынче. Пойдем-ка угостимся… Ты один приехал?

— Один.

— Что профессор… жив еще?

— Жив. Болен только. Сын его уехал на лето за рубеж, а ключи отдал мне.

— Тоже недурственно. Буду снабжать тебя рыбкой. В этом году ее пропасть. И лодку можешь брать… для морских прогулок. А теперь — прошу на мою виллу.

Каменная халупа была крыта тростником. Когда-то здесь размещалась контора рыболовецкого хозяйства, но место оказалось неудачно выбранным. Осенние косяки ставриды и скумбрии переместились в глубоководные места, и хозяйство перевели в Балчик. Николай Васильевич получил сторожку в вечное пользование — за давностью. У него есть и своя комнатенка в селе, но он там обитает лишь в самые холодные зимние дни.

Мы устроились рядом с халупой, у открытого очага. Старик развел огонь и принялся хозяйничать. Солнце садилось, оно так снизу набрякло, что казалось, огненная капля вот-вот сорвется, полетит вниз к горизонту и упадет в море. Само море приобретало сине-зеленый цвет, застывало и превращалось в бесконечную равнину. Шагай себе по этой равнине и размышляй вволю. Нарушать твое одиночество будут только чайки — те, что кружат сейчас над лодкой и бранчливо орут.

— Прожорливый народ эти чайки, — заметил Николай Васильевич. — Оставил там немного наживки, вот они и дерутся, точно дети.

Он запрокинул голову, припав к горлышку бутылки, а я глядел на его грязную шею, дряхлый отвисший подбородок. Рубашка у него навыпуск, тоже грязная, зашитая кое-как разноцветными нитками… Отпив, Николай Васильевич закусывает помидором, лицо его покрывается испариной; от его тела веет морской травой, дегтем и краской.

— А ты чего не пьешь? Давай угощайся, — говорит он, не выпуская, однако, из рук бутылки. — Хорошая вещь ракия… и водка тоже, да нет ее. Давненько я ее не пил. С молодости.

Отпив еще разок, он унес бутылку в халупу.

— Это на завтра.

Я доел вяленую скумбрию и вернулся к себе на виллу. Но потом снова пришлось спускаться, просить керосина…

Запах брошенного жилья уступает место другому — сладостному, опьяняющему. Он вливается в окно вместе с шумом моря и прохладой ночи. Море блестит в лунном свете, таинственное, могучее, и я чувствую, как вилла качается в ритме волн…

Вилла продолжает качаться в ритме волн, а я не сплю. Сижу и при свете керосиновой лампы делаю карандашные наброски. Возможно, это впечатления прожитого дня. Нет, это фантазия, капризы воображения. Сегодняшние впечатления скудны, да я и не рассчитывал на большее. Встал рано, спустился к морю и с разбегу бросился в воду. Сделав несколько кругов, вышел на берег. Дома установил мольберт. И не знал, с чего начать. В голове было легко, пусто… Долго простоял перед холстом, так и не взяв в руки кисть.

К девяти часам начало припекать. Вода чем дальше от берега, тем становилась синее и гуще, а чем ближе к нему — тем зеленей и прозрачней. На горизонте дымил корабль. Видны были только трубы и легкое облачко дыма над ними. Будто там возлежало какое-то морское божество и курило трубку.

Я снял ботинки и босиком двинулся вдоль пляжа. На золотой полосе песка кувыркались местные ребятишки, лежали пожилые крестьянки — белотелые, плоскогрудые. Завидев меня, они еще издали натягивали платья или, сдвигаясь поплотнее друг к другу и стыдливо улыбаясь, ждали, пока я пройду мимо. Маленькая речушка привела меня в село. Оно лежало на двух холмах, утопая в зелени плодовых деревьев и огородов. Дома старые, перила открытых сеней с прорезями в форме сердец и четырех листиков клевера — наивных символов любви и счастья в нашей реальной жизни.

Я зашел в харчевню купить сигарет. Дверь была не заперта, но внутри — ни души. Из боковой двери появился корчмарь, молодой парень с хитроватым заспанным лицом. Видно, спал в задней комнатушке и, не будь я посторонним, наверняка бы чертыхнулся с досады, что его потревожили.

— Чего желаете? — спросил он, заходя за стойку.

— Пачку «Родоп».

— Нету. Наши только «Арду» курят.

— Тогда три пачки, — сказал я. — А из съестного что-нибудь есть?

Он кивнул на прилавок. Там лежало несколько колбасин твердого копчения — верно, еще с весны.

— Мы не готовим. Клиентов нет. Сельчане питаются дома, да и мясо нынче — дефицит.

Он посмотрел на меня в упор и легонько усмехнулся.

— А я, кажись, знаю вас… Вы никак этот самый… художник. Прошлый год уже были в наших местах. Да вы присядьте, почему не хотите присесть? — сказал корчмарь с явным желанием рассеять свою собственную скуку.

Он уже окончательно проснулся и теперь лицом стал моложе и еще хитрее.

Я заказал пятьдесят граммов сливовой. В рюмке плавала муха.

— Ох уж эти чертовы мухи! — сказал парень, демонстративно открывая новую бутылку.

Мягко шлепая по полу черными пятками — он был босой, в выгоревшей тельняшке, — корчмарь подошел к стойке, взял и себе рюмку. Потом вернулся к моему столику и сел напротив.

— Ваше здоровьице!.. Побудете у нас подольше — мы и готовить для вас станем. Бывает, подкинут мяса, а то и рыбы. Приносит один… русский…

— Николай Васильевич?

— Он самый. В обмен на выпивку. Если не беру, сердится. А мне она на что? Народ нынче занятой, некогда людям рассиживаться да рыбкой закусывать. Как вас, простите, величают?

Я назвался.

— Меня — Димитром. Но попросту можно — Ми́тю. Значит, море будете рисовать? Прошлым летом к нам тоже художник приезжал. Две картины мне подарил. Сильный мастер. Вон там они, на стенке…

Это были работы странствующего художника-самоучки. Такие «шедевры» обычно украшают стены наших харчевен, ресторанов и парикмахерских, и цена их — бутылка ракии.

— Красиво, верно? — восхищенно спросил Митю. — Талант! Он мне их так, бесплатно, оставил… по дружбе. Золотые руки у человека. С Казаком компанию водил… Русский — тот все больше молчал как рыба, а этот звезды с неба схватить норовил, распалялся, в раж входил…

Митю проводил меня до дверей, явно сожалея, что я так скоро его покидаю.

— Значит, если пожелаете, чтоб мы на вас готовили, скажите! — напомнил он.

Я сообразил, что нужно обеспечить себя хотя бы завтраком, и потому спросил:

— А молоко здесь можно достать?

— Это можно, — ответил Митю. — Вон в том доме спросите, возле реки. Там живет Иван Детина. У него наши учительницы молоко берут, а сейчас они уехали, на каникулы… Идемте, я вас провожу.

Он запер харчевню и, как был, босиком, повел меня к Детине.

Дом оказался двухэтажным. На окнах белые занавески с оборками. Двор просторный, чистый, поросший низкой густой травкой. Из-за деревянного забора напирала зелень сада. Сад пересекал отведенный от реки арык, и я слышал журчание бегущей воды… На ветке сухой акации сидели три горлинки — неподвижные, словно вырезанные из жести. Тишина донесла звук ружейного выстрела, и я подумал, что четвертая горлинка, может, была застрелена именно в эту минуту. Уж больно вся эта троица выглядела опечаленной… В тени амбара, укрывшись от жары, дремали куры, тут же лежала маленькая собачонка, вытянув ноги, словно дохлая. Все в этом пустом дворе погружено было в молчание и неподвижность. «В таких домах, — подумал я, — обычно живут простые и нравственно чистые люди».

Я остался стоять на нижней ступеньке, а Митю живо поднялся в открытые сени и крикнул:

— А́ленка! Эй, Аленка-а-а!

Его голос прозвучал в этой сонной тишине как-то слишком грубо. Не верилось, что кто-то может на него откликнуться, и я был крайне удивлен, услыхав звуки шагов, идущие из глубины дома. На пороге появилась девушка с детски миловидным личиком и длинными золотистыми волосами. В ней было что-то от пасторальной красоты старых фламандских мастеров.

— Тут товарищ… художник. Живет на профессорской вилле, — сказал Митю тем тоном, который, как ему казалось, должен был придать вес его словам.

Девушка смотрела прямо на него, не удостоив меня взглядом.

— Насчет молока интересуется… Ты каждое утро будешь брать или как? — спросил он, обернувшись ко мне и почему-то фамильярно подмигивая.

— Сегодня молока нет, — ответила девушка тихо, почти боязливо (голос ее напомнил мне шелест листьев). — Инспектора́ взяли. Завтра будет. Сами станут приходить или на виллу носить?

Митю услужливо повторил мне ее вопрос и, еще раз подмигнув, ответил:

— Носить будешь.

— Хорошо, — ответила девушка и ушла в дом.

На улице Митю дружески хлопнул меня по плечу и мелкими шажками затопал в харчевню — наверное, пошел спать.

Вернувшись к себе, я вымылся под душем, подремал малость и к вечеру спустился на берег. Николай Васильевич только что вернулся с рыбалки. Бросив весла на песок, он попросил у меня закурить. Сделал несколько затяжек, а потом медленно поднес сигарету к левой кисти руки — там, чуть выше сгиба, алела капелька крови — и прижег ранку. Кожа зашипела, запахло горелым мясом. Я отвернулся, чувствуя, что меня мутит. Когда я снова взглянул, Николай Васильевич уже сдувал пепел.

— Уколол морской дракон. Ядовитая рыба, а нашатырь кончился…

Мы разожгли костер, Николай Васильевич принялся варить уху, а я курил и наблюдал за ним — как он чистит рыбу, ловко орудуя толстыми, искореженными рыбацким трудом пальцами, как пыхтит над кастрюлей. И вдруг с новой силой вспыхнул во мне интерес к этому человеку и захотелось узнать его жизнь со всеми ее подробностями.

Скалы накрыли хибару плотной вечерней тенью, море настраивало на лирический, задумчивый лад. Летние закаты на берегу, фантастические переливы красок всегда приводят меня в размягченное состояние духа — освобождаешься от дневной суеты, точно земля от дневного зноя, и сердце полнится великодушием и умиротворенностью… В такие минуты острее чувствуешь любовь к людям. Вот хоть к этому, например, одинокому старику. Я спросил, в каком городе России он родился. Мне казалось, Николай Васильевич нуждается в сочувствии, и я готов был посочувствовать ему.

— Под Казанью… — ответил он.

— И молодость там провел?

— И молодость…

— Так ты, значит, земляк Шаляпина? Может, видел его и даже слышал?

— Слышал… И «Дубинушку», и «Блоху», и куплеты Мефистофеля, и другую всякую ерунду.

— Почему же ерунду?

— Да суета все это…

— Расскажи о себе.

— Нечего рассказывать. Да и не интересно.

— Не верю.

— Ни-че-го-шеньки, — сказал он так категорично, что я не стал настаивать.

Пламя очага ярко высвечивало половину его лица — одутловатого, с черными глубокими морщинами в подглазьях. На этой освещенной половине каждая черточка выделялась с грубой реальностью. Другая половина была невидна и как бы скрывала в себе загадку прошлой его жизни.

Я представлял себе Николая Васильевича то молодым восторженным Николенькой Ростовым, то взбунтовавшимся Федей Протасовым, то мечтательным Митей из Бунина… Или, наконец, измотанным боями белым офицером: погоны сорваны, гордость сломлена, и он отступает с белой армией через степи, к морю — бежит от возмездия красных. Меня мучила загадка этого русского человека, этой души русской, вместившей в себе и романтику, и ужасы революции. А может, Николай Васильевич был просто-напросто учителем, или студентом, или третьеразрядным чиновником, заброшенным к нам по воле капризного случая? Или душевнобольным? Или авантюристом?..

Но так или иначе, доискиваться не было смысла. Все замкнутые люди в той или иной мере несут на себе печать загадочности. Перед вами как бы запертая дверь, за которую хочется заглянуть. А заглянешь — ничего особенного: стол, стул, печка… Нет, пора было возвращаться к себе — завтра рано вставать, рисовать сине-зеленые сады. Меня уже начало мучить нетерпение, я видел, как краски, подобно прозрачным утренним водам, струятся по полотну, и чувствовал их запах. Вот только зеленый цвет! Мне всегда было трудно с ним справляться. Столько в нем света и тени, тепла и холода — в зеленом…

Зеленый глаз был вперен в меня, словно хотел пригвоздить к месту. Взгляд шел от угла тюремного здания, где я тогда томился. Часовой следил сразу за двумя стенами. На шее у него висел тяжелый автомат. Десять дней мы смотрели друг на друга в упор. Я на него — двумя глазами, он — одним, я — повернувшись к нему всем лицом, он — вполоборота, рассеченный углом здания. Что могут сказать два карих болгарских глаза одному зеленому — германскому? «Я жить хочу! Дай мне возможность бежать! Я пойду якобы в сортир… а там перемахну через забор — и… Ты понимаешь меня, зеленый глаз?»

Я дошел до угла, повернул налево. Зеленый глаз следил. Наверное, глаза у смерти такого же цвета… Еще секунда — и я полечу в зеленую бездну небытия…

Я все-таки перемахнул через забор. Всю ночь плутал по горам, но утром был таким бодрым, что принялся вдруг гоняться по поляне за кузнечиками: накрою ладонью, возьму за крылышки, разглядываю. Кузнечики крупные, зеленые. Особенно один был невероятно большой, он сучил лапками, я подносил его к раскрытой ладони другой руки, и лапки цепко впивались в кожу, а мне от этого становилось щекотно и, не знаю почему, жутковато… Вот так же Пепа, поймав кузнечика, держа его за крылышки, совала мне его в лицо, пугая и смеясь при этом. Мы играли с ней так целых два часа, постепенно отдаляясь от остальных ребят, а после «заблудились» в полях. У Пепы были золотистые волосы, и голова ее светилась среди сумрака колосящихся хлебов, точно маленькое солнце. А когда мы вернулись в город и остановились под фонарем, чтобы попрощаться, я подумал, что это не волосы, не солнце, а струящиеся золотые нити…

На этот раз золотистой шелковой пряже сопутствовала бутыль, полная молока, а девичьи тонкие пальцы мягко постукивали в приоткрытую дверь.

— Да-да! — крикнул я, сразу же отметив, что кричу слишком громко — привычка, сложившаяся за годы работы в моей городской мастерской, большом и длинном помещении.

Казалось, девушка считала себя недостойной переступить мой порог, она хотела лишь заглянуть в неведомый мир тех избранных существ, которые пишут книги, рисуют картины и выступают в театрах… Этой юной особе и в голову не приходило, что я взволнован не меньше ее — ведь она была само совершенство, а совершенство в одинаковой мере привлекает меня и пугает, наполняет восторгом и причиняет страдание. Мгновения было достаточно, чтобы я увидел образ ее на полотне. Теперь, вспоминая ту минуту, могу сказать, что меня охватил восторженный, почти чувственный порыв — желание написать эту девушку.

Я распахнул дверь:

— Прошу вас, входите!

Аленка сделала несколько шагов и остановилась посреди холла, все еще протягивая мне молоко. Я взял у нее бутылку и поставил на стул к окну, откуда лился ясный утренний свет. Предложил сесть. Она села, скрестив на коленях тонкие детские руки. Щеки ее покрылись нежным акварельным румянцем. Я засуетился возле мольберта — вместо того чтобы тоже сесть, постараться расположить малышку к себе и помочь ей освоиться.

— Оно кипяченое, — прошептала девушка.

— Что?

— Молоко… Я его вскипятила…

— Спасибо! Какая вы умница. Мне действительно не на чем его кипятить…

— Я тоже так подумала.

— Прошу вас, посидите вот так десять минут. Пожалуйста! Я хочу вас написать.

Аленка опустила глаза и прикрыла их ладонью — возможно, мое предложение показалось ей смешным или даже неприличным, но в этом жесте не было ни суетности, ни самоуверенной манеры городских девушек — гордо отказать или если и согласиться, то предварительно поломавшись. Она сидела, точно пленница, и терпеливо ждала, чтобы эти десять минут скорее кончились и никогда больше не повторялись. Я достал из чемодана коробку шоколадных конфет, предложил ей. Девушка протянула руку и долго не могла ухватить пальцами розеточку из гофрированной фольги. Тогда я сам взял конфету и положил ей на ладонь.

Спеша сделать набросок на полотне и потому стараясь отвлечь свою гостью, я болтал без умолку.

— Я отнимаю у вас дорогое время?

— Н-нет…

— Вы рано встаете?

— Мы так привыкли.

— Мама не разрешает поспать подольше?

— Она умерла три года назад.

— Простите… Значит, вы теперь в доме хозяйка? А как же учеба?

— Я окончила три класса гимназии. А когда мама умерла, пришлось бросить. Но отец обещает снова послать меня в город, только откладывает, уже второй год…

— Вам очень хочется учиться?

— Конечно…

Скучнейший диалог, но я вынужден был развлекать девушку, иначе завтра, если она мне снова понадобится, я не смогу ее задержать. Я вспомнил, что накануне видел в море змею — подняв голову над водой, будто перископ, она быстро от меня уплыла.

— Вы боитесь змей? — спросил я, и в моем воображении тотчас возник эпизод — вероятно, вычитанный в каком-нибудь приключенческом романе. Теперь уж фантазировать не составляло никакого труда.

— Видеть их не могу, — сказала девушка.

— А я ловлю их голыми руками.

— Да-а?

— Если бы вы знали, каких огромных змей доводилось мне встречать! Длиной в десять метров. Питонов. Они могут проглотить целиком вола или даже верблюда…

— И где же вы таких видели?

— В Южной Америке. Я жил на берегу Амазонки. В этой реке водится множество змей, крокодилы и тысячи различных видов рыб. Есть, например, угри, которых называют электрическими. Они выделяют электроэнергию напряжением в пятьсот вольт. Как-то мне пришлось одному прожить на берегу Амазонки несколько дней. Я построил хижину, но внутри было темно, особенно ночью. Мне надо было работать, а свечи давно кончились. И тогда я сообразил: можно использовать электрического угря! Я забросил сеть, поймал угря, продел сквозь его жабры медную проволоку, а конец ее присоединил к лампе. Угорь спокойно жил себе в воде, а я работал при свете.

— Интересно, — кивнула малышка. — Только где же вы раздобыли лампочку? — И в глазах ее мелькнуло детское лукавство.

— К счастью, захватил с собой…

— Какой вы запасливый!

Она улыбнулась, а я совсем серьезно добавил:

— Спасибо за терпение.

Я думал, Аленка поинтересуется, что я там набросал, но она взяла пустую бутыль и ушла, даже не взглянув на холст. Из-за скромности? Или от невежества? Впрочем, меня это абсолютно не интересовало. Я проводил гостью до лестничной площадки, поблагодарил еще раз и вернулся в холл. На подоконнике, нетронутая, осталась лежать шоколадная конфета.

Мне казалось, набросок получится. Девушка, простая и милая, стоя на пороге полуоткрытой двери, с благоговением заглядывает в незнакомый для нее, удивительный мир.

До обеда я сделал еще два этюда и, когда наконец отложил кисть, почувствовал страшную усталость. Во рту горчило от двух пачек выкуренных сигарет. Я надел плавки, спустился к морю и бросился в воду. Перевернулся на спину — волны меня закачали, солнце тут же осушило лицо — и распластал руки. Оглохший, нетленный, лежал я на водной поверхности, ладонями ощущая мрачную стихию глубин, а море несло меня все дальше и дальше от берега. Я думал о девушке, стоявшей на моем пороге, видел ее лицо, обрамленное золотым ореолом волос, розово-бесплотное в утреннем свете…

Вот уже третий день ждал я Аленку — и напрасно. Дернул же меня черт связаться с деревенской дикаркой. Если б не то волнение, с которым я начал писать портрет, я бы давно уничтожил его. Не думаю, чтобы девушка вдруг заболела, не думаю, что она слишком занята. Ее останавливают глупые деревенские предрассудки. Простить себе не могу, что попытался закончить портрет без модели — только испортил. Теперь он стоит, повернутый к стене, и я не хочу на него смотреть. Будто не я его писал. Будто кто-то другой водил кистью по полотну.

Сегодня я снова приготовил палитру и стал ждать. Сияние зари растаяло в море, солнце поднялось и согрело голые белесые холмы. На белой дороге, ведущей из села, появилась крестьянка. Вскоре она постучала в дверь и протянула мне бутылку молока.

На следующий день утром Николай Васильевич принес другую бутылку.

— Просили передать… — равнодушно сказал он и повернулся, чтобы идти. Уже на ходу, покачивая обтрепанными рукавами широкой рубахи, не останавливаясь, спросил: — Чего не приходишь? Может, прогулялись бы по морю на лодке? И рыба у меня есть.

— Завтра, Николай Васильевич, завтра зайду.

— Ладно.

Я попытался было начать пейзаж — не пошло. Единственное, что удалось «взять у природы», — это букет полевых цветов. Ромашки, мак, васильки и несколько стеблей незнакомых трав. Я поставил их в старую вазу, стал рассматривать. Интересно изучать «психологию» цветов. Ромашки похожи на детвору. Стоят дружно, словно взявшись за руки, желтые выпуклые лобики выдают наивную доверчивость и бессознательный инстинкт самосохранения. Васильки бедны эмоциями, их предназначение — питать соком насекомых. Над ромашками и васильками в гордом одиночестве и аристократическом пессимизме возвышается мак. Цветы печальны, как все живое и бессловесное. Мы сами одухотворяем природу, приписывая ей свои чувства. Потому, наверное, что боимся ее…

Этот букет вызвал в душе чувство безотрадного одиночества, как в тот памятный день далекого моего детства: я сидел в поле, глядя, как ветер срывает и уносит лепестки цветущей черешни, а на их месте остается маленькая завязь, еле заметный будущий плод. Как просто и бесшумно, с какой гармонией и изяществом рождает, творит природа — может, в этом и кроется тайна ее вечности?.. Совсем рядом из ржаного поля поднялись парень и девушка. Я их знал, оба были наши соседи. Они молча вышли на тропинку, девушка держала в руках букет полевых цветов, то и дело поднося его к лицу. У обоих был смущенный и одновременно счастливый вид, словно они совершили нечто долгожданное, но страшное и недозволенное, что-то, что отъединяло их от остальных людей и навсегда связывало друг с другом. Мне было четырнадцать лет, и я не знал, зачем парень с девушкой ходят тайком в зеленую рожь, но в тот момент почувствовал, что поблизости совершилось таинство, что двое молодых отцвели, подобно двум черешням, — там, среди волнующихся хлебов. Я помню это ощущение до сих пор. Они прошли мимо, не заметив меня. Девушка бросила букет. Я подождал, когда она отойдет подальше, подполз и поднял его…

— Входите! Этот букет — вам.

Мой букет был приготовлен не для Аленки, я не собирался ухаживать за ней. Просто я был взволнован, рад, что она пришла, и ни за что на свете не хотел упустить модель.

— Как я рад, что вы пришли! — сказал я. — Я жду вас уже три дня.

Аленка села у окна, а я продолжал говорить. Я говорил с ней, как говорят со своей любимой. Сравнивал ее волосы с полем спелой ржи, шею — с шеей лебедя, глаза — с фиалками и весенним небом. Она смущенно отводила взгляд, губы ее вздрагивали, а улыбка походила на едва сдерживаемый плач. Я спросил, бывала ли она когда-нибудь на выставках.

— Один раз, — ответила девушка. — Когда училась в гимназии.

— И что же вы там видели? Что запомнилось?

— Помню картину, на ней было изображено море, а в море — лодка…

Я рассказал Аленке, как сам впервые побывал на художественной выставке.

— Я тогда тоже учился в гимназии, в первом классе. Шел домой обедать и по дороге увидел на дверях аптеки белый лист, на котором большими красными буквами было написано: «Художественная выставка». Среди серых пыльных витрин пустынной торговой улицы яркая эта надпись вызвала у меня неведомое чувство надежды, тревоги… Я словно почувствовал, что мне придется узнать нечто необычное, то, что придаст всей моей жизни новый смысл, толкнет на какую-то новую дорогу. Я понял, что вскоре уже не смогу беззаботно возвращаться из гимназии домой, что учебники станут слишком ничтожной пищей для моего воображения, а школьные друзья с их мальчишескими заботами покажутся чужими и скучными…

Я заглянул в аптеку — пусто. Но соседняя дверь была открыта. Перешагнув порог, я застыл, не зная, с чего начать осмотр, и тут из-за ширмы появился низенький тщедушный человечек с маленькими бесцветными глазками. Костюм на нем был здорово поношен. «Мальчик, — сказал он, — за вход надо платить. Один лев!» Он подошел ко мне и стал раскуривать сигарету, потом погасил спичку, бросил ее на пол, затянулся — ждал, когда я заплачу. А я сунул руку в карман, нащупывая единственную свою монету. Человечек взял ее, повертел в руках и положил обратно на мою раскрытую ладонь. Тогда я посмотрел ему прямо в глаза. Они были совсем не бесцветные. Голубые, ясные, умные глаза. А взгляд — измученный. Его давно не мытые волосы торчали патлами, ногти были черные и длинные, точно когти хищной птицы. «Ты любишь рисовать?» — спросил человечек. Я никогда в жизни не рисовал, но признаться в этом мне показалось неприличным, к тому же мне случалось рисовать во сне и в воображении, и потому я кивнул. «Что же именно?» — спросил он. «Все!» — выпалил я. Он рассмеялся и потрепал меня по плечу: «Принеси-ка мне завтра свои рисунки, любопытно посмотреть!» — «Принесу», — пообещал я…

— Как? — воскликнула Аленка. — Вы его обманули?!

Она ловила каждое мое слово. Лицо ее приняло точно такое же выражение, какое мне было нужно. Я работал с быстротой фокусника.

— Но вечером, — продолжал я, — взяв блокнот, я сел за стол и трудился до утра. Нарисовал маму, как она прядет, а рядом нашего кота, нарисовал отца, ребятишек во время колядок, свадьбу, жатву, молотьбу, лошадей, собак — словом, за одну ночь нарисовал всю свою жизнь…

На другой день у дверей гимназии меня поджидал отец. Он привез мне из села дровишек, выгрузил их во дворе дома, где я снимал комнату, и пришел со мной повидаться. Я сказал, что мне надо сходить к художнику. Сначала он даже не понял, о чем, вернее, о ком идет речь. «Сам увидишь», — сказал я.

Когда мы вошли, художник стоял посреди «салона» и курил. Отец остановился возле самой двери и так и простоял истуканом, не смея ступить ни шагу. Я сжимал в руке школьную сумку, ожидая, когда же художник попросит меня показать рисунки. Но он, видно, забыл о них и принялся объяснять, что именно изображено на одной из его картин. «Слушайте, — сказал он вдруг, — идемте лучше в харчевню, расслабимся немного».

В харчевне было жарко, душно. Мы сели за столик, в самый угол, и хозяин принес нам вина. Художник налил отцу, потом себе, а мне заказал бутылку лимонада. Отец сидел как на угольях, выражение у него было растерянное, даже глуповатое. Он отпил глоток, поставил рюмку. Художник выпил залпом и налил себе вторую. Вскоре он так вспотел, что ему пришлось расстегнуть ворот рубашки. Она была старая, давно не стиранная, а грязный воротничок изнутри проносился.

— Ты принес рисунки, мой мальчик? — спросил он, порядком захмелев.

Я вытащил блокнот. Он посмотрел на первый рисунок, усмехнулся, перевернул страницу. Тогда я еще не знал, что значит творческое честолюбие, но отметил, что усмешка его была недоброй. Если он скажет: «Ты не умеешь рисовать», подумал я, моя жизнь потеряет всякий смысл. Видите, какая страшная мысль мелькнула у меня в голове… «Ты нарисовал это вчера, за один вечер?» — спросил художник. Я кивнул. «Какие милые, какие наивные картинки быта! — воскликнул он. — Да ты у нас настоящий художник!» Потом он заговорил тихо и проникновенно. Я не понимал смысла его слов, но чувствовал, что все, о чем он говорит, возвышенно и прекрасно. Отец же только тяжело вздыхал и потел от стеснения. Через два часа художник так упился, что вышел из корчмы, шатаясь. «Смотри, чтоб больше к этому пьянице ни шагу! — предупредил меня отец. — Он мужик непутевый, да к тому же еще и шарлатан, ему бы только лев содрать… Чего можно ждать от человека, который голову не моет и ногтей не стрижет…» — «Да ведь он — художник!» — попробовал было я возразить. «Не художник. Малахольный какой-то! — ответил отец. — И чтоб блокнота этого я у тебя не видел, занимайся лучше уроками…»

Отец уехал. А я начал каждый день ходить к художнику, носить ему свои рисунки. Вскоре он покинул наш город, подарив мне на прощанье две картины — я берегу их по сей день. Увязал стопкой свои холсты, выпил на последние денежки, сел в поезд — и прости-прощай… Я был единственным, кто пришел проводить его… Много лет спустя я встретил этого человека в городке, куда приехал рисовать дома старинной архитектуры. Захожу как-то в закусочную позавтракать, а мне навстречу — буфетчик, лицо какое-то испуганное… Берет меня за рукав и показывает в угол. А там за столиком — человек. Мертвый. Голову на столешницу уронил — да так и умер, бедолага. Гляжу — мой художник!.. А в руке у него были две кисти. Я их взял — и по сей день ими работаю. Вот они…

— Как страшно, — сказала Аленка.

— Да… А может, и не так уж страшно. Может, именно так и должен умирать художник — сжимая в руке кисти. У него не было ни родных, ни близких, он жил только искусством. Если бы вы видели его картины! Впечатление такое, будто они написаны час назад, такая в них свежесть. От него я узнал, что все в жизни преходяще. И только искусство на все времена остается вечным воплощением человеческого духа…

Между прочим, эпизод со смертью художника я выдумал. Он умер бедным и одиноким, но совсем при других обстоятельствах. Главное было — заинтересовать Аленку, да и сама выдумка доставляла мне удовольствие.

Кончив писать, я добился обещания, что завтра она снова придет мне позировать.

Девушка явилась в назначенное время. На ней были шелковая блузка и новые туфли. Я привык видеть ее в простом ситцевом платье и не сразу смог найти нужное соотношение цветов. Начал писать — получалось плохо. Рука не повиновалась, не было тех уверенных мазков, которые доставляют истинное наслаждение. Я водил кистью, как маляр, и мучительно раздумывал: уж не для меня ли она так нарядилась? Эта мысль приводила в замешательство. Я перестал писать. Так, подмалевывал и время от времени серьезно, прищурив глаза, бросал на нее пристальный взгляд. Меня не покидало предчувствие, что именно в эту минуту между нами зарождаются сложные отношения, которые я любой ценой должен предотвратить. «Поблагодарю за терпение, — подумал я, — конечно, после того, как закончу портрет, сделаю маленький подарочек и — финита…»

Сегодня я тоже полон решимости, хоть вчера и не удержался, высказал ей свое восхищение. Передо мной сидела не деревенская девчушка, принесшая молоко, — мне позировала маленькая прелестная женщина.

Я посмотрел ей прямо в глаза, она вздрогнула и отвела взгляд, плечики ее поднялись, а на губах появилась едва уловимая улыбка. Я много видел разных женских улыбок, но эта — одинакова у всех женщин.

Стоя у мольберта, я медлил; так, в полном молчании, прошло несколько минут. Мне не следовало допускать такой большой паузы — она дорого стоит, — но я ее допустил. А потом спросил:

— Вам нездоровится?

В глазах Аленки стояли слезы.

— Отец запретил мне позировать.

Она встала, собираясь уйти. Стоило сказать: «Очень жаль!» — и все было бы кончено. Но вместо этого я спросил:

— Может быть, прогуляемся?

Аленка кивнула и, глядя в сторону, склонила длинную свою шею, такая милая, такая смущенная…

Песок на пляже был чистым и ровным, словно натянутое полотно, а море — тихим и прозрачным. Дно просматривалось, как сквозь увеличительное стекло. Там длилась примитивная, но вечная жизнь, напоминавшая о зарождении мира. Сотни мидий прилепились к подножию красной скалы, и никто не мог сказать, с каких пор они там существуют и чем питаются. Поблескивали серебристые креветки, тут же, на подводном камне, лежал бычок, лениво наблюдая за ними выпуклыми глупыми глазами. А дно было усеяно панцирями и скорлупками всевозможных живых существ. Золотистое и серо-стальное, как фольга, коричневое и ярко-красное — все это переливалось, словно фантастическая мозаика, дрожало и рябило. Я подумал об Аленке, и имя ее всплыло вдруг в сочетании нескольких красок — цвета слоновой кости в ореоле голубого, а потом оранжевого и еще какого-то сложного смешанного колера. У меня есть цветовое представление о самых, казалось бы, отвлеченных понятиях. Если я, к примеру, думаю о Духе, то представляю пятно, вобравшее в себя все цвета летнего облака с их неясными полутонами. Слова у меня тоже имеют цветовое соответствие, и от этого я люблю их или не люблю. Я даже страдаю «цветовым» суеверием. Так, имя одной женщины однажды вызвало во мне отвратительное цветовое представление — грязные круги на битом стекле, — и после этого я перестал с нею видеться.

Я спросил Аленку, существует ли у нее цветовое представление о словах, именах, понятиях. Она взглянула на меня удивленно и покраснела, как школьница, не выучившая урока.

— У меня есть цветовое представление о том, что вижу или видела…

— А о том, чего не видели? О неведомом? Ну, взять, к примеру, понятие «доброта» — с каким вы его связываете цветом?

— При этом слове я вижу своего отца…

К берегу приближалась лодка. Николай Васильевич возвращался с утреннего лова, греб медленно и равномерно. Весла монотонно поскрипывали, отражаясь в воде, точно крылья большой птицы. С точностью лунатика — даже не взглянув на берег — он миновал узкий проход между скалами.

Мы пошли к нему, Аленка остановилась поодаль — видно, опасаясь, как бы не пошли по селу лишние разговоры. Николай Васильевич не обратил на нее ни малейшего внимания. Он вообще знал по имени только Митю-корчмаря, а к остальным обращался стереотипно: «Послушай-ка!» Я попросил у него лодку — покататься.

— Это хорошо, «покататься»… — сказал он. — А грести-то умеешь?

— Да.

Собрав свой улов, Николай Васильевич поднялся в хибару, а мы с Аленкой забрались в лодку. Я греб с трудом, неумело. Уключины то и дело били меня по пальцам. Края лопастей взметали снопы брызг. В Аленку то и дело летели брызги, она ловила их и смеялась. Над нами лениво кружили чайки, со дна лодки поднимался креветочный дух и еще какой-то упоительный морской запах. Сидя друг против друга, мы молчали — одни, совсем одни среди открытого моря, — чувствуя, как постепенно тает мучительная наша скованность. Это молчание снова вызвало во мне беспокойство, и я опять пообещал себе, что не допущу никакого неблагоразумия и не позволю доверию разбиться и разлететься в серебряную водяную пыль, как разбиваются волны друг о дружку… Я заговорил. Но о чем? Глупейшее это было фантазерство.

— Представьте себе, — начал я, — что лодка унесет нас неведомо куда — ну, скажем, к берегам Африки!

— Да, но вы ведь ею правите.

— Нет, я говорю: представьте… Мы плывем мимо экзотических стран, питаясь рыбой и плодами, и наконец высаживаемся на берег. Вдали, на белом фоне песка, появляются черные фигуры туземцев. Они приближаются к нам во главе с вождем, исполняя под звуки тамтама ритуальные песни и танцы. Они всегда так делают перед тем, как убить своих пленников…

— Так нас убьют? — заинтересованно спросила Аленка.

— Нет, не убьют, — продолжал я, следя за выражением ее лица. Для того я и порол эти глупости, чтобы за ней понаблюдать. — Они поймут, что мы хорошие люди, потерпевшие кораблекрушение, и примут нас со всеми почестями. Поселят в хижине вождя, познакомят со своими обычаями и нравами. Мне вручат лук со стрелами, и я отправлюсь в джунгли на охоту, а вы останетесь в селении вместе с другими женщинами. Вас разукрасят перьями, проденут в уши кольца из слоновой кости, а ноздри проткнут палочкой, так что ночью вам придется спать на спине. Вы научитесь не только исполнять ритуальные танцы, но и лазать по деревьям и собирать плоды. Ходить вы будете нагая. Я — тоже. Разумеется, в свободное время я буду писать буйную тропическую природу — как Гоген, французский художник, — и устраивать выставки под открытым небом. Ваш портрет будет выставлен на самом видном месте. — Тут я добавил одну подробность, от которой Аленка смутилась, но смущение это было радостным. — Потому что вы будете считаться моей женой…

Смеясь, она погрузила в воду ладошку, а я направил лодку к берегу.

Николай Васильевич уже ждал у мостков. Он взял весла и понес их в хибару, его ступни с искореженными пальцами, погружаясь в песок, оставляли за собой глубокий неровный след.

Аленка вдруг попрощалась. Я взглядом проводил ее до поворота дороги и, пожалуй, даже был рад, что мы наконец расстались.

Но на другое утро она снова пришла. Мы вместе выпили молока, вместе спустились на пляж, в то тихое место, где море образует заливчик с узкой полоской песка, со всех сторон огороженной скалами. Аленка отвернулась к красной скале, подняла руки и начала раздеваться. Я издали смотрел на совершенные линии ее тела. Сначала показались колени, затем узкие бедра; прямая жесткая линия превратилась в мягкую и округлую, очерчивая плавный переход к талии. Этот, самый женственный, изгиб всегда трудно дается художнику. Наконец я увидел шею, голую девичью шею во всей ее длине. Аленка сбросила платье на ближайший камень, чувствуя неловкость оттого, что я впервые вижу ее в купальнике, отошла и села в сторонке, охватив руками колени и сцепив пальцы. Длинные волосы, перевязанные синей ленточкой, скрывали от меня одно ее плечо, другое же, повернутое в мою сторону, было покатым и смуглым — с него стекал золотистый цвет, цвет корицы… Этим же цветом было окрашено все ее тело.

— Вы, видно, часто ходите на пляж?

— Не часто, но хожу, — ответила девушка, все еще не смея поднять глаза. — Если заранее обед сготовлю. Отец не любит обедать один. Он у меня со странностями…

— Вот как? — воскликнул я только для того, чтобы поддержать разговор. Сейчас самая скучная тема была мне приятна — лишь бы слышать Аленкин голос.

— У него быстро меняется настроение. Он то сердитый, даже грубый, а то веселый и ласковый.

— Интересно. И какой же он, когда веселый?

— Смеется, гладит меня по голове, говорит, я для него единственная на свете радость. Мама умерла от столбняка — на ржавый гвоздь напоролась. С тех пор отец вбил себе в голову, что и я могу заболеть столбняком. Все время учит, как я должна ступать, по какой дороге лучше ходить, какие туфли надевать. И, рассердившись, показывает, какие огромные у него кулачищи…

— Кулачищи?

— Да, отец у меня огромного роста. Он, верно, самый крупный в нашем селе, не зря же его прозвали Детиной.

Аленке не чужды наблюдательность и чувство юмора, и это меня радует. Она так рассказывает, что я живо все представляю: вот он приходит на обед, его огромные ручищи измазаны кирпичной пылью, он ест с великаньим аппетитом и ложится отдыхать — ступни его торчат далеко за пределами кровати, а храп подобен урчанию бетономешалки. Аленка поглядывает на часы и, когда стрелки показывают половину второго, будит его, поливает из ковшика на руки, чтобы он промыл глаза, а потом провожает до порога; стоя в открытых сенях, она ждет того момента, когда его огромная фигура заполнит собой узкий проем калитки…

— Когда я ему сказала, что вы меня рисуете, у него аж челюсть отвисла, даже жевать перестал. Сидит, глаза вытаращив.

— А вы?

— Неудобно, говорю, отказывать.

— А он?

— Спросил, в каком это виде и как вы меня рисуете. Я объяснила, что стоите у мольберта и, поглядывая на меня, водите кистью по полотну. «А ты, — говорит, — видела, что он там малюет?» — «Не-а, — отвечаю, — мне-то какое дело!» На другой день спросил, отнесла ли я молоко. Я сказала, что передала бутылку с соседкой. Он нахмурился и сердито так: «Чтоб больше туда ни ногой! Кто знает, что он за птица такая… Значит, договорились?» — это его любимое выражение. А вечером, когда ложились, из другой комнаты кричит: «Никакого рисования! Ты меня поняла?» Вчера перед отъездом — их бригаду послали в соседнее село, что-то там строить, — велел днем из дому не выходить и ночью одной не оставаться, позвать к себе Венету. И снова: «Значит, договорились!»

— Итак, вы скрываете от отца, что продолжаете позировать… — сказал я. — А самой-то вам не надоело?

— Нет, — ответила Аленка. — Мне приятно.

Я ложусь рядом с ней на песок так, что наши головы почти соприкасаются. Она просеивает песок сквозь пальцы, роет туннели, потом разрушает их. Я пристально рассматриваю ее лицо в различных ракурсах — нос, губы, подбородок… Никогда еще мы не были так близко друг к другу. Но я не чувствую, чтобы эта близость Аленку волновала. Владеет собой или вправду я ей безразличен?

Я смотрю на часы и говорю себе: в течение минуты я должен решить, что сделать — приласкать ее или пойти купаться. Проходит минута, другая, дыхание мое учащается, сердце глухо стучит в песок. Верно, она слышит его удары и смеется над моим малодушием. А может, радуется, что и сегодня я избавил ее от той минуты, которой она так боится.

Мы продолжаем лежать. Она совсем рядом, милая, беззащитная, стоит протянуть руку — и горьковатый запах ее волос сольется с моим дыханием. Не будет ли моя любовь стоить ей слишком дорого? Или я рассуждаю, как старомодный моралист?.. Не окажется ли потом, что я кому-то уступил свое счастье? Или это низко и аморально? Но разве не мещанство — предварительно думать, во что обойдется наше счастье?..

Я протягиваю руку и касаюсь коричневого абриса ее плеча. Аленка закрывает глаза. Ресницы ее дрожат, кожа теплая, гладкая… Но под кожей холод, моя ладонь улавливает холодный озноб — озноб ужаса и стыда…

И вот она уже лежит на моей руке, слабая и безвольная, на щеках ее слезы, на губах жалкая улыбка. Я целую эту улыбку…

Послеполуденный час, я на вилле один и буквально изнемогаю от одиночества. Напрасно я призываю на помощь «мужскую гордость и холодное равнодушие», рука с часами то и дело сама механически приподнимается, я смотрю на циферблат и повторяю с нетерпением гимназиста: «Еще целых шестнадцать часов… пятнадцать… десять…» Пройдет целая вечность, прежде чем я увижу Аленку! Я вспоминаю, как мы молча расстались, как она шла, опустив голову, словно над ней надругались, а потом побежала вверх по тропке и скрылась за холмом. О том, что она придет после обеда, мы не договаривались, но меня вдруг охватывает лихорадочное возбуждение, я начинаю убеждать себя, что до конца дня она непременно придет. Да, я жду, понимая, что это глупо, я стою у окна и смотрю на белую дорогу. Дорога пуста, но я повторяю, как заклинание: «Она придет, она придет…»

Слова мои превращаются в вибрирующие цветовые пятна, они растут, заполняя синий квадрат окна — землю, небо, весь мир! — и в этом хаосе красок проблескивает белая зигзагообразная линия. Она как провод, конец которого подключен к сознанию Аленки. Я снова представляю ее, как круг цвета слоновой кости в ореоле голубого и оранжевого, а мысли мои, подобно белым тире, летят по проводу и достигают голубого ореола: «Она придет, она придет!..» Постучит в дверь, я возьму ее за руку и введу в комнату… Неужели все будет так обыденно? Нет, я должен что-то сделать, сотворить неповторимую какую-то красоту, которая отвечала бы такому торжественному моменту, ведь для Аленки это будет первая ночь любви…

Я бегу на виноградник — там на обочине растут полевые цветы — и набираю букеты. Самый большой ставлю в вазу, остальные, обернув синей бумагой, прикрепляю проволокой к четырем углам холла. Из той же проволоки мастерю подсвечники с бумажными поддонами в виде корабликов и достаю из чемодана шесть свечей — весь мой запас. Импровизация меня увлекает. Каждая вещь, попавшая в поле зрения, превращается в художественный элемент общего убранства. Наконец хватаю кисть и темперой делаю наброски. Развешиваю на стенах. Желтый свет свечей превращает их в древние фрески.

Море темнеет, и уходящие берега все явственней проступают в наплывающих сумерках. Чайки возвращаются на скалы, пронзительно кричат — будто плачут покинутые дети. Последний штрих — абажур для керосиновой лампы, — и я сажусь на диван. Свечи, прикрепленные над бумажными корабликами, потрескивают и наполняют холл грустным запахом, море там, внизу, вздыхает так печально… Язычки пламени становятся все ярче, на потолке пляшет множество золотых дисков.

Я слышу шаги на лестнице, дверь открывается, и передо мной предстает Николай Васильевич.

— Да у тебя как в храме! — говорит он, перешагнув порог.

Медленно, тяжелым взглядом обводит он комнату.

— Ждешь гостей?

— Да, — киваю я. — Гостей жду. Добро пожаловать!

— Благодарствую. Я ненадолго.

— Садись, садись, Николай Васильевич, — приглашаю я и ставлю перед ним ракию.

Он не скрывает того, что зашел, чтоб угостили, выпивает подряд две рюмки, вытирает губы, говорит:

— Славно.

В комнате начинают преобладать терпкие морские запахи. Николай Васильевич протягивает мне алюминиевую коробку.

— Вот, немного рыбы принес жареной. Ты, может, стесняешься? Напрасно. Рыбы в этом году много… Твое здоровье…

После третьей рюмки он встает, глаза его довольно блестят. Я отдаю ему бутылку. Сжав горлышко корявыми пальцами, он еще раз равнодушно обводит глазами комнату.

— Ждешь гостей, значит…

— Жду, да ты оставайся, не помешаешь.

— Благодарствую. Пойду спать… Когда человек очень сильно чего-то ждет, оно не приходит. Так уж заведено.

— Прошу тебя, Николай Васильевич, не пророчествуй!

— Да я так, вообще… К твоему случаю это не относится. Я о жизни. Жизнь — это долгое ожидание и великая иллюзия!

«Нет, мое ожидание — не иллюзия! — говорю я себе. — Аленка придет!»

Старик медленно, волоча ноги, бредет к своей хибаре, надсадно кашляет… А немного погодя приходит ко мне Аленка.

Первое, что возникает у меня перед глазами, — это белое пятно ее блузки, волосы, отражающие пламя свечей, и глаза — большие, измученные. Я ввожу ее в «храм». Она прижимает руки к груди и вскрикивает, точно в испуге:

— До чего красиво!

Потом закрывает глаза и прижимается к моему плечу. На ее ресницах блестят слезы — ничего нет трогательнее этих слез…

Она лежит отвернувшись, волосы разметались по подушке. Лежит обреченно, и все тело ее напряглось и вытянулось, а одежда, еще недавно скрывавшая его, валяется на полу, как жалкое, ненужное тряпье.

Я весь растворен, слит с нею — и стараюсь уловить тончайшие нюансы ее чувств. Один мой глаз бодрствует, он непристойно трезв. Я говорю себе: «Ты бездушный, ограниченный, ты оскверняешь ее девичью самоотверженность!» — и в то же время слежу, как в ямке между ключицами пульсирует жилка, заставляя дрожать маленькую коричневую родинку…

Теперь мы с Николаем Васильевичем часто выезжаем в море на рыбалку. Когда мне попадается ставрида, я невольно восклицаю: «Оп-ля!» — и стремительно выбираю леску. Аленка удивляет меня своим рыболовным азартом: руки ее дрожат, в глазах появляется жестокий блеск, можно подумать, предсмертные муки рыбешек доставляют ей удовольствие…

Море бушует, но в заливе спокойно. Николай Васильевич демонстрирует нам новый способ лова: он разматывает леску, на конце которой двадцать крючков с искусственной наживкой. На каждый попадается по рыбке. Это фантастика. Аленка кричит от восторга.

— Да, все мы в этом мире попадаемся на удочку, — бормочет старик, снимая рыбу с крючка и бросая ее на дно лодки. — Давай-давай, милая, подплывай! Чего ж ты, дура, не видишь — наживка обманная?

Вечером мы относим рыбу в хибару. Николай Васильевич принимается ее чистить, а мы с Аленкой снова спускаемся на берег. Море разбушевалось, страшное, грозное. Волны накатывают с ревом, разбиваются о скалы и превращаются в кипящую пену. В белой накипи мелькают корни деревьев, консервные банки, обломки досок. Кажется, будто в миле отсюда произошло кораблекрушение и темная стихия полна утопающих. Мне слышатся голоса, молящие о помощи… И над всем этим высится застывшее холодное небо, сине-зеленое, прозрачное. Ну чем не Апокалипсис?..

Мы с Аленкой стоим, обнявшись, на тонкой полоске между двумя стихиями — земной и водной. Белая круговерть моря укачивает нас, наполняет тела первобытными сладостными порывами. Аленка поворачивается ко мне и, вскинув руки, сцепляет пальцы у меня на затылке. Какая она тяжелая! Будто вся земля повисла на моей шее, тянет вниз и хочет поставить меня на колени… Я должен понять, постигнуть, любовь ли это, как понимал раньше, каждый раз после близости с женщиной, постигнуть через атавистическую страсть, возникшую тысячелетия назад и давшую толчок к зарождению в хаосе первого атома природы, а от него — и небесных тел… Быть может, вот так же мои прапрадеды, грудью встречая бури и ураганы, зарывались коленями в песок, чтобы соединиться в любви и передать свою кровь будущим поколениям.

— Ты закрываешь от меня звезды, — говорит вдруг Аленка.

— То есть как?

— Плечами. Пожалуйста, никогда не закрывай от меня звезды.

— Ладно…

— Они лежат на твоих плечах и так хорошо разговаривают, а как только ты их закрываешь — замолкают… Ляг рядом, на мою руку… Так. Вот теперь я снова их слышу. А ты?

— Нет, ничего не слышу.

— Ну как же? Прислушайся, они говорят…

— О чем?

— Не знаю. Вернее, я-то их понимаю, но словами не могу выразить. Такое иногда во сне бывает…

Я грузно лежу на песке и гляжу на звезды, космос равнодушной рукой швырнул их, точно жемчужины, на синее дно бесконечности. Они мерцают из своей дальней дали — за тысячи световых лет — и молчат, потому что мертвы. Но Аленка их слышит и понимает, это я своей любовью пробудил в ней воображение и дал ему крылья… Но не сделал ли я ее пустой мечтательницей, не лишил ли способности наслаждаться простыми радостями жизни?

— Бывает с тобой так, что ты не можешь ни высказать, ни нарисовать что-нибудь слишком прекрасное? — спрашивает она, глядя в небо.

— Постоянно.

— Вот видишь, и со мной сейчас так. Давай помолчим, послушаем звезды. Я хочу, чтобы и ты их слышал.

А я слышу, как в безжизненном хаосе вселенной с металлическим скрежетом звучат тяжелые шаги космонавта. Это первые и единственные звуки, рожденные там живым существом. Он, точно господь бог, шествует по космической пустыне, сердце его полно человеческих страстей и мысли устремлены к Земле. Может, он скучает по детям, вспоминает любимую женщину, жалеет о том, что незаслуженно обидел друга? Сознает ли он, что, шагнув в космос, перенес туда и земные страсти? Или, слушая джаз, глотает таблетки и удивляется наивности романтиков — тех, кто, сидя в саду на скамеечке, клянется в вечной любви, призывая Луну в свидетели, Луну, которую он сейчас топчет коваными своими сапогами. Не посмеивается ли он над земной жизнью с ее науками и искусством, не задумывается ли над страшным парадоксом, что в то время, как он ходит по Луне в железных сапогах, миллионы людей ходят по Земле босиком? Или в свободное время читает роман и волнуется за судьбу героев, с наслаждением вспоминает любимое полотно любимого художника?.. Дай бог, чтобы он думал о женщине или о картине и оставался Иваном или Иоганном из такого-то города, такого-то земного государства…

Уже полночь, мы молчим, глядя на мерцающие звезды.

Наутро море стихло, и белая пена, кипевшая у наших ног, превратилась в спокойную неоглядную ширь.

«Это утреннее море, — думаю я, — похоже на человека, уснувшего после изнуряющих душевных волнений. Ты слышишь его дыхание? Море скоро проснется и снова бросится в борьбу против стесняющих, сжимающих его берегов. Все берега одинаковы — они стесняют. Они кажутся неколебимыми, вечными, но это обман. Мало-помалу, по крупице, по песчинке, они разрушаются, и настанет когда-нибудь день, когда они вовсе исчезнут. Вместе с ними исчезнет и волнение. Можешь ты себе это представить? Море разрушит берега, разольется по всей земле, а после превратится в мелкое болото, в стоячую, мертвую воду. Глупый, безысходный логический конец — не правда ли? Преодолеть крутые берега, чтобы потом их тебе не хватало, потому что без них ты обречен на смерть!..»

В моем отношении к Аленке, наверное, та же логика (если вообще есть логика в отношениях), я хочу посеять сомнение в ее душе, лишить иллюзий, что она может быть счастлива с человеком, у которого нет с ней духовного родства. Интересно, кого я защищаю — ее от себя (какое благородство!) или себя от нее? В то же время я вовлекаю ее в мучительные свои сомнения, обременяю сознание сложными, неразрешимыми вопросами. Я развращаю ее воображение, разрушаю гармонию чистой души. Что это — суетность, эгоизм или бесовская страсть — лишать людей иллюзий на пороге их жизни? Не мерзость ли это, не цинизм ли — вместо цветов дарить плевелы сомненья? «Берег, — говорю я, — это закон, мораль, этика… Море — это наш дух, стремящийся превозмочь, преодолеть недвижный закон и получить вечную, абсолютную свободу». Но что станется с человеком, если он приобретет такую свободу? Этот страшный вопрос давно терзает мне душу. Мой «берег» обязывает меня навсегда остаться с Аленкой — при всех обстоятельствах. Но что, если разрушить эти «берега», найти лазейку и выйти из них? Окажусь ли я тогда в раю — в беззаконном, грешном раю, — или останусь самим собой, или превращусь в нечто совсем иное? Во что же?..

Таким-то вот образом я святотатствую — глумлюсь над девичьими мечтами Аленки, но, клянусь, делаю это не преднамеренно. Может, с неосознанным эгоизмом больного я пытаюсь вдохнуть в здоровый ее организм миазмы большого города, сделать ее снобкой, подобной тамошним дамам — тем, для которых нежность, чистота и беззаветная преданность всего-навсего старомодные предрассудки. Да, они живут «в ногу со временем», демонстрируя свою интеллектуальную утонченность среди алкогольного смрада фешенебельных клубов. С этими дамами отношения мучительны, фальшивы и до боли досадны. Их «благородная цель» — бросать вызов мещанству. Их прелюдия составлена из самых смелых и острых воззрений на жизнь и искусство — таким образом они отстаивают свое право считаться свободными и цивилизованными женщинами. Но это всего лишь прелюдия, предваряющая главное действо — превращение эмансипированной особы в мартышку обыкновенную.

С Аленкой все обстоит иначе. Здесь все просто и открыто, и я люблю эту простоту. Такие отношения сочетают в себе и возвышенное одиночество, и надежную привязанность. Они очищают мысли и чувства, позволяют заглянуть в собственную душу — так в ясный, безветренный день море становится настолько прозрачным, что можно увидеть все, что есть у него там, на дне. Я хотел бы вечно наслаждаться этим спокойствием мыслей своих и чувств, я хотел бы перенести это спокойствие в неврастеническую нашу столицу, в мой дом.

Аленка внимательно выслушивает мои сентенции, глядя на синюю линию горизонта.

— Не понимаю я всего этого, — говорит она, хмурясь, как обиженный ребенок.

— Чего не понимаешь?

— Да всего, что ты говоришь. Это страшно. Не надо меня пугать!..

«Хорошо, я никогда больше не стану пугать тебя, — думаю я. — Никогда!»

На прибрежной полоске песка чернеет множество выброшенных морем предметов: обломки досок, раскисшие яблоки, клочья морских водорослей… Неподалеку торчит угол деревянного ящика. Мы выкапываем его из песка. Крышка и стенки его испещрены латиницей — многословная и довольно забавная реклама французских коньяков. Аленке любопытно, что там внутри, она сгорает от нетерпения. В ящике четыре бутылки коньяка с сохранившимися пестрыми этикетками и великолепными пробками. Жаль, нет Николая Васильевича — вот уж порадовался бы старик.

Сидя на верхней ступени лестницы, у дверей виллы, мы открываем одну из бутылок. Лучи заката преломляются в янтарно-золотистом напитке, там зарождается какая-то жизнь, и я снова даю волю фантазии. Принимаюсь рассказывать Аленке о кораблекрушении…

«Лопаются котлы, и огромное сердце корабля перестает биться. В его утробу вторгается вода, радисты передают тревожные сигналы: „SOS, SOS!..“ Капитан отдает приказ: «Свистать всех наверх!» Он призывает команду проявить хладнокровие и встретить смерть, как подобает морякам. Сам он, бывалый морской волк, не раз встречался лицом к лицу со смертью. Он курит пенковую трубку и мрачно смотрит на бушующее вокруг море. Он должен последним покинуть корабль — или умереть, вместе с ним погрузившись в пучину…

Один матрос, высокий, стройный юноша, воскликнув: «Такой великолепный коньяк! Как жаль с ним расставаться!», швыряет ящик за борт. Надевает спасательный пояс и прыгает в воду. Все время, пока юноша держался на поверхности, пытаясь доплыть до далекого берега, он думал о коньяке, который мы сейчас с тобой пьем. В минуты смертельной опасности человек, как ни странно, часто думает о пустяках…»

Аленка опечалена рассказом. Она отказывается попробовать коньяк и остается у меня до утра. В полночь она, как маленький ребенок, шепотом начинает фантазировать — рассказывает мне продолжение истории того молодого матроса (я назвал его почему-то Жаном Фуке) и его возлюбленной Ани. Я оставил его в тот момент, когда юноша боролся с волнами. «Итак, Жан прыгнул в море. На минуту он погрузился в пучину, но тут же вынырнул и принялся энергично грести руками. Течение отбрасывало его обратно в море, тянуло на дно, спасательный пояс едва удерживал на поверхности. Но тут он увидел какое-то бревно и крепко за него ухватился. Ночь была темная, и юноша не знал, куда несут его волны. Вокруг — ни огонька, и во тьме слышны отчаянные крики утопающих… В это время его любимая Ани ждет его — стоит с утра до ночи на пристани. Голову повязала черным платком, глаза заплаканные… Ночью не спит, гадает на кофейной гуще. В руках у Ани чашка с отбитой ручкой — это Жан нечаянно уронил ее в тот день, когда уходил в море…»

— Ты уверена, что у чашки отбита ручка?

— Да, — говорит Аленка, — я это вижу. Ани пьет только из этой чашки, потому что эта чашка — последняя вещь, к которой прикасался Жан перед тем, как отправиться в далекое плавание. Оно должно было принести ему счастье… Интересно, слышит Ани, как разговаривают звезды? Мне бы так хотелось, чтобы она их слышала…

МИЛЫЙ ЭМО!

Мне так хочется к тебе, но сегодня это невозможно. Вернулся отец, и я занята стиркой. Я сказала ему, что ночевала одна, он похвалил меня за храбрость, но потом, как всегда, настроение у него изменилось и он принялся меня ругать: «Чтобы это больше не повторялось! Не смей оставаться в доме одна! Если я опять уеду, позовешь Венету. Значит, договорились! Сама знаешь, какой нынче народ: постучал в дверь, ты пустишь, а над тобой надругаются…» Я слушаю его, а сама думаю: «Ведь это я стучу в чужую дверь», и такой меня смех разбирает! После обеда отец заставил меня пойти на танцплощадку, что рядом со школой, и сам пошел. Ему, видишь ли, приятно на меня смотреть. Он считает, что я самая красивая из всех наших девчат. Едва дождалась, когда это кончится. Все время думала только о тебе, хотелось на виллу или к нашей красной скале. Такая была скучища! Один парень играл на аккордеоне — очень плохо, — другие ребята танцевали, шаркая подошвами по цементной площадке. Пыль столбом, все кричат, смеются, и так хотелось сбежать домой. Венета рассказывала о своей бригаде, о каких-то там спорах, о том, кто выиграл, кто проиграл в соревновании, я делала вид, что внимательно слушаю, а на самом деле все пролетало мимо ушей — и я ничего не запомнила. Весь день прошел в этой суете, тоскливо и скучно.

Ночью долго не могла заснуть, вспоминала выдуманную тобой историю, и мне приснилось, будто Жан благополучно спасся. Его подобрал попутный корабль. Ани ушла буквально за несколько минут до того, как он причалил к пристани. Только-то она приготовилась гадать на кофейной гуще, как дверь отворилась и на пороге появился ее любимый. Жан похудел, оброс бородой, в зубах у него была пенковая трубка, точно такая, какую курил его капитан. Я никогда не видела такой трубки, но позавчера ты говорил о ней, и я хорошо себе ее представила: большая, пористая, белая, словно сделана из снега. Ани выронила чашку — ту, что без ручки! — шагнула, наступив на черепки, и вдруг превратилась в чайку, раскрыла крылья и села любимому на плечо. Жан поднял руку, чтобы ее погладить, лицо у него было при этом очень грустное, хотя и доброе и даже растроганное. Какой глупый сон, верно?..

Знаешь, когда я думаю о тебе и произношу твое имя, у меня теперь тоже, как ты говоришь, возникает цветовое представление: золотисто-коричневый цвет с более темными пятнами. Иногда оттенки меняются, но мне этот цвет всегда приятен, и на душе от него становится тепло.

Репродукции Ван Гога, которые ты мне дал, чудесные, особенно автопортрет. Какое измученное лицо у этого человека! Какое на нем написано страдание!.. Ты ведь мне непременно еще расскажешь об этом художнике? Жди меня завтра. Сделаю все возможное, чтобы нам увидеться — хоть на минутку. Целую тебя, дорогой мой Эмо! «…мы твердо предчувствуем, что дело больше нас и более долговечно, чем наша жизнь… мы горько ощущаем, как мы ничтожны. Для того чтоб стать звеном в цепи художников, мы должны заплатить тяжелую дань нашей кровью, нашей юностью, нашей свободой, которая к тому же нас никогда не радовала.

В этом мы подобны кляче, которая тащит повозку, набитую людьми, радующимися весне…»

Ван Гог.

Мирский сидит на диване посреди просторного художественного салона на улице Раковского и с притворной скромностью выслушивает комплименты окруживших его почитателей. В салоне царит благоговейная тишина. На стенах сияют многоцветные полотна. Поклонники, рассматривая их уже в сотый раз, открывают все новые и новые достоинства (разумеется, не в пользу существовавшей до этой выставки современной живописи). В зал постоянно входят новые посетители: молодежь, служащие, рабочие. Вот пожилой мужчина — у него крахмальный воротничок, в руке мягкая фетровая шляпа, — он обходит зал с гордой осанкой завсегдатая и знатока искусства. Кричащие тона и деформированные фигуры его раздражают, но он упорно, с пристальным вниманием продолжает рассматривать каждое полотно. На его лице — снисходительная ирония человека, уже видевшего в художественных галереях Европы Апокалипсис модерной живописи. Кажется, что ироническая усмешка вот-вот раскроет его губы и он скажет: «Какая запоздалая дерзость, какое провинциальное новаторство!»

Две работницы, а может, служащие — такие обычно заходят на выставки, когда у них остается время до начала сеанса в соседнем кинотеатре, куда они уже взяли билеты, — смущенно, держась за руки, подходят к первой картине. И тут же начинают громко хихикать — их смех слышен на весь зал. «Господи боже мой, ну и мазня!..»

Мирский слышит этот сдавленный смех и приглушенные восклицания гражданок, он возмущен их вульгарной откровенностью…

— Эмо, отец догадывается о наших отношениях. Венета ему сказала, что я к тебе хожу. Не думала, что она такая предательница…

Я представляю себе другую Венету — с темной челкой и уродливыми скулами, — ту, что курит сигарету, вставляя ее в японский мундштук, и помогает Мирскому рассылать приглашения на его вернисаж. Он сам взял список писателей, художников и служащих министерства культуры и теперь крупным, ясным почерком ставит свою подпись на глянцевых карточках, а она подписывает конверты и относит их в почтовый ящик. Через несколько дней приглашенным предстоит увидеть нечто необычайное. Одни будут шокированы, другие восхищены, последуют оживленные споры, быть может, даже плевки, но, как говорится, снизу вверх.

Наступает день открытия выставки, в половине седьмого зал наполняется народом, среди присутствующих выделяются молодые, экстравагантного вида мужчины и женщины — ценители «ультрасовременного» искусства. Пожилые «коллеги» и знатоки разошлись группами, они много курят, лишь время от времени бросая короткие, непростительно равнодушные взгляды на выставленные полотна. Молодой критик — ревностный защитник творчества Мирского — стоит, окруженный плотным кольцом несведущих, и дает разъяснения: «…Еще один дерзновенный и яркий талант со всей силой молодости заявил о себе в нашем искусстве. Он бросил вызов рутине и шаблону, царящим в выставочных залах. Обогатил современную живопись новым взглядом на мир и человека в этом мире. Он смело рушит, но, я бы сказал, еще более смело созидает. Взгляните на это полотно — «Ревность»!..»

У меня в руках газета со статьей об этой выставке, я смотрю на репродукцию «Ревности», и она действительно вызывает во мне чувство ревнивой зависти… Переполненный публикой зал, оценки и споры критиков, волнующее, празднично-приподнятое настроение, всегда царящее на вернисажах… Минуты эти незабываемы!..

— Эмо, интересно, что бы сделал отец, если бы знал, что я здесь?.. А что сказали бы мы в свое оправдание?

«Что бы я сказал ее отцу, если бы он застал Аленку у меня и догадался, что у нас роман? Я об этом не думал. Вообще предпочел бы с ним не встречаться. Никогда Детину не видел и не испытываю ни малейшего желания…»

Сейчас Мирский со своими поклонниками сидит в ресторане «Болгария» или в «Русском клубе». Отмечают успех выставки. А закончив обсуждение, переходят к анекдотам. На лице Мирского — маска снисходительного великодушия: ведь он тот, чье имя у всех на устах, кого сравнивают с великими. Но, стоит ему немного выпить — и маска эта спадет, на первый план выступает безграничная самоуверенность этого человека, он вызывающе дерзок и остроумен, что чрезвычайно импонирует его почитателям. Рядом с ним, разумеется, сидят Венета и маленькая балетная актрисуля, нежная и хрупкая, точно фарфоровая статуэтка, — это всего лишь одна из тех безликих женщин, которых он демонстративно меняет каждый месяц, насытившись их восторгами и в очередной раз уверившись, что он великий художник…

— Эмо, ты почему молчишь?

— Что?

— Я думаю, что будет, когда отец все узнает. Он будет вне себя…

— Почему?

— Как это «почему»?

— Так ты не говори ему!

— Я и не говорю, но Венета…

— Эта твоя Венета идиотка… Что с тобой — тебе нехорошо?

— Нет, ничего… Почему ты спрашиваешь?

— Мне так показалось.

— Ну, я пошла. У отца скоро обеденный перерыв. Хорошо было, когда он работал в другом селе! Теперь не очень-то выйдешь из дому. До завтра… Ты какой-то рассеянный, даже не поцеловал на прощание…

Я целую Аленку, она крепко прижимается ко мне и уходит с явной неохотой. На этот раз я ее не провожаю, не хочется смотреть на тоненькую ее фигурку, удаляющуюся по белой дороге. В девичьей походке появилась обреченность, и это вызывает у меня досаду. Знаю, она страдает, но чем могу я облегчить это страдание? Что я могу ей дать? Я часто задаю себе этот вопрос, и ответ всегда один и тот же — любовь! Вообще в последнее время я слишком уж анализирую свое чувство к А ленке. Мне кажется, будто за ее спиной я совершаю что-то недостойное, в ущерб ей. Но разве не сомнительно чувство, требующее анализа, проверки? Хотя почему же «сомнительно»? Ведь и с картинами так же. Закончив полотно, я нередко простаиваю перед ним часами, а то и днями и как бы раздваиваюсь. Одно мое «я», вдохновенное, восторженное, все еще исполненное огня и фантазии, может быть, излишне самоуверенное, утверждает, что выражено все, добавить нечего, картина закончена. Другое «я» его оценивает — и, надо сказать, беспощадно. Между этими двумя «я» возникает жестокий спор, который иногда кончается суровым порицанием первого. Но ведь Аленка не мое произведение, она — моя любовь, и, когда я думаю о наших отношениях, нет никакого смысла раздваиваться. И все же я раздваиваюсь, больше того, эта своеобразная психологическая игра меня увлекает.

Такие, например, размышления: «Свою любовь, свою нежность к Аленке ты перевоплотил в изображение ее тела. Сколько обаяния в этой спящей Венере! Сам Джорджоне мог бы тебе позавидовать. Нет ничего прекраснее молодой спящей женщины, ее сон — поэма душевной чистоты, сама Любовь, которую пережил художник и которая уже не повторится…»

«Уж не проявление ли это наивности, сентиментальности? Разумеется, чувство есть чувство, но, если тебе так необходимо анализировать, спроси себя: каким был твой первый порыв, когда ты увидел сегодня Аленку? Ведь это было только безудержное влечение!..»

«Но зачем отделять влечение от любви?»

«Разумеется, незачем. Однако посмотри на свои этюды. Невинное восхищение обликом девушки постепенно перешло в другое чувство, которое так ярко выразилось в последней картине, и это чувство — не что иное, как наслаждение. Если ты еще раз напишешь Аленку, ты воплотишь в картине свое желание прекрасной, волнующей женской плоти».

«Действительно, разница между «Девушкой, которая заглядывает в приоткрытую дверь» и «Девушкой, спящей на диване» огромна. На первом полотне главное — глаза, которые впервые заглядывают в неведомое. На втором — женщина, уже шагнувшая в чувственный мир, уверенная, познавшая любовь. Неужели я пережил нечто высокое — и теперь не способен слышать, как разговаривают звезды, не потому, что мне не семнадцать лет, а оттого, что мой душевный трепет трансформировался в наслаждение? Если так, то, значит, я не люблю Аленку и, расставшись, не стану о ней тосковать. О наслаждении такого рода не тоскуют, оно достижимо, доступно… Но нет, не хочется верить в подобную метаморфозу».

Я спрашиваю себя: «Интересно, как оценил бы Раденов мою „Девушку, спящую на диване“?» Никогда особенно не дорожил его мнением, а все же любопытно. Хотелось бы услышать его резкие замечания, сопровождающиеся издевательским смехом и примитивными ассоциациями. Он умен, лучше других разбирается в направлениях современной мировой живописи, и никто так, как он, не умеет насмехаться (хотя за ядовитой его насмешкой и иронией улавливаются поза, суетность и творческое бессилие). Я представляю, как он стоит — руки в карманы — и смотрит на картину свысока, точно великан, наблюдавший за суетой пигмеев. Он очаровательный циник. Видимо, каждому времени и каждому обществу присущ свой цинизм, воспринимаемый частью интеллигенции как нечто само собой разумеющееся. Именно Васко Раденов блестяще, артистически овладел современным цинизмом и чрезвычайно радуется, когда у него появляются последователи.

Я представляю, как мы сидим в моей мастерской, куда Васко заглядывает довольно часто, пользуясь любым поводом — выпить рюмку коньяку, обсудить новые репродукции, которые появляются в продаже крайне редко, или просто поболтать. Обычно его беседы кончаются грубыми анекдотами и «рогами и копытами», извлеченными из журналов. «Ну, довольно серьезных разговоров, — говорит он, — и так все ясно, лучше давай-ка прополощем подсознание». В мастерской полумрак, печка отбрасывает на стены огненные блики, в углу светится зеленый глазок радиоприемника, рождающего тихое журчание «Лунной сонаты». Васко сидит, небрежно откинувшись, спокойно и неподвижно, и лишь рука его повторяет одно и то же механическое движение — от губ к пепельнице и обратно.

Мастерская наполняется звуками: журчит река, волны в лунном свете похожи на серебристую чешую гигантской рыбы, зажатой ладонями берегов. Ракиты, окутанные смиренной скорбью, застыли в созерцании вод, сумрак напоен ароматами весенней равнины…

Но Раденов не будет самим собой, если не противопоставит красоте что-нибудь уродливое: он из тех типов, что подрисовывают усы Моне Лизе.

— Искусство? — вещает он. — Вот уж идиотизм! Да каждый из нас, художников, достоин смертной казни через повешение за ноги, головой вниз…

— Вряд ли мы заслужили такую честь. А сам-то почему суешь ноги в петлю? — спрашиваю я.

— От вселенской скуки. Человеческая деятельность обязана скуке, как смена дня и ночи — вращению Земли. Я работаю, чтобы заглушить в себе страх смерти, которая лишает смысла наше существование… Вчера — да и не только вчера — размышлял я о том, как я умру и как будут выглядеть мои похороны. Предположим, произойдет это поздней осенью, когда в воздухе уже кружатся первые белые мухи, земля цепенеет, а пробирающий до костей холод особенно отвратителен. Хозяева квартиры, которую я снимаю, звонят в Союз художников, сообщают о моей смерти. Первым об этом печальном событии узнает секретарь правления. Ручаюсь, что, еще не успев опустить трубку, он подумает: «Вот свинья, нашел время умирать. Порядочный человек сделал бы это неделей раньше, когда еще сияло солнце». Положив трубку на рычаг, секретарь начнет соображать, нет ли у него возможности смыться куда-нибудь в провинцию на время похорон и тем самым сбежать от неприятных своих обязанностей. Одна из них, первоочередная, состоит в том, чтобы назначить кого-нибудь из уважаемых коллег стоять в почетном карауле. Сам понимаешь, найти для этого добровольцев трудно. Но их найдут и заставят в административном порядке. Не завидую им. Вообразите: стоять у гроба, нацепив маску мировой скорби, а самому в это время думать о том, что издательство заплатило тебе за иллюстрации вдвое меньше, чем N, что передние шины твоей «лады» совсем стерлись, а новые стоят двести левов, или вспомнить X, которая после десятой встречи пустила слезу, разыгрывая поруганную невинность… Вторая обязанность секретаря — поручить кому-то из сотрудников написать и тиснуть некролог. Третья — самая тягостная — сочинить прощальное слово страничек на пять. Я согласен, это бессмысленно и глупо, хотя и делается в честь моей милости. Но ничего не попишешь: высокое служебное положение имеет свои негативные стороны. Когда-то священник нашей церкви жил намного богаче своих прихожан, но зато должен был не только отпевать покойников, не испытывая при этом скорби, но и пространно высказывать соболезнования всем родным и близким покойного… Признаюсь, мне доставляет удовольствие представлять, как наш шеф стоит перед гробом и читает мне свое напутствие в мир иной. Руки у него красные, нос посинел, бедняга дрожит от холода. «Смер-р-рть, — скажет он с пафосом, приличествующим данному случаю, — вырвала из наших рядов человека с чистой душой и отзывчивым сердцем. Она лишила нас художника, чьи творения еще при жизни заняли видное место в сокровищнице современной живописи. Он навечно останется в наших сердцах как пример беззаветного служения искусству и самоотверженной преданности своему народу…» А те, в чьих сердцах я останусь навечно, будут в это время крыть его на чем свет стоит: додумался, дескать, в такую холодрыгу читать столь длинный панегирик! Один лишь я буду радоваться: кому ж не лестно услышать о себе добрые слова? Мне уже сейчас хочется поблагодарить товарища секретаря. Я уверен: он меня переживет.

Наконец мой гроб опустят в могилу, и многие из присутствующих изобразят едва сдерживаемые рыдания. Секретарь яростно швырнет на крышку гроба мерзлый ком земли, в последний раз выражая таким образом скорбь по поводу моей преждевременной кончины.

С кладбища мои коллеги отправятся в клуб, где примутся вспоминать обо мне с любовью и уважением и вообще сделают меня героем вечера. Опечаленные до последней степени, они вынуждены будут до глубокой ночи заливать свое горе дешевым бочковым вином. И вот тогда… хотелось бы мне на минуту воскреснуть. Явиться и, шлепнув по столу десяткой, сказать: «Какого дьявола вы упиваетесь этой кислятиной? Хоть бы «Карловский мускат» заказали!»

Зеленый глазок радиоприемника уже не мигает, стихло журчанье реки в лунном свете, превратившись в любовный вздох, полный счастья и неясного томления.

— Люблю кошмарные сны. Например, о том, что умираю мучительной смертью, — говорит Васко. Голос у него ровный, монотонный, точно он читает древний манускрипт. — Медленно падаю в бездонную пропасть, тону на большой глубине или задыхаюсь в герметически закрытой комнате. Утром я хватаюсь за кисть, чтобы отогнать эти ощущения. Смерть, как видишь, источник моего вдохновения.

— Почему бы тебе не покончить с собой? — спрашиваю я.

— Я не фанатик, всецело преданный какой-либо идее. Да и смысла нет менять одну скуку на другую. Абсурд — на абсурд… Ты интересовался когда-нибудь бутылками-путешественницами? — говорит он вдруг. — Моряки и разные исследователи пользовались ими с древнейших времен. Например, Христофор Колумб в тысяча четыреста девяносто первом году бросил в океан бутылку с посланием к испанской королеве Изабелле Первой, а получила ее Изабелла Вторая — в тысяча восемьсот пятьдесят втором. Послание великого мореплавателя проболталось в океане триста пятьдесят девять лет… Представь себе, бутылками пользовались и влюбленные. Кок с одного немецкого судна в тысяча восемьсот сорок втором году бросил в море бутылку с запиской, где объяснялся в любви некой Анне-Марии Дюйзен. — Имена и даты Васко приводит специально, чтобы я поразился его блестящей памяти. — Двадцать четыре года спустя письмо это нашли у берегов Англии и переслали этой женщине, которая уже давно была замужем за другим. Интересные истории с этими самыми бутылками, правда?..

— С бутылками-то? А как же. Без них жизнь никуда не годится! — восклицал и Маринский, взяв за горлышко полную бутылку и подняв ее дном к потолку, когда мы собрались у него в мастерской на день его рождения.

Он растрогался от выпитого вина и присутствия хорошеньких девушек, которые возлежали вокруг — на тахте и даже на полу. Одна из них, не вставая, небрежно притянула к себе стоящую у стены картину, а остальные повернули головы и хором принялись в простых, но сильных выражениях высказывать свое восхищение: «Великолепно, отлично, шедеврально, гениально!..» Здесь, в мастерской, где представлено все творчество Маринского (в том числе и то, что он пишет «для себя»), можно убедиться, насколько он энергичен, самовлюблен и пуст. Его творческая манера, как и стиль личной жизни, привнесена извне с той самоуверенностью, которая смущает молодых художников и импонирует тем юным существам, которые предпочитают джин ракии и сидят не на стульях, а на полу, демонстрируя этим современное мировосприятие.

Маринский, без умолку разглагольствуя о своих эстетических взглядах, подкладывал, подобно итальянским футуристам, динамит под фундамент существовавшего доселе искусства. Он умел витийствовать, этот утонченный крикун, и слушать его было даже забавно.

— Друзья, искусству необходимо освободиться от формы. Форма, подобно цепям, сковывает живопись по рукам и ногам…

В это время явился Васко Раденов. В мастерской царила полутьма. Лица девушек в приглушенном сине-зеленом свете казались утонченными, призрачными. Васко, мрачно прищурившись, шагнул вперед.

— Месье, вы сбились с пути? — спросила девица, на которую он наступил в темноте. — Но даже это не дает вам права ходить по людям.

— Пардон, пардон, я через них перешагиваю! — ответил Васко, переступил через девушку, словно через безжизненное тело, и, обернувшись, поклонился. — Венера, почему вы не займете подобающий вам пьедестал в музее современного искусства?

— У меня начисто отсутствует трудовой энтузиазм.

Рядом со мной пустовало кресло, и я предложил Васко сесть.

— Ненавижу мягкую мебель, оставшуюся со времен фашизма, — сказал он и улегся на полу, по соседству с толстой пышноволосой блондинкой.

Маринский сидел, запрокинув голову, упершись затылком в стену, задранный его подбородок постепенно терял очертания в сгущающихся сумерках, на бледном лице жили только глаза — горячие, страстные, он был похож на жреца, проповедующего секте свои каноны.

Кто-то из присутствующих художников сказал, что в утверждениях Маринского есть что-то тривиальное и нелогичное. Освободить искусство от формы значило бы освободить от формы и человека, и саму жизнь. В лучшем случае это ведет к давно всем надоевшему анархизму.

— Когда зерно готовится родить, оно теряет форму, — сказал Маринский, многозначительно подняв указательный палец.

— Гениально! — крикнул молодой человек, одетый во все черное.

— Гениально! — повторил и Роденский, но добавил: — Для таких слушателей, как мы…

— Не анархизм я проповедую, — продолжал Маринский, хлебнув из бутылки. — Отсутствие какой бы то ни было формы, свобода — вот конечная цель искусства. А в жизни форма — социальная условность, фальшивая одежда, маскхалат… Мир, война, хлеб насущный — всё преходяще, преходящее же не истинно. Освободите человека от его социальных одежд, освободите от того, что ему не присуще и не принадлежит, и вы увидите личность в ее истинном виде. Я хотел бы содрать с человека эти одежки… и не только их, но и саму кожу, чтоб увидеть, что он такое на самом деле…

— Для этого надо было закончить медицинский факультет, да к тому же с отличием, — перебила его соседка.

Маринский взглянул на нее презрительно.

— Человек, — продолжал он, не удостаивая ее ответом, — не что иное, как мешок, полный страстей: здесь и жажда власти, и стремление к личной свободе и наслаждениям… Где тут поэзия, где гуманизм, которыми вот уже тысячелетия засоряют нам мозги всевозможные мыслители и политики? Где любовь? Я иду к женщине, чтобы насладиться ею. Любовь — старомодный атрибут души, выдумка, с помощью которой барды когда-то развлекали скучающих дам. Влюбляются только нищие духом, лишенные каких-либо иных способностей.

Раденов чокнулся бутылкой о бутылку Ани — девушка сидела, обнявшись с Маринским и глядя на него, точно загипнотизированная, — и тоном судьи спросил:

— Ани, есть у тебя какие-нибудь возражения и дополнения по данному вопросу?

— Никогда не страдала сентиментальностью, — ответила она.

В дальнем конце мастерской кто-то рассмеялся. Обернувшись, Маринский пристально вгляделся в темный угол, помолчал и снова медленно поднял указательный палец, предлагая присутствующим обратить внимание на портрет, висевший у него над головой.

— Взгляните. Один наш собрат, лично знакомый с моделью, ужаснулся, увидев это мое произведение. Как можно, сказал он, глядя на прекрасную девушку, сотворить такое чудище? Девушка и вправду была красива. Но, узнав ее — скажем, узнав достаточно близко, — я убедился, что под красивой внешностью часто скрывается деформированная личность…

«Собратом» был я, Маринский высокомерно махнул рукой в мою сторону. Все подняли головы и уставились на меня словно на какого-нибудь динозавра. Я смутился, однако принялся отстаивать свое мнение. Конечно, сам я тогда ни в чем не был уверен и потому говорил крайне неубедительно. Мне бросали короткие насмешливые реплики, разжигая во мне желание поспорить, дерзко и презрительно подначивали. Выпитое давало себя знать, я путался, противоречил сам себе, злился, чувствуя себя глупым, старомодным и занудливым, и в душе завидовал Маринскому и Раденову — у них по крайней мере ясность взглядов, твердые позиции, цели, а у меня? На каком пути стою я, куда он меня приведет?

Музыка, живопись, литература — три вида искусства, три заколдованных круга. Я кручусь в них, то перескакивая из одного в другой, то пребывая одновременно в трех. А надо бы задержаться в среднем — ведь я художник. Но как трудно быть только живописцем. А может, великие мастера потому и великие, что не соблюдают четких границ своей творческой территории? Заметьте, гении кисти, как правило, и гениальные мыслители…

— Внимание! — комментировал Маринский. — Свет прожектора проникает в темноту и нащупывает интересы… Внимание!

Нет ничего более несовершенного, чем человек. Старая истина. Но я спрашиваю сейчас не о том. Меня интересует, кто мы — созерцатели или деятели? Станем ли мы вдохновляться муками Сизифа или поможем ему втащить камень на вершину?

— А сейчас луч прожектора обнажает перед нами историческую ложь — гуманизм! — изрек Маринский и мефистофельски рассмеялся.

Из углов мастерской, окутанных синевато-зеленым сумраком, эхом отозвался многоголосый смех. О, как ненавижу я всех этих людей, и в первую очередь Маринского — за то, что он превосходит меня даже в глупых своих парадоксах. Надо было бы не связываться, великодушно махнуть рукой, удалиться. Но так хотелось сразить его остроумными возражениями и доводами, которые мне не давались.

— Да, — продолжал я, — каким бы старомодным ни казался тебе гуманизм, добро — всегда ново и потому вечно, а зло — старо и потому отживает. Если согласиться, что жизнь бессмысленна, то получается, что мы призваны воспевать бессмысленность. Нет, у природы, безусловно, есть свой гениальный закон жизни, и я не допускаю мысли, что он бессмыслен.

— Верно! — согласился Колю Витинов.

Только он да еще один из присутствующих сидели, как и я, на стульях в глубине ателье. Это обстоятельство случайно выделяло их среди других. А может, не случайно. Возможно, оно было наглядным выражением разных точек зрения «лежащих» и «сидящих». Я, следовательно, относился к «сидящим», но иногда (из-за мелкого тщеславия, конечно) мне хотелось растянуться на полу, заслужив этим одобрительный взгляд какой-нибудь красивой девушки.

— Перед нами — конкретная задача, — продолжал Колю, — в своем творчестве мы должны отражать определенную социальную революцию. Формирование нового человека. Творить для народа, для масс, и вот почему…

— О-о-о, — лениво протянула толстая красотка, — на этот раз нам, кажется, зачитывают постановление!

— Давай хотя бы не полностью, только краткое резюме, — поддержала ее Ани.

— Да, народ — истинный ценитель и судья нашего искусства.

— Мерси! — заключила Ани.

Но Витинов не ограничился «кратким резюме». Суждения его были примитивны, стерты, как речная галька, и банальны до такой степени, что публика рычала от восторга, наслаждаясь образцом его трафаретного красноречия. Витинова не смущало всеобщее противостояние, он продолжал в тоне наставника, с невозмутимо-филистерским выражением лица. Он был из тех наших собратьев по искусству, которые, упростив реализм до предела, рисуют рабочих у станков (непременно с натруженными ладонями), мужиков, получающих пачки денег прямо на поле у колхозного счетовода, и баб, радостно поющих на прополке.

— Но что значит «народ»? — спросил я. — Восемь миллионов административных единиц?..

Витинов, взглянув на меня удивленно, бросил:

— Ты глупости говоришь.

— Но именно так ты толкуешь понятие «народ». Ты потираешь руки от удовольствия, когда какой-нибудь мелкий чиновник не может понять картину. Раз он, «человек из народа», не понимает, значит, это не искусство. А понимает он симфонии Бетховена? Нет! Однако, несмотря на это, Бетховен существует. Разве народ знает формулы, по которым создаются искусственные спутники Земли? Нет! Несмотря на это, спутники существуют. Если мы с вами захотим работать на поле, крестьянину придется нас этому научить. Только учитель может научить педагогике, только пилот — пилотированию… Художники и ученые должны учить народ искусству и науке. Мы призваны воспитывать его эстетический вкус…

Лежащие принялись мне аплодировать, сопровождая овацию пьяными выкриками. Витинов, побледнев, процедил сквозь зубы:

— Интеллигентщина!

Молодой человек — тот, что был одет во все черное и внешне напоминал то ли иезуита, то ли «настоящего» художника, — ударил пустой бутылкой в стену.

— Снова демагогия! — закричал он. — Рисовать молотилки и трактора, дабы потрафить крестьянскому вкусу? Что ж, «народное признание» в таком случае приносит довольно солидное материальное вознаграждение. И вот «признанный» художник похлопывает народ по плечу, точно лавочник выгодного клиента. И все это — под благовидной «идейной» маской. Да плевать мы хотели на жалкие стариковские приемчики, прикрывающие духовную нищету и жажду материальных благ!.. — После паузы он продолжал, сбавив тон: — Мы лежим на полу не потому, что так уж глупы, а от скуки и от разочарования. У нас руководят искусством с помощью директив и постановлений, и напрасно некоторые лезут из кожи вон, только бы выглядеть самостоятельными, независимыми, — это пустой номер, поза прагматиков. Мы напуганы и подавлены. Нас угнетают кинофильмы, газеты, театры, улица, витрины, лозунги, угнетает сам воздух… Мы артисты, и мы не намерены воспевать невежество физического труда, который противен даже животным. Мы ищем в человеке сложности, противоречия, дисгармонию — то есть именно жизнь, которую всегда искали большие художники.

Дальше он стал декламировать:

Мы хотим исследовать край необъятный и полный загадок,

Где цветущая тайна откроется тем, кто захочет ею владеть.

Там сверкание новых огней и невиданных красок,

И мираж ускользающий

Ждет, чтобы плоть ему дали и дали названье;

Мы стремимся постичь этот мир доброты,

Погруженный в молчанье…[12]

— Да ничего вы не исследуете! — с нескрываемой злобой перебил его Витинов. — Громкими фразами прикрываете свой пессимизм. Все великие художники-гуманисты и оптимисты! И надо быть слепым, чтобы этого не видеть.

Юноша в черном долго еще протестовал, размахивая длинными костлявыми руками. Витинов то и дело резко его одергивал.

Я не утерпел, тоже вмешался:

— Ни одного великого творца не могу себе представить оптимистом. Ведь оптимизм — это довольство, сытость, легкомысленная вера в человеческое совершенство. Именно несовершенство — источник творчества. Великие — печальны. Кто неспособен на грусть, неспособен и на творчество!..

— Ишь ты, оказывается, и ему иногда приходят в голову оригинальные мысли! — иронически воскликнул молодой человек в черном, и тут мы поменялись местами.

— Бросьте вы свои пубертатные замашки! — с мальчишеской запальчивостью кричал я. — Юношеское разочарование в жизни? Для тридцатилетнего мужчины это нелепо и смешно. За вашими потрепанными парадоксами прячется творческое бессилие. Вам главное — выглядеть интересными в глазах других, и в первую очередь в глазах женщин.

Все — и «лежащие» и «сидящие» — осыпали меня насмешками, я по-гоголевски восклицал: «Над кем смеетесь? Над собой смеетесь!», но на душе было тоскливо и пусто. Никогда еще я не подвергался осмеянию со стороны стольких людей сразу, и самое обидное, что половину из них составляли красивые женщины. «Ну зачем я разыгрываю всю эту клоунаду? — спрашивал я себя. — Все мы — клоуны, фанфароны и пустобрехи! Все одинаково прибегаем к уколам и щипкам, чтобы обратить на себя внимание. Воюем против собственных предков. Кто сделал нас злобными, беспомощными, циничными? Почему усомнились мы в наших идеалах? Может, мы сами виноваты в нашей духовной нищете? Или действительно открываем неведомые какие-то пространства, где каждый цветок есть загадка?..»

Об этом я думал, сам же, продолжая говорить, все больше и больше запутывался и погрязал в противоречиях. Я прекрасно понимал, что жалок тот, кто бросает всем вызов, не имея твердых принципов, но, обуянный глупым восторгом, то «ложился на пол», то «садился на стул», как остроумно заметил кто-то…

— Не пора ли положить конец этой словесной тягомотине? — сказала наконец Ани.

— Ты великолепна! — воскликнул Маринский.

Он покровительственно погладил ее по голове и, наклонившись, поцеловал в губы. Чтобы принять этот поцелуй, девушке пришлось на секунду вынуть изо рта сигарету.

Я молча вышел и больше к ним не вернулся. Меня мучило острое чувство подавленности, протеста. Я ненавидел себя за словоблудие и в то же время, пока шел по пустынным улицам, мысленно продолжал ожесточенный спор — и с другими, и с самим собой. Соглашаться и протестовать, утверждать и сомневаться. Сомневаться в себе, в искусстве, во всем на свете…

Уже за полночь я вернулся к себе в мастерскую и, чувствуя страшную усталость, буквально свалился на старую, продавленную кушетку. С трудом подсунув под голову подушку, я уже готов был расслабиться, когда внезапно почувствовал, что кто-то пристально за мной наблюдает. Я не был пьян и потому решил, что это ощущение — результат сильной эмоциональной перегрузки. Я приподнялся на локте, сел, огляделся. Никого, разумеется, не было, да и не могло быть! И все же кто-то смотрел на меня. Самое страшное, что я вдруг подумал: «А ведь это я сам на себя смотрю! Но откуда у меня две пары глаз? Значит, я раздваиваюсь: один «я» лежит вот здесь, на кушетке, а другой прячется за рамами, подрамниками и холстами, в беспорядке громоздящимися вдоль стен и по углам. Нет, это какой-то бред, я просто возбужден до крайности. Надо попытаться заснуть. Отдохну — и все пройдет». Так я успокаивал себя, но беспокойство росло с каждой минутой. Я встал и принялся ходить взад-вперед, точно зверь в клетке, а когда остановился, внимание мое приковала ниша, забитая старыми полотнами и разным материалом. Оттуда, словно из маленькой амбразуры, на меня действительно смотрели мои глаза. Расшвыряв старье, я достал автопортрет, начатый несколько лет назад и так и не законченный. Поставив его на мольберте, я поразился: это была завершенная работа. Казалось, я стою перед зеркалом, глядя на собственное отражение: бледный, выражение лица измученное, в пронзительном взгляде — одержимость и какой-то фаталистический вопрос, от которого, кажется, зависит вся жизнь. У меня мелькнула мысль, что в этот вечер, у Маринского, я, возможно, выглядел именно таким: язвительным, восторженным и жалким одновременно. Да разве только в этот вечер? Не один год терзают меня вопросы, на которые я не могу найти ответа. Банальные, вечные: В чем смысл искусства? Какова его роль — социальная, эстетическая? Может ли оно быть новаторским по сути или только по форме?..

Я вытащил из ниши свои старые недописанные картины, выстроил их вдоль стены и с удивлением убедился, что все они закончены. Здесь были «ответы» на вопросы, которые мучили меня когда-то, вакханалия формы и цвета, самые потаенные, необъяснимые, безумные порывы моего подсознания. Мои сновидения, кощунства, умопомрачающие монологи, экзальтированные выкрики из неведомого в неведомое, всяческая чертовщина… Я смотрел на эти холсты так, словно видел их впервые, и ничего не понимал. Да и как можно было понять это цветоблудие? (Если есть «словоблудие», почему не быть «цветоблудию»?) И все же я чувствовал их всем своим существом. Цвет проникал в мою кровь, я обливался потом и трясся как в лихорадке. А потом, взяв пилу и молоток, которыми обычно сколачивал подрамники, принялся их крушить — одну картину за другой. Разжег чугунную печку и побросал останки в огонь. Я курил, в изнеможении наблюдая, как вся эта стихия цвета, весь этот цветной пароксизм человеческого сознания мало-помалу превращается в пепел. «Аутодафе» моих ересей…

В эту ночь я решил уехать куда-нибудь, бежать от самого себя. А вернее, возвратиться к самому себе, найти себя. Там, в родном краю, откуда я родом, где живут свои люди, где прошло детство. Совершу свою Одиссею, глотну из животворного источника своих начал. Там мой жаждущий, беспокойный ум смирится, соприкоснувшись с патриархальной простотой деревенских нравов, свободных и от тщеславия, и от снобизма. Там я перестану задаваться вопросами о смысле и значении искусства, а буду его создавать. Кто-то сказал, что искусство — воплощенная нравственность или что-то в этом роде. Я добавлю: искусство — это труд, а труд — благодать. Хватит догм! Хватит «измов»! Все, что прекрасно, что способствует проявлению человеческого благородства, — современно и вечно…

— Почему ты пьешь прямо из горлышка? — спрашивает Аленка.

— Потому что рюмки нет.

— Сейчас принесу… Пожалуйста… Но только одну. Если будешь пить по две рюмки в день, станешь как Николай Васильевич.

— Ладно, ладно. Только одну — ты же видишь, я работаю.

Этот портрет требует от меня большего, чем можно было ожидать. Надо еще раз увидеть старика, пристальней вглядеться в выражение его лица. Уверен, что и сегодня он сидит на скамейке под грушевым деревом у самой околицы — пасет тощую козу, греется в мягких лучах осеннего солнышка, размышляет. И завтра, и послезавтра будет сидеть, обеими руками опершись на посох и положив на них подбородок. Лицо желтое, морщинистое, почти мертвое, а глаза влажные, живые и мудрые. Глаза стареют позже тела или вообще не стареют — умирают молодыми… Я шел рисовать пейзаж с ярко-желтыми акациями — словно врезанные в фон моря, они тянули макушки к испепеленному небу, — и тут за живой изгородью пестрого кустарника увидал этого старика. Он сидел, опершись подбородком на посох, и смотрел прямо перед собой. Многое было в этом взгляде, потому что свет и мрак, радость и горе яснее отражаются в глазах человека, чем в его словах. О чем же думал этот старик?..

— Я думаю о том, — прервала мои мысли Аленка, — как мне хорошо с тобой, какая я здесь счастливая и как грустно мне будет дома. Отец узнал, что мы любим друг друга, и стал допытываться, что да как. Я улизнула во двор, оттуда на улицу. Бродила как неприкаянная. Видела, как он пошел на работу — хмурый, даже какой-то пришибленный… А потом я побежала к тебе…

Нет, старик не думает о смерти. Небытие его не пугает. Небытие для него — бессрочный отдых после бесконечного тяжелого труда, и ляжет он на смертную постель тихо и спокойно, потому что те, кто жил просто и честно, спокойно встречают смерть. Как только старик поймет, что близится начало вечного покоя, он призовет своих родных, скажет, что он уже «путник», и велит, чтоб его переодели во все чистое, приготовленное им специально в «дорогу», ибо срамно пускаться в дальний путь в нечистой и ветхой одежде. Позовут священника — здоровенного попа в лоснящейся камилавке и рваной епитрахили, — тот примется размахивать кадилом и молить бога о спасении души раба божия Ивана. А старик вдохнет запах ладана усталыми своими легкими и, почуяв, что пахнет не только ладаном, но и вином, подумает: «Чтоб ему пусто было, этому козлу, опять нализался!» Глаза же его — живые, молодые — будут смотреть на столпившихся вокруг — живых и молодых, тех, кого он создавал из плоти своей и крови. Не станет он ни жалеть, ни завидовать, ибо знает, что все на этом свете имеет свой срок — одним время умирать, другим рождаться, — повернется лицом к побеленной известкой стене и долго будет смотреть на белое, пока усталые веки не сомкнутся…

— Я раньше не знала, что такое настоящее счастье, и настоящей печали не знала. Мне просто было радостно или грустно. Сейчас один только взгляд, одно только слово, тихий шелест листьев или закат делают меня бесконечно счастливой или бесконечно несчастной.

— Почему?

— Не могу объяснить… Сама не понимаю… Эмо, мне кажется, ты не любишь меня как прежде. Ты даже не слышишь, что я тебе говорю!

Я откладываю кисть, вытираю руки и молча ласково глажу Аленку по голове. Она утыкается мне в грудь и горько плачет. Я крепко прижимаю ее к себе и спрашиваю: что, что случилось? Хотя сам прекрасно знаю причину этих горючих слез.

Наша любовь длится полгода. Началась она ранним летом, а теперь уже поздняя осень. Пляж давно опустел, по утрам на него садятся стаи чаек, а вечером — стаи ворон. Ясеневая роща внизу, у речного устья, пожелтела, небо снова стало синим, море тихое, как бы углубленное в себя. Осень — время, когда природа подводит итог всему… Мне тоже пора подводить итоги, пора возвращаться в Софию. Уеду я один, как и приехал?.. И осень нашей любви окажется бесплодной? Вот что мучает Аленку. Меня тоже. Люблю ли я ее? Разумеется, люблю! Но когда я задаю себе вопрос: возьму ли с собой или оставлю, во мне возникает смешанное чувство досады, смущения и вины… Будто я совершил нечто предосудительное. Что-то, что не в порядке вещей… Но почему мы должны брать на себя какие-то обязательства, расплачиваться за счастье, которое мы получили и дали друг другу?..

Я решил побродить по берегу, зайти к Николаю Васильевичу. Но на крыльце послышались тяжелые шаги. Кто-то шумно дышит, сплевывает, потом громко стучит в дверь. Входит высокий плечистый крестьянин в белой рубашке без пиджака, в старой соломенной шляпе. «Сущий Голиаф», — думаю я и тут догадываюсь, что передо мной — отец Аленки. Смотрю на него ошарашенно, не зная, что сказать.

— Уж вы извиняйте! — говорит гость, снимая шляпу.

В замешательстве он бормочет что-то несвязное — дескать, вот, шел мимо, решил заглянуть, просто так… Я же от волнения просто жалок.

— Минутку! — прошу я, захлопывая дверь у него перед носом.

Возвращаюсь в холл и, сграбастав холсты, на которых изображена нагая Аленка, уношу их в другую комнату, а потом снова распахиваю дверь.

Он терпеливо ждет за порогом, мнет в руках шляпу, смущенно переступая с ноги на ногу.

— Уж извиняйте, — повторяет он.

— Проходите, проходите, пожалуйста! — говорю я и бог знает зачем пытаюсь пожать ему руку.

Ладонь у него шершавая, сильная. Аленка говорила, что, когда отец гладит ее по голове, она затылком чувствует заскорузлость его ладони.

Мне вдруг становится ясно, зачем он пришел, что скажет. Я приглашаю его в холл, усаживаю — Голиаф осторожно садится на краешек дивана, — потом беру у него из рук шляпу и аккуратно вешаю на крючок — так, словно она не из драной соломы, а из лучшего в мире фетра. Я суечусь, как хозяйка, которую вдруг нежданно удостоил посещения дорогой гость. Многозначительным тоном рассуждаю о пустяках, задаю вопросы и сам спешу на них ответить. Отец Аленки успокаивается раньше, чем я. На лице его я читаю: не стоит беспокоиться, как-никак мы свои люди. С простодушным удивлением рассматривает он художественное оформление холла, которое я придумал, готовясь к первой любовной встрече с его дочерью…

— Ну и пестро же! — говорит отец Аленки. — Здорово разукрашено… — Он пытается сделать вид, что вся эта пестрятина ему но нраву. — Красиво, очень даже. А чего это там, на тех вон картинках?

— Пейзажи.

— Сам нарисовал и покрасил? А старика тоже ты изобразил? Ишь как приуныл, бедолага. Здорово у тебя получается.

Я наливаю в рюмки коньяк, мы чокаемся и молча пьем, сидя друг против друга. Фитиль керосиновой лампы слабо потрескивает, пламя колеблется. Огромная тень моего гостя заполняет собой всю комнату и тоже раскачивается. Ночь синяя, тихая — не слышно ни звука, только отдаленные, глухие вздохи моря. Мы точно одни на целом свете. Я выпиваю вторую рюмку, и тревожная мысль о предстоящем разговоре с этим Голиафом вдруг улетучивается. «Он — отец Аленки, — растроганно повторяю я про себя. — Отец девушки, которую я люблю… Пришел посмотреть, с кем собралась коротать век единственная дочка…»

Голиаф выливает в глотку содержимое рюмки, будто это не коньяк, а вода, ставит рюмку на стол и поворачивается к ближайшей картине.

— Так ты, стало быть, рисованием промышляешь? Это, значит, твое ремесло?

— Да, — киваю я, и наивный его вопрос кажется мне милым и забавным.

— Если б кто раньше сказал, что есть люди, которые вот так зарабатывают на хлеб, ни в жисть бы не поверил. Ты их как продаешь, поштучно?

— Как получится. И поштучно, и сразу несколько.

— Интересно, почем?

— Зависит от покупателя. Но не дешевле, чем по три сотни.

— Неужто находятся такие… что покупают?

— Угу, — подтверждаю я самодовольно. — Стоит только выставить. Нарасхват! В Болгарии много людей, которые не могут жить без картин — как, скажем, ты без хлеба.

— Столица — она и есть столица, милок. Там одних министров, почитай, целое село наберется.

— Министры картин не покупают. Они народ занятой, им некогда смотреть на картины. Мои «клиенты» — служащие, интеллигенция…

— Так-так… В этом плане, значит, все у тебя в порядке. А отец с матерью с тобой живут?

— Они давно умерли.

— Жаль. Вот бы порадовались… Небось тоже столичные были жители?

— Нет, они из здешних мест, из Сенова.

— Где ж это — Сеново? Погоди, погоди… То, что рядом с Карапелитом?

— То самое.

Губы Голиафа растягиваются, из-под усов видны крупные желтые зубы. «Они у него как тыквенные семечки», — шутливо заметила как-то Аленка.

— Слушай, дак у меня ж там мой годок живет. В одной роге служили, в Вене, в береговом охранении. Колю Динев — ты должо́н его знать. Свои люди, получается. Земляки! А я все хотел к тебе заглянуть, да времечко не позволяло. Сегодня, думаю, непременно посмотрю, что за птица, а то, не дай бог, вертопрах какой или распутник. Много нынче таких в селах развелось, а про город и говорить нечего. Спрашиваю Аленку, что за человек, а она отворачивается, краснеет, не желает отвечать. «Я, — говорит, — отнесу молоко — и сразу же домой!» А как вернулся — я с бригадой работал в соседнем селе, — слышу, люди за спиной перешептываются. А Венета, та прямо сказала, что Аленка каждый день к тебе ходит, что вы с ней любовь крутите. Ну, тут я ее в упор спрашиваю, а она все отрицает. Тогда я ей вот это показал! — Он дико усмехнулся, растопырил свою огромную ладонь, сжал ее и со всей силой ударил кулаком о столешницу. — И она призналась. Что ж, говорю, раз такое получилось, ничего не попишешь. Я не против. София, правда, далековато, но, бог даст, все образуется…

Он говорил долго и простыми, безыскусными мазками набрасывал дальнейшую нашу с Аленкой семейную жизнь. Его огромное лицо смягчилось, стало походить на вяленую дыню, глаза увлажнились от умиления. Раз уж у меня такое ремесло, что я могу повсюду работать, рассуждал он, то почему бы нам с женой не проводить по нескольку месяцев или даже по полгода в селе, чтобы он мог внукам порадоваться? И ежели за каждую картину мне платят по триста левов («Я-то за такие деньги, — сказал он, — чуть не полгода должен вкалывать!»), то почему бы нам с Аленкой не обзавестись здесь дачкой? Он сам ее построит, фруктовый сад разобьет и виноградник. И пускай тогда те, что сейчас злобствуют да сплетни распускают, будто Аленка развратничает с заезжим софиянцем, пускай они тогда языки прикусят, потому как художник не чета какому-нибудь писаришке из сельсовета!..

Я слушал, и мне было приятно, что я без всяких усилий могу осчастливить сразу двух человек. Одно мое слово — и две счастливые жизни! Это все ложь, будто для того, чтобы делать счастливыми других, надо идти на какие-то жертвы.

Утром Аленка пришла ко мне, как ходят к больному — с передачей: в одной руке бутылка молока, в другой — пестрый узелок со снедью. Какие животворные зелья из целебных трав пила она прошедшей ночью, чтобы из девушки, истерзанной любовными муками, превратиться в счастливую, довольную супругу?..

Она кладет узелок на стол, развязывает его, и я вижу хлеб, кастрюльку с едой, вилки и ложки — первые символы семейной жизни. Теперь мы не хватаем куски, тревожно прислушиваясь — вдруг раздадутся шаги, — а спокойно и тщательно пережевываем пищу, как люди, которые после завтрака примутся за домашнюю работу. И действительно, убрав со стола, Аленка моет посуду, а потом, раскрыв мой чемодан, извлекает оттуда грязное белье. Я чувствую себя униженным, лицо мое вспыхивает, тело покрывается испариной. Аленка, тоже смущенная, пунцово-красная, виновато моргает. От этого мне становится совсем худо и кажется, будто она вот-вот брезгливо подожмет губы. «Теперь понятно, — подумает она, — почему он не слышит, как разговаривают звезды! Да у него белье точно у грузчика. Какие уж тут звезды!» Но она говорит, преодолевая неловкость:

— Ты на меня так смотришь, будто я собираюсь тебя обобрать… Если б мужчины сами себе стирали и готовили, им незачем было бы жениться. Видел бы ты, какие рубашки бывают у отца…

Это звучит так искренне и просто, что я успокаиваюсь. Но от ее забот все-таки остается на душе какой-то осадок — что-то похожее на разочарование. Зачем она взялась за грязное белье именно сегодня, сразу после разговора с отцом? Что это — наивное желание доказать мне свою преданность? Или происходит присвоение чего-то моего, сугубо личного, неприкосновенного? Почему я вдруг чувствую себя ограбленным, а может, даже голым?

Смирившись, я смотрю, как Аленка уносит мое белье. На секунду она останавливается во дворе и, повернув ко мне счастливое лицо, напоминает, что они ждут меня сегодня к обеду. Я обещаю, хотя не испытываю ни малейшего желания идти к ним. Возможно, мне испортило настроение это грязное белье. Во всяком случае, сегодня мне неохота… Да, но как будет завтра, послезавтра? Неужели с сегодняшнего дня я уже не свободен? Глупости! Кто может отнять у меня свободу? Мою свободу! Никто…

— А, добро пожаловать! Проходи, проходи!

Отец Аленки поджидает меня у ворот. Двухметровый Голиаф чувствует себя со мной лилипутом, он сияет от головы до пят и готов, взяв меня на руки, пересечь двор, который теперь уже мой, и внести в дом — дом тоже мой. И сад мой, и прозрачный ручей, и собака, что растянулась в тенечке, и соседи, глядящие из-за забора… Все мое, только сам я не свой. На негнущихся ногах поднимаюсь по каменной лестнице, считая ступени. «Почему их именно девять?» — думаю я и начинаю пересчитывать сквозные сердца, вырезанные на деревянной ограде сеней. Дохожу до девяти и не могу продолжать — запах куриной похлебки затуманивает сознание. Итак, сегодня в мою честь была принесена жертва! Всплывают в памяти картины детства. Вспоминаю, как бабушка указывала нам какую-нибудь хохлатку и мы со свойственной детям жестокостью и желанием побеситься принимались за нею гоняться. Носились по двору, по саду и огороду, швыряли камни, поднимали шум на всю улицу. Дед, отобрав у нас наконец несчастную курицу, стараясь скрыть отвращение, нес ее к колоде. Там, зажав куриные ноги и оттянув куриную шею, топором отрубал ей голову. Из рассеченного горла била тонкая, но сильная струя крови, ярко окрашивая белые щепки вокруг. Тело курицы все еще подпрыгивало, будто живое, а мертвая голова с глазами, затянутыми пленкой, валялась на земле. Внезапно клюв раскрывался, чтобы выпустить последнюю искру жизни, и мы, потрясенные, отступали. А в это время гость — какой-нибудь дальний родственник или просто знакомый из соседнего села, в честь которого и была принесена эта жертва, — сидел себе преспокойно на треногой табуретке и пощипывал ус…

Спустя два часа я сижу на полотняном стульчике посреди полей. Гляжу на лес, залитый печальным осенним светом, слушаю тихую, сладостную, терзающую сердце музыку. Уж не печальная ли это песня Пана, тоскующего по прекрасной нимфе Сиринге? Не ему ли подпевают травы, деревья и кусты, разделяя его скорбь? Способна ли моя кисть воспроизвести все это на холсте?

Темнеет, глаза слезятся от напряжения, и когда я смотрю на небо, то уже не вижу безмятежной синевы — тысячи мятущихся цветовых точек, бешено кружась, уносятся куда-то в бесконечность. Мелькают сорванные листья, со скрипом гнутся ветви деревьев, трава клонится под мрачным напором сумерек. Видно, разгневавшись, Пан насылает на кого-то гибельный ужас? Или он пляшет, ведя за собой неистовый хоровод нимф и сатиров? По спине у меня ползут мурашки безотчетного страха. Мрак наползает, приминая траву еще ниже, и я, точно испуганный ребенок, готов обратиться в бегство. Вот так же много лет назад улепетывал я от грозы, чтобы укрыться в стенах родного дома… Но Аленкин дом меня не спасет, и сегодня я к ней не пойду… Нет, нет, уж лучше в харчевню. Надо расслабиться, выпить — этого жаждут и сердце, и душа.

— О, художник! Добро пожаловать. Где пропадаешь?

Митю приветственно поднимает руку — брови его тоже подняты, над ухом торчит острие карандаша, — выходит из-за стойки, чтобы крестьяне видели, что мы старые друзья, и театрально раскланивается: мол, к вашим услугам! На этот раз он обут — правда, на босу ногу — в синие спортивные тапочки. У стены сидит Николай Васильевич, кивает мне. Поставив в угол папку и этюдник, подсаживаюсь к его столику. Митю приносит красного вина. Крестьяне притихли, скребут подбородки, с любопытством за мной наблюдают. Николай Васильевич тоже молчит, уставясь в одну точку остекленевшими рыбьими глазами, тяжело дышит.

— Твое здоровье!

Я поднимаю рюмку, пью до дна. Крестьяне, перешептываясь, продолжают меня разглядывать, теперь уже с плохо скрытой усмешкой: нашел, мол, дружка себе под пару. Чтобы доставить им удовольствие, я опрокидываю вторую рюмку и закуриваю вторую сигарету. Голова кружится, сердце полнится любовью и умилением. Я готов обнять весь мир.

— Ваше здоровье, друзья мои! Идите сюда, давайте чокнемся!

Один за другим мужики подсаживаются к нашему столу, я чокаюсь со всеми подряд, угощаю сигаретами. Их любопытство сменяется понимающими улыбками: дескать, угощает человек — значит, есть причина! Освоившись, они уже братски похлопывают меня по плечу, а один — с лицом черным, как древесная кора, — многозначительно подмигнув, говорит:

— Выпьем за будущего зятя. Заимели мы наконец собственного художника. Всех нас намалюет на картинках. Твое здоровье!

— Посмотрим, что за винцо припас к свадьбе Иван Детина, — подхватывает кто-то.

Остальные усмехаются. Митю, тоже ухмыляясь, одной рукой обнимает меня, и сквозь винные пары я чувствую тяжелый, едкий запах его пота. Я встряхиваю головой, и со «дна» ее, застилая глаза, поднимается какая-то муть, сквозь нее я вижу вокруг не лица, а хищно оскаленные морды. Подняв рюмку, в приступе внезапного озлобления кричу:

— До чего ж я вас люблю, букашки вы эдакие!

— Букашки, ей-ей букашки! — подхватывает крестьянин с лицом черным, как древесная кора, и, опрокинув содержимое рюмки в огромную беззубую пасть, идет в угол, где стоит моя папка и этюдник. — Можно глянуть? Одним глазком…

— Смотри.

Вытащив из папки несколько работ, он выстраивает их вдоль стены и удивленно таращится. Это пейзажи: море, скалы, лодки и дома, летящие во весь опор лошади, восходы и закаты… Здесь, в полумраке деревенской харчевни, я впервые оценивающим взглядом окидываю то, что написал за последнее время, и постигаю фатальную истину: мне так и не удалось убежать от себя. Да и никогда не удастся! Может, благодаря полумраку и убогой обстановке, благодаря прекрасному невежеству этих людей я явственно слышу неистовые вопли своей души, воплощенные в огонь и лед, в тепло и холод, свет и мрак. Крестьяне пялятся на мои этюды, и я чувствую, как их грубые, откровенные взгляды расхищают мой жар. Митю снисходительно ухмыляется, ему кажется глупым чему-либо удивляться. Николай Васильевич смотрит, не мигая, в одну точку, весь уйдя в себя.

— По три сотни берет за эдакую мазню, надо же, а мы за те же денежки горбатимся цельный год… Потому как мы букашки, так нас и разэтак, — говорит крестьянин с лицом черным, как древесная кора.

Вокруг слышится одобрительный гогот. Николай Васильевич вздрагивает, смотрит на все недоуменно. Харчевня ходит ходуном. Мне кажется, что смех комьями грязи летит в мои творения и липкой жижей растекается по пейзажам. Теплые осенние тона дрожат, оскверненные, печальная песня Пана переходит в гортанные выкрики.

— А ну, отойди! Куда суетесь со свиными рылами? — слышу я собственный голос.

Крестьяне отходят виновато, точно побитые собаки (им только не хватает поджатых хвостов), а я продолжаю кричать, хотя и понимаю, что это нелепо, бессмысленно. Во мне бушует ненависть.

— Жалкие букашки, не вам судить о моих картинах! Вот когда у вас вырастут не крылышки, а крылья, орлиные крылья, тогда… Но на это потребуются века! Я художник! Понимаете? Художник! Гений! Надо быть дураком, чтобы опускаться до уровня букашек!..

Пивная стойка качается, плывет в прозрачной воде. Митю держится за нее, как за обломок мачты, и снисходительно бросает:

— Художник! Что с него возьмешь?

— Да, — подхватываю я, — художник, тот ненормальный, что не спит ночами, кого гложут сомнения и рвут на части противоречия… В то время как вы, набив брюхо, преспокойно храпите и во сне видите жратву. Я тот, кто вечно витает в облаках, хотя ноги его вросли в землю!..

— Упился бедняга, того и гляди разревется, — говорит кто-то (он плавает в прозрачном водоеме, не слезая со стула).

— Георгий, отведи-ка его на виллу, тебе все равно в ту сторону.

Крестьянин, которого зовут Георгием, берет меня за локоть. Я сопротивляюсь, но потом все же повисаю на чьем-то плече. Снаружи черно, точно в бочке с дегтем, лишь несколько звездочек качаются в небе — у каждой изломанный серебряный хвост. В нос шибает запахом давно не стиранного белья, морской травы и креветок. Никак это плечо Николая Васильевича? Старик безропотно тащит меня, в груди у него шипит и свистит (результат дешевого курева)… Глаза мои высохли, я всматриваюсь в курносый профиль спутника, чтобы удостовериться, что это действительно мой приятель, а потом отпихиваю его, однако ноги мои словно приросли к земле. Николай Васильевич протягивает руки, чтобы помочь, но я брезгливо отстраняюсь. В душе снова просыпается злоба.

— Отстань, я сам дойду…

Старик уходит вперед, растворяется во мраке. Я уже не слышу его затрудненного дыхания, раздаются только тяжелые, грузные шаги по сухой утрамбованной дороге. Через несколько минут его силуэт тенью вычерчивается на фоне тускло светящегося моря: шар головы и полукружья плеч.

— Ты не человек, ты тень, гражданин Молчанов, — говорю я с вызовом, пытаясь его нагнать. — Ты тень, обманувшая Люцифера и сбежавшая из преисподней, чтобы здесь нализаться. К утру ты снова туда вернешься.

— Что ж, в общем ты прав, — отзывается старик.

— Не в общем, а абсолютно. Меня не проведешь. Ясно?

— Ясно.

— Стой! Ты куда? В свою жалкую халупу? Нет, давай на виллу. Ты же забулдыга, тебе охота еще выпить. А там есть коньяк. Французский! Тебе такой и не снился.

— Пил я когда-то и французский. Давно, в молодости…

— Так я тебе и поверил! Неудачник ты, жалкий неудачник.

— Нет, ты не прав. Наоборот, я, братец, счастливчик…

Он первым входит в дом, нашаривает в темноте керосиновую лампу, ставит ее на стол. Движения его уверенны. Я приношу из кабинета бутылку и неловким движением с замахом водружаю на стол. Николай Васильевич подхватывает ее, чтобы не упала, садится. Лицо его освещено ярким пламенем, и я вижу все отвратительные подробности: морщины, похожие на стоки, на дне которых лежит грязный осадок, курносый нос, сальную бороду, бесцветные рыбьи глаза. «Счастливчик! Как же! Ты ничтожное, жалкое отребье. Вот уже полгода я пытаюсь вывести тебя на чистую воду».

— Кто ты в сущности?

— Я? Неужто до сих пор не знаешь? — Старик наливает себе рюмку, выпивает залпом. — Жаль, жаль, — повторяет он, закуривая сигарету.

— Не знаю и знать не желаю! — говорю я.

— Еще как желаешь…

— Но-но, поосторожней, господин Молчанов, ведь я и вышвырнуть могу. За порог.

— И загадку тоже — за порог? Загадку, которая не дает тебе покоя? А сам-то ты — ангел небесный, верно? И стоять бы тебе не где-нибудь, а у престола господня. Там, в корчме, ты изрек истину: ты — гений. Все молодые — гении. Я тоже был гением. Да, да… Думаешь, я был юнкером, или статским советником, или князем, или адъютантом генерала Краснова?.. Ничего подобного. Я просто Нуль Нулевич Нулёв. Ясно? Что уставился? А ты, братец, не в форме. Не все у тебя благополучно. Тебе выспаться надо.

— Ошибаешься, я в полном порядке, — возражаю я, чувствуя, как меня снова начинает знобить. — О себе лучше побеспокойся.

— Не надо больше пить.

— Нет, буду! — кричу я и наливаю новую рюмку. — Ваше здоровье, Нуль Нулевич!

— Ваше здоровье, Человек Человекович. Один сочинитель — или черт его знает кто — писал это слово с большой буквы. Да, да, с заглавной! За здоровье заглавной буквы!

— Ах, ты иронизируешь! А я вот что скажу: ненавижу число, которое ничего не означает. Ничего. Ничто. Ничтожество…

— Человек боится пустоты. Вот и выдумывает разное, чтобы заглушить мысли о пустоте.

— В молодости ты, верно, был единицей. Понахватался разных «истин», а теперь преподносишь мне все это старье.

— Истины не бывают старыми или новыми, они вечны…

— Хорошо тебе рассуждать! — кричу я в ярости. — Живешь, словно мидия. Открываешь створки только для того, чтобы проглотить очередную порцию жратвы и алкоголя. Ты как мертвец, а мертвецам что добро, что зло — все едино.

Старик смотрит в пол, молчит, потом произносит с убийственным спокойствием:

— Вполне вероятно. Когда тело живет, душа в нем спит. Умрет тело — душа оживает и начинает наконец свою жизнь.

— Хочешь сказать, что я тоже мертвец?

— Нет, ты живой. Как море. Шумишь, беснуешься, взбиваешь пену. Хочешь разрушить берега. А что потом?..

— Когда «потом»?!

Он вывел меня из терпения, и я действительно беснуюсь. Потому что этот поганый Нуль Нулевич насыпал соли мне на рану. Случайно ли прибегнул к подобной метафоре, вслепую ли коснулся фатального вопроса, мучающего меня вот уже столько времени, или этот деклассированный тип, этот обломок кораблекрушения, выброшенный на берег жизненной стихией, мучается теми же вопросами? Да какая разница! Так или иначе, он заглянул мне в самую душу и разбередил ее.

— Нет берегов у меня, Нуль Нулевич. И никогда не будет. Дух мой волен, понимаешь ты это? Не терпит он берегов!

— У каждого человека есть берега, — говорит старик и, погасив окурок о дно пепельницы, добавляет: — Иначе и быть не может. Только у господа бога нет берегов. На то он и бог — он беспределен.

Я знаю, что старик — верующий. У него в халупе икона висит. Но тянуть к божественному престолу меня? Нет уж. Будь ты хоть трижды святым, меня — оставь в покое.

— Только слабаки, — говорю я, — ничтожества и юродивые нуждаются в боге. Выдумывают его себе, держатся за божественный подол, выклянчивают так называемую благодать. Сильные сами творят благодать. Они и без бога могут быть счастливы.

— Да, сильные ни в чем не нуждаются, они все могут сами… — Старик поднимается, идет к двери. С порога оборачивается: — Но сильные далеко не всегда счастливы. Они гордецы и потому не признаются, когда бывают несчастны.

— Убирайся к чертовой матери! — кричу я. — Забирай бутылку и убирайся! Дарю ее тебе. Спокойной ночи, Нуль Нулевич… И знай, — добавляю я уже спокойно. — Я тебя люблю — вопреки всему. Ты противный, но все равно я тебя люблю…

С этими словами я заключаю старика в пьяные объятья и прикасаюсь губами к поросшей щетиной грязной щеке. Какая противная, мерзкая плоть — поистине тленная… По спине снова пробегают мурашки — нет, это какие-то насекомые! — однако я не разжимаю объятий. Он смотрит на меня в упор рыбьими своими глазами, затем, высвободившись, уходит, постепенно растворяясь в темноте.

Я хожу по комнате, время от времени останавливаюсь и снова принимаюсь шагать. Пол скрипит, лампа потрескивает, стены, когда я к ним приближаюсь, словно отшатываются от меня, в окна накатывают глухие вздохи моря. Ночью предметы живут своей жизнью, я замечал это не раз. Диван, к примеру, лежит точно дряхлый старик. Углы, в которых таится мрак, молча копят зло против меня. Стены бледны, словно в предсмертном ужасе. Тьма смотрит в окна пустыми глазницами. Сигаретный дым тянется к свету, свивается великолепный серо-голубой нитью, курчавится и, дотянувшись до лампы, распадается на мелкие облачка. Я слежу за ползущей по стене собственной тенью, поворачиваюсь в разные стороны, стараясь увидеть свой профиль, но это мне не удается. Почему моя тень дрожит? А, это колеблется пламя фитиля. Моя тень рождает свет. Наоборот, черт побери, свет рождает мою тень!.. Это «открытие» меня успокаивает, в голове проясняется, и я вдруг чувствую острую боль одиночества. Я ужасно одинок! Но почему боль? Ведь я специально приехал сюда в поисках одиночества! «Есть давняя вражда меж жизнью и великими делами», — бормочу я.

Не раздеваясь, ложусь на спину. Голова тяжелая, вокруг все плывет и пляшет. Закрываю глаза, и слово «одиночество», выплывая темно-коричневым, почти черным пятном, закручивается спиралью. Я повторяю: «Один, совсем один…» Будь я в Софии, кто-нибудь непременно зашел бы или позвонил. Теперь, вернувшись в Софию, я больше не стану ночевать в мастерской, хотя так приятно засыпать на узкой старой кушетке, над которой висит натюрморт, написанный еще в студенческие годы.

Сейчас у меня над головой — портрет Аленки. И что за чудо? Она оживает! Смотрит на меня напряженно и озабоченно, тянет руку… Ее жест оскорбителен — неужели она и во сне меня стережет? Я пытаюсь улыбнуться, но лицо мое кривится, и она, побледнев, отшатывается. Боится меня? Это тоже оскорбительно. Сделав над собой усилие, я снова пытаюсь улыбнуться.

— Ты здесь?

— Да, уже целых два часа. Я пришла… принесла…

— Поесть? — прерываю я ее. — Не хочу!

— Когда окончательно проснешься, захочется.

— Нет, нет, я не голоден.

— Почему ты спишь в одежде?

— Потому что напился вчера.

— А мы тебя ждали… допоздна. Я даже сюда приходила, но тебя не было. Почему ты…

— Не хотел, потому и не пришел. И вообще я больше к вам не приду. Не желаю! Мне неприятно.

Нет ничего легче, чем внушить человеку надежду, отнять ее гораздо труднее. Я закрываю глаза — зажмурившись, всегда чувствуешь себя сильнее, решимости прибавляется. Лежа в постели с закрытыми глазами, мы смело клеймим, разоблачаем, требуем справедливости, побеждаем врагов, можем запросто облететь весь мир и даже увидеть невидимые во мраке предметы. И все же я делаю вид, что говорю все это с похмелья. Главное, что правда высказана. Аленка молчит. Может, верит, что я еще не протрезвел, но скорее всего — не смеет придать моим словам серьезного значения. Тогда я повторяю твердо:

— Я не желаю больше к вам ходить. Мне неприятно.

— Вижу, — говорит она, глотая слезы.

— Ничего ты не видишь!

— Господи, не слепая же я.

— Слепая! — кричу я и замечаю, что снова злюсь.

Ее нежный профиль бледно вычерчен на матовой стене, крупные слезы капают с ресниц, текут по щекам, скапливаются на кончике подбородка, жемчужинами блестят на платье, пока их не впитает ткань. Я сравниваю эти мгновения с самыми счастливыми, безвозвратно ушедшими. Как это печально — перестать любить!

Аленка тихо встает и идет к двери. Еще минута — и она будет за порогом моей жизни, я забуду о ней, а она — обо мне, от нашей любви ничего не останется.

— Прощай, — говорю я. — Прости, за все.

В голову приходит мысль, что страдание, вызванное разрывом, еще долгое время будет темой моих размышлений, и, наверное, поэтому я стараюсь запечатлеть каждое ее движение. Мне нестерпимо хочется увидеть лицо Аленки перед тем, как она уйдет навсегда, но она, не оборачиваясь, берется за ручку двери. Неужели уйдет, не взглянув на меня? Откуда у нее столько силы, откуда она знает, как уйти, не уронив своего достоинства? Или страдание убило в ней чувство?

В сквозном проеме приоткрытой двери свежестью сияет отрезок утреннего неба, такого же чистого, голубого, как ее глаза. Я не выдерживаю. Прежде чем она исчезнет, вскакиваю с постели и в два прыжка оказываюсь у порога.

— Стой! Вернись!

Схватив Аленку за плечи, я пытаюсь повернуть ее лицом к себе. Но она стоит как окаменелая. Тяжелая и неподвижная. Чтобы увидеть ее лицо, мне приходится зайти с другой стороны.

— Прости, что расстроил тебя. Я так издергался… Не уходи. Я хочу, чтобы ты осталась со мной… навсегда. Ты мое счастье, мой покой… Даже если я должен буду уехать, я скоро к тебе вернусь…

Пальцы у нее холодные, лицо — белая маска. Я подхватываю Аленку на руки. Она медленно оживает под моими ласками. Кожа снова становится теплой и гладкой. Разве не жестоко — оставить это невинное, беззащитное существо? И чего я, в сущности, боюсь? Зачем мучаю девушку, которую люблю?.. Я представляю Аленку своей женой, тихой, ласковой, матерью моих детей, спутницей сложной, нелегкой жизни художника и осознаю, что в эту минуту люблю ее больше, чем когда бы то ни было. Не знаю, существуют ли более трогательные, более прекрасные и более возвышенные моменты, чем те, когда истерзанная, страдающая женщина отдается любимому. После этого наступает полное спокойствие, и на душу нисходит ощущение счастья.

И вот опять все так, будто ничего не случилось. Будто любовь наша не висела на волоске. И снова Аленка превращается в супругу, добросовестно исполняющую свои домашние обязанности — застилает постель и принимается за уборку. Я застыл перед мольбертом с кистью и палитрой. В голове пусто, мысли едва ворочаются… Мало-помалу меня охватывает полная апатия. Я тупо смотрю в стену, на большое солнечное пятно, и оно переливается мне в душу, наполняя ее густой, тягучей печалью. Снаружи дует сильный ветер, вершины кустов клонятся к югу, море перестало шуметь — волны сломлены северным ветром, кудрявятся, бегут вспять.

— Ну что, успокоилась? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает она еле слышно. Подходит и кладет руки мне на плечи. — Эмо…

— Что?

— Ничего. Работай, я не буду мешать. Пойду приготовлю что-нибудь на обед.

— Теперь ты всегда будешь готовить? И обед, и ужин?..

— Конечно.

— И там, в Софии?

— Ну конечно же, Эмо. Неужели я оставлю своего мужа голодным?

— Но ведь это надоедает.

— Я тебя не понимаю…

Боже! Будто я сам себя понимаю! Хожу взад-вперед по комнате, курю сигарету за сигаретой и говорю все, что взбредет в голову. Одного не могу сказать: «Уходи!» Из жалости и малодушия. Знаю, что, снова пережив ее муку, не выдержу и брошусь утешать.

Смеркается, на небе собираются тучи. Море похоже на чашу, наполненную чернилами. Аленка уходит. Я смотрю, как она спускается вниз и, войдя в село, исчезает за домами. С каким нетерпением будет она ждать завтрашнего утра… когда я уже буду далеко! В вагоне или уже в Софии, в своей мастерской. Вижу, как Аленка сиротливо стоит на пороге пустой виллы, онемевшая от горя, с сухими глазами, вижу, как ветер треплет ее волосы…

— Хорошо, что застал тебя! — произносит кто-то за моей спиной.

Занятый своими мыслями, я не слышал его исполинских шагов. Лучше было бы избежать этой встречи… Он смотрит куда-то мимо меня, лицо серое, напряженное — такие лица бывают у людей, когда ими владеет дикий страх или отчаянная решимость.

— Проходи, — говорю я, весь покрываясь потом.

Кажется, на лице у меня написан испуг, и Голиаф вправе рассмеяться презрительно. Впрочем, ирония не свойственна таким натурам. Цель поспешного визита понятна, но ведь в подобной ситуации и опытный дипломат пренебрег бы этикетом и приступил бы прямо к делу.

— Аленка пришла вся в слезах, молчит, слова из нее не вытянешь. Что стряслось?

— Не знаю.

— А кто знает?

Пытаюсь изобразить улыбку, а сам думаю, какой же я подлец. Голиаф смотрит ошалело, потом вдруг тоже начинает улыбаться.

— Черт вас разберет! Я уж было подумал… Не дай бог…

Лучше б он не говорил этих слов. Они вырвались со вздохом облегчения! Во взгляде — надежда.

Я снова играю в жалость. Вернее, прикрываю жалостью свой страх. Большее свинство трудно себе представить. Никогда еще я так себя не презирал.

— Иду, а сам думаю: ребячество все это. Ну поцапались из-за ерунды, вот и ревет девка. Вернусь — так ее отчихвощу, что долго помнить будет. Значит, договорились…

Он широко улыбается, кончики его усов ползут вверх.

— А ты чего не заходишь? Работы невпроворот?

— Да, работа…

— Когда собираешься отбывать?

— Еще не знаю, но думаю, скоро.

Он молчит, глядя в пол, потом поднимает глаза и упирается в меня взглядом. Я чувствую, как в груди его ширится мука. Еще минута — и он взорвется. Я хотел бы зажать уши, чтобы не оглохнуть.

— Слушай, парень! Что-то мне кажется, дело здесь нечисто. Уж ты прости, коли обижу, но я как-никак отец. Что да почему — не знаю, но только терзаешь ты мою дочку Аленку. Если обманешь — берегись, это тебе с рук не сойдет. Честь моей дочери дорого стоит…

— Я расплачусь.

— Чем?!

— Ну, разумеется, не деньгами.

Говорю, а у самого губы расползаются в улыбке. Он улыбается в ответ — снова спокойно и доверчиво. Протягивает мне сигареты, сам закуривает. Рука его дрожит. Если он сожмет ладонь — преогромный будет кулачище.

— Уж ты сними, сынок, тяжесть с моей души. Не тяни со свадьбой. А то прямо извелся весь, и какие только мысли в башку не лезут! Смотрю на тебя — вроде добрый парень, но что там у тебя на уме, один господь знает. Разный нынче народ по селам шастает. Явится, наозорует, а там, глядишь, смоется — и поминай как звали. Приходи-ка вечерком. Чтобы чин чином, по-людски все отметить…

— Сегодня не могу. А завтра — непременно. Надо кончить срочную работу.

— Завтра так завтра. Значит, договорились? И винцо у меня домашнее припасено…

Я смотрю на его крупные желтые зубы, обрамленные усами, слышу грубый гортанный смех, напоминающий грохот водяной мельницы.

— Ну, договорились. Пойду успокою Аленку.

— Привет ей!

— Передам, передам. Работай себе спокойно.

Легко сказать — «спокойно»! Я судорожно собираю вещи, упаковываю, связываю холсты, то и дело поглядывая в окно на белеющую во мраке дорогу. Что, если Голиаф вернется — вынырнет из тьмы и приступит ко мне со своими огромными кулачищами? Он вправе со мной поквитаться. Нет ничего более унизительного, чем подобное сведение счетов, но как иначе могу я расплатиться за поруганную честь его дочери? Честь, которую берегли его предки, за которую частенько платили жизнью?

В сущности, девичья честь — понятие относительное, сохранившееся лишь на пожелтевших страницах устаревшего морального кодекса. Ее потерю легко компенсировать — браком. Но я ни за что не пойду на такого рода компенсацию… И тем не менее понимаю, что девичья честь — абстрактное понятие лишь для тех, кто составляет моральные кодексы, а для простых людей — это смысл жизни. Потому-то потеря ее и воспринимается так трагически, потому и расплачиваются за нее жизнью.

Я дрожу, лежа под одеялом, и спрашиваю себя: зачем я лишаю себя еще одной человеческой добродетели? Ведь это эгоистично, Аленка будет несчастна! Да, но какое отношение это имеет к моему искусству? Несоизмеримые величины! Мое призвание лишает меня права на пожизненные семейные радости, не дай мне бог в них погрязнуть. Искусство — вот моя мораль. Кроме него, все преходяще. Искусством расплачиваюсь я с людьми за поруганную их честь…

Серые задумчивые облака висят над морем. Волны разгуливают по пляжу, подбираются к лодке Николая Васильевича — вот-вот разобьются в щепки. Но его это не заботит, он медленно спускается за мной по крутой тропке. Я слышу, как свистит у него в груди. В моей груди тоже непорядок, сердце колотится, того и гляди разорвется. Я ставлю пожитки на траву, поджидая старика.

— Значит, уезжаешь?

— Уезжаю.

— И даже не простился!

— Тороплюсь. Хочу успеть на автобус. Срочно вызвали, телеграммой…

Он смотрит на меня долго, испытующе — я никогда не видел у него такого пронзительного взгляда, — протягивает руку, и его жесткие, корявые пальцы стискивают мою ладонь.

— Ну, прощай!

Старик отворачивается и начинает медленно спускаться к морю. Ветер треплет рваные полы его пиджака.

Перевод Татьяны Колевой.

РАССКАЗЫ

Тетина помолвка

Однажды, зимним утром, дедушка разбудил нас необычайно рано. Так забарабанил большими своими угловатыми кулаками по оконной раме, что иней со стекла посыпался.

— Вымерли, что ли? Вставайте!

Проснулись папа с мамой, зашевелились и мы с сестренкой. Взяв в охапку верхнюю одежду, перебежали в соседнюю комнату. Там было тепло, хорошо. Бабушка и тетя, вставшие еще раньше, торопливо стряпали у плиты. Мама тоже к ним присоединилась, и все три женщины принялись за дело, будто в доме намечался большой праздник.

Тетя помогла нам одеться, погладила по головкам, усадила возле плиты.

— Хотите кушать, мои родные? Давайте, кушайте! Тетя вам тюрю приготовит…

Она волновалась. Ее яркие голубые глаза блестели радостно и тревожно. Она не давала нам спокойно поесть: то сестричку ущипнет за щечку, то меня пощекочет.

— Мама-а-а! Сегодня рождество, что ли? — спросила моя сестричка, а женщины засмеялись.

— До рождества еще далеко-о-о! — ответила мама и вытерла ей носик. — Сегодня тетина помолвка. Сваты к нам придут, а ты такая неопрятная! Ешь, уж после надену на тебя новое платье.

Сестренка неумело загребала из миски большой деревянной ложкой, проливая половину тюри себе на рубашку.

— Теть, а ты как помолвишься? Что будет, когда тебя помолвят, а, тетя?

— Будет свадьба, лапушка моя, и уйду я к другим людям, стану тетей другим детям.

Блестящие глазенки моей сестры уставились на тетю, нижняя губка вздрогнула, и она вдруг пискляво заголосила на всю комнату.

— У-у, писклявая волынка, снова свое завела! — ласково пожурила ее бабушка, взяла на руки и начала успокаивать. — У тети помолвка, а ты плачешь! Ну-ну, помолчи. Тетя тебе подарит рубашку новую. Ай, какую хорошую рубашку! Пойдем, бабушка тебе ее покажет, она в сундуке, где тетино приданое. Идем, идем, идем…

А мне было так радостно: у нас будет свадьба! Я выскочил во двор и тут же по грудь утонул в глубоком пушистом снегу. Я делал снежки, бросал их, но они рассыпа́лись на лету. Было тихо, легкий морозец щипал мне ноздри, когда я глубоко вдыхал воздух носом. Солнце всходило. Лучи его были красными, мягкими, и я спокойно стоял и смотрел на него не мигая. Круглые пушистые сугробы, высотой почти с дом, разгорались, становились медно-красными. Дедушка и папа расчищали дорожку к воротам. Я бежал по ней к дедушке, но он замахивался на меня лопатой, и я бежал обратно. Из дома вышла бабушка, остановилась у двери и тихо, будто боясь, как бы соседи не услышали, позвала дедушку. Воткнув лопату в снег, он подошел.

— Люди вот-вот придут, а нам их и встретить нечем, — сказала бабушка. — Курицу бы хоть зарезал!

Дедушка нахмурился, посмотрел ясными голубыми глазами на небо, пробормотал:

— Курами их тут еще корми! Можно подумать, без курицы не обойдется!

— Ух, господи, всю душу мне измотал этот человек! — простонала бабушка, хлопнув себя ладонью по бедру. — К тебе люди придут, человече божий! Скряга несчастный! К твоей же дочери свататься придут!

Дедушка протянул вперед свои большие дрожащие руки, стал их потирать — это был признак того, что он колебался.

— Твоя дочь что — и курицы не стоит? Как начнешь мне душу-то мытарить, так лучше бы гром поразил, — заплакала бабушка.

Дедушка нехотя потащился к курятнику. Чуть позже появился с петухом, неся его за жилистые ноги. Стекавшая кровь оставляла алый след на снегу.

— На! — сказал он бабушке. — Еще неизвестно, как дело-то пойдет, а она для них курицу готова зарезать. Ладно, пусть петуха лопают. Он и без того не ладил с молодым петушком, да и к соседям бегал. Гляди, угодил бы в чужую кастрюлю!..

Скупым был дедушка. Даже в праздник зарезанной курицей женщинам глаза колол. Знал, сколько старых и молодых кур было в курятнике, сколько петушков, помнил их привычки и приметы. И вправду, мало их у нас было, и они мало неслись. Летом яйцо полагалось только больному, а остальные дедушка менял то на соль, то на керосин, то на другие какие мелочи. Он сам чинил и точил мотыги, серпы и косы. Садился у амбара, поджав под себя босые ноги, ставил перед собой огромную гильзу от снаряда вверх дном и начинал по ней стучать. Эту гильзу, весом в семь кило, дедушка принес с самого Одринского фронта. Когда отпустили домой, он положил ее в рюкзак и притащил в село, чтобы сделать из нее наковальню.

Тяжело жил дедушка, и все его вещи тоже были тяжелыми: и его мотыга была с молотилку, и коса его была грубо поточена, и серп, и деревянный ухват для колосьев — все было старым, ржавым, самодельным. Но дедушка ни на что не жаловался. Одежду носил до дыр, дома обеда никогда не просил. Был целый день в поле и обходился куском хлеба и двумя луковицами. Обычно он шел на покос, пока остальные жали нашу пшеницу, а потом торопился на чужие поля. Он возвращался затемно, брал краюху хлеба и лез на алычовое дерево у гумна. Каждый кусок он заедал алычой.

Папа над этим горько смеялся. Он был веселым, любил шутить, но не мог смириться с бедностью и иногда зло насмехался над дедушкой:

— Все чего-то собирает, чего-то откладывает, на спичках экономит — и остается все тем же! Крот! Хаджиоловы золотые монеты с фронта принесли, а он — гильзу от снаряда.

Дедушка сердился:

— Вот помру, тогда на тебя посмотрим!

— Все это барахло продам и в город подамся работать. Не буду слугой Хаджиоловых.

— Иди, чего ж сидишь! Чуть только выедешь из деревни — с голоду помрешь. Вам только дай разбазаривать!

Таким был дедушка. И все же был ли он скупым? А может, в то зимнее утро ему хотелось зарезать не одну, а три курицы для сватов, которые собирались просить у него единственную дочь?..

Сваты приехали рано. Первый был высокий, крупный, в новой бурке, а второй — маленький, круглый, точно юла, в новом лиловом зипуне. Его широкое лицо похоже было на алую сердцевину разрезанного арбуза. Я узнал его издалека. Это был Киранчо Досков. Он был сватом в деревне. Только начинало попахивать сватовством — он был тут как тут. Очень уж он был беден, и дети его все как на подбор, мелкие да голые. Летом его было особенно жалко. Меховая шапчонка лоснилась, словно сковородка, от рубашки один воротник остался, на остальном — заплата на заплате. Но к зиме есть у Киранчо новый лиловый зипунок, который он надевает только на помолвках. Чуть мелькнет его лиловый зипунок — и начинают люди спрашивать друг у друга, у кого ж это помолвка, и ждут свадьбу. И при этом не ошибаются, потому что Киранчо мастер уговаривать. Девушка, которой пришла пора выходить замуж, может быть и слепой, и ленивой, и некрасивой, и какой угодно, но если Киранчо примется ее хвалить, дело будет сделано. По полочкам разложит всю ее родню по девятое колено, обрисует ее, ровно икону, а после этого поди скажи, что она не для тебя на свет родилась.

Как только я уразумел, что тетю идут сватать, побежал я домой без оглядки, крикнул бабушке и в тот же миг вернулся к дедушке и папе. А сваты пробились через глубокий сугроб у ворот и вошли во двор.

— Доброе утро-о-о, дядя-я! — поздоровался Киранчо, топоча по дорожке толстыми ногами, чтобы отряхнуть с них снег.

Дедушка, все еще продолжая расчищать дорожку, поздоровался с ним, а папа вдруг покраснел и чуть было не расхохотался, глядя на новоиспеченного родственника.

— Доброе утро, дедушка Иван! — тихо и почтительно поздоровался второй гость в новой бурке.

Его я тоже узнал — это был Митри из семьи Бабаделиевых. Они были самые зажиточные в деревне. И как полагается в подобных ситуациях, Митри слегка улыбнулся и спросил:

— Непрошеных гостей принимаете?

— Да кто это гостей боится? — ответил дедушка и только теперь перестал расчищать снег и воткнул лопату в сугроб.

Наверное, он должен был это сделать раньше, еще тогда, когда гости пришли, но ведь должен же был он показать, что мы тоже не лыком шиты. Ведь не кинешься же на улицу их встречать — мол, давно вас поджидаем! Нет, кому мы нужны, тот сам нас найдет!..

Я заметил, что в доме «нежданных» гостей встретили так же сдержанно. И тут Митри отряхнул свои обмотки у порога и спросил, принимают ли непрошеных гостей, а Киранчо быстренько породнился с бабушкой, называя ее тетей, и поцеловал ей руку. Вошел, точно к себе домой, и стал без умолку болтать бог знает что. Так, например, стал вдруг рассказывать, как в прошлом году в самые морозы, когда проезжал на телеге через перелесок, напали на него волки. Хотите верьте, хотите нет, но один волк был размером с осла. Встал на дороге перед волами — и ни с места, а второй чуть было не прыгнул в телегу. Хорошо, Киранчо стукнул его по морде рукояткой хлыста, так у него кровь из носа и брызнула.

— Ну, ты посмотри! Зачем все это нужно? — сказал Киранчо, когда стали накрывать на стол. — Мы ведь, дядя, не кушать пришли!

В то же самое время он все-таки снял свою шапчонку и положил на рогожу, у колена, уселся поудобнее, облизнул свои вывернутые, толстые, точно сардельки, губы: «Раз вы потрудились, то уж ладно, отведаем!» У него глаз был наметан, как у настоящего свата, он сразу понял, что будет вдоволь и еды и выпивки, и начал издалека намекать на то, зачем пришли. И без того всем в доме было ясно, почему к нам гости пожаловали, ждали ведь их с нетерпением, однако Киранчо не мог по-простому. Сначала нужно было поговорить о посевах, о скотине, о хорошем урожае, от которого зависело количество свадеб этой зимой.

А между тем стол уж был накрыт. На домотканой скатерти лежали брынза, большие ломти хлеба, стояли полные до краев миски с супом, и бутыли с густым виноградным соком — словом, мы такую трапезу видели впервые в своем доме. Все уселись за стол, только тетя стояла. Одного бабушкиного взгляда было достаточно, чтобы она тут же ловко то подала гостям кусок хлеба, то добавила супа, то долила вина в недопитые стаканы.

Дедушка сидел рядом с Митри и тихо разговаривал с ним, хорошенько взвешивая каждое слово. Папа с мамой молчали, украдкой переглядываясь. Бабушка не очень внимательно слушала болтовню Киранчо, но успевала следить и за тем, что делалось вокруг, и незаметно для всех командовать тетей.

Настала пора, когда тетя должна была преподнести гостям главное блюдо. Увидев большого синего петуха, Киранчо причмокнул, глотнул целый стакан вина, вздохнул облегченно и начал главную свою речь:

— Дядя Иван! А мы ведь пришли по делу! — и хлопнул себя по колену.

Все притихли. Бабушка смотрела прямо перед собой, дедушка глубокомысленно взирал на миску, Митри спокойно потянулся за хлебом, а тетя, вспыхнув, повернулась за чем-то к плите.

— Так мы, в общем-то, по делу, дядя…

— Раз уж пришли, говорите! — кашлянув тихонько, сказал дедушка.

— А вы что? Разве не догадываетесь, зачем мы пришли? У вас невеста, а у нас — жених. За ней-то мы и пришли!

Дедушка ответил не сразу. Хотел было засмеяться, но что-то проскрипело у него в горле, словно колесо несмазанной телеги.

— Это вы хорошо сделали, хорошо… Девка-то наша вроде еще мала.

— Маленькая она еще у нас, — добавила бабушка и глянула на гостей лукаво.

— Птичка мала, тетя, да все равно гнездышко вьет! — ответил Киранчо, жуя петушиную ногу.

— Ох, и не знаю… Хоть бы девятнадцать ей исполнилось…

Но у Киранчо ответы на все вопросы были уже готовы. Он бросил обглоданную кость на стол, сказал «будьте здоровы», влил себе в глотку еще стакан и, покачав головой, склонился к дедушке, убеждая:

— Вот что я скажу тебе, дядя. Девушки — они как цветы. Завянут, так уж букета из них не сделаешь!

— Вот именно, — подал голос Митри и так улыбнулся, что между его губами можно было б вставить целый пятак. — Хотите ее отдать — отдайте, а не то мы…

Это недосказанное условие прозвучало угрозой, а может, просто дедушка так понял — и растерялся. Вытер дрожащей рукой вспотевшую макушку, взял пустой стакан, поднес к губам. Да и как не растеряться? Сватают его дочь — правда, из богатого дома люди, но он же отец, надо ведь еще поторговаться. Разве может он сказать так вдруг: «Хотите ее — так берите!»

— Об одном хочу тебе сказать, дядя! Твоя дочь в такой дом попадет, куда другим девушкам и не снилось! — громко, хмельным голосом, крикнул Киранчо. — Уважать ее будут, слова поперек не скажут!.. Знаешь, кто такие Бабаделиевы? Знаешь? Во всей округе люди перед ними шапку ломают. Разве такая земля, как у них, есть у кого в деревне? Нету. А скотина, как у них, разве есть? Нету. Удивляюсь я тебе, дядя Иван!..

Дедушка положил на сердце дрожащую руку, и глаза его, то ли от вина, то ли еще от чего, повлажнели и блеснули.

— Ну, спасибо за честь дедушке Герге, что он дочку мою в невестки попросил! Спасибо… Чего ж я-то, вы лучше у невесты спросите… Послушаем, что скажет. — Дедушка бросил быстрый взгляд на тетю и добавил: — Говори, скажи что-нибудь. Эти люди пришли к тебе свататься.

Все повернулись к тете.

Какой красивой была она в этот день! Легкая и нежная, словно весенний лепесток, тонкая и стройная, стояла она, чинно сложив онемевшие руки. Я навсегда запомнил ее белое, раскрасневшееся от стыда лицо, нежно обрамленное зеленым платком с серебряными монистами по краям, ее белую кофту и ярко-красный сарафан с большими складками и двумя темными бархатными лентами, ее большие и ясные голубые глаза, смущенно потупленные.

Алая, как пион, тетя приблизилась к столу и тихо сказала:

— Я согласна, отец!

Киранчо заорал что есть мочи, мы все вздохнули, а бабушка заплакала — то ли от радости, то ли от чего-то еще, поди разберись. По увядшим ее щекам катились слезы, и она вытирала их фартуком. Но потом бабушка заулыбалась и стала рассказывать что-то о бабушке Гергювице, с которой она заговорила о молодых, и вот, спасибо господу богу, их и обвенчают. Дедушка — верно, от жары — расстегивал зипун и говорил Митри:

— Господь милостив, Митри, мы не из богатых, но тоже постараемся не ударить лицом в грязь. Сложа руки не сидели и кое-что для дочери собрали…

А Киранчо в это время точно взбесился — наливал стакан за стаканом, облизывал распухшие свои губы и орал во весь голос:

— Мне, дядя Иван, стоит пальцем пошевельнуть — и дело будет сделано! Меня вы должны благодарить, что ваша дочь серебряной ложкой будет есть да по мягким коврам ходить. У-у-х! — Он взял свою шапчонку, ударил ею об пол. — Эх, беднота! Я, дядя, я… Пусть играют свадьбу! Весело моей душе. Э-эх!..

Киранчо заплакал. Из покрасневших его глазенок потекли в три ручья слезы. Не утирая их, он продолжал пить, говоря что-то бессвязное, то и дело постукивая шапкой по рогоже.

Митри встал, собираясь уходить. Киранчо тоже поднялся, качаясь из стороны в сторону, не желая при этом, чтобы его поддержали.

— Н-н-е-ет! Киранчо не упадет. Киранчо за свою жизнь столько вина выпил, что из него целое море получится…

Пока он беседовал со стенкой, тетя взяла белый вышитый платок, завернула в него золотую монету, с которой бабушка венчалась, и букетик алой герани и отдала все Митри, поцеловав ему руку. Бабушка перекрестила посылку, которую Митри положил уже под бурку, и попросила передать пожелания здоровья всему роду Бабаделиевых.

— Ждите нас в следующую пятницу, — сказал Митри. — Тогда и устроим официальную помолвку, а в воскресенье, если будете готовы, и свадьбу сыграем.

И сваты ушли.

Хотите верьте, хотите нет, но за неделю жизнь в нашем доме полностью переменилась. Все стали лучше, добрее. Мама с бабушкой не препирались больше из-за мелочей, а занимались хозяйством и засиживались допоздна за прялкой, смеясь и разговаривая у плиты. Дедушка и папа тоже целыми днями работали во дворе, убирали снег, кормили и поили скотину и ни разу не поссорились. А тетя и вовсе не выходила из дому и до позднего вечера просиживала у сундука с приданым. Все старались угодить мне и сестренке. Стали нас получше одевать. Дедушка надел новые штаны, бабушка — новый пестрый фартук. Словом, будто сама благодать вошла в наш дом…

А до пятницы было далеко. Я не знаю, как остальные ее дождались, но мне эти семь дней показались семью годами. Дни проходили более или менее незаметно, а ночи… Как стемнеет, ложимся, да спать невозможно. Я думал о тетиной свадьбе. На многих свадьбах в квартале я побывал и каждый раз завидовал чужим мальчишкам. Да как же им не завидовать? Все село у них собиралось играть, петь, танцевать. А когда старшая сестра Митко замуж выходила, он был шафером. Надели на него новую рубашку с красной вышивкой, а новую меховую шапку разукрасили воздушной кукурузой! Каким важным он был, бог ты мой! Звали его: «Сват Димитрий!» Он не очень охотно останавливался возле нас, спешил к взрослым. Но если по правде, я больше всего думал тогда о туфельках, которые мне должен был подарить на свадьбе тетин жених. Все семь ночей подряд они мне снились…

И вот, значит, свадьба начинается. В доме, на крыльце, во дворе народу — не пройдешь. А подружки наряжают тетю, украшают яркими бумажными букетиками и тихонько поют. Бабы вокруг собираются, смотрят на тетю и кричат: «Ах, какая красивая невеста, тьфу, тьфу, не сглазить!» — и плюют себе на пальцы. Потом все начинают суетиться, выходят во двор, кричат: «Идут, идут!» Выбегаю и я во двор и вижу — двое на лошадях. Лошади взмыленные. Это вестники. Они спешат наперегонки объявить, что жених выехал за невестой. Торопятся они из-за фляги с вином, что висит, перевязанная белым платком, на верхушке самой высокой акации в саду. Вестники соскакивают с коней, бегут через сугробы в сад. Первый добирается до акации и лезет вверх, второй — за ним. Люди оживленно их подбадривают. Вестники ползут по замерзшему стволу акации, обдирая руки до крови об острые колючки. Тот, который ниже, хватает верхнего за ногу и мешает ему дотянуться до фляги. Снизу народ весело кричит, смеется. В конце концов один из вестников отцепляет флягу и еще там же, на вершине акации, пьет под одобрительные возгласы людей. И пока все смотрят на них, во двор въезжают четверо саней, запряженные добрыми конями. Звучит волынка. Одетые в новые тулупы, шубы, сваты степенно слезают с саней и направляются в дом. Тут и дедушка Георги Бадалия, и его жена, и Митри, и остальные сыновья и снохи. Тут и их зять. Крупный, с красноватым лицом, в новой каракулевой шапке. Люди расступаются, давая дорогу сватам. Свадьба начинается — с играми, с весельем и криками. Зять подходит к тете, оба встают рядышком у стенки. Мы с сестренкой стоим рядом с ними. Волынка выводит грустную-прегрустную мелодию, будто говорит о разлуке тети с нашим домом. Бабушка начинает плакать. Тетушка тоже плачет под фатой. Мне ее жалко. Я не вижу людей вокруг себя, сквозь слезы они сливаются в единое пестрое пятно. Кто-то хватает меня за руку и говорит: «Беги, останови зятя!» Я пролезаю сквозь толпу и останавливаюсь на пороге, тетя с зятем — тоже.

— Пусти меня! — говорит он.

Я молчу. Почувствовав одобрение окружающих, я становлюсь в дверном проеме и загораживаю его руками.

— Давай, зять, давай, а то тебе не пройти! — кричат со всех сторон.

— Проси туфельки! Он ведь богатый — даст! — говорит кто-то.

— Ну, чего ты хочешь, шафер? — строго, но улыбаясь, спрашивает зять.

— Хочу туфельки!

— Да? Откуда же мне их взять?

— Купи! — храбрюсь я.

— А шапку не хочешь?

— Не хочу. Есть у меня шапка.

— Брюки?

— Не хочу.

— А ну, пусти-ка!

— Вот это да! Значит, тетя даже шапки не стоит? — говорю я по подсказке.

Все смеются. Зять тоже улыбается, но вдруг улыбка сходит с его лица.

— Ну, шафер, кажется, поссоримся мы с тобой!

Мне тоже кажется, что он вот-вот рассердится на меня, я уже готов уступить ему дорогу, но тут он подзывает кого-то из своих. Ему дают мешок, он засовывает туда руку, вытаскивает туфельки и подает их мне.

Боже мой! Какие же это туфельки были! Абсолютно новенькие, подкованные гвоздями с белыми шляпками! А какой чудный запах краски исходил от них! Я быстро их схватил и… проснулся от крика и плача сестренки. Оказалось, я ухватился за ее волосенки и стал их дергать…

Наконец-то настала пятница! Весь день женщины бегали по хозяйству: убирались, готовили. Дедушка зарезал двух самых жирных кур. К вечеру все было готово. Мы все переоделись в лучшую свою одежду и стали ждать сватов. Огонь в плите весело горел, пахло вкусной едой. Дедушка раз десять выходил во двор посмотреть, хорошо ли собаки привязаны, чтоб кого-нибудь из сватов не укусили. Стало уже темно, в деревне все затихло, а сватов все не было.

— Придут, вот-вот придут! — говорила бабушка. — Не в обед же им выезжать! Бабушка Гергювица, дай ей бог здоровья, у нее забот невпроворот, как у меня, да еще плохо ходит, бедняжка!

— Лучше давайте поужинаем. Придут так придут, — сказал папа. — Не ждать же их до полуночи!

Бабушка глянула на него сурово и сказала:

— Подождешь, ничего с тобой не станется!

Папа потупился и пробормотал:

— Могут прийти, а могут и не прийти. Эти Бабаделиевы все вертятся то сюда, то туда. Знаю я их…

— Ты не болтай, а иди посмотри — может, люди уже идут! — рассердился дедушка.

Мы сидели у плиты. Всем хотелось поговорить о помолвке, но разговор не клеился. Папины слова смутили нас — а вдруг они и впрямь не придут? Было уже так поздно, а их все не было.

— Боже мой, почему же они опаздывают? — забеспокоилась бабушка. Она посмотрела на тетю и добавила: — Наверное, что-то случилось. Все бывает…

Дедушка, тяжко вздохнув, стал подбрасывать дрова в печку. Так было тягостно…

— Мне с самого начала показалось, что хорошего ждать нечего, — сказал папа. — Веревку за веревку можно завязать, ремень — за ремень! Но вы…

— Помолчи! Вечно ты что-нибудь этакое скажешь… — рассердилась мама.

Не успела она договорить — и послышались шаги. Все вскочили, и дверь сама собою открылась.

Вошел Киранчо. Осмотрелся вокруг, поздоровался:

— Добрый вечер!

— Добрый вечер и добро пожаловать! Садись! — пригласила его бабушка.

Все засуетились. Тетя принесла Киранчо стульчик, мама взяла его бурку и повесила за дверью. Ну, теперь уж должны были сваты зайти. Послали, наверное, Киранчо оповестить нас, что едут. Бабушкино лицо посветлело. Она стала спрашивать о здоровье жены и деток Киранчо, а он сел, испустив горестный вздох, и сдвинул свой колпачок на затылок.

Дедушка подсел к Киранчо:

— Ну, как погода?

— Погода-то хороша, да вот какая незадача, дедушка Иван…

Он сунул руку за пазуху и стал доставать свалявшийся белый платок. Тот самый белый платок, который тетя послала с Митри!..

— Посылку возвращают, дедушка Иван. Нашлась богатая невеста из другого села, так что…

В доме стало очень тихо, а тетя заплакала.

Перевод Здравки Ангеловой.

Трудные годы

С Нанко мы случайно повстречались в ресторане. Давно мы с ним не виделись и, как часто бывает при встрече с односельчанами, соседями и ровесниками, угощая друг друга, стали вспоминать прошлое, детство. Прощаясь, старый приятель пригласил меня к себе, дал свой адрес в новом районе «Чайка».

— Той развалюхи, куда ты приходил, уже нет, — сказал он. — Теперь вот обитаю в трехкомнатной квартире, на третьем этаже. Тошко уже лейтенант. Дочка в этом году закончила школу и выскочила замуж. Супруг ее работает сменным мастером в порту. А я, устроив детей, взял себе участочек земли с виноградником, чтобы было чем заниматься на старости лет. Что еще человеку надо?

У Нанко было еще три брата. Старший умер рано. Второй жил у жениных родителей. Нанко женился еще до армии, а когда вернулся, стали делить наследство. Дом достался младшему брату, а больше особо и делить было нечего. Нанко получил свою долю деньгами. Достались ему десяток десятин земли и два вола. Его невеста добавила в хозяйство свою десятину и пяток овец, и Нанко решил строить свой дом. Освободил место в верхнем углу сада и начал стаскивать туда камни, кирпичи, бревна и песок. Много раз я видел, как они с женой сами делали кирпичи у большой лужи, заляпанные грязью с головы до ног. Несколько лет подряд тащили, точно муравьи, разные материалы. Наконец заложили фундамент нового дома. За это время произошла революция, и, как говорится, мир перевернулся вверх ногами. Нанко же делал свои дела, будто ничего и не изменилось, а может, просто не хотел обращать на это внимание. И лишь когда надо было отдать землю в кооператив, он словно проснулся, осмотрелся и воскликнул: «Чего это я землю-то должен отдавать?» Половина крестьян вступила в кооператив, а остальные упирались, хотели «подумать» и при этом метались, точно рыбы на суше. Утешали себя надеждой, что со временем все само собой образуется.

Были и такие, которые не видели перспективы, приняли случившееся как неотвратимый рок и умерли, опустив руки.

Один из наших соседей, человек крепкий, здоровый, семеро суток не выходил из дома, истаял, точно свеча восковая, и на восьмой день отдал богу душу. А многие из тех, которые вступили в кооператив, долгие годы жили словно во сне, хотя с виду были спокойными и уравновешенными. Земля качалась у них под ногами, и шли они точно по подвесному мосту над пропастью, не зная, как добраться до противоположного берега.

В те времена Нанко являлся ко мне чуть не каждый день. Ходил он то бледный, с лихорадочным румянцем на скулах, колючий, готовый вцепиться в кого-нибудь, то размякший, будто жареный лук.

— Сосед, скажи, куда податься?

— Иди прямо в кооператив! — советовал я.

— Ты человек ученый. Я к тебе пришел уму-разуму набраться, а ты меня к волку в пасть посылаешь.

— Пойми, другого пути нет. Куда ни пойдешь, чего ни сделаешь, рано или поздно туда же придешь.

— Вам, ученым, хорошо! — кричал Нанко с ненавистью. — Вам бы всем в город. Там себе на хлеб заработаете, а мы землю отдадим и помирать ляжем!

«Внучок, племянничек, браток, свояк, чужим не верим, ты наш, с нами ложился и вставал в поле! Скажи нам, навечно ли все это — или как вихрь пройдет и забудется?»

Никогда в жизни я так много и терпеливо не говорил, как в те дни и ночи. Домой возвращался с пересохшим ртом, исчерпав все свои доводы и знания о революции. Как-то раз, было уже за полночь, когда челюсть у меня стала буквально отваливаться и болеть, я выпил холодной воды из кувшина, и голос у меня пропал.

— Иди-ка домой, парень, и скажи матери, чтобы поставила тебе на грудь горчичники, а то совсем голос потеряешь, и будет жалко, что столько учился! — великодушно посоветовал мне хозяин-старик. — Не сможешь говорить — все твое ученье прахом пойдет.

В общем, и я, агитируя, болел так же, как и те, кого агитировал. Они по-своему правы были, говоря, что нам, «ученым», хорошо, потому что мы понахватались знаний и если даже и не все знали о революции, то хотя бы понимали, что она неотвратима. Как мы могли объяснить это людям, у которых не было элементарных понятий о научном и политическом предвидениях? Однажды на собрании я слушал крестьянина-агитатора, который швырял свою кепку на пол, топтал ее и истерично кричал:

— Трудная у революции история. Хочет она для вас родить мировую правду, а вы — жадничаете, кулацкое отродье!

А собравшиеся ему отвечали:

— Пусть-ка лучше родит тебя, чтоб у нас на кооперативной ферме на одного быка больше стало.

Кстати, этот же крестьянин стал одной из первых жертв мировой правды. Звали его Дачо Вилосовым. Был он неграмотным, но любознательным человеком. Общался с нами, учеными, и усвоил некоторые заковыристые слова. Любил употреблять их по-своему, когда надо и не надо, чтобы упрочить свой авторитет агитатора. Но крестьяне, как известно, с незапамятных времен недолюбливают тех своих односельчан, кто высовывается. Они смеялись над его чрезмерной страстью к агитации за кооператив. И в самом деле, бай Дачо Вилосов, хоть и был середняком, всюду говорил о кооперативе с каким-то пророческим фанатизмом, ходил из дома в дом, убеждал людей, не оставлял в покое. Он же был одним из организаторов кооператива. Отдал свою землю, но задержал инвентарь и скот, и этот факт стал его «ахиллесовой пятой». Крестьяне говорили ему, что вступят в кооператив, если он уговорит вступить туда своего сына. А тот, тридцатилетний мужик, был одним из самых ярых противников кооператива. Отец подписал декларацию без его ведома, потому что земля числилась за ним, но инвентарь и скот не имел права отдать. Позже стало известно, что сын днем и ночью караулил хлев с дубиной в руках. Как-то раз бай Дачо попробовал вывести волов, а сын, якобы для того чтобы просто припугнуть, стукнул его по затылку и прикончил…

В общем, мой приятель Нанко стал скрываться. Неделями пропадал в лесу вместе с несколькими односельчанами. От скуки они плели корзины из ежевичных прутьев. В деревню вернулись лишь поздней осенью, когда кампания по коллективизации прошла. Но весной, когда она возобновилась и когда в лесу еще пусто было и холодно, корзинщики стали прятаться по чердакам да подвалам.

Шипара из районного комитета опять явился. Он был злой на бедняков вроде Нанко. К тому времени я тоже приехал в деревню дней на десять. Мой приятель все еще играл в прятки, его вообще не было видно.

— Ну, я ему еще покажу, — говорил Шипара. — Я приставлю ему ко лбу дуло пистолета — и будь что будет! Ладно те, у кого хоть клочок земли, им будем читать молитвы до скончания века. А этот голодранец голодает, потому что упрям. Наш же, бедняцкий пес, а на нас же и лает! Хуже ничего не бывает! Ты ему дорогу указываешь в будущее, а он убегает в лес, точно кулацкий прихвостень.

Шипара был из тех мужиков, которых рождает революция, бескомпромиссный ее апостол, фанатик социальной справедливости. Часами мог говорить, приводя миллион доводов, увещевал, просил, объяснял с невероятным терпением. Правда, когда нервы не выдерживали, бывал вспыльчивым, резким, не терпел никаких возражений. Потому корзинщики и бежали от него как черт от ладана и прятались в своих норах. «Прячетесь в норах? Ну что ж, мы подождем, пока вы высунете свои морды! Будем ждать, потому что этого требует наш коммунистический долг! И вам не удастся наплевать на историю! — ярился Шипара. — Если бы мне раньше сказали, что есть такие люди, которые побегут от добра и правды, точно зайцы от охотничьей собаки, я б никогда не поверил, голову бы отдал на отсечение, что такого не может быть!..»

Однажды он пересек площадь на своем драндулете и въехал прямо во двор к Нанко. На крыльце стояла Нанкова жена, рядом — его мать, семидесятипятилетняя, сухая, как жердь, но все еще крепкая старуха. Звали ее «упрямой балканджийкой», потому что она была уроженкой Балканских гор и сильно отличалась по характеру от наших женщин. Муж ее давно умер, но она не вышла замуж во второй раз и одна растила четырех сыновей. Не дожидаясь вопросов, она сказала, что Нанко нет дома, и сунула руки под фартук. Соседи стали уже заглядывать во двор из-за ограды. Я тоже смотрел, как Шипара, колеблясь, переступает с ноги на ногу. Теперешний лейтенант Тошко был тогда шести-семилетним пацаном, впервые видел легковую машину, глаз не мог оторвать от нее. Очень ему хотелось потрогать ее. Шипара погладил мальчика по голове то ли просто от любви к детям, то ли для того, чтобы продемонстрировать обеим женщинам свои миролюбивые чувства.

— Хочешь быть шофером, когда вырастешь? — спросил он Тошко и усадил за руль.

— Хочу! — ответил Тошко.

И тогда шофер спросил у мальчугана об отце.

— Дома он, — сказал ребенок, польщенный благосклонностью дяденьки. — В печь залез, а мама прикрыла его сухими ветками.

Шипара взглянул в ту сторону, куда показал мальчик, и его нос, и без того острый и горбатый, побелел и еще более заострился — клюв, да и только! Сдвинув шапку на затылок, он потрогал то место на пояснице, где обычно висел наган, и направился к печи. Она была большая, в нее можно было засунуть разом штук десять калачей, и, как все деревенские печи, была вымазана желтой глиной.

— Вылезай! Посмотри в глаза революции! — крикнул Шипара. — Я пришел к тебе поговорить, а не ругаться.

Он еще несколько раз окликнул Нанко, но тот молчал. Шипара подозвал шофера, достал у него из кармана спички и поджег сухие ветки. Они затрещали и одна за другой стали исчезать в огне.

Балканджийка спустилась с крыльца и встала, как жердь, у печи, все еще держа руки под фартуком, а жена Нанко закрыла лицо платком и упала навзничь. Соседи с побелевшими лицами наблюдали из-за ограды за действиями Шипарова, который, стоя у печи, тоже выглядел неважно — у него было такое лицо, будто ему отпиливали палец… Сухие ветки скоро разгорелись, и пламя полностью закрыло отверстие печи. Двое соседей не выдержали, перескочили через забор, стали кричать:

— Он же упрямый балканджия! Живьем сгорит, а не выйдет. Товарищ Шипаров, большой грех на душу берешь!

В этот момент послышались пронзительные гудки клаксона. Тошко наконец понял, где надо нажимать, и теперь при каждом гудке хохотал, как дикарь. Все это похоже было на спектакль. Клаксон гудел, будто нарочно увеличивая напряжение, предрекая развязку. Одна из соседок, громко вскрикнув, перебежала через двор и вернулась с ведром воды. Тогда Балканджийка сказала спокойным, ровным голосом:

— Когда я девушкой была, пришли к нам однажды турки, связали руки отцу, повели его к ореховому дереву вешать. А он мне сказал: «Марийка, поди достань из сундука матери чистую рубашку. Хочу переодеться». Я дала ему рубашку, он переоделся. Турки набросили ему на шею веревку, а я поднялась в дом и перекрестилась.

Шипара упал как подкошенный и, стоя на коленях, стал тушить огонь голыми руками. Никто не догадался ему помочь, а он в этом своем состоянии не догадывался взять рожон, который лежал рядом с печкой. На мгновение Шипара исчез в густом дыму, а когда появился, лицо его было покрыто пеплом, руки обгорели, от рукавов и брючин просто следа не осталось. Не мешкая, отряхнул он дымящуюся свою одежду и сел в машину. Шофер включил мотор и, развернувшись, выехал со двора. Только тогда Балканджийка вытащила руки из-под фартука и нагнулась к печи…

Не прошло и недели, как Нанко добровольно вступил в кооператив. Помню, как-то в будний день вышел он из дома, переодевшись во все новое, и пошел посередине улицы прямо к сельсовету. Попросил бланк на заявление и подписал. На обратном пути опять же шел посередине улицы. Увидев его издалека, я встретил его у ворот:

— Поздравляю, — сказал я. — А нарядился — ну прямо как на свадьбу!

— К врачу надо ходить в новой и чистой одежде, — ответил Нанко.

Примерно через час я увидел его посреди двора, с руками на поясе, лохматого, бледного, с выпученными глазами. Он был, видно, в доме один, и настроение его оставляло желать лучшего.

— Сосед! — крикнул он мне. — Конец, конец, конец… И в печи меня жгли, и теперь вот сердце вынули! Завтра, если мне даже царский трон предложат и золотом засыплют, все равно без сердца порадоваться не смогу.

— Чему конец-то? — спросил я. — Только сейчас все и начинается.

Но он ходил по двору, не слушая меня, и продолжал кричать: «Конец!»

Год или два спустя Нанко продал все что мог, оставил кооперативу свою землю, переселился в Варну. Снимал с семьей комнатушку на окраине. Балканджийка тоже поехала с ним, чтобы нянчить детей. В то время я тоже жил в Варне и как-то по делу оказался в их районе. Балканджийка сидела на скамейке перед домом. Я ее окликнул, и она пригласила меня войти.

— Сынок, — сказала Балканджийка, усадив меня в комнате и угощая айвовым вареньем, — сил моих нету. Глаза уже стали плохо видеть, а все простора хотят. Проклятый город — ни скотинки, ни курочки, ни огородика, чтоб чесноку или травки какой нарвать. Просила я Нанко, чтобы хоть умереть повез меня в деревню, да куда там, денег, говорит, нет.

Позже, когда мы повстречались с Нанко, он сказал мне, что старуха умерла, сидя на скамейке перед домом. Нашел он ее упавшей лицом к земле.

Перевод Здравки Ангеловой.

Лжец

Когда-то матери велели нам избегать Христо Лживого и не слушать его, потому что ложь его входила, как отрава, в душу человека. Я не знал, что такое ложь, и представлял ее себе как змею или ласку, которых нужно остерегаться. Лживый был нашим соседом через дом, и я проходил мимо его двора с опаской, чтобы он меня не встретил и не напустил мне в душу какой-нибудь отравы. Тем не менее однажды Лживому удалось обмануть меня, мне тогда было всего лишь восемь лет. Я пас корову на убранном бобовом поле. Рядом с полем росла кукуруза, и я держал корову за повод, чтоб она не добралась до молодых побегов. Наконец руки у меня устали, и я исхитрился привязать повод к какому-то колышку. Потом забил колышек в землю и спокойно присел в сторонке. Тут меня и застал Лживый. Он тоже вел корову за повод, но потом намотал его на руку, закурил цигарку и подсел ко мне. Курит он свою цигарку и молчит, молчу и я, готовый вскочить и побежать, да только ноги отнялись, и если я попытаюсь встать, то уж точно упаду на межу. Тут Лживый сказал, что коровы, которых пасут на этой меже, или двумя, или тремя телками отеляются. Ну вот, думаю, он и лгать начал. А сам оцепенел — ни сидеть, ни бежать не могу. И почувствовал я рядом с собой что-то холодное — верно, змею или ласку, — даже заплакать не мог, потому что горло у меня перехватило от страха. Тогда Лживый сказал:

— Ваша корова беспременно двух телков принесет. Все коровы, что у меня были, все они двойню приносили, потому что я их пас на этой меже. Тут, знаешь, земля что-то такое в себе имеет, а с травой оно переходит в корову. Только эта вот бестолочь двойни не приносит, потому что Петко выгонял ее пастись выше, на пустошь. Я после понял, в чем дело, обещал его выдрать, да поздно. Месяц назад отелилась она одним теленком, да притом о восьми головах…

— О восьми-и-и? — невольно переспросил я и осмелился посмотреть на него в упор.

Лживый курил, задумчиво глядя перед собой. Глаза у него были чистые, голубые — они остались такими и до сих пор, — и затаились в них скрытая грусть и недоумение. Ребенок всегда поверит таким глазам, потому что дети лучше понимают глаза взрослых, нежели их слова. На свете полно лжецов, но многих можно уличить по выражению лица, по глазам и вообще по неумению лгать, а этот рассказывал просто и убедительно, как рассказывают о чем-то совершенно очевидном. И то холодное, что ползало возле меня, вдруг исчезло. Я даже осмотрелся по сторонам, однако ни змеи, ни ласки не увидел.

— Вот мучается эта корова день, другой, третий — ну все, думаю, дело пропащее, погибнет. Еле-еле на четвертую ночь отелилась. А я как увидал его — о восьми-то головах! — так у меня и сердце в пятки ухнуло, не знаю, что и делать. Ну да ладно, все ж таки живая тварь, не бросишь ведь помирать. Взял я теленка на руки, а оно — голова к голове, и взяться-то не за что… Три на шее, одна на спине и по одной на каждой ноге. А когда пришел черед сосать, руки у меня просто отваливались держать его под выменем. Накормишь один рот — семь других разеваются. Жена, когда это чудище увидела, едва в обморок не свалилась. Убирай, говорит, его отсюда, покуда детям на глаза не попалось, не то помру со страху. Положил я как-то вечером теленка в мешок и повел корову наверх, в кошару. Там я ее пас, ухаживал за ней. И все думал, что ж мне с теленком делать. Наконец решил пойти в город и продать его в цирк. Погрузил на телегу — и прямо туда. Гляжу, какой-то тип с выбеленным лицом, в пестрых штанах, забрался на ворота и орет в трубу: давай, мол, народ, заходи посмотреть, как едят лезвия и сабли глотают, а-а-а!.. Заходи посмотреть на чудо двадцатого века — теленка о двух головах!

Дождался я, пока он вниз спустится, подошел. О каком, спрашиваю, чуде толкуешь, человек. Теленок о двух головах — это чудо ли? Вот у меня о восьми головах есть. А тот на меня — ноль внимания, своим делом занимается. Ты, говорит, циркачу лучше не заливай! Пойдем, говорю, поглядишь, что у меня в телеге, тогда и поговорим. Ну, пошел он, а увидал — глаза вытаращил. Подумал-подумал и спрашивает: что, дескать, ты с ним делать, будешь? Да вот что, говорю, стану я его народу показывать да деньги зарабатывать. Ох, как схватил меня этот тип за полу, так до самого вечера я от него не мог отвязаться. Забыл он про работу, про все позабыл. Уговоры, угощение, однако сторговались наконец. Дал он мне две тысячи левов, и оставил я ему своего теленка…

Я слушал Лживого вполуха, потому что уверен был: все, что он мне рассказывает, ложь, да какая! Не была она похожа ни на змею, ни на ласку, чудовищно большая это была ложь. Однако случилось то, от чего нас предостерегали наши матери: ложь отравой вошла мне в душу и принялась меня мучить. По дороге домой я решил не поверять ее никому, а сохранить только для себя. Почему я не поделился ею с другими, не освободился от нее — это стало мне понятным гораздо позже, когда я уже научился испытывать радость от хорошей лжи. А тогда теленок о восьми головах не давал мне спать ночи напролет. Где б я ни находился, что бы ни делал — я думал только о нем. И странное дело: я никак не мог вообразить его всего, целиком и полностью. О непосильной муке моего воображения свидетельствует тетрадка времен второго класса, которую я недавно обнаружил среди своих книг. В тетрадке было нарисовано несколько телят с восемью головами, расположенными точно так, как рассказал мне Лживый — три на шее, одна на спине и по одной на каждой ноге. Жаль, что теперь я не могу нарисовать теленка с восемью головами, да и вряд ли это сможет сделать даже какой-нибудь художник. Как, черт возьми, он их расположит? Но, увидев мой детский рисунок, можно поверить, что существуют телята о восьми головах, ибо я так гармонично распределил эти головы, что и сама природа не смогла бы их так расположить. В той же тетрадке нарисована и собака, которая играет на кавале…

Во время молотьбы Лживый зашел по какому-то делу к моему деду. Я сидел возле стогов — стерег их от воробьев. Лживый пролез через пролом в садовой ограде, собака, учуяв его, вскочила, чтоб облаять, но Лживый спокойно поглядел на нее и сказал деду, что их пес играет на кавале.

— Слышу, — говорит, — с некоторых пор кавал где-то поблизости играет, и все поздно ночью, после первых снов. В первый раз услыхав его, встал я, поглядел в окно, а на улице ни живой души. Ну, думаю, кто-то из соседских парней играет. На другую ночь слышу — снова играет, да так жалостно, аж за сердце берет. Встал я, гляжу на улицу — никого. Минула неделя, другая, но чуть подходит время первых снов — играет кавал да играет. Что за чудо? И стал меня, знаешь, страх разбирать. Как-то взял я топор, оделся и — страх не страх — вышел во двор. Слышу, кавал в саду поет-разливается. А месяц ко всему на небе такой — ну хоть иголки собирай. Шаг за шагом пробрался я в сад — и что же вижу: сидит под орехом собака на задних лапах и наяривает на кавале! Но как увидела меня, тут же вынула кавал из пасти. И он сразу исчез. Я поискал его, поискал — и не нашел. Вернулся в дом, да только лишь дошел до сеней, как снова слышу, играет. Бегу назад — опять то же самое: сидит собака под орехом, в пасти у нее кавал, я его хвать — исчезают и кавал и собака, будто их и не было. Вот какие вещи творятся на этом свете, совсем человеку непонятные…

В тот вечер я заснул очень поздно, но после полуночи проснулся. Прислушался, не слышно ли кавала, и действительно его услыхал. Лу-лу-лу!.. Так играли наши парни в большой горнице, где моя тетя собирала девушек на посиделки. Такие протяжные, печальные песни кавал выводил поздно, перед расставанием…

Да, собака с кавалом вытеснила из моего воображения теленка о восьми головах. Много раз оставлял я в сенях большую палку и зарекался, что, чуть заслышу игру на кавале, тут же проберусь в сад Лживого. Но ни разу не смог я преодолеть свой страх. И вот вскоре мелодия стала слышаться все ближе и ближе, пока однажды вечером грустные звуки кавала не раздались в нашем дворе. Я выскользнул из-под домотканого одеяла, нащупал щеколду на двери, вышел в сени. У нас во дворе было много темных, страшных мест, где меня подстерегали ночные призраки, но кавал играл так близко, у амбара, и надо было сделать лишь несколько шагов, чтобы увидать его в пасти нашей собаки… Она сидела на задних лапах, а передними и вправду держала кавал. И играла. Но только я попытался его взять, он исчез. И еще много ночей подряд выходил я тайком из дома и много раз видел и слышал, как наша собака играет на кавале.

И получилось так, что я сам начал искать Лживого и приставать к нему. Чаще всего я находил его в поле. Пустит ли Лживый куда-нибудь пастись свою скотину, я и нашу веду туда. Постепенно я стал его добровольным пастухом, и Лживый платил мне за это своими выдумками. Они терзали мое воображение, ночами я не спал, точно сомнамбула, но я слушал Лживого и наслушаться не мог. Как и прежде, я ни с кем не делился его россказнями, ревниво храня их для себя, словно какую-то бесценную сладкую отраву. Так Лживый открыл мне золотые ворота сказочного мира, полного небылиц, одна невероятнее и загадочнее другой. Я скитался по необъятным просторам этой вселенной, подолгу не в силах вернуться к действительности, и сам тоже становился как бы недействительным… В то время, кроме букваря, у меня не было, да и не могло быть других книг, и уже много позже я узнал, что Лживый не рассказал мне ни одной лжи. Просто вместо робинзонов, разных кораблекрушенцев и индейцев насытил он детское мое воображение своими собственными вымышленными героями. И если б я попытался поблагодарить Лживого за чудесную его ложь, он, вероятно, меня бы не понял.

Перевод Валерия Сушкова.

Черный хоровод

Иногда я думаю, что человек может рассказать о первых впечатлениях своей жизни, о своем детстве каким-нибудь цветом, запахом, ощущением. Конечно, это определение не может быть точным и исчерпывающим — оно как заглавие произведения.

Мне кажется, если придется как-нибудь озаглавить мое детство, то оно будет называться Безводием.

Пока я не пошел в гимназию, я не видал ни реки, ни моря, не представлял большего количества воды, чем болото. Оно наполнялось ливневыми дождями и в сухое лето пересыхало всего за две недели. Из этого болота пил сельский скот, в нем купались в сильную жару буйволы и свиньи, а также и мы, дети. Вечером мы возвращались домой, перемазавшись грязью, совсем как молодые буйволята. Волосенки, уши и носы у нас забиты были тиной, и вечером наши вернувшиеся с поля усталые мамы и мыли нас — и драли одновременно. Болото находилось на восточном краю села, у дома деда Каракаша. По-турецки это прозвище значит «чернобровый», а дед Каракаш был настоящим альбиносом и притом самым толстым человеком в селе. Из-за своей полноты он не был пригоден для работы в поле, а потому в летнюю жару время проводил в саду, в тени огромного ореха. Каракаш возлежал на пестром домотканом одеяльце или сидел, прислонившись к стволу ореха, обливаясь потом, раздобревший, как подошедшее тесто, но ему и в голову не приходило распоясаться или снять с головы овечий колпак. В то время наши старики считали, что если они развяжут свои пояса или поснимают колпаки, то им поясницу «прострелит», или солнце в голову «ударит». Такое предубеждение имели они и к купанию. Понятие «баня», ясное дело, было им неизвестно, и на купание они смотрели как на что-то «городское», то есть неприличное и постыдное. Один старик, наш сосед, не упускал случая порассказать, не без явной самоиронии, что купался он всего лишь раз в жизни, во время первой мировой войны, когда при форсировании реки Черной он потонул в воде по шею.

Сидя под орехом, дед Каракаш время от времени кричал нам, чтобы мы не мутили воду для скота, а иногда даже мог доплестись до ограды и грозил нам палкой. Мы поступали ему наперекор, вопили как полоумные и ныряли в тину с таким остервенением, что превращали воду болота в настоящую кашу. Старому, непомерно располневшему человеку дело было не только до сельской животины. Он наблюдал, как мы прохлаждаемся в этой каше, а потом в один прекрасный день утащил нашу одежку. В тот день мы оставили ее у колючей ограды, да еще и у самого прохода. Дед Каракаш, как стало потом известно, прокрался к ограде коноплей, росшей в его саду, протянул руку, прихватил нашу одежонку и унес ее домой. Лишь вечером, когда похолодало и пришло время уходить, мы обнаружили, что наших штанишек и рубашек нету. Сначала подумали, что это пошутил кто-нибудь из ребят, и не слишком обеспокоились. Сбились в кучу, смеялись и спрашивали друг дружку о том, как мы вернемся по домам, если тот, кто забрал нашу одежку, не вернет нам ее до наступления темноты. А так оно и случилось. Солнце уже склонилось к закату, а мы, двенадцать мальчишек, еще стояли голые, не смея отойти друг от друга. С полей возвращались жницы, сворачивали с дороги, распрягали скотину и вели ее на водопой, к болоту, где наша голая дружина была вынуждена отступать на пустовавшую поляну, поросшую по краям сухими колючими кустами и чертополохом. Мы прятались там, пока не село солнце, а потом, исколотые и отчаявшиеся, стыдно не стыдно, но решили возвращаться по домам. Мы рассыпались в разные стороны и с боязливостью — естественной для голых людей — отправились по домам. Я пошел вместе со своим дружком, с которым мы были еще и соседями. Добрались до ихнего сада, перескочили каменную ограду и не успели еще и приземлиться, как какая-то женщина страшно взвизгнула и сломя голову бросилась к дому. Это была мать моего дружка, собиравшая к ужину черные бобы. Увидев в сумерках, как двое голых мужчин кинулись к ней через забор, она «едва с ума не сошла». Спустя минуту со стороны дома прибежали отец, брат и дед моего приятеля с вилами и топорами, кто знает, что бы с нами произошло в темноте, если бы мой дружок не закричал из огорода: «Папа, это мы!..»

Тем временем по селу разнеслась молва, что в селе появилось много голых мужчин. Один из них пересек площадь, другой скрылся в чьем-то дворе, третий побежал от села к лесу. Сообщили старосте, староста наказал попу бить в церковный колокол.

Уже в тот же вечер стало ясно, что в селе появились не голые мужчины, а голые дети, пытающиеся пробраться домой, но легенда о голых мужчинах, напавших на село, рассказывалась потом долгие годы, а старые женщины считали это явление плохим знамением. Впрочем, так народ и создает разные поверья.

Нехватка воды ощущалась больше всего после жатвы. Нужно было делать гумна, а их ведь водой поливают. Посреди сада расчищали круги метров десяти в диаметре и поливали их до тех пор, пока в земле не исчезнут трещины. Половина воды впитается, половина испарится, так что для одного полива нужны были две бочки воды, а для того чтобы получить гумно — около двадцати.

Когда мне исполнилось пять, дедушка начал брать меня с собой ходить за лошадьми. Мы вставали часа в три утра, а иногда и в полночь, чтобы занять место у колодца. Однако и другие хозяева вставали в то же самое время, так что по всему селу разносилось громыхание пустых бочек и телег. Три сельских колодца вычерпывались за полчаса, потом народ бежал на Сладкий колодец, за село, а оттуда — к колодцам в соседние села. Вспоминаю неясные силуэты людей и коней. Десяток мужчин стоят у колодца, у его узкого каменного браслета, и опускают ведра. Остальные ждут своей очереди. К каждому ведру привязан кусок железа для того, чтобы оно ложилось на дно и загребало воду. Веревки переплетаются, мужчины ругаются, а я, в одной рубашонке, дрожу возле лошадей, которые возбуждаются от бренчания ведер и напирают, рвутся в сторону колодца. В бочках ветки бузины — чтобы вода не расплескивалась от тряски на телеге. Дедушка вынимает по полведра воды — белой, цвета бузы, осторожно выливает ее в бочку, и так до самого восхода, а иногда и до обеда…

Случались годы, когда за все лето на землю не падало ни капли дождя, и тогда служили молебны. Молебны — это древнее и испытанное средство унижения людей перед богами. В засушливые годы древние афиняне собирались в Акрополе, чтобы молить Зевса о дожде, римляне на Капитолийском холме выпрашивали дождь у Юпитера, японцы молились на горе Фудзи, китайцы — на Лунг Вонг, славяне приносили жертву своему главному богу — Перуну. Мы же молили о дожде нашего дедушку Господа Бога. Его образ висел прямо над вратами алтаря, он был крупнее и внушительнее образов святых и пророков. По большим праздникам учителя водили нас в церковь, и, когда поп произносил: «Слава тебе, Господи!», я невольно всматривался в лицо дедушки Господа и никак не мог поверить, что он и есть самый всемогущий «вседержитель» в мире, как учили нас на уроках закона божьего. Хотя у него были усы, длинная борода, длинные волосы и золотой ореол вокруг головы, он был похож не на доброго дедушку Господа, а на преждевременно поседевшего и на что-то сердитого парня из нашего села, с примитивными, неправильными чертами лица, с презрительным и даже злым выражением губ. Этот парень украл у меня кролика. Я увидел этого кролика на ихнем дворе, попросил его отдать, но парень закатил мне пощечину и выругал…

Колокол собирал народ на церковном дворе, и поп вел его к полю. Во главе шествия, как всегда на похоронах, шел слабоумный Тодю — с большим деревянным крестом в одной и с иконой в другой руке, босой и от заплаток пестрый, точно цыганская торба.

Они проходили по выгоревшим посевам, падали на колени, глядели в сухое, побелевшее небо и крестились, а поп пел какие-то молитвы обещающим пьяным голосом. Позднее эта процессия из стариков и старух казалась нам смешной, но детьми мы бежали за ней следом, так же смотрели в небо и так же бессмысленно крестились.

Пока процессия обходила нивы с четырех сторон, несколько старцев выкапывали посреди сельской площади рвы, зажигали огонь и готовили курбан. По жаре разносился соблазнительный запах овечьего мяса, которое варили в больших черных казанах. Мы унюхивали запах в поле и мчались к площади. Облизываясь у дымящихся казанов, мы ждали, пока мясо сварится. В конце концов процессия возвращалась с поля, и женщины приносили хлеб, миски и ложки, расстилали на пыльной земле длинные домотканые скатерти, и тогда все село собиралось вокруг казанов.

Однажды летом пришлось совершить три молебна. Зимой не было снега, а за весну и лето с неба не упало ни капельки дождя. Третий молебен происходил в конце июля, но все были обуты в царвули, потому что земля горела, босиком ходить было невозможно. На площади снова накрыли трапезу с курбаном, а старики принесли на этот раз вино и ракию. Поп помахал над трапезой кадилом, благословил ее несколькими словами и сел. Все перекрестились и принялись хватать горячие куски мяса и потеть, а старики смиренно и богобоязненно потянулись к бутылкам.

Наконец, когда курбан был съеден, а бутылки осушены, старики начали молча вставать из-за стола и становиться в хоро. Танцевать хоро на молебне — большое кощунство перед богом и святыми. Они владеют кранами от небесных источников и, если они увидят веселящихся людей, не поверят, что люди хотят пить, и не пошлют им дождь. Черти же владеют затычками от бочек с вином и ракией, и они не только не так честолюбивы, как святые, но и щедры к людям в бедах. Для того чтобы угодить и тем и другим, старики не позвали музыкантов и певцов, а взялись за пояса друг друга и медленно закачались перед народом, тихонечко дудя себе губами: «Ду, ду, ду-у-у-у…» Пятьдесят стариков, построенных по росту, одетых в черное, с мрачными и потными лицами, с блестящими глазами. Они ударяют твердыми ногами горящую землю и сами себе дудят под сурдинку. Тодю, слабоумный, тоже хотел принять участие в хоро с деревянным крестом в руке, но, когда добрался до середины круга, подогнул колени и упал в эпилептическом припадке. Все село сидело у пустой уже трапезы и смотрело с молчаливым укором, отчаянием и грустью то на старцев, то на слабоумного, и никто не проронил ни слова, и никто не встал, чтобы помочь эпилептику, который корчился в пыли с пеной на губах и прижимал к груди деревянный крест.

Это хоро, черное и страшное, — одно из самых ярких воспоминаний моего детства, и я всегда пытался понять его смысл. Сейчас я думаю, что это была драма бессилия и надежды, мольбы и первобытного гнева по отношению к богу и природе.

Перевод Валерия Сушкова.

Аисты

Гнездо на старой ветле уже ждет их. Ждет кошка — пора ей лезть на крышу, чтобы оттуда бросаться на воробьев. Ждет собака, чтобы распластаться на припеке посреди двора. Ждет крапива, чтобы в одну ночь прорасти у плетня. Ждет прапрадедушка — ему пора прогреть свою кровь. Но больше всех жду их я. В школе на уроках то и дело оборачиваюсь к окну, смотрю в небо, делаю дома уроки — снова смотрю. Как только увижу их, тут же отколю мартеничку[13] с пальто, подсуну ее под большой камень за сараем, и в ту же минуту наступит весна.

— Деда, — говорю, — ну где же аисты?

— Прилетят. Каждую весну прилетали и нынче прилетят.

Прапрадедушка, одетый в потертый кожушок, сидит у стены на лавке, смотрит в окно, а видит ли что во дворе, не знаю. Маленький, сухонький, слабенький. Кажется, мизинцем могу его на пол свалить, хоть он и старше меня на девяносто два года. Как-то учитель истории сказал про него: «Этот старик на своем горбу целый век вынес».

— Правда, что у тебя на горбу целый век? — спросил я у прапрадедушки, когда пришел домой.

— Что?

— Век! Так учитель по истории сказал.

— На себя бы лучше поглядел, — проворчал прапрадедушка и лег.

Вечером, когда бабушка, сняв с прапрадедушки рубаху, готовилась мыть его в корыте, я пробрался тайком в кухню, спрятался за печкой и стал подглядывать. Не было на его спине никакого века. Одна лишь большая бородавка с длинным седым волоском, и ничего больше. Я понял, что и учителя иногда врут, но в школе помалкивал об этом.

Тянутся дни и недели. На улице грязь, промозглый ветер, вдруг снегом сыпанет, а то и наметет по колено. А толку что? Вытащишь санки, скатишься разок-другой с горки, а полозья уж по земле скребутся. Чуть поослабнет холод, пальто долой и — айда в лес за подснежниками! Только какие тут подснежники! Заскрипят стволы деревьев, потемнеет, ливанет дождь. Не успеешь до дому добежать — опять снег, так и сечет по лицу. «Дети, будьте осторожны, — говорит нам учительница болгарского, — свирепствует страшный азиатский грипп». Она кашляет, чихает и никак не может объяснить нам сложное предложение с двумя подчиненными.

Ну и вредный же этот азиатский грипп! И на детей, и на стариков набрасывается, взрослых тоже не щадит. Отец десять дней пролежал, а прапрадедушка так тот вообще чуть концы не отдал. «Ну и бог с ним, — услышал я раз мамин голос за стенкой, — видно, время его пришло. Вот бабушку не прозевать бы, с двумя-то руками ни в поле, ни по дому не управишься».

Это точно. Прапрадедушка только и знает, что лежит, трудодни проедает, а бабушка весь день хлопочет. На своем горбу, если как учитель считать, она полвека вынесла, потому что 50 — это 100, деленное на два. У меня, значит, на горбу 1/10 века, ведь 100 разделить на 10 — получится 10. Но не в этом дело. Скорей бы весна! А она только тогда наступит, когда аисты прилетят. Они лучше календаря все знают. Прапрадедушка говорит, что календарь вообще ни к чему. Отцу, однако, он нужен — определять, за сколько дней дошло письмо от моего брата из армии, потому что под всяким его письмом стоит число. А мы, дети, следим по календарю, когда кончатся каникулы и когда праздники наступят — они отмечены красными цифрами.

Вот тебе и ни к чему…

Да вот же они, аисты, вот они!

Летят ровным строем, едва покачивая крыльями, — утомились. Еще бы! Аж из Египта, где столица Каир, — путь не близкий.

— Деда! — кричу я уже из сеней. — Летят! Летят!

Прапрадедушка выходит во двор, садится на низенькую скамеечку и, запрокинув голову, всматривается в небо. Но углядел ли он аистов — не знаю.

Бегу за сарай и подсовываю мартеничку под большой камень. Пусть лежит здесь, чтобы аисты не миновали наш дом. Их стройный порядок вдруг рассыпался, будто вихрь разметал в небе над селом старые газеты. Одни мчатся дальше на север, другие кружат над постройками. Дети, взрослые — все повысыпали из домов, стоят, смотрят.

— Аист, аист, не кружись,

К нам на крышу опустись!..

Опускаются! Опускаются! Вся стая скрылась вдали, а два аиста притормозились, описывают круги над нашим двором. Кошка уж на крыше — изготовилась к охоте. Но вот тени от аистов скользнули по ней, и она в страхе соскакивает на землю. У кур переполох! Петух хорохорится, но на всякий случай отступает к сараю.

Наконец аисты, выпустив вниз свои длинные ноги, садятся на гнездо. Теперь я, затаив дыхание, разглядываю их вблизи. Они неспокойны, озираются, словно не узнают ни меня, ни прапрадедушку. Меня-то, может, не помнят, но как они могут не узнать прапрадедушку? Ведь видят его уже сто два года!

— Никак четыре их? — спрашивает прапрадедушка.

— Да нет, всего два.

— Так и должно быть. Для других места нет.

Один аист стучит клювом по настилу в гнезде, другой стоит — не шелохнется. Замер и я, хоть мне прямо в глаза бьет солнце. Куры успокоились и разбрелись по двору. Собака распласталась на припеке. Прогревается и кровь прапрадедушки, он пробует разогнуть спину, на которой вынес целый век. Воздух теплый, прозрачный — глядь, и грязь на улице уж подсохла, крапива в тени плетня зелеными листочками выстрелила, почки на яблоне набухают, вот-вот лопнут. Все в миг преобразилось — аисты весну принесли!

— Иди уроки сделай, а после гляди сколько хочешь. Никуда не денутся, — позвала мама и будто сглазила.

Взмахнув крыльями, аисты взмывают ввысь. Кружат над нашим огородом, дальше, дальше — и садятся на Дечков тополь. Может, хотят оглядеть оттуда село? Ведь Дечков тополь — самое высокое дерево в селе. Поглядят, думаю я, и вернутся на нашу ветлу, а то как же?

Моя надежда напрасна. Аисты не возвращаются ни к вечеру, ни назавтра. Вьют новое гнездо, на Дечковом тополе. На старое и не смотрят.

— Прилетят, — утешает меня прапрадедушка, — всегда прилетали и опять прилетят.

Только человек ста двух лет может быть таким наивным и глупым! Аисты на чужом дереве уж яйца высиживают, а он одно твердит: прилетят!

Дечко так возгордился, что видеть его не могу. Сидим ли на уроке, играем ли на улице, он все на свой тополь показывает: наши аисты то-то, наши аисты то-то и то-то… И прибавляет:

— А от вас сбежали! Не хотят у вас жить. Вот тебе!

Ну что ответишь? В душе, как отец говорит, корчишься от боли, но молчишь. По справедливости же если, то и я прежде так же хвастал аистами. Они были нашей славой и гордостью. Много приметных событий связано с ними в нашей семье. В ту весну, когда яйца высиживала аистиха со сломанной ногой, умер прадедушка. В ветреный день, когда из гнезда выпал птенчик и его придушила кошка, родился я. И много других примет. Дом наш стоит посреди села. Никто не может мимо пройти, не увидев аистов. По аистам находили нас даже люди из других сел. К примеру, ищет отца инспектор, или милиционер, или еще там кто — ему и малый ребенок дорогу укажет: по этой улице, мол, слева, перед их домом ветла, а на ветле аистиное гнездо. Нас так и звали — аистовы. А теперь одно только прозвище и осталось.

Наверное, оттого, что все время думаю о них, снится мне каждую ночь, что я аист, к тому же стыдно признаться — аистиха. Во сне нос мой превращается в длинный красный клюв, руки — в крылья, туловище оперяется. Кружу над селом, взмываю выше, выше, а вижу на земле все-все, даже муравьев. Парить легко, вольно. Куда хочешь, туда и летишь. Не надо петлять по переулкам-закоулкам, месить грязь ботинками. Но уж коли стал аистом, то и лягушек есть приходится. Опускаюсь на берег речки, вхожу в воду и — тук-тук клювом. Просто не верится, что эти зеленушки такие вкусные. Во сне, конечно.

Вот такие отвратительные, обидные сны снятся! А самое унизительное то, что я несу яйца. Огромные, с кулак величиной, в коричневых пятнах. Хочу усесться на них, но не могу — гнездо неудобное. Из подстилки на дне выпирают сухие прутья ветлы, колются. Снизу восхищенно смотрит на меня мальчик. Это — я сам, а рядом со мной прапрадедушка. Я, значит, одновременно и аистиха, и я сам.

— Жаль, что я не могу остаться в старом гнезде, — говорю я мальчику, то есть самому себе.

— Почему? — спрашиваю аистиху, то есть самого себя.

— Оно неудобное. Я совью новое гнездо. Вон там, на Дечковом тополе.

Назавтра прапрадедушка сидит со мной рядом на крыльце, щурясь, смотрит на ветлу, спрашивает:

— Вернулись?

— Не-е-ет…

— Прилетят. Весь век прилетали…

— Сам ты век! — кричу я чуть не плача. — Хватит одно и то же долдонить! Не видишь, что ли, что навсегда улетели, а с ними и весна ушла?

Кошка уж не подстерегает воробьев на крыше, почки на яблоне так и не лопнули, даже крапива не пробилась. А у Дечковых… Яблони зацвели, под стрехой голуби воркуют, огород зазеленел. Хоть не верь глазам своим. У них на дворе весна, а у нас зеленого ростка не сыщешь.

— Полезай, погляди гнездо, — говорит прапрадедушка, — небось прутья полопались. Сколько лет уж не подновляли…

— Так прямо сейчас и полез! Еще чего! Коль они такие привередливые, пусть проваливают, куда хотят!

— Птахи не улетят ни с того ни с сего…

— Птахи! — ору я возмущенно, чувствуя слезы на глазах. — Гадины долгоносые, вот они кто! Черти длинноногие! Лягушатники грязные!

— Малец, а уж неслух, — бормочет прапрадедушка упавшим голосом.

У него больше нет сил говорить. Он легонько тычет палкой мне в плечо, показывая на ветлу. Что делать… Лезу, заглядываю в гнездо, а там… Прутья полопались, торчат острыми шипами. Какие уж тут яйца высиживать! В этом я на личном опыте убедился, хоть и во сне. Пристыженный, спускаюсь к прапрадедушке. Век оказался прав.

— Прилетят! Всегда прилетали и опять прилетят, — говорит он и идет в дом укладываться на лавку.

Теперь и я верю, что на следующий год аисты к нам прилетят. Приготовлю им уютное гнездо, и не будет у них повода отнять у нас еще одну весну.

Перевод Людмилы Хитровой.

Два забавных случая

В самый обед, когда я ждал своей очереди на бензозаправке, какой-то человек, подойдя к моей машине, постучал по окошку.

— Привет. Может, ты меня не узнаешь, а?

Он подал руку, поздоровались, и тогда я его узнал — кажется, мы вместе учились в гимназии. Я хотел было сказать, что позабыл его имя, да побоялся обидеть, тем более что говорил он так, будто расстались мы неделю назад. Он сказал, что был у матери, которая лечится здесь, в «Дружбе», что он торопится на поезд, потому и пришел на автозаправку спросить, не возьмет ли кто до города. Пока ехали в город, бывший однокашник рассказал мне всю свою биографию: работает агрономом в каком-то шуменском селе, имеет двоих детей, жену учительницу и т. д. Слушая, я все время напрягал память, пытаясь вспомнить, как его зовут. Я перебрал сотни имен в алфавитном порядке, да только ни одно из них не подходило к его образу. Он тоже не называл меня по имени — вероятно, точно так же забыл, — но, чувствуя его открытость, доверчивость и расположение, я начал испытывать перед ним какое-то чувство вины. Это самое чувство вины я испытываю почему-то и по отношению к другим своим знакомым, с которыми давно не виделся. А ведь будет глупо, думал я, придется назвать его по имени, и я приклею ему чужое после того, как узнал тысячу подробностей из его личной жизни.

Мы приехали на вокзал, и один только черт знает, почему я не распрощался со своим собеседником, а пошел проводить до самого поезда. И не только проводил, но и подождал, пока он устроится в купе и выглянет в окно вагона. Мой соученик, посмотрев на часы и сообщив, что поезд отправится через четверть часа, снова принялся рассказывать о своих личных делах. Его дочь должна была закончить школу в этом году, надумала поступать на химический, но жена не была согласна на химию, а стояла за французский, это теперь моднее.

— А что, не переселиться ли мне в Софию, а?

— Если у тебя есть работа и квартира, переселяйся, — сказал я.

— С работой труднее, ну а с квартирой проще. У меня в Шумене целый этаж свой, я его сдам внаем. Возьму за него деньги и куплю трехкомнатную в Софии. Но вот жене найти работу труднее…

Он совсем углубился в семейные споры, потом в куплю-продажу жилья у них в городке, а я спрашивал себя, ну почему я стою здесь как дурак, стою и слушаю, точно провожаю самого близкого человека. Он подробно излагал мне свои планы на будущее, а я все ожесточеннее пытался вспомнить его имя. В памяти мелькнуло полузабытое лицо какого-то худенького мальчика, который сидел в третьем ряду у окна, но я тут же понял, что между этим человеком и мальчиком нет ничего общего. Тот был светло-русый, курносенький, а этот — с черными волосами, горбоносый. У меня даже голова заболела от напряжения, а потом стало скучно, и я почувствовал себя просто тупицей. Ну что мне стоило, подумал я, поговорить с человеком просто и открыто! Если бы с самого начала я спросил его, кто он и что, я не попал бы в такое дурацкое положение… И самым глупым было, конечно, то, что я продолжал стоять у окна вагона и слушать его.

— Знаешь, — признался мой собеседник, — я второпях забыл позавтракать; но не беда — может, перехвачу что-нибудь на какой-нибудь станции…

— Момент! — ответил я. — Пойду взгляну, что там есть в буфете.

— Да не надо, не надо!.. — протестовал он, но я уже бежал к зданию вокзала.

Когда я подавал в вагонное окно купленные в буфете баницы, поезд тронулся.

— Спасибо за баницы и за проводы, родной ты мой! — крикнул мой соученик, высунувшись из окна.

Через несколько минут я выехал на автостраду в сторону «Дружбы» и включил четвертую скорость.

Эх ты, жалкий актеришка, смущенно подумал я об этом человеке, нет у тебя настоящей артистичности, вот ты и выдал себя в конце концов. Надо же, «родной». Мне стало смешно. Не хватало только купить ему бутылку вина в дорогу, подарки для семейства и пригласить к себе в гости. И когда я все это себе представил, меня разобрал такой смех, что живот разболелся, а машина пошла по шоссе зигзагами. Я хотел остановиться и подождать, пока успокоюсь, но только затормозил, как меня, сигналя, обогнала дежурная машина ГАИ: на автостраде останавливаться запрещено. Поехал дальше. Воображение было приятно возбуждено, я сочинял комические последствия встречи с моим «соучеником» и снова принялся смеяться.

Повернув к Дружбе, я хотел было выехать к заправке, но вспомнил, что час назад уже заправился, и взял левее, чтобы снова выйти на автостраду. На повороте висел знак «Стоп», но вокруг было пусто, и я проехал, не сбавляя скорости. Теперь остается только гаишникам меня прихватить — оштрафовать или сделать в талоне дырку, подумал я, и будто черт подслушал мои мысли: неизвестно откуда возникнув, гаишник поднял руку и решительно показывал мне, где остановиться.

— Внизу есть знак «Стоп»?

— Есть.

— Вы его видели?

— Нет.

Когда я сказал это — явную, очевидную глупость! — безудержный смех снова стал подкатываться к горлу и растягивать мой рот до ушей.

— Очень ты весел, однако! — сказал милиционер, глядя на меня с убийственным презрением. — Права!

Я подал. Страж порядка раскрыл, полистал книжечку и начал пристально смотреть то на фотографию, то на меня.

Он стоял, наклонившись к окошку и водя глазами туда-сюда, точно котенок на детских часах-ходиках: тик-так, тик-так!.. Это и вправду выглядело смешно, да к тому же я, верно, был в тот момент абсолютно расторможен. Короче, сдержаться я не смог — я просто зашелся в хохоте и наконец даже икнул.

— Товарищ старшина! — позвал милиционер. Старшина приблизился. — Похоже, этот надрался! Ржет без зазрения совести.

— Вроде рановато, — сказал старшина и, просунув голову в окошко, нюхнул. — А ну, выйди-ка.

Я вышел.

— Что пил?

— Ничего.

— Тогда почему смеешься?

— Да весело мне, — отвечаю. — А что, правила дорожного движения запрещают водителям смеяться?

— Оставь правила в покое, — посоветовал старшина. — Мы прекрасно знаем, когда водителям весело. Употребят алкоголь — и смеются. Я с такими каждый день дело имею. Дай-ка права.

Я подал ему права.

— Будешь дуть в трубку, — сказал старшина. — Раз честно не признаёшься — дуй.

Взяв трубку, я глубоко вдохнул, но когда попытался дунуть, так прыснул, что едва не выронил ее на тротуар.

— Слушай-ка!.. — начал старшина нахмурившись, но, видно, сообразив, что от пьяного иного и ожидать нельзя, замолчал.

Я закрыл глаза, представил себе, что мне режут руку, и, вобрав в грудную клетку кубиков десять воздуха, дунул.

— Быть не может. Ты хитришь! — сказал старшина, убедившись, что алкоголя в трубке нет. — Давай-ка еще раз.

Я дул еще дважды — с прежним успехом. Старшина, спрятав орудие обличения в сумку, посмотрел на милиционера — мол, что будем делать?

— А-а, отпусти его, — проговорил тот. — Не пьян — значит, просто ненормальный. Пусть себе голову сворачивает.

Старшина отдал мне документы.

— Поезжай, но безо всякого смеха! Ясно? Иначе ты становишься опасным для движения.

Отъехав, я посмотрел в зеркальце заднего обзора. Оба внимательно следили за мной и, верно, рассуждали о том, надо ли сообщать обо мне в софийское ГАИ.

А сделать дырку в талоне или хотя бы оштрафовать меня они просто позабыли.

Перевод Валерия Сушкова.

Артист

Прошлой осенью побывал я в родных местах. Пошел как-то на охоту и уже в середине дня, когда солнце начало нещадно припекать, решил завернуть на рыборазводню, к дяде Митю. Попить воды. На берегу небольшого водоема, с двух сторон зажатого голыми холмами, было пустынно и глухо. Только время от времени плеснет карп в прибрежном тростнике или подаст голос жерлянка — и снова над густой, маслянисто-зеленой водой воцаряется плотная послеполуденная тишина, нагоняющая тяжелую, ленивую дремоту. Но дядюшка Митю не спал. Подходя к побеленной дощатой сторожке, я услыхал его пронзительный голос. Мне показалось, он с кем-то бранится.

— Э-э, ты меня, козлиная твоя борода, не проведешь!

— Не оскорбляй! — отозвался другой голос. — Я честно играю, а вот ты плутуешь…

Я узнал грудной тенор отца Костадина и вспомнил, что дядя Митю, до того как вступить в кооперативное хозяйство, каждый вечер ходил к деревенскому священнику играть в тавлею[14]. Он был нашим соседом, и я так его и запомнил: вечно с тавлейной доской под мышкой. Они с отцом Костадином такими были заядлыми игроками, что денно и нощно могли метать кости, к тому же — ради пустякового выигрыша: кусочка рахат-лукума, насаженного на деревянную зубочистку.

«Вот что значит азарт, — подумал я, остановившись у закрытой двери. — Старому человеку притащиться сюда из села, аж за три километра, в такую жарищу! И только для того, чтобы сыграть партию в тавлею».

— Стой! Стой, тебе говорят! — закричал дядя Митю. — А ну ворочай обратно!

— Это еще почему? У меня петух и трека!

— Брешешь, петух и голь!

— Петух и трека!

— Петух и голь!

— Вот и играй со слепцом.

— Метай снова.

— Еще чего? Со мной этот номер не пройдет. Ну хочешь, подую на кости, чтоб ты всуе не злобился?

— Не морочь! — огрызнулся дядя Митю и, переставляя фишку, с силой хлопнул о доску.

«Ну надо же! Дядя Митю, такой, казалось бы, тихий, смирный человек, сидит в душной сторожке и препирается с отцом Костадином. Вместо того чтобы полеживать в тенечке!»

— Поп, а жульничаешь не хуже цыгана! — снова донеслось из сторожки.

— Сам ты жульничаешь, потому как игрок из тебя никудышный, — парировал батюшка.

— Просто тебе везет…

— Это мне-то? У самого дублеты… Во! Видишь — опять! Просто занозист ты больно, прости мя, господи. А все едино проиграешь. Я уж и так форы тебе даю, дабы не впал ты в уныние. Сам знаешь мою тактику.

— Мели, мели. Язык-то, знамо, без костей.

— За двадцать лет, что мы с тобою играем, ты хорошо если пару раз меня обставил. Да и то я тебе сам потрафил — нарочно проиграл…

— У тебя, отче, башка дырявая! А помнишь сто левов, которые ты мне проиграл? Я тогда еще баранью шапку себе к пасхе купил. Вся корчма тому свидетелем. А рахат-лукум? Сколько я его съел! Вагон и маленькую тележку…

— Да ты враль и хулитель, потому и играть с тобой нет никакой охоты.

— Дак не играй! Кто тебя заставляет?..

— Бог свидетель — в последний раз. Но так ужо тебя раздолбаю, всю жисть помнить будешь. Подумаешь, сто левов ему проиграл!.. А небось запамятовал, как перед всей корчмой целовал тавлейную доску? Корчмарь тогда ее еще к своей заднице протертой приставил…

— Хе-хе-хе! — сладострастно захихикал дядя Митю. — Вот этого-то мне и надо было! Так-так-та-ак! Ну, отче, теперича попробуй обскакать. За такую игру, как твоя, знаешь, что в Стамбуле дают? Во! Видал? Выкуси!.. Хи-хи-хи…

— Ты это лучше для жены своей прибереги, прости мя, господи…

— А может, для попадьи?

— Стара больно…

— Теперича можешь отдыхать, — весело сказал дядя Митю. — Когда соберу весь выигрыш, разбужу. Не трожь кости! Учись, как надобно играть. Та-ак, так… Вот теперича можешь. Дуй, плюй — ничего не выйдет. Пока тебе выпадет два и чека, я все фишки слопаю.

Отец Костадин метнул, и, по всему видать, ему выпали именно два и чека. Он скакнул вперед, и положение изменилось явно в его пользу. Дядя Митю молчал, но, видя, что выигрыш ускользает из-под носа, не выдержал и завопил:

— Мошенник! Мошенник, козлиная твоя борода!

— Не сквернословь, сын мой, тебе говорят, не сквернословь!

— Козел! Сам видал, как ты махлюешь…

— Исчадие адово!

— Это я-то?

— Нечего за тавлею садиться, коль кишка тонка, прости мя, господи.

— Да пошел ты со своим господом знаешь куда! — взвизгнул дядя Митю и, подняв тавлейную доску, так ею трахнул об стол, что фишки, разлетевшись в разные стороны, посыпались на пол. — Вот как шарахну по грязной твоей камилавке — узнаешь!..

Дело явно шло к драке. Я постучал, намереваясь разнять стариков.

— Входи! — отозвался дядя Митю.

Я шагнул на порог и остановился в полной растерянности. В сторожке, кроме дяди Митю, никого не было.

— С кем это ты играл?

— Да сам с собой, — сказал он и отодвинул в сторону тавлейную доску.

— Шутишь? Куда девался отец Костадин?

— Отец Костадин? Еще чего! Стану я пускать к себе эту леригию!

Я хохотал до колик. Дядя Митю тем временем лузгал семечки и смотрел на меня недоумевая.

— А ты у нас артист! — сказал я, устав смеяться.

Дядя Митю вздохнул.

— Чего не сделает с человеком одиночество, — сказал он простодушно. — Не то что артистом, архиереем заделаешься. В одиночестве, сынок, человек весь как на ладони. Взаправдашний!

Перевод Татьяны Колевой.

Дядина любовница

Случилось невероятное: дядя Марьо обзавелся любовницей. Это было так неожиданно, что тетушка моя чуть не слегла от мук ревности и от срама. Жители нашего городка умеют, и очень зло к тому же, посмеяться над обманутыми. Они так откровенно демонстрируют свою осведомленность о наставленных рогах, что те, кому их наставили, глаз не смеют на улицу показать.

Хвастаться нам не пристало, но что правда, то правда: мы по горло напичканы разными добродетелями и самый ценный наш капитал — высокая нравственность, выдержавшая все перипетии истории, начиная от первого болгарского царства, и устоявшая до наших дней. Так что мигом нашлись сердобольные, поспешившие подкинуть тете анонимку. Прочтя ее, тетя схватилась за голову и побежала жаловаться бабушке.

— О-ле-ле! — причитала она. — Марьо заимел метрессу.

Бабушка долго не могла взять в толк, в чем дело. Или и мысли не допускала, что сын ее способен на нечто из ряда вон выходящее, или не знала, что такое метресса. (Похоже, анонимщик использовал это слово, дабы прослыть за культурного.) Наконец до бабушки дошло — и она сказала:

— Эка невидаль! Ну пощипал какую-то бабенку, а ты и давай волосы на себе рвать!

— Защищай, защищай сыночка! — взвилась тетя. — А до меня тебе и дела нет. О-ох! Не жить мне! Повешусь!

— Ну и вешайся, — добродушно усмехнулась бабушка. — Нашла из-за чего. С каким мужиком не случается? Если из-за такой ерунды каждая будет вешаться, женщин на свете не станет. Лезь-ка лучше в погреб, сними плесень с нового засола, а то забродит.

Тетя полезла в погреб и, пока смывала кружки́, всхлипывала и причитала — оплакивала горькую свою долю. А когда дядя Марьо, как на грех, пришел домой совсем поздно вечером, тетя так грохнула тарелку об пол, что черепки взлетели к самому потолку. Сигнал об объявлении семейной войны был подан. Дядя и опомниться не успел, как супруга всадила в него целую обойму обвинений и прямо-таки изрешетила его ими. Затем перенесла огонь на его любовницу, изрешетила и ее, наградив к тому же такими эпитетами, какие можно услышать только в нашем городке. Я и то со стыда сгорал. А бабушка — будто ничего и не слышит — уставилась в телевизор. Из-за телевизора у нее стала развиваться «прогрессирующая слепота», но она ни за что не соглашалась пропустить хоть один телеспектакль. Уловив секундную заминку в тетиных тирадах, дядя Марьо пожал плечами и даже позволил себе усмехнуться.

— Вот в чем дело… Да мало ли что люди говорят…

Его спокойствие подстегнуло тетю, и из буфета полетели на пол рюмки, стаканы, чашки и всякое другое его содержимое. Удивительно даже, как всего за полдня тетины страшные страдания трансформировались в такую же страшную ненависть. Бабушка вмешалась в скандал лишь тогда, когда очередная чашка угодила в экран телевизора и спектакль был прерван по техническим причинам. В это время я и счел благоразумным улизнуть в свою комнату. Но и сюда через стену доносились вопли тети:

— Глаза б мои на тебя не глядели! Убери свои поганые руки! Не смей ко мне прикасаться!

Особого желания прикасаться у дяди, по-видимому, не было. Скрипнула одна дверь, другая — и в нашем общем отчем доме воцарилась тишина.

К вечеру следующего дня не было в городе человека, который не знал бы, что Марьо Марианов завел любовницу. Распространению слуха немало способствовала сама тетя, поносившая дядю перед каждым мало-мальски знакомым. Сенсация была еще и в том, что любовницей дяди стала… певичка из отеля-ресторана «Малина». Пардон, на вывеске значится «Стара Планина». Его знают все живущие в Западной Болгарии и все приезжающие из Западной Европы, потому как расположен он на главной магистрали, ведущей к Черному морю, и летом туристы останавливаются здесь на ночевку. Но как только на его эстраду поднялась Малина, отель-ресторан вместе с кондитерской и двумя магазинами в первом этаже стали называть только ее именем. Что и говорить, оркестр с певичкой ощутимо обновили нашу жизнь. А сама Малина… «Фантастика! Женщина-вампир!» — воскликнули одни, увидев ее. «Ну и силища!» — ахнули другие.

Пожалуй, последнее определение самое точное. Одна грудь чего стоит! А ноги! А бедра! Платья — все декольте! Глянешь — и летишь в тартарары. Наш местный поэт бай Филю и всегда-то был худ, а тут прямо на глазах стал таять — из-за «неосуществленной мечты». Однажды посчастливилось ему поздороваться с Малиной за руку — так бедолаге показалось, что перчатка у нее огненная, а тело пышет жаром, будто раскаленная печка. Именно он и выразил свой восторг столь поэтическим восклицанием: «Ну и силища!»

В ресторане теперь столпотворение. Все годное и уже ни на что не годное население мужского пола стекается сюда, начиная с шести вечера, чтобы занять место поближе к эстраде. Выходит Малина — и весь этот род мужской сатанеет от восторга. Какая женщина! Едва возьмет микрофон, издаст первый звук, хриплый, глубокий, страстный, качнет бедрами, улыбнется чему-то своему, вроде бы сокровенному, — и публика обалдевает. Даже если Малина не поет, не танцует, а просто, пока играет оркестр, стоит перед микрофоном, чуть слышно подпевая мелодию, все равно «бис» орут до посинения. Дьявольское наваждение, да и только!

Пропев положенное, Малина сходит с эстрады и присаживается к какому-нибудь столику. Чей столик выберет — тому оказана большая честь. Другие со всех сторон начинают презентовать ей бутылки вина, а она лишь усмехнется и спросит кельнера, от кого подарок. Кельнер тычет пальцем в того, кто послал, тот поднимается, красный от смущения, и кланяется так быстро и неловко, словно его по затылку обухом треснули. Поклониться ей на виду у всех — тоже честь немалая. Случается, Малина за вечер получает от почитателей до двадцати бутылок вина, которые потом уносит наверх, к себе в номер. Да, наши мужчины — настоящие кавалеры!

Эта-то Малина и стала, если верить слухам, любовницей дяди Марьо. Сердца мужчин заливала жгучая зависть, особенно когда дядюшка мой выглядывал из двери служебного помещения или выходил в зал и садился у самой эстрады, а Малина одаривала его нежной улыбкой. Завсегдатаи недоумевали: такая роскошная женщина, а выбрала этого неповоротливого олуха, недотепу толстопузого! Удивлялись и другому: тихоня, скромник из скромников, а такую отхватил! В конце концов сошлись на том, что Малина не могла не отблагодарить его, своего начальника, за те доходы, которые он ей обеспечивает. Так или иначе, но дядя Марьо необычайно вырос в глазах всех мужчин городка.

Дядюшке моему шел уже сорок пятый, был он старше меня на пятнадцать лет, но в эти годы возрастная разница сглаживается, я делился с ним многими своими тайнами, знал и его кое-какие секреты.

Став свидетелем семейной драмы, я несколько раз пытался завести разговор про певичку, но он, отводя глаза, говорил неизменно: «Уж эти мне сплетни! Конца им нет». Его нежелание хоть слегка похвастаться — весь город по ней вздыхает, а она досталась ему! — сначала меня удивляло, потом стало бесить, но так и осталось загадкой. Доведись мне оказаться в его положении, уж я бы повыпендривался перед мужским сословием нашего городка!

Однажды на улице мы с дядей Марьо встретили любовницу Парлакова — директора «Здоровой пищи»[15]. Некоторое время назад, когда о Парлакове засудачили, как сейчас судачат о моем дядюшке, мужчины тоже завидовали тому, а хорошенькую, молоденькую любовницу окрестили даже милашкой Анче. Она и впрямь милашка, только очень уж худющая — кожа да кости. Анче играет в самодеятельном театре, ее амплуа — влюбленные барышни. Дядя Марьо, глянув на нее, презрительно усмехнулся:

— Разве ж это женщина? Хворостина!

— Не чета Малине, — подхватил я.

Но дядя Марьо и на сей раз лишь хмыкнул и промолчал. Уже тогда мелькнуло у меня подозрение, но я не дал себе труда до конца обмозговать его. Лишь когда в кондитерской увидели мы Петко Дрянкова — директора конторы «Импорт-экспорт» — с его любовницей и дядя Марьо шепотом обозвал ее золотушной, до меня, как до бабушки, медленно, но все же стало доходить. Ну конечно же, дядя не спроста завел любовницу, да к тому же такую шикарную, а чтобы досадить этим двоим. Ведь всем известно, что дядя не в лучших отношениях с ними. Когда-то Марьо Марианов метил в директора «Здоровой пищи», но Парлаков стал ему поперек дороги. Позже, когда обсуждалась дядина кандидатура в директора «Импорта-экспорта», Дрянков подножку подставил. В обоих случаях казалось — дело уж в шляпе, но эти хищники подсуетились, поинтриговали и оттерли дядю, а в довершение оба завели любовниц. Теперь дядин черед: ткнул обоих носом в землю и сумел поднять свой пошатнувшийся престиж. Теперь его слава в зените. Ни для кого в городе не секрет, что оба противника страшно завидуют ему. Служебное же положение дяди Марьо и сейчас не ниже, чем у них, — как-никак директор отеля-ресторана «Малина». Пардон, «Стара Планина». Поэтому-то он так спокоен и уверен в себе…

Но дома — ад кромешный! Сначала был первый круг ада — тетушка перестала с ним разговаривать. Потом второй — тетя перенесла все свои и детские вещи в спальню и перевела туда дочку. Третий круг — тетя стала готовить отдельно, только себе и дочке. На четвертом круге ада она провела мелом линию в холле, расчертив его пополам, расчертила и кухню и не позволяла дяде заходить на ее территорию. Она ультимативно заявила, что суд присудит эту площадь ей, и фыркала даже на бабушку, то и дело нарушавшую меловые границы. К пятому кругу тетя взвинтила свои нервы до того, что запела. Оказалось, она знает и модные песенки, и арии, хотя ни разу в жизни в опере не была. Пела и в своей комнате, и на балконе, а во дворе ее фальцет сбивался на хрип, когда она выбивала ковер с таким остервенением, будто палка гуляла не по ковру, а по дядиной спине. Шестой круг ада ознаменовался сочинением заявления о разводе. Отнеся его в суд и заплатив там тридцать пять левов, тетя вернулась домой успокоенной, по крайней мере внешне. Но на седьмом круге снова попутали ее черти — понравилось ей вдруг срамиться, только и искала повода, с кем бы полаяться, на кого излить свою злость. А повод всегда найдется — в нашем квартале любительниц поехидничать хватает. Одна из таких привязалась было к тетушке: зачем та выбивает ковры в неподходящее время, да еще блеет при этом как овца, а до покоя людей ей и дела нет. Тетя в ответ обозвала ее козой безрогой, к тому же меднолобой. Соседка удивилась, как это у тети зенки до сих пор не повылазили, и спросила, для чего тетя в пении столь усердно упражняется, уж не собирается ли на ресторанную сцену пробиться, к муженьку поближе, а то он вокруг той сцены все ходит. Тетушка вскипела:

— Мой ходит, потому что у него на двоих хватает, а у твоего и на тебя одну мало, то-то ты и взбесилась.

Та смолкла — крыть, верно, было нечем, попала тетя в самую больную точку — и быстренько ретировалась.

Тетушка же, разразившись на весь квартал этой злой и малоприличной тирадой, будто камень с души скинула. В тот день уже не пела, а наутро пошла к адвокату и забрала назад заявление о разводе. Еще несколько дней спустя тетя стерла меловые границы, и дядя с бабушкой получили возможность спокойно передвигаться по дому. Теперь тетя снова проходила все круги ада, но уже в обратном порядке — и в итоге оказалась пред вратами рая.

Великое путешествие по лабиринтам чистилища тетушка совершила всего за два с небольшим месяца и вернулась из него, к величайшему удивлению всего города, ничуть не изменившейся, будто ничего не было, да и быть не могло. Дядя Марьо был возвращен в их спальню, питаться снова стали все вместе, в свободное время супруги начали ходить на прогулки и в кино. Дядя привез из ремонта телевизор, и бабушка опять уселась перед ним, не обращая внимания на «прогрессирующую слепоту». В остальном же все осталось по-прежнему: мужское население города завидовало дяде Марьо, женское — не упускало случая уязвить тетю любовницей мужа. Но тетушка не обращала больше внимания на глупые колкости. Она вдруг возненавидела Парлакова и Дрянкова и почти каждый день находила повод позлословить на их счет, вспоминала, как они ставили подножки дяде, и с удовольствием подтрунивала над их любовницами.

А дядей Марьо она теперь нахвалиться не могла: и внимательный-то он, и любезный-то, и жизнь-то ее супружеская только теперь и начинается. Вот, поди-ка разберись в женской логике! Лично я и весь город головы свои сломали, но так и не смогли понять, где тут собака зарыта. Да, с человеком — а слово, его обозначающее, звучит гордо — случаются иногда непостижимые уму вещи. Во всяком случае, тетя снова оказалась в центре внимания: ее называли модерновой женой, цивилизованной европейкой и тому подобное.

Слава тетушки окончательно утвердилась 8 Марта. В честь своего дня женщины города устроили в Доме культуры торжество с весьма насыщенной программой, в которой должны были участвовать и три уже известные нам любовницы. После доклада милашка Анче, пыжась изо всех сил, прочла стихотворение, ей аплодировали целую минуту. Затем с танцем выступила другая, дрянковская: выламывалась, как могла, но и ей минуту похлопали. В конце объявили дядину. Она еще не вышла на сцену со своими голыми плечами и фантастической прической, а зал уже грохнул аплодисментами, словно пороховой погреб взорвался. Малина взяла микрофон одной ей свойственным движением, вывела низким хриплым голосом первую ноту, качнула бедрами — и публика превратилась в тысячеголовую обезьяну: запела, затанцевала вместе с ней. Не припомню, сколько раз вызывали ее на бис, но на другой день все жаловались на боль в ладонях. Однако дело здесь было не только в певичке. Когда зал поутих, тетушка вдруг повернулась к дяде Марьо и, наклонясь к его уху, чтобы не слышали Парлаков и Дрянков, сидевшие с супругами в первом ряду, зашептала. Да вот шептать-то тетя не умела.

— Что ни говори, — разнеслось по залу, — а наша лучше всех. Парлаковская да дрянковская гроша ломаного не стоят по сравнению с нашей. Правда, Марьо?

Тетино восхищение было искренне и, как всякое искреннее чувство, нашло путь к сердцу народа, который рукоплескал ей почти так же долго, как и певичке.

Перевод Людмилы Хитровой.

Смерть рыцаря

Перевалило за полдень, а я все еще кружил по болотам около Искыра. Сапоги увязали в жидкой грязи. Ружье оттягивало руки. Мучила жажда. Но я не давал себе передышки. Воображение властно влекло дальше. Каждый миг я надеялся услышать тревожный писк легкокрылого бекаса или увидеть стаю уток.

Раздольная равнина, еще без зеленых всходов, еще не совсем очнувшаяся от зимнего сна, впитывала в себя ласковые солнечные лучи. Все вокруг было охвачено той трепетной тишиной ранней весны, в которой угадывается могучий порыв пробуждающейся жизни. Над не вспаханными пока полями поднимался белый пар. Болота сливались у края неба со строгой, девственной его синевой. Высоко на вершинах далеких гор сверкал снег, и казалось, что я вижу, как он оседает, теряя силу в лютой борьбе с солнцем. Лихорадочно спеша обогнать друг друга, мчались с гор ручьи и реки. Природа готовила себя к великой миссии материнства.

Солнце клонилось уже к горизонту. Истаяло легкое марево, струившееся над полями. Очертания и краски села, недавно еще размытые, теперь четко проступали в серой дали. По склонам виднеющихся впереди гор поползли ржавые тени.

Устав и смирившись с неудачей, я перекинул ружье за плечо и двинулся к ближайшей железнодорожной станции. И тут увидел пару уток. Их силуэты медленно перемещались по водной глади болотной прогалины, отражавшей золотистый блеск солнца. Утки всхлопывали крыльями, ныряли, резвились. Соприкасаясь клювами, надолго замирали. Увлеченные любовной игрой, они забыли об осторожности. Впрочем, до них было далеко — выстрелом не достать. Но будь они и ближе — я не вскинул бы ружья. Эта благородная мысль исполнила меня чувством гордости и достоинства. Я не мог нарадоваться на себя: вот, стою и наблюдаю таинство любви, усмирив темные инстинкты человеческого сердца. А все же вздрагивал будто в лихорадке. Знал, что могу подобраться незаметно и подстрелить. Однако вытащил из стволов патроны, сунул в карман. Никогда еще борение между добром и злом не было во мне столь мучительным. Никогда чувство доброты не стоило таких терзаний. Я шел, стараясь не смотреть в сторону уток. И вдруг мелькнула невдалеке чья-то старая засидка. Стоит укрыться в ней — и можно, подкараулив, достать их выстрелом. Засидка оказалась за протокой. Бурное течение горной воды отбросило меня назад, захлестнуло сапоги — вымок до пояса.

Залег наконец. Птицы все миловались.

«Нет, — сказал я себе. — Я не убью их. Не могу. Только прицелюсь. Только прицелюсь — и уйду, не спугнув их радости».

Сердце билось все сильнее. Черные окончания стволов то касались силуэтов птиц, то уходили в сторону.

Бах! Над болотом взметнулся серебристый фонтанчик брызг. Утки взлетели, взвились к солнцу. Описав круг, пошли прямо надо мной. Еще выстрел. Одна из птиц дернулась, крылья ее поникли, и она упала в нескольких шагах от меня. Из стволов тянулись вверх тонкие ниточки дыма. Пахло весной и порохом.

Утка лежала, распластав крылья. Была она пепельно-серая, с коричневыми крапинками. По хвосту — белая полоска. Клюв оранжево-желтый со светлой зубчатой каемкой. Широконоска. Я присел на настил, закурил. Не смел подойти, взять свой трофей, но испытывал удовлетворение: какая точность! А пока смотрел на утку, вспомнились рассказы бывалых охотников: селезень, как правило, не бросает подстреленную подругу, кружит над ней, пока не станет добровольной жертвой.

Так и вышло. Селезень вскоре вернулся. Прошел надо мной, растаял в свете заката и снова — назад. Летел низко. Я слышал шум его крыльев, видел, как в многокрасочном его оперении преломляются солнечные лучи, а каждая краска ярко высвечивается во всей своей чистоте, наклон — и все краски переливаются то в сине-зеленую, то в оранжево-красную. Я выстрелил. Он не дрогнул, не переменил направления. Пронесся прямо надо мной. Я перезарядил стволы, изготовился. Он снова шел на меня. Это был уже поединок.

С каждым витком он спускался все ниже. Теперь я слышал, как из его груди рвутся звуки тяжкой, неизбывной скорби. Той скорби, которую человек выразил бы рыданиями. Он завораживал меня красотой и рыцарской готовностью к смерти. Сознание пронзила неотчетливая, но ужаснувшая меня мысль: ведь я хочу убить его потому, что он олицетворяет благородство и мужество. Стало зябко, дрогнули руки. Но уже в следующий миг меня охватило необыкновенное спокойствие. Ни угрызений совести, ни сожаления к нему. Нужно убить его. Я стал целиться медленно, сосредоточенно. Мимо, мимо… Расстрелял все патроны. Остался единственный…

Селезень кружил надо мной все медленнее, все бесстрашнее, будто хотел пересилить меня своей беззащитностью. А моя жесткая решимость начала ослабевать. Ружье снова отяжелело в руках. Глаза застлал туман. Видел лишь темное трепыхавшееся и надвигавшееся на меня пятно. Спустил курок…

Облака кротко плыли в небе. От земли поднимался белый пар. Природа дышала любовью. В душе была страшная пустота. Прежде чем тронуться в путь, искоса глянул на болото. На меня в упор смотрел глаз сраженного рыцаря.

Перевод Людмилы Хитровой.

Кандидат в женихи

В дверь постучали — тихо, осторожно. Потом скрипнула ручка, и в проеме показалась голова в кепке, с курносым носом и короткими седыми усами.

— Есть тут кто-нибудь?

— Есть, — ответил я.

— Ну, здрасьте и добрый вечер! Это десятый номер?

— Десятый.

— В точку попал, а то уж думал, ошибся. Шано меня зовут.

Этот крестьянин был, скорей всего, впервые в гостинице. Чувствовал себя неловко, не знал, куда что положить, как разместиться. Однако, заметив у стены мое ружье, перестал стесняться и принялся рассказывать разные охотничьи истории — одну забавнее другой. Оказывается, у них в районе, в тридцати километрах отсюда, косуль и оленей полным-полно, и как раз через день там состоится большая охота.

Рассказывая, бай Шано протянул руку к стене и, не спрашивая разрешения, выключил свет. Как любой сельский житель, он не хотел раздеваться при постороннем. Тонкий забытый запах домотканого белья, знакомый с детских лет, разлился по комнате. После протяжного вздоха, очевидно испытывая удовольствие от ласкового прикосновения свежих простыней, бай Шано, начав было снова что-то рассказывать, умолк, сраженный сном. Через минуту послышался тот самый храп, в котором улавливаются звуки кавалерийского горна, лай и рычанье кусающих друг друга собак, шум морских волн и многих других таинственных стихий, которые клокочут в груди пожилых, усталых, но еще здоровых и бодрых крестьян.

Утром, когда проснулся бай Шано, было еще темно. Он сидя надел брюки, сполоснул под краном лицо. Несмотря на мои уговоры — мол, нотариус, к которому он собирается, еще не проснулся, — бай Шано не согласился снова лечь. Сел на подоконник и стал смотреть на улицу, так и просидел целый час. Что было делать, поднялся и я, написал ему заявление на имя нотариуса, и мы опять заговорили об охоте. Потом бай Шано спрятал заявление в карман и в знак признательности пригласил меня на оленью охоту. Так и порешили. А часов в десять я расплатился за номер, и мы отправились на вокзал.

Кажется, бай Шано вернулся домой раньше, чем обещал, потому что его домашние удивились и даже растерялись. Вроде все было естественно: в дом пожаловал нечаянный гость. Однако мне показалось, что и сам бай Шано смущен. Он представил меня жене и дочери, а на парня, который стоял у стола, и не взглянул. Пока хозяин раздевался и объяснял, как проходила встреча с нотариусом, молодой человек порывался уйти, но мать и дочь, не упуская его из виду, делали ему знаки остаться. Он опирался о спинку стула, и по лицу его, наполовину скрытому густыми бакенбардами, скользила улыбка, смущенная и решительная одновременно. Я часто бывал свидетелем подобных сцен, и сейчас мне не трудно было догадаться, что парень — кандидат в женихи хозяйской дочери. Так оно и вышло. Бай Шано покружил по комнате, сел, бросил короткий недружелюбный взгляд в сторону парня и спросил, покраснев:

— Ты по какому случаю?

— Да так просто…

— Как «так»? Я разве к вам приходил?

— Нет.

— Значит, и тебе у нас нечего делать. Мы даже имени твоего не знаем. Ни знакомые, ни родственники.

— Что ж, давайте станем…

— Ишь какой прыткий!

— Какой есть, — сказал тот решительно, и улыбка исчезла с его лица. — Мы уж с Ленче договорились окончательно.

— Я отец своей дочери или нет? Как по-твоему?

— Кто ж говорит, что не отец? — Парень пожал плечами. — Только такие дела решают не мать с отцом.

— А ведь я, парень, даже не знаю, как тебя и зовут!

— Неужто? Не знаешь — так узнаешь. Стойко меня зовут. Односельчане мы с тобой.

Мать и дочь стояли потупившись. Видно, сами-то с открытым сердцем парня принимали, а теперь замолчали, будто хотели его испытать. Но в их быстрых взглядах читалось искреннее сочувствие, и молодой человек это отлично понимал. Он вытащил пачку сигарет, закурил. Ленче тут же подала ему пепельницу. Они шепнули друг другу что-то и тихо засмеялись, будто в комнате больше никого не было.

Бай Шано не смог этого вынести.

— Слушай-ка, парень! А ну, очисти помещение!

«Кандидат» поднялся, но не спешил уходить, соблюдая достоинство. Он затянулся, пустил дым через нос и, важно шагнув к бай Шано, сказал:

— Ладно. Ты меня прогоняешь — и я уйду. Но должен тебе заметить, что я получаю сто пятьдесят левов чистыми и у меня комната с кухней. К тому же через два месяца мастером стану. А твоя дочка не единственная на белом свете!

Это выступала сама гордость, да еще надевшая маску презрения.

— Однако и ты не единственный на свете!. — Бай Шано вскочил из-за стола. — Марш отсюда! Только посмотрите! Заходит в мой дом, ровно в магазин. На тебе деньги — дай мне товар! Где же это видано?

Парень поклонился мне одному и переступил порог, оставляя за собой облако дыма. Бай Шано все-таки вышел его проводить и вскоре вернулся.

— Накрывайте на стол! — велел он, все еще возбужденный. — Извини, дорогой гость!

— Ленче, — попросила мать, — поди-ка принеси новые вилки. Они там в шкафчике, на верхней полке.

Девушка выпорхнула на кухню. За стеною послышался легкий шум. Хозяйка, накрыв на стол, пригласила меня садиться.

Прошло минут пять. Ленче все не шла с новыми вилками. Мать встала из-за стола, вышла и тут же вернулась со слезами на глазах.

— Шано, нет ее там. Верно, сбежала… Что делать?

Я ожидал, что бай Шано разразится неистовым гневом. Но он посмотрел на жену скорее хитровато, чем злобно, скривил рот и попытался передразнить ее.

— Сбежала? Давай-ка ляжем помирать. А ты не знала, что твоя дочь сбежит? Во всем заодно — а теперь крокодиловы слезы льешь? Не морочь голову! Я знал, что она сбежит, — сказал он, поворачиваясь ко мне. — А кричал — чтобы душу отвести… Да и как не кричать? Пришел какой-то, слова по-людски не вымолвил, сует мне под нос сигарету, хватает мою дочь за руку и даже спасибо не говорит. Сто пятьдесят получает, комната с кухней у него!.. Ежели на то пошло, так у меня свой дом есть. Разве дело в деньгах, чтоб они сгорели!

Он начал было есть, но отложил вилку. Лицо его вытянулось и побледнело.

— Я думал, он сватов пришлет. Ну, я бы малость поторговался. Уж так полагается: дескать, она у меня мала еще и уж так мне мила… А они бы сказали: «Мала, мила, да ведь девка — от сердца оторвать можно». Вот это бы мне и было наградой за то, что все двадцать лет над нею трясся… Нет, ты погляди только, как теперь молодые поступают! Не могут они порадовать человека, не могут. А тот, кто порадовать не может, и сам не сумеет радоваться. Да что уж теперь!.. — добавил бай Шано, махнув рукой.

И отвернулся, пряча заблестевшие вдруг глаза.

Перевод Михаила Роя.

Олень

Я думал, у бай Шано пропадет всякое настроение идти на охоту. Но он оказался истинным охотником — разбудил меня ни свет ни заря, и мы вышли. Посреди села встретились с другими охотниками и отправились в горы. У нас было четыре собаки. Восход солнца застал нас уже на Вершине, в прекрасном горном уголке, откуда видна была вся долина. Бай Шано расставил всех по местам, а сам вернулся вниз спустить собак.

Я стоял возле белокорого бука. Сквозь кроны деревьев проникал солнечный свет, и в его ярких лучах предутренняя мгла постепенно таяла. Справа открывался словно уснувший склон, окрашенный меланхолической красотой первого осеннего багрянца.

На противоположной стороне оврага залаяли собаки. Охотники приготовились. Послышался треск сухих веток, и вот среди буковых стволов показался олень. Он приостанавливался, настороженно вертел головой. Приближаясь к нам, выходил из тени, и его густая светло-серая шерстка лоснилась под солнцем. Олень осторожно переступал своими изящными крепкими ногами, высоко подняв великолепную голову, и каждый из нас, охотников, ожидал, конечно, что он идет именно в его сторону. Затаив дыхание, нацеливая ствол ружья то в грудь, то в голову животного, я молился, чтобы оно меня миновало. Конечно, если б олень вышел ко мне, я бы выстрелил ему прямо в сердце. Иного выхода у меня не было. Человек убивает прекрасное животное, чтобы польстить своему глупому, суетному честолюбию — вот, мол, какой я стрелок! — или желая заслужить похвалу тех, кто за ним наблюдает… А может, это чувство лишь прикрывает нашу извечную атавистическую жажду истреблять?..

Судя по тому, куда понеслись собаки, мы поняли, что олень перевалил за хребет. Подошел бай Шано, бледный от усталости и волнений, объявил, что надо поменять места засады. Перед нами открылась просторная долина, заросшая дубовым подлеском и папоротником. Собаки гнали остервенело.

Мы все время видели оленя. Он бежал по тропам и полянам, встревоженный, но неуязвимый — вся гора принадлежала ему. Однако, когда попытался выйти из долины, грянул первый выстрел. Олень резко повернул назад, но вскоре снова наткнулся на засаду. Каждая попытка выйти из окружения стоила ему двух зарядов крупной дроби. Теперь он почти летел над сухой листвой — большими красивыми прыжками, вскинув голову и плотно уперев рога в спину. Охотники наблюдали за ним, восхищаясь: «Эх, ну и красавец! Плавает — точно рыба в воде!» И тут же целились в него и били крупной дробью из обоих стволов.

Прошло больше часа. Олень, уже смертельно раненный, делал судорожные короткие прыжки и кружил без определенного направления. Наконец мы потеряли его из виду. Собаки стали лаять, сбившись в кучу где-то на одном месте.

Бай Шано крикнул:

— Готово! Собаки его уморили.

И помчался по склону что есть духу.

Мы спустились следом.

Олень лежал на широкой поляне, вытянув вперед ноги и закинув за спину рога — в том же порыве, в котором летел над сухою листвой. Каждый из нас потрогал зачем-то рога, и шею, и ноги его, восхищаясь красотой, в которой уже не было жизни.

Бай Шано, так волновавшийся, пока мы преследовали свою жертву, теперь был равнодушен и строг. Попросил нас отойти, а сам с тремя помощниками стал сдирать шкуру. На полянке закипела работа. Мы собрали хворост, разожгли костер, приготовили шампуры. Запахло дымом и теплой кровью — будто и впрямь совершалось жертвоприношение языческому богу. Бай Шано, точно опытный хирург, потрошил оленя. Немного спустя провел рукавом по носу, выпрямился.

— Напрасно теряли время, ребята! — сказал он, вроде бы всерьез переживая. — Не удастся нам отведать свежего мясца. Желчный пузырь лопнул. Не ровен час, потравимся…

— Жаль! — сказал какой-то молодой парень. — А я так радовался, думал, принесу домой оленинки…

Все разразились поистине запорожским хохотом. Бай Шано тоже смеялся от души. Это, как я понял, была его коронная шутка с новичками: кто же знает, что у оленя нет желчного пузыря?..

И началось охотничье веселье. Пошли по кругу бутылки с вином и ракией. Над углями на длинных шампурах зашипели оленьи потроха. Все рассказывали о своих невероятных приключениях на охоте и все всему верили…

Далеко за полдень отправились мы в обратный путь. На поляне, где несколько часов назад лежал олень, оставалась только большая лужа крови. В ней плавало солнце.

Перевод Михаила Роя.

Встреча

Вчера вечером меня разбудил скрип балконной двери, и я встал закрыть ее. Дул сильный ветер. Деревья в саду шумели, кроны их клонились к югу, к морю. Я включил свет, чтобы посмотреть, сколько времени, и снова лег. Был третий час ночи. Я закрыл глаза, но знал, что не засну, и это меня злило. «Спи, идиот, — ругал я себя как всегда, когда не спалось перед охотой. — Еще нет пяти, и стая, если она прилетела нынешней ночью, никуда от тебя не денется». Битый час я напрасно пытался вразумить самого себя. В три оделся и приволок из машины рюкзак. Начал считать патроны, чтобы время шло быстрее, отобрал шестьдесят штук, наполнил ими патронташ и снова отнес в багажник. Ветер стихал, и это было хорошо: стая не двинется дальше на юг, а будет ждать нового ветра.

В четыре я все-таки выехал. Миновал Золотые пески, чтобы растянуть дорогу через серпантины, и вышел на балчикское шоссе. Когда достиг леса между Оброчищем и Балчиком, было всего лишь четыре тридцать. Я съехал с асфальта на лесную дорогу и решил переждать здесь до рассвета. Пробовал думать о разных вещах — например, о том, что перепелиные стаи собираются в каком-то определенном месте на севере Румынии и всего только за одну ночь перелетают сюда. Погода им подсказывает, что пора лететь на юг, но непонятно, как все стаи собираются в одну, в определенном месте, прежде чем лететь дальше. И откуда у них столько сил? В это время года перепела как налитые, и, когда в них стреляешь, они падают так резко, что из тушек просто жир брызжет. За ночной перелет стая пересекает Черное море. Один моряк рассказывал: как-то раз, обессилев в полете, перепела падали на палубу, и матросы их собирали, как яблоки. Бывало, птицы эти, попадая в двигатели самолетов, становились причиной аварий… И вот я заснул. Грузовик с прицепом, ползший по склону, разбудил меня своим ревом. На Калиакринское плато я приехал в восемь. Оставив машину на шоссе, которое пересекает эту равнину, пошел осмотреться. Прошлой осенью я прожил в Балчике двадцать дней и двадцать раз приходил сюда по утрам. Обойду вокруг машины метров на сто и, если ничего не найду, ухожу. Напал лишь на две стаи, совсем маленькие. А сегодня утром решил: если ничего не высмотрю, махну в Русалку. Там у меня приятели-рыбаки, поедем за пеламидой.

Метрах в десяти от меня выпорхнули две перепелки. Стрелял в обеих — и ничего. Пока перезаряжал ружье, взлетела еще одна. Выстрелил — снова мимо. Так израсходовал восемь патронов. К черту, важно то, что напал на стаю, и ясно, что стая большая, очень большая! У меня затряслись руки, мне стало жарко, я никак не мог прицелиться. «Теперь — спокойно! — велел я себе. — Садись, покури, потом сделай глубокий вдох и начинай!» Так я и сделал: закурил, сел на камень и оглянулся вокруг. Я был совершенно один, местные охотники придут сюда после рабочего дня, да и то лишь в том случае, если узнают, что есть стая. Я был так счастлив, что мне стало даже совестно. Такое богатство рядом, а поделиться не с кем! Протяни руку — и черпай из него, сколько душе угодно. Я докурил, лег на спину и смотрел в небо, чувствуя, как сердце потихоньку успокаивается. Потом встал и начал. Теперь уже ни один выстрел не был напрасным. Я целился спокойно, только в тех перепелов, что взлетали рядом. Позволял себе даже не стрелять в некоторых, а просто наблюдать, как они падают, не в силах преодолеть собственную тяжесть на взлете. Приблизительно через час на бечевках, привязанных к поясу, уже не было места — на каждой висели по две, по три птицы. Пересчитал — двадцать восемь. «Ну, теперь можешь успокоиться, — сказал я себе. — Благодари всевышнего и ступай в машину». Но когда отнес перепелов в багажник, обнаружил, что там еще есть патроны. Не устояв перед искушением, я вернулся дострелять. Как же бросишь такое богатство? Оно сваливается с неба раз в год, даже раз в два года, а ведь утолить охотничью страсть не так-то просто. Бывало, скитаешься целый день, а приходится довольствоваться пятью штуками. Как мне хотелось сейчас иметь тысячу патронов!

Я был в двухстах метрах от машины, когда услышал выстрел. Очевидно, есть здесь и другие охотники, решил я — и увидел женщину в охотничьем костюме. Внезапное появление ее на совершенно открытой равнине показалось мне странным, почти необъяснимым. Чуть позже я догадался, что женщина поднялась из оврага, связанного с пересохшим руслом на дальнем конце плато. Она шла навстречу мне, но, кажется, меня не замечала, потому что подняла ружье и выстрелила. Птица не упала, однако дробь просыпалась возле самых моих ног. Лишь теперь незнакомка меня заметила и, поравнявшись со мной, приветственно подняла руку: «Желаю удачи!» В меня дважды стреляли: раз дробью для охоты на зайца и раз совсем мелкой дробью, попали в щиколотку, слава богу, издалека. Есть такие охотники: ничего не видят, кроме летящей птицы или бегущей дичи. Тем-то двум я сделал замечание — мол, надо быть осторожными. А женщине не посмел ничего сказать. Она держала свое двадцатикалиберное ружье, как опытный стрелок, и видно было, что давно занимается охотой. Я успел посмотреть ей в лицо, оно мне показалось некрасивым, но одухотворенным и очень симпатичным. В своем охотничьем костюме она выглядела стройной и даже нарядной. На поясе у нее висело штук двадцать перепелов. Я хотел было пойти в том же направлении, что и она, но, побоявшись вызвать ее недовольство, повернул в противоположную сторону. В этот момент женщина прицелилась, но тут же опустила ружье. Перепелка прошла мимо меня. Я выстрелил, и птица упала между мною и охотницей, как раз посередине. Пока я шел, чтобы ее поднять, женщина смотрела на меня, затем шагнула навстречу.

— Вы понимаете, что вот только что я могла вас ранить?..

— Это третий случай, когда охотник пытается меня застрелить.

— Извините, пожалуйста, — сказала она. — Кажется, я очень устала. Дробь вас не задела, нет?

— Нет. В честь этого события предлагаю выкурить по сигарете.

Когда мы сели рядом и закурили, я вдруг почувствовал, что во всем этом есть какая-то необычная красота и значительность, которую не выразишь никакими словами.

Женщине было лет двадцать шесть — двадцать семь. У нее были темно-карие, очень теплые глаза. Лицо — не особенно красивое, несколько суховатое, но умное. Оно приятно контрастировало с теплотой ее глаз. Но, может, красивым оно казалось мне оттого, что я впервые видел женщину-охотницу, и оттого еще, что сидели мы посреди плато, а вокруг были колючки и белые камни, которые походили на черепа и придавали ему вид поля битвы, давно отгремевшей… Поговорили об охоте, о том, что нам очень повезло со стаей, а потом замолчали. Никогда не знаешь, о чем говорить с женщиной во время случайной встречи — такой, к примеру, как сегодня. Я не страдаю излишним любопытством, к тому же не хочу досаждать дежурными вопросами, они всегда кажутся мне банальными… И пока я корил себя за то, что молчу — ведь молчать глупо, — охотница, с усмешкой в мягком взгляде, сказала:

— Сигареты в таком случае мало. Надо обмыть.

— Что?

— То, что мне посчастливилось вас не застрелить.

— Чудесная идея, — сказал я. — И, что очень важно, мы находимся всего лишь в километре от лучшего ресторана на побережье.

— Нет, — возразила она. — Мне бы хотелось здесь.

Она вскочила, побежала в сторону колючего кустарника, и только теперь я заметил над ним серую крышу ее машины. Женщина вернулась с чемоданчиком-несессером, села и открыла его. Там была бутылка виски, термос, несколько вилок и два стакана. Налила виски, потом воду, подала мне стакан. Мы чокнулись и опять сказали, что нам просто невероятно повезло со стаей.

— Я никогда не пил виски на охоте.

— Я тоже, — сказала она. — Неплохо, правда?

— Так хорошо, что лучше и не придумаешь.

Мы сидели около часа, выпили еще по полстакана виски, беседовали обо всем на свете, но сейчас я просто не смог бы восстановить все это на бумаге. Женщина говорила в шутливом тоне, она производила впечатление очень самостоятельного человека, с сильным характером, но в то же время была как-то по-особому капризна и одинока. Странно, что, пока мы разговаривали, мне ни разу не пришло в голову спросить, чем занимается, откуда и кто она. Моя собеседница тоже не пыталась что-либо обо мне узнать. И то, что мы оба не проявили обычного в таких случаях любопытства, было по-настоящему прекрасно.

Около одиннадцати мы поднялись — надо ведь было израсходовать оставшиеся патроны. Перепела вспархивали один из другим. Я стрелял, стреляла и женщина на расстоянии трехсот метров от меня. Увлеченные стрельбой, мы все дальше уходили друг от друга. Потом у нее, наверное, кончились патроны, и вскоре я услышал сигналы клаксона: она выехала уже на дорогу и махала мне на прощанье. Чуть позже мои патроны тоже кончились, и в половине пятого я уже был в гостинице. Приняв душ, приготовил себе растворимый кофе и сел за работу… Я чувствовал себя бодрым, почти счастливым, и мне хотелось побыть одному.

Перевод Михаила Роя.

Упрямые люди

Вчера вечером заснул я и спал полчаса, а может, и того меньше. Чуть только закрыл глаза — приснились кабаны. Обычно, тезка, мне во сне не везет: то патрон не тот, то ружье дает осечку. Измучаюсь, пытаясь что-нибудь поправить, и просыпаюсь весь в поту, а после целый день нет настроения и все идет наперекосяк. Но вчера впервые мне повезло. Затаились и ждем: я, бат Стоян, учитель Начев и лейтенант. Смотрю, бегут наконец прямо на меня звери — большие, как ослы. Привстал я — ба-а-х! — один кувыркнулся в овраг. Снова — ба-ах! — еще один перевернулся. Мои спутники тоже стреляют, у них штук по двадцать набралось, весь овраг заполнился падалью… После такого сна, думаю, каждый из нас обязательно попадет хоть разок.

Было еще темным-темно, но, сгорая от нетерпения, я начал одеваться. Проверил патроны и ружья — мое и бат Стояна, потому что не любит он возиться с оружием. Чищу и неизвестно почему всматриваюсь в спинку детской кроватки. Нарисованы на ней мужчина и женщина в лодке. Мужчина гребет, а женщина разлеглась, точно царевна, — в розовом платье, с длинными волосами, русалка, да и только. И даже не в платье, не в волосах дело — в лице. Будто нашу Пепу художник нарисовал. Удивительно: столько времени смотрю на эту картину и лишь сегодня заметил ее сходство с Пепой. Кто такая Пепа? Да какой же ты мужчина, если живешь в нашем городе и не знаешь, кто такая Пепа! Официантка она из ресторана «Красное знамя». Между нами говоря, тезка, я в нее втюрился еще год назад. Так влип, что, если она мне выдаст визу, брошу жену и пойду к ней, не задумываясь даже. Это из-за Пепы стал я ездить на охоту аж до самой Странджи. Обещал ей кабана. «Привезешь кабана, — говорит, — устроим сабантуй». Я весь год крутился возле ресторана, чтобы это услышать. Бат Стоян работает или заседает, а я сижу в машине восемь или десять часов кряду. Человеку моего возраста лопнуть можно со скуки, верно? Читаю газеты, дремлю, а надоест — иду к Пепе. Раз ты не знаешь ее, не буду описывать. А увидишь (только смотри мужскими глазами!) — поговорим. У меня челюсть отваливалась от трепотни, но все без толку, не шла Пепа навстречу. Была бы замужем — понятно, а то ведь свободная. Хоть раз бы поехала со мной на машине прокатиться, чтобы часок на нее посмотреть вблизи. Может, мне бы это помогло, но она будто уморить меня решила. И вот на прошлой неделе согласилась. До сих пор сколько раз ей дичь предлагал — не берет, а позавчера захотелось ей кабаньего мяса. Решено, Пепа, решено, говорю. Не одного — двух кабанов привезу. Вышел я из ресторана и кепкой о землю ударил. Если б ружье было под рукой, я бы, верно, палить стал среди бела дня…

Теперь, думаю, согласился бы только бат Стоян. Он еще больше меня охотой увлекается. Сколько мы дичи с ним побили вдвоем! Кабы «волга» говорить умела… Однако, если у него конференция какая или командировка, задумка моя к чертям полетит. Бросился я к нему, а он и сам в дверях. «Из Софии, — говорит, — должно начальство приехать, так что займись машиной». Машина в порядке, отвечаю, а лейтенант узнал, что в Страндже табуны диких свиней появились. Ему приятель сообщил с погранзаставы. Если удастся застрелить хоть одного кабана, будет чем гостей встретить. «Действуй, — приказал начальник, — на субботу и воскресенье поедем». Великий человек! Решил — и все, дай бог ему здоровья!

Включив мотор, поехал я напрямик к бат Стояну. Было еще темно. На улицах ни души, но ничего, думаю, подожду в машине, пока рассветет, тогда и разбужу. Остановил у подъезда. Гляжу — на кухне свет горит. Поднимаюсь наверх, а бат Стоян сидит одетый, пьет кофе. Остальные тоже среди ночи встали. Учитель ждал у своего дома, а лейтенант — на городской площади. С ним еще двое — офицеры запаса. Сидят в «москвиче», курят. Я поехал вперед, они за мной — в общем, покатили к Страндже. На пути в Бургасе остановились позавтракать и дальше двинули. Довольно уже далеко от города бат Стоян велел остановиться. Я тормознул. Он вышел, достал ружье из багажника и пошел к морю, до него там рукой подать. Глядим мы с учителем — а там белая птица в ста метрах от берега плавает.

— Лебедь, — сказал учитель и поспешил за бат Стояном. — Эй, Шапиров, это лебедь!..

Бат Стоян не оглянулся. Зарядил ружье, прицелился. А тут как раз лейтенант приехал со своими людьми. Все ждут у машин, а учитель идет за бат Стояном и не унимается:

— Это же лебедь, Шапиров!..

Бат Стоян отмахнулся: молчи, мол. С суши дул сильный ветер, и лебедь мог, услышав голос, уплыть. Грянул выстрел. А тот ни с места, будто ничего и не слышал. Бат Стоян еще раз пальнул, и тогда, тезка, произошло такое, что я, если б не видел своими глазами, не поверил бы. Лебедь повернул к берегу и поплыл прямо на нас. Бат Стоян снова зарядил ружье, и третий выстрел поднял брызги перед самой грудью лебедя. Глупая птица! Вместо того чтоб испугаться, плывет к нам, сама под дробь лезет. И чем ближе подплывает, тем больше и красивее становится. Перья белые, клюв черный, шея длинная — да что там говорить… И плывет себе, точно слепая, прямо под дробь. Так и попалась на мушку — одно крыло распростерлось на воде, как газета, а здоровым лебедь захлопал, словно хотел взлететь, и вскоре ветер понес его назад в море, все дальше от берега. Бат Стоян снял ружье и крикнул:

— Дайте лодку! Лейтенант, найдите лодку!

На противоположном берегу залива виднелась рыбацкая хижина. Там было несколько лодок. Лейтенант помчался на «москвиче» и в пять минут достал у рыбаков лодку. Кто откажет в просьбе Стояну Шапирову? Пароход попросит — и тот дадут. А лебедя относило все дальше. Время от времени он махал здоровым крылом, ветер ему помогал. Лейтенант с рыбаками битый час гребли, пока настигли его. Выловили наконец, бросили в лодку, повернули назад. Веришь ли, два часа боролись с ветром, выбираясь из воды. И все это время мы ждем и мерзнем. Мы еще ладно, а лейтенант аж посинел весь. Вытащили лебедя на берег. Оказалось, он весит килограммов десять, а то и все двенадцать. Сунули его в багажник и поехали дальше…

Было уже за полдень, и гнал я со скоростью сто километров в час, чтобы скорее добраться до гор. Этот день, думаю, угрохали мы на лебедя, но хоть завтра спозаранку будем на месте, иначе Пепа на меня и не взглянет. Я уже припас домашнее вино и ракию. Отнесу ей домой, а она приготовит что-нибудь из кабаньего мяса. Сабантуйчик получится что надо…

Вот что я скажу тебе, тезка: ничего нет приятнее, чем зайти в девичью комнату. Кругом порядок, чистота, тишина и всё девушкой благоухает. Выпейте немного, отведайте кабаньего мяса, опять выпейте, если захотелось, а потом она в своем мини сядет к вам на колени. Больше ничего не хочу, лишь бы села ко мне на колени. Думаю об этом — и вдруг вижу, лейтенант едет с той же скоростью и сигналит. Я сбавил, мы поравнялись. Он обогнал меня и остановился. Это произошло у Аркутино. Лейтенант подошел. «Мне надо согреться, — говорит, — потому что просквозило меня. Может, чаю или еще чего-нибудь выпить?»

— Выпьем у Фоки по рюмке коньяка, и все пройдет, — сказал мой начальник. — Только стоя, на скорую руку, а то у нас времени нету.

Фока нас увидел, заулыбался — много раз приезжали мы к нему с бат Стояном. В ресторане пусто и тихо, зато официантки любезнее, чем летом. Одно блюдо закажешь — два принесут. Теперь там, по зимнему сезону, остались только три девушки. Фока их мобилизовал, и они вмиг заставили стол блюдами. Вроде только горячий чай с коньяком мы и попросили, но Фока загородил нам дорогу и не выпустил. «Птичьего молока вам достану, а так не отпущу», — говорит. Скучно человеку, компанию ищет. Едим и пьем, а на улице снежок пошел, и не снежок даже, а град со снегом. За полчаса все побелело, будто специально для нашей кабаньей охоты.

— Погода-то что надо, ребята! — говорит бат Стоян.

Ну, тут учитель и показал себя:

— Погода или непогода, а я отсюда ни ногой! Фока, есть у тебя свободная койка?

— Сколько угодно! — сказал Фока. — Восемьдесят мест первой категории. Стопроцентная скидка, а можно и за просто так.

— Иди сюда, чокнемся! — сказал учитель. — Поохотились, лебедя щелкнули. С меня хватит!

— Лебедя? — спросил Фока. — Дайте посмотреть.

Я вытащил птицу из багажника и принес в ресторан. Положил на пол возле двери, девушки и Фока присели на корточки вокруг. Мы сидим за столом, допиваем, а они смотрят на лебедя и молчат.

— Он и не боится, — сказала одна из девушек и погладила птицу по голове. — Ой, крыло почти совсем оторвалось!

Лебедь в самом деле их не боялся. Волоча раненое крыло по полу, он подошел, положил клюв на плечо девушки — и она, дурочка, даже прослезилась.

— А чего ему бояться? — сказал учитель. — С тех пор как вылупился, среди людей живет.

Учитель уже порядком выпил. Обычно он не особенно разговорчив, да и не пьет, а тут стал поднимать рюмку за рюмкой.

— В прошлом году был я в Польше, — сказал он, — видел озеро в центре Варшавы. Там плавали лебеди. Им бросали крошки. А дети даже подходили к воде и кормили из рук. Потом польские товарищи повезли меня на далекие озера и реки, на рыбалку. Ловим мы рыбу, а тут из-за камышей выплывает лебедь: «Гок-гок-гок!» Будто спросил: «Клюет?» — и поплыл своей дорогой.

Учитель поднял рюмку. Лейтенант разминал шею, потирал плечо. Бат Стоян шваркнул пустую рюмку на стол и закричал:

— Поехали! Фока, счет!

Он вскочил и стоя начал отсчитывать деньги. Я тоже встал, а лейтенант опять схватился за плечо и сказал:

— Куда спешить, дайте хоть немного согреться!

— Времени нет, — отрезал бат Стоян. — Твои люди вызвали повара с заставы, завтра к рассвету мы должны быть на месте.

— Если хочешь знать, вряд ли я смогу охотиться, меня всего ломает, — сказал лейтенант, разминая шею до хруста.

— Там, наверху, мы тебя разотрем, — сказал бат Стоян. — Выпивка будет и там. Давай не капризничай!

Он подошел к окну и стал смотреть во двор, ожидая, пока остальные расплатятся. Но, обернувшись, увидел, что все по-прежнему сидят на своих местах. Фока переводил взгляд с него на остальных, а девушки возились с лебедем, пытаясь засунуть ему в клюв крошки. Бат Стоян кивнул мне, и я взял птицу и отнес ее в багажник. Когда вернулся, учитель говорил:

— Не хочу охотиться на кабанов. Здесь я себя лучше чувствую.

— Мы к тебе не привязаны! — вскипел бат Стоян. — Обойдемся и без тебя.

— Еще бы не обошлись!

Учитель завелся: если бат Стоян что-нибудь говорил, он отвечал в два раза дольше, будто давно за что-то злился на него. Вроде интеллигентный, а противный оказался человек. Увидев его охотничий домик, сразу можно было понять, какой он заядлый охотник. У него и плитка там, и кровать, и столик для работы. Как-то пошел я к нему вечером пострелять диких уток. Он принес тетради, сидел и проверял их. Услышит кряканье на болоте, погасит свет, выстрелит в амбразуру — и снова за тетрадки. А теперь вот взъелся и не хочет вылезать из-за стола. Учитель есть учитель, это понятно, что с него возьмешь, но лейтенант был еще противнее. Человек военный, любому приказу козыряет, а тут взял да и заупрямился. Хотя сам без ума от кабаньей охоты. Должен тебе сказать, тезка: упрямство — настоящая болезнь. К тому же заразная. А такого упрямства, как у болгар, нигде не сыщешь! Болгарин, если заупрямится, кепку свою съест вместо пирога, но того, что ты просишь, не сделает. Чтобы бат Стояну возражать? Да ему в этом городе до сих пор никто не смел слова против молвить. Это же, браток, ни на что не похоже! Бат Стоян вскипел, скрипит зубами, никогда он не уступал другим. Я подумал, как гаркнет сейчас: «Встать!» Но он повернулся ко мне и говорит:

— Заводи мотор!

Когда мы подошли к машине, лебедь задергался. То крылом, то ногами бьет так, что вот-вот крышка багажника отлетит. Бат Стоян схватил птицу за шею да как размахнется — и зашвырнул ее в противоположный угол двора.

— Поехали, — говорит, — а те пусть возвращаются как знают.

Еду назад, а сердце у меня в комок сжалось. Примет меня Пепа или прогонит? Оставляю бат Стояна у его дома, еду прямо к ней. Звоню, она открывает. Весь похолодев, стою на пороге и не знаю, что сказать.

— Прошу! — говорит она.

Вхожу в коридор, сам не знаю зачем. Душа полна, а руки пусты. Пепа придвигает мне стул, садится напротив. Какая у нее прическа, а какая шея!.. О мини-юбке и говорить нечего. Взглянул я на ее ножки, и стало мне хорошо. Знаешь, тезка, впервые было мне хорошо только оттого, что просто смотрел на женщину. И тогда же все ей и рассказал:

— Упрямые люди, душенька, упрямые люди! Если б я даже ружье на них поднял, все равно бы не поехали они охотиться на кабанов. Для тебя, лапонька, я бы десяток гор перевалил, да из-за них, из-за этих упрямцев…

— Ну ничего, — отвечает она и смеется. — У меня все равно сегодня гости будут. А вечером сестра придет.

Обманула. По глазам понял, что обманула. У нее и сестры-то нет никакой. Но и у меня ведь не было мяса дикого кабана…

Проводила она меня до двери, да так все на этом и кончилось…

А теперь, тезка, скажи, кто ты и откуда?

Перевод Михаила Роя.

Мое детство

Благостность нисходит на душу всякий раз, когда я вхожу в выставочный зал. Для меня это всегда храм, по которому разлит мягкий свет: здесь празднично тихо и торжественно, здесь священнодействует искусство, властвует его дух. Здесь все — совершенство, а вместе с тем — что-то и не досказано до конца. В каждой краске — жар великой неудовлетворенности таланта, каждая рама замыкает своими пределами множество страстей и сомнений, отражающих верность правде и приверженность иллюзиям. Какое наслаждение быть лицом к лицу с этим многокрасочным хаосом жизни! Проникать за видимое на холсте, в таинство творчества. Благоговейно преклоняться перед великим мастерством художника, благодарить его за испытываемый восторг, за внушаемую им веру в то, что и во мне жива частичка Бетховена, Пушкина, Моцарта…

Вот и мое детство — это ведь сон. Сказка, в которую я уже не верю, подробности которой уже стираются в памяти. Порой охватывает неуемное желание взрыхлить толстый пласт времени, проникнуть к корням иллюзорного детского счастья, добыть хоть один глоток из источника моей жизни. Я пытаюсь, но тщетно. Чем больше жажду я этой целительной влаги, тем туманнее видится она в синем далеке десятков лет.

А художник способен дать мне ее — чистейшую капельку, в которой высвечивается все мое детство.

Пейзаж я увидел в глубине зала — там, где обычно размещают произведения «малых» жанров. Солнце на холсте клонилось к горизонту. Оно было скрыто за тронутыми отблеском золота облаками, но я ощущал его — громадное, жаркое, будто раскаленные угли сникающего пожарища, дарящее земле свое последнее тепло. Так умирающий старец торжественно и просто благословляет, прощаясь, живых.

Мы с мамой идем белой полевой дорогой, и я ощущаю ступнями бархат пыли. На душе легко, радостно. Я забегаю вперед, подпрыгивая козленком, потом поджидаю маму и, уткнувшись в ее фартук, вбираю в себя густую смесь запахов — молока, трав, кухни и еще чего-то такого, что исходит только от мамы. Перед нами то на трех, то на четырех лапах трусит наша белая собачонка. Она уж свернула к садам, и я ей завидую, потому что она раньше меня вбежит в село и раньше меня увидит дом, двор, кроликов, голубей, ягнят — моих сотоварищей, по которым я целый день скучал в поле.

Чудодействием вдохновения художник возродил во мне ту детскую любовь к бессловесным существам, о которых я неутомимо заботился и которыми были наполнены мои детские сны. Возродил рубиновый отблеск кроличьих глаз в темном ковре люцерны, умиротворяющее гугуканье голубей под стрехой, жалобное блеянье ягнят, когда они с нетерпением целый день просидевших взаперти малышей бросаются к матерям, возвращающимся с пастбища, и ищут ласки. Возродил ощущение вечерних сумерек, наполненных гомоном наших неутомимых игр. Вернул белые осенние ночи, падающие звезды, суеверный страх перед черными глубинами мрака, первый трепет перед загадками мироздания. Вернул маленький, простой, неповторимый, только мой мир, которым никто из всех миллиардов людей на земле не обладает и не может обладать и который называется прекраснейшим словом: любовь.

Захотелось купить свое детство. Оно стоило тысячу левов, а у меня столько не было. Когда же я их собрал и снова пришел в выставочный зал, место, где висел пейзаж, уже опустело. Холст был куплен каким-то знатоком живописи. Долго еще потом чувствовал я себя ограбленным. Но стал утешать себя: мол, кто-то другой нашел, как и я, свое детство. Повесил холст дома — так, чтобы, вернувшись с работы, часами смотреть на него, наслаждаясь безмятежностью счастья, которую человек испытывает лишь раз в жизни.

Минуло время. Как-то зашел я по делу в одно учреждение. От керамических плиток коридора отдавался резкий звук шагов снующих туда-сюда людей. Перед дверью с табличкой «Архив» стояла очередь. Встал и я. И тут мой взгляд упал на картину, висевшую в темном углу коридора. Предчувствуя недоброе, подошел ближе, вгляделся. То было мое детство. Потемневшее, засиженное мухами, одинокое, ненужное тем, кто приходит сюда за бумагами с печатями.

Перевод Людмилы Хитровой.

Старый каштан

Тем утром вошли во двор трое. В зеленых ватниках, с топорами. Остановились под старым каштаном, закурили. Я смотрел на них с балкона и думал: что им тут нужно? Один — у него была еще и кирка — отодвинул синюю скамейку и отвалил от комля верхние слои земли. Двое других, поплевав на ладони, начали рубить. Удары топоров эхом отозвались от деревьев соседнего парка. Ветви каштана затрепетали, с них стали срываться табачно-желтые, разлапистые листья.

Рубили старый каштан. Крепкое еще дерево, только чуть усохшее, как всякое старое существо. Некоторые его ветви были воздеты над бульваром, будто черные покалеченные руки. Каштан выпадал из шеренги других деревьев, более молодых и более стройных, чем он. Потому и обрекли его превратиться в пепел или в доски для забора. Умереть.

Из-под топоров летели щепки — живые куски его тела. Жалость стиснула сердце. Сколько раз сидел я на синей скамейке, опершись головой о его могучий ствол, покрытый шоколадного цвета корой! С друзьями, с любимыми девушками, с самыми светлыми своими думами, с печалями.

Каштан всех привечал. Под раскидистой его кроной никому не приходили в голову нечистые помыслы. Здесь никто никого не обманывал. Никто, сидя на синей скамейке, не задумывал совершить измену, гнусную сделку, убить, предать… Старый каштан вслушивался в неторопливые беседы пенсионеров, в чьих сердцах уже угасли страсти, в невинные ссоры детей, в шепот юных влюбленных, которых еще смущают глухие уголки парка.

К порубщикам подошли три старухи с мешками. Принялись подбирать щепу. Два часа торчали во дворе, молча, наперегонки втискивая в мешки осколки дерева. На растопку. Удары топоров отсчитывали последние мгновения жизни каштана. Он клонился все ниже, ниже… и вот рухнул со сдавленным стоном бессловесного существа. Упал, вытянувшись во весь свой рост, в задумчивое осеннее утро. Было в его смерти что-то торжественно-прекрасное и тяжко-безотрадное.

Старушки поволокли мешки со щепой. Переговариваясь оживленно, ушли растапливать свои печки. Везучие старушки.

Перевод Людмилы Хитровой.

Ромео

Вот я и дома.

Сижу за пишущей машинкой и смотрю на чистый лист. Мне предстоит истинное удовольствие: переписать то, что я набросал в путевом блокноте. И дай-то бог, чтобы чистый лист не превратил удовольствие в мучение — как это бывает чаще всего.

Пора, пора завершить круг моих скитаний!

Вчера я ехал в спальном вагоне. Машина моя вышла из строя, и мне пришлось оставить ее «подлечиться» на одной из станций техобслуживания. Через месяц съезжу заберу… Вагон тронулся, а вторая полка пустовала. Чувство было такое, будто я в гостинице. С возрастающим любопытством стал я ждать, кто же будет моим соседом. Он не замедлил явиться. На первой же станции кондуктор открыл дверь и впустил рослого молодого человека с грубыми чертами лица и толстой шеей. Пассажир поставил багаж, вытащил сигареты и ушел в тамбур курить. Через полчаса вернулся, открыл чемодан.

— Я, с вашего позволения, поужинаю, — сказал он, подсаживаясь к столику. — Угощайтесь!..

— Спасибо, — ответил я, чувствуя, как разыгрывается аппетит.

Не знаю почему, но в поезде мне всегда хочется есть, а чужая снедь всегда кажется особенно вкусной.

У меня была бутылка коньяка. Я вытащил ее и поставил на столик. За неимением стаканов пришлось пить прямо из горлышка. После первого глотка мы познакомились… Разговаривали, пили и закусывали вареной курицей, посыпанной молотым красным перцем. Завернута она была, между прочим, в желтую театральную афишу, на которой жирными буквами было напечатано: «Ромео и Джульетта». «Надо же, — подумал я, — едим курицу под соусом бессмертной любви Ромео и Джульетты!» Я выпил, и эта глупая мысль показалась мне забавной.

— Афиша чистая, — сказал мой спутник. — Не подумайте, что я снял ее со стены.

Он засмеялся, и я вдруг обнаружил, что его голубые глаза насмешливы, печальны и мечтательны. Их мягкий свет странно контрастировал с грубыми чертами широкого лица, как если бы два куска драгоценной породы были вправлены в шершавую кору дуба.

— Я работаю в театре, плотником, — пояснил он. — Работы то невпроворот, то совсем мало. Современные пьесы часто играют на почти пустой сцене. Артисты много ходят или бегают, как на стадионе. А для классики нужно много бутафории. Дома, фонтаны, улицы, деревья… Все это сколачиваю я.

Он сделал упор на последних словах и рассмеялся.

— Ваше здоровье! Хорошо, что догадались захватить коньячок. Я-то собирался в спешке. Брат у меня женится. В Софию — и завтра же обратно. Мы сейчас даем «Ромео и Джульетту». Тридцать спектаклей посмотрел, не считая репетиций, и все не могу насмотреться. Особенно нравится сцена у балкона — балкон этот тоже я мастерил… Каждый вечер смотрю из-за кулис.

Сто́ит Ромео появиться, как меня начинает колотить. Сам не знаю почему. Так в жар и бросает. Забываю, что это вовсе не Ромео, а Гошка Тодоров, с которым мы вместе на рыбалку ездим, по рюмочке пропускаем, а случается и ругаемся. Я его роль наизусть выучил…

Прекрасный мир, красота, так бы слушал и слушал!.. И все это я переживаю не только стоя за кулисами, но и после: дома, на улице, в мастерской… Верится, что жизнь полна красоты, нежных чувств, благородства. Кое-кто из друзей насмехается. Считают, что я малость того… А я совсем даже нормальный. Просто меня это за душу берет, трогает, что ли… Хотя, кто знает, может, я и вправду блаженный, — добавил он, глотнув из бутылки, и в глазах его отразилась грустная ирония человека, способного спокойно и беспристрастно высмеивать свои собственные слабости.

— Почему же? — возразил я. — Восхищаться, жить поэзией Шекспира — чего же здесь ненормального?

— Нет, это смешно. Да и жена моя так считает, она далеко не глупая — уж это точно. Восемь лет мы с ней прожили, и тут вы мне поверьте. Раньше, до того, как я устроился в театр, я совсем другим человеком был. Грубым, неотесанным. Случалось, под горячую руку поколачивал… Она терпела, не обижалась. Посердится — и отойдет. А теперь тоже высмеивает: «Изменился ты, — говорит, — совсем скоро чокнешься». Может, и вправду изменился? Да и как иначе? Ведь я теперь среди культурных людей вращаюсь, пьесы смотрю. С положительных героев стараюсь пример брать. Вот взять хотя бы Ромео. Кто его создал? Гений! — как говорит товарищ режиссер. И мне хочется на него походить. Жить и любить, как Ромео.

Возвращаюсь я тут как-то из театра и говорю: «О Ефросина! Будь же так любезна, подай на стол, мой голод утоли!» А она смотрит на меня как телка, ухмыляется и передразнивает: «О Димитрин несчастный! Видать, ты вовсе выжил из ума!»… «Дурочка, — говорю, — я же стараюсь с тобой по-нежному, а ты не понимаешь».

Принес ей как-то букет цветов. «Вы только посмотрите, — говорит, — на что он деньги тратит!» — «Да я его, — говорю, — со сцены взял». — «Сегодня, — говорит, — со сцены, а там привыкнешь и в магазине станешь покупать. Принес бы чего дельного, если так тебе охота…»

Мне же просто хочется быть с ней нежным. Вчера спектакль меня особенно потряс. Прихожу, она уже легла. В окно струится лунный свет — ну, точь-в-точь как на сцене из прожектора. Красота! Да и жена мне показалась особенно красивой. Встал я рядом с кроватью, а Ефросина смотрит на меня из-под полуопущенных ресниц. Лицо чистое, белое, словно сама луна опустилась на подушку. Я еще больше растрогался и говорю: «Мой друг… клянусь сияющей луной, посеребрившей кончики деревьев… ты так прекрасна!..

Стань у окна, убей луну соседством,

Она и так от зависти больна,

Что ты ее затмила белизною…

О милая! О жизнь моя! О радость!..»

Она как загогочет! Аж захлебнулась. «Чего ж ты, милая, смеешься?» — спрашиваю. А она: «Да потому и смеюсь, что ты совсем спятил. Не все у тебя дома. Уж лучше б отлупил, как бывало, чтоб почувствовать, что мужик у меня, а не тряпка! Слюнтяй какой-то и рохля. Теперь мне ясно, почему ты всем место уступаешь, почему по три часа в очереди ждешь, чтобы купить кило винограда. Всякие нахалы тебя оттирают, а ты: «Простите, гражданочка, извините…» Если будешь так перед каждым извиняться, голодным останешься. Жизнь, — говорит, — это тебе не театр!»

Высказала она мне это в лицо — и к стенке отвернулась.

А теперь сами посудите, разве ж я не дурак? Разве не смешно все это?..

Перевод Татьяны Колевой.

Первая тайна

Мои соседи по квартире, Лили и Милойко Ивановы, милые и приятные люди. Женаты они уже три года, и не ошибусь, если скажу, что семья эта служит примером для всех семейств в квартале. Милойко служит в каком-то министерстве и, вероятно, скоро станет начальником отдела. Очень способный, дельный работник — его трудолюбие вошло в поговорку, но прежде всего он просто хороший, добрый человек. Единственный его недостаток — это то, что он просто-таки обожает свою жену, говорят мужчины нашего квартала, слегка презирая Милойко за эту слабость. У них есть на то основания, потому что их супруги считают Милойко идеальным мужем. Впрочем, мужчины, не оставаясь в долгу, образцовой супругой считают Лили.

Пока Милойко на службе, Лили не присядет ни на секунду. Крутится по дому, выбивает ковры, стряпает. Мою и их комнату разделяет стеклянная дверь, загороженная шкафом, и мне хорошо слышны быстрые шаги соседки. Когда Лили занимается уборкой, она напевает отрывки из популярных оперных арий. Когда выходит на балкон повесить белье, я вижу ее в окно: густые волосы блестят, точно золото, а глаза смотрят на мир по-детски доверчиво и радостно.

Под вечер возвращается домой Милойко, обязательно с букетом. Цветы — его страсть. Он дарит их жене зимой и летом. Он взлетает по лестнице, не переводя дыхания, нетерпеливый, словно скупец, который спешит к своему сокровищу. Заходит в комнату, Лили встречает его, как обычно, радостным возгласом: «Ах, ты пришел!» Следует минута молчания. Милойко открывает дверцу буфета и говорит:

— Хлеба маловато, пойду куплю.

— Нет-нет! Вечером я сама…

— Вечером мы идем в кино.

— Ах!.. Я так и знала, что ты купишь билеты на новый фильм. Говорят, очень хороший.

— А уголь у тебя на завтра есть?

— Я принесла.

— Зачем? Сколько раз я тебе говорил: не таскай уголь! Посмотри, какая ты бледная! Опять хочешь заболеть?

У Лили в детстве болели железки. Милойко об этом не забывает. Даже наоборот: ему будто удовольствие доставляет напоминать ей об этом каждый день.

— Но ведро легкое, — мягко протестует Лили. — Мне приятно немного поразмяться.

— Выйди в сад, подыши свежим воздухом. В следующий раз будешь слушаться?

Еще минута молчания.

Как-то раз, стоя у окна, я увидел на противоположном тротуаре мальчишку, который нес большой букет желтых хризантем. Чуть позже прозвенел звонок. Лили открыла дверь, спросила:

— Кто их прислал?

— Какой-то мужчина…

— Какой мужчина?

— Не знаю, — ответил мальчик и побежал вниз по лестнице.

Лили прошла узким холлом мимо моей двери и закрылась у себя. Я довольно долго не слышал ее шагов. Немного позже увидел ее на балконе: в новом платье, она стояла, пристально всматриваясь то в прохожих, то в пожелтевшие деревья сада, будто кого-то искала. В этот день она несколько раз выходила на балкон. Глаза ее странно блестели.

Но вот и Милойко вернулся со службы. Когда дверь за ним закрылась, я услышал такой звук, будто сломали карандаш. Милойко был не из тех, кто не заметит даже малейшей перемены в настроении дорогого существа.

— Что с тобой? Заболела?

— Нет, — сказала Лили.

— У тебя на лице какая-то нездоровая краснота.

— Ах, боже мой, перестань! — нервно ответила Лили. — То говоришь, что бледна, сейчас вот — что красна…

— Но почему ты так нервничаешь?

— Да, а теперь — что нервничаю. Откуда ты взял? Наоборот, ты сам какой-то нервный…

— Это от радости, что удалось купить такой чудесный букет. Но он тебе, кажется, не понравился?

— Какой букет? — тихо спросила Лили, и я почувствовал в ее голосе разочарование.

— А разве парнишка не принес тебе хризантемы?

— Не-е-ет…

— Ну и мошенник! — вскричал Милойко и, прохаживаясь по комнате, рассказал: — Сегодня утром, около десяти, я увидел женщину, которая вынесла на угол корзину с хризантемами. Я подумал, вечером уже не найду ничего подобного. И так захотелось скорее тебя порадовать, что я вышел и купил несколько штук. Дал лев какому-то парнишке, чтобы доставил тебе цветы. А этот хулиган взял да и…

— Жаль! — сказала Лили. — Ну ничего, в следующий раз купишь… Но только сам приноси, сам!..

— Теперь уж не оплошаю. Ну и парень — надо же, как меня провел!

— А сейчас принеси уголь — у меня кончился. Подсолнечное масло купил? Нет? Так и знала, что забудешь. Ну сколько раз можно напоминать? Почему я одна должна обо всем думать? — сказала Лили и стала готовить ужин.

Прошел месяц. Милойко до сих пор не может забыть мальчишку, который его обманул.

А Лили поет теперь не арии, а романсы, да и то лишь те, старинные, которые навевают тихую сладкую грусть о чем-то неведомом, прекрасном, непережитом.

Перевод Михаила Роя.

Студент с мансарды

Тип этот прекрасно знает, что пол его жалкой мансарды — потолок моей комнаты. Да хоть кол ему на голове теши! Вот опять созвал ораву! Известно зачем. Одни танцульки да флирт на уме. Нет, сегодня их, кажется, только двое. Но ветхий, рассохшийся потолок все равно дрожит, и штукатурка крошкой сыплется прямо на стол. Мало им танцев — еще и поют. То песенки легкомысленные… ну вот вам: «Кто пирог с капустой съел», а то мотивчики оперные слышатся. Женский голос — это еще терпимо, но мужской гундосит ужасно фальшиво. Взял палку, постучал в потолок. Они на миг перестали — фыркнули, верно: «Вот привязался!» — и патефон опять начал заикаться. До чего же заезженная пластинка!

Чуть ли не каждый вечер так… Топают, вопят, беснуются. Знать не хотят, бессовестные, что крадут мой покой, мои мысли, мой труд. А слышать, как там собираются уходить, просто невыносимо. По лестнице скатываются, словно по крутой горной тропе. Смех да шуточки, чепуху всякую несут. Завершая свое шествие по моим нервам, толкутся еще с полчаса на тротуаре, переговариваются с этим, из мансарды, швыряют в него камешками, распевают прощальные шлягеры. А он отвечает, высунув из слухового окошка голову, точно крыса из норы. Наконец тишина. Но продолжать начатую работу уже не могу…

Взялся как-то писать фельетон о студенте. Один из тех уничтожающих фельетонов, которые никогда и никого еще не уничтожили. Самого-то его не пронять, но хоть у других, может, совесть заговорит. Пишу наглеца таким, каким вижу его из своего окна. Тощий, с вытянутым невыразительным лицом, сутулится. Ему это совсем не идет. А он, конечно, думает, что сутулость придает ему вид одухотворенной личности, что она признак элиты. По улице вышагивает вяло, небрежно, да ведь все равно сразу видно, что элита эта питается в столовке. В его взгляде, насколько я уловил, сквозит так называемое тонкое презрение ко всему окружающему. Именно презрение, на которое я могу нарваться, удерживает меня от того, чтобы подняться наверх и врезать ему как следует. Несколько раз бросал ему записки в почтовый ящик — ответить он не соизволил…

Но сегодня вечером терпение мое лопнуло.

Лестница на мансарду заросла грязью: его величество не платят уборщице. Лампочка на площадке не горит. Свет только снизу, с моего этажа. Стены исписаны, изрисованы. Содержание рисунков не слишком целомудренно. И звонка нет, на его месте торчат два конца медной проволочки — ни дать ни взять змеиный язык. Чиркнул спичкой. На двери наклеены, приколоты клочки бумаги: «Верни денежки, не на что пойти в кино. Чоки», «Жди в 6 у моста. М.», «Вечером у стекляшки. Ники», «Пойдешь на Витошу? Уходим рано. Две гитары», «Приду в 7. М.» и т. д. и т. п. Целая коллекция приглашений.

Барабаню кулаком в дверь. Патефон умолк. Его величество возник на пороге. Одет в пеструю клетчатую рубашку.

— Что угодно? — а звучит: «К вашим услугам, сэр!»

— Слушайте, — начал я и крепко сжал ему плечо. — До каких пор вы будете рвать мне нервы своими бесчинствами?

Он не сделал попытки освободить плечо, сбросить мою руку. Смотрел прямо в глаза. Мой гнев не пугал, а удивлял его. Лицо студента становилось все более спокойным и доверчивым.

— Извините, что доставляем вам беспокойство. Но… прошу, проходите. Что же в дверях стоять?

— Хорошо, — сказал я, чуть-чуть поколебавшись, и подумал: «Но и в комнате тебе не отвертеться».

О том, чтобы врезать, теперь не могло быть и речи, но хоть выругаю так, чтобы надолго в памяти осталось. Он провел меня через тесный коридорчик с несущими потолочными балками на полу и нештукатуренными кирпичными стенами в комнате.

Посреди ее сидела милая барышня. Нет, красивой она не была. Да, красавицей не назовешь. И все же вся она излучала ту тихую, нежную, пленительную женственность, которая очень скоро будет способна возбуждать страсть. Но пока это был еще не распустившийся цветок, радующий глаз очарованием юности. И фигурой не так уж стройна. Пожалуй, полновата для своего возраста. А все же в очертаниях ее округлой фигуры была та пластика, которая удается лишь истинному художнику. Она смотрела на меня пристально. «Зачем ссориться? Не совестно вам ссориться с нами?» — говорил ее мягкий, как матовый свет, но проникновенный взгляд. Мне нечего было ответить ей. Молча уйти — совсем глупо. Сидел на табуретке, которую предложил мне студент, и разглядывал мансарду.

Потолок резко скошен, нижним краем почти касается пола. С самой высокой точки его спускается на длинном проводе лампочка, в точности как те желтые груши, которые крестьянки подвешивают к потолку, чтобы сохранить их до рождества. Доски пола неровные, выщербленные, но чистые. Поперек комнаты пол застлан двумя половичками — «мамиными дорожками», их плетут из остатков шерстяных ниток. Единственный пиджак висит на плечиках, на гвозде, вбитом в стену, и аккуратно прикрыт газетой. Под кроватью с провисшей сеткой видны несколько кошелок со следами почтовых сургучных печатей. А в слуховое оконце сверху заглядывают звезды…

Все в мансарде было смехотворно бедно, но от всего исходило пленительное обаяние молодости, как и от смотревшей на меня девушки. Это ее не утратившая детской припухлости рука дотронулась до каждой вещи, оставив на них след девичьей чистоты и прелести. Девушка склонилась к патефону, который стоял на полу, завела его. В обшарпанной коробке зазвучал голос явно простуженной женщины.

— Ну вот, теперь можно и поговорить. — Студент присел на край кровати.

— О чем? — спросил я.

Я и вправду забыл, о чем собирался поговорить.

— Может быть, вам мешает патефон?

— Нет-нет, все нормально…

— Извините, что иногда беспокоим вас…

— Да ради бога!

— Сегодня мой день рожденья, — сказала девушка. — Но мы члены клуба трезвости. Алкоголя не употребляем вообще. Вас тоже можем только фруктовым соком угостить. Смешно, правда?

— Что смешно?

— Что в день рожденья — соком?

— Напротив, очень мило!

Она налила стакан сока, подала мне. С пластинки звучала «Ча-ча». Ноги девушки стали притопывать в такт музыки. Она протянула студенту руку, приглашая на танец.

Я пил фруктовый сок медленными глотками, смотрел на них и слушал шлягер, который столько времени ненавидел. А он был вовсе не плох. Он был звучным, приятным. Напоминал о моих студенческих годах, о моей молодости. О той дерзкой, безрассудной молодости, которая заставляет взрослых, почтенных людей презрительно кривить губы и говорить: «Как легкомысленна нынешняя молодежь!.. Мы в их-то годы…»

Из мансарды ушел я за полночь.

Перевод Людмилы Хитровой.

Снежинки

Недавно у меня гостил Матвей. Сидели, пили привезенное им домашнее вино, разговаривали — он рассказывал о селе, куда его после института послали работать агрономом.

— Крохотное такое сельцо — сгрудившиеся домишки посреди равнины, малолюдное, — сказал он, чокаясь. — Летом еще куда ни шло, жить можно. Летом даже приятно. Ходишь по полям, проверяешь новые посадки, разговариваешь со жнецами, составляешь сводки. Вечером с ног валишься от усталости, ложишься и засыпаешь как убитый. Но лето у нас, к сожалению, не круглый год. Наступает осень. Серое небо, голые деревья, черная земля под паром — от всего этого веет унынием, природа словно бы заболевает. А на меня находит тоска — сперва тихая, я бы даже сказал — приятная, но с каждым днем она усиливается и в конце концов превращается в пытку. Нет больше ни ярких утренних восходов, ни бескрайнего горизонта, ни аромата полей. Недели напролет льет дождь — мрачно, настырно, в каком-то исступлении. Я отсиживаюсь в своей комнатушке, глядя на эту муть за окном. А когда наступает ночь, нервы не выдерживают, и я чувствую, как меня охватывает тупое, безысходное отчаяние. До одурения читаю и перечитываю книги, журналы, газеты, таращусь на грубо оштукатуренные стены и часами роюсь в памяти, перебирая подробности своей жизни. Когда нет ничего в настоящем, прошлое приобретает особую притягательность и красоту — что было дорого, становится еще дороже.

Днем то же однообразие. Куда пойти, как убить время? Канцелярия хозяйства находится рядом со скотным двором, откуда несет навозом, мокрой гнилой соломой… Делопроизводитель сидит, уткнувшись в бумаги, пишет, то и дело заходится кашлем заядлого курильщика и харкает в бумажные пакетики. В корчме пусто. У тамошних крестьян нет привычки засиживаться. Опрокинут прямо у стойки стопку «старостиных чернил», как прозывают ракию, настоянную на мяте, и идут домой, спать. В страду они круглые сутки в поле, а когда освобождаются, впадают в летаргию, дрыхнут с утра до вечера и с вечера до утра.

Иногда ходил в гости к дяде Нако и тете Линке — добрейшие люди, наизусть знают хрестоматию для начальных классов, учебник арифметики и карту Болгарии, регулярно читают местную газету. Тетя Линка сидит и вышивает крестом коврик: озеро и посреди него в лодке граф с графиней. Время от времени протягивает руку к большой стопке школьных тетрадок — сделает пометку красным карандашом — и снова берется за иглу. Дядя Нако пристроился по-крестьянски, на корточках, у печки. Сетует, что назначили нового учителя, а тот все не едет, говорит о погоде или о невероятной прожорливости своего борова. Голос дяди Нако постепенно слабеет, становится сиплым, лицо глупеет, и рот растягивается в такой сладкой зевоте, что на глаза навертываются слезы, а нос морщится, точно вялая морковь.

— Скукота! — говорю я, подобно чеховскому герою, и встаю, собираясь убраться восвояси.

Хозяева смотрят на меня так, будто не понимают смысла этого слова. Может, они и произносили его когда-то, когда им было, как мне, двадцать шесть… в этом же селе, в этой же самой комнате…

И вот я снова лежу при свете тусклой лампочки. Снаружи ветер гнет ветви деревьев, старается отодрать доску от стрехи, изнемогает в горестных стенаниях. Я знаю: он яростно гонит облака, очищает небо. Через несколько дней пойдет снег, засыплет дороги, и снова я окажусь в большом капкане.. Если бы ты знал, какие это мучительные часы! И тогда я мысленно переносился в университет, в просторные аудитории, которые так угнетающе на меня когда-то действовали, вспоминал, какими скучными казались мне лекции, какие надежды возлагал я на самостоятельную жизнь, как верил в большую, романтическую любовь, которая все откладывалась на будущее и, увы, так и не пришла…

Наконец я написал заявление в околийский народный совет и дирекцию МТС с просьбой уволить меня, мотивируя это тем, что мать тяжело больна и я вынужден вернуться в родной город. Мне, конечно, не поверили, потребовали документ. Через несколько дней мама прислала медицинскую справку. И вот настало утро, когда я двинулся на станцию, в соседнее село.

За ночь земля замерзла. Улицы, исполосованные колеями, покрылись ледком, на месте следов и луж сверкали тысячи хрустальных, со звоном трескающихся зеркал. В тишине, в черных ветках деревьев, в молчаливом полете ворон и порхании воробьев, в широкой мертвой равнине было что-то будоражащее, тревожное. Когда вышел за околицу и поднял чемодан на плечо, с неба, как бы затянутого серым шелком, начал падать снег. Пушистые, нежные и необыкновенно крупные снежинки — как в мультфильмах — летели неумело, кружась и падая на землю. Когда первая коснулась моего лица, я понял, откуда это тревожное, будоражащее состояние природы — начиналась зима, и каждое лежащее в земле зерно готовилось к плодотворному сну. И во мне с новой силой проснулась надежда на новую жизнь в моем маленьком родном городке, где зима полна очарования, скрипа сугробов, светлых ночей и волнующих знакомств с девушками…

Неожиданно мне навстречу выкатила телега. На передке сидел рассыльный из сельсовета. Прежде чем со мной поравняться, он перехватил вожжи, поднял руку для приветствия и, ухмыляясь — видно, был навеселе, — крикнул:

— Ты куда это собрался, агроном!

— Уезжаю…

— Слыхал… Верно, значит, выходит, бросаешь нас! А я не верил, всю дорогу рассказывал новой учительнице, что и у нас на селе есть своя молодая интеллигенция… поскольку она этим интересуется…

Он повернулся вполоборота, кивнул назад, и только тогда я увидел густые, запорошенные снегом ресницы и два темных, наивно-мечтательных глаза на бледном, почти прозрачном лице. Девушка по самый подбородок была закутана в овечий тулуп. Что мог я сказать? Улыбнулся глупо и пошел своей дорогой. С неба падали снежинки, и все вокруг превращалось в белизну, девственно-чистую, сказочную, а я шел в этой белизне и недоумевал: куда это я и зачем? Обернувшись, увидел телегу — она быстро удалялась — и представил себе, как эта девушка, по самый подбородок закутанная в овечий тулуп, смотрит вокруг с грустным смирением, а на ее ресницы легонько опускаются снежинки, тают и, как слезы, текут по бледному лицу. Куда я отправился? Что ждет меня в моем маленьком захолустном городке?

Вошел в лес. Меня обдало запахом той сладковато-горькой печали, которую испускают умирающая зелень и палые прелые листья — вся обнаженная красота поздней осени. Сердце мое наполнилось острой болью оттого, что я навсегда покидаю это прелестное сельцо и никогда уже мне не идти под такой вот белой порошей, никогда больше не увидеть влажных ресниц этой девушки. А она будет томиться в одиночестве, потом выйдет за кого-то замуж, родит ребенка… будет, как тетя Линка, проверять школьные тетрадки и никогда не узнает, что ее красота навсегда запала в мое сердце; и никто не оценит и не полюбит ее так, как полюбил ее я, а, наоборот, станут говорить, что новая учительница уж больно худа и бледна, да к тому же лупоглаза.

Я остановился на опушке, долго смотрел на голубоватый, уже припорошенный снегом тележный след, а потом пошел напрямик, через поля, какой-то опустошенный, терзаемый мыслью, что еще одним красивым переживанием стало меньше в моей жизни, а может быть, и в жизни другого человека.

Перевод Татьяны Колевой.

Миг свободы

Надсмотрщик, войдя в барак, сказал:

— Старик, ты свободен!

— Как, что?..

— Свободен, говорю. Забирай свои манатки — и чтобы духу твоего здесь не было!

Приказ об освобождении пошел по рукам. Старик стоял возле нар, смешно моргая. В белой щетине его бороды блестели капли пота. Десятки глаз сосредоточились на нем, и разные чувства в них читались. И зависть, наверное, тоже. Нелегко видеть, как кто-то делает шаг к свободе, когда ты остаешься невольником.

Счастливчик смущенно молчал, сжав в кулаке свое собственное изобретение — клоуна, который крутится на турнике с легкостью и изяществом бездушного механизма. В редкие минуты отдыха делал старик игрушки внуку, и усердие его часто служило поводом для наших насмешек.

— Иди, приятель! — сказал кто-то.

— Счастливого пути! — отозвались и другие.

Он словно вдруг очнулся. Радость закрутила его, точно вихрь. Дрожа с головы до ног, старик судорожно рылся в вещмешке, рыдал и смеялся, как ребенок, раздавал товарищам свои зимние вещи — носки, одеяло, — пожимал всем руки. Потом перекинул через плечо мешок с игрушками и вышел из барака босиком, в одной рубашке. За дверью стоял надсмотрщик. Проходя мимо, старик в радостном порыве козырнул ему:

— Прощайте, господин надсмотрщик!

Мрачный усач молча кивнул и пропустил его, потупив голову. Потом закурил сигарету и сказал, обернувшись к нам:

— Обманывают его. Комендант напился, шутит.

Восемьдесят человек кричали, свистели, стучали колодками по стенам.

— Дед, вернись! Тебя обманывают…

А тот шагал и шагал босиком, и никакая сила не могла бы заставить его повернуть назад. Глаза были устремлены вверх, к голубеющему вдали хребту. За этим гребнем в котловине, куда садилось солнце, притулилась его деревенька. Всю ночь и весь день будет он идти по дорогам и тропкам, чтобы добраться туда. В доме остались женщины и внук, для которого он смастерил столько игрушек. Как же мог он вернуться в барак? Как мог поверить простым своим умом, что человек бывает таким изощренным в своей жестокости?..

Часовые, посмотрев приказ об освобождении, широко распахнули ворота и отдали честь. Старик поправил на плече мешок и устремился вперед — ему предстояла долгая, прекрасная дорога…

Он не сделал и двух шагов — полицейские набросились, схватили за локти.

— Ты куда, приятель? — смеялся один. — Думаешь, из лагеря выйти так просто? Кормил партизан — и хочешь, чтобы тебя к ним отпустили? Ишь, шустрый какой!

— У меня приказ об освобождении! — кричал старик, размахивая листком бумаги. — Я пойду к коменданту. Господин комендант!..

Выхватив листок из трясущихся старческих рук, полицейский скомкал его.

Ничего больше не сказав, старик повернулся и заковылял к бараку. За спиной его вспыхнул и погас жалкий клочок бумаги.

Медленно приближался к нам наш старый товарищ, и на фоне заката силуэт его качался из стороны в сторону, словно безжизненная черная тень. Дойдя до середины двора, он остановился. Положил руку на сердце. Мешок с игрушками, издав резкий сухой стук, упал на землю. Старик попытался его поднять, но колени подкосились…

Он допоздна валялся посреди двора, и мы, оцепенев, глядели на неподвижную темную груду — все, что осталось от наивной человеческой надежды.

Перевод Михаила Роя.

Крик

Вчера вечером пришлось мне в гостинице поделиться комнатой с моим приятелем — художником Петко Радиловым.

Загорелый, точно бедуин, мой друг только что приехал с моря. Мы оба обрадовались неожиданной встрече.

В обед, когда вернулись в номер отдохнуть, Петко раскрыл большую картонную папку и стал показывать мне свои картины. Одна из них — не самая, впрочем, лучшая — произвела на меня какое-то особое впечатление. Представьте себе скалу, о которую разбиваются волны. На скале стоит молодой мужчина. Протянув руку куда-то, к чему-то, что нам не видно, он отчаянно кричит…

— Выстраданная работа! — сказал я, пользуясь языком художников.

— Этот дурак — я, — признался Петко. — Однажды вот так же кричал, точно сумасшедший…

Я записываю его рассказ без каких бы то ни было комментариев.

На берегу стояли два невзрачных домишки. В одном устроился я, в другом — пожилые муж и жена со своей внучкой. Я их сторонился, старался избегать знакомства, чтобы поработать, побыть в одиночестве в этом тихом, прелестном уголке. Но как-то раз, когда я отдыхал после обеда, читая роман, во дворе послышались шаги, а затем шум воды. Я выглянул в окно. Внучка стариков стояла у колонки босая, в купальнике.

— Я могу тут окунуться у вас? — спросила девушка. — У нас воды нет, вот и решилась вас побеспокоить…

— Пожалуйста, — ответил я, — мойтесь.

— Не помешаю?

— Нисколько.

Она хотела как будто еще что-то сказать, но я отошел от окна и углубился в чтение. После этого девушка протяжно, тоном избалованного ребенка крикнула:

— Иду-у! Бабушка, прекрати! Не заставляй меня повышать голос — я же беспокою товарища. Ах! — заговорила она потише, словно бы про себя. — Какие занудные старики! Умрешь тут со скуки. «Тони, Тони!..»

На следующий день я снова застал Тони — босую, в купальнике — у моей колонки. Смывая песок, прилипший к телу, она с неловкой, но трогательной грацией демонстрировала мне то свои плечи, то короткие, круглые и крепкие бедра. Ей было лет двадцать, наверное, и принадлежала она к тому типу, который мне никогда не нравился. Голова у нее была слишком большая и слеплена как-то по-мужски, и в лице тоже что-то подчеркнуто грубоватое — низкий плоский лоб, густые брови, слегка вздернутый нос, сплющенный по бокам, и твердые, нахально вырезанные губы. Может быть, в ее глазах — миндалевидных, слегка косящих — и было какое-то своеобразное очарование, но Тони не умела им пользоваться. Смотрела на меня в упор, не мигая, точно молодое животное.

Она встречалась мне повсюду и непременно находила повод заговорить. Чаще всего любопытствовала, что я нарисовал. Я показывал свои холсты и, не дослушав ее восхищенные возгласы, шел дальше. Позже она предлагала мне погулять вместе по берегу, просила научить ее плавать, а однажды принесла вдруг два кило помидоров из деревни. «Что он ест?» — подумала она, возможно, и купила помидоры и для своих, и для меня. Я хотел было заплатить, но девушка отказалась взять деньги, придав своему лицу выражение глубокой обиды.

Она была трогательна в своем желании приблизиться ко мне. Я понимал, что это жестоко — не уделить ей хоть каплю внимания. И однажды согласился выйти с нею погулять. Мы дошли до устья какой-то речушки и вернулись. Прогулка длилась всего час, но этого было вполне достаточно, чтобы Тони вообразила, будто теперь я наконец-то в ее распоряжении.

Ежедневно перед обедом я спускался на пляж. Заплывая далеко в море, кончиками пальцев я ощущал холод темных морских глубин, и меня охватывал непонятный страх. Я спешил к берегу. Там, на песке, ждала Тони. Я не знал, о чем с нею говорить. Думал о своих делах, смотрел туда, где морская ширь сливается с небом, — очень, очень далеко. Эта даль рождала во мне спокойное чувство отдохновения и мечты о чем-то неясном, недостижимом, прекрасном…

После обеда я начинал работать. Тони приходила ко мне, найдя какой-нибудь предлог, и оставалась у меня долгие часы. Я не люблю разговаривать во время работы, и девушка тихо сидела возле треноги, читала, иногда наводила порядок в моем жилище. Часто приносила мне гостинцы — что-нибудь вкусное, что готовила ее бабушка. Так изо дня в день я и привык к Тони, ничего при этом не испытывая. Она мне часто мешала, особенно когда я размышлял или когда хотел остаться наедине с собой, решая какую-нибудь трудную задачу у холста. Впрочем, позже я научился чувствовать себя в одиночестве, даже когда Тони была рядом…

Как-то утром она забежала ко мне и ушла, не попрощавшись.

Я люблю смотреть на море ранним утром, когда морская гладь так величественна в своем спокойствии, а в прозрачных ее глубинах трепещут, пробегая, точно по срезу стекла, багровые отблески восходящего солнца. Альбатросы взлетают с ближайших скал, кричат, словно малые дети, и лениво кружатся над пляжем. Я слушал шум их крыльев, смотрел на их черные, вытянутые назад ноги.

В то утро штормило. Волны заливали весь пляж, а откатываясь, оставляли на мокром песке самые разнообразные предметы. Впервые видел я шторм на рассвете. Спустился к берегу, встал у скалы. Волны омывали пеной мои ноги. Солнце вставало.

И тут я увидел Тони и ее стариков. Все трое, нагруженные какими-то вещами, тяжело поднимались по тропинке, ведущей к шоссе, где ходит автобус. Может быть, Тони прибегала ко мне, чтобы сказать, что они решили уехать? Не знаю. Хотелось верить, что так и было. Я смотрел, как она, перегнувшись, тащит чемодан по крутому склону, и вдруг мне стало очень ее жаль. Этот приступ грусти и жалости был таким внезапным, таким острым, что мне не хватило воздуха, и сердце сжалось от боли, и показалось, что с этого момента я не смогу ни работать всласть, ни размышлять, ни любоваться морем на рассвете, ни просто мечтать о будущем. Другими словами, без Тони жизнь в этом диком прекрасном уголке навсегда теряла свое очарование.

— Тони-и! Вернись! Я люблю тебя!..

Вероятно, из моей груди вырвался такой громкий крик, что, несмотря на рев волн, Тони услышала и обернулась. Но тут подошел автобус. Он постоял совсем недолго — и покатил дальше по пустому шоссе.

Перевод Михаила Роя.

Красивые руки

— А теперь хочу тебе рассказать еще об одной маленькой иллюзии, — улыбаясь, сказал Петко. — После отъезда Тони я провел несколько дней в домишке на берегу. Он является частной собственностью одного моего друга, который собирается строить там дачу.

Потом я переехал в живописную сельскую местность. Нашел себе жилье и продолжал работать. Обедал в корчме. И как-то раз увидел там очень красивую женщину. Она бегло, без всякого интереса взглянула на меня. Я ведь некрасив, может, даже слишком некрасив, и многие женщины до этого смотрели на меня точно так же. А я противопоставлял свою гордость их безразличию… То же самое произошло и на этот раз. Красавица сидела в дальнем углу корчмы с каким-то стариком, он был в ободранной штормовке и выцветших галифе. Старик постоянно бормотал что-то, а женщина слушала его с еле скрываемой досадой. Потом они поднялись, красавица прошла мимо меня, и я почувствовал ту самую тихую, безответную скорбь, то мгновенное опустошение сердца, которое испытываю всегда, разминувшись с красивой женщиной. Тогда я еще не знал, что она геолог, приехала в командировку на два месяца в это село. На другой день я увидел ее у подножия холма. Она сидела на камне, что-то записывала, а старик забивал колышки. Своим любопытством и болтливостью он задержал меня на добрые четверть часа. Разглядывая мой холст, он кричал:

— Ани, иди посмотри, какую картину нарисовал товарищ!

Ани не подошла.

Через несколько дней я снова увидел их в поле, помахал старику и прошел мимо. Потом это повторялось часто. Стояли тихие осенние дни, я одиноко бродил по полю, весь замкнувшись в себе, и редко вспоминал о гордой красавице Ани. На ее гордость я отвечал своей, вовсе не надеясь на ее благоволение.

Однажды в корчме старик пригласил меня к их столику и познакомил со своей молодой коллегой. Я кивнул и сел. Старик разболтался — дескать, приятно поговорить с интеллигентным человеком, — а я слушал с подчеркнутым вниманием, стараясь не смотреть на «молодую коллегу». Ани попыталась поддержать разговор, я отвечал лаконично, по-прежнему не глядя на нее. Почувствовав, что мое присутствие ей скучно, хоть и менее скучно, чем присутствие старика, я закончил обед и попрощался.

Через неделю мы встретились на улице. Я хотел пройти мимо, но Ани издалека поздоровалась и остановилась. Спросила, нет ли у меня чего-нибудь почитать. Я вернулся к себе, взял книгу и дал ей. Больше говорить было не о чем, и я отправился дальше. Назавтра после полудня ко мне пришел крестьянин — хозяин дома, в котором она жила, — и принес мою книгу, аккуратно завернутую в белую бумагу. Под бумагой была записка:

«Прочитала книгу на одном дыхании. Хотелось бы поделиться некоторыми мыслями. Осмелюсь пригласить вас на ужин к себе сегодня вечером».

Я проводил ее хозяина, ничего не ответив. Лег и допоздна думал об Ани. Спрашивал себя, почему я должен идти к ней и развеивать ее скуку?.. Да, но ведь если откажусь навестить ее, она перестанет обращать на меня внимание или, чего доброго, презирать начнет…

Но я ошибся. На следующий день в корчме она сама подошла ко мне и села рядом. О том, что я отказался от визита, ни словом не упомянула. Стала говорить о прочитанной книге. Я слушал и, признаюсь, ее высказывания были далеко не глупыми, в противовес общепринятому мнению о том, что красивые женщины редко говорят умные вещи. Мы вместе вышли из корчмы, вместе пошли по улице. На первом же углу я попрощался. Оставшись один, подумал, что Ани хотелось бы видеть меня польщенным ее благосклонностью. Что ж, решил я вдруг, тем лучше — буду навязывать ей свое безразличие, буду наслаждаться ее скукой.

Это было, конечно, глупо. И смешно. Не прошло и нескольких дней, как я сдался. Стал приглашать ее на прогулки, выбирал место для своих этюдов там, где они работали со стариком, подарил пейзаж, который ей нравился. Рисовал и ее. Изящные линии молодого прекрасного лица удались мне без особого труда. Ани была в восторге. Это меня окончательно обезоружило, я перестал скрывать свои чувства. И в ней произошла перемена: она стала относиться ко мне с нежностью, но покровительственно, как пожилая женщина относится к какому-нибудь юнцу, хотя была моложе меня на десять лет.

Мы провели многие часы в поле или у реки. Я был сентиментален, словно гимназист. Сгорал от восторга, не осмеливаясь коснуться ее руки. Тургеневский герой, да и только. Ани это, видимо, нравилось. Она говорила, что наши прогулки и разговоры бесконечно ей приятны; лишь иногда, называя меня «лириком», добавляла, что это не очень хорошо.

— Почему? — спрашивал я.

— Так мне кажется, — отвечала она, загадочно улыбаясь.

Короче, все кончилось тем, что я влюбился без памяти. Иногда писал ей письма, потому что боялся, что, глядя ей в глаза, не сумею высказать всю свою любовь. Потом она смотрела на меня, мягко и снисходительно улыбаясь, и говорила: «Спасибо за хорошее письмо!»

Однажды вечером пригласила к себе — во второй раз с тех пор, как мы познакомились. Эта встреча у нее дома должна была стать началом. Началом нашей взаимной любви. Ани не включила свет. Усадила меня у окна, села рядом. Мы молчали, а что может быть более многозначительным, чем молчание в сумерках, когда мужчина уже все высказал в своих письмах?

Она придвинула свой стул к моему. Взяла мои руки и погладила их. Этот жест растрогал меня почти до слез. Я был готов обнять ее — порывисто, страстно, — но руки Ани, которые гладили мои пальцы, были холодны как лед.

— Да… какие красивые у тебя руки, — сказала она. — В самом деле, какие выразительные, изящные руки.

Она отодвинула мой мизинец от других пальцев и стала им играть.

Я понял, что надо встать и уйти от нее немедленно. Но это было нелегко: все ее внимание было сосредоточено на моем мизинце. Когда я все-таки встал, она вскочила и загородила мне дорогу.

— Почему ты уходишь? Так вдруг?.. Я не хочу, чтобы ты уходил! — говорила она настойчиво.

В ее словах не было страсти, было лишь страстное желание убить свою скуку.

Она потянулась, чтобы снова взять мои руки в свои, но я решительно отступил.

Я шел по улице, все еще с затуманенной головой, и думал: почему Ани так долго поддерживала во мне надежду? Впрочем, кто бы здесь ухаживал за нею? Желание удержать поклонника было ей дороже моей любви — вероятно, слишком старомодной и сентиментальной.

Перевод Михаила Роя.

Зеленая шапочка

Близилась полночь, а мы с женой все еще не спали. Целый день говорили об одном и том же, но и сейчас я не мог остановиться:

— Ну как же ее не заметил хоть кто-нибудь из отдыхающих!

— Вот и я думаю, — сказала жена. — Нет, это должно было случиться…

— Да почему? А если б я предупредил ее мать?

— Именно ты? Будто бы ты наперед знал, что стрясется…

После того как случается беда, всегда кажется, что можно было предотвратить ее так просто — одним лишь жестом, окриком, предостережением. Ну разве я, к примеру, не мог предупредить мать Аделки?..

В предобеденные часы море становилось опасным. Ветер дул с берега, и волны тащили на глубину, в открытое море. Молодежь бесилась на мелководье, а остальные курортники, устроившись подальше от воды, играли в карты «на раздевание». Я читал какой-то глупый роман, жена лежала рядом, полузарывшись в песок, одеревенелая, точно мумия, упорно приобретая загар, лучший, чем у всех женщин мира. Со стороны моря донеслись гудки сирен: ровно в одиннадцать два пароходика встречались и расставались, обменявшись приветствием. Один плыл в Балчик, другой — в Варну. Эту встречу обычно наблюдали все отдыхающие, каждый раз удивляясь тому, что кораблики такие крохотные, не больше ящика для фруктов, а сирены у них такие мощные.

— Как далеко слышно! — сказала пожилая женщина, лежавшая неподалеку. — Гудки — словно птицы, правда? Они в мгновение ока огибают земной шар, чтобы снова встретиться здесь, у нас!..

Эта пожилая грузная женщина, будто созданная каким-то скульптором-деформистом, была права, и я мысленно с ней согласился. Потом мое внимание привлек гарпунер, который нес три крупные кефали. К нему сбежались, а он шел очень медленно, тщетно пытаясь выглядеть равнодушным в атмосфере всеобщего любопытства, особенно женского, кратко и сухо отвечал на вопросы, однако по всему было видно, что при других обстоятельствах превратил бы рассказ о своей охоте в опасное подводное приключение. Вслед за ним вприпрыжку бежали дети — мамашам приходилось потом разыскивать их по всему пляжу.

Вот тогда и утонула Аделка. Не знаю, кто первым это заметил, но отдыхающие вдруг повскакали с лежбища, поднялся крик, и зловещее предчувствие беды пронзило наши сердца. С соседнего пляжа прибежал молодой, загорелый дочерна мужчина. Его обступили, показывая кто куда, в разные стороны, и после короткого колебания он бросился в воду и поплыл. Его направляли с берега: «Налево… правее… дальше!» — и спасатель то и дело послушно поворачивал.

Мать Аделки метнулась вслед за ним, вбежала в воду и пронзительно крикнула:

— Спасите ее!..

Женщину удержали, хотели отвести в сторону, но она опустилась на песок у самой кромки, всматриваясь туда, куда глядели все. Спасатель кружил, нырял, его черные ноги выписывали в воздухе ножницы, на миг застывая над поверхностью воды. С соседних пляжей стянулись курортники, выше, на асфальте, остановились легковые и грузовые машины, люди взобрались на деревья. За несколько минут все побережье узнало о трагическом событии. Откуда-то появилась красивая моторная лодка и, подгоняемая криками сотен людей, подлетела к спасателю. Он ухватился за борт, перевел дух и сказал:

— Здесь!

Лодочники опустили на дно камень, обвязанный веревкой. Напряженное ожидание охватило всё вокруг. Но именно в такой момент обязательно найдется тип с крепкими нервами, который станет смотреть на часы и отмеривать время по секундам.

— Пять минут сорок три секунды! — сообщил он с торжественной дикцией радиокомментатора, уведомляющего публику о начале второго тайма.

— Ошибаетесь, товарищ, — возразили ему. — Прошло ровно пять минут пятьдесят девять секунд. Вы отстаете ровно на шестнадцать секунд.

— Позвольте! Нынче утром я сверял часы по радио.

— Радио никогда не сообщает точного времени, — отозвался оппонент. — Да и часы ваши не много стоят…

— Уж больше, чем ваши!

— Да разве я не вижу, что это за…

— Я попросил бы вас помолчать, потому что…

— Что?

— А то!..

Честолюбцы, вероятно, еще долго доказывали бы превосходство своих часов, если бы в это время спасатель не поднял девочку. Когда лодка устремилась к берегу, большинство отдыхающих, преимущественно женщины, начали отступать к дачам, стискивая руки своих детей.

— Всего этого могло бы и не произойти! — сказал я, подробно воспроизводя в памяти эпизод поднятия Аделки со дна.

Я заметил ее, когда плыл к берегу, и у меня мелькнула мысль, что с девочкой может случиться беда. Только мысль эта была слишком страшна, чтобы высказать ее вслух, да и внимание мое отвлекла зеленая шапочка… Она плыла по воде, словно зеленый пузырь, и мне хотелось сравнить ее с чем-нибудь… конечно, не с зеленым пузырем, но с чем именно — этого я не мог придумать. Во всяком случае, я очень внимательно наблюдал, как она входила в бесцветную линию горизонта, точно в мертвую зону. Впрочем, я думал об этом всего лишь мгновение.

Пока я говорил, жена переместила голову с одного края подушки на другой, сдержанно вздохнула и наконец все-таки оборвала меня:

— Шапочка у Аделки была не зеленая, а синяя.

— Нет, я очень хорошо видел: зеленая, потому что…

— Да прекрати. Какая же зеленая! За пятнадцать дней я сто раз видела эту резиновую шапочку и знаю, что она синяя, — сказала жена раздраженно, переворачиваясь на спину.

— Ладно, пусть синяя, только какое это имеет значение сейчас?..

Сказав это, я вдруг отчетливо представил себе Аделку. Когда она была жива, я не обмолвился с нею ни словечком — кроме разве обычного приветствия, какими обмениваются курортники, живущие в одном доме отдыха, но теперь припоминал каждую черточку: выражение глаз, когда она сидела за столом и нехотя доедала обед под надзором матери; или какое-нибудь мимолетное движение, присущее девочкам, которые уже не дети, но еще и не женщины; слышал даже ее голос и улавливал в нем особые, только ему присущие интонации. Я вспомнил, как прошлым вечером Аделка сбивала вместе с другими детьми абрикосы — один сорвался с самой верхушки и, шурша в листве, золотым шариком полетел вниз, скользнул по ее плечу и оставил на нем ярко-желтое пятно, но девочка этого не ощутила и нагнулась, чтобы взять другой абрикос… А однажды она спускалась к пляжу и вдруг вскрикнула с преувеличенным испугом — видно, ящерица перебежала тропинку, — и звонкие нотки хрупкого девчоночьего голоса отдались в теплой тишине утра, будто две невидимые руки ударили друг о друга хрустальные бокалы. А однажды она проходила мимо моего окна, и я заметил, что лицо девочки выражает оскорбленное достоинство, которое так свойственно детям ее возраста. Может, мать велела ей надеть вместо желтой блузки белую, а может, какой-нибудь молодец удостоил ее неприличного комплимента…

— Все теперь не имеет никакого значения, — сказала моя жена. — Но ты любишь спорить о самых очевидных вещах. И навязывать свое мнение.

— Глупо спорить о шапочке утопленницы! — сказал я, только бы закончить разговор, но жена не унималась:

— Ты всегда так. Вообразишь что-нибудь — и упрешься на своем… А по сути — это всего лишь твое воображение. Твое преувеличенное, даже банальное воображение. Тебе покажется, что луна коричневая, — ты и твердишь, что она именно коричневая!

— Зачем бы я стал отрицать такие очевидные вещи?

— Ах, прошу тебя! — перебила жена и резко отвернулась. — Всегда, ну всегда ты так делаешь! Могу припомнить тысячу случаев, когда ты…

— Я бы предпочел, чтобы ты воздержалась. Иначе окажется, что твое воображение еще более банально, чем мое.

— Ну вот, видишь? — Она накрылась было одеялом, но тут же отбросила его. — С тобой просто невозможно разговаривать!

— Сейчас действительно лучше помолчать.

— Хорошо, помолчим, — сказала жена, однако я чувствовал, как трудно ей молчать. Она поправила одеяло, жестоко брыкая его обеими ногами, и добавила: — Я только хотела сказать, что ты готов слона из мухи раздуть, лишь бы оскорбить меня. То же самое происходит и с цветом Аделкиной шапочки. Я всегда понимала, что ты противоречишь назло мне.

Накрывшись с головой, жена затихла. Я зажмурился и вдруг вспомнил двух малышек, которые весело возились в песке. Одна из них обернулась к морю и, увидев, как вытаскивают утопленницу, принялась смеяться. Этот звонкий, чистый смех и сейчас болью отдался в моей груди. Кажется, он произвел на меня в тот момент самое сильное впечатление. Я спросил себя почему — и не смог ответить.

Жена отбросила одеяло, села. Я испугался, что она продолжит разговор, и поспешил сказать:

— Шапочка у Аделки действительно была синей. Прости, пожалуйста!

Я не врал, потому что точно воспроизвел в памяти момент, когда утопленницу вынесли из лодки: ее синяя резиновая шапочка сильно контрастировала с белизной песка… Да, синяя шапочка, но я не врал и раньше, когда сказал жене, что луна коричневая, если я вообще это говорил… Нет, говорил, говорил. Говорил, к примеру, что деревья красные, будто сделаны из раскаленного железа. Говорил, что какая-то женщина ужасно некрасива, хотя, в сущности, она красива и изящна, или наоборот — что какая-то некрасивая женщина и красива, и изящна. Да, я говорил все это, но почему — и сам не знаю. Мои представления о людях и вещах противоречили иногда непосредственному моему восприятию. И самое смешное было то, что я принимал их за саму истину и защищал с упорством фанатика. И, конечно же, был жалок — прежде всего в глазах моей жены, которая никогда не обманывается в оценке людей и их поступков. Так произошло и с шапочкой, но ведь я сразу поправился, потому что понял: она действительно была синей.

— Да, шапочка была синей! — повторил я, может быть, уже в пятый раз. — Ты права!

— Ну вот, видишь? Сам себя опроверг, да только после того, как вывел меня из терпения. Не называй синее зеленым, не называй!.. — вдруг закричала она вне себя.

Вскочив с кровати, она начала ходить по комнате. Потом вышла на балкон, оперлась на перила и долго так стояла. Я смотрел на ее профиль и пытался разгадать, что общего было между шапочкой умершей девочки и тем, что наговорила мне жена…

Ребенок спал. Дыхание его было так осязаемо, что я видел младенца даже в ночном мраке — розового, нежного, гладкого, — и казалось, что можно взять его на руки, не вставая с кровати. Оно, это дыхание, устремлялось к жене, от нее — ко мне, от меня — обратно к ребенку и так образовывало нечто вроде треугольника. Жена внезапно рассмеялась, и в смехе ее было нечто гнетущее, первобытное и непреодолимое, но я постарался не придать этому никакого значения, потому что нельзя прикоснуться руками к этому розовому треугольнику, не разорвав хотя бы одной его стороны. Иначе он превратится в какую-то другую геометрическую фигуру, и дыхание ребенка уже не будет таким равномерным, таким спокойным. Жена перестала смеяться, и комната вновь наполнилась душной летней тишиной…

Вчера вечером на побережье опустилась такая же тишина. Жена осталась в гостиной поболтать с другими женщинами, пожилые курортники уже спали, а молодые пошли на Золотые пески потанцевать в дансингах. Я лежал с открытыми глазами, спрашивая себя, почему не спится, и, видимо, поэтому не засыпал. Мысли были неясны, они запутывались в хаосе бесконечных ассоциаций и исчезали так же быстро, как и появлялись. Я встал, вышел на балкон. Внизу подо мной слышалась приглушенная музыка, какой-то блюз, мелодия его, поддерживаемая ударными инструментами, уносила мое воображение к далеким экзотическим странам.

— Они счастливы! — сказал тихий голос где-то совсем рядом.

— Да, приятно на них смотреть… Она такая красивая, изящная, свежая, а он такой известный человек. Завидую таким семьям. Нет, ты скажи, как может столько прекрасного объединиться в одно целое? И ребенок у них такой чудный…

Я наклонился над перилами, посмотрел на нижний балкон. Там в невысоких плетеных креслицах сидели друг против друга Аделка и русоволосая девочка, которая держала транзистор и задумчиво глядела в сторону темного моря. Потом, обернувшись к Аделке, она рассмеялась.

— Ты чего?

— Да ничего, — ответила русоволосая. — Просто очень люблю детей. Я бы хотела иметь троих. И обязательно — мальчиков. Ужасно люблю мальчиков!

— Знаю, знаю, — Аделка приподнялась и стала расплетать своей подруге косу. — Знаю, что ты любишь мальчиков.

— Ах, пожалуйста, не пойми меня неправильно!.. Да ну тебя!

— Ты шуток не понимаешь, — тихо сказала Аделка и оглянулась на дверь комнаты — вероятно, чтобы убедиться, что мать спит. — А я хотела бы выйти замуж за человека искусства.

Русоволосая прыснула, прикрыв рот ладошкой.

— А, и ты, значит, маньячка, как и все. По искусству с ума сходишь!

— Ну и что?

— Да я шучу, дурочка! — сказала русоволосая серьезно. — Это ведь хорошо, что по искусству…

— Художник, музыкант, артист… — продолжала Аделка, но подруга ее перебила:

— За артиста? Да ни в коем случае!

— Почему?

— Они — несерьезные. С женщинами только флиртуют. Да-да! У Мими брат артист, знаешь? Так вот, я с ней сколько раз ходила за кулисы. И что же? Абсолютно разочаровалась в артистах! В жизни они совсем не такие, как на сцене. А брат Мими каждый день с женой скандалит. Людям спать не дают…

— Может быть, он и такой, — согласилась Аделка, — да ведь не все же такие.

— Все!

— Но люди искусства — это не только артисты. Я хочу стать женой творца. Понимаешь — творца! Чтобы помогать ему, вдохновлять, боготворить его…

— Адела-а! Давайте ложитесь, — послышался голос матери.

Девочки вздрогнули. Посидели молча еще немного, встали и ушли в комнату…

Моя жена вернулась с балкона и остановилась у кровати, словно раздумывая, ложиться или нет.

— Какая досада!.. Какая досада!..

Спустя несколько минут она уже спала глубоким сном, завернувшись в одеяло, точно в кокон. Я оделся и на цыпочках вышел из комнаты.

На соседнем дворе сверкала нежно-розовыми бликами жестяная крыша сарая, по асфальту со свистом промчалась легковая машина, за нею протарахтел грузовик. Виноградниками я спустился к морю. Вспугнутая мною стая птиц, с шумом взлетев, пронеслась в сторону восхода. Я смотрел на нее, пока она не растаяла в зареве, а когда обернулся к морю, лежащему у самых моих ног, — спокойному, прозрачному, — мне вдруг стало легко и прекрасно. Обойдя огромный серый камень, выступающий из воды, я поглядел на восток. На нашем пляже, против раздевалки, на том месте, где вчера выловили тело Аделки, человек десять рыбаков забросили невод и медленно тянули его к берегу. Песок, небо и море сливались в сплошное фиолетовое пятно, в котором плыли силуэты рыбаков, склоненные назад, к берегу, а голоса их — чистые, крепкие, сильные — разносились далеко-далеко, как это бывает только ранним утром у моря.

— Где-то чешет она брюхо о румынский берег! — сказал один из рыбаков.

— Вчера на «Фиш-Фише» триста кило взяли…

— Так уж и триста…

— Татарин вчера вечером говорил…

— Да он скушал литра три ракии…

В черном круге невода что-то вспыхнуло, ударилось о сетку и шлепнулось обратно в воду.

— А у кефали — гляди-ка! — вся спина изъедена! — радостно воскликнул рыбак, стоявший по колени в воде.

Другие перестали тянуть, загомонили оживленно. Я понял, они ожидают первых косяков скумбрии, что «чешет брюхо о румынский берег». Похоже, татарин был прав: рыба, пытавшаяся перескочить через невод, вся была с покусанными спинами, а это значило, что хищная луфарь появилась в наших водах и гонит к берегу, более мелкую рыбу. Для конца августа это казалось необычным, но рыбаки знавали и такие годы, когда рыба появлялась даже к концу июля.

— Мута-а! — крикнул рыбак, стоявший по колени в воде. — Ракия идет!

Мута — штанины его были закатаны до колен, на голове алел красный платок, — отпустив веревку, побрел к берегу. Навстречу ему шла худенькая женщина с узелком в одной руке, и бутылкой — в другой. Они встретились посреди пляжа. Мута принял из рук женщины бутылку, отнес своим товарищам, а сам вернулся.

— Вчера вечером Колю приходил, говорит, в воскресенье вы идете в море. Мотор у лодки вроде готов, — сообщила женщина.

— Ладно, — сказал Мута, взял у нее узелок и поставил у своих ног. — На автобусе приехала?

— На автобусе.

Мгновение они смотрели друг на друга, а потом молча направились к раздевалке.

Бутылка с ракией пошла по рукам, пока не достигла того рыбака, который стоял по грудь в воде. Он отпил, как мне показалось, больше других и вернул бутылку.

— Эй вы, оставьте и Муте! — сказал кто-то.

Последний в цепочке поднял бутылку, собираясь хлебнуть, однако раздумал и воткнул ее в песок. Когда Мута и его жена вышли из раздевалки, рыбаки подтащили невод совсем близко к берегу. Мута, на ходу допив остатки ракии, тоже принялся тянуть веревку, а жена его стала быстро подниматься к асфальту, чтобы сесть на автобус до города. Чайки закружились над головами рыбаков, раскричались весело, как дети. Невод был полон скумбрии.

Перевод Михаила Роя.

Ангел или Маленькие иеремиевцы[16]

…и плачет по-французски.

А. Вертинский

Днем, когда я прилег отдохнуть после обеда, мне вдруг показалось, что в соседнем номере кто-то есть. Я не ошибся, вскоре по матовому стеклу балконной перегородки скользнула неясная тень ребенка. Он подошел к перилам — верно, чтобы взглянуть на море. Потом из комнаты донесся голос матери. Слов нельзя было разобрать. Только когда она приблизилась к балкону, я услыхал совсем ясно:

— Ангел, что тебе говорят!

Она сказала это тем «полифоническим» голосом, в котором слышатся едва сдерживаемые досада, злость и вообще все чувства, естественные для человека, который в августе, в разгар сезона, весь день промаялся в переполненном поезде.

Ребенок пробурчал в ответ что-то невнятное, вроде: «Да ну тебя, мама…» — и даже не обернулся. Мать повторила свое требование, на этот раз по слогам:

— Ан-гел, иди сей-час же, не то я тебя накажу!

Мальчик вернулся в комнату, и тут же раздался ленивый, бесстрастный, сиплый рев, что называется — рев вполголоса. Так плачут избалованные дети, когда сами не знают, чего хотят. Спустя немного рев повторился, и мать перешла на угрожающий шепот. Моя неврастеничная персона не выдержала, я вскочил с кровати и стал проклинать судьбу. Еще два дня тому назад, когда я скитался от гостиницы к гостинице и везде мне отказывали с чисто нашенским, отечественным равнодушием, я готов был согласиться на любую халупу или палатку, была бы крыша над головой; но теперь, после того как я провел два дня в тишине и уюте (гостиница почти целиком была занята немецкими туристами), от моей плебейской скромности не осталось и следа. Больше того, была бы моя власть, я бы вывесил на дверях гостиницы табличку: «Детей до 15 лет не принимаем».

Тем не менее я постарался себя убедить, что ребенок просто заупрямился и не желает выполнять элементарных требований матери: скажем, вымыться или прилечь отдохнуть после дальней дороги. Первое показалось мне более вероятным, потому что у нас матерям приходится заставлять мыть руки и шею даже великовозрастных юнцов, уже бегающих на свидания.

На другой день во время тихого часа сиплый рев в сопровождении «полифонического» шепота повторился, и я уже имел полное основание написать «предостерегающую» записку — разумеется, в корректной форме — и сунуть ее под дверь. Но, подумав, я решил, что смешно прибегать к эпистолярному способу информации, лучше сказать прямо в глаза, по-товарищески, как и полагается современному человеку.

Случай не замедлил подвернуться. Мальчик вышел на балкон. Я тоже. Было ясно, что он ждет повода вступить со мной в разговор. Но я сделал вид строгого дяди, который терпеть не может фамильярности, тем более — невоспитанных, избалованных детей. Убедившись, что этим я нагнал на него страху и теперь он даже в комнате будет говорить шепотом и ходить на цыпочках, я удостоил его взглядом, а взглянув, чуть не расхохотался — таким вопиющим было несоответствие между его именем и внешностью. Передо мной, на фоне белой стены соседнего отеля, стоял не ангел, а сущий чертенок. Когда я оправился от изумления и смог хорошенько его рассмотреть, то увидел, что лицо у мальчика шоколадного цвета и до того плоское, что можно подумать, будто он, бегая, налетел на стену и расплющил себе физиономию. Вместо глаз на лице были две черточки, как бы проведенные строгой рукой редактора-эстета, эдакое решительное «нет!». Словом, это был монголоидный арапчонок или чернокожий китаеза.

Когда малознакомым людям предстоит жить вместе, они невольно превращаются в тайных сыщиков, начинает действовать взаимная разведка. Иногда она действует всю жизнь, а иногда и после смерти. Некоторые люди не обладают даром разбираться в себе подобных, они-то и составляют армию самых ревностных читателей современной художественной прозы, потому что лишь посредством литературы получают возможность знакомиться с человеческими характерами. В науке этот вид любознательности называется безусловным рефлексом. Изучать противника начинают с глаз — может быть, потому, что люди верят, будто глаза — даже современного человека — зеркало его души или ее окошко, а ведь стоит заглянуть в окно к соседу, и сразу же увидишь, что там у него в комнате творится.

Как я уже сказал, узкие глаза моего маленького соседа были как щелочки, и все же я умудрился увидеть, что в его душе есть и сомнения, и колебания, и неверие, и другие противоречивые чувства, не свойственные детской душе. Смело могу сказать, что передо мной стоял усмехающийся восьмилетний скептик, каким, скажем, в зрелом возрасте был Боккаччо. Мне показалось, он хочет сказать нечто вроде: «Дяденька, не зависай на этом вопросе, а главное — будь мужчиной!» И я не стал «зависать», а кивнул почему-то заговорщически и вернулся к себе.

Спустя несколько дней нам довелось обедать в одном ресторане. Заметив меня, Ангел сказал что-то матери — наверно, что я — их сосед по номеру. Мать мельком взглянула на меня и отвернулась. Это была женщина бальзаковского возраста, но отнюдь не в бальзаковском вкусе. Если вы решите, что она симпатичная, она действительно станет симпатичной, если же решите, что несимпатичная, — станет несимпатичной. Во всяком случае, ради таких женщин рискованные шаги предпринимают в крайнем случае и то лишь в конце сезона, когда цены на гостиничные номера льготные. Вероятно, это же обстоятельство заставляет вас задать себе вопрос: «Есть ли у нее муж?» А ответив на него положительно, от всего сердца посочувствовать ему, как неизвестному солдату, хотя вы совсем не знаете, что он за тип.

Ресторан был битком набит иностранцами, молчаливыми и как-то нахально спокойными, словно они не за границей, а у себя дома. В основном это были туристы из северных стран — и потому почти все альбиносы. Некоторые (худощавые, приехавшие недавно) походили на морковь в шортах, остальные (пожирнее и уже успевшие много времени провести на пляже) — на кормовую свеклу.

В одной советской кинокомедии показано, как стадо вламывается в зал, предназначенный для банкета, и, пока гости веселятся по соседству, коровы, овцы, козы и поросята пожирают все, что стоит на столах, причем каждая скотина выбирает яство себе по вкусу. Интересно, как бы стали вести себя питомцы какого-нибудь нашего животноводческого совхоза, попади они неожиданно в этот ресторан, — устремились бы к бесчисленным салатам из помидоров и огурцов или сразу же набросились бы на иностранцев?

В это время девушка в черном макси вышла на эстраду, села за рояль и, ударив по клавишам, заиграла что-то из той «обеденной» музыки, которая призвана, с одной стороны, способствовать пищеварению, с другой — убаюкивать и создавать хорошее настроение. Исполнение было из рук вон плохим. Видно, она попала в консерваторию, да и в ресторан по великому блату.

Вот тогда-то и «подал голос» Ангел, словно специально дожидался музыкального сопровождения. Сначала он захныкал вполголоса, точь-в-точь как делал это в номере, затем перешел на мяуканье, напоминавшее вопли мартовского кота, всю ночь напрасно прождавшего на крыше. Сквозь азиатские щелочки просачивалась ироническая улыбка, и овощеподобные альбиносы за соседними столиками, возможно, решили, что ребенок душевнобольной и смеется без причины или, как большинство болгарских детей, просто плохо воспитан. Но Ангел привлек их внимание лишь на секунду, они даже не оторвали глаз от тарелок (в программу их отдыха не входила перегрузка нервной системы излишними впечатлениями: море, солнце, помидоры, легкий флирт со здоровыми молодыми аборигенками и ничего сверх).

Что же касается официантов, обслуживавших соседние столики, они не обратили на мальчика внимания и на десятую долю секунды. Для них приглушенный разноязыкий гомон обедающих и звуки рояля, к которым примешивалось чье-то мяуканье, было в сравнении с громом вечернего оркестра не чем иным, как пасторальной тишиной. Эта тишина даже смущала их, потому что создавала обыденную и трезвую обстановку и обнаруживала их полное неумение обслуживать. За исключением двух-трех профессиональных официантов-ветеранов, все они были «новобранцами» из соседних деревень. Они носили подносы, уперев их в живот, как ящики с овощами, путали заказы, громко между собой спорили и ругались, на все отвечали «мерси», «данке» или «спасибо» и так сильно потели, что капельки пота, висящие на кончиках их носов и готовые каждую минуту шлепнуться в тарелку с супом, держали голодных посетителей в постоянном напряжении. Глядя на эти лица, вы становились свидетелями молчаливой, но упорной борьбы между техническим и официантским гением болгарского народа и понимали, как трудно угадать, который же из них в будущем победит.

Ангела не трогало равнодушие публики, как не трогало оно и пианистку. Постепенно набирая силу, он повысил голос на несколько терций, перешел на пронзительный дискант и держал его на этом уровне минут десять. Теперь иностранные сверстники стали взирать на него с некоторым участием, а иностранные родители — морщиться от досады. Явился так называемый метрдотель, наклонился к нему, сказал: «Тш-ш, тш-ш, мальчик! Соблюдай тишину, здесь ведь ресторан» — и сделал вид, что он стыдится плохого воспитания этого ребенка. Стало ясно, что он для того здесь и поставлен, чтобы извиняться перед иностранцами за поведение своих сограждан, то есть заведовать воспитанием соотечественников. Он и на мать Ангела взглянул с упреком, но она спокойно пожала плечами и показала на часы. Ее жест заставил и меня взглянуть на циферблат. Я глазам не поверил: прошло пятьдесят минут, как я заказал обед!

Метрдотель сказал что-то официанту и скрылся. Прошло еще десять минут. Ангел снова завел свою волынку. Тогда явился директор ресторана — мужчина лет пятидесяти, с густыми волосами, коротко подстриженными на манер «а-ля канадская лужайка», что, простите, придавало его седой голове сходство со щеткой для унитаза. Нос его походил на клюв, и, хотя он старался казаться добродушным, сразу было видно, что он готов клюнуть в темя этого негодного плаксивого мальчишку, да так, чтобы тот больше не пикнул.

— Он голодный, — сказала мать.

— Голодный… голодный… — повторил директор с улыбкой сочувствия, предназначенной для того, чтобы прикрыть его мизантропическую сущность. — Сытые к нам не ходят. Если все начнут реветь, что тогда будет?

— Меня не интересует, что тогда будет, — ответила мать и снова показала на часы.

Директор ушел, и через десять минут Ангел торжествовал победу. Их, правда, обслужили с явной неохотой, но все же обслужили, причем заказ принесли весь сразу. Прежде чем зачерпнуть ложкой суп, Ангел посмотрел на меня с откровенным сочувствием и подмигнул. Я говорил, что глаза его были как щелочки, и вам, вероятно, трудно представить себе, что значит «подмигнул» — просто-напросто открыл один глаз как можно шире. Необъяснимое чувство, будто я состою с ним в заговоре, заставило меня ответить ему тем же тайным знаком. Он понял, что я поздравляю его с одержанной победой или, если хотите, с успешным дебютом и желаю ему дальнейших успехов в борьбе с многотысячной бессердечной армией ресторанных работников.

Так завязалась наша пусть неравная по возрасту, но искренняя дружба. «Нищета среди богатства — вот худший вид бедности», — гласит древняя мудрость. Я же скажу, что целый час сидеть среди столиков, уставленных едой, и смотреть, как другие едят (особенно после того, как ты полдня провел на пляже), — самая худшая форма голода. Вы можете истолковать эту только что сочиненную сентенцию как попытку закамуфлировать или оправдать корыстный элемент в нашей дружбе. Что ж, меня это не смущает, я не испытываю угрызений совести, потому что знаю: бескорыстной дружбы нет или почти не существует. Кроме того, Ангел действительно был мне симпатичен.

На ужин я немного запоздал, и Ангел, увидев, что я ищу свободное место, пригласил меня за их столик. Знакомство с матерью состоялось — сухо, без какой-либо заинтересованности с обеих сторон. Гром оркестра не позволял нам даже обменяться обычными в таком случае любезностями. Музыка и голос певицы, сотрясавшие огромный зал, танцы, возбужденный гомон выпивших и разгулявшихся иностранцев скрадывали деревенскую неуклюжесть официантов и давали полную свободу их мародерской алчности. Вот почему вечерняя программа Ангела оказалась особенно трудной для исполнения. Хотя он специально выжидал паузы между музыкальными номерами и только тогда выпускал на волю свой пронзительный дискант, у официантов для него не хватало ни глаз, ни ушей. Они, точно вороны, пролетали мимо нашего столика и садились на «трупы» тех иностранцев, которые от количества выпитого алкоголя уже потеряли способность проверять счета. Счета же эти были написаны кривыми буквами и имели не только по грамматической ошибке в каждом слове, но и по арифметической в каждом столбце.

Ангел потерял терпение. Он вышел на середину прохода и начал выдавать свой дискант все в новых и новых вариациях. Официанты ругали нас за наше равнодушие и требовали, чтобы мальчик сидел на месте и брал пример с иностранных детей. Эти закоренелые материалисты, ослепленные алчностью, самым непозволительным образом путали голод с отсутствием воспитания, то есть сваливали все с больной головы на здоровую. Мы и не пытались их разубедить, потому что давно к этому привыкли — ведь у нас такое происходит не только среди людей малограмотных, но даже среди так называемой духовной элиты, где люди, стремясь как можно выше подняться по административной лестнице, приписывают свои слабости коллегам.

Один из официантов, сделав вид, будто хочет отстранить мальчика с дороги, так его ущипнул, что Ангел подскочил, оглушительно взвизгнув (здесь уже не приходилось говорить об актерском мастерстве), и головой чуть не вышиб поднос из его рук. С подноса слетели три пустых фужера и, приземлившись, разбились вдребезги. За этим эпизодом последовал очередной, который, как в кинофильме, усилил напряжение драматического действия: прибежала какая-то тетка в грязном переднике с совком в руках и принялась собирать осколки, метрдотель до невозможности сконфузился и, даже не поинтересовавшись, в чем дело, стал раскланиваться в разные стороны. Снова явился директор. Этот маленький скандал обернулся для нас неожиданным успехом. Нам тотчас принесли ужин.

Но не успели мы приняться за традиционный болгарский кебап на мангале, как за несколько столиков от нас раздался «чужой» плач. Ресторанная администрация во всем составе устремилась туда, и мы увидели, что плачет десятилетняя девочка. Она была похожа на Белоснежку, какой ее рисуют в детских книжках, — с большими голубыми глазами, нежным румянцем и золотистыми волосами. Но в отличие от Белоснежки она, несомненно, обладала исключительными голосовыми данными и без всякого усилия заглушила эстрадную певицу, которая напрасно пыталась засунуть в рот микрофон, словно это был свежий огурец. Пока посетители, глядя на Белоснежку, удивлялись: «Какой мощный голос у этого хрупкого ребенка», на террасе кто-то заревел так, что все вздрогнули и повернули головы в другую сторону. Ревел тринадцатилетний прыщавый верзила, у которого уже начал ломаться голос. Уставившись в потолок, он так гундосил, что сидящие за соседними столиками иностранцы пытались зажать ладонями уши.

Администрация, подобно фронтовым санитарам, устремилась со всех сторон, чтобы оказать «первую помощь»: выставить из ресторана или заткнуть ему глотку ужином. И они бы выставили, но сидевшая рядом дама отпустила в их адрес такое материнское «благословение», что находившиеся в ресторане болгары аж крякнули, а «канадская лужайка» на голове директора встала дыбом.

Итак, у Ангела появились последователи. Если бы он был взрослым и уже познал сладость тщеславия, он наверняка бы возомнил себя мессией. Но он считал себя лишь прекрасным исполнителем и потому усмехнулся, подмигнув мне точно так же, как за обедом, и сказал:

— Дяденька, разве ж это жизнь — так ее разэтак!

Если вы примете близко к сердцу то, что это было сказано восьмилетним ребенком, вам, вероятно, станет грустно. Я же улыбнулся, потому что был уверен, что он просто повторил чужие слова, слова, сказанные когда-то кем-то из взрослых.

Этой репликой можно было бы и закончить рассказ. Суть его состояла бы в том, что я показал, какой дискриминации подвергаются болгарские отдыхающие со стороны несознательного племени ресторанных работников… и здесь я добавлю: по вполне понятным причинам, ибо иностранцы куда более выгодные клиенты, ведь они дают большие чаевые (ответственность за это несет «Балкантурист»). К тому же я абсолютно уверен, что Ангел произнес эту фразу механически, а не как жизненную максиму. Значит, вывод из всего написанного получается оптимистический, совесть автора чиста, а редактор гарантирован от идейной ошибки. Иное дело, что я почувствовал себя виноватым, и даже очень, в том, что с легкостью причислил мать Ангела к безликим людям. Это мне как профессиональному литератору не делает чести. (Профессиональный литератор должен обладать мужеством и называть вещи своими именами, когда ему приходится открыто говорить о некоторых недостатках в сфере общественного питания.) Может, эта женщина и не без изъянов, но я почему-то верю, что она по крайней мере читает рассказы, и пользуюсь случаем публично перед ней извиниться.

Если наша жизнь имеет какой-то смысл, то он, может быть, прежде всего в наших усилиях и надеждах уничтожить в этом мире зло.

Другое дело, что, став идеальным, мир, возможно, потеряет очарование несовершенства… Но это уже другой вопрос. В сущности, все религиозные и философские учения возникали в форме борьбы добра против зла. Но основных методов борьбы было два. Первый: не сопротивляться злу, а предоставить ему полную возможность самоуничтожиться, или, говоря языком медицины, «атрофироваться», а второй: всеми средствами истреблять и выкорчевывать зло, где бы мы с ним ни встречались. Как мы знаем из мировой истории, последователи этих двух методов враждуют испокон веку и никто не знает, который из них и когда одержит победу, а народная мудрость гласит: «Когда двое дерутся, третий торжествует».

Я совсем не удивлюсь, если окажется, что мать Ангела решила, что оба эти метода страдают несовершенством, и выдумала третий: детский плач, в котором они как бы сочетаются. С одной стороны, такой протест не страдает пацифистским малодушием — то есть не уступает злу, — с другой, не поднимает карающую десницу, дабы самому не стать злом. Во всяком случае, ее метод был лишен грубости и эгоизма, а в плаче голодного ребенка никто не мог усмотреть злого умысла.

Итак, мы с матерью Ангела, благодаря его слезам, вовремя получали обеды и ужины. Больше того, на скорую руку внедрив «ангельский почин», стали нормально питаться и другие болгарские дети. В этом месте я тоже мог бы закончить, но с матерью Ангела случилось головокружение от успеха — недаром наше общество так боится этого состояния и беспощадно его бичует. Она, вообразив себя благодетельницей чуть ли не в национальном масштабе, решила переходить из ресторана в ресторан, неся почин сына в детские массы. Из врожденной гордости я, конечно, мог бы скрыть, что тоже последовал за этой своенравной женщиной, или хотя бы оправдаться пресловутой писательской любознательностью. Однако у меня нет никаких шансов убедить вас, будто я провел двадцать дней на море, постясь. Больше того, наверняка кто-нибудь из вас отдыхал в это же время и смог бы меня уличить во лжи. Поэтому я не скрою, что мы втроем предприняли веселую одиссею по приморским курортам и везде нас сопровождал виртуозно-артистический плач. Мать была кем-то вроде художественного руководителя, Ангел — исполнителем, а я — импресарио, получавшим скромное вознаграждение в виде вовремя поданного обеда и ужина.

Теперь, слава богу, я могу и закончить. Позволю только подтвердить, что голодный сытому не товарищ, как гласит народная поговорка. Голодные — народ ненадежный, поддающийся разным внушениям, вечно колеблющийся, потому и сытые голодных не разумеют! Зато — и я сам в этом убедился — голодные верят голодным, иначе наша веселая одиссея не имела бы такого колоссального успеха. В последний день пребывания на море мы специально прошлись по ресторанам и своими глазами увидели, своими ушами услышали, какое бесчисленное множество детей подхватило «ангельский почин». Но, увы, они не обладали артистическим талантом моего юного друга и плакали по-настоящему, плакали по-болгарски.

Перевод Татьяны Колевой.

Любовь в полдень

Вот она какая, ваша цивилизация: вы сделали из любви обыденное занятие.

Барнав

Речь, конечно, пойдет о любви незаконной. О законной в этот жаркий июльский полдень и вспоминать не стоит, я уж не говорю о том, чтобы заниматься таким неблагодарным делом. А если и найдется герой, желающий поднять самарское знамя[17] законной любви, когда не только земля, но даже деревья и камни трескаются от зноя, то это лишь означает, что в характере его есть что-то от самоотверженности ополченцев на Шипке. Что же касается нашего директора Ивана Маврова, то у него нет и не было ничего общего с ополченцами. Наоборот, по темпераменту он скорее человек ленивый, что, однако, не мешает вверенному ему предприятию выполнять годовой план не меньше чем на сто двадцать процентов. Но, как вы, наверно, уже догадались по моему краткому вступлению, я не собираюсь говорить о его деловых качествах, а хочу рассказать о его любви.

Любовные или, как выражались французы прошлого века, галантные истории директоров, министров, полководцев, епископов, пап и других руководящих духовных и светских лиц от «Илиады» до наших дней претерпели тысячи литературных инфляции, и если я и осмеливаюсь рассказать подобную «галантную» историю, то смелость мне придает та истина, что, как бы ни были изучены человеческие страсти, все же любовь в различные времена проявлялась по-разному, или, выражаясь языком критиков, в каждую эпоху имела свою специфику. Говоря об этом сладчайшем благе, данном человечеству природой в вечное и безвозмездное пользование, авторы более давних времен впадают обычно в многословие, подчас смахивающее на сплетни, но тем не менее никто из них не сообщает о том, что высокое начальство когда-либо вступало в интимные связи со своими сотрудницами. Мы не должны удивляться этому факту, потому что в те времена женщины не состояли на государственной службе и не занимались общественной работой, если не считать нескольких королевских или императорских тронов. В сочинениях этих авторов вы нигде не найдете упоминания о том, что древние греки, римляне, рыцари или даже граждане девятнадцатого века использовали колесницы, кареты, экипажи, брички и другие виды транспорта для интимных связей с нежным полом. Наш же шеф страдал именно из-за отсутствия транспорта, и не какого-нибудь, а служебного. Собственной машиной он еще не обзавелся, а его служебная «волга» попала в тяжелую аварию в начале июля. С тех пор, вот уже целый месяц, он тосковал по тихим, теплым и любвеобильным вечерам, когда они вдвоем с Дафи уезжали за город и там, свернув с главной магистрали на проселочную дорогу, забирались куда-нибудь в глушь.

Если в мае природа судорожно листает модные журналы в поисках фасона, а в июне примеряет новые туалеты, то в июле она уже щеголяет в этих туалетах по горам и долам, благоухая самыми дорогими духами — не парижскими и даже не купленными в валютке, а своего собственного изготовления. Молодая, сияющая тленным великолепием, она с безумной щедростью дарила свою красоту Маврову, а Мавров впадал в трогательное опьянение, потому что (здесь следует пояснить) весна для него олицетворяла Дафи, а Дафи — весну.

Интимные отношения шефа и секретарши, если таковые имеют место, давно уже скомпрометированы, теперь они считаются деловыми отношениями между людьми, стремящимися воспользоваться положением друг друга. Сначала Дафи была кем-то вроде разнорабочей, позднее перешла на более легкую и чистую работу и наконец, став секретаршей директора, оказалась в комнате, смежной с его кабинетом. Вместе с изменениями по службе менялось и ее имя: Фина стала Дафиной и наконец — Дафи.

Наше предприятие — большой коллектив, и, кроме производственных отношений, в нем существуют и отношения личного порядка. Мы бываем свидетелями разводов, измен, счастливой любви, искренней дружбы и вражды — словом, ко всему привыкли и не очень-то проявляем интерес к подобным событиям. Но случай «Мавров — Дафи» заинтриговал многих. Люди спрашивали себя: любит ли Дафи Ивана Маврова или чувствует себя обязанной за то, что он возвысил ее до положения секретарши? Некоторые считали ее повышение вполне заслуженным и одобряли то, что Дафи не обращала внимания на различные намеки и колкости. Так или иначе, но все были готовы объявить ее связь с директором бескорыстной, независимо от того, любит она его или, подобно другим женщинам нашего предприятия, проявляет легкомыслие. Как видите, человеческое любопытство в данном случае было не криминалистического, а, скорее, нравственного порядка. И, по-моему, объяснялось тем, что Дафи была красавицей! Люди пристрастны к красоте и считают, что ей не свойственны обычные человеческие слабости. А если такие слабости все же обнаруживаются, они легко их прощают, требуя, конечно, чтобы вина была искуплена с достоинством.

Не стоит напоминать, что для незаконной любви обязательны два условия: чтобы любовница была красивее жены и по крайней мере лет на десять ее моложе. Иначе, как выражается один из наших сослуживцев, незачем и огород городить. А если верно, что долголетний брак — не что иное, как взаимообмен дурным настроением днем и дурными запахами ночью, то огород, безусловно, городить стоит. Дафи была красивой, даже чересчур красивой. Может, по наивности, а может, из-за отсутствия тщеславия она как бы не сознавала своей красоты, никогда не кокетничала, и это придавало ей особое очарование. Очарование не всегда бросается в глаза, люди падки на все кричащее, вычурное, и я могу поклясться, что, хотя все считали Дафи «нашей красоткой», никто, кроме меня, не чувствовал ее очарования. Я даже подозреваю, что наш шеф, втайне гордясь красивой любовницей, и не догадывался о ее очаровании. В красоте, позвольте заметить, вообще есть какая-то назойливость, самодовольство, даже что-то эгоистическое по отношению к другим, не столь привлекательным, или в лучшем случае — невольная нескромность. А очарование… О, это совсем другое дело! Здесь и изящество, и простота, и одухотворенность, и какое-то волшебство, передающееся и людям, и даже предметам, с которыми оно соприкасается; без него красота безлика и мертва. Как большинство красивых женщин, Дафи не блистала бог знает каким умом и окончила только техникум, но ведь и статуи Фидия и Микеланджело, и портреты великих живописцев не блещут ни умом, ни образованностью, а человечество все равно не перестает ими восхищаться.

Как бы то ни было, но директор втрескался по уши, и один только бог знает, утонул бы он в бушующем море любви или благоразумно выплыл бы обратно к семейному берегу. Человек в таком положении и счастлив, и одновременно несчастен, да к тому же еще и смешон, потому что старается скрыть и то и другое. Что же касается Маврова, то здесь и невооруженным глазом было видно, что с ним стряслось. Когда он сошелся с Дафи, ему было лет сорок пять или, перефразируя Данте, он давно уже «земную жизнь прошел до половины». Мы, мужчины, этот возраст себе в утешение называем «зрелым», вкладывая в эти слова недвусмысленный намек.

Влюбившись, Мавров решил помолодеть. В первую очередь он взялся за ликвидацию брюшка — а то, чтобы завязать шнурки, ему приходилось ставить ногу на стул или на поребрик тротуара, если это происходило на улице; потом он укоротил баки до минимума, пытаясь состричь пробивающуюся на висках седину; стал делать массаж лица и предпринял еще целый ряд подобных мер. Так как он не мог объяснить домашним, зачем он все это делает, откуда этот внезапный приступ суетности, то его служебный кабинет превратился в нечто среднее между спортивным залом и косметическим салоном. Теперь он являлся за час до начала работы, поднимал гири, растягивал какую-то пружину и делал гимнастику. А если я открою секрет, что он был на добрых двадцать лет старше Дафи, то вы сможете представить, какие ему потребовались титанические усилия, чтобы сократить эту разницу, какое это было верчение и пыхтение на ковре директорского кабинета. И все же меньше чем за два месяца ему удалось сбросить с себя целое десятилетие в виде лишних, а может быть, и совсем не лишних килограммов. Но от всех этих мер вряд ли была бы какая-нибудь польза, не посади он себя на строжайшую диету. В сущности, шеф объявил голодовку во имя любви, и в результате даже я, ближайший советник и школьный товарищ, перестал его узнавать на расстоянии дальше двадцати метров. Любовь поистине творит чудеса, и коллектив нашего предприятия воочию в этом убедился.

Говорят, обманутый муж последним узнает о своем позоре. Возможно, раньше так оно и было, но в наше время, столь богатое средствами массовой информации, он об этом узнает если не первым, то в худшем случае вторым или третьим. Станиш, так звали мужа Дафи, узнал об измене жены в тот день, когда ее перевели на более легкую работу и когда сама она и не помышляла об измене. Анонимные доброжелатели и на этот раз зорко бдели на своем ответственном посту.

Несмотря на это, Станиш, как мы позднее узнали от самой Дафи, и словом не обмолвился о «донесениях», более того, в его сердце не закралось и тени подозрения, что Дафи может быть ему неверна. Впервые он пришел на наше предприятие, когда она уже стала секретаршей. Его внутренний мир, выражаясь несколько литературно, был написан на его физиономии, как лозунг на стене, крупными и четкими буквами, так что даже незрячие могли его прочитать. Дафи представила нам своего мужа, а Мавров встретил его с чрезмерной любезностью, которой виновные невольно пытаются прикрыть свою вину. Эта чрезмерная любезность смутила Станиша, но на первых порах он не придал ей значения, считая, что большому начальнику полагается быть обходительным. Поведение жены его тоже удивило — раньше она никогда так не держалась, — но, подумав, он решил, что раз она стала секретаршей такой шишки, то и двигаться, и разговаривать, и улыбаться должна «как в лучших домах». Но когда Мавров назвал его жену «Дафи» — как-то слишком интимно, — Станиш до того смутился, что уши его стали пунцовыми. Я, не играя никакой роли и потому спокойно наблюдая за всеми со стороны, заметил, что ему стало стыдно. Как большинство наших современных столичных жителей, Станиш рос и мужал в деревне и в подобном сокращении имен не находил ни нежности, ни артистизма, а лишь манерность, городское сюсюканье и даже некоторую извращенность. Хотя ему не было и тридцати лет, а десять из них он прожил в Софии, у него язык бы не повернулся назвать своих односельчанок и сверстниц — Марию и Петрану — «Мими» и «Пепи», как их давно уже называли все знакомые. А назвать жену «Дафи» значило подавить врожденное чувство стыда, завещанное отцами и дедами, которые всегда презирали городское кривлянье, рассупониться и уронить свое мужское достоинство. Но чтобы такое позволил себе посторонний мужчина! Значит, он имеет на его жену особые права или считает ее легкомысленной и доступной. Это был не просто предрассудок, а взгляд, необычный для нашего современника, вынужденного ежедневно продираться на улицах сквозь толпу юношей и девушек, которые целуются у всех на глазах, а в перерывах между поцелуями награждают друг друга такими ласковыми именами, которые вообще не имеют ничего общего с их собственными. Но тем не менее в данном случае молодой муж, робко и беззаветно влюбленный в свою жену, проявил сущую прозорливость. Он на минутку присел на край дивана, и Мавров, хотя знал о нем все досконально, принялся с добродушным, вернее, с глупым любопытством расспрашивать о его делах. Станиш сказал, что работает в одном из министерств, а кроме того, вместе с приятелем подрабатывает на стороне — в два-три раза больше зарплаты, — клея обои и циклюя полы… Потом он взял у жены какой-то ключ и ушел. Приходил, чтобы убедиться в ее непорочности, ушел, преисполненный подозрений.

Дафи действительно случайно захватила с собой ключ от ящика, где муж хранил инструменты, и поэтому любовники не придали значения его внезапному визиту. Они не подозревали, что он ушел, унося в груди чуть не половину классической ревности Отелло. Кроме обязательных условий, о которых мы говорили выше, незаконная любовь требует еще сообразительности, некоторых материальных возможностей, ловкости, способности лицемерить перед обществом и семьей и — прежде всего — крепкой нервной системы. Мавров довольно быстро выработал в себе эти качества — впрочем, присущие почти каждому современному человеку. Но не сумел сохранить последнего — крепкую нервную систему. Из медлительного и до противности занудливого он превратился в самого проворного мужчину на нашем предприятии, дотошного и въедливого — казалось, будто он считает, что все мы не работаем, а только и делаем, что следим за ним и Дафи, а потому зря получаем зарплату. В результате гимнастики и строгой диеты живот его присох к позвоночнику, а глаза постоянно горели огнем любви и голода.

У супруги Маврова, наоборот, была крепкая нервная система и бесспорный талант полководца — живи она в военное время и будь мужчиной, наверняка прославила бы себя боевыми подвигами. Но мирное время вынудило ее объявить мужу холодную войну, а это, как известно, война на нервах. Ей, в ее возрасте, как-то не к лицу было затевать скандал или дело о разводе. Наличие сына и дочери, уже вступивших в пору юности, заставило ее вооружиться терпением, самообладанием, благоразумием и с философским смирением согласиться с той истиной, что брак — это тот сад, где сколько цветов, столько же и колючек. Она ни разу не обвинила мужа в измене, а ограничилась лишь намеками, что ей и детям известна его любовная авантюра и что не далек тот день, когда он, подобно блудному сыну, вернется в лоно семьи, и вот тогда-то она с ним поквитается. Кроме того, супруга Маврова не без успеха пользовалась иносказаниями. Когда вся семья оказывалась в сборе, она рассказывала одну и ту же историю об одном директоре, который сделал любовницей секретаршу, годившуюся ему в дочери. А сын и дочь Маврова со свойственным молодости невежеством и школьными понятиями о морали жестоко издевались над отцом. Они напускали на себя насмешливо-презрительный вид и подолгу обсуждали, что честнее: развестись или поддерживать тайную связь и тем самым позорить семью?

К тому же служебная «волга» Маврова попала в аварию. Поломка машины удручала его куда больше, чем серьезно пострадавший шофер (тот через неделю встал на ноги, а вот машина едва ли когда-нибудь встанет на колеса). Пришлось интимные встречи перенести в самое сердце предприятия. Теперь Мавров и Дафи оставались после работы, якобы для того, чтобы подработать какие-то планы и документы, — предлог, стершийся от употребления. Уборщицы и вахтеры вертелись у кабинета, хихикая и перемигиваясь. Кроме того, многие служащие пользовались случаем, чтобы решить с дирекцией свои служебные и личные дела, и до тех пор не оставляли любовников в покое, пока Дафи не уходила домой.

Тогда они решили встречаться с двенадцати до часу, во время обеденного перерыва, когда служащие спускались в столовую. Для этого потребовалось безрассудство, которое поэты вдохновенно называют «безумством храбрых», самоотверженностью во имя любви и еще бог знает чем, толкая влюбленных на излишние страдания и жертвы. По мне, так лучше бы они стали каким-то образом невидимыми, чем безумно храбрыми, потому что нервы Маврова и без того были на пределе, и первое время он походил на пуганого зайца, который все время прислушивается и при первом же шорохе готов дать стрекача. Дафи же наоборот — была спокойна и весела. Больше того, на нее то и дело нападал беспричинный смех. Это ее поведение не настораживало Маврова, а успокаивало.

Итак, в то время как все живое изнывало от июльского зноя и задыхалось от тяжкого, прокуренного воздуха, наши влюбленные изнывали от любви и не только не испытывали недостатка в чистом воздухе, а, наоборот, плотно задергивали шторы в кабинете и затыкали замочную скважину.

Тем временем Станиш, скрытый газетным киоском, часами простаивал на противоположной стороне улицы, по-бараньи уставившись в окна директорского кабинета. Иначе и быть не могло, ведь должен сложиться традиционный треугольник, без которого невозможна настоящая любовная драма. Может быть, благоразумие супруги Маврова в том и состояло, что она не пожелала принять непосредственное участие в этой истории и тем самым не позволила образоваться четырехугольнику, который уравновесил бы стороны и смягчил бы силу возмездия провинившимся супругам — недаром же любовный четырехугольник не нашел отражения в мировой драматургии.

Как все мы, прекрасно зная, что когда-нибудь умрем, все же отказываемся в это поверить, так и Станиш, зная, что Дафи ему изменяет, все еще в это не верил. Его «недоверчивость» объяснялась не столько страхом потерять Дафи, сколько — прежде всего — каким-то первозданным стыдом, нравственно-этическим началом, унаследованным таинственным образом от пращуров. Анонимные доброжелатели, с ревностным усердием осведомлявшие его о ходе измены, к сожалению, оказались правы. В отличие от Отелло Станиш испытывал ненависть не к подлинной виновнице его страданий, а к ее возлюбленному. На него-то он и направил свой гнев. «Дань Востоку!» — сказал бы верный себе Остап Бендер, но в сердце великого комбинатора жила лишь хрустальная мечта побывать в заветном Рио-де-Жанейро, и он неспособен был понять, что значит страдать от попранной любви.

Станиш несколько раз осторожно посоветовал жене перейти на другую работу, намекнув, что люди злословят, будто у нее шуры-муры с директором. Но Дафи беспечно отвечала, что ни шур, ни мур у нее с директором нет, и при этом смотрела мужу в глаза и от всего сердца смеялась. Станиш окончательно убедился, что Дафи свихнулась и «свихнул» ее не кто иной, как директор, воспользовавшись при этом служебным положением или, может, даже силой (иначе трудно было представить, чтобы она добровольно отдавала свою молодость и красоту пожилому семейному мужчине и не где-нибудь, а посреди кооперативных полей или — еще хуже — в самом сердце предприятия с большим штатом рабочих и служащих). Когда Станишу удавалось это представить, его охватывало не столько чувство ревности, сколько стыд, ужас и какое-то липкое, неотвязное чувство омерзения. И он пошел к Маврову — не для того, чтобы мстить, а чтобы высказать ему в лицо, что он развратник, опозоривший красивую женщину, превративший ее в потаскушку. Может, Станиш даже самому себе не хотел признаться в ревности. Но, во всяком случае, таковы были его намерения, когда он шел по улице, а потом по длинному коридору третьего этажа. Он собирался разить словами и не прихватил с собой ни кинжала, ни вообще какого-либо оружия.

Станиш нажал на дверную ручку, дверь отворилась, и он вошел в комнату секретарши. Дафи не было, но на спинке стула висел жакетик от ее костюма. Он погладил его рукой, и его обдало таким жаром, что грудь, плечи и спина взмокли, словно кто-то окатил его ковшиком горячей воды. Это был приступ отчаяния, потому что до сих пор, хотя он собственными глазами видел, как задергивали шторы в директорском кабинете, он все еще надеялся застать жену на рабочем месте. Но до полного отчаяния оставалось еще два шага: если дверь кабинета заперта, значит, они там, если не заперта… Нетрудно представить, как Станиш поднял руку и легонько постучал в массивную дубовую дверь. Постучал раз, другой, третий… Сначала суставом согнутого пальца, потом ладонью, потом кулаком… Если ритмичные, нарастающие удары тамтама воспламеняют кровь туземцев, то удары в дверь пробудили в душе Станиша атавистическую ярость. И, как часто случается с добрыми и деликатными натурами, он уже не смог ее обуздать. Его отчаяние превратилось в яростное безумие. В углу комнаты стоял железный прут с крючком на конце, которым Дафи открывала и закрывала верхнюю часть фрамуги. Станиш схватил его и принялся изо всех сил лупить в дверь.

— Открывайте! Не то я выломаю двери и убью вас! — кричал он.

Считанные минуты любовных встреч приучили Дафи одеваться по-военному. В одну секунду она была готова, раздвинула шторы и повернулась к Маврову.

Здесь я попросил бы вас быть внимательными, чтобы не упустить ни малейшей подробности. Тысячи любовников попадали в капкан, так что ситуация сама по себе не нова, но она играла и играет решающую или, как говорили в старину, «роковую» роль, а потому представляет для нас интерес. Опасность ходит за любовниками по пятам, у них наготове сотни планов ее предотвратить, и они всегда перед лицом ее впадают в страшную панику. Угодив в ловушку, любовники или гибнут, или соединяются навеки, или навсегда расстаются. Если верно, что в такие критические моменты проявляются подлинные качества человека, тем более влюбленного, то настал момент, когда мы сможем наконец разобраться, действительно ли Дафи любила Маврова, а если любила, то за что, и тем самым удовлетворить любопытство всех рабочих и служащих нашего предприятия.

К сожалению, в этот критический момент героиня молча смотрела в глаза героя, вернее, пыталась в них заглянуть и не могла, потому что при каждом новом ударе в дверь герой вздрагивал, отступал на шаг, хватал какой-нибудь предмет, чтобы защитить себя, и тотчас клал его на место. Наконец его спина уперлась в стену; белый как полотно, он схватился за голову, озираясь по сторонам, отыскивая щель, куда можно было бы забиться, но, не найдя ее, бессильно уронил руки и рухнул на диван. Дафи, тщетно пытавшаяся заглянуть в глаза возлюбленному, подошла к нему, шепнула что-то на ухо и вышла на балкон.

Когда-то здание, в котором размещается наше предприятие, было простым жилым домом. В гостиной одной из квартир был устроен директорский кабинет, а в кухне другой квартиры — комната для секретарши. И гостиная, и кухня имели балконы, перила которых были украшены гирляндами железных цветов. Балконы эти находились на расстоянии метра друг от друга, а между ними шел небольшой выступ в кирпичной кладке. Дафи перелезла через перила директорского балкона и ступила на выступ, держась руками за чугунную гирлянду, чтобы спустя минуту оказаться у себя в комнате. Она много раз мысленно проделывала этот путь.

Мавров, оправившись, насколько это было возможно, подошел к двери и, прикинувшись, будто лег немного отдохнуть, крикнул, чтобы подождали, пока он наденет ботинки.

— Ах, это вы! — сказал он, отперев дверь. — Что случилось? Почему вы кричите и ломитесь ко мне в кабинет?

— Моя жена…

— У себя…

— Ее нет…

— Значит, обедает!

— Посмотрим!

— Прошу…

Пока они вели этот ультрасовременный диалог, равный обмену выстрелами на дуэли, Станиш, нагнувшись, посмотрел под диван, потом под письменный стол, открыл книжный шкаф, выдвинул даже ящики… Наконец выглянул на балкон. И точно так же, как только что удары в дверь пробудили в его душе дикую, неукротимую ярость, так безрезультатные поиски жены вызвали в нем лихорадочное, безудержное ликование. Резкая смена этих противоположных чувств истощила его, и он тихим, дрожащим голосом стал просить у Маврова прощения.

— Умоляю, простите меня! — И он с такой силой грохнулся на колени, что половицы под толстым ковром взвизгнули. — Я оскорбил вас! И все из-за того, что я люблю жену… Люблю, но не умею это выразить… не умею! Я знал, что она не виновата, что она чиста… Знал и сомневался. Потому что у меня самого грязная душа… грязная и подлая. Как я мог ее заподозрить!..

Впервые раскрыв душу перед посторонним, Станиш все больше и больше распалялся, пьянел от своего откровения и, продолжая стоять на коленках, сбивчиво и торопливо рассказывал Маврову о своей любви к жене. А наш директор, только что избежавший смертельной опасности, молча взирал на него, все еще не веря в счастливый исход. Однако ему потребовалось ничтожное количество времени, чтобы понять, что у молодого человека не все дома, и самоуверенность вернулась к нему с той же быстротой, с какой еще совсем недавно его покинула. Теперь ему следовало выставить ревнивого мужа, пока не пришел кто-нибудь из сослуживцев, и Мавров сказал Станишу, чтобы тот уходил. Сказал это добрым, но не терпящим возражения голосом, как исповедник говорит заблудшей овце: «Встань, сын мой, и иди с миром, ибо я отпускаю тебе грехи твои». Станиш молча поднялся с колен и, выйдя из кабинета, шатаясь, побрел искать жену где-нибудь в столовой…

А Дафи лежала мертвая внизу, на тротуаре.

Понимая, что рано или поздно она попадет в такую ситуацию, Дафи тщательно изучила возможность перебраться с балкона на балкон — как мы уже говорили, расстояние между ними было около метра. И, вероятно, она проделала бы это в одну минуту, но… Именно тогда, когда она, стоя на выступе и держась за перила, собиралась ступить на свой балкон, взгляд ее упал вниз, и там, на тротуаре, она увидела троих мужчин. Испугавшись, что они заметят, как она, подобно лунатику, ходит по карнизу третьего этажа, и подымут крик, она поспешила и, оступившись, повисла, держась руками за перила балкона. Мужчины прошли мимо, даже не взглянув наверх. Она попыталась было подтянуться на руках, помогая себе коленкой, но листья железного клевера острыми краями впились в ладони, и по рукам Дафи потекла кровь.

Печальный случай, но, увы, банальный, и ваш покорный слуга не стал бы вам его рассказывать, если бы для всех нас не осталось загадкой, почему Дафи не позвала на помощь. Ведь она минут пять провисела на балконе. Потому ли, что любила Маврова и, увидев в столь решительный для ее любви момент, насколько он труслив и ничтожен, потеряла интерес к жизни, или же у нее не хватило смелости предстать в таком жалком виде перед мужем, который — она это знала — безумно ее любит?

Ну а если уж быть до конца откровенным, для нас, черт побери, остается главной загадкой, как это в наше время все еще существуют такие люди, как Станиш и Дафи!..

Перевод Татьяны Колевой.

Цвет мечты или Премиальные

Их было сто восемьдесят, а точнее — сто восемьдесят два лева премиальных. Один древний мудрец утверждал, что самое ценное качество денег — их количество. Мудрость такая же древняя, как и ее автор, но мы, современные люди, позволим себе с ней не согласиться. Ведь деньги — это средство к существованию, а посему их количество может интересовать нас лишь в той мере, в какой оно удовлетворяет наши насущные потребности. Если же количество презренного металла и оказывает на нас кое-какое влияние, то это влияние не имеет ничего общего с мещанской алчностью, я бы даже сказал, что влияние это поэтическое. Так, во всяком случае, происходит с вашим покорным слугой.

Когда у меня имеется или мне предстоит получить крупную сумму, мое воображение, обычно весьма скромное — если не сказать бедное, — до того разыгрывается, что буквально не знает удержу. Оно вызывает во мне такие сладкие мечты, рисует такие сказочные картины, что тягаться с ним может разве что воображение гениального поэта. То же самое, как я заметил, происходит и с другими людьми.

К примеру, когда Анка и Иван Цветковы узнали, что им предстоит получить премиальные, они до того преобразились, что мы, соседи, просто ахнули.

К сожалению, мечта мужчины никогда не совпадает с мечтой женщины, и поэтому между полами всегда существуют разногласия. Анка была в том возрасте, когда годы самым что ни на есть бессовестным образом дают о себе знать, а женщины, даже не очень суетные, всеми силами стараются их скрыть. По-моему, для этого есть лишь одно средство — полная темень. Но, увы, людям приходится в основном общаться при свете. Женщины же уповают на косметику — недаром же ее выдумали! Косметика создает некоторый зрительный обман, хотя и она не в силах вернуть молодость. Одежда, или, как выражается нынешняя молодежь, «упаковка», служит той же цели и в сочетании с косметикой чудодейственным образом превращает иллюзию в действительность.

Анка выкрасила волосы в золотисто-каштановый цвет и принялась мечтать о замшевом пальто, туфлях и сумке того же цвета. Она искренне верила, что в таком «стильном» наряде она станет лет на десять моложе и, уж конечно, красивее. К тому же все поймут, какой у нее прекрасный вкус.

Известно, что женщины в «критическом» или, если хотите, «деликатном» возрасте целиком отдаются своей мечте и мечта эта превращается в страсть, которую нужно удовлетворить во что бы то ни стало — тем более в Международный год женщины, когда и произошла наша история. Я до сих пор удивляюсь, как это Иван, человек политически грамотный, не учел столь важного момента. Допустим, раздражение, накопившееся за двадцать лет мирного семейного сосуществования, превратив их любовь в супружеский долг, уже начало превращать ее в нечто близкое к взаимной ненависти, и все же ему не следовало стремиться к своей мечте с фанатической непреклонностью Сцеволы[18]. Дело в том, что Иван мечтал купить катушку для спиннинга марки «Мичелл», которая стоила семьдесят левов. Может, порядочный муж, глава семьи, и скажет, что отдать семьдесят левов за какую-то там катушку — не просто блажь, а безумие, но это лишь значит, что такой муж никогда не был заядлым рыбаком и не представляет, что за мука удить рыбу с помощью примитивной катушки за пять или пусть даже за десять левов. На реке или на озере это еще куда ни шло, хотя и там приходится возиться с таким допотопным орудием: катушку то и дело заедает, леска путается, блесна или грузило падают чуть ли не в двух метрах от берега; и при этом такой стоит треск, будто ты строчишь из пулемета. Остряки (у всех у них импортные катушки, с помощью которых наживка забрасывается легко и бесшумно на восемьдесят, а то и на сто метров) начинают интересоваться, не сам ли ты изготовил эдакую штуковину и какой использовал материал. Но на море! На море без настоящей катушки хоть ложись да помирай. Особенно когда рыба идет косяками. Ставриду тянет к крючку, как магнитом, только успевай вытаскивать! Однако все это при условии, что ты забросишь подальше, ведь рыба не курортник, чтобы плескаться у самого бережка. Даже местная ребятня доверху наполняет садки, а ты, как доисторический человек, из кожи вон лезешь ради нескольких рыбешек. Нет, на это не хватает никаких нервов!

Мало того, по ночам тебе снится, будто ты пытаешься забросить подальше, а катушку коварно заедает, леска обвивается вокруг шеи, крючки впиваются в уши и плечи, и ты всю ночь их вытаскиваешь, скуля от боли. Днем в довершение всего разыгрывается скандал с женой. В течение всего отпуска она постоянно спрашивает: «Есть у меня муж или я уже вдова?», хотя ни на минуту не остается в одиночестве — ни на пляже, ни в бунгало, — ни на минуту не закрывает рта, разве что когда спит. Ты понимаешь, что тут ничего не попишешь, и превращаешься в подобие каменной стены, о которую разбиваются все ее притязания и упреки. Одна только спортивная страсть изредка еще пробуждает в тебе честолюбие и попранное, навсегда подавленное стремление к самостоятельности. Оставаясь наедине с самим собой, ты, как последний дурак, спрашиваешь себя: «Почему жена с таким упорством требует, чтобы вы непременно лежали рядышком на пляже и молча испытывали глубокое взаимное отвращение к увядающей плоти? Почему она все еще старается сократить между вами расстояние? По инерции прожитых вместе лет? Или инстинктивно мстя самой природе?» И тогда наступает время семейных бунтов. Ты заранее знаешь, что они обречены на провал, но тем не менее не можешь отказать себе в удовольствии.

Весь остаток премии Иван распределил следующим образом: на путевки в дом отдыха (пора кончать с палатками и бунгало!) и дочери на дорогу — та собиралась поехать отдыхать со своей компанией. Жене он не выделил ни лева. Это-то и было его маленьким семейным бунтом.

Говорят, наш чувства отражаются на лице, я же осмеливаюсь утверждать, что лицо способно приобретать цвет нашей мечты. Так, лицо Ивана Цветкова начало постепенно краснеть, приобретая цвет катушки марки «Мичелл» (она была выставлена в витрине магазина, и Иван каждый день ходил на нее смотреть), с тем чтобы непременно перейти в цвет загара, когда он, счастливый, будет сидеть где-нибудь на мостике, волнорезе или одинокой скале и без малейшего усилия забрасывать наживку в прозрачную, цвета резеды, морскую воду — забрасывать эдак метров на сто от берега! Анкино же лицо стало бледным, с бежевым оттенком. А в тот день, когда Иван должен был получить премиальные, оно превратилось в настоящую замшу — даже глаза ее отливали недобрым коричневым блеском. Это был день, когда Анка поняла, что, несмотря на унизительную войну, которую она вела с мужем целых двадцать дней, Иван остался непреклонным. В конце рабочего дня она позвонила ему на службу. Иван поднял трубку, коротко сказал «да, да…», подтверждая, что деньги получены, и прервал разговор, чего с ним никогда не случалось. В этом бесцеремонном «да, да» она уловила что-то от самодовольного нувориша или даже парвеню и поняла, что муж не собирается ей уступать и распорядится деньгами по собственному усмотрению. И тут с ней произошло то, чего она сама не ожидала: Анку перестала мучить мысль, что мечта так и не сбудется, и она почувствовала унижение оттого, что так упорно старалась ее осуществить. (Если бы Анка лучше разбиралась в своих чувствах, она поняла бы, что, в сущности, презирает мужа.)

Весь день она мучительно старалась придумать такую линию поведения, вернее, такую тактику, которая ликвидировала бы на поле брани малейшие следы ее нынешнего поражения. Но лишь вечером — когда она из окошка наблюдала, как Иван выходит из автобуса, — ее осенила блестящая идея: она должна сыграть роль, совершенно противоположную той, которую ожидает от нее супруг. А именно? Все обратить в шутку и тем самым спасти свой престиж — быть гордой со скрягой и грубияном! Кто знает, может, этой неожиданной, веселой, артистичной тактикой она все еще надеялась умилостивить своего «скрягу и грубияна»? Но это тайна, в которую нам не дано проникнуть.

Сначала из автобуса вышел раздутый до невозможности портфель, а потом уж и сам Иван. Этот портфель он получил на службе несколько лет тому назад — тоже в качестве премии — и с тех пор с ним не расставался. Портфель был очень удобный: с тремя отделениями и большим карманом, вмещал одновременно несколько служебных папок, плащ, каравай белого хлеба, бутылку подсолнечного масла, килограмм мяса, два пучка зеленого салата, несколько банок простокваши и множество других продуктов, которые Иван покупал, возвращаясь со службы. Сегодня, по случаю премии, этот современный рог изобилия был особенно внушителен — в нем не хватало только желанной катушки «Мичелл». После работы Иван задержался на собрании и не успел заскочить в магазин.

Вот на лестнице послышались медленные, тяжелые шаги и громкое прерывистое дыхание. На площадке четвертого этажа шаги замерли, скрипнула кожа (Иван взял портфель в левую руку, чтобы правой отпереть дверь). Ключ повернулся, замок щелкнул, и портфель первым вошел в полутемную прихожую, точно так же, как он только что первым вышел из автобуса. Иван протянул было правую руку к выключателю, стараясь в то же время локтем левой закрыть дверь, но в эту секунду кто-то опустил ему на плечо тяжелую лапу и прохрипел в ухо:

— Руки вверх! Ни звука…

Портфель грохнулся на мозаичный пол прихожей — причем внутренности его резко дзинькнули разбившимся стеклом, — накренился, и из него, как кровь из раненого животного, хлынула белая струя молока. Иван зачем-то сделал полупируэт, опустился на колени, словно прося у бандита пощады, и, поймав блеск сверкнувшего лезвия, растянулся поперек прихожей. Все произошло неожиданно, стремительно, как и происходит большинство катастроф. Анка лишь успела крикнуть: «Не бойся!», потом бросилась на кухню за стаканом воды, выплеснула воду мужу в лицо и, лишь после этого, догадавшись зажечь свет, склонилась над потерпевшим. Его лицо, и в обычное-то время серое и невзрачное — за исключением последних двадцати дней, когда оно приобретало цвет заветной мечты, — сейчас, в тусклом свете прихожей, было мертвенно-бледным. И все же в нем теплилась жизнь: веки и скулы подергивались, а посиневшие губы причмокивали. Анка вспомнила, что упавшего в обморок следует хлопать по щекам и растирать ему уши, перетащила мужа в гостиную и там, холодея от страха, начала приводить его в чувство. Если бы кто-нибудь прислушался, стоя на лестничной площадке, он наверняка подумал бы, что в квартире кто-то колет дрова на паркете. Она то лупила мужа по щекам, то принималась растирать ему уши и плачущим нежным голосом призывала его вернуться к жизни.

— Иван, дорогой мой, — говорила она ласково, как не говорила уже бог знает сколько лет, — я же пошутила, ну чего ты испугался? Я просто напялила наизнанку твой старый пиджак, нахлобучила кепку, в которой ты ездишь рыбачить, взяла кухонный нож… Это я крикнула «руки вверх!». Открой свои ясные глазоньки, взгляни на меня, солнышко!..

Через несколько минут Иван глубоко вздохнул, пошевелил плечами, открыл глаза и уставился в потолок. Но дух его все еще витал далеко. Анка побежала в спальню, скинула с себя пиджак и кепку, засунула их в шкаф — не дай бог, муж увидит ее в этом бандитском обличий и снова испугается! — и вернулась в гостиную. Иван остановил на жене неподвижный взгляд и попытался сесть.

— Полежи еще немножко, — сказала Анка. — Хочешь водички?

Иван кивнул головой, Анка пошла в кухню, а когда вернулась, он уже сидел и, моргая, озирался по сторонам — будто не мог понять, где находится. Выпив воды, Иван сказал:

— На меня напал бандит!

— Да какой там бандит! Это я пошутила. — Анка виновато засмеялась и начала рассказывать, как она изображала грабителя.

— Не может быть! — сказал Иван. — Я сам видел. Он хотел меня зарезать…

Анка, глубоко раскаиваясь в злой своей шутке и радуясь, что муж избежал инфаркта, принялась с жаром доказывать, что он заблуждается. Будь Анка хоть чуточку благоразумнее, она бы сразу заметила, что, хотя Иван и стоял на своем, он и сам не верил в бандитское нападение. Но она, желая покаяться в своей вине и полностью ее искупить, продолжала с яростным вдохновением доказывать, что всему виной его испуг — то есть что в минуту опасности он проявил себя малодушным трусом.

Когда спор их достиг апогея, супруги, уже стоя, пытались друг друга перекричать — точь-в-точь как в той сказке, где жена кричала «стрижено!», а муж — «брито!». Верно, они кричали бы до посинения, если бы Анка не предложила — как последнее доказательство! — наглядно еще раз «восстановить» все происшедшее.

Я опять же удивляюсь, почему Иван, такой благоразумный человек, согласился участвовать в этом смешном и глупом спектакле. Видно, нервы его окончательно сдали, раз он требовал доказательств того, во что сам твердо верил, — то есть захотел воочию увидеть, как он потерял сознание от страха перед мнимым грабителем. Верно, здесь сыграло роль его мужское самолюбие. Страшное мужское самолюбие! А может, причина была совсем в другом — может, ему просто захотелось узнать, до чего же дойдет его жена в своей беспощадности. Так или иначе — не важно. Нас интересует следствие, а не причина, ибо мы не намерены делать какие-либо моральные выводы.

Иван взял тяжелый портфель, из которого все еще капало молоко, и вышел на лестничную площадку. Вышел, ступая как можно тише, чтобы не вызвать любопытства соседей. Постояв недолго, он вернулся. Тем временем Анка надела пиджак подкладкой наружу, нахлобучила старую кепку и, зажав в руке кухонный нож, притаилась за дверью.

Иван вошел в прихожую тем же манером, что и в первый раз, потянулся к выключателю, чтобы зажечь свет, и сцена ограбления повторилась: тяжелая лапа легла ему на плечо и бандитский голос просипел: «Руки вверх! Ни звука!..» Иван даже не вздрогнул, он повернулся к жене, чтобы сказать ей, что в прошлый раз все было совсем-совсем не так, но тут… он увидел свирепое лицо жены, почувствовал приставленное к горлу холодное лезвие и, забыв выпустить из рук портфель, вместе с ним грохнулся навзничь. Затылок его стукнулся о мозаичный пол, ноги вытянулись во всю длину, а из портфеля хлынуло молоко. Словом, все повторилось. Только на этот раз Ивана уже не смогли привести в чувство.

К сожалению, с того света еще никто не возвращался, чтобы рассказать нам, что чувствуешь и о чем думаешь перед тем, как шагнуть в потусторонний мир. Многие классики, описывая последние минуты своих героев, утверждают, будто те видят осуществленными все свои житейские мечты и идеалы. Если положиться на это классическое утверждение, то мы можем поверить, что Иван, падая, все же успел почувствовать себя обладателем катушки «Мичелл».

Вот он — чернее бедуина — восседает на высокой скале над морем и без всякого труда забрасывает наживку в тихую прозрачную воду: удилище напрягается, начинает выгибаться… и, выбрав леску, он в радостном изумлении видит, что на каждом из двадцати крючков болтается по рыбешке.

Аминь!

Перевод Татьяны Колевой.

Мадридская коррида

Наверно, все, кто в первый раз попадает на корриду, не успевают заметить, когда и откуда на арене появляется бык. Двустворчатые ворота загона сливаются с красной оградой, никто не объявляет о начале боя, да и масса других вещей отвлекает внимание: пестрая, разноязыкая публика со всех концов мира, продавцы прохладительных напитков, бумажных шапочек с козырьками против безжалостно палящего солнца и кожаных подушечек (скамейки здесь каменные, как на древних стадионах)… Интересно рассмотреть и саму арену — круглую, посыпанную влажным, плотно утрамбованным песком, как на теннисных кортах. Минут через двадцать, когда три здоровенных мула потащат тушу убитого быка к воротам, вы обнаружите, что над ними находится специальное табло, сообщающее вес следующего быка: скажем, 560 кг.

Мой первый бык, так же как и другие пять, вырвался из передвижной клетки, но увидел я его уже стоящим посреди арены. Он был огромный, черный и резко контрастировал с золотистым песком. В нем были сила и дикость и в то же время растерянность и испуг: что это еще за красный замкнутый круг, что за шумные, пестрые существа, бесстрашно окружившие его со всех сторон? Пока бык стоял неподвижно, я заметил, что на его могучем загривке, точно в том месте, где узлом сходятся мускулы, красуется голубой бантик. Сначала я подумал: именно в это место матадор должен будет вонзить шпагу, но после корриды мне объяснили, что этим «гарпунчиком» стреляют в быка, когда он еще в клетке, специально, чтобы привести в ярость.

Из-за четырех укрытий — четырех дощатых щитов возле самой ограды — вышли мужчины в черных широкополых шляпах и расшитых пестрых жилетах. Каждый держал перед собой лиловый плащ. Бык не обращал на них внимания, а они стали подступать к нему, крича и размахивая плащами, и наконец он заметил одного, устремился к нему с бешеной скоростью, да только человек скользнул за щит, словно мышь в нору. Бык ударил перламутровыми своими рогами в доски, развернулся, увидел очередной лиловый плащ, бросился — и опять впустую. Когда он проделал четыре таких стометровки и заметно выдохся, над ареной зазвучали пронзительные звуки дудки — когда-то так дудели в зурну кырджали[19]. Звуки эти возвестили новый этап борьбы.

На арену выехал всадник с длинным копьем (всадников было несколько, но я буду говорить только о том, которого видел совсем близко). Это пикадор. Не могу утверждать, что он с головы до пят закован в латы, потому что на голове у него черная шляпа, но туловище и ноги явно одеты в броню. Штаны топорщатся от железных набедренников, ноги закрыты металлическими стременами-коробками, под вышитым жилетом, я уверен, стальной нагрудник. Конь у него тоже «бронированный» — правда, только с одной стороны, — и броней служит толстый слой какого-то войлока, а правый глаз зашорен, чтобы конь не видел нападающего быка.

Пикадор напоминал мне средневекового рыцаря, но не рыцаря вообще, а Дон Кихота, точнее, те памятники ему, которые можно видеть по всей Испании. По-видимому, ни один литературный герой в мире не популярен так в своей собственной стране, как знаменитый идальго из Ламанчи и верный его оруженосец. Я бы даже сказал, что нет более материализовавшихся литературных героев, чем эти два чудака. (Какую шутку сыграла история с самым «безумным» идеалистом в литературе!) Их изображения стали целой отраслью испанской экономики, вы сталкиваетесь с ними буквально на каждом шагу. Они выгравированы на эмблемах, брошках, пепельницах и всевозможных других оскорбительно мелких предметах, вырезаны из дерева, отлиты из металла размером от сантиметра до естественного человеческого роста. В витринах магазинов, у дверей многих заведений вас прежде всего встречают Дон Кихот и Санчо Панса: один — тощий и невзрачный — восседает на Росинанте или стоит с копьем в руках, другой — пузатый, с туповатой усмешкой — лениво развалился на осле, прогнувшемся под его тяжестью. Видно, именно так кустарь-ремесленник представляет себе «духовную» и «материальную» суть человека, впрочем, это представление не слишком отличается от представления многих литераторов.

Иностранец может подумать, что испанские города кормятся за счет Дон Кихота и Санчо, да так оно, кажется, и есть. Толедо, например, забит их скульптурными изображениями. Они выставлены прямо на тротуаре вместе с рыцарскими доспехами и оружием — нагрудниками, шлемами, наколенниками, щитами, шпагами и рапирами. В Толедо находится и дом одного из прекраснейших художников, Эль Греко. Бесчисленные репродукции его картин украшают город. Так что и за его счет кормится достаточно народа.

Разве думали когда-нибудь испанские гранды и инквизиторы, что произведения Сервантеса, картины Веласкеса, Эль Греко, Гойи и других мастеров, столь сомнительные и еретические в свое время, будут привлекать миллионы почитателей со всех концов мира и (что не безразлично современным инквизиторам) станут выгодной статьей государственного дохода. Я не из тех, кто так уж верит в воспитательную роль искусства, во всяком случае, в наш век, вернее, я подхожу к этому не столь упрощенно. Искусство добилось колоссальных успехов, а человечество не больно-то продвинулось вперед в нравственном отношении. И все же это человечество, которое по-прежнему лжет, крадет, ведет войны, клевещет, завидует, подлизывается и так далее, по-видимому, нуждается в эстетическом наслаждении. Я говорю «по-видимому», потому что не уверен, действительно ли миллионы туристов испытывают наслаждение, не посещают ли они музей из чистого снобизма, унаследованного от прежнего «романтического» времени? Но факт остается фактом: туристы рвутся увидеть памятники искусства, будь то кисть Моне, домашние шлепанцы Гюго или рукописи Толстого, и очень мало кто приезжает специально, чтобы посмотреть какой-нибудь новый завод, новый квартал или даже научное учреждение, где сделано великое открытие, — такие места обычно посещают из «вежливости».

Но если эстетическая и моральная польза искусства сомнительна, то материальная бесспорна. Интересно было бы подсчитать и сравнить, какой доход имеет Италия от искусства Микеланджело и какой — от крупного предприятия или даже целой отрасли индустрии. Любое самое доходное предприятие не только дает государству прибыль, но не забывает и себя, а Микеланджело вот уже на протяжении нескольких столетий только отдает. Я уж не говорю о Египте и Греции. На украденных у них произведениях искусства, выставленных в чужих музеях, наживаются другие страны. Во всяком случае, целый район Парижа кормится за счет «загадочной» улыбки Моны Лизы с того момента, как она «переехала жить» в Лувр. Может быть, это и своего рода пунктик — любой ценой увидеть ее улыбку, — но едва ли найдется хоть один турист, приехавший в Париж, который не встал бы в очередь к ее портрету.

Однако в период создания все произведения искусства — за небольшим исключением — чистый убыток как для частных, так и для общественных меценатов, и они вправе считать, что бросают деньги на ветер. Если это не статуя или портрет, возвеличивающие их персоны, не картина, украшающая жилые комнаты или парадные залы, не церковная фреска, прославляющая бога, меценат и ломаного гроша не даст или будет торговаться, точно на базаре. Поэтому большому художнику чаще приходится просить материальной помощи, поступаясь своей гордостью, чем обычному ремесленнику. Микеланджело постоянно ссорился с очередным папой, гордый, «страшный» Гойя десятки полотен извел на скучные и тупые физиономии короля и королевской фамилии. Сервантес на первой странице своей гениальной книги написал унизительное посвящение знатному покровителю…

И все же, по сравнению с французской буржуазией, многие фараоны, папы и короли, покровительствуя искусству — не важно, из каких побуждений, — проявляли, я бы сказал, истинную дальновидность. Впрочем, это французские академики науськивали буржуазию и культурную общественность, это они подговорили их грубо освистать Мане, который еще и импрессионистом не был, а самих импрессионистов обрекли на голод и всяческое поношение. Обыкновенно эту патологическую ненависть объясняют непониманием нового в искусстве. Я же считаю, что такое объяснение более чем наивно — во всяком случае, по отношению к французским академикам. Люди, «возглавлявшие» искусство такой страны, как Франция, в цивилизации которой еще Монтень успел разочароваться, наследники великих живописцев, простите, не могли быть такими невеждами, чтобы не разглядеть в произведениях импрессионистов большого искусства. Кажется, Шекспир сказал какому-то художнику: «Ваша картина — это урок, данный природе». То же самое можно сказать и импрессионистам. Они тоже дали урок природе, наделив ее такими красками, таким светом, свежестью и оптимизмом, какими она, в сущности, не обладает.

Вы можете сказать: во все времена, везде и всюду догматик есть догматик, будь он даже академиком. Я же, рискуя сделать большой комплимент, придерживаюсь мнения, что догматики всех времен не настолько глупы или лишены вкуса, чтобы их можно было извинить словами Иисуса: «Господи, прости им, ибо они не ведают, что творят!» Наоборот, они хорошо знают цену вещам и именно поэтому их и отвергают — то есть прекрасно сознают, что делают. Они объявляют еретиками всех, кто пытается сказать что-то новое, отнюдь не из невежества (повторяю, я в этом уверен) или желания спасти «святое» искусство (до которого им и дела-то нет, ибо сами они, я говорю сейчас о писателях, пекут по пять книг в год), а просто из зависти.

Новое их пугает не своей новизной, то бишь вредностью, а тем, что для них оно недоступно. Свою неспособность и немощь они прикрывают мнимой заботой о «подлинном» искусстве, к тому же очень часто от имени народных масс — тех самых народных масс, которые мало читают или вообще не читают своих «защитников». Более того, яростно сражаясь за сохранение статус-кво, они, искушаемые тщеславием, сами мечтают прослыть еретиками: они готовы пренебречь благоразумием, то есть пойти против самих себя, только бы блеснуть каким-нибудь «измом», прослыть новаторами и обратить на себя внимание общества. Поэтому они на всякий случай проповедуют, что все решит время и о многих произведениях, о которых сегодня трубят, завтра, возможно, никто и не вспомнит, что история не застрахована от опровержения и так далее.

Классические или современные догматики не так уж просто устроены, как мы подчас воображаем, и, как и все люди, делятся на посредственных, способных и одаренных. Последние наиболее опасны, потому что особенно ревнивы к успехам и славе других: ум и талант их не обманывают, и тайно такие догматики признают и ценят все новое. Никогда не отвергают его целиком, но зато никогда и не защищают. Перед обществом они любят выставить себя крайне демократически настроенными, даже свободомыслящими. Презирая своих посредственных коллег, они в то же время всегда объединяются с ними против нового и интересного. А посредственные, хотя и кричат громко, никого не убеждают. Большинство из них, добившись тепленького служебного местечка, затыкаются. Способные же все время ощущают, что они лишены чего-то главного, на что их способностей не хватает, и, вообразив себя вершителями судеб, начинают действовать исподтишка, а следовательно, с «наилучшим» результатом; это-то иезуитство и делает их опасными.

Словом, догматики — народ интересный, и если бы я был социологом или публицистом, то непременно написал бы о них трактат или по крайней мере эссе и показал бы, что им тоже нелегко в наше время, когда все кому не лень лезут в новаторы, а им приходится дрожать от зависти и страха, что широкие народные массы забудут их еще при жизни.

Но оставим догматиков в покое и вернемся к нашему пикадору. Он, как я уже сказал, в своих доспехах напомнил мне средневекового рыцаря, и я связал его с памятником Дон Кихоту, ибо другого памятника рыцарю в Мадриде я не видел, а Дон Кихота считаю великим рыцарем. В Мадриде знаменитый идальго изображен не малахольным заморышем с безумным взглядом, а нормальным мужчиной с легкой тенью разочарования на спокойном, задумчивом и одухотворенном лице. Кажется, будто он только что сказал своему оруженосцу: «Санчо, человечество неисправимо, у него фабричный дефект, но мы должны не смотреть на него со сложенными руками, а постараться ему помочь; если понадобится, мы будем сражаться с баранами и ветряными мельницами, и плевать нам, что нищие духом потешаются и считают нас безумцами!» И Росинант — тоже обыкновенная нормальная лошадь, породистая, крепкая и задумчивая.

А наш пикадор в отличие от Дон Кихота, который не знал, что значит страх перед лицом врага, от напряжения аж пожелтел и, верно, проклинал тот день, когда стал пикадором. Его простоватое лицо, уже не смуглое, а желтое, стало белым, когда бык бросился и вонзил рога в брюхо лошади. Лошадь попятилась и уперлась боком в барьер. Тем временем пикадор изловчился и вонзил пику в самую холку. Хлынула кровь, бык, обезумев от боли, поднял лошадь вместе с всадником на рога, «броня» затрещала… а пикадор, став белее мела, нажимал на пику и вертел ее, как штопор. Следовало нанести быку еще две раны пикой, но это было не под силу пикадору, да и бык мог перебросить его вместе с лошадью через барьер. Те, что были с лиловыми плащами, сумели криками отвлечь быка от лошадиного брюха и нацелить его на другого пикадора.

Дикие, пронзительные звуки дудок, на этот раз напоминающие древний мавританский обряд или призыв к нападению, возвестили о появлении бандерильеро. Испанцы утверждают, что во время боя быков больше всего жертв бывает среди матадоров. Вероятно, так оно и есть, но мне, как полному профану в этом вопросе, все же кажется, что самая опасная работа у бандерильеро. В Андалузии бандерильеро выезжает на арену верхом на лошади без всякой брони и, промчавшись галопом, успевает дважды вонзить в быка по две бандерильи — туда, где уже кровоточат три раны, оставленные пикадорами. Бык и лошадь должны встретиться под прямым углом лишь на доли секунды так, чтобы бандерильеро успел вонзить бандерильи и в то же время избежать смертоносных рогов, направленных в брюхо лошади. В Прадо есть одна картина Гойи, где изображены издыхающие быки, лошади с распоротыми животами и раненые люди — маленькое по размерам полотно потрясающе передает любовь людей к кровавым зрелищам. В Андалузии и сейчас во время боя быков часто погибают лошади. В Мадриде бандерильеро выходит против быка один на один. Увидев его, бык устремляется вперед с противоположного края арены, а бандерильеро, подняв руки с пестрыми бандерильями, семенит ему навстречу, словно собирается вот-вот взлететь; и он действительно отлетает в сторону, как только всадит в загривок быка бандерильи. Это поистине встреча с самой смертью, и, наблюдая за ней в первый раз, вы не можете не затаить дыхание от страха. Однако испанская публика не испытывает к бандерильеро сочувствия, в самые опасные моменты придирается к каждому их шагу, покрикивает и смеется, если они не успевают вовремя или в нужное место вонзить бандерильи.

В последний раз звучит дудка. И вот на арене главное действующее лицо корриды — матадор. Его появление напоминает появление дирижера за дирижерским пультом, публика оживляется, кричит и рукоплещет. Он раскланивается во все стороны, подходит к трибуне, где сидит президент корриды, передает через барьер свой берет и принимает плащ и шпагу. Одежда его экзотически празднична: жакет расшит разноцветным шелком, на плечах сверкают эполеты с золотой бахромой, узкие, как джинсы, штаны доходят лишь до икр — с внутренней стороны они красные или ярко-синие, — черные чулки обтягивают икры, ноги — в черных туфлях без каблуков. Эта яркая одежда знакома нам по кинофильмам и пьесам на исторические темы. У некоторых матадоров волосы на затылке закручены в маленькие косички. Ремесло у них средневековое, если не сказать — древнее, но мода есть мода, многие носят длинные волосы и, чтобы не мешали, закалывают их на затылке.

Наступившая тишина говорит о том, что коррида только начинается. До сих пор шла подготовка, изматывание быков бегом и кровопусканием. В любой игре в той или иной мере присутствует азарт: кто победит противника или выиграет больше очков? Об этом обыкновенно узнают в конце состязания. А концовка корриды ясна: шесть быков любой ценой должны быть убиты, разве что один окажется вообще негодным, чего почти никогда не случается. Вопрос в другом: как они будут убиты? Мастерски, то есть одним ударом шпаги, или несколькими ударами, грубо и неумело? Между прочим, в Мадриде мне рассказывали (впрочем, я не полностью доверяю рассказчику), что португальская коррида снисходительна к быкам и безжалостна к матадорам. Там матадоры не пользуются шпагами. Они выстраиваются на арене в ряд, и наиболее храбрый и ловкий бросается быку на голову, хватает его за рога и коленками зажимает ему глаза. Остальные, пять или шесть человек, набрасываются на него и валят на землю. Это и означает победу. Если все вышесказанное правда, испанская коррида выглядит детской игрой по сравнению с португальской. Здесь матадор выходит один на один, бык к этому времени порядком устал, тяжело дышит, с губ его падают хлопья пены, бо́льшая часть крови из него уже вытекла, но матадор все равно не решается его сразу прикончить. Он размахивает плащом у него перед носом, дразнит выкриками, а если и это не помогает, легонько ударяет его шпагой по голове. Чересчур осторожным, которые хотят довести быка до полного изнурения, зрители все время орут: «Оле, оле!» На этом этапе борьбы публика особенно нетерпелива.

Но есть матадоры, способные вызвать восторг. Они ведут бой артистично, выделывая чуть ли не балетные па: одни встают перед быком на колени, другие присаживаются на маленькую скамеечку — и это в то время, когда бык проносится почти вплотную. Есть и такие, что подходят к быку на цыпочках и замирают у самых рогов, а тебе начинает казаться, что бык околдован. Это самые смелые и опытные матадоры, они знают, когда бык до того устал, что у него темно в глазах и он ни на что не реагирует. Один из таких матадоров — Эль Кардобес. О нем, как о каждой звезде, ходят легенды. Живет он на южном побережье. Двое его блестящих предшественников были, говорят, убиты на прощальной корриде. Эль Кардобес уже не выступает на арене: или он считает себя не в форме, или не хочет, чтобы его постигла та же печальная участь. Он стал мультимиллионером, собственником магазинов, отелей и ресторанов. Однако публика не простила Кардобесу такого раннего, по ее мнению, бегства с арены и объявила войну: разбивали витрины, причиняли всевозможные убытки, считая, что, раз его сделали мультимиллионером зрители, значит, он обязан выступать на арене, рискуя собственной жизнью. Эль Кардобес согласился, но за баснословную сумму и получил-таки ее. Понимая, что и впредь его будут принуждать, он взял и уехал в Англию погостить к близкому другу. Он прожил там год, публика за это время поостыла, и жизнь его была спасена…

Одному из наших матадоров не удалось вонзить шпагу в загривок быка, он вонзил ее только до половины, струсил и отскочил в сторону. Бык развернулся и замер, уставившись на противника. Публика принялась осыпать матадора руганью и обидными прозвищами. «Паяц, — кричали ему, — убирайся с арены! Браво торо (то есть быку)!» Испанцы — народ экспансивный, на улице и в заведениях говорят быстро и громко, как будто ссорятся, а на корриде буквально впадают в неистовство. Кричат, вскакивают с мест (даже дети и беременные женщины), в знак возмущения бросают на арену окурки, пустые коробки из-под сигарет, бумажные шляпы и разный мусор.

Матадор, без кровинки в лице, пошел за другой шпагой, вернулся, вытащил ту, что так неудачно всадил только до половины, бросил ее на землю и приготовился всадить новую.

Другой матадор быстро и ловко вонзил свою шпагу в своего быка по самую рукоять и отошел, чтобы посмотреть, как бык упадет, и насладиться восторженными криками публики. Но бык не упал. Шпага не коснулась его сердца, и он простоял так минут десять — неподвижный, как изваяние из черного мрамора. С губ его падали кровавые хлопья.

Только третий матадор выполнил свою работу с блеском. Очень ловко «поиграв» с быком, он прицелился и с двух шагов всадил шпагу быку точно промеж лопаток. Бык, очевидно, умер стоя, колени его подогнулись, он упал и вытянул ноги. Восторгу публики не было конца. На арену полетели конфеты, цветы, бурдюки с вином, а матадор галантно раскланивался и бросал все обратно. Ему присудили оба бычьих уха, что означало полное признание.

«Жестокое занятие, правда?» Так говорят все мои друзья, когда речь заходит о бое быков. Конечно, жестокое. Но я что-то ни на одном лице не заметил сострадания к животным, даже когда им наносили раны пиками, стрелами и шпагами и они умирали. Только двое молодых альбиносов из какой-то северной страны — видно, не привыкшие к подобным зрелищам — покинули корриду, да и то после того, как был убит четвертый бык. Казалось, им просто стало скучно. Кровь, когда она льется в течение двух часов, ни на кого уже не производит впечатления. А о детях и подростках и говорить не стоит. Все зрители с напряженным вниманием следили за матадором, восхищаясь его искусством или приходя в ярость от промахов. Возможно, я и ошибался, но мне все казалось, что публика еще чего-то ждет — может быть, чтобы жертвой стал кто-нибудь из матадоров. Двое действительно выронили плащи и убежали с арены. Один успел шмыгнуть в укрытие, другой перемахнул через барьер за секунду до нападения быка. Публика взревела. Но это был не рев сочувствия, а рев разочарования — ее лишили еще одного острого переживания.

В бое быков много жестокого, много крови; но жестоки ли те, кто смотрит на это с таким удовольствием?

Я, что называется с пеленок, наблюдал, как в деревне режут скотину: в день св. Георгия — барашка, а на рождество — поросенка. Когда мне исполнилось семь лет, меня заставляли помогать деду, и тогда я вблизи видел, как в поросячье горло вонзается нож, как начинает хлестать кровь и животное умирает, но я никогда не испытывал при этом ни страха, ни жалости. Приходилось мне заниматься и «акушерством» — помогать рожать овцам, а ведь я тогда был один в поле. Сейчас я ни за что на свете не согласился бы присутствовать при родах: мне кажется, что в этом акте есть что-то сверхъестественное, неэстетичное, постыдное и даже страшное. А ведь в десятилетнем возрасте я вместе с другими спокойно смотрел, как рожали коровы, кобылы, овцы и кошки, потому что каждое рождение означало «благодать». Особенно я радовался, если ягненок рождался беленьким или пестреньким, с нетерпением дожидался, пока овца его оближет — снимет с него «рубашку», — и скорее уносил в дом.

Да что там, меня научили резать кур и другую домашнюю птицу. Родители не выносили крови и пользовались моей детской жестокостью, а мне это «занятие» казалось развлечением. А если бы меня приучили убивать людей и жечь дома? Вероятно, я и это бы делал… Всем, кто вырос в селе, знакомо детское язычество.

Древнемексиканский император Монтесума вел войны с соседними народами не ради захвата земель и грабежа, как делали это другие завоеватели, а ради пленных. К ним относились заботливо, некоторое время хорошо одевали и кормили, а потом вырывали у них сердце, чтобы принести его в жертву богам.

А в наше время разве не восхищаются детективными кинофильмами, в которых показывают страшные убийства? В некоторых западных странах нередко с целью рекламы предварительно сообщают, что в зале будет врач, готовый оказать первую помощь. И на жестокости делают бизнес. Но жестоки ли люди, которые смотрят эти фильмы? Конечно, нет. Им отвратительны убийства, и тем не менее они идут смотреть. Увы, люди ко многому привыкают — и к добру, и к злу. И, что хуже всего, часто принимают зло за добро, а добро за зло — все зависит от того, к чему их в жизни приучат.

Перевод Татьяны Колевой.

Цыганская рапсодия

Рамадан Таиров, наш увенчанный лаврами маэстро, признанный «царь кларнета» не только родной деревни, но и всей Добруджи, вот уже целую неделю голодал, и появилась реальная опасность, что голод этот перейдет в хронический. Как все знаменитости, попавшие в бедственное положение, он пытался утешиться, вспоминая славное прошлое. А оно действительно было славным. Рамадан был известной личностью в нашем крае, не было ни одного дома, от самого бедного до самого богатого, где бы он ни побывал. На свадьбах, на крестинах, товарищеских вечеринках, именинах, престольных праздниках — всюду он был душой веселья. О волшебной силе его искусства ходили легенды, и эти легенды были не выдумкой, а сущей правдой. Так, например, один из братьев Богдановых, веселый малый с нежной и романтической душой, за короткий срок промотал свою долю богатства, продал ферму и пошел побираться под звуки Рамаданова кларнета, а богатый турок из соседнего села у нас на глазах спустил все до последней копейки, не оставив денег даже женам на паранджу. Больше того, один крупный начальник из города махнул рукой на карьеру, вкусив сладкого яда Рамадановой музыки. Я уж не говорю о всяком простом народишке, который спивался и шел по миру. И все из-за этой колдовской музыки.

Не так-то легко было Рамадану вскарабкаться на вершину славы. В прежнее время точно так же, как теперь, в искусстве было немало представителей так называемого серого потока. Только в отличие от некоторых своих преемников они не стремились к ответственным постам и не утруждали себя саморазоблачениями, ибо понимали, что любой поток, пусть даже самый серый, — это та же река, а реки никогда не текут вспять. И следовательно, чем выше стоит представитель упомянутого течения на иерархической лестнице искусства, тем больше серой воды он льет в свой поток. Но хотя тогда представители серого потока понимали эту элементарную истину и не бросали камней в собственное серое болото, они тем не менее не отличались скромностью и не желали примириться с успехами более одаренного коллеги. Они завидовали Рамадану, ненавидели его и пытались оклеветать — правда, не пришивали аморалку или политическое дело. Дошло даже до того, что они попытались помериться с ним силами — известно, что, чем меньше у человека таланта, тем больше у него самомнения — и во время праздников первыми начали вызывать его на состязание. Сначала Рамадан из скромности, а может быть, из гордости отказывался, но соперники не оставляли его в покое, и в конце концов он вынужден был принимать вызовы. А каких только «перчаток» ему не бросали (тогда искусством занимались тоже все кому не лень): и болгарских, и турецких, и цыганских, и татарских, и румынских!.. Явился даже серб, недавно переселившийся в наш край, а за ним — армянин. Так что Рамадан должен был побивать противников не только своей, цыганской, музыкой, но и их, национальной, то есть сражаться вражеским оружием. Эти победы давались ему без особого труда: достаточно было Рамадану сыграть одну только мелодию, и публика объявляла его лауреатом.

Чем больше росла его слава, тем крупнее асы приезжали помериться с ним силой. Наконец явился сам Шукри, турок из Делиармана, с бычьей шеей и грудной клеткой, вмещавшей не менее десяти кубиков воздуха, способный дуть не в один кларнет, а в трубы целого духового оркестра. Шукри считался первым кларнетистом всей Восточной Болгарии. И не напрасно. Те, кто слышал, как он играет, рассказывали, что при звуках его музыки деревья пускались в пляс, а черепица на крышах подпрыгивала, как при землетрясении. Вообще ему создали такую рекламу, что можно было подумать, будто Шукри повсюду содержал клакеров. Да и сам он, как древнегреческий бог Пан, открыто гордился своей игрой и искал достойного соперника, чтобы, померившись с ним силой, раз и навсегда доказать, что он великий музыкант. И как Пан, обуреваемый чрезмерным самомнением, вызвал на состязание своего коллегу Аполлона, так и Шукри вызвал нашего Рамадана. Состязание состоялось в день св. Димитрия на просторной поляне близ города Добрича. Вокруг на большом расстоянии не было ни одного дерева, и мы не смогли проверить, пустились бы они в пляс или нет, зато мы хорошо видели, что, когда Шукри дул в кларнет, от него с такой силой брызгало слюной, что стоявшие в первых рядах вынуждены были отбегать в сторону и утирать лица платками.

В древнегреческой легенде рассказывается, что, когда победитель в состязании — Аполлон — ударил по золотым струнам своей кифары, полились такие величественные звуки божественной музыки, что зачарованные слушатели буквально онемели и даже природа погрузилась в глубокое молчание. В случае с Рамаданом все произошло наоборот. Когда он задул в кларнет, тысячи слушателей различной национальности, в том числе и жюри, защелкали пальцами, как кастаньетами, завопили, затрясли плечами и впали в такой экстаз, что даже тряпье на них заплясало. Победа была присуждена Рамадану, и с тех пор он стал для нас тем же, чем Армстронг был и есть для джазовой Америки. Так на этом состязании Рамадан на глазах у всех утер нос тогдашним представителям серого потока в музыкальном искусстве.

За свою жизнь он удостоился множества почестей и наград, сиживал за одним столом с очень богатыми и именитыми особами, но, как истинный артист, так и остался лишь при своем кларнете, жене и шестерых пацанятах. В свое время он хотел иметь дочку, и в погоне за ней с артистической небрежностью наплодил столько детей, что теперь не мог с уверенностью сказать, сколько их: тринадцать или пятнадцать и кто от какой жены. Одно он знал твердо: все четыре жены рожали ему одних мальчишек. Шестеро (три от второй, один от третьей и два от последней, Мусы) жили вместе с ним, а остальные (не то шесть, не то восемь) куда-то пропали.

Сейчас маэстро, закутавшись в тряпье, сидел или лежал в глубине халупы, курил краденый самосад, который сам крошил ножиком на треногом табурете, и с чувством оскорбленного достоинства размышлял над тем, как черствы и неблагодарны люди. Его обострившееся воображение вновь водило его по домам тех богачей, которых он считал своими должниками. Когда-то они могли явиться к нему в любое время, в холод и непогоду, чуть ли не силой вытащить из теплой постели, даже когда он был болен или очень устал, и заставить играть на кларнете; случалось, он играл, надрываясь, по целым ночам, а они пили, ели и веселились в собственное удовольствие. Измученный голодом, он то принимал решение пойти постучаться в их ворота и попросить христа ради, то вновь обретал надежду, что они сами о нем вспомнят в такое голодное время.

К тому же время было «пустое» — между поздней весной и ранним летом, когда прошлогодние запасы кончаются, а до нового урожая еще далеко.

Обычно «пустое» время не означало голода, а лишь напоминало об экономной трате продуктов в ожидании первой зелени. Но крестьяне в это время дрожали над каждой крохой, спускали с цепи собак, чтобы отпугнуть непрошеных гостей, и не очень-то высовывали нос за ворота. И все же цыгане ходили по деревне и попрошайничали. Разные шавки и барбосы набрасывались на них с верноподданнической самоотверженностью, будто хотели не просто выгнать за ворота или в крайнем случае схватить за шальвары, а разорвать на части.

Обыкновенно цыганки входили во двор вдвоем, с беспечным видом вертя в руках огромные палки — одна левой рукой, другая — правой. Делали они это с такой виртуозной быстротой, что палки в их руках превращались в вертящиеся пропеллеры. Большинство хозяев прятались, были и такие, что прогоняли с порога, говоря: «Убирайтесь, ничего у нас нет», на что цыганки отвечали: «Будет, родненькие, все у вас будет!» — и шли к следующим воротам. Хозяева побогаче и поумнее к таким цыганкам относились как к добрым предсказательницам и никогда не отпускали их с пустыми руками. Они знали, что цыгане, как домашняя скотина, умеют предсказывать погоду, а тем самым и виды на урожай; если цыганки ходят в «пустое» время, просят подаяния и говорят: «Будет, родненькие, все у вас будет», значит, урожай действительно будет богатым, и они в свое время скажут: «В этом году и цыганам перепало».

В урожайные годы цыгане жили как аристократы, предсказавшие собственное благополучие, предавались барской лени, крикливым сварам и безудержному веселью. В страдные дни, пока мы, от мала до велика, гнули спины на поле, изнемогая от зноя и жажды, они полеживали в тенечке или искали друг у друга в голове, а дождавшись вечерней прохлады, отправлялись в деревню, чтоб выклянчить что-нибудь у старух, оставленных «сторожить дом», и вернуться, пока солнце не село.

В это же время возвращались и мы с поля: пешком или на телегах, с мотыгами, косами и серпами, с натруженными ладонями и сбитыми ногами. Дорога шла мимо их выселок, и мы, несмотря на усталость, всегда останавливались посмотреть и послушать.

Мазанок было около тридцати: одинаковые, небеленые, с большой дырой спереди вместо двери и поменьше сбоку — вместо окошка; поросшие сверху густой высокой травой, они стояли рядком, без дворов и садиков, без единого плодового деревца; между мазанками паслись где осел, а где привязанная к колышку лошадь, до того унылая и тощая, что выпиравшие позвонки напоминали зубья пилы; случалось, возле самого летнего очага (чтобы был на виду и не убег) топтался спутанный веревкой гусь, наверняка краденый; на закопченном очаге в еще более закопченных котелках что-то кипело и булькало, а рядом, прямо на голой земле, сидели цыганки в пестрых шальварах и платках — их яркие лохмотья кричали, вопили, верещали, как и полуголые цыганята, которые кувыркались тут же в пыли, награждая друг друга тумаками и почесывая покрытые струпьями головенки (их стригли теми же ножницами, что и овец); мужчины сидели на «порогах» одной ногой в мазанке, другой наружу, курили огромные, скрученные из желтой оберточной бумаги козьи ножки, время от времени покрикивали на ребятню и непристойно бранили жен…

И в этом бедламе, пропитанном запахами дыма и вкусной похлебки, вдруг, откуда ни возьмись, как птицы из ясного простора, возникали трепетные, пленительные звуки Рамаданова кларнета и наполняли беззаботные цыганские сердца щемящей сладостью. Цыгане — мужчины, женщины, дети, — всё побросав, живым потоком ярких красок устремились к Рамадановой халупе. А Рамадан сидел наверху, на поросшей травой крыше, в живописной артистической одежде: старом жилете, белой замусоленной манишке и черной фетровой шляпе. Он сидел, свесив ноги со стрехи, вдохновенно подняв кларнет к вечернему закатному небу, закрыв глаза и раздув щеки, — истинный идеал своих соплеменников, такой близкий по крови и такой непостижимый, как и всякий избранник судьбы. Он был для них богом, пленившим их безбожные души не библейской мудростью и евангельскими поучениями, а божественным голосом музыки.

Но вот в протяжную грустную мелодию, нежно трепещущую, как марево над степью, своими серебряными переливами, проникали потаенные звуки волнующей, еще не осознанной страсти, чтобы потом обернуться одним из тех восточных танцев, с огненным чеканным ритмом, который сначала смутно будоражит, а потом до безумия разжигает кровь, наполняя сердце диким восторгом и необузданными порывами. Муса, младшая и последняя жена маэстро, уже извивалась в сладострастном танце живота, и все цыгане, от мала до велика, плясали вокруг, крича и отбивая такт на бубнах, кастаньетах, пустых кастрюлях, подносах, деревянных ложках и полых сушеных тыквах, пока не приходили в исступление. Мы же, остановившись только на минутку поглазеть, простаивали иногда часами, а потом, в постели, пока не смыкались глаза, в нас все еще звучали ритмы Рамадановых мелодий.

Зимой, весной и осенью, во время праздников, наш маэстро не оставался без ангажемента. Муса, если только она не была в очередной раз беременна, повсюду его сопровождала и своими танцами доводила публику до экстаза. В награду она уносила полные котомки снеди, а часто и старую одежонку для себя и ребятишек. В такие благословенные времена маэстро упивался собственным величием; он толстел, лицо его лоснилось от самодовольства, глаза возбужденно горели. Польщенный пьяной щедростью подгулявших хозяев, он с аристократическим презрением смотрел на житейские тяготы и говорил цыганам: «Меня кларнет кормил и будет кормить, пока не помру». Рамадан говорил это, наивно веря, что богачи не могут жить без искусства. Ему и в голову не приходило, что они нанимают его, чтобы полнее насладиться своим благополучием, что в трезвом состоянии они презирают его — грязного паршивого цыгана, — впрочем, как всякие деловые люди презирают разных там писателей, художников и музыкантов, презирают за то, что они живут беспечно, с душой нараспашку и не создают, по их мнению, ничего ценного.

Ослепленный славой и наивной верой, что принят обществом на равных, маэстро теперь удивлялся, как же это общество успело его так быстро забыть, почему никто не догадывается принести ему горсть зерна или хотя бы ломоть хлеба. Он, правда, не помнил такого случая, чтобы какой-нибудь благодетель по собственному желанию дал что-нибудь цыгану, и все же тешил себя надеждой, что для него, Рамадана, это сделают. Должны сделать! И чем большее значение он себе приписывал, тем горше становилось его разочарование.

Может быть, спасение было в том, чтобы пойти побираться, но в голодное время цыгане-мужчины не пытаются этого делать, по собственному опыту зная, что все равно им ничего не дадут, а только прогонят с порога. Приходилось пробавляться чем бог послал. В такое время цыгане резали скотину — коз, ослов, лошадей — и всю мелкую живность, бродили по полям и пустым огородам, выкапывали остатки картофеля и кореньев, уходили в далекие села и как-то умудрялись не помереть с голоду.

А наш маэстро все еще надеялся на помощь своих бесчисленных почитателей. От гриппа, недоедания и прежде всего от уязвленного самолюбия он сильно похудел, глаза его стали огромными, печальными, а горящий взгляд проницательным, что придавало его облику известную утонченность — впрочем, присущую творческим натурам. И эта утонченность красноречивейшим образом подчеркивала, что он достоин лучшей участи. Его молодая, красивая и последняя жена, Муса, как любая жена в дни испытаний материального характера, видела в муже не всеми признанного царя кларнета, а стареющего, капризного и ленивого мужчину с замашками чуть ли не богача, мужчину, неспособного прокормить не только семью, но и самого себя. Предвидя, как все цыганки, голодное время, она припрятала немного муки — крестьяне предпочитали расплачиваться деньгами или старой одеждой, — набрала за лето паданцев и пшеничных колосьев, насушила слив и диких груш, сварила арбузное и виноградное повидло; но все это давно уже было съедено. Теперь ей удавалось только раз в день кое-как покормить семью.

Весна стояла сухая, душная, безветренная. Земля потрескалась. В тени плетней не росло ни щавеля, ни крапивы — не успев подрасти, они были вырваны с корнем. Природа, как всегда глухая и слепая к человеческим невзгодам, не посылала ни капли дождя, зато с неутомимым усердием плодила миллионы никому не нужных насекомых.

Маэстро больше всего страдал именно от их жестокости. Эти отвратительные твари: мухи, сороконожки, муравьи, пауки и другие букашки — были заклятыми врагами нашего, впавшего в уныние музыканта; они заползали в халупу, не давали покоя ни днем ни ночью. Муса и ребятишки, ложившиеся на пол покотом — от стены до стены, — умаявшись за день, тотчас засыпали, а он до утра вел рукопашные бои с кровожадными полчищами блох и их союзников. Но и тогда он не переставал мечтать, что наступит время и он снова заиграет на кларнете, снова станет душой праздников, снова люди не смогут без него обходиться.

Однажды вечером на Мусу тоже что-то нашло и она принялась мечтать о всяких несуразных вещах. Как мы знаем из народного творчества, у маленьких людей мечты всегда бывают большие. В сказках, например, самые бедные молодцы и девицы из народа становятся царскими зятьями и невестками. В жизни маленькие люди тоже мечтают стать министрами, генералами и тому подобными большими начальниками. Вот и Муса натянула потуже узду своего воображения и принялась мечтать о слоеном пироге — его в нашем крае называют «каварма». У нее перед глазами наверху, на полке, стоял большой круглый медный противень, в котором отражался лунный свет. Наверное, этот противень и напомнил Мусе о каварме.

— Будь у меня немножко мучки, — сказала она, — но только мелкого помола, немножко маслица, брынзы, молочка… да еще пара яичек, я бы мигом сварганила каварму. Раскатала бы тесто тоненько-тоненько на много слоев, чтобы каждый слой был совсем прозрачный, как мой головной платок.

— Чего нет, того завсегда и хочется, — заметил скептически маэстро. Легкая спазма поднялась у него от желудка, сдавила горло и заставила проглотить слюну.

Халупа наполнилась дымом сухих поленьев, запахом топленого масла и теплого молока — это Муса намазала противень, поставила на огонь и принялась укладывать слои теста, тоненькие, как ее головной платок.

— Вот так, положим еще один, — говорила она, сидя на подушках, с пустым противнем в руках. — Теперь накрошим брынзу. А как только каварма испечется, польем взбитыми с молочком яйцами и прикроем крышечкой!..

— Да уймись ты, а то поколочу! — злобно крикнул маэстро, и, хотя это было не эстетично, рот его наполнился слюной, и он громко причмокнул, будто голодный пес. Но Муса не хотела, чтобы пирог пригорел, и потому все внимание сосредоточила на противне, от которого шло райское благоухание. Масло шипело, тоненькие розовые корочки корчились, подрумяниваясь, а пышный слой яиц, взбитых с молоком, дышал, пузырями выпуская горячий пар. Вот наконец Муса сняла противень с огня и с нетерпением принялась делить каварму на восемь частей. Вдруг она вскрикнула: «Ой, ой-ой! Обожглась!» — и сунула палец в рот. Тогда восьмилетний Мемед закричал: «Дай я! Дай я!» — и протянул руки, чтобы взять противень. Другие пятеро мальчуганов уже давно сидели рядышком на подстилке и расширенными ноздрями вдыхали райское благоухание. Глаза их горели, как глаза голодных крысят. Семнадцатилетний Али вырвал противень из рук Мемеда, боясь, как бы тот не слопал бо́льшую часть, но не тут-то было — в противень уже вцепилось еще четыре пары рук. Началась потасовка. Муса бросилась разнимать визжавший клубок живых тел и сама не заметила, как, растрепанная, до крови исцарапанная, оказалась вышвырнутой за порог. Маэстро авторитетным рычанием попытался вразумить дерущихся, но остервеневшая ватага обрушилась на него, и он волей-неволей вынужден был вмешаться. Поднявшись в темноте на колени, он раздавал тумаки направо и налево, куда придется, и при этом ругал и посылал всех к чертовой матери — не к одной, а ко всем чертовым матерям, тем самым поминая свое многоженство. Но цыганята, валтузя друг друга, накинулись на него, схватили за руки и за ноги, а пятнадцатилетний Азис, самый крепкий из них, прижал коленкой голову отца к земле. Оказавшись в положении Гулливера, плененного разъяренными лилипутами, маэстро пришел в неистовую ярость и стал действовать не очень-то по-джентльменски — он щипался, кусался и царапался, а мальчишки, неистово визжа, все больше зверели. Муса тоже вопила — она боялась, как бы в общей драке не придушили самых маленьких, ее собственных.

Те соседи, которые не успели заснуть или едва забылись чутким голодным сном, повскакали с подстилок и бросились на крик. Но как только они узнали, что Таировы не могут поделить каварму, они ворвались в халупу и включились в сражение. Тем временем молва, подгоняемая голодом, уже носилась по цыганским выселкам и оповещала жителей, что у Рамадановых испекли двадцать противней с пирогами и кто поспел, тот и съел. В мгновение ока все вместе с блохами оказались перед халупой маэстро (должен заметить, что многие дамы были «неглиже»). Так как внутри было тесно для крупных боевых операций, они развернулись за порогом… И тут началась тихая теплая лунная Варфоломеевская ночь. Наши цыгане сражались все против всех за кусок слоеной кавармы, испеченной мечтой голодной женщины. Сражались до белой зореньки.

На следующий вечер в цыганских выселках царила необычная тишина, все лежали и зализывали раны. А маэстро, потирая помятые бока, вылез на свет божий, вскарабкался кое-как на поросшую травой крышу и заиграл самую печальную в своей жизни мелодию. И хотя мелодия была печальной, сам он находился в состоянии того глубокого душевного равновесия, когда человек исповедуется в своей грусти перед всем миром и верит, что мир будет этим тронут и завтра станет лучше, если не исправится совсем.

Артист!

Перевод Татьяны Колевой.

Примечания

1

Антон Страшимиров (1872—1937) — болгарский писатель, журналист, общественный деятель.

2

Иван Вазов (1850—1921) — великий болгарский писатель, общественный деятель; роман Вазова «Под игом» переведен на многие языки мира.

3

Пейо К. Яворов (1878—1914) — выдающийся болгарский поэт.

4

Йордан Йовков (1880—1937) — выдающийся болгарский писатель.

5

Очкур — матерчатый пояс, часть болгарского национального костюма. — Здесь и далее примечания переводчиков.

6

Антерия — крестьянская верхняя одежда на ватной подкладке.

7

Ямурлук — бурка из шерстяной домотканой материи.

8

Баница — слоеный пирог, обычно с брынзой.

9

Яхния — мясное или овощное блюдо с соусом.

10

Юнак — герой, молодец, богатырь.

11

Пита — лепешка.

12

Стихотворение Гийома Аполлинера «Рыжекудрая красавица» в переводе М. Кудинова.

13

Мартеничка — знак наступающей весны, цветок или бантик, сделанные из белых и красных ниток.

14

Тавлея (табла, нарды) — старинная настольная игра.

15

В Болгарии — название системы общественного питания.

16

Иеремия — библейский пророк; имеется в виду его плач по разрушенному вавилонянами Иерусалиму.

17

Самарское знамя — знамя болгарских ополченцев во время русско-турецкой войны 1877—1878 гг.

18

Сцевола — легендарный римский юноша, возложивший руку на жаровню, чтобы доказать врагам свою непреклонность.

19

Кырджали — турецкие разбойники.

Content

Избранное

БЕЗ ПИСАТЕЛЕЙ НЕЛЬЗЯ ОБОЙТИСЬ… (из интервью с Ивайло Петровым)

ПОВЕСТИ

Перед тем как я родился…

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

12

13

…и после рождения

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Если нет берегов…

РАССКАЗЫ

Тетина помолвка

Трудные годы

Лжец

Черный хоровод

Аисты

Два забавных случая

Артист

Дядина любовница

Смерть рыцаря

Кандидат в женихи

Олень

Встреча

Упрямые люди

Мое детство

Старый каштан

Ромео

Первая тайна

Студент с мансарды

Снежинки

Миг свободы

Крик

Красивые руки

Зеленая шапочка

Ангел или Маленькие иеремиевцы

Любовь в полдень

Цвет мечты или Премиальные

Мадридская коррида

Цыганская рапсодия

Примечания