Светлана Тулина

Воображала

Киноповесть

Пролог

Вместо титров

Заднее сиденье едущей легковушки (камера на уровне подголовника переднего пассажирского сиденья). На улице пасмурно, дождь, по стеклу бегут капли. За ним мелькают размытые неяркие огни города.

На заднем сиденье двое. Справа — женщина лет двадцати пяти, светло-серый жакет, белый свитер, светлые волосы небрежно убраны назад. Она красива, но устала и раздражена, курит длинную сигарету в светлом мундштуке, пальцы тоже длинные и светлые.

Слева — девочка лет двух-трех. Она стоит коленками на детском сиденье, обернувшись к заднему стеклу и положив локти на спинку. На ней оранжевый комбинезончик-шорты и белые колготки. Девочка тянется рукой к бегущей по стеклу капле. Голос женщины — усталый и раздраженный:

— Сядь нормально, кому сказали? Вот зачем отстегнулась, спрашивается, неймется тебе… Горе ты мое…

Но настоящей злости в голосе нет, и девочка не обращает внимания.

Крупным планом — бегущие по стеклу капли. За ними — вечерний город, неясно и размыто, в быстром движении.

смена кадра

Крупным планом — бегущие по стеклу капли. За ними, неясно и размыто, вечерний город. Но движения нет, и город виден с довольно большой высоты, это уже не стекло машины, а панорамное окно.

Камера отъезжает и показывает просторную комнату — мебель светлой полировки, бежевый ковёр, световые панели на потолке, полукруглый эркер. Мельком — журнальный столик у одного из квадратных окон, на нём ярко пламенеют лежащие гвоздички и стоит ваза. Мужчина у огромного зеркала, не в фокусе, резко — его отражение. Он высокий, черноволосый и кареглазый, с подвижным волевым лицом, одет по уличному (темный длинный плащ, брюки со стрелками). Вид довольный и уверенный.

Ярким пятном — приклеенное скотчем к зеркалу фото из журнала, трое на берегу реки. Черноволосый мужчина принужденно улыбается в камеру, молодая женщина в белом купальнике смотрит неприязненно и надменно, девочка в голубых шортиках и оранжевой панамке смеётся, сидя на траве. Часть заголовка, крупные буквы: "Эдвард Конти и его вторая…"

Мужчина перед зеркалом берет шляпу, оглядывается и замечает цветы на столе (резкость на гвоздики, они на первом плане, потом камера наплывает на вазу и тут же откатывается назад, — ваза в руках у мужчины, видны только эти крупные ухоженные руки, посверкивают запонки на манжетах). Руки ставят вазу в раковину, под кран.

Но вместо звуков льющейся воды слышны отдалённые сигналы машин, смутный шум ночного города, скрип тормозов и устало-раздражённый голос светловолосой женщины:

— Я кому сказала — не трогай!..

Камера потихоньку отъезжает, теперь видны гвоздики в вазе и обстановка кухни. Кухня выдержана в более тёплых и ярких тонах, красные ромбы на кафельных плитках, алые кастрюльки на полках и что-то светло-бордовое на полу. Гвоздики кажутся здесь более уместными, чем в гостиной.

Конти мельком глядит на часы и протягивает левую руку к крану, одновременно правой берясь за край вазы.

Голос женщины:

— Я кому сказала…

Конти выключает воду и поднимает вазу.

Визг тормозов.

Женский крик.

Ваза неловко цепляется за край раковины, наклоняется. Выскальзывает из пальцев. Падает.

Визг мокрой резины по асфальту. Грохот удара, скрежет ломаемого металла, звон стекла.

На ковре расползается тёмно-вишневое мокрое пятно, оно увеличивается, занимает весь экран, становится более насыщенным, почти черным.

смена кадра

Вой сирены. В правом верхнем углу появляется светлое пятнышко, оно растёт, перемещается к центру, стремительно приближаясь, камера вылетает из чёрного туннеля в дождливый вечер. Сирена продолжает звучать, камера вместе со "скорой" проносится по мокрым улицам, влетает на больничный двор (быстрый обвод фасада, светящихся окон, стоящих и отъезжающих автомобилей, — и возвращается к приехавшей машине, но уже со стороны).

У машины — короткая деловая суета, обрывки фраз:

— Давление?..

— Давление падает…

— Интубация…

— Катите в девятую, бригада на месте…

Санитары с носилками, рядом — медсестра, несущая капельницу, быстрым шагом (камера на уровне носилок, вид немного снизу). Распахнутые двери, яркий свет в коридоре, жмущиеся по стенкам встречные медсёстры. Свет становится ярче, последний поворот, ещё одни двери, белый стол, стойки с инструментами, какие-то медицинские агрегаты. (Камера быстро проходит по спирали вверх, цепляет разгорающиеся лампы).

Свет усиливается до ослепительного, чей-то гаснущий голос:

— Давайте наркоз…

смена кадра

Свет медленно гаснет, становясь прерывистым и синим, превращается в мигалку на крыше патрульной машины.

Улица, мокрый асфальт, ядовито-жёлтая форма патрульных режет глаза. На первом плане — полосатая лента временного ограждения и знак объезда. Места аварии загораживают машины дорожно-патрульной службы и "скорой". Мигалка "скорой" погашена, в движениях медиков нет обнадёживающей торопливости. Один из них курит, двое возятся у открытых дверей, укладывая в машину чёрный полиэтиленовый мешок. Другой такой же лежит прямо на мокром асфальте. Молния на нём расстёгнута. Рядом, на корточках, — молодой врач. Поднимает голову, говорит курильщику:

— Давай ещё разок, а? Ну просто, на всякий пожарный…

Курильщик пожимает плечами, прижимается плотнее к машине, стараясь спрятаться от дождя. Молодой вздыхает, встаёт, сворачивает и убирает в машину провода, наклоняется, тянет за кольцо (характерный звук закрывающейся молнии).

смена кадра

Характерное вжиканье открывающейся молнии, крупным планом — разъезжающиеся зубчики, крупная мужская рука дергает собачку туда-сюда. Звук повторяется. Камера отъезжает. Эдвард Конти сидит на кушетке у бледно-зеленой стены, лицо растерянное. Он всё в том же сером плаще. Теребит молнию на бумажнике, не замечая, что делает.

Вскакивает навстречу вышедшему хирургу — тот снимает маску, улыбается успокаивающе, говорит, словно пытается убедить сам себя (интонация странная):

— Жить будет. Это ведь самое главное, правда?..

Красивое и самодовольное лицо врача при этом выглядит немного смущенным и словно бы сомневающимся. Может быть, из-за серого налета двухдневной щетины на щеках и подбородке.

За окном ночь выцветает, превращаясь в серое утро.

смена кадра

За окном светло.

Резкая трель телефона, шум голосов.

Врач стоит у окна, небрежно зажав трубку двумя пальцами. Лицо у него недовольное и надменное (выражение "как же вы меня достали! и как же достало, что надо оставаться вежливым!"), недавняя легкая небритость превратилась в намек на импозантную бородку.

— Да, это я… Да, я понял, кто это… Ну что вы от меня хотите, я просто хирург… Да, делаем всё возможное… Нет, гарантировать я вам по-прежнему ничего не могу… Да, и невозможное тоже делаем…Нет, ещё рано судить… Подождите хотя бы, пока снимут швы…

смена кадра

Темный коридор. Закрытая дверь кабинета. У двери со стороны коридора тот же Врач (бородка его успела основательно отрасти — аккуратненькая такая, ухоженная) возится с ключами, запирая дверь, говорит немного раздраженно, поглядывая в камеру через плечо:

— А чего вы от меня-то хотели?.. Я хирург, а не господь бог! Мы и так сделали всё возможное, да и невозможное тоже сделали… Её же пришлось собирать буквально по кускам …

Пожимает плечами, добавляет с усилившимся раздражением:

— Обратитесь к пластическим реконструкторам. Но я бы на вашем месте не торопился, дождался окончательного выздоровления. Организм молодой, ткани мягкие, это в нашем возрасте, знаете ли, а у неё… Я бы доверился природе.

смена кадра

Камера движется вдоль серо-зелёной стены, потом в открывшиеся двери. В кабинете движение не останавливается, его продолжает встающая навстречу полная женщина-врач, она глядит чуть выше камеры, качает головой:

— Сожалею, но Виталий Павлович просил передать, что не видит смысла продолжать процедуры, за последнее время улучшений не зафиксировано, так что ничем больше не можем вам…

Камера, продолжая движение, делает разворот к дверям, двери раскрываются, накладкой — другие раскрывающиеся двери, другой кабинет.

Старик за столом (высокий, худой, нескладный), всё время смущённо хмыкает:

— Сожалею, что вы… хм… проделали такой… хм… путь…

Пока он говорит, камера делает быстрый объезд кабинета, на секунду задерживается на девочке у окна.

Девочке года три, на ней оранжево-голубой комбинезончик. Она смотрит в окно, виден лишь затылок с коротким ёжиком светлых волос. Окно выходит на Дворцовую площадь, вид немного сверху, этажа с четвёртого. На площади митинг. Транспаранты, толпа, конный наряд. Камера меняет фокус, теперь резко видно стекло, мутно — панораму. По стеклу бегут крупные капли, на улице дождь.

смена кадра

На улице дождь. Капли бегут по стеклу.

Молодой женский голос говорит на излишне правильном русском:

— Мы были бы рады, но правила установлены не нами, процедура экспериментальная и доступна лишь совершеннолетним добровольцам, нам не нужны неприятности с ювеналами…

Камера меняет фокус. За окном (первый этаж) — улочка маленького европейского городка, угол ажурной решётки, старый фонарь, лепнина на стенах.

Камера отъезжает.

Девочка по-прежнему смотрит в окно, волосы отросли, закрывают уши. Камера делает объезд кабинета, направляясь к дверям. Цепляет Конти и молоденькую, очень серьёзную девушку за столом. Девушка продолжает говорить, но камера уже в очередном коридоре.

Движение нарастает. В холле какие-то люди, почти все они оборачиваются.

И смотрят.

смена кадра

Новый кабинет.

Девочка (со спины) сидит на высоком белом стуле с ажурной спинкой, её ноги в белых колготках и светло-голубых ботинках не достают до пола. Рядом с ней — маленький юркий человечек в белом халате и с гривой таких же белых волос. Он вертит сухонькими ручками её голову, мнёт, поворачивает, приподнимает, щупает. Ему не приходится наклоняться. Поднимает взгляд, пожимает плечами:

— Боюсь, что не могу вам ничем…

(Всё это — очень быстро, камера только успела объехать их с девочкой и вновь устремилась к дверям, окончания слов уже не слышно).

Вновь коридор, движение убыстряется, лица встречных.

Лица — другие.

Выражение на них — то же самое…

Новые двери.

Профессор с бородкой разглядывает чёрные пластинки рентгеновских снимков, складывает их в стопочку, кладёт на стол. Говорит по-немецки, коротко и отрицательно. Пожимает плечами. Лицо у него отстранённо-скучающее.

Новые двери, новый кабинет. Конти сидит на стуле.

Толстый китаец неопределённого возраста пожимает плечами:

— Я врач, а не Господь Бог…

Камера устремляется к двери, но оборачивается на смех и голоса, донесшиеся из открытого окна. Шум прибоя. У окна, забравшись на стул с ногами, девочка лет четырёх. Девочка смотрит в окно, отросшие волосы собраны в хвостик с большим белым бантом. За окном — пляж, море, солнце. Несколько загорелых молодых людей играют в мяч. Шум прибоя и смех становятся тише.

Голос китайца:

— … именно ко мне?.. В Питере есть пара неплохих клиник, я уже не говорю про Новосибирский Центр, почему бы вам…

Камера возвращается в кабинет. На лице Конти — жёсткая невесёлая улыбка, китаец понимает её без слов:

— О-о… А что вы скажете о Лос-Анджелесе?.. О-о… хм-м… или Южная Словения?.. Иртрича не зря называют Творцом Красоты…

Конти продолжает улыбаться, лицо у него закаменевшее, неживое. Китаец меняет тон, теперь он серьёзен и уважителен:

— Даже так… Тогда… — замолкает на минуту, жуёт губы. Добавляет после паузы, задумчиво:

— Тогда вы правы…

Шум прибоя усиливается, заглушая его слова, камера вновь переходит на окно, приближается, отъезжает. Теперь это окно веранды. Стол с остатками завтрака — кофейник, чашки, тыквенные семечки в плоской вазе, тонкие бутербродики. У стола — три стула, на двух, друг напротив друга, — Конти и китаец. Конти уже без пиджака, галстук сбит, причёска растрёпана. Он курит, в пепельнице (на секунду — её крупным планом) — горка окурков.

Третий стул отодвинут от стола к боковому окну. На нём, коленками на сиденье, стоит девочка, положив локти на подоконник и глядя в окно. Шум прибоя (смеха и голосов с пляжа больше не слышно).

Китаец говорит, и шум волн время от времени перекрывает его слова:

— …уяснить, чего вы хотите? Хотите ли вы, чтобы она выиграла конкурс на мисс Вселенную, или же чтобы просто была счастлива? В первом случае — я могу лишь повторить всё то, что вам уже…

(Шум прибоя)

— …что такое красота? Нет абсолютных эталонов. То, что казалось прекрасным вчера, завтра может вызвать лишь…

(Шум прибоя).

Камера уходит с веранды. Скользит по пляжу, мимо рекламного плаката фирменной джинсы: "Ты — это то, что ты носишь!", голос китайца:

— …Мы — это то, что мы носим, будь то одежда или тело. И, главное, — как носим. Изысканное костюм можно носить так, что он покажется грязной тряпкой. И можно выглядеть принцем в застиранных джинсах…

Всё время разговора камера движется по пляжу, потом по воде, на солнце. Солнце становится менее ярким, отступает, касается воды. Камера возвращается на пляж. Конти и китаец вынесли стулья с веранды, от них по оранжевому песку тянутся длинные ярко-синие тени. Девочка сидит на песке. Волосы её растрёпаны, бант развязался. Она зачерпывает песок голубой туфелькой и смотрит, как он высыпается. Она сидит к нам лицом, но лицо это в тени.

— …Воображение — великая сила. Мы становимся такими, какими сами себя представляем. Говорите человеку ежедневно, что он свинья — и он захрюкает…

(Шум прибоя)

— …и что вы думаете? Тюрьмы там действительно забиты теми, кто родился в среду. Потому что им с пелёнок внушалось: раз уж ты родился в среду — тебе судьбой предначертано стать преступником и никакой другой возможности…

(Шум прибоя)

— …Вспомните сказку про Золушку. Знаете, что превращало её в принцессу? Не платье, не туфельки, не карета и даже не принц — это внешняя атрибутика, станьте принцессой, и всё это у вас появится. Её преображала уверенность в себе…

(Шум прибоя)

— …Конечно, она никогда не станет топ-моделью, но при наличии уверенности в себе любой физический недостаток может выглядеть просто милой и пикантной особенностью…

(Шум прибоя)

— …Не в городе, нет, ни в коем случае! Только свой дом, где-нибудь в глуши, без соседей… только свои, проверенные люди, и никаких посторонних контактов, пока она…

(Шум прибоя)

— …А я и не говорил, что это будет просто! Но вы всё-таки подумайте, слишком ли это большая цена… Мне почему-то кажется, что не очень. Во всяком случае — для человека, который сумел пробиться к самому Иртричу без трёхгодичной очереди…

Камера наплывает на солнце, солнце желтеет, тускнеет, подёргивается дымкой.

смена кадра

Тусклое солнце серого городского дня. Вид из окна высотного дома. Серый дым. Камера захватывает руку с сигаретой, и тут обзор закрывают маленькие ладошки, звучит заливистый детский смех.

Камера выныривает из темноты назад, захватывая стоящего у окна Конти и вскарабкавшуюся на стул и подоконник девочку. Конти оборачивается, подхватывает девочку на руки, кружит по комнате. Девочка смеётся.

Камера приближается, девочка смеётся, вертится, её лицо не в фокусе.

Голос Конти (отчаянно-решительный):

— Какая же ты у меня красивая!!!..

Камере удается поймать её лицо.

Больше всего оно похоже на лоскутное одеяло из-за множества шрамов и шрамиков разной длины. На нём не видно ни бровей, ни ресниц. Шрамы по-разному стягивают кожу, поэтому внешний угол левого глаза сильно приподнят к виску, а внутренний угол правого опущен, из-за чего глаз кажется вывернутым. Губы тоже перекошены по диагонали в незакрывающейся гримасе так, что видны мелкие неровные зубы.

И, хотя девочка смеётся, лицо совершенно неподвижно…

смена кадра

Глава 2

Сначала кадр просто белый.

Потом камера отъезжает, белое пятно смещается, открывая кусок кирпичной стены, возвращается, уходит в другую сторону. Камера продолжает удаляться, пока не захватывает целиком сидящую в открытом окне девочку лет тринадцати. На ней белые брюки и оранжевая футболка. Сидит она боком, поставив на подоконник согнутую в колене ногу и свесив другую. Рыжая шапка волос, загорелое лицо, светлые глаза и ослепительная улыбка довершают образ. Она качает ногой и грызёт яблоко. Доев, прицельно щурится (с хитрой улыбочкой левым краешком рта, чуть вытянув губы) и бросает огрызок.

Камера падает, отслеживая его полёт.

Окно, на котором сидит Воображала, расположено на верхнем этаже высотки большие блочные окна, террасы, плющ, голубые ели по бокам от зеркальных дверей фойе, мощёная дорожка, фирменный дворник моет плитки, рядом вёдра с водой и мусором.

Огрызок падает точно в ведёрко с мусором, ведёрко звякает. Дворник смотрит на ведёрко, потом — наверх. Снисходительно улыбается, качая головой.

Он привык.

смена кадра

Шум улицы.

Воображала на скейте, камера отстаёт, оранжевая футболка и белые брюки мелькают совсем далеко, легко проскальзывая сквозь густую толпу. Камера следует за ней, но догоняет лишь во дворе у спортивной площадки, где Воображала замедляет движение, чтобы посмотреть, как гоняют в футбол полдюжины мальчишек.

Неудачно брошенный мяч летит в её сторону, она ловит его рукой. Игроки разворачиваются, замечают, расцветают улыбками, несколько голосов вопят восторженно:

— Воображала!

— Привет, Воображала!

— Воображала, играть будешь?!

— Воображала, кажи класс!!..

Воображала улыбается в ответ, спрыгивает со скейта и "кажет класс".

Грязный серый мяч летает вокруг её рук и ног, словно привязанный, она играет головой, грудью, корпусом, за спиной, не глядя, она бросает его, не целясь, и ловит, не замечая, и под конец посылает в единственную на площадке баскетбольную корзину сложным тройным рикошетом.

Смеётся, вытирает ладони о белые брюки, прыгает на скейт.

Мальчишки на площадке с завистливым восхищением свистят ей вслед.

Они все, как один, пыльные и грязные, мяч тоже грязный, но на белоснежных брючках и яркой футболке Воображалы не осталось ни пятнышка.

Какой-то салажонок лет шести в кепке и вытянутой майке спрашивает:

— А почему её так обозвали? Она задавака, да?

Сосед натягивает кепку ему на нос.

— Сам ты… задавака! А она — Воображала, ясно?!

смена кадра

Школьный коридор.

На двери одного из кабинетов прикноплен лист с надписью «Прививочная». Перед дверью — группа ребят, среди них Воображала. Лица у большинства не очень радостные. Только на Воображале даже в мрачном коридоре сохраняется солнечный отсвет. Худая девчонка рядом (недовольное лицо, узкие вельветовые брючки в цветочек, кружевной блузон, обесцвеченная чёлка) смотрит на дверь без энтузиазма, скулит:

— Представляю, как это больно…

Крупным планом — искренне недоумевающее лицо Воображалы:

— Зачем? Лучше представить, что щекотно!

Из-за двери доносится сдавленное хихиканье.

Голос медсестры:

— Следующий!

смена кадра

Воображала натягивает оранжевую футболку.

Школьный спортзал временно переоборудован под нужды плановой медкомиссии. За раздвинутой ширмой — шведская стенка, маты на полу, спортоборудование сдвинуто в угол. За одним из столов что-то пишет медсестра. У другого стоит Врач, смотрит на Воображалу хмуро и слегка озадаченно. Та улыбается и говорит скороговоркой:

— Спасибо-до-свиданья!

У неё это выходит одним словом.

Врач — тот самый хирург, что говорил с её отцом после аварии, только постаревший и замотанный — смотрит ей вслед. Хмурится. Вид у него неспокойный, словно он никак не может поймать ускользающую мысль.

Медсестра фыркает, говорит, продолжая писать:

— Дети сегодня какие-то ненормальные! Словно им не прививки делали, а пятки щекотали! Никакой серьёзности. Впрочем, вокруг этой Конти всегда что-нибудь…

— Конти? — У Врача взлетают брови. — Не может быть!

Он смотрит на захлопнувшуюся дверь, потом — на свой стол. На столе — открытый журнал регистрации. Крупным планом — имя в последней графе.

Виктория Конти.

Врач повторяет, но уже не так уверенно:

— Этого просто не может быть…

смена кадра

Конти открывает дверь (тяжёлая, деревянная). На его лице — вежливый интерес:

— Заходите, я сегодня один… Так что там насчёт диспансеризации, я как-то не совсем понял по телефону…

Голос его затихает, ответ Врача вообще не слышен, перекрытый звуками холла, по которому движется камера. Стук старинных часов с маятником, ритмическая музыка — свободная вариация «поп-корна». Обстановка тёмная, добротная, неполированного дерева. У окна — огромная пальма, под потолок, на подоконнике спит огромный рыжий кот. Много пустого пространства, деревянная лестница на второй этаж. Камера следует по ней, но останавливается на полпути, показывая открытую дверь в кабинет.

Кабинет ярко освещен, полоса света падает из открытой двери на лестницу, голоса говорящих становятся громче, и не только потому, что Конти повышает тон:

— Поверьте, вы ошибаетесь…

— А я уверяю вас, что это исключено.

Голос Врача тоже слышен явственно, хотя говорит он негромко.

— Технически невозможно засекретить цикл легальных операций такого масштаба, пусть даже не будет публикаций, но слухи обязательно должны быть, хотя бы в профессиональных кругах…

— Не было никаких операций.

— Не понимаю, почему вы упрямитесь! Согласен, поначалу причины держать всё в тайне могли и быть. Возможно, хирург не имел лицензии. Может, даже был преступником. Видите? Я вполне это допускаю! Но ведь прошло столько лет!.. Никто не собирается предъявлять ему обвинение, наоборот! Человек, сумевший сотворить такое чудо, не должен оставаться в неизвестности! Мы должны помочь ему! У меня есть связи… Человек, сумевший хотя бы один раз в своей жизни совершить подобное…

На секунду музыка становится громче. Резкий скрип двери. Полосу света перекрывает выдвинувшийся сбоку массивный силуэт. Подчеркнуто спокойный голос Конти:

— Володя, этот человек уже уходит. Проводите его, пожалуйста.

— Вы меня не так поняли! Я просто хотел…

— Благодарю вас, Володя…

смена кадра

Конти берет с заднего сиденья автомобиля портфель, аккуратно прикрывает дверцу с тонированными стеклами. Начинает подниматься по длинным широким ступеням.

— Послушайте, нам надо поговорить!

Конти ускоряет шаг.

Врач выныривает сбоку, бежит рядом, пытается заглянуть в лицо. Тараторит:

— Не понимаю вашего упрямства!.. Хорошо! Пусть!.. Я хирург, мне трудно поверить, но — пусть! Пусть не было операции, пусть, но ведь что-то же было?!. Нетрадиционные методики, хелеры или кто там ещё, я понимаю, да, понимаю, хотя мне и трудно поверить, но — пусть… Я даже в шаманство могу поверить — пусть, если оно работает, почему нет… Но зачем отрицать очевидное?!

Не обращая на него внимания, Конти проходит через предупредительно распахнутые тяжёлые деревянные двери. Кивает охраннику.

Охранник осторожно выдавливает Врача наружу, дверь за ними закрывается беззвучно.

смена кадра

Из окна второго этажа Конти наблюдает, как перед ажурной решёткой ворот Врач объясняется с ребятами из охраны. Ребята вежливы, но непреклонны. Звучат первые такты «Поп-корна» — сигнал мобильника.

Конти отворачивается от окна, берет со стола трубку.

смена кадра

Воображала лежит на спине на подоконнике в расслабленной позе, болтает ногой, смотрит, щурясь, в яркое небо. Руки закинуты за голову, в ухе гарнитура.

— Привет!.. Ага, кто же ещё… Я к тебе тут намылилась — не возражаешь?.. Ну-у-у, папка, какая школа! Каникулы же… Покупаемся, рыбу половим… Да брось ты, на пару дней всегда можно… скучно здесь, все разъехались…

смена кадра

Конти смотрит в окно.

Врача перед решёткой уже нет, но охранники все еще стоят у ворот, о чем-то переговариваются, то и дело поглядывая в сторону дома.

Конти перекладывает телефон в другую руку, говорит задумчиво:

— Тоська, а ты бы не хотела куда-нибудь слетать, а? К морю, например… недельки так на три… Или в горы…Ты на Алтай вроде хотела?.. А дней через пять-шесть и я бы к тебе…

смена кадра

— Папка, у тебя что — проблемы?!

Воображала уже не лежит на подоконнике — она сидит на нём, поджав под себя ноги и готовая в любой момент вскочить. Она не встревожена — скорее, обрадована.

— Тогда я точно приеду, да?! Сегодня же, прямо сейчас, да?!..

У Конти на этот счёт явно другое мнение. Воображала долго слушает, скучнея на глазах и лишь изредка вставляя:

— Ну что ты, в самом деле… Ну что я — совсем, что ли… Ладно, не буду… Ну я же сказала… Ладно, ладно… Обещаю… Сказала же — обещаю!.. Не, не хочу… Одна, говорю, не хочу… Я лучше тут покисну, пока ты со своими несуществующими проблемами разберёшься… Ладно, ладно, пока.

смена кадра

— Малая Ахтуба, вторая терапевтическая…

Врач стоит в таксофонной будке, опираясь плечом на прозрачный пластик. Стоит давно, поза удобная, почти расслабленная.

— Да нет, Эдвард Николаевич, я отлично знаю, куда звоню, просто хотел успеть самое главное, пока вы не бросили трубку… Вторая городская больница на Рабочей, номер дома не помню, там ещё такой смешной заборчик и ёлочки… Я был там. И что любопытно — они таки хранят архивы за последние тридцать лет… Интересные у вас дочери, Эдвард Николаевич… Особенно младшенькая… Да, и в нашей семнадцатой я тоже был, с Александром Денисовичем у нас нашлись общие знакомые, разговор получился занимательный… Чего я хочу? Поговорить. Всего лишь. И сейчас я хочу этого даже больше, чем раньше. Особенно после разговора с Никитенко… Нет, вы ошибаетесь, это меня совсем не устроит… Нет, дело не в сумме, я хочу просто поговорить… ну, вот так бы с самого начала, совсем ведь другое дело! Да, благодарю, мне это вполне подходит… Хорошо, договорились.

смена кадра

На черный затертый пластик падает треугольная бирка ядовито-желтого цвета с нарисованным черепом. В одном из углов просверлена широкая дырка, на лбу у черепа — чёрные цифры. Звуки дискотеки приглушены парой дверей, но вполне отчётливы. Рука с черным лаком на заостренных ногтях сгребает номерок, заменяя его оранжевой ветровкой.

— Ты что — уже уходишь? Рано же!

Воображала натягивает оранжевую ветровку перед огромным треугольным зеркалом в чёрно-жёлтой раме. Пожимает плечами.

— Скучно тут.

Рядом с зеркалом отираются шестеро ребят приблизительно ее возраста, три девчонки — как бы сами по себе, и трое же парней — тоже как бы сами по себе.

— Да брось ты! — неуверенно возражает густо намазанная черно-белым гримом девочка в зеркальных лосинах. — Сейчас наши подгребут, будет весело…

— Не будет. — Голос у Воображалы куда более уверенный. Она не просто говорит — она словно прислушивается к чему-то, лишь ей одной слышимому, и, наконец, кивает решительно. — Здесь весело сегодня уже не будет. Точняк.

Личико накрашенной под оголодавшего вампира девочки огорченно вытягивается. Она спрашивает с непонятной надеждой:

— А ты сейчас домой или…

— Не знаю… — Воображала задерживается в дверях, — Пройдусь, наверное, по набережной, посмотрю… Может, в «Коли-Вали» загляну, там обещали сегодня что-то любопытное… там видно будет. Пока!

— Пока-пока… — крашеная отвечает отстраненно, думая о своем.

— Ну так что? — лениво подает голос один из парней. — Заходим, или вы до утра тут мяться будете?

— Пойдем отсюда, — решительно мотает мерцающей челкой девица в зеркальных лосинах. — У нее нюх. Если сказала, что здесь ловить нечего — значит и на самом деле голяк… Лучше по набережной погуляем. Иди зайдем куда-нибудь. В ту же "Калевалу", например.

смена кадра (флешбэк, в сепии)

Камера отъезжает от лестницы и дает панораму холла. Знакомая мебель выглядит более новой, шторы на окнах другие, пальма в кадке совсем молоденькая, едва достаёт до подоконника.

У серванта — он смотрится необычно без стекол и зеркальных стенок — стоит Фрау Марта. Это пожилая женщина в строгом платье. Седые волосы убраны под простую белую наколку. Держится она с чопорным достоинством и непоколебимой уверенностью, пыль с серванта вытирает с видом королевы.

Наверху хлопает дверь, слышны резкие, злые шаги (камера рывком переходит на лестницу), по ступенькам быстро спускается молодая девушка. Она на высоких каблуках, в обеих руках по сумке, на плече — еще одна. Сумки большие, набиты небрежно, та, что на плече, не застёгнута, из неё торчат женские шмотки, свисает длинный розовый шарфик. Может быть, девушка и красива, но висящая на плече сумка перекашивает её фигуру, а красные пятна не добавляет привлекательности столь же перекошенному лицу.

— Не запугаете! — кричит она через плечо, срываясь на визг, — Не те времена!

В холле пытается поправить подбородком сползающий ремень, замечает расстёгнутую молнию. Роняет сумки из рук на пол, третью швыряет на стол. Закрывает молнию, прихватив шарфик. Движения резкие, злые. Голос тоже резкий и неприятный, лицо красное и не очень умное. Замечает Фрау Марту, и теперь уже адресуется к ней:

— Я в суд пойду! Нету такого закона, чтобы вот так ни за что ни про что гнобить порядочного человека!

Она дергает молнию, но та не поддается, мешает застрявший шарфик. Девушка не замечает, дергает снова, шипя сквозь зубы, потом силы ее внезапно оставляют, и она падает на стул, всхлипывает, трясет головой, бормочет жалобно:

— Господи, и было бы за что?!..

По лицу ее текут мелкие злые слезы. Фрау Марта — по-прежнему молча и невозмутимо — ставит перед ней фарфоровую чашку с чаем. Сверху доносятся звуки пианино — кто-то одним пальцем пытается наиграть «поп-корн». Сбивается, начинает сначала.

Девица поднимает голову, шипит с ненавистью:

— У-у, ведьма психованная!.. — Переводит ненавидящий взгляд на Фрау Марту. — Все вы здесь психи! Вот и нянькайтесь сами со своей долбанутой уродиной, а с меня хватит! У меня диплом с отличием! И похвальный лист! Да я и за миллион не останусь в этом психушнике! Вы еще умолять будете! Вы еще на коленях…

Вскакивает, сдергивает со стола баул, задев чашку, подхватывает вторую сумку с пола и ковыляет к двери. Фрау Марта невозмутимо вытирает пролитый чай. Крупным планом — её руки, ритмично двигающиеся по поверхности тёмного неполированного дерева.

смена кадра (флешбэк)

Крупным планом — руки Фрау Марты. Они больше не вытирают стол, они на него опираются, твердо и непоколебимо. Камера на уровне крышки стола, между руками Фрау Марты лежит что-то маленькое и плоское. Слышны приглушённые всхлипывания. Камера медленно отъезжает назад, звучит голос фрау Марты — сразу ясно, что это именно её голос: суровый, сухой, негромкий и властный:

— Вы были ознакомлены с правилами поведения в этом доме?

Молодой женский голос, дрожащий, запинающийся:

— Д-да, м-мэм…

— И денежная компенсация тех мелких неудобств и ограничений, которые от вас требовались, была признана вами вполне удовлетворительной?

— Н-но, мэм…

— Я спрашиваю — да или нет?

— Д-да, м-мэм.

— И у вас никогда не возникало претензий по поводу не совсем обычного контракта?

— Но, мэм!..

— Да или нет?

— Н-нет, м-мэм…

— Тогда как прикажете понимать вот это?!.

Всхлипывания становятся громче. Теперь камера отъехала достаточно далеко, чтобы можно было видеть, что дело происходит в кабинете, по стенам — высокие книжные шкафы, у одного из которых жмётся провинившаяся. Она очень молода, гораздо моложе той, что грозила судом. Она тихо плачет, теребя белый передничек и размазывая по лицу косметику.

— Как вы могли принести это сюда?!

Фрау Марта негодующе вздрагивает, передёргивает плечами. Направляется к двери. Девушка бежит за ней:

— Но, мэм!!!

— О вашем проступке немедленно будет…

Их голоса гаснут, отрезанные массивной дверью. Щёлкает замок. С лязганьем дважды проворачивается ключ. Рыжий персидский котёнок, всё это время наблюдавший за людьми из массивного кресла, вспрыгивает на стол, трогает лапой вызвавший такое возмущение предмет. (Камера движется к столу — медленно и немного сверху).

Это зеркальце.

В нём отражается котёнок. И окно. И пыльные деревья за окном. И кусочек яркого неба.

смена кадра

Глава 3

Настоящее время.

Воображала на скейте катит вдоль улицы. Если толпа на тротуаре становится слишком плотной, выезжает на проезжую часть и скользит между машинами. Такое впечатление, что они перед ней расступаются. Впрочем, люди расступаются тоже.

Воображала подъезжает к мосту, спрыгивает со скейта. Присматривается.

У моста натянуто ограждение и выставлен усиленный наряд патрульных. Но ощущения послеаварийной нервозности нет, атмосфера праздничная — веселая громкая музыка, смех, по мосту прогуливаются странно и ярко одетые люди и не только люди. Городсвые тоже выглядят в этой обстановке несколько бутафорски.

Воображала забывает про брошенный скейт скейт и подныривает под ограждение как раз рядом с невозмутимым стражем порядка. Музыка сразу становится громче, словно Воображала (а вместе с нею и зрители) пересекли невидимую звукоизолирующую стену. На секунду футболка Воображалы теряется в общей массе ярко и экстравагантно одетых людей, а потом взмывает над толпой, словно флаг — Воображала забирается на широкие белые перила моста.

Быстрая панорама моста сверху — он протянут над огромным оврагом или пересохшей рекой, очень длинный, плоский и широкий. Мельком — Врач, о чём-то спорящий с городовым у ограждения. Городовой неподвижен и непоколебим, жестом преграждает Врачу дорогу. Рядом — человекообразный робот, классический такой, как из старой НФ — блестящий корпус, раструбы звукоуловителей по бокам огромной квадратной головы, глаза-лампочки.

Над мостом бьется на ветру длинное полотнище: "Луна-сити — 150!"

Некоторое время Воображала сосредоточенно разглядывает надпись, потом лицо ее светлеет, расплывается в знакомой улыбке с прицельным прищуром, а вокруг словно рассыпаются солнечные зайчики. Краски приобретают дополнительную яркость, небо наливается синевой, рядом с солнцем проступают звезды. Рядом с перилами радостно щебечет высоким голосом трёхглазый зеленый инопланетянин.

Воображала делает стойку на руках, болтает в воздухе серыми мокасинами. Камера меняет фокус, видна панорама оврага. Там проложена узкоколейка, идёт строительство на огороженном высоким забором участке. На секунду сквозь музыку прорывается отдаленный шум, но только на секунду — мост настолько высок, что даже подъемный кран на стройке не доходит и до середины опор.

Верхом на огораживающем стройку каменном заборе сидит мальчишка, чумазый и вихрастый. Вернее, это он раньше сидел верхом на заборе, а теперь тоже делает стойку на руках, подрыгивая босыми ногами.

Воображала замечает мальчишку, высокомерно морщит курносый нос и плавным прыжком возвращается на ноги. Ее движения чуть замедленны, словно в рапиде или при пониженной гравитации. На заднем плане, медленно вращаясь, проплывает летающая тарелка — классическая такая, серебристая и приплюснутая, с выступающим ободком и круглыми иллюминаторами. На фонарном столбе — местами ободранная листовка: "Превратим Луна-сити в город образцовой…"

У столба стоит молодой парень в синем рабочем комбинезоне, в руках кинокамера. Он резко выбивается из праздничного фона, и не столько из-за тёмной спецовки, сколько из-за мрачного выражения лица. Чуть пританцовывая, Воображала приближается к нему по перилам. На лице её сияет улыбка, от каждого движения рассыпаются по серому бетону отблески.

Парень смотрит мимо.

Воображала останавливается, улыбаясь уже персонально ему.

Парень смотрит мимо, глаза его пусты.

Воображала надувает губы в радостном недоверии и восторженно расширяет глаза. Словно записной дуэлянт, сходивший с ума от скуки в пансионате для ветеранских вдов, и вдруг обнаруживший перчатку, летящую ему прямо в лицо.

Воображала отступает на шаг, ещё на шаг, чуть приседает, наклоняется, пытаясь поймать взгляд хмурого парня. Наконец ей это удаётся, восторженный жест — есть контакт! Воображала выпрямляется, продолжая удерживать парня взглядом — он автоматически поднимает и поворачивает за ней голову — и улыбается.

Если раньше она улыбалась просто так, весело и бездумно разбрызгивая вокруг солнечные зайчики, то теперь её улыбка бьёт наповал с силой дальнобойной лазерной винтовки, ослепляя, сбивая с ног и размазывая по асфальту. Даже свет на долю секунды становится ярче, а музыка — громче и резче.

На лице парня проступает неуверенная улыбка. Он поднимает камеру.

Воображала, самоуверенная и сияющая, принимает позу красотки из журнала. И замечает, что внизу, на заборе стройки, нахальный пацан продолжает её передразнивать. Воображала ухмыляется, косится на оператора и делает сальто с места. Но короткий взгляд вниз убеждает, что сальто можно с таким же успехом сделать и на заборе.

Оператор забыт.

Вображала выпячивает подбородок и начинает танец. Она держит мелодию всем телом — движением плеч, головы, рук и ног, даже изменчивым выражением лица, щёлкает пальцами в такт — музыка становится громче, быстрее, ритмичней.

Мальчишка на заборе некоторое время растерян — внизу не слышно музыки. Но сдаваться он не привык, и вот уже повторяет движения, сначала неуверенно и криво, но потом всё точнее и точнее. Воображала закусывает губу, меняет рисунок танца, ускоряет темп — вместе с ней ускоряется и музыка. Мальчишка держится.

Темп еще выше, рвется ритм, ломается канва. Воображала входит в азарт, смеется беззвучно, её движения становятся почти неразличимыми. Сохраняется лишь направление — вперед вдоль моста.

Движется вдоль забора ее конкурент.

Движется камера в руках оператора, движется сам оператор.

Движется, разворачиваясь, стрела подъемного крана с подвешенным к ней жилым блоком.

Внезапно мальчишка оступается и с трудом удерживает равновесие. Останавливается, вертит головой, вскидывает руки: «сдаюсь!», показывает два больших пальца. Воображала самодовольно выпячивает подбородок. Она ничуть не запыхалась, на белоснежных брюках ни складочки, и даже волосы растрепаны не больше, чем всегда.

Вспоминает про оператора, выдает ему очередную ослепительную улыбку, манерно складывает на груди руки и бросает вниз хвастливый взгляд — "а у меня еще и вон что есть!".

Перестаёт улыбаться. Оступается, неловко взмахнув руками и шатнувшись назад. Лицо ошарашенное. Крупным планом — расширенные глаза, в них обида и недоумение, словно дали ребенку конфетку, а она оказалась горькой.

Резкое падение камеры вниз — туда, куда она смотрит.

Улыбающееся чумазое лицо щербатого мальчишки на фоне стремительно надвигающегося жилого блока.

Развернувшись назад и вверх, камера успевает поймать тот момент, когда кажущаяся отсюда совсем крохотной фигурка отрывается от перил моста.

смена кадра (флешбэк)

Танцевальный ритм сменяется "Поп-корном" — в миноре, сбивчиво и очень медленно.

Серый дождливый день, молодая женщина в шляпке садится в такси, шофёр держит над ней зонтик, укладывает в багажник два чемодана и объемистую сумку. Взгляд немного сверху, с уровня второго этажа.

Голос Конти:

— Эта уже четвертая за полгода…

Слышно, как он вздыхает. Голос фрау Марты произносит умеренно-неодобрительно:

— Молодежь… — умудряясь вложить в это короткое слово все приемлемое для хорошего слуги осуждение.

Фрау Марта и Конти стоят у окна в комнате на втором этаже, смотрят, как отъезжает машина.

— Хорошо, — в голосе Конти усталая обреченность, — делайте, как считаете нужным.

Фрау Марта не задирает нос, как наверняка поступила бы на её месте менее опытная служанка, одержав маленькую победу. Она лишь еле заметно кивает:

— Я сегодня же договорюсь. Но все равно понадобится не менее двух дней… Еще раз переоформить ваш билет?

Конти медленно качает головой, не отрывая сосредоточенного взгляда от окна. Фрау Марта слегка хмурится, говорит нерешительно:

— Ну что ж… Два-три дня… Пожалуй, мы с Марком вполне могли бы и сами… — но в голосе ее уверенности гораздо меньше, чем в словах.

Конти продолжает задумчиво качать головой.

— Это было бы просто непорядочно с моей стороны, я и так вам стольким обязан…

Фрау Марта поджимает губы. Слегка. Конти внезапно поворачивается. Говорит решительно и непреклонно:

— Она поедет со мной. — И, словно оправдываясь. — Ей уже почти семь, пора… нельзя же всю жизнь… Только обговорите, чтобы никаких зеркал.

На лице фрау Марты — крайняя степень почтительного неодобрения.

смена кадра

Узкоглазый улыбающийся швейцар в наряде самурая распахивает двери. Портье (классическая тройка, бабочка, пробор) начинает улыбаться и кланяться издали, кладёт на стойку старомодный регистрационный журнал.

Конти задерживается у стойки, носильщик с чемоданами проходит к старинному лифту с решётчатыми раздвижными дверями. За ним идёт девочка лет семи. Светлые волосы сколоты на затылке голубым бантом с бежевой, в тон блузки, каймой. Белые шортики, белые носочки, голубые сандалики. В лифте она оборачивается, но двери уже закрываются, на лицо ложатся тени от решеток, путаница движущихся тёмных и светлых пятен, больше ничего не различить.

Камера надвигается на двери, двери распахиваются в номер. Входит Конти с огромным меховым тигром в руках, улыбается:

— Смотри, Тори, что я тебе…

Замолкает на полуслове, перестаёт улыбаться.

Камера стремительно разворачивается, скользит панорамой вдоль вполне европейской обстановки — обезличенно-белая мебель, стекло, множество мелких светильников на шарнирах, пушистые ковры, напротив окна — странный мобиль, серебряная фольга и хрустальные подвески находятся в непрерывном движении, сверкая искрами и тихонько позванивая.

По инерции камера проскакивает мимо бело-оранжевой фигурки у стены.

Возвращается.

Зеркало.

Поправка — огромное зеркало.

Оно занимает всю стену. Девочка стоит рядом с ним, почти прижавшись лицом к стеклу. Она кажется очень маленькой рядом с таким огромным зеркалом.

Шорох — падает на пол мягкая игрушка. Звенят подвески мобиля.

Зеркало во всю стену.

Звон.

Все стены зеркальные, звон, и с каждой секундой звон нарастает, а зеркал становится всё больше и больше.

И перед каждым — замершая фигурка.

Звон начинает вибрировать.

Воображала оборачивается. (Поворот не доведён до конца, повторяется, ускоряясь, и опять возврат…) Звон достигает высшей точки, обрывается со звуком лопнувшей струны.

Воображала оборачивается.

Её лицо на полуфазе, нечётко — какое-то время оно с улыбкой и без шрамов, потом — сшитая из белых лоскутков карнавальная маска, фазы укорачиваются вместе с затуханием отзвука, переходят в стремительную дрожь, сливаются в одно, сначала нерезко, потом улыбка побеждает, озаряет номер яркой вспышкой и медленно гаснет.

Воображала снова лицом к зеркалу, ласково проводит по нему рукой, говорит с тихим восторгом:

— Красивая штука, правда?!..

В зеркале отражаются хрустальные подвески мобиля. Они дрожат, переливаются, камера сосредоточена на них, отражение Воображалы становится нечётким и пропадает.

смена кадра

За окном — глубокая ночь. Мигание неоновых рекламных иероглифов, беззвёздное небо, чёрные громады домов с редкими пятнами светящихся окон. На подоконнике сидит Конти, курит, зажигая одну сигарету от другой, смотрит в ночь. В номере полумрак и тишина, только чуть позванивают мягко мерцающие подвески мобиля.

Воображала спит, свернувшись на огромной кровати, светлые волосы разметались по подушке, лицо повёрнуто к стене. На затылке — яркое пятно света от маленького бра. Конти долго смотрит на это пятно, единственное в тёмной комнате, с забытой сигареты осыпается на пол столбик пепла. Осторожно встаёт, крадучись, подходит к кровати, наклоняется.

Но Воображала спит, уткнувшись лицом в подушку.

Конти пожимает плечами.

Выключает свет…

смена кадра

Яркое солнечное утро. Конти выходит из душа с полотенцем через плечо. Замирает, глядя мимо камеры (та разворачивается, прослеживая его взгляд). Воображала спит, но теперь она лежит на спине и мешает лишь поднятый локоть закинутой за голову руки.

Конти на цыпочках приближается к кровати, наклоняется. Крупным планом — её лицо, мозаика разнокалиберных шрамов. За прошедшие годы они побледнели и стали еле заметны, но перекос глаз и рта усилился, верхняя губа из-за него выглядит слишком короткой и не закрывает мелких неровных зубов.

Конти выпрямляется. Осторожно делает шаг назад. Задевает мобиль. Десятки сверкающих подвесок приходят в движение, мелодично звеня. Воображала потягивается, глубоко вздыхает и открывает глаза.

Звон усиливается до пронзительности, начинает вибрировать.

Её лицо дрожит, плавится, стремительно меняясь, секунда — старая маска, секунда — новое, с улыбкой. Дрожь убыстряется, постепенно сходя на нет вместе с затихающим звоном.

— Привет! — говорит Воображала, садясь на кровати и сонно поводя плечами. Оборачивается к зеркалу. Там мелькает отражение её настоящего лица, потом стекло подёргивается рябью, успокаивается. Улыбка отражения сонная и счастливая, требовательно взлетает указующий пальчик:

— Па-а-ап! А давай и нам такое. а?!

Камера надвигается на зеркало, заостряя внимание на фигурной резьбе по краю, потом отступает.

смена кадра

Крупным планом — фигурная резьба по краю большого, во всю стену, зеркала. Свет приглушён, комната другая. На столике — книжки вперемешку с игрушками, на спинке стула висят небрежно брошенные белые легинсы, на сиденье — ботинок с роликовым коньком.

Из-за приоткрытой двери доносится захлёбывающийся восторгом голос Врача — камера потихоньку идет на звук, минует дверь, пересекает узкую площадку, заглядывает через перила вниз.

Конти и Врач сидят за тяжелым столом темного неполированного дерева в холле первого этажа. Вернее, сидит один Конти, Врач же бегает от стола к окну, попеременно хватая себя то за бороду, то за остатки шевелюры.

— Вы хоть понимаете, что вы натворили? Да нет, вы не понимаете, вы просто не можете понять! Экстрасенсы — ха! Это даже не локальные магико-гипнотические проекции Месмера и уж тем более не технические иллюзии Коггерена! Я бы ни за что не поверил, если бы не видел собственными глазами! Активная самотрансформация, подумать только… И если бы только само… Это же власть — не глупая власть королей или президентов, нет, власть настоящая, стихийная и безграничная, власть не только над людьми и предметным миром — власть над самими законами природы! Да такой власти не мог себе представить ни один император! Калигула был несчастен, потому что хотел луну. А представьте на минутку, что луну захочет ваша дочь?.. А если не луну?.. Страшный риск! Невероятный! Но, вместе с тем, и шанс, может быть — единственный! Посмотрите на мир вокруг! Мы же катимся к катастрофе. Озоновые дыры, кислотные дожди, кризисы-дефолты, с каждым годом всё больше больных детей, вечером опасно выйти на улицу, детская преступность, психические расстройства… И ваша дочь… Растущая, развивающаяся, обладающая силой невероятной мощности… Если её вывести на правильный путь… Опытные воспитатели, лучшие психологи, никаких дилетантов! Страшно даже представить, что она может натворить, если вдруг… Наркоман с ядерным чемоданчиком — и то не так страшен. Детям свойственна немотивированная жестокость, они при этом даже не злы — просто не способны предвидеть последствий, осознать значение. Это не опасно, когда рядом есть взрослые, когда они контролируют, оберегают, исправляют. Но способны ли вы контролировать? Способны ли устранить нанесённый ею вред? Даже в том идеальном случае, когда сумеете этот вред обнаружить?.. Вопиющая самонадеянность, просто-таки преступная! И о чём вы только думали, когда подстраивали эту штуку с зеркалом?!

Глава 4

У Конти очень усталый вид, и чем большим энтузиазмом разгорается Врач, тем большая безнадёжность проступает в выражении его лица. Наконец он поднимает голову, морщится, глаза у него совсем больные.

— Это была случайность, — говорит он, и голос у него тоже страдальческий и усталый, — Ну почему вы всё время всё переиначиваете? Я заказывал без зеркал, специально оговорил, они просто перепутали номера… Какая опасность, о чём вы? Тоська — хорошая. Добрая. Послушная. Вы же её совсем не знаете…

— А вы? Вы сами её знаете? Можете с чистой совестью дать гарантию, что её способности не будут обращены во зло? Молчите, да? Скажите откровенно, вам за эти годы ни разу не было страшно?..

Конти молчит, кладёт подбородок на сцепленные пальцы. Крупным планом — его глаза.

смена кадра

Дребезжание музыкального автомата, гул неясных голосов, приглушённый звоном стекла.

Камера отъезжает, теперь Конти моложе и без усов, но глаза такие же несчастные. Он сидит у стойки бара на высоком табурете, перед ним — наполовину пустой стакан. На соседнем табурете — мужчина лет сорока, прилично одетый, но весь какой-то помятый. Пиджак висит, как с чужого плеча, жёваный галстук сбился на сторону, рубашка перекошена и даже лицо скукожено вечно недовольным выражением. Он ноет, выбрав Конти в качестве собеседника и нисколько не смущаясь его безучастностью:

— … такие засранцы, просто вылитая мамочка, и всё время — дай, дай, дай! Словно я их печатаю! Весь день эта нудиловка, шеф скотина, всё ему не так, другие — что, лучше, что ли?! Домой идёшь, думаешь — отдохну! Как же! Дома то же самое, мамаша её — стерва, так и строит из себя, что я ни сделаю — всё в штыки… А хабалка эта, моя дражайшая… Тоже — та ещё… Нет чтобы поговорить о чём, в кино там сходить… стерва!.. Вечно в бигудях и халате, и всё время жрёт, и куда в неё только лезет! И смотрит так, словно я — насекомое. И детей своих так же воспитала, они меня ни в грош! Целый день ради них пашешь — и хоть бы спасибо сказали, хоть бы поговорили с папочкой! Нет, только — дай! Наушники напялят — и разговаривай сам с собой, пока не свихнёшься. Так и сидишь весь вечер, в телек уткнувшись…

Над стойкой висит небольшой телевизор. На экране идёт шоу-конкурс на «Мисс Чего-то там», много музыки, ярких красок, красивых улыбающихся девушек в купальниках. Сначала они даны мельком — ни лиц, ни фигур не разобрать, лишь сияют одинаковые голливудские улыбки, но потом одна приближается, занимает собою весь экран.

смена кадра

Выбранная девица мелькает в разных ракурсах — в фас, в профиль, в полный рост…

Быстрая трель довольно уверенного «Поп-корна».

Голос Воображалы (с интересом):

— Она тебе нравится?

Камера отъезжает от телевизора, стоящего в холле первого этажа дома Конти.

Хозяин смотрит конкурс, развалившись в огромном мягком кресле, забросив ногу на ногу и покачивая шлёпанцем в такт «Поп-корну». Макушка пальмы достаёт почти до середины окна, молодой рыжий кот лениво точит о её ствол когти. Воображалы не видно.

Конти задумчиво шевелит губами, оглядывая девицу на экране. Говорит:

— Да-а… Тут ты права, экстерьер вполне…

— Ты хотел бы такую? — спрашивает Воображала быстро и слишком заинтересованно. Эта интонация заставляет Конти развернуться вместе с креслом.

Воображала сидит на пушистом ковре, ей лет девять. Рядом с ней, у самой стены, стоит одна из «мисс», та самая, с экрана — в позе манекена, с голливудской улыбкой, в купальнике, с лентой-номером через плечо. Продолжая замороженно улыбаться, делает книксен.

Конти стонет сквозь зубы, говорит, сдерживаясь:

— Тося, куклы не интересны даже тебе.

— Большая кукла — большому мальчику? — пробует пошутить Воображала, вопросительно улыбаясь, но Конти не принимает тона, говорит холодно:

— Виктория, убери эту гадость.

— Не понимаю… — Воображала хмурится, она растеряна. Придирчиво разглядывает «мисс», пожимает плечами. Щёлкает пальцами («мисс» делает несколько манерных телодвижений), обиженно спрашивает:

— В чём дело? Чем она плоха?

Конти закрывает глаза, считая про себя до десяти. Говорит раздельно и веско:

— Тося, она — ненастоящая.

— А-а, только-то! — быстро и с облегчением откликается Воображала. — Ну, так это нетрудно…

В ту же секунду в холле раздается отчаянный женский визг.

«Мисс» больше не напоминает манекен, её кукольное личико перекошено ужасом, да и одета она теперь иначе, хотя и не менее соблазнительно — в ажурный чёрный комбидрез с массой серебристых кружев по краям. На ногах — домашние пушистые тапочки с помпонами. Глаза дико вытаращены, причёска растрёпана, она трясёт головой, продолжая истошно верещать и размахивать руками, словно отпихивая кого-то невидимого.

— Так лучше? — спрашивает Воображала ехидно, морщится от наиболее пронзительного взвизга, щёлкает пальцами. Визг обрывается.

— Это нечестно! — говорит Конти.

Он стоит, напряжённо выпрямившись, лицо затвердевшее, голос звенит.

— Нечестно и подло. Ты же давала слово! Тебе бы понравилось, если бы с тобой — вот так?!.. — Резкий жест головой в сторону «мисс», которая всё это время продолжает трястись и беззвучно открывать рот.

Воображала смотрит на неё уже без улыбки, говорит хмуро и виновато, с некоторой долей удивления:

— Я никогда не думала про это — так. Извини. Больше не буду.

Лицо её напряжено.

Пушистый ковёр пуст.

смена кадра

Общее замешательство на мосту.

Люди что-то кричат, лезут к перилам, среди них — робот, проявляющий мало свойственную роботам эмоциональность. Он дёргает себя за голову, словно пытаясь её оторвать, наконец ему это удается, металлическая голова с грохотом падает на асфальт, под ней оказывается другая, вполне человеческая, потная и растерянная.

Музыка запинается, скрежещет, потом динамики глохнут совсем. За мостом откуда-то сверху в кадр опускается летающая тарелка. Теперь она гораздо ближе и видно, что это всего лишь картонный макет метров двух в диаметре, от него тянется трос к находящемуся выше кадра вертолету, слышен шум винтов. В толпе — растерянный трёхглазый пришелец, он один ничего не понимает, потому что настоящий. Вернее — ненастоящий.

Голос, искажённый и усиленный мегафоном, требует ответа непонятно у кого, срываясь на крик:

— Почему на площадке посторонние?!

смена кадра

Треск вертолета усиливается, переходит в треск игрального автомата. Автомат расположен в углу бара, на нём играет прыщавый тощий юнец. Брюзгливый голос вечно недовольного соседа Конти всё ещё тянет:

— …посторонний! Хоть бы поговорили по-человечески, так нет же… Только дай… Хоть домой не приходи!.. Как раскроешь двери — так сразу и начинается…

смена кадра

Конти открывает двери в холл первого этажа и зажмуривается от яркого света.

За дверью — сад со множеством цветов и журчащих фонтанчиков. Прямо на земле расставлены подносы с фруктами и восточными сладостями, разбросаны шёлковые подушки. Среди них лежат, стоят, сидят и прохаживается не меньше дюжины девушек в полупрозрачных восточных костюмах гаремного покроя. Они смеются, болтают друг с другом, играют на музыкальных инструментах или танцуют.

Воображала сидит на каменном бортике фонтана, поджав одну ногу и болтая другой. На колене поджатой ноги лежит планшет, из него неудержимым потоком льются прочитанные струйки-строчки, буквы превращаются в мелких разноцветных птичек. Отмахиваясь от самых назойливых, Воображала поднимает голову, замечает Конти и радостно машет ему рукой.

Все остальные девушки тоже синхронно оборачиваются в его сторону, одинаково улыбаются, тянут руки, шипят. У них удлиняются зубы, искажаются лица, а руки всё тянутся, тянутся, тоже удлиняясь и прорастая острыми загнутыми когтями…

Конти еле успевает захлопнуть дверь. Бормочет:

— Я же ей детскую библиотеку грузил! Что за…

смена кадра

Конти открывает двери.

Вернее, он только чуть толкает их, и они распахиваются сами с неприятным свистом утекающего в пустоту воздуха.

За ними — чернота.

Поначалу она кажется абсолютной, но потом в ней проявляются и становятся постепенно всё ярче отдельные светящиеся точки, одна из которых гораздо ярче других и больше похожа на раскалённую монетку.

Это солнце, а остальные огоньки — звёзды.

За дверью — глубокий космос.

Конти пытается захлопнуть двери, но это ему удается не сразу, напор уходящего воздуха слишком силён, он мешает сомкнуть створки, отжимая их к стенам, сносит и затягивает в чёрную пустоту вешалку, мелкие предметы с полок, разворачивает тяжёлую подставку для обуви…

Наконец Конти удается закрыть двери, он прислоняется к ним спиной, руки у него дрожат, взбитые ветром волосы стоят дыбом, глаза круглые и остекленевшие.

смена кадра

Конти открывает двери.

За ними — чернота.

Не холодная сосущая чернота глубокого космоса — просто ночь. Двери выходят на пустырь, где-то далеко-далеко отсвет пожара, ветер заносит в холл хлопья сажи.

Из темноты, пошатываясь, выходит Воображала. Её лицо перемазано копотью и залито слезами, волосы в пепле, оранжевая рубашка порвана, на безупречных ранее брюках грязные разводы, коленки почти чёрные. С плачем она отбрасывает обгорелую бумажную книжку и бросается Конти на шею, повторяя сквозь слёзы:

— Не хочу! Не хочу! Не хочу!..

Двери за её спиной захлопываются, отсекая ночь и зарево, Воображала всхлипывает и повторяет уже тише:

— Не хочу…

— Ну, ну, всё хорошо, — говорит Конти успокаивающе. — Раз не хочешь, значит, и не будет…

смена кадра

— … не хочу, понимаешь, совсем не хочу! Это же просто ужасно, когда человеку совсем не хочется возвращаться домой! — трагически возвещает сосед Конти в баре. Вздыхает, глядит на часы, меняется в лице. — Чёрт! Никогда бы не подумал… Как время-то летит…

Торопливо сползает с табурета, шустро допивает пиво, хлопает Конти по плечу:

— Ну, бывай, всё равно на всю жизнь тут не спрячешься!

Конти смотрит ему вслед. Его стакан по-прежнему наполовину пуст.

смена кадра

Воображала мягко соскакивает на узкий (в один кирпич) забор. Словно спрыгнула со ступеньки или низенького крылечка, а не с чудовищной высоты.

Мальчишка замер с отвисшей челюстью. Он грязен в той самой степени, в которой только и может быть грязен пацан его возраста, всё утро проведший в раскопках среди строительного мусора. Воображала плавно выпрямляется, стряхнув с безукоризненно чистых белых брюк невидимую пылинку, и с сияющей улыбкой отвешивает мальчишке затрещину, от которой тот кубарем летит с забора. Воображала рыбкой ныряет следом, только мелькают в воздухе белые подошвы её мокасин. Так прыгают в воду с невысокого трамплина, так она сама прыгнула с моста несколько секунд назад.

Над забором стремительно и с обманчивой плавностью проплывает жилой блок. Он просто огромен, и теперь, когда до него рукой подать, видно, что из наружных панелей во все стороны торчат длинные остро заточенные спицы арматуры, делая его похожим на кубического ежа иди утыканный иголками кусочек поролона.

смена кадра

Конти с банкой колы в одной руке выглядывает в приёмную из своего кабинета.

— Женечка, что у вас с селектором, не дозваться…

Замолкает — кресло секретарши пусто, у окна толпятся человек семь, на их лица ложатся разноцветные отблески. Конти хмурится, повышает голос:

— В чём проблема, Женечка? Опять митинг в защиту чего-то там или демонстрация против чего-то тут?

Женечка оборачивается, всплёскивает ручками:

— Эдвард Николаевич, Эдвард Николаевич, там такая радуга!.. — и, видя его недоумение, добавляет. — Она танцует!

Конти подходит к окну (перед ним вежливо расступаются), смотрит, мрачнея. Пожимает плечами:

— Северное сияние. Нетипично для наших мест, но не вижу повода бросать работу.

Смотрит вслед торопливо расходящимся подчинённым. Бросает секретарше:

— Меня до обеда не будет.

— Но у вас же запланирована встреча с…

— Перенеси.

На улице люди стоят, запрокинув головы, останавливаются машины, с тихим шорохом срываются на асфальт разноцветные искры. И на всём — карнавально-праздничные световые переливы. Словно кто-то вдруг решил превратить весь город в дискотеку со светомузыкой, только забыл включить звук.

Машина Конти одна притормаживает или не останавливается совсем, а лишь набирает ход. Он единственный водитель, который не смотрит вверх.

смена кадра

Ещё из холла на первом этаже видно пробивающееся из-под двери комнаты Воображалы сияние. Конти взлетает по ступенькам, распахивает дверь, беззвучный взрыв, длинные искры. Воображала — чуть более яркий контур на и без того ослепительном фоне, вокруг неё шипящими спиралями закручиваются разноцветные молнии.

Голос Конти полон холодной ярости:

— Виктория Эдуардовна! Чем это вы тут занимаетесь?!

Сияние слабеет, сквозь полупрозрачный силуэт Воображалы просматриваются обои. Она напоминает недодержанную очень контрастную старинную фотографию, тени на которой проявились чёрными пятнами, без всяких полутонов, а светлые места просто отсутствуют. Стоит ей закрыть чёрные провалы глаз — и она станет невидимой.

— Ой!.. — говорит она виновато и растерянно, проступает чёрным провалом рот, — Папка пришёл… Ты же работать должен …

Голос её еле слышен за треском электрических разрядов. Вихри раскручиваются в длинные световые ленты (среди цветов преобладают голубой и оранжевый), ленты сплетаются в полупрозрачный кокон, формируют фигуру. Некоторое время обретающая материальность Воображала сохраняет прозрачность, но световые ленты продолжают втягиваться в неё, и вместе с ними возвращаются краски.

Она моложе, чем была на мосту, и даже той, что читала про сад вурдалаков. Ей лет семь-восемь, она лишь чуть постарше той, что впервые увидела зеркало. Белые шортики, белые носочки, сбившийся голубой бант с оранжевой каёмкой. Она стоит в углу, вжавшись в него спиной, пойманная на месте преступления, растерянная и виноватая. На белом лице чётко проступают шрамы.

Громко тикают ходики.

смена кадра

Громко тикают ходики.

Воображала с несчастным видом стоит в углу, но теперь уткнувшись в него носом — она наказана. Поза глубочайшего раскаяния — носки вместе, пятки в стороны, руки как у арестованного в замке за спиной, голова понурена, — но впечатление портит взгляд, бросаемый ею время от времени через плечо.

Она следит за Конти.

Конти ходит по комнате из угла в угол (камера тоже следит за ним, лишь изредка захватывая стоящую в углу Воображалу). Конти говорит — сердито, быстро, помогая себе жестикуляцией:

— Ты когда-нибудь видела, чтобы я это делал? Или кто-то другой? Хоть когда-нибудь? Хоть кто-нибудь? Как маленькая. С тобой же гулять стыдно! Я уж не говорю про гостей. Что ты в прошлый раз натворила с тетей Кларой? А?! Взрослая девица, а ведешь себя, словно… И не стыдно? Понимать должна бы уже, что можно, а что — нет. Ты ведь не писаешь в трусики, правда? А почему? Только потому, что в мокрых ходить противно? Или всё-таки есть что-то ещё? Пойми, это же просто неприлично! Словно прилюно в штаны напрудить. Взрослая девочка — и вдруг такое выдаёт…

Камера переходит на Воображалу. Та вздыхает и рисует пальцем на обоях бабочку, за пальцем тянется двойной оранжево-голубой след. Нарисованная бабочка оживает, переливаясь радужными красками, расправляет крылья.

Воображала испуганно оглядывается — не видел ли Конти? — краснеет и торопливо закрывает бабочку ладошкой. Из-под пальцев упрямо пробивается цветное пламя. Воображала помогает себе второй ладошкой, но пламя неудержимо рвётся наружу.

Воображала закусывает губу, оглядывается через плечо, глаза у неё несчастные. Спрашивает, чуть не плача:

— Хотя бы дома-то можно? Я тихонько…

Конти замолкает посередине фразы. На секунду, не более. Потом говорит почти обрадованно:

— Дома — можно. Когда никого нет, и вообще… Но только дома!

смена кадра

Глава 5

Безусый Конти (на нём тот костюм, что был в баре) открывает тяжелые дубовые двери из вестибюля в холл первого этажа — с такой осторожностью, словно они заминированы. Настороженно замирает на пороге, долго и внимательно прислушивается и присматривается, обводя помещение внимательным взглядом, словно и на самом деле ищет следы минирования или хотя бы притаившегося за шкафом саблезубого тигра.

Но ни динамитных шашек, ни голодных хищников в помещении не обнаруживается, и вообще обстановка там на удивление мирная — ковёр на полу, телевизор на месте, мебель выглядит безобидно, умиротворяюще журчит вода.

Вода? Конти настороженно прислушивается, вертит головой. (журчание усиливается).

Конти нахмурен и озадачен, брови скептически приподняты то ли в недоумении, то ли в разочаровании или недоверии. Делает два осторожных шага к заинтересовавшему предмету, лицо по-прежнему напряжённое.

Посреди холла с наглым видом торчит типичный уличный фонтан. Круглый бетонный бассейн метров трёх в диаметре и ничем не прикрытая ржавая металлическая трубка, чуть смещённая от центра, потому что в центре сооружение украшено слегка побитой гипсовой девицей с обломками весла в руках. Из трубки течёт тонкая ржавая струйка, это её журчание слышалось раньше (при переводе камеры на фонтан журчание становится громче).

Конти приближается к фонтану.

Он ещё насторожен, но уже не так напряжён. Обходит по кругу, постепенно успокаиваясь. Пытается сунуть в воду палец и еле успевает его отдёрнуть от щёлкнувших в миллиметре зубов — в воде живёт кто-то мелкий и злобный. Похоже, наличие в фонтане мелкой голодной твари успокаивает Конти окончательно. Он смеётся, тряся оцарапанным пальцем, грозит им девушке с веслом. Потом подмигивает ей, как старой приятельнице, с которой у них есть совместные секреты, и достаёт из бара пузатую бутылку и бокал. Выражение лица довольное и предвкушающее («Это надо отметить!»).

Налив себе половину бокала, ставит бутылку на место.

Улыбается.

И в этот миг сверху раздается мяукающий плач новорождённого ребенка…

Конти мигом теряет всю свою самоуверенность и роняет бокал в фонтан — там сразу же возникает подозрительная возня, вода закипает, со дна доносится хруст пережёвываемого стекла. Крик ребёнка повторяется с новой силой, обрывается, остаётся слабый звон, он почти незаметен, но с каждой секундой становится всё явственнее.

Конти взбирается по лестнице как паралитик, на заплетающихся ногах, хватаясь за перила обеими руками. Дверь в кабинет открыта, квадрат яркого света падает в коридор. Сам кабинет выглядит непривычно. Стол теперь выдвинут на середину и завален книгами. Некоторые из них открыты, другие сложены стопками или просто разбросаны по полу.

Анатомии всех размеров и уровней сложности, от учебника для седьмого класса до «Медицинской патологической» Резерфорда, «органическая химия» высовывается из-под Дарвиновской «Теории происхождения видов». Большая медицинская энциклопедия лежит, раскрытая, на самом верху этой кучи, её огромные страницы закрывают полстола. На них брошена детская косынка — алая, в чёрный горох.

На этой косынке лежит новорождённый ребёнок. Черноволосый, черноглазый, болтающий в воздухе пухлыми розовыми ножками и сосредоточенно пытающийся загнать в рот кулачок.

(Звон и свет нарастают…)

Ликующая Воображала выныривает из-под стола с планшетом, тычет пальцем в экран, кричит восторженно, перекрывая нарастающий звон:

— Я её не украла! Да! Я сама сделала! И она — настоящая!!! Настоящая, понимаешь?! До последней волосинки! Не кукла, не макет! Я придумала её по всем правилам! Как положено! Каждый хрящик, каждую клеточку! Она настоящая!..

Усилившийся звон перекрывает её слова. Всё это время камера не отрывается от лежащего на столе ребёнка, но свет тоже нарастает до вспышки, и уже ничего не разобрать, только белая пелена и звон…

смена кадра

Звон падает, но не до конца, остается на самой границе сознания остаточным напряжением. Сквозь него уже слышна «Воздушная кукуруза» — быстро, уверенно, негромко. Освещённость тоже снижается до нормального уровня.

Стол абсолютно пуст и отодвинут к стене. Конти (с усами и очень усталый) встаёт, тяжело о него опираясь. Говорит, глядя в окно:

— Нет.

(Во время последующего разговора звон временами нарастает, потом снова снижается, но не исчезает совсем, снова усиливается, волнами, ритмично, неостановимо…)

Некоторое время слышен только этот звон, потом негодующий голос Врача:

— Что значит — «нет»?! Вы не понимаете! Просто не понимаете! Вы же обыватель! Неандерталец, в руки которому попал компьютер! Что может сделать с компьютером дикарь? Разве что ударить по голове другого дикаря! Почему, ну почему сенсационные, эпохальные открытия вечно попадают в руки неандертальцев?!

Улыбка у Конти невесёлая:

— Полагаю, вам больше не о чем говорить… с неандертальцем.

Врач снова бросается в атаку с отчаянием человека, у которого отбирают только что найденный им выигрышный лотерейный билет. Он хватает Конти за лацканы пиджака, жестикулирует, суетится.

Но всё-таки отступает.

Пятится, сначала — из кабинета, потом — по лестнице, через холл, оттесняемый устало молчащим Конти к входной двери.

И всё это время не перестаёт бормотать, быстро, бессвязно:

— Вы не понимаете, боже мой, просто не понимаете! Такой шанс! Раз в сто лет! Что там сто… тысячи… Ещё никогда не было возможности лабораторного исследования… Вы просто не можете понять всего значения… вклада… влияния… У меня есть связи… Мы вошли бы в историю, такое не забывается, хоть это-то вы понимаете?! В конце концов, это же просто опасно, смертельно опасно! Ей не будет плохо, поймите! Нельзя зарывать таланты в землю, это просто нечестно! Нечестно и по отношению к ней самой, и по отношению к другим людям, к вашим соседям, которые ничего не подозревают… Как вы можете смотреть им в глаза, зная, что в любой момент… Я понимаю, столько лет… Вы уже привыкли один… Но я не тороплю! Подумайте!.. Прошу вас, подумайте как следует! Вы ещё пожалеете! Поймёте, что я был прав! Но будет поздно!..

Последние слова он уже буквально кричит со ступенек крыльца.

Дверь захлопывается.

смена кадра

Железобетонная плита с прорытым под ней лазом, пыль, песок, ржавые железяки, высокий бурьян. Издалека доносится приглушённый расстоянием шум съёмочной площадки — музыка, усиленные мегафоном команды, шум работающих машин. Камера отступает, становятся видны и другие плиты забора. Сквозь лаз ужом протискивается Воображала, отряхивается, взбирается по крутому склону. У самого верха останавливается, с вызовом выпятив подбородок и глядя пониже камеры. На ней по-прежнему ни пятнышка, ни пылинки, волосы растрёпаны не больше обычного, улыбка сияющая.

Голос Врача полон восхищения (камера отступает, захватывая их обоих, Врач сидит на лежащей плите, смотрит на Воображалу снизу вверх. В руках у него её скейт):

— Привет. Здорово прыгаешь!

Воображала самодовольно фыркает:

— А я вообще всё делаю здорово! Хобби у меня такое. Я вас знаю?

— Знать-то знаешь, но помнишь вряд ли, ты тогда была ещё совсем крохой… Слушай, мне надо с тобой поговорить. Ты меня совсем загоняла! Больше недели за тобой следил, всё момента удобного искал, а сегодня понял, что могу так до пенсии бегать. Шустрая ты больно. Решил — посижу здесь. Повезёт — и ты вылезешь именно в эту дыру. Как видишь, повезло. Как ты думаешь, такое везение стоит отметить?

Воображала не удивлена, скорее — обрадована, почти ликует:

— Вы за мной следили?! Класс! Как за юной принцессой-наследницей! Или шпионкой! Чёрт, почему мне такое раньше в голову не пришло? Вы меня украсть хотите, да? С целью выкупа! Или продать в Ближние Эмираты, в публичный дом, правда?! Нет-нет-нет, постойте, я сама угадаю! Я знаю тайну, которую никто не знает, и даже я сама не знаю, потому что мне закодировали память инопланетяне… Так, да? Или вы просто маньяк? Ну, это скучно… Приличным девочкам запрещено разговаривать на улице с незнакомыми маньяками. Впрочем… А у вас есть отравленная карамелька? Покажете? У маньяка всегда такая есть! Я её съем — и засну, как Белоснежка. На сто лет! Буду лежать красивая в хрустальном гробу! А все будут плакать и жалеть… нет, скучно… к тому же приличным девочкам запрещено брать отравленные карамельки от незнакомых маньяков…

— А если маньяк знакомый и вместо карамельки предлагает «Поцелуй Снегурочки»?.. — спрашивает Врач вкрадчиво.

— Ой! Вы тоже любите эту кафешку?!

— Ну так что? «Поцелуй Снегурочки» приличная девочка может принять от давно знакомого маньяка?

— Не! — Воображала смеётся. — Терпеть не могу замороженную клубнику.

— Ну, там ещё есть и «Сон в зимнюю ночь»…

— Вот это прикольнее! Ваша взяла, мистер маньяк! Но вообще-то больше всего я люблю «Белокурую мулатку» с фисташками и изюмом.

— Замётано!

смена кадра

Крупным планом — стеклянная вазочка с целой горой шоколадного мороженого, накрытых огромной шапкой взбитых сливок.

Камера отступает, в поле зрения попадают сначала ещё одна креманка (пустая), круглый стеклянный стол, затем Воображала в крутящемся кресле, и, наконец, вся обстановка кафе. Кафе открытое, в сквере перед громадным зданием библиотеки. Вместо вывески — табличка «ул. Порт-Саида, д.1». Круглые столы и стойка из толстого стекла, вместо пластиковых стульчиков — вращающиеся кресла. За пыльными клумбами — проспект. Толпа на остановке за сквером. Отдалённый шум.

Воображала больше развлекается, чем ест — оба локтя на столе, улыбка до ушей. Врач возвращается с двумя чашечками кофе, ставит одну перед Воображалой, садится напротив. Говорит с многозначительной улыбкой:

— Фисташек у них нет, но… это не проблема? А? — и подмигивает самым непристойным образом.

Воображала отводит глаза, говорит скорее кокетливо, чем смущённо:

— Только вы не смотрите…

Камера быстро обводит кафе и возвращается к столу под мерный перестук падающих на стекло орешков. Ими переполнена ранее пустая вазочка. Улыбка у Воображалы немного испуганная и, одновременно, торжествующая (она понимает, что перешла грань, но ничуть об этом не жалеет). Врач реагирует правильно. Затаив дыхание, он смотрит на вазочку, трогает пальцем упавший орех. Голос полон благоговейного обожания:

— Вика, вам кто-нибудь уже говорил, что вы — чудо?!

— Нет, — жмурится Воображала самодовольно, — сегодня не говорили. Но я и так знаю!

— Мне надо позвонить… буквально секундочку — говорит Врач, страдальчески морщась. — Я мигом, ты не уходи, ладно? — и выскакивает в стеклянные двери. Воображала смотрит ему вслед, потом переводит взгляд на рассыпанные по столу фисташки. Приподнимает бровь. Откидывается на спинку кресла с довольной задумчивой улыбкой. Болтает ногой. Оттолкнувшись, прокручивается в кресле пару оборотов. Врач зря волновался — она польщена и заинтригована, и уйдёт отсюда разве что под конвоем.

Врач возвращается очень быстро — креманка не опустела и наполовину. Тревожно вглядывается в полумрак под навесом. На лице — напряжение и с трудом сдерживаемый страх. Увидев Воображалу, успокаивается. Садится в кресло, залпом выпивает остывший кофе, говорит странное:

— Ты — чудо. И мы с этим будем работать.

Воображала кивает, не отвлекаясь от сложного процесса одновременного поглощения всех компонентов десерта и кофе. Она выковыривает кончиком ложки изюминку, потом цепляет кусочек мороженого, приклеивает к нему фисташку и покрывает всё это сливками. Потом ложка отправляется в рот, после чего к вазочке не возвращается, а быстро ныряет в чашку с кофе, пока мороженное не успело растаять во рту. Потом следует непродолжительное смакование, и процесс повторяется. Кажется, она способна заниматься этим вечность. Но Врач не торопится. Смотрит, улыбается и ждёт.

Водя по краю пустой вазочки ложкой, Воображала искоса бросает на Врача осторожный взгляд и, наконец, решается:

— А-а… вы? — запинается, но всё-таки упрямо продолжает: — А вы фисташки… Л-любите?..

Врач улыбается ободряюще и говорит, делая вид, что он не понимает подтекста, но так, чтобы было понятно: он просто делает вид:

— Люблю, конечно. Только с пивом, лучше тёмным, но такого у них тоже нет…

Воображала улыбается, глядя в стол, потом поднимает глаза. Вид у неё смущённый и довольный. Врач произносит торжественно:

— Ты не просто чудо. Ты — уникум!

— Угум-м… — Воображала похожа на сытую ленивую кошку, разомлевшую у батареи. Камера отступает, захватывая столик. На нём, кроме пустых креманок и чашек, тарелочка с орешками и большая стеклянная кружка тёмного пива. Врач смотрит на Воображалу с выражением почти плотоядным.

— А что ты ещё умеешь?

— Н-ну… — Воображала ведёт себя как женщина, которой отпустили малопристойный комплимент — ей и приятно вроде бы, и неловко, и страшно, что знакомые услышат, и уходить не хочется. Оглянувшись украдкой — не обращают ли на них внимания? — она сводит ладони домиком. На концах сомкнувшихся пальцев загораются огоньки. Воображала разводит руки, оставляя пальцы широко расставленными. Между ними в воздухе растягиваются светящиеся двухцветные нити. Воображала, высунув от сосредоточенного напряжения кончик языка, быстро крутит кистями, закручивая нити в спираль, вытягивая, гоняя волнами от руки к руке. На лицо её ложатся двухцветные блики, отражаются в стеклянной поверхности столика, дробятся, сливаются. Воображала растягивает маленькую самодельную радугу по краю столика, замыкает в кольцо. Теперь мерцает весь стол, и загорелые руки её кажутся почти чёрными на его фоне.

Воображала чуть склоняет голову набок, смотрит из-под спутанной чёлки, говорит жарким шёпотом:

— А вы?.. Что-нибудь… А?

Она выглядит возбуждённой, довольной и упрямой, и сейчас очень похожа на девочку, требующую показать ей неприличную картинку. Врач перестаёт улыбаться, говорит серьёзно и грустно:

— Когда я сказал, что ты — уникум, я ведь не шутил…

Шум улицы становится громче, грохочет игральный автомат в углу.

смена кадра

Грохот усиливается, сквозь него пробивается «поп-корн» — трагически, с надрывом. Изображение дрожит, сверху сыпется пыль и сухая штукатурка. Яркая вспышка, чуть позже мелодия перекрывается сильным раскатом грома.

Старческие аккуратные руки, вооружённые пушистой метёлкой, сметают со стола в совочек насыпавшийся мусор. Фрау Марта с совком и метёлкой идёт к окну, её лицо по-прежнему невозмутимо, но движения замедленны и неуверенны, как у моряка на палубе во время шторма. Пол качается, за окном вспышки молний следуют одна за другой, гром сливается в канонаду, разряды впиваются в землю совсем рядом, словно большой и злобный великан пытается исхлестать дом светящейся плёткой, но от ярости всё время промахивается. Ветер рвёт занавеску в открытом окне.

Фрау Марта аккуратно ссыпает мусор в керамическое ведёрко у стены, закрывает окно. Гром теперь звучит гораздо глуше, но зато явственнее становится шум самого дома, и шум этот тоже необычен — лязг, стук захлопывающихся дверей, дребезжание и звон стекла, скрипы, треск, глухие удары. Снова дрожь и мусор с потолка. Подпрыгивает графин на столе, ему вторят тоненьким надрывным звоном подвески люстры. Дрожь обрывается резким толчком, графин падает на пол и разлетается сотней осколков, они ярко сверкают в полумраке, отражая заоконные молнии. На некоторое время восстанавливается относительная тишина, отдалённый гром служит ей фоном.

— Что случилось? — у Конти испуганный голос. Он стоит в дверях, в грязных ботинках и плаще, с которого на ковёр ручьями течёт вода, поля у шляпы обвисли.

смена кадра

Глава 6

Фрау Марта берёт эту шляпу и плащ, аккуратно стряхивает воду и несёт в тёмную прихожую. Её голос — невозмутимо, из темноты:

— Помните того мальчика из летнего лагеря, ну, ушастенького такого? Он её ещё в кино водил. Помните?

— Н-ну? — Конти без шляпы и плаща выглядит потерянно и беззащитно, смотрит в тёмный проём двери, в котором исчезла Фрау Марта, с опаской и недоумением. Вздрагивает и отшатывается, когда подошедшая к нему со спины непонятно откуда Фрау Марта снимает с него шарф и тоже уносит в прихожую. Дёргается было следом, но опять отшатывается — Фрау Марта возникает из темноты неожиданно, белый передник и белое непроницаемое лицо. Невозмутимо проплывает к столу, на котором оставила метёлку, сметает вновь просыпавшийся мусор в совок, стоящей рядом со столом щёткой туда же сметает осколки графина. Направляется к окну и голосом ровным, словно идёт разговор о погоде, сообщает:

— Сегодня она вообразила, что он её бросил…

У Конти округляются глаза, он пытается что-то сказать, но в этот момент сильный толчок сотрясает старый дом. Что-то падает, разбивается, с потолка срывается крупный пласт штукатурки, Конти хватается за притолоку, лицо у него белое, глаза безумные. Вдыхает клубящуюся пыль, заходится кашлем. Кричит, чуть не плача:

— Но это — при чём?! Если она всего лишь вообразила… Если даже не на самом деле?!

Дрожь и грохот потихоньку стихают. Фрау Марта относит мусор к керамическому ведёрку (ведёрко почти полное). Оборачивается и смотрит на Конти с выражением максимально дозволенного неодобрения. Губы чуть поджаты, голова наклонена влево, словно у старой птицы.

Видя, что её осуждающее лицо не произвело на Конти должного впечатления, она чуть поднимает брови, смиряясь с неизбежным, и поясняет:

— Она же всерьёз это вообразила…

Конти смотрит на Фрау Марту диким взглядом. Фрау Марта смотрит в окно. На сухом лице её появляется что-то, похожее на тень улыбки. И когда она добавляет, голос звучит почти гордо:

— Бросил, конечно… Куда ему было деваться-то?..

смена кадра

Яркая вспышка молнии переходит в ровное сияние неоновой рекламы на другой стороне улицы. Кафе. Крупным планом — лицо Воображалы. Впервые на нём нет и намёка на улыбку. Оно выглядит так, словно его хозяйка попыталась проглотить яйцо. Целиком. Страусиное. Назвать это удивлением — всё равно, что назвать Тихий Океан — водоёмом. Вроде бы и верно, но масштаб не тот.

Наконец Воображала закрывает рот, моргает, сглатывает. Голос полузадушенный:

— Как это — никто не умеет? Вы смеётесь?..

Звучит почти жалобно. Стеклянный столик начинает слегка дрожать, тонко звенят креманки, темнеет.

смена кадра

За тёмным окном сверкает молния, звуки надрывного «Поп-корна», отдалённый раскат грома, треск, наискосок падает гардина со шторами.

Воображала лежит на койке, уткнувшись лицом в подушку. Она полностью одета — белые брючки, оранжевая футболка, рыжий затылок. Конти стоит посреди комнаты, уперев руки в бока и широко расставив ноги для устойчивости. Эта предосторожность не лишняя, поскольку вокруг него бушует ураган разрушения, летают игрушки, книги, падает мебель. Но он продолжает стоять, не шелохнувшись, словно остров в бушующем море, самой своей неподвижностью выражая презрение к происходящему вокруг, и полный такого же презрения голос его легко перекрывает грохот и грозу:

— … Ай, как красиво! А умно-то как, просто слов нет!.. Тори, посмотри вон туда… Нет, ты посмотри! Там луна висит, причём довольно низко. Почему бы ещё и её не грохнуть? А? А то на этом берегу, пожалуй, не всё ещё раздолбала. Грубо работаешь, Тори! Не точно, без изюминки. Подумаешь — гроза и землетрясение! Мелковато… А цунами — слабо? А плотину взорвать? Мало ли, вдруг не все догадались, что наша детка капризничать изволит, и что держать себя в руках эта детка…

Договорить он не успевает — с тихим жалобным стоном падает огромная люстра — бронзовые шары и полусферы на длинных цепочках и коромыслах, масса зеркальных ассиметричных подвесок. Конти вскидывает голову, но уклониться не успевает — один из шаров обрушивается прямо на камеру. Темнота, гулкий удар (как в колокол) и медленно затухающий отголосок. Потом темнота немного светлеет, но изображение не появляется. Голос Конти, гораздо менее уверенный, слабый, словно после наркоза. Он говорит, чуть запинаясь:

— Как бы ни было плохо… Никогда! Понимаешь? Никогда… Это некрасиво. Плохо мне — значит, пусть всем плохо будет, так, что ли? Подло ведь… Подло… Нельзя так. Ты видела хоть раз, чтобы я или кто-либо из моих друзей так срывал своё горе на окружающих?..

Внезапно появляется изображение — руки Воображалы снимают с камеры влажную салфетку, до этого закрывавшую обзор. Воображала идёт к столу, выжимает салфетку в стоящую на нём большую супницу. Рядом — пластмассовое ведёрко с колотым льдом. Воображала берёт несколько кубиков, заворачивает их в салфетку и возвращается к Конти. Мельком — раскрытое окно, за ним — солнечный день, о недавних безобразиях напоминает лишь яркая сочная зелень за окном и груды мусора на полу в гостиной.

Конти полулежит на диване. Левая сторона его лица припухла и потемнела, он продолжает говорить, следя за Воображалой правым глазом:

— Я хоть раз навоображал каких гадостей ни в чём не повинному человеку? Ты видела хоть раз, чтобы кто-нибудь из моих знакомых устроил вот такой погром? И тебе не стыдно?..

Воображала кладёт салфетку со льдом ему на лицо. Смотрит вокруг. Улыбка у неё виноватая. Конти продолжает говорить:

— Ты видела хоть раз, чтобы хоть кто-нибудь…

Резкий звук лопнувшей струны. Воображала вздрагивает, оборачивается. Конти повторяет с той же интонацией:

— Ты видела хоть раз, чтобы хоть кто-нибудь…

Словно пластинка с трещиной. Губы его смыкаются на миг, а потом снова:

— Ты видела хоть раз…

смена кадра

Воображала, слегка ссутулясь, сидит у столика. Из-под спутанной рыжей чёлки неторопливо обводит взглядом посетителей кафе. Глаза прищурены, выражение лица всё время меняется — озадаченность, недоумение, сожаление, восторг, нехорошая радость и снова растерянность, почти испуг. И через всё это — интерес, жгучий, почти болезненный. Словно она не просто видит этих людей впервые — нет, словно она впервые видит людей вообще, и само их существование в природе жутко её удивляет.

И забавляет.

Камера переходит на Врача, и успевает поймать на его лице точно такое же выражение жгучего интереса.

— И вы тоже… не можете?

— Увы и ах! — Врач разводит руками. Улыбка меняет его лицо, делая мальчишески беззащитным и располагающим.

— Бедненький! — сочувственно тянет Воображал. Улыбка Врача тускнеет, он спешит сменить тему:

— Покажи ещё что-нибудь.

— Отец всегда говорил, что это неприлично… — говорит Воображала задумчиво. Она не отказывается, скорее, просто рассуждает сама с собой, думает вслух. Врач фыркает:

— Родители! Общая трагедия всех вундеркиндов. Причём из самых лучших побуждений, заметь! У маленькой Жанны отбирали деревянные сабли, чтоб не поранилась, от Софочки запирали учебники в старом шкафу, Мари говорили: «Опомнись, физика — не женское дело, от неё портится цвет лица!» Моцарту повезло с семьей, там были свои понятия о приличности. А вот родись у них Эйнштейн — и хана теории относительности! Из него сотворили бы музыканта, пусть и посредственного, зато такого, как все! Вот и твой отец — тоже. Сумей он заставить тебя вообще не думать — так бы и сделал! Из самых лучших…

Воображала хихикает, улыбка довольная. Врач добавляет уже спокойно:

— Настоящий талант невозможно удержать никакими запретами. Ты просто не могла быть такою, как все. Как бы тебе не внушали, что другою быть неприлично…

Воображала опять хихикает, неопределённо поводит бровями:

— Н-ну… я не маленькая… И знаю, что все постоянно этим занимаются. Неприличным, в смысле. Потому что неприличное всегда или приятно или интересно. И чем неприличнее — тем приятнее.

Врач хмыкает, замечает осторожно:

— Довольно цинично.

Воображала поправляет, улыбаясь:

— Откровенно. Это многие путают.

Некоторое время Врач смотрит на неё, задумчиво сузив глаза. Похоже, её слова заставили его пересмотреть дальнейшую тактику, и вот он лихорадочно пытается сообразить, как вести разговор. Наконец решается:

— Хорошо, тогда я тоже буду циничен. Хочу, чтобы ты всё знала с самого начала, и тогда уже решала, с открытыми глазами, понимаешь? Предлагаю тебе сделку!

— Сделку?

— Да. Мы с тобою можем друг другу помочь. Ты же не собираешься всю жизнь заниматься мелкими шалостями?! Значит, нужен помощник. Агент. Как и любому таланту. Охранять, помогать, защищать интересы. Так почему не я? Твой отец — слишком хороший охранник. Он будет оберегать тебя от всего, и от тебя самой тоже. Он никогда не позволит тебе рисковать. Он бы тебя и из пелёнок не выпустил, если бы смог! Я — дело другое. Мы — шанс друг для друга, понимаешь? Скоро вокруг тебя будет не пропихнуться. Как только станет известно… как только поверят. Но я был бы первым! Да, я не альтруист. Моей первой мыслью было: «Вот идёт твой шанс и ты будешь трижды дурак, если не разобьёшься в лепёшку ради этого симпатичного шанса»! Ну так что — договорились?

— Ага! — говорит Воображала радостно. Но потом осторожно переспрашивает: — А о чём?

— Я помогаю тебе — ты помогаешь мне. Справедливо?

— Вполне.

— Тогда — по рукам?

— Ага! А что от меня-то нужно?

— Сначала — реклама. Броская, яркая. Чтобы наповал.

Улыбка Воображалы тускнеет.

— Вы собираетесь меня… продавать?

— Не тебя и не продавать. Просто показать всем. Что-нибудь зрелищное и яркое, запоминающееся… Для солидных исследований нужны деньги, и большие деньги, а для этого надо тобою заинтересовать того, у кого такие деньги имеются… Ну как, сможешь сбацать что-нибудь этакое?

— Хорошо… — тянет Воображала. Внезапно глаза её расширяются, Улыбка становится хитрой и довольной.

— Хорошо! — повторяет она с мстительным злорадством. — Я, пожалуй, сделаю одну штуку. Очень красивую штуку… Я её уже делала как-то раз, но тогда мне не дали довести до конца.

Она откидывается на спинку прозрачного кресла, разминает кисти рук. Врач вскакивает, оглядывает помещение кафе, морщится, нервно ломает пальцы:

— Не здесь… Давай там… На улице!

Он хватает её за руку и почти силой выволакивает из-под навеса. Это выглядело бы грубо, если бы не умоляющий голос:

— Ну давай, пожалуйста! Красиво и мощно… Чтобы сразу… Ты уж постарайся!

Вечерний проспект. В сиреневых сумерках ярко сияет рекламный щит у остановки троллейбуса на противоположной стороне. На самой остановке — человек семь-восемь. Прохожих немного, все спешат. Две чёрные длинные машины стоят у тротуара за остановкой, в зеркальных стёклах отражаются скользящие мимо автомобили. На низеньком бордюрчике сидит оборванный подросток с сигаретой.

— Я постараюсь… — говорит Воображала и смыкает кончики пальцев. Улыбка у неё отстранённая, голова склонена набок. Разведя руки, она растягивает голубовато-оранжевые светящиеся нити — они ярко горят в незаметно наступивших сумерках и чуть потрескивают случайными искрами. Скрутив резким движением кистей рук эти нити в яркий жгут, Воображала ловко цепляет его зубами и, скосив на врача насмешливый взгляд, перекусывает-обрывает. Теперь с её пальцев свисают неровные обрывки, они качаются, мерцают, сплетаются, удлиняются, вяжут ажурное светящееся кружево. Кружево это разрастается, вскипает пенными волнами, закручивается в спиральные вихри и вдруг взрывается беззвучно, рассеившись искристым облаком.

В первый момент кажется, что всё кончилось. Но глаза привыкают, и становится ясно, что это не так. Огненный шквал не исчез, он просто растёкся, размазался, растворился в сиреневых сумерках. Стены домов полны мерцающими огнями, пылают контуры фонарей, из-под колёс спешащих мимо машин разлетаются волны огня и огнём горят следы немногочисленных прохожих. По небу беззвучными всполохами растекаются полосы северного сияния, на ветках деревьев, антеннах и ажурных прутьях балконных перил переливаются огни святого Эльма. Мерцает сам воздух, у любого движущегося предмета, будь то человек или машина, появляются длинные зеленовато-светящиеся шлейфы. Воображала вытягивает полупрозрачные руки над головой — между ними проскакивает длинная искра, потом другая, третья, искры сливаются в сплошной разряд.

Всё больше людей останавливается, запрокинув голову, и на лица их ложится разноцветно-мерцающий отсвет. Не понять — утро, день или вечер, на фиолетовом небе распускается переливчатой аркой оранжевая радуга, разноцветный светящийся дождь барабанит по асфальту, превратившемуся в тёмное зеркало. Между вскинутыми руками Воображалы с сухим потрескиванием сияет вольтова дуга, сама она давно уже потеряла материальность и объём, стала линейной, словно набросок тушью — только если вместо туши использовать расплавленное солнце.

Взвизгнув тормозами, останавливается машина, её заносит, разворачивает поперёк улицы. На балконах появляются люди, распахиваются окна, нарастает тревожный звон, перекрывает уличные шумы и шипение плазменного разряда над головой Воображалы.

Подросток на бордюре сосредоточенно разглядывает опустившуюся у его босой ноги оранжевую снежинку. Некоторое время хмурится в недоумении. Потом переводит взгляд на зажатый в пальцах окурок и понимающе ухмыляется. Звон нарастает, и нарастает напряжение света. Длинные искры проскакивают не только между металлическими предметами, они раскалённой проволокой сшивают стены домов, деревья, машины, окутывают стремительной огненной паутиной замерших на тротуарах людей, сплетаясь в тонкое неверное кружево, готовое рассыпаться от малейшего движения, но тут же возникающее вновь, быстрое, почти неуловимое, сияющее, и нарастающий звон начинает казаться звоном сотен тысяч огненных струн, перетянутых и готовых вот-вот лопнуть, взорваться, рассыпаться золотым фейерверком.

Прозрачный силуэт со вскинутыми над головой руками, контур, очерченный по яркому фону чуть более ярким.

Залитый ослепительным бестеневым светом тротуар, каждая мелочь проступает неестественно резко — смятый фантик, бумажный стаканчик, пуговица, треугольный осколок стекла, окурок в губной помаде… Залитая этим же светом фигура Врача — необычно плоская, словно вырезанная из картона, никаких полутонов, только белое и чёрное, — одна рука рвёт галстук, другая тянется вперед, рот перекошен. Он кричит, но слов не слышно. Звон незаметно переходит в женский голос — высокий, звенящий, в песню без слов.

Врач, шатаясь, делает шаг к Воображале, с трудом, словно против шквального ветра. Пытается схватить её за плечо, но пальцы проходят сквозь очерченный пламенем контур и натыкаются на витринное стекло. Врач отдёргивает руку. Контур заполняется крутящейся дымкой, песня-звон приглушается, сквозь неё прорываются отдельные слова:

— … Вика!.. не надо… атит… ика…

Воображала стремительно обретает материальность, улица линяет опущенной в кипяток акварелью, фантастическая раскраска сползает с неё, как дешёвый макияж под дождём. Звон сходит на нет. Воображала — теперь уже совсем-совсем настоящая и материальная — смыкает руки, сдавливая вольтову дугу в маленькую шаровую молнию и швыряет её в асфальт. Негромкий взрыв и вспышка лишь подчёркивают наступившие после них сумерки и тишину.

Воображала спрашивает неуверенно, почти заискивающе:

— Ну, вот… как-нибудь так… думаешь — подойдёт?..

Врач кивает, с трудом оторвав взгляд от чёрной воронки в асфальте. Над воронкой поднимается дымок. Лицо у Врача бледное, но довольное.

интроспекция

Взгляд на ту же самую сцену, но со стороны, метров с тридцати. Из кафе, где круглые столики толстого стекла. Голос, похожий на голос Воображалы, произносит с незнакомыми взрослыми интонациями:

— А ничего, однако. Впечатляет. Думала — хуже будет. Было, то есть…

Глава 7

То ли девушка, то ли женщина, очень похожая на Воображалу, сидит у столика, наблюдая за происходящим на улице. Выглядит она старше, опытнее, увереннее — невысокая щуплая взрослая женщина трудноопределимого возраста, ей может быть как двадцать, так и сорок. Модная короткая стрижка, неброский макияж, тёмные очки. Волосы подкрашены чёрным на висках, блейзер скорее бежевый, чем оранжевый. За столиком она не одна. Её спутница сидит спиной к камере, красный пиджак в чёрный горох, гладко зачёсанные прямые чёрные волосы с редкими проблесками красных прядок.

Разноцветные всполохи потихоньку сходят на нет. Остановившаяся было поперёк дороги машина заводится, с визгом разворачивается и уезжает. Где-то наверху захлопывается окно. Подходит троллейбус. Зазевавшиеся пешеходы ускоряют шаг, возникает короткая сутолока. Когда троллейбус отходит от остановки, на ней никого. Разбитая на клумбы площадка перед проспектом подозрительно быстро пустеет, на ней остаются лишь двое — растерянно оглядывающийся Врач и Воображала.

Голос взрослой Воображалы:

— Нет, ну ты посмотри!.. Паскудство. В каком-нибудь занюханном Ньюхренгтоне здесь бы уже давно были ребята из телецентра и хотя бы половина из тех, кому этот засранец отзвонился — просто так, на всякий случай. А у нас — хоть бы один оповещенный паразит почесался!.. Великая сила — менталитет. Специфика выживания, любопытство отсеялось как неблагоприятная мутация. Разве что серые братья припожалуют… О! Легки на помине!

Из-за угла выруливают машина с мигалкой. Тормозит у бровки. Из неё вытряхиваются двое в форменных красных шапочках и бодренько марширует к нарушителям спокойствия.

— Что-то мне этот пейзаж с натюрмордами нравиться перестаёт… суровая правда жизни — оно, конечно, но скучно мне от этой правды. Ну её нафиг! Если гора не идёт к Магомету — пора Магомету менять менталитет…

Приятный до тошноты механический голосок сообщает доверительно:

— … в случае обнаружении дефекта некачественный менталитет подлежит замене в любой торговой точке объединения в течение пятнадцати секунд с момента приобрете…

смена кадра

Гаснущие вспышки. Дымок над свежей воронкой в асфальте.

— Ну вот… — говорит Воображала неуверенно, — что-нибудь в этом роде… Как ты думаешь — подойдёт?..

Врач не успевает ответить — тишина взрывается криками, шумом, топотом. Словно из-под земли вырастает целая толпа увешанных разнообразной съёмочной аппаратурой молодых людей, мелькают вспышки блицев. Дверцы одинаковых автомобилей на противоположной стороне улицы хлопают почти синхронно, и точно так же, почти синхронно, уверенно раздвигают образовавшуюся толпу квадратными плечами две шкафообразные личности.

— … Вы пользуетесь световыми эффектами?.. Это рекламная кампания?.. Вы применяете воздействие на психику? Если да, то какого рода?.. Товары какой фирмы…

Крашеная длинноносая девица суёт микрофон Воображале прямо в лицо, та отшатывается, из-за её спины выныривает Врач, сияя дежурной улыбкой. Чей-то визгливый крик из задних рядов:

— Против чего вы протестуете?!

Врач вскидывает руки над головой, устанавливая относительную тишину:

— Никаких политических мотивов, никаких протестов. Моя юная коллега позволила себе небольшую разминку в целях привлечения вашего внимания.

— Вы используете лазер? Или химию? Как насчёт утшерба здоровию налогоплательтшиков? — голоса отдаляются, они говорят со всё более и более заметным акцентом, потом и совсем переходят на английский.

За кадром — голос взрослой Воображалы:

— Мда, похоже — переборщила. Занесло на повороте… давай-ка слегонца открутим назад.

Акцент исчезает. Врач сияет улыбкой в камеру:

— Никаких фокусов или психотропных воздействий. Никакого вреда для здоровья, уверяю вас как медик. Пробная демонстрация. Способности моей юной коллеги, сами видите, потрясающие, но изучены пока слабо.

— Как вы это делали?

— Как она это делает — хотели вы спросить? Отвечу честно — не знаю! И никто не знает! Можете считать это экстрасенсорикой, утраченным в процессе эволюции атавизмом или просто чудом — сути это не изменит. Делает — и всё!

— Вы хотите нас убедить, что виновником наблюдаемых нами э… аномальных атмосферных явлений был этот… хм-м… ребенок?.. — в голосе умеренная вежливость, откровенный скепсис и неистребимая профессиональная привычка работать на публику, на костистом породистом лице — профессиональная скука. Да и нацеленная на породистое лицо многообъективная аппаратура даёт понять, что перед нами не простой журналист, а звезда местного телеканала, комментатор или даже ведущий. — Простите, но не кажется это вам и самому несколько… хм-м… маловероятным?

Врач вытягивает шею, стараясь получше рассмотреть говорившего, и становится очень похож на сделавшего стойку фокстерьера.

— Вы настаиваете на проведении повторной демонстрации?

— Не хотелось бы быть назойливым, но… думаю, что и нашим зрителям это было бы интересно. Если, конечно, ваша юная… м-мм… подруга… не растратила все свои чудесные способности на продемонстрированный фейерверк… — сарказм в его голосе уже ничем не прикрыт.

Врач смотрит на Воображалу, та кивает, улыбаясь. Сводит растопыренные пальцы перед грудью, разводит медленно — кто-то негромко выругался, вспышки щелкают как сумасшедшие. Воображала скатывает из светящихся нитей небольшую шаровую молнию и протягивает её на ладошке требовавшему контрольной демонстрации телекомментатору.

— Вы хотели потрогать? Не бойтесь, напряжение здесь не очень высокое, не больше двухсот…

Криво улыбаясь, комментатор (вокруг него и Воображалы сразу возникает пустое пространство) протягивает руку, но дотронуться до светящегося шарика не успевает — между ним и его рукой проскакивает вполне натуральная молния. Комментатор с воплем отдёргивает руку, с его вставших дыбом волос срываются быстрые искры, металлические заклёпки на куртке светятся голубоватым неверным огнем, по чёрной коже пробегают всполохи.

— Извините! — Воображала выглядит искренне смущенной. — Эти шарики всегда такие нестабильные! Ничего, я сейчас ещё один сделаю!

— Нет-нет! Меня вполне удовлетворил предыдущий! — Комментатор поспешно машет руками, пытаясь спиной втереться в толпу. Щёлкают блицы.

Поверх головы Воображалы Врач кому-то кивает, и рядом с ними тут же материализуются шкафообразные личности в длинных пальто.

— Они отвезут тебя в госпиталь, я сам немного задержусь и всё улажу. Ты меня там подождёшь, хорошо? — говорит Врач быстро и тихо в ответ на вопросительный взгляд Воображалы, и, уже громко, в толпу:

— Больше никаких демонстраций и никаких комментариев! До пресс-конференции! Сегодня в три часа дня в конференц-зале Военно-Медицинской Академии мы постараемся ответить на все ваши вопросы.

Камера следит за Воображалой — ее уверенно то ли сопровождают, то ли конвоируют сквозь толпу молчаливые охранники. В машине один занимает место рядом с Воображалой, другой садится за руль. Захлопывается дверца, отсекая последние слова Врача. Шустрый репортёр пытается сфотографировать Воображалу сквозь тонированные стекла, машина уезжает.

Запоздалые блики щёлкают вслед уехавшему автомобилю. Губы Врача еле заметно кривятся, он стоит на ступеньке перед кафе и поэтому кажется на голову выше остальных. Ловит взглядом недоверчивого комментатора и еле заметно ему улыбается. Это о многом говорящая улыбка, которой могут обмениваться люди, только что совместно провернувшие трудную, но очень выгодную обоим работёнку. И комментатор отвечает ему такой же понимающей улыбочкой.

За спиной Врача в кафе им беззвучно аплодирует похожая на Воображалу женщина в чёрных очках и бежевом пиджаке. Её черноволосая спутница смотрит в сторону.

смена кадра

Больничная палата. Белая стена крупным планом, камера медленно движется вдоль, задевает бок длинного медицинского агрегата, похожего на саркофаг. На нём прикреплена табличка, но надписи не разобрать, слишком мелко.

Голос Воображалы за кадром — растерянный, почти отчаянный:

— Но я не могу!

Камера перемещается, захватывает группу людей в одинаковых белых халатах. Люди разные — и по возрасту, и по выражению лиц. Некоторое время камера прыгает по лицам — заинтересованным, недоверчивым, скучающим, ехидным, недовольным — и, наконец, фиксируется на Воображале. Она в центре. (Тоже в белом халате, он ей велик, рукава закатаны, волосы слегка приглажены — ярко-рыжее пятно на стерильно-белом фоне).

Она тоже мечется взглядом по лицам, пытается объяснить:

— Вы не понимаете! Это же не фокус, р-раз — и всё! Я же не могу вообразить то, чего не знаю! А что я знаю о костном туберкулёзе? Или о церебральном параличе?! О раке печени… Я же не медик!.. Чтобы этим заняться, — она машет головой куда-то за край кадра, — я должна понимать, что именно там не в порядке, понимать, понимаете? И точно знать, каков именно должен быть этот самый порядок… Представляете, сколько мне для этого прочесть надо? Тонны!..

Крупным планом её лицо, выражение почти испуганное, улыбка виноватая. Чей-то насмешливый голос:

— Ну, что я вам говорил? Убедились?..

Лицо Врача, он сосреоточен, смотрит на часы.

— Жаль… — в голосе нет огорчения, — Да, было бы неплохо сразу предъявить практические результаты, но раз нет — так нет, обойдёмся…

Отыскивает скептически настроенного коллегу взглядом, произносит с лёгким презрением:

— Надеюсь, того, что было в лаборатории, вы отрицать не станете?.. — делает короткую паузу, но так как никто возражать не собирается, продолжает, — Пошли, уже без пяти…

Они идут к белой двери мимо медицинских боксов, установленных по периметру комнаты. Воображала — последней, вид у неё виноватый. Чей-то успокаивающий голос:

— Серёга, ты не прав… Привести ребёнка в хоспис и требовать от него чуда!

Воображала спотыкается, путаясь ногами в длинном халате, хватается рукой за спинку бокса. Крупным планом — рука и табличка рядом с ней. Теперь надписи видны отчётливо, что-то типа упрощенного медграфика. Сверху мелким шрифтом фамилия и имя, ниже — непонятные значки в несколько рядов. А в самом низу — крупные красные цифры. 13–26…

Воображала выпрямляется, глядя на эту табличку. По инерции делает несколько шагов, поворачивая голову. Взгляд ее по-прежнему прикован к табличке. Останавливается.

смена кадра (флешбэк)

Крупным планом табличка. Но теперь она жёлтая, а не белая, и цифры синие. Голоса выходящих из палаты людей отдаляются, доносятся словно сквозь вату. Крупным планом — лицо Воображалы. Она хмурится, сощурив один глаз и закусив нижнюю губу. В ватной тишине очень ясно и ненатурально за кадром звучит её совсем ещё детский голос Воображалы:

— Что такое 13–26?

Ей отвечает незнакомый усталый мужчина:

— Тройное проклятие. Легко запомнить, правда? Три раза по тринадцать. Поражение костного мозга… Другими словами — рак крови. Запущенная стадия…

— Она что — умирает? — В голосе закадровой Воображалы удивление, даже недоверие.

— Боюсь, что да….

Воображала фыркает, говорит скорее раздосадованно, чем обеспокоенно:

— Но я — не хочу!..

…Топот детских ног, разворот камеры на дверь. Воображала лет десяти (голубые гольфы, белые шорты, оранжевая майка, бант сбился, болтается над ухом) быстро идёт по длинному коридору, накинутый на плечи бледно-голубой халат развевается за её спиной на манер средневекового плаща. У одной из палат ей приходится задержаться — санитары вывозят из неё высокие носилки, накрытые простыней, под которой угадываются очертания тела. Последний из них, выходя, прикрывает дверь и переворачивает висящую на ней табличку с фамилией и номером тыльной стороной вверх. С обратной стороны эти таблички пустые, с маленьким красным кружком посредине.

Улыбка Воображалы становится злой, глаза сощуриваются. Упрямо вздернув подбородок, она ускоряет шаг.

смена кадра

Распахнув тяжёлую дверь, десятилетняя Воображала врывается в кабинет:

— Папа! Тот человек сказал, что фрау Марта… — в её голосе обида, непонимание и неверие. Конти встаёт из-за стола, оборачивается. Он не говорит ничего, но Воображала замолкает на полуслове, моргает растерянно. Конти отводит глаза, молча подходит к ней и так же молча гладит по голове, ероша яркие волосы.

Лицо Воображалы передёргивается яростной гримаской. Она выворачивается из-под отцовской руки, яростно встряхивает головой, поднимая волосы дыбом (они встают почти панковским хохолком). Маленький кулак с такой силой обрушивается на столешницу, что с грохотом падает стоявшая на столе синяя ваза, опрокидывается подставка для карандашей, рассыпается конторская мелочь, на пол летят блокноты, бумаги, папки. Голос Воображалы тих и вкрадчив, но от этого лишь отчётливее звучащее в нём обвинение:

— И ты. Вот тут. Вот так. Просто. Сидишь. И — всё?!

Конти вздрагивает, как от удара, выпрямляется, расправляя плечи (лицо у него измученное), говорит очень тихо, но твердо:

— Я ничего не могу сделать, Тори. Ни-че-го…

— Да ты и не пытался!..

Воображала хочет сказать что-то ещё, но от ярости не находит слов, снова бьёт кулачком по столешнице. Это ей кажется недостаточным, и она, схватив одной рукой крышку стола за угол, резко переворачивает и швыряет в противоположный угол комнаты тяжёлую дубовую тумбу, словно та пенопластовая. Ворвавшийся в окно ветер вздымает парусами тюлевые занавески, подхватывает разлетевшиеся бумажки, кружит их, словно осенние листья, засыпает пол кабинета, наметая на упавшем столе маленький бумажный сугроб. Шум прибоя. Спокойный голос Воображалы:

— Что такое рак крови?

Листки сыплются с потолка большими квадратными снежинками. Конти качает головой.

— Тори, не всё выходит так, как мы хотим…

— Можешь не отвечать, — голоса Воображала не повышает, только глаза суживает и упрямо выдвигает подбородок. Я погуглю.

— Ты лишена интернета на месяц. Забыла?

— Ничего, — глаза Воображалы превращаются в щелочки, губы сжаты. — Я могу посмотреть и в словаре.

— Ты ничего не поймёшь!

— Посмотрим.

— Я заблокировал интернет. Ты под домашним арестом.

— Ха.

— С этим не справляются специалисты, а ты хочешь вот так, наскоком?! Не сходи с ума! — Конти идёт, пригибаясь, сквозь бумажный буран вдоль книжных полок, занимающих всю стену от пола до потолка, — Ты не представляешь, сколько для этого нужно хотя бы прочесть. Тонны! Да к тому же и не просто прочесть — осознать, запомнить, научиться управлять и исправлять… Ты не успеешь.

— Посмотрим, — повторяет Воображала, быстро листая маленький толстый словарь. Находит нужную страницу, в победной полуулыбке вздёргивает верхнюю губу, смеётся беззвучно. С громким щелчком захлопывает словарь и прицельно щурится, осматривая книжные полки. Взгляд у неё нехороший, улыбка злая. Щёлкает пальцами, стремительно ускользая из кадра. Конти поднимает брошенный словарь, выпрямляется — лицо обречённое. Говорит в пространство:

— Люди годами учатся…

— Ха! — говорит Воображала сверху. Оттуда доносится шорох, скрип, постукивание. Едва не задев Конти, падает большая книга в тёмном переплете. Камера вздёргивается, захватывая балансирующую на верхней ступеньке стремянки Воображалу. Между левым плечом и подбородком у неё зажаты штук восемь пыльных разноформатных фолиантов, под мышку засунут ещё один, а правой свободной рукой она пытается дотянуться до толстой книги, выделяющейся своим размером даже среди энциклопедических изданий. Пальцы скребут по тиснёному корешку, цепляют обложку, сдвигают книгу на несколько сантиметров, срываются, дёргают снова. Наполовину выдвинутая книга вырывается из руки и тяжело падает на пол, раскрываясь при этом.

Глава 8

Камера прослеживает её падение и продолжает показывать крупным планом перелистывающиеся по инерции страницы. Через некоторое время становится ясно, что инерция здесь ни при чём — в кадре появляется маленькая ладошка, придавив страницу на несколько секунд для детального изучения. Потом пальцы скользят вдоль текста вниз, страница перелистывается. Другая. Третья. Четвёртая. Страницы меняются, меняется формат и качество бумаги. Слышен шелест целлофана и хруст. На секунду страницу прижимают пластиковым стаканчиком с колой и толстой полосатой соломинкой. Когда через несколько секунд и перевёрнутых страниц его ставят опять, он уже пустой, и поэтому падает, его нетерпеливо отбрасывают.

Страницы продолжают мелькать, формулы и схемы начинают существовать отдельно от них, самостоятельно роятся в воздухе, возникают на стенах, на полу, путаются, слипаются, возникают снова. Их сменяют абстрактные рисунки из скрученных плоских лент. Ленты рвутся, путаются, свиваются в косички и спирали, распадаются на отдельные коротенькие ячейки или секции из нескольких ячеек. Их движения ускоряются, сливаясь в сплошное мелькание. Сквозь это мелькание осторожно и неслышно проходит Конти с подносом. На подносе кола, бутерброды и пакетики чипсов. Отодвинув ногой кучу пустых стаканчиков и упаковок, ставит поднос на пол рядом с белыми брюками Воображалы.

Воображала сидит среди кучи разбросанных книг и мусора, по-турецки поджав ноги и оперевшись локтями на верхнюю из книг, сложенных столбиком. Подбородок её лежит на стиснутых кулаках, брови нахмурены, глаза закрыты. Она грызёт ноготь на указательном пальце, на Конти не обращает внимания, скорее всего — просто не замечает. Конти выходит так же тихо, как и зашёл. Перед тем, как закрыть дверь, гасит свет.

Теперь светящиеся ленточки мелькают на тёмном фоне, обстановки почти не видно, так, смутно, силуэтом — Воображала. Ее голова опускается всё ниже, локоть правой руки соскальзывает с книги. Формулы и ленты продолжают мелькать, становятся тоньше, ярче, в их движении появляется ритм, зарождается музыка. Сначала смутная, еле уловимая, но постепенно звучание усиливается, и хаотичные дрожания лент упорядочиваются всё больше, синхронизируются, становятся похожими на танец. Музыка слышна громче и отчетливей, постепенно переходя из просто танцевальной в победный бравурный марш. Формулы органично склеиваются с лентами, образуя плетёнку длинного туннеля, камера, скользит по нему всё быстрее. Вдали появляется светлое пятнышко, оно разгорается, становится ярче и больше, музыка все громче, и усиливается звон. Камера вылетает на яркий свет — и всё обрывается.

Без всякого постепенного угасания, словно выключили прожектор.

смена кадра

Сегодняшняя Воображала в белом халате у белой стены. Белая табличка на боксе. Красные цифры на ней — 13–26.

— Подождите! — кричит Воображала в затянутые белыми халатами спины. Говорит тише: — Я сделаю… Вот этого.

В дверях — лёгкое замешательство. Чей-то длинный свист. Врач проталкивается в палату, смотрит на табличку, спрашивает неуверенно:

— Думаешь?

Воображала отвечает безмятежно-горделивой улыбкой. Звучит уже знакомый бравурный марш, в нём явственно набирают силу фанфары.

смена кадра

Крупным планом — лицо Воображалы. Улыбка напряжённая, на лицо сбоку падает свет, глаза льдисто прозрачные. Звуки марша удаляются, их перекрывает шум возбужденной праздничной толпы). Воображала прислушивается, наклоняет голову. в кадре мелькают рыжая непривычно аккуратная макушка и что-то ярко-синее, потом снова в кадре лицо, освещение изменилось, ярче и жестче контраст между светом и тенью, тени глубже. Воображала поднимает укоризненный взгляд выше камеры, покачивает головой, вздыхает и с обречённым отвращением натягивает чуть ли не на самые брови ярко-синюю облегающую шапочку.

Шапочка сделана из блестящего эластичного материала, закрывает уши и на лбу изгибается пингвиньим мысиком. Над этим мысиком светится золотом дубль-w, от ушей к затылку топорщатся золотистые же крылышки.

Камера отступает (или это сама Воображала делает шаг назад), в кадр попадают другие подробности её костюма — воротник, облегающий шею до самого подбородка и соединяющий шапочку с ярко-синим комбинезоном — блестящим и обтягивающим, словно вторая кожа. По плечам тянется золотая полоска. Когда Воображала поднимает руку, поправляя выбившуюся из-под шапочки непослушную прядку, видно, что такая же золотая полоска широкой манжетой охватывает её запястье.

Воображала косит из-под шапочки злым светлым глазом, говорит мрачно:

— Ладно, пошли…

Разворачивается, распахивает створки балкона. Шум толпы становится громче, переходит в восторженный рёв, когда она попадает в перекрестье направленных сверху прожекторов. Ярко вспыхивает золотая подкладка плаща и золотые сапоги-чулки до колен.

Воображалу заслоняет спина врача, выходящего на балкон следом, камера идёт вперёд, огибает их, разворачиваясь (панорамой — заполненная людьми площадь, разноцветные воздушные шарики, цветы, транспаранты), вновь разворачивается к ярко освещённому балкону. Но теперь уже — с расстояния и немного снизу.

Яркий контраст золотого света и чернильно-синих теней, вскинутые в приветствии руки, ослепительные улыбки. Врач — в строгом чёрно-белом, на шаг позади, триумф скромной гордости, словно у швейцара в Швейцарском банке. Воображала чуть впереди, в сине-золотом костюме супермена.

Камера приближается. Теперь видна нарочитость её позы — плечи и лицо напряжены, улыбка вблизи больше похожа на оскал. Губы чуть заметно шевелятся, она монотонно ругается свистящим шёпотом, продолжая отчаянно улыбаться:

— …модельера урыть мало!.. Превратили чёрт знает во что… Идиотизм… крылья эти дурацкие… Я им кто? Девочка из мюзик-холла?!

— Сделай им молнию, — шепчет Врач, не меняя торжественно-застывшего выражения лица.

— Молнию, да?! — шипит Воображала, яростно скашивая глаза в сторону Врача, — Ты думаешь, это так просто? Вот возьми и сделай, если такой умный! Знаешь, сколько она энергии жрёт?!

Слышно, как Врач фыркает:

— Раньше думать надо было, — и другим тоном, настойчиво. — Дай ты им молнию, не отстанут ведь!

— Молнию им… — шипит Воображала, сдаваясь. — Ладно уж…

Она закрывает глаза, улыбка становится почти естественной. Слышен треск, лицо (крупный план) освещается сверху пронзительно-голубыми всполохами. Треск усиливается, с шипеньем рассыпаются длинные искры. Восторженный рёв толпы, треск, шипение, злая улыбка Воображалы. Лицо очень бледное и почти страшное, то ли проступают шрамы, то ли просто мечутся неверные тени. Свет становится всё ярче, шум толпы нарастает, дробится, тембр его снижается, растягивается, переходит в самый низ регистра. Яркая вспышка.

смена кадра

Издалека — сине-жёлтая фигурка на балконе, голубая молния в руках. Изображение замирает, выцветая до чёрно-белого, тускнеет. Голос Воображалы, раздражённый и насмешливый:

— «Девочка-Молния»! Слушай, я не пойму — они действительно идиоты или всё-таки притворяются?

Рука Воображалы сминает газетную страницу с фотографией. Камера отступает, давая панораму рабочего кабинета. Тёмная официальная мебель, огромный письменный стол, бордовые шторы на окнах (за окнами — день). Врач (в обычном своём полуспортивном костюме) сидит на краешке стола. Стол пуст, если не считать чёрного телефона и серых мокасин Воображалы.

Воображала полулежит поперёк кресла, забросив ноги на крышку стола и катая из скомканной газеты шарик. Одета она по-прежнему в облегающее трико, только поверх натянут грязно-оранжевый свитер да лосины словно бы поблекли и выцвели до светло-голубого.

— Какого чёрта им потребовалось делать из меня гибрид Деда Мороза с Суперменом? Неужели самих не тошнит? — в голосе Воображалы нет злости, только удивление.

Врач фыркает, пожимает плечами:

— А не фиг было на стадионах выступать! Да ещё не где-нибудь…

— Так ведь они сами пригласили.

— Конечно-конечно, а ты сразу и побежала! Как же ж — Моськва! Говорил же — не высовывайся. Открыла бы кабинетик, сенсорила бы себе потихоньку. А теперь времени не остаётся ни на что, кроме этой фигни…

— Зачем ты так? — Воображала морщится. — Они же действительно стали немного счастливее. Дарить радость — не фигня!

— Фигня-фигней. Просто очень большая фигня.

— Костюмчик дурацкий…

— Да ладно!.. Классический вполне, к тому же тебе идёт.

— Ха! Ну разве что. Всё равно дурацкий, — Воображала потягивается, меняя позу. Бросает бумажный шарик. Он падает на середину стола, катится, замирает, наткнувшись на чёрный бок телефонного аппарата.

Врач следит за его движением. Спрашивает:

— Ты все ещё хочешь ему позвонить?

Воображала смотрит на Врача, глаза сужены. Врач смотрит на скатанный из бумаги шарик — его хорошо видно на фоне тёмной столешницы. Воображала снова начинает улыбаться (крупным планом лицо). Глаза очень светлые и почти зеркальные. Они отражают, но не дают заглянуть.

— Зачем? — спрашивает Воображала, продолжая улыбаться.

Звонит телефон. Резкая пронзительная трель.

смена кадра

Секундная пауза — и трель повторяется. Чёрный телефонный аппарат крупным планом. В кадре появляется крупная мужская рука, снимает трубку. Хриплый мужской голос:

— Дежурный по отделению старший лейтенант Симоненков… Да, я, с кем имею… Да, в курсе, но пока… а… ясно. Нет, не обязательно, спасибо, что позвонили… Да, конечно, следует официально оформить… В любое удобное вам… Да, вам тоже.

Камера разворачивается, показывая дежурную часть. Сидящий за столом аквариума старлей кладёт трубку.

— Что-нибудь дельное? — спрашивавет полный мужчина с подтяжками поверх голубой форменной рубашки, косясь на телефон. Он похож на толстого ленивого кота, заподозрившего наличие под стенкой мыши, но пока ещё не уверенного, что это именно мышь. Он сидит на краю стола и обмахивается газетой. Это тот же номер, что и скатанный Воображалой.

Старлей вяло отмахивается:

— А, чушь. Конти звонил.

— Что мы ему — метеоры? Три дня прошло!

— Да нет, в том-то и дело… Михалыч, ты его оформлял?

— Ну, я…

— Радуйся — одним висяком меньше. Отзывает он свою заяву. Не было никакого похищения, отзвонилась его потеряшка.

Михалыч смотрит скептически:

— Ты уверен?

— Тебе что — больше всех надо? Отзывает — и слава богу! У тебя вон и без того с писаниной завал, шеф уже предупреждал…

— Так уверен или нет?

— Н-ну… Главное, что он сам уверен. — Старлей отводит взгляд. Отпихивает телефон. Закуривает. Михалыч смотрит на него молча.

— Это больше не наше дело, — говорит старлей наконец.

На лице Михалыча — сложная гамма чувств. Откормленный амбарный кот упустил мышь — угрызения совести борются с облегчением, природная лень — с чувством профессионального долга.

смена кадра

Крупным планом — фотография на смятом, а после разглаженном газетном листе. Разъярённый голос Воображалы:

— Всякому терпению бывает предел!..

Камера быстро отодвигается, показывая кабинет Воображалы. Сама Воображала, кипя от бешенства, стоит у стола, сжимая в охапке кучу журналов:

— Я простила им идиотский костюмчик! Я стерпела Леди Вольт — ладно, пусть! Я стерпела Метательницу Грома! Электрогерлу и Укротительницу Молний! Но это… Это уже чересчур! — она швыряет журналы на стол, — Электра!.. Черт возьми!.. Назвать меня — МЕНЯ!!! — этой древнегреческой психопаткой!!! — она бросает на груду бумаг яростный взгляд, те вспыхивают ярким бездымным пламенем, сгорая почти моментально. Воображала смотрит прямо в камеру. Говорит неожиданно спокойно:

— С этим пора кончать…

— Разрядилась? — спрашивает Врач осторожно-насмешливо, — А то под столом есть корзинка.

Воображала фыркает, рукой смахивает со стола пепел, брезгливо отряхивает испачканные пальцы. С размаху прыгает в кресло, забрасывает ноги на подлокотник, крутится, оттолкнувшись от стола носком мокасина. Сообщает гордо:

— Вчера я добила вээмэшную кафедру. Весь список! А они даже не поняли, что в их базе кто-то ковырялся! И, заметь, — ни одной леталки… Кстати, с тебя мороженка — я всё-таки поняла, как можно убрать ту хромосому у даунов… А знаешь, кто заявился сегодня с утра, пока ты благополучно дрых? Коллеги твои бывшие. Ну эти, из Академии. Знаешь, зачем? Просили меня уехать. Даже протекцию предлагали. Вплоть до вызова в Москву или Стокгольм. Не понимаю только — почему именно в Стокгольм?.. Даже денег предлагали… Дурачки!..

Она смеется почти нежно:

— Они до сих пор не понимают, что один город — только начало. Я уже и сейчас потихоньку начинаю контролировать соседние области. Ничего, тяну! Глянула медицинскую статистику — это же просто ужас! Жизни не хватит. Впрочем, насчёт жизни… её ведь и продлить можно, почему бы и нет?

— Не зацикливайся, — Врач не разделяет её энтузиазма, — мы и так тратим на здравоохранение по три дня в неделю.

— Кстати, о днях. Сегодня ведь вторник?

— Ну, вторник, — подтверждает врач неохотно, сквозь зубы. Энтузиазма в его голосе ещё меньше.

Воображала разворачивается лицом к камере, азартно-обвиняюще:

— Что ты затеял сегодня?!

Врач морщится, вздыхает покорно:

— Хорошо, пусть будет так…

— Что значит: «Пусть будет»? Какая пакость у нас намечается?

— Не вали с больной головы на здоровую! — взрывается Врач, — Если тебе так уж приспичило, чтобы я по вторникам устраивал тебе всякие неприятные сюрпризы — не мне, знаешь ли, сопротивляться!.. Но и не тебе меня обвинять!

Продолжить не успевает — в дверь впархивает Типичная Секретарша (миниюбка, жевательная резинка, макияж, полнейшая невозмутимость на фарфоровом личике):

— Там пришли двое из Кабинета Президента. Говорят — им назначено.

Воображала с интересом рассматривает Врача, не обращая внимания на секретаршу. Говорит задумчиво:

— Знаешь, рассуждая о плюсах и минусах прикладной телепатии, я всё больше склоняюсь к мысли о необходимости лично опробовать её на практике, невзирая на некоторый моральный протест…

Врач вздрагивает. Секретарша переводит на него равнодушный взгляд:

— Прикажете впустить или сказать, чтобы зашли завтра?

Воображала играет в «страшного босса» — сидит в кресле, сгорбившись, забросив ногу на ногу и покачивая мокасином, смотрит исподлобья и нехорошо улыбается. Костюм на ней уже другой — бело-голубая тройка (пиджак на два тона темнее брюк с острыми стрелками, а жилет — на два тона темнее пиджака), оранжевая рубашка, манжеты которой на дюйм выступают из рукавов пиджака, и надвинутая на самые брови белоснежная шляпа «шериф». В левой руке она вертит судейский молоточек, описывая им полукруги, словно маятником. Огромная люстра, расположенная точно над головой врача, начинает мелко дрожать, позвякивая подвесками. Врач бросает на неё нервный взгляд, говорит с преувеличенной обидой:

— Ну и ладно! Ну и пожалуйста! Я и вообще могу уйти!..

Делает быстрый шаг назад, одновременно разворачиваясь с почти неприличной торопливостью.

Дверь захлопывается у него перед носом — с разгона он налетает на неё всем телом, замирает на секунду, распластанный, с поднятыми руками и вывернутой вбок головой, словно цыпленок табака, потом обмякает, кулаки разжимаются, опускаются плечи. Глубоко вздохнув и засунув руки в карманы, разворачивается на каблуках. На лице — смирившаяся обречённость.

— Так сказать им, чтобы обождали? — повторно спрашивает невозмутимая секретарша.

Молоточек описывает полный круг и с оглушительным треском опускается на столешницу:

— Введите! — восторженно рявкает Воображала.

Двое появляются в светлом дверном проёме практически одновременно. Два абсолютно одинаковых чёрных силуэта (в кабинете окна полуприкрыты тяжёлой шторой, а из приёмной им в спины бьет искусственный свет). На какой-то миг они выглядят пугающе безликими, нереальными, но вот равнодушная секретарша захлопывает за ними дверь и страшноватое впечатление исчезает, перед нами просто двое мужчин, совсем и не похожих друг на друга, один со стрижкой ежиком и квадратной челюстью, другой — просто лысый, полный и улыбчивый. На них добротные серые костюмы — тоже не слишком одинаковые.

— Здравствуйте, — говорит лысый, протягивая Воображале пухлую ручку, — Меня зовут Геннадий Ефремович, можно просто дядя Гена.

Его улыбка широка и самодостаточна.

смена кадра

Глава 9

Тонкие холеные пальцы крупным планом. Бархотка с костяной ручкой полирует покрытый бледно-голубым лаком ноготь. Ещё более крупный план — ноготь отполирован до зеркального блеска, в его похожей на елочный шарик поверхности отражаются размазанные искорки. Фокус меняется, сосредотачиваясь на этих огоньках, они приближаются, становятся четче, распадаются на отдельные фрагменты. Теперь в кадре — перевёрнутое и деформированное отражение приемной — изогнутые лампы дневного света, перекошенное окно, искривленные панели стен.

Звук открываемой двери, шаги, радостный голос Воображалы:

— … Вы знаете, я ещё ни разу не бывала на засекреченной военной базе! Это так здорово!..

Четыре исковерканные фигуры проходят мимо окна, изображение переворачивается, камера успевает поймать их спины прежде, чем за ними захлопывается дверь.

смена кадра

Шум прогреваемых турбин. Салон спецсамолета — круглые иллюминаторы, круглые столики и кресла, ножки привинчены к металлическому полу, ковровая дорожка. Переборки делят салон на небольшие отсеки — столик, четыре кресла, телевизор, бар. В поле зрения камеры наискосок — один из таких отсеков и часть другого. Три кресла пусты, в четвёртом вертится Воображала — трогает обивку, выглядывает в иллюминатор, крутится, болтает ногами, восторженно сообщает скучающему у перегородки спецназовцу:

— Я никогда не летала на спецсамолете! Здорово, правда?!

Спецназовец не отвечает, смотрит мимо.

Рёв турбин усиливается, салон начинает слегка дрожать. Входит один из тех, что заходили к Воображале в кабинет — бритый с каменным лицом. Он садится в кресло напротив Воображалы, защелкивает пряжку ремня, поднимает на Воображалу взгляд — тяжёлый, неодобрительный.

— Я в первый раз лечу на военном самолете! — радостно сообщает ему Воображала. Он не отвечает на улыбку, говорит без выражения:

— Пристегнитесь.

Воображала достаёт из-за спины два ремешка с пряжками, крутит их и торжественно защёлкивает. Щелчок очень громкий, больше похожий на лязг захлопнувшегося капкана. Из спинки и подлокотников выдвигаются металлические захваты, смыкаются, приковывая Воображалу к креслу от пяток до шеи. Спецназовец у входа передёргивает затвор автомата. Турбины взрёвывают в последний раз, гудение их становится равномерным, дрожь корпуса прекращается. Прикованная к креслу Воображала выворачивает голову, пытаясь посмотреть одновременно на бритоголового в кресле и охранника у переборки (в момент трансформации кресла переборка становится сплошной, окончательно отгораживая находящихся в отсеке от остального мира). Говорит восторженным шёпотом, недоверчиво:

— Это похищение, правда?!

Лицо у бритоголового каменное, спецназовец смотрит в сторону. Улыбка Воображалы становится шире, в голосе — ликующее предвкушение:

— Класс! А глаза мне завязывать будут?!

смена кадра

Ровный гул турбин, свист рассекаемого воздуха. Немного снизу — летящий самолёт необычного внешнего вида. Серое небо, белые стремительные полосы проносящихся мимо облаков. Сквозь треск помех слышен голос пилота:

— … Выходим из зоны облачности… Повторяю — коридор Б-12 курсом на…

Его перекрывает восторженный голос Воображалы:

— Меня ещё ни разу не похищали! Это так здорово! А в нас будут стрелять?

Мужской голос с тоской:

— Дайте же ей эскимо, может, заткнётся?.

— Я люблю шоколадное, с кофе и фисташками! Здесь есть фисташки?

Растерянный голос пилота:

— Ракеты… Ничего не понимаю…

В отдалённый гул турбин вплетается тонкая визжащая нотка, становится явственнее, усиливается.

— В нас стреляют, да?! Я ещё никогда…

— Дайте же ей наконец фисташки!..

Сирена тревоги. Её перекрывает вопль пилота, в его голосе больше раздраженного изумления, чем мы страха:

— Ракеты, чтоб им сдохнуть!!! Они что там — с ума посходили?!

Визг становится оглушительным. На секунду сквозь него прорывается ликующе-восторженный вопль:

— Класс!!! В меня ещё никогда…

И — тишина.

Ватная, абсолютная, словно звуки просто отрезало. В этой тишине на том месте, где только что был самолёт, расцветает беззвучное облако взрыва, словно раскрылась перезревшая хлопковая коробочка. Поначалу облако это белое, потом через ядовито-зелёный выцветает до мягко-оранжевого. Картинка застывает и окончательно обесцвечивается, превращаясь в фотографию на газетной странице. Крупным планом — заголовок под снимком: «А город подумал…».

Голос комментатора:

— После неоднократных предупреждений по захваченному террористами самолёту был открыт предупредительный огонь, но по странному стечению обстоятельств одна из ракет оказалась оснащённой…

Камера отступает от стола, на котором лежит газета, обводит комнату. Комната детская, обои с персонажами мультиков, разбросанные игрушки, свесившийся со стула красный комбинезончик. Покрывало на кровати (мельком, не задерживаясь) чёрного шёлка, в крупный красный горох.

Анаис смотрит в окно, забравшись с ногами на стул. Поза очень похожа на любимую позу Воображалы, но принять Анаис за Воображалу невозможно — у неё короткие чёрные волосы, блестящие, как шелк, и подстриженные в очень ровное каре, волосок к волоску. К тому же Анаис не девочка, а маленькая леди — чёрное платье-резинка в крупный красный горох, чёрные колготки-сеточка и сетчатые же перчатки выше локтей, красные лаковые туфельки.

Голос комментатора:

— … проводит тщательное расследование причин, позволивших произойти столь возмутительному…

Шум отъезжающей машины. Анаис отворачивается от окна, делает несколько неуверенных шагов. Видно, что туфли ей велики. Шатаясь, она добирается до кровати, дёргает покрывало — алые кружочки покрывают его лишь на две трети, оставшийся край абсолютно чёрный.

Анаис садится на пол, подтягивает чёрный край к себе левой рукой. В правой зажата открытая губная помада, ею она начинает дорисовывать красные кружки на покрывале.

Некоторое время она сосредоточенно занимается этим делом (камера потихоньку приближается). А потом вдруг оборачивается прямо в камеру. Белое лицо в черной рамочке каре, узкие восточные глаза и еле заметная улыбка на ярко-алых, лаково блестящих губах.

смена кадра

Врач, пошатываясь, вылезает из такси, говорит помогающей ему ярко раскрашенной и малоодетой девице:

— Солнышк-ко, я б-бы с уд-довольствием-м… но н-не могу. Н-не м-могу, п-поним-маешь… Н-не сегодня… сегодня меня убивать будут… Такие дела…

— Да пошёл ты! — говорит девица и уходит, рассерженно постукивая каблучками.

Врач долго ищет ключ. В прихожей темно, но в комнате достаточно освещения от рекламных огней за окном. Не зажигая света, Врач нетвёрдой походкой подходит к бару, долго возится с дверцей и так же долго — с плоской бутылкой. Пьёт прямо из горла, медленно, словно воду. Продолжая стоять спиной к центру комнаты, поворачивает голову и говорит устало через плечо неожиданно трезвым голосом:

— Сколько можно тянуть? Только не прикидывайтесь, что вам нравится сидеть в продавленном кресле. Пришли стрелять — так стреляйте, чёрт вас возьми, а не хотите — так выметайтесь!..

Вспыхивает свет. Мужской голос произносит спокойно:

— Сначала я хотел бы кое-что узнать…

Врач вздрагивает и оборачивается, на лице — изумление. Говорит растерянно:

— Забавно. Я никак не предполагал, что это будете вы…

смена кадра

Экран телевизора, программа «Информ». Молоденькая блондинка читает монотонно:

— … что же касается расследования, проведённого нашими корреспондентами по факту халатности на полигоне Капустина Яра, то наиболее вероятной представляется версия, не исключающая возможности целенаправленной и заранее подготовленной диверсии, в связи с чем возникает резонный вопрос…

Врач выключает звук (дикторша продолжает беззвучно шевелить розовыми губами), встаёт, вынимает из бара очередную бутылку. Очень осторожно наполняет два бокала. Конти, сидящий по другую сторону стола, поднимает голову. Перед его сцепленными руками лежит пистолет.

— Она всегда была послушным ребенком, — говорит Конти тихо, — Всегда делала то, что от неё хотели. И становилась тем, кем её хотели видеть… мечта, а не ребёнок. Послушная. Добрая. Сильная. Сильные не бывают жестокими, любая жестокость от слабости. Я виноват. Должен был понимать, что люди — разные. Должен был научить. Не всех можно слушаться. Должен был сразу понять, что ты за дрянь…

— Выпьем, — говорит Врач, поднимая бокал.

Секунду Конти смотрит на него, берёт бокал. Говорит спокойно, как о неважном:

— Я должен был убить тебя сразу. Ещё тогда. Это было бы правильно.

— Правильно, — соглашается Врач, торжественно кивая. — Давай выпьем за это!

Они синхронно поднимают бокалы, салютуя друг другу, молча пьют. Конти — залпом, Врач — медленно, мелкими глотками.

— Кто-то крикнул — «ракета!»… — говорит Конти, задумчиво ставя бокал и беря пистолет. — Кто-то наверняка это крикнул… — он прицеливается, — А Тори — девочка послушная…

Выстрел — не громче хлопка пробки из-под шампанского, взрыв разбитого телевизора, Конти задумчиво рассматривает дымок из глушителя, добавляет:

— Послушная и доверчивая.

— Забавно, — говорит Врач. — Я ведь знал, что меня убьют. Они тогда просто забыли, но я-то знал, что обязательно вспомнят. И не спрячешься. Бесполезно, ежу понятно, куда от них спрячешься? Да и какой из меня нелегал на старости лет! Долго ли я смог бы бегать? Ждать… Это гораздо хуже — ждать. Даже напиться не получается, я пробовал. Ни-фи-га…

— … Кто мог поверить в то, что я что-то там изобрету и получу столько денег, что никогда не смогу их истратить? Ведь просто так сказал, от отчаянья. Тогда был полный мрак, дом заложен трижды… А она — поверила. Она всегда верила моему вранью. И враньё становилось правдой. Всегда… Кто мог поверить, что я останусь честным человеком и не захочу ничего менять? Я сам не верил. Только она. Всегда. Всему. И кто-то наверняка крикнул — «Сейчас она в нас врежется!..»

— … Пьёшь, пьёшь — и ничего. Только голова болит. Ты думаешь, я испугался? Нет. Просто тошно.

— … Однажды она вообразила себя французской маркизой. Мне тогда пришлось учить язык — она не понимала по-русски. Ни слова!.. И манеры… Это не притворство, нет, так притворяться невозможно. Сам виноват. Теперь вот колу люблю, она считает — значит, действительно… ни дня без банки.

— Но всё-таки одного я не понимаю — почему именно вы?

— Сейчас уже поздно. Может быть — и тогда было поздно. Знаешь, когда мне надо было тебя убить? Десять лет назад. Мне тогда ужасно этого хотелось, ты стоял у кабинета, такой молодой, такой наглый, такой благополучный… Хотя, может быть, уже и тогда было бы поздно.

— … Никак не ожидал. Нет, ну в самом деле! Кто угодно другой, но вы? Вам-то какой резон? Не понимаю…

— … Это не месть. Просто так будет правильно. Хотя, может, и месть. Но всё равно — правильно. Я должен. Хотя бы это. Тебя и тех… других. Которым она поверила. Зря. Ты их знаешь. Значит, узнаю и я. Так будет правильно.

— Правильно, — кивает согласно Врач, наливая, — Выпьем.

— Выпьем, — соглашается Конти.

— Но всё-таки — почему?

— А?

— Почему именно вы? Что я вам-то такого сделал?

Конти сосредоточенно думает, говорит уже куда менее уверенно:

— Так будет правильно.

Врач обдумывает этот ответ, потом начинает хихикать. Тычет пальцем в расстрелянный телевизор:

— Так вы что — тоже поверили в эту лажу?!

смена кадра

В узкую кабину лифта втиснуты пятеро. В центре — сияющая Воображала. На ней тюремная роба в голубоватую вертикальную полоску с оранжевым ромбом на груди, ноги в таких же полосатых брючках широко расставлены, руки скованы наручниками, на глазах — чёрная повязка. Голова гордо поднята, вид довольный. По бокам от неё два спецназовца при полном параде и вооружении, за ними, у самой задней стенки — ещё двое.

Двери раздвигаются с непривычным шипением, в кабинку падает желтоватый свет. Один из спецназовцев толкает Воображалу дулом автомата. Они выходят из лифта (Воображала впереди, конвой — приотстав на шаг), оставшиеся двое несколько задерживаются — им мешает Врач.

Он безвольно обвис у них на руках, поэтому его раньше и не было видно из-за спин впереди стоящих.

смена кадра

Из-за узкого стола навстречу входящим с радостной улыбкой поднимается Дядя Гена, протягивает приветственно пухлые руки, делает шаг. Останавливается. Перестаёт улыбаться. Лицо его наливается кровью, глаза вылезают из орбит, рот округляется.

Первые два спецназовца синхронно толкают Воображалу в спину дулами укороченных автоматов, Дядя Гена пятится, ошалело смотрит, как другая пара невозмутимо вволакивает безвольное тело Врача и бросает его в стоящее у стола кресло. Сглотнув, Дядя Гена сипит сдавленно:

— Эт-то… что?!

Спецназовец поводит дулом, указывая на обвисшего в кресле Врача и сияющую Воображалу, которая заинтересованно прислушивается:

— Сопротивлялись при задержании…

— К-каком задержании?! Вы что, с ума сошли?! — шипит Дядя Гена, лицо у него предынсультное. — Снять немедленно!

Один из растерявшихся спецназовцев снимает с Воображалы повязку и наручники. Воображала с интересом осматривается, замечает Врача, дёргает второго спецназовца за камуфляжную штанину — тот испуганно оборачивается, — щёлкает пальцами, развалившись в кресле и по-мужски закинув ногу на ногу (ботинок на колене):

— Любезный, кофе, пожалуйста. И побыстрее!

Вконец ошалевший спецназовец зачем-то отдаёт честь и торопится к двери. На переднем плане Дядя Гена грудью наскакивает на того, кто говорил о сопротивлении и с яростным шёпотом теснит его к той же двери:

— Вы что себе позволяете? Вам что приказано было?! Простого дела доверить нельзя! Что на вас нашло?!

У двери возникает небольшая заминка, поскольку каждый из спецназовцев спешит первым покинуть кабинет разъярённого начальства, а дверь узкая. Со свирепым выражением на багровом лице Дядя Гена буквально выдавливает их сквозь эту дверь и с треском её захлопывает, после чего оборачивается, быстро натягивая на лицо приветливую улыбку. Поскольку общее свирепое выражение всё ещё сохраняется, а цветом лицо это больше напоминает стоп-сигнал, результат впечатляет.

смена кадра

Четыре спецназовца растерянно топчутся у захлопнутой двери, переглядываются. Тот, что говорил о сопротивлении, спрашивает смущённо (непонятно, то ли остальных, то ли себя самого):

— И правда… Что это на нас нашло-то, а?..

Второй чешет затыло:

— А черт его знает… Вроде и не курили вчера ничего…

смена кадра

Экран чёрный. Лёгкое непрекращающееся позвякивание. Голос Воображалы полон искреннего и нешуточного потрясения:

— Ну ни фига себе!

На чёрном фоне проступают смутные нерезкие огоньки — ореольчиками, как от фонарей сквозь мокрое стекло. Уменьшаются до ярких точек, обретают резкость, камера отодвигается, теперь чёрный экран с россыпью звёзд занимает не больше четверти кадра, сместившись в верхний правый угол. Сбоку в кресле сидит вялый Врач, вцепившись обеими руками в огромную чашку с горячим кофе. Он ещё не совсем пришёл в себя, волосы всклокочены, взгляд дикий. Руки у него дрожат, ложечка в чашке отзывается тонким непрерывным звоном. (При попадании врача в кадр звон усиливается). Голос Дяди Гены:

— Теперь ты понимаешь, что мы просто вынуждены хвататься за любую возможность, времени слишком мало…

Камера продолжает движение, показывая Воображалу (она стоит, сильно подавшись вперёд, уперевшись обеими руками в крышку стола и сосредоточенно глядя на экран).

— Ни фига себе!.. — повторяет она уже тише. Оттолкнувшись руками, выпрямляется, разворачиваясь (камера следует за ней туда, где у пульта стоит Дядя Гена).

— Так какого же дьявола — резкий жест в сторону находящегося уже за кадром экрана, — Никто ничего об этом?!..

Дядя Гена с грустной улыбкой пожимает плечами:

— А ты можешь вообразить, что начнётся, когда об этом узнают?..

Воображала смущённо хрюкает, говорит с коротким смешком:

— Да нет, вот как раз этого бы я не хотела воображать!..

Она бросает ещё один взгляд на экран, говорит решительно:

— Сделаю всё, что смогу… Но я должна знать — что именно нужно делать и как именно делать, понимаете?..

смена кадра

Глава 10

Звук пропадает, картинка остается та же. Видно, как Дядя Гена, энергично кивнув, что-то говорит, потом показывает на дверь. Воображала улыбается, мотает головой. Врач отставляет чашку, неуверенно поднимается с кресла. Камера теперь даёт их немного сверху, по экрану идут помехи. Слышно фальшивое насвистывание. Дядя Гена и Воображала, продолжая разговор, выходят из кабинета, Врач — за ними. Секунду в кадре пустой кабинет, потом через весь экран протягивается огромная рука, заросшая рыжей шерстью, щёлкает переключателем — в кадре возникает длинный коридор, двое охранников у стеклянного тамбура, со спины — Воображала, Дядя Гена и Врач. Воображала и Дядя Гена проходят сквозь шлюз первыми, не останавливаясь — им просто набрасывают на спины белые халаты. Врача тормозят охранники.

Камера отступает, теперь видно, что всё это происходит на экране одного из мониторов слежения, перед которыми сидит охранник в такой же синей форме, как и те, у шлюза. Он смотрит на экран, нам видны лишь выбритый концентрическими кругами квадратный затылок, мощная шея и плечи шестидесятого размера. Он снова щёлкает переключателем, картинки на мониторах меняются. На одном Врач жестикулирует перед охранниками, на другом — Воображала и Дядя Гена лицом, крупным планом. Дядя Гена о чём-то говорит, Воображала смеётся, надвигается на камеру, выходит из резкости.

Над её плечом (далеко, мельком) прозрачная стенка тамбура, Врач колотит по ней кулаком и что-то кричит, по обе стороны от него два невозмутимых охранника.

Хлопает дверь, шаги, мужской голос:

— Ромал, ты в курсе — что за переполох? Крокозябре удалось заманить в это болото кого-то стоящего?

Ромал оборачивается от мониторов. У него вполне соответствующие рукам и затылку низкий лоб и квадратный подбородок. Нос тоже не подкачал ни размерами, ни формой, напоминающей успешно мутировавшую картошку. И на этом носу очень к месту смотрятся изящные очёчки в тонкой золотой оправе. Словно кирзовые говнодавы на стройных ножках элитной манекенщицы.

— Ага! — говорит он, радуясь непонятно чему.

Вошедший устраивается на соседнем вертящемся табурете. Это худой маленький человечек, огромным носом и гривой чёрных волос напоминающий то ли индейца, то ли ворону (сзади волосы стянуты в хвост, свободно висящий до костлявой задницы, а по бокам две выбившиеся прядки мотаются обвисшими крыльями, что лишь усиливает сходство). Разобрать цвет глаз невозможно — слишком глубоко они прячутся. Лицо недовольное, движения нервные, вид измождённый, а голос такой, что вызывает желание дать в морду.

— Судя по размеру переполоха — кто-то из великой семёрки. Фон Зеецман, я угадал? Нет, не подсказывай! Осико отпадает, он идейный… Лоис?.. Хм… Вряд ли. Она же псих! — он вглядывается в мониторы, — Так-так-так, полезли в биохимию, значит, Рысенко тоже отпадает. А по какому типу была обработка? Рука Пентагона? Сионистский заговор? Смотрящие Сверху?

Ромал, довольно улыбаясь, качает головой. Острое личико его собеседника вытягивается:

— Неужели «Комитет девяти»?

— Ха! Комитет… а Вторжение не хочешь?!

— Вторжение?..

— Ага! — подтверждает Ромал с безмятежной улыбкой.

— Ни фига се!!! — взрывается вошедший, — Да ты хоть понимаешь?! Вторжение! Да на моей памяти… Это же… Кого же, чёрт побери, он сумел зацапать?!

В этот момент сразу несколько мониторов крупным планом дают Воображалу. Воронообразный замолкает, только таращится на экраны и беззвучно разевает рот. Потом закрывает глаза и спрашивает с трагическим спокойствием:

— Меня обманывают глаза, или это действительно…

— Ага!

Воронообразный открывает глаза. Лицо его печально, почти скорбно, в голосе отрешённость:

— И вот из-за этой сопливой шарлатанки поставлена на уши вся работа трёхсот восьмидесяти человек, не считая лаборантов и программистов четырнадцатого порядка, каждый из которых, между прочим, имеет звание не ниже…

— Ага! — снова повторяет Ромал радостно и добавляет. — А ты знаешь, сколько даёт эта шарлатанка на своих сопливых ладошках?

Воронообразный презрительно фыркает:

— Обычная статика! — тут же, заинтересованно: — Ну и сколько?

Вместо ответа Ромал стучит ногтем по шкале сбоку монитора. Воронообразный щурится, наклоняясь. Короткое молчание. Воронообразный медленно выпрямляется. Спрашивает уже совсем другим голосом:

— Если я правильно подсчитал нули…

— И-мен-но.

смена кадра

На пороге пункта слежения — Дядя Гена и Воображала. Дядя Гена одной рукой по-хозяйски приобнял Воображалу за плечи, другой (ещё более по-хозяйски) обводит помещение, улыбка у него самодовольная.

— Это Роман, это Алик, восходящие светила отечественной науки! Рекомендую подружиться, вам вместе работать. Знакомьтесь, ребята, это Виктория, наш новый консультант.

Воображала успевает лишь улыбнуться — хозяйская рука уже подталкивает её в сторону коридора. В коридоре белые стены, голос Воображалы:

— Да нет, вы не понимаете, человек — это ужасно сложно. Это же нужно собирать каждую клеточку, как конструктор, только на молекулярном уровне, понимаете? И не дай бог ошибиться — весь узел запорешь! Это такая возня, я однажды пробовала — и зареклась, проще уж по старинке, девять месяцев.

По экрану бегут помехи. Ромал стучит по стеклу ногтями. Голос Воображалы:

— … Да нет, можно, но это будет совсем не то — фуфло, макет, не настоящее, понимаете? Он не будет человеком. Пустышка, ходячая кукла, большой оловянный солдатик, кому это нужно?..

Роман нажимает на паузу. Переглядывается с напарником. Короткий смешок…

смена кадра

Воображала поднимает растерянное лицо от окошечка тонированного бронестекла, смотрит немного выше камеры:

— Но я ведь абсолютно ничего не знаю о… — щёлкает пальцами, пытаясь подыскать точное название, не находит, обводит быстрым движением кисти круг, — Обо всём этом… Чем же я могу им помочь?

— О, это как раз не проблема! — голос Дяди Гены полон энтузиазма и дружелюбия, — Почему бы тебе просто не вообразить, что у них получилось?

Камера (вслед за Воображалой) обводит взглядом лабораторию. Белые стены, шлюз вместо дверей, плазменная печь с боковыми окошечками из чёрного стекла, несколько человек в белых балахонах и защитных очках. Все заняты своими делами, лишь Алик смотрит на Воображалу жадно и неотрывно, как сладкоежка на большой кусок шоколадного торта.

Воображала поднимает взгляд на Дядю Гену (камера меняет фокусировку, чётко — Воображала, задний план лаборатории нерезок, смутные движения смутных теней).

— Вы полагаете — это может сработать?..

Фокусировка снова меняется, среди одетых в белое фигур возникает короткая суета. Бешено жестикулируя, они сбиваются в кучу у одного из тонированных окошек.

Все, кроме одной.

Алик по-прежнему стоит у белой стены и ест Воображалу голодным взглядом.

смена кадра

Воображала поднимает голову, во весь экран — её восторженная улыбка. Смотрит поверх камеры:

— Это так здорово! Я ещё ни разу не работала при таких температурах! Ужасно интересно. Но… — её улыбка становится виноватой, — Я ведь совсем не разбираюсь в доквантовой физике. И в генетике — не так, чтобы… Это же чёрт знает сколько времени пройти должно, пока я все это усвою и пойму наконец, чего же вы от меня хотите!

Камера даёт общую панораму лаборатории. Воображала сидит у рабочего терминала, на ней белый халатик (верхняя часть халатика отливает оранжевым). Дядя Гена и Алик, тоже в халатах. Дядя Гена пожимает плечом:

— Зачем торопиться? Это же… хм… не школа, домашних заданий с тебя никто не спрашивает. Было бы желание — пожалуйста, вникай, усваивай! Хоть год, хоть три — никто не торопит. А с «Эмили-35» сделай, как раньше, тебе же это нетрудно?

— Нетрудно… — улыбка Воображалы тускнеет. — Только я бы хотела и сама… ну хоть что-нибудь. Это ведь так интересно… Понимаете?.. — (к концу фразы голос почти жалобный).

— Как же не понять, — в голосе Дяди Гены сквозь общую доброжелательность проступает осуждение. — Конечно, тебе хочется поиграть, это вполне естественно. Но, видишь ли, детка, для остальных всё очень и очень серьезно. И в то время, когда ты будешь развлекаться, там, далеко, будут гибнуть люди. Из-за того, что у нас нет надёжной защиты. А защиты этой нет потому, что кое-кто не наигрался, — осуждение наливается холодом, превращаясь в праведное негодование. Воображала пристыженно втягивает голову в плечи, шепчет виновато:

— Я понимаю… — пытается снова улыбнуться, но это уже не та улыбка.

Появляется медсестра, катит перед собой на тележке приборы с кучей датчиков. Алик оживляется:

— Ты не возражаешь, если мы прикрепим к тебе вот это? Не бойся, больно не будет! — его доброжелательная улыбка плохо вяжется с выражением глаз.

смена кадра

Врач резко ставит полный стакан на стол, расплёскивая жидкость. Говорит зло:

— Я пьяный, да! Но — не дурак! Ничего я тебе не скажу.

— Тоже мне, тайну нашёл! — Конти — без пиджака, в расстёгнутой рубашке — пытается поймать в прицел жужжащую вокруг лампочки муху. Стреляет. Звон разбитой лампочки, жужжание продолжается. — Наш родной комитет, как бы он сегодня не назывался. Больше-то некому!.. — Опять стреляет. Фарфоровый звон разбитой вазы, жужжание продолжается. — Этим и должно было кончиться. После того, как ты стал ею торговать… Эй, все сюда, хотите кусочек чуда?!..

— Э-э, минуточку! Я, по крайней мере, честен! Я корыстен? Да! И горжусь этим. И никогда не поверю тем, кто кричит о своей бескорыстности — у них наверняка есть какая-то своя корысть так кричать! А я честен. Да! Своя рубашка. А там — как масть ляжет. И не надо врать, вы такой же. Держать подобное чудо взаперти — это как называется?! Всё равно, что радугу спрятать в бутылку!..

смена кадра

Воображала в виртуальном шлеме увлечённо играет — руки дёргают манипуляторы, губы беззвучно шевелятся. (На шлеме — выливающаяся из бутылки радуга).

Алик и Дядя Гена наблюдают за ней с порога комнаты. Комната нарочито детская, обои с Микки Маусом, огромные мягкие игрушки на полу, на ногах у Воображалы — тапочки в виде голубых ушастых щенков.

— Видишь, как это просто? — говорит Дядя Гена.

— Как и всё гениальное! — Алик подобострастно скалится.

— Как успехи?

— После того как удалось выявить взаимосвязь с альфа-ритмом, остальное — дело техники. Сейчас моделируем различные способы как усиления, так и подавления через гипоталамус, результаты обнадёживающие. Правда, подавление негативно сказывается на её… э-э… возможностях, но…

Дядя Гена движением руки отметает возражения.

— Это не так страшно. Главное — обеспечить контроль, остальное потом наверстаем.

Воображала, доиграв, стягиевает шлем, сидит, тупоуставясь перед собой, глаза пустые. Дядя Гена надевает на лицо отеческую улыбку, голос приторно сладок:

— Тебе понравились игрушки?

Воображала поворачивает голову, её лицо становится осмысленным, расплывается в улыбке:

— О, да! Очень! Но я хотела бы ещё…

— Ну вот и отлично, детка, закажи всё, что хочешь.

— Эй, но послушайте, я хотела бы…

Слова повисают в пустоте — Дядя Гена и Алик уже вышли в коридор. Воображала, свирепея, смотрит им в след, лицо её перекашивается.

— ДЕТКА?!

Во весь экран — её разъяренное лицо. Камера приближается — теперь видны лишь злые глаза. Она хочет сказать что-то ещё, но не успевает. Глаза округляются, вытаращиваются и скашиваются к кончику носа. Вернее (камера отступает), к огромной яркой соске-пустышке во рту…

Обалдение сменяется омерзением, прожевав вместе со скрипящей резинкой пару невнятных ругательств, Воображала сплёвывает пустышку и вскакивает на ноги.

— Эй, послушайте!..

Она бросается к двери, путаясь в тапочках, запинается об огромного розового пингвина, падает.

смена кадра

Коридор, по которому приближаются к камере Дядя Гена и Алик. Алик говорит, быстро и сбивчиво, жестикулируя и заглядывая Дяде Гене в лицо. Из открытой двери за их спинами выскакивает Воображала в одном тапочке, на ней — белые ползунки, оранжевая распашонка и белый слюнявчик с огромной оранжевой морковкой.

— Эй, послушайте! Спасибо за игрушки, конечно, но когда же мне наконец поставят настоящий рабочий комп и дадут доступ в…

Дядя Гена и Алик оборачиваются, дядя Гена (благожелательно):

— Детка, скажи Верочке, она всё запишет и сделает.

— Не ходи босиком, — авторитетно добавляет Алик. — Простынешь.

И они уходят за кадр.

— Дет-ка?.. Прос-ты-нешь?.. — повторяет Воображала скорее растерянно и обиженно, чем возмущённо, повторяет (уже не так уверенно):

— Эй, послушайте…

Замолкает. На лице — покорно-обречённое выражение, во рту опять бело-оранжевая соска.

смена кадра

Воображала сидит за лабораторным столом, голова опущена, руки безвольно лежат на белом стекле, у локтей и запястий видны расплывшиеся синяки. На ровный звуковой фон (гудение аппаратуры, ритмичные пощёлкивания, позвякивания и потрескивания) накладываются быстрые шаги, с шелестом на стол перед Воображалой шлёпается стопка распечаток. Голос Алика преувеличенно жизнерадостен:

— Ну-ка, детка, давай поработаем!

Воображала медленно поднимает голову. Вид у неё помятый, улыбка блёклая, на висках синяки, под глазами тени. Сквозь шумовой фон приближается, нарастая, неприятное пластмассовое постукивание и шорох резиновых шин по линолеуму. Становится неестественно, пугающе, громким. Воображала морщится. В кадре появляется медсестра с медсканером на тележке и кучей гремящих датчиков в руках, начинает умело и профессионально-быстро лепить их Воображале прямо на синяки. Воображала дёргается, срывает датчики, отшвыривает провода:

— Не хочу!..

Но как-то вяло, неубедительно. Больше похоже на детский каприз, чем на настоящий протест. Обиженно надув губы, трёт синяки. Берёт распечатку. Медсестра невозмутимо поднимает датчики с пола, быстро и профессионально крепит их на отмеченные синяками места.

Воображала морщится, но больше не сопротивляется. Улыбка вялая.

смена кадра

(Смена кадра происходит под оглушительный выстрел, поскольку глушитель сгорел давно и окончательно).

Выстрел сопровождается жалобным хрустальным звоном, мелодичные всхлипы осколков продолжаются ещё некоторое время после выстрела, постепенно стихая. Остаётся одно победное жизнеутверждающее жужжание.

С потолка на чёрном проводе свисает одинокий зубчатый осколок абажура в жёлто-оранжевую полосочку. Вокруг этого осколка с торжествующим жужжанием летает муха. Конти следит за ней с отвращением. Врач у бара гремит пустыми бутылками. Вытряхивает на пол несколько штук, выпрямляется, поражённый:

— Слушай, мы что — всё это вчера выжрали?!

Конти кивает. Неторопливо, спокойно, чуть приподняв бровь — в чём, мол, проблема? Врач осторожно трёт лицо, осматривает пустые бутылки. Конти спускает курок. осечка. Врач болезненно передёргивается, говорит с надеждой:

— Соседи милицию вызовут…

— Не-а! — Конти делает небрежную отмашку пистолетом, из-за разлохмаченного глушителя напоминающим морду терьера. Говорит радостно:

— Все твои соседи сейчас отдыхают на Канарах.

— На Канарах? — тупо удивляется Врач. — Все?

— Ну, может, и не все, — примирительно соглашается Конти. Уточняет:

— Кто-то на Канарах, кто-то — в Крыму, кто-то — в Париже. Кому что нравится. Знаешь, один старый хрыч с пятого этажа захотел в Воркуту. Интересно, зачем ему Воркута?.. А Фриманы вообще себе новую квартиру вытребовали. Забавно… Я почему-то был уверен, что уж они-то предпочтут Израиль.

— Фриманы? — повторяет Врач тупо.

— Ну да. Дом я тоже купил. В жилконторе были страшно рады — он же убыточный…

Врач со стоном опускается на пол у стены, прижимается щекой к холодной крашеной панели, закрывает глаза.

— Приятно быть очень богатым, — говорит Конти негромко, сам себе, — Это многое упрощает.

Врач тихонько стонет. Говорит сквозь зубы, убеждённо:

— Пристрелить меня следовало бы именно сейчас. Из милосердия…

Конти пожимает плечом:

— Патроны кончились…

Задетая его ногой пустая бутылка, гремя, катится по паркету. На её горлышке дрожит зелёный отблеск. Крутится, прыгает вверх-вниз…

смена кадра

Глава 11

Секретная военная база. Лаборатория.

Маленький зелёный огонечек дрожит, прыгая вверх-вниз по шкале. Характерное гудение работающего медоборудования. Восторженный голос Алика, чуть ли не с придыханием:

— Нет, ты только посмотри сюда! Ты где-нибудь видел подобное?! А ведь я ввёл ей в четыре раза меньше, чем любой лабораторной крысе, каплю в море, ни один нормальный человек даже бы и не чихнул с такой мизерной дозы!.. Нет, ты только глянь!..

В лаборатории четверо: Воображала, молчаливая и очень деловитая медсестра, Алик и один из его коллег — с бесцветными ресницами, бежевыми кудряшками над оттопыренными ушами и доброй улыбкой маньяка.

Воображала полулежит в медицинском кресле, высоком и белом, с кучей страноватых приспособлений и гаджетов. Её голова откинута на специальную высокую спинку, руки привязаны к подлокотникам, голые ноги под коленками приподняты полукруглыми распорками. На ней — грязно-серые плавки и выцветшая майка. Кожи практически не видно из-под покрывающих всё тело сплошным слоем клейких лент с датчиками. Десятки тянущихся в разные стороны к аппаратуре проводов делают её похожей на паука, запутавшегося в центре собственной паутины. Глаза закрыты, под ними синие тени, лицо очень бледное.

— А ты представляешь себе картинку, если дать полную дозу?.. — голос у Алика мечтательный, глазки масленые. Маньяк плотоядно облизывается, но тут же сникает, вздыхает тоскливо:

— Крокодил никогда не позволит, он и так с ней носится, словно курица, а не крокодил… Вспомни, как он тянул с разрешением и на такую-то малость! И это он ещё про барбитураты не знает.

Глаза у Алика гаснут, лицо несчастное. Он смотрит на Воображалу с тоскою и искренним возмущением несправедливо обижаемого ребёнка. Хмурится, вздыхает:

— А представляешь, какой мог бы быть эффект при введении пентотала?! А если при этом ещё дать слабое облучение, да переменный ток на лобные доли…

— Не трави душу!..

— А в качестве катализатора я бы использовал стугестирин…

Маньяк жмурится, сглатывает, начинает быстро и неровно дцшать, чуть ли не с постанываниями, и наконец не выдерживает, частит скороговоркой:

— А я бы, а я бы, а я бы… на первом этапе лобные доли не трогал, о нет, только конечный эффект портить. Гораздо интереснее повозиться с подкоркой, о да, да! И ток сделать не просто переменным, а синусоидно-циклическим, и добавить точечное воздействие кислоты на нервные центры. Просверлить черепушку местах в шести-семи, и поочередно так, тихохонько… О-о-ох… Фантастика! Предварительно, конечно, лоботомировав, ну это само собой…

Они говорят в полный голос, словно в лаборатории нет никого, кроме них. Воображала не шевелится.

— Послушай, а ты никогда не задумывался над тем, как скажется на её способностях ампутация мозжечка? Должно получиться нечто весьма любопытное…

— Л боже… да! Но… Крокодил не позволит… — снова вздыхает маньяк, в сомнении качая головой. — Он даже против обычных ЛСД рогом уперся …

Алик смотрит на него с задумчивой улыбочкой.

— Крокодил не позволит, да. Когда вернется. И когда мы его попросим. Но ведь до своего возвращения он поручил её нам.

— Это — только до возвращения, а потом… — Маньяк то ли притворяется не понимающим, то ли действительно не видит, куда клонит Алик. — Если ей шкурку попортить — он с тебя самого три спустит.

— Да брось! Она у нас будет в полном порядке! — машет рукой Алик, явно уже все для себя решивший. — Прикажем — всё, что надо, обратно вырастит, она же у нас девочка послушная!..

— Кузя ругаться будет…

— Для Кузи главное — чтобы она работала, а остальное его не волнует.

Подумав, маньяк качает головой и говорит пока еще нерешительно, но уже мечтательно:

— Но сначала я бы все-таки сделал лоботомию…

смена кадра

— То, что у меня никогда не бывает похмелья — тоже её работа. Удобно, грех жаловаться. — Конти покручивает на пальце пистолет, не выпуская из поля зрения жужжащую муху. Та по периметру облетает потолок, и взгляд Конти движется за ней, как приклеенный.

— И голова у меня никогда не болит. И зубы. И вообще. Она добрая. И послушная. «Вынеси мусор!» — пожалуйста. «Почисти зубы!» — извольте. «Сотвори чудо!» — нет проблем. И всегда — с небольшим перебором. От старательности. Однажды я оставил её на сутки одну дома. Уходя, попросил немного прибраться… Я имел в виду игрушки. На сутки! Знаешь, что она сделала? Капитальный ремонт. Так что этих придурков из Комитета мне где-то даже и жаль. Они ведь не понимают, насколько надо быть с нею осторожным. И когда пройдёт первая эйфория, обязательно найдётся какой-нибудь трус… Обязхательно найдётся, трусы — они везде есть! — который её испугается. Всерьёз. А Тори — девочка послушная… И старательная…

Всё это время Конти ведет за мухой стволом пистолета, неторопливо прицеливается, потом опускает оружие, потом снова прицеливается, заглядывает в дуло, хмурится, кладёт пистолет на пол, тщательно прицеливается пустой рукой (закрыв один глаз и медленно пошевеливая указательным пальцем, изображающим дуло) и, наконец, говорит:

— Паф!

Жужжание обрывается (звук, словно порвали резинку или лопнула леска). С лёгким шлепком трупик мухи падает на белую бумажную скатерть. Конти смотрит на него удивленно.

смена кадра

Два одетых в серое охранника идут по полутемному коридору. Один из них Рома, второй незнаком, похож на студента-гуманитария. Коридор при полупогашенном по ночному времени освещении напоминает тюремный. Мрачное впечатление усиливается тёмно-серой униформой идущих и ровным рядом одинаковых дверей, мимо которых они проходят, — лишенных ручек, плотно закрытых, с глазками-окошечками. Словно в тюрьме.

У одной из дверей студент притормаживает, заглядывает в окошечко. Рома топчется рядом, спрашивает со скрытой тревогой:

— Что там?

— Спит… — Студент выпрямляется, пожимает плечами, зевает. Добавляет равнодушно: — Алик говорил — завтра будет резать. У Кузи дочка заболела, он отгулы взял, вот они и обрадовались… — фыркает мстительно — Крокодил их самих резать будет, когда вернется!..

Они идут дальше. Рома оглядывается, говорит неуверенно:

— Знаешь, у меня от неё мурашки. Как ту её плазменную дугу вспомню… Как она может позволить себя резать, если умеет такое?

— Глупости, глупости, — студент успокаивающе похлопывает его по плечу. — Не очкуй раньше времени, Алик не дурак, они её так обработали, что тут забудешь, как маму звали, а не то что какие-то там дуги, даже если раньше что и умел… — они удаляются по коридору, голоса постепенно затихают.

В кадре под их затихающие голоса появляется утрированно-детская комната Воображалы. В комнате розовый полумрак, горит ночник в виде Губки Боба. Воображала лежит на спине очень ровно, почти неестественно прямо, руки вдоль тела, глаза закрыты.

Голоса стихают. Появляется лёгкий гул, как от проходящего невдалеке поезда, с мелко дрожащей стены срывается распятие.

Воображала открывает глаза. Садится в кровати (резко, одним движением). Скрещивает на груди руки. Её волосы всклокочены больше обычного и торчат небольшими рожками, глаза на секунду загораются оранжевым пламенем, улыбочка неприятная…

смена кадра

Мультяшечный колобок, хищно скалясь, пожирает ягода за ягодой большую кисть винограда, после каждой издавая мерзкое электронное хихиканье, и старательно уворачиваясь от шныряющих вокруг красных и зелёных мошек. Слопав последнюю ягоду, самую крупную и отливающую синим, колобок внезапно синеет и сам, опрокидывается на спину, сучит всеми шестью ножками и разражается траурным визгом.

Голос Ромы обрадованно:

— Двигайся давай, теперь моя очередь.

Камера разворачивается лицом к сидящему за игрой Студенту. За его спиной — пульт слежения. Студент послушно освобождает место перед экраном. Рома с азартом потирает руки и оживляет сдохшего было колобка, после чего говорит, продолжая ранее начатую тему:

— … И тогда эта лапочка кладёт свои ножки мне на плечи и начинает таким вот манером… — облизнувшись, Рома на секунду отрывается от игры и бросает взгляд поверх компьютера. Замолкает. Лицо его вытягивается, приобретая насыщенный цвет и смущённое выражение.

— О, чёрт!.. — говорит он с интонацией застигнутой у венеролога монашки.

Камера разворачивается к дверям.

Там стоит Воображала в детской оранжево-голубой пижамке и слюнявчике. Вид несчастный — бровки домиком, надутые губки, подбородок поджат, глаза на мокром месте.

— Ну вот! — объявляет она в пространство с покорной тоской всеми несправедливо обижаемой сиротки Марыси. И надутые губки начинают дрожать, личико сморщивается. Она всхлипывает с обвиняющим надрывом:

— Даже вы!!!

Личико её окончательно уподобляется печеному яблоку, речь переходит в маловразумительный скулёж. Воображала садится на пол, безутешно размазывая по щекам крупные, как виноградины, слёзы. На Рому и студента она больше не обращает внимания. Те же, после секундной оторопи, бросаются к ней, растерянно суетясь, делая массу лишних движений и одновременно выкрикивая всякие глупости:

— Детка, ты что?!

— Что у нас случилось?!

— Кто обидел нашу маленькую?!

— Хочешь конфетку?

— Кто у нас такой нехороший?! Вот мы сейчас его!..

В ответ Воображала начинает рыдать уже в голос, громче и отчаяннее, с подвыванием и судорогами, со всего размаха бьётся затылком об стенку.

Присевший рядом на корточки студент пытается удержать её за плечи, суёт свою руку между её головой и стенкой.

— У неё истерика! — растерянно ставит диагноз Рома. Воображала подвывает, дробно молотя пятками об пол.

— Без сопливых!.. — огрызается студент, одной рукой продолжая удерживать Воображалу за плечи, а другой пытаясь прижать к полу её коленки, — Принеси воды!

— Может, ей укольчик? — кричит Рома неуверенно.

— Рехнулся?! Без санкции?!

— Меня никто не лю-у-у-уби-и-и-и-ит, — выдаёт Воображала, прервав на секунду рёв, чтобы тут же продолжить с удвоенной энергией. Вконец растерянный студент наваливается на неё всем телом, не переставая при этом бормотать:

— Ну что ты, глупенькая! Кто тебе это сказал? Все тебя любят! Как же тебя не любить, такую хорошую девочку?.. Только плакать не надо… Баю-баюшки-баю… не ложися на краю… — на этот же мотив — Где же этот идиот… ох, хотел бы я узнать… он водички принесёт… — срываясь — Только не надо плакать!..

Воображала хрипит под ним полузадушенно, выгибается дугой.

— Ты что это вытворяешь?! — орёт вбежавший со стаканом воды Рома. — Маньяк! Слезь с неё!

Студент отшатывается от Воображалы.

— Идиот! Я же её просто держал!

— Держал он! Видел я, как ты держал! Стакан лучше держи. На минуту оставить нельзя!

В этот момент Воображала с отчаянным рыданьем бросается студенту на шею. Тот вздрагивает и замирает — в правой руке у него переданный Ромой стакан с водой, а одной левой явно недостаточно для успешного отражения атаки. Воображала рыдает. Но теперь рыдания её носят более упорядоченный характер. Да и желания колотиться затылком о близлежащие поверхности она более не выказывает.

Рома выпрямляется, смотрит на них сверху вниз, замечает ехидно:

— Так-так-так… Знаешь, сколько сейчас дают за растление малолетних?

Во взгляде студента — беспомощная ненависть.

— Идиот! — шипит он, сверкая глазами, — Я пытаюсь убедить её, что мы её любим!

— Говори только от своего имени, извращенец! — Рома чопорно поджимает губы. Студент пытается испепелить его взглядом. Шипит:

— Помог бы лучше!..

Вдвоём они переносят Воображалу на узкий диванчик. Студент с выражением идущего на костер мученика садится рядом, поскольку отцепить Воображалу от его воротника не удаётся даже совместными усилиями. Машинально выпивает воду из стакана, кричит испуганно:

— Да любят тебя, любят!.. Чего привязалась?..

— Не-ет! Я здесь никому не нужна-а-а! Я здесь чужа-а-ая! Домой хочу-у-у! К папе!..

Рома со студентом в панике переглядываются. Теперь они обеспокоены по-настоящему. Рома садится на корточки у дивана, гладит Воображалу по вздрагивающим плечикам:

— Зачем нам к папе? К папе нам не надо. Папа у нас нехороший. Такую хорошую девочку обижал! Играть не давал. В угол ставил. Нет, не надо нам к папе… Зачем нам к нему? Нам и здесь неплохо…

— Плохо!!! — гнусит Воображала. Рома быстро меняет тактику:

— Плохо? Почему же нам тут плохо? Кто посмел обидеть нашу девочку? Вот мы его! И всё снова станет хорошо!

— Плохо! — несговорчиво выпячивает губки Воображала.

— Почему же плохо? — преувеличенно удивляется Рома, — Все тебя любят, игрушки — любые, конфеты там, мороженое…

Воображала выпячивает подбородок, отпускает студента (тот быстро отодвигается на безопасное расстояние), провозглашает мстительно:

— Вы все меня дурой считаете! Да-да, все! И вы тоже! А я не дура!!! — её губы вновь опасно кривятся, голос срывается: — Всё папе расскажу! Что я, не вижу, что ли?! Нашли дурочку, да?! Только и слышу — иди, поиграй!!! И всё время смеётесь! Надо мной смеётесь!..

— Вот и неправда, вот и неправда, ты сейчас злишься — вот всякую ерунду и болтаешь, а когда успокоишься — самой стыдно будет. Кто это тут над тобой смеётся?! Что ты выдумываешь? Все тебя очень уважают… Считают ценным сотрудником…

— Враньё! Враньё! Вы всё от меня скрываете! Что я, не вижу, что ли?!

— Детка, но это же глупо! Что мы можем от тебя скрывать?

— Вам виднее! И я не детка!

— Тебе просто кажется! Если бы ты спросила — тебе бы наверняка сразу же всё рассказали, у нас нет и быть не может никаких секретов…

— О чём вы говорили, когда я вошла?

— ?

— Ты сказал, что мне ответят, если спрошу. Вот я и спрашиваю. О чём вы говорили с дядей Сеней, когда я вошла? Вы о чём-то говорили, но сразу же замолчали, я видела!..

— Когда ты вошла… — растерянно переспрашивает Рома. Он явно не помнит.

Зато хорошо помнит отсевший на край дивана Сеня, хихикает нервно. Но Воображала настроена серьёзно.

— О ногах, — напоминает она. Добросовестно хмурится, стараясь быть предельно точной, и добавляет, — И ещё о манерах…

— О господи… — хрипит Рома полузадушенно. Судя по голосу и выражению вмиг перекосившегося лица — он тоже вспомнил. В углу дивана заходится от беззвучного хохота Сеня, и наступает черёд Ромы бросать на него беспомощно-убийственные взгляды.

Лицо у Ромы такое красное, что светлые брови и узкие ниточки баков, тянущиеся до самого подбородка, выглядят совсем белыми, словно нарисованы мелом. Воображала настойчива:

— Так что же там было о ногах?

Так и не дождавшись ответа от вконец уничтоженного Ромы, она цедит:

— Я так и знала! Опять говорили про меня какие-нибудь гадости! Все вы такие!.. — губы её опять дрожат, глаза заволакивает слезами, в воздухе начинают мелькать разрозненные пока ещё искры.

— О чёрт! — взывает Рома к диаметрально противоположным ранее призываемым силам, поскольку ранее призываемые вмешиваться не спешат. Лицо у него беспомощное…

смена кадра

Комната Врача. Негромкий храп (Врач спит, сидя на полу и привалившись спиной к стене, голова у негт запрокинута, рот приоткрыт). Приглушённый шум улицы.

Тихий голос Конти — он разговаривает сам с собой:

— … И даже тогда это было лишь то, чего я от неё хотел… или ожидал, какая разница… Это я теперь понимаю. Боялся, конечно, — он смеётся тихо, почти беззвучно, — О, как же тогда боялся!.. На работу удирал, в барах тянул до последнего, на улицах часами околачивался, возвращался пешком — лишь бы еще немножко оттянуть. Но на самом-то деле… На самом-то деле не того я боялся, что приду — а там опять чёрт знает что, — опять беззвучно смеётся, — Нет, это тоже страшно, и ещё как! Но это — не тот страх. Не настоящий… даже забавно. Не скучно. Есть, по крайней мере, о чём вспомнить… Н-да… Весело было. А настоящий-то страх, он другой. Совсем другой… Больше всего я тогда боялся, что однажды приду — а дома всё в порядке…

Посмеиваясь, он встает из-за стола. Потягивается, хрустя суставами. Бормочет с иронией, растягивая слова:

— В полном порядке. Тишь да гладь. Как у людей…

Замолкает. Перекатывается с пятки на носок. Говорит уже совершенно серьёзно:

— Вот ведь ужас-то…

смена кадра

Глава 12

Приглушённо звучат тамтамы, их ритм то нарастает, приближаясь, то откатывает, становясь еле различимым.

У Ромы голос человека, доведённого до отчаяния:

— … Просто мужские разговоры!!!

Опираясь огромными ручищами о крышку стола, он нависает над сидящей на стуле Воображалой, но выглядеть при этом умудряется вовсе не угрожающе. Скорее жалко. Рядом с ним — Сеня-студент, и он уже не смеётся.

Воображала сидит на стуле с неприступным и гордым видом, губы её презрительно поджаты, подбородок вздёрнут, руки скрещены перед грудью в демонстративном жесте отрицания. Вместо пижамки и слюнявчика на ней бежевая рубашка с тёмным геометрическим узором и кожаной шнуровкой на груди, вдоль спины и по рукавам до локтей — длинная кожаная бахрома. Время от времени всполохом прорывается яркая расцветка, и одновременно возникает над рыжими волосами индейский головной убор из перьев, а на непроницаемом лице проступает боевая раскраска. Отдалённо звучат тамтамы.

— Понимаешь, — говорит Рома, чуть не плача, — есть такие анекдоты, которых не рассказывают девочкам… не только маленьким девочкам, нет! Что ты! Даже очень взрослым девочкам. Просто не принято. И вовсе это не означает, что над ними смеются… А даже если и смеются — то это не над ними, понимаешь?! Просто это такие анекдоты… А над анекдотами все всегда смеются, понимаешь?..

Не меняя позы, Воображала меряет его презрительным взглядом. Раскраска проступает ярче, отдалённая дробь тамтамов приближается. На голове Сени появляется ковбойская шляпа с воткнутой в неё индейской стрелой, на шее — красный платок. Бряцая шпорами огромных ботфорт, Рома отступает от Воображалы, подходит к Сене — тот с отвращением пытается развязать сложный узел шейного платка, говорит с тихой паникой:

— Если крокодил застанет её в таком состоянии — нам труба. Он не будет разбираться, кто виноват.

Рома кивает, вид у него затравленный:

— У тебя есть идеи? Я спёкся. Она ничего не желает слушать, как об стенку горох.

Сеня хмурится, вытаскивает из-за пояса два старинных шестизарядных кольта, решительно сдирает с шеи платок, сбрасывает на пол проткнутую стрелой ковбойскую шляпу. Ромал смотрит на две одинаковые шляпы с отвращением, тянет просительно:

— Может, я всё-таки глушак врублю? Ну, на всякий пожарный.

— Только на самой малой.

Рома обрадованно щёлкает переключателем.

Антураж Дикого Запада пропадает, смолкают тамтамы. Теперь сидящая на диване с ногами Воображала похожа не на попавшего в плен индейского вождя, а просто на смертельно обиженного ребёнка. Сеня смотрит на неё задумчиво, говорит Роме:

— Ты прав, в таком состоянии её не прошибить, слушать не станет. Нужно встряхнуть как следует, пусть выкричится… хорошо бы, чтобы заплакала, тогда вообще всё сработает. Ладно, с богом…

И — Воображале, громко и агрессивно:

— Да, чёрт возьми, мы говорили о ногах! Не о твоих кривых макаронинах, разумеется! У тебя не такие ноги, чтобы о них хотелось говорить! Мы говорили о Юлькиных ногах, ясно?! И я не обязан перед тобою отчитываться! И разрешения у тебя спрашивать, о чём мне можно говорить, а о чём нельзя, тоже не намерен! Ясно?!

Воображала оскорблённо фыркает, прерывая молчание:

— Враньё! Все враньё! У меня ноги не кривые! А вы и вчера замолкали! И раньше! Не могли же вы всегда обсуждать её жирные ляжки!

— Не твоё собачье дело! — кричит Сеня обрадованно, — Имею полное право обсуждать любые ноги, когда хочу!

— А вчера с самой Юлькой чьи ноги ты обсуждал? — Воображала тоже переходит на крик.

— Не твоё собачье дело! Есть у тебя твои игрушки — вот в них и играй! А во взрослые игры не лезь! Ясно?!..

— Игрушки?! — Воображала вскакивает. — Мне предлагают играть в игрушки?! И когда?! Сейчас! Когда дорога каждая пара рук, каждая минута, когда под угрозой существование самого человечества — они спокойно обсуждают женские ляжки, а мне предлагают играть в игрушки!!! Знаете, кто вы? Вы вредители! Враги человечества! Я выведу вас на чистую воду!!!

Она потрясает перед лицом ошарашенного Сени маленьким кулачком, лицо фанатичное, глаза безумные. Сеня резво отпрыгивает за стол, шипит сквозь зубы, обречённо:

— Вот влипли! Ну, крокодил! Ну, сволочь! Не мог масонами ограничиться!

Воображала пытается дотянуться до него через стол, её пальцы хищно скрючиваются, руки становятся похожи на лапы стервятника, зубы оскаливаются (клыки заметно увеличены). Но Сеня старается перемещаться так, чтобы между ним и Воображалой всегда находился стол, а стол этот слишком широк, и дотянуться через него ей не под силу. На замершего у мониторов очень бледного Рому Воображала вообще не обращает внимания. Вся её ярость направлена на Сеню, зайцем прыгающего вокруг стола. Она кружит за ним, как тень, смотрит ненавидяще, тянет скрюченные пальцы с загнутыми когтями, шипит:

— Наймиты инопланетных монстров! Я до вас доберусь! Я сразу вас раскусила! Вы не случайно отстраняли меня от работы! Пытались усыпить бдительность при помощи мороженого! Не выйдет, господа хорошие! Распечатки, да?! Никаких больше распечаток!!!

Сеня истерично смеётся. Всхлипывает, опять смеётся. Говорит Роме (голос высокий, нервный):

— Узнаешь лексикончик?! Старая задница!..

У Ромы белые даже глаза. Он что-то шепчет одними губами, потом повторяет немного громче:

— Сеня, она свихнулась… Окончательно. Я видел, я знаю, работал с такими… Чёрт, Алика же предупреждали насчёт ЛСД…

Воображала делает в его сторону быструю отмашку когтистой лапой. Рома взвизгивает уже в полный голос, отпрыгивая за край стола:

— Она свихнулась, Сеня, сделай что-нибудь!

Воображала резко оборачивается, вид озадаченный. Замирает и всё остальное, словно на стоп-кадре — прячущийся за столом Сеня, Рома в нелепой позе и с открытым ртом. Упавший со стола пластиковый стаканчик неподвижно завис в воздухе, выплеснувшийся кофе застыл амебообразной резиновой кляксой. В движении остается одна Воображала. Вернее — уже не одна. Она раздваивается — одна ускользает за кадр, а вторая начинает корчить дикие рожи, волосы её встают дыбом, из ушей валит дым, глаза дико вытаращиваются и начинают вращаться каждый сам по себе, уши удлиняются, заостряясь, из угла перекошенного рта вываливается полуметровый язык…

— Не верю! — говорит совершенно спокойно первая Воображала.

Рыжее чудище, уже совершенно ни на что не похожее, начинает трястись и визжать, одновременно отращивая десятисантиметровые клыки и такие же когти, быстро суёт руки а-ля Фреди Крюгер Воображале прямо в лицо. Жест не угрожающий, а, скорее, заискивающий, почти детский — глянь, что у меня есть.

Воображала смотрит скептически. Монстр вопросительно повизгивает. Воображала обходит его вокруг, осматривая со всех сторон критическим взглядом, трёт в задумчивости подбородок. Монстр следит за ней с опаской, вывернув голову на 180*, и пытается вилять свежеотрощенным хвостом. Хвост рыжий и очень лохматый, упруго загнутый кверху, как у длинношерстной борзой (всё это время Рома и Сеня находятся в застывшем состоянии, неподвижными отпечатками на заднем плане, а стаканчик с кофе так и не долетел до пола).

Воображала двумя пальцами брезгливо поднимает рыжий хвост за кончик, качает головой, отряхивает руки, роняет неодобрительно:

— Чушь собачья…

Монстр поскуливает, нерешительно виляет хвостом. И тут же отчаянно взвизгивает — Воображала безжалостно отрывает этот хвост. Срывает с монстрообразного дубля рыжий косматый парик, кусками сдирает слоистую маску с лица, обламывает когти, выдирает вставную челюсть. Одёргивает рубашку, поправляет волосы, говорит удовлетворённо:

— Обойдёмся без лишней экзотики. Внимание! МОТОР!

(Закадровая суета, женский голос:» Кадр бырбырбыр, дубль бырбырбыр». Щелчок. Мужской голос: «Поехали!»).

— Она свихнулась! — взвизгивает Рома, отпрыгивая за край стола.

Воображала оборачивается. Никаких клыков-когтей, личико обиженного ангелочка: бровки домиком, губки бантиком, глаза сиротки Марыси.

— Я поняла… — говорит она тихо, — Это не вы… Это я… То есть, это вы думаете, что я… Вы меня считаете ихней шпионкой, правда? Потому и не доверяете.

Огромные глаза переполняются слезами, крупные капли градом катятся по щекам. Воображала садится на пол, скорбно покачивая головой:

— Злые вы. Уйду я от вас…

— Это я отсюда уйду! — говорит Сеня с тоской. — В спецназе — и то спокойнее было!..

смена кадра

Воображала, танцуя, идёт по коридору. Лицо сияющее, голова запрокинута, глаза закрыты. Звучит бравурный марш, синий плащ вьётся за спиной как крылья (на ней костюм «леди Вольт»). Продолжая кружиться и не открывая глаз, плавным и точным движением заныривает в свою комнату (марш теперь звучит приглушённо).

От двери пункта слежения ей вслед смотрят истерзанные Сеня и Рома. Грязные и мокрые халаты висят тряпками, на шее у Ромы — обрывок ковбойского платка, у Сени из оторванного с мясом кармана торчит сломанная стрела. Он пытается закурить, но ломает третью сигарету подряд. Глаза дикие.

— А не слишком ли? — спрашивает Рома неуверенно. Сеня опять пытается прикурить, на этот раз роняет зажигалку. Руки у него дрожат. Голос хриплый:

— Там двенадцатый уровень сложности. Что она сможет понять?..

— А… вдруг?

— Не глупи. Пусть побалуется… или ты что — хочешь, чтобы она — опять?!

Рома содрогается всем телом. По его лицу видно, что он совсем этого не хочет.

смена кадра

Дежурная часть.

За столом теперь Михалыч, по уныло-терпеливому лицу видно, что дежурство не относится к числу его любимых занятий. Лейтенант на этот раз выглядит гораздо веселее, удобно устроившись на краю стола. Разгневанный человечек потрясает перед ними стопкой отпечатанных листов:

— …это нельзя даже назвать просто хулиганством!.. Это же форменная дискредитация! И что характерно — намёк на мою профессиональную несостоятельность! Злостная порча оборудования! Пришлось вызывать бригаду специалистов… Что характерно — они до сих пор не смогли устранить! Форменный бандитизм! Да если бы только этот вирус! Что характерно — повсеместно ведь, понимаете?! Повсеместно!

Михалыч смотрит страдальчески, говорит успокаивающе:

— Хорошо, хорошо, я понял… но от нас-то вы чего хотите? Поймать этих хакеров? Хорошо, мы будем их ловить… Заявление вы написали, мы его приняли. Теперь несколько стандартных вопросов. Подумайте, кто из ваших коллег мог бы сотворить эту грубую шутку? Не торопитесь, хорошенько подумайте.

— Коллеги! — человечек презрительно фыркает. — Сказали бы уж лучше — завистники. Было бы правильнее! Что характерно, любой бы из них был бы только рад! Но вряд ли. Кишка тонка. А эти гадёныши будут безнаказанно…

— Хорошо, хорошо, — Михалыч успокаивающе поднимает ладони. — Мы обязательно проверим. И, если окажется…

— При чём тут эти, с позволения сказать, коллеги?! Что вы мне ерунду-то городите?! Что характерно, это же какая-то новейшая технология! Да будь у любого из них такие возможности… Уж лучше тогда конкурентов проверьте. Что характерно, кому-то должен быть очень выгоден срыв номера! Вы хоть представляете себе, какие это деньги?!

— А этот срыв… он обязателен?

— Конечно! Что характерно, они отлично знают, что я не дам согласия на правленый без моего ведома материал! Это был бы прецедент, понимаете?! А моя статья тоже обязательна, что характерно, анонс уже был, интерес подогрет. Нет, они всё хорошо рассчитали.

— Послушайте, я, конечно, не специалист… — вид у Михалыча несчастный, как у ленивого и достаточно мудрого кота, которого слишком активные и недостаточно мудрые хозяйские дети пытаются использовать вместо половой тряпки. — Мне не совсем понятно, в чём проблема? Если редактор согласен с вашим вариантом, то кому какое дело до этих шутников? Перепечатайте заново…

— Да в том-то и дело, что я не могу перепечатать это! — человечек со всего размаха шлёпает на стол пачку листов, — Я пытался! Всеми способами! На разных машинах! Но у нас в редакции — ни одной нормальной машины! Все с этой вирусной придурью! Все! Что характерно!

Михалыч крякает. Чешет волосатую грудь. Искоса бросает злой взгляд на радостного старлея. Говорит осторожно:

— Техника — оно, конечно… того, этого. Но раз уж так… хм-м… вышло… Почему бы просто не взять ручку и не… хм-м… исправить? По старинке?

Выражение лица сочувственно-добродушное и очень терпеливое. Акула пера секунду смотрит на него, наливаясь тихой злобой, шипит ядовито:

— Умный, да?! — неожиданно суёт пачку гранок и маркер Михалычу, кричит с ненавистью. — На! Сам попробуй! От руки! По старинке!

— Гражданин, а вот за оскорбление при исполнении… — с полтычка заводится старлей, и даже встаёт, делая намёк на движение в сторону зарвавшейся акулы, но Михалыч вдруг говорит изменившимся голосом:

— Ша!..

Негромко вроде бы говорит. Но оба оборачиваются к нему. Камера крупным планом выхватывает замазанный чёрным кусок текста, над которым от руки написано «Электра», и успевает поймать тот момент, когда по буквам проходит лёгкая рябь, слово разрывается на два, изменяясь. Теперь почерком Михалыча над зачёркнутой фразой написано «Леди Вольт».

Удивлённый свист. Голос старлея растерянно:

— Ничего себе!..

— Вот видите? — говорит акула пера устало, и становится видно, что никакая это не акула, а просто насмерть перепуганный карась со вставной челюстью.

В дверях возникает растерянная машинистка с листком.

— Ребята, тут какая-то ерунда получается… Я отчёт оформляла, по делу Конти… Ну, помните, с потеряшкой, он заявление отозвал, а с контроля сразу не сняли… И, похоже, что-то с принтером. Вроде бы не сломался, но… Как только доходит до имени…

Она замолкает испуганно, потому что все оборачиваются к ней. Голос Михалыча мягок и обманчиво ленив:

— Ну так и что же там с именем?

— Вы будете смеяться! — обиженно говорит машинистка, выставляя перед собой лист, как щит.

Старлей, хихикая:

— Что, тоже Леди Вольт!

Машинистка (растерянно):

— А как вы догадались?..

Пауза.

Михалыч (в пространство):

— И что нам теперь с этим делать?..

смена кадра

На сером экране компьютера два коротких синих слова «Конец игры».

Несколько секунд Воображала продолжает смотреть на экран, лицо напряжённое. Встряхивает головой, трёт пальцами виски. Задевает прицепленные датчики, машинально отдирает их. Медсестра невозмутимо подхватывает провода и пытается прилепить датчики на место. Воображала второй раз их отбрасывает, думая о своём. Медсестра с таким же невозмутимым видом пытается прикрепить их опять.

Воображала встаёт, и медсестра отлетает к дальней стене, сшибая на пути людей и приборы. Лицо удивленное.

С разных сторон к Воображале бросаются сразу несколько человек, она отшвыривает их взглядом. У неё жёлтые глаза, сильно увеличенные клыки и манера по-волчьи подтягивать верхнюю губу. Она стоит, втянув голову в плечи и засунув руки глубоко в карманы брюк (расцветка нестерпимо-яркая, ядовитая, почти светящаяся). А вокруг взрываются мониторы, падают шкафы, вихрем закручиваются серпантинные ленты распечаток, осколки стекла, обломки мебели. Включается сирена…

смена кадра

Грохот вышибаемой двери. Она падает в комнату, через неё перепрыгивают ребята в пятнистых комбинезонах. Мгновенно рассредоточиваются.

Конти смотрит на них обиженно:

— Вот же гадство!.. Заметь — именно тогда, когда кончились патроны…

Качает головой, протягивает руки с сомкнутыми запястьями, как для наручников:

— Вяжите! Но попрошу отметить добровольное…

Его аккуратно отодвигают в сторону, толкают обратно на диван со словами:

— Посиди, отец, про тебя приказа не было…

Глава 13

Конти переводит растерянный взгляд на Врача, тот вжимается в стенку, протрезвевший и наглеющий от страха:

— Я никуда не пойду!

— Ну, это-то как раз вовсе и не обязательно, — успокаивает его Конти философски. — Шлёпнуть они тебя могут и здесь.

Один из громил оборачивается неодобрительно. Информирует:

— Велено живым. И вежливо.

Конти смотрит непонимающе, потом, хохоча, валится на диван, давит сквозь смех:

— Нашёлся!.. Я же говорил! Нет, ты понимаешь, да?! Всё-таки нашелся, хотя бы один!.. А Тори, она… девочка послушная!..

смена кадра

Грохот. Клубящаяся пыль. Вой сирен.

Воображала идёт по коридору. Перед ней всё взрывается, за ней — рушится. Падают огромные балки железобетонных перекрытий, трескаются стены, мыльными пузырями вспучиваются бронированные панели, оседают камни. Сквозь грохот временами прорывается бравурный марш.

Проблеском — десятилетняя Воображала в белом халате идёт по коридору больницы. Не идёт — танцует (в бункере у неё походка более тяжёлая, а лицо — злое). Вой сирен. Мигание аварийной системы. Шипение вырывающейся из порванных труб воды и перегретого пара.

Дядя Гена быстро почти бежит по перекошенному коридору. Тучи пыли, оторванные панели, перепутанные провода и кабели висят рваными космами, обломками костей торчит арматура. Что-то искрит. Под ногами хрустит стекло.

Рядом семенит Рома.

— Идиоты! — шипит Дядя Гена, перепрыгивая через крупный обломок. Рома чуть не плачет. Бормочет с отчаяньем:

— Но кто бы мог подумать!.. Двенадцатый уровень!.. Там и из наших-то не всякий… Она же не специалист!..

— Сборище идиотов! Вы бы её досье почитали, прежде чем! Она в генной инженерии с шести лет! Если она не специалист, то кто?!

смена кадра

Грохот взрывов. Ночь. Рёв моторов. Треск пулемётных очередей. В полумраке — быстрые тени, мигающие фары. Шум низко летящих вертолётов. Зарево разрастается, красный цвет перекрывает все остальные, наливается пронзительной карминовой яркостью, застывает.

Голос диктора:

— На западе области вероятны проливные дожди…

Появляется бархотка на тонкой костяной ручке, полирует алый ноготь.

Голос диктора:

— Министерство обороны в лице генерала Щукерака категорически отрицает вероятность какой-либо связи вчерашнего землетрясения с проведением испытания нового вида вооружений на полигоне Капустина Яра. С такой же категоричностью отвергает генерал и высказанное на страницах печати предположение о возможной аварии на этом полигоне, объясняя введение в области военного положения временной мерой в свете проведения плановых учений. В свою очередь представители оппозиции настаивают на достоверности находящейся у них информации, при этом отказываясь, однако, от обнародования…

В кадре появляется кисточка и ставит на алый ноготь аккуратную черную точку.

смена кадра

Грохот. С потолка сыплется мусор.

Проблеском — десятилетняя Воображала идёт по белому коридору. Бравурный марш.

Пыль висит плотными клубами, перемигиваются тревожные сигналы. Приглушённый вой сирены. Кто-то кашляет, кто-то ругается. Из клубов пыли выныривает Дядя Гена, спрашивает кровожадно:

— Где Алик? Где этот кретин?!

— В изоляторе.

Рома передёргивается. Поясняет:

— Она вообразила, что он п-проглотил к-к… к-крыс… л-лабораторных… в-всех. Живьём…

— Мало! Я бы их ему… — Дядя Гена замолкает, хмурится и спрашивает, резко меняясь в лице: — Что — тех самых? Из закрытого отсека?

Рома кивает с несчастным видом.

Дядя Гена с мрачным удовлетворением:

— Так вот почему сирена…

Грохот. Бравурный марш.

Воображала прорывается сквозь вихрь зеркальных осколков (не понять — бункер или больница). Ощущение неудержимости, почти всемогущества. Нет на свете ничего, что могло бы её сейчас остановить. Одним прыжком преодолевает лестничный пролёт, халат — крыльями за спиной. Ударом руки проламывает кирпичные стены, словно они из картона. Протискивается сквозь бронированные двери — в броне остается оплавленная дырка по форме её тела. Вой сирены.

Чей-то спокойный голос:

— Включайте генератор!

Робкое возражение:

— Но установка не опробована, и вся ответственность…

Щелчок. Низкое гудение.

Воображала в прыжке со всего размаха налетает на каменную стену. Её по инерции протаскивает вдоль, разворачивает. Бравурный марш рассыпается на отдельные звуки, обрывается жалобным всхлипом.

Проблеском — идущая по коридору больницы десятилетняя Воображала тоже словно налетает на невидимую стену. Замирает. Потом в абсолютной тишине что-то беззвучно кричит и бросается бежать по длинному пустому белому коридору. Вдоль бесконечного ряда стерильно чистых окон слева и закрытых дверей справа. В самом конце коридора одна дверь открыта. Рядом — маленький человечек с каталкой…

Ближе, ближе, изображение дрожит, мечется, почти ничего не видно…

Воображала в бункере ещё раз пытается пробить кирпичную стену, так легко подававшуюся ранее. Бьётся в неё сначала плечом (в полной тишине), потом спиной, хватает ртом воздух, сползает на пол.

Десятилетняя Воображала в больнице останавливается у открытой двери. Санитар вывозит из палаты отключенный реабокс. Задержавшись, переворачивает табличку на двери пустой стороной вверх. Белый лист с красным кружком посередине. Белизна заливает кадр. Нарастающий звон.

смена кадра

Воображала сидит на белом полу у белой стены. Футболка её по цвету почти не отличается от стены, а брюки — от пола, волосы словно присыпаны пудрой. От людей в бункере её отгораживают несколько слоёв бронестекла, из-за чего изображение нечёткое.

У пульта — Дядя Гена и незнакомый техник. Техник нервничает, вертится, бубнит через плечо:

— Поляризованное излучение, блокируя негативные действия объекта путём подавления альфа и сигма ритмов, одновременно снижает и практическую ценность объекта как такового фактически до нуля. Таким образом, ситуация патовая. Технически мы в состоянии увеличить интенсивность более чем впятеро… — щёлкает переключателем, отводит рычаг до упора влево. Воображала окончательно обесцвечивается, сползает на пол, подтягивает колени к груди, съёживается, — Обратите внимание на характерную позу зародыша! Но в ступоре объект не представляет интереса даже как… э-э… собственно, объект. А стоит нам снизить напряжение от оптимального хотя бы на двадцать процентов… — новое движение рычага. Волосы и футболка Воображалы наливаются ярко-оранжевым. Плавным и очень хищным движением она приподымается на четвереньки, мягко вскидывает голову. Глаза у неё тоже оранжевые и очень-очень злые, улыбочка неприятная. Бронестекло начинает мелко и противно дрожать, покрываясь рябью.

— Сами видите… — техник пожимает плечами и возвращает рычаг в прежнее положение. Воображала последний раз вяло оскаливается, быстро выцветая.

— Она не идёт на контакт, мы за эти дни испробовали все возможности…

Техника прерывает смех. Смеётся Врач. Он стоит между двумя охранниками, на скуле — длинная свежая ссадина, мятый костюм в пыли, улыбка вызывающая. Обращается он персонально к Дяде Гене, остальных просто игнорируя:

— Почему она о сих пор жива? Всё ещё пытаетесь извлечь пользу или…

У Дяди Гены каменеет лицо, Рома меняет позу, техник бросает на него быстрый взгляд.

Врач заходится от смеха, бьёт себя по коленкам.

— Пробовали! Зуб даю — пробовали!.. А не вышло!.. не вышло, да?! Очень военная точка зрения — если не удалось сразу пристукнуть, можно и поговорить. А не вышло — тут и про меня можно вспомнить. А вот хрен! Раньше надо было. Не буду. Ясно?

Опять смеётся. Дядя Гена бросает короткий взгляд в сторону, камера переходит на обесцвеченную Воображалу — та сидит, по-прежнему равнодушно глядя прямо перед собой.

Звук удара. Смех превращается в судорожный вдох. Очень спокойный и очень отчётливый голос врача:

— А это вообще не довод. Даже с военной… точки зрения.

Дядя Гена кивает. Короткая возня. Хрип. Звук упавшего тела.

смена кадра

Лязг замка. Воображала поднимает голову (глаза бледно-жёлтые, клыки, оскал).

Двое в пятнистой форме швыряют на середину камеры Врача. Рубашка на нём порвана и в пятнах, пиджака нет, лицо разбито в кровь. Он остаётся лежать почти неподвижно, только вяло переворачивается на спину. От его пальцев и щеки на белом пластике пола остаются красноватые полосы.

Некоторое время Воображала смотрит на него, продолжая скалиться. Потом осторожно приближается, опускается на корточки.

Вид у неё озадаченный.

Сидя на корточках, вытирает кровь с лица Врача мокрым платком. Врач открывает мутные глаза, смотрит невидяще. Потом взгляд его приобретает осмысленность, глаза расширяются. Он отшатывается от Воображалы, что-то бессвязно бормочет, быстро и неразборчиво. Воображала тянется положить ему на лоб мокрый платок, он отталкивает её руку, уворачивается. Закрыв глаза, говорит отчётливо, словно выталкивая слово по слогам:

— Не-на-ви-жу…

смена кадра

Дежурная часть.

Открытая дверь в кабинет. Михалыч запирает сейф, сгребает из ящиков стола в портфель разную канцелярскую мелочь. Выражение лица философское (как у кота, получившего от хозяев взбучку за то, что приволок задавленную крысу на подушку). Проходящая по коридору секретарша задерживается у двери, спрашивает, качнув жиденькой папочкой:

— Это то, что не забрали гебешники. В архив?

Михалыч смотрит на лёгонькую папочку тяжёлым взглядом. Вытягивает губы трубочкой. Говорит задумчиво:

— Оставь пока.

Подошедший старлей говорит осуждающе:

— Тебе что, больше всех надо?

Михалыч молча жмёт плечом. Суёт папочку в портфель, защёлкивает замок.

— Дело закрыто. Да и вообще — не наше оно, это дело-то, гебешники забрали, сам же видел…

Михалыч не отвечает, молча запирает стол, оглядывает кабинет — не забыл ли чего. Старлей смотрит насмешливо:

— Эх, старшина, старшина, никогда ты не будешь майором! Мало тебе, что на месяц в патруль, так ты опять нарываешься!

смена кадра

Конти (осторожно, но с лёгкой угрозой):

— Опять твои штучки?

Воображала (ей лет девять) кричит скандально, с надрывом:

— Да причём тут я?! Я её и пальцем! Да я вообще!

— Ладно-ладно, знаю я, как ты можешь «вообще»… — Конти мнётся, потом всё-таки спрашивает, хотя и неуверенно:

— А… тогда… Ну, в самом начале, когда ты её делала… Ты не могла случайно, а? Нет, не нарочно, что ты, просто, понимаешь, случайно что-нибудь не так соединила… Человеческий организм — штука сложная, а ты тогда совсем ещё мелкая была…

Воображала с видом оскорблённого достоинства скрещивает руки на груди. Молчит. Через гордо выпяченную грудь натянуто три флажка — знака семафорной азбуки «следую своим курсом».

По холлу проходит Анаис (ей три года). Походка уверенная, на ребёнка она не похожа — чёрные лосины и перчатки, алые туфельки и платье-стрейч. Очень аккуратное каре, ярко-алые губы. На Конти и Воображалу, которые, замолчав, провожают её взглядом, не обращает внимания. Но на верху лестницы оборачивается через плечо. Быстрый взгляд, лёгкая полуулыбочка.

— Можно подумать, — бормочет Воображала, обращаясь к стенке, но так, чтобы Конти слышал, — что мне здесь доверяют! Можно подумать, я не знаю, что тут некоторые таскали кое-кого по врачам уже полгода, а меня спросить соизволили только сейчас!

Флажки трепещут на натянутом от плеча к плечу тросике, словно от ветра. Конти вздыхает, говорит виновато:

— Ладно бы — просто не говорила. Но ведь она и не плачет даже! Дети должны плакать, это нормально. А она — ни разу…

Воображала непримиримо вскидывает подбородок:

— Ну, один-то раз она орала, и ещё как! Ничего я тогда не напортачила!

— Но почему же она тогда молчит?

Воображала фыркает. Чеканит с ехидной мстительностью:

— Вот у неё и спроси!..

смена кадра

Белая камера. Лежащий на белом полу Врач судорожно вздыхает, разлепляет спёкшиеся губы, не открывая глаз, просит:

— Пить…

В кадре появляется кружка-поильник с длинным носиком. Врач пьёт, давясь и задыхаясь. Вода течёт по лицу, глаза закрыты.

— Который час?

— Утро. У меня нет часов, но если надо — могу глянуть у кого-нибудь из охраны…

Договорить Воображала не успевает — Врач широко распахивает глаза, лицо его искажается:

— Ты?! — Глаза безумные. Отшатывается, вжимаясь в стену, бормочет быстро, в полубреду: — Ты, конечно, конечно же ты, кто же ещё, за что, что я тебе сделал?!

Воображала испугана, отодвигается к противоположной стене, втягивает голову в плечи, моргает. Кружка с грохотом катится по полу, с таким же грохотом распахивается дверь. Двое в пятнистых комбинезонах грубо хватают Врача, тащат наружу. Он начинает выть, выворачивается у них в руках, его волокут. От двери, извернувшись, он кричит Воображале:

— За что?! За что?! Что я тебе сделал?!..

На своих конвоиров он не смотрит, только на неё — с ужасом и отчаяньем, пока за ним не захлопывается дверь.

Всё происходит так быстро, что по полу ещё продолжает катиться брошенная кружка — очень громко в наступившей тишине.

смена кадра

Анаис идет по бункеру.

Она изящна и совершенно безвозрастна. Во всяком случае, выглядит никак не на свои шесть-семь лет. Чёрные колготки-сеточки, алые туфли на высоком каблуке, алая юбка, узкая и длинная, с разрезом и широким чёрным поясом. Алая шляпа и перчатки, чёрная вуалетка. Все — подчёркнуто новенькое, броское, кукольное. По бункеру идёт не ребёнок и даже не маленькая женщина — живая кукла, красивая, изящная, ненастоящая.

Её не замечают, но предупредительно расступаются и словно бы нечаянно открывают нужные двери. В том числе — и запертую на множество замков дверь в белую камеру, где стены усилены несколькими слоями бронестекла.

Воображала сидит в углу, свесив голову на грудь. То ли спит, то ли просто устала. Врач лежит лицом вниз на полу в полуметре от неё. Анаис аккуратно обходит его, останавливается рядом с Воображалой.

Воображала поднимает голову.

Некоторое время они молча смотрят друг на друга, Анаис — с лёгкой снисходительной улыбочкой, Воображала — с быстро меняющимся выражением, безучастно, озадаченно, радостно-удивлённо. Анаис чуть заметно кивает в сторону двери.

Проблеском — корабль. Шум моря. Белые паруса наливаются алым. Секундная задержка камеры — на центральной мачте три флажка морского семафора. «Следую своим курсом».

Наложение изображений и шумов. Сквозь накатывающие волны видно, как Воображала встаёт, делает шаг вперед. На алом шёлке парусов проступают аккуратные черные горошины, цвет парусины постепенно светлеет, вызолачивается до ярко-оранжевого. Плеск воды о деревянный борт, шум прибоя накатывает. Стихает.

Тихий стон. Шорох.

Воображала оборачивается, обрывая сдвоенность изображений и шум моря. Опускается на корточки. В её руках — кружка-поилка.

Врач неподвижен, дышит ровно.

Воображала растерянно оглядывается, но Анаис в камере уже нет. В бронестекле мигают отблески разноцветных огоньков с пульта. Сначала они красно-оранжевые. Потом красные гаснут.

смена кадра

Мигают разноцветные огоньки разложенной на полу новогодней гирлянды. В углу частично украшенная ёлка. У стола — Конти с ложки кормит Анаис, той года полтора. Чёрные ползунки в алый горох, кружевной слюнявчик, невозмутимое личико с очень яркими губами и чёрной обводкой вокруг узких глаз.

Конти говорит вполголоса:

— Когда же ты у нас заговоришь-то, а?..

Воображала (ей около восьми, голубая бескозырка, оранжевая тельняшка), сидя на полу, нанизывает на шнурок морские сигнальные флажки. Растягивает низку:

— А это?

Конти бросает косой взгляд:

— Ложусь в дрейф, жду инспекцию, дайте подтверждение, приветствую.

— А это?

Конти косится:

— Если перевернуть — то это будет Новембер Чарли. Ну, что-то типа СОС.

Глава 14

Воображала делает большие глаза, сочувственно кивает головой и говорит торжественно:

— Бульк!.. А если так?

Взлетевшая охапка флажков рассыпается, зависает, вытягивается, как по ниточке. Обматывает ёлку длинной спиралью. Конти критически осматривает флажки. Хмыкает:

— Бред собачий. Хотя вон там — предупреждение о неприятеле, пожелание счастливого пути и отказ навигационной системы. А слева — заверение о неприкосновенности вызываемых на переговоры парламентёров, усиление срочности и карантин.

— А так?..

Вторая спираль закручивает вокруг ёлки оставшиеся флажки, три шнура повисают на стенах. Оставленная без присмотра Анаис достаёт из коробки с украшениями самый большой шар — алый в чёрную крапинку.

— А, не знаю… — Конти собирает со стола детскую посуду на поднос, сдвигает в угол, — Займись лучше шариками, пока Анаис их все не раскокала.

Воображала оборачивается, смотрит сначала на Конти, потом на Анаис, говорит со значением:

— Она — не раскокает…

Конти не замечает напряжения в её голосе — он занят откатыванием столика к стенке. Пожимает плечами:

— Но ведь и не повесит же!

Воображала фыркает многозначительно:

— Это уж точно!..

Конти замечает неодобрительность интонации, оборачивается:

— Как тебе не стыдно! Она же маленькая!..

— Маленькая, маленькая… Всегда она у тебя маленькая! Это не честно! Пускай бы день она маленькая, день я, а то всё время она, да она… — продолжая ворчать, Воображала ногой сдвигает оставшиеся на полу флажки. Их три.

— А это?

Конти смотрит. Кривится:

— А-а-а… Следую своим курсом… Приказ ни во что не вмешиваться.

— Почему?

— Потому что приказ.

Некоторое время Воображала думает.

— В смысле — пошли все на фиг?

— В смысле…

— Но ведь это плохо! Их потом накажут, да?

— В том-то и штука, что не накажут. Приказ у них такой — курсом своим следовать, ни на что не отвлекаясь.

— Даже если вдруг пожар?

— Даже.

— А люди погибнут?..

— А приказ?

— А… это, ну… совесть всё-таки?..

— Но ведь всё-таки — приказ?..

— Нехорошо как-то.

— А вот это, кстати, ещё вопрос… Может быть — и не хорошо. А, может быть — очень даже хорошо. Думаешь — так не бывает? Ладно, представь — идёт человек, торопится очень. Яма с водой, в яме котёнок тонет. Кричит, надрывается, маленький такой, жалко. А человек мимо проходит, спешит очень. Это как — хорошо?

— Нет, конечно!

— А человек — врач. Он спешит к больному ребёнку. Мальчик маленький, глупый, пуговицу проглотил, задыхается… Врач остановился, спас котёнка. А мальчик задохнулся. Хорошо?..

— Нет, конечно…

— Так всё-таки — хорошо то, что он мимо прошёл, приказ имея, и котёнка не спас, или плохо?

Воображала думает долго. Хмурится, молчит, теребит нижнюю губу, упрямо вертит головой. Наконец — авторитетно и безапелляционно:

— Надо было успеть! И котёнка, и мальчика. Он же врач! Значит, должен был всё успеть!.. — и зевает широко, с хрустом.

— Э, да ты спишь уже!

— Неправда! Вовсе я даже и не сплю!

— А пора бы! Времени-то сколько, знаешь?

— Новый Год же!..

— Новый Год завтра. А сегодня ещё старый. Так что — шагом марш!.. Эй, заодно и Анаис забери!

Воображала мстительно фыркает, над её головой взмывают три флажка. Гудит, имитируя пароходную сирену, крутит плечами, словно гребными колесами и уходит, ехидно скалясь через плечо.

Анаис с шариком в руке смотрит на Воображалу и Конти с лёгкой снисходительной улыбочкой — так взрослые смотрят на расшалившихся детей.

смена кадра

Белый пол камеры. Врач открывает глаза, и тут же снова их зажмуривает, сморщившись:

— Опять ты. Конечно. Я так надеялся, что это просто кошмар. А это — ты…

Воображала сидит в углу, лицо равнодушное, глаза сощурены. Замечает спокойно:

— Рёбра я срастила, руку тоже. Синяки сами пройдут, лень возиться было.

Врач смеётся, приподнимаясь у стены:

— Конечно! Ну да, конечно!.. Как же иначе. А я-то, дурак… Теперь понятно, — он осторожно вертит головой, проверяет подвижность рук. Бросает на Воображалу острый неприязненный взгляд. — Ничего личного, правда? Справедливость торжествует.

— Мог бы, между прочим, и спасибо сказать. Как вежливый человек.

Врач усмехается хищно, и нет в этой его усмешке ничего весёлого.

— Дело не во мне, правда? Я-то всё голову ломал — за что же ты меня так… А тебе ведь всё равно было, правда? Я просто вовремя под руку попал. Вот и всё. Не повезло. Подвернулся не под то настроение. У всех бывает. Только не все могут срывать его на тех, кто случайно подвернулся. Тем более — так.

— Я не понимаю.

— Всё ты понимаешь. Уверен, ты никогда не обрывала мухам крылышки. И кошек за хвост не дергала. Ведь не дергала же, да?.. Ну, ответь, не дергала?!

— Не дергала. При чем тут кошки?

— Пра-авильно! Тебе это просто неинтересно, правда? Зачем самой пачкаться, когда можно чужими руками? Да и что такое — кошки?! Мелко. Гораздо интереснее, когда с людьми. И, главное чтобы — чужими руками.

— Не понимаю…

— Брось! Я-то, дурак, думал, что ты меня ненавидишь. Меня, лично, понимаешь? Всё понять пытался — за что. А дело не во мне, всё гораздо проще. Объект не важен, важно действие. Не я, — так тот же Рома… Или Алик. Впрочем, Алика ты уже… Хоро-ошие игрушки, правда?! Только ломаются быстро. Но это не важно. Их же полно вокруг, таких игрушек. А тут ещё и я подвернулся. Вполне можно пожалеть. Но сначала… Для того, чтобы игрушку можно было пожалеть, её ведь нужно сломать. Чего её жалеть, если она новенькая да целенькая? Если ей не больно?..

Вздрагивает, щурится. Улыбка жёсткая. Говорит размеренно и отчетливо, словно припечатывая каждую букву:

— Нельзя срастить несломаное.

Воображала неподвижна. Смотрит на него широко открытыми глазами. Она напугана и растеряна. У Врача глаза дикие, лицо дергается, голос быстрый, сбивчивый:

— Эти идиоты думают, что сами тебя сюда загнали!.. Нет, представляешь, они всерьёз так думают! Смешно, правда?.. Но я-то знаю… — хихикает, грозит Воображале пальцем. Внезапно становится очень серьёзным, почти злым. — И ты — ты тоже знаешь…

У Воображалы странное выражение лица. Она готова заплакать.

— Не понимаю…

Врач хихикает, подмигивает, грозит пальцем. С неожиданной яростью:

— Врёшь!!! Всё ты понимаешь!. Это они — не поняли. И не поймут уже! Но я… Я слишком хорошо тебя знаю.

Внезапно успокаивается, переворачивается на спину, смотрит в белый потолок. Говорит задумчиво и грустно:

— Иногда я думаю — а есть ли я вообще? В смысле, на самом деле? Сам по себе. Или я тоже просто тобою выдуман? Нужен был тебе вот такой персонаж, вот ты меня и…

смена кадра

— Неправда! — голос Воображалы звонок и напряжен. — Это всё неправда! Мой папа не такой! Ему нечего было бояться! Это же просто смешно! Я никогда не делала ничего такого! Бояться меня?! Смешно!..

Врач тоже на взводе, но говорит тихо, его голос сочится ядом:

— О, какая милая оговорочка — это твоё вечное «Я»! «Я не делала», «Я ни разу»!.. Только ведь тебе-то и не надо — самой. Самой не так интересно, правда? — Врач хихикает, качает головой. — Это же просто с ума сойти! Жить рядом с таким каждый день, годы и годы. И деться-то некуда… Он же наверняка всё понял. Давно уже. Я и то догадался. А сколько я тебя знаю?.. без году неделя. А он? Конечно же, понял, он умный. Но — деться-то некуда! Вот ведь ситуация, врагу не пожелаешь. Смешно, говоришь? О да, смешно…

Смех переходит в стон. Врач трясёт головой, бормочет быстро с закрытыми глазами:

— С утра до вечера, и так без конца, рядом, рядом, тут поневоле уйдёшь в работу, больше-то некуда ему было уйти, бедному… — длинный всхлип.

Лицо у Воображалы похоже на белую маску в ореоле ярко-рыжих волос. Черты неподвижны, живут лишь глаза. Врач не смотрит на нее, его глаза закрыты, смеётся, качая головой, продолжает, всё убыстряя темп:

— Очень удобно, а что? Всегда чужими руками, пай-девочка, умница-скромница… и, разумеется — только из самых лучших побуждений, и никак иначе! Ты только спасаешь. только помогаешь, ломают всегда другие, а ты вроде как бы и ни при чем, ты приходишь потом. Как добрая самаритянка. Когда пациент уже готов. И всегда. вегда. всегда из лучших побуждений… Тебе же со стороны виднее, что для любого из нас лучше, со стороны всякому виднее, вот только что он может, этот всякий, кроме как дать совет, которому всё равно никто и никогда… — Врач раскрывает глаза. Говорит внезапно охрипшим голосом. — Но ты… Ты-то у нас — не всякий. Вот ведь ужас-то.

Пауза.

Лицо Воображалы — белая маска на фоне белой стены. Смех Врача:

— Ещё бы ему не бояться! До судорог! До обморока! До щенячьего визгу!!!

— Неправда!!! — Воображала кричит. Лязг замка. Врач давится смехом, мотает головой в сторону открывающейся двери:

— Вот опять ты затыкаешь мне рот! И опять не сама, чужими руками. Правда — штука малоприятная, да?

— Это — неправда!

— У тебя двойка по физике, — неожиданно меняет тему Врач, поднимаясь навстречу охранникам почти удовлетворённо (те напоминают декорации или роботов из плохого спектакля, движения автоматические и замедленные). В голосе Врача больше нет насмешки, он резок и презрителен: — Почему?

Рыжие волосы, белая маска. Упрямый подбородок, растерянный взгляд:

— Ты сам знаешь…

— Не знаю!

Воображала щурит глаза, запрокидывает голову:

— Потому что физик — сволочь!

— Неправда. Это просто тебе взбрело в голову, что он — сволочь. Я знал его раньше, до того, как ты с чего-то там навоображала себе…

Лязг захлопнувшейся двери.

Тишина.

— Это неправда… — говорит Воображала очень тихо. Упрямый подбородок дрожит.

смена кадра

Крупным планом — лицо Фрау Марты, произносящей с мрачноватой гордостью:

— Бросил, конечно. Куда он денется? Она же это всерьёз вообразила…

Сквозь нарастающий звон — умоляющий голос Конти (он сидит на корточках перед шестилетней Воображалой, лицо несчастное):

— Тори, что ты говоришь… она не такая…

Воображала топает ножкой:

— Почему ты мне не веришь?! Я же лучше знаю!..

Звон нарастает до нестерпимости. Звук лопнувшей струны.

смена кадра

Белая камера. Шелестящий голос Воображалы:

— Это неправда…

Её почти не слышно. На неподвижном лице очень странно лежат тени, делая его похожим на сшитую из мелких лоскутков маску. Углы рта и глаз у этой маски слегка перекошены.

смена кадра

Лязг захлопывающейся двери. Врач падает на пол лицом вниз. Осторожно подтягивает под себя руки, садится. Поводит плечами, поворачивает голову, прогибает позвоночник. Усмехается невесело:

— А ты, похоже, учишься держать себя в руках. На этот раз сращивать ничего не придется и даже почки не отбиты. Что ж, спасибо и на этом.

На Воображалу он не смотрит.

— Всегда пожалуйста.

Она сидит в углу, очень прямая, лицо застывшее. Голос ровный, отрешённый, скорее задумчивый, чем угрожающий:

— Ладно, допустим. Убедил. Я моральный урод. Садистка, любящая живые игрушки. А ты — моё очередное развлечение. Забавные у меня вкусы… ладно, допустим, на безрыбье и пони — носорог. Но что мешает мне улучшить игру? Ведь стоит мне только захотеть — и ты станешь куда более интересной игрушкой. Благодарной. Обожающей. Готовой умереть за возможность целовать пыль у моих ног… Я что-то забыла? Неважно. Так оно и будет, стоит мне лишь… И самое смешное, что ты действительно будешь мне благодарен. Искренне. От всего сердца. Так что же мешает мне просто захотеть?..

Лицо Врача твердеет. Он смотрит на Воображалу, не мигая. Пауза быстрая, еле заметная, Воображала первая отводит взгляд. Врач продолжает смотреть, всё больше мрачнея. Говорит очень тихо:

— Ты сейчас не о том, да? И сама это знаешь.

Воображала вздрагивает, смотрит испуганно. Врач продолжает очень тихо, почти шёпотом, и непонятно, чего больше за его яростью — ненависти или страха:

— Ты ведь знаешь, чего они хотят, правда? Ты ведь сама им это подсказала… Не смей, слышишь!..

смена кадра

— Да не собираюсь я! — Воображала срывается на крик. — Что я, не понимаю, что ли?!

Врач тоже кричит:

— О, ты всегда всё понимаешь! И что в итоге?! Ты вокруг посмотри! Нет, ты посмотри! Глупо оживлять кошмары! Но ещё глупее идти у них на поводу! Не смей, слышишь?!

— Убирайся к дьяволу!

Воображала почти взвизгивает. Лязг двери. Врач замолкает, глядя на охранников. Воображала напрягается, выцветает. Вошедшие растерянно топчутся на пороге, переглядываются. Уходят. Воображала смотрит на дверь, Врач — в угол.

Воображала передёргивает плечами, засовывает руки в карманы, говорит жалобно:

— Я просто хотела немного помочь… Просто помочь.

Врач смотрит в угол. Голос усталый:

— Знаю. Благими намерениями…

Пауза.

Врач смотрит на дверь.

— Помнишь того умиравшего туберкулезника? Из Калача… ты должна его помнить, он же был одним из первых.

Воображала молчит. Потом поднимает голову:

— Корейца? У него ещё была такая смешная машина…

Она замолкает, смотрит на Врача с пробудившимся интересом, почти с надеждой. Но Врач тоже молчит, и надежда гаснет. Остаётся лишь интерес, да и тот слабеет, смазываясь по мере того, как длится пауза. Лицо Воображалы постепенно снова превращается в маску. Врач молчит. Она запрокидывает голову, сглатывает:

— Он… умер?

— Нет, он не умер.

Пауза на этот раз не такая длинная.

— Он оказался из «Жёлтых пантер»… Помнишь, в сентябре, взрыв на вокзале. С полсотни госпитализировано, девять погибли на месте, среди них…

— Не надо, я… помню.

На этот раз пауза дольше. В ярком неоновом свете запрокинутое лицо Воображалы кажется голубоватым.

— Были… другие?

— Не знаю. А ты можешь поручиться, что не было?..

Воображала медленно склоняет голову на плечо. Поднимает брови:

— Я могу всё исправить. Это не так уж и сложно. Вспомню, что тогда, в Калаче, просто проехала мимо… я ведь и не хотела там останавливаться. А потом проверю. Каждого из тех, кому помогала. А потом…

— А потом кто-нибудь из детишек, благополучно избежав напалмового дождя на том вокзале, прирежет соседа по парте. Или вырастет — и станет серийным убийцей..

— Я прослежу за ними. И этого не случится.

— За всеми?

— Конечно! — Воображала встаёт, закидывает руки за голову. Лицо почти счастливое. Врач остаётся сидеть, смотрит снизу вверх:

— А если у кого-то из них случится свой автобус с динамитом?.. Вернее, благодаря тебе, не случится… За этими, новыми, ты тоже проследишь?..

— Обязательно! — Воображала расцветает. Прохаживается по камере, заинтересованно осматривает стены, и особенно — дверь. Начинает насвистывать.

— На это жизни не хватит.

Довольное фырканье. Со значением:

— Моей — хватит!..

Насвистывание воздушной кукурузы.

— Ты посадишь их в клетку. Лишишь свободы выбора.

— Ничего подобного. Я просто не дам им убивать.

— Только — убивать?.. А всё остальное — пожалуйста?..

— Для начала и этого хватит. А там — посмотрим.

— А решать, что им можно, а что нельзя, будешь, конечно же, ты?

— Конечно. Раз уж они все такие идиоты, что не могут сами понять!

— А не слишком ли много ты на себя берёшь?

— Как раз нормально. Пусть живут долго и счастливо, а я о них позабочусь.

— М-да… Я-то думал… а ты повыше метишь. Не страшно? Одного такого, между прочим, распяли…

— Ну, это было черти когда, в мрачном средневековье или даже раньше. А в Древней Греции, к примеру, их всех очень даже уважали!

— Нимб не давит?

Воображала смотрит на Врача с удивлением и жалостью:

— А у тебя что — есть на примете другая кандидатура? Более подходящая?..

Пауза.

Воображала задумчиво теребит прядку волос, улыбается, склоняет голову к плечу:

— В конце концов, кто-то же должен… И если не я, — то кто?.. А тот, кто там сейчас… Ну если вообразить, что он там таки есть…Ты что, будешь утверждать, что он идеально справляется со своими обязанностями?.. Чушь! Зуб даю. что у меня получится лучше.

Врач скалится, голос его полон убийственного сарказма:

— Всеобщая любовь и братство под крылышком святой Виктории?!

Воображала невозмутимо пожимает плечом:

— Почему бы и нет?

— Тебя будут бояться. И ненавидеть.

— Стоит только мне захотеть — и не будут.

Глава 15

Пауза.

— Но кое-кто будет помнить, что боялся и ненавидел. С этим — как?

Воображала мрачнеет. Повторяет упрямо:

— Захочу — и не будут они ничего помнить. Никто. Ничего.

Голос Врача тих и вкрадчив, он вроде бы и соглашается, и ирония почти не слышна. так, самую малость.

— Правильно… Зачем такое помнить? Пусть помнит только про любовь. И почитание. И не забывает время от времени поклоняться.

Голос Врача тих и вкрадчив, он вроде бы и соглашается, и ирония почти не слышна. так, самую малость.

Воображала фыркает, улыбка у нее кривая, но упрямая. Мотает головой, с вызовом вздёргивает подбородок:

— А что?! Неплохая идея!..

Но тут же сникает:

— Да нет, конечно, ты прав. Так нельзя. Но это не значит, что нельзя никак. Надо просто придумать — как. Вот и все. Всегда можно что-то придумать. Всегда… Ну, например, буду богом по совместительству, чем плохо? И никто ничего не будет знать! Вы оба всё первыми забудете, я уж постараюсь. Ты ещё будешь приходить к нам на выходные, трепать меня по щеке на правах старого друга семьи и угощать мороженым. А я больше не буду дурой. Вы ничего и не заподозрите, я буду очень осторожной. Буду как все. Так даже интереснее, чем в открытую…

— Но ты-то сама будешь помнить. И знать.

Пауза.

Воображала вбирает в грудь воздуха, собираясь что-то возразить. Но ничего не говорит. Выдыхает осторожно. Молчит. Смотрит в сторону.

Врач забивает слова, словно гвозди.

— Будешь помнить. Всё время. Помнить. Что всё — ложь. Фальшивка. И выхода нет. Можно только притворяться и дальше. Всё время — притворяться. А всемогущество — оно ведь палка о двух…

Воображала с перекошенным лицом швыряет в стенку непонятно откуда взявшуюся огромную фарфоровую вазу, разноцветные осколки разлетаются по камере:

— Да знаю я!

Сникнув, садится у стены на пол.

— Ладно. Убедил. Хотя и жалко — когда ещё такая маза подвернётся!.. Ай, ладно, мороки тоже дофига, была халва…

Ёрзает, устраиваясь поудобнее (локти на коленках, подбородок на переплетённых пальцах). Пол камеры теперь разграфлён на чёрно-белые клетки, Врач в чёрном сидит в одном углу, Воображала — в другом, оранжевой футболки не видно за белыми коленками, ее фигурка кажется белой полностью, даже волосы выцвели. Рядом с ней громко тикают шахматные часы. Воображала протягивает руку, нажимает на кнопку. Тиканье смолкает.

— Но ведь я могу и иначе. Проще. Гораздо проще. Как с тем автобусом. Подправить не память, а само прошлое. Думаешь — так труднее? Не-а! Это память исправлять труднее, а в жизни всё проще. Даже напрягаться особо не надо. Никаких кошмаров. Никаких богов. Я и сама забуду всю эту чушь, которую тут навоображала.

Пауза. Осторожный вопрос Врача:

— Думаешь — это поможет?

Пауза.

Очень долгая пауза.

— Ну вот видишь… Ты и сама понимаешь. Пара месяцев. Или лет. И всё повторится. Ты не сможешь быть такою, как все. Ты даже притвориться такою не сможешь. Ты — уникум. И с этим ничего не поделать. Даже тебе.

смена кадра

Перебивкой — солнце садится в море, рыжий пляж пуст. Песок выровнен ветром и волнами, на нем не осталось ничьих следов.

смена кадра

Громкое тиканье шахматных часов (во весь экран).

Голос Врача:

— Вот поэтому-то ты до сих пор и здесь… Всё остальное — чушь собачья. Отговорки. Да ты и сама это понимаешь. Раз до сих пор здесь — значит, понимаешь. Просто ведёшь себя, как страус — сунула голову в песок и думаешь, что всё в порядке.

Голос его гулко отдаётся от серых стен, сложенных из крупных камней. Высоко под потолком — узкое окошко с допотопной решёткой, сквозь неё виден кусочек неба. Камера теперь напоминает глубокий каменный мешок или башню, в ней нет ни углов, ни дверей.

Голос Воображалы, такой же усталый и неприязненный:

— Заткнись…

Смех Врача больше похож на кашель. Крик чайки за окном.

— Голову в песок — это очень удобно. Но так нельзя — всю жизнь. Не получится. И когда-нибудь ты наберёшься смелости признаться самой себе, что убегать тебе больше некуда. И вот тогда. Именно тогда. Ты станешь работать на них. На свой оживший кошмар.

За узким окошком — пронзительно-яркое небо. Шум прибоя. Яркое солнце.

Мельком — две лежащие валетом фигурки глубоко на дне мрачного каменного колодца. Гулкий звук падающих капель.

Голос Воображалы:

— Я могу вернуть всё к самому началу…

Шум прибоя. Ослепительный блеск прямо в камеру, потом тускнеет, дробится, рассыпается брызгами на мокрых камнях.

смена кадра

Камни желтеют, мельчают, превращаясь в песок. Трёхлетняя Воображала играет на песке туфелькой. Голос китайца:

— Выбор за вами… только за вами.

Крик чайки. Она — как белый штрих на ярко-синем небе. Отдаляется. Белый штрих на узкой полоске ярко-синего неба в крупную клетку, окаймлённой серым камнем.

смена кадра

Изнутри башня залита оранжевым предзакатным светом. Голос Врача насмешлив:

— … И всё повторится опять…

Оранжевый свет. Чернильные тени. Воображала сидит у каменной стены, голова запрокинута. Пальцы автоматически перебирают оранжевый песок.

— … Может быть, уже повторялось… И не раз…

Звук падающих капель. Чайки больше не видно в окне. Небо светлеет, выцветает, становится неотличимым от стен. Оранжевый свет тускнеет. Голос Воображалы тих и точно так же бесцветен:

— Но ведь я могу и не притворяться. Я могу всё, ты сам это сказал… В том числе — и на самом деле стать такою, как все.

смена кадра

Салон движущейся автомашины. Маленькая девочка в светлых колготках и красно-оранжевом платьице стоит на коленках на детском сиденье. За стеклом — ночная дорога. Идёт дождь. Раздражённый голос женщины:

— Сядь нормально, кому сказали?!

Девочка оборачивается, послушно устраивается на сидении. Сама защелкивает ремешок безопасности. Она слишком спокойная, слишком послушная, слишком аккуратная, слишком тёмный оттенок платья и волос. В салоне полутемно, лица не разобрать.

Машина останавливается.

— Ну что ты там копаешься?

Хлопает дверца, раздражённый голос женщины приглушён. Девочка послушно сползает с сиденья, оказывается на свету. Поднимает голову.

У неё лицо Анаис с неизменной еле заметной улыбочкой маленького Будды.

Камера надвигается на стекло машины, залитое дождём.

смена кадра

Залитое дождем оконное стекло. Вид на ночной город сверху, с уровня пятого-шестого этажа. Огни реклам, строчка фонарей вдоль дороги.

У огромного окна стоит Воображала. Смотрит на мокрую улицу. Её лицо смутно отражается в тёмном стекле. Огни расплываются, сливаясь, отражение становится отчётливым. Оно еле заметно улыбается, не размыкая губ. Ярко-рыжие волосы гаснут, не отражаясь, светлое личико в стекле обрамлено сгустившейся темнотой. Стекло затуманивается — Воображала дышит на него, протягивая по чёрному фону непрозрачную серую полосу. Пальцем рисует на ней три флажка в ряд. Серая полоска быстро тает, нарисованные флажки пропадают, вновь проступает отражение. Слишком светлое лицо, слишком тёмные и аккуратные волосы. Воображала снова дышит на стекло, и на туманной полоске проявляются нарисованные ранее флажки. Воображала стирает их рукой. Говорит вполголоса:

— Конечно, не смогу! Ты прав. Я никогда не смогу перестать верить в свою исключительность, хоть тресни. Да и никто бы не смог. Это как с плаванием или ездой на велосипеде: если один раз научился, то уже не забыть. Надо иначе.

Она щёлкает пальцами, и на них оранжево-синим цветком распускается неоновая бабочка. Шевелит светящимися крылышками, переливается. Воображала смотрит на неё задумчиво, голос её тих:

— Я пыталась им объяснить, что я тут ни при чём… что они и сами всё это могут. Стоит только поверить. По-настоящему поверить. Но они не верили. Теперь я думаю — хорошо, что они мне не верили. Представляешь, что было бы, если бы они всё-таки смогли? Только они одни, пока другие не могут. Ж-жуть… Нет, всё-таки хорошо, что у военных так туго с верой, даже с верой в себя самих. Если уж делать— то всем. Иначе нечестно…

— Счастья для всех и даром, и чтоб никто не ушёл? — Врач лежит на боку, подперев голову рукой, смотрит на Воображалу снизу вверх, голос ехиден. — Ню-ню…

Воображала смотрит на бабочку. Бабочка машет крылышками — ритмично, словно танцуя. Вображала протягивает бабочку Врачу:

— Держи!

С пальцев её срывается сине-оранжевый лучик, ударяет в поднятую Врачом ладонь. Сжимается в шарик, расправляет сине-оранжевые крылья. Врач смотрит на бабочку недоумённо, потом переводит взгляд туда, где только что стояла Воображала. Лицо его меняется — он понимает. Вскакивает, бросается к окну.

У окна никого нет, рамы открыты, ночной город внизу — нерезко и мутно, словно его затягивает туманом. Врач с размаху налетает на стену — окно не настоящее, оно просто нарисовано на белой штукатурке. Слой побелки с рисунком осыпается, оплывает. Врач стоит лицом к сплошной бетонной стене.

Лязг открывающейся двери. Врач, почти не шевелясь, поворачивает голову в сторону вошедших. На лице его — усталая и удовлетворенная гордость человека, только что с успехом выполнившего трудную работу.

смена кадра

Воображала идёт по ночному городу. В мокром асфальте отражаются неоновые иероглифы реклам. Набережная, мокрые деревья, ажурные решётки. За мостом и домами, мельком — Эйфелева башня. На мосту — широкие стеклянные двери, не ведущие никуда — за ними всё тот же мост.

Воображала легко толкает их, входит в ярко освещённую станцию канатной дороги. Поскрипывая, движется трос, увозя в темноту пустые сиденья. Воображала садится в одно из них, её медленно выносит в ночь. Небо впереди светлеет, очерчивая контуры гор. Светает. Воображала закрывает глаза, встречный ветер ерошит светлые волосы, треплет флажки над тросом.

Три флажка морской сигнализации.

смена кадра

Настенный коврик с котёнком. Над ковриком — три флажка. Звонит телефон. Он красный, блестящий, стоит на маленьком столике. К столику подвинут стул, Анаис стоит коленками на сиденье и ставит на красный пластик аккуратные чёрные горошины тушью.

Телефон звонит.

смена кадра

Воображала, закрыв глаза, прислонилась к стеклянной стенке таксофонной будки. Лицо бледное, мокрые волосы прилипли ко лбу, на макушке медленно тают снежинки. В трубке слышны гудки.

Воображала вешает трубку.

Хлопает дверь. Быстрые шаги. Конти хватает телефон — красный, в чёрные крапинки:

— Алло! Тори?! Тори, это ты?!..

В трубке гудки. Анаис еле заметно улыбается, рисуя алые горошины на черном столике.

смена кадра

Воображала идёт по стеклянному коридору. Зеркальные плиты под ногами. Анфилады распахивающихся дверей. Ветер.

Вереница разных залов — то заполненных музыкой и людьми, то пустых и гулких. Обрывки маршей, вальсов, рока, чёткий стук метронома. Каждый раз за каждой дверью — что-то новое: индийская свадьба, бразильский карнавал, торжественная месса в католическом соборе, салон взлетающего самолета.

Воображала идёт по проходу между пассажирскими креслами самолёта. Открывает дверь в кабину пилотов.

За дверью — кабинет. Книжные полки. Окно. Маленький телефонный столик — чёрный, в крупный алый горох. Рядом с ним, лицом к окну — Конти. Он оборачивается:

— Тори?!

Воображала отшатывается, дверь перед ней захлопывает порывом ветра. Рванувшийся вперед Конти распахивает её почти в то же самое мгновенье.

За ней — коридор второго этажа.

С лестницы за ним наблюдает Анаис.

смена кадра

С шипеньем открываются двери автобуса. Воображала выходит на мост. Ветер. Ночь. На мосту — никого. Воображала останавливается у парапета. Смотрит на панораму города, опускает взгляд. Под мостом нет огней, там не видно ничего, чернильная мгла. Воображала смотрит. Ветер треплет запутавшуюся в её волосах нитку серпантина.

Свист ветра. Далекий шум ночного города. Близкое странное то ли попискивание, то ли чириканье. Воображала поворачивает голову на звук.

Из глухой тени под широкой верхней плитой парапета на нее всеми тремя глазами на стебельках смотрит прячущийся там пришелец. Это тот самый пришелец, единственный настоящий, из фальшиво-настоящего киносъемочного праздника. (промельком — кадры того нереально яркого дня, звезды на дневном небе, музыка, №мисс Вселенная" на ковре гостиной, голос Конти: "Это подло, понимаешь?!" Пришелец выглядит заблудившимся и потерянным.

Воображала вздыхает, берет его за трехпалую руку и ведет куда-то вверх по полупрозрачным черным ступенькам, появившимся словно из воздуха. Секунду спустя мост уже где-то далеко внизу, пришелец чирикает вопросительно, Воображала молчит. ступеньки становятся зеркальными. Потом прозрачными. И снова черными. С каждым шагом и каждой ступенькой мир вокруг меняется, иногда незаметно, иногда ярко и резко.

На новой ступеньке — ослепительный свет трех разноцветных солнц и оглушительное чириканье, уже знакомое, но теперь радостное и многоголосое. Пришелец выдергивает лапку из руки Воображалы и бросается вперед. Туда, где трое его собратьев гоняют полукруглую хапу по треугольному аналогу классиков.

Воображала отступает назад и вниз. Звуки обрываются. Вокругт нее снова ночь и тишина. Воображала идет по ступенькам, словно по лестнице на рисунке Эшера — непонятно, вверх или вниз.

Идёт по бортику крыши.

По странным пружинящим под ногами мосткам с веревочными перилами.

По стеклянным плитам, под которыми — пустота и редкие огоньки. Стекло еле заметно мерцает под ногами. Камера отступает — Воображала идёт по гребню огромной стеклянной волны, та чуть изгибается, закругляясь книзу. В её черную глянцевую поверхность беспорядочно вкраплены холодные искры, словно кто-то бросил горсть светлячков на полупрозрачный холм.

Серебристое свечение впереди приближается, оказывается аркой, затянутой влажно мерцающей плёнкой. Воображала рвёт её с неприятным треском.

И оказывается на мосту.

смена кадра

Врач, прихрамывая, входит в кабинет Дяди Гены. В кабинете полно людей, они сгрудились вокруг стола с терминалом. За пультом — человек в вирт-шлеме. Щиток закрыт, руки вслепую мечутся по клавишам. На двенадцати экранах дробится изображение.

Рома подобострастно пододвигает вошедшему кресло, улыбается заискивающе. Врач садится, закуривает. Не поблагодарив даже кивком, воспринимая как должное. Дядя Гена толкает ему пепельницу. Смотрит с сомнением на сине-оранжевую бабочку, что нацеплена у Врача на отворот нагрудного кармашка.

Бабочка обычная, пластиковая, раскрашенная ядовитым анилином (на секунду бабочка — крупным планом, видно, что это просто пластмасса с пружинками). Дядя Гена с трудом отрывает от неё взгляд.

Начинает осторожно:

— Я не хотел бы ставить под сомнение…

Врач морщится. Смотрит со снисходительным отвращением:

— Поверьте специалисту хотя бы на этот раз.

Бабочка на его кармане шевелит пластмассовыми крыльями — медленно, ритмично, завораживающе. То свернёт, то развернёт.

смена кадра

Огромная неоновая бабочка на плече Воображалы медленно шевелит крыльями — то свернёт, то развернёт. Воображала стоит на мосту, спиной к перилам. Ветер треплет обрывок плаката: «Превратим Луна-сити…» Луч прожектора скользит вдоль моста, упирается в Воображалу. Воображала легко вспрыгивает на перила, ослепительно улыбается в пустоту. Начинает танец.

Глаза её закрыты. С точностью до последнего жеста она повторяет то, что уже делала здесь раньше. Но на этот раз без музыки.

Ночь.

Тишина.

На мосту никого.

Только луч следует за ней, как приклеенный. Скоро к нему присоединяется второй — немного под углом. Потом с противоположной стороны — третий.

Тишина. Только хлопки резиновых подошв о бетон. Темп убыстряется. Лучи не успевают, то один, то другой отстают, беспомощно шарят по небу, пытаясь поймать стремительную фигурку. Теряют совсем.

Чей-то голос:

— Куда она делась? Ведь вот буквально только что…

— Чёрт! Опять упустили…

Рёв моторов. Фары шарят по пустому мосту.

смена кадра

Воображала медленно идёт, загребая ногами серую пыль. Пыль взлетает неторопливо, медленными фонтанчиками, словно серебряная пудра в глицерине. Над головой Воображалы — сплюснутый серебристый диск в четверть неба, Земля в три четверти.

Голос за кадром:

— Сигнал обнаружен! Но… трёхминутное запаздывание…

Воображала подходит к краю серой скалы и шагает в черноту.

Там — далеко-далеко, — светится жёлтая полоса…

Испуганный голос за кадром:

— Сигнал опять потерян!

— Ничего, пусть побегает. — В голосе Врача — интонации опытного рыболова, вовремя стравливающего леску.

смена кадра

День. Пасмурно. Воображала стоит у перил моста. Мимо идут люди. Ветер треплет её волосы. Машины, сутолока, шум.

Голос Врача:

— Где она сейчас?

— На мосту.

— Ну вот видите.

— И всё-таки я бы…

— Поверьте специалисту — у неё нет выхода.

— А если она поймёт?

— И прекрасно. Я ей не врал, понимаете? Вижу, что не понимаете. А вот она — понимает. Потому что она — честная девочка. Честность — стра-ашное оружие!

— Но она звонила домой!

— Звонила. И всё-таки — она на мосту. Что и требовалось доказать. Честность непобедима. Жаль, что вы этого так и не поняли. Никакая лапша с масонами и звёздными войнами не сравнится по убойной силе с неприкрытой и вовремя поданной правдой. Я ей честно доказал, что от неё только вред. Потому что от нее действительно только вред. А она девочка хорошая. И значит — поступит правильно. Правда, Тори? Ну так давай! Твой выход.

Воображала поднимает голову, словно слышит. Глаза сужены, губы упрямо сжаты. Вокруг нее стремительно темнеет.

смена кадра

Глава 16

Ночь. Мост. Воображала стоит на перилах в луче прожектора. Губы ее застыли в неподвижной улыбке, но голос, усиленный мегафоном, звучит отовсюду:

— Смертельный номер! Только один раз! Только сегодня! Любое ваше желание! Фирма гарантирует!..

На её руке расцветает яркая неоновая бабочка.

Воображала делает несколько шагов по перилам к группе остановившихся прохожих. Интонации рекламного агента:

— Есть в этом мире что-то, чего бы вам хотелось? Самое безумное, самое несбыточное! Вот вы, чего вы хотите? Да, да, именно вы! Денег? Славы? Счастья?

Чуть наклоняется, мажет рукой сразу нескольких человек по плечам. Сине-оранжевый огонёчек пятнает каждого. Ещё несколько шагов.

— Чего ты хочешь? Быть красивой? Держи! — яркий мячик летит в быстро увеличивающуюся толпу. — Удачи? Держи! Таланта?.. Карьеры?.. Любви?..

смена кадра

Отдалённый вой сирены. Дежурная часть. Старлей тоскливо прижимает к уху телефонную трубку. Время от времени вставляет: «Разумеется… Конечно… Обязательно…», не забывая усердно кивать. Наконец осторожно кладёт трубку на аппарат.

— Что сказали? — спрашивает Михалыч лениво. Он сидит на диванчике в позе достаточно расслабленной, чтобы сразу становилось понятно — начальник здесь сегодня не он, а он — так, погулять вышел. Старлей мнёт пальцами худое лицо.

— Ладно, ладно, за мной бутылка. Сказали усилить наблюдение, но ни в коем случае не вмешиваться. При этом — не допустить никаких эксцессов. Интересно — как они это себе представляют?

Закуривает. Добавляет уже спокойнее:

— По приблизительным подсчётам — там тысяч пять. И ещё прибывают. Да, а вот это тебя может заинтересовать — там странное свечение. Типа радуги. Только двухцветной. С трёх раз угадаешь цвета?

Пауза.

— С одного. Спорим?

смена кадра

Воображала бежит по перилам, к ней тянутся сотни рук. Шум, крики, суета. Разноцветные мячики кружатся вокруг неё стремительным вихрем, рассыпаются брызгами. Её голос перекрывает общий гам:

— … Гонщиком? Пожалуйста! Никогда не болеть? Пожалуйста! Держите! И ты! И ты! Хватит всем! Только сегодня! Любое желание! Только ваше! Только сами! Я не стану за вас!.. Никому, ничего! Только — сами! То, чего вы хотите! Именно вы! Только — сами!..

Шум отдаляется. Издалека и немного сверху — вид на запруженный толпой мост. Автомобильная пробка, прожектора, светлая фигурка в ореоле мельтешащих огоньков.

Всё это — через стекло машины. Скрип тормозов, шипение рации, голос Михалыча:

— База, это шестнадцатый. Я у моста. Ситуация три-девять. Васька, пришли тральщиков, не будь козлом.

Раскрываются дверцы уазика (шум становится сильнее). Голос Михалыча:

— Пошли, глянем, что ли.

смена кадра

Сине-оранжевый мячик ударяет прямо в камеру, растекается по экрану прозрачной лужицей. Рома трогает экран пальцем, отдёргивает руку. Кончики пальцев его продолжают слабо светиться. Врач задумчиво фыркает:

— М-да, впечатляет.

Дядя Гена молчит.

Рома рассматривает светящиеся пальцы, проводит ими по своему камуфляжу, оставляя на нём яркие полоски. Полоски ширятся, потихоньку расползаясь по ткани.

— А что? — говорит Врач. — Тоже метод, ничуть не хуже… Она любит дешёвые эффекты. Хотя я, признаться, думал о чём-то более традиционном. Типа прыжка с моста. Но можно и так. К тому же традиционное могло бы и не сработать, с её-то живучестью…

— Идиот.

Пауза.

— Что? — Врач всё ещё продолжает улыбаться, уверенный, что просто ослышался.

— Идиот, — повторяет Дядя Гена очень тихо. — Неужели ты не понимаешь, чего хочет большинство из них? Во всяком случае — молодёжь. Ты посмотри на них! Белые джинсы. Рыжие чёлки — писк моды. Даже школьную форму вынуждены были сделать оранжево-голубой — они не носят иных цветов. Они все хотят быть похожими. Хотя бы внешне. Даже этот!

Резкий обвиняющий жест в сторону Ромы. Теперь все в комнате смотрят на него. Смотрят по-разному. Рома вздрагивает, улыбается смущённо и виновато, пожимает плечами. Вокруг него — лёгкое сине-оранжевое свечение, в волосах проступает рыжина.

— Мы имели одну проблему, а теперь их будут сотни! Тысячи! Сотни тысяч!..

На заднем плане техник, пользуясь тем, что на него никто не обращает внимания, воровато прижимает руку к экрану.

смена кадра

На мосту — всеобщее безумие. Люди напирают, лезут на перила. Голос Воображалы больше не слышен, только взлетают фонтанами двуцветные яркие мячики. Группа байкеров наблюдает с безопасного расстояния, передавая по кругу папироску.

— Пари? — лениво говорит Трюкач. Это тот самый пацан, что раньше танцевал под мостом на заборе стройки, а потом сидел на бордюре. Остальные переглядываются, разбивают с улыбочками. Смотрят, как он подымает свой мотоцикл, проверяет, подкручивает, надвигает шлем, салютует, полуобернувшись. На полном газу слетает с верхней набережной к самому мосту.

Там не проехать — автомобильная пробка настолько плотная, что крыши машин выглядят узорным мозаичным панно. Но байкер и не пытается проехать, как все нормальные люди. Используя наклонный газончик вместо трамплина, он с разгона прыгает через пробку. Слегка задевает по крыше задним колесом четвёртую машину, по пятой скользит уже основательно, но от падения удерживается, а с крыши шестой выруливает прямо на широкие перила моста.

смена кадра

Верхняя набережная. Байкеры. Рёв мотора обрывается. Визг тормозов.

— Спасибо, — говорит Воображала, сползая с заднего сиденья. Она вымотанная и полупрозрачная, сквозь неё всё просвечивает, даже голос бесцветен. — Чего тебе?

Второй спорщик, вздыхая, снимает шлем. Подставляет лоб. Трюкач отвешивает ему щелбан, остальные улыбаются одобрительно.

Трюкач оборачивается к Воображале:

— Садись, поехали.

Та качает головой. Упрямо:

— Денег?..

Кто-то смеётся. Кто-то комментирует: «Пропьет… Не, потеряет.»

Воображала морщится, голос по-прежнему бесцветен:

— Ну ладно, я устала и плохо соображаю. Но чего-то же вы всё-таки хотите?

Теперь уже смеются все. Трюкач повторяет настойчивее:

— Поехали.

Воображала щурится презрительно, говорит сквозь зубы:

— Ладно, допустим… отрицатели чёртовы. Карьера и места в правительстве вам до фени… — голос её почти равнодушен, — А если — машины? Харлей? Хиккори? Тульский сто тридцать шестой? А?

Смех стихает. Воображала смотрит вниз, где уазик с мигалкой неторопливо выруливает на пандус. Направляется вверх. Медненно, но неукротимо.

Воображала усмехается, жестко и совсем невесело. Оборачивается к байкерам, частит торопливо, почти скороговоркой:

— Значит, машины. Которые не ломаются, которым не нужен бензин, послушные, быстрые, нет — самые быстрые, не попадающие в аварии. Короче, сами придумаете. Сами. За вас тоже не буду. Только… Один подарок. Чтобы здоровье не портили. Короче — келаминовая радость без вредных последствий, лучше, чем от любой дури, как там у классика — возможность торчать, избежав укола… Всё!

Яркая сине-оранжевая вспышка. Вскинутые руки, зажмуренные глаза. Визг тормозов. Голос Михалыча:

— Да выруби ты фары, нет её здесь, не видишь, что ли?!

Хлопает дверца, свет снижается до нормального уровня. Растерянный молодой басок:

— Но ведь только что была…

Водитель вылезает из уазика, моргает растерянно. Фары пригашены, в их свете волосы его отливают оранжевым. Байкеры потихоньку начинают шевелиться. Высокий тип, усатый и рыжий, выходит наперерез Михалычу, машет корочкой:

— Ребята, вы не туда заехали. Здесь всё под контролем.

Михалыч садится в машину. Выключает пищащую рацию. Закуривает.

Спрашивает тихо:

— Вовчик, почему ты рыжий?..

Водитель смеется. Говорит неожиданно свободно, со знакомыми интонациями:

— Михалыч, родной, ты бы лучше на себя посмотрел!

смена кадра

Анаис идет по перилам моста. Улыбаясь, разглядывает оставленный толпой мусор. На мосту никого.

По пустой лестнице с набережной медленно скатывается сине-оранжевый мячик. Замирает на ступеньке — как раз под её ногами. Мимо не торопясь проезжают байкеры. Бесшумно, словно призраки.

Анаис смотрит им вслед, улыбаясь.

смена кадра

Михалыч кладёт трубку на рычаг.

— Ну это уж, знаете ли, перебор… Лёвик, свяжись с аварийкой. Опять на мосту чёрте что. Если я правильно понял — нам кран понадобится. И бригада грузчиков.

смена кадра

Байкеры отдыхают на смотровой площадке верхнего парка. Мотоциклы составлены в центре, плотной кучкой или даже шалашиком, двое на корточках рядом с ними что-то мастерят. Остальные полусидят-полулежат по всей площадке. Девчонка лет десяти плавно изгибается на газоне под одной ей слышную музыку. Под её ногами снуют в траве светящиеся переливчатые насекомые размером с ладонь. Трюкач сидит на верхушке фонарного столба и старательно пилит провод. В небе длинной вереницей проплывают розовые слоны, ритмично размахивая ушами. Асфальт тоже розовый, но более холодного оттенка, ближе к сиреневому. Трава на газоне фиолетовая.

Далеко-далеко внизу, над мостом, кружит вертолёт, мигают фонари ремонтников, надсаживающий рёв моторов, чей-то далёкий голос:

— … Если только взрывать, да и то не ручаюсь…

На перилах моста — трёхметровый прозрачный цилиндр. Внутри просвечивает алое.

— Что там? — лениво интересуется сидящий на траве байкер.

— А, туфта!.. — Трюкач снова начинает пилить провод. Летят искры.

— Жа-а-а-аль… — тянет танцующая девчонка. — Это было… забавно.

Снимает с волос резинку, вешает на руль мотоцикла. Мотоцикл похож на странную пчелу — в сине-оранжевую полоску. На резинке — два шарика, синий и оранжевый. Рядом на сиденье чьи-то руки кладут сине-оранжевый шлем. Другой такой же шлем ловким броском насаживают на фару. Байкер на траве улыбается:

— Думаю, это тоже будет забавно!

— А всё-таки жалко…

— Жалко у шмёлки и пчелика знаешь где?..

Двухцветный шлем катится по траве, останавливается у колеса оранжевым боком кверху.

— А сработает?..

— С лошариком же сработало, почему нет?

— Потому что там — мультик!

— Ну и какая разница?

Пауза. Смех.

— Никакой.

— Вот именно.

— Поехали!

Сверху падает провод, искря и извиваясь. Задевает один из составленных в кучу мотоциклов. Разряд, взрыв, мгновенное зелёное пламя охватывает весь байкошашалик.

Байкеры окружают кучу искорёженного металла. Вернее — то, что находится рядом с нею. Удивлённый голос:

— Надо же! Получилось…

— Я же говорил — будет забавно.

— Эй, смотрите-ка! — Голос встревоженный. Мгновенная пауза. Интонации меняются.

— Получилось, да не совсем.

Рядом с почерневшим и перекорёженным металлом на траве, вернувшей себе первоначальный зелёный цвет, лежит Воображала. Она очень белая и холодная даже на вид, словно скульптура из хорошо промороженного твердого снега.

Чей-то длинный свист.

— Может, энергии мало?

— Да при чём тут энергия…

— Может, мы плохо хотели?.

.

— Так. Без паники. Основное получилось, с остальным справимся…

— А точно — всё собрали?..

Пауза. Переглядывания.

— КТО ЗАЖИЛИЛ?!

— Трюка-а-а-ач!

Трюкач по-прежнему сидит на столбе. Все смотрят на него снизу вверх, посмеиваясь.

— Ай-яй-яй, Трюкач, и как тебе только не ай-яй-яй?!

— Колись, жадина!!!

Кто-то фыркает, и почти сразу смех охватывает всю группу.

— Злые вы! — говорит Трюкач, соскальзывая в траву и стаскивая с рук сине-оранжевые перчатки. — Уйду я от вас!

Хихикая, танцевавшая на газоне девочка поднимает провод, слизывает с него длинную искру. Протягивает сидящей на обугленной траве Воображале. Некоторое время та жадно пьёт электричество. Затем выплёвывает кончик провода. Спрашивает жёстко:

— Ну?

Девочка опускается перед ней на корточки, заглядывает в глаза:

— Танцевать научишь?

— Ч-то?..

— Танцевать, — повторяет девочка покорно, словно разговаривая со слабоумной, — Как тогда, на мосту, помнишь? Мы ночью видели.

— Не понимаю, — Воображала растеряна. — Но ведь проще же было…

— А-а… — девочка презрительно кривится. — Это не то. Туфта. Не настоящее, понимаешь? Хоть и радость, но фальшивая.

— И не так забавно! — произносит Трюкач очень серьёзно.

Воображала моргает. Говорит неуверенно:

— Ну, если так…

— Так научишь, да?..

— Злые вы…

Общий смех.

смена кадра

Внизу — шум моторов, скрежет.

— Если рвать — то только вместе с мостом.

Голос Михалыча с тоской:

— Не на проезжей же части-то, в конце-то концов. Кому мешает? Ну и оставьте вы её в покое! Что, других забот нету?!

По толстому стеклу проскакивают сине-оранжевые искры. Из глубины коллекционной куклой улыбается застывшая в фарфоровой неподвижности Анаис.

Эпилог

Михалыч, кряхтя и вздыхая, поднимается по лестнице — лестница утилитарная, ничего лишнего, но очень чистая и ярко освещённая. Михалыч тяжело опирается на массивные перила и утирает пот, отдыхая после каждого пролета. На панели рядом с массивной дверью темного дерева зелёной краской нарисованы две цифры — «26». Михалыч вздыхает — на этот раз удовлетворенно, и поворачивает круглую бронзовую ручку. Дверь открывается неожиданно легко и бесшумно.

За дверью — небольшой внутренний холл, в который выходят двери лифта и та, через которую только что вошел Михалыч. Цветы в кадках, зеркала, огромные окна, два кресла и арка. за окнами темно, вид на городские огни с высоты двадцать шестого этажа. Пушистый ковер на полу скрадывает звуки шагов. Михалыч проходит через арку в кабинет-библиотеку, деликатно кашляет, скорее не прочищая горло, а стараясь привлечь к себе внимание.

Стоящий у панорамного окна Конти оборачивается на звук. Автоматическим движением берет со столика пульт. Склоняет голову к плечу, разглядывая позднего визитера. Спрашивает скорее весело, чем удивлённо или испуганно:

— А вы кто такой? Грабитель?

— Ну что вы, Эдвард Николаевич, побойтесь бога! — возмущается Михалыч хотя и искренне, но немножко чересчур. — Я совсем даже наоборот. Можно так сказать… вот. Извольте убедиться. — Он достает из внутреннего кармана красную книжечку удостоверения, раскрывает. Конти отмахивается пультом. Продолжает смотреть с интересом и весельем.

— А как вы сюда попали? Я не слышал шума лифта, да и внизу на вахте охрана, должны были предупредить…

— Да я по-стариковски, пешочком, не доверяю я всем этим новомодным машинериям. — Михалыч без приглашения проходит к угловому дивану у окна, садится, кряхтя и долго умащиваясь. Пожалуй, слишком долго.

Конти поворачивается вслед за ним и теперь разглядывает визитёра сверху вниз, улыбаясь и в веселом недоумении покачивая головой:

— Допустим. Двадцать шесть этажей? Ого! Никто не посмеет утверждать, что наша полиция в плохой форме. Но дверь… Как вы узнали код?

Михалыч пожимает плечами:

— Там было открыто, вот я и вошёл. Думал, стучаться придётся. Но не пришлось, и то хорошо.

— Допустим. — Конти всё ещё весело. — Охранника, похоже, стоит уволить…

Он нажимает несколько кнопок на пульте, спрашивает нейтрально:

— Костя, на пожарке сегодня кто?.. А почему не докладывает?.. Как это не о чем?.. Точно порядок?.. Ну смотрите… Нет, помощь не нужна, в порядке… Да, в полном, сказал же. Отбой…

Теперь Конти смотрит на Михалыча с куда большим интересом, но меньшим весельем.

— Вы бы сели, — говорит Михалыч, вздыхая. — У меня к вам разговор имеется.

— Разговор, значит, — тянет Конти, больше не улыбаясь. — А ордер у вас тоже… имеется?

— Ну что вы сразу ордер, — морщится Михалыч. — Я же к вам по-человечески пришёл. Сам. Пешком. Проявил, так сказать, уважение. А вы сразу — ордер… Хотя я, конечно, тоже виноват, раньше надо было сообразить, да кто же подумать мог, уже больше века такого не было, чтобы спонтанно и без инициации… Да вы садитесь, Эдвард Николаевич. Разговор у нас с вами долгий будет.

— О чём? — спрашивает Конти резко, щуря глаза.

Михалыч смотрит на него снисходительно и чуточку укоризненно.

— О том, как и чему следует учить юных волшебниц. И как их правильно воспитывать, конечно же. А то натворили тут дел, понимаешь…

КОНЕЦ

Content

Светлана Тулина
Воображала
Киноповесть

Пролог

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Эпилог