Армен Гаспарян

Русская контрреволюция. Белые от Ростова до Парижа

© ООО Издательство «Питер», 2019

© Серия «Книги Армена Гаспаряна», 2019

© Обложка, А. Гуриненко,2019

* * *

Предисловие

Русская контрреволюция. Белогвардейцы. Во всей нашей истории XX века, вероятно, нет более мифологизированной темы. Тут постарались все. Русская эмиграция сложила эпос про подлинных героев, которые по определению не могли ничем запятнать свои белоснежные ризы. Советский агитпроп, напротив, показал их сборищем насильников, грабителей и убийц, которые были не способны на соблюдение привычных нравственных основ общества. Оба образа далеки от реальности.

Была военная доблесть, но были и военные преступления. Была любовь к своей России и отсутствие внятной политической программы. Три года кровавых боев и десятилетия политического противостояния на страницах газет и журналов. Все это уже стало историей. Признаемся честно, мало кому интересной. Герои кинематографа вроде штабс-капитана Овечкина и шпиона Павла Андреевича уже давно заменили в общественном сознании участников тех драматических событий. Так они и существуют в нашем сегодняшнем представлении: понятная и привычная Гражданская война глазами советского кино и толком не знакомая никому подлинная русская контрреволюция.

С тех событий прошло 100 лет. Это хороший повод рассказать об этих людях. Без шелухи идеологического отдела ЦК КПСС с вечными комиссарами в пыльных шлемах и без панегириков золотым погонам эмигрантского журнала «Часовой». В юбилей тех событий важнее помнить слова блестящего поэта Ивана Савина: «Всех убиенных помяни, Россия, егда при-идише во царствие Твое!»

И еще. Сегодня ряд общественных деятелей пытается продолжать гражданскую войну. Градус их ненависти к тем, кто имеет наглость придерживаться иной точки зрения, давно превысил высокие стандарты 1919 года. Эти люди не способны понять: произнеси они подобные лозунги в ту эпоху, их бы сразу расстреляли. Такой уж была Гражданская война. Вторая русская смута. Еще более кровавая. И поводов для гордости в этом нет.

Глава 1. Штурм Зимнего дворца

Штурм Зимнего дворца занимает особое место среди событий времен Второй русской смуты. В наше нелегкое время чуть ли не каждый месяц появляются все новые теории, освещающие тот период. Большинство из них, конечно, относятся к разряду конспирологических. Да и мы вряд ли сможем поставить точку в историографии Октября 1917 года. Однако нам по силам подвести некие промежуточные итоги.

И первый вопрос, вокруг которого до сих пор не утихают споры: а был ли вообще штурм Зимнего?

Для начала следует сказать несколько слов об истории строения, расположенного по адресу: Санкт-Петербург, Дворцовая площадь, 2/Дворцовая набережная, 38. Строительство пятого по счету здания главного в прошлом императорского дворца было окончено в 1762 году, уже при Екатерине II. С этого времени по 1904 год грандиозное строение в стиле барокко использовалось как официальная зимняя резиденция российских императоров.

Осенью 1915 года несколько залов дворца были отданы под госпиталь для тяжелораненых имени цесаревича Алексея Николаевича. В ходе Февральской революции 1917 года Зимний был занят войсками, поддержавшими восставших. С июля 1917-го дворец являлся резиденцией Временного правительства.

Во время Октябрьской революции, в ночь с 25 на 26 октября (7–8 ноября по новому стилю) 1917 года большевики штурмовали и взяли Зимний дворец, охраняемый лишь юнкерами и женским батальоном. Как известно, в результате Временное правительство было свергнуто и арестовано. Однако воспринимать захват дворца именно как некие боевые действия было бы неправильно. Все произошло без применения значительной военной силы, хотя советскими кинематографистами штурм обычно представлялся как настоящая битва.

Конечно, это событие не только стало поворотным в истории России, но и оказало огромное влияние на международную обстановку на многие последующие десятилетия.

Историки, как правило, говорят, что планы по штурму Зимнего дворца как правительственного центра возникли лишь непосредственно в октябре 1917 года. Однако вопрос взятия власти большевики прорабатывали еще с весны. Причем Ленин не исключал и того, что он будет решен мирным путем и Временное правительство сложит свои полномочия добровольно.

Здесь следует сделать отступление и посмотреть на то, что представляло собой Временное правительство, поскольку обыватель воспринимает его зачастую как некую аморфную массу.

2 марта (по старому стилю) 1917 года император Николай II отрекся от престола; 3 марта отрекся и великий князь Михаил Александрович. Российская монархия пала. Временное правительство пришло на смену думскому Комитету, став единственным законным органом центральной власти и тем компромиссом, к которому вынуждены были прибегнуть Временный комитет и Петроградский совет. Первый воплощал умеренные силы общества и так или иначе являлся более организованной силой по сравнению со вторым. Совет представлял собой не что иное, как действенную, но разрозненную толпу, и потому мог диктовать условия Комитету, но был не в состоянии управлять государством.

18 апреля (1 мая) 1917 года разразился первый правительственный кризис, предпосылкой к которому послужило общее социально-экономическое положение в стране. А главным импульсом, как считается, стала нота П. Н. Милюкова от 18 апреля правительствам Англии и Франции, в которой заявлялось, что Временное правительство будет продолжать войну до победного конца и выполнит все договоры царского правительства. Результатом стали массовые демонстрации и митинги с требованием немедленного прекращения войны, отставки П. Н. Милюкова и А. И. Гучкова и передачи власти Советам. 5 мая между Временным правительством и исполкомом Петроградского совета было достигнуто соглашение о создании первого коалиционного правительства с участием социалистов.

Затем были июньский и июльский кризисы, уход большевиков в подполье, формирование второго коалиционного правительства под председательством А. Ф. Керенского, который не был в числе тех, кто свергал царя. Однако именно из его уст с думской трибуны прозвучали слова:

«Исторической задачей русского народа в настоящий момент является задача уничтожения средневекового режима немедленно, во что бы то ни стало».

Тем временем обстановка в стране ухудшалась. Крестьяне так и не получили обещанную землю, среди рабочих тоже росло недовольство. Украина и Финляндия полным ходом двигались к автономии. Солдаты и матросы были массово поглощены идеей классовой революции. России угрожал голод. Авторитет Временного правительства в обществе был крайне низок. В воздухе витали идеи о том, что только сильная власть, и в частности военная диктатура, сможет уберечь государство от окончательного развала.

Офицерство, казачество и многие из тех, кто был в оппозиции по отношению к революционным процессам, стали группироваться вокруг Верховного главнокомандующего генерала Лавра Георгиевича Корнилова, который пользовался огромной популярностью в войсках. Будучи человеком властным, решительным и жестким, Корнилов ввел запрет на митинги на фронте, установил расстрел за дезертирство, существенно ограничил права и полномочия солдатских комитетов.

12 августа 1917 года глава Временного правительства Керенский созвал Государственное совещание, в котором приняли участие помещики, представители буржуазии, офицерство, верхушка казачества и духовенства, генералитет. Несмотря на то что Керенский пытался отстранить Корнилова от политической деятельности, на совещании генерал четко обозначил свою позицию, выступив за установление железной дисциплины, введение смертной казни и полное упразднение Советов.

После совещания Корнилов начал перемещение верных ему частей для подготовки похода на Петроград. 21 августа немецкие войска заняли Ригу, что, с одной стороны, являлось угрозой для Петрограда, а с другой – стало поводом для «наведения порядка». Керенский, разыгрывая свою партию, начинает вести путаные переговоры со Ставкой, посредником в которых выступал князь Львов. Вначале Корнилову были предоставлены значительные властные полномочия в Петроградском военном округе. Но вечером 26 августа на заседании правительства Керенский объявил Корнилова мятежником. В срочной телеграмме, направленной в Ставку, ему предлагалось сложить полномочия и немедленно прибыть в столицу.

Расценив эти требования как провокацию, генерал отказался подчиниться и заявил, что принимает на себя всю полноту власти. Корниловцы продолжили продвигаться к Петрограду. И в тот момент большевики предложили Временному правительству свою помощь в подавлении выступления. В войска Корнилова засылаются агитаторы, а петроградским рабочим раздается оружие. Начинается создание отрядов ополчения – будущей Красной гвардии. Несомненно, все это сыграет немаловажную роль в дальнейших событиях Октября.

Части Корнилова удалось остановить 29 августа, после того как было разобрано железнодорожное полотно на перегоне Вырица – Павловск, а агитаторы убедили восставших солдат сложить оружие и сдаться. Мятеж был подавлен, генерал Корнилов и ближайшие его сподвижники – арестованы.

При этом глава правительства наделил себя чрезвычайными полномочиями, его министры имели право запрещать газеты, съезды, могли санкционировать аресты и высылки. Иными словами, устанавливалась диктатура. Вновь вводилась смертная казнь, что, естественно, не способствовало популярности Временного правительства. Обе столицы были заняты правительственными войсками.

Керенскому требовалось стабилизировать ситуацию в обществе и продемонстрировать свою приверженность демократии. 1 сентября он формирует новый орган власти – Директорию («Совет пяти»), которая провозглашает Россию республикой и распускает IV Государственную думу. 2 сентября из Крестов на свободу отпускают довольно большую группу социал-демократов, в том числе Троцкого, Каменева и Луначарского, арестованных после июльских событий.

Таким образом, пытаясь упрочить свою власть, Керенский сыграл на руку большевикам. После провала корниловского выступления впервые открыто прозвучал вопрос о формировании однородного социалистического правительства.

14 сентября было созвано Всероссийское демократическое совещание с участием всех политических партий, на котором должен был решаться вопрос о власти. Большевики его демонстративно покинули.

25 сентября Керенский формирует третье коалиционное правительство, в состав которого вошли шесть кадетов, один эсер, три меньшевика, два трудовика, один «независимый» и два военных специалиста. Параллельно велась активная работа по подготовке выборов в Учредительное собрание, в ходе которой все чаще слышалось мнение, что его состав определенно будет левым. Шли поиски компромиссов. Глава правительства старался найти общий язык и с кадетами, и с либералами, и с умеренными социалистами.

Историки сходятся во мнении, что Александр Керенский очень сильно недооценивал большевиков как силу, олицетворявшую недовольство народных масс. Хотя позиция Ленина, начиная с «Апрельских тезисов», была недвусмысленной: никакого доверия Временному правительству. И ведь еще «бабушка русской революции» Е. К. Брешко-Брешковская призывала Керенского к жесткой борьбе с «силами анархии», немедленному аресту Ленина и даже требовала посадить его на баржу и потопить в Финском заливе.

Однако, как отмечает доктор исторических наук, главный редактор альманаха «Белая гвардия» Василий Цветков, Александр Федорович искренне считал, что контрреволюции слева опасаться не стоит. Даже если большевики попытаются каким-то образом захватить власть, они будут разгромлены, окончательно дискредитировав себя в глазах демократии. И им ничего другого не останется, как просто расписаться в собственном политическом бессилии. То есть ему, может быть, подсознательно казалось, что если большевики попытаются выступить, с точки зрения их самообличения это принесет наибольшую выгоду. Причем впоследствии и в эмиграции для Керенского врагом номер один оставались не большевики, совершившие переворот в октябре 1917 года, а все те же самые корниловцы.

Также глава правительства не считал Красную гвардию хоть сколько-нибудь серьезной, боеспособной армией. Но при этом преданными ему вооруженными силами Керенский не располагал. В воспоминаниях он говорит об обмане и измене. Например, он обвинял командующего Петроградским военным округом полковника Г. П. Полковникова в поддержке корниловцев, нерешительности и дезориентации Временного правительства в том, что касается обороноспособности органов власти и учреждений в Петрограде. А о военном министре А. И. Верховском, который инициировал назначение Полковникова и командующего Московским военным округом Рябцева, говорил, что тот «был не только не способен овладеть положением, но даже понять его».

Вместе с тем неуверенные действия, метания, а иногда пассивность самого Керенского приближали развязку.

Части Петроградского гарнизона, от которых он хотел избавиться как от самых ненадежных, переходили на сторону большевиков. То же случилось и с частями, направленными в Петроград с фронта. Народная милиция, созданная вместо полиции, оказалась недееспособной.

Наверное, любому человеку, заставшему времена СССР, знакома история о том, как во время октябрьских событий Керенский сбежал из Зимнего дворца в женском платье, переодевшись сестрой милосердия (по другой версии – горничной). Но вряд ли этот миф является продуктом советской пропаганды. Как считает историк В. Ж. Цветков, в данном случае, по-видимому, следует говорить о народном творчестве, возможно, навеянном ассоциациями с женским батальоном, защищавшим Зимний дворец. Или же это анекдот, придуманный с целью унизить политического противника.

По утверждению самого Керенского, он уезжал из дворца в обычном френче и сопровождал его автомобиль американского посла, который ему был предложен американскими дипломатами. Кстати, есть свидетельства, что этот автомобиль был захвачен адъютантами главы Временного правительства, а не предоставлен посольством. А переодевался Керенский в матроса, и было это в Гатчине, откуда ему удалось уйти в бушлате с поднятым воротником, бескозырке и автомобильных очках.

Раз уж мы заговорили о мифах, нельзя не затронуть и вопрос о том, как генерал Краснов был отпущен из-под стражи большевиками под честное слово никогда не сражаться против Красной гвардии. Общеизвестно, что в дальнейшем он уехал на Дон и возглавил антибольшевистское восстание казаков, с легкостью нарушив обещание. Так давал ли он его на самом деле? Большинство историков согласны с тем, что этот факт имел место, ведь освобождали и многих других офицеров, как это произошло, например, с монархистом В. М. Пуришкевичем. Также позволили уйти и юнкерам из Зимнего дворца. И в этом нет ничего необычного: репрессивного аппарата у партии большевиков на тот момент не существовало.

По-иному обстоит дело с оценками данного факта. И зависит это, как представляется, в том числе от формулировок. Так, В. Г. Науменко писал об атамане П. Н. Краснове следующее:

«Ставили ему в вину, во-первых, нарушение слова, им данного в 1917 году, при выпуске из тюрьмы в Быхове, что он не будет сражаться против большевиков. Петр Николаевич говорил, что не считал себя обязанным соблюдать слово, данное большевикам…»

Г. П. Чеботарев сообщает об этом так: Краснов «подписал обязательство не поддерживать связи с войсками» (то есть с казаками 3-го корпуса).

В мемуарах Н. И. Подвойского можно найти следующее свидетельство:

«…От Краснова и от казаков было взято обещание под честное слово, что они не будут бороться против Советской власти».

Похожую формулировку встречаем и у П. Д. Малькова, коменданта Смольного:

«Отпустили самого генерала Краснова, руководителя первого мятежа против Советской власти, захваченного в Гатчине. А он, дав слово не воевать против Советов, вышел на свободу и был таков. Удрал на Дон и стал во главе тамошней белогвардейщины. Вот тебе и офицерская честь, генеральское честное слово!»

А вот в обвинительной речи Н. В. Крыленко звучали такие слова:

«Мы можем вспомнить пример генерала Краснова, который в Смольном клялся словом русского генерала, что он не изменит рабочим и крестьянам; однако после этой клятвы он убежал на Дон и за этот акт нашего милосердия отплатил тем, что на целые версты украсил дороги виселицами рабочих».

Историк В. Ж. Цветков считает, что если Краснов обещал не выступать против трудового народа, то он не испытывал каких-то особых угрызений совести, ведь в его представлении большевики не отождествлялись с народом. К трудовому народу как раз таки можно было отнести казаков, которых он возглавлял.

Да и если посмотреть на социальный состав защитников Временного правительства, то окажется, что это были отнюдь не дворяне, не представители высшего сословия. Те самые юнкера, вставшие на защиту Зимнего дворца, были не кем иным, как выпускниками Петергофской и Ораниенбаумской школ прапорщиков, то есть солдатами-разночинцами, которые проходили ускоренный курс подготовки офицеров и отправлялись обратно на фронт. То же относится и к Женскому ударному батальону, в составе которого были и крестьянки, и простые сельские учительницы.

Как замечает В. Ж. Цветков, с выступлением на защиту правительства представителей военных училищ Петрограда вообще сложилась интересная ситуация. Все они получили директивы от полковника Полковникова выдвигаться на Дворцовую площадь для обороны законной власти. Но в реальности попытку пройти к Зимнему дворцу осуществило только Владимирское училище. Причем юнкера смогли добраться лишь до Петроградского телеграфного агентства. После его неудавшегося захвата владимирцы были разоружены. Впрочем, через несколько дней военные училища, в том числе Владимирское, Николаевское инженерное, частично Николаевское кавалерийское и Константиновское артиллеристское, выступили против большевиков.

Кстати, Керенский осознавал, что юнкера не желали защищать ни его лично, ни Временное правительство, а надеялись, что после его свержения в стране будет установлена сильная диктаторская, национально ориентированная правая власть. Таким образом, он не мог в полной мере рассчитывать на эту силу.

Наверное, не будет ошибкой утверждать, что наиболее мифологизированной страницей истории Октябрьской революции является выстрел линейного бронепалубного крейсера «Аврора».

Ведь именно с ним долгое время отождествляли начало штурма Зимнего дворца. Потом зазвучали мнения, что как такового залпа с корабля вообще не было, иначе на месте Зимнего осталась бы одна воронка, а прилегающие к нему районы были бы разрушены.

Прежде всего обратимся к терминологии. Залпом называют одновременный выстрел всех бортовых орудий. Однако официальной советской пропаганде было выгодно так говорить о единственном холостом выстреле из шестидюймового носового орудия «Авроры», что подчеркивало мощь революционного оружия.

Миф об обстреле Зимнего с крейсера опровергали и военные: корабль, действительно снискавший боевую славу в Русско-японской и Первой мировой войне, с 1916 года проходил капитальный ремонт, а значит, боезапаса на нем к моменту октябрьских событий быть не могло.

Еще одним мифом о знаменитой «Авроре» является утверждение с уходом в другую крайность: якобы выстрел корабля являлся лишь сигналом сверки времени революционной эскадры. Эта версия также является ошибочной. Вряд ли имелась необходимость в пушечном выстреле посреди Петрограда, а для контроля времени на самом корабле использовались склянки.

Как рассказывает В. Ж. Цветков, по Зимнему дворцу было выпущено, по разным оценкам, от пятнадцати до тридцати снарядов из Петропавловской крепости. Причем обстрелу подвергался третий этаж, где, как считали стрелявшие, располагались кабинеты правительства. Но Керенского к тому моменту в Зимнем уже не было. Третий этаж был пустым. С началом обстрела заседавшие министры переместились из Малахитового зала в Малую столовую. Таким образом, если жертвы от выстрелов орудий и были, то их количество было минимальным.

Но вернемся к центральному эпизоду революционных дней – захвату Зимнего дворца восставшими солдатами и матросами. Долгое время весь мир представлял это драматическое событие по кадрам фильма Сергея Эйзенштейна «Октябрь», которые воспринимались в советское время как кинохроника. Поток штурмующих бежит по галерее и Иорданской лестнице. На самом деле основная масса наступавших проникла во дворец через Октябрьский подъезд. Но Октябрьская лестница выглядела менее эпической и не соответствовала замыслу режиссера.

Продвижение же через главный вход было куда более символичным. Именно так должна была побеждать Великая революция.

Еще один запоминающийся миф о революционных событиях связан с фразой из поэмы Владимира Маяковского «Хорошо!»: «Которые тут временные? Слазь! Кончилось ваше время». Как известно, она приписывается революционеру В. А. Антонову-Овсеенко, который действительно в составе штурмующих вошел в Малую столовую и произвел арест членов правительства по описи, где они были указаны пофамильно. Что касается самой фразы, то, конечно, эти слова являются художественным вымыслом поэта.

К огромному сожалению, в нашем обществе по-прежнему живут и процветают конспирологические теории. В этом же ряду находится нередко звучащее в последние годы утверждение о том, что всех арестованных в Зимнем дворце незамедлительно расстреляли в Петропавловской крепости. Как отмечает историк В. Ж. Цветков, ни один из оказавшихся в Петропавловской крепости министров не был подвергнут самосуду или немедленному расстрелу. А министров-социалистов отпустили буквально на следующий день.

Первой жертвой нового режима следует считать и отнюдь не Б. В. Штюрмера, как можно иногда услышать сегодня. Экс-министр иностранных дел был арестован после Февральской революции и скончался в тюремном госпитале от болезни, а вовсе не был убит большевиками. В плане партийного политического террора в числе первых трагическая участь настигла известных юристов, кадетов, бывших членов Временного правительства А. И. Шин-гарева и Ф. Ф. Кокошкина, которые были застрелены в Мариинской тюремной больнице солдатами караула. Но произошло это гораздо позже, в ночь на 7 января 1918 года.

Конечно, нельзя не затронуть, пожалуй, главный вопрос, по-прежнему волнующий многих наших современников. Петроградский военный округ. Казармы лейб-гвардейских полков. В городе достаточно много офицеров. На следующий день выходит единственная небольшевистская газета «Наше общее дело», которую редактировал В. Л. Бурцев, с призывом: «Граждане! Спасайте Россию!». Почему никто не спасал страну? Неужели все верили в то, что новое правительство способно вывести страну из кризиса, или общество просто не понимало того, о чем говорили большевики?

По мнению В. Ж. Цветкова, Ленин поднимал действительно насущные для России вопросы. Это и прекращение войны, и борьба с голодом, и земельный вопрос, и доступ рабочих к контролю над предприятиями. Но самое главное, данные инициативы шли снизу, от Советов, а не вытекали из манифеста великого князя Михаила Александровича, наделившего всей полнотой власти Временное правительство. С другой стороны, те силы, которых очень боялся Керенский и которые он считал контрреволюцией справа, на тот момент были недостаточно консолидированы.

Тем не менее попытки оказать организованное сопротивление большевикам предпринимались, о чем свидетельствует, в частности, деятельность генерала М. В. Алексеева, занимавшегося созданием Алексеевской организации – «кадра новой армии», которая «могла бы противостоять… немецко-большевистскому нашествию». Но хотя подобные офицерские отряды старались каким-то образом взять ситуацию в Петрограде под контроль, а из Городской думы, являвшейся после ареста правительства единственным легитимным органом власти, раздавались призывы, наносившие определенный ущерб большевикам, всего этого было явно недостаточно. Ленин наращивал политическую и пропагандистскую мощь, издавая декрет за декретом: Декрет о мире, Декрет о земле, Декрет о полноте власти Советов. «И их воздействие было сильнее, чем какие бы то ни было споры о легальности, легитимности, правовом характере действий и т. д.», – заключает В. Ж. Цветков.

Те, кто увлекается историей, наверняка интересовались следующим фактом. Общеизвестно, что во время октябрьских событий и сразу после них, скажем, с 1917 и по 1927 год, сами большевики называли произошедшее переворотом. Впоследствии это слово ушло навсегда, и восстание 1917 года стало именоваться Великой Октябрьской социалистической революцией.

По мнению В. Ж. Цветкова, это можно объяснить стремлением новой власти показать населению, что какого-то резкого разрыва и перехода от одного общественного строя к другому не должно быть. Большевики старались продемонстрировать, что продолжается демократизация, страна идет по пути, на который она вступила в феврале 1917 года. Переворот – это не то, что ломает сложившуюся систему, а то, что ее каким-то образом корректирует. Ведь большевики, и в частности Ленин, в первые дни после прихода к власти, впрочем, как и до этого, заявляли, что Учредительное собрание будет созвано. Медлит же с этим именно Керенский, а Ленин, наоборот, хочет ускорить процесс.

Все это выглядело так, словно преемственность сохранялась, но ленинский курс входил в противоречие со сложившейся правовой системой. Например, Декрет о земле и отмена частной собственности на землю ставили крест на всех гражданских правоотношениях, которые регламентировались еще сводом законов Российской империи. Естественно, их нужно было менять. И здесь Ленин проявил решительность – в отличие от Временного правительства. Так постепенно от формального понимания событий как переворота Россия все больше углублялась в революцию, то есть в радикальную и бесповоротную смену одного общественного строя другим.

В дальнейшем это усилило гражданское противостояние и в совокупности с другими факторами привело к гражданской войне. Но здесь нужно четко понимать, что штурм Зимнего дворца сам по себе являлся не основной предпосылкой к ней, а лишь одним из этапов сложнейшего процесса.

Думаю, что ни одному историку, занимавшемуся изучением событий Октября 1917 года, не удалось избежать поисков ответа на вопрос: кто же все-таки в наибольшей степени несет ответственность за произошедшее? Большевики, которым удалось набрать силу; полностью несостоятельный Керенский со товарищи; неполитизированное офицерство в полном составе; вся русская интеллигенция, которая была воспитана на идеях непротивления злу насилием?

Сегодня мы можем утверждать вполне определенно: к Октябрьской революции привело множество факторов, наслоившихся друг на друга, а предпосылки к ней вызревали долгое время. В. Ж. Цветков считает, что корень событий следует искать в тех процессах, которые проистекали в Российском государстве еще до Первой мировой войны.

После 1905 года наступил период думской монархии, так или иначе развивалось сотрудничество власти и общества, Россия шла по пути демократизации. И в то время совершенно не нужно было отказываться от монархической формы государственного устройства, поскольку она вполне могла бы воспринять систему демократических институтов. Вместе с тем появилась необходимость создания выборных структур власти, которые бы могли взаимодействовать с населением. Требовалось обеспечить представительство рабочих в управлении производством. Нужно было срочно решать земельный вопрос. И в авангарде процессов демократизации встали большевики, в то время как либералы, по выражению Ленина, плелись в хвосте революционных событий.

Однако преобразования приняли чересчур радикальные формы. То есть произошла революция, а не эволюция. Катализаторами радикализации, по мнению В. Ж. Цветкова, явились три основных фактора. Во-первых, это война, которую следовало закончить до осуществления демократических реформ. Во-вторых, это экономический кризис, который ярко продемонстрировал, что выдержать такую нагрузку ослабленная экономика России не способна. И в-третьих, после отречения Николая II и непринятия престола Михаилом Россия лишилась священного символа власти, а общество – своего незыблемого стержня. В результате обыватель зачастую с апатией смотрел на то, как одни политики сменяют других. Власть теперь не обладала ореолом сакральности.

Еще более важно то, что штурм Зимнего послужил началом консолидации русской контрреволюции. Россия сделала последний шаг в сторону гражданской войны. Взаимная ненависть станет превалирующей идеей в стране на ближайшие три года.

Глава 2. Анафема патриарха Тихона

Тему отношений государства и Русской православной церкви накануне революции и в первые годы после нее нельзя назвать в полной мере изученной отечественной исторической наукой. Хотя интерес к ней с усилением роли Церкви в жизни страны начиная с 1990-х годов, безусловно, возрос. Тем не менее эта страница нашей истории, как и многие другие, относящиеся к данному периоду, полна разнообразных мифов и легенд.

До 1917 года Русская православная церковь была полностью подчинена государству. Царь являлся главой церкви и имел верховное право защищать и хранить догматы «господствующей веры», «блюсти правоверие» и «всякое в церкви святой благочиние». Непосредственным управителем церковных дел закон объявлял Святейший правительствующий синод, состоявший из назначенных монархом представителей черного и белого духовенства. Наибольшим влиянием на решения Синода обладал его обер-прокурор, который делал регулярные доклады царю.

Здесь мы должны бросить беглый ретроспективный взгляд на важнейшие события февраля-марта 1917 года. После оглашения утром 27 февраля царского указа о роспуске Государственной думы депутаты решили продолжить заседания в «частном порядке». Днем того же дня Совет старейшин Думы образовал особый орган для «сношения с армией и народом» – Временный комитет Государственной думы. 1 марта на его заседании был составлен список революционного правительства. Должность обер-прокурора Синода получил председатель думской комиссии по делам православной церкви князь Владимир Николаевич Львов.

На своем первом заседании 2 марта Временное правительство определило собственный государственно-правовой статус, заявив, что ему принадлежит вся полнота и законодательной, и исполнительной власти. Дума отстранялась от дел, а основные законы признавались утратившими силу вплоть до принятия новых Учредительным собранием. После отречения государя императора и великого князя Михаила Александровича Временное правительство получало всю полноту верховной власти в России.

Из знаменитого лозунга «За веру, царя и Отечество» неожиданно оказалось исключенным слово «царь». Многие историки считают, что именно с этого момента началось обрушение православной веры на фронтах. Отречение царя многие солдаты восприняли как освобождение их от клятвы и перед ним, и перед Богом, и перед Отечеством. Вне всяких сомнений, это накладывало огромный отпечаток на деятельность церкви и отражалось на церковно-государственном взаимодействии. Но попыток удержать пошатнувшийся монархический строй со стороны Священного синода, как мы знаем, предпринято не было.

В феврале-марте 1917 года внутри церкви сложилась очень серьезная ситуация. По настоянию обер-прокурора В. Н. Львова Святейший синод уволил на покой петроградского митрополита Питирима. Московский митрополит Макарий был удален с Московской кафедры с оставлением в звании члена Святейшего синода. Они оба подозревались в связях с Распутиным. По всей стране начались увольнения архиереев, обвиняемых в поддержке старого режима. 14 апреля Львов инициировал издание указа Временного правительства о роспуске Святейшего синода. Только один человек из прежних членов вошел в новый состав Синода. Им стал архиепископ Сергий Страгородский, который должен был заниматься подготовкой Всероссийского поместного собора.

Здесь надо сказать, что если о церковной жизни Николая II известно достаточно много, в частности, об этом довольно подробно писал протопресвитер Георгий Шавельский, то вопрос о взаимоотношениях членов Временного правительства с Русской православной церковью практически никак не изучен.

Как отмечает известный религиовед, доктор исторических наук, а ныне министр образования и науки Российской Федерации О. Ю. Васильева, Временное правительство отделяло церковь от государства, но при этом оставляло обер-прокуратуру. На вопрос о причинах этого князь Львов не давал прямого ответа, рассуждая о неких идеологических или культурологических связях.

О настроениях наиболее широких кругов русской либеральной интеллигенции того времени можно судить и по тому, как Павел Николаевич Милюков, глава кадетской партии, ответил митрополиту Арсению, когда он указал на то, что программный документ думской фракции конституционно-демократической партии обошел церковь полным молчанием. Милюков многозначительно заметил: «Ах, мы совсем забыли о Церкви…»

С другой стороны, в последние годы нередко можно услышать утверждения, что духовенство Русской православной церкви в полном составе поддержало Февральскую революцию и даже выступало против продолжения войны до победного конца. В качестве доказательств цитируются воспоминания митрополита Евлогия, где рассказывается, как кто-то из клира надел на себя красный бант и запел «Марсельезу». Мол, это и свидетельствует о реальных настроениях Русской православной церкви.

Однако если мы посмотрим на работу Синода в рамках подготовки к Поместному собору, то увидим, что именно оттуда раздавались обращения к армии, флоту, гражданскому населению с призывами к единению. По словам О. Ю. Васильевой, предвидя надвигающуюся катастрофу, духовенство недвусмысленно заявляло, что если мы не остановимся, то братоубийственная гражданская война зальет кровью все, что есть, и мы забудем христианские основы нашей жизни. Как мы все прекрасно знаем, именно это в дальнейшем и произошло.

После Октябрьского переворота, как революцию называли ее современники, в России никто и предположить не мог, что новая власть установилась всерьез и надолго. Не было обстоятельного осмысления того, что произошло, и в среде Русской православной церкви. При этом вопрос о церковно-государственных отношениях так или иначе обсуждался на всех трех сессиях Поместного собора вплоть до 20 сентября 1918 года, когда заседания были вынужденно прекращены.

В докладе профессора С. Н. Булгакова перед Собором 15 ноября 1917 года указывалось на «второстепенное значение для церкви вопроса о политических формах государственной жизни», но также говорилось о недопустимости «возврата к тому, чтобы церковь была огосударствлена». На основе этого доклада Собор принял положение, в соответствии с которым «Православная Церковь в России должна быть в союзе с государством, но под условием своего свободного внутреннего самоопределения». Далее было разработано и принято 2 декабря 1917 года важнейшее определение «О правовом положении Православной Российской Церкви».

Тем временем большевики начинают гонения на церковь. После закрытия Поместного собора здание, где проживали его участники, было реквизировано. Их лишили банковских счетов. Один из монастырей отбирался под концентрационный лагерь, как было указано в документе, выданном настоятелю.

Далее власть приступила к ликвидации всех церковных учебных заведений. Русская православная церковь лишалась своего капитала. 31 октября 1917 года за проведение крестного хода с молением «об утишении междоусобной брани» был расстрелян протоиерей Екатерининского собора в Царском Селе Иоанн Кочуров. С декабря 1917 года совершаются массовые захваты церковных зданий, храмов, монастырей.

16 и 18 декабря 1917 года Совнарком издал первые законы в области семейной политики: Декрет о расторжении брака и Декрет о гражданском браке, о детях и о ведении книг актов состояния. Оба документа нанесли ощутимый удар по церкви и были однозначно осуждены Поместным собором как несовместимые с христианскими представлениями о святости брака и его нерушимости. Новое законодательство церковь не могла воспринимать иначе, чем как посягательство на канонические церковные законы. Действия большевиков были явно направлены на разрушение стабильной патриархальной семьи и незыблемых устоев общества, формировавшихся веками.

7 января 1918 года за резкий отзыв о деятельности Совнаркома на некоторое время был арестован протоиерей Иоанно-Предтеченской церкви в Петрограде Владимир Гуляев. В январе происходит конфискация синодальной типографии, 13 января выходит постановление о конфискации Александро-Невской лавры. А 19 января отряд красногвардейцев совершил нападение на лавру. В ходе захвата престарелый протоиерей Петр Скипетров, призвавший красноармейцев не осквернять святыни, был убит, а митрополит Петроградский Вениамин и наместник епископ Про-копий – арестованы.

В тот же день, 19 января 1918 года, патриарх Тихон выступает со своим знаменитым посланием с анафемой в адрес вероотступников и призывом к народному сопротивлению усиливающимся нападениям на храмы и убийствам духовенства:

«Опомнитесь, безумцы, прекратите ваши кровавые расправы. Ведь то, что творите вы, не только жестокое дело, это – поистине дело сатанинское, за которое подлежите вы огню гееннскому в жизни будущей – загробной и страшному проклятию потомства в жизни настоящей – земной.

Властию, данною Нам от Бога, запрещаем вам приступать к Тайнам Христовым, анафематствуем вас, если только вы носите еще имена христианские и хотя по рождению своему принадлежите к Церкви Православной. Заклинаем и всех вас, верных чад Православной Церкви Христовой, не вступать с таковыми извергами рода человеческого в какие-либо общения…»

Поместный собор одобрил данный документ на первом заседании второй сессии, открывшейся на следующий день, 20 января 1918 года. Известие о патриаршей анафеме врагов церкви и государства было разослано верующим через посланников Собора. Они зачитывали его в храмах, призывая к сплочению ради защиты Церкви.

В этом документе не было прямого указания на то, что анафеме предаются большевики. Тем не менее их ответом стал принятый днем позже Декрет Совнаркома об отделении церкви от государства и школы от церкви, вступивший в силу 23 января 1918 года. Новый закон не только обозначал формальный юридический разрыв многовекового союза между церковью и государством, предрешенный уже Февральской революцией. Он легализовал гонения на церковь. Церковь лишалась прав юридического лица и всего имущества, созданного за предыдущее тысячелетие. Кроме того, закладывались основы атеистической пропаганды и воспитания.

Если мы посмотрим на сегодняшние оценки событий того времени, то обнаружим, что нередко они сводятся к следующему утрированному утверждению: «Все превратилось в прах с приходом большевиков». Причем анафеме патриарха Тихона отводится роль едва ли не катализатора последовавшей катастрофы. Однако при более внимательном ознакомлении с работами подобных публицистов выясняется, что текст этого документа они вряд ли изучали. Получается, что сам факт предания власти анафеме зачастую представляется вырванным из контекста.

В Советской России официальные публикации о православии, как правило, отличались тенденциозностью и были пронизаны непримиримой враждой. Особый упор в них делался на «контрреволюционную деятельность церкви». Но найти объяснения, в чем именно она заключалась, практически невозможно.

Интересно, что сегодня относительно отлучения власти от церкви мы можем видеть две диаметрально противоположные позиции. Так, сторонники говорят, что анафема наряду со знаменитыми 14 пунктами генерала Корнилова (автором которых на самом деле является П. Н. Милюков при участии М. В. Алексеева) – это ярчайший пример гражданского мужества, гражданской позиции и верности России. Есть и вторая точка зрения, которая заключается в том, что именно Русская православная церковь несет прямую ответственность за братоубийственную бойню, поскольку анафема патриарха Тихона поспела раньше, чем Добровольческая армия Корнилова отправилась в «Ледяной» поход.

В связи с этим О. Ю. Васильева напоминает, что церковь была как раз тем единственным институтом, который пытался консолидировать общество и делал все возможное, чтобы братоубийственная война прекратилась.

Обращение патриарха Тихона к Совету народных комиссаров от 13 октября 1918 года звучит недвусмысленно:

«“Все, взявшие меч, мечем погибнут” (Мф. 26:52).

Это пророчество Спасителя обращаем Мы к вам, нынешние вершители судеб нашего отечества, называющие себя “народными” комиссарами. Целый год держите вы в руках своих государственную власть и уже собираетесь праздновать годовщину октябрьской революции, но реками пролитая кровь братьев наших, безжалостно убитых по вашему призыву, вопиет к небу и вынуждает Нас сказать вам горькое слово правды.

Захватывая власть и призывая народ довериться вам, какие обещания давали вы ему и как исполнили эти обещания?

Поистине вы дали ему камень вместо хлеба и змею вместо рыбы (Мф. 7:9–10). Народу, изнуренному кровопролитной войной, вы обещали дать мир “без аннексий и контрибуций”.

От каких завоеваний могли отказаться вы, приведшие Россию к позорному миру, унизительные условия которого даже вы сами не решились обнародовать полностью? Вместо аннексий и контрибуций великая наша родина завоевана, умалена, расчленена и в уплату наложенной на нее дани вы тайно вывозите в Германию не вами накопленное золото».

Что касается взаимодействия Русской православной церкви и Белого движения в годы Гражданской войны, то среди историков нет однозначного мнения по данному вопросу. Для представителей русской эмиграции эти два понятия были неразделимы с точки зрения морального, духовного единства.

С другой стороны, патриарх Тихон ни в одном из своих обращений открыто не заявлял о поддержке Белого движения. И сегодня в публицистике нередко можно встретить мнение, что Русская православная церковь несет ответственность за то, что белые проиграли советской власти. Мол, они были обречены, поскольку не получили благословения, а патриарх, видимо, сочувствовал Советам.

Однако, с точки зрения православного человека, такие обвинения представляются абсурдными. Во-первых, благословить какое-либо движение в целом невозможно. Судя по всему, в этом случае массовое сознание проводит аналогию с анафемой. Во-вторых, нельзя забывать, в каких условиях находился патриарх Тихон. Можно сказать, что фактически он оказался заложником у большевиков. И понятно, что у него не было возможности провозглашать официальное благословение даже какому-либо конкретному лидеру белых. В то же время мы знаем, в том числе из протоколов допросов святейшего патриарха, что Тихон, не скрывая своих симпатий, оказывал молитвенную поддержку и А. И. Деникину, и А. В. Колчаку. Если рассуждать о православных ценностях, возможно, это имело даже большее значение, нежели официальное благословение.

Кроме того, из воспоминаний адъютанта адмирала Колчака ротмистра В. В. Князева нам известно содержание письма святейшего патриарха Тихона, переданного Колчаку в январе 1919 года одновременно с маленькой фотокопией иконы святителя Николая Чудотворца, покровителя странников и моряков, с Никольских ворот Кремля. Левая сторона образа, на которой была изображена рука святителя с крестом, была сильно повреждена в результате обстрела, совершенного большевиками, но сохранилась часть иконы с правой рукой Николая Чудотворца, в которой он держал меч. В письме святейший патриарх писал:

«Посылаю фотографическую копию этого Чудотворного Образа, как Мое Вам, Ваше Высокопревосходительство, Александр Васильевич – Благословение – на борьбу с атеистической временной властью над страдающим народом Руси. …Карающий меч в правой руке Чудотворца остался в помощь и Благословение Вашему Высокопревосходительству и Вашей христианской борьбе по спасению Православной Церкви и России».

На территориях, подконтрольных «белым» правительствам, начинают возрождаться православные приходы, открываются храмы, совершаются богослужения. Два региональных собора Русской православной церкви – Юго-Восточный и Всесибирский – устанавливают временный порядок управления епархиями до того момента, пока не произойдет воссоединение со святейшим патриархом. То есть ни о каком расколе с Москвой или отделении речи не шло.

Нужно сказать несколько слов и об отношении к церкви лидеров Белого движения. Так, адмирал Колчак заявлял о признании всех актов и распоряжений, изданных Поместным собором в 1917–1918 годах, и неоднократно говорил о первенствующей роли Русской православной церкви среди других конфессий на территории бывшей Российской империи. В дальнейшем предполагалось создание специальной государственной структуры, которая не контролировала бы церковь, как это было со времен Петра Великого, а оказывала бы ей поддержку.

Здесь нельзя не вспомнить о деятельности архиепископа Сильвестра, который в ноябре 1918 года был избран главой временного Высшего церковного управления Сибири. В то время в этом регионе был отменен Декрет об отделении церкви от государства. Русской православной церкви возвращались отобранные у нее земли и собственность, в школах восстанавливалось преподавание Закона Божия. В Сибири была возобновлена учебная деятельность в пяти духовных семинариях и пяти духовных училищах.

В конце января 1919 года Сильвестр привел к присяге адмирала А. В. Колчака как Верховного правителя России. Архиепископ восстановил институт военных священников и активно поддерживал движение добровольцев-крестоносцев, возникшее в колчаковской армии. Также он был известен как духовник Колчака. В нескольких сохранившихся письмах владыки к адмиралу есть рассуждения о том, что наряду с победами на фронте ни в коем случае нельзя забывать о духовном возрождении, и в частности имеется указание об отправке на фронт Евангелий и нательных крестов.

Приняли сторону Белого движения и многие другие иерархи, что, впрочем, по мнению ряда историков, отражало лишь их личную позицию. В целом справедливо утверждение о том, что Русская православная церковь придерживалась нейтралитета. И хотя патриарх Тихон не раз выступал с резкими обличительными заявлениями в адрес большевиков, основной его заботой было сохранение церкви и поиск путей ее существования в условиях гражданской войны и произошедшего раскола общества. И наверное, здесь стоит согласиться с тем, что патриарх Тихон есть ярчайший пример именно духовной оппозиции безбожной власти большевиков.

В то же время, по мнению известного российского историка В. Ж. Цветкова, церковь ни в коей мере не позиционировала красных как врагов. Ярким примером тому служит воззвание Ставропольского юго-восточного поместного собора, который проходил в мае 1919 года. В нем содержалось обращение к красноармейцам как к заблудшим братьям. То есть здесь можно проследить призыв к принятию и проявлению милосердия к побежденному врагу.

Глава 3. Генерал М. В. Алексеев

Едва ли найдется в российской истории первой четверти XX столетия военачальник, о котором спустя 100 лет шли бы столь же горячие споры, как о генерале от инфантерии Михаиле Васильевиче Алексееве. Его действительно крайне интересная судьба до сих пор остается неизвестной нашим современникам, и потому социум зачастую вынужден пользоваться исключительно продуктами мифотворчества.

Какие только обвинения не звучит в адрес прославленного основоположника Белого движения на Юге России! Следуя чистой конспирологии, массовое сознание ассоциирует этого человека со всемирным масонским заговором. Ему вменяют в вину деятельность в интересах всевозможных иностранных разведок. Его называют если не правой, то как минимум левой рукой А. И. Гучкова, организовавшего заговор против Николая II. Попробуем разобраться с многочисленными мифами, связанными с личностью генерала М. В. Алексеева, но прежде обратимся к его биографии.

Михаил Васильевич Алексеев родился 3 ноября 1857 года в семье бывшего солдата, произведенного в офицеры, участника обороны Севастополя. Окончил Тверскую классическую гимназию и Московское пехотное юнкерское училище. Был назначен ординарцем генерала М. Д. Скобелева, в составе его отряда участвовал в Русско-турецкой войне. После окончания учебы в Николаевской академии Генерального штаба был произведен в капитаны.

В 1894 году уже в чине подполковника поступил на службу в Генеральный штаб. Параллельно являлся профессором кафедры истории русского военного искусства Николаевской военной академии. За участие в Русско-японской войне награжден золотым оружием. Во время Первой мировой войны – начальник штаба армий Юго-Западного фронта, затем главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта.

«За мужество и деятельное участие в подготовке успехов армий Юго-Западного фронта, увенчавшихся занятием Львова и оттеснением неприятельских сил за реку Сан», М. В. Алексеев был удостоен ордена Святого Георгия IV степени. Однако здесь следует отметить, что его вклад в подготовку Русской армии к Великой войне по-прежнему недооценен историками. Как говорит доктор исторических наук, главный редактор альманаха «Белая гвардия», автор книги «Генерал Алексеев» В. Ж. Цветков, главнокомандующий, мысливший очень широко, изначально настаивал на приоритете этого направления, и создание Львовской губернии в составе Российской империи в 1914 году как раз было выражением этих взглядов.

В сентябре 1914 года М. В. Алексеев с формулировкой «За боевые отличия» был произведен в генералы от инфантерии. Весной 1915 года он руководил так называемым Великим отступлением через Польшу и Литву. Да, это было отступление, которое продолжалось в течение полугода. Но именно благодаря действиям русского командования немцы не смогли замкнуть клещи в Привисленском крае, и тем самым сильно обескровленная Русская армия была спасена.

В августе 1915 года генерал был назначен главнокомандующим армиями Западного фронта. После того как государь Николай II принял главнокомандование, Алексеев стал начальником штаба Ставки. И его деятельность на этом посту была вполне успешной.

Знаменитая наступательная операция Юго-Западного фронта Русской армии, начатая весной 1916 года и известная нам как Брусиловский прорыв, золотыми буквами вписана в летопись военной истории России. Однако, как замечает историк В. Ж. Цветков, сегодня почему-то не придается значения тому, что прорыв был лишь частью стратегического плана Ставки нанести удары по всей линии русского фронта, начиная от Балтики и заканчивая границами Румынии. По замыслу Алексеева, это наступление позволило бы сдвинуть фронт и, наконец, перейти от неэффективной позиционной войны к войне маневренной, которая должна была привести к значимым результатам.

Деятельность генерала Алексеева накануне и во время Февральской революции историки и публицисты оценивают неоднозначно. Известно, что Алексеев был весьма близок к императору и являлся в его доме почетным гостем. Они подолгу беседовали, обсуждая дела фронта. Известный историк русского зарубежья Г. М. Катков писал:

«…Нет никаких указаний на то, что государь пытался навязать своему начальнику штаба какие-нибудь стратегические или тактические идеи. Фактически Алексеев был главнокомандующим, и каждое его начинание поддерживалось государем».

По долгу службы М. В. Алексеев был вынужден вращаться в политических кругах, ему приходилось контактировать с членами Государственной думы, Государственного совета, Совета министров, а также лидерами общественных организаций. И хотя в то время целый ряд военачальников оказались втянутыми в политические процессы, нет никаких достоверных сведений об участии Алексеева в антимонархическом заговоре. Да, генерал был недоволен деятельностью Распутина и вмешательством в политику императрицы Александры Федоровны, но он не хотел, чтобы Николай II был отстранен от власти.

Не выдерживают критики и заявления некоторых публицистов о принадлежности Алексеева к масонской ложе. Несомненно, тезис о заговоре некоей абстрактной мировой закулисы является по меньшей мере преувеличением. Правда, по мнению В. Ж. Цветкова, истоки утверждений о генералах-предателях, совершивших великое зло и бросивших Россию в пучину революции, следует искать еще в воспоминаниях монархической эмиграции 1920–1930-х годов. Причем подобные идеи носят эмоциональный характер, не основаны на реальных фактах и не имеют никакой доказательной базы.

Что касается участия М. В. Алексеева в подготовке отречения государя, то в воспоминаниях генерала А. А. Брусилова есть следующее свидетельство: Алексеев говорил об угрозе со стороны Временного правительства прекратить снабжение армии в случае отказа военного командования поддержать ультиматум Николаю II. И генерал был вынужден покориться, так как ресурсы его армий были на исходе. Император принял решение отречься от престола после того, как об этом «ради единства страны в грозное время войны» его просили все командующие фронтами и великий князь Николай Николаевич.

В отношении знаменитой телеграммы, разосланной Алексеевым по фронтам, В. Ж. Цветков замечает, что штабная переписка не являлась каким-то секретом, об этом шаге генерала знали в Белом движении, и современники не подвергали его однозначному осуждению. Жесткая критика зазвучала позже, и исходила она от эмиграции.

Как считает известный российский историк и публицист К. М. Александров, Алексеева обманули заговорщики – командующий Северным фронтом генерал Н. В. Рузский и председатель Государственной думы М. В. Родзянко, который угрожал, что в случае, если Николай II откажется от отречения, революция принесет хаос и анархию в тыл и парализует поставки боеприпасов и продовольствия армии. В то время М. В. Алексеев занимался подготовкой масштабного наступления Русской армии, которое планировалось осуществить в апреле 1917 года, для чего требовалось бесперебойное и полноценное снабжение.

После отречения государя генерал Алексеев пытался созвать чрезвычайное совещание высших начальников в Ставке – «для установления единства во всех случаях и во всякой обстановке». Но его инициатива не была поддержана остальными главнокомандующими.

Николай II издал прощальный приказ войскам «сражаться до победы» и «повиноваться Временному правительству», который был направлен Алексеевым в Петроград, однако Временное правительство из-за давления Петросовета не стало обнародовать его в армии.

Только спустя месяц после отречения, 2 апреля 1917 года, Михаил Васильевич получил назначение Верховным главнокомандующим. И как отмечает ряд историков, на этом посту он вновь прилагал значительные усилия для предотвращения развала армии, пытался противодействовать влиянию агитаторов, выступал против Советов и солдатских комитетов и старался восстановить былой авторитет офицеров.

Когда попытка военного переворота под руководством Верховного главнокомандующего Русской армией Л. Г. Корнилова потерпела неудачу, Алексеев был вынужден арестовать мятежного генерала, но вместе с тем всячески стремился обеспечить его безопасность. Глава Ставки явно сочувствовал корниловцам и не считал их изменниками.

В дни Октябрьского переворота генерал М. В. Алексеев находился в Петрограде, где вплотную занимался созданием будущей Алексеевской организации – «кадра новой армии», которая противостояла бы «немецко-большевистскому нашествию». Происходящее он воспринимал с возмущением и скорбью, о чем можно прочитать в его письме к супруге Анне Николаевне:

«Никогда еще не охватывала мою душу такая давящая тоска, как в эти дни, дни какого-то бессилия, продажности, предательства… Власть в полном значении слова бездействует и ничего не хочет делать… Предательство явное, предательство прикрытое господствует на всем».

Алексееву угрожал арест. Из охваченного революцией Петрограда по чужим документам ему удалось перебраться в Ростов, где к тому моменту были ликвидированы Советы и действовало военное положение, объявленное атаманом Войска Донского А. М. Калединым. Однако предводитель казаков не поддержал инициативу Михаила Васильевича о создании добровольческих сил, ссылаясь на то, что донские части, возвращающиеся с фронта, устали от войны и не желают воевать против большевиков.

Тем не менее М. В. Алексеев продолжил дело, начатое в Петрограде. Чуть позже к нему присоединился и генерал Л. Г. Корнилов. Впоследствии Алексеевская организация составила основу Добровольческой армии, которая, как и задумывал Алексеев, вначале комплектовалась исключительно добровольцами. Михаил Васильевич занял пост Верховного руководителя Добровольческой армии. Принимал участие в Первом («Ледяном») и Втором Кубанских походах. Перед началом сложнейшего «Ледяного» похода генерал М. В. Алексеев произнес свои знаменитые слова:

«Мы уходим в степи. Мы можем вернуться, если только будет милость Божия. Но нужно зажечь светоч, чтобы хоть одна светлая точка была среди охватившей Россию тьмы…»

Историк В. Ж. Цветков обращает внимание и еще на один малоизвестный, но весьма интересный факт: именно М. В. Алексеев должен был стать Верховным правителем России. Трудно было представить более подходящую фигуру на роль предводителя Белого движения. Алексееву был готов подчиниться и адмирал А. В. Колчак – в то время до Сибири еще не дошло известие о том, что генерал скончался 8 октября 1918 года от воспаления легких.

В Екатеринодаре с полководцем пришли проститься тысячи людей. Его похоронили в усыпальнице Екатерининского собора. В 1920-х годах после начала отступления белых армий прах М. В. Алексеева по просьбе его вдовы был перевезен в Сербию и перезахоронен в Белграде. В годы коммунистического правления из-за опасений, что могила генерала может быть осквернена, плита на ней была заменена другой, где было выбито всего два слова: «Воин Михаил». В 2010 году по инициативе общественной организации «Белое дело» захоронение М. В. Алексеева было обустроено и дополнено новой плитой с указанием его полного имени и основных заслуг перед Россией. В наши дни, когда прошло уже более 10 лет с момента перезахоронения останков А. И. Деникина в Москве, среди неравнодушных историков звучат мнения о необходимости переноса на родину и праха генерала Алексеева. Возможно, это дело ближайшего будущего.

К сожалению, полководец не оставил ни воспоминаний, ни мемуаров. «Историческим архивом» была опубликована лишь часть его дневника. Но до сих пор у нас не издано какого-либо систематизированного сборника его работ. Также представляют большой интерес для изучения документы, относящиеся к периоду, когда М. В. Алексеев возглавлял Ставку.

Историческая насмешка судьбы сказалась и на названной в честь генерала Алексеевской дивизии. Если остальные отборные «цветные части» Добровольческой армии Юга России – Корниловский, Марковский и Дроздовский полки – оставили действительно фундаментальные труды о своей истории, то подразделению имени М. В. Алексеева был посвящен лишь тематический выпуск журнала «Вестник первопоходника». И здесь существует огромное пространство для работы российских историков.

Случилось так, что фигура М. В. Алексеева оказалась выдавленной из контекста истории и Великой войны, и Гражданской войны, даже несмотря на высочайший пост, который он занимал в Русской императорской армии. А ведь генерал сыграл важнейшую роль в формировании новой армии, явившись, по сути, выразителем идеи о войсках на добровольческих началах.

Будем надеяться на то, что историки отдадут должное личности выдающегося главнокомандующего, который, как и многие другие офицеры, наряду с военными подвигами пытался если не остановить революцию в 1917 году, то хотя бы направить ее в управляемое русло. Ведь только так, поднимая на поверхность реальные исторические факты и возрождая память о славных именах, мы сможем противостоять плодотворной деятельности приверженцев мифов и конспирологических теорий, облюбовавших полки книжных магазинов.

Глава 4. Генерал Л. Г. Корнилов

Когда в нашем обществе заходит речь о выдающемся русском военачальнике Лавре Георгиевиче Корни-лове, то первые ассоциации с его именем у большинства россиян – роль генерала в событиях 1917 года, Корниловский мятеж и такое явление, как «корниловщина». На него возлагают ответственность за Февральскую революцию. Именно он, по мнению некоторых историков и публицистов, повинен в аресте царской семьи. Это генерал Корнилов якобы наградил унтер-офицера за убийство собственного командира. Наконец, как утверждают некоторые, он стал тем военачальником, который в попытке установить военную диктатуру едва не погрузил страну в хаос братоубийственной войны.

Считается, что о рождении знаменитого полководца нет сведений, достоверных на сто процентов.

В начале 1990-х годов в прессе было опубликовано несколько версий историков на этот счет. По основной из них, Лавр Корнилов родился 18 августа 1870 года в Усть-Каменогорске в многодетной семье бывшего хорунжего, служившего переводчиком при 7-м Сибирском казачьем полку. По некоторым данным, предки Георгия (Егора) Николаевича пришли в Сибирь с дружиной Ермака. Мать Лавра, Мария Ивановна, была казашкой, принявшей православие. От нее Лавр Георгиевич и унаследовал необычную восточную внешность.

Среди друзей семьи был известный этнограф Г. Н. По-танин, приверженец либеральных идей, противник самодержавия и представитель сибирского областничества. Тем не менее дети в семье воспитывались в религиозном духе, а в школе Корнилов с особенным почтением изучал Закон Божий.

С молодых лет Лавр проявлял упорство и определенное самолюбие. В 1883 году он сдал все экзамены в Сибирский (омский) кадетский корпус, за исключением французского языка, и поэтому был зачислен туда лишь на правах приходящего. Впрочем, после отличного окончания первого года ему удалось перевестись на обучение за государственный счет.

В 1889 году Л. Г. Корнилов поступил в Михайловское артиллерийское училище, а затем в Николаевскую академию Генерального штаба, которую окончил с малой серебряной медалью и досрочным произведением в капитаны.

До 1904 года служил в штабе Туркестанского военного округа. Участвовал в географических разведывательных экспедициях в Восточном Туркестане, Афганистане, Иране и Индии, собирал важнейшие картографические материалы и сведения о местных народах, занимался созданием агентурных сетей. Проявил себя как блестящий разведчик. Наряду с немецким и французским языками овладел английским, персидским, казахским, монгольским, калмыцким и урду.

С началом Русско-японской войны Лавр Корнилов добился назначения в действующую армию и получил должность штаб-офицера 1-й бригады Сводно-стрелкового корпуса (фактически исполнял обязанности начальника штаба). После поражения Русской армии под Мукденом полки бригады Корнилова попали в окружение, которое ему удалось прорвать в результате штыковой атаки. Храбрые действия военачальника были отмечены несколькими наградами, в том числе орденом Святого Георгия IV степени и Георгиевским оружием, а сам он был произведен в чин полковника.

Несмотря на неудачное окончание Русско-японской войны, наиболее отличившиеся генералы получали продвижение по службе в рамках реформирования армии. В их числе был и Л. Г. Корнилов, поступивший в 1906 году на службу в главное управление Генерального штаба, где в его обязанности входило формирование разведки на южных рубежах России.

Вскоре Лавра Георгиевича настигли личные трагедии: ему пришлось пережить смерть отца и маленького сына. Имея репутацию востоковеда, он оставил штабную должность и отправился в Китай в качестве военного агента. В 1910 году Корнилова отозвали, и после недолгой службы командиром 8-го Эстляндского полка он вернулся на Дальний Восток начальником отряда пограничной стражи в чине генерал-майора. Его дипломатическая деятельность была высоко оценена государственными наградами не только России, но и Британии, Франции, Японии и Германии.

В 1913 году Л. Г. Корнилов инициировал расследование в отношении организации довольствия, выявив факты хищений, что в конечном итоге вылилось в серьезный конфликт с премьер-министром В. Н. Коковцовым. Корнилов вернулся в военное ведомство командиром бригады 9-й Сибирской стрелковой дивизии на острове Русском во Владивостоке. Причем, как считает доктор исторических наук, известный исследователь Белого движения В. Ж. Цветков, карьера Лавра Георгиевича могла завершиться на этом, если бы не начало Первой мировой войны.

В августе 1914 года Корнилов отбыл на фронт командиром 1-й бригады 48-й пехотной дивизии (будущей «Стальной») в корпусе генерала А. А. Цурикова. Дивизия входила в состав 8-й армии генерала А. А. Брусилова, которая находилась на крайнем левом фланге Юго-Западного фронта. Началось общее наступление Русской армии против Австро-Венгрии. На контрудар противника Л. Г. Корнилов отвечал уже в должности начальника 48-й пехотной дивизии. Несмотря на то что подразделение было вынуждено отступить, австрийцы не смогли прорвать фронт. Впоследствии А. И. Деникин писал:

«Получилась эта неудача у Корнилова, очевидно, потому, что дивизия не отличалась устойчивостью, но очень скоро в его руках она стала прекрасной боевой частью».

После успеха под Варшавой генерал Брусилов принял решение теснить врага к перевалам в Карпатах. Новое наступление позволило Корнилову и его «Стальной» дивизии проявить себя в полной мере. Генерал демонстрировал смелость и даже дерзость, собственным примером воодушевляя подчиненных, и его подразделение сражалось с большим успехом. По словам Брусилова, он «лично был храбр и лез вперед очертя голову».

Надо сказать, что А. А. Брусилов недолюбливал Л. Г. Корнилова, нередко негативно отзывался о его «жажде отличиться», но тем не менее отмечал в воспоминаниях, что солдаты его безусловно любили:

«Он всегда был впереди и этим привлекал к себе сердца солдат, которые его любили. Они не отдавали себе отчета в его действиях, но видели его всегда в огне и ценили его храбрость».

Историк В. Ж. Цветков обращает внимание на то, как характеризовали Корнилова те, кто воевал с ним в рядах 48-й пехотной дивизии. В частности, сохранились рукописные воспоминания представителей совершенно разных чинов: от солдат и унтер-офицеров до сослуживцев в штабе. Во многих из них есть свидетельства о том, что Корнилов не стремился к проведению напрасных, бессмысленных операций. В то же время он всегда был готов рисковать собой и лично находился на линии огня среди своих подчиненных. Это и вызывало огромное доверие. И в этом отношении слова М. Ю. Лермонтова «слуга царю, отец солдатам» можно в полной мере применить к Лавру Георгиевичу.

Дивизия Корнилова неизменно перебрасывалась на сложнейшие участки фронта. Под Гоголевом и Варжише враг был разбит, дивизия дошла до Карпат, где вместе с 24-м корпусом захватила ряд важнейших перевалов на главном хребте. А в результате взятия Зборо для Русской армии была открыта дорога на Венгрию. В феврале 1915 года Корнилов получил чин генерал-лейтенанта.

В апреле Брусилову пришлось отступать. Корнилов был дважды ранен и захвачен австрийцами в плен, откуда неоднократно пытался бежать. Однако ему удалось это сделать лишь в июле 1916 года. История отважного побега тут же облетела все газеты, зачастую в приукрашенном виде. Генерал приобрел необычайную популярность, был принят императором и награжден орденом Святого Георгия III степени, а через два месяца вновь отправился на фронт в должности командира 25-го армейского корпуса Особой армии генерала В. И. Гурко.

В начале марта 1917 года по настоянию председателя Государственной думы М. В. Родзянко Л. Г. Корнилов был назначен командующим Петроградским военным округом. Его кандидатура была поддержана генералом М. В. Алексеевым и согласована с Николаем II. В условиях войны и революционного хаоса на этой должности требовалась фигура, пользовавшаяся авторитетом не только среди офицеров, но прежде всего среди солдат. И в связи с этим на Лавра Георгиевича возлагались определенные надежды в отношении наведения порядка в столице.

Однако именно ему довелось стать тем, кто по приказу Временного правительства объявил об аресте императрице. Воспоминания поручика 4-го Царскосельского стрелкового полка К. Н. Кологривова о том, что якобы действия Корнилова были вызывающе грубыми, не нашли подтверждения в свидетельствах других очевидцев, и прежде всего в дневнике самой государыни. Александра Федоровна благосклонно относилась к полководцу и даже выражала удовлетворение тем, что именно от Корнилова исходило это сообщение. Тем не менее Лавр Георгиевич приобрел репутацию революционного генерала.

Как считает Василий Цветков, он мог пойти на это, ведя двойную игру как опытный разведчик: с одной стороны, обеспечивая защиту царской семьи, а с другой – демонстрируя революционное поведение для новой власти. Естественно, Корнилов не был революционером в прямом смысле этого слова. Он выступал за наведение порядка и установление жесткой власти, но при этом отдавал себе отчет в необходимости изменений. И, по его мнению, политика, безусловно, должна была подчиняться армии.

В. Ж. Цветков не согласен с мнением о том, что Корни-лов являлся противником монархии. Конечно, следует обратить внимание на слова генерала о том, что он в числе первых уедет из России, если вернется старый строй. Да и строку из гимна-марша Корниловского ударного полка «Мы былого не жалеем, царь нам не кумир» можно назвать красноречивой. Однако Лавр Георгиевич возлагал вину за ситуацию, в которой оказалась страна в 1917 году, на царское окружение, старый режим, но не на самого государя. Революционные преобразования уже произошли, и теперь важно было направить этот поток в правильное, консервативное русло. Условно говоря, Корнилов придерживался установки, что «левую политику следует делать правыми руками». И в этом смысле можно считать, что он предвосхищал П. Н. Врангеля.

Нельзя не упомянуть о растиражированном во многих книгах мифе о том, как Л. Г. Корнилов наградил Георгиевским крестом унтер-офицера якобы за убийство капитана своего же полка. Действительно, штабс-капитана И. С. Лашкевича застрелили в казарме в ходе беспорядков, а 6 апреля 1917 года унтер-офицер лейб-гвардии Волынского полка Т. И. Кирпичников был представлен к высокой награде.

И здесь В. Ж. Цветков предлагает обратить внимание на то, что, во-первых, расследование этого случая специальной судебно-следственной комиссией, созданной Временным правительством, не было завершено. Во-вторых, приказом по Петроградскому военному округу Кирпичников был награжден «за то, что 27 февраля, став во главе учебной команды батальона, первым начал борьбу за свободу народа и создание Нового Строя, и, несмотря на ружейный и пулеметный огонь в районе казарм 6-го запасного Саперного батальона и Литейного моста, примером личной храбрости увлек за собой солдат своего батальона и захватил пулеметы у полиции». То есть в наградных документах даже речи не было об убийстве командира подчиненным. И отсюда сразу возникают закономерные вопросы: откуда велся пулеметный огонь и кем на самом деле были пулеметчики? Вполне вероятно, что они являлись не полицейскими чинами, а провокаторами, которые задались целью столкнуть демонстрантов. А кроме того, ни в воспоминаниях самого Кирпичникова, ни в свидетельствах очевидцев событий нет прямых указаний на то, что именно он застрелил Лашкевича.

Таким образом, по словам Василия Цветкова, Кирпичникова никак нельзя называть убийцей. Он – всего-навсего жертва собственной популярности, человек, который изменил присяге, отказавшись подчиняться офицеру. То есть в данном случае мы опять столкнулись с тривиальным историческим мифотворчеством, пусть даже и ненамеренным.

Во время первого кризиса Временного правительства, после отставки П. Н. Милюкова и А. И. Гучкова покинул свой пост и Л. Г. Корнилов. Гучков пытался составить протекцию генералу и добиться его назначения на должность главнокомандующего Северным фронтом. Однако Верховный главнокомандующий М. В. Алексеев выступил против этого. Лавр Георгиевич получил пост командующего 8-й армией Юго-Западного фронта.

К тому времени боеспособность армии и авторитет офицерского состава были в значительной степени подорваны. Войска находились в состоянии разложения.

Первым делом Корнилов направил усилия на восстановление дисциплины, заявив об упразднении солдатских комитетов и запрещении в армии политической агитации. Далее по приказу генерала начинают формироваться особые ударные части из морально устойчивых добровольцев. Один из первых ударных добровольческих отрядов, созданных в конце мая 1917 года, Корнилов взял под свою опеку. Впоследствии именно на основе этого подразделения был образован знаменитый Корниловский ударный полк. К разговору о его боевом пути мы еще вернемся в дальнейшем.

Примечательно, что для обеспечения личной охраны Л. Г. Корнилов отозвал с фронта Текинский конный полк, состоявший из туркмен. Генерал отлично владел туркменским языком, благодаря чему его популярность только росла. Солдаты же охранного отряда плохо знали русский и потому были в некотором роде ограждены от воздействия революционной агитации.

Корнилов смог прорвать фронт под Калушем, но закрепить успех не удалось. Деморализованные войска не устояли перед контрнаступлением австрийцев, и армии начали отступать. Произведенный в генералы от инфантерии, 7 июля Л. Г. Корнилов был назначен главнокомандующим армиями Юго-Западного фронта. Он сразу же направляет телеграмму Временному правительству с описанием положения на фронте и требованием принятия исключительных мер для восстановления дисциплины. Также он издает приказ о расстреле всех дезертиров и начинает формирование специальных отрядов по борьбе с ними. Уже 12 июля под давлением Корнилова Временное правительство восстанавливает смертную казнь на фронте.

19 июля при содействии Б. В. Савинкова Лавр Георгиевич получает назначение Верховным главнокомандующим. Причем он соглашается занять этот пост, выдвинув ряд условий: автономия, то есть невмешательство правительства в назначения на высшие армейские должности, гарантии скорейшего принятия мер по реорганизации армии и восстановлению порядка в войсках, а также назначение генерала А. И. Деникина командующим Юго-Западным фронтом.

Активные действия Корнилова позволили несколько улучшить ситуацию с дисциплиной в армии. Генерал, являясь фактически вторым человеком в стране, так или иначе вовлекался в политику. И его растущая популярность не могла не беспокоить А. Ф. Керенского. Л. Г. Корнилов выступил на проходившем 13–15 августа в Москве Государственном совещании, по сути, обвинив Временное правительство в бездействии в отношении губительной пропаганды, которую продолжали вести в армии агитаторы.

В конце августа после ряда интриг отказ Корнилова остановить продвижение на Петроград 3-го кавалерийского корпуса под командованием генерала А. М. Крымова (которое на самом деле было санкционировано Керенским) был объявлен мятежом. Верховный главнокомандующий и многие из его соратников были арестованы. Протестуя против этого, 9 сентября 1917 года министры-кадеты подали в отставку.

Лишь после Октябрьского переворота, в конце ноября Лавр Георгиевич был освобожден из-под стражи генералом Н. Н. Духониным. Корнилов принимает решение вместе со своим Текинским полком идти на Дон, где в то время усилиями генерала М. В. Алексеева создавалась Добровольческая армия. После переговоров было решено, что Л. Г. Корнилов возглавит армию, а М. В. Алексеев примет на себя организационные функции.

9 февраля 1918 года генерал Корнилов во главе Добровольческих сил оставил Ростов-на-Дону и выдвинулся в тяжелейший «Ледяной» поход на Кубань. Перемещение войск происходило в весьма сложных погодных условиях и сопровождалось непрекращающимися столкновениями с красноармейскими подразделениями.

Говоря о Лавре Георгиевиче Корнилове, нельзя не затронуть тему о его самом знаменитом приказе: «Пленных не брать». Именно эти слова в советской историографии зачастую приводились как ключевые в характеристике генерала. Л. Г. Корнилов представал в образе палача, который не имел жалости ни к женщинам, ни к старикам, ни к детям, да еще и расстреливал всех пленных. Именно его называли родоначальником белого террора. Однако, как замечает историк В. Ж. Цветков, ни в одном из источников подобного приказа обнаружено не было. Единственное упоминание на этот счет можно найти у А. Суворина в книге «Поход Корнилова», изданной в 1919 году. Автор приводит такие слова генерала Корнилова: «Не берите мне этих негодяев в плен! Чем больше террора, тем больше будет с ними победы!»

При этом такие действия военачальника вполне укладывались в практику исполнения «законов военного времени». Кроме того, сохранилось немало свидетельств о том, что сам Корнилов весьма негативно относился к офицерам, перешедшим на сторону красных, но при этом по-отечески жалел и миловал солдат-красноармейцев. Многие взятые в плен рядовые зачислялись в отряды Добровольческой армии и затем сражались в ее рядах.

31 марта 1918 года Лавр Георгиевич Корнилов был убит во время штурма Екатеринодара. Его тело было тайно захоронено в Гначбау при отступлении белых. Через несколько дней большевики, случайно обнаружившие могилу, подняли тело генерала и после надругательств сожгли его. В 1919 году на берегу Кубани была обустроена символическая могила полководца. А в 2013 году в Краснодаре[1]был установлен памятник Л. Г. Корнилову.

* * *

Дело Белого движения на Юге России продолжала Добровольческая армия, и одним из самых ярких ее подразделений являлся Корниловский ударный полк. Здесь сразу следует оговориться, что советская историческая наука по понятным причинам, как правило, не уделяла внимания изучению боевого пути ударных отрядов. И если можно встретить научные работы, посвященные этим формированиям в период Гражданской войны, то об их участии в Первой мировой войне широкой общественности практически ничего не известно.

В отношении предпосылок появления ударных подразделений известный российский военный историк Константин Семенов отмечает, что необходимость их создания возникла не только в Русской армии, но и практически во всех крупных европейских армиях, столкнувшихся с тяготами войны. Подобные части – так называемые штурмовые батальоны – были образованы на рубеже 1915–1916 годов в немецких, австрийских и французских войсках. На них возлагалось выполнение важных задач, в том числе участие в контрнаступлениях и осуществление прорывов в условиях позиционной войны. Также они должны были служить примером для остальных армейских подразделений и особым стратегическим резервом. С конца 1915 года началось формирование предшественников ударных полков – гренадерских взводов – и в Русской армии.

Как уже говорилось ранее, ситуация в войсках после Февральской революции продолжала стремительно ухудшаться, участились случаи неподчинения приказам, братания и дезертирства, моральный дух личного состава был крайне низок. В это время на правительственном уровне широко обсуждался вопрос о создании на добровольных началах новых воинских формирований, призванных укрепить боеспособность армии. 29 апреля 1917 года член правления Русского торгово-промышленного банка князь С. В. Кудашев представил военному министру А. И. Гучкову докладную записку, в которой обосновывалась необходимость создания во всех частях армии особых ударных единиц исключительно из добровольцев, «большею частью обреченных на истребление».

Местом зарождения новых ударных частей стал Юго-Западный фронт, войска которого готовились к масштабному наступлению. Командующий фронтом генерал А. А. Брусилов всемерно поддержал инициативу и в целях восстановления дисциплины, противодействия развалу фронта и дальнейшему разложению армии приступил к формированию 12 батальонов из «охотников», служивших в действующих армиях.

Первый ударный отряд добровольцев при 8-й армии был создан по представлению капитана М. О. Неженцева командующему 8-й армией Юго-Западного фронта генералу от инфантерии Л. Г. Корнилову 19 мая 1917 года. К июню численность подразделения значительно увеличилась. В отряд входило два батальона (всего 2000 человек), три пулеметные команды (600 человек), команда из разведчиков-чехов – бывших военнопленных и конных разведчиков – донских казаков. 10 июня 1917 года отряд получил именное шефство генерала Л. Г. Корнилова и боевое знамя.

А. А. Брусилов издал приказ об образовании ударных рот при каждом полку действующей армии. Формирование добровольческих подразделений приобрело широкий размах. Причем получить статус ударной могла любая действующая часть до корпуса включительно. Кроме того, появились батальоны из добровольцев тыла. Началось комплектование национальных частей смерти (2-й и 5-й Армянские полки смерти, Украинский женский батальон смерти, Грузинский батальон смерти). В числе ударных частей оказались корпуса, дивизии, полки, батальоны, Ревельский ударный батальон, сформированный из моряков, и три женских батальона. В августе Л. Г. Корнилов подписал приказ о формировании четырех Георгиевских запасных полков.

В первое время добровольческие подразделения не имели единой формы. Вместо кокарды на фуражках присутствовало изображение черепа со скрещенными костями (позднее кости были заменены мечами). Вопреки распространенным сегодня заблуждениям этот символ не имел устрашающего или зловещего, по выражению историка К. А. Залесского, смысла. И естественно, не может быть никаких параллелей с общепризнанным ныне знаком войск СС. «Адамова голова» являлась эмблемой бессмертия, поэтому ее использование было вполне уместным. В дальнейшем этот символ изображали и на знаменах.

Со временем по приказу А. А. Брусилова в добровольческих частях всей Русской армии стали использоваться форменные знаки различия ударных подразделений Юго-Западного фронта: череп с лавровым венком со скрещенными под ним мечами и шеврон из черно-красной ленты, нашиваемой на нижнюю часть правого рукава углом вниз. Ее красный цвет символизировал защиту свободы, а черный – нежелание жить, если погибнет Россия. То есть так обозначался девиз «Россия или смерть».

Как отмечает К. Семенов, некоторые отличия имела униформа добровольцев тыла, обладавших более низким статусом. В качестве кокарды головных уборов выступала не «адамова голова» прусского типа, а обычный череп. На нарукавный шеврон в виде красного круга был наложен черный Андреевский крест. Те же символы использовались и на их знаменах: черный Андреевский крест и надпись «Рожденный на заре свободы за нее и умрет» на красном полотнище.

Униформа Корниловского ударного полка выглядела следующим образом: черно-красные фуражки с серебряным черепом и костями, черные мундиры с белыми кантами, черно-красные погоны с серебряной «адамовой головой» и белыми выпушками, нашивка с черепом и костями на плече, серебряные кольца с черепом.

Первый бой Корниловского полка произошел 25 июня 1917 года в Галиции. Ударный отряд проявил готовность к самопожертвованию и высокую степень подготовки. Австрийские позиции под деревней Ямшицы были прорваны. В результате город Калуш был взят, при этом ударникам удалось захватить немало трофеев.

В конце июля генерал Л. Г. Корнилов, назначенный Верховным главнокомандующим, принимает решение о формировании ударных полков. К Корниловскому ударному отряду были присоединены Пермский батальон чести поручика Канышевского и «Легион смерти» поручика Кондратьева. И уже в августе отряд был преобразован в Корниловский ударный полк, состоящий из четырех батальонов. Его командиром стал полковник генерального штаба М. О. Неженцев.

Корнилов не стал задействовать свой именной полк в выступлении против Временного правительства. Считается, что он не хотел втягивать это подразделение во внутрироссийский конфликт и старался сохранить его боеспособность. К. Семенов также отмечает, что при выдвижении на Петроград для Лавра Георгиевича было очень важно выиграть время и как можно быстрее добраться до города. Поэтому ставка была сделана на более мобильный кавалерийский корпус.

После провала мятежа Корниловский ударный полк, как и другие верные генералу части, оказался под угрозой расформирования. Тем не менее, несмотря на недовольство Керенского, полк был сохранен, но не смог избежать переименования вначале в 1-й Российский ударный полк, а затем в Славянский ударный полк.

После Октябрьского переворота корниловцы в составе 1-й Чехо-Словацкой дивизии начали продвижение на Киев. 12 ноября исполняющий обязанности Верховного главнокомандующего Н. Н. Духонин издал приказ о направлении полка на Кавказский фронт. В действительности подразделение должно было выдвинуться на Дон и присоединиться к войскам, которые формировал М. В. Алексеев. Однако корниловцам пришлось перемещаться на юг не организованно, а поодиночке или небольшими группами. В итоге около 600 солдат и офицеров Корниловского ударного полка, собравшихся на Дону, составили основу первого полка Добровольческой армии.

И в первом же выступлении корниловцы понесли тяжелейшие потери, демонстрируя невероятную доблесть, бесстрашие и готовность к самопожертвованию. В «Ледяном» походе погиб и командир подразделения М. О. Неженцев, и сам Л. Г. Корнилов. В дальнейшем Корниловский ударный полк возглавляли полковники А. П. Кутепов, В. И. Индейкин, Н. В. Скоблин и другие военачальники, и он неизменно играл ключевую роль в Вооруженных силах Юга России.

С 25 июня 1917 года по 1 ноября 1920 года, то есть за период чуть более трех лет сражений в Первой мировой войне и Гражданской войне, Корниловский полк выдержал более 570 боев и потерял 48 тысяч человек, в том числе почти 14 тысяч убитыми и 34 тысячи ранеными.

Эвакуация из Крыма стала, по сути, последним этапом существования Корниловского ударного полка. Русская армия попала в Галлиполи. Вряд ли кто-то сможет сказать, что было сложнее для солдат и офицеров: участие в кровопролитных боях Гражданской войны или пребывание в этой пустыне со скорпионами и чертополохом, под дождем, впроголодь, без особой надежды на какие-то изменения в ближайшей перспективе. При всем этом в литературе о Галлиполийском сидении мы не найдем свидетельств о сломленном духе корниловцев. Даже в таких зачастую нечеловеческих условиях эти люди оставались верными своим идеалам и принципам боевого братства.

Глава 5. Генерал А. И. Деникин

На сегодняшний день биография русского военачальника, выдающегося деятеля Белого движения Антона Ивановича Деникина изучена достаточно хорошо. Тем не менее в обществе до сих пор бушует полемика по поводу его деятельности в годы Гражданской войны и в период эмиграции, хотя об этом в современной России написано и сказано столько, что информацию невозможно было бы вместить в одну книгу. Среди историков и публицистов по-прежнему нет единого мнения и о позиции, которую занимал генерал во время Второй мировой войны.

А. И. Деникин родился 4 декабря 1872 года в пригороде уездного польского города Вроцлавек. Его отец происходил из крепостных крестьян и тем не менее сделал военную карьеру, дослужившись до майора.

Предки матери, поляки по национальности, являлись обедневшими землевладельцами.

После окончания Ловичского реального училища Антон Деникин поступил в Киевское пехотное юнкерское училище, которое окончил в чине подпоручика. Вскоре ему удалось успешно сдать экзамен в Николаевскую академию Генерального штаба. Однако с учебой там не все складывалось гладко. После первого года обучения Деникина отчислили за несдачу экзамена по военному искусству.

Биографы отмечают, что уже тогда личные качества будущего полководца проявились в полной мере. Через несколько месяцев он пересдал экзамен. Но в год окончания новый начальник академии генерал Н. Н. Сухотин произвольно изменил порядок вычисления итогового балла выпускников, в результате чего Деникин не был приписан к Генеральному штабу.

Не растерявшись, молодой офицер подал жалобу на имя государя. Дело попытались замять, а Деникину предложили вместо этого написать прошение с просьбой оказать милость, на что он ответил: «Я милости не прошу. Добиваюсь только того, что мне принадлежит по праву». Его жалобу отклонили и к Генштабу так и не причислили, как заявил тогдашний военный министр А. Н. Куропаткин в присутствии императора Николая II, «за характер».

Спустя несколько лет после окончания академии Деникин написал Куропаткину письмо, в котором просил вернуться к рассмотрению его давней ситуации. В этот раз министр признал несправедливость и на аудиенции у государя добился причисления офицера к Генеральному штабу.

В 1902 году Антон Иванович Деникин был назначен старшим адъютантом штаба 2-й пехотной дивизии и затем на один год отправился в Варшаву командовать ротой 183-го Пултусского полка. С началом Русско-японской войны он добился откомандирования в действующую армию и получил назначение начальником штаба 3-й бригады Заамурского округа отдельного корпуса пограничной стражи. Вскоре ему досталась должность начальника штаба Забайкальской казачьей дивизией, которой командовал прославленный генерал П. К. фон Ренненкампф. Именно тогда в сражениях у Цинхечена Антон Иванович получил первый реальный боевой опыт, а одну из сопок, где было отбито наступление японцев, даже прозвали «деникинской». За боевые отличия Деникина произвели в полковники и удостоили ряда наград.

После заключения Портсмутского мира А. И. Деникину пришлось продолжить службу на низшей должности штаб-офицера по особым поручениям своего корпуса в Варшаве. С января 1907 года по январь 1910 года он являлся начальником штаба 57-й пехотной резервной бригады в Саратове. В 1910 году Деникин возглавил 17-й пехотный Архангелогородский полк, располагавшийся в Житомире, и весной 1914 года стал исполняющим должность генерала для поручений при штабе Киевского военного округа. В июне 1914 года ему присвоили чин генерал-майора.

Накануне Антон Иванович занял должность генерал-квартирмейстера 8-й армии генерала А. А. Брусилова и вскоре оказался на Юго-Западном фронте, где русские войска начинали наступление на австрийцев. Деникин не был удовлетворен штабной работой и потому добился назначения командиром 4-й стрелковой бригады, прозванной «Железной» во время Русско-турецкой войны. Под его командованием она вновь одержала ряд значимых побед, в том числе в боях у Гродека и на реке Сан. За взятие Луцка Антон Иванович получил чин генерал-лейтенанта. В мае 1916 года его дивизия в составе 8-й армии участвовала в Брусиловском прорыве и повторно взяла Луцк, за что Деникин был вновь представлен к государственной награде.

Во время Февральской революции А. И. Деникин находился на Румынском фронте в должности командующего 8-м корпусом. Переворот он встретил сочувственно: эти события вселяли в него надежду на скорые изменения к лучшему в стране и армии. При содействии военного министра А. И. Гучкова Деникин был назначен начальником штаба Верховного главнокомандующего М. В. Алексеева. Они хорошо сработались, но этот тандем просуществовал недолго.

После отставки Алексеева Деникин отказался возглавить штаб нового Верховного главнокомандующего А. А. Брусилова и отправился командовать Западным фронтом. Весной на съезде военачальников в Могилеве он выступил с критикой в адрес А. Ф. Керенского за его политику по демократизации армии. Резонанс получило и выступление Деникина на совещании Ставки 16 июля 1917 года, где генерал высказался резко против действий Временного правительства, а также призвал упразднить военные комитеты, восстановить дисциплину и не вмешивать армию в политику.

Некоторые историки считают, что А. И. Деникин был среди претендентов на должность Верховного главнокомандующего вместо Брусилова. Но благодаря содействию Б. В. Савинкова этот пост занял Л. Г. Корнилов. Деникин же вскоре стал командующим Юго-Западным фронтом. По пути к месту нового назначения Деникин встретился с Корниловым и во время беседы одобрил планы Лавра Георгиевича.

Вообще же, по мнению известного российского историка В. Ж. Цветкова, Антон Иванович сыграл в Корниловском мятеже далеко не последнюю роль, выражая поддержку Корнилову без каких-либо оговорок. Да и Юго-Западный фронт, который возглавлял Деникин, можно было назвать определенно прокорниловским.

Как и другие генералы, выступившие на стороне Корнилова, А. И. Деникин был арестован. После месяца в тюрьме Бердичева его перевели в Быховскую тюрьму. Там он и встретил Октябрьский переворот. Освободившись, Деникин тайно добрался до Новочеркасска, где приступил к формированию частей Добровольческой армии. В конце января 1918 года Антон Иванович стал начальником 1-й Добровольческой дивизии, а затем заместителем командующего Л. Г. Корнилова. После трагической гибели Лавра Георгиевича в боях за Екатеринодар и смерти генерала Алексеева Деникин принял пост главнокомандующего Добровольческой армией.

Каждое время требует своего героя. В этом смысле, как говорит историк В. Ж. Цветков, Белому движению с лидерами везло. Для добровольческих сил на Юге России данный период можно назвать переходным от военно-полевого времени к непосредственно государственному строительству. И здесь требовался человек, который сочетал бы в себе качества и строевика, и политика, и стратега. На роль такого командующего в 1918 – начале 1920-х годов Деникин подходил как нельзя лучше и в силу присущих ему политических убеждений, и в силу его искренней веры в победу.

Узнав о том, что донские казаки начали восстание против Советов, генерал Деникин принял решение двигаться в направлении Ростова и Новочеркасска. Однако единства с казачьими частями атамана Попова в конце весны – начале лета 1918 года достичь не удавалось. Деникин считал оправданным повторить Кубанский поход, в то время как казаки требовали начать наступление на Царицын.

Тем не менее добровольцам удалось добиться наибольших успехов на юге. К концу 1918 года Добровольческие силы освободили Кубань и западную часть Северного Кавказа. После заключения соглашения с Донской армией в конце декабря были созданы объединенные Вооруженные силы Юга России (ВСЮР), которые и возглавил Антон Иванович. Его заместителем и начальником штаба стал генерал-лейтенант И. П. Романовский. Добровольческая армия теперь являлась подразделением ВСЮР, а командование ею было передано барону П. Н. Врангелю. Ставка главнокомандующего объединенными силами теперь находилась в Таганроге.

Весной 1919 года белые войска одержали новые крупные победы. В мае-июне белогвардейцы разгромили большевиков на Дону и Маныче, а также заняли Каменноугольный район, являвшийся топливно-металлургической базой Юга России. В конце июня были взяты Харьков, Екатеринослав и Царицын.

В июне генерал Деникин признал власть А. В. Колчака как Верховного правителя России и Верховного главнокомандующего и в соответствии с решением Совета министров Омского правительства стал его заместителем.

Что касается политических взглядов генерала Деникина, то как сторонник конституционной монархии он считал себя не вправе до созыва Учредительного собрания предопределять будущее государственного устройства России. Его целью было сплотить как можно более широкие слои населения вокруг Белого движения под лозунгами: «Борьба с большевизмом до конца», «Великая, единая и неделимая Россия», «Политические свободы». И такая позиция была объектом критики как справа, со стороны монархистов, так и слева, со стороны либерально-социалистического лагеря. Впоследствии он называл себя либералом, что можно совершенно однозначно проследить по его поздней публицистике.

3 июля 1919 года А. И. Деникин подписал свою знаменитую «Московскую директиву», которая предполагала конечной целью объединенных сил овладение Москвой. Начался стремительный поход ВСЮР на столицу государства большевиков. Красные готовились к катастрофе.

Однако в середине осени 1919 года ситуация изменилась. Тылы подверглись нападениям армий атамана Нестора Махно, прорвавших фронт белых недалеко от Умани. В то же время большевики заключили перемирие с поляками и петлюровцами и могли направить дополнительные силы на борьбу с ВСЮР.

Красная армия перешла в контрнаступление. Зимой 1919–1920 годов деникинцы были вынуждены отступать. Войска белых оставили Харьков, Киев, Донбасс и Ростов-на-Дону.

Большинство историков сходятся во мнении, что под влиянием эйфории от достигнутых успехов штаб Деникина недооценивал мощь противника. Кроме того, войска белых были рассредоточены. Ранее генерал П. Н. Врангель высказывал мнение о необходимости наступления на Саратов, чтобы соединиться с армией А. В. Колчака, которая уже терпела поражения, отступая к Уралу. Антон Иванович отверг это предложение, да и адмирал Колчак не стремился сплотиться с Деникиным.

Также многие публицисты вменяют в вину Деникину отсутствие общей согласованной политической программы. Отмечается и то, что руководители Белого движения придерживались различных политических взглядов. Зачастую доходит до утрирования. Мол, три давних друга и соратника – С. Л. Марков, А. И. Деникин и И. П. Романовский – и те стоят на совершенно разных позициях. Первый – истинный монархист, второй – истинный либерал, третий – истинный республиканец. О какой победе может идти речь, если даже они не способны найти какую-то единую четкую программу для возрожденной России?

В этом отношении историк В. Ж. Цветков предлагает обратить внимание на вполне определенные взгляды Деникина, сформулированные им в автобиографической книге «Путь русского офицера», где однозначно говорится о приверженности конституционной монархии. Именно таким А. И. Деникин видел будущее Российского государства. А кроме того, Антон Иванович не стремился к актуализации противоречий. Он никогда и ни при каких обстоятельствах не следовал принципу «разделяй и властвуй». И хотя он отнюдь не был лишен честолюбия, сотрудничество для него имело гораздо большее значение. Как правило, он старался уступать.

В «Очерках русской смуты» он озвучивает один из своих важнейших тезисов: как можно более широкий фронт против смуты. Причем речь идет даже не о борьбе непосредственно с большевиками. Он говорит о необходимости преодоления того смутного состояния, в котором пребывал российский народ. А произошло это, может быть, из-за излишней свободы, к которой общество оказалось неподготовленным в 1917 году.

В декабре 1919 года А. В. Колчак заявил о решении передать верховную всероссийскую власть главнокомандующему Вооруженными силами Юга России генерал-лейтенанту А. И. Деникину. Впоследствии Антон Иванович писал в мемуарах, что счел неприемлемым «принятие соответственного наименования и функций» и отказался от титула Верховного правителя, мотивируя это решение «отсутствием официальных сведений о событиях на Востоке».

В конце марта 1920 года началась неудачная эвакуация из Новороссийска, которая нанесла последний удар по Деникину. 4 апреля Военный совет назначил главнокомандующим ВСЮР барона Врангеля. 5 апреля был убит соратник Деникина и начальник его штаба И. П. Романовский. Антон Иванович незамедлительно отбыл в Англию на британском корабле.

Современные публицисты, отдавая должное Деникину как первопоходнику и человеку, который собрал вооруженные силы на Юге России, называют новороссийскую трагедию пятном на его белоснежных ризах. Ведь мало того что он все это допустил – он уехал на английском дредноуте в страну, которая фактически предала Белое движение.

В связи с этим В. Ж. Цветков обращает внимание на то, чему обычно не придается значения. По словам историка, к Новороссийску да и вообще к эвакуации белые не готовились специально. Как не готовились к Одессе или Крыму. Все-таки они готовились к колокольному звону. То есть к Москве. У Деникина не было цели создать Белое движение и впоследствии уехать за границу. Его целью было остаться в России, закрепиться и победить. У Антона Ивановича имелась уверенность в том, что состоится Третий Кубанский поход, казаки осознают существование реальной угрозы их станицам, начнется патриотический подъем и положение на фронте будет восстановлено. Но затем произошел резкий надлом, настолько сильный для Деникина, что он решает окончательно уйти, несмотря на все уговоры дроздовцев. Именно для них, а не для корниловцев, марковцев и алеексеевцев генерал сумел стать своим, и дроздовские полки отвечали ему искренней преданностью.

В эмиграции Деникин недолгое время жил в Англии, которую покинул, протестуя против намерения британского правительства подписать мир с Советской Россией. В августе 1920 года А. И. Деникин переехал в Бельгию. Именно там он приступил к написанию своего фундаментального труда по истории Гражданской войны «Очерки русской смуты».

В июне 1922 года А. И. Деникин отбыл в Венгрию, где провел следующие три года жизни. В 1926 году он обосновался в Париже, являвшемся в то время центром русской эмиграции. Здесь Антон Иванович продолжил заниматься литературной и общественной деятельностью. Также он часто посещал Чехословакию и Югославию, выступая с лекциями.

После того как в Германии к власти пришел А. Гитлер, А. И. Деникин осудил политику нацистов и выступил за необходимость поддержки Красной армии в борьбе против любых захватчиков. За это его неоднократно подвергали осуждению деятели русской эмиграции, считавшие, что бороться с СССР надо всеми возможными методами, и даже воюя на стороне иностранного агрессора. Вспомним здесь девиз П. Н. Врагеля: «С кем угодно, но против большевиков». Критиковали Деникина и за стратегические просчеты во время Гражданской войны, и за поддержку создания Союза добровольцев, который расходился во взглядах с Русским общевоинским союзом (РОВС) и в некоторой степени противопоставлял себя ему.

Кстати, с этим связан один из устойчивых мифов, распространенных среди публицистов, пишущих о Белом движении. Речь дет о том, что Деникин якобы занимался не чем иным, как раскольнической деятельностью в среде эмиграции, подрывая позиции и авторитет монолитного РОВСа. Зададимся закономерным вопросом: зачем же это было нужно Антону Ивановичу?

Прежде всего, как считает В. Ж. Цветков, Деникин совершенно не ставил перед собой задачи добиться какого-то раскола. Кроме того, один он вряд ли смог бы так повлиять на положение дел в эмиграции. Ведь в ней уже не было той иерархии, которая имела место в Белом движении во время Гражданской войны. Несмотря на то что Русский общевоинский союз являлся, безусловно, сильной и влиятельной организацией, он был не единственным объединением в эмигрантской среде. РОВС создавался не с мемориальными целями, а как боевое братство, в большей степени нацеленное на продолжение сопротивления, чем на осмысление событий, которые в России происходили, происходят или будут происходить. Его можно смело назвать организацией действия. И когда по каким-то причинам активность Общевоинского союза стала снижаться, у многих это вызывало неприятие и недовольство.

А. И. Деникин пытался отстоять идеологию собственных ресурсов, которая заключалась в том, что большевизм ни в коем случае не изживается путем каких-то внешних воздействий. В этом его убедили, конечно, события Гражданской войны. Возможно, у него и были какие-то иллюзии насчет того, что союзники, закончив войну с немцами, начнут помогать Белому делу, отдавая долг за Восточно-Прусскую операцию, Галицийскую битву, спасение Парижа. Но после эвакуации французов из Одессы и объявлении англичанами о намерении начать переговоры с Лениным на надеждах об их содействии был поставлен крест. И Деникин всячески упреждал эмиграцию от подобного чрезмерного увлечения идеей о союзнической помощи, будь то англосаксы, французы или немцы.

Единственными, кого он рассматривал в качестве союзников, были славяне, в том числе сербы, поляки и болгары. Вопрос о славянском единстве был, несомненно, для него актуален. При этом Антон Иванович понимал, что создание единого фронта будет проблематичным – и не в последнюю очередь из-за внутренних честолюбивых трений в эмигрантских кругах.

Деникин был убежден в невозможности объединения эмиграции вокруг какой-то одной фигуры. И отсюда вытекала его идея о том, что большевизм будет побежден изнутри, а Россия останется. Как справедливо замечает В. Ж. Цветков, в какой-то степени это утверждение оказалось пророческим.

С началом Второй мировой войны Деникин пытался бежать к испанской границе, однако был захвачен нацистами. Он неоднократно отвергал сотрудничество с гитлеровцами, которые предлагали ему возглавить эмигрантские антикоммунистические силы на стороне Третьего рейха.

Как уже говорилось, в этом отношении Антон Иванович занимал позицию, диаметрально противоположную мнению многих эмигрантов. И в данном случае, с точки зрения сегодняшних российских публицистов, Деникин оказался едва ли не самым видным российским патриотом. Чего только стоят совершенно нелепые утверждения о том, что он лично приобрел три танка для Красной армии, сформировал целый продовольственный эшелон, закупил где-то в Южной Америке медикаменты для советских войск. Хотя понятно, что такими средствами Антон Иванович просто не мог располагать.

Затем Деникина стали противопоставлять генералу Власову. Один – истинный сын России, который был с ней всегда, и в горести и в радости. Другой когда-то являлся красноармейцем и вдруг стал ярым противником Советской России, да еще и собрал всех бывших белогвардейцев, каких только нашел в разоренной войной Европе. Справедливо ли Деникина считают своеобразным флагманом советского патриотизма, или все же о нем следует говорить как о представителе некоей третьей силы?

Василий Цветков отмечает, что в работах А. И. Деникина прослеживается четкая линия: народ нельзя освободить вопреки его воле и если к тому нет необходимых предпосылок. Он видел, что Германия не просто освобождает мир, как это декларировалось, а наоборот, по сути, несет новое иго. И прежде всего иго в отношении славянских народов. Именно поэтому Антон Иванович так ратовал за объединение перед лицом опасности, исходящей от нацистов. При этом он не испытывал ненависти к немцам. Это была неприязнь к политическому режиму, который отстаивал идею пангерманизма. Но и Сталина он ни в коем случае не оправдывал. С другой стороны, Деникин всячески подчеркивал, что Красная армия – это русская армия.

После победы СССР во Второй мировой войне Антон Иванович вернулся в Париж, однако вскоре эмигрировал в США, оформив визу через польское посольство как родившийся на территории современной Польши.

Генерал А. И. Деникин умер 7 августа 1947 года от сердечного приступа и был похоронен на кладбище в Детройте с воинскими почестями как главнокомандующий союзной армией. В октябре 2005 года останки Антона Ивановича Деникина и его супруги по поручению президента России В. В. Путина были перевезены в Москву для захоронения в Донском монастыре.

Глава 6. Генерал С. Л. Марков

Генерального штаба генерал-лейтенант, участник Русско-японской, Первой мировой и Гражданской войн, один из лидеров Белого движения на Юге России Сергей Леонидович Марков среди персоналий российской истории занимает особое место. Если фамилии Корнилова, Деникина, Брусилова, как правило, находятся на слуху и знакомы многим, то о генерале Маркове большинству наших соотечественников практически ничего не известно. А между тем этого человека можно отнести к числу ведущих военных ученых-теоретиков начала XX столетия. К сожалению, в отличие от работ Н. Н. Головина, Е. Э. Месснера, А. А. Керсновского, творческое наследие С. Л. Маркова оказалось несправедливо забытым. И потому фигура этого представителя классической русской военной традиции, прожившего недолгую жизнь, но оставившего яркий след в истории России, заслуживает нашего пристального внимания.

Сергей Леонидович Марков родился 19 июля 1878 года в семье офицера, потомственного дворянина Московской губернии. Всегда интересовался военными науками и получил классическое военное образование. В 1895 году с отличием окончил 1-й Московский императрицы Екатерины Великой кадетский корпус, был переведен в Константиновское артиллерийское училище и в дальнейшем поступил в Николаевскую академию Генерального штаба. 31 мая 1904 года «за отличные успехи в науках» Марков был произведен в штабс-капитаны.

Во время Русско-японской войны С. Л. Марков добровольцем отправился на Маньчжурский фронт. Занимался разведкой, участвовал в боях, прошел и штабную работу. За боевые заслуги был награжден пятью орденами. Летом 1905 года Сергей Леонидович уже в чине капитана был назначен старшим адъютантом Генерального штаба. В октябре 1905 года он получил перевод в Варшавский военный округ. Затем проходил годичный ценз в качестве командира 4-й роты лейб-гвардии Финляндского полка.

С 1908 года С. Л. Марков – преподаватель тактики, военной географии и русской военной истории в Павловском военном училище и Михайловском артиллерийском училище, а с 1911 года – штатный преподаватель Николаевской академии. Заслужил бесспорный авторитет среди коллег, а за интеллигентность и эрудицию сослуживцы даже дали ему уважительное прозвище «профессор».

В соавторстве с полковником Г. Г. Гиссером С. Л. Марков издал учебники «Военная география России. Исследование отдельных театров военных действий» и «Военная география иностранных государств». Также Сергей Леонидович участвовал в создании учебника «География внеевропейских стран» и являлся автором книги «Записки по истории Русской армии. 1856–1891», в которой анализировались военные реформы в России в XIX веке. Перу Маркова принадлежит и отдельная брошюра, посвященная жизни Михаила Дмитриевича Скобелева, заветам которого он всегда следовал и который во многом являлся для него образцом русского офицера.

Однако работы С. Л. Маркова не получили широкой известности. Произошло это как минимум по двум причинам. Во-первых, это были научные специализированные издания, их нельзя было отнести к популярной литературе. А во-вторых, судьба отмерила для генерала слишком мало времени – он ушел из жизни в достаточно молодом возрасте и, соответственно, не писал в эмиграции.

Не будет преувеличением сказать, что Первая мировая война стала звездным часом для С. Л. Маркова. С началом боевых действий он получил назначение в разведку действующей армии на Юго-Западном фронте и в декабре 1914 года стал начальником штаба 4-й стрелковой бригады (впоследствии «Железной» дивизии) под командованием А. И. Деникина. С этого момента судьбы двух полководцев были неразрывно связаны.

С февраля 1915 года Марков – командующий и с сентября того же года – командир 13-го стрелкового великого князя Николая Николаевича полка в составе дивизии Деникина. Участвовал в боях под Журавиным, Горыньей, Перемышлем, Луцком, Чарторыйском и всегда находился на острие атаки. Обладая превосходной теоретической базой преподавателя Академии Генерального штаба, он действительно был храбрым офицером. Как затем писал А. И. Деникин:

«Со своим славным полком Марков шел от одной победы к другой… Он не жил, а горел в сплошном порыве».

В апреле 1916 года из-за нехватки офицеров Генштаба на фронтах С. Л. Марков был переведен на Кавказский фронт. К этому времени он имел чин генерал-майора. О характере Сергея Леонидовича и его отношении к воинской службе можно судить по тому, как он рвался на фронт, когда его отозвали для чтения лекций на ускоренных курсах Николаевской академии. В своем первом выступлении перед слушателями-фронтовиками он сказал:

«Господа! Мне впервые приходится читать лекцию в столь блестящей аудитории. Но господа офицеры! Не забудем, что, быть может, достойнейшие не здесь, а остались на проволоке!»

А последнюю лекцию боевой генерал-профессор завершил словами:

«Все это, господа, вздор, только сухая теория! На фронте, в окопах – вот где настоящая школа. Я ухожу на фронт, куда приглашаю и вас!»

С начала 1917 года С. Л. Марков находился в должности генерала для поручений при командующем 10-й армией генерале В. Н. Горбатовском. В апреле 1917 года был назначен 2-м генерал-квартирмейстером штаба Верховного главнокомандующего генерала от инфантерии М. В. Алексеева. Здесь он вновь встретился с А. И. Деникиным, который к тому времени являлся начальником штаба Ставки. Вскоре Сергей Леонидович стал командующим 10-й пехотной дивизией, затем исполняющим должность начальника штаба армий Западного, а с августа – Юго-Западного фронта.

Как отмечает доктор исторических наук, автор книги «Марков и марковцы» Р. Г. Гагкуев, будучи истинным монархистом, Сергей Леонидович крайне тяжело воспринял Февральскую революцию: она стала для него трагедией. В то же время он не был политиком, на первом месте для него всегда находилось служение России. Генерал А. И. Деникин в воспоминаниях говорил о его взглядах так:

«…Никакой политический штамп к нему не подойдет. Он любил Родину, честно служил ей – вот и все!»

Летом 1917 года генерал Марков, будучи ближайшим помощником Деникина, так же как и он, поддержал выступление Л. Г. Корнилова, пытавшегося предотвратить усиление большевиков. За участие в попытке вооруженного восстания против Временного правительства был отстранен от должности, арестован вместе с другими генералами Юго-Западного фронта и заключен в бердичевскую тюрьму. В конце сентября вместе с другими арестантами его перевели в тюрьму Быхова, где отбывал наказание Корнилов. Спустя два месяца наряду с остальными участниками мятежа С. Л. Марков был освобожден по распоряжению последнего главнокомандующего Русской армией генерал-лейтенанта Н. Н. Духонина и сразу же переодетым бежал на Дон.

Участие генерала Маркова в Белом движении стало единственно возможным логическим продолжением всей его жизни. Сергей Леонидович стоял у истоков создания Добровольческой армии. Был начальником штаба командующего Добровольческими войсками. С января 1918 года – начальник штаба 1-й Добровольческой дивизии. Участвовал в «Ледяном» походе. Благодаря необычайной смелости и умелому командованию Марков быстро стал живой легендой и одним из символов Белого движения. В «Очерках русской смуты» А. И. Деникин вспоминал о своем друге и соратнике:

«Марков – в обычной меховой куртке, с закинутой на затылок фуражкой, помахивающий неизменной нагайкой, под жарким огнем противника – мог быть сколько угодно резок, мог кричать, ругать, его слова возбуждали в одних радость, в других горечь, но всегда вызывали у его офицеров искреннее желание быть достойными признания своего командира».

С. Л. Марков относился к той редкой категории людей, которых уважали и ценили даже враги. Вот и «красный граф» Алексей Николаевич Толстой, а именно так называли писателя в эмиграции, в своем романе «Хождение по мукам» обрисовал Сергея Леонидовича метко и ярко:

«С биноклем на коне или с шашкой в наступающей цепи, командуя страшной игрой боя, он, должно быть, испытывал ни с чем не сравнимое наслаждение… Марков был храбр и хорошо знал те острые минуты боя, когда командиру для решающего хода нужно пошутить со смертью, выйдя впереди цепи с хлыстиком под секущий свинец».

Хотя общее отношение Толстого к белому генералу по понятным причинам было негативным. Подобным образом он был представлен и в одноименном советском телесериале.

С 12 февраля 1918 года С. Л. Марков – командир им же созданного 1-го Сводно-офицерского пехотного полка, состоящего из трех офицерских батальонов, отряда моряков и студенческого батальона. История этого формирования, конечно же, заслуживает отдельного внимания.

Современное мифотворчество не могло не затронуть довольно необычное обмундирование полка. Так, генералу Алексееву приписывается вопрос, адресованный Маркову: «Зачем вы так мрачно одели свой полк?» Более того, определенные публицисты усматривали в черном цвете марковских гимнастерок связь с формой охранных отрядов Гитлера, которые несли смерть и разрушение всему живому. Конечно же, полк Маркова не мог иметь никакого отношения к немецким войскам времен Второй мировой войны. Руслан Гакгуев обращает внимание на то, что чины Добровольческой армии в подавляющей массе были людьми православными и глубоко верующими. И черный цвет мундиров символизировал траур по погибающей России, а белая кайма на погонах и белый верх фуражек – надежду на вечную жизнь и веру в воскресение Родины, за которую сражались русские войска.

Полк действительно старался в полной мере соответствовать своему генералу. Но именное шефство подразделение получило уже после его гибели, став одним из четырех «цветных» полков Белой армии на Юге России. Осенью 1919 года была создана Офицерская генерала Маркова пехотная дивизия, в которую вошли три сформированных ранее Офицерских генерала Маркова полка, а также Артиллерийская генерала Маркова бригада и 1-я отдельная инженерная генерала Маркова рота.

Но вернемся ко времени Первого Кубанского похода. Именно успехи возглавляемых С. Л. Марковым войск во многом способствовали воссоединению Добровольческой и Кубанской армий. Марковские части отличились и при попытке взятия Екатеринодара. Сергей Леонидович лично возглавил атаку, в ходе которой его бригада овладела хорошо укрепленными конно-артиллерийскими казармами. Тем не менее штурм города закончился неудачей.

После гибели генерала Корнилова Марков всецело поддержал назначение Деникина на пост командующего Добровольческой армией. Тогда, подъехав к своему Офицерскому полку, он сказал:

«Армию принял генерал Деникин. Беспокоиться за ее судьбу не приходится. Этому человеку я верю больше, чем самому себе».

Одним из самых ярких событий в военной биографии генерала С. Л. Маркова стал захват красноармейского бронепоезда у станицы Медведовская. Марковцам удалось взять железнодорожную станцию и станицу. Благодаря личному мужеству генерала остановленный им бронепоезд был уничтожен. Захватив множество трофеев, жизненно необходимых для отступавшей от Екатеринодара армии, добровольцы прорвали окружение и ушли от преследования советских войск.

Во Втором Кубанском походе С. Л. Марков возглавил 1-ю пехотную дивизию. Один из первых боев произошел у станции Шаблиевка 12 июня 1918 года. Сергей Леонидович руководил действиями своих войск из командного пункта, расположенного на открытом месте возле станции. Подошедший красноармейский бронепоезд открыл огонь, и генерал Марков был смертельно ранен.

Умирая, он попросил поднести к нему находившуюся в доме икону Казанской Божьей Матери и благословил ею Кубанский стрелковый полк. Сергей Леонидович успел сказать рыдающим офицерам: «Умираю за вас, как вы за меня». Он просто относился к смерти и не боялся смотреть ей в лицо. Еще уходя на Русско-японскую войну, Марков писал своей матери:

«Я смерти не боюсь, больше она мне любопытна, как нечто новое, неизведанное, и умереть за своим кровным делом – разве это не счастье, не радость?! Мне жаль тебя и только тебя, моя родная, родная бесценная мама».

В Новочеркасске в церкви епархиального училища была отслужена панихида по С. Л. Маркову, на которой в почетном карауле стоял Офицерский полк. Генерал М. В. Алексеев выступил с патриотической речью, подчеркнув верность Маркова России и его жертвенность христианина-воина. Став на одно колено, Алексеев обратился к матери Сергея Леонидовича:

«Благодарю вас, матушка, от имени Земли Русской за то, что вы воспитали сына-рыцаря без страха и упрека!»

Полк дал прощальный салют… Жена и дети Сергея Леонидовича присутствовали на его похоронах. Последнее, что известно об их судьбе, – отъезд за границу весной 1920 года во время новороссийской эвакуации.

13 декабря 2003 года в Ростовской области был торжественно открыт первый памятник офицеру Белой гвардии в России. Такой чести удостоился Сергей Леонидович Марков. На постаменте издалека виден знак Первого Кубанского похода – меч, проходящий сквозь терновый венец, – и слова, принадлежащие Маркову: «Верьте, что Родина вновь будет сильной Великой, Единой и Могучей…»

Глава 7. Генерал А. П. Кутепов

Генерал от инфантерии, один из самых активных участников Белого движения и впоследствии председатель Русского общевоинского союза Александр Павлович Кутепов стал поистине легендой нашей истории первой трети XX столетия. Понятно, что отношение к нему менялось из года в год: в Российской империи, в РСФСР, потом в СССР, в русской эмиграции. Едва ли среди серьезных научных работ, посвященных этому периоду, найдется хотя бы одна, где ни разу не был бы упомянут прославленный полководец. Однако, вне всякого сомнения, многогранная фигура командира старейшего в Русской армии лейб-гвардии Преображенского полка, окруженная ореолом разнообразных мифов, по-прежнему нуждается в изучении и в дополнительных оценках и штрихах.

Хотя А. П. Кутепову посвящено немалое количество статей, в том числе вошедших в известные сборники по истории Белого движения, и даже отдельных книг, до сих пор в его биографии имеется немало белых пятен. Так, и сегодня нет однозначных сведений о дате рождения и гибели знаменитого военачальника. Разнятся данные о его месте рождения и истинном происхождении.

По одной версии, Александр Павлович Кутепов родился в семье личного дворянина Константина Михайловича Тимофеева и его жены Ольги Андреевны. Подтверждение факта его рождения в Череповце можно найти в книге «Генерал Кутепов», изданной в Париже в 1934 году, уже после гибели генерала. В ней был размещен биографический очерк, составленный секретарем Кутепова М. А. Критским. Также город Череповец как место рождения Александра Павловича указан в его послужном списке за 1908 год (документ хранится в Российском государственном военно-историческом архиве). Вместе с тем данных о проживании семьи личного дворянина Тимофеева в Череповце не имеется.

Вскоре после смерти мужа К. М. Тимофеева Ольга Андреевна вышла замуж за потомственного дворянина, чиновника по крестьянским делам корпуса лесничих Павла Александровича Кутепова, который усыновил ее детей от первого брака. Так Александр Константинович Тимофеев стал потомственным дворянином Александром Павловичем Кутеповым.

Еще одна версия гласит, что Александр был незаконнорожденным сыном дворянина П. А. Кутепова, который вступил в брак с его матерью в 1892 году и усыновил мальчика в десятилетнем возрасте.

Вопреки воле родителей в 1902 году после седьмого класса Архангельской гимназии Александр поступил юнкером в Санкт-Петербургское пехотное юнкерское училище. В августе 1904 года юноша был произведен в подпоручики 85-го пехотного Выборгского полка действующей армии, а через год – в фельдфебели, в обход чина старшего портупей-юнкера.

Во время Русско-японской войны А. П. Кутепов служил в разведке, неоднократно отличился в боях. Был награжден орденами Святой Анны 4-й степени с надписью «За храбрость», Святого Станислава 3-й степени с мечами и Святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом.

В 1907 году поручик Кутепов без всякой протекции, с формулировкой «за оказанные боевые отличия» был переведен в элитный лейб-гвардии Преображенский полк. При этом многие историки сходятся во мнении, что противоречивые сведения о происхождении и семье А. П. Кутепова обусловлены необходимостью подтверждения им потомственного дворянства. Если бы выяснилось, что Александр Павлович не был дворянином по рождению, никакие боевые заслуги не позволили бы ему попасть в гвардейскую элиту.

Хотя известный российский историк Руслан Гагкуев обращает внимание на то, что один из батальонов лейб-гвардии Преображенского полка оказался запятнанным после того, как по русским войскам прокатились волнения в 1905 году. Поскольку в то время стоял вопрос о замещении в нем офицеров кадрами из обычных армейских частей, Кутепов был направлен туда для прохождения годичной службы как хороший строевик, человек, положительно зарекомендовавший себя по итогам учебы в военном училище и отличившийся в ходе Русско-японской войны.

Как бы то ни было, это стало исключительным событием в жизни А. П. Кутепова, и отныне его имя было неразрывно связано с этим легендарным подразделением Русской армии. В полку Александр Павлович занимал довольно высокие должности: начальник пулеметной команды, начальник команды разведчиков, начальник учебной команды. Среди качеств молодого офицера его сослуживцы отмечали взыскательность, строгость и даже жесткость по отношению к подчиненным.

Руслан Гагкуев замечает, что, попав в Преображенский полк, Кутепов, в общем-то, оказался в чуждой для себя гвардейской среде. Он не отличался каким-то особенным воспитанием, не имел большого материального достатка. И тем не менее молодой офицер не потерял лица, избрав единственно правильную линию поведения: он посвятил себя службе. Кутепов делал то, что считал нужным, и относился к своим повседневным обязанностям исключительно добросовестно. Он много времени проводил в казармах с солдатами и в полку пользовался уважением. Военная служба действительно была его призванием.

С началом Первой мировой войны А. П. Кутепов во главе 4-й роты Преображенского полка ушел на фронт. После ранения во время одной из атак с поля боя его вынесли на руках солдаты. 27 июля 1915 года штабс-капитан Кутепов организовал успешную контратаку у деревни Петрилово Ломжинской губернии. Наступление врага было задержано. Сам Кутепов вновь получил тяжелое ранение, но отказался покинуть поле боя. В 1916 году А. П. Кутепов был досрочно произведен в полковники.

В начале 1917 года Александр Павлович находился в отпуске в Петрограде, где ему пришлось стать непосредственным участником февральских событий. Так случилось, что он оказался единственным старшим офицером, пытавшимся организовать хоть сколько-нибудь активное противодействие бунтовщикам. Именно ему градоначальник Петрограда А. П. Балк и командующий Петроградским военным округом генерал С. С. Хабалов, на совести которых и лежало неподавление беспорядков, поручили возглавить срочно сформированный сводный отряд и вступить в бой с восставшими. Однако, во-первых, время было упущено: слишком поздно Александру Павловичу доверили такое ответственное дело. Во-вторых, силы Кутепова были ничтожны, ведь другие находившиеся в Петрограде воинские части его не поддержали. В итоге сопротивление пришлось прекратить. Хотя результат мог бы быть иным, если бы попытки взять ситуацию под контроль были своевременными и более решительными, о чем впоследствии писал в воспоминаниях сам Кутепов.

После победы Февральской революции полковник вновь отправился на фронт. С 27 апреля 1917 года он принял командование лейб-гвардии Преображенским полком. В условиях продолжающейся антивоенной пропаганды на тот момент это было одно из немногих боеспособных подразделений Русской армии.

Существует легенда о том, что после октября 1917 года, перед тем как отправиться на Дон, А. П. Кутепов отдал последний приказ о роспуске Преображенского полка, стремясь сберечь его честь. По словам Р. Г. Гагкуева, в тех политических условиях разложение старейшего в Русской армии полка продолжалось некоторое время, и Александр Павлович намеренно оставался во главе процесса, обеспечивая постепенную демобилизацию. Он должен был спасти по крайней мере тех людей, за которых отвечал. Позаботился командир и о сохранении знамени и боевых регалий своего подразделения. В один из дней декабря 1917 года он просто был исключен из списка полка как выбывший. В дальнейшем Александр Павлович не снимал полкового значка и до конца жизни оставался преображенцем.

Есть и еще один миф, связанный с окончанием боевого пути лейб-гвардии Преображенского полка. Несмотря на то что А. П. Кутепова неизменно называют его последним командиром, формально до момента полной демобилизации армии, то есть до февраля 1918 года, им являлся выборный комполка капитан И. С. Зыбин. Кстати, в 2013 году в соответствии с указом президента России В. В. Путина легендарный полк был возрожден. Его именем стал называться 154-й отдельный комендантский Преображенский полк.

С группой офицеров Кутепов выдвинулся на Дон через Киев и практически сразу же поступил на службу в Добровольческую армию. В декабре 1917 – январе 1918 года, находясь в должности начальника гарнизона города Таганрога, Александр Павлович дважды успешно противостоял войскам большевиков под командованием Р. Ф. Сиверса у Матвеева Кургана. Несмотря на численное превосходство противника, как известно, на стороне добровольцев были выучка и военный опыт.

Конечно же, А. П. Кутепов не мог не быть в числе участников Первого Кубанского похода. С 30 марта 1918 года он возглавил знаменитый Корниловский полк после гибели его командира полковника М. О. Неженцева. Во Втором Кубанском походе Александр Павлович заменил погибшего генерала С. Л. Маркова на посту командующего 1-й пехотной дивизией и успешно руководил ею во время боев под Тихорецкой и на Кущевском направлении.

После того как Новороссийск заняли белые войска, полковник А. П. Кутепов получил должность Черноморского военного губернатора и в ноябре 1918 года был произведен главнокомандующим А. И. Деникиным в генерал-майоры. За стремление установить в войсках железную дисциплину и навести порядок, что порой выражалось в жесткости и непримиримости, военный губернатор снискал прозвище «вешателя». Кстати, именно в таком образе советский агитпроп времен Гражданской войны изображал генерала на сатирических плакатах. Вместе с тем, по многочисленным свидетельствам, смертная казнь без суда ожидала тех, кто открыто, с оружием в руках сражался против белых, а также мародеров и дезертиров, пойманных с поличным. Что касается массовых политических репрессий, особенно в отношении лояльно настроенного населения, то такие факты вряд ли могли иметь место по понятным причинам.

С января 1919 года А. П. Кутепов продолжил боевой путь в качестве командира 1-го армейского корпуса в Донецком бассейне. По итогам Харьковской операции «за боевые отличия» летом этого же года он был произведен в генерал-лейтенанты. Согласно «Московской директиве» А. И. Деникина, планировалось, что генерал Кутепов со своим корпусом возглавит наступление на Москву и осуществит Орловско-Кромскую операцию. К октябрю 1919 года войскам под командованием Александра Павловича удалось занять Воронеж и Курск. Однако скопление на этом направлении многочисленных сил Красной армии создавало угрозу всей операции.

Перед Кутеповым стояла сложная задача: ему нужно было взять Орел, чтобы продолжать движение на Москву, и одновременно поворачивать на юго-запад, на Кромы, где находилась мощная группировка красных. Как оказалось, белое командование не смогло сосредоточить свои разделенные части и дать достойный отпор противнику.

Начальник штаба А. И. Деникина генерал И. П. Романовский был вынужден снимать с боевых позиций подразделения Добровольческой армии и направлять их в тыл для подавления начавшихся волнений. Кроме того, до наступления на Орел марковская дивизия была переброшена к Курску, к которому приближались большевики. Ссылаясь на отсутствие резервов, командующий армией генерал В. З. Май-Маевский не смог поддержать А. П. Кутепова.

Тем не менее Корниловская дивизия 13 октября 1919 года вошла в Орел. Но противник, ударивший в тыл, заставил кутеповские части покинуть город уже через неделю. Белые понесли значительные потери. Корниловская и Дроздовская дивизии практически оказались в окружении и с трудом избежали краха. А. И. Деникину не суждено было реализовать «Московскую директиву».

Оценивая те события, историки, как правило, сходятся во мнении, что вменить в вину А. П. Кутепову поражение под Кромами и Орлом невозможно. И даже многие из участников событий, в частности Врангель и его соратники, считали, что за стратегические просчеты ответствен Деникин.

Кстати, в исторических работах и публицистике нередко можно встретить утверждение, что в последовавшем противостоянии А. И. Деникина и П. Н. Врангеля А. П. Кутепов осознанно перешел в лагерь последнего. Хотя известно, что Деникина и Кутепова объединяло многое и они были настоящими соратниками. В воспоминаниях Антон Иванович объяснял свое решение покинуть пост главнокомандующего в том числе словами Кутепова о том, что «наше дело проиграно». Но здесь следует иметь в виду, что Александр Павлович не выступал именно против Деникина, а считал, что отставка командования в сложившейся ситуации позволит сохранить честь армии и жизни многих людей.

В ходе эвакуации Вооруженных сил Юга России и беженцев из Новороссийска кутеповские части до последнего момента стойко сдерживали натиск красных, не давая им войти в город. И даже после того как большевики прорвали оборону, эскадренный миноносец «Пылкий», на борту которого тогда располагался штаб генерала Кутепова, продолжал прикрывать погрузку беженцев.

В марте 1920 года по прибытии в Крым А. П. Кутепов был назначен командиром 1-го армейского (Добровольческого) корпуса, а в сентябре после разделения Русской армии генерала Врангеля на две части – командующим 1-й армией.

Как известно, эвакуация Русской армии из Крыма в ноябре 1920 года во многом предопределила дальнейшую судьбу Белого движения. Через две недели стоянки на рейде Константинополя союзники позволили разместиться русским военным и беженцам в трех лагерях. Основной лагерь для регулярных частей Русской армии находился возле Галлиполи, два других, предназначенных для донских, терских и кубанских казаков, – в Чаталадже и на острове Лемнос.

Все армейские подразделения, кроме казачьих, были объединены в составе 1-го армейского корпуса. Александр Павлович стал его командиром и помощником главнокомандующего. Введение Кутеповым железной дисциплины и самых жестких мер, вплоть до смертной казни, подвергалось резкой критике со стороны эмигрантов-либералов. Тем не менее благодаря таким решительным шагам число самоубийств в галлиполийских лагерях, где были тяжелейшие условия для жизни, значительно сократилось. Для разрешения конфликтов между офицерами был введен дуэльный кодекс, создан клуб, проводились футбольные матчи, издавались газеты. В Галлиполи действовали шесть военных училищ, гимнастическо-фехтовальная школа, гимназия, художественные и театральные студии, библиотека, семь храмов. Периодически проводились парады.

Уважение местного населения к русским росло. Положение дел в войсках, размещенных в Галлиполи, удивляло командование союзников. В эмиграции заговорили о галлиполийском чуде. Фактически разгромленная армия воспряла духом, и «галлиполийское сидение» на долгие годы сплотило многих людей. У белых наконец-то появилась надежда, в том числе надежда на продолжение борьбы. Роль А. П. Кутепова в этих событиях сложно переоценить. Примерно в это же время он был произведен главнокомандующим в генералы от инфантерии.

Весной 1921 года начался массовый отъезд из Галлиполи. П. Н. Врангель смог добиться перевода корпуса Кутепова в лояльно настроенную к белым Болгарию. Но после падения правительства Стамболийского генерал в числе наиболее активных соратников Врангеля был выдворен из страны. Ставка главнокомандующего переместилась в Сербию, туда же переехал и Кутепов. Вскоре Врангель признал над собой власть великого князя Николая Николаевича. И в 1924 году А. П. Кутепов был откомандирован в Париж для работы «специального назначения».

В 1925–1926 годах А. П. Кутепов расходится во взглядах с П. Н. Врангелем, поскольку считает, что бездействие недопустимо. Он настаивает на активных выступлениях против Советов и безотлагательном возобновлении борьбы с большевиками. В рамках РОВС им была создана законспирированная организация «Союз национальных террористов». Предполагалось, что она будет заниматься налаживанием связей с советскими людьми, которые сочувствуют белым, а также подготовкой диверсионных групп для проведения террористических актов в России.

Однако в эмигрантских кругах деятельность кутеповского союза не получила широкой поддержки. В его рядах не было даже людей из окружения Александра Павловича: ни Н. В. Скоблин, ни В. В. Манштейн, ни А. В. Туркул за ним не пошли. Да и работу организации нельзя было назвать успешной, за исключением нескольких осуществленных терактов: взрыва в здании Ленинградского партклуба, убийства заместителя уполномоченного ОГПУ по Белорусскому военному округу И. К. Опанского в Минске и минирования общежития сотрудников ОГПУ в Москве.

Большевикам удалось наладить эффективное противодействие, и провалы боевой ячейки РОВС были гораздо более значимыми, чем проведенные ею акции: операции «Трест» и «Синдикат» позволили выманить в Россию и уничтожить целый ряд эмигрантских политических деятелей. Агенты Иностранного отдела ОГПУ смогли внедриться в белоэмигрантские военные объединения. По одной из версий, распространенных в кругах историков и публицистов, скоропостижная смерть генерала П. Н. Врангеля в Брюсселе в 1928 году являлась делом рук большевистского агента, отравившего Петра Николаевича. В 1930 году сотрудники советской разведки похитили и самого А. П. Кутепова.

Что касается отсутствия должной поддержки Союза национальных террористов со стороны представителей эмиграции, то, как справедливо полагает Руслан Гагкуев, подобная диверсионная деятельность не могла и не может быть массовой. Возможно, в существенной степени к неудачам привела как раз попытка расширения состава участников организации. Скорее всего, А. П. Кутепов оказался не готов к подобной диверсионной работе, и намерение ее возглавить стало для него роковой ошибкой.

Здесь также следует заметить, что уже после смерти Врангеля, заняв пост председателя РОВС, Кутепов начал оказывать давление на членов подчиненных ему организаций, которые отказывались заниматься террористической деятельностью. Так, генерал сразу же прекратил финансирование 2-го (немецкого) отдела РОВС, поскольку его начальник генерал-майор А. А. фон Лампе негативно относился к акциям Кутепова в России и рассматривал созданную им заграничную резидентуру как провокацию большевиков.

Говоря об Александре Кутепове, нельзя не упомянуть еще один интересный факт. Именно он вновь ввел в обращение в качестве политонима слово «россияне». Дело в том, что в конце XVIII–XIX веках оно практически вышло из употребления, а вместо него, как правило, использовалось прилагательное «русские». В 1929 году А. П. Кутепов заявлял:

«Все народы, населяющие Россию, независимо от их национальности, прежде всего – россияне. Я верю, что освобожденная и возрожденная Россия будет именно – Россия для россиян!»

Точная дата смерти А. П. Кутепова неизвестна. Есть множество предположений, касающихся обстоятельств его гибели. По одной версии, которая изложена в книге воспоминаний советского разведчика П. А. Судоплатова «Разведка и Кремль», генерал был задержан в Париже тремя сотрудниками иностранной резидентуры ОГПУ, оказал им сопротивление и скончался от сердечного приступа.

Имеются свидетельства, что при похищении Кутепов получил ранение ножом, после чего ему ввели избыточную дозу морфия. Затем он был тайно захоронен в саду частного дома в пригороде французской столицы. С. Ю. Рыбас пишет, ссылаясь на слова одного из генералов внешней (нелегальной) разведки КГБ СССР, что тело убитого генерала было растворено в концентрированной кислоте.

По другой информации, Александр Павлович скончался от сердечного приступа на советском пароходе по пути из Марселя в Новороссийск. Эта версия допускает, что приступ спровоцировала большая доза морфия, которую генералу ввели при похищении.

Здесь нельзя не задаться вопросом: зачем Москве понадобилось устранять Кутепова? Да, в некотором смысле эмиграция была обезглавлена. Но ведь все, что он делал на ниве борьбы с советской властью в 1920-е годы, по сути, обернулось крахом. А с другой стороны, непримиримая часть русской эмиграции получила икону в лице генерала, убитого большевиками. Вспомним, например, строки поэтессы Марианны Колосовой: «Погибнуть гибелью Кутепова от злобной вражеской руки…» Историк Руслан Гагкуев говорит, что, скорее всего, Александр Павлович пал жертвой собственной популярности. Во многом виной тому стала шумиха, поднявшаяся после Галлиполи. Авторитет Кутепова в эмиграции, а следовательно, и его значение в глазах противника были преувеличены.

К сожалению, как именно погиб генерал А. П. Кутепов, по-прежнему неизвестно. Можно сказать лишь то, что он был устранен в результате спецоперации Иностранного отдела ОГПУ.

На русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа парижского региона в 1961 году был возведен памятник участникам Белого движения, который воспроизводил по форме галлиполийский курган, сооруженный солдатами и офицерами 1-го армейского корпуса Русской армии в 1921 году и сильно поврежденный в результате землетрясения в 1949-м. Рядом с памятником находится символическая могила генерала Александра Павловича Кутепова.

Глава 8. Генерал М. Г. Дроздовский

Генерал Михаил Гордеевич Дроздовский в череде героев Белой гвардии стоит особняком и менее известен по сравнению с другими военачальниками. Он не был в числе тех, кто участвовал в зарождении Белого движения на Дону. Однако осуществленный им в 1918 году поход Яссы – Дон по своей значимости для белого дела не уступает знаменитому Первому Кубанскому «Ледяному» походу.

М. Г. Дроздовский родился 7 октября 1881 года в Киеве в семье потомственных дворян Полтавской губернии. Его отец Гордей Иванович Дроздовский начал службу унтер-офицером и дослужился до генерал-майора, был участником обороны Севастополя, в 1890-е годы являлся командиром 168-го пехотного резервного Острожского полка.

Начальное воспитание и первое образование Михаил получил от отца, который прививал сыну любовь и к истории России, и к военному делу. В 1892 году мальчик был зачислен в Полоцкий кадетский корпус, откуда вскоре его перевели по месту жительства во Владимирский Киевский кадетский корпус. После его окончания Михаил Дроздовский поступил в Павловское военное училище в Санкт-Петербурге, которое окончил в 1901 году в чине подпоручика. Его первым местом службы стал знаменитый лейб-гвардии Волынский полк, располагавшийся в Варшаве.

В 1904 году М. Г. Дроздовский был зачислен в Николаевскую академию Генерального штаба. Но после объявления Русско-японской войны он немедленно оставил учебное заведение и прикомандировался к 34-му Восточно-Сибирскому стрелковому полку в составе 2-й Маньчжурской армии. В январе 1905 года Дроздовский был ранен в ногу, но всего через несколько дней уже командовал ротой. С формулировкой «За храбрость» его наградили несколькими государственными наградами и присвоили звание поручика.

По окончании войны Михаил Гордеевич вернулся в Николаевскую академию. Причем, придя с фронта Русско-японской войны, он не воспользовался возможностью перейти на старший курс, а начал обучение с младшего класса академии, что характеризовало его как человека, не ищущего легких путей. И эта черта сохранялась в Дроздовском всю его жизнь.

Молодой офицер окончил Академию в 1908 году и за отличия в учебе был произведен в штабс-капитаны. Отбыв ценз командования ротой в родном полку, Дроздовский занимал ряд штабных должностей сначала в штабе округа в Харбине, а затем в Варшаве. Однако не в его характере было заниматься чисто канцелярской работой, не предполагавшей возможности для проявления инициативы. В 1912 году М. Г. Дроздовский подал прошение о командировании на Балканскую войну, однако получил отказ. В 1913 году он поступил в Севастопольскую авиационную школу, где изучал наблюдение с аэропланов. Также Михаил Гордеевич выходил в море на броненосце и даже на подводной лодке.

Начало Первой мировой войны капитан Дроздовский встретил в штабе Северо-Западного фронта, что его, несомненно, очень тяготило. После долгих хлопот ему удалось попасть в штаб 27-го армейского корпуса. Весной 1915 года его производят в подполковники и назначают исполняющим должность начальника штаба 64-й пехотной дивизии. В отличие от других руководителей штабов, полковник Дроздовский целые дни проводил на позициях, командуя, организуя, контролируя и нередко лично ведя части в атаку. Так, 5 сентября 1916 года он во главе 254-го Николаевского полка взял хорошо укрепленную гору Капуль, защищающую Кирлибабский проход. Был ранен в правую руку. За храбрость награжден орденом Святого Георгия 4-й степени.

Его рука оставалась полупарализованной, и врачебная комиссия признала офицера негодным к дальнейшей строевой службе. Но несмотря на последствия ранения, М. Г. Дроздовский вернулся в действующую армию, получил звание полковника и был назначен начальником штаба 15-й пехотной дивизии на Румынском фронте. Там его и застали революционные события, которые он воспринял очень тяжело.

В апреле наконец осуществилась мечта полковника Дроздовского: он получил пост командира 60-го пехотного Замосцкого полка. Однако руководить Михаилу Гордеевичу приходилось в сложнейших условиях. Продолжался развал Русской армии, и при малейшей возможности солдаты покидали окопы.

1 августа полковнику довелось видеть практически поголовное бегство своего полка после небольшого нажима немцев. Тогда он решил покончить с вольностями и свободами и приказал стрелять в дезертиров. Были приняты самые строгие меры: офицеры следили за цепями с револьверами в руках – любая попытка к бегству каралась расстрелом. Благодаря этому позиции были удержаны, и немцы, встретив отпор, не решались на новые атаки.

После Октябрьского переворота Дроздовский вопреки собственному желанию был назначен начальником 14-й пехотной дивизии. Но к этому времени бороться с разложением армии было уже бесполезно. В своем дневнике Михаил Гордеевич писал:

«Россия погибла, наступило время ига, неизвестно на сколько времени, – это иго горше татарского».

Понимая, какие последствия принес Октябрьский переворот и насколько далеко зашел развал армии, он сложил с себя полномочия начальника 14-й пехотной дивизии и уехал в Яссы. В то время Алексеевской организацией, формирующейся на Дону, была налажена связь со штабом Румынского фронта. И Михаил Дроздовский всеми силами пытался убедить штабное руководство в необходимости создания добровольческих частей для помощи генералу М. В. Алексееву и борьбы с большевиками.

Как отмечает российский историк, один из авторов книги «Дроздовский и дроздовцы» Р. Г. Гагкуев, работа по формированию добровольческих бригад сильно осложнялась политической обстановкой. Прибыв с фронта в Яссы, Дроздовский фактически на свой страх и риск встречался с представителями некоей тайной офицерской организации. Вскоре он взял ее под свой контроль, возглавил и легализовал под названием «Первая бригада русских добровольцев». Была объявлена запись в это подразделение.

Однако командование фронта официально поддержало Михаила Гордеевича только в январе, после того как Украина провозгласила независимость и начала сепаратные переговоры со странами Четверного союза о заключении мира. Более того, фактически главнокомандующий Румынским фронтом генерал Д. Г. Щербачев санкционировал формирование отдельного корпуса русских добровольцев. Инспектором русских добровольческих частей был назначен бывший командующий 9-й армией генерал А. К. Кельчевский, впоследствии начальник штаба Донской армии.

К сожалению, в своих действиях Щербачев был очень ограничен румынскими властями. Номинальным командующим Румынским фронтом являлся король Румынии Фердинанд I, с которым требовалось координировать и согласовывать всю работу штаба. После вступления в мирные переговоры с Германией формирование русских бригад, естественно, было не в интересах румынских властей. Видимо, поэтому официального приказа о прибытии офицеров в бригаду Кельчевским отдано не было, и призыв оставался добровольным.

Генерал Д. Г. Щербачев, будучи убежденным монархистом, как и полковник М. Г. Дроздовский, тем не менее отличался непоследовательностью и питал надежды на «эволюцию большевиков». Кроме того, под давлением союзников, имевших большое влияние в Румынии, Щербачев принял предложение Украинской центральной рады о формировании из сил Румынского и Юго-Западного фронтов особой Украинской армии. Идея изначально была провальной, а задача – невыполнимой: Рада не смогла бы заставить сражаться солдат за чуждые им лозунги о самостоятельности Украины.

Вообще, Михаил Гордеевич крайне негативно относился к тому, что происходило в молодом украинском государстве, и особенно к политике, которую оно вело. Конечно же, переговоры с Германией могли вызвать у кадрового русского офицера только резкую антипатию. И наверное, не случайно уроженец Киева М. Г. Дроздовский, как и многие красные командиры времен Гражданской войны, не входит в список людей, которыми гордится современная Украина.

Как отмечают историки, Дроздовский, в отличие от Щербачева, более трезво смотрел на вещи и отдавал себе отчет в том, чего стоила поддержка союзников. В декабре 1917 года он решает самостоятельно заниматься выполнением сложнейшей задачи по созданию антибольшевистских частей. Вербовка идет среди офицеров, проезжающих с фронта через Яссы. Также ведется работа в Кишиневе, Одессе и Киеве.

Вскоре контакты Алексеева и Корнилова со штабом Румынского фронта прервались, и руководство последнего пришло к мнению, что в данной обстановке существование добровольческих сил в Румынии не имеет смысла. Был издан приказ о роспуске частей. Полковник Дроздовский, решивший вести войска на Дон, категорически отказался ему подчиниться и потребовал эшелоны для переправки своей бригады в Кишинев. В течение недели румыны пытались задержать отъезд, но Михаил Гордеевич был готов пробивать себе дорогу с оружием в руках. Он заявил, что в случае противодействия откроет огонь по Яссам и королевскому дворцу. Румынские власти, осознав, что перед ними находится человек с действительно твердым характером, предоставили бригаде поезда и боеприпасы.

26 февраля 1918 года начался двухмесячный поход отряда М. Г. Дроздовского на Дон с единственной целью – соединиться с Добровольческой армией генерала М. В. Алексеева. Конечно, психологически полковнику было чрезвычайно тяжело принять решение о начале выдвижения. В успех этого дела тогда мало кто мог поверить. Ведь сведения, доходившие с Дона, говорили о том, что положение Алексеева и Корнилова там являлось абсолютно неустойчивым. По сути, дроздовцы, так же как и участники Первого Кубанского похода, уходили в полную неизвестность.

В Дубоссарах была окончательно определена структура этого добровольческого формирования. Его численность составляла чуть более тысячи человек. В состав отряда входили стрелковый полк из трех рот, конный дивизион из двух эскадронов, легкая четырехорудийная батарея, конно-горная четырехорудийная батарея, мортирный взвод, три бронеавтомобиля, техническая часть и лазарет. М. Г. Дроздовский писал:

«Нам предстоит далекий путь, и в этом пути будем временно избегать столкновений с немцами, вести политику налево и направо, огрызаться на одних, драться с другими и через потоки своей и чужой крови пойдем бесстрашно и упорно к заветной цели».

За Мелитополем подтвердилась информация о том, что весь Дон занят большевиками, генерал Л. Г. Корнилов убит, а Добровольческая армия обескровлена в непрерывных боях где-то на Кубани. Тем не менее полковник Дроздовский не отступил от своей цели и продолжил путь.

Под Ростовом отряд принял тяжелый и неравный бой от 25-тысячной группировки красных войск. Потери добровольцев составили около 100 человек (десятая часть всего формирования), но главное – погиб начальник штаба отряда полковник М. К. Войналович, единственный человек, по словам Дроздовского, кто мог бы его заменить. При этом сражение имело большое значение для хода военных действий в дальнейшем – от Новочеркасска были оттянуты значительные силы Красной армии и донские казаки смогли при помощи 1-й отдельной бригады русских добровольцев освободить и занять город.

Румынский поход окончился. М. Г. Дроздовский сразу же отправил донесение командующему Добровольческой армией генералу А. И. Деникину: «Отряд прибыл в Ваше распоряжение… Ожидаю приказаний». После месячного отдыха и пополнения в Новочеркасске бригада русских добровольцев уже численностью около 3000 человек выдвинулась на соединение с Добровольческой армией.

Войска Дроздовского были расквартированы в станице Егорлыкской. И вскоре отряд был преобразован в 3-ю дивизию Добровольческой армии в составе 2-го Офицерского стрелкового полка, 2-го Конного офицерского полка, легкой и гаубичной батарей. Конно-горная батарея капитана К. Я. Колзакова была переведена в 1-ю Конную дивизию и вышла из состава дроздовских частей.

М. Г. Дроздовский неоднократно получал предложения от донских казаков и, главное, от знаменитого атамана П. Н. Краснова войти в состав Донского войска, обособившись от генерала А. И. Деникина. Полковник неизменно отвечал отказом. По мнению историка Руслана Гакгуева, это объясняется тем, что Михаил Гордеевич, который имел достаточно независимый и амбициозный характер, прежде всего ставил во главу угла не личные интересы, а интересы общего дела. А оно заключалось в создании общероссийской вооруженной силы, которая сможет ликвидировать советскую власть.

И тем не менее М. Г. Дроздовский всемерно помогал казакам. Как считает Р. Г. Гагкуев, именно тогда зародилось зерно недоверия между полковником и начальником штаба Добровольческой армии генералом И. П. Романовским, и именно это стало основной причиной последовавших трений между этими двумя, несомненно, выдающимися белыми военачальниками.

Присоединение отряда к Добровольческой армии дало возможность начать Второй Кубанский поход, в результате которого белые заняли Кубань и Северный Кавказ. Дивизия полковника Дроздовского всегда наступала в центре, в лоб и поэтому несла наибольшие потери, особенно от красных бронепоездов.

2 августа был взят Екатеринодар, и 3-я дивизия успешно отбивала все атаки красных. Но в кровопролитных боях у Армавира дроздовцы понесли большие потери. Всего за полтора месяца с 15-го августа дивизия лишилась 75 % первоначального состава – было убито и ранено около 1800 человек.

Р. Г. Гагкуев рассказывает, что после получения М. Г. Дроздовским выговора от А. И. Деникина за неудачную операцию под Армавиром ярко проявилась оборотная сторона выдающегося характера полководца. Наряду со всеми положительными качествами ему были присущи чрезвычайная амбициозность и болезненное самолюбие. Дроздовский в ответ направил рапорт на имя главнокомандующего, в котором в довольно резкой форме говорил о несправедливости по отношению к нему, указывал на свою роль в Белом движении и подчеркивал значение 3-й пехотной дивизии для всей Добровольческой армии.

В октябре Дроздовскому предстояло одному, до подхода остальных добровольческих сил сдерживать большевиков под Ставрополем. Упорные бои продолжались несколько недель. Находясь во главе контратаки частей дивизии возле Иоанно-Мартинского монастыря, 31 октября 1918 года М. Г. Дроздовский был ранен в ступню. С трудом бойцы вынесли его с поля боя на руках. На протяжении следующих двух месяцев полковник, перевезенный в Екатеринодар, боролся со смертью. Казалось бы легкое, пулевое ранение потребовало восемь операций и закончилось гангреной.

Кстати, ранее в рапорте Деникину Дроздовский обращал внимание на ужасающее состояние санитарной части, плохой уход за ранеными, большое количество ампутаций после легких ранений в результате заражения крови. Да и сам командующий в «Очерках русской смуты» признавал, что Добровольческая армия не могла справиться со своим тылом. Тем не менее Антон Иванович, как мог, поддерживал Михаила Гордеевича.

В ноябре Дроздовскому, состояние которого по-прежнему ухудшалось, присвоили звание генерал-майора. А 25 ноября Деникин издал приказ об увековечении памяти Похода полковника М. Г. Дроздовского Яссы – Дон установлением особой медали для награждения ею участников похода.

В декабре после ампутации ступни Михаила Гордеевича перевели в госпиталь Ростова-на-Дону, где ему была сделана еще одна операция, к сожалению, опять безуспешная. 1 января 1919 года Михаил Гордеевич Дроздовский скончался. Нелепая смерть, в общем-то, от легкого ранения породила конспирологическую версию о том, что в гибели Дроздовского повинен И. П. Романовский, с которым ранее конфликтовал Михаил Гордеевич. Якобы начальник штаба армии приказал врачу неправильно лечить полководца. Однако большинство историков сходятся во мнении, что смерть Дроздовского стала результатом цепочки трагических случайностей. Тело 37-летнего генерала было торжественно захоронено в кафедральном соборе Екатеринодара.

Неслучайно в эмиграции было распространено мнение и о некоем злом роке, преследовавшем Белое движение. Ведь за короткое время оно лишилось своих выдающихся военачальников: генерал Корни-лов погиб во время штурма Екатеринодара, во время Второго Кубанского похода уходят из жизни генералы Марков, Алексеев и Дроздовский. Чуть более чем через год был убит и генерал Романовский.

Главнокомандующий генерал А. И. Деникин по поводу смерти М. Г. Дроздовского издал приказ, в котором были перечислены все этапы его славной боевой деятельности. Документ заканчивался словами: «Мир праху Твоему, рыцарь без страха и упрека».

В феврале 1920 года, отступая с Кубани, дроздовцы вывезли из Екатеринодара останки генерала М. Г. Дроздовского и командира его батареи капитана В. П. Туцевича, а затем тайно перезахоронили их на кладбище Малахова кургана в Севастополе под чужими именами. В частности, на могиле Дроздовского была установлена табличка с фамилией «Гордеев» (по отчеству генерала). Однако во время немецкой оккупации кладбище было уничтожено. Сейчас точное место захоронения Михаила Гордеевича Дроздовского неизвестно.

В память о покойном генерале 2-му Офицерскому стрелковому полку впредь было предписано именоваться «2-м Офицерским генерала Дроздовского стрелковым полком». Впоследствии, осенью 1919 года, наименование «Дроздовская» получила вся 3-я пехотная дивизия. По иронии судьбы, Дроздовская дивизия, став одной из элитных «цветных» дивизий на белом Юге, во время Гражданской войны получила гораздо большую известность, чем ее шеф, давший подразделению свое имя. Дроздовцы считались одними из самых боеспособных, смелых и дисциплинированных формирований среди Вооруженных сил Юга России.

Примечательны были отличительные знаки и форма дроздовских частей. Офицеры и нижние чины носили малиновые фуражки с белым околышем и малиновые погоны с желтой буквой «Д». Причем дроздовцы-пехотинцы и дроздовцы-кавалеристы имели погоны с черно-белым кантом, а дроздовцы-артиллеристы – с черным кантом.

Всего Дроздовская дивизия участвовала более чем в 650 боях. И поскольку «дрозды» всегда были в авангарде атаки, их потери были беспрецедентными: около 15 тысяч убитыми и 35 тысяч ранеными.

После эвакуации в Галлиполи, куда дроздовцы отправлялись потерпевшими поражение, но явно не сломленными, остатки трех полков дивизии и конный дивизион были объединены в Сводный стрелковый генерала Дроздовского полк, командиром которого стал преемник Михаила Гордеевича генерал-майор А. В. Туркул. Кроме того, был сформирован Дроздовский артиллерийский дивизион. В 1925 году в рядах Дроздовского полка числилось около 1000 человек, три четверти из которых были офицерами.

В эмиграции на протяжении не одного десятка лет дроздовцы, несмотря на то что судьба разбросала их по разным странам, поддерживали сплоченность и сохраняли дух боевого братства. По словам Р. Г. Гагкуева, дроздовское объединение оказалось в эмиграции одним из наиболее жизнестойких. По крайней мере, ни одно другое полковое подразделение не оставило после себя столько воспоминаний и периодики, сколько это удалось сделать дроздовцам. Причем огромное количество материалов до сих пор не опубликованы и только ожидают изучения и выхода в свет.

Важно, что сегодня историческая правда о военачальниках Русской императорской армии в той или иной степени возвращается к обществу. Наш социум по-прежнему переосмысливает трагедию второй русской смуты.

Глава 9. Генерал П. Н. Врангель

Петр Николаевич Врангель – для Белого движения фигура, несомненно, знаковая. Несмотря на то что он не стоял у истоков белого дела и не имел такой большой популярности на Юге России, как, например, Лавр Георгиевич Корнилов, не был столь известен в армейских кругах, как Михаил Васильевич Алексеев, и руководил белыми силами гораздо меньше, чем Антон Иванович Деникин, именно этот человек явился для сотен тысяч русских эмигрантов настоящим символом борьбы с большевизмом. И его личность стала олицетворением преображения Русской армии, произошедшего уже в зарубежье. Однако количество мифов и откровенных домыслов о выдающихся представителях Белого движения, которые мы видим сегодня на страницах газет, в Интернете и телепрограммах, слышим в радиоэфире, вызывает огромное удивление.

Большинству людей, заставших времена Советского Союза, образ П. Н. Врангеля знаком по кинофильмам «Операция “Трест”» и «Первая конная». Многие, наверное, слышали строки из старой песни С. Я. Покрасса, прославляющей мощь Красной армии: «Белая армия, Черный барон снова готовят нам царский трон…» Казалось бы, биография генерала Врангеля изучена историками досконально. И в то же время наше общество по-прежнему толком не знает о том, что «Черный барон» – это не абстрактное воплощение зла, а вполне реальный человек. Кстати, это мрачное прозвище Петр Николаевич получил во время Гражданской войны за то, что практически постоянно носил черную казачью черкеску с газырями.

Барон Петр Врангель родился 15 августа 1878 года в городе Новоалександровске Ковенской губернии в семье, принадлежавшей к старинному дворянскому роду, который вел историю с XIII века от рыцаря Тевтонского ордена Генрикуса де Врангеля. В роду Врангелей было множество героев, на которых мог равняться Петр. А родовой девиз семьи говорил сам за себя: «Сломишь, но не согнешь». Так, имя одного из его предков было начертано на стене храма Христа Спасителя в Москве в числе русских офицеров, погибших и раненых во время Отечественной войны. Отдаленный его родственник Александр Врангель взял в плен знаменитого Шамиля. Еще один член рода адмирал Фердинанд Врангель был полярным исследователем, и его именем назван остров в Северном Ледовитом океане.

П. Н. Врангель являлся прямым потомком шведского фельдмаршала Германа Старшего, праправнук которого стал майором Русской армии. С тех пор в XVIII–XIX веках Врангели участвовали практически во всех войнах, которые вела Россия, и занимали высокие государственные посты. Среди предков Черного барона значится даже «арап Петра Великого» и прадед А. С. Пушкина А. П. Ганнибал.

Отец Петра Врангеля Н. Е. Врангель – бывший военный, крупный предприниматель, общественный деятель и известный коллекционер – работал в Русском обществе пароходства и торговли, а также являлся членом правления нескольких угледобывающих акционерных обществ в Ростове. Здесь же находилось семейное поместье Врангелей, в котором прошло детство будущего полководца.

В 1896 году П. Н. Врангель окончил Ростовское реальное училище и в 1901 году – Горный институт в Санкт-Петербурге, куда переехали его родители после трагической гибели младшего сына. Получив диплом инженера, в том же году Петр Николаевич поступил в элитный лейб-гвардии Конный полк, почетным шефом которого был сам император. Через год, сдав экзамен при Николаевском кавалерийском училище, Врангель получил первый офицерский чин корнета гвардии и был зачислен в запас. Казалось, на этом его военная карьера будет закончена. Петр Николаевич отправился на гражданскую службу чиновником по особым поручениям при иркутском губернаторе А. И. Пантелееве.

Однако все изменила начавшаяся Русско-японская война. Барон Врангель добровольцем поступил на службу во 2-й Аргунский казачий полк Маньчжурской армии в чине хорунжего. Отныне его судьба будет навсегда связана с военным делом и Русской армией. В декабре 1904 года с формулировкой «За отличие в делах против японцев» он получил чин сотника и был награжден орденами Святой Анны 4-й степени с надписью на оружии «За храбрость» и Святого Станислава 3-й степени с мечами и бантом. В мае 1905 года Врангель был переведен во 2-ю сотню Отдельного дивизиона разведчиков. Уже после окончания боевых действий получил чин подъесаула, а затем последовал перевод в 55-й драгунский Финляндский полк. Весной 1907 года Петр Николаевич вновь поступил на службу в лейб-гвардии Конный полк, командиром которого являлся генерал Хан Гуссейн Нахичеванский.

В 1910 году Врангель окончил Николаевскую академию Генерального штаба, но не отправился на штабную работу, а был зачислен в Офицерскую кавалерийскую школу. На этот счет он говорил:

«Я не гожусь в офицеры генерального штаба. Их задача советовать начальникам и мириться с тем, что совет не примут. Я же слишком люблю проводить в жизнь собственное мнение».

В 1912 году П. Н. Врангель вернулся в свой полк. А в следующем году ему присвоили чин ротмистра и отдали в командование 3-й эскадрон. К тому времени барон был уже женат. Его супругой стала дочь камергера Высочайшего двора и крупного помещика фрейлина императрицы Александры Федоровны Ольга Михайловна Иваненко. И несмотря на наличие троих детей, с самого начала Первой мировой войны П. Н. Врангель находился на фронте. В боевые действия он вступил, командуя полком в составе конного корпуса Хана Нахичеванского на правом фланге 1-й Русской армии генерала П. К. фон Ренненкампфа. В середине августа 1914 года русские войска перешли границу Восточной Пруссии. Им предстояло вступить в сражение с 8-й германской армией.

Буквально спустя три недели после открытия фронта эскадрон Врангеля атаковал и захватил артиллерийскую батарею неприятеля возле Краупишкена. В бою под Петром Николаевичем была убита лошадь. Об этой первой конной атаке Русской армии, закончившейся победой, впоследствии неоднократно писали в мемуарах представители Белого движения. Враг отступил, но нашей коннице пришлось отойти в тыл из-за значительных потерь и нехватки боеприпасов. За этот подвиг барон одним из первых в ходе Первой мировой войны был удостоен ордена Святого Георгия 4-й степени.

В декабре 1914 года Врангель был назначен флигель-адъютантом в Свиту императора Николая II, что являлось высокой честью и говорило об особой приближенности к государю, и стал полковником. В феврале 1915 года, командуя двумя эскадронами, Петр Николаевич повел их наперерез немцам, отступающим от села Даукше. Тогда ему удалось захватить пленных, лошадей и боеприпасы, за что барон был награжден Георгиевским оружием. Да и вообще, несмотря на то что Врангель был вхож в высший свет и получил блестящее образование, он никогда не отсиживался по тылам или на чисто штабной работе, а предпочитал находиться на передовой. Несомненно, это был человек действия.

В октябре 1915 года П. Н. Врангель получил перевод и был назначен командиром 1-го Нерчинского полка Уссурийской конной бригады (в дальнейшем дивизии) под командованием генерала А. М. Крымова. В 1916 году подразделение барона принимало участие в знаменитом Брусиловском прорыве. В январе 1917 года Петр Николаевич был произведен в генерал-майоры, став одним из последних офицеров Русской армии, получивших чин от государя-императора перед его отречением.

Отношение полководца к февральским событиям 1917 года было резко отрицательным. Он даже пытался создать в Петрограде собственную подпольную военизированную организацию. Эту идею, однако, осуществить ему не удалось. Во время летнего наступления в июле 1917 года П. Н. Врангеля назначают командующим 7-й кавалерийской дивизии, а затем он становится командующим Сводным кавалерийским корпусом.

Барон Врангель поддержал корниловское выступление, но активного участия в нем так и не принял. Тем не менее после поражения восстания ему мог угрожать арест. Положение спас фактический главком Румынского фронта генерал Д. Г. Щербачев. Он знал о переписке Врангеля и Корнилова, опасался за безопасность Петра Николаевича и поэтому вызвал его в Яссы. Через два дня после приезда в Румынию П. Н. Врангель получил телеграмму из Ставки о своем назначении командующим 3-м конным корпусом. Впрочем, полк он так и не принял. Из-за недоразумений, которые тогда случались часто, это же назначение получил и генерал П. Н. Краснов, уже вступивший к тому времени в командование.

После Октябрьского переворота барон Врангель покинул армию и уехал в Ялту, где проживал вместе со своей семьей на даче. После ареста местными большевиками он чудом избежал расстрела, был отпущен на свободу, но все-таки вынужденно скрывался и смог выйти из подполья только с появлением в Крыму немцев и установлением власти украинской державы. Почти сразу Петр Николаевич отправился в Киев, рассчитывая поступить на службу к гетману П. П. Скоропадскому, который в прошлом был командиром лейб-гвардии Конного полка. Однако, разочаровавшись в украинском правительстве, которое тесно сотрудничало с Германией, и не видя в Украине реальной силы, способной помочь возрождению России, Врангель поменял планы и отправился на юг, чтобы вступить в Добровольческую армию.

В сентябре 1918 года барон Врангель прибыл в Екатеринодар. Сначала он занял должность командира бригады, а затем получил в командование 1-ю конную дивизию. Примечательно, что в Добровольческой армии в тот период на высшие командные посты назначались в основном участники Первого Кубанского («Ледового») похода. Казалось бы, Врангеля, хотя он и не был запятнан сотрудничеством с советской властью, не мог ожидать слишком теплый прием. Но в условиях острой нехватки в Белой гвардии отважных и талантливых военачальников, которым было по силам возглавить крупные кавалерийские части, генерал А. И. Деникин сделал для Петра Николаевича исключение.

Конница Врангеля сражалась на майкопском направлении. И во многом именно благодаря ей Добровольческой армией были достигнуты столь значительные успехи в 1918–1919 годах. Осенью 1918 года белыми были взяты Армавир и Ставрополь. Вскоре П. Н. Врангель получил в командование корпус и был произведен в генерал-лейтенанты. В январе 1919 года он некоторое время возглавлял Добровольческую армию и в конце января стал командующим Кавказской Добровольческой армией, которой удалось в короткое время освободить от противника весь Северный Кавказ.

Приняв командование Кубанской армией, именно Петр Николаевич смог взять сильно укрепленный город Царицын, который до этого трижды пытался штурмовать атаман П. Н. Краснов. Именно в это время между Врангелем и Деникиным возникают ощутимые разногласия. Как известно, 3 июля 1919 года Антон Иванович подписал в Царицыне «Московскую директиву», предполагавшую продвижение сил белых на Москву. Врангель же называл этот план «смертным приговором войскам Юга России», считая необходимым наступать на восток, чтобы соединиться с частями адмирала Колчака. Но в итоге Петр Николаевич был вынужден подчиниться своему руководству.

После провала «Московской директивы» конфликт между П. Н. Врангелем и А. И. Деникиным продолжал нарастать. В ноябре 1919 года барон был назначен командующим Добровольческой армией, но очень скоро ушел с этой должности из-за противостояния с главнокомандующим ВСЮР. Петр Николаевич подал в отставку, уехал в тыл, а затем отправился в Константинополь. Многим, наверное, может показаться странным тот факт, что боевой офицер, георгиевский кавалер, возглавлявший Кавказскую добровольческую армию, покидает службу в столь сложное для Родины время из-за каких-то разногласий со своим командующим. Как считает историк Р. Г. Гагкуев, генерал Врангель всячески старался доказать, что в случае непринятия его плана действия он не может отвечать за результат, и не хотел руководить заранее проигрышным делом.

Тем временем Добровольческая армия отступала, положение белых на Юге России по-прежнему ухудшалось и уже казалось безнадежным. В апреле 1920 года А. И. Деникин сложил свои полномочия. Пост правителя Юга России и главнокомандующего занял П. И. Врангель.

Закрепившись в Крыму, Петр Николаевич делал все, чтобы возродить у белых сил надежду на успех, и старался вести себя весьма гибко. Более того, по словам Р. Г. Гагкуева, он радикально изменил политику белых и пошел на те меры, которые ранее были для них попросту немыслимы. Достаточно упомянуть отношение к офицерству, и в частности к красным военным специалистам: Врангель полностью амнистировал тех, кто ранее каким-либо образом участвовал в работе на большевиков.

Отойдя от лозунга о «единой и неделимой России», Петр Николаевич выступал за будущее федеративное устройство государства. Он был готов признать независимость Украины, признал независимость Горской федерации Северного Кавказа и издал ряд указов по областной автономии казачьих земель. Правительство во главе с известным экономистом, ближайшим сподвижником П. А. Столыпина и продолжателем столыпинской реформы А. В. Кривошеиным утвердило ряд важнейших реформ, основной из которых стал Закон о земле, предполагавший наделение землей крестьян. Также был принят Закон о волостных земствах и сельских общинах, предусматривавший реформу местных органов самоуправления. Все эти меры показали возможность эволюции Белого движения и то, что ему есть что предложить широким слоям населения всей России.

Армия была реорганизована и теперь называлась Русской. Прилагались значительные усилия для прекращения случаев мародерства и противодействия разложению личного состава. В апреле Белая гвардия одержала определенные победы. Так, был предотвращен штурм Перекопа Красной армией, что имело большое значение для укрепления морального духа войск. Летом Русская армия, разгромив несколько красных дивизий, прорвалась в Северную Таврию, где можно было пополнить запасы продовольствия.

Однако все эти успехи лишь немного оттянули окончательное поражение Вооруженных сил Юга России. Время было упущено. Большевики контролировали большую часть территории страны. Союзники больше не хотели тратиться на поддержку белых. В ноябре частям Красной армии удалось прорвать оборону Крыма. Правителю Юга России пришлось отдать приказ об эвакуации, в котором были такие слова:

«Русские люди. Оставшаяся одна в борьбе с насильниками, Русская армия ведет неравный бой, защищая последний клочок русской земли, где существуют право и правда…

По моему приказанию уже приступлено к эвакуации и посадке на суда в портах Крыма всех, кто разделял с армией ее крестный путь, семей военнослужащих, чинов гражданского ведомства с их семьями и отдельных лиц, которым могла бы грозить опасность в случае прихода врага…

Дальнейшие наши пути полны неизвестности.

Другой земли, кроме Крыма, у нас нет. Нет и государственной казны. Откровенно, как всегда, предупреждаю всех о том, что их ожидает».

Крымская эвакуация проводилась в еще более сложных условиях, чем новороссийская. Тем не менее все прошло успешно. Известно, что вопрос возможной эвакуации заранее прорабатывался Врангелем, когда он вступил в обязанности главкома. Барон помнил о катастрофе Новороссийска и Одессы. В итоге во время массового отъезда из Крыма никакого хаоса не было. Практически все, кто хотел эмигрировать, смогли попасть на пароходы. Врангель, обходя русские порты на миноносце, лично контролировал их готовность выйти в море. В ноябре 1920 года Петр Николаевич и сам отбыл в Константинополь.

Генерал Врангель был готов продолжить борьбу с большевиками и в эмиграции. Несмотря на то что он физически не был с армией в Галлиполи, все его мысли были связаны с ней. В 1922 году вместе со своим штабом он переехал в Королевство сербов, хорватов и словенцев и в 1924 году основал Русский общевоинский союз, который стал самой сильной и многочисленной организацией белых за рубежом. Костяк РОВСа составляли офицеры, а количество его членов доходило до 100 тысяч человек. Штаб-квартира располагалась в Белграде, отделы и отделения действовали практически по всему миру: в странах Европы, Южной Америки, в США и Китае.

Осенью 1927 года П. Н. Врангель вместе со своей семьей переехал в Брюссель, где устроился на работу в одну из фирм инженером, по полученной в молодости гражданской специальности. В апреле 1928 года барон неожиданно заразился туберкулезом и скоропостижно скончался всего через несколько дней.

Родные считали, что смерть его была не случайной и подозревали, что Петр Николаевич был отравлен родственником слуги, являвшимся агентом советской контрразведки. Этой версии и сегодня придерживаются многие историки и публицисты, хотя достоверных доказательств на этот счет не имеется. Подобные предположения строятся на тех основаниях, что целый ряд руководителей Русского общевоинского союза были похищены или уничтожены в результате операций, организованных ОГПУ СССР. Однако особого смысла в физическом устранении П. Н. Врангеля для Советов не было, поскольку на его место так или иначе пришел бы более радикально настроенный генерал А. П. Кутепов.

Генерал Петр Николаевич Врангель был похоронен в бельгийской столице. Позднее, в 1929 году, его прах перевезли в другой центр русской эмиграции – Белград – и торжественно предали земле в православном храме Святой Троицы.

Глава 10. Адмирал А. В. Колчак

Об адмирале Александре Васильевиче Колчаке, русском военачальнике, полярном исследователе, ученом-океанографе, командующем Черноморским флотом и Верховном правителе России в годы Гражданской войны, можно говорить бесконечно. Эта тема просто неисчерпаема. Сегодня, как и в 1990-е годы, его биография все еще будоражит умы представителей публицистического и журналистского сообщества, а историю боевого пути адмирала по-прежнему сопровождает огромное количество мифов.

В годы СССР среди представителей Белого движения не было человека, которого ненавидели бы столь же сильно, как адмирала Колчака. В наши дни отношение в обществе к нему изменилось, и можно встретить диаметрально противоположные точки зрения на ту историческую роль, которую сыграл знаменитый флотоводец. Часть историков и публицистов по-прежнему видят в Колчаке врага или считают его жестоким диктатором. Другие говорят об Александре Васильевиче как о государственнике, который был искренне предан своему долгу, настоящем патриоте России, принципиальном военачальнике, обладавшем подлинным авторитетом. И доказательством тому служат высказывания самого Колчака. Достаточно вспомнить его фразу, ставшую легендарной: «Я Россией не торгую» – в ответ на предложение помощи от К. Г. Маннергейма.

Александр Васильевич Колчак родился 4 ноября 1874 года в селе Александровское в пригороде Санкт-Петербурга в семье потомственного военного. Начальное образование он получил в 6-й Петербургской классической гимназии, окончив в ней три класса. В 1888 году Александр поступил в Морское училище (Морской кадетский корпус), где показал отличные способности к учебе, и особенно к математике и географии. В 1890 году Колчак впервые вышел в море в учебное плавание. Окончил Морской корпус в 1894 году в чине мичмана. При этом он стал вторым в выпуске по успеваемости, уступив первенство своему другу Дмитрию Филиппову, которого считал способнее себя. Примечательно, что единственную четверку Александр получил на экзамене по минному делу. Именно в нем он затем отличится в годы Русско-японской и Первой мировой войн.

В последующие несколько лет Александр Колчак служил на различных кораблях на Тихоокеанском и Балтийском флотах, получил чин лейтенанта, собирался участвовать в англо-бурской войне, но особый интерес у молодого офицера вызывали исследования Арктики. В 1900 году А. В. Колчаку удалось попасть в состав полярной экспедиции барона Э. В. Толля, который заинтересовался научными статьями лейтенанта, опубликованными в «Морском сборнике». Александр Васильевич руководил гидравлическими работами, занимался гидрохимическими исследованиями, изучал состояние морских льдов и собрал немало ценнейших сведений о прибрежных районах Северного Ледовитого океана. Барон Толль высоко оценивал усилия и талант Колчака и даже назвал его именем мыс и один из открытых экспедицией островов в Таймырском заливе.

Не найдя легендарную Землю Санникова, в мае 1902 года барон Толль вместе с небольшой группой решил отделиться от основной экспедиции и самостоятельно исследовать остров Беннетта. Продолжительное время судьба участников этого рискованного похода оставалась неизвестной. В 1903 году Колчак возглавил спасательную операцию, в ходе которой выяснилось, что группа покинула остров осенью 1902 года и, по всей вероятности, погибла. Впоследствии за Русскую полярную экспедицию А. В. Колчак был награжден орденом Святого Владимира 4-й степени, избран действительным членом Императорского Русского географического общества и удостоен его высшей награды – золотой Константиновской медали.

Начало Русско-японской войны Колчак встретил в Якутске. Стремясь попасть на фронт, он безотлагательно подал ходатайство о переводе в Морское ведомство. Но по прибытии в Порт-Артур боевой должности лейтенант добился не сразу: адмирал С. О. Макаров, которого Колчак считал наставником, назначил его вахтенным начальником на крейсер 1-го ранга «Аскольд». После трагической гибели адмирала Александр Васильевич смог перевестись на минный заградитель «Амур», а через несколько дней получил в командование эскадренный миноносец «Сердитый».

Основными задачами кораблей 2-го отряда, в котором состоял и «Сердитый», были охрана входа в гавань и сопровождение тралящих судов. Но Колчаку хотелось большего: он мечтал о наступлении и боях с врагом лицом к лицу. В начале мая молодой и подающий надежды морской офицер принял участие в постановке минных заграждений, на которых вскоре подорвались два японских броненосца. А в ноябре благодаря расставленным им минам был уничтожен крейсер «Такасаго», что впоследствии стало для Колчака предметом особой гордости.

Осенью основной театр военных действий переместился на сушу. По собственной просьбе в связи с состоянием здоровья А. В. Колчак был переведен на сухопутный фронт и принял в командование артиллерийскую батарею. До момента капитуляции крепости он находился непосредственно на передовой, постоянно участвуя в сражениях с противником. За заслуги и проявленную храбрость при обороне Порт-Артура его наградили несколькими орденами, а также Георгиевским оружием.

Вернувшись из непродолжительного плена и пройдя лечение в госпитале, Александр Васильевич находился в шестимесячном отпуске. Это время он всецело посвятил военной и научной деятельности. Так, он стал председателем Петербургского военно-морского кружка. Создавшие его молодые офицеры радели за возрождение и исправление недостатков русского флота, который фактически был уничтожен во время Русско-японской войны. На основе этого кружка в 1906 году был образован Морской генеральный штаб, в работе которого лейтенант Колчак принимал активное участие. Также в этот период он часто выступал в Государственной думе в качестве эксперта по военно-морским вопросам, пытаясь убедить депутатов в необходимости выделить требуемое финансирование для строительства новых линейных кораблей. К сожалению, эти проекты тогда не были приняты к реализации.

Параллельно с деятельностью по обновлению русского флота Александр Васильевич погрузился в науку, работая с материалами полярных экспедиций и составляя специальные гидрографические карты. Его имя стало известным в научных кругах. Колчак опубликовал несколько важных научных работ, подготовил три карты для издания Академией наук. А в 1909 году вышло в свет его фундаментальное исследование – монография «Лед Карского и Сибирского морей», в которой были заложены основы изучения морского льда. Кстати, эта работа была включена в сборник трудов 30 самых известных полярников мира, выпущенный Американским географическим обществом в 1928 году.

В 1909 году А. В. Колчак, уже имея чин капитана 2-го ранга, в должности командира ледокола «Вайгач» принял участие еще в одной экспедиции, нацеленной на открытие Северного морского пути. Однако до ее завершения он был отозван в Петербург для продолжения службы в Морском генеральном штабе. В 1911–1912 годах на посту начальника 1-й оперативной части Александр Васильевич разрабатывал программы судостроения, писал теоретические работы, трудился на преподавательском поприще.

В апреле 1912 года А. В. Колчак был назначен командиром эскадренного миноносца «Уссуриец», а в мае 1913 года получил в командование миноносец «Пограничник». В декабре его произвели в капитаны 1-го ранга, а также назначили на должность начальника оперативного отдела штаба командующего морскими силами Балтийского флота. Летом 1914 года, незадолго до начала Первой мировой войны, Колчак стал флаг-капитаном по оперативной части в штабе командующего адмирала Н. О. Эссена.

В первые месяцы войны тактика Балтийского флота была в основном оборонительной. Однако с осени, когда после захвата немецкого крейсера стало известно, что силы противника на Балтике не так велики, зазвучали мнения о необходимости более решительных действий. А. В. Колчак был одним из офицеров штаба Эссена, выступавших за установку минных заграждений непосредственно у берегов Германии. Он активно включился в разработку соответствующих операций. В октябре 1914 года первые мины появились вблизи Мемеля, и результат не заставил себя ждать: в начале ноября на них подорвался германский броненосный крейсер «Фридрих Карл».

В феврале 1915 года А. В. Колчак получил в командование полудивизион особого назначения из четырех миноносцев, которому удалось осуществить дерзкую операцию – в сложнейших погодных условиях расставить около 200 мин в Данцигской бухте. Сегодня историки по-разному оценивают потери Германии, вызванные нашими минными заграждениями. Тем не менее, по некоторым данным, только вблизи Данцига пошли ко дну, подорвавшись на русских минах, 4 немецких крейсера, 8 миноносцев и 23 транспорта. В августе 1915 года именно минные эти поля помешали германскому флоту прорваться в Рижскую бухту.

В сентябре Колчак заменил заболевшего адмирала П. Л. Трухачева на посту командира Минной дивизии, которая действовала в районе Рижского залива, помогая нашим сухопутным войскам Северного фронта. Вскоре Александр Васильевич приступил к разработке дерзкой операции в тылу у противника, реализацией которой он впоследствии руководил лично. 9 октября 1915 года русский десант высадился на побережье Рижского залива у селения Домеснес, что стало полной неожиданностью для немцев, потерявших в результате более 40 человек убитыми. Был уничтожен германский наблюдательный пункт, захвачены пленные и трофеи. Вообще же корабли Колчака оказали существенную поддержку 12-й армии Р. Д. Радко-Дмитриева, которая воевала под Ригой, и сыграли большую роль в обороне Рижского залива. За эти заслуги командир Минной дивизии был удостоен ордена Святого Георгия 4-й степени.

Зимой 1916 года многие суда Балтийского флота прошли перевооружение. В частности, на крейсеры Минной дивизии были установлены новые, более мощные артиллерийские орудия. В апреле А. В. Колчак получил чин контр-адмирала. А в мае Минной дивизией была реализована операция против германских торговых судов у берегов Швеции. Походом командовал П. Л. Трухачев, Александр Васильевич руководил ударной группой из трех эскадренных миноносцев. Нашим кораблям удалось рассеять вражеские транспорты, перевозившие железную руду, и уничтожить одно конвоирующее судно.

В июне 1916 года А. В. Колчак указом императора был произведен в вице-адмиралы и в нарушение прав старшинства назначен командующим Черноморским флотом, став самым молодым адмиралом во главе флота среди воюющих государств. Современники восприняли это назначение неоднозначно. Да и нельзя сказать, что сам Александр Васильевич горячо желал этого. В Ставке же говорили об усилении роли Черноморского флота в связи с необходимость подготовки десантной операции по захвату Босфорского пролива и Константинополя.

В это же время стало известно, что немецкий крейсер «Бреслау» вышел в Черное море. Колчак лично возглавил охоту на вражеское судно и практически настиг его. Но кораблю все же удалось уйти. Тем не менее это оказало большое влияние на деятельность Германии в Черном море – противник значительно снизил активность и не отваживался открыто нападать на российское побережье.

Используя опыт, накопленный на Балтике, А. В. Колчак осуществил минирование Босфорского пролива и побережья Турции. Вражеский флот оказался практически обездвижен. Адмирал потерпел лишь одну крупную неудачу: в октябре 1916 года был потоплен наш линкор «Императрица Мария». Впрочем, сам император тогда выразил сочувствие и поддержку Александру Васильевичу, повелев спокойно продолжать начатое дело. Колчак вплотную занялся подготовкой смелой операции по захвату Стамбула и Черноморских проливов. Однако реализации амбициозного плана помешали события февраля 1917 года.

В последние годы в определенных кругах публицистов чрезвычайно популярным стал миф о чуть ли не поголовном предательстве государя русским генералитетом. В числе основных изменников называется А. В. Колчак наряду с Л. Г. Корниловым и М. В. Алексеевым. Конспирологи идут еще дальше, говоря о заговоре мирового масонства и обвиняя как генералов, так и рядовых штаб-офицеров в том, что они состояли на службе в английской разведке. При этом сторонники громких исторических разоблачений не приводят ни единой ссылки на какой-либо документ, говоря об «общеизвестных фактах» и тем самым просто манипулируя общественным сознанием.

На самом деле, как отмечает известный российский историк, автор книги «Адмирал Колчак. Правда и мифы» и соавтор книги «Карающий меч адмирала Колчака» В. Г. Хандорин, в знаменитом опросе мнений, организованном начальником штаба Верховного главнокомандующего генералом М. В. Алексеевым, который предшествовал отречению Николая II, адмирал Колчак не участвовал. Во-первых, командующие флотами тогда вообще не опрашивались, а во-вторых, находившийся вдалеке от разворачивавшихся событий Александр Васильевич не считал для себя возможным инициативно выразить свое мнение по этому поводу.

Более того, А. В. Колчак далеко не сразу признал новую власть. Получив радиограмму от председателя Государственной думы М. В. Родзянко о формировании Временного правительства и необходимости принесения ему присяги, Колчак, соблюдая меры предосторожности, запросил подтверждения в Ставке Верховного главнокомандующего. И только удостоверившись в факте отречения императора, адмирал привел Черноморский флот к присяге новому правительству.

И тем не менее он оставался убежденным монархистом. По словам историка В. Г. Хандорина, впоследствии, в 1919 году, уже в качестве верховного правителя России Александр Васильевич отменил празднование годовщины Февральской революции и запретил митинги и манифестации в ее честь. Он считал, что рано подводить итоги революции, приведшей в итоге к большевистскому перевороту. Это, несомненно, свидетельствует об истинном отношении адмирала к февральским событиям.

В. Г. Хандорин также отмечает, что в первые месяцы после февральского переворота именно у Колчака на Черноморском флоте сохранялась относительная воинская дисциплина и боеспособность, в отличие от Балтийского флота, на котором практически сразу же наступила анархия. Это было связано как с авторитетом Александра Васильевича в качестве командующего, так и со специфической обстановкой. Черноморский флот в период войны постоянно находился в состоянии боевой загруженности, тогда как Балтийский флот большую часть военного времени простоял в портах Финского залива за надежными минными заграждениями, не считая двух моонзундских операций в 1915 и 1918 годах. На Балтике свою роль играла и близость к Финляндии (ведь Гельсингфорс, нынешний Хельсинки, был главной базой Балтийского флота в тот период), где была создана самая благодатная почва для работы германской агентуры во время войны. Тем более что сегодня уже никто и не отрицает связей большевиков, прежде всего В. И. Ленина и его ближайшего окружения, с немецким Генеральным штабом.

Но уже в мае-июне 1917 года в условиях продолжавшегося разложения армии и флота А. В. Колчаку пришлось прилагать значительные усилия для поддержания дисциплины и предотвращения волнений на вверенных ему кораблях. При этом он нашел в себе мужество сделать ряд уступок комитетам, что дало возможность сохранять хотя бы внешний порядок и не допустить трагедии в том масштабе, который можно было наблюдать на Балтике.

Тем не менее запущенный маховик уже нельзя было остановить. 5 июня Севастопольский совет постановил разоружить неблагонадежных офицеров, в том числе и Колчака. Именно тогда Александр Васильевич совершил легендарный поступок: находясь на корабле «Георгий Победоносец», он не отдал революционным матросам свою Георгиевскую саблю, полученную за Порт-Артур, а выбросил ее за борт со словами: «Постановление матросского совета позорит офицеров флота и меня, поэтому оно невыполнимо».

Он сдал командование флотом и 15 апреля приехал в Петроград для отчета Временному правительству о ситуации на Черноморском флоте. Военный министр А. И. Гучков предложил А. В. Колчаку возглавить Балтийский флот, рассчитывая использовать адмирала для организации военного переворота и рассматривая его кандидатуру на пост диктатора. Однако по тем или иным причинам назначение на Балтику не состоялось.

Очень скоро принципиальный и волевой Колчак, обладавший к тому же немалым авторитетом в военных кругах, стал неудобной фигурой для правительства и потому был отправлен к союзникам – на должность военно-морского консультанта при американском флоте. За эту, можно сказать, вынужденную ссылку его не раз обвиняли в трусости: мол, как мог прославленный адмирал сбежать из страны, погружающейся в хаос и смуту. А некоторые публицисты считают, что это назначение Колчака является не чем иным, как подтверждением факта его работы на «заокеанских хозяев», и отъезд был вызван необходимостью получения от них неких инструкций. В реальности же официальной целью этой миссии был обмен опытом с американцами в области минного дела. Была и неофициальная цель – консультации в рамках подготовки к Дарданелльской операции, в которой предполагалось участие русского флота.

Александр Васильевич узнал об Октябрьском перевороте, находясь в Японии. Восприняв как предательство подписание Брестского мира, он попытался поступить на службу в английскую армию, получил назначение на Месопотамский фронт и все же вскоре вернулся в Россию.

13 октября 1918 года А. В. Колчак прибыл в Омск, где эсерами была создана антибольшевистская Директория. И в начале ноября он был назначен военным и морским министром Временного всероссийского правительства. Вскоре в Директории, лишенной политического единства, имевшей слабые позиции и не обладавшей авторитетом у армии, произошел переворот. В результате Верховным правителем России стал Александр Васильевич Колчак.

С этими событиями связан очень распространенный миф, который жив и по сей день. Якобы адмирал, установивший весьма жесткие порядки, перестрелявший, перевешавший и выпоровший едва ли не все население Сибири, являлся ставленником англичан. И именно они в лице английской военной миссии во главе с генералом А. Ноксом причастны к перевороту в Омске, который сверг демократическую Директорию, претендовавшую на роль всероссийского правительства, и заменили ее военной диктатурой Колчака.

Как замечает историк В. Г. Хандорин, в свое время эта ложь даже попала в Большую советскую энциклопедию. Хотя во время событий в Омске упомянутый Нокс вообще находился во Владивостоке. Более того, из рассекреченных архивов британского МИДа, документы которых нашли отражение в работах западных историков Питера Флеминга, Натана Перейры и Ричарда Пайпса, становится ясно, что омский переворот стал для англичан полной неожиданностью. Их вполне устраивала эсеровская Директория, ставившая демократические цели и делавшая соответствующие заявления.

А источник у этого мифа один – мемуары представителя Франции генерала Пьера Жанена, который вскоре, уже в период катастрофы в начале 1920 года, в нарушение слова офицера, гарантировавшего безопасность адмиралу Колчаку, разрешил его выдачу большевикам в Иркутске. Жанен обвинил англичан, в частности своего коллегу генерала Нокса, в том, что это именно они способствовали приходу к власти Колчака и ответственны за все злодеяния его режима, параллельно очерняя адмирала, дабы оправдать свой поступок. Неслучайно за него француз получил прозвище «генерал без чести».

Что касается времени правления А. В. Колчака, то отдельные историки и публицисты олицетворяют адмирала с садистским и даже фашистским режимом, который брал в заложники, творил зверства и массово казнил гражданское население Сибири. Хотя за подписью Верховного правителя не было издано ни одного приказа, который бы санкционировал именно систему террора.

Да, адмирал отнюдь не был демократом. Более того, известен его приказ, согласно которому взятые в плен добровольцы Красной армии и члены коммунистической партии подлежали расстрелу на месте. В. Г. Хандорин считает, что эти жестокие чрезвычайные меры, принятые в условиях военного времени, были ответом на красный террор, начатый после покушения Ф. Ка-план на В. И. Ленина в конце августа 1918 года и имевший массовые масштабы. Наркомом внутренних дел РСФСР Г. И. Петровским был подписан приказ, который санкционировал взятие заложников из среды буржуазных классов, и его действие распространялось в том числе на дворянские и офицерские семьи.

Отдельного обсуждения заслуживает деятельность так называемых карательных отрядов, созданных при Верховном правителе. В обывательском представлении именно они залили кровью всю Сибирь, варварски мучая мирных граждан. Но насколько это соответствует реальной истории?

К карательным органам адмирала Колчака в широком смысле относят и отряды милиции особого назначения, и подразделения контрразведки (военной и госохраны), и отряды казачьих атаманов, например, Семенова, Анненкова, Красильникова и других, которые зачастую действовали вообще практически автономно. В последнем случае речь идет о неконтролируемых процессах на местах и проявлениях анархии, что во время Гражданской войны было в той же степени характерно и для тыла большевиков. Причем, как замечает В. Г. Хандорин, белый террор отличался от красного как раз тем, что он не был таким системным, организованным и масштабным.

Говоря о спецслужбах А. В. Колчака, следует учитывать, что в компетенцию этих органов входил широкий круг вопросов, в том числе отслеживание настроений в целом в армии и в обществе. Контрразведка занималась не только борьбой с большевистским подпольем, партизанским движением и эсерами, но и действиями иностранных спецслужб, в частности союзников белой России по Антанте, представители которых присутствовали в Сибири. Государственная охрана представляла собой аналог политической полиции и входила в состав департамента милиции Министерства внутренних дел. В отличие от А. И. Деникина, А. В. Колчак не стеснялся привлекать профессионалов из дореволюционного жандармского корпуса в свои спецслужбы, что позитивно сказывалось на эффективности их работы. А что касается основного мифа, созданного советской пропагандой, о карательных акциях в отношении большевиков, нет ни одного серьезного архивного документа, подтверждающего организацию контрразведкой Колчака массовых репрессий.

О позиции самого Александра Васильевича по этому вопросу можно судить, например, по истории с приказом генерала С. Н. Розанова, руководившего подавлением партизанского движения в Енисейской губернии. В мемуарах членов правительства Колчака есть свидетельства о том, что Розанов получил за это выговор и в дальнейшем был переведен на другой участок работы – командующим Приамурским военным округом. То есть Верховный правитель неоднократно пытался ввести в рамки законности подобные репрессии, иногда действительно приобретавшие в регионах жестокий стихийный характер.

Тем не менее до сих пор военная коллегия Верховного суда России отказывает в формальной реабилитации А. В. Колчака, обтекаемо объясняя это тем, что он не препятствовал операциям карательных органов и контрразведки против мирного населения.

Но вернемся в 1918 год. В действительности как Верховный главнокомандующий А. В. Колчак сразу же сосредоточился на укреплении боеспособности армии. Следующими своими целями он объявил победу над большевизмом, а также восстановление законности и порядка и возрождение погибающего государства.

Именно поэтому в январе 1919 года во многом благодаря его стараниям и усилиям в Омске был частично воссоздан Правительствующий сенат из состава находившихся в тот период в Сибири бывших сенаторов Российской империи. Весной 1919 года был сформирован Межведомственный правительственный комитет по обеспечению законности и порядка, в который вошли министр внутренних дел, министр юстиции и военный министр. Этот орган был призван координировать действия судебного ведомства, карательных органов МВД и военных органов, военных властей на местах по обеспечению законности. Иначе говоря, полным ходом шло государственное строительство.

Сильная власть, сконцентрированная в одних руках, дала белым надежду. Колчаку удалось осуществить важные административные, военные, финансовые и социальные реформы. Были предприняты меры по возобновлению промышленности, снабжению крестьян сельскохозяйственной техникой, освоению Северного морского пути.

Последовали и знаковые шаги: были восстановлены награды Русской армии, в том числе высшие императорские ордена, а также организовано расследование убийства царской семьи. А с конца 1918 года Александр Васильевич начал подготовку Восточного фронта к решающему весеннему наступлению, проведя реорганизацию армии.

В марте 1919 года белые войска в сражениях с частями Красной армии добились долгожданных успехов. Началось их продвижение к Волге. Авторитет А. В. Колчака был высок как никогда. В. И. Ленин называл его главным врагом Советов. Большевики даже назначили огромную премию за выдачу адмирала. В мае 1919 года главнокомандующий Вооруженными силами Юга России генерал А. И. Деникин признал власть адмирала Колчака как Верховного правителя Русского государства и подчинился ему как Верховному главнокомандующему Русской армией.

Летом в качестве основной цели Восточного фронта рассматривалась помощь войскам А. И. Деникина в запланированном походе на Москву. И в сентябре в ходе Тобольской операции белым вновь удалось одержать ряд побед. Однако к октябрю большевики смогли сосредоточить на этом направлении крупные силы. Началось наступление РККА. Командующий Восточным фронтом генерал М. К. Дитерихс принял решение сделать стратегическую уступку красным. Это стало непоправимой ошибкой. Белые войска попали под мощнейший контрудар, а их отступление стало последним. 10 ноября 1919 года была проведена эвакуация Омска.

Адмирал А. И. Колчак отходил вместе с армией. Как отмечают историки, во-первых, этим он рассчитывал поднять боевой дух деморализованных войск. А во-вторых, так Александр Васильевич пытался противодействовать возможному завладению союзниками, чехословаками или красными золотым запасом России. Колчак категорически отверг предложение французского генерала Жанена и дипломатического корпуса о взятии российского золота «под международную опеку» в обмен на помощь. По свидетельствам, ответ адмирала был резким: «Я вам не верю. Золото скорее оставлю большевикам, чем передам союзникам». Наверное, сегодня никого не удивит, что с этого момента судьба Колчака больше не интересовала союзников. А при первом удобном случае они его предали.

По прибытии в Иркутск 15 января 1920 года Колчак был выдан местному революционному совету чехословаками, стремившимися обеспечить собственную безопасность и пытавшимися максимально быстро покинуть страну. До этого Александр Васильевич отказался бежать и тем самым спасти свою жизнь, сказав: «Я буду разделять судьбу армии».

В ночь на 7 февраля он был расстрелян без судебного разбирательства по постановлению Иркутского военно-революционного комитета. Многие современные историки считают, что это было сделано по прямому указанию Ленина. Существует несколько версий относительно того, где и как именно произошла эта казнь. Наиболее распространено предположение, что адмирал А. И. Колчак и председатель его правительства В. Н. Пепеляев были убиты на берегу реки Ушаковки (приток Ангары) недалеко от Знаменского женского монастыря, а их тела были сброшены в прорубь. Напротив этого места находится символическая могила, установлены крест и памятник.

Глава 11. «Ледяной» поход

«Ледяной» (Первый Кубанский) поход по праву называют символом зарождения Белого движения. Казалось бы, он досконально исследован историками, о нем написано если не в тысячах, то в сотнях воспоминаний живых участников. Тем не менее эта первая военно-политическая операция Добровольческой армии на Юге России, как и другие яркие события времен Гражданской войны, обросла невероятным количеством мифов и легенд.

В начале ноября 1917 года, в день прибытия в Новочеркасск, генерал М. В. Алексеев объявил о создании новой русской армии для спасения страны и продолжения участия в войне с Германией. В то же время, как мы помним, в советской историографии главной причиной начала формирования добровольческих сил было принято считать провозглашение советской власти.

Основой новой армии стала Алексеевская организация, а ее первым подразделением – Сводно-офицерская рота. Спустя месяц, в декабре 1917 года, к работе по объединению добровольцев приступил и приехавший на Дон генерал Л. Г. Корнилов, занявший пост главнокомандующего. К январю 1918 года численность войск белых составляла до 4000 человек.

Тем временем на Ростов и Новочеркасск наступал корпус Южного революционного фронта в составе около 10 000 красногвардейцев под командованием Рудольфа Сиверса. Потеряв в боях с красными 1500 человек и не получив должной поддержки от донских казаков, генералы Алексеев и Корнилов приняли решение оставить Дон и выдвигаться в направлении Екатеринодара.

Перемещение на юг было обусловлено в том числе и необходимостью поиска нового центра государственной власти, который служил бы опорой для сопротивления, а также привлек бы союзников. Как мы знаем, впоследствии, в конце 1918 года, в силу многих исторических причин такой столицей стал город Омск.

Первый Кубанский поход не был изначально запланирован как некая военная кампания. Никто из лидеров Белого движения не предполагал, что он произойдет именно так, именно в такой форме и закончится именно такими результатами. Героический переход сил Белого сопротивления от Ростова-на-Дону начался в ночь с 9 на 10 февраля 1918 года. Добровольцы, которых насчитывалось чуть более 3500 человек, вышли в задонские степи. Вместе с отрядами офицеров отступало немало гражданских лиц, в том числе известные высокие персоны: бывший председатель Государственной думы М. В. Родзянко, бывший депутат князь Н. Н. Львов, либеральный журналист Б. А. Суворин.

Кстати, в Советском Союзе «Ледяной» поход неизменно отождествлялся с бывшим военным министром Временного правительства А. И. Гучковым, едущим на повозке в обозе по степям. Также бытовало мнение, что участники похода были исключительно представителями буржуазной прослойки. На самом деле сегодня историкам известна поименно большая часть первопоходников, и поэтому несложно оценить их социальный состав. Примерно половину участников составляли русские офицеры военного времени (которых нельзя отождествлять с кадровым офицерством) – представители разночинной среды. Среди них были выходцы, пожалуй, из всех социальных слоев российского общества, в том числе крестьяне и мещане. Довольно большой процент приходился на учащуюся военную и невоенную молодежь. Не осталось в стороне и казачество, земли которого тогда стали приютом для участников Белого движения.

Сзади на добровольцев наседали отряды Рабоче-крестьянской Красной армии. Навстречу шли эшелоны и пешие колонны солдат, возвращавшихся с Кавказского фронта. Большинство из них уже были разагитированы и сочувствовали большевикам. Выйдя из окружения и переправившись на левый берег Дона, добровольцы остановились в станице Ольгинской, где произошло переформирование войск. Генерал Л. Г. Корнилов собирал воедино силы, рассеявшиеся после падения Дона.

Подошел отряд генерала С. Л. Маркова, отрезанный от армии и пробившийся мимо занятого красными Батайска. Присоединились несколько казачьих отрядов. Подтягивались отставшие группы офицеров. Всего собралось 4000 бойцов, из которых были образованы три пехотных полка: Офицерский полк генерала Маркова, Корниловский ударный полк под командованием полковника М. О. Неженцева и Партизанский полк генерала А. П. Богаевского. Также в состав новой армии вошли Юнкерский батальон генерала А. А. Боровского, сведенный из юнкерского и студенческого полков, один артиллерийский и два кавалерийских дивизиона.

Несмотря на превосходящую численность противника, в боестолкновениях с красными победа в большинстве случаев оставалась за добровольцами. По мнению ряда историков, Добровольческую армию спасала неорганизованность отрядов РККА. Однако невозможно отрицать отвагу и героизм первопоходников. Малочисленным войскам отступать было некуда. И поэтому в боях они в основном атаковали.

Следует помнить и о сложнейших погодных условиях, в которых осуществлялся переход. Дождь сменялся снегом и заморозками. После оттепели температура падала до минус двадцати. А чего только стоит история о происхождении названия похода – «Ледяной»: переправлявшиеся через реку вброд под огнем противника белые сразу же покрывались наледью.

В начале марта 1918 года стали распространяться слухи о том, что Екатеринодар занят красными войсками. Л. Г. Корнилов принимает решение переправиться через Кубань, чтобы дать войскам отдых в горных аулах и дождаться более благоприятных обстоятельств. Генералы А. И. Деникин и И. П. Романовский сочли это «роковой ошибкой», считая, что нужно двигаться к главной цели похода – Екатеринодару – без всяких промедлений.

В станице Усть-Лабинской добровольцы отразили нападение крупного подразделения есаула И. Л. Сорокина и двинулись в майкопском направлении. Однако весь левый берег реки Кубань уже считался большевистским. Добровольческая армия с боем прорывалась через каждое селение, выбивая противника.

Наконец, 14 марта в ауле Шенджий отряды Корни-лова встретились с кубанским войском полковника В. Л. Покровского. Он, впрочем, вначале пытался отстоять самостоятельность своих частей. Но мнение Лавра Георгиевича было однозначным: «Одна армия и один командующий. Иного положения я не допускаю». Также к добровольцам присоединилось немало черкесов, ставших жертвами казачьего большевизма. В результате численность войск белых возросла до 6000 человек.

15 марта Добровольческая армия перешла в наступление. Офицерский полк генерала С. Л. Маркова атаковал станицу Новодмитриевскую, занятую красными. А. И. Деникин писал об этом сражении:

«Полк бросился в штыки. Опрокинули линию обороны и погнали по станице, где грелись по домам не ожидавшие такого удара основные красные силы. Подъехал Корнилов со своим штабом. Когда они входили в станичное правление, оттуда в окна и другие двери выскакивало большевистское командование».

24 марта в результате тяжелого боя была взята станица Георгие-Афипская. После этого на военном совете генерал Корнилов огласил свое парадоксальное, как всем показалось, решение: несмотря на большие потери и нехватку боеприпасов, атаковать Екатеринодар, охраняемый 20-тысячной группировкой красных.

Штурм кубанской столицы начался 27 марта. Офицерский и Партизанский полки на переправе без единого выстрела обратили красноармейцев в бегство. Эта первая победа вдохновила главнокомандующего: Лавр Георгиевич приказал немедленно атаковать город, не дожидаясь подхода остальных войск. Это стало его роковой ошибкой.

Большевики ожесточенно сопротивлялись. 29 марта в бою был убит командир Корниловского полка М. О. Неженцев, а заменивший его полковник В. И. Индейкин был сразу же ранен. Сражения за город продолжались, но Добровольческая армия выдохлась. Ни отважный С. Л. Марков, занявший артиллерийские казармы, ни подошедший с резервным батальоном Б. И. Казанович не смогли исправить ситуацию. Главнокомандующий решил дать войскам один день отдыха, перегруппировать силы и вновь атаковать Екатеринодар 1 апреля. Но этот последний штурм так и не состоялся. Л. Г. Корнилов погиб от разрыва брошенной в помещение гранаты.

Добровольческой армии оставалось только одно – отступать и попытаться спасти то, что у нее осталось. До сих пор нередко звучат мнения, что смерть генерала Корнилова была не случайной и если бы не эта трагическая гибель, то все могло бы закончиться по-иному.

Пост главнокомандующего армией принял генерал А. И. Деникин. Добровольцы отступали под шквальным огнем. У станции Медведовской генерал С. Л. Марков совершил подвиг, лично организовав захват красного бронепоезда. Белым войскам удалось оторваться от противника и вновь выйти к границам Дона и Ставрополья. «Ледяной» поход, который также стали именовать «Добровольческой Голгофой», фактически был завершен к 30 апреля 1918 года.

Впоследствии А. И. Деникин учредил для первопоходников награду – Знак отличия Первого Кубанского похода, которая представляла собой серебряный меч с позолоченной рукояткой в серебряном терновом венце на Георгиевской ленте и была особо почитаемой в Белой гвардии. Причем впоследствии Дума Союза первопоходников приняла решение о праве на ношение этого знака старшим из прямых потомков по мужской линии после смерти награжденного первопоходника. Эта награда стала настоящим символом доблести, которым могли и должны были гордиться все члены семьи участника «Ледяного» похода.

Современные историки оценивают итоги «Ледяного» похода неоднозначно. В 2000-х годах в российских публицистических кругах необычайно возросла популярность конспирологических теорий. В соответствии с распространившимся мифом о генералах-предателях все, кто возглавлял Добровольческую армию, подвергались жесткой критике. Те же высказывания звучали и в отношении Первого Кубанского похода. Мол, посмотрите, кто всем руководил: генерал Алексеев, который состоял в заговоре против императора, а может, и не состоял, но вел переписку с Гучковым; генерал Корнилов, то ли сбежавший из плена, то ли, будучи завербованным, выпущенный австрийским генштабом; Деникин, которого почему-то стали презрительно называть генералом-февралистом. Такие измышления, зачастую не подкрепленные фактами, конечно, нивелировали историческую правду о тех событиях. Подобных нареканий избежал лишь генерал Марков. Да и то по отношению к нему звучали претензии, что он не поднял мятеж внутри Добровольческой армии против своих товарищей-генералов.

Да, с одной стороны, в ходе «Ледяного» похода поставленных военных целей достичь не удалось: белые не смогли удержать Ростов, взять Екатеринодар и поднять Кубань на борьбу с большевиками. За 80 дней похода Добровольческая армия потеряла убитыми и ранеными практически половину своего первоначального состава. Погиб главнокомандующий генерал Л. Г. Корнилов.

В то же время Первый Кубанский поход наряду с походом дроздовцев Яссы – Дон и Степным походом донских казаков имел огромное значение для поднятия морального духа Белого сопротивления. Именно эти три кампании доказали: даже в тяжелейших условиях противостоять РККА возможно, а ее превосходящие по численности силы небезграничны.

Был создан образ легендарной Белой армии, идущей в задонские степи за синей птицей. И это не могло не воздействовать на настроения российской молодежи начала XX столетия, которая жаждала подвига, жила верой в светлую идею и мечтала о спасении Родины.

Сохранилось ядро добровольцев, которое стало реальной силой, окрепшей в донских степях и закаленной в боях. Причем армия получила масштабное пополнение. Кроме того, именно «Ледяной» поход способствовал формированию военной традиции Добровольческой армии и сплоченного боевого братства первопоходников, а его участники стали неформальной элитой белых сил на Юге России.

В сентябре 1919 года был создан Союз участников Первого Кубанского генерала Корнилова похода, который продолжил деятельность в эмиграции и вошел в состав Русского общевоинского союза. Огромный вклад в сохранение исторической правды о событиях того периода внесли созданные в эмиграции журналы «Вестник первопоходника» и «Первопоходник». Материалы, опубликованные в них, известны современному российскому читателю во многом благодаря работам советского и российского историка, доктора исторических наук С. В. Волкова.

Лозунг «Кубанский поход продолжается!» стал крылатой фразой и владел умами офицеров-первопоходников еще долгое время. Как справедливо заметил известный российский историк Р. Г. Гагкуев, Кубанский поход закончится лишь тогда, когда мы сможем по достоинству увековечить память его участников. Здесь нельзя не вспомнить высказывание великого русского полководца А. В. Суворова: «Война закончена лишь тогда, когда похоронен последний солдат».

Глава 12. Политические программы Белого движения

В нашем обществе сформировалось представление о том, что Белое движение развивалось исключительно как отрицание большевистского переворота и строило свою идеологию, только исходя из необходимости вооруженной борьбы с красными. Нередко утверждается, что никаких конкретных политических программ у белых не было, за исключением разве что реставрации монархии. Конечно, обусловлено это подходом, принятым еще в советской историографии. Действительно, монархические настроения были довольно сильны, но практически все белые правительства выступали под лозунгом непредрешения государственного строя в России до созыва Учредительного собрания, которое и должно было определить будущее страны. Почти все белые правительства серьезно прорабатывали крестьянский вопрос и пытались добиться подвижек в улучшении положения рабочих. Но был ли у Белого движения некий идеологический стержень? И если был, то какой?

После событий февраля и особенно октября 1917 года говорить о возвращении прежней России было уже невозможно. Белые начали вооруженную борьбу. Однако вот что интересно. Практически одновременно, с разницей в несколько месяцев, все белые правительства начали активную работу по основным направлениям жизни будущей России, начиная с легитимизации своей власти внутри и за пределами страны и заканчивая организацией местного самоуправления, проблемами церкви, образования и т. д.

Здесь возникает закономерный вопрос: знало ли население бывшей империи о мерах, предлагаемых и реализуемых на местах белыми правительствами? Как происходило информирование народных масс о протекающих процессах? Огромную роль в этом играли два таких фактора, как размеры подконтрольных территорий и налаженность пропагандистского аппарата. Как замечает известный российский историк В. Ж. Цветков, несомненно, крестьяне в Крыму и Таврической губернии знали о земельной реформе П. Н. Врангеля гораздо больше, чем крестьяне, например, Орловской губернии, в которую только что вошли деникинские войска.

Проблема заключалась не в том, что у белых не было способных агитаторов для разъяснения положений их политических программ или отсутствовала возможность напечатать достаточное количество листовок. То, в чем именно проигрывала белая пропаганда красной, можно понять по деятельности Осведомительного агентства (ОСВАГ) Добровольческой армии. Этот информационно-пропагандистский орган, созданный А. И. Деникиным летом 1918 года, обладал монополией на распространение официальной информации о действиях власти на белом Юге. Его главное управление располагалось в Ростове, отделения, пункты и подпункты функционировали во многих занятых белыми городах. Под эгидой ОСВАГа выходили газеты и журналы, издавались брошюры, агитационные плакаты и листовки, работали театры, действовало лекторское бюро. Общая численность сотрудников доходила до 10 тысяч человек.

Причем ОСВАГ нередко подвергался критике именно за чрезмерно раздутый штат. Однако на самом деле это касалось в основном центрального аппарата, на местах агитаторов не хватало. Зачастую белые пропагандисты, в отличие от красных, опасались выезжать в небольшие уездные города и деревни, выходить в народ и общаться с массами.

Да и социальные портреты белого и красного агитаторов кардинально различались. Так, среднестатистический работник ОСВАГа – это интеллигент, земский деятель, представитель творческой профессии, учитель, профессор университета, который в силу обстоятельств поступал на работу в эту структуру, получая возможность укрепить свое финансовое положение и избежать мобилизации. У красных же пропагандистской деятельностью занимались, как правило, люди из народа, говорящие с ним на простом и понятном языке.

Интересно, что белые, ведя информационную работу, широко пользовались приемами дезинформации, такими как распространение ложных слухов, издание лжедекретов якобы от имени красных, выпуск псевдобольшевистских газет. Историк В. Ж. Цветков приводит такой любопытный пример. Чтобы продемонстрировать изъяны финансовой системы большевиков (необеспеченность советских денег, крайне большую инфляцию), купюры – знаменитые пятаковки – делали непригодными для использования, проставляя на них штамп: «Деньги для дураков».

Тем не менее главными проблемами белой пропаганды оставались обоснование тех или иных политических тезисов, способы донесения и доступность изложения информации, особенно с учетом того что значительная часть населения России в сельской местности в то время была по-прежнему неграмотной.

Осведомительное агентство функционировало до марта 1920 года, когда и было закрыто генералом П. Н. Врангелем. В его более позднем приказе от июня 1920 года были такие строки:

«Правительственная политика не нуждается в особых мерах искусственного влияния на общественное мнение и настроение народной мысли, редко достигающих своей цели. Пусть судят власть по ее действиям. Ввиду сего нахожу излишним существование специальных военных и гражданских организаций политической пропаганды и осведомления, все же дела о печати нахожу своевременным сосредоточить в ведении начальника гражданского управления».

На белом Востоке, в Сибири, главными пропагандистскими органами при правительстве А. В. Колчака являлись Русское бюро печати и Осведомительный отдел штаба Верховного главнокомандующего (Осведверх). Как рассказывает В. Ж. Цветков, по недавно обнаруженным сведениям, Русское бюро печати занималось не только вопросами информирования и агитации, но и нетипичной для подобных организаций деятельностью. Накануне эвакуации из Омска бюро осуществляло подготовку партизанских отрядов из сибирских крестьян для подпольной борьбы с большевиками в советском тылу.

Политические программы лидеров Белого сопротивления заслуживают отдельного рассмотрения, и, конечно, подробно проанализировать их в рамках небольшой главы невозможно. Однако стоит заметить, что, несмотря на обвинения в несогласованности взглядов и отсутствии общих системных подходов, несовместимых позиций или каких-то глобальных расхождений в воззрениях белых не было. Различия, естественно, были. Но не в стратегии, а в тактике.

По мнению В. Ж. Цветкова, показательным примером в этом отношении является аграрная политика на белом Юге, которая исходила из трансформированного под влиянием революции еще кадетского тезиса о том, что допускается отчуждение частновладельческой помещичьей земли за выкуп.

Правительством П. Н. Врангеля было определено, что захваченная крестьянами земля остается в их собственности, но за выкуп, который, впрочем, мог быть достаточно символичным по финансовым параметрам того времени, поскольку предполагалась рассрочка на 25 лет. Государство же брало на себя обязательство выплатить компенсацию прежним владельцам собственности.

Аграрную политику барона Врангеля как нельзя лучше характеризует знаменитый лозунг, сформулированный П. Б. Струве: «Левая политика правыми руками». Вообще же, истоки этой идеи можно найти еще у британских тори середины XIX века: консерваторы шли на уступки рабочим, не давая возможности сделать это своим основным политическим конкурентам – либералам, проводя назревшие, жизненно необходимые реформы самостоятельно. В этой же плоскости находится тезис белых о необходимости ввести революционный поток в контрреволюционное русло.

В отличие от большевистской политики, важной особенностью политических программ белых правительств была правопреемственность. Речь не шла о том, чтобы возродить старый строй или в неизменном виде использовать свод законов Российской империи. Предполагалось трансформировать прежнее законодательство с учетом изменившихся условий и на этой основе создать новую правовую систему. При этом белые постоянно обращали внимание на низкое правовое сознание народных масс, для которых право обычая (скажем, право сельской общины) всегда имело большее значение, чем право писаное. Этот вопрос не потерял актуальности и сегодня. Спустя столетие правовое сознание и правовая культура нашего социума, к сожалению, остаются примерно на том же уровне.

В. Ж. Цветков указывает и еще на один важный момент. Говоря о том, что Белое движение держалось исключительно на военных, нельзя забывать, что в разработке политических программ белых принимало участие большое число высококвалифицированных юристов – представителей российского среднего класса. Они не поступили на службу к красным в том числе по той причине, что В. И. Лениным категорически отвергалась предыдущая буржуазная юридическая система. А ведь именно о них Струве говорил, что эта земская рать сможет спасти Россию.

Анализируя взгляды на будущую форму правления в России, можно понять основной лейтмотив политических программ Белого движения. Представления были примерно таковы: через твердую единоличную власть, через военную диктатуру, которая должна навести порядок, к либеральной монархии. И это было обусловлено историческими условиями развития нашего государства. Именно такое государственное устройство, по мнению белых, органически подходило для русского народа, соответствовало размерам территории страны, ее экономике и специфике общества.

Но как известно, главная роль в определении путей развития России отводилась будущему Учредительному собранию. В. Ж. Цветков приводит интересный факт. В классической трактовке А. В. Колчака данное наименование звучало как «Национальное учредительное собрание» (а не «Всероссийское»), что дало повод некоторым историкам и публицистам говорить о националистических и даже чуть ли не фашистских убеждениях представителей Белого движения. На самом деле этот термин не имел никакого отношения к идее о превосходстве одной нации над другими.

Он лишь иллюстрировал стремление лидеров антибольшевистских сил к национальному единству, объединению великой страны.

Как мыслилось, новая власть обязательно должна быть связана с российскими традициями. Поэтому не мог не подниматься вопрос о возвращении к династии Романовых. Надо сказать, что после гибели царской семьи, уже в эмиграции, внутридинастические конфликты весьма обострились. И это разводило многих людей в разные лагеря. Таким образом, чтобы избежать подобных противоречий в дальнейшем, вопрос о возможном престолонаследнике предстояло решить внутри самой династии.

В 1920 году после начала проведения правительством П. Н. Врангеля земской реформы все чаще стали говорить о созыве Земского собора, который должен был легитимизировать новую власть. То есть предполагалось в том числе движение снизу – участие в построении будущей России земских людей. Не слишком известный факт, но белые постоянно апеллировали к гражданскому сознанию, призывая крестьян, рабочих, представителей интеллигенции, служащих принимать участие в возрождении государства. Ведь восстановить страну можно, только если каждый член общества будет исполнять свой гражданский долг – участвуя в выборах, записываясь добровольцем в армию и т. д. И здесь вновь мы можем заметить, что по прошествии целого века проблемы нашего общества остаются неизменными.

Революционный каток, конечно же, прошелся по большинству политических партий, существовавших в России до февраля 1917 года, за исключением разве что партий большевиков и эсеров. Тем не менее на территориях, контролируемых белыми правительствами, создавались так называемые протопартии, включавшие в себя элементы всех существовавших ранее политических сил. Проходили региональные конференции, областные съезды этих организаций. Что еще более удивительно – проводились выборы в городские думы, избиралось местное самоуправление.

Иными словами, в рамках Белого движения шло активное государственное и партийное строительство. И это не преувеличение. Формировались правый и левый фланги, а также центр политической системы. Был образован Совет государственного объединения России (некий аналог Совета Федерации), куда входили представители уже существующих политических организаций. Наряду с тремя другими крупнейшими надпартийными объединениями – Национальным центром, Союзом возрождения России, Советом земств и городов Юга России – Совет занимался разработкой наилучшей модели управления теми российскими регионами, где в ближайшее время большевики могли утратить власть. Следует напомнить, что все это происходило в условиях гражданской войны.

Критики Белого движения часто обвиняют его в том, что ни одна разработанная им политическая программа не была реализована до конца. Да, белым не удалось претворить в жизнь все задуманное. К сожалению, время играло против них. В распоряжении антибольшевистских сил было всего несколько месяцев – слишком короткий срок, чтобы осуществить полномасштабные преобразования.

Обсуждая политические воззрения Белого движения, нельзя обойти вниманием такой важнейший фактор, как геополитика. С этой точки зрения главной установкой белых было сохранение единого государства и его позиционирование как сильного партнера для союзников – стран Антанты.

Если говорить, например, о Финляндии и Польше, то, как виделось, эти государства должны были находиться в тесном союзе с Россией в качестве отдельных субъектов международного права. По словам В. Ж. Цветкова, их независимость не оспаривалась, но этот вопрос требовал утверждения будущим Учредительным собранием. Главной же задачей было добиться того, чтобы ни Финляндия, ни Польша не проявляли враждебности к России.

В 1919 году особую популярность приобрел тезис о славянском единстве, о создании федерации славянских государств под эгидой России, которая, в свою очередь, должна была стать центром притяжения для независимых стран. Симпатии к западным и южным славянам были велики. Кстати, нелишним будет отметить, что именно Королевство сербов, хорватов и словенцев стало единственным государством Запада, которое де-юре признало русское правительство А. В. Колчака. Также существовал целый ряд проектов об объединении с карпатороссами – поднимался вопрос о вхождении Галиции в состав будущего Российского государства.

Лидеры Белого движения придавали большое значение отношениям с Францией. Несмотря на то что произошло во время эвакуации французов из Одессы, когда они просто-напросто бросили Крым на произвол судьбы, франко-русское сотрудничество оставалось в числе приоритетов. В этом, несомненно, усматривается еще имперская традиция. Но кроме того, сама Франция по-прежнему была заинтересована в сотрудничестве с Россией против активности Германии.

В качестве стратегических партнеров рассматривались американцы и японцы. Стратегическим же противником, исходя из того что только что закончилась Первая мировая война, оставалась Германия. При этом однозначного антагонизма к этой стране не было. Знаменитый немецкий порядок – «орднунг» – вызывал определенные симпатии. Как отмечает В. Ж. Цветков, звучали мнения о том, что было бы неплохо привить это качество русскому крестьянству, во многом воспитанному на пугачевско-разинских традициях. А военные, например, ценили немцев-колонистов, которых было немало в подразделениях Добровольческой армии, за стойкость, надежность и высочайшую дисциплину. В частности, белые генералы говорили, что военнопленные красноармейцы не идут с ними ни в какое сравнение.

И вот опять нельзя не заметить, что на внешнеполитической повестке дня Российской Федерации стоят те же самые вопросы: проблема Галиции (сегодня Западная Украина), нормализация отношений с Польшей, дружба и братство славянских народов, взаимодействие с нашими извечными партнерами – США, Великобританией, Францией, Германией. По большому счету, еще в 20-х годах прошлого века можно было издать пособие для российского политика XXI века.

Итоги Гражданской войны впоследствии достаточно подробно анализировались в русском зарубежье. Среди многочисленных причин поражения Белого дела виднейшие умы того времени отмечали отсутствие сильной, достаточно жесткой централизованной власти, излишнюю самоуверенность и ставшую роковой недооценку сил противника. Мы можем лишь подытожить: в критический момент истории для государства жизненно необходимы крепкая вертикаль власти и одновременно вовлеченность в политические процессы всех слоев общества.

Глава 13. Социальный состав белых армий

Вопрос о социальном составе участников Белого движения во времена СССР был по понятным причинам чрезвычайно мифологизирован. С конца 1990-х годов этой проблематикой заинтересовался целый ряд ученых-историков, выпустивших в свет немало научных работ. Однако, как ни странно, и по сей день живы заблуждения о том, что против Красной армии, отстаивая свое имущество, воевали исключительно фабриканты, крупные землевладельцы, графы и князья. Вероятно, на умы наших сограждан по-прежнему оказывают сильное влияние советские романы и кинофильмы, воспевавшие славное боевое прошлое красноармейцев. Что касается старшего поколения, то никуда не уйдешь от полученного в Советском Союзе образования, и в частности от изучения трудов советских историков, представлявших исторические факты под соответствующим углом зрения.

Тем не менее у любого мыслящего человека возникают простые вопросы. За какие заводы, фабрики, имения и поместья сражались во время Гражданской войны штабс-капитаны А. В. Туркул и Н. В. Скоблин? Да и где было взять в России такое количество богатых помещиков для формирования из них целой армии, пусть и не такой многочисленной, как Красная армия?

Говоря о социальном составе белых армий на протяжении всей Гражданской войны, прежде всего нужно учитывать способы их комплектования. Как известно, в период зарождения Белого движения на Юге России, который начался в день приезда генерала М. В. Алексеева в Новочеркасск, это был принцип добровольчества. Социальный статус первых добровольцев на Дону известен. Это были офицеры, учащаяся молодежь и незначительное число казаков. Причем речь идет в основной массе об офицерстве военного времени – выпускниках ускоренных курсов при военных училищах, знаменитых школ прапорщиков и т. д. Среди них можно было встретить выходцев из всех слоев российского общества. То есть, по сути, офицерство являлось разночинным.

По словам российского историка Р. Г. Гагкуева, представители аристократии, конечно, тоже участвовали в Белом движении. Но отнюдь не они определяли его лицо. С одной стороны, это может показаться странным: а как же традиции Русской императорской армии? К сожалению, иначе и быть не могло. Кадровый состав русского офицерства к концу Первой мировой войны претерпел большие изменения. Очень многие представители высших сословий были физически выбиты из рядов офицеров в военные годы. Как мы помним, после 1914–1915 годов в Русской армии, и особенно в пехоте, существовал огромный некомплект кадров. За время Великой войны офицерский состав менялся трижды, а в некоторых подразделениях даже четыре раза и более. Несколько иной была ситуация лишь в кавалерии – в этих войсках представителей старого кадрового офицерства было больше.

Если посмотреть на белых военачальников персонально, то не многие из них могли похвастаться каким-то особым богатством. Ни А. П. Кутепов, ни А. И. Деникин, ни Л. Г. Корнилов, ни даже М. В. Алексеев не обладали крупным недвижимым или движимым имуществом. Нельзя утверждать и то, что представители высшей аристократии находились в Добровольческой армии на особом положении. Были случаи, когда они поступали на службу и в рядовых чинах. Да, мы вряд ли сможем представить бывшего главнокомандующего Русской армией генерала М. В. Алексеева в строю с винтовкой в руках. В то же время и Алексеев, и Корнилов наряду с остальными офицерами и рядовыми испытывали на себе все тяготы Первого Кубанского похода. Или можно вспомнить пример генерала С. Л. Маркова, который исполнял должность начальника штаба армий Западного и Юго-Западного фронтов, затем являлся одним из создателей Добровольческой армии, но согласился со значительным понижением во время «Ледяного» похода.

Вообще, на протяжении Первого Кубанского похода социальный состав добровольческих сил изменился. Особенно это стало заметно после присоединения казачьих войск Кубанской армии полковника В. Л. Покровского. Эта тенденция сохранилась и во Втором Кубанском походе, когда у командования Добровольческой армии появилась возможность мобилизации кубанцев на освобождаемых территориях.

Со второй половины 1918 года офицерство постепенно утрачивало численное преобладание в войсках. Хотя, как замечает Руслан Гагкуев, общее количество офицеров, участвовавших в Гражданской войне на стороне белых, представляется достаточно внушительным – по подсчетам историков, порядка 170 тысяч человек. Если мысленно вообразить подобную офицерскую армию, то она выглядит грозной силой. Но нельзя забывать, что, во-первых, речь идет о четырех различных фронтах. Во-вторых, офицерское пополнение прибывало в армии в разное время и разрозненно. В-третьих, далеко не все из этих офицеров сражались на передовой, поскольку обеспечивали работу тыловых служб. И наконец, нужно принимать во внимание очевидный фактор потерь белых армий.

Если говорить собственно об офицерских полках генерала М. Г. Дроздовского или генерала С. Л. Маркова, то по составу эти подразделения соответствовали своему названию только в первый год Гражданской войны, когда комплектование армии шло за счет добровольцев. В дальнейшем полки пополнялись мобилизованными, а затем и пленными. По словам Р. Г. Гагкуева, к концу Гражданской войны на 90 % данные формирования состояли из тех же крестьян, которые воевали и по другую линию фронта, в Красной армии. Исключением являлись офицерские роты, представлявшие собой своеобразный становой хребет четырех шефских полков. Но и их состав не был на 100 % офицерским.

В XXI веке мы наблюдаем еще и такую странную тенденцию. Многими нашими соотечественниками Гражданская война излишне романтизируется и представляется как нечто очень торжественное и возвышенное. То есть, говоря упрощенно, восприятие событий идет на уровне приключенческого советского фильма «Адъютант его превосходительства». Офицеры обязательно облачены в парадные кители с аксельбантами. Они посещают балы и ужинают в ресторанах. Соответственно, все ужасы войны – кровь, ранения, смерти – отходят на второй план.

Возможно, свой отпечаток на подобные представления наложили и произведения эмигрантской литературы, к которым наш социум получил широкий доступ в 1990-е годы. Так, в знаменитых книгах М. А. Критского «Корниловский ударный полк» или А. В. Туркула «Дроздовцы в огне», конечно же, описываются тяготы и лишения. Но есть в них и красивые сцены, оставляющие ощущение особой духовной гармонии.

Либо возьмем публикации, посвященные Гражданской войне, в российских средствах массовой информации. Если рассказывается о А. П. Кутепове, то статья обязательно будет сопровождаться фотографией Александра Павловича с букетом цветов в освобожденном Харькове. Если речь в публикации идет о В. З. Май-Маевском, то там непременно будет присутствовать изображение чествования генерала жителями Полтавы.

Однако реальная картина была куда более неприглядной. Любая война страшна, а гражданская война, когда брат убивает брата, – особенно. Для офицеров Добровольческой армии это были постоянные переходы, бесконечные бои, наступления и отступления, сопровождавшиеся огромными потерями. Так что публицистам вряд ли стоит непомерно поэтизировать события тех лет.

Апогеем развития Белого движения принято считать 1919 год. И здесь опять мы сталкиваемся с феноменом своеобразного мировосприятия в нашем обществе. Как правило, представления о том времени таковы: в конце 1917 года большевики приходят к власти, а в 1919 году начинается наступление белых по всем фронтам. Получается, что 1918 год каким-то образом выпадает из общей канвы событий. В привязке к нему в качестве наиболее значимых фактов чаще всего вспоминают даже не Первый и Второй Кубанские походы, а, например, мятеж Чехословацкого корпуса. Кто же наступал в 1919-м? Произошли ли кардинальные изменения в составе белых армий по сравнению с предыдущим годом?

На эти вопросы Р. Г. Гагкуев отвечает, что, по сути, весь 1918 год ушел на объединение сил, противостоящих большевикам. Это касается и Южного, и Восточного, и Северо-Западного фронтов. В этот период протекали сложные процессы по сплочению белых армий в единый фронт, после чего были предприняты попытки организации похода на Москву. Конечно, наступавшие войска уже были несколько иными по составу. А главное, это были армии по факту, а не только по названию, каковой являлась Добровольческая армия в начале 1918 года.

К мобилизации и переходу на регулярную основу и Добровольческая, и Сибирская армии, равно как и Красная армия, приступили примерно в одно и то же время – летом 1918 года. Таким образом, к началу 1919 года численность белых войск значительно увеличилась. Причем данное пополнение произошло за счет самого массового слоя населения России – крестьянства. Естественно, это идет вразрез с советскими мифами о том, что генерал Деникин был лютым ненавистником всего крестьянского сословия, а адмирал Колчак вообще истребил в Сибири каждого второго.

Никто не станет отрицать, что в Гражданскую войну имели место многочисленные случаи дезертирства. Но при этом в Красной армии оно носило гораздо большие масштабы, чем в белых армиях. Другое дело, что система борьбы с этим явлением, созданная в РККА, функционировала намного эффективнее.

Что касается построения мобилизационного аппарата, то в войска призывалось все мужское население по возрастам, независимо от того, к какому слою оно принадлежало. Ни на Юге, ни в Сибири не подлежали мобилизации рабочие, особенно занятые на военных предприятиях. Вместе с тем известно, что и представители этого класса сражались в рядах Белого движения. Хотя пополнения за счет рабочих нельзя было отнести к числу самых благонадежных.

Иными словами, и с той и с другой стороны на принудительной основе воевали люди, принадлежавшие к одним и тем же социальным слоям. Понятно, что во времена СССР об этих фактах никто не вспоминал, поскольку тогда главенствовал совершенно определенный подход. Вся советская историография Гражданской войны использовала классовый подход и базировалась на борьбе за крестьянина-середняка и рабочего. Интересно, что нередко можно услышать об этом и сегодня. Как считает Р. Г. Гагкуев, видимо, это объясняется определенной инерцией восприятия социума, когда есть какие-то устоявшиеся, достаточно живучие представления, а время для их смены еще не наступило. Возможно, имеется и некоторая недоработка современных историков в развенчании подобных мифов.

Ко времени объявления генералом А. И. Деникиным «Московской директивы» пополнение белых армий осуществлялось уже по мобилизации, хотя сохранялось и добровольчество. Добровольцы могли призываться в войска по уже действующим приказам или поступать на службу до их распространения на конкретной территории. Так, для офицеров явиться в полк до объявления призыва было гораздо более почетно, чем после него. Кроме того, добровольцами могли становиться те, кто не подпадал под мобилизацию. Первые кампании давали достаточно высокий процент явки: в 1918 году – порядка 75 % от общего количества призванных.

Если говорить предметно о «цветных» шефских полках – Корниловском, Марковском, Дроздовском, Алексеевском, – то, в принципе, для офицеров попасть в них было несложно. Но те, кто приходил по мобилизации, а не в добровольческий период, должны были заслужить право ношения офицерской формы этих воинских частей, пройдя своеобразный испытательный срок на протяжении двух-трех месяцев. Такие офицеры затем составляли костяк офицерских рот в именных подразделениях.

Кстати, у ряда авторов можно встретить упоминания о том, что зачисление в тот или иной полк могло осуществляться на основании политических убеждений. Так, в воспоминаниях С. И. Мамонтова «Походы и кони» есть сведения о существовании в Дроздовском полку монархической организации. Упрощая, некоторые публицисты все сводят к тому, что в Корниловском полку воевали преимущественно республиканцы, в Марковском и Дроздовском – монархисты, ну а Алексеевский был неким промежуточным звеном для неопределившихся. При построении таких теорий обязательно фигурирует фамилия Б. А. Штейфона. И уже на основании этого строятся конспирологические теории о заговоре.

«Московская директива» закончилась катастрофой в Новороссийске. Из-за убыли отступающая армия в очередной раз поменяла свой состав. Ядро шефских дивизий сохранялось, хотя накануне эвакуации в Крым они вновь были свернуты в полки. А вот социальная принадлежность воюющих в Русской армии П. А. Врангеля оставалась той же, что и пестрый социальный состав Вооруженных сил Юга России, где были представлены все слои российского общества.

При этом изменился способ комплектования войск. Если в 1919 году они пополнялись прежде всего мобилизованными в разных регионах России и Украины, то в 1920 году этот вопрос решался в основном за счет пленных. В Крыму, исчерпавшем все свои ресурсы, призывать на службу было уже практически некого. В этих условиях случаи дезертирства были неизбежны, но массовых переходов на сторону противника не было вплоть до отступления Белой армии в порты для эвакуации из Крыма.

Как отмечает Р. Г. Гагкуев, в 1920 году состав шефских полков был уже примерно на 90 % крестьянским. Таким образом, в отношении дезертирства не были исключением и именные воинские части, хотя, безусловно, они оставались элитой армии. В соответствии с приказами из списков этих подразделений регулярно отчислялись те, кто их самовольно оставил и подался в бега.

После эвакуации в Галлиполи или на Лемнос существенная часть белых войск все-таки осталась в Крыму. При этом ни в коем случае нельзя говорить о том, что уезжали только офицеры или представители крупной буржуазии. Были среди покидавших родину и рядовые солдаты и казаки, о чем свидетельствуют хотя бы фотографии галлиполийцев. Нет сомнений и в том, что некоторые из них возвращались в Советскую Россию. Однако масштабы такого движения назад во времена СССР были явно преувеличены. Иначе разве русская военная эмиграция могла бы существовать как явление?

И в период «галлиполийского сидения», и позже, уже на чужбине, в армии, перешедшей на мирное существование, чересчур жестких проявлений социального неравенства не наблюдалось. Во всех полковых объединениях, в том числе главной организации – Русском общевоинском союзе, наряду с офицерами присутствовали и рядовые чины. Другое дело, что офицерство имело больше стимулов участвовать в политической борьбе или, например, работе, проводимой А. П. Кутеповым в Советской России.

Конечно, в кинофильмах, которые, как мы знаем, являются одним из основных источников знаний социума о каких-либо событиях, обыватель видит иную картину, когда несчастный крестьянин в лаптях стоит навытяжку перед его высокоблагородием в ожидании наказания розгами. Естественно, в эмигрантских воинских организациях таких взаимоотношений быть не могло. Ведь их участники вместе прошли через суровые испытания и имели общее прошлое, которое их сплотило.

В публицистических работах нередко можно встретить утверждение, что вся элита, весь высший свет бывшей Российской империи, и в частности Российской императорской армии, в эмиграции оказались в Корпусе императорской армии и флота, в отличие от разночинцев, в том числе крестьян и рабочих, вошедших в РОВС. Но, как мы знаем, и создатель Русского общевоинского союза генерал П. Н. Врангель, и полковник А. П. Кутепов, и первые начальники отделов П. Н. Шатилов, Ф. Ф. Абрамов и А. А. фон Лампе были кадровыми офицерами. Так что в действительности все было гораздо сложнее, и подобное четкое разделение вряд ли можно считать правомерным. В данном случае, скорее всего, мы имеем дело с попытками нарисовать некую черно-белую картину мира, которая значительно упрощает понимание процессов, происходивших в эмиграции.

Что касается офицеров и рядовых Белой армии, оставшихся в Крыму, то судьба большинства из них сложилась трагично. Те, кто избежал расстрела и отправки в дальние лагеря, перейдя на службу в Красную армию, всю дальнейшую жизнь провели с клеймом «бывший белогвардеец». В дальнейшем они нередко подвергались преследованиям и репрессиям. Например, в начале 1930-х годов ОГПУ было организовано масштабное дело «Весна» против офицеров Красной армии, ранее служивших в Русской императорской армии. Его фигурантами, по некоторым оценкам, стали более 3000 человек, причем далеко не все из них являлись красноармейцами или даже военнослужащими старой армии.

Как мы выяснили, две армии, сражавшиеся друг с другом, по социальному составу были, в принципе, однотипными, но РККА приступила к массовому регулярному строительству, сумев сформировать действенные системы мобилизации и борьбы с дезертирством. Поэтому на протяжении всего 1919 года и позднее белые неизменно были вынуждены вести бои с численно превосходящим их противником.

Р. Г. Гагкуев указывает на парадоксальность ситуации, с учетом того что белый генералитет был представлен кадровыми офицерами, прошедшими как минимум Первую мировую войну и воевавшими в Русско-японскую. Тогда как в 1918 году красные вели планомерную подготовку к построению монолитных регулярных вооруженных сил, белые несли огромные потери и занимались объединением разрозненных частей.

Однако были и другие объективные факторы. Так, генерал А. И. Деникин долгое время не мог начать широкую мобилизацию, поскольку у Добровольческой армии не было своей территории. Добровольцы находились на Дону, а затем на Кубани на положении пусть почетных, но все-таки гостей. И по вопросу призыва казаков приходилось искать компромисс с кубанскими или же донскими властями, которые строили собственную Донскую армию.

Как видится, катастрофа Белого движения была обусловлена отнюдь не тем, что состав его войск не был на 100 % офицерским. Хотя трудно представить силу, которая могла бы противостоять такой мощной армии. Белые допустили ряд просчетов в военном строительстве, из-за чего, прежде всего, потерпела неудачу «Московская директива». Развертывание частей Белой армии в период ее наивысшего успеха в 1919 году по-прежнему во многом происходило на добровольческой основе. Также началось восстановление полков Русской императорской армии. Вместе с тем зачастую эта работа не носила системного характера, а традиции старой армии иногда играли негативную роль.

Глава 14. Контрразведка белых и антибольшевистское подполье в Красной армии

Деятельность контрразведки Белого движения по праву можно отнести к одной из наименее изученных страниц истории российских спецслужб. Стойкий интерес к этой теме существует в нашем обществе начиная с 1990-х годов, поскольку в советские времена в курсе истории Гражданской войны данная информация практически отсутствовала. Граждане СССР могли составить некое представление о работе белогвардейцев-контрразведчиков лишь по культовому фильму «Адъютант его превосходительства».

После Февральской революции структуры политического сыска царской России были упразднены.

Жандармское ведомство перестало существовать, а все его офицеры, уже зачисленные в контрразведку, подлежали немедленному увольнению. Создавая Белую гвардию, ее родоначальники, естественно, столкнулись с необходимостью формирования соответствующих служб в рамках добровольческих сил. Таким образом, временем основания контрразведки белых следует считать момент образования штаба новой армии, то есть декабрь 1917 года.

Известный российский историк, доктор исторических наук, автор книги «Спецслужбы Белого движения. 1918–1922. Разведка» Н. С. Кирмель, глубоко изучавший обсуждаемую тему, рассказывает о том, как функционировали белогвардейские спецслужбы на первоначальном этапе. На конец 1917 года штаб Добровольческой армии состоял из двух подразделений: строевой отдел и отдел снабжения. В рамках первого было создано разведывательное отделение, в составе которого действовала и контрразведка. Самостоятельной же структурой она стала лишь к ноябрю 1918 года.

Информация об организационной структуре соответствующих служб Белой армии не слишком известна широкой аудитории, но ее, в частности, можно найти в воспоминаниях полковника Генерального штаба С. Н. Ряснянского. Именно он, еще будучи подполковником, сменил первого начальника разведывательного отделения полковника артиллерии В. П. Баркалова. Кстати, тот факт, что этот пост некоторое время занимал артиллерист, не имевший никакого отношения к разведке, как нельзя лучше иллюстрирует недоработки при решении кадровых вопросов в Добровольческой армии, особенно на первых порах.

Создавая разведку и контрразведку, лидеры Белой гвардии опирались на опыт деятельности спецслужб Российской империи, перенося их многочисленные недостатки уже на свои структуры. Поскольку белые пользовались штатами и нормативно-правовой базой Российской империи и Временного правительства, соответственно, работа контрразведки была направлена на решение двух задач: борьбу со шпионажем и политический сыск. Причем последнюю функцию ей вменили в июле 1917 года, после того как Временное правительство, разогнав департамент полиции и отдельный корпус жандармов, поняло, что с антигосударственными проявлениями нужно как-то бороться.

Однако в то время существовал дефицит профессиональных кадров. Зачастую контрразведывательные отделения комплектовались офицерами Генерального штаба, которые фактически не имели представления об оперативно-разыскной деятельности. Вновь ссылаясь на мемуары С. Н. Ряснянского, Н. С. Кирмель рассказывает, что нередко спецслужбы действовали грубо, по принципу «сначала нужно схватить, а потом уже разберемся». И таких ситуаций вначале было гораздо больше, нежели целенаправленной агентурной работы.

Если говорить о Первом Кубанском походе, в который выдвинулась тогда еще совершенно незначительная армия в 4000 человек, то с созданием агентуры белые испытывали сложности. Было неясно, как выявлять большевиков в штабах и как вести контрразведывательную работу среди населения, если добровольческие силы постоянно находятся в движении. Контрразведывательные пункты появились уже после Второго Кубанского похода, когда за Добровольческой армией закрепилась определенная территория.

Каким же на самом деле был офицер контрразведки Белой гвардии? Соответствует ли действительности образ, созданный советским кинематографом и отложившийся в сознании социума, в соответствии с которым контрразведчик являлся этаким костоломом? Он силой выбивал показания из безвинных людей и расстреливал без суда и следствия. Вспомним хотя бы знаменитый фильм «Новые приключения неуловимых», где штабс-капитан Овечкин вместо того, чтобы задержать и допросить большевистского руководителя подполья, просто застрелил его якобы при попытке к бегству.

Этот расхожий миф опровергнуть несложно. Достаточно заметить, что контрразведка не обладала полномочиями выносить смертные приговоры, а тем более приводить их в исполнение. Эта структура занималась поиском и разоблачением большевистских организаций, иностранных и советских шпионов. После проведения первичного дознания соответствующие документы передавались в военно-следственные и военно-судебные органы. Конечно, нельзя исключать, что в ходе первоначальных следственных действий к арестованным применялись методы физического воздействия. Подтверждение этому можно найти и в советских, и в белогвардейских источниках. Но нет никаких документальных данных о том, что белая контрразведка являлась карательным органом, осуществлявшим массовые репрессии.

Кстати, есть аспект деятельности спецслужб Белого движения, который практически не освещался советской историографией. Это борьба с коррупцией и контрабандой в тылу белогвардейских войск. Лидерам Белого движения при формировании органов власти не удалось избежать таких пороков, как взяточничество и спекуляция, затронувших почти все стороны жизни общества.

В уже упоминавшемся фильме «Адъютант его превосходительства» есть эпизод, иллюстрирующий, как белые пытались противодействовать подобным преступлениям, связанным с тыловым обеспечением действующей армии. В тюрьме контрразведки содержались арестованные железнодорожники, обвиняемые в саботаже. Но помимо поездных бригад, в камерах контрразведок и деникинской армии, и армии Юденича, и армии Колчака, и армии Врангеля находились нечистые на руку чиновники. Так, известно, что за спекуляцию был предан суду юрисконсульт Особого совещания, комендант Новочеркасска и многие тыловые командиры.

Вообще же, и контрабанда, и взяточничество были особенно характерны для железнодорожных станций и портов на Юге России, куда поступали военные поставки из-за рубежа. По словам Н. С. Кирмеля, капитаны речных и морских судов за деньги не гнушались перевозить не только контрабандные товары, но и каких угодно людей – например, контрабандистов и большевистских эмиссаров, представляя их в качестве членов судовых команд.

Немаловажно и то, что мздоимство затронуло саму контрразведку. Так, раскрытые большевики в ряде случаев могли откупиться от тюрьмы. Зачастую в камерах оставались сидеть те, кто попросту не имел денег. И подобные негативные проявления не должны удивлять. Контрразведчиками становились самые разные люди: как идейные борцы за Белое дело, так и авантюристы, пытавшиеся отсидеться в тылу и, говоря современным языком, наладившие свой бизнес.

Даже в 1919 году спецслужбы белых испытывали кадровый голод и острую потребность в финансировании. Согласно докладу начальника контрразведывательной части К. С. Дмитриева, агентуры у них не было вовсе, а контрольно-пропускные пункты на границе территории, занятой Добровольческой армией, не отвечали требованиям безопасности.

Плачевное положение Белой армии вынуждало заниматься реквизициями – у населения изымались продовольствие, фураж, лошади, домашний скот. Все это способствовало тому, что простые люди переставали испытывать симпатию к белым властям. Если вначале их встречали как освободителей, то затем отношение изменилось на противоположное. Впоследствии, в эмиграции, это с горечью признавали и сами белогвардейцы.

Н. С. Кирмель отмечает еще одну особенность, ослаблявшую спецслужбы Белого движения. Это их разобщенность и неорганизованность. С расширением территории зоны влияния Добровольческой армии и других антибольшевистских войск росло и число контрразведок, которые были едва ли не в каждом подразделении и никак между собой не взаимодействовали. Достаточно сказать, что в занятой французами Одессе действовали 13 различных спецслужб, как иностранных, так и русско-украинских. А у гетмана Скоропадского имелось порядка 20 самостоятельных контрразведок, в основном шпионивших друг за другом.

По мнению отечественных историков, спецслужбы Белого движения лишь минимизировали и частично нейтрализовали угрозы, которым подвергался белогвардейский режим. Его лидерам не удалось построить гибкий и управляемый государственный аппарат, подчиненный железной воле. А контрразведка не смогла в полной мере обеспечить надлежащий уровень безопасности для сохранения создаваемых на занятых территориях государственных структур.

Да и сам А. И. Деникин в дальнейшем писал:

«Ни одно из правительств не сумело создать гибкий и сильный аппарат, могущий стремительно и быстро настигать, принуждать, действовать, заставлять других действовать. Большевики тоже не захватили народной души, тоже не стали национальным явлением, но бесконечно опережали нас в темпе своих действий, в энергии, подвижности и способности принуждать. Мы с нашими старыми приемами, старой психологией, старыми пороками военной и гражданской бюрократии, с петровской табелью о рангах не поспевали за ними».

Обсуждая спецслужбы Белого движения, мы не обойдемся без оценок того, что происходило в рядах Красной армии. Те, кто застал времена Советского Союза, из соответствующих книг и фильмов помнят, что РККА была просто наводнена самыми разнообразными белогвардейскими шпионами, а также иностранными разведчиками, среди которых видное место занимал, конечно же, Сидней Рейли. С другой стороны, ряд советских историков стремился показать максимально лояльную, верную службу офицеров в Красной армии, создавая некую идиллическую картину, где не было места заговорам и изменам.

На самом деле предательство было немаловажным фактором, влиявшим на ход Гражданской войны. Но непредвзятое и детальное изучение этого вопроса на основе вновь вводимых в научный оборот архивных материалов стало возможным только после распада СССР. Ранее данная проблематика попросту замалчивалась по понятным причинам идеологического характера.

Сломано уже немало копий вокруг вопроса о том, кто, кого и когда предавал в годы Гражданской войны. И тому есть масса ярчайших примеров, начиная с генерала В. О. Каппеля, который вроде бы служил в Красной армии, изменяя тем самым белым. Потом он перешел к белым, изменив красным. Или генерал-лейтенант А. П. Архангельский, занимавший пост начальника Главного штаба при Временном правительстве, затем возглавлявший правление Главного штаба по командному составу у большевиков, а в 1919 году бежавший на Юг, в Добровольческую армию. В этом же ряду следует назвать С. Н. Булак-Балаховича, который чуть ли не одним из первых записался в Красную армию и перешел к белым в ноябре 1918 года.

Существовала ли в тот момент четкая градация измены? Ведь по сути дела и та и другая армии состояли из бывших подданных Российской империи. И белые, и красные были русскими людьми. Российский военный историк, доктор исторических наук А. В. Ганин называет рассматриваемый период инерционным. Многие офицеры тогда даже не заметили, как оказались в новой армии, и не осознали этого. Прежние штабы и армейские подразделения просто перекочевали в Красную армию «по наследству». При этом на своих постах зачастую оставались те же военнослужащие.

Большевикам было предельно ясно, что те, кто предают и изменяют, – это враги, с которыми необходимо вести самую беспощадную борьбу. Но здесь есть один важный момент. Офицерство представляло собой некое государственно мыслящее сословие. Кадровые офицеры, особенно старшие, такие как работники Генерального штаба, осознавали себя в качестве фактора, который цементирует государственность и способствует сохранению России. Они воспринимали пришедших к власти большевиков как вполне очевидных противников, предателей, заключивших позорный сепаратный Брестский мир, направлявших страну к пропасти, уничтожавших религию и культуру. И с ними нужно было бороться любыми возможными способами, только чтобы государство продолжило существовать.

Свидетели тех событий отмечали, что в Петрограде целые группы офицеров оставались на своих постах в военном министерстве, продолжали работать в Генеральном штабе именно с целью сохранения армии как государствообразующей структуры. Они считали, что на ее основе можно было бы перейти к возрождению России, когда власть большевиков падет.

Кроме того, нельзя недооценивать роль лидеров антибольшевистского движения, оказывавших влияние на определенные решения тех, кто оставался в советском центре. Андрей Ганин рассказывает о найденной им в одном из архивов интереснейшей информации. Слушатель Николаевской академии Генерального штаба, обучавшийся уже при Советах, на рубеже 1917–1918 годов сообщал о письме от генерала М. В. Алексеева, который объяснял воспитанникам, что фронты уже сформированы, пробраться в Добровольческую армию смогут не все. Поэтому борьбу за Россию каждый должен вести на своем месте – там, где он находится.

В нашем обществе сложилось совершенно четкое представление о первых годах после установления советской власти на территории бывшей Российской империи. Это был жесточайший террор, когда по законам революционного времени мог быть расстрелян любой, кого лишь заподозрили в нелояльности к большевикам. То есть буквально над каждым военным специалистом висел дамоклов меч. И здесь возникает закономерный вопрос: как же офицерам удавалось вести разведывательную деятельность, если их действия тщательно отслеживались и подвергались анализу?

Прежде всего, нельзя недооценивать фактор высокой квалификации офицеров, имевших высшее военное образование. Для красных комиссаров, которые не обладали соответствующей военной подготовкой, распознать измену было не так просто. Особенно если она заключалась в каких-то не слишком заметных на первый взгляд изменениях в документации. Также нужно учитывать, что речь идет о фронтовой обстановке, которая постоянно менялась.

Разобраться в этом вопросе не всегда могут даже современные исследователи. Как рассказывает А. В. Ганин, во время работы над книгой о В. И. Селивачеве, генерал-лейтенанте Русской императорской армии и командующем ударной группой войск РККА, он пытался выяснить, являлся ли тот агентом белых[2].

Только после досконального изучения документации всех уровней военного управления, по обрывкам каких-то свидетельств историку удалось установить, что неоднократно попадавший под подозрения, в том числе самого В. И. Ленина, генерал все-таки не отдавал вредительских приказов и не подставлял красных под удар.

Говоря о числе потенциальных белых разведчиков в рядах Красной армии, Андрей Ганин предлагает разграничивать изменников, которые просто перебегали на сторону противника, и тех, кто занимался диверсиями и саботажем, поскольку вред, наносимый своим же войскам, – это действия несколько иного порядка. По оценкам историка, детально изучавшего офицерский корпус Русской армии, на протяжении Гражданской войны из РККА на сторону белых перешли 549 генштабистов, или каждый третий бывший офицер Генерального штаба Русской армии.

Причем такие перебежки иногда носили массовый характер. Например, были случаи, когда к белым уходили целые штабы, а в Екатеринбурге и Казани на это решилась вся Академия Генерального штаба. Как сообщалось в ЦК в 1918 году, на Восточном фронте не было ни одной дивизии, в которой не фиксировались бы факты измены и предательства.

Тех, кто вел серьезную подрывную работу и занимался разведывательной деятельностью в рядах РККА, было намного меньше. По данным А. В. Ганина, агентами белых являлись порядка 30 бывших офицеров Генерального штаба. Одним из самых высокопоставленных среди них был генерал Н. Н. Стогов, возглавлявший Всероссийский главный штаб – важнейшую структуру органов военного управления, которая отвечала за организацию советского тыла, обеспечение армий, формирование воинских частей и соединений, командный состав, то есть за целый ряд позиций по созданию и укреплению Красной армии.

Невозможно обойти вниманием фигуру генерала С. А. Кузнецова, занимавшего пост начальника оперативного управления Всероссийского главного штаба и отвечавшего за кадровую работу. Уже в 1930-е годы в рамках знаменитого дела «Весна» вскрылись факты перебежек к белым ответственных лиц сразу же после их назначения на посты Кузнецовым. Именно с его руки свои должности получили В. О. Каппель и В. Е. Махин, при первой возможности перешедшие в формируемую Народную армию Комитета членов Учредительного собрания (Комуч). Причем при назначениях учитывались пожелания самих этих людей. Так, Каппель стремился к службе в Приволжском, Приуральском и Ярославском военных округах, а Махин просил о направлении в Приуральский и Приволжский округа. По удивительному стечению обстоятельств эти регионы летом 1918 года стали центрами контрреволюционного наступления.

О кровавом вихре деятельности Всероссийской чрезвычайной комиссии не написал только ленивый российский публицист. Как же могло получиться, что крупные должности в главном штабе занимали отпетые враги советской власти? Что мешало привлечь к ответственности и расстрелять изменников, а также тех, кто назначал их на руководящие посты? Кто допустил создание в центре советской России антибольшевистского Национального центра? Почему его руководителей освобождали вскоре после ареста? Эту ситуацию можно назвать парадоксальной.

А. В. Ганин отмечает, что в тот момент спецслужбы как красных, так и белых находились на стадии зарождения и становления, что, тем не менее, давало возможности для ведения разведывательной и подрывной работы в тылу у противника. А вот что касается лояльного отношения к руководителям Национального центра на начальном этапе, то оно могло быть продиктовано стремлением окружить их агентурой из чекистов, чтобы выявить все связи и вообще держать под контролем эту организацию. Хотя подобные тактические игры в 1919 году вызывают массу вопросов, поскольку в это время Белая армия уже успешно наступала.

С июня по сентябрь 1919 года петроградское и московское отделения Национального центра все же были разгромлены, на что, вероятно, повлияла фронтовая обстановка и выход генерала А. И. Деникина на подступы к Москве. Тогда было арестовано до 800 офицеров, многих из которых впоследствии расстреляли.

Еще один заговор созрел в Киеве, где была создана подпольная организация под названием «Азбука», занимавшаяся вербовкой офицеров в Добровольческую армию и политической разведкой. С марта 1918 года ее возглавил видный общественный и политический деятель Российской империи В. В. Шульгин. Другим направлением деятельности «Азбуки» был саботаж. Так, А. В. Ганину удалось обнаружить в архивах донесения белых агентов, в которых сообщалось о подготовленных срывах мобилизационных планов на Украине.

Надо сказать, что на руку антибольшевистскому сопротивлению играла закулисная борьба группировок внутри советской России. В результате происходили кадровые перестановки, случались и конфликты в руководстве. Все это белые агенты пытались использовать в своих подрывных целях.

Нашего внимания заслуживает и такой интересный аспект. Белые имели в штабах Красной армии высокопоставленных и высококвалифицированных агентов, тогда как у большевиков подобного козыря не было хотя бы в силу социальной природы гражданской войны. Никто из старых кадровых офицеров – генштабистов, конечно, не стал бы вести подрывную работу в пользу презираемых большевиков. Как ни странно, белым это не особенно помогало.

Андрей Ганин приводит следующий показательный пример. Из воспоминаний одного из офицеров Корниловской дивизии известно, что генерал А. М. Зайончковский, занимавший должность начальника штаба 13-й советской армии на Южном фронте, в разгар Орловско-Крымской операции в 1919 году передал белым через своего адъютанта целый саквояж оперативных документов, где излагались намерения большевиков по ликвидации наступления «цветных» частей на орловском направлении. Белогвардейцы, получив эти документы, естественно, внесли коррективы в свои планы и так или иначе избежали разгрома, но сил для того, чтобы парировать удары, у них просто не было. Иными словами, даже несмотря на всемерное содействие со стороны высокопоставленного штабиста Красной армии, воспользоваться этим в полной мере из-за собственной слабости белые не смогли.

Что касается самого Зайончковского, он остался на территории СССР и даже участвовал в знаменитой операции «Трест», организованной ГПУ. Свидетельство о его измене попало в Советский Союз только по окончании Великой Отечественной войны в документах в составе Пражского архива, то есть уже после смерти генерала. С другой стороны, известно, что Зайончковского неоднократно арестовывали во время Гражданской войны и впоследствии он стал осведомителем органов госбезопасности. Это может говорить о том, что чекисты держали его под контролем.

Многие военные специалисты, служившие в Красной армии, после перехода на сторону белых подвергались процедуре военного суда с целью реабилитации. Генерал А. П. Архангельский, при угрозе разоблачения бежавший на Юг, в Добровольческую армию, а в дальнейшем в эмиграции занявший пост председателя Русского общевоинского союза, сам потребовал суда чести над собой. Суд признал его невиновным и даже более того – высоко оценил его заслуги перед Россией.

Глава 15. Иностранные союзники Белого движения

Тема участия иностранных союзников в Гражданской войне в России сложна и многогранна. После развала Советского Союза многие вопросы отечественной истории XX века подверглись пересмотру. Не стала исключением и роль иностранцев в российских событиях 1917–1922 годов. В наше время эта проблематика не потеряла актуальности и по-прежнему интересует как специалистов-историков, так и широкую аудиторию.

В первую очередь надо понимать, что союзники преследовали исключительно собственные интересы. И до окончания Первой мировой войны, то есть на начальном этапе Гражданской войны в России, основной их целью было восстановление Восточного (антигерманского) фронта, прекратившего существование после Октября и Брестского мира. Кроме того, они стремились предотвратить попадание в руки немцев запасов вооружения, которые оставались на российских военных складах. Такое развитие событий было вполне реальным, учитывая полузависимое положение правительства В. И. Ленина от кайзеровского правительства после Брестского мира, тем более что поставки продолжались. Именно этим объяснялась так называемая интервенция, когда англичане высаживались в Архангельске, Мурманске и других городах, где военные запасы были колоссальными.

Немаловажное значение имел вопрос Чехословацкого корпуса: в соответствии с первоначальной задумкой союзники стремились вновь вовлечь чехов в боевые действия, чтобы использовать это воинское соединение хотя бы на Западном фронте. После того как произошло восстание Чехословацкого корпуса, план изменился – и возникла идея возрождения Восточного фронта совместно с белыми русскими армиями.

Была ли нужна союзникам гражданская война на территории России? Ведь она, по сути, откладывала возвращение Русской армии на фронт Первой мировой.

Правительство Ленина после заключения Брестского мира было совершенно не намерено восстанавливать Восточный фронт. К слову, Владимир Ильич говорил об этом и ранее, в то время, когда зарождавшееся Белое движение, начиная с Добровольческой армии, несло знамя верности союзникам. В этом плане оно ориентировалось на Антанту, что было совершенно естественно в тех условиях: большевики в их глазах выглядели германскими ставленниками. Это представление красной нитью проходит через всю белогвардейскую литературу.

Здесь попутно следует развенчать старый миф о том, что восстание чехов было инспирировано Антантой. Как явствует из документов и всей ситуации, мятеж начался стихийно в качестве реакции на приказ Л. Д. Троцкого (тогда он являлся народным комиссаром по военно-морским делам) о разоружении чехословацких эшелонов. Приказ этот последовал в результате давления германского МИДа – кайзеровское правительство было обеспокоено: мол, мы с вами заключили мир, а тут целый корпус отправляется хотя и через Тихий океан, но все-таки в Европу и на Западный фронт, перешедший под вражеское по отношению к немцам французское командование.

Как известно, большинство чехов к большевистскому перевороту относились негативно. Национальный совет (организация имени главы чехословацкого национального движения, будущего первого президента независимой Чехословакии Томаша Масарика) и руководство Чехословацкого корпуса были настроены демократично. Если они кому и симпатизировали, то скорее эсерам, но никак не русской контрреволюции. И они совершенно не желали вмешиваться в то, что происходило в России. После Брестского мира они почувствовали себя здесь лишними.

Чехословацкий корпус состоял из чешских патриотов, которые, попав или сдавшись в русский плен, дезертировав из австро-венгерской армии, добровольно вступили в Русскую армию, чтобы бороться за независимость своей родины от австрийского господства. После того как правительство Ленина заключило сепаратный мир с немцами и Австро-Венгрией, а старая Русская армия развалилась, смысла в пребывании чехов на российской территории больше не было.

Большинство из них стремились продолжать участие в войне с Германией и Австро-Венгрией. Однако в результате сражаться пришлось не с ними. Для правительства Ленина они были лишними. Единственным выходом было отправить их через Транссибирскую магистраль во Владивосток, а потом в Европу, где они готовились влиться в ряды союзных армий, прежде всего французской (в этот период чехи формально перешли под ее командование), и возобновить участие в войне.

Когда чешские эшелоны растянулись по Транссибирской магистрали от Пензы до Иркутска, последовал печально известный приказ Троцкого, спровоцировавший восстание как меру самозащиты. Мятеж послужил сигналом для целого ряда подпольных офицерских организаций Сибири и Поволжья.

По многочисленным свидетельствам участников антисоветского подполья в Сибири и восточных регионах, бунт Чехословацкого корпуса ускорил выступления этих структур, хотя они планировались на несколько более поздний срок. Ряд деятелей в своих мемуарах, в том числе бывший министр колчаковского правительства Г. К. Гинс, отмечали, что восстание чехов сослужило не очень хорошую службу белым, поскольку на тот момент большая часть населения Сибири еще не ощутила на себе всей тяжести пресса большевистской власти. Политика продразверстки только-только начиналась, к тому же большевики действовали пока не вполне уверенно.

Многие отмечали, что в разгар Гражданской войны на Востоке в 1919 году наиболее антисоветски настроенными были части, сформированные из волжан и уральцев, поскольку они уже столкнулись с проявлениями большевистской диктатуры, в то время как основная масса населения Сибири почувствовать их почти не успела. Именно поэтому в сибирских частях началось разложение и даже наблюдались пробольшевистские настроения.

По старой советской периодизации, Гражданская война началась с мятежа белочехов. На первых ее этапах они сыграли роль фитиля, поднесенного к бочке с порохом. Однако роль Чехословацкого корпуса кардинально меняется уже с ноября 1918 года. И на это повлияли два обстоятельства. Во-первых, главным фактором стала капитуляция Германии и ее союзников в Первой мировой войне. Чехи воевали только ради того, чтобы обеспечить себе возвращение и восстановить Восточный фронт. И вдруг получается, что остается одна цель – вернуться домой. Независимость Чехословакии была получена в результате распада Австро-Венгерской империи. И второй момент – приход к власти в результате переворота тогда же, в ноябре 1918 года, А. В. Колчака, который сверг демократическую про-эсеровскую Директорию и установил классическую белогвардейскую военную диктатуру.

Чехословацкий национальный совет сразу же заявил протест, но под давлением союзных эмиссаров Антанты чехи в дальнейшем пояснили, что будут сохранять нейтралитет и во внутренние дела русских вмешиваться не станут. Отношение к адмиралу Колчаку у них было предвзятое и негативное. Вскоре чехи заявили о том, что уходят с фронта, и сделали это в организованном порядке. Единственное, на что их удалось уговорить, – нести в тылу охрану Транссибирской магистрали на участке от Омска до Иркутска.

Впоследствии чехи сыграли роковую роль в истории Белого движения. Осенью 1919 года, после краха Восточного фронта и начала массового отступления колчаковских армий, охраняя железную дорогу, они воспользовались своим положением и захватили все эшелоны, чтобы решить свою задачу – в первую очередь эвакуироваться самим.

Может возникнуть вопрос: что мешало им сделать это в 1918-м? Ведь они покинули арену боевых действий, их страна получила независимость, воевать им было уже не за что. Однако для чехословацких частей, находившихся на фронте, требовалось значительное количество транспорта и пароходов, предоставить которые могли только союзники по Антанте. Политика же последних после окончания Первой мировой войны стала еще более неопределенной. Первоначальная цель – интервенция – себя исчерпала. Союзное военное имущество в русских портах в руки немцев не попало. Война закончилась…

И вот здесь мы вновь наблюдаем парадокс. Казалось бы, по окончании войны, когда у союзников на Западном фронте руки оказались развязаны, они могли бы высвободить больше сил для вмешательства в дела России. Именно этого большевистское правительство опасалось в тот период. Как раз в начале 1919 года оно видело риск крупномасштабной интервенции, и поэтому на западном направлении были сосредоточены значительные силы Красной армии. Советское правительство готово было идти даже на крупные уступки.

В январе 1919 года британский премьер Ллойд Джордж и американский президент Вудро Вильсон выступили с инициативой мирных переговоров между советской властью и антисоветскими правительствами, которые предлагалось провести на Принцевых островах в Мраморном море при посредничестве держав Антанты. Большевики согласились с этим предложением. Более того, они выражали готовность признать царские долги и долги Временного правительства. Это говорит о том, что при крайних опасениях по поводу крупномасштабной интервенции советскому правительству требовалась передышка. Но белые отказались от переговоров. Судя по многочисленным отзывам белогвардейской прессы того времени, они восприняли это как попытку лидеров Антанты умыть руки, уйти от помощи, бросить их на произвол судьбы. Ни о каком мирном переговорном процессе они не помышляли. В приказе А. В. Колчака по армии от 26 января 1919 года даже была такая фраза:

«С убийцами и мошенниками, для которых ни закон, ни договор не писан, разговаривать не приходится».

Говоря о союзниках Белого движения, нелишним будет упомянуть, что о Гражданской войне снято великое множество фильмов – и в каждом показан представитель союзников в дорогом кителе, сидящий в ресторане, объясняющий, как и что надо делать, критикующий белогвардейских лидеров и мечтающий войти вместе с ними в Белокаменную. Изменить это восприятие очень сложно, даже несмотря на то что за последние 20 лет в России вышло огромное количество исторических исследований и переиздано немало воспоминаний участников Гражданской войны. Вместе с тем миф о союзниках оказался на удивление живуч. При этом из некоего собирательного образа исчез ряд знаковых штрихов. А ведь на основании факта предательства адмирала А. В. Колчака, которое закончилось его пленением и расстрелом, историй с эвакуацией Русской армии генерала П. Н. Врангеля в Галлиполи, Бизерту и на Лемнос, Французского корпуса из Одессы, союзников из Архангельска и Мурманска, в результате чего рухнул Северный фронт генерала Е. К. Миллера, можно сделать вывод о том, что у России нет друзей, кроме армии и флота, все остальное – временные интересы.

Как уже говорилось, после окончания Первой мировой войны союзники потеряли цель своего пребывания в России. Об этом говорят и западные историки. В сознании же советского человека благодаря многолетней пропаганде укоренилось представление о скоординированных действиях Антанты, руководившей Белым движением, и самих белых армий, рассредоточенных в пространстве. Даже существовала сталинская концепция о трех комбинированных походах Антанты. Ни о какой координации в реальности, конечно, не могло быть и речи. Западные историки сходятся во мнении о том, что у союзников в то время отсутствовал общий план действий и общие цели.

Надо сказать, что союзники вели себя по-разному. Наибольшую помощь, прежде всего оружием, боеприпасами, воинским снаряжением и обмундированием, оказали англичане. И не из-за симпатии к Белому движению, а исключительно благодаря политике тогдашнего британского военного министра сэра Уинстона Черчилля, который из всех западных государственных деятелей был наиболее последовательным поборником интервенции и противником большевизма, предвидя, что сохранение советской власти в России будет чревато неприятностями для всего мирового сообщества.

Вообще, в Англии столкнулись две тенденции. С одной стороны, хотя премьер-министр Ллойд Джордж никаких симпатий к большевикам не питал, тем не менее он придерживался точки зрения, что не следует оказывать чрезмерную помощь белым, поскольку возрождение Российской империи не в интересах британцев. Этот политический деятель даже напомнил слова одного из своих предшественников, лорда Бенджамина Дизраэли, о том, что могучая Российская империя представляет собой опасность для интересов Великобритании. С другой стороны, У. Черчилль считал, что при всех нюансах взаимоотношений главную опасность не только для Британии, но и для всей западной цивилизации несут большевики, которых следует уничтожить любой ценой. Именно ему принадлежит фраза о необходимости «задушить большевизм в колыбели».

Нужно отметить, что Черчилль в глазах большинства людей был богом от политики, ведь все всегда шло по его плану. Ему подчинялось военное ведомство, то есть представители союзников, находившиеся при армиях Колчака и Деникина, следовательно, они являлись выразителями прежде всего именно его взглядов.

В мемуарах Антон Иванович Деникин благожелательно отзывается о помощи Британии, вспоминает свое сотрудничество с генералом Ч. Дж. Бриггсом и генералом Г. К. Холманом, говорит о том, что англичане поставляли значительную часть оружия безвозмездно, передавая накопившиеся у них излишки. А вот французы торговались за каждый поставленный вагон патронов или винтовок, требуя взамен пшеницу или другие товары. То есть со стороны французов это была скорее не помощь, а торговля.

Та же картина наблюдалась на Востоке у Александра Васильевича Колчака. Все, кто вспоминал об этом, отмечают исключительно активную работу английского представителя генерала А. Нокса, добросовестно исполнявшего свою работу по снабжению колчаковских армий. При этом даже современники с неприязнью отзывались о главе французской миссии генерале П. Жанене, особенно учитывая ту роль, которую он сыграл. По сути, именно из-за него состоялась выдача адмирала Колчака большевикам в Иркутске. Жанен нарушил слово офицера, гарантировавшее безопасность Верховному правителю. И в той войне союзники так поступали не единожды. Можно вспомнить историю с эвакуацией армии П. Н. Врангеля в Галлиполи. Когда А. П. Кутепов увидел, куда привезли 1-й армейский корпус, он был несказанно удивлен: никто не знал о том, что их доставят в пустыню.

С одной стороны, правительство Франции было заинтересовано в сильной России как противовесе Германии, поскольку оно опасалось возрождения германского милитаризма. Хотя именно этим все и закончилось. Однако Франция понесла самые значительные среди западных союзников потери в Первой мировой войне и была в большей степени обескровлена. Потенциал этого государства по оказанию материально-технической помощи белым в действительности был гораздо скромнее, нежели возможности англичан. К этому добавлялся и психологический фактор: после событий 1917 года и заключения Брестского мира враждебность французов к большевикам переросла в антипатию ко всем русским. Преобладало представление о Русской армии как о предателях, разложившихся под влиянием революции, бросивших фронт и союзников на произвол судьбы. Тем не менее стоит заметить, что французы продолжали, пусть не бескорыстно, помогать белым в период врангелевской «эпопеи» в Крыму.

Кстати, представители Франции щепетильно заботились о поддержании престижа своей страны. Доходило до смешного: когда генерал Жанен во время поездки Колчака на фронт узнал, что его на время парада будет сопровождать рота англичан, то потребовал, чтобы их численность была сокращена наполовину и сравнялась с числом французов, иначе будет умален авторитет Франции как великой державы.

Что касается США и Японии, то они ограничивались ролью доброжелательных наблюдателей по отношению к белым на Дальнем Востоке. Реальной военно-технической помощи эти страны не оказывали, но держали свои контингенты в глубоком тылу и соперничали друг с другом за экономическое влияние в регионе. Причем присутствие союзников в тылу, а не на фронте только ухудшало отношение к ним местного населения.

Британский историк П. Флеминг в одной из работ отмечает, что антисоветски настроенное население ждало союзников как освободителей, но когда они, прибыв торжественно, с фанфарами и под звуки оркестров, со всеми удобствами расположились в тылу (либо в лучшем случае в качестве охраны железной дороги), в то время как на фронте воевали против большевиков русские части, это постепенно привело к нарастанию раздражения.

И это при том, что русские неоднократно уберегали фронты Антанты от поражения во время Первой мировой войны. Можно вспомнить Русский экспедиционный корпус во Франции и Брусиловский прорыв, по сути дела, спасший положение под Верденом.

Конечно, в большой политике все сводится к балансу интересов. В отношении англичан тоже все было не так просто. Поначалу они действительно помогали довольно активно, но при этом раньше других прекратили содействие. Когда осенью 1919 года армии Колчака и Деникина терпели неудачи, в правительстве Великобритании с подачи Ллойд Джорджа возобладало мнение, что следует перестать оказывать поддержку белым, так как она неэффективна. Правда, по-джентльменски англичане предупредили заранее, что с апреля 1920 года всяческая помощь будет прекращена.

Подводя итог, можно сказать, что союзники, безусловно, оказали существенную помощь в материально-техническом снабжении белых армий. Но ни о какой реальной военной поддержке говорить не приходится, если не считать действий Чехословацкого корпуса на раннем этапе Гражданской войны.

Хотя во времена Советского Союза подобные мифы тиражировались самыми разными публицистами. Именно союзники выводились едва ли не на авансцену Гражданской войны, затмевая собой белых. Прежде всего это было выгодно советской пропаганде, особенно со времен Сталина, когда в 1930–1940-е годы наметился поворот от абсолютно космополитичной идеологии к попыткам возрождения патриотизма и позиционирования себя в качестве национальной власти.

Большую роль играло стремление представить своих противников – Белое движение – в качестве антинациональной силы, находившейся под руководством мирового империализма. Было ли ошибкой принижать собственного внутреннего врага, повышая престиж внешнего, который не особенно влиял на события? Это дало возможность показать Гражданскую войну как результат похода целых четырнадцати держав, как говорили при Сталине. В это число включались так называемые лимитрофные государства, то есть национальная окраина, отколовшаяся от Российской империи, вроде Прибалтийских республик, и немногочисленные формирования канадцев, сербов, поляков, румын, итальянцев.

На стороне Рабоче-крестьянской Красной армии также воевали иностранные граждане, причем в неменьшем количестве: венгры, китайцы, латыши, корейцы, целые интернациональные батальоны. В один из периодов 1918 года на южном участке Восточного фронта численность интернациональных частей в Красной армии превышала 30 %.

В советских учебниках долгое время писали, будто Красная армия чуть ли не полуголодная и при полном отсутствии обмундирования отразила натиск вооруженных до зубов белогвардейских орд. Самое парадоксальное, что все происходило с точностью до наоборот. Часть советских военных историков давала правдивую информацию, как, например Николай Кокорин – бывший полковник Генерального штаба, впоследствии в качестве военного специалиста служивший в РККА. В своем фундаментальном двухтомном труде о гражданской войне в России, написанном, естественно, с просоветских позиций, он разбирал военные операции как добросовестный генштабист. Там неоднократно отмечается, что Красная армия имела не только численный, но и технический перевес над белыми. Прежде всего потому, что ей достались огромные запасы вооружений со складов старой Русской армии.

Отношение к событиям Гражданской войны в обществе колеблется: сначала вся страна выступала за красных, в 1990-х подавляющее большинство стало за белых. При этом о союзниках предпочитают вообще не вспоминать. Остается надеяться, что когда, наконец, улягутся политические страсти, при освещении событий Гражданской войны возобладает разумная, объективная точка зрения и союзникам будет отведено надлежащее место.

Безусловно, они оказали моральную и материально-техническую поддержку Белому движению в России. Но, во-первых, она была не безвозмездной и не альтруистической, а во-вторых, оказалась недостаточной по ряду причин. Главное – не следует ни демонизировать союзников, ни, наоборот, преувеличивать их роль. Нужно помнить, что у них были собственные интересы, но такова логика международной политики. В конце концов, единственным государством, которое признало правительство Верховного правителя адмирала А. В. Колчака в качестве всероссийского в период Гражданской войны, была маленькая Югославия…

Глава 16. Русский общевоинский союз в эмиграции

Русский общевоинский союз (РОВС) – русская воинская организация, созданная в 1924 году в белой эмиграции главнокомандующим Русской армией генерал-лейтенантом бароном Петром Николаевичем Врангелем. Девяносто лет назад именно эта структура считалась главным врагом советской власти.

Все началось 1 сентября 1924 года. Приказ П. Н. Врангеля гласил, что все воинские объединения, которые пожелают войти в союз, будут в него приняты. Среди эмиграции того времени не было идейного единства, поэтому не все отнеслись с энтузиазмом к призыву Врангеля сплотиться под началом РОВСа. Один из отделов организации работал на Дальнем Востоке, некоторое время его возглавлял генерал А. С. Лукомский, стоявший в ряду основоположников белой борьбы. Его сменил генерал М. К. Дитерихс, с именем которого связана организация Приамурского земского собора – православно-монархического собрания представителей Русской земли. Фигура Дитерихса воплощала более или менее официальную власть, он был земским воеводой.

Действовали на Дальнем Востоке и казачьи подразделения, и атаман Г. М. Семенов, и разрозненные части каппелевцев. В общем, существовало многообразие мнений, идеологий – и меньшая часть этих воинских объединений, а также отдельных выходцев из России стремилась войти в РОВС.

С начальниками отделов Русского общевоинского союза сложилась достаточно интересная ситуация. Подразделения организации зачастую возглавляли личности, полярные с точки зрения тактической активности. Общеизвестно, что центром русской эмиграции являлся Париж, воспетый и советской литературой, и советским кинематографом. Одно время отдел РОВСа в этом городе возглавлял генерал П. Н. Шатилов. С одной стороны, как совершенно справедливо заметил общественно-политический деятель русской эмиграции, журналист и редактор ряда русских зарубежных газет и журналов Борис Витальевич Прянишников, на него переходила благодать Петра Николаевича Врангеля. С другой стороны, по активности эта личность несопоставима ни с начальником третьего отдела генералом Ф. Ф. Абрамовым, ни с начальником четвертого отдела генералом И. Г. Барбовичем. Зато в какой-то степени Шатилова можно было сравнить с генералом А. А. фон Лампе, возглавлявшим второй отдел.

Многие совершенно справедливо расценивали Павла Шатилова как близкого друга Петра Врангеля. В этом союзе он был ведомым, хотя, безусловно, никто не отрицает его воинских заслуг. В политическом плане назначение Шатилова было попыткой не подставить РОВС под критику какой-то из политических сторон – монархистов или демократов. Шатилов всегда высказывался очень осторожно – его можно было назвать дипломатом. Недаром Врангель направил его на Балканы вести переговоры с тамошними правительствами, потому что из генералитета, окружавшего главнокомандующего, именно Павел Николаевич обладал необходимой гибкостью и политическим тактом. Если вспомнить дипломатические диалоги того времени между советским и западными правительствами, в основном это были ноты, ультиматумы, громкие заявления и даже обещания стереть друг друга в порошок. Поэтому тактичность Шатилова в этой ситуации была весьма кстати.

Как говорится, короля делает свита: деятельные Абрамов и Барбович, столь же энергичные капитан Фосс и ротмистр Комаровский рядом с ними. А вот окружение Шатилова было достаточно пассивным. Это начальник корниловцев во Франции подполковник Трошин, руководитель галлиполийского собрания штабс-капитан Григуль. В общем, люди немного другие по характеру. Но получилось, что эта условно инертная ячейка оказалась в Париже, а вот самые буйные головы, несгибаемые бойцы – на Балканах. Образно говоря, по Парижу проходила основная линия фронта, и понятно, что пускать туда людей, которые бы официально, с позиции руководителей РОВСа тут же вступали в полемику с представителями советской власти и обменивались с ними грозной риторикой, наверное, было бы не самым верным решением. Даже с долговременной политической точки зрения.

Фон Лампе и Шатилов являлись, безусловно, «фигурами стратегического назначения». Предполагалось, что РОВС должен был еще выполнять функции дипломатического представительства военной эмиграции, которое действует не только оружием, но и словом, убеждением, примером. И на первые роли выдвинулись те, кто не блистал на полях сражений, но был дипломатом.

Этот водораздел прошел не только по линии начальников отделов РОВСа. То же самое наблюдалось в эмигрантской периодике: относительно спокойный журнал «Часовой» против буйствующего «Галлиполийского вестника», который срывал покровы гораздо активнее. Практически вся эмигрантская пресса и периодика довольно резко разделялась по способам донесения собственной позиции. Выходил достаточно умеренный журнал «Возрождение», был «неумеренный» журнал «Двуглавый орел» – его издавали так называемые рейхенгальцы (участники Рейхенгальского монархического съезда 1921 года). В полемике они не скупились на обличение и срывание масок. Однако трудно сказать, что принесло большую пользу делу.

Русский общевоинский союз возглавляли люди, не скрывавшие своих монархических взглядов. Отношения с теми же рейхенгальцами не очень-то складывались. Это с одной стороны. Марков, Тальберг и все остальные, признавая заслуги Белого движения, Врангеля и прочих, не забывали о том, что были недостойные, с их точки зрения, Корнилов, Алексеев, Деникин (список можно продолжить). С другой стороны, взаимодействие с Корпусом императорской армии и флота тоже оставляло желать лучшего. Хотя, казалось бы, все они – бывшие чины Русской императорской армии. Так что же они делили в эмиграции?

Здесь нужно вернуться к идеологии. Несмотря на то что единство не являлось характерной чертой монархистов, они были представлены повсеместно. Идеологическое противостояние, зародившееся еще во времена «Ледяного» похода, продолжилось и даже многократно усилилось по мере того, как эмиграция начала свою деятельность за пределами России. Это поразительный случай, когда люди, которые были объединены монархическими убеждениями, могли состоять в организациях, занимавших диаметрально противоположные позиции. Можно назвать это свойством того времени. И к тому же быть монархистом не означало быть носителем некоей единой модели монархии. Были, как мы знаем, кирилловцы-легитимисты. Были люди, долгое время убежденные, что государь и члены его семьи все-таки живы, надо хранить им верность и ждать мистического появления самодержца. Так что многообразие мнений существовало даже в рамках монархизма.

Российский общевоинский союз позиционировался, выражаясь словами капитана Ларионова (который во многом отождествлял союз с собой), как организация активная и связанная с борьбой. Между тем о самой борьбе РОВСа известно очень мало, потому что тогда действовал еще и Союз национальных террористов Кутепова, многократно воспетый во времена Советского Союза в художественных произведениях и кинофильмах.

Если присмотреться, сложилась достаточно печальная ситуация – известны процессы на территории СССР, когда судили эстонских и латышских шпионов и автоматически записывали их в РОВС. Возможно, срабатывал стереотип, что всякий служивший когда-либо в Русской императорской армии, Белой армии или Прибалтийском ландесвере, относился к Русскому общевоинскому союзу.

Безусловно, у РОВСа были свои секреты, в том числе списки чинов. И хотя советские спецслужбы достаточно хорошо знали верхушку организации, думается, они не обладали полной информацией. Данное представление сформировалось потому, что в Советском Союзе слова «белогвардейщина» и «белогвардейцы» имели резко отрицательное значение. Более того, сыграла свою роль отчетность о проделанной работе и борьбе с РОВСом. Любой чин Русской императорской армии или флота, попавший в поле зрения или арестованный, считался одним списанным врагом.

При всем этом первый начальник РОВСа генерал Врангель был противником подобных авантюр. Ему приписывается фраза о том, что один удачный выстрел не повернет ход истории. Вспомним о полемике Врангеля и Кутепова в разгар операции «Трест» и, в общем-то, очень взвешенной позиции Шатилова и Миллера, который в свое время тоже возглавил РОВС. Здесь возникает целый ряд вопросов. Как одно сочетается с другим? Если создается организация, нацеленная на борьбу, то почему ее начальник – категорический противник этого? И как Врангель объяснял ситуацию чинам Русского общевоинского союза? Не было ли это капитуляцией (конечно, не явной, но хотя бы тактической)?

В рамках самой организации существовали экстремальные течения, представляемые то одними, то другими ее участниками. Самые яркие примеры – это, безусловно, А. П. Кутепов и П. Н. Врангель. Вряд ли Врангель отказался бы возглавить хорошо подготовленную военную операцию, где исполнял бы исключительно функции военачальника, командующего. Вместе с тем борьба террористическими методами – это своего рода политическое противостояние, где нет четкой линии фронта и нет четко обозначенных диспозиций. В этом преуспел Кутепов. Но такая борьба (как я ее называю, обмен выстрелами) не принесла желаемых результатов. Произойди еще десяток-другой взрывов, погибни еще два-три десятка коммунистических вождей, вряд ли бы это повлияло на фундамент советской власти.

Эмигрантская периодика того времени воспела Союз национальных террористов, возведя его членов в ранг героев. Но если присмотреться, реальных достижений было мало. На память приходят брошенные группой Ларионова гранаты в место заседания партклуба. Никого из руководителей не то что страны, а даже района там не было. А еще провал группы Захарченко – Шульца. Абсолютно безнадежная история с покушением на Бухарина, когда Бубнов написал уничижительный рапорт. Были и попытки разработать бактериологическое оружие, а параллельно на Балканах капитан Фосс удумал создать некий аналог ядерного оружия. Были провалены абсолютно все агенты. Потому что бесконечные аресты боевиков Кутепова привели к тому, что резидентура РОВСа фактически была парализована. С позиций сегодняшнего дня – сплошное дилетантство. Это отнюдь не супершпионы и не супергерои, которые действуют уверенно и четко. Единственное, что удалось, если можно так выразиться, – два террористических акта. Один совершен в Варшаве неким студентом, который не имел никакого отношения к Русскому общевоинскому союзу и вообще к белой эмиграции. Второй – убийство дипломата Вацлава Воровского, одного из наиболее опытных политиков среди пришедших к власти большевиков.

В 1926 году в Париже прошел Российский всезарубежный съезд, где находились представители от РОВСа и где предпринимались попытки выработать единую, консолидированную позицию. Потом умирает Врангель, похищают Кутепова – и РОВС скатывается в череду бесконечных скандалов. Сегодня бытует популярная точка зрения, что во всем было виновато ОГПУ. Но ведь конфликт и выход из союза первопоходников – это явно не огэпэушная провокация. Генерал-лейтенант Невадовский, как и генерал Деникин, никакого отношения к этому не имел. Возможно, рука ОГПУ чувствуется в авантюре со шведской спичечной компанией Ивара Крегера, в которую были вложены значительные средства РОВСа.

Сработал, так сказать, человеческий фактор. Это был критический период развития организации, когда многообразие мнений не помогало, а разъединяло. Все происходило на фоне перекраивания европейской политической карты и прихода новых правительств в Германии, Италии, Испании. Уже ничто не напоминало Европу 1922 или 1923 года. Естественно, многие чины РОВСа задумались о собственном месте в тех странах, где они пребывали. А цепочка скандалов и споров тянулась до начала Второй мировой войны.

Во Франции после похищения двух руководителей РОВСа, казалось бы, все должны были объединиться. Это должно было дать импульс для переосмысления внутренней организации, взаимоотношений между чинами. Но все пошло, как ни странно, в противоположную сторону. Я не склонен считать, что у ОГПУ было достаточно сил и средств, в том числе финансовых и интеллектуальных, чтобы просчитать всевозможные личные взаимоотношения и всевозможные ситуации. Этот обратный процесс шел довольно-таки медленно. И при генерале Архангельском, и при генерале фон Лампе тоже наблюдался поток каких-то обвинений, каких-то писем. Да и при Абрамове было то же самое. Хотя он ввязался в скандал из-за сына. Но не будь этого, было бы что-то иное. Я в этом убежден.

Когда мы говорим о похищениях двух председателей РОВСа, в уме сразу же возникает фигура генерал-майора Н. В. Скоблина, возглавлявшего Корниловскую ударную дивизию. Стараниями всевозможных авторов за последние 70 лет он превратился в некоего Пер Гюнта. «Все, что случалось славного на свете (или плохого), считал он делом рук своих». Между тем утверждение, что именно генерал Скоблин расколол белую эмиграцию, вызывает удивление. Он не имел никакого отношения к выходу из состава РОВСа, например, группы дроздовцев во главе с генералом Туркулом. Также бытует мнение, что генерал-майор Скоблин – самый яркий советский разведчик. И теперь все, что в той или иной степени соответствует этому образу, приписывают Николаю Владимировичу: и уничтожение активизма, и провал всех агентов, и раскол РОВСа, и срыв отправки добровольцев.

Как представляется, достижения Скоблина зачастую сильно преувеличиваются. Таких генералов было довольно-таки много. При его возможностях он не мог развернуть столь масштабную деятельность. На мой взгляд, переоценке роли Н. В. Скоблина способствовали два фактора: во-первых, обилие материалов и литературы, где о нем упоминается в разных контекстах; во-вторых, отсутствие архивных документов, которые бы подтверждали или опровергали то, что Николай Владимирович совершал те или иные действия.

Похищение генерала Е. К. Миллера и все события, связанные с 22 сентября 1937 года, привели к тому, что центр русской эмиграции оказался там, где он, в принципе, и должен был быть. Я имею в виду Болгарию. Потому что РОВС ненадолго возглавил генерал Ф. Ф. Абрамов. Что характерно, никаких существенных изменений не произошло. Хотя, казалось бы, именно Федор Федорович был певцом активизма. Рядом с ним – неугомонный генератор идей капитан К. А. Фосс. Там он организовал и лагеря подготовки, и шпионскую школу. А еще вошел в контакт с руководством разведки Третьего рейха – в общем, был при деле. Но явного усиления подрывной работы против Советского Союза почему-то не отмечалось. Что же мешало?

Скорее всего, генерал Абрамов ограничил эту деятельность. Окажись там менее именитый начальник или человек, более склонный к авантюрам, может быть, в Болгарии возникла бы мощная платформа для подпольной борьбы. Но здесь на одного активного капитана Фосса приходился сознательно тормозящий его инициативы Абрамов.

По моему мнению, после генерала Ф. Ф. Абрамова Русский общевоинский союз закончился. Поскольку попытки восстановить смысл существования этой организации не увенчались успехом.

При генерале А. П. Архангельском данная структура начала превращаться в мемориальную организацию. Судьба этого военачальника была очень неоднозначной. Он оказался под судом чести за свою службу в Рабоче-крестьянской Красной армии, но впоследствии, при главнокомандующем Деникине, суд его оправдал – он получил новое назначение. Однако с именем Алексея Петровича нельзя связать ни одну яркую страницу деятельности РОВСа. Даже к эпопее Русского корпуса на Балканах Архангельский имел весьма опосредованное отношение.

Там была, скорее, заслуга И. Г. Барбовича, который был весьма активен и умудрился собрать команду инициативных людей. Более того, он действовал в достаточно автономном режиме, во многом полагался на свой воинский опыт, интуицию и сделал для русского войска на Балканах намного больше, чем другие руководители РОВСа.

Сменивший А. П. Архангельского генерал А. А. фон Лампе в принципе должен был давно занять должность начальника Русского общевоинского союза, но именно он, вольно или невольно, окончательно оформил переход РОВСа в разряд организации героев вчерашнего дня. Это можно проследить в том числе по угасающей активности периодических изданий, связанных с союзом.

Однако есть другой, более важный критерий. Речь идет о полковых знаках Белого движения. В 1920–1930-х годах они появлялись массово. А что появилось в 1950 году? Генерал фон Лампе подписал приказ об учреждении знака Корниловского артдивизиона. Но не было изготовлено ни одного знака. Зато есть приказ с рисунком. Похожей была история со знаком Алексеевского пехотного полка. Правда, он был изготовлен – и на этом все. Такое вот пассивное отношение к важным элементам воинской организации. Это символизировало начало ее заката.

Вместе с тем сам фон Лампе приступил к активной издательской деятельности. Он выпустил сборник «Пути верных», где стал подводить итоги и составлять списки награжденных орденами. Такую работу можно назвать архивной. Это тоже достаточно символично: организация будто бы переместилась из категории боевых в категорию ветеранских. К этому руководство РОВСа подталкивал генерал А. М. Драгомиров, который считал, что теперь организация перешла в самую темную, страшную и тяжелую фазу – это идеологическая борьба, и теперь ее члены уже не могли стрелять из пулеметов и идти в атаку в стройной шеренге, теперь они должны были победить на идеологическом фронте.

Если присмотреться, то в 1950-е, 1960-е, 1970-е годы произошло некое возвращение РОВСа из небытия, поскольку хлынули потоки книг, доводящие историю союза до логического завершения. Это полковая история корниловцев, марковцев, дроздовцев, десятки других книг. Почему это не было сделано в 1920-х или 1930-х? Ведь генералы Дроздовского полка В. Г. Харжевский и А. В. Туркул уже тогда собрали весь необходимый материал.

Юбилейная памятка Корниловского полка 1936 года – уникальный случай в истории белого книгопечатания. Была собрана комиссия из старших офицеров полка, которые долго отбирали документы. Потом тексты лично редактировал генерал Н. В. Скоблин, а после литературно обрабатывал поручик М. А. Критский.

Конногвардейцы в 1931 году выпустили свою юбилейную памятку. Вышла книга «Лейб-эриванцы в Великой войне» под редакцией Константина Попова. Но удивительно, почему материалы трех основных полков Белого движения стали активно издаваться лишь в 1960–1970-е годы? В 1967-м корниловцы опубликовали свою памятку, также вышел сборник статей и воспоминаний марковцев-артиллеристов «50 лет верности России», в 1974-м увидели свет «Материалы для истории Корниловского полка» М. Н. Левитова. А еще была «Седьмая гаубичная» Д. Пронина, Г. Александровского и Н. Ребикова и другие книги.

В 1980-е годы уже ничего не переиздавалось. По 1990 год – тишина. Надо сказать, что тиражи выпускавшихся ранее материалов были очень маленькие – 200, 300, 500 экземпляров. Эти книги стали библиографической редкостью. Потом, видимо, у издательств были финансовые трудности либо отсутствовали люди, способные заниматься подобной работой. При этом журналы «Связь по цепи марковцев», «Часовой» продолжали выходить. Но вот издательская деятельность почему-то приостановилась. Скорее всего, проблема заключалась в недостатке средств, а возможно, и в нежелании доверять публикацию своих полковых историй кому-то еще.

Генерал Харжевский, возглавлявший РОВС в 1970-е годы, сделал то, что до него не сделал ни один председатель союза. Речь идет о выпуске юбилейной медали. Можно понять желание людей таким образом продемонстрировать, что они 50 лет находятся на боевом посту и остаются непримиримыми. Медаль сделали напольной. Вероятно, причина заключалась в том, что фрачный знак обычно носится либо на мундире, либо на пиджаке и предполагает какое-то событие, стечение народа. Но в данном случае медаль можно разместить на плоскости – в кабинете, на столе, перед глазами. Учреждение любой медали имеет целью, во-первых, увековечить память, а во-вторых, проповедовать безмолвно. Для безмолвной проповеди Белого дела она, наверное, и предназначалась…

Руководители Русского общевоинского союза не без доли ехидства в свое время наблюдали за крахом Русского национального союза участников войны – организации, которую создавал А. В. Туркул. Но сами они, по большому счету, совершили ту же ошибку. Ведь В. Г. Харжевский, последний генерал Белого движения на тот момент, прекрасно понимал, что дальше будет только хуже. И он должен был поставить точку, но не сделал этого, видимо, рассчитывая на лучший исход. Хотя какие могли быть иллюзии, если все полковые объединения свои архивы передавали не в Русский общевоинский союз, а отправляли на хранение, например, в Джорданвилль… Так что сегодня, к сожалению, документы и архивы находятся в таком рассеянии, что трудно себе представить некое единство мнений по этому поводу.

Русский общевоинский союз фактически прекратил существование в 2000 году, хотя соответствующего приказа издано не было. Будем надеяться, что с открытием доступа к архивам спецслужб – и наших, и западных – неизвестные документы о деятельности РОВСа увидят свет, и белых пятен в российской истории станет меньше.

Глава 17. Российский всезарубежный съезд 1926 года

Российский всезарубежный съезд – собрание русской эмиграции в Париже, проходившее в отеле «Мажестик» с 4 по 11 апреля 1926 года. На него прибыли представители русских диаспор из 26 стран, присутствовало около 400 делегатов. На съезде рассматривались различные вопросы: положение в Советской России, отношение национальной государственной власти к русским людям, находящимся в рядах Красной армии и на советской службе, вопрос о земле, основные характеристики будущего хозяйственного устройства страны.

В нашей стране были напечатаны все материалы по Российскому всезарубежному съезду. Издательство «Русский путь» собрало архив мероприятия и издало в 2006 году книгу под редакцией А. И. Солженицына. Это более 700 страниц документов: деловые письма, газетные отчеты, стенограммы, частная переписка, открытые послания.

Надо отметить, что в историографии Российский всезарубежный съезд не без оснований рассматривается как неудачный. Это связано с тем, что он не смог решить все задачи, которые стояли на повестке дня. Как совершенно справедливо писал Петр Врангель Никанору Савичу, одному из активных участников съезда, нужно продолжение. Было положено начало объединению русской эмиграции. Предполагался и следующий шаг, но он сделан не был.

До этого знаковым событием в среде русской эмиграции стал Рейхенгальский съезд, прошедший в Германии в мае-июне 1921 года и предполагавший объединение монархических сил русской эмиграции. Однако единственное, что смогло сделать это собрание, – учредить Высший монархический совет. Вместе с тем, например, важнейший вопрос о престолонаследии повис в воздухе. Его не удалось решить и в 1926 году в Париже.

После этого равноценного проекта по объединению русской эмиграции не было, создания нового правительства в изгнании не произошло. Но здесь не следует все сводить к великому князю Николаю Николаевичу, который рассматривался значительной частью русской эмиграции как потенциальный местоблюститель престола – или даже не потенциальный, а реальный. Складывается впечатление, что к тому моменту он был уже далек от политики. Возможно, это было связано с его возрастом и состоянием здоровья (спустя несколько лет после Российского всезарубежного съезда он скончался).

Анализируя события 1920-х годов, нужно также учитывать уровень политической культуры того времени. Политические образования, в основном экстремистского толка (или тоталитарного, прототалитарного типа с террористическим уклоном), вроде народовольцев, большевиков или эсеров существовали в нашей стране и до 1905 года. Это была традиция земства, причем относительно длительная. А вот партии в традиционном европейском смысле появились позже. Но вскоре после большевистского переворота 1917 года их история в России была фактически прекращена. В дальнейшем партии, которые еще не успели получить достаточного политического опыта и не имели соответствующей политической культуры, оказались в изгнании.

В качестве иллюстрации можно привести слова из воспоминаний посла Великобритании в России Джорджа Бьюкенена. Он описывал историю, произошедшую до Февральского переворота. Обедая с Павлом Милюковым, лидером партии кадетов, Бьюкенен спросил его: «Сэр, зачем вы сейчас раскачиваете лодку? Дождитесь окончания войны. И то, что вы сейчас требуете, может само естественным путем в течение десяти лет осуществиться, без всякого насилия, без каких-то политических дрязг». На что Милюков заносчиво ответил: «Я не намерен ждать десять лет». Бьюкенен, в свою очередь, сказал: «Моя страна ждала многого и сотню лет».

Конечно, можно условно говорить, что деятельность политических партий была ограничена во времени – с 1905 по 1917 год. Тот же П. Н. Милюков принял участие в составлении политической декларации в момент образования Добровольческой армии. В данном случае речь идет о периоде, когда партия существует в рамках государства и участвует в его политической жизни. После 1917 года партии оказались или в подполье, или в изгнании, или на территориях, контролируемых белыми армиями. Но это не были полноценные государственные образования.

Бытует мнение, что партии абсолютно не использовали в эмиграции опыт, полученный в годы Гражданской войны, а многие выступавшие на Российском всезарубежном съезде с докладами продемонстрировали, выражаясь словами В. И. Ленина, как они «страшно далеки от народа». Однако в предисловии к материалам съезда Александр Исаевич Солженицын совершенно справедливо указывает, что русские эмигранты, в отличие от эмигрантов французских, многому научились. Их представления о большевизме, о том, что происходило на территории Советского Союза, были вполне реалистичными. У них был также достаточно трезвый взгляд на будущее России. Предполагался отказ и от реституции, и от репрессий. Приведу цитату из документов съезда:

«Государственная власть должна предать забвению все имущественные преступления, совершенные в России в период революции. Причем никакого уголовного преследования за совершенный в период революции имущественный захват и разрушения не должно быть допущено. Земельный вопрос должен быть разрешен в соответствии с государственными интересами при подчинении таковым интересам частных и с укреплением при этом на твердых основаниях общего гражданского права, принципа частной собственности».

Оценка очень справедливая. И далее:

«Советская власть – псевдоним диктатуры коммунистов. Упразднила самое имя России и стремится разбить ее на разноязычные штаты, лишенные спайки общегосударственного языка».

Здесь мы видим противопоставление советского строя и собственно исторической России. И еще один важный момент – отношение к странам, которые образовались в результате распада Российской империи. Вопрос об их независимости должен был решиться уже после падения большевистской власти, говоря современным языком, на общероссийском референдуме. Российский всезарубежный съезд признавал их самостоятельность.

В съезде участвовали Петр Николаевич Врангель, декларировавший, что армия вне политики, а также будущий председатель Русского общевоинского союза Евгений Карлович Миллер. Может возникнуть вопрос: для чего ведущим генералам самого важного военного объединения в эмиграции нужно было участвовать в Российском всезарубежном съезде, который по определению является политическим мероприятием? Здесь следует учитывать, что число белых воинов, оказавшихся в изгнании, было достаточно велико и РОВС их все же объединял. Одновременно союз был не только военной организацией, но позиционировал себя как силу, которая будет участвовать в будущем освобождении России. А Гражданская война – это война в первую очередь политическая. К тому же Врангель и Миллер никогда не скрывали того, что они являлись монархистами.

В Советском Союзе за работой Российского всезарубежного съезда следили на уровне соответствующих отделов НКВД, связанных с деятельностью за рубежом. В прессе данный вопрос почти не освещался. Возможно, это было связано с опасениями руководства компартии по поводу того, что действительно сформируется правительство в изгнании.

После 1926 года сопоставимым по значимости для русской эмиграции событием стало оглашение Пражского манифеста (программного документа Комитета освобождения народов России) в 1944 году, то есть спустя 18 лет.

Что можно сказать о результатах работы Российского всезарубежного съезда? Первый момент – ему не удалось объединить всю политическую эмиграцию. Не то что левые и эсеры, но даже кадеты оказались в оппозиции. Конечно, отдельные представители левых партий съезд поддерживали. Например, В. Л. Бурцев, который выступал в качестве одного из аккредитованных корреспондентов. Второй момент – как такового правительства в изгнании создать не удалось. В качестве вождя был избран великий князь Николай Николаевич, который к предложенной должности отнесся достаточно индифферентно. Великий князь Кирилл Владимирович, объявив себя императором в изгнании, отколол часть правых политических деятелей.

Нужно упомянуть и тот факт, что многие участники Российского всезарубежного съезда зачастую колебались, поскольку ряд казаков поддержал идеи «самостийности» и отделился от съезда. То есть о единстве мнений говорить не приходится.

Спонсорами съезда выступали торгово-промышленные союзы и люди, у которых часть капитала оказалась за границей или которым удалось вывезти средства из России. Они профинансировали организацию форума в достаточно дорогом отеле «Мажестик» и приезд многих участников из других стран. Однако среди спонсоров тоже возникали трения – и некоторые решили выйти из состава организаторов съезда.

Как уже отмечалось, необходимых действий после проведения съезда предпринято не было. О причинах судить сложно. Можно предположить, что в первую очередь это было связано с кончиной великого князя Николая Николаевича. Другой подходящей кандидатуры на роль вождя не было, поскольку великий князь Кирилл Владимирович, ставший императором в изгнании, многих монархистов не устраивал. Есть мнение, что на это повлияло нарушение закона о престолонаследии и действия князя в дни Февральской революции. Также нужно учитывать, что спонсоры, финансировавшие проведение съезда в 1926 году, возможно, уже не имели таких средств на организацию аналогичного мероприятия. Но главная причина, думается, все же кроется в политической незрелости партии и отсутствии внутреннего единства.

Примечания

1

Ранее Екатеринодар.

2

Ганин А. В. Последние дни генерала Селивачева (монография). – М.: Кучково поле, 2012.

Content

Армен Гаспарян
Русская контрреволюция. Белые от Ростова до Парижа

Предисловие

Глава 1. Штурм Зимнего дворца

Глава 2. Анафема патриарха Тихона

Глава 3. Генерал М. В. Алексеев

Глава 4. Генерал Л. Г. Корнилов

Глава 5. Генерал А. И. Деникин

Глава 6. Генерал С. Л. Марков

Глава 7. Генерал А. П. Кутепов

Глава 8. Генерал М. Г. Дроздовский

Глава 9. Генерал П. Н. Врангель

Глава 10. Адмирал А. В. Колчак

Глава 11. «Ледяной» поход

Глава 12. Политические программы Белого движения

Глава 13. Социальный состав белых армий

Глава 14. Контрразведка белых и антибольшевистское подполье в Красной армии

Глава 15. Иностранные союзники Белого движения

Глава 16. Русский общевоинский союз в эмиграции

Глава 17. Российский всезарубежный съезд 1926 года

Примечания