Людмила Мартова

Лунная дорога в никуда

Актрисе и режиссеру Екатерине Морозовой, случайно встреченной и тем не менее вдохновившей

Пришла и говорю: как нынешнему снегу

легко лететь с небес в угоду февралю,

так мне в угоду вам легко взойти на сцену.

Не верьте мне, когда я это говорю.

Белла Ахмадулина. Взойти на сцену

Глава первая

Выстроенные с привычной тщательностью планы рушились, и виной тому был Сэм. Впрочем, каждое его появление вносило в размеренную Дашину жизнь хаос, можно и привыкнуть. Но если раньше речь шла всего лишь о переносе парочки занятий или перепоручении коллегам нескольких неважных экскурсий, то сейчас на кону стояла недельная поездка в гостевой дом на берегу Плещеева озера, и отказываться от нее Даше не хотелось.

Дело было даже не в деньгах, которые она неминуемо теряла. Сэм не скупился и оплачивал ее услуги хорошо. Точнее, даже отлично. В первый раз, когда он провел в Москве десять дней, Сэм заплатил ей по сто долларов за каждый. Когда он уехал, они с Денисом махнули на эти деньги в Турцию. На безмятежную неделю у теплого моря как раз хватило.

В прошлом году, когда Сэм внезапно объявился снова, Даше пришлось ехать в Питер, чтобы возить своего американского клиента по городу и окрестностям, составлять ему компанию в ресторанах, терпеливо мерзнуть, ожидая развода мостов, а главное – выслушивать его бесконечные истории из жизни, к слову, те же самые, что и в первый раз. Сэм вообще был похож на заезженную пластинку, повторяя одно и то же размеренным, лишенным интонаций голосом.

Несмотря на все свои деньги, а может быть, и благодаря им он казался человеком довольно ограниченным и неинтересным: в живописи не разбирался, классическую музыку не признавал, от предложений сходить в театр – хоть в Большой, хоть в Мариинку – шарахался как черт от ладана и, кажется, в жизни своей не прочел ни одной книги.

В поездках по миру он не заходил ни в один музей, предпочитая лишь рассматривать здания снаружи, пропитываться особым духом, присущим каждому городу, с любопытством рассматривать местных и пробовать еду в дорогих ресторанах. Впрочем, в самые пафосные Сэма не пускали, несмотря на его миллионы, слишком непрезентабельно он был одет.

В довершение ко всему Сэм не умел пользоваться Интернетом. Переезжая из Москвы в Лондон, оттуда в Париж, затем в Амстердам, Шанхай, а потом в Питер, он в каждом городе бронировал для себя англоязычного гида, обязательно с машиной, который составлял бы ему компанию и прокладывал маршрут.

Гид искал ему следующего в недрах мировой паутины, списывался с ним, договаривался о сотрудничестве, а потом уже Сэм, приезжая в страну, звонил по выданному ему номеру, обсуждая детали встречи и оплату. К людям он, видимо, прикипал, потому что, раз выбрав себе экскурсовода в той или иной стране, больше его не менял и в случае повторных визитов звонил снова, формулируя новую задачу.

Неизвестно, как другие гиды, но Даша была готова терпеть любые его чудачества, потому что в Питере он заплатил ей по двести долларов за сутки, а также полностью компенсировал расходы на отель, поселив рядом с собой, и не где-нибудь, а в знаменитом «Англетере», да еще в полулюксе с видом на Исаакиевский собор.

После его десятидневного визита они с Денисом смогли позволить себе Рим, о котором Даша всегда мечтала. Как оказалось, совершенно напрасно, потому что именно там, в Риме, Денис и сказал ей, что им нужно расстаться. Он тогда много чего говорил, Даша не все запомнила, но отдельные фразы еще долгое время внезапно всплывали в памяти, впиваясь иголками в мозг.

Оказывается, с ней невозможно жить, потому что Даша педант и зануда, живет по заранее составленному расписанию, в котором нет места творчеству и полету фантазии. Ее размеренная жизнь душила Дениса, лишала воздуха и возможности свободно дышать. Правда, эта самая размеренность и сопровождающая ее регулярная зарплата позволяли Денису ездить за границу, ужинать в дорогих ресторанах и покупать одежду в фирменных бутиках, потому что сам он, как правило, не работал, не видя ничего позорного в том, чтобы сидеть на Дашиной шее, как это формулировала ее мама. Но не обращать же внимания на такие условности.

Когда он объявил, что им нужно расстаться, Даша даже не поверила сразу в серьезность его слов, потому что жить без нее, а точнее, ее денег, которые она собирала по крупицам, проводя экскурсии, берясь за репетиторство и переводы, а также организуя всевозможные праздники и прочие мероприятия, требующие навыков хорошего менеджера-логистика, Денис точно не мог.

Как выяснилось позже, расставаясь с ней, он уже имел надежный «запасной аэродром». Его новая подруга была гораздо успешнее и состоятельнее Даши, не такой замотанной, а совсем даже наоборот, ухоженнее и красивее, руководила собственным бизнесом, а не ублажала забугорных стариков, решивших вдруг посмотреть Россию. Он тогда так и сказал: «ублажала», и Даше немедленно стало стыдно, как будто она и впрямь делала что-то неприличное, беря заказы от иностранных туристов, к примеру того же Сэма.

Новая подруга твердо намеревалась приобрести статус жены, поэтому оглушивший Дашу развод произошел практически сразу же после их возвращения из Рима. Так как все шесть лет брака жили они в однокомнатной квартирке, доставшейся Денису от бабушки, после развода, а точнее, еще в процессе Даше пришлось съехать обратно к маме.

Та, никогда не питавшая теплых чувств к бездельнику-зятю, в выражениях особо не стеснялась, даже не догадываясь, какую боль причиняют ее резкие слова родной дочери. Даша старалась бывать дома как можно реже, загружая себя работой сверх всякой меры.

Ела она на бегу и всяческую ерунду, на свой внешний вид махнула рукой, потому что нравиться теперь было некому. За полгода поправилась на шесть килограммов, встав на весы, ужаснулась этой цифре и тут же кинулась заедать ее чипсами. Свободного времени было немного, но проводить его Даша пыталась так, как никогда раньше. Сначала она отправилась в поход с палаткой, хотя терпеть не могла бытового дискомфорта, и, естественно, жутко простудилась. Затем купила себе самокат, с которого упала в первый же день и провела две недели в фиксаторе голеностопа, отчаянно хромая и лишившись возможности проводить экскурсии. И, наконец, записалась в самодеятельный театр, где встретила Катю. Катя ее спасла.

– Я живу с мамой, – так начала рассказ о себе Даша, когда пришла на первое занятие в театральную студию под названием «Открытый театр». Даше хотелось верить, что открыт он в том числе для нее и не помещающейся внутри боли. – До недавнего времени жила с мужем, а сейчас – с мамой. Раньше я была уверена, что все люди рождены для любви и быть счастливым – очень просто. Сейчас я знаю, что это не так. Некоторым людям просто судьбой предначертано не быть любимыми, счастливыми и жить с теми, с кем они хотят. Это нормально – просыпаться утром и знать, что ты – просто массовка для тех, кому повезло больше тебя.

– Наша труппа – это место, где каждый участник массовки рано или поздно играет главную роль, – мягко сказала тогда Катя. – Скажи, тебе ведь хочется что-то изменить? В жизни или в себе?

Даша задумалась. В той жизни, которую она сейчас вела, ее не устраивало абсолютно все. Но изменить? Или, что еще хуже, измениться самой? Это значит стараться, бежать куда-то, что-то доказывать, надеяться, а в самый последний момент в очередной раз понять, что ты неудачница и слабачка, с которой невозможно существовать рядом, поскольку твое присутствие невыносимо.

– Я бы хотела иметь свою квартиру, – наконец сказала она. – Крохотную, с маленькой кухонькой, где на подоконнике стоит банка с чайным грибом и весело булькает кипящий чайник, а в комнату влезает только узкая кровать, небольшой шкаф и комод с телевизором. Чтобы у меня обязательно был торшер в углу, такой, с мягким желтым светом, похожим на кусок сливочного сыра. И еще фикус, который нужно поливать и с которым можно разговаривать, когда становится совсем одиноко. И еще чтобы за окном падали снежинки, а я смотрела на них и пила горячий чай с малинишным вареньем. – Она так и сказала – «малинишным», потому что слово это казалось уютным, как и вся представляемая ею сейчас картинка.

– Если бы у меня была такая квартира, то вечерами я бы сидела дома, смотрела хорошее кино или читала книги. Но пока я живу с мамой, мне нужно куда-то уходить. Это, наверное, непонятно, но дома я не могу быть самой собой.

– Чтобы стать самим собой, нужно сыграть кого-то другого, – загадочно сказала Катя и добавила: – Ты правильно сделала, что к нам пришла.

Тогда Даша не очень поняла, правильно она поступила или нет. Она вообще не очень понимала, что происходит вокруг и что означают странные Катины слова. Это уже потом, на занятиях, она смогла прочувствовать и оценить необычный метод, придуманный Катей, актрисой и режиссером Екатериной Холодовой, который сочетал в себе любительский театр и психологическую лабораторию.

На Дашиных глазах одной из очень скромных девушек, которая никак не могла перебороть застенчивость, Катя дала сыграть Катарину в «Укрощении строптивой». Даша глазам своим не верила, видя на сцене властную неукротимую женщину, помыкающую всеми и вся. Всего через три месяца после сыгранного отрывка девушка познакомилась с молодым человеком и очень быстро вышла замуж. Второе «я», жившее где-то глубоко внутри, вырвалось наружу, заявило о себе в полный голос и заставило стать другой.

На каждом занятии, которые они, впрочем, как и положено театральному люду, называли репетицией, кто-то новый раскрывал себя, доставая из тайников души качества, о существовании которых даже не подозревал. Эти поиски своего глубинного «я» так захватывали, что человеку становилось интересно с самим собой, а ведь давно известно: только тот, кто интересен себе, становится интересен и окружающим.

Одна из участниц импровизированной труппы, немолодая уже дама, играя Аркадину в чеховской «Чайке» и объясняясь в любви Тригорину, вдруг встала перед ним на колени. Как она потом объясняла, у нее с юности была эта фантазия. Она так любила одного из своих мужчин, что мечтала признаться ему в любви, стоя на коленях, только не могла решиться. С тем романом ничего не вышло, и вот сейчас, спустя почти тридцать лет, благодаря Кате и ее необычному методу эта женщина смогла испытать невероятные чувства, пусть на мгновение, но вернуться в ту пору, когда она была молода, прекрасна и влюблена.

Катя любила импровизации и частенько давала им задание разыграть ту или иную сценку, подсмотренную в жизни. Например, вы муж и жена, и вот поссорились. Но если в реальности в такой ситуации человека ведут эмоции, то здесь, на сцене, у них была возможность проанализировать свои слова, прочувствовать стоящие за ними поступки, выработать контраргументы, жизненные ходы или приемы, которыми потом можно будет воспользоваться, оказавшись в аналогичной ситуации.

«Проиграй проблему, чтобы найти из нее выход», – так советовала Катя. И Даша, воспользовавшись советом, проиграла тот, римский разговор с Денисом. Внезапно нашлись слова, которыми она смогла объяснить, что вовсе не лишняя, ненужная и мешающая жить. Растворилась жгучая обида, которая разъедала внутренности, не давая сконцентрироваться ни на чем полезном. Захотелось жить, дышать, есть вкусную еду, красить глаза, носить узкие юбки, а не бесформенные балахоны, пользоваться духами и думать о будущем.

Придя в театр, Даша за полгода похудела, похорошела, привела в порядок свои финансовые дела и, взяв ипотеку, купила маленькую квартирку, именно такую, как мечтала, в которой будет торшер, фикус и чай с вареньем. Правда, для того чтобы переехать, в квартире было необходимо сделать ремонт, но это уже казалось форменной ерундой. Даша даже не сомневалась, что справится.

К Кате она относилась как к божеству, не веря до конца, что эта волшебная неземная женщина может стать ей другом. В том, как она восстановила из руин Дашину жизнь, было что-то магическое.

– Ну, конечно, это магия, – смеясь, согласилась Катя, когда Даша поделилась с нею своими мыслями. – Магия театра. Понимаешь, здесь человек, становясь другим, может решать свои психологические проблемы. Импровизируй, вступай в контакт с другими людьми, превращайся на глазах у них в совершенно другого человека, отслеживай их реакцию, пробуй, отказывайся и снова пробуй, ищи то, что действительно твое. Я убеждена, что это работает.

На лето в «Открытом театре» были объявлены каникулы, и Даша с нетерпением ждала осени, чтобы снова приступить к занятиям. Она очень обрадовалась, когда в середине августа ей позвонила Катя и попросила помочь с реализацией новой идеи. Та задумала выездной тренинг: группа желающих должна была уехать за город, в уединенное место, где ничто не отвлекало бы от искусства, и в течение недели утром слушать лекции об основах систем Станиславского, Вахтангова и Мейерхольда, а также других мастеров сцены, днем разыгрывать импровизации, снимая внутреннее напряжение и решая психологические проблемы, а вечером репетировать роли в большом серьезном спектакле, чтобы сыграть его перед отъездом. И все это на природе, под шум стучащего по крыше осеннего дождя и треск дров в камине, под настоящий самовар и падающие разноцветные листья.

Для того чтобы вся эта сказка стала реальностью, нужно было найти подходящее место, договориться о брони, собрать желающих, готовых заплатить за подобное времяпрепровождение, подобрать пьесу и костюмы, продумать логистику, решить вопрос с питанием, учесть сотню мелочей и соединить несоединяемое. Во всем этом Даше Муромцевой не было равных.

За подготовку выездных гастролей «Открытого театра» она взялась рьяно и с огромным удовольствием. Во-первых, саму поездку она предвкушала как в детстве обещанную ко дню рождения порцию мороженого. Маленькая Даша часто болела ангинами, а мороженое мама ей запрещала, балуя лишь раз в году, на день рождения. И не было для Даши ничего более праздничного и желанного, чем вазочка со сливочными шариками: ванильным, клубничным и шоколадным.

Во-вторых, как наемному работнику, организующему выезд, ей полагалась пусть скромная, но оплата, а сейчас, когда в новой квартире предстояло сделать ремонт, деньги были совсем нелишними. Ну и в-третьих, уехать на неделю от разлитого в комнатах маминого недовольства Дашиным несовершенством было очень кстати.

Загородный гостевой дом нашелся быстро. Последняя неделя сентября особым спросом не пользовалась, поэтому Даша имела возможность придирчиво копаться в вариантах, выбирая то, что им с Катей особенно понравится. Нужный дом оказался пятым или шестым по счету. Точнее, это была целая усадьба, расположенная в Ярославской области, на берегу знаменитого Плещеева озера, причем в стороне от населенных пунктов.

Рекламное объявление обещало тишину, изоляцию от шума и суеты, домашнюю кухню из экологически чистых продуктов, выращенных неподалеку, комфортные номера со всеми удобствами, теплую веранду, на которой можно соорудить импровизированную сцену, зал с камином, а в довершение ко всему еще и сосновый бор поблизости. До ближайшего городка Переславля-Залесского на машине было минут двадцать езды, это на тот случай, если кому-то из гостей надоест сидеть затворниками, а 130 километров, отделяющие усадьбу от Москвы, тоже вряд ли могли считаться серьезным препятствием для желающих уехать.

Впрочем, на одних москвичей Катя решила не рассчитывать, попросив Дашу раскидать рекламу в социальных сетях. Расширить географию «Открытого театра» было ее мечтой, и недельная поездка на Плещеево озеро могла дать толчок для развития этой богатой идеи, с которой Даша, разумеется, была полностью согласна.

Отклики на рекламу пошли довольно быстро. Группа постепенно укомплектовывалась, сомнений в том, что все получится, не было, и до отъезда оставалось всего две недели, когда объявился Сэм.

– Хелло, Даша, – услышала она в трубке и едва не застонала от огорчения. Господи, ну сделай так, чтобы он собрался приехать через месяц, когда вся эпопея с театральным тренингом будет уже позади!

Но нет, Сэм собирался прилететь в Москву ровно накануне того дня, когда Даше нужно будет уезжать. И что делать? Зная Сэма, она была уверена, что он и слушать не захочет о том, чтобы взять другого гида.

– Нет, нет и нет, – решительно заявил он, когда Даша, потея и мямля от неловкости, сообщила ему, что уже ангажирована именно на то время, в которое он на нее рассчитывает. – Я даже слушать ничего не желаю. Я готов платить тебе триста долларов в день, поэтому ты должна отказаться от другой работы.

– Я уже не могу, – соврала Даша, не в силах признаться, что на самом деле она не хочет отказываться. Мысль о трехстах долларах в день жгла мозг, потому что деньги были очень нужны, но подводить Катю и отказываться от желанной поездки Даша не собиралась.

– Где вы на этот раз собирались побывать, Сэм? – спросила она, руководствуясь скорее практическими соображениями по поиску нового гида, который мог бы ее заменить, чем чувством долга или искренним интересом. – Москву и Санкт-Петербург вы уже видели. Что вас интересует теперь?

– Мне нужно побывать в маленьком русском городе, который называется Переславль-Залесский, – услышала Даша и чуть не упала со стула. – Говорят, он очень красив, там много храмов и прекрасная природа. И мне нужно, чтобы со мной поехала именно ты и никто другой. Я больше никому не доверяю, а у меня в Переславле есть очень важное дело. Мне надо найти там одного человека.

Решение, как все совместить – удовлетворить запросы Сэма, заработать денег, не подвести Катю и съездить на тренинг «Открытого театра», – пришло в Дашину голову мгновенно.

– У меня для вас хорошие новости, Сэм, – сказала она, набрав побольше воздуха, чтобы придать голосу убедительности. – А как вы посмотрите на то, чтобы…

* * *

Макаров злился. С понедельника у него начинался отпуск, который он планировал провести на море, в Турции. С этого года полицейским наконец-то открыли туда выезд, и Евгений предвкушал расслабление на песчаном пляже с полосатыми шезлонгами, заплывы в теплой соленой воде до далеких буйков, где нет никого, кроме дельфинов, сытные завтраки по системе «все включено», вкусные алкогольные коктейли в течение дня и холодное розовое вино на ужин.

Знакомство с какой-нибудь страстной красавицей, охотницей за приключениями, он тоже предвкушал – для чего еще нужен отпуск, если не для жаркого, но недолгого романа, не чреватого ни возможными выяснениями отношений, ни, чего доброго, женитьбой. После недавнего развода надевать на шею новое ярмо Макаров не стремился, а выяснять отношения терпеть не мог.

В отпуск он планировал отправиться вдвоем с Игнатом Лаврентьевым, другом и напарником по поисковому отряду, в состав которого Макаров входил по зову сердца. Вернее, втроем, потому что у Игната была подруга, с коей он и собирался в романтическое путешествие. Женю это вполне устраивало – третьим лишним он быть не собирался, а вместе не так скучно.

Первую половину отпуска они с Игнатом провели, как всегда, на раскопах, которые в этом году шли на бирюковских болотах, но путного ничего из этого не вышло, потому что вместо поиска останков советских солдат они ловили беглых зэков, искали затонувшие алмазы и расследовали два убийства, одно из которых произошло практически на их глазах, а второе за сорок лет до этого[1]. Так что теперь, взяв в конце сентября остатки положенных отпускных дней, оба надеялись хорошенько отдохнуть от ярких впечатлений, для чего сонная и спокойная Турция подходила как нельзя лучше.

И вот на тебе! До отпуска оставалось всего-то десять дней, и Макаров уже практически собрал чемодан, покидав туда немногочисленные шорты и майки и не забыв плавки, когда ему позвонил Игнат и напряженным голосом сообщил, что у него изменились планы и ни в какую Турцию он не едет.

– В смысле? – не понял Макаров. – У нас же путевки оплачены.

– Путевки у нас обратно примут и деньги вернут, Настя договорилась, – сказал Игнат все тем же напряженным голосом. Настей звали его девушку, ту самую, которая была третьей в их срывающемся путешествии. – Так что ты сам решай, если хочешь, поезжай один, у тебя все равно номер отдельный, ты на нас никак не завязан. Не хочешь – забирай деньги назад и поехали с нами.

– Куда? – не понял Макаров. – Куда вы так резко намылились, что от уже оплаченной Турции отказываетесь?

– В Переславль-Залесский, – услышал он и чуть не свалился с дивана. – Точнее, в какую-то усадьбу на выселках. Там театральный семинар объявили, и Настя во что бы то ни стало хочет туда поехать.

– Чтоооо? – Макаров заревел как медведь, разбуженный в берлоге примерно за два месяца до начала оттепели. – Игнасио, друг мой, ты вообще себя слышишь? Вы, а вместе с вами с какого-то перепугу и я, должны похоронить наши планы на двухнедельный отпуск на море по системе «все включено», чтобы отправиться на какие-то никому не нужные выселки, чтобы там в холоде участвовать в семинаре по театральному искусству, а в перерыве ходить в деревенский нужник?

– Я же тебя не заставляю, – мрачно сказал Игнат. – Ты можешь отправляться к морю за солнцем, коктейлями, знойными красотками и розовым вином в запотевшем бокале. А я не могу. Настя сказала, что это очень важно для нее. Она чуть не плакала, и я не смог отказать. Отношения в паре так устроены, что один должен идти навстречу другому.

– В рамках разумного! – гаркнул Макаров. – А менять Турцию на Переславль-Залесский в конце сентября – это неразумно! Ради какой великой цели, хотел бы я знать? Твоя Настя что, собирается стать великой артисткой?

Насколько он знал, Настя работала в туристической компании, благодаря чему они и нашли очень недорогую путевку, которую теперь у них были готовы принять обратно. И откуда у нее вдруг взялась такая непреодолимая тяга к театру?

– Жека, я понимаю, ты злишься, потому что я ломаю твои планы, – примирительно сказал Игнат. – Но на Настю я тебе наезжать не дам. Если женщина хочет, значит, мужчина должен сделать. Меня этому отец учил. Своим живым примером, между прочим! Так что мы с Настей уезжаем в Переславль, и раз это ей так надо, значит, я буду целую неделю разыгрывать сценки в самодеятельном театре. А ты поступай, как тебе удобнее.

По уму, надо было послать Игната к чертям и уехать в Турцию одному. Познакомиться там с веселой девахой без комплексов и оторваться по полной программе, как изначально и планировалось. Хочется Игнату податься в артисты – ради бога. Евгений Макаров и сам не знал, почему велел сдать и его путевку тоже. Сейчас, сидя за рулем машины, увозившей его, Игната и Настю в неведомую усадьбу, он злился на себя даже больше, чем на друга-подкаблучника.

И как так вышло, что он согласился на эту аферу, из которой точно не выйдет ничего хорошего? Предстоящая неделя казалась скучной, атмосфера провинциального загородного дома – унылой, незнакомая публика – с тараканами в голове. Эх, пропала неделя отпуска, как есть пропала! Игнат, чувствуя раздражение друга, сидел на соседнем сиденье молча, и даже болтушка Настя притихла сзади. Знает кошка, чье мясо съела! Из-за нее же отпуск псу под хвост. Нет, все беды в этой жизни точно из-за баб.

С этой мрачной мыслью Макаров съехал с ровной и аккуратной трассы в Переславль. Последний раз он бывал здесь лет восемь назад и то проездом и ночью. В памяти сохранились выбоины на дорогах, погруженные в тьму улицы с редкими тусклыми фонарями, облезлые старые дома и общая унылость, в которую, казалось, был погружен городок.

Сейчас же Евгений вертел головой по сторонам и не мог прийти в себя от удивления. Асфальт был ровным, улицы чистыми и словно умытыми, дома отреставрированными и покрашенными. То там, то сям всплывали вывески музеев, и на десятом Макаров понял, что, пожалуй, сбился со счету. Здесь явно ждали туристов и пытались им угодить. Гостевые дома и маленькие отели тоже степенно стояли на обочинах, словно кланяясь дорогим гостям, несколько раз встретились указатели на Плещеево озеро, но навигатор в машине вел дальше, и Евгений вспомнил, что усадьба, в которой им предстояло провести неделю, расположена за городком, где-то на отшибе.

Внезапно ему отчаянно захотелось уже доехать в покой и уют того места, где их ждали. Сентябрь в этом году выдался холодным, в домах еще не топили, и по ночам Макаров довольно сильно мерз. Рекламный проспект, который скинула ему Настя, когда Макаров сухо об этом попросил, обещал, что в гостевом доме будет центральное отопление в комнатах и камин в общей гостиной, цивильные ванные комнаты и туалеты с горячей водой и подогреваемыми полами, а также неимоверная красота золотой осени за окном.

Деревья на трассе уже были одеты «в багрец и золото», в аккурат по Пушкину, и неожиданная поездка впервые показалась ему не такой уж глупой затеей. Может, и бог с ней, с этой незадавшейся Турцией! А страстная красотка для души и тела, быть может, и здесь найдется.

У него вообще был легкий характер. Макаров не умел долго дуться и расстраиваться по поводу того, что невозможно изменить. Если уж так случилось, что Турция отменилась, значит, у судьбы на Евгения Макарова есть свои планы, отличные от его собственных. А значит, так тому и быть.

– Ну, слава богу, отошел, а то уж я боялся, что зашибешь ненароком, – на соседнем кресле заерзал, отдуваясь, Игнат. – Слышь, Насть, его высочество больше на нас не сердится. А там, глядишь, еще и благодарен будет, что мы его спасли от солнечных ожогов, игл морских ежей и отравления несвежей едой.

– То есть ты еще и благодетель, – откликнулся Макаров, сворачивая на узкую неасфальтированную дорогу, которую указывал навигатор. Дорога вела через поле. С одной стороны, совсем рядом ласково плескалось озеро, словно нашептывало что-то. С другой – росли камыши, и Макаров неожиданно поморщился – они до боли напомнили ему бирюковские болота, от событий на которых он, оказывается, отошел еще не полностью. Интересно, если пойдут затяжные дожди, здесь можно будет проехать?

Впрочем, думать о возможном апокалипсисе было некогда. Дорога, изгибаясь и виляя по полю, уже привела их к большим деревянным воротам, крепящимся на чугунной, очень добротной ограде. За воротами обнаружился большой трехэтажный дом с красной черепичной крышей, на первый взгляд крайне недешевой, выложенная качественной плиткой парковка на шесть машин, увитая покрасневшими листьями дикого винограда уличная беседка с большим крытым мангалом рядом, а также три домика поменьше, чуть в отдалении. Усадьба.

На парковке стояли ярко-алый «Порше», микроавтобус «Фольксваген» и скромный «Опель». У мангала коренастый здоровый мужик в стеганой безрукавке поверх спортивного костюма укладывал ровной стопкой дрова. Он повернулся и посмотрел на паркующуюся машину. Макаров по профессиональной привычке успел отметить острый взгляд, брошенный из-под лохматых бровей, и короткую ухмылку, на мгновение искривившую полные, хорошо очерченные губы. Что ж, к гостям тут относятся снисходительно, так и запишем.

От входных дверей к ним уже спешила ладно скроенная молодая женщина с короткой стрижкой на светлых густых волосах. Как равнодушно отметил Евгений, довольно симпатичная, не более. Такие скромные тихони были не в его вкусе. Яркие броские брюнетки с вызовом в томном взоре заставляли его кровь закипать, и, если уж проводить гастрономические параллели, то он предпочитал мясо, а не рыбу.

– Здравствуйте, – скороговоркой заговорила женщина, – рада приветствовать вас в усадьбе. Меня зовут Даша, я соорганизатор этого тренинга, точнее сказать, менеджер. Со всеми вопросами, связанными с вашим пребыванием здесь, можете обращаться ко мне. Сейчас мы пройдем к администратору, где вы сможете получить ключи от своих комнат. Екатерина Холодова, автор «Открытого театра», приедет чуть позже, поэтому официальное знакомство и старт программы состоятся вечером, после ужина. Пока же вы можете располагаться и отдыхать. На первом этаже, в гостиной, накрыт чай с пирогами. Часть гостей уже приехала, но еще не все.

– И сколько человек участвует в этом безумии? – спросил Макаров, привыкший вникать в детали. В его работе от деталей частенько зависела жизнь.

– Организаторов трое: автор методики Екатерина Холодова, я и наш костюмер Маргарита Романовна. Вместе со мной приехал гость, господин Сэм Голдберг. Он не участвует в программе «Открытого театра», но проведет эту неделю тут, с нами. Кроме того, в доме живет еще одна семья, которая просто приехала отдохнуть. Они забронировали номер еще до того, как я выбрала этот гостевой дом для нашего мероприятия, но я уверена, что они нам не помешают. Это семейная пара с двумя детьми. Собственно участников «Открытого театра» девять человек, включая вас троих. Один коттедж пустует, во втором живет деловой партнер Михаила Евгеньевича, это муж нашей хозяйки Татьяны и владелец усадьбы. Третий – принадлежит самим хозяевам.

«Всего около двадцати человек, это не считая администраторов, горничных и поваров, – быстро посчитал Макаров. – С одной стороны, довольно много, тихого спокойного отдыха не получится. С другой – шансы найти себе пару для короткого романа все-таки есть». Настроение у него продолжало повышаться, хотя он и сам не мог сказать, от чего именно.

Стоять на улице было холодно, изо рта шел пар, ноги в тонких ботинках начали примерзать к плиткам парковки. Мужик у мангала, видимо, тот самый Михаил Евгеньевич, продолжал кидать косые, недружелюбные взгляды. На человека, у которого мог быть деловой партнер, он не походил ни капельки, да и бог с ним. С озера дул резкий ветер, стеливший траву вдоль земли и заставлявший возмущенно шептаться деревья.

– Женька, ты идешь или стоишь? Холодно же, – позвал друга Игнат, уже доставший из багажника сумки.

– Да, иду. – Макаров скинул с себя так не вовремя охватившее его оцепенение, подхватил свою сумку, запер машину и поспешил ко входу в дом. Рядом с ним шла менеджер, Даша, кажется. Ветер трепал ее стильную стрижку, открывая тонкую шею и маленькие, розовые от холода уши с сережками-гвоздиками в просвечивающих на осеннем солнце мочках. От чего-то их вид Макарова умилил. Он придержал тяжелую дверь, пропуская молодую женщину вперед, и она поблагодарила его кивком головы, машинально, словно и не заметив.

Макаров усмехнулся про себя и тут же замер, пригвожденный к месту невиданной картиной. У стойки администратора стояла ослепительная красавица. Длинные каштановые волосы, в художественном беспорядке рассыпавшиеся по безукоризненной спине, тонкая шея с приличным бриллиантом в ложбинке, тонкой лепки лицо, над которым не покладая рук трудился высококлассный косметолог, огромные глаза с плещущейся в них синевой, высокая грудь, тонкая талия, округлая попка, длинные стройные ноги… Дальше он не успел ничего разглядеть, потому что закашлялся от нехватки воздуха. Оказывается, заметив диву, он перестал дышать.

В сторонке понимающе засмеялся Игнат. Менеджер Даша оглянулась, оценила ситуацию, и ее лицо тут же приобрело скучающее выражение, как будто она что-то для себя поняла про него, Евгения Макарова. Впрочем, мнение какой-то там Даши его совершенно не интересовало, в отличие от знойной красавицы у стойки.

Она уже закончила выяснять то, что ее интересовало, и отошла, уступив место Игнату с Настей. Макаров решил не терять времени даром.

– Здравствуйте, разрешите представиться. Меня зовут Евгений, можно Женя. А вас?

Она еще не успела ответить, а Макаров уже разглядел и прозрачную чистоту бриллианта между ключицами, и фирменный знак Шанель на крохотной сумочке с цепочкой через плечо, и крупный логотип Гуччи на вставленном в джинсы ремне из мягкой коричневой кожи. Разглядел и вспомнил, что на нем самом спортивный костюм, купленный в «Спортмастере» и кроссовки «Адидас» сомнительного происхождения.

Красавица по «адидасу» скользнула небрежным профессиональным взглядом и едва заметно улыбнулась.

– Меня зовут Паулина, – впрочем, довольно доброжелательно ответила она. – Предваряя остальные вопросы, сообщу, что я – счастливая жена и мать двоих очаровательных детей.

– Так это вы тут отдыхаете семьей, – промямлил поверженный в прах Макаров. – Нас предупредили – вот, Даша, – что тут в одном из номеров живет пара с двумя детьми.

– Нет, я тут одна. Приехала на актерский ретрит. Муж и дети остались дома, потому что они с уважением относятся к моим увлечениям, – улыбнулась Паулина. Улыбка у нее была потрясающая, хотя что с этого толку. – Семья тут действительно отдыхает, занимает соседний с моим номер на третьем этаже, но я эту неделю планирую провести в приятном одиночестве. Не считая занятий, конечно.

Сказано все было предельно ясно, и Макаров невольно закручинился, поскольку деваха была красивая и, сразу видно, дорогая. Впрочем, зачем ей нищий разведенный мент, пусть даже и в качестве краткосрочного увлечения? Такие для жизни имеют упакованных мужей с каким-нибудь банковским или даже нефтегазовым бизнесом, а для развлечения фитнес-тренеров с кубиками на животе. Ни нефтяной скважины, ни кубиков в анамнезе у Макарова не было.

Игнат с Настей уже получили ключи от своей комнаты на втором этаже, и администратор обратилась к Евгению. Он заставил себя сосредоточиться, стараясь понять, что именно ему говорят.

– Ваш номер на первом этаже. С вами будет жить молодой человек.

– Какой молодой человек? – Макаров отчего-то был уверен, что его ждет одноместный номер, как в отменившейся Турции. К присутствию соседа он был не готов.

– Он еще не приехал, – вступила в разговор Даша. – В нашей группе есть женщина с двумя детьми. Она живет в одном номере с дочкой, а ее сын делит номер с вами.

– Ребенок? – ужаснулся Макаров, который не любил детей, потому что не умел с ними обращаться. – Скажите, а отдельных номеров тут нет? Я готов доплатить.

– Ну, не такой уж он и ребенок, парню двадцать два года, он студент МГУ. А отдельных номеров нет, мы это обговаривали с Настей, когда она бронировала тур. Ваша троица прислала заявку последней, поэтому все остальные номера были уже заняты.

Макаров бросил уничижительный взгляд на Игната, который стоял в стороне, старательно делая вид, что он тут ни при чем.

– Ладно. Разберемся, – Макаров протянул руку и выхватил ключ, на котором болталась бирка с номером «1». Улучшившееся было настроение снова начало портиться. Да уж, веселая неделька ему тут предстоит, ничего не скажешь!

Игнат с Настей уже поднимались по лестнице, вслед за ними ловко перепрыгивала со ступеньки на ступеньку прекрасная Паулина, решительно и бесповоротно отвергнувшая его ухаживания. Ладно, еще не вечер, может быть, тут найдется кто-нибудь более доступный, пусть даже и не такой прекрасный, как она.

Макаров отпер дверь своего номера, зашел внутрь и с треском захлопнул ее за собой.

Глава вторая

Против своей воли Даша сильно волновалась. С одной стороны, она знала, что предусмотрела тысячу и одну мелочь, а потому все должно было пройти хорошо. С другой – все равно волновалась: вдруг что-то забыла, о чем-то не подумала и кто-то устроит скандал, из-за которого атмосфера в гостевом доме, таком удобном и уютном, станет невыносимой, и гости разъедутся, разочарованные, упрекая себя в том, что подписались на дурацкую авантюру. И Катя расстроится. Ее душевное состояние для Даши было очень важно.

Переживала она и из-за Сэма – прекрасно знала, насколько он может быть невыносим. Но как раз американец не создавал ни малейших проблем: люксом, в который его заселили, остался вполне доволен, про саму усадьбу, а также окружающую ее природу сказал, что они «wonderful», под ногами у Даши не путался, позволяя ей выполнять свои обязанности по встрече и заселению гостей. Сходил на озеро, задумчиво посмотрел на уток, вернувшись, выпил чашку кофе и улегся в номере с книжкой. Ну и слава богу.

Первой проблемой стал один из гостей – высокий, крепкий мужик в спортивном костюме, которому, казалось, все изначально не понравилось. При заселении он устроил скандал из-за двухместного номера, который ему пришлось делить с другим участником выездного ретрита. Он был готов доплатить, чтобы жить одному, но свободных номеров не осталось, а потому купировать скандал Даша не могла при всем своем желании.

Люксов в гостевом доме было два: один занимал Сэм, другой – Катя Холодова. Конечно, можно напроситься ночевать к Кате, на маленький диванчик в небольшой гостиной ее люкса, но Даша жила в номере на втором этаже, по соседству с Сэмом, которому могла понадобиться в любую минуту, а Катин люкс был на третьем. Постоянно бегать по лестницам представлялось довольно сомнительным удовольствием.

На втором этаже располагалось еще два номера: в одном поселился друг склочного мужика со своей девушкой, которые, наоборот, были всем довольны. А во втором – Анна Штейнер, австрийская подданная с русскими корнями, приехавшая в Москву проведать родителей и вдруг решившая отправиться на актерский ретрит в глубинку.

На третьем этаже, кроме люкса Кати, было еще три номера. В одной жила Паулина Колокольцева, ослепительная красавица, при виде которой скандальный мужик сразу начал пускать слюни. Возможно, его плохое настроение было как раз вызвано тем обстоятельством, что Паулина вежливо, но лихо поставила его на место, дав понять, что ничего у него с ней не выйдет. Этот момент Даша вспоминала с плохо скрываемым удовлетворением. В неприкрытом мужском интересе гостя (она специально посмотрела в своих записях, его звали Евгением Макаровым) было что-то столь непристойное, что даже подташнивать начинало.

Второй номер занимала пока не приехавшая Ольга Тихомирова с четырнадцатилетней дочкой. В тренинге принимал участие и ее сын, двадцатидвухлетний Илья, именно ему не повезло делить номер на первом этаже со склочником Макаровым. Последняя комната на третьем была занята той самой семьей с двумя детьми, которые успели забронировать гостевой дом еще до Даши. В другом номере на первом этаже жила приехавшая вместе с Дашей костюмер, отвечавшая за театральный реквизит и музыкальное сопровождение, и еще одна участница, Елизавета Мучникова, к своим тридцати годам сделавшая неплохую карьеру в Газпроме.

Никого не переселить, чтобы избежать скандала. Если только в самом деле попроситься жить к Кате, уступив Макарову свой номер. Вот только что делать с Сэмом? Даша и так чувствовала себя неловко, что притащила американца в глушь и собиралась почти на неделю предоставить его самому себе. Она честно предупредила его, что у нее будет много времени уходить на организационные вопросы и она не может уделять своему гостю много времени. Как ни странно, Сэм сразу согласился поехать.

– Я просто поживу в русской глубинке, – сказал он. – Попробую побыть в шкуре местного человека, с любопытством посмотрю на ваши спектакли. Я вообще люблю смотреть на то, чего не понимаю. А потом, когда ты освободишься, мы проведем в Переславле еще неделю, чтобы выполнить то, ради чего я туда еду.

Конечно, Даша сразу спросила, кого именно он собирается найти и чем она может помочь, однако Сэм велел не бежать впереди паровоза и пока просто заниматься своими делами.

– Всему свое время, – сказал он.

Во всем этом было что-то неправильное, но Даша решила не заморачиваться. Сэм был странным сам по себе – с образом жизни перекати-поле, который он вел, несмотря на огромное состояние, одеждой в стиле «оборванец» и неизбывным одиночеством. В конце концов, может быть, ему и правда хочется просто побыть среди людей, пусть даже и незнакомых.

Эту неделю им всем предстояло провести в довольно разношерстной компании. Почему-то на выездной тренинг записались очень разные люди, как по профессии, так и по возрасту, доходам и образу мыслей. Однако Даша строго напомнила себе, что ничего странного в этом нет. Театральный курс Екатерины Холодовой был призван решать психологические проблемы, а они возникали у людей вне зависимости от их социального статуса. Как говорится, богатые тоже плачут.

Самой Даше в ходе подготовки тренинга стало казаться, что ее собственные слезы наконец-то иссякли. У нее был приличный доход, новая, ожидающая ремонта квартира, любимое увлечение, которое позволяло ей перевоплощаться, становясь совсем другой, а еще Катерина, готовая протянуть руку помощи, если это вдруг понадобится. О чем еще мечтать?

Большинство молодых женщин, оказавшихся в Дашиной ситуации, мечтали бы о новой любви, семье и о детях, но думать об этом пока еще было очень больно, поэтому Даша и не думала. У нее есть театр, на данный момент этого вполне достаточно.

Заселив всех оставшихся гостей, она с облегчением убедилась, что неприятный Макаров успокоился и больше не скандалит. По крайней мере, Илью он в номер пустил безропотно, кивнув в сторону свободной кровати. Не орет, вещи не швыряет – уже хорошо.

В мессенджере была создана заранее группа, куда Даша включила всех участников, чтобы оповещать их о важных событиях и изменениях в программе. Сейчас она сбросила в общий чат сообщение, что всех гостей ждут на веранде к восемнадцати часам – познакомиться и узнать план действий. Сразу после знакомства в семь вечера хозяева усадьбы приглашали на торжественный ужин, который должны были накрыть в каминном зале.

До шести оставалось чуть меньше часа, а Катерина все еще не приехала, поэтому Даша снова начала волноваться. Что она будет делать, если руководитель тренинга опоздает? Как выкручиваться перед собравшимися, людьми, всеми как один непростыми? А если у Кати сломалась машина? А вдруг она попала в аварию? Дашу начало трясти как в ознобе, потому что характером она обладала тревожным и в панику впадала быстро.

Она выскочила на улицу выглянуть за ворота, сама не зная зачем. Холодный сентябрьский ветер тут же куснул ее за голую шею, деловито пробрался под тонкий свитерок, заставив кожу покрыться мурашками. Сентябрь в этом году стоял студеный, словно на дворе начало ноября. Кажется, еще чуть-чуть и снег выпадет. Снег Даша не любила, как и все связанное с зимой, холодом и темнотой.

Вот и сейчас на улице уже начинали спускаться сумерки. Еще час – и вовсе стемнеет, а Екатерина где-то там, на дороге. Даша обхватила себя руками за плечи, чтобы хоть немного согреться. Звонить или не звонить? Показывать свое волнение или не стоит? Актриса Холодова, конечно, никогда не смеялась над Дашей и ее странностями, но зачем давать лишний повод думать, что у тебя с головой не все в порядке?

Стукнула входная дверь, и на пороге появилась высокая мужская фигура. Макаров. Даша ненадолго отвлеклась от мыслей о Екатерине и уставилась на него. Интересно, что ему нужно? Может, сбежать хочет?

Впрочем, как и она сама, Макаров был без верхней одежды, в одном спортивном костюме. Не обращая внимания ни на холод, ни на Дашу, он отошел в сторонку, прислонился к стене дома и закурил. Так вот зачем он очутился на улице. Звонить при нем Кате Даша не собиралась. Она сделала несколько шагов, очутилась у открытых ворот и вышла наружу, вглядываясь в темноту. От напряжения и холодного ветра у нее тут же заслезились глаза. Дорога была пустынна.

– А-а-а-а-а-а! – страшный крик раздался откуда-то из темноты.

Даша подпрыгнула на месте и тут же застыла, не зная, бежать на этот явно взывающий о помощи голос или метнуться обратно к дому, где есть люди. Краем глаза она увидела, как Макаров отшвырнул окурок – тлеющий кончик сигареты описал в воздухе ярко-красную точку и рухнул на плитку. Сам он уже был рядом с Дашей, за воротами, и крепко держал ее чуть повыше локтя, не давая двинуться.

– Что это было? – требовательно спросил он.

Даша пожала плечами.

Крик повторился, теперь в нем были визгливые ноты, которые можно было принять за рвущийся из груди хохот. Кто мог то ли плакать, то ли смеяться здесь, в усадьбе, расположенной в двенадцати километрах от другого жилья?

– Я пойду посмотрю, – решительно сказал Макаров.

– Подождите, не надо, это может быть опасно, – слабо запротестовала Даша. Он посмотрел на нее то ли с жалостью, то ли с отвращением во взоре:

– Именно поэтому я и должен сходить посмотреть.

Там, где кончался забор, довольно далеко от ворот, появились четыре фигуры, две высокие и две пониже. Одна из маленьких фигурок вдруг накинулась на вторую и начала щекотать. Вторая снова закричала:

– А-а-а-а!

– Федя, Санька, перестаньте. Вы тут всех жильцов взбаламутите, – сказала приближающаяся к Даше и Макарову высокая стройная женщина в красном пуховике и с забранными в высокий хвост светлыми волосами. – Вы уж простите, но, пока не наорутся всласть, не успокоятся. – Эти слова предназначались застывшим в воротах людям. – Мы их специально уводим на озеро, чтобы они могли набегаться и выплеснуть энергию. Дети, что тут поделаешь.

Стоящий рядом с ней мужчина коротко усмехнулся, словно извиняясь за балующихся детей, но в то же время признавая их полное право так себя вести. Он тоже был высоким и спортивным. Вытащив что-то из кармана, кажется, портсигар, Даша не успела рассмотреть, потому что движение было таким молниеносным, он закурил, коротко кивнул и прошел дальше.

Только сейчас Даша поняла, что перед ней та самая семья, которая занимает номер на третьем этаже. Дети просто балуются, а она уж невесть что подумала! Впрочем, не она одна. Макаров тоже заволновался, она это видела.

– Кажется, я должен сказать спасибо вам за то, что вы поселили меня на первом этаже, а не на третьем, – сказал он, сплюнул под ноги и повернулся в сторону дома. – Вы идете или предпочитаете нахаживать тут пневмонию?

Даша посмотрела на часы – они показывали уже почти половину шестого. Господи, ну где же Екатерина? К счастью, на дороге появилась белая машина, принадлежащая Холодовой. Через минуту актриса въехала во двор, припарковалась на свободном пятачке, выскочила наружу и бросилась обнимать Дашу.

– Дашунчик, ты меня встречаешь, да? Как мило.

Обойдя машину, она достала из багажника довольно вместительный чемодан, щелкнула брелоком сигнализации.

– Такие пробки в Москве, думала, опоздаю, но нет, ничего, успела. Сейчас вещи брошу, и будем знакомиться со всеми. А ты чего на улице, Дашунчик? Волновалась, что я опаздываю?

Положительно ничего нельзя было скрыть от этой женщины.

– Захотелось воздухом подышать, – уклончиво сказала Даша, чувствуя, как спадает напряжение, вызванное Катиным отсутствием, и уходит страх из-за непонятного крика, оказавшегося всего-навсего детской шалостью.

– Смотри не простудись, ты мне здоровая нужна, – погрозила пальцем Екатерина, и они все наконец-то зашли в дом, показавшийся после холода улицы теплым, гостеприимным и комфортным.

В шесть часов все гости собрались на крытой террасе, из которой открывался замечательный вид на озеро и пламенеющие вдали деревья близкого леса. Пошел дождь. Крупные капли стекали по стеклам французских – в пол – окон, сквозь которые было видно вспоминающую об ушедшей свежести траву, еще зеленую, но уже пожухлую, увядающую.

Под навесом дымился мангал, на котором хозяин усадьбы Михаил Евгеньевич собирался что-то жарить к ужину. Сам он, несмотря на дождь, суетился рядом, в брезентовом дождевике, накинутом поверх стеганой куртки, шебуршил дрова толстой витой кочергой да раскладывал на большой решетке что-то завернутое в фольгу, то ли мясо, то ли рыбу.

Чуть вдали над озером поднимался туман, видимо, от того, что вода была сейчас теплее воздуха. Даша вспомнила его вечернюю колкость и зябко повела плечами, хотя на веранде было тепло.

– Я рада приветствовать всех вас на нашем актерском ретрите, – говорила тем временем Катя, высокая, стройная, с забранными в строгий пучок волосами. Ее тонкое одухотворенное лицо выглядело сейчас особенно красивым. Катя всегда неимоверно хорошела за работой. – Наш с вами распорядок будет таким. С понедельника по среду в первой половине дня мы будем проходить теорию. Я расскажу вам о системе Станиславского, о приемах и методах, которые позволяют раскрепоститься на сцене. После обеда мы будем разыгрывать импровизации, в ходе которых каждый из вас сможет понять, каково это – проживать ту или иную эмоцию. Вы также сможете сами придумать или вспомнить из своего опыта ситуацию, в которой вы не знали, как быть, или вам бы хотелось поступить иначе. Убеждена, что, проиграв ее, вы сможете легко найти выход из трудного положения. Собственно говоря, именно на этом и основан психотерапевтический эффект нашего театра.

Даша улыбнулась: со всем сказанным она была совершенно согласна, а в эффективности Катиного подхода убедилась на собственном опыте. Она оглядела собравшихся, чтобы оценить степень их возможного скепсиса. На лице Лизы Мучниковой, работающей в Газпроме, она прочитала что-то похожее на внутреннюю борьбу, словно девушка и хотела поверить Катиным словам и не могла преодолеть свое рациональное нутро.

На лице Анны из Австрии был написан неожиданный интерес, словно, отправляясь в усадьбу, она даже не представляла, чем им тут предстоит заниматься, а сейчас, узнав, сочла это забавным. На лицах мужчин – Игната и Евгения – читалась откровенная скука, им все эти экзерсисы были совсем не нужны и неинтересны. Скучающей и напряженной выглядела и девушка Игната Настя, хотя Даша была убеждена, что вся троица оказалась здесь именно из-за нее.

Понимание и внутреннее удовлетворение сквозило сквозь идеальные черты красавицы Паулины. Интересно, от каких внутренних проблем с помощью театрального искусства собиралась избавиться эта холеная жена богатого мужа, который, как знала Даша из Интернета, был почти на тридцать лет старше своей прекрасной жены?

И только у двоих человек на веранде глаза горели огнем: это были Ольга Тихомирова и ее старший сын Илья. Женщина даже молитвенно сложила руки на груди, раскачиваясь в такт Катиным словам, словно от них зависела ее жизнь. А молодой человек смотрел на актрису так внимательно, что на мгновение Даше показалось – на той вспыхнет одежда. Ее слова отзывались в них так явно и больно, что даже смотреть на это было невыносимо. Даша отвернулась.

Теперь в поле ее зрения оказался Сэм, который занимался тем же, чем и она сама, – наблюдал. Его ровный, ничего не выражающий взгляд перебегал с одного участника встречи на другого, подолгу ни на ком не останавливаясь, но он явно делал какие-то выводы относительно каждого из присутствующих, и на мгновение Даше стало неприятно. Он был чужим, далеким от их жизни и проблем человеком, при этом не участвовал в ретрите сам, что давало Сэму преимущество перед остальными. Становясь свидетелем их маленьких тайн, он никак не рисковал тайнами собственными.

Даше вдруг стало интересно, а что именно понимает американец Сэм, не владеющий русским языком. Конечно, он говорил, что вырос в России, но уехал так давно, что основательно подзабыл когда-то родной язык. По крайней мере, в разговоре с Дашей он всегда предпочитал английский. Может быть, его сосредоточенный вид связан именно с тем, что он силится понять все оттенки беседы? А легкая ирония в глазах – с тем, что он просто посмеивается над собой.

– Следующие дни мы посвятим репетиции нашего главного спектакля, – продолжала между тем Катя. – Премьеру сыграем в субботу, накануне дня отъезда. А пока сегодняшний вечер я предлагаю оставить для знакомства друг с другом. Предлагаю сделать это тоже в форме маленького представления. Вспомните или придумайте историю, которая характеризует вас как нельзя лучше, а затем сыграйте ее для остальных.

– А это обязательно? – Это спросил Макаров, который выглядел донельзя мрачно. – Можно просто представиться без всех этих глупостей? Я, знаете ли, в актеры не рвусь и в душещипательные театральные эффекты не верю. Можно я побуду просто зрителем?

– Ну, конечно, можно. – Катя кротко улыбнулась, потому что умела находить подход к самым разным людям, в том числе к невоспитанным и с дурным характером. – Давайте будем исходить из того, что вы все здесь на отдыхе, а потому имеете полное право делать только то, что хотите. Договорились?

Макаров кивнул – его это, по всей вероятности, устраивало.

– Вот и замечательно, – сказала Катя. – Те, кто не хочет, не обязаны ничего придумывать и могут за ужином просто коротко рассказать о себе. Кто готов – у вас есть время подумать и составить план своего маленького выступления.

– А можно мне тоже поучаствовать? – спросил, обращаясь к Кате, Сэм.

Говорил по-английски, но сам вопрос неопровержимо доказывал, что он все понял.

– Да, конечно, – тоже перешла на английский Катя.

– Я прошу прощения за то, что вмешиваюсь. Я здесь просто гость. Но мне вдруг стало любопытно. – Теперь Сэм говорил по-русски, немного медленно и со странным акцентом, но четко и правильно. – Почему бы не попробовать что-то новое. Вы не находите?

– Ух ты. – Паулина сверкнула своими прекрасными глазами и захлопала в ладоши от восторга. – Как интересно! Я была уверена, что вы – иностранец, а вы, оказывается, говорите по-русски. Где вы так хорошо выучили наш язык?

– Всему свое время. – Сэм улыбнулся, явно довольный произведенным впечатлением. Даша внезапно подумала, что своей манерой поведения и реакцией на внешние обстоятельства он уже не в первый раз напоминает ей ребенка. – За ужином я обязательно о себе расскажу.

Непонятно от чего, но в этот момент Даша испытала безотчетную тревогу. Она по-прежнему не знала, зачем Сэм приехал в такую глушь и кого собирается искать в стране, в которой не был несколько десятков лет. Но ей не нравилось, что его секрет (а она даже не сомневалась, что за всем этим скрывалась какая-то тайна) вот-вот станет достоянием гласности.

«Надо успеть поговорить с ним до ужина, – решила Даша. – Выяснить, что он хочет мне поручить и что собирается о себе рассказать. В конце концов, он очень богатый человек, а значит, легко может стать добычей злоумышленника».

– А по-китайски вы, случайно, не говорите? – спросил у Сэма Илья. – Я, знаете ли, студент-китаист. Английский у меня свободный, а вот в китайском я бы с удовольствием попрактиковался.

– Случайно говорю, хотя и немного. Когда я был вынужден заниматься семейными делами, то имел дело с китайскими партнерами и даже два года жил в Шанхае.

Он вдруг перешел на незнакомый Даше, «птичий язык», на котором Илья стал с воодушевлением ему отвечать.

– Кажется, наш клуб по интересам сложится даже удачнее, чем мы планировали, – шепнула на ухо Даше присевшая рядом Катя. – Не знаю, как ты, а я предвкушаю очень интересную неделю.

– Поживем – увидим, – уныло сказала Даша, которую все не оставлял тревожный настрой. – А пока я пойду проверю, все ли готово к ужину.

* * *

Наблюдать за собравшимися Макарову было любопытно – уж больно разношерстная, на его взгляд, подобралась здесь компания. Благообразный иностранный старикашка, внезапно заговоривший по-русски, эталонная красавица Паулина, так обидно отвергшая его ухаживания, молодая, но уже преисполненная собственной значимости особа, работающая в Газпроме, простоватый Игнат и такая же Настя, живая хохотушка Анна с глазами, слишком серьезными для ее оживленного поведения, длинный нервный парень, увлекающийся китайским языком, его словно раз и навсегда испуганная мамаша, у которой, говорят, имелась дочка, но Макаров ее пока не видел.

«У нашей Сашеньки сложный характер», – словно извиняясь, объяснила необходимость отнести ужин в номер мать. Спорить никто не стал.

Сам Макаров, чувствовавший свою полную неуместность, уже перешел из состояния беспричинной злобы на весь белый свет к веселому удивлению, с которым оглядывал публику, пытаясь понять, зачем они все здесь собрались.

В то, что с помощью театрального искусства можно решать внутренние проблемы, он не верил ни капельки. Да и проблем у него никаких не было. Бывшая жена любила повторять, что Макаров прост как банный веник, и своей простотой он, пожалуй, даже гордился, потому что сложных людей не понимал и побаивался. Они были способны на что угодно, включая расчленение трупа.

Помимо участников театральной сходки во главе с актрисой Екатериной Холодовой, которую Макаров смутно помнил по какому-то давнему сериалу, за столом еще сидела менеджер Даша, та самая, которой он с ходу так сильно не понравился, что она даже не пыталась скрыть свою антипатию, смотрела неприязненно и холодно, а также дама лет сорока, которую представили как костюмера Маргариту.

К общему столу вышли также хозяева усадьбы – Татьяна и Михаил Евгеньевич, а также гостящий в отдельном домике бизнесмен, представившийся Игорем Арнольдовичем. Спустилась к ужину и семейная пара с двумя шумными детьми, которым, впрочем, было накрыто чуть в сторонке, чтобы они не мешали остальным гостям.

Татьяна оказалась высокой худощавой женщиной в длинном, практически в пол платье, поверх которого был надет домашний фартучек. Выглядела она опрятно и скромно, глаза в основном опускала долу, слушала, что ей говорят, внимательно, сама в разговор почти не вступала, ловко и споро подавала блюда и убирала грязные тарелки.

Михаил Евгеньевич колдовал у мангала, и сначала по тарелкам разложили запеченную в фольге рыбу, затем очень вкусные домашние колбаски, свиные и говяжьи, потом запеченные на открытом огне овощи и, наконец, огненный шашлык, к подаче которого Макаров уже был так сыт, что даже малость осоловел.

Одновременно с трапезой шло обещанное знакомство с участниками. Первой на правах ведущей выступила Екатерина Холодова. Встав из-за стола, она вышла на сооруженную в конце террасы сцену, сложила руки на груди, уперев указательный палец в тонкие, изящно очерченные губы, уставилась за окно, за которым, не переставая, шел дождь, и замолчала.

Взгляд ее проникал за стекло и, казалось, уносился куда-то в другие миры, далеко-далеко от усадьбы и сидящих на террасе людей, взоры которых были сейчас прикованы к Екатерине и ее нежному одухотворенному лицу. Макаров внезапно поймал себя на мысли, что пытается понять, о чем сейчас думает эта женщина. Вспоминает первую любовь? Волнуется из-за чего-то важного? Мечтает о несбыточном? Даже звон вилок постепенно стих. Собравшиеся перестали жевать и как завороженные смотрели на актрису, не в силах оторвать от нее глаз.

Наконец она легонько вздохнула, повернулась к собравшимся и мимолетно улыбнулась:

– Двести шестьдесят восемь.

Три десятка глаз с недоумением уставились на нее. Актриса снова улыбнулась, теперь уже широко, открыто.

– Вы наверняка хотите узнать, о чем таком трагическом я думала, пока держала паузу. А я считала про себя. Досчитала до двухсот шестидесяти восьми. Этому нехитрому трюку меня научил мой театральный педагог Юрий Мефодьевич Соломин. Я как-то спросила, о чем нужно думать для того, чтобы во время паузы удерживать внимание зрителя? И он ответил: «Просто считай». Вот об этом, а также о других маленьких актерских секретах и пойдет речь на нашем выездном ретрите. Я уверена, что будет интересно всем, даже сомневающимся, – она лукаво посмотрела на Макарова, и тот, неожиданно для самого себя, покраснел.

– А сейчас я уступаю сцену следующему нашему гостю. Ну, кто рискнет?

Первым вызвался «китаист» Илья, разыгравший смешную сценку своего первого разговора с преподавателем на китайском. Исполнял он сразу две роли, быстро и ловко пересаживаясь с одного стула на другой. К концу его легкой и довольно смешной импровизации все собравшиеся уже знали о том, почему молодой человек выбрал изучение китайского, где планирует работать после окончания МГУ и зачем приехал в Переславль вместе с матерью.

– Я ищу себя, – коротко сказал он. – И попробовать себя в новой роли – неплохой вызов самому себе.

Все аплодировали, хотя, с точки зрения Макарова, звучало это претенциозно и выспренно. В его двадцать три поиск себя в основном шел через посиделки в дружной компании с дешевым вином, девчонок, чьи имена было не так-то просто вспомнить наутро, прогулянные лекции, потому что после ночной разгрузки вагонов неудержимо клонило в сон, замусоленные конспекты, которые, по жребию, писал кто-то один, а использовали при подготовке к экзамену все остальные. Поколение Евгения Макарова не было склонно к экзистенциальному кризису, и за это времени, в котором он рос и взрослел, Макаров был благодарен. Как и за то, что поиск себя никогда не значился в числе его жизненных приоритетов.

Сам он, выйдя на сцену, быстро и коротко отстрелялся, сообщив, что работает в уголовном розыске, здесь оказался по недоразумению, а потому предпочитает быть зрителем, а не актером, после чего сел на место, отдавая дань запеченной рыбе и нимало не заботясь о произведенном впечатлении. Затем наступила очередь Игната, который рассказал, что приехал сюда за компанию со своей девушкой, сам театром не увлекается, предпочитая поисковое движение, но поклялся – ему все очень интересно.

Затем на сцену, краснея и смущаясь, вышла сама Настя. Стоя под обращенными на нее взглядами, она мучительно краснела и лепетала что-то невразумительное о своей любви к искусству и о возможности испытать новые ощущения. Совершенно не к месту Макаров вдруг подумал, что звучало это совершенно неубедительно. На мгновение ему снова стало интересно, какая сила заставила Настю сдать уже оплаченные путевки и отказаться от двухнедельного отдыха в Турции ради этого вот позора, но тут Настя, отмучившись, села на свое место, и сцену занял забавный американец.

Посредине он поставил удобное кресло и уселся, обеспечив себе полный комфорт. В руке он держал карманные часы на длинной цепочке, кажется золотые. Их крышка, инкрустированная крупными, явно драгоценными камнями, переливалась в свете электрических ламп, и все собравшиеся невольно следили за этими вспышками, словно загипнотизированные.

«Вполне подходит для лекции о роли и значении реквизита, – невольно подумал Макаров. – Вообще, надо признать, что этот семинар, или как его там, очень даже полезен мне для работы. Тренировать наблюдательность и выводить причинно-следственные связи я на этой неделе смогу вдоволь».

– Разрешите представиться, меня зовут Сэм Голдберг, – неторопливо сказал американец. Его странный акцент завораживал так же, как мерное покачивание драгоценных часов. Интересно, не гипнотизер ли он. – Когда-то давно, очень давно я жил в России. Точнее, тогда в Советском Союзе. Вместе со своими родителями я эмигрировал из страны в семьдесят первом году. Тысяча девятьсот семьдесят первом, – зачем-то уточнил он. – Тогда мне было двадцать шесть лет.

Макаров произвел нехитрые математические расчеты. По всему выходило, что сейчас дедку семьдесят четыре, и надо отдать ему должное, выглядит он гораздо моложе, да и вообще в неплохой физической форме. Евгению была не очень интересна чужая жизнь, но все остальные слушали очень внимательно. Особенно Настя. У нее даже рот приоткрылся. Макаров усмехнулся, потому что, по его наблюдениям, любопытными были люди, собственная жизнь которых скучна и бедна на события.

Американец тем временем рассказывал о первых годах жизни в Израиле, стране, к которой он никак не мог привыкнуть. Хорошо хоть из-за врожденной способности к языкам не было проблем с ивритом, а потом и с работой. Но работать Сэм не любил, обязанностями своими тяготился, от жаркого климата страдал и больше всего на свете мечтал переехать куда-нибудь еще, лучше всего – в Америку. И его мечта осуществилась спустя шесть долгих лет.

– Сначала фирма, где я работал, отправила меня в США в трехмесячную командировку. Уже через неделю я понял, что эта страна мне подходит. Я желал остаться здесь во что бы то ни стало. Тут мне повезло в первый раз, потому что я познакомился с Клэр.

Клэр оказалась старше Сэма на четыре года, но разница в возрасте не имела значения. У нее были достоинства, перевешивавшие и годы, и простенькую внешность, и толстые, словно слоновьи, ноги. Родители Клэр, точнее, ее отец, были весьма состоятельными людьми, готовыми на все ради счастья единственной дочери – она никак не могла выйти замуж, придирчиво перебирая женихов, которых ей находила семья.

Конечно, не о таком зяте, как Сэм Голдберг, мечтал отец Клэр, но выбирать особо не приходилось, тем более что она стояла на своем: выходит замуж за молодого израильтянина, и точка. А если родители не готовы принять его в семью, значит, она уедет вслед за ним в Израиль.

Признаться, подобного исхода событий Сэм немного побаивался, но, как показало время, совершенно зря. Расставаться с Клэр ее родители были не готовы, а потому скрепя сердце согласились на брак.

– Подождите, я не поняла, а вы ее любили? – спросила вдруг Анна. – Прошу прощения за свой вопрос, но я тоже переехала в другую страну, потому что вышла замуж, и многие люди, включая моих ближайших подруг, были уверены, что я сделала это по расчету. Мой муж намного старше меня, но, видит бог, я решилась на перемены в жизни только потому, что действительно влюбилась. А вы?

В ее глазах горел какой-то непонятный Макарову огонь, и ему вдруг стало интересно, отчего это она так разволновалась.

– Скажем так. Я ее уважал, – немного помолчав, ответил Сэм. – Благодаря ей я получил американское гражданство, ее отец взял меня на работу и купил нам первый дом. Кстати, именно в его фирме я возглавил направление работы с Китаем, часто ездил туда в командировки и выучил язык. В общем, моя жизнь круто изменилась благодаря Клэр. И я дал сам себе зарок, что не брошу ее, что бы ни случилось. И в горе, и в радости, пока смерть не разлучит нас. Я пообещал себе, что буду ее мужем до тех пор, пока сама Клэр этого хочет.

– И что? Она долго хотела? – с любопытством в голосе спросила Паулина.

– Всю жизнь. Она очень меня любила. Мы с ней за тридцать лет совместной жизни даже не поссорились ни разу. Точнее, одна ссора все-таки была. Клэр хотела иметь детей, но в первые годы у нее никак не получалось забеременеть. Она очень переживала, а я, признаться, радовался: у меня не было ни малейшей тяги к отцовству. Но вот спустя два года с блеском в глазах она сказала мне, что ждет ребенка. Ей уже шел тридцать девятый год, это могло быть опасно, и я тогда предложил прервать беременность, чтобы не рисковать. Боже, как она кричала! В общем, после бурной ссоры, проведя ночь в гостевой комнате, я вдруг понял, что, если ее желание стать матерью так велико, значит, я должен его поддержать. В конце концов, это была не такая уж и большая плата за ту жизнь, которую я вел благодаря своей жене. Так в 1980 году у нас появилась дочь. Дженни.

Макаров снова посчитал в уме, и получилось, что этой неведомой дочери сейчас тридцать девять лет. Правда, это неожиданное знание абсолютно ничего ему не давало. Михаил Евгеньевич внес еще одну порцию шашлыков, наконец-то тоже сел к столу, налил рюмку водки и чокнулся со своим деловым партнером, который сидел на краю стола с откровенной скукой на лице. Ему все происходящее, похоже, было так же неинтересно, как и Макарову.

– Сэм, вы никогда раньше не говорили о том, что у вас есть дочь! – воскликнула Даша. – Мы два раза провели вместе по десять дней, но вы даже не обмолвились об этом. Я была уверена, что вы одиноки. Вы же все время путешествуете.

– А почему наличие у меня дочери должно влиять на мою любовь к путешествиям? – удивился американец. – Конечно, я согласился с тем, что у нас будет ребенок, и до совершеннолетия Дженни я выполнял свои родительские обязанности в полной мере, но я никогда не чувствовал ни капли того, что принято называть отцовскими чувствами, и мы с дочерью совершенно чужие люди.

– Как это? – не поняла Настя.

Макаров со слов Игната знал, что девушка выросла в многодетной семье и была очень привязана к родителям, братьям и сестрам.

– Ну так. – Американец пожал плечами. – После школы дочь поступила в университет и уехала из дому. Она сделала неплохую карьеру, состоялась в жизни, чему я, конечно, очень рад. Но мы не видимся и не переписываемся, потому что оба не имеем такой потребности. Нас связывала только Клэр, к которой мы оба были привязаны, но после ее смерти я ни разу не видел Дженни.

– И сколько же вы не виделись? – продолжала задавать вопросы Настя.

– Десять лет.

– И все это время вы путешествуете по миру?

– Не совсем. После смерти Клэр я привел в порядок дела, выполнил свой долг по отношению к ее памяти, а потом продал наш дом и практически все имущество, после чего и начал вести кочевую жизнь. Я мечтал посмотреть Европу, поэтому сначала обосновался на полгода в Париже, потом переехал в Лондон, затем в Мадрид, Амстердам, Прагу. Вот уже восемь лет, как я постоянно перебираюсь с места на место, не привязываясь ни к какому-то одному, не отягощая себя недвижимостью. Живу в отелях, лучших и самых комфортных, питаюсь в ресторанах, знакомлюсь с новыми местами, включая глубинку, обычно не вызывающую интереса у туристов. Иногда наведываюсь в Израиль, у меня же там остались родственники, но эту страну я не люблю, потому что меня там не понимают, как это ни печально.

– И в чем же заключается это непонимание? – хищно улыбаясь ярко накрашенным ртом, спросила Анна.

– Они не понимают, как можно сорить деньгами и переплачивать за то, что можно купить дешевле. К примеру, в последний раз я приплыл в Израиль с Кипра. Туда ходит паром, билет на который стоит сто шестьдесят евро. Я же нанял яхту, которая перевезла меня за десять тысяч. И мои соотечественники никак не могли взять в толк, зачем выкидывать деньги, если можно сэкономить. Но я не привык экономить, я привык обеспечивать себя всем самым лучшим. Мне не так долго осталось жить на этом свете, чтобы я жертвовал своим комфортом из-за денег. Мне все равно будет некому их оставить. Поэтому мои деньги нужны мне при жизни, а не после смерти.

– Почему же вам некому оставить свои деньги, если у вас есть дочь? – отчего-то семейный уклад Сэма Голдберга волновал австриячку Анну сильнее, чем всех остальных.

– Моя дочь – взрослый, самостоятельный человек, который достаточно зарабатывает, чтобы обеспечить себя и своих детей. Она – преуспевающий юрист, и за ее будущее я спокоен, тем более что после смерти Клэр она получила неплохое наследство, доставшееся той от отца. Моя дочь – обеспеченная женщина, и долгое время я вообще не собирался включать ее в мое завещание.

Этот человек будто бравировал своим эгоизмом. Как ни странно, его позиция вызывала у Макарова даже некоторое уважение. По крайней мере, он не пытается выглядеть лучше, чем есть на самом деле. Вот только понять бы еще, зачем он вообще все это им рассказывает.

– А откуда у вас деньги, если весь капитал семьи вашей жены ушел к дочери? – спросил вдруг Михаил Евгеньевич, отвлекшийся от разговора со своим то ли другом, то ли гостем, то ли начальником. – Почти десять лет переезжать с одного места на другое и ни в чем себе не отказывать – дорогое удовольствие. Или вы в Китае так разбогатели?

– Нет, конечно. – Американец добродушно улыбнулся и снова покрутил в руке часы. Отблеск драгоценных камней упал на потолок, стены, зайчиком заглянул в пышущий огнем камин. – Я же вам сказал, что, когда я женился на Клэр, мне повезло в первый раз в жизни, но был еще и второй. Видите ли, когда родилась Дженни, тесть подарил мне деньги. Сумма была не очень большая, но я взял кредит в банке и купил здание на Манхэттене. Офисный небоскреб, который я тут же начал сдавать, чтобы на вырученные средства расплачиваться с ипотекой.

Он прикрыл глаза, словно вспоминая что-то, и коротко рассмеялся.

– Клэр была крайне обеспокоена этой покупкой. Здание стоило двести пятьдесят тысяч долларов, и сорок лет назад это были очень большие деньги. Ссуду я выплатил довольно быстро, потому что сдача офисов в аренду уже тогда была прибыльной. Но ни Клэр, ни даже ее отец, который был очень деловым человеком, очень, не могли предположить, что спустя несколько десятилетий цены на недвижимость взлетят и это здание будет стоить уже пятьдесят миллионов. Я по-прежнему сдаю его в аренду, и деньги, которые переводит мой поверенный, позволяют мне вести именно такой образ жизни, который мне нравится. Денег у меня столько, что я все равно не успеваю их тратить. В одежде и еде я неприхотлив, так что путешествия с комфортом легко могу себе позволить.

– Вы что, миллионер? – спросила «Лиза из Газпрома», как про себя назвал ее Макаров.

– Да, – спокойно ответил американец. – Но в этом, надо признаться, нет моей заслуги. Мне просто повезло.

Дождь за окном припустил с новой силой. Косые струи били в стекла террасы с такой силой, что удары гулом отдавались даже в каминном зале. Снаружи не видно ни зги, казалось, небо, плача, упало на землю и теперь и лежало ничком, не в силах подняться. В жарко натопленном зале было уютно и безопасно, но Макарова внезапно бросило в озноб только от одной мысли о бушующей за окном непогоде. Ураган надвигается, что ли?

– А сюда вы зачем приехали? – Анна задала Сэму новый вопрос, и Макаров вдруг почувствовал, что страшно устал от всех этих ненужных ему подробностей чужой жизни. – Из любви к путешествиям?

– Не совсем. – Голдберг откинулся на спинку своего кресла, снова поиграл с часами, которые, казалось, притягивали к себе все взгляды. Хорошо еще, что люди в усадьбе собрались приличные, на золотую цацку с драгоценными камнями вряд ли позарятся. – Видите ли, я приехал в Россию, чтобы найти своего ребенка.

– Как это? – не понял китаист Илья. – Ваша Дженни что, в Россию перебралась? И вы решили восстановить с ней отношения на старости лет?

– Нет, к Дженни это не имеет ни малейшего отношения, – покачал головой американец. – Так получилось, что у меня есть еще один ребенок.

Ему снова удалось привлечь внимание аудитории, которая, казалось, забыла о том, что другие участники тоже ждут своей очереди рассказать о себе. Несмотря на то что Сэм не разыгрывал никаких сцен, а просто говорил, сидя на сцене, аудиторию он держал намертво, словно упиваясь своим неожиданным артистическим успехом.

Он рассказал, как в восьмидесятом году прошлого века, вскоре после рождения дочери, поехал на родину, в Советский Союз, – повидать оставшихся там друзей, которых не видел девять лет. Причиной его отъезда стало рождение Дженни. Плачущий по ночам ребенок, который занимал все мысли Клэр, изрядно утомил никогда не мечтавшего об отцовстве Сэма, а потому мысль о возможном отпуске приходила ему в голову все чаще. Поводом же для поездки оказалась Олимпиада-80, проходившая в Москве. Американский гражданин Сэм Голдберг не вызвал подозрений у советских властей и с уехавшим в Израиль Семеном Голдбергом никак не ассоциировался. Визу ему дали быстро, и летом восьмидесятого он оказался в Москве.

– Там я встретил единственную в моей жизни любовь, – рассказывал Сэм.

Отсветы бушующего в камине пламени ложились на его лицо, которое словно молодело на глазах. Морщины, неизбежные к семидесяти годам, словно разглаживались, съедаемые огнем – тем, что, похоже, бушевал сейчас в груди американца.

– Мы провели вместе всего три дня. Три дня и две ночи, а потом расстались навсегда. За связи с иностранцами тогда если и не наказывали сурово, как за четверть века до этого, но все равно по головке не гладили. Она была студенткой, я не запомнил какого института. Я даже не знал ее настоящего имени. Она представилась как Жаворонок, так я ее и звал. В наше последнее утро я умолял ее не уходить. Тогда она спросила, готов ли я жениться на ней и увезти с собой, в Америку. Что я мог ей ответить кроме правды? В Америке у меня были жена и дочь. Благодаря Клэр я получил гражданство, а ее отец дал мне работу. Дело даже не в том, что я не был готов всего этого лишиться. Я так потерял от Жаворонка голову, что в тот момент согласился бы на любое безумство, но с маленькой оговоркой, – если бы это касалось только меня. Но моя готовность поменять жизнь, отказаться от всего, к чему я так долго шел, взамен на настоящую любовь, касалась еще и Клэр. Я не мог нарушить данное самому себе слово не совершать в отношении ее подлостей, а потому в то злосчастное утро я только отрицательно покачал головой.

– И что было дальше? – с волнением в голосе спросила менеджер Даша.

Как успел заметить Макаров, натурой она была явно романтической, иначе не волновалась бы так из-за пошлого, по своей сути, рассказа о краткосрочной интрижке, которую сейчас богатый американец укутывал романтическим флером. Измена есть измена, как ты ее ни назови.

Он не подозревал Сэма в осознанном желании приукрасить прошлое. Спустя годы многое видится в совершенно ином свете, и человеческая природа такова, что в нашей памяти чувства сохраняются возвышенными, отношения идеализированными, а объяснения самых низменных поступков – достойными и заслуживающими сострадания.

Сейчас пожилой мужчина был совершенно искренним, описывая свою несостоявшуюся любовь, но в то же время никакого сострадания к нему Макаров не испытывал, а в самой истории видел лишь низменные порывы – желание приехавшего в Москву мужчины, вырвавшегося от жены и маленькой дочери, которых он не любил, оторваться на полную катушку и взять от подвернувшегося «случая» по максимуму, чтобы было потом что вспомнить.

– Ничего. – Сэм пожал плечами, в очередной раз повернув в руках свои весьма ценные часы. – Она встала и ушла. Из моего номера в отеле и из моей жизни.

– Тогда с чего вы взяли, что у вас есть в России ребенок? – Этот вопрос задала Настя, и Макаров, в который уже раз, удивился странной горячности в ее голосе. Прежде он считал девушку своего друга особой уравновешенной и немного сонной, а тут надо же, как ее увлекла история совершенно случайного человека. Или и впрямь все женщины одинаковы?

– Года через три после того, как я вернулся домой, в Нью-Йорк, я неожиданно получил письмо, – медленно сказал Сэм. – Судя по штемпелю, оно было отправлено из одного из отелей, потом, когда я начал искать, узнал, что именно там жили ученые, приехавшие на международный симпозиум по психологии. В конверте была короткая записка о том, что, пользуясь оказией, этот человек передает мне письмо от женщины, которую я знаю как Жаворонка. Послание оказалось короткое. Она писала, что живет хорошо, но след, оставленный нашей встречей, оказался гораздо глубже, чем она думала. Она так и не смогла меня забыть и, кроме того, воспитывает нашего общего ребенка, которому уже исполнилось три года. Она смогла закончить институт, но уехала обратно в провинцию, откуда была родом. И еще она написала, что ни о чем не жалеет.

– У нее что, был ваш адрес?

– Да, я давал ей свой адрес, вернее, он был указан на регистрационном листочке, который мы все заполняли в гостинице. Она попросила разрешения переписать.

– Экий вы беспечный, если бы она заявилась к вам домой, что бы вы тогда сказали Клэр? – с усмешкой спросил Илья.

Голдберг снова покачал головой.

– Молодой человек, это сейчас мир стал совершенно стеклянным и вас могут найти на другом конце земного шара даже без всякого адреса. Тогда мне совершенно ничего не угрожало. Ваша страна жила за железным занавесом, и никто даже представить себе не мог, что когда-нибудь это изменится. Нет, уезжая из Москвы, я был убежден, что никогда больше не увижу Жаворонка. Так оно и вышло. В том письме она ни о чем не просила. Просто хотела, чтобы я знал, что стал отцом во второй раз.

– И вы теперь решили найти своего ребенка? Зачем? – спросила австриячка Анна. Очки на ее круглом личике поблескивали, в них тоже отражался огонь, из-за чего выражения глаз за стеклами было не разобрать.

– Сам не знаю, если честно. Как-то захотелось подвести черту под этой историей. Клэр давно в могиле. С Дженни мы не общаемся. У меня даже нет места на земле, которое я мог бы назвать родиной. В Израиле я чужой. В Америке меня больше ничего не держит. Я скитаюсь по миру, как лист, носимый ветром. А здесь, в России, у меня есть продолжение, причем от женщины, которую я пусть и недолго, но очень любил. Более того, меня не оставляет мысль, быть может, напрасная, что и Жаворонок может быть еще жива. В конце концов, она была моложе меня. Ей тогда только-только исполнилось двадцать, значит, сейчас нет еще и шестидесяти. Может, они нуждаются в помощи. В общем, я решил их найти.

Раздался звук разбитого стекла и тихий вскрик. Все отвлеклись от американца и как по команде повернулись к столу. Там, в дальнем конце, на углу, где обычно никто не хочет сидеть из-за дурной приметы «счастья в личной жизни не будет», сидела белая, как мел, костюмер Маргарита Романовна, кажется. На ее коленях темнело красное пятно. Макаров даже напрягся вначале, решив, что это кровь, но потом, приглядевшись, с облегчением выдохнул. Нет, всего лишь вино.

– Что случилось, Рита? – мягко спросила Холодова.

– Нет-нет, ничего, – пролепетала женщина, лицо которой теперь сравнялось по цвету с пролитым вином. – У меня бокал выскользнул из рук. Боже мой, какая же я неловкая! Простите меня ради бога.

– Сейчас я все уберу, – к столу подскочила хозяйка усадьбы Татьяна. – Вот, держите салфетки, чтобы промокнуть лужу. Сейчас я заменю скатерть. И не переживайте вы так. Это же сущие пустяки. И всевышнего всуе не упоминайте. Нехорошо это. Не к месту.

– Да-да. Я больше не буду. – На лице женщины читалась откровенная мука, не очень понятно чем вызванная. – Извините, я вынуждена пойти переодеться.

Она побежала к выходу, и последнее, что успел заметить Макаров, как она, уже в дверях, закрыла лицо руками.

– В общем, я свой рассказ закончил, – снова привлек к себе внимание Сэм Голдберг. – Я здесь, чтобы, если можно так выразиться, вернуться в прошлое. И если мне повезет найти Жаворонка, то я не исключаю, что смогу заново родиться. Если вы понимаете, о чем я.

– Понимаем, – ответила за всех Холодова, чье лицо, неожиданно, тоже было искажено волнением. Тяжелые, по всей вероятности, старинные серьги в ушах дрожали, пуская яркие блики, под стать Сэмовым часам. – Но, чтобы заново родиться, сначала надо умереть.

Глава третья

Несмотря на накопившуюся за день усталость, а может быть, из-за нее, Даша никак не могла уснуть. Дождь бил по стеклам с такой силой, что, казалось, они вот-вот вылетят под требовательно барабанящими каплями. В полудреме, которая временами накатывала на Дашу, ей чудилось, что продрогший снаружи дождь просит пустить его внутрь, в протопленный дом.

В номере действительно было тепло, даже жарко. По крайней мере, под толстым, мягким одеялом Даша изнемогала, а потому то откидывала его прочь, то снова натягивала, потому что с детства не могла спать раскрытая. А может, проветрить, впустить ночную прохладу? Под звуки дождя и в потоке холодного уличного воздуха так сладко кутаться в теплое одеяло. Может, хоть сон придет, наконец.

Даша соскочила с постели и прошлепала босыми ногами к окну, за которым горел одинокий фонарь, освещавший пустую сейчас автомобильную стоянку, на которой, сиротливо прижавшись друг к другу, одиноко ночевали оставленные владельцами машины. Сейчас они казались Даше продрогшими на насесте курами, и она невольно подивилась силе своего не вовремя разыгравшегося воображения.

По вымощенному плиткой двору текли потоки воды. Да, такого сильного ливня осенью она и не припомнит. Рванув створку окна, Даша с упоением втянула влажный воздух и тут же закашлялась от резанувшего легкие холода. За окном было градуса четыре, не больше, и в сравнении с уютным теплом комнаты разница казалась обжигающей.

Сквозь пелену дождя двор, точнее, та его часть, куда не проникал свет уличного фонаря, была практически не видна. Лишь какое-то смутное движение уловила Даша, напряглась, увидев мужскую фигуру в накинутом на голову дождевике, и тут же расслабилась, узнав Михаила Евгеньевича, владельца гостиницы.

Даша вспомнила, что они с Татьяной жили в отдельном домике, и невольно бросила взгляд на часы, – они показывали половину второго ночи. Интересно, зачем хозяин вернулся в большой дом?

Несмотря на то что окно она приоткрыла самую малость, дождь, воспользовавшись ее безрассудством, тут же скользнул внутрь. Даша почувствовала, как холодная вода течет по ногам, брызжет на грудь, заливая пижаму с медведем на груди, обнаружила, что уже стоит в луже, которая коварно пробирается по полу ближе к уютной кровати. Вот же пустая голова!

Она быстро захлопнула окно, отметив, что успела продрогнуть. Надо вернуться в постель под спасительное одеяло и все-таки попытаться уснуть.

Тревога, которая гнездилась где-то глубоко внутри, снова легонько куснула за ребра. Именно она была причиной внезапной бессонницы, и, закутавшись в одеяло, Даша недовольно нахмурилась. Сегодня вечером произошло что-то плохое, очень плохое, но Даша не могла точно сформулировать для себя, когда и кто поступил неправильно.

В какой-то момент за ужином она просто физически ощутила разлитое по каминному залу зло. Будто кто-то неведомый ощутил опасность и, как скунс, выпустил удушливую волну зла, от которого сгустился воздух и стало трудно дышать. Даша тогда почувствовала, что ей не хватает воздуха, и, извинившись, вышла из-за стола, пулей выскочила на крыльцо, чтобы впустить холод в легкие, постояла немного, дыша широко открытым ртом. Нервы, всему виной ее расшатавшиеся нервы.

Ее ухода никто не заметил, потому что она сидела с краю, чтобы, как и положено организатору мероприятия, в случае надобности вскочить, принести, подать, исправить, помочь. Да и рассказ Сэма все слушали так внимательно, как будто от него зависела жизнь.

Даше было неинтересно, потому что многое из этого рассказа она уже слышала в прошлые встречи с Сэмом. По крайней мере, та часть, которая касалась его эмиграции в Израиль, переезда в Америку, женитьбы на Клэр и приобретения недвижимости, впоследствии принесшей миллионы, была ей уже знакома. Новостью стали только наличие дочери Дженни, приезд на Олимпиаду-80, короткий, но бурный роман и рождение второй дочери. Но лично Дашу эта история не шокировала ни капли. Мужчины изменяли женам, это она точно знала, причем не в теории, а на практике.

Поиски этой второй дочери Дашу немного удивили, потому что Сэм не казался ни романтичным, ни сентиментальным. Он так спокойно рассуждал о холодности к Дженни, о стене отчуждения, вставшей между отцом и дочерью после смерти Клэр, что желание найти женщину, которую он любил сорок лет назад, и ее ребенка казалось странной блажью.

Впрочем, вся жизнь Сэма в последние восемь лет представляла собой цепочку из его прихотей, которые он вполне мог себе позволить исполнять. Гораздо более удивительным был тот факт, что рассказать об истории, отправившей его на поиски, Сэм решил именно здесь и сейчас, в компании случайно встреченных людей, которые навряд ли могли ему помочь.

Когда она вернулась за стол, атмосфера была уже менее тревожной, словно туча зла, повисев над залом, уплыла в каминную трубу. Сэм отвечал на вопросы, некоторые гости ели, но лениво, скорее по привычке, чем из-за неутоленного голода. Лишь Катя отчего-то волновалась, а еще приехавшая из Австрии Анна и, пожалуй, девушка Настя, явившаяся на тренинг вместе с кавалером и его другом. На этого самого друга Даша посмотрела, чуть скосив глаза.

У него было ироническое выражение лица, и Даша внезапно рассердилась, как будто смеялся он над ней. В конце концов, это был ее Сэм, и, привезя его сюда, Даша несла за него ответственность. И что этот Макаров о себе возомнил…

Еще ее смущала Рита, уронившая бокал с вином и расстроившаяся чуть не до слез. Потом все устали и осоловели от еды, и Катя отложила остальные истории на завтрашнее утро – после истории Сэма рассказывать о себе никому не хотелось. Что-то в его рассказе задевало душу, переключить внимание публики на другое оказалось бы непростой задачей, а Катя была слишком хорошим психологом, чтобы заранее ставить людей в невыгодное положение.

Поэтому все просто пили чай из принесенного Михаилом Евгеньевичем настоящего самовара, растопленного на еловых шишках. И Даша нет-нет да и ловила повисшее в воздухе напряжение: морщинку, залегшую на переносице у Кати, беспокойно бегающие глаза Насти, вздохи украдкой Ольги Тихомировой, нервозную активность Ильи, блеск очков Анны, скрывающий выражение ее глаз, дрожащие руки Татьяны, разливающей чай, тяжелое молчание Михаила Евгеньевича и странное оживление его делового компаньона. Ее внутренние локаторы сегодня были крайне чувствительными к окружающей атмосфере, и от пойманных чужих эмоций Даша под конец так устала, что ее не держали ноги. И вот, поди ты, не может уснуть.

За дверью послышался скрип, словно кто-то шел по ступенькам, стараясь делать это неслышно. Не хотел будить? Или старательно скрывал свое присутствие, потому что задумал что-то плохое? Напряженные нервы, казалось, звенели, словно туча комаров гудела сейчас в ночной тиши комнаты. Даша снова соскочила с кровати, подбежала ко входу, повернула ключ, рывком отворила дверь и уткнулась в грудь Сэма, черт его подери.

– Господи, а ты тут что делаешь?

Он спросил по-английски, как привык с ней разговаривать. То ли давал понять, что она нанятая им служащая, которую выбрали именно из-за хорошего знания языка, то ли просто машинально.

– А вы? Зачем бродите впотьмах? – спросила Даша сквозь зубы, потому что только сейчас поняла, как сильно испугалась.

– Мне захотелось чаю, – в руках Сэм держал большую белую кружку, одну из тех, что стояли на столе в каминном зале, чтобы гости могли сами налить себе чай или кофе.

– Ночью?

– Я плохо сплю. – В его голосе не было ни капли раздражения, как будто он разговаривал с бестолковым, но любимым ребенком. – Редко могу уснуть раньше трех-четырех часов, зато утром сплю до десяти. Ты же это знаешь.

Действительно, в предыдущие поездки Даша могла чувствовать себя абсолютно свободной по утрам, потому что их экскурсии и прогулки начинались не раньше полудня. Она еще активно пользовалась такой возможностью, выполняя другую работу, например, переводы.

– Почему вы не постучались ко мне, я бы принесла вам чаю?

– Я был уверен, что ты спишь, а у меня нет привычки беспокоить людей по ночам, тем более из-за такой мелочи, как чашка чаю. Я не престарелый, не инвалид, не лежачий больной. Не понимаю, что именно тебя беспокоит. Ты еще что-нибудь хочешь спросить или я могу уже пройти в свой номер и выпить, наконец, чаю?

– Сэм, зачем вы рассказали сегодня свою историю? – выпалила Даша, понимая, что ведет себя неприлично. Отчего-то ей казалось очень важным узнать ответ на этот вопрос. – Еще вчера я спрашивала вас, какое поручение вы хотите мне дать и кого найти, и вы ответили загадочно «всему свое время». Так что же изменилось? Вы решили, что кто-то из этих людей в состоянии помочь вам лучше, чем я?

Она и сама осознавала, что в ней говорит уязвленная гордость. Проклятый синдром отличницы, который мешал Даше быть счастливой всю ее сознательную жизнь. Ну какая ей разница, почему Сэм решил воспользоваться иной помощью?

– Ты знаешь. – Его голос звучал задумчиво и тихо. Последнее, впрочем, было понятно, потому что на лестничную площадку выходили двери еще двух номеров, и в них наверняка спали люди. – Ты знаешь, девочка, самое необычное и волшебное, что есть в нашей жизни, – это совпадения. На них строится судьба. Всегда. У всех. Тогда, много лет назад, я поехал на Олимпиаду совершенно случайно, потому что это просто было удобным поводом, который не вызывал бы обиды у Клэр. И наша встреча с Жаворонком тоже была случайной, но именно она подарила мне мимолетное, но долгоиграющее счастье, которое потом грело меня все последующие годы. Я случайно купил то здание на Манхэттене, которое сделало меня миллионером. Я случайно познакомился с тобой, потому что та милая французская девочка, которая была моим гидом в Провансе, могла найти координаты совсем другого московского экскурсовода, и тогда ты бы не предложила мне приехать сюда. Понимаешь?

– Если честно, не очень, – призналась Даша. Только сейчас она начала осознавать, что выскочила на лестницу без тапочек, и у нее начали замерзать ноги.

Сэм вздохнул:

– Я поехал в Россию сейчас, чтобы найти Жаворонка и нашего ребенка. Я обратился к тебе, потому что больше никого здесь не знаю. Ты оказалась занята и привезла меня сюда, в эту усадьбу. И все это было для того, чтобы именно здесь судьба свела меня с нужным человеком.

Даша смотрела непонимающе. Неожиданно ей в голову закралась нехорошая мысль: Сэм сошел с ума, и то, что она сейчас слышит, всего-навсего бред больного разума. Он приблизил губы к ее уху и еще больше понизил голос.

– Я рассказал свою историю, потому что увидел свое дитя среди собравшихся, – прошептал Сэм. Его дыхание щекотало ей ухо и шею.

– Что? – отпрянула от него Даша. Может, и впрямь ее работодатель нездоров. Как можно опознать человека, которого ты никогда не видел?

– А то. Нет, конечно, я никогда не видел плод нашей с Жаворонком любви, но пару лет назад я отправил ей дорогую вещицу. Очень дорогую. Я сегодня поведал не всю историю, потому что не хотел ставить мое дитя в неловкое положение. Но тебе откроюсь, конечно, если ты никому не расскажешь.

– Никому, – уныло пообещала Даша, уже не чувствовавшая ног.

– Я получил письмо. Моя детка писала мне, что ее мать, мой Жаворонок, сильно заболела. Для лечения нужны были деньги. Конечно, я не мог не откликнуться и поручил моему финансисту перевести необходимую сумму. Одно из преимуществ пожилого возраста и денег – это возможность обеспечить себе душевный покой. В общем, я послал Жаворонку деньги и еще одну крайне ценную вещь, продав которую можно было оплатить не только лечение, но и другие расходы. Ты же видела мои часы? Так вот та вещь была из пары к ним. Работа старинного мастера, усыпанная драгоценными камнями, очень дорогая. Я и часы сейчас прихватил с собой, чтобы отдать их тоже. И вот сегодня, когда мы расселись за ужином, я вдруг увидел эту вещицу у одного человека. Все сошлось, понимаешь? Я только боюсь – раз эта вещица осталась у моей детки, значит, Жаворонку она уже не понадобилась. И страшусь узнать отчего: потому, что той суммы, что я послал, не хватило, или потому, что было уже слишком поздно.

Сейчас в темноте лестницы Сэм казался Даше старым, очень старым. Глубокие морщины бороздили его лицо, всегда такое моложавое и подтянутое. Что ж, праздность молодит, а душевные страдания старят, это давно известно. Даша даже про себя знала, что за последние два года своей жизни состарилась чуть ли не на десять лет, а Сэм же намного старше ее.

– Они могли продать ту вещь, которую вы прислали. И сейчас она принадлежит уже новому владельцу, – поспешила успокоить она Сэма. – Я понимаю, почему вы рассказали свою историю – думали, что ваша дочь откликнется, узнает вас. Но этого не произошло. – В том, что она сейчас сказала, было что-то неправильное, но зацикливаться сейчас на этом было некогда. – Поэтому та вещица сейчас находится у человека, для которого ваше прошлое ничего не значит. А ваша Жаворонок благодаря вам поправилась, жива-здорова, и вы обязательно ее найдете. Мы найдем, – поправилась она.

– Видишь ли, девочка, ты сделала из моего рассказа не совсем правильные выводы. – Сэм мимолетно улыбнулся. – Наверное, оттого, что я все-таки в значительной степени забыл русский язык и не могу выражаться предельно ясно. Видишь ли, какое дело…

Он не успел договорить, потому что внизу, на первом этаже, раздался страшный грохот. Даша даже подпрыгнула от неожиданности и схватила Сэма за руку – тонкую, уже старческую с чуть дрябловатой кожей. Чай пролился на ее босые ноги, но, к счастью, он уже успел остыть.

– Что это?

Распахнулась дверь соседнего номера, и на пороге появилась Анна. Сейчас она была без очков, и ее глаза, казавшиеся неестественно большими, растерянно блуждали по фигурам застывших Сэма и Даши. Видимо, она действительно практически ничего не видела без очков. Впрочем, странное дело, заспанной она не выглядела.

– У нас тут что, кого-то убивают? – поинтересовалась она.

– Хочется верить, что нет.

Из последней двери высунулся всклокоченный Игнат, и Даша обрадовалась, что ей самой не нужно тащиться вниз.

– Там что-то упало, – сказала она, – вы не могли бы сходить посмотреть, а то Анна без очков и может упасть, а я босиком.

– Конечно. – Игнат выразил полную готовность к приключению и начал спускаться по лестнице, ни капли не встревоженный. Видимо, в отличие от Даши у него была гораздо более крепкая нервная система. Конечно, его же не бросал любимый человек.

Даша свесилась через перила и увидела Евгения Макарова, тоже вышедшего из своего номера. За его спиной маячила долговязая фигура Ильи.

На краткое мгновение мужчины, все трое, исчезли из поля ее зрения, но вскоре вернулись.

– Ветром выбило стекло во входной двери, – сообщил Игнат, задрав голову. – На улице настоящий ураган со штормом. Похоже, наши хозяева, уходя, не заперли дверь, вот она и хлопнула. Вода хлещет, ничего не поделаешь, надо будить хозяина, до утра так не оставишь, полы зальет. Даша, у вас есть их телефон? Не хочется бежать в коттедж под проливным дождем.

– Да, конечно, я сейчас принесу. – Даша повернулась к своему номеру, радуясь, что наконец сможет надеть тапочки. – Сэм, давайте завтра договорим. Раз уж тут такое.

– Конечно-конечно, – пробормотал американец и шагнул через порог своего люкса.

* * *

Несмотря на ночной переполох, Макаров отлично выспался. Поднятый впотьмах Михаил Евгеньевич заколотил дыру во входной двери, пообещав днем вставить новое стекло, прибежавшая Татьяна собрала осколки и даже пол вымыла, чтобы никто из гостей не порезался, успокоенные постояльцы разошлись по своим комнатам, и около трех воцарилась тишина, которая встречается только за городом, – полная, безмятежная, нарушаемая лишь монотонным стуком дождя по стеклам и жалобным скрипом веток, страдающих от неистовства ветра.

К утру дождь не утих ни на йоту, за окном было сумрачно и уныло, и, видимо, из-за этого обычно встающий в полседьмого утра без всякого будильника Макаров продрал глаза лишь к восьми. На соседней кровати сладко дрых мальчик Илья.

Для тридцативосьмилетнего Макарова двадцатидвухлетний студент был «мальчиком», и, оценив это обстоятельство, Евгений вдруг усмехнулся, невольно иронизируя над собой. Он-то уже точно не мальчик, у которого впереди вся жизнь с ее открытиями, победами, падениями и снова взлетами.

У него за спиной был богатый жизненный опыт, благодаря которому Макаров считался неплохим профессионалом, незадавшийся брак, из которого, впрочем, удалось выбраться без особых потерь, маленькая, но зато своя квартира, приличная машина – он ее обожал и относился как к одушевленному существу, еще не старые и полные сил родители, к тому же его лучшие друзья, и настоящее увлечение – поисковый отряд, где в экспедициях Макаров отдыхал душой от грязи, налипающей за год работы – тяжелой, неблагодарной, но любимой.

Да, жизнь, пожалуй, удалась. И главное, в ней уже давно нет ни капли той непредсказуемости, что ежедневно заставляет таких вот мальчиков, как Илья, кидать жизни вызов. Бедное оно бедное, это поколение двадцатилетних, от которых требуют так много и взамен не дают никаких гарантий. Где будет работать этот специалист по китайскому? Куда занесет его судьба в поисках лучшей жизни? Сколько лет придется горбатиться, чтобы выплатить висящую камнем на шее ипотеку, без которой надежды на собственное жилье становятся абсолютно призрачными?

Макаров бросил новый, теперь уже полный жалости взгляд на сопящего студента. Голая нога высунулась из-под одеяла, длинная, худосочная, с сорок пятым размером, не меньше, покрытая темным, еще детским пушком. Точно мальчишка.

Стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Илью, он быстро сходил в душ, натянул джинсы, майку и толстовку, зашнуровал ботинки, сунул в задний карман зарядившийся за ночь телефон и выглянул в залитое дождем окно. Открывавшаяся из него картина была безрадостной.

Пожухлая трава газонов стелилась вдоль мокрой земли, окончательно лишенная жизненной силы. Деревья за ночь скинули большую часть листвы, и сейчас она устилала двор и дорожку к отдельно стоящим домам, как выброшенный на свалку старый свалявшийся ковер. Если в сентябрьских днях, полных золото-багряной листвы, еще было что-то изысканное, как патина на старинных произведениях искусства, то приближающийся октябрь срывал любой романтический флер, открывая бесстыдное уродство угасания.

Теперь с каждым утром за окном будет все темнее. Эта темнота съест яркие краски, распространяя вокруг лишь разные оттенки серого, превратит шуршание листопада в расползающуюся под ногами гниль. В воздухе будет висеть дождь вперемежку с печалью, которая, как сырость, умеет проникать в любые щели, заползая в том числе и в душу.

Затем выпадет первый снег, который тут же умрет и превратится в грязь. Кажется, у кого-то были такие стихи, но в поэтах Макаров был не силен. Грязь будет противно чмокать под ногами простуженных людей с угрюмыми лицами. С улыбками и живым блеском в глазах можно будет распрощаться до весны. Никто не улыбается под непрерывным дождем и не восторгается голыми ветками. И если по дороге в усадьбу Макаров восхищался осенним многоцветьем трассы и думал об осени с нежностью, то сейчас он точно знал, что не любит это время.

Хотелось есть. Тихонько притворив за собой дверь, Евгений пробрался в каминный зал, где, как их предупреждали накануне, будет накрываться завтрак. Татьяна сновала между столиками, которые сегодня не были сдвинуты вместе, расставляя на уже занятые маленькие кофейники. Чудесный аромат плыл по залу, и Макаров снова приободрился, потому что для него доброе утро обязательно начиналось именно с кофе.

– Омлет? Сырники? Домашний творог или каша? – спросила Татьяна Макарова.

Он застыл в задумчивости, потому что неожиданно захотел все и сразу. На центральном столе стояли тарелки с нарезанной колбасой и сыром, хлебом, маслом, джемами и медом, а также с хлопьями, к которым прилагался кувшин горячего молока. К завтраку в усадьбе подходили основательно.

– Надо выбрать что-то одно?

– Нет, – заверила Татьяна, – только решайте побыстрее, если можно. У меня администратор на работу не вышла, так что я одна на хозяйстве. Я бы посоветовала вам обязательно попробовать творог, он у нас деревенский, мы у фермеров берем. Чудо, какой вкусный. А дальше уже на ваш выбор. Каша готова, сырники тоже, омлет сделаю.

– А каша какая? – внезапно Макаров почувствовал себя как в санатории. Он недавно отправлял родителей в Кисловодск, и о тамошних завтраках они рассказывали с придыханием.

– Овсяная, – покладисто ответила Татьяна.

За соседним столиком засмеялась газпромовская Елизавета, которую Макаров про себя окрестил «молодой карьеристкой».

Сейчас он впервые рассмотрел ее как следует. Она тоже была довольно симпатичной, хоть и обычной. Резкие порывистые движения выдавали властную натуру, привыкшую прислушиваться только к своему мнению. Да и женственности в ней не было ни на грамм. У такой породы женщин женственность не в чести. Они и сексом занимаются, если, конечно, находят на него время, словно проводят производственное совещание: с графиками, амплитудами и дедлайном. От подобной перспективы Макаров даже содрогнулся и поспешно начал есть принесенный ему творог, действительно оказавшийся выше всяких похвал.

Помимо Елизаветы в этот ранний час на завтраке присутствовала только мать Ильи, располневшая, но довольно красивая женщина, которую, как помнил Макаров, звали Ольгой. Сегодня с ней впервые была дочь, девочка лет четырнадцати, гораздо больше похожая на мальчика: с неровно выстриженной челкой, бритым затылком, татуировкой на запястье правой руки, то и дело вылезающей из-под длинного рукава черной толстовки с капюшоном. Она ела молча, не глядя по сторонам и не отрывая глаз от телефона.

– Саша, тебе сделать бутерброд? – спросила Ольга, но девчонка даже ухом не повела.

«У нашей Сашеньки сложный характер», – вспомнил Макаров. Войдя в зал, он, естественно, поздоровался, и ему ответили все, кроме девчонки.

Отворилась дверь, и в комнате, которая сейчас выполняла функцию столовой, появилась Даша, немного встрепанная со сна. Светлый ежик на затылке воинственно торчал, на щеке явственно виднелся след от подушки, спортивный кашемировый костюм, выглядящий крайне уместно в такую мерзкую погоду, ладно облегал невысокую фигурку с округлостями в нужных местах.

– Доброе утро, – сказала Даша и сладко зевнула, тут же смутившись, – Простите. Все хорошо спали?

Собравшиеся заверили, что да, и только девочка Саша по-прежнему не «повернула головы кочан», как говорила макаровская мама.

– Я думаю, все остальные еще не встали. Сейчас только четверть девятого, а первое занятие начнется в десять. Если вы захотите чем-то заняться после завтрака, то Михаил Евгеньевич готов организовать конную прогулку. Тут неподалеку есть отличная конюшня. Если позвонить фермерам, которые ее содержат, то они подготовят лошадей.

– В такую-то погоду? – с сомнением в голосе спросил Макаров. – Дождь-то ни на минуту не переставал со вчерашнего вечера.

«Трудная» Саша подняла голову, хотя глаза ее по-прежнему ничего не выражали.

– Лошадки, – сказала она в пространство и тут же снова уткнулась в телефон. Еда на ее тарелке оставалась практически нетронутой.

– Саш, надо поесть, – без всякой надежды на успех заметила Ольга и повернулась к Даше. – А как вы думаете, пока мы с Ильей будем заниматься, можно организовать поездку к лошадям для девочки?

– Убеждена, что да. С вашего разрешения, когда Сэм проснется, я еще спрошу у него, потому что ему тоже совершенно нечего делать, пока мы заняты, а в Интернете он сидеть не умеет. И после этого все организую.

– Да ну, можно сейчас договариваться, – безапелляционно заявила «молодая карьеристка», – я более чем убеждена, что в такую отвратительную погоду наш американец даже носа из дома не высунет. Он точно не поедет.

– И все-таки я предпочитаю спросить, – мягко возразила Даша.

– Он не поедет. – Саша подняла голову от телефона и уставилась на них. В глазах ее было что-то жутковатое.

Впрочем, это ощущение тут же пропало, потому что девчонка снова уткнулась глазами в экран. Правой рукой она корябала вилкой по тарелке, звук раздавался вязкий, противный.

– Саша, съешь хотя бы один сырник.

Вилка со звоном полетела в угол, раздался визг от проехавших по полу ножек стула. Через мгновение трудный подросток уже стоял у выхода, но перед тем, как покинуть столовую, она все-таки обернулась и отчетливо, чуть ли не по слогам сказала:

– Он не по-е-дет!

Макаров в очередной раз в глубине души возблагодарил бога за то, что у него нет своих детей. Это ж нечеловеческое терпение надо. Оказывается, он произнес свою мысль вслух.

– Да ничего. Это мне поделом, – вздохнув и тут же словно проглотив свой вздох, сказала Ольга. Весь ее внешний вид выражал покорность и уныние. – Нагрешила, теперь получаю воздаяние. Сторицей. Все правильно. Вселенная очень справедлива. Жаль, что я раньше этого не понимала. Точнее, понимала, но все равно надеялась.

Она говорила непонятно, бессвязно, просто бормотала какие-то фразы себе под нос и выглядела при этом полубезумной. Ну и семейка, что мать, что дочь – обе ненормальные. А Илья вроде парень ничего. Хотя эти его поиски себя тоже странные, если честно.

В столовую ворвалась шумная, яркая, очень ясная с утра австриячка Аня. Плюхнулась за свободный столик, радостно помахала всем рукой.

– Доброе утро, надеюсь, я ничего не пропустила?

– Нет, – ответила Даша, которая еще так и не присела, готовая куда-то бежать, в чем-то услужить. Внезапно Макаров понял, что его это раздражает.

– Раз нет, то сядьте и позавтракайте, наконец, – не очень вежливо сказал он, – как вы сами заметили, до начала программы еще полтора часа. Все мы люди взрослые, так что не пропадем, да и ваш иностранный работодатель еще спит. Выпейте кофе и поешьте.

Даша растерянно посмотрела на него и послушно опустилась на стул за тем же столиком. Неожиданно ее лицо оказалось напротив макаровского, очень близко, и он сумел разглядеть едва заметную морщинку в углу рта, тонкую жилку, бьющуюся на виске быстро и трогательно, непокорный завиток, выбившийся из-за уха. Оказывается, на короткой стрижке такое тоже возможно.

Она заказала Татьяне творог и омлет, и Макаров внезапно уставился на ее нежное горло в кашемировом воротнике водолазки. На тонких пальцах были надеты кольца, серебряные и очень необычные, не утяжеляя образ, а придавая ему какую-то утонченную завершенность. Надо же, казалось бы, такое простенькое личико, а смотришь на него как на произведение искусства.

– Доброе утро! – В столовую вплыла Паулина, само совершенство и грация, упакованное в дорогие одежки. Здоровалась она скорее для проформы, потому что никто из собравшихся явно не вызывал у нее ни малейшего интереса. И зачем только приехала? Затем появились Игнат и Настя, друг немного не выспавшийся и с утра сердитый, еще с поискового отряда Макаров знал за ним такую особенность, Настя сосредоточенная и серьезная.

– А где американец? – первым делом спросила она, даже не поздоровавшись.

– Спит, – откусив аккуратный кусочек омлета, ответила Даша. – Он настоящая сова, никогда не начинает день раньше одиннадцати утра. А зачем он вам?

– Мне? – поразилась Настя. – Мне он совершенно не нужен. Вот еще!

Выглядело это непоследовательно, но Макаров давно уже бросил попытки понять женскую логику.

Он доел свой завтрак, залпом допил остатки уже остывшего кофе и поднялся со стула.

– С вашего позволения пойду покурю.

По лестнице с третьего этажа спускалась актриса Холодова, высокая, худощавая, с забранными в сложную прическу волосами, несмотря на раннее утро и более чем свободную атмосферу, одетая в розовый брючный костюм. Вчерашних вечерних серег, тяжелых, старинных, явно очень дорогих (Макаров отметил это машинально, потому что обладал профессиональным вниманием к мелочам), на ней не было, в просвечивающих мочках торчали лишь уместные золотые гвоздики.

И что это его сегодня заклинило на украшениях? Впрочем, Макаров поспешно объяснил себе, что дорогие серьги явно оставались в номере актрисы, что было довольно беспечно. Как он уже успел отметить, сейфов в номерах нет. Или в люксе все-таки есть? Впрочем, его это совершенно не касалось.

Немного поколебавшись, идти в комнату за курткой или не будить все еще дрыхнувшего студента, он решил никуда не ходить, толкнул тяжелую входную дверь, одно из отделений которой было забито фанеркой вместо разбившегося ночью стекла, и выскочил под дождь.

Козырек над входом, конечно, был, вот только при таком ливне и ветре в придачу спасал он мало. Нахохлившись, как воробей, Макаров судорожно затянулся, чтобы расправиться с первой утренней сигаретой побыстрее.

Со стороны коттеджа шел то ли друг, то ли деловой партнер хозяина. Несмотря на разверзшиеся небесные хляби, он не бежал вприпрыжку, а шел степенно, не торопясь, уверенно, как привыкшие считать себя хозяевами жизни. Здороваться Макарову отчего-то не хотелось, тем более первым, поэтому он сухо кивнул, получив в ответ такой же ничего не значащий кивок.

Во двор через открытые настежь ворота (как успел заметить Макаров, их не закрывали даже ночью) въехала «Мицубиси» с открытым багажником, остановилась, визжа шинами. Из машины вылез Михаил Евгеньевич, лицо его было расстроено.

– Игорь, ты сегодня хотел уехать?

– Ну да, мы же с тобой все дела обсудили, да и полный дом народу у тебя, я к такой суматохе не привык. А что?

– Да в том-то и дело, что придется тебе задержаться. Черт бы подрал эту трубу! Власть нашу в нее бы засунуть, чертей полосатых. Сколько я говорил, сколько предупреждал!

– Да что случилось-то?

Макаров, докурив, отшвырнул окурок, но уходить в дом не спешил, ему было интересно, чем вызвано такое волнение обычно флегматичного хозяина.

– Да то и случилось, что из-за ливня дорогу размыло. В трех километрах отсюда ручей есть, что в озеро впадает. Он в трубу убран, а та в землю вкопана, аккурат под дорогой. Ну и подмыло ее. Труба просела, насыпь над ней рухнула, поток воды течет, будь он неладен. Даже на тракторе не проехать, что уж про наши машины говорить. Администратор на работу не вышла, добраться не смогла, мне позвонила, я смотался посмотрел. Труба дело. Причем в прямом смысле.

– Не вовремя, – заметил его собеседник Игорь Арнольдович, вспомнил Макаров.

– Конечно, не вовремя. Я ж собирался на ферму поехать, насчет конной прогулки договориться да свежего молока взять. Все планы коту под хвост.

– И сколько времени надо, чтобы починить?

Михаил Евгеньевич неожиданно смутился:

– Так кто ж его знает! Ты ж понимаешь, как у нас службы дорожные работают. В этой стороне, кроме усадьбы, ничего нет. Позвоню сейчас, скажу, что тут два десятка человек от большой земли отрезаны. А когда уж они сподобятся меры принять, я не знаю. Может, завтра. Может, через три дня, а может, и через неделю.

От мысли, что из этого забытого богом места теперь не выбраться, Макарову внезапно стало не по себе. Озноб пополз по всему телу, заставив встряхнуться, и только по полетевшим от него брызгам Макаров понял, что успел промокнуть насквозь. Заскочив в дом, он юркнул в свою комнату, рывком стянул мокрую одежду и вытащил из спортивной сумки запасную.

Илья заворочался на кровати, сел, растер лицо руками.

– Что, уже пора вставать?

– Я уже полтора часа как встал, а про тебя сказать ничего не могу. Мать твоя с сестрой уже позавтракали. Обещанная лекция через… – он покосился на офицерские часы, которые носил в память о деде, – час. Так что решай сам.

К десяти утра все собрались на веранде, на которой все уже было подготовлено для лекции. Присутствовали все, кроме костюмера Риты и Сэма. Впрочем, ничего удивительного: лекция не предусматривала использования костюмов, а американец, как все уже были в курсе, не вставал с постели раньше полудня. Саша сидела в углу и что-то сосредоточенно рисовала на листе бумаги.

Вначале хозяйка усадьбы Татьяна сообщила о том, что дорогу размыло.

– Вы не переживайте, – сказала она. – Миша уже сообщил в администрацию района, они пообещали, как только дождь кончится, приехать посмотреть. Еще ж и воскресенье сегодня, как на грех. Продукты у нас запасены, голодными не останемся. Правда, без фермерского молочка придется пару дней продержаться, да без творога, но это не беда. Магазинное есть.

– Лошадки, – сказала Саша в пространство.

– Не получится с лошадками, деточка, – успокаивающе сказала Татьяна. – Дорогу же размыло, не проехать.

Саша сурово поджала губы.

– Ну, раньше следующего воскресенья мы отсюда все равно не уедем, так что оказаться отрезанными от цивилизации даже романтично, – заметила Паулина. – Я рассчитывала на приключение – и вот, кажется, получается.

– Вот это и будет нашим первым творческим заданием, разыгрывать которое мы с вами начнем сегодня во второй половине дня. Каждый представит, что должен сыграть в детективной пьесе. Мы в маленькой гостинице, застрявшей, скажем, в снегу из-за сильной непогоды. Здесь собрались люди, незнакомые друг с другом. Одного из них убивают. Каждому из вас предстоит вжиться в роль убийцы и сыграть, что именно произошло, выбрав себе для этого партнера. Перед обедом сообщите Рите, какой вам нужен реквизит, и она все подготовит. Договорились? Тогда я расскажу вам о системе Станиславского, потом, после кофе-брейка, мы научимся правильно ставить дыхание. Поехали…

Макарову было скучно, но идти все равно некуда. На улице дождь, в номере четыре стены и телевизор, который он никогда не смотрел, в Переславль не съездить, потому что размыло дорогу. Черт, и зачем он вообще согласился на эту дурацкую затею!

От нечего делать он начал слушать лекцию и неожиданно для себя втянулся. Рассказчиком Екатерина Холодова была отличным, голосом владела мастерски, то повышая, то понижая интонацию, чтобы держать слушателей на эмоциональном крючке. Первые полтора часа пролетели быстро, и Макаров даже удивился, что уже пришло время пить кофе.

В каминном зале, где стояли накрытые столы, он взял маленький кофейник, налил в чашку кофе, незаметно повертел головой по сторонам, подошел и протянул ее Даше.

– Выпейте кофе, а то опять забудете о себе из-за стремления позаботиться о нас.

– Мне надо подняться к Сэму, – рассеянно сказала Даша. – Меня тревожит, что он все еще не спустился к завтраку. Конечно, спешить ему совершенно некуда, но по утрам он завтракает очень плотно. Может, простудился вчера или плохо себя чувствует – разволновался из-за своей истории.

– Тем более выпейте кофе, – настойчиво сказал Макаров, чуть ли не силой впихивая чашку ей в руки. – А потом пойдете. Перерыв полчаса, так что все успеете.

Она благодарно посмотрела на него, взяла чашку и сделала первый глоток.

– Татьяна варит отличный кофе.

– Да она вообще готовит прекрасно, я вчера за ужином чуть не лопнул. Никак не мог заставить себя остановиться, такое все было вкусное, – признался Макаров. – А вы, я видел, ели совсем мало.

– Я привыкла себя ограничивать.

– В еде?

– Во всем. Ладно, спасибо за кофе. Побегу к Сэму.

После ее ухода комната словно опустела, хотя в ней толпилось довольно много народу. Плеснув еще кофе прямо в Дашину чашку, Макаров решил сходить покурить, прихватив его с собой. Он любил разбавлять этот крепкий напиток сигаретой. В холле под лестницей на второй этаж темнела фигура. Приглядевшись, Макаров понял, что это веселая кудряшка Анна. Повернувшись спиной, она что-то быстро говорила в телефон по-английски.

Интересно, она же в Австрии живет и, если разговаривает с мужем, должна говорить по-немецки. Впрочем, Макарову, который не знал ни одного иностранного языка, это было совершенно без разницы.

Он толкнул входную дверь, вдохнул холодный влажный воздух и занес ногу над порогом, но шагнуть не успел. Страшный крик разрезал гулкую тишину холла. Кто-то кричал на одной ноте, страшно, надрывно, и Макаров, захлопнув дверь, рванул по лестнице вверх – ему показалось, что кричит Даша.

На лестничной площадке между первым и вторым этажом он наткнулся на человека, который не спеша поднимался вверх, держа что-то в руках. Тот не удержался на ногах, начал падать, на Макарова полилось что-то горячее, он дернулся и зашипел от боли. Сидящий на лестнице человек тихо ругался сквозь зубы, голос был знакомым, и, сфокусировав зрение, Макаров вдруг осознал, что видит перед собой ту самую Дашу, которую помчался спасать.

Целая и невредимая, но потирающая коленку, она сидела на ступеньке, держа в руках полупустую чашку кофе. На ее голубых джинсах растекалось отвратительное коричневое пятно.

– Вы что, с ума сошли? Вы чего на людей кидаетесь? – мрачно спросила она, безуспешно пытаясь отряхнуться.

– Я услышал крик, решил, что это вы, – ответил Макаров, чувствуя себя идиотом.

К ним из каминного зала и с веранды бежали люди, по всей вероятности, тоже привлеченные страшным криком. По крайней мере, Холодова была уже здесь, из-за ее спины выглядывала Анна, в лестничном проеме маячила голова Игната. Мизансцена практически повторяла ночную, когда обитатели усадьбы были встревожены звоном бьющегося стекла.

– Да это дети кричат, – устало сказала Даша, сунула ему в руки чашку и поднялась на ноги. – Вы что, не помните? Мы же с вами вчера уже слышали этот крик.

Действительно, с третьего этажа по лестнице кубарем катились дети – мальчик и мальчик. С визгом и хохотом, упакованные в непромокаемые куртки и резиновые сапоги, они пролетели мимо Даши и Макарова, столпившихся внизу людей, хлопнула входная дверь, и шум стал удаляться, пока не растаял вдали.

– Господи, если бы я был их отцом, я бы их убил. – Макаров выдохнул, чувствуя, как спадает охватившее его напряжение. – Зачем так орать-то? Расходимся, граждане, ложная тревога.

– Черт, теперь надо идти переодеваться, – с досадой сказала Даша. – Ну вы же взрослый человек, почему такие детские реакции? Мне надо к Сэму, а теперь тратить время на то, чтобы штаны поменять. Он тоже как ребенок, честное слово.

– Вы к своему Сэму уже десять минут назад ушли, – сообщил Макаров нелюбезно. – Сами задержались, а теперь на меня сваливаете.

– Не десять, а пять. Это у вас от испуга временной скачок случился. Я решила сразу захватить Сэму кофе, он всегда день с него начинает. Черт, возвращаться за новой чашкой уже нет времени.

Она повернулась и начала подниматься по лестнице, сочтя разговор с Макаровым законченным, но он не отставал:

– Слушайте, а зачем вы врете?

Она споткнулась на ровном месте, повернулась и уставилась на Евгения. В ее глазах не было ничего, кроме изумления:

– Я? Вру?

– Да, причем на совершенно пустом месте. Если человек врет без нужды, значит, либо он что-то усердно скрывает или просто патологический врун и к его словам нужно относиться с опаской. Какой из вариантов ваш?

– Но где я вам соврала?

– Вы сказали, что идете к своему подопечному, и вышли из комнаты. К столу с кофе вы не подходили. И за прошедшее время вы совершенно точно могли два или три раза подняться в нужную комнату. Я не мог столкнуться с вами на лестнице, но тем не менее это произошло.

– Ну, если вам так интересно, придется сознаться. – Даша говорила сквозь зубы, и теперь в ее глазах читалась ненависть. Или это было презрение? – Я вышла из комнаты и зашла в туалет, который находится под лестницей. Там мне пришла в голову мысль захватить Сэму кофе, поэтому я вернулась, налила чашку и пошла наверх.

Теперь Макаров смотрел на молодую женщину сердито, потому что врала она глупо и неуклюже. Любой мог вывести ее на чистую воду, что он сейчас и сделает.

– Милая Даша, главное правило любого преступника, который хочет остаться непойманным, – четко продумывать детали, – сказал он. – Я, знаете ли, полицейский, опер, говоря по-простому, поэтому умею ловить людей именно на мелких нестыковках. Придуманный кофе как объяснение не лезет ни в какие рамки.

– Я ничего не придумывала, но мне интересно узнать, почему вы так решили? – В ее глазах не было ни капли испуга, только искреннее любопытство. Если она и притворялась, то очень умело.

– В каждой из наших комнат, а у меня, замечу, простой двухместный номер, а не люкс, есть чайник, френч-пресс, набор из нескольких видов чая, банка растворимого кофе и пакет с молотым, два вида сахара и мед в баночке. Любой из гостей, если захочет чаю или кофе, может собственноручно приготовить себе напиток, не выходя из номера. Вам не было никакой нужды так стараться.

В глазах Даши мелькнула растерянность, и Макаров, почувствовавший легкое злорадство, тут же выругал себя. Стоящая перед ним молодая женщина точно не была преступницей, и что это он вдруг так раздухарился ее подлавливать?

– И правда, – сказала она и провела рукой по лбу. – Как же я сразу про это не подумала! В каждом номере есть чайник. И в моем, и у Сэма тоже. Странно, это очень странно, потому что тогда я ничего не понимаю.

Она снова повернулась спиной, поднялась наконец по лестнице, позвенела ключами и скрылась в своем номере.

Успеет он покурить или нет? До окончания перерыва оставалось еще минут восемь, поэтому Макаров, ежась от висящей в воздухе влажности, все-таки выскочил во двор. Стараясь не высовываться из-под козырька, прикурил сигарету и с наслаждением затянулся.

Дождь все продолжался, правда, уже не ливень с ураганным ветром, а мелкая и оттого особенно противная морось. Немудрено, что дорогу размыло, ей-богу. И не уедешь отсюда теперь, даже в Переславль с его музеями утюгов и чайников не вырвешься. Хочешь не хочешь, а придется идти на тренировку дыхания, а после обеда разыгрывать какие-то дурацкие сценки. Вот ведь вляпался так вляпался, дай бог здоровья Игнату и его ненормальной Насте с ее внезапно открывшейся тягой к театральному искусству!

Сигарета кончилась, Макаров потушил ее в луже, пристроил в стоящую рядом со входом металлическую урну и потянулся, разминая мышцы. И все-таки зачем она так глупо соврала? Мысли его то и дело возвращались к Даше, которая почему-то волновала его гораздо больше, чем следовало. Пожалуй, к ней вполне можно было проявить сугубо мужской интерес, но если она врушка, то потом хлопот не оберешься. Вранье Макаров не переносил на физиологическом уровне.

Поежившись от сырости и не придя ни к какому выводу относительно возможных отношений с неуклюже врущей Дашей, он открыл дверь, шагнул в дом, встретивший его теплом и смесью умопомрачительных ароматов (видимо, Татьяна уже начала готовить обед), и замер, потому что под его сводами снова пронесся нечеловеческий крик, от громкости которого закладывало уши.

– А-а-а-а-а-а!!!!

Нет, либо родители этих ушлепков заткнут рты своим невоспитанным детям, либо он, Макаров, оттаскает их за уши!

Неожиданно он замер. На его глазах дети покинули дом и больше не возвращались. Они не могли быть источником страшного крика, который, кстати, повторился, а значит, кричал кто-то другой. Со стороны каминного зала вновь бежали люди, а в пролете лестницы появилась Даша. Вид у нее был безумный.

Краем сознания Макаров отметил, что она успела переодеть джинсы, которые теперь были синие и совершенно сухие. В глазах плескался ужас, который заставлял ее тяжело дышать. Вместе с сиплым дыханием изо рта вырывались бессвязные слова, которые никак не складывались в общую фразу.

– Там… Я зашла… Я хотела узнать… Что-то нужно… Сэм… Кофе… Дверь не заперта… Он не ответил… Он мертв…

Участники тренинга толпились внизу, напирая друг на друга. До Макарова внезапно дошел смысл сказанного. Одним прыжком он преодолел пространство, разделяющее его и лестницу, взлетел на два пролета, схватил за плечи трясущуюся, как в ознобе, Дашу.

– Тихо! Внятно скажи, что случилось.

От прикосновения его рук она на мгновение замерла, а потом словно вынырнула из накрывшей ее с головой волны безумия, посмотрела уже более осмысленно, перевела взгляд вниз, где толпились люди, и глубоко вздохнула.

– Сэм лежит в своем номере мертвый, – членораздельно, чуть ли не по слогам сказала она. – Его убили.

Глава четвертая

Желтый цвет резал глаза. Он был не однотонным, а как будто в крапинку – бордовые кляксы и точки, разбросанные по желтому полю. От крапинок рябило в глазах и немного кружилась голова. Немного подумав, Даша их закрыла.

Лежать было неудобно. Во-первых, мокро, во-вторых, довольно холодно, в-третьих, нос щекотала неизвестно откуда взявшаяся травинка. Даша снова открыла глаза, и теперь в поле ее зрения оказалось что-то красное, с зубчатыми краями. В прошлой жизни, кажется, это называлось кленовым листом.

По носу что-то потекло. Капля, сорвавшаяся с травы, в которой Даша, оказывается, лежала. Холодные мокрые джинсы отвратительно липли к ногам. Кажется, сегодня она уже переодевала их на сухие, облившись горячим кофе. А сейчас что случилось?

– Давайте-ка вставать, – сообщил голос с неба.

Даша скосила глаза, немного боясь, что с ней, недостойной, сейчас говорит Бог. Но у склонившегося мужского лица не было нимба, и вообще оно выглядело совсем обычно и, более того, знакомо.

– Вам помочь? – В мужском голосе не было ни капли участия, даже показного. – «Скорую», к сожалению, вызвать не могу, потому что дорогу размыло, и ей сюда не проехать. Держитесь.

Сильные руки подхватили Дашу под мышки и рывком поставили на ноги. Она с сомнением оглядела мокрые штаны, по которым текла вода. Впрочем, по лицу тоже. А, ну да… Дождь же. А почему она вообще оказалась под дождем, да еще лицом в мокрой траве? Упала? Ударили?

От слова «ударили» в голове что-то поехало вбок. Даша наклонилась и уперлась руками в мокрые коленки, потому что на нее вдруг напала тошнота. Да, точно, она выскочила на улицу, почувствовав, что ее вывернет прямо там, на лестнице деревянного дома, где она сообщила сбежавшимся гостям: Сэма убили.

Это его ударили, а не ее – ножом, и этот нож со странной ручкой торчал из груди Сэма как из индейки, которую подали к рождественскому столу. Только в индейке нож всегда смотрелся уютно и празднично, а в груди Сэма очень страшно.

От страха Даша завопила как безумная, выскочила из номера на лестницу. Словно сквозь вату она видела, как на ее крик сбегаются люди, и первым оказался тот, кто и сейчас стоял рядом с ней, без куртки и зонта под проливным дождем, поддерживая ее под локоть, чтобы она снова не упала.

Да, точно. Ей стало плохо после того, как она сказала, что Сэма убили, и она выскочила на улицу, побежала к клумбе, чувствуя – ее вот-вот стошнит, но не добежала, кажется, упала в обморок.

Ясность в мыслях разгоняла дурман, дурнота отступала. Для верности немного подышав открытым ртом, Даша выпрямилась и помотала головой, давая понять, что с ней все в порядке. От дома бежала хозяйка Татьяна, несла в руках стакан с водой – граненый, в тяжелом металлическом подстаканнике. В прошлый визит Сэма в Россию Даша исправно таскалась с ним по всем антикварным магазинам, потому что он был помешан на советских подстаканниках, говорил, что они напоминают ему детство. От мыслей про Сэма в голове опять что-то сдвинулось, но на этот раз несильно. Господи, кому он мог помешать?

Последний вопрос она задала вслух, поморщившись от того, какой жалкий у нее голос – тонкий, дрожащий.

– Так это как раз ясно. Тому, кто вовсе не горел желанием ворошить прошлое и вытаскивать на свет божий старые скелеты. Вчера вечером он рассказал трогательную историю, как ищет свою незаконнорожденную дочь, и уже ночью его убили. Когда вы видели его в последний раз?

– Может быть, в дом пойдете? – участливо спросила Татьяна, принимая из Дашиных рук стакан, из которого та сделала несколько мелких глотков. – Девочка вся мокрая, да и вы тоже.

– Сейчас пойдем, – кивнул Евгений Макаров. – Татьяна, попросите пока всех собраться в каминном зале. Полиция к нам доехать не сможет, значит, придется обходиться собственными силами.

– В смысле? – не поняла та. – Как обходиться?

– В вашем доме произошло убийство, и понятно, что совершил его кто-то из присутствующих. Будем разбираться, кто именно.

– Как убийство? – прошептала Татьяна. – Может, ему просто плохо стало и он умер. Человек-то уже немолодой, нездоровый.

Даша снова вспомнила торчащий из груди нож. Господи, а если пока они тут прохлаждаются, его кто-то вытащит и спрячет? Точно. Убийца!

Видимо, смятение отразилось на лице, поскольку Макаров чуть крепче сжал ее локоть.

– В комнату никто не войдет. Перед тем как бежать вас спасать, я велел Игнату стоять на пороге и никого не пускать. Татьяна, идите, собирайте людей. Даша, ответьте на мой вопрос.

– Я видела его ночью, – с трудом сказала Даша.

Смешного, вредного, нелепого Сэма, перекати-поля, у которого имелись все деньги мира, но не было дома и нормальной семьи, одинокого, но гордого, ей было отчаянно жалко.

– Когда разбилась дверь, вы выскочили на площадку, потому что вас разбудил звон стекла? И он тоже?

– Нет. – Даша говорила быстро-быстро, боясь, что их перебьют, и она не успеет без свидетелей сообщить Евгению нечто очень важное.

Из дома высунулась Катя, но Макаров махнул рукой, запретив подходить, и та послушно скрылась внутри, напоследок бросив на Дашу встревоженный взгляд. Даша выдохнула, уверенная, что понятливая Катя теперь никого к ним не подпустит.

– Мне не спалось, и я вышла на лестницу, потому что услышала какой-то шорох, – сказала она. – На лестнице был Сэм, он шел к себе в номер, держа в руках чашку с чаем. Он сказал, что спускался вниз, потому что ему захотелось чаю, и тогда я не увидела в его словах ничего необычного. Я совершенно забыла, что в номерах есть чайники. Он обманул меня, понимаете? Сэм сказал, что ходил за чаем, а на самом деле спускался для чего-то другого.

– О чем вы еще говорили? Он сказал что-нибудь важное?

– В том-то и дело, что да. Я спросила, зачем он рассказал историю своей жизни, не скрывая, что ищет дочь? Понимаете, меня это удивило. Я знаю Сэма уже несколько лет – он человек очень скрытный. Он мало доверяет людям, предпочитая нанимать на работу одних и тех же, с кем он уже общался. Он даже мне до вчерашнего вечера не раскрывал истинной причины своей поездки в Переславль. Говорил, ему нужно найти одного человека, но на мои расспросы отвечал, что все расскажет позже. А тут такая неожиданная откровенность.

– Правда, интересно, – согласился Евгений. – И что он вам ответил?

– Он сказал, что понял: его дочь присутствует здесь, в усадьбе.

– Как же он ее узнал, если никогда до этого не видел?

– По подарку, который он передал несколько лет назад. Когда его Жаворонок заболела, дочь прислала письмо с просьбой о финансовой помощи. Он перевел деньги на указанные реквизиты и отправил какую-то дорогую вещицу, как память о себе. И вот вчера в зале он увидел человека, у которого была эта вещица. Он рассказал всю историю, надеясь, что получит подтверждение своей догадке по реакции своей дочери. Получается, эта реакция была, раз он ночью спускался на первый этаж. Вполне возможно, дочь хотела с ним поговорить. А потом убила. – Голос Даши упал до шепота.

– Ну, раз он поднимался по лестнице с кружкой, значит, убили его не во время этого разговора, – скупо усмехнулся Макаров. – Хотя вы правы, все это крайне подозрительно. Он не сказал вам, кого именно узнал?

Даша отрицательно покачала головой.

– А хотя бы какой именно ценный предмет он отправил в подарок, вы знаете?

– Нет. Он сказал, что эта вещица составляет пару с его часами. Помните, он вечером крутил в руках драгоценные часы? Так вот, оказывается, он специально привез их сюда, чтобы тоже отдать найденной дочери. Но не успел. – Она закусила губу и расплакалась.

– Так, часы. – Макаров растер ладонями лицо. – Ладно, пойдемте в дом. Вам нужно переодеться, а мне осмотреть место происшествия.

– Но вы велели собрать людей в каминном зале.

– Ну и пусть посидят, – жестко сказал он. – Все лучше, чем шарахаться в одиночку по углам, увеличивая шансы стать следующей жертвой.

– Следующей жертвой?

– История про потерянную и найденную дочь, конечно, чудо как хороша. Практически как в мексиканских сериалах, которые крайне любила смотреть матушка в годы моего детства. Вот только нельзя исключить, что этого вашего Сэма убили по гораздо более прозаической причине. Например, хотели ограбить богатого американского туриста. Или, спускаясь, он мог стать свидетелем чего-то нехорошего, а потому его нужно было заставить замолчать. Ну или тут поселился маньяк, который собирается уничтожить нас всех до единого.

– Вы шутите? – спросила Даша, заглядывая ему в лицо.

– Не вижу повода для шуток. Еще раз повторю: здесь произошло убийство, и преступник – кто-то из людей, собравшихся сейчас в гостиной. Это я знаю точно. А вот мотивы преступления я, наоборот, совсем не знаю, а значит, предполагать надо все. Даже самые бредовые. Так что поднимайтесь в свою комнату, переодевайтесь и присоединяйтесь к остальным. Скажите им, что я приду, как только закончу осмотр. Мне нужно будет со всеми поговорить, и покидать гостиную я запрещаю. Это понятно?

– Но что нам всем делать?

– Чтобы не скучать, можно, к примеру, пообедать. Судя по запахам, Татьяна уже наготовила каких-то деликатесов. Даша, вы организатор этого бедлама, вот и организуйте. Сделайте так, чтобы никто не сбежал и не мешал работать.

– Никто и так не сбежит, – сказала Даша, снова прикусив губу. – Дорогу размыло. Думаю, что преступник предпочел бы уехать отсюда под любым предлогом, но сейчас не может этого сделать и потому напуган. Или преступница.

– Сбежать – значит, привлечь к себе внимание, – терпеливо сказал Евгений и вдруг погладил Дашу по голове. От неожиданности этого прикосновения она дернулась и снова чуть не упала. – Ладно, выполните мое поручение. Я осмотрю место происшествия, запру дверь, чтобы больше никто ничего не трогал, а дальше мы решим, что нам делать.

Вместе они вернулись в дом, где стоял невообразимый гвалт. Игнат на площадке второго этажа практически своим телом перекрывал вход в люкс, в который пытался прорваться Михаил Евгеньевич.

– Это мой отель! – орал мужчина. – Я имею право видеть, что тут произошло!

– Мне велели никого туда не пускать, – мягко отвечал Игнат. – Михаил Евгеньевич, вы бы лучше полицию вызвали.

– Я позвонила, – сказала снизу Татьяна, все еще державшая в руках стакан с водой. Она помолчала немного и сделала глоток, не смущаясь, что до этого из стакана пила Даша. Волновалась? По внешнему виду и не скажешь. – Сказали, что приедут, как только восстановят дорогу. Пока велели ничего не трогать.

– Вот именно, Михаил Евгеньевич, вы же слышите, что сказала ваша жена?

– Я должен его увидеть.

– И я, – вступила в разговор Анна. – Я бы даже сказала, это мой долг.

– Почему? – вступил в разговор Евгений, а Даша сделала шаг вперед и впилась глазами в лицо Анны – подвижное, обычно веселое, наполовину скрытое большими круглыми очками и летящими в разные стороны кудряшками, сейчас оно было серьезно и чуть бледно. – Я – майор полиции и до приезда местной опергруппы буду отвечать за то, что здесь происходит. Сейчас я проведу осмотр помещения, поэтому всех, кроме Игната, который останется в дверях, попрошу спуститься в гостиную и сидеть там. Старшей назначаю Дашу. Татьяна, покормите людей обедом, потому что потом нам будет не до еды.

Он говорил отрывисто и так властно, что Даша невольно им залюбовалась. Она вообще любила смотреть на людей, находящихся на своем месте и хорошо делающих свою работу. Вот и Катей она тоже всегда любовалась. Впрочем, сейчас актриса выглядела неважно – от ее лица словно отхлынула вся кровь, оно было ослепительно-белым, словно выполненным из алебастра. Сплетенные под подбородком пальцы мелко дрожали.

Интересно, это она так из-за убийства Сэма расстроилась? Но почему, если в отличие от самой Даши совсем его не знала? Сэм был для актрисы Холодовой совершенно посторонним человеком, даже не участником тренинга, а просто незнакомцем, случайно оказавшимся в то же время в том же месте. И уж совершенно точно Катя не могла иметь ни малейшего отношения к его убийству.

Впрочем, думать о странном Катином поведении сейчас было некогда. Евгений Макаров дал ей поручение, а Даша была слишком ответственной, чтобы отнестись к нему спустя рукава.

– Давайте пройдем в каминный зал, – сказала она громко. – Татьяна, можно накрывать на стол. Катя, видимо, нашу работу сегодня придется прервать. Игорь Арнольдович, так как вы тоже были в усадьбе в момент убийства, пожалуйста, не уходите пока в свой домик, останьтесь здесь.

– Вот уж я тут точно ни при чем, – фыркнул бизнесмен, но послушно двинулся в сторону гостиной. За ним потянулась вереница встревоженных, расстроенных людей. И лишь Анна осталась на месте.

– Повторяю: я должна пройти с вами в номер.

– А я повторяю свой вопрос: «Почему?» – жестко уточнил Макаров.

Даша специально замешкалась, чтобы услышать ответ. С Анной было что-то не так, и это «что-то» имело самое непосредственное отношение к Сэму.

– На том простом основании, что я – врач, – так же жестко ответила та. – Мне кажется, вам необходим врач при осмотре. Опыта судебной экспертизы у меня, каюсь, нет, но при отсутствии гербовой пишут на простой.

– Поднимайтесь, – коротко сказал Евгений, и Даша огорченно вздохнула. Она бы предпочла еще немножко понаблюдать за «австриячкой», Евгений же не знает, что она подозрительная. И сейчас ему уже никак об этом не скажешь, не привлекая внимания.

Бросив последний взгляд на лестницу, на которой остались только Евгений, Игнат и Анна, она прошла в каминный зал, где за столиками уже расселись все остальные. Даша быстро и незаметно окинула глазами комнату. Катерина сидит рядом с костюмером Маргаритой и гладит ту по руке. Взгляд у Маргариты затуманенный, нездешний. Впрочем, удивляться нечему, у нее тонкая душевная организация, это всем известно.

Настя, девушка Игната Лаврентьева, забилась с ногами в кресло у камина и сидит, обхватив себя руками за плечи. Напугалась? Страдает от отсутствия рядом любимого человека? Или что-то знает? О чем? О ком?

Паулина, наоборот, совершенно безмятежно сидит за вторым столиком, пьет сок из высокого стакана и увлеченно строчит что-то, уткнувшись в телефон. Господи, а если уже ведет репортаж в социальных сетях? Этого ни в коем случае нельзя допустить! Даша решительно подошла к красавице.

– Пожалуйста, не делайте то, что здесь случилось, достоянием гласности. По крайней мере, пока. Мы же ничего не знаем, кроме того, что Сэма убили.

– Положим, мы и этого не знаем, – блеснула белыми зубами Паулина. – В комнате американца были только вы, так что это ваше голословное утверждение, ничем пока не подтвержденное. Вы бы хоть нам рассказали, что именно там увидели.

Даша решительно замотала головой.

– Нет, я обещала Евгению, нашему майору, что этого не сделаю. Думаю, что он обязательно попросит меня все рассказать, но позже, когда закончит осмотр. Он предупредил, что будет разговаривать с каждым из нас. А пока не могу. Именно поэтому очень прошу вас и всех остальных воздержаться от публикаций в социальных сетях.

– Да я и не собиралась, – фыркнула Паулина. – Произошедшее не имеет ко мне никакого отношения, и я никогда не была охоча до досужих сплетен. Так что предупреждайте кого угодно, только не меня.

Сидящая за тем же столиком Елизавета Мучникова тоже подняла ладони, показывая полное подчинение правилам.

– Мне совершенно не улыбается быть замешанной во всю эту историю, – сказала она. – Я слишком долго строила свою карьеру, чтобы позволить уничтожить ее одной необдуманной записью в своем аккаунте. Я просто убеждена, что все это недоразумение быстро разрешится, и я не буду вынуждена докладывать руководству о том, что оказалась совершенно случайно в месте, где произошло убийство.

За третьим столиком сидела семья Тихомировых: Ольга и ее дети, Илья и Саша. Девочка по-прежнему что-то увлеченно рисовала. Молодой человек нежно обнимал мать за плечи, а Ольга тихо плакала, не вытирая слез, которые текли по лицу, а лишь слизывала их, когда они докатывались до губ.

– Может быть, вам нужно лекарство? – тихонько спросила у нее Даша. – Я могу принести успокоительное.

Ольга отрицательно покачала головой.

– Спасибо, не нужно. Я просто так и не смогла привыкнуть, что смерть – это так отвратительно, – прошептала она почти беззвучно.

За четвертым столиком сидели мрачные Михаил Евгеньевич и Игорь Арнольдович.

– Несколько лет работы – псу под хвост, – в сердцах говорил хозяин гостевого дома. – Я столько сил вложил в эту усадьбу, ты – деньги, и вот на тебе, сейчас слухи пойдут, что тут человека убили, и не будет нам постояльцев. И это за три месяца до Нового года! Что ж за напасть такая! И вообще, как подумаю, что я не успел… Ничего не успел. Черт.

Подошла Татьяна, шмякнула на стол перед мужем супницу, от которой поднимался густой дух белых грибов.

– Миша, помоги мне на кухне, – сказала она. – Нечего тут переливать из пустого в порожнее да горевать о том, чего не изменить. Давай людей кормить.

Муж встал и покорно пошел за ней на кухню – дубовая перегородка отделила их от всех остальных. Даша, словно ненароком, прошла через комнату, встала поближе. Слышно было плохо, но разобрать слова все-таки получилось.

– Не говори им. Никому не говори, – шептала Татьяна, напористо, жарко. – Это не имеет никакого отношения к делу, мы-то с тобой точно знаем. А уцепятся, начнут душу мотать. Не говори, Миша.

– Подслушивать нехорошо. – Игорь Арнольдович каким-то чудом оказался рядом с Дашей. Поглощенная чужим разговором, она даже не заметила, как это произошло.

Из кухни тут же выглянула Татьяна, оценила мизансцену, нахмурилась, бросила на Дашу уничижительный взгляд, и та сразу почувствовала, как краска бросилась ей в лицо. Да что же она, право, с ума, что ли, сошла!

– Извините, я не нарочно, – пробормотала Даша, пересекла комнату и уселась рядом с Катей. Если бы у нее сейчас спросили, кто из присутствующих в комнате ведет себя наиболее странно, она бы ответила, что все. Абсолютно все.

* * *

Шторы в спальне двухкомнатного люкса были не задернуты, и это показалось Макарову странным. Если Сэм Голдберг убит ночью, значит, перед сном он должен был занавесить окно. Впрочем, в их с Ильей номере они тоже не стали опускать имеющуюся в наличии римскую штору. Точнее, Илье это не пришло в голову, потому что, вернувшись с ужина, он завалился в кровать, какое-то время «потупил» в телефон, а потом заснул.

В номере было душно от жаркой батареи, поэтому Макаров чуть приоткрыл створку окна и штору опускать не стал, оставляя путь свежему воздуху. В окно не светило ничего, кроме луны, а это, пожалуй, было даже романтично. Вполне возможно, и Голдберга совершенно не беспокоило, что комната как на ладони. В конце концов, располагалась она, в отличие от макаровской, на втором этаже и выходила на ведущее к озеру поле. Подсматривать некому.

Тело лежало на спине на кровати и было уже окоченевшим.

– Можете попытаться определить, в каком часу произошла смерть? – спросил Макаров стоящую в дверном проеме Анну. – Только особо ничего не трогая. Настоящие эксперты нам потом этого не простят.

Женщина судорожно глотнула, но послушно приблизилась к разоренной постели, прикоснулась к руке, лбу, шее.

– Подождите, надо хоть резиновые перчатки у Татьяны попросить. Должны же быть в хозяйстве. Игнат, сбегай.

Друг послушно сходил вниз, принес упаковку латексных перчаток, которые продаются в любом хозяйственном магазине, протянул Анне. Та послушно натянула тонкую резину на руки, аккуратно подняла край шелковой пижамы, в которую был облачен американец, еще раз сглотнула.

– Он уже совсем остывший, а из учебников я помню, что в первые пять часов после смерти температура тела понижается примерно на полтора градуса в час. Все мышцы уже затвердели, то есть шесть часов с момента смерти точно прошли, а вот двенадцать – пока нет, трупное пятно исчезло при надавливании. Сейчас уже полдень, так что с определенной долей вероятности можно сказать, что смерть наступила около четырех-пяти часов утра.

– Точно не раньше, потому что мы все выскочили на звук разбившейся двери и потом разошлись по своим комнатам около трех, – задумчиво сказал Игнат. – Еще нужно было время для того, чтобы все успокоились и уснули. Лично я смог сделать это не сразу – всегда с трудом засыпаю, если меня разбудить среди ночи. Но и не позже, потому что хозяева гостевого дома встают рано. Я вчера спрашивал у Татьяны про их уклад, мне стало интересно, каково тащить на себе такое хозяйство. Она сказала, что ставит будильник на пять сорок пять каждое утро, а ее муж встает на полчаса раньше.

– Ладно, примем как отправную точку, – согласился Макаров. – Итак, потерпевший скончался от удара ножом в грудь. Рана одна, орудие преступления оставлено в ней, поэтому крови вокруг немного. На тумбочке у кровати кружка с чаем. Ну да, Даша говорила, что столкнулась с американцем на лестнице. Он ей сказал, что спускался за чаем.

– Так вот же чайник, – изумленно сказала Анна. – И чайные пакетики есть, и сахар, и бутылка с водой.

– То-то и оно, – туманно заметил Макаров. – То-то и оно. Кстати, Игнат, сходи вниз и уточни у Даши, во что был одет Голдберг, когда разговаривал с ней на лестнице – в пижаму или в джинсы со свитером?

Друг безропотно исполнил очередное поручение, и Макаров вдруг подумал о том, что из него получился бы неплохой доктор Ватсон. По словам Даши, Сэм был в пижаме. То есть после ужина он попрощался с Дашей, поднялся в свой номер, переоделся и улегся в постель. Но потом посреди ночи зачем-то встал, спустился на первый этаж, чтобы затем подняться с кружкой ненужного ему чая. При этом испуганным не выглядел, никуда не торопился, охотно поговорил со своей помощницей о том, что произошло за ужином, объяснил мотивы своего поступка. Почему оборвался разговор? Ах да, внизу порывом ветра разбило стекло на входной двери. Шум перебудил полдома, все высыпали на лестницу, Михаил Евгеньевич тем временем забивал дверь фанерой. Да, угомонились только в начале четвертого, это точно.

Получается, подождав, пока все снова уснут, злоумышленник пробрался в номер к Голдбергу и убил его. Кстати, а как он попал внутрь? Неужели богатенький американец не имел привычки в незнакомом месте запирать дверь на ночь? Забыл? Специально оставил открытой, потому что кого-то ждал? Кого? Свою потерянную и внезапно обретенную дочь? Или Дашу, которая на самом деле оказывала ему не только услуги гида?

На этой мысли Макарова почему-то прошиб пот. Думать о коротковолосой Даше как о любовнице старого богатея ему отчего-то было неприятно. Или дверь была все-таки заперта, а у преступника имелся запасной ключ? Но тогда как в номер полчаса назад попала Даша? Открыла дверь своим ключом? Значит, он у нее был?

Гонять Игната взад-вперед было уже неприлично.

– Друг, не в службу, а в дружбу, – покаянно сказал Макаров, – позови сюда Дашу и останься в гостиной вместо нее: всех впускать, никого не выпускать. И скажи громко, что мне надо побеседовать с ней первой, потому что именно она нашла тело.

Спустя две минуты в номер зашла Даша. Макаров встал в дверях спальни так, чтобы она не видела Сэма, понимая, что ей вряд ли хочется снова пережить испытанный ужас. Даша его усилия, видимо, оценила, едва заметно кивнув.

– Даша, когда вы зашли к Сэму сегодня утром, дверь была заперта? – спросил Макаров и даже дыхание затаил, так важен ему был ответ на этот вопрос.

– Нет, – удивленно ответила молодая женщина. – Если бы она была заперта, как бы я сюда попала? Я постучала, но мне никто не ответил. Тогда я машинально нажала на ручку, и дверь начала открываться. Я приотворила ее немного и покричала внутрь, но в номере по-прежнему было тихо. Я решила, что Сэм просто не слышит, например, он в душе. Если честно, я собиралась уйти, но вдруг испугалась, что ему могло стать плохо, поэтому зашла без приглашения.

– Вы несли ему кофе, но чашки в номере нет. Куда вы ее дели?

– Я несла ему кофе, но вы меня толкнули, и я пролила его на себя, – напомнила Даша. – Я зашла к себе переодеться, скорее всего, чашку оставила где-то в своем номере. Точно не помню. Это важно?

– Думаю, что нет. Итак, дверь была открыта, поэтому вы вошли. Скажите, обычно Сэм имеет привычку запираться по ночам?

– Я не знаю, – сказала Даша чуть надменно. – Я никогда не провожала его до номера, если вы об этом. С одной стороны, любой человек, ночующий в незнакомом месте, машинально поворачивает ключ в замке. С другой – в обычных отелях двери изнутри закрываются автоматически и их не надо запирать ключом. Он мог забыть запереться.

– Допустим, номер был открыт. Однако преступник, отправляясь совершать свое злодеяние, не мог на это рассчитывать. Получается, он запасся ключом? – Макаров сейчас рассуждал вслух и вдруг спохватился, что его слушает не только Даша, но и Анна.

– Скажите, а вы точно доктор? – вдруг спросил он.

– В прошлом, да. Я окончила Первый московский мед, работала врачом в Вересаевской больнице, потом познакомилась со своим будущим мужем, уехала к нему в Австрию, вышла замуж, родила ребенка.

– И больше не практикуете?

– Нет, больше не практикую, – проговорила она с вызовом в голосе.

– Можете позволить себе не работать? Или не хотите заморачиваться с подтверждением диплома?

– Могу позволить и не хочу заморачиваться. Мой муж бизнесмен, я сначала ждала ребенка, потом дочка была слишком маленькой, а после перерыв в профессии стал уже неприличным. Но я работаю, просто не врачом.

– А кем, если не секрет?

– Какой же это секрет – я организую туры в Австрию. Не обычные, а специализированные – в высокогорные районы. Овечки летом, лыжи зимой.

– Но по медицине вы, как я вижу, скучаете?

– Послушайте, вы меня в чем-то подозреваете? – Анна сдвинула круглые очки на самый кончик носа, от чего вдруг стала похожа на добрую старушку-сказочницу из детской книжки, только платочка не хватало. – Мне кажется, вы уделяете слишком много внимания моей скромной персоне. Если вам кажется, что это я убила Сэма, то вы, безусловно, ошибаетесь.

– Вы так хорошо знали господина Голдберга, что называете его Сэмом?

Ему показалось или в глазах Анны на мгновение мелькнула искорка страха? Мелькнула и пропала. Еще Макаров заметил, с каким напряженным вниманием слушает их словесную дуэль Даша. Из любопытства или что-то знает? Черт бы подрал этих баб, никогда с ними ничего не понятно!

– Вчера при знакомстве господин Голдберг представился Сэмом. И Дарья зовет его точно так же, но это вас почему-то не смущает.

– Меня это не смущает, потому что Даша знает Голдберга три года и не скрывает этого. Она провела в его компании много времени и привыкла обращаться к нему по имени. За вчерашний вечер вы не подходили к Голдбергу и ни разу с ним не разговаривали. Поэтому все же ответьте на мой вопрос.

– До вчерашнего дня я ни разу не видела господина Голдберга, – устало сказала Анна. – Могу поклясться здоровьем моей единственной дочери, что говорю правду. Я могу идти?

– Да, идите. За помощь спасибо.

Анна хлопнула дверью, явно демонстрируя свое отношение к случившемуся. В гостиной номера люкс Макаров и Даша остались вдвоем.

– Я не могу этого объяснить, – медленно сказала молодая женщина, – но она врет.

– Кто, Анна?

– Да. Человек не может клясться здоровьем ребенка, если твердо знает, что говорит неправду, но тем не менее она только что это сделала.

– Почему вы в этом так уверены?

Даша почему-то покраснела. Она открыла рот, словно собираясь что-то сказать, и тут же закрыла его. Открыла и закрыла снова. Макаров терпеливо ждал.

– Я уже говорила вам, что, перед тем как подняться к Сэму, я зашла в туалет, – пересилив себя, сообщила она. – Он находится под лестницей, перегородка тонкая. В общем, из туалета я слышала, как Анна разговаривает по телефону.

Макаров вдруг вспомнил, что тоже обратил внимание на эту деталь.

– Да, она говорила по-английски! – воскликнул он. – Я еще удивился, потому что с оставшейся в Австрии семьей она должна была общаться по-немецки, а здесь, в России, говорить со всеми по-русски. Но, естественно, я не мог понять, о чем она говорила.

– А я поняла. Нет, вы не подумайте, что я подслушивала, это была случайность. Признаться, тогда я не придала этому разговору такого уж большого значения. Все изменилось, когда я узнала, что Сэма… что Сэм умер.

– Даша, что именно она говорила? – Макаров подобрался, словно гончая, взявшая след.

– Она говорила что-то типа: «Здравствуй, дорогая, ты не поверишь, но я в России встретила Сэма. Ты что-нибудь знала о том, что он собирается сюда? О да, понимаю, что он человек мира, но я сейчас в страшной дыре и чуть не обалдела, увидев его тут. И да, ты знаешь, он сказал, что приехал найти своего внебрачного ребенка». Тут я вышла, Анна увидела меня и шмыгнула куда-то. Больше я ничего не слышала.

– Странно. Это все очень странно, – задумчиво сказал Макаров. – Вот что, Даша, я уверен, что мы с вами обязательно во всем разберемся.

Он не видел, что это «мы с вами» ей страшно польстило.

– Как вы считаете, почему вашего друга могли убить?

– Он мне не друг, просто клиент, который был доволен моими услугами и обратился ко мне снова. То, что Сэм оказался здесь, чистая случайность. Я не могла отказаться от поездки, а ему было нужно в Переславль, поэтому мы договорились, что эту неделю, пока я занята, он просто побудет здесь и подождет.

– Вы поверили в то, что он действительно узнал свою дочь среди присутствующих?

– Я не знаю, – медленно сказала Даша. – Сэм никогда меня не разыгрывал. Он вообще был человеком довольно скучным. Рассказывал одни и те же истории, сам над ними смеялся в одних и тех же местах. Несмотря на все его деньги и путешествия, он не казался интересным собеседником. Для него лежащий у ног мир вовсе не был таинственным местом, полным неизведанного. Париж, Лондон, Амстердам, Москва, Рим, Антверпен, Милан… Для него это были просто точки на географической карте. Он не пропитывался атмосферой места, если вы понимаете, о чем я. Он путешествовал как будто зубы чистил. Вот вам интересно чистить зубы?

Ее неожиданный вопрос заставил Макарова улыбнуться.

– Пожалуй, нет.

– Вот и ему было неинтересно. В первую нашу встречу я расспрашивала его о музеях. Метрополитен, Лувр, Прадо. Представляете, он даже не заходил ни в один из них. Рестораны, магазины, антикварные магазинчики, бульвары и набережные – он постигал мир через абсолютно бытовую сторону жизни. В общем, я не думаю, что Сэм придумал эту историю, потому что у него не было ни малейшей склонности к импровизации и неожиданным фантазиям.

– Хорошо, мог ли он обознаться?

– Конечно. Он никогда не видел свою дочь, а узнать человека по безделушке довольно сложно. Я успела ему сказать, что та, вторая его семья вполне могла эту вещь продать, и теперь она находится у новой владелицы.

– Но тем не менее после рассказа его убили. Значит, он действительно не ошибся.

– Или его просто ограбили, – пожала плечами Даша. – Он в течение всего вечера рассказывал, как богат, и вертел в руках дорогущие часы. Конечно, все гости производят впечатление приличных людей, но чужая душа, как известно, потемки.

Макаров встрепенулся.

– Часы, – сказал он. – Мало того что это дорогая вещь, так, судя по словам этого вашего Сэма, они еще и пара к той ценности, которую он отправил Жаворонку и их дочери. Если Сэм по этой вещи смог узнать человека, значит, и мы, если постараемся, можем это сделать. Так, часы надо найти. Дайте мне вторую пару перчаток из той коробочки.

Натянув их, чтобы не оставлять следов, Макаров быстро и профессионально обыскал гостиную, затем спальню и даже кровать, в которой, устремив глаза в потолок, лежал Сэм. Немного стесняясь от того, что он не сделал этого раньше, Макаров закрыл ему глаза. Но это ничего не меняло. Старинных часов, усыпанных драгоценными камнями, в комнате не было.

Глава пятая

Камин в гостиной не горел. Его вообще топили только по вечерам, днем обходясь электрическим отоплением. Тем не менее в комнате было жарко, а точнее, душно. В воздухе висел ощутимый запах страха, который Даша узнала бы из тысячи других.

Когда-то, совсем недавно, а кажется, в прошлой жизни, этим запахом встречала ее квартира, в которой она провела столько счастливых лет. Уже после известия о разводе, но до того, как Даша переехала к маме, поняв всю тщетность и неуместность своей борьбы, все в квартире пропиталось ее страхом перед будущим и неизвестностью.

Приходя домой, Даша открывала нараспашку все форточки, но ненавистный запах пропитывал шторы, подушки, одежду. Он был похож на прогорклое масло, от него перехватывало дыхание, першило в горле и возникали спазмы за грудиной. Часть этого запаха она увезла с собой, к маме, и он нет-нет да и вырывался из приоткрытой дверцы шкафа, заставляя судорожно кашлять. Только недавно Даша поняла, что запаха больше нет, он наконец-то выветрился из комнаты и из ее жизни. Произошло это после встречи с Катей и начала занятий в «Открытом театре». И вот сейчас ненавистный запах снова висел в воздухе, ударял в ноздри, действуя на мозг почище адреналина.

Наверное, от того, что это был не ее страх, Даша могла оценивать происходящее чуть отстраненно. Она смотрела на сидящих в зале людей, пытаясь понять, кто из них боится. Самой ей было не страшно. Во-первых, она точно знала, что не имеет к смерти Сэма ни малейшего отношения. Во-вторых, четко верила в то, что насупленный, взъерошенный и не очень приветливый мужчина, находящийся сейчас здесь, обязательно во всем разберется.

Еще совсем недавно мужчины ассоциировались у Даши Муромцевой со счастьем, любовью, залитыми солнцем улицами, маршем Мендельсона, запахом яблочного пирога с корицей. Затем с неуверенностью, слезами, разочарованием, втоптанной в грязь самооценкой, одиночеством и ехидством в глазах подруг. Почему-то впервые при взгляде на мужчину Даша вспоминала про надежность и покой.

Ее жизнь с мужем никогда не была надежной и спокойной, поэтому сейчас ощущение безопасности, которое возникало у нее при взгляде на Евгения Макарова, казалось странным и диким. Тем более в нынешних обстоятельствах.

Даше очень хотелось быть ему полезной. В конце концов, именно она привезла сюда Сэма. Вольно или невольно, но она стала косвенной виновницей его гибели, а потому искренне полагала, что должна помочь и вычислить убийцу. В том, что расследование уже началось, она не сомневалась ни минуты. Взгляд Макарова, резкий, острый, не пропускающий ни одной мелочи, был тому свидетельством.

Закончив осмотр места происшествия, он распорядился выключить в комнате Сэма отопление и открыть нараспашку все окна, чтобы максимально сохранить тело. Конечно, этого было недостаточно, но комнаты-холодильника в доме не было, да и смазывать картину места преступления, по словам Евгения, было неправильно, поэтому тело Сэма так и оставили лежать на кровати в номере, теперь, к счастью, неотапливаемом.

– Итак, начнем, пожалуй, – сказал мужчина, занимавший сейчас ее мысли, и Даша вздрогнула. В ее понимании они давно уже начали. – Я попросил собраться здесь всех, кто сейчас гостит в усадьбе. Сами понимаете, из-за непогоды и обрушения моста никто чужой сюда добраться не мог, так что убийца среди нас. Поэтому мы здесь все, включая людей, которые не имеют ни малейшего отношения к тренингу так называемого «Открытого театра».

Действительно, в углу на стульях сейчас сидела и семейная пара с третьего этажа, та самая, чьи дети уже дважды пугали обитателей гостевого дома страшными криками. Сейчас дети играли на веранде, закрытая дверь не полностью поглощала их визг, из чего Даша сделала вывод, что кричат они практически постоянно.

– Первый мой вопрос будет именно к вам. – Теперь Макаров обращался к семейной паре, которая выглядела растерянной, но совершенно не взволнованной. – Как вы здесь оказались?

– В смысле? – с удивлением спросил глава семейства. – Мы сняли номер, чтобы отдохнуть. Про этот семинар, или что тут у вас, мы знать ничего не знали.

– Отдохнуть? В конце сентября? В дождливую погоду, в переполненном гостевом доме, на озере с холодной водой? – уточнил Евгений. – Странные у вас пристрастия.

– В том-то и дело – когда мы заказывали номер, кроме нас, здесь никого не было, – в сердцах сказал его собеседник. – Я все лето работал, заказ был срочный, жена с детьми сама на море ездила, поэтому мы просто хотели побыть вдвоем. Выбрали уединенное место, заказали номер, детей хотели с моей мамой оставить, а за три дня до отъезда она заболела. Отменять поездку мы не стали, взяли детей с собой и уже по приезде узнали, что тут все битком.

– Никого из присутствующих вы не знаете?

Показалось Даше или и впрямь мужчина на мгновение замялся перед тем, как ответить? Пауза была секундной, но по тому, как дернулись веки Макарова, Даша поняла, что и он эту заминку заметил.

– Нет.

– Вы слышали ночью шум внизу? Когда разбилось стекло?

– Да, был какой-то шум, но мы решили, что он нас не касается, – сказал мужчина. Его жена все это время хранила молчание. – Тут столько людей – мы просто решили, что вы продолжаете отмечать. Полный дом народу, ничего странного, что шумят.

– Во сколько вы поднялись наверх?

– В десять часов. Уложили детей и сами легли. Кино какое-то посмотрели перед сном.

– Когда вы видели Сэма Голдберга в последний раз?

– Да мы вообще не знали, как его зовут, и не выделяли никак. Гость и гость. Тут для нас все на одно лицо.

– Вы говорите неправду, – вступила в разговор Лиза из Газпрома. – Я сама видела, как вчера, после ужина, вы разговаривали с господином Голдбергом во дворе. Я ушла из гостиной, но спать мне не хотелось. Моя соседка по номеру, Маргарита, уже спала, ей нездоровилось, и я побоялась ее разбудить, поэтому решила пройтись.

– Под дождем? – уточнил Макаров.

– Я не считаю плохую погоду препятствием для прогулок, – сухо сообщила ему Елизавета. – Тем более что в прихожей на вешалке висят дождевики. Я специально уточнила у администратора, могу ли я взять один, поэтому натянула резиновые сапоги, дождевик и пошла подышать свежим воздухом. Когда я выходила, вы стояли у входа и беседовали с господином Голдбергом.

– Он просто проявил любезность, – нервно ответил мужчина. – Small talk. Знаете такое английское выражение? Сказал что-то про плохую погоду. Я ответил, потом ушел.

– Куда ушли? Поднялись в номер? – уточнил Макаров.

– Да. – В голосе звучал вызов.

– Извините, но вы снова врете. – Голос Елизаветы звучал ровно, но Даша вдруг поняла, отчего та так продвинулась по службе.

В ее голосе не было ни капли человечности. Елизавета сейчас словно препарировала черепаху на глазах у собравшихся. Это видение – черепаха, с которой собираются снять панцирь, чтобы посмотреть, как она устроена внутри, – было самым страшным воспоминанием Дашиного детства.

Ее одноклассник Вовка Семенов притащил в школу черепаху и предложил вынуть ее из панциря. За неимением обычного стащили из стола учительницы нож для бумаги. Кто-то стоял на стреме, черепаха, перевернутая на спину, дрыгала лапами в воздухе и смешно вытягивала морщинистую шею, словно пытаясь рассмотреть хорошенько лица своих мучителей. От металлического скрежета ножа по черепашьему панцирю закладывало уши, и Даша все боялась, что у Вовки со товарищи все получится и черепаха умрет мучительной смертью прямо у нас на глазах.

В Вовкиных глазах горел неукротимый огонь естествоиспытателя, тот самый, который Даша сейчас видела в глазах Елизаветы. Черепаху тогда удалось спасти, потому что она сбегала за учительницей и, рыдая и захлебываясь воздухом, сказала, что нужно бежать, пока маленькое животное не погибло.

Вовку тогда пропесочили на собрании и родителей в школу вызывали, и с Дашей он не разговаривал, наверное, целую четверть. А черепаха жила в кабинете биологии в специальном аквариуме, и Даше все казалось, что она оттуда кивает ей, благодаря за спасение.

– Елизавета, почему вы считаете, что господин… Как вас зовут?

– Роман Маслов.

– Почему вы считаете, что господин Маслов лжет?

– Потому что, как уже сказала, я отправилась гулять. Я шла по тропинке, которая ведет к озеру. Было темно, лил сильный дождь, ноги расползались на мокрой глине, да и видно было плохо, я подсвечивала себе фонариком. Я дошла до озера, поняла, что это была плохая затея, и повернула обратно. Примерно на полпути я услышала разговор. Говорили два человека, и один из них был Сэм Голдберг.

– Откуда вы знаете?

Елизавета усмехнулась.

– Его акцент довольно трудно перепутать. Второй голос я не слышала, но вряд ли Голдберг говорил сам с собой.

– Что он сказал?

– «Хорошо, я спущусь, когда все уснут».

– И вы не видели, кем был его собеседник?

– Нет, мне показалось неудобным светить фонариком на людей, которые уединились в тихом месте.

– Тогда с чего вы взяли, что собеседником Голдберга был Маслов?

– А кто еще? На улице, кроме нас троих, никого не было. Они стояли и разговаривали перед входом, а потом отошли в сторону, чтобы не быть услышанными из дома даже случайно. По-моему, это очевидно.

– Я никуда с ним не ходил, – растерянно сказал Маслов. – Я вышел подышать, мы перекинулись парой слов, и я вернулся в дом. Это правда. Почему вы мне не верите, в то время как ее словам верите безоговорочно?

Ответная фраза Макарова заставила Дашу недоумевающе нахмуриться. В ней не было смысла, по крайней мере, Даша его не увидела.

– Потому что Елизавете тридцать лет, – сказал он.

Семейство Масловых было милостиво отпущено, чему Даша в глубине души сильно обрадовалась: вопли детей из-за закрытой двери на веранду становились невыносимы. У нее даже голова заболела, тупо, нудно, надсадно, и Даша незаметно для окружающих приняла таблетку, потому что головную боль переносила плохо.

– А вы можете объяснить нам, что именно случилось? – попросила Катя. Она выглядела бледной и расстроенной, и Даша улыбнулась ей, чтобы поддержать. – Мы ведь знаем только то, что господин Голдберг умер, убит. Но, кроме Даши, вас с господином Лаврентьевым и Анечки, никто не был в номере, а потому мы понятия не имеем, что именно стряслось. Пожалуйста, Женя, расскажите нам, мы, как мне кажется, имеем право знать.

Даша снова представила мертвое тело на кровати, торчащий в груди нож, и ее передернуло. Какое счастье, что обожаемой Кате не пришлось лицезреть ничего подобного.

– Я знаю немного, – сообщил Макаров мрачно. – Господин Голдберг убит у себя в номере ударом ножа в грудь. Произошло это между тремя и пятью часами ночи. По крайней мере, именно такое время назвала нам уважаемая Анна, очень кстати оказавшаяся доктором. И я склонен с ней согласиться. Накануне вечером господин Голдберг рассказал нам животрепещущую историю из своего прошлого и сообщил: он приехал в Россию, и в частности в Переславль, для того чтобы найти свою незаконнорожденную дочь. Ночью он зачем-то спускался в гостиную, когда все уже спали. Повод, который он привел, не выдерживает никакой критики, поэтому я полагаю, что у него была назначена встреча с одним из вас. Косвенно это подтверждает и беседа, подслушанная Елизаветой. – Он сделал шутовской поклон в сторону Мучниковой, которая тут же горделиво вскинула нос.

– Поднявшись по лестнице в номер, Голдберг встретил вышедшую на шум Дашу и поделился, что теперь убежден в том, что один из гостей усадьбы и есть его потерянная дочь.

– Как? – охнула Катя. – Откуда он узнал, кто именно? Ведь он рассказывал нам, что понятия не имеет, где ее искать.

– Узнал по старинному украшению, которое он передал в дар своей наследнице некоторое время назад. Она составляла пару с его часами. Теперь часы пропали.

– Так, может, их просто украли? – спросил Илья. Глаза молодого человека горели. Он вышел из своей привычной полусонной одури и, подавшись вперед, наблюдал за происходящим с большим интересом. – Может, старика и зарезали из-за этих часов?

– Исключать, конечно, нельзя. Но думаю, убили его из-за того, что он кого-то узнал. Незадолго до смерти он был уверен, что нашел свою дочь. Уж не знаю почему, но потенциальной дочери появление вновь обретенного отца сильно не понравилось.

– То есть вы считаете, что его убила женщина? – спросила хозяйка усадьбы.

В ее глазах светилось такое торжество, что Даша даже удивилась. За то недолгое время, что она знала Татьяну, та всегда выглядела спокойной и улыбчивой, и, казалось, ничего не могло вывести ее из равновесия.

Насколько Даша понимала, Татьяна была человеком глубоко верующим, крайне набожным, так что убить не могла. Или могла?

– Я пока никак не считаю, – заверил Евгений. – Я пытаюсь собрать известные мне факты, для этого мы здесь и собрались.

Запах страха растворялся в воздухе. Это Даша физически ощущала носом, ставшим вдруг необыкновенно чутким. Кто бы ни был тот человек, страшно боявшийся в начале их разговора, сейчас он заметно успокоился, будто опасность ушла в сторону.

– Кто-нибудь из вас может сообщить мне о чем-нибудь необычном? Кто видел Голдберга после того, как все разошлись по комнатам? Кто вообще выходил из номеров ночью?

Все молчали.

– При осмотре люкса Голдберга я нашел ключ от его двери. Он лежал на тумбочке рядом со входом. По логике, пожилой человек, находясь в незнакомом месте, должен был запереться изнутри. Или он оставил ключ в дверях, но тогда никто не смог бы открыть ее с другой стороны, или достал его из замочной скважины, чтобы дверь можно было отпереть снаружи, если, к примеру, ему станет дурно. Но дверь была открыта. Можно сделать вывод, что Голдберг кого-то ждал. Он не заперся изнутри по той простой причине, что к нему должен был кто-то прийти. Этот человек пришел, убил старика и ушел, оставив дверь открытой.

– Так, может, обыскать номера? – спросила Елизавета. – Если часы украли, значит, они где-то здесь, в гостинице. Евгений, давайте проведем обыск.

– Господи, ужас какой! Обыскивать номера постояльцев, от этого наша гостиница вовек не оправится. Мы же прогорим. Какая слава о нас пойдет?

– У меня нет постановления на обыск, – напомнил Евгений. – Вот починят дорогу, приедет полиция, тогда и обыщут. – Он покосился на Татьяну. – Может быть, если сочтут необходимым. Я на месте преступника ни за что бы не стал хранить украденные часы у себя в номере. Не думаю, что наш убийца так глуп. В конце концов, он не ребенок.

Раз, два, три, четыре, пять.

Мы идём с тобой играть.

Там за дверью кто-то ждёт,

Что сейчас произойдёт?

В каждой тени ужас скрыт —

В доме кто-то был убит!

Далеко не убежать,

Я иду тебя искать!

Бормочущий голос, монотонно произносящий слова, раздавался из угла, в котором сидела Саша. Девочка оторвалась от листа, на котором по-прежнему что-то рисовала, и теперь смотрела то на Макарова, то на Татьяну, то на брата.

– Саша, ты что-то видела? – Макаров, похоже, правильно оценил ее неожиданные стихи.

В глубине души Даша считала девочку умственно отсталой, но он, похоже, так не думал. Странный ребенок явно давал им что-то понять. Вопрос Макарова девочка, впрочем, проигнорировала и снова вернулась к рисованию.

– Игорь Арнольдович, а что здесь делаете вы? – Макаров решил не давить на ребенка и повернулся к лощеному бизнесмену, в котором было что-то неприятное. На Дашин вкус, по крайней мере. – Вы, как и Масловы, не входите в кружок любителей театрального искусства. Но тем не менее торчите здесь в такую непогоду.

Тот пожал плечами под безукоризненным норвежским свитером. Мужчина был одет именно так, как нарисовано на картинках, описывающих уют загородных домов отдыха. Уместно, дорого, со вкусом.

– Я – давний друг и партнер Михаила Евгеньевича. Мы вместе в школе учились. Потом, когда Миша решил начать туристический бизнес, я изучил его предложение и согласился вложить в эту усадьбу деньги. Вообще-то она на самом деле принадлежит мне. Миша – управляющий. Один из домов – мой на постоянной основе, мне нравится тут отдыхать. Но сейчас я приехал по делу. По соседству продается конеферма, и Миша предложил мне подумать над ее покупкой, чтобы объединить бизнесы. Я приехал, чтобы обсудить это предложение. Все дела мы закончили на неделе, я задержался на выходные, должен был сегодня уехать. Но судьба распорядилась иначе. – Он картинно развел руками.

– Когда вы вчера ушли в свой дом?

– Сразу после ужина. Признаться, никто из присутствующих не вызвал у меня желания продолжить знакомство.

Елизавета фыркнула, а красавица Паулина весело рассмеялась. Макаров не обратил на них ни малейшего внимания.

– Вы больше не возвращались в дом?

– Нет, я пришел только утром, на завтрак, после которого собирался уехать.

– Дорога к пляжу идет мимо вашего дома. Вы не видели Елизавету, Голдберга, Романа Маслова или еще кого-нибудь?

– Я не смотрел в окно. Вернулся в свой дом, переоделся, налил себе бокал коньяка и включил кино. Возможно, на улице кто-то был, но, с одной стороны, тут часто ходят люди, потому что им удобнее срезать путь, проходя по тропинке, чем идти к озеру кружной дорогой, поэтому я мог не обратить никакого внимания на то, что во дворе опять кто-то шастает. С другой стороны, шел проливной дождь, и дул сильный ветер. Да и телевизор у меня работал, так что нет, я ничего не слышал.

– Я могу подавать обед? – робко спросила Татьяна. – Половина второго уже.

– Да, можете, – кивнул Евгений. – И давайте поступим так. После обеда вы все разойдетесь по своим номерам. Я буду приглашать вас по одному для дальнейшей беседы.

– А что нам делать в номерах? – спросила Елизавета. – Мы ехали на тренинг, он оплачен, между прочим. Мы и так потеряли сегодня достаточно времени, так почему бы нам после обеда не вернуться к занятиям?

Макаров смотрел на нее с любопытством.

– В этом доме умер человек, – негромко произнес он. – Даже не умер, а был убит. Вам что, совсем его не жалко?

– Жалко. – Елизавета повела плечами под пушистой толстовкой. – Но ко мне его смерть не имеет отношения. Я этого человека не знала, я его не убивала, помочь вычислить убийцу не могу. И то, что я хочу тратить свое время эффективно, вовсе не делает меня бездушной тварью.

– Очень даже делает, – пробормотал Илья. Ольга с укором посмотрела на сына.

Даша заметила, что Катя подает Евгению Макарову какие-то знаки.

– Давайте выйдем на минуточку, – попросила она. – Катерина хочет что-то вам сказать.

Он изумленно посмотрел на Дашу, потом на Катю и снова на Дашу.

– Ну, хорошо, давайте. Выйдем на улицу, я заодно покурю.

Дождь на улице, казалось, стал еще сильнее. Посмотрев в стекло двери – ту его часть, которая была не разбита, – Макаров поежился и протянул руку к вешалке, стаскивая с нее дождевик.

– Дамы, предлагаю и вам облачиться в эти непромокаемые хламиды. Хляби небесные разверзлись окончательно. Одно хорошо: преступнику, кто бы он ни был, отсюда точно не уехать.

– А вдруг он просто маньяк? – предположила Даша. – И вся эта история с Сэмом, его дочерью, дорогими часами – просто трагическая случайность, и преступник будет уничтожать нас всех, по одному?

– Зачем? Даже у маньяков есть логика. Больная, но есть.

– Ну, к примеру, потому, что идет дождь. Осеннее обострение, читали про такую штуку?

– Читал и сталкивался, – коротко ответил Макаров. – Но поверьте, в нашем случае осеннее обострение ни при чем. Сэма убили за то, что в нем заключалась какая-то угроза для убийцы, вот и все. Осталось только понять какая.

– Выслушайте меня, пожалуйста, – кротко попросила Катя.

В надетом на голову островерхом брезентовом капюшоне она была похожа на смешного гнома. Маленькая, хрупкая, она утопала в огромной хламиде. К примеру, Михаил Евгеньевич, которого Даша ночью видела из окна своей комнаты, выглядел в дождевике совсем иначе. Или это был не Михаил Евгеньевич? Даша ведь не видела его лица, только фигуру в островерхом капюшоне. Под ним мог быть не только владелец усадьбы, но и, скажем, его партнер, Игнат, Илья или вон этот полицейский, о котором они на самом деле ничего не знают. Ну где это видано, чтобы офицер полиции приехал на актерский тренинг? Впрочем, за подобные мысли Даше тут же стало стыдно. Макаров вызывал у нее доверие, и сомневаться в нем ей не хотелось. И так все перевернулось с ног на голову.

– Послушайте меня, – повторила Катя. – Я предлагаю после обеда действительно возобновить наши занятия. Я уверена, что это может быть полезно.

– Боитесь, что придется возвращать клиентам деньги? – ехидно спросил Евгений. В его взгляде читалось презрение, и Даша тут же огорчилась за Катерину, которая уж точно не была рвачом.

– Вы не понимаете. – В голосе Кати просквозила королевская надменность. – Дело в том, что мой «Открытый театр» – это площадка для импровизации. Мы не просто ставим спектакли, мы учимся доставать из тайников своей души то, что там скрыто. Потому что психологический эффект театра – проиграть свою эмоцию.

Евгений сейчас был похож на стоящего перед открытыми воротами барана – из того, что сказала Катя, он явно не понял ни слова. Та предприняла еще одну попытку.

– Наш театр – это площадка, на которой мы можем собирать в своем сердце и безопасно «выгуливать» своих «униженных» и «оскорбленных», «обиженных» и «осужденных», «брошенных» и «потерянных» субличностей. В повседневной жизни человек окружен условностями, которые навязывает ему социум. Чаще всего мы не можем поступать так, как нам хочется. А здесь, выходя на площадку и проигрывая сценку, мы можем сами себе дать ответ на вопрос: «А что будет, если я сниму «маску» и поступлю так, как мне хочется? Не так, как всегда?». Это место доступа к собственным ресурсным состояниям. Человек, проигрывая какую-то ситуацию, даже не отдает себе отчета, насколько сильно раскрывается. Поэтому я предлагаю собрать всех в зале и попробовать метод импровизации. Сначала на какую-то отвлеченную тему, а затем предложить сыграть чувство вины, которое мучает человека из-за того, что виновен в чьей-то смерти.

– И вы думаете, это сработает? – с сомнением в голосе спросил Евгений.

– Я считаю, что мы, по крайней мере, можем попробовать, – просто ответила Катя.

* * *

Если начинаешь расследование и у тебя нет ни малейшего представления о том, что случилось, а также если все окружающие ведут себя странно, то нужно выдвинуть первую версию, очертить круг подозреваемых и сосредоточиться на их проработке. Это Макаров знал на собственном, уже весьма богатом опыте.

Конечно, в данном случае первой версией был грабеж, но его мог совершить кто угодно, поэтому для проработки версия годилась слабо. Вторая была записана в маленьком блокнотике, который Макаров привык таскать с собой «на всякий случай», как «дочь Голдберга», именно ее он и намеревался сейчас отработать.

Даже если эта самая мифическая дочь и не была убийцей, вся цепочка событий, приводящих к преступлению, запускалась именно с рассказа Голдберга о ее существовании. Итак, что про нее известно?

Американец сказал, что познакомился с девушкой, с которой у него завязался страстный роман, на Олимпиаде в Москве, и произошло это в июле – августе 1980 года. Значит, сейчас дочери, родившейся вследствие этого романа, должно быть 39 лет. Что ж, это существенно сужает круг подозреваемых.

Сразу после осмотра места происшествия Макаров попросил у дежурного администратора список гостей, а потому точно знал, что сейчас в гостевом доме находятся всего четыре тридцатидевятилетние женщины: унылая мать Ильи и Саши Ольга Тихомирова, ведущая непонятные разговоры на английском языке и предложившая свою помощь при осмотре тела «австриячка» Анна, костюмер Маргарита, уронившая бокал с вином сразу после рассказа Сэма о поисках дочери и после этого спешно покинувшая гостиную, а также организатор всего этого лицедейного шоу, актриса Екатерина Холодова, неожиданно тоже рвущаяся в помощники.

Хозяйка усадьбы Татьяна была старше, красавица Паулина, карьеристка Елизавета, Настя, втравившая Игната и Макарова с ним заодно в эту историю, стоящая рядом с видом преданного пса Даша – существенно моложе. Последнему Макаров отчего-то был особенно рад. Эта Даша начинала ему нравиться. Не так уж и много подозреваемых.

Немного подумав, он решил начать с Маргариты. Во-первых, внезапно охватившая ее дурнота явно указывала, что рассказ американца разбередил в ней какую-то внутреннюю рану. Не зря она выбежала из комнаты чуть ли не в слезах, ой не зря. Кроме того, и это Макаров помнил совершенно точно, во время вчерашнего ужина на правой руке женщины было дивной красоты кольцо – крупное, из потемневшего металла, явно старинное и дорогое. Быть может, это оно – тот самый подарок, по которому Сэм безоговорочно опознал свою дочь?

Сейчас, когда Макаров собрал всех обитателей дома в одной комнате, Маргарита Романовна была бледна и грустна. А вот кольца на пальце уже не имелось. Значит, все правильно, с нее и начнем.

Докурив, он аккуратно затушил окурок, бросил его в урну, вошел в дом, стащил брезентовую накидку, отряхнул ее от воды и кое-как пристроил на вешалку у входа. Из гостиной доносились стук ложек, звяканье бокалов, гул голосов, который обычно возникает, когда много людей, пусть даже не очень хорошо знакомых, собираются вместе.

Что ж, после обеда начнется вторая часть тренинга – то самое проигрывание историй, о котором с таким жаром говорила Екатерина Холодова. В ее теорию Макаров не верил, но согласился попробовать. В конце концов, людей нужно чем-то занять, не то одуреют от скуки. Чтобы вести свое расследование, беседовать с людьми не на глазах (а главное – не на ушах) у остальных, Макарову требовалось что-то наподобие служебного кабинета. Гостиная не подходила, там постоянно кто-то толокся, да и из кухни, в которой царствовала Татьяна, слышно все, что говорится в зале.

Номер, в котором жил Макаров, тоже не подходит, там сосед – длинноногий, вихрастый и ушастый Илья. Мог ли он ночью незаметно для Макарова выскользнуть за дверь, убить старика и вернуться? На этот вопрос у Евгения не было ответа, потому что спал он крепко и после истории с разбитой дверью ни разу не просыпался.

С этой самой дверью, точнее, со стеклом что-то было не так, но с ней Макаров собирался разобраться чуть позже. Сейчас важнее было поговорить с Маргаритой Романовной, так болезненно реагировавшей на все происходящее. Даша предложила воспользоваться ее комнатой, и, немного подумав, Макаров с благодарностью согласился.

Даша же сбегала за Маргаритой Романовной, работавшей костюмером в театре и в свободное время помогавшей Екатерине Холодовой с ее задумкой – за деньги, разумеется. На выездном тренинге она отвечала за подбор костюмов и нехитрого реквизита, который был привезен с собой. Реквизит, кстати, особенно интересовал Макарова.

Он, не прикасаясь к ножу, которым был убит Голдберг, успел хорошенечко его рассмотреть, а во время короткого визита, нанесенного на кухню гостевого дома, убедился в том, что нож вряд ли взят оттуда. На кухне имелся набор, не самый дорогой из существующих в природе, но все-таки довольно качественный, и все ножи были на месте. Кроме того, внешне они сильно отличались от орудия преступления, а Макаров уже заметил, что чувство стиля не изменяло хозяевам усадьбы даже в мелочах. Итак, нож был явно «чужой», а это значило, что его вполне могли «прихватить», к примеру, из театрального реквизита. И этот вопрос нужно было прояснить отдельно.

Маргарита Романовна зашла в Дашин номер, присела на краешке стула и сложила руки на коленях. Пальцы не дрожали, да и в целом ничего не выражало волнения, охватившего ее вчера и так заметного, когда стало известно о смерти Голдберга. Что изменилось за прошедшие два часа? Почему женщина успокоилась? Успела избавиться от улики, которая могла ее выдать, или просто схлынул первый ужас от известия об убийстве?

– Я хочу с вами поговорить о Сэме Голдберге, – обманчиво мягким голосом начал Макаров, впившись глазами в лицо костюмерши. В нем, впрочем, не дрогнула ни одна жилка.

– Да, конечно, я отвечу на все ваши вопросы, – сказала женщина. – Правда, не уверена, что могу оказаться вам полезной, потому что совершенно не знала этого господина.

– Как вы узнали, что на тренинге будет американец?

– От Катеньки. То есть от Катерины Холодовой, – поправилась Маргарита. – Изначально планировалось, что меня и все наши чемоданы с реквизитом сюда привезет Дашенька. Но потом Катя позвонила и сказала, что мне закажут такси, потому что Даша повезет в усадьбу своего гостя, американского туриста, который захотел провести эту неделю с нами.

– Вас ничего не удивило в таком повороте событий?

– Нет. Было, конечно, немного странно, что американец захотел поселиться в такой глуши, но у людей бывают разные странности, а ко мне это никакого отношения не имело. Я знала, что Даша подрабатывает экскурсоводом у иностранцев, и посчитала, что было бы гораздо хуже, если бы она из-за своих обязательств отменила свою поездку сюда. Единственное, что это меняло, – расселение по номерам, но я не расстроилась.

– А из-за чего вы могли расстроиться?

– Изначально планировалось, что номер люкс займет Паулина. Она все-таки привыкла жить в условиях – не чета нынешним, поэтому изначально заказала себе люкс. Но из-за визита господина Голдберга люкс пришлось отдать ему. Даша позвонила Паулине, и та согласилась занять обычный номер – тот, в котором изначально должна была жить я. Я переехала к Елизавете, к счастью, та не возражала. Правда, чемоданы с реквизитом пришлось разместить не в моем номере, а в кладовке, и из-за этого я немного переживала. Все-таки я несу материальную ответственность за эти вещи.

– Так. – Макаров повел носом, как хорошая ищейка, идущая по следу. – То есть, после того как вы выгрузили реквизит, у вас не было возможности его контролировать?

– Нет, но Даша заверила меня, что это и не нужно. Мол, все обитатели усадьбы – люди приличные. Уж точно не украдут тряпки, пересыпанные нафталином, бутафорские пистолеты, ножи и прочую ерунду. Жаль, что кладовка не запирается, конечно, но чемоданы я закрыла на ключ.

– Маргарита Романовна, скажите, а среди вашего реквизита был металлический нож с широким лезвием и узкой резной ручкой? Вот такой. – Макаров достал телефон и показал костюмерше фотографию ножа, сделанную в таком ракурсе, чтобы было не видно, во что именно он воткнут.

Женщина посмотрела внимательно, но ничуть не волнуясь.

– Конечно нет! – уверенно сказала она. – У нас бутафорские ножи. Такие, знаете, пластмассовые, у которых при ударе лезвие уходит внутрь рукоятки – можно имитировать, что нож воткнули. А этот, судя по фотографии, настоящий. И какой-то… – она запнулась на мгновение, – необычный, что ли.

– Почему необычный? Нож как нож, – удивился Макаров. – Это сейчас все стальными пользуются, а у моей бабушки набор примерно таких ножей и был, с костяной ручкой.

– Не знаю. – Маргарита Романовна снова помолчала. – Мой брат просто одно время очень увлекался ножами, коллекционировал их. Тут на фотографии не видно лезвия, но если оно чуть изогнутое, сужающееся к концу, то я бы сказала, что это пчак.

– Что-о-о-о?

– Пчак, узбекский нож. Точнее, национальный нож среднеазиатских народов, им и узбеки пользуются, и уйгуры. Понимаете, уж больно у него рукоятка похожая, с орнаментом.

«Так, только национальных ножей нам и не хватало», – с тоской подумал Макаров, но пометку в своем блокнотике сделал.

– То есть, если я правильно вас понял, до того, как вы приехали в усадьбу, вы Сэма Голдберга никогда не видели и о его существовании не знали?

– Нет.

– Тогда почему вчера, во время ужина, вы так разволновались от рассказанной им истории?

Женщина пошла красными пятнами, вызывающе вздернула подбородок.

– Я не разволновалась, с чего вы взяли?

– Да бросьте, Маргарита Романовна! Вы то ли испугались, то ли расстроились, но от неожиданности даже выронили бокал с вином, а потом выбежали из зала, закрыв лицо руками. Так уж получилось, что я это видел. И сегодня, когда вы узнали, что Голдберг убит, то очень испугались, это тоже было совершенно очевидно тренированному глазу. А мой глаз тренирован, вы уж меня извините. Поэтому повторю свой вопрос: почему рассказанная вчера история так вас взволновала? Решили, что вы и есть та самая внебрачная дочь Голдберга?

Женщина снова закрыла лицо руками.

– Да, я так решила. – Голос глухо звучал из-под ладоней, тонких, изящных, с длинными пальцами и аккуратными ногтями красивой формы.

Костюмерша выглядела гораздо старше своих тридцати девяти лет, а вот руки у нее были неожиданно молодые, очень ухоженные. К таким рукам действительно очень подходили красивые крупные кольца, вот только сейчас их не было.

– Я так решила, – повторила она и отняла ладони от лица. Глаза были воспаленными, красными, но сухими. – Ненадолго, но все-таки вдруг поверила, что передо мной отец, которого я никогда не видела. Конечно, я разволновалась, потому что нашу семейную историю мама всегда рассказывала с грустью и радостью одновременно. Я выросла на ней, и на мгновение мне показалось, что ее можно оживить.

– Не будете ли вы любезны рассказать эту историю мне, – максимально корректно попросил Макаров. – Поверьте, Маргарита Романовна, я спрашиваю не из пустого любопытства. Погиб человек, и мне нужно понять, кто виноват, даже если ради этого мне придется немного потоптаться по чьей-то хрупкой душе. Истина – вещь грубая, даже циничная.

И женщина рассказала.

Ее мама училась в Литературном институте на переводчика. Она была отличницей и секретарем комсомольской организации, поэтому и была отобрана в группу, которая сопровождала иностранных гостей на официальные мероприятия. Американцы Олимпиаду официально бойкотировали. Их делегации в Москве не было, но отдельные спортсмены, выступавшие не под американским, а под олимпийским флагом, все-таки приехали, и поддерживающие их болельщики тоже. Так мама познакомилась с «идеологическим противником», в которого ее угораздило влюбиться.

– Она говорила, что таких счастливых дней у нее потом никогда в жизни не было. Лето стояло теплое, на улицах полно людей, все веселые, довольные, улыбаются. Они ходили по бульварам, держась за руки, и не могли наговориться. А потом начался дождь, и мама привела своего гостя домой, благо бабушка и дедушка летом всегда жили на даче. Своей разумной дочери они доверяли полностью. Это был последний день, который мой будущий отец мог провести в СССР, – грустно рассказывала Маргарита. – Назавтра он улетал и обещал, что обязательно найдет маму и что женится на ней. Вы знаете, она всю жизнь его ждала! Всю жизнь. Когда стало понятно, что я должна появиться на свет, ее родители были в ужасе, но мама и слышать ничего не хотела. Она была уверена, что возлюбленный когда-нибудь приедет за ней и их ребенком и они будут вместе. Когда господин Голдберг начал свой рассказ, все совпадало, понимаете, все.

– А у вашей мамы было прозвище Жаворонок?

– Нет, по крайней мере, я никогда о таком не слышала. Но мою маму зовут Жанна. Созвучно, правда?

– Похоже, – согласился Макаров. – Но, вы сказали, у вас есть брат.

– Да, когда мне было десять лет, мама все-таки вышла замуж за своего коллегу, они вместе преподавали в институте иностранных языков. Отчим меня удочерил, поэтому я Романовна. Родился Семен. Я всегда была уверена, что мама назвала его в честь своей первой любви. Семен, Сэм… тут тоже все сходилось. И мама действительно недавно болела. Все думали на самое плохое, но обошлось. Она поправилась, но тем не менее был период, когда она уже прощалась с нами со всеми. Я решила: если у нее был его американский адрес, то она вполне могла написать то письмо.

– Маргарита Романовна, на вас вчера было красивое кольцо. Откуда оно у вас и почему вы сегодня его не надели?

Теперь женщина выглядела удивленной.

– Это наша фамильная ценность. Оно старинное, его подарил мой прадед прабабушке еще до революции. Потом оно перешло к бабушке, затем к маме, а она отдала мне – как раз когда болела. Я ношу его только по вечерам, при дневном свете оно выглядит неуместно. А почему вы спрашиваете?

– Незадолго до приезда в Россию Сэм Голдберг отправил своей дочери какое-то дорогое украшение, и я решил, что ваше кольцо, пожалуй, вполне подходит под это определение.

Маргарита покачала головой.

– Нет, это наша семейная реликвия, которая хранится в семье сто лет, даже больше. Кроме того, теперь я точно знаю, что господин Голдберг не имеет ко мне и к маме никакого отношения. Вчера я просто ошиблась. Это был морок, наваждение, которое быстро рассеялось.

– Каким образом? Вы с ним разговаривали? Маргарита Романовна, вы виделись с Голдбергом наедине?

– Господь с вами, конечно, нет. – Женщина вздохнула. – У меня духу бы не хватило. Когда я убежала из гостиной, то поднялась в номер, умылась холодной водой, приняла таблетку от головной боли. Я места себе не находила, думая о том, что, возможно, нашла своего отца. Но потом я вспомнила, как отчим всегда учил меня: «Лучший способ что-то узнать, это спросить». И я позвонила маме.

– Не побоялись растревожить ее таким разговором?

– Моей маме еще нет и шестидесяти, она полностью здорова и не имеет привычки впадать в истерику, – довольно сухо сказала Маргарита. – В конце концов, она тридцать лет прожила в счастливом браке с человеком, который ее очень любит, и, хотя к той давней истории относится с нежностью, вовсе не ходит с кровоточащей раной на сердце. Поэтому я позвонила ей, рассказала о Сэме и узнала, что маминого возлюбленного звали Роберт. Он работал спортивным врачом, сопровождал кого-то из атлетов, причем, несмотря на то что сам он американец, работал с кем-то из испанской сборной. В общем, не мог оказаться моим отцом Сэм Голдберг, я просто обозналась.

– И что было дальше?

– Я была так измучена своими переживаниями, что сразу уснула как убитая. Я даже не знала, что чувствую – разочарование или радость, что мне не предстоит душераздирающая сцена, которой все станут свидетелями. Я никогда не любила привлекать к себе внимание. В общем, я уснула и проснулась утром, уже немного посмеиваясь над своей вечерней впечатлительностью.

– Тогда почему вы так испугались, когда узнали, что Голдберг убит?

– Поняла, что вы можете подумать на меня – мое вчерашнее поведение выглядело странно, – и придется объясняться, либо с вами, либо с полицией.

– А почему успокоились?

– Сказала себе, что мне нечего скрывать. Я никого не убивала, я не дочь господина Голдберга, я не выходила из своей комнаты после того, как легла в постель, а значит, не боюсь вопросов. Вот и все.

Макаров попросил ее принести кольцо, и женщина сходила за ним в свою комнату. Он повертел украшение в руках – кольцо как кольцо. Тяжелое, массивное, из потемневшего от времени серебра, с довольно крупными камнями. Не бриллианты, это точно, может быть, изумруды или рубины. В камнях Макаров разбирался слабо. Эксперту бы показать, да где его возьмешь в этой глуши.

– Маргарита Романовна, а где живут ваши родные?

– В Москве, – снова удивилась вопросу костюмерша. – И мама, и отчим, и брат.

– А в Переславле у вас кто-нибудь есть?

– Нет и никогда не было. Евгений, если вы все еще думаете, что я имею отношение к истории господина Голдберга, то вы ошибаетесь. Если бы Жаворонком была моя мама, то ехать в Переславль-Залесский, чтобы ее найти, не было бы никакой нужды. Понимаете?

Макаров понимал. Пожалуй, из списка подозреваемых Маргариту Романовну можно было исключить. Ну что ж, отрицательный результат – тоже результат. Отпустив костюмершу готовиться к первой репетиции, он спустился в кухню, где уже мыли посуду после обеда, и получил тарелку супа.

Сегодня Татьяна приготовила борщ, и выглядел и пах он так, словно был приготовлен в лучшем ресторане, претендующем как минимум на две мишленовских звезды. Естественно, к борщу прилагались пампушки с чесноком – мягкие, пышные, на два укуса, они таяли во рту. Было так вкусно, что Макаров чуть не урчал от удовольствия. И зачем хоронить такой поварской талант в этакой глуши?

Этот вопрос он, не сдержавшись, задал вслух.

– Так ведь у каждого свое предназначение, свой путь, – спокойно ответила женщина. – Я, когда венчалась, мужу обет перед богом давала: и в горе, и в радости всегда рядом быть.

– А здесь, в усадьбе, это в горе или в радости? – тут же прицепился Макаров.

– В усадьбе, значит, в труде, – спокойно ответила Татьяна. – Муж мой, Миша, человек увлекающийся. Про таких на Руси говорили «запойный». Только он не пьет, а работает так, что себя не помнит. У нас с ним это второй брак. У меня дочь взрослая, в Москве живет, скоро внуков подарит. У Миши тоже с первой семьей не задалось, так случилось, что пришлось ему из Москвы в родной город вернуться. Мы с ним к тому времени уже знакомы были, в церкви встретились. Вот он, когда новое дело начинал, и предложил мне сюда переехать, хозяйкой в этом доме стать. Так что я первое время и жила прямо здесь, в номере на первом этаже, том самом, который вы с Ильей занимаете. У Миши душа была вся израненная. Знаете, как бывает, когда человек сквозь оконное стекло наружу выпрыгивает? Вот и у него душа была вся в таких мелких и сильно кровоточащих порезах.

– И вы его пожалели, значит.

– Сначала пожалела, потом полюбила. Усадьба – для него все. А значит, и для меня. Вот так-то.

– Но вы же в такой глуши живете. Вон, дорогу размыло, вы от всего света оказались отрезаны. Неужели вам не хочется нормальной жизни?

– А какую жизнь вы считаете нормальной? – вопросом ответила Татьяна. – Крыша над головой у меня есть, я не голодаю, любимый человек рядом, до храма недалеко, а если распутица, так бог – он в душе. Одиночество нам не грозит, в доме все время люди. А если, к примеру, в театр захочется, так что до Москвы, что до Ярославля сто тридцать километров всего. Нет, не страдаю я здесь, не мучаюсь, в жертву себя не приношу. А у Миши вся жизнь тут: и озеро, и лес, и дом этот. Вот, еще конеферму они с Игорем купят, будут лошадей разводить, школу откроют, будут детишек учить верхом ездить. Еще у нас в планах реабилитационный центр, чтобы лечить иппотерапией. Нет, хорошо нам здесь, спокойно.

– Да уж куда спокойнее! Гостя убили. Ваш муж прав, шум пойдет, оттока гостей не миновать. Татьяна, вам обоим выгодно, чтобы я как можно быстрее вычислил убийцу. Поэтому расскажите мне все, что знаете.

Губы женщины сложились в тонкую полоску.

– Я бы того, кто это сделал, своими руками удавила, хоть и не по-христиански это. Жадность – большой грех. Кто-то на цацку позарился, человека не пожалел. Вот только я всю голову сломала, кто бы это мог быть. Внешне да на словах все такие приличные, вежливые, обходительные, а внутри… внутрь ведь не заглянешь, у кого там чисто и светло, как на Пасху в горнице, а у кого черно, как в истопленной печи, из которой золу вытряхнуть забыли.

Макарову показалось, что говорит она сейчас о ком-то конкретном, кто крепко обидел то ли ее саму, то ли обожаемого Мишу.

– Люди – вообще странные существа, – продолжала между тем Татьяна со странной горячностью. – Сначала сделают гадость, мелкую, низкую, – все равно что тонущего под воду с головой опустить и держать там, пока воздух не кончится. И ни один мускул у них не дрогнет, дыхание ни на вздох не собьется. А потом вдруг раскаются, начнут душу тревожить, на кусочки ее рвать. А зачем, когда изменить уже ничего нельзя?

Макаров хотел уточнить, что она имеет в виду – чутье подсказывало: речь идет о чем-то, связанном с Сэмом Голдбергом, – но не успел. Послышались шаги, и за перегородку, отделяющую кухню от каминного зала, зашел Михаил Евгеньевич. Вид у него был мрачный и раздраженный.

– Слушай, Тань, ну сколько тебе говорить, чтобы ты не брала с улицы мои инструменты мыть. Я их всегда сам мою. Песком, на озере.

– Да не брала я ничего, Мишенька, – ласково сказала Татьяна, ничуть не напуганная суровостью мужа. – Я же знаю, что нельзя. Я посудомойку со вчерашнего вечера и не разгружала еще. Только сейчас собираюсь, чтобы после обеда заново запустить, можешь сам посмотреть, коли не веришь.

Что-то бурча под нос, хозяин усадьбы шагнул к огромной посудомоечной машине, в которую, казалось, можно загрузить комплекты посуды после званого обеда персон этак на сорок. Потянул дверцу, заглянул внутрь и выпрямился.

– Ничего не понимаю. Куда же он тогда делся?

У Макарова внезапно волоски на руках поднялись дыбом, как шкура у насторожившегося волка.

– Михаил Евгеньевич, а могу я уточнить, что именно вы ищете?

– Нож, которым я вчера мясо разделывал на шашлыки, – ответил тот. – У меня для этого особый нож имеется, я столовым не доверяю, знаете ли. Мясо, оно традиции любит, только тогда получается вкусно, уж вы мне поверьте.

– Дайте-ка попробую угадать. – Макаров прищурился. – А не используете ли вы для этих целей узбекский пчак?

– Только его и использую. – Если хозяин и был взволнован разговором, то внешне это никак не проявлялось. – А вы что, разбираетесь?

– Если честно, не очень. А вы?

– Да я тоже по ножам не большой специалист. Только и надо, чтобы острым был да рукоять легко в руку ложилась, – благодушно усмехнулся Михаил Евгеньевич. – Мне этот нож друг подарил, вместе в армии служили. Я его под мясо и приспособил. И кто ему ноги приделал, понять не могу?

– А где вы его оставляли? Вы уверены, что нож там больше не лежит?

– Да у мангала. – Михаил Евгеньевич кивнул в сторону веранды, за окном которой была видна мангальная площадка рядом с круглой беседкой.

Макаров вспомнил, как накануне наблюдал из окна, как священнодействует у мангала хозяин дома, несмотря на дождь. Значит, это он нарезал мясо при помощи узбекского пчака.

– Я мясо пожарил и в дом пошел, а миску с ножом оставил, чтобы сегодня на озеро сходить, песочком все почистить. Сейчас хватился, а ножа-то и нету.

– А вы можете его описать? – Макаров все тянул, не показывал фотографию в своем телефоне, ту самую, которую уже предъявлял Маргарите Романовне. Почему-то ему казалось, что стоящий перед ним мужчина сейчас расскажет что-то важное и преступление сразу будет раскрыто.

– Так нож как нож. – Михаил Евгеньевич вздохнул. – У узбекских пчаков прямой широкий клинок с односторонней заточкой. Рукоятка тонкая, круглая, к головке расширяется. Моя из рога сделана, а так костяная может быть или деревянная. На рукоятке орнамент имеется, это отличительная черта пчаков. Их делают либо в Восточном Туркменистане, есть там такой древний город Янгигисар, либо в Узбекистане. Мой нож из Самарканда. А что вы спрашиваете-то? Видели где-то?

Краем глаза Макаров заметил неестественно бледное лицо Татьяны. Женщина стояла, опираясь на кухонный стол и прикрыв рот рукой, в глазах у нее плескался ужас. Михаил Евгеньевич перевел взгляд с Макарова на жену, помолчал, словно раздумывая, неясная тень пробежала по его лицу, словно играя в догонялки с разумом.

– Вы, – медленно сказал он, – хотите сказать, что Голдберга убили моим ножом?

– Скажите праведнику, что благо ему, ибо он будет вкушать плоды дел своих; а беззаконнику – горе, ибо будет ему возмездие за дела рук его, – забормотала вдруг Татьяна. – Отцы наши грешили: их уже нет, а мы несем наказание за беззакония их.

– Это что, Библия? – спросил ее Макаров. Она лишь дико посмотрела на него.

– Смерть – это всего лишь справедливое возмездие за грехи. Родились грешниками – пожили грешниками и ушли в прах согласно предупреждению Бога.

– Это ваш нож? – Макаров открыл фотографию на своем телефоне и протянул его хозяину усадьбы.

Тот бросил короткий взгляд и отвернулся, грудь его вздымалась, словно от душимых рыданий.

– Мой, – ответил Михаил Евгеньевич и бросился вон из кухни.

Татьяна, вскрикнув, выбежала вслед за мужем.

Глава шестая

Когда-то давно, в прошлой жизни, у Даши был дом и свое место в нем, разумеется, на кухне, где можно было засунуть в духовку противень с шарлоткой и залезть с ногами в удобное кресло в углу, натянув любимые носки. Она очень любила осень.

Большинство людей в ее окружении осень терпеть не могли. Сырость и сверху, и снизу, насморк, от которого у людей течет из носа, а у природы с неба, затяжной кашель, не проходящий от любых микстур, – все это, конечно, Даша тоже не любила. Да, осень вызывала стойкие ассоциации с болезнью, но было в этой хвори и хмари что-то изысканное, как в чахоточной барышне, которая смотрит на тебя с лихорадочным блеском в глазах и ярким температурным румянцем, и ты глаз не можешь отвести от элегантной бледности покровов и заострившихся черт.

Впрочем, лучшим в осени, конечно, было вовсе не это. Чем холоднее и беспросветнее становилась темнота снаружи, тем уютнее казался замкнутый мирок кухни, в которой вкусно пахло ванилью и печеными яблоками, можно было вместе варить глинтвейн и потом пить его, завернувшись в плед перед экраном телевизора, разумеется, в обнимку.

Весной Дашу всегда тянуло из дома прочь. Ей нравилось ходить по залитым солнцем улицам, видеть первую робкую зелень листвы и мечтать о чем-то несбыточном и возвышенно прекрасном. Летом ей хотелось за город, где можно валяться в траве, глядя в синее-синее небо, плести венки из полевых цветов, бродить по лесу, собирая землянику, целоваться, собирая пахучий кроваво-красный сок с любимых губ. Весной и летом Даша старалась уехать из Москвы, улететь в иные края, где так много манящего и неизведанного, стать первооткрывателем других земель, собирателем чужих тайн и традиций, вдыхать жар чужого солнца, встающего с расплавленного асфальта.

А поздняя осень была для Даши временем возвращения домой – туда, где ждут. Хотя ее в последнее время никто нигде не ждал, предвкушение этого возвращения поселялось в груди, томило сердце. Глядя на косой дождь, с силой бившийся в оконное стекло, как раненая птица, Даша представляла мягкий свет торшера в своей будущей кухне, плотные шторы, за которыми не виден прилипший к стеклу сорванный ветром лист, горячий чай в большой пузатой кружке – ее так уютно обхватывать двумя руками, грея заледеневшие от одиночества пальцы.

«Я не буду одинока, – прошептала Даша, словно давая себе торжественный обет. – Я заработаю денег, доделаю ремонт, куплю торшер, перееду от мамы и ни в коем случае не заберу с собой одиночество. Пускай остается где-нибудь там, снаружи».

Именно сейчас, когда в своем номере на втором этаже лежал Сэм, а точнее, его окоченевшее тело, Даша отчетливо поняла, насколько одиноким он был. Нет, ей не нужны ни деньги, ни полная путешествий и приключений жизнь, если за это приходится платить такую цену.

Она встряхнула головой, прогоняя наваждение, и решительно двинулась к веранде, где уже собрались участники тренинга, и Катя объясняла им основы импровизации. То, что через актерскую игру можно достать из подсознания истинного себя, решив тем самым накопившиеся психологические проблемы, Даша знала на собственном опыте. Ей было интересно, сработает ли Катин метод в этот раз и удастся ли с помощью театра найти убийцу Сэма.

Она и сама не знала, что ей хочется больше: разгадать детективную загадку или освободиться от страшного гнета подозрений в адрес присутствующих – всех, кроме убийцы. Это было мучительно – понимать, что каждый ведет себя подозрительно и мог нанести роковой удар, а теперь притворяется, отводя от себя подозрения.

Конечно, Евгений считает, что Сэма убила его незаконнорожденная дочь, и по возрасту подходят всего-то четыре женщины, включая Катю. Но, во-первых, Даша была совершенно убеждена, что Катя ни при чем, а во-вторых, в глубине души она не верила, что Сэма убили из-за рассказанной им истории. Внезапно выявленная родственная связь никак, с точки зрения Даши, не могла стать поводом для убийства.

Тогда что – распря со старшей, законной дочерью? Вдруг она испугалась, что, после того как отец найдет своего ребенка от Жаворонка, он лишит наследства эту самую Дженни? Хотя Сэм вроде и так не собирался ничего ей оставлять. Но вдруг она, узнав о цели визита отца в Россию, заранее наняла киллера, и Сэм приехал сюда, в усадьбу под Переславлем, не случайно?

Но Голдберг принял решение отправиться в гостевой дом вместе с Дашей всего две недели назад. Получается, среди гостей нужно искать того, кто забронировал места в последний момент? Перебрав в голове все варианты, Даша похолодела. Последними, кто заказал номера и оплатил поездку, были Игнат Лаврентьев, его девушка Настя и Евгений Макаров. Из этой троицы на киллера Макаров, пожалуй, тянул больше, чем все остальные. Может быть, затеянное им расследование – лишь прикрытие и он специально уводит их внимание в сторону?

Может, конечно, может. Если даже близкий ей мужчина, которого она знала до последней родинки и мелкой морщинки, до самой смешной нелепости типа причмокивания во сне, и тот внезапно стал чужим и непонятным врагом, в одночасье не оставившим от Дашиной жизни камня на камне, то что уж говорить про совершенно незнакомого человека?

За открытым, славным и простым лицом может скрываться что угодно, словно за фальшивым фасадом. Это Даша знала точно, испытав на собственной израненной шкуре. Или киллер все-таки Игнат, тоже открытый и славный парень, увалень, явно находящийся под каблуком у своей подружки? Пожалуй, надо присмотреться к ним внимательнее.

Даша попыталась вспомнить, что именно рассказывал ей Сэм про Дженни. Не так уж и много, если разобраться: они совершенно чужие друг другу люди, практически не встречавшиеся после смерти жены Сэма. Его дочь – процветающий юрист, крепко стоящий на ногах и не нуждающийся в отцовских деньгах. Можно ли этому верить? Ведь деньги никогда не бывают лишними.

Она сделала себе зарубку на память: вечером, когда появится возможность, поискать в Интернете информацию о Сэме и Дженни Голдберг. Хотя дочь же замужем, значит, у нее наверняка другая фамилия. Ладно, с этим попробуем разобраться позже.

– Даша, Даша, ты где? Мы начинаем, – услышала она звонкий голос Кати и, очнувшись от дум, опрометью бросилась на веранду, где должно было вот-вот начаться таинство, к волшебству которого Даша никак не могла привыкнуть. И называлось оно «театр».

Про основы импровизации и нехитрые правила, которые нужно соблюдать, Екатерина Холодова рассказала быстро. Вначале по кругу разыграли сценку под названием «неприятное известие». Лиза изобразила рабочий телефонный разговор на тему срыва сроков. Сердилась она очень естественно, словно и не играла вовсе. Даже голос стал еще более отрывистым, резким, с металлическим оттенком.

Анна так же натурально разыграла ситуацию с внезапным снегопадом, который застал в горах группу туристов, и ей, как организатору тура, нужно срочно придумать что-то для их спасения. Настя в качестве неприятного известия выбрала срыв заранее оплаченной брони и тяжелый разговор с клиентом. Ее молодой человек, Игнат, довольно неуклюже изобразил, как во время поисковой экспедиции в лесу был перевернут тяжелый чан с кашей. В сценке Паулины внезапно уволилась домработница, Илья проспал на экзамен, а его мать Ольга обнаружила в холодильнике прокисшее молоко.

Когда дошла очередь до Даши, она вдруг с легкостью повторила на публику свой теперь уже довольно давний разговор с мужем, в котором тот сообщал, что им нужно расстаться. В этой сценке она держалась холодно и с достоинством, пожалуй, даже величаво, совсем не так, как на самом деле. Катя, знавшая эту болезненную для Даши историю, даже в ладоши захлопала, видимо, увидев в сыгранном признаки выздоровления.

Сев на свое место, Даша с изумлением прислушивалась к себе, понимая, что ее личная драма именно здесь, в гостевом доме, уже перестала быть таковой. То ли смерть Сэма оттеснила прочие неурядицы на окраину сознания, потому что перед ужасом и несправедливостью случившегося меркло все остальное, то ли Даша действительно «переплыла», как называла это состояние главная героиня обожаемого ею романа Голсуорси «На другой берег» Динни Черелл. Та после тяжелого и неудачного романа счастливо вышла замуж и по окончании свадебного путешествия на вопрос встревоженного родственника, как у нее дела, ответила: «Кажется, переплыла».

Евгений Макаров от импровизации уклонился, он просто сидел в углу и отстраненно наблюдал за происходящим. Впрочем, это было объяснимо – по заверениям Кати, разыгрываемые сценки должны были помочь ему вычислить преступника, вот он и не отвлекался. Если, конечно, сам не был этим самым преступником.

Даше вдруг ужасно захотелось, чтобы он тоже раскрылся через актерскую игру, но пока оставалось довольствоваться лишь лицезрением его мрачной физиономии. Не участвовал в лицедействе и Игорь Арнольдович, попросивший избавить его от этого дурацкого времяпрепровождения, но тем не менее не ушедший в свой коттедж, а оставшийся здесь, в зале. Сидя в дальнем углу, он с насмешкой во взоре наблюдал за разворачивающимся действом, но, слава богу, не комментировал.

В перерыве все выпили сваренного Татьяной кофе и снова расселись по местам. Теперь задание становилось сложнее. Нужно было разбиться на пары, а потом придумать и разыграть маленький спектакль на тему человеческих страстей. Маргарита Романовна приволокла огромный чемодан, в содержимом которого можно было выбрать нужный реквизит, и зал загудел – участники увлеченно обсуждали друг с другом будущие мини-пьесы.

По жребию первой право выбора напарника вытянула «австриячка» Аня и, к Дашиному вящему изумлению, выбрала именно ее. В течение трехминутного скетча она азартно учила Дашу «кататься на лыжах», и та охотно подыгрывала, смешно отставляя попу, изображая страх перед возможным падением и щурясь от слепящего глаза горного солнца. В качестве атрибутов в чемодане Маргариты Романовны были выбраны полосатый шарф и смешная шапка с помпоном, а также плавательная маска, которой Даша успешно заменила горнолыжные очки. Смеялись все, даже Евгений.

Затем жребий выпал Илье, который, недолго думая, позвал в напарницы мать. Та с грустной улыбкой согласилась. Сценку они разыграли незамысловатую, но тоже смешную. Илья изображал продавца на рынке, а Ольга «покупала» у него персики, отчаянно торгуясь. Играли они хорошо, талантливо, особенно Илья, у которого неизвестно откуда прорезался вдруг великолепный кавказский акцент и даже жесты стали иными, резкими, темпераментными, совсем ему до этого не присущими.

Настала очередь Игната, который выбрал в напарницы, разумеется, Настю. Обсуждать с девушкой «сценарий» он отказался наотрез, о чем-то пошептался с Маргаритой Романовной, стянул свитер, нацепил торжественно врученный ему фрак, достал что-то из кармана, а потом встал на одно колено и сделал Насте предложение, преподнеся при этом кольцо.

Очумевшая девушка, не понимавшая, спектакль это или правда, из реквизита взято кольцо или куплено заранее и привезено с собой как раз для этого случая, даже не играла, а жила на импровизированной сцене. Она сначала изумилась, потом засмеялась, заплакала, позволила надеть кольцо на палец, опустилась рядом с Игнатом на пол и начала его целовать, затем захлопала в ладоши и немножко повизжала от радости.

– Я хотел ей в Турции предложение сделать, на берегу моря, – чуть смущаясь, сказал Игнат. – Но вместо Турции мы поехали сюда, вот я и решил: место ведь не имеет значения, только чувства. А они у меня настоящие, и кольцо тоже, только фрак поддельный. Вот так.

– Ой, я же не знала. – Настя приложила ладошки к раскрасневшимся щекам. – Даже не думала, что ты отпуск задумал как романтическое путешествие и хотел кольцо… на берегу моря… в набегающих волнах… на закате… Боже мой, если бы я знала, то, наверное, не смогла отвертеться… В смысле, я бы ни за что не согласилась сдать путевку и поехать сюда. Боже мой, меня позвали заму-у-у-уж!

С точки зрения умудренной опытом Даши, замужество вовсе не заслуживало того романтического флера, в которое его окутывали неопытные барышни типа Насти, но за ошеломленную и счастливую донельзя девушку она была рада. Пусть, успеет еще разочароваться: и в семейной жизни, и в романтике, и в мужчинах.

Дашин скепсис, впрочем, никто больше не разделял. Хотя нет – лучший друг пары, приехавший вместе с ними, Евгений, отчего-то не торопился поздравлять молодых. На его лице была написана не радость, не удивление, а глубокая задумчивость. Все остальные кинулись к Игнату и Насте, поднялся шум и гвалт, Татьяна принесла бутылку шампанского, произошло то, что Дашина мама вслед за Лермонтовым называла «смешались в кучу кони, люди», и она уже начала опасаться – сегодняшнее занятие на этом и закончится, – но обладавшая железной волей Катерина взяла ситуацию в свои руки.

– Я думаю, за ужином мы сможем отметить радостное событие как следует, а пока давайте продолжим, – сказала она, четко выделяя голосом каждое слово. – Хочу напомнить, что все вы заплатили за тренинг немалую сумму, а потому должны извлечь из него максимум пользы. Итак, кто следующий?

Последней парой оставались Паулина и Лиза, но очередной сюрприз не заставил себя ждать. Красавица Паулина, откинув роскошные волосы за спину, подошла к сидящему в углу Евгению Макарову.

– Пожалуйста, составьте мне пару, – попросила она. – По моей задумке мне нужен именно мужчина, а всех уже разобрали.

– Может, Игорь Арнольдович согласится вам помочь? – Евгений довольно нелюбезно кивнул в сторону бизнесмена.

– Он по типажу не подходит.

– А я, значит, подхожу?

– Вы в самый раз.

Евгений пожал плечами и неохотно согласился. Паулина что-то тихо прошептала ему на ухо, а потом попросила у Маргариты Романовны букетик искусственных цветов, к слову, довольно ободранный, и разыграла сценку в кинотеатре, куда пришли на свидание бедные влюбленные.

Сначала они считали монетки, чтобы хватило на билет, потом «мерзли» на улице, ожидая, пока закончится предыдущий сеанс, затем прошли внутрь кинотеатра, где Паулина попросила купить ей мороженое, но денег на него уже не хватило, и она весь фильм прижимала к губам подаренный букетик, и глаза у нее светились счастьем и какой-то робкой надеждой.

Даша ее совсем не узнавала. Куда подевалась холеная роскошная красавица, привыкшая без счета тратить деньги и в предыдущей сценке искренне бесившаяся из-за уволившейся домработницы? Откуда взялась эта неуверенная в себе, робкая девушка, пришедшая на первое свидание и радующаяся скромному букетику цветов?

Последней парой стала Лиза и неохотно согласившийся подыграть ей по примеру Макарова бизнесмен. Пожалуй, для предыдущей сценки он действительно совершенно не походил по типажу – надменный хозяин жизни, а не живущий от получки до получки мент. У такого всегда есть деньги не только на мороженое, но и на «Дом Периньон» с клубникой.

Сейчас Елизавета представляла молодую сотрудницу крупной компании, которая на престижном конкурсе проектов обошла своего конкурента, более старшего и опытного коллегу, и теперь объявляет ему о том, что ее, а не его назначили на вакантное место исполнительного директора.

Глаза девушки светились, в голосе звучал весь набор чувств: гордость, фанаберия, превосходство над поверженным в прах соперником (Игорь Арнольдович, впрочем, походил на него мало, потому что даже не старался соответствовать доставшейся ему роли), чванливая радость. Смотреть на Елизавету Мучникову Даше было неприятно, потому что, играя, она раскрывалась полностью, обнажая тайные пороки своей души.

«Молодая карьеристка», – сказал про нее Евгений. Что ж, он был прав, и становилось совершенно очевидным, что Лизе несвойственны ни жалость, ни сострадание, ни готовность чем-то пожертвовать.

– Вот уж кто, если надо, по трупам пойдет, – прозвучавший прямо над ухом голос заставил Дашу вздрогнуть.

Рядом стоял так и не севший на место после своего мини-спектакля Евгений.

– Вы все-таки думаете, это она? – прошептала Даша.

– Нет, потому что она, как я вам уже говорил, по возрасту не подходит, – тихо ответил он. – Но убежден, что убить она могла бы, если ей это понадобилось бы. А вообще ваша Катерина была права: все это притворство на самом деле позволяет сорвать маски и получить ценнейшие выводы о сути человеческой натуры.

– Вы догадались, кто убил Сэма? – тихо спросила потрясенная Даша.

Он наклонился к самому ее уху:

– Пока нет, но обязательно это сделаю.

* * *

Метод Екатерины Холодовой действительно работал. Макаров, пожалуй, даже был готов извиниться перед актрисой за то, что сразу ей не поверил. Человек, выходящий играть этюд, думал, что надевает маску, но на самом деле сцена срывала все покровы, бесстыдно обнажая самую суть.

Макаров был доволен, причем в первую очередь собой. Пожалуй, все те выводы, которые он сделал, познакомившись с каждым из участников тренинга, оказались правильными, найдя в игре свое подтверждение.

Лиза – карьерная стерва, Анну ничего не интересует, кроме ее туристического бизнеса, и, пожалуй, сюда она приехала в надежде найти новых клиентов. Если у людей есть лишние деньги на актерский ретрит, значит, и поездку в Австрийские Альпы они вполне могут себе позволить. В этом месте Макаров мысленно пересчитал содержимое своего кошелька и ухмыльнулся.

Игнат задумал романтическое путешествие, во время которого планировал сделать Насте предложение, и не отказался от своей идеи, несмотря на то что обстоятельства изменились. Что ж, в поисковых экспедициях друг тоже всегда поступал как человек надежный, обстоятельный, никогда не отказывающийся от намеченного.

Илья – очень талантливый парень с отчего-то обнаженными нервами и страшной неуверенностью в себе, какая бывает только у творческих натур. Менеджер Даша страдает от того, что ее бросил муж или парень, сути это не меняет. Уязвленное самолюбие, горечь потери, уверенность, что жизнь кончилась, а все мужики козлы – налицо.

Пожалуй, помимо полезности самого метода, ничего нового из разыгранных сценок Макаров не почерпнул. Некоторый интерес у него вызвали лишь несколько моментов: страшная напряженность Ольги, матери Ильи, к которой спичку поднеси – и вспыхнет, непонятная оговорка Насти, над которой нужно как следует подумать, и сама личность Екатерины Холодовой, которая начинала казаться все интереснее и интереснее.

Под ее элегантной сдержанностью Макарову виделся хорошо сдерживаемый вулкан страстей, и если бы ему предложили выбрать убийцу Сэма, опираясь не на факты, а на внутреннее чутье, то он бы поставил именно на актрису. По типажу она подходила больше, чем кто бы то ни было.

Впрочем, сейчас его внимание вновь было привлечено к сцене, где начинался третий этап импровизаций. На этот раз Екатерина дала каждому задание подготовить монолог на тему «Преступление и наказание». Макаров понял, что именно в этом и кроется ее замысел: разогреть участников, отвлечь их внимание короткими и несложными заданиями, а затем вплотную подвести к интересующей следствие теме.

Конечно, если преступник – профессионал, то его ни за что не проймешь такими штучками. Он сыграет свою роль как по нотам, не привлекая лишнего внимания и ничем себя не выдав. Вот только если убийство совершено спонтанно, без подготовки, а убийца – не Джеймс Бонд, а самый обычный человек, не справившийся со своими эмоциями, то метод может сработать. Что ж, осталось подождать совсем недолго.

Игорь Арнольдович попросил разрешения покинуть зал, видимо, подыгрывать в сценках ему больше не хотелось. В число подозреваемых он не входил, так что Макаров кивком подтвердил, что тот может идти.

– Я буду в своем домике, – сообщил бизнесмен. – К ужину приду. Думаю, вы уже закончите к тому времени с этой вашей блажью.

Первым вышел Илья и быстро разыграл скетч, герой которого списывал на экзамене и тут же получил люлей от поймавшего его преподавателя. Нет, у этого парня не было за душой никаких серьезных прегрешений.

Затем на сцену поднялась Паулина, красавица, богачка и снобка, живущая в своем, иллюзорном мире, из которого ей отчего-то ужасно хотелось сбежать в обычный, где у людей может не хватать денег на мороженое. Она показала сценку, как жена подсыпала снотворное мужу, чтобы обчистить его сейф и сбежать с молодым любовником. История была показана со знанием дела и легкой брезгливостью, из чего Макаров сделал вывод: события, показанные Паулиной, действительно имели место, но произошли не с ней, а скорее с кем-то из знакомых ее мужа, и сама Паулина подобных действий не одобряла.

Все вежливо похлопали, после чего пришла очередь Даши, выступление которой Макаров ждал с неожиданным интересом. Эта молодая женщина вообще привлекала его внимание, причем интерес был чисто мужской, что казалось ему странным. Такой женский типаж никогда ему не нравился: слишком бледна, проста и печальна.

Макаров был уверен – она опять начнет разыгрывать что-то, связанное с мужской изменой, но Даша в очередной раз доказала, что может удивлять. Ее импровизация оказалась о выгнанной на улицу собаке, которая замерзала под снегом, но была подобрана добрыми людьми. А у ее бывшего хозяина в тот же вечер ограбили дом, потому что в нем не было собаки, способной предупредить о пробравшемся через открытое окно грабителе. Смешно, умильно, трогательно, не более.

Следующей по воле жребия стала Ольга, мать Ильи и Саши. Кстати, все то время, пока взрослые упражнялись в театральном мастерстве, девочка увлеченно что-то рисовала, не отвлекаясь ни на минуту. Когда кто-то случайно проходил мимо, она закрывала рисунок локтем, ограждая его от чужих взглядов. Странный ребенок явно был болен, но Макарова это не касалось, пусть делает что хочет.

Ольга вышла на сцену, опустилась на колени и начала неспешный рассказ, такой тихий, что, пожалуй, в него нужно было вслушиваться. Она явно не заботилась о том, хорошо ли ее слышно в дальних рядах партера. Казалось, она вообще думала не о зрителях, а только о том человеке, к которому обращалась в своем монологе. Чем дальше Макаров слушал, тем страшнее ему становилось, потому что разговор, которому он был свидетелем, велся словно у разверстой могилы.

– Я виновата перед тобой. Не было ни минуты, чтобы я не помнила о том, как сильно виновата, – с завораживающей монотонностью говорила Ольга. – Когда мы идем на те или иные поступки, мы очень редко думаем о последствиях. По крайней мере, я совсем не думала о том, что, возможно, тебя убью. Я была уверена, что все отлично придумала: я спасу себя, а тебе от этого не будет никакого урона. Больше того, я была уверена, что ты никогда не узнаешь о моем обмане. О, сколько раз впоследствии я проклинала эту свою самоуверенность! Но факт оказался фактом. Я убийца. И от этого мне никуда не уйти. Я могу прожить еще сорок лет или даже пятьдесят. И все равно буду помнить про то, что я тебя убила. И это знание – самое большое наказание, которое только можно придумать. Никто не может наказать меня больше, чем я сама. Иногда мне интересно, простил бы ты меня, если бы не умер? И мне больно от того, что никогда я не получу ответа на этот, казалось бы, простой вопрос. Мне было бы проще жить, зная, что ты меня простил. Или нет. Но все равно проще. Абсолютное знание – это благо, которого я лишена, потому что наказана. А сама я себя не прощу никогда. Mea culpa. Так это называется. Mea culpа.

Макаров чувствовал, как у него волосы встают дыбом, – в прямом смысле, что обычно служило сигналом тревоги. Что это – признание в убийстве Голдберга или мастерски разыгранная импровизация, уходящая корнями в какое-то давнее преступление, не имеющее к происходящему здесь ни малейшего отношения? В том, что преступление было, Макаров даже не сомневался.

Выражение глаз, какое бывает у загнанной лани, плещущаяся в них боль, печать вечного страдания на лице, вся та загадка, которую с самой первой минуты представляла собой Ольга Тихомирова, оказывается, объяснялись тем, что она считала себя убийцей. Была ли она ею на самом деле? Что ж, полицейскому Макарову это еще предстояло выяснить.

Ольга замолчала, опустила голову на сложенные руки и осталась лежать ничком, словно не в силах подняться на ноги.

– Мам, мамочка, – к ней подскочил Илья, поднял, обнял за плечи и помог дойти до стула.

Женщина, встрепенувшись, оглядела глазами зал, бесстрашно встретилась с десятком пар глаз и неловко улыбнулась:

– Я раскрыла тему?

– Еще как! – воскликнула Екатерина Холодова. – Оля, вы прекрасно сыграли! Вы удивительно талантливы.

Елизавета захлопала в ладоши. Немного подумав, к робким овациям присоединилась Паулина, затем Настя, Даша, Анна. Все молчали, видимо, не в силах отойти от увиденного.

– Ольга, мы могли бы с вами поговорить? – спросил Макаров жестко.

Он видел, что туман в глазах, связанный с чувствами и эмоциями Ольги, пока еще рассеялся не полностью, и считал необходимым ковать железо, не отходя от кассы. Если Ольга – убийца Голдберга, значит, ее нужно дожимать прямо сейчас, пока она не взяла себя в руки.

– Да, конечно, а о чем? – Она смотрела на Макарова спокойно, без малейшего страха в глазах.

В них было волнение от только что сыгранной сцены, привычная тоска, казалось, въевшаяся в плоть и кровь этой женщины, вина, горечь, но не страх. Она совсем не боялась, черт бы ее подрал.

– Я расследую убийство Сэма Голдберга, – сообщил Макаров нелюбезно. – Разговариваю со всеми гостями. Сейчас хотел бы поговорить с вами.

– Да, конечно, я готова. Только я совсем ничего об этом не знаю. – Она поднялась со стула и шагнула вслед за Макаровым, обернувшись к сыну. – Илюша, присмотри за Сашей, я быстро.

– За мной не надо присматривать, – меланхолично отозвалась девочка и снова уткнулась в листок, на котором рисовала.

– С тобой сходить? – спросил Игнат. – Подсобить, может, чего?

Макаров на минуту задумался. Напарник был, конечно, нужен. Оставаться наедине с подозреваемой, особенно когда ты ведешь негласное расследование, – не лучшая идея. Если эта неуравновешенная дамочка начнет рвать на себе одежду, а потом обвинит в сексуальных домогательствах, будет не отбиться. Но Игнат…

После странного поведения Насти у Макарова были все основания не допускать его до расследования. Не то чтобы он не доверял старому другу, с которым, в прямом смысле слова, был съеден не один пуд соли и доводилось прятаться от холода в одном спальнике на двоих. Доверял, конечно, и, не раздумывая, отдал бы за друга собственную руку или ногу. Но рисковать истиной он не имеет права, а потому Игнат останется здесь, пока он, Макаров, во всем не разберется. Но напарник, как ни крути, нужен.

– Нет, – мотнул головой он. – Мне вон девушка подсобит. Даша, пойдемте с нами.

– Я? – Она удивилась так сильно, словно это не в ее номере была устроена допросная. – Да, конечно, иду.

Втроем они поднялись на второй этаж, зашли в Дашин номер, любезно предоставленный ею в распоряжение Макарова. Даша тут же щелкнула кнопочкой чайника и повернулась спиной, давая понять, что не намерена вмешиваться в беседу. Ольга прошла в комнату, села на стул, который указал Макаров, и сложила руки на коленях, не проявляя ни малейшей нервозности.

– Ольга, зачем вы приехали на тренинг?

Этого вопроса она не ожидала, а потому вздрогнула, залилась краской, опустила глаза, затеребила пальцами край свитера.

– А вы почему?

– Я – за компанию с друзьями, – спокойно ответил Макаров. – Никакой тяги к театру я не испытываю и в импровизации до сегодняшнего дня ничего интересного не видел. Но речь сейчас не обо мне, а о вас.

– Зачем? – Она нервно сплела и расплела пальцы, обхватила ими колено, словно уцепившись за якорь. – Я и сама не знаю. Я вообще в «Открытый театр» пошла, чтобы хоть как-то спастись от мыслей в голове да от тяжести на сердце. Невыносимо жить, когда тебя тянут на дно грехи давно минувших дней. Понимаете?

Если честно, Макаров пока не понимал.

– Ох ты боже мой! Меня мучила тайна моего прошлого. Я никому не могла ее рассказать и в себе носить больше не могла. Начала ходить на занятия, потому что там, на сцене, можно было выплеснуть всю боль, что у тебя на душе. Но я все стеснялась. Москва только кажется большой, но знакомых много. Вдруг узнают, вдруг расскажут! Поэтому за этот выездной тренинг я уцепилась как за последнюю возможность. Илья со мной увязался, он вообще открыт для всего нового. Очень увлекающийся мальчик: сначала ушу, потом китайский язык, теперь вот театр, а еще он на укулеле играет.

– На чем?

– Это миниатюрная четырехструнная гавайская гитара. Впрочем, не важно. Ну а Сашу я не могу одну на неделю оставить. Сами же видите, она сложный ребенок.

– А что у нее? Психическое расстройство?

– Ну что вы, нет, конечно. Синдром Аспергера, что-то сродни аутизму, но в общем смысле этого слова она совершенно нормальная. Только замкнутая очень. Живет в своем внутреннем мире, как принцесса в стеклянном замке. И мне-то туда хода нет, не то чтобы посторонним. Вот она, моя расплата, горьше не придумаешь.

– Ольга, скажите, вы чувствуете себя в чем-то виноватой? – напрямую спросил Макаров.

Он видел, что сидящая перед ним женщина очень страдает, но из ее объяснений не понимал ровным счетом ничего. Убила она Голдберга или нет?

– В чем я виновата? – Женщина вздрогнула, словно по комнате прошел порыв сильного ветра. Макаров даже отголоски его почувствовал, будто штора качнулась. – Да в том и виновата, что, как ни суди, а я – убийца.

Макаров заметил, как ошеломленная Даша уставилась на только что признавшуюся в преступлении женщину – словно призрака увидела.

– Оль, ну что ты говоришь? За что тебе было убивать Сэма? Ты же его в первый раз в жизни видела!

– Сэма? Какого Сэма? – Теперь в глазах Ольги Тихомировой плескалось недоумение. – А, этого американского гостя, который с тобой приехал? Нет, к его убийству я никакого отношения не имею.

– А кого же вы тогда убили? – спросил Макаров, чувствуя, что окончательно запутался.

– Своего мужа, – тихо сказала Ольга. Макарову пришлось напрячься, чтобы расслышать ее шепот. – Да, я его убила так верно, как если бы сама затянула петлю на шее.

– Оль, может быть, ты нам расскажешь? – мягко попросила Даша. – Мы никому не передадим. Конечно, если ты правда не убивала Сэма. Кого могут интересовать дела давно минувших дней? А тебе легче станет.

– Илью, – так же тихо сказала Ольга и вдруг заплакала.

Макаров никогда в жизни не видел, чтобы так рыдали. По лицу сидящей перед ним женщины, еще не старой, красивой, но измученной каким-то адским пламенем, выжигающим ее изнутри, катились крупные слезы, похожие на виноградины – круглые, с прозрачной тонкой кожицей.

– Илью могут интересовать эти, как ты выразилась, дела давно минувших дней, а я не готова его потерять. Он же отвернется от меня, когда все узнает.

– Что узнает? – начал терять терпение Макаров.

Он не выносил женского плача. С детства не было для него ничего более страшного, чем мамины слезы. А потом, перед разводом, его жена рыдала так часто и самозабвенно, что ему казалось – он промок до костей и не просохнет уже никогда.

– Я расскажу, – покорно сказала Ольга и вытерла щеки ладонями.

Она училась на пятом курсе, когда младшая сестра привела в дом жениха. Сестре было двадцать, всего-то на два года младше Ольги, но та привыкла считать ее несмышленым ребенком, а тут на тебе, ребенок засобирался замуж!

Родители, конечно, в восторге не были: куда обременять себя семьей, когда впереди еще половина учебы! Поэтому встречаться влюбленным разрешили, а с браком попросили повременить хотя бы до лета. Так Олег стал постоянным гостем в их доме, и через некоторое время Ольга вдруг с ужасом поняла, что влюбилась в жениха сестры.

Олег был ее ровесником, тоже оканчивал университет, только Ольга училась на педагога начальной школы, а он на юриста. Вхождение в их семью было для него нелишним: отец девушек занимал высокий пост в областном УВД и мог поспособствовать продвижению зятя по карьерной лестнице.

Греховные мысли Ольга держала при себе, хотя и мучилась ужасно. Однажды Олег купил три билета в кино, пригласив Ольгу присоединиться к ним. Идти она не хотела, но и отказаться не смогла. У сестренки же, как на грех, началась ангина, к вечеру поднялась высоченная температура, и ни о каком кино не могло быть речи.

Ольга тоже хотела остаться дома, но сестра убедила ее отправиться в кинотеатр. Мобильных телефонов тогда не было, она никак не могла предупредить Олега и не хотела заставлять его ждать понапрасну на холоде. С таким аргументом Ольга не могла не согласиться.

По дороге у нее что-то сладко замирало внутри, когда она представляла, как они останутся с Олегом в темном зале кинотеатра. Она даже подумать не могла о чем-то большем, чем просто сидеть с ним рядом, представляя, что они пришли на свидание. Но когда погас свет, Олег вдруг взял ее холодные пальцы в свои, и она не посмела отнять руку.

– Ты сводишь меня с ума, – услышала она шепот у самого уха. – Я ни о чем не могу думать, только о тебе. С тех пор как я тебя увидел, понял, что ты создана для меня. Я тебя люблю, а не Светку.

Они целовались весь сеанс, и с тех пор у Ольги началась двойная жизнь, а вместе с ней и мучительная тревога. Она знала, что предает сестру, но ничего не могла с этим поделать.

– Давай всем скажем, – просила она Олега, лежа с ним на узком диване в его однокомнатной квартире, доставшейся от бабушки. – Больно, зато честно. Родители поймут, я уверена. Ну, посердятся, так жить нам есть где – здесь. Мы через месяц институт окончим, на работу устроимся, проживем.

– А если твой отец мне все ходы перекроет, как мы тогда жить будем? Я в участковые не хочу.

– Не перекроет. Отцу, в конце концов, все равно, мужу какой дочери помогать. Олежек, ну не могу я Светке в глаза смотреть! Давай сознаемся.

– Сознаемся, но только после окончания института. Я и так все контакты со Светкой к минимуму свел, говорю, что перед госэкзаменами сильно занят, диплом дописываю. Оль, я только тебя люблю, но давай потерпим немножко.

В мае выяснилось, что Светлана ждет ребенка. Сестренка светилась от радости, кружилась по квартире, то и дело подбегая и обнимая старшую сестру.

– Теперь уж нам точно не запретят жениться, – говорила она. – Олег в последнее время так занят, я его не вижу совсем, а поженимся – будем все время рядом, каждую минуточку. Пусть мне еще два курса учиться. Он на работу выйдет, я в академку уйду, проживем как-нибудь. Нет, ты представь, какая я глупая – даже не понимала, что беременная! Думала, месячных нет, потому что сбой какой-то, у меня ж часто так бывало, а тут на тебе, уже почти четыре месяца!

У Ольги перед глазами стояла чернота. Как бы она ни любила Олега, но сказать беременной сестре, что забирает у нее жениха, не могла. Четыре месяца – и аборт уже не сделать. Да и какой аборт, когда речь идет о твоей любимой младшей сестренке!

Государственные экзамены она сдала на автопилоте, на свадьбу не пошла – свалилась накануне с тяжелой простудой, которую соорудила подручными методами, только чтобы не видеть счастливых Светланкиных глаз. Получив диплом, уехала работать в районную школу, в Переславль, подальше от Светы, Олега и их еще не рожденного малыша. Их всех она оставила в Москве, а душевную боль и черноту в мыслях, которая никак не развеивалась, увезла с собой.

Макаров и Даша слушали внимательно, не перебивали, понимая, как тяжело сидящей перед ними женщине вспоминать сейчас свое прошлое, в котором осталась растоптанная в одночасье любовь. Она же говорила, практически не останавливаясь, словно открыв ржавый засов на затворках шлюза молчания и выпустив на волю безудержно рвущийся поток слов.

На новом месте ей дали маленькую квартирку в деревянном доме, но с удобствами. Впрочем, дома Ольга старалась проводить как можно меньше времени – не хотела оставаться наедине со своими тяжелыми мыслями. В школе, среди первоклашек, ей становилось немного легче, и она все время придумывала какие-то занятия для детей, чтобы чувствовать себя нужной.

К счастью, дети ее полюбили. Особенно Илья Тихомиров, тощенький лопоухий мальчик со взрослыми печальными глазами. Коллеги в учительской рассказали ей про трагедию, произошедшую в семье Тихомировых: за три месяца сгорела от рака мать Илюши, и отец теперь воспитывал сына один. Мальчика он любил, но тот тосковал по матери и особенно ластился к первой учительнице – не хватало ему женского внимания.

Однажды Сергей Тихомиров задержался на работе и позвонил в школу с просьбой присмотреть за сыном. Ольга, немного подумав, решила отвести Илью домой. Там, повинуясь непонятному порыву, она приготовила ужин и обед на завтра, вымыла полы и простирала накопившееся белье. Когда Сергей вернулся домой, грязный и уставший после неожиданной второй смены, дом встретил его теплом и уютом. Изголодавшийся и по тому и по другому, он сначала жадно набросился на еду, а потом, когда Илья уснул, все не отпускал Ольгу домой, рассказывая о болезни жены и о нелегкой жизни вдовца.

Как-то сложилось, что Ольга стала бывать в доме Тихомировых все чаще и чаще. Друзей у нее в Переславле не было, и она провела первый учебный год, скользя между школой, домом и небольшой уютной квартиркой, где ей всегда были рады.

Сначала Ольга была уверена, что главные восторги ее визит вызывает у Илюши. Она действительно практически заменила мальчику мать, и ей он, изголодавшийся по материнской ласке, поверял свои маленькие тайны, нарисовал открытку к Восьмому марта и все чаще обхватывал ручонками за плечи, пристраиваясь на коленках. Его привязанность слегка тревожила, потому что рано или поздно им все равно предстояло расстаться. Не связывала она с Переславлем свою будущую жизнь, считая город просто временным убежищем, в котором удобно зализывать раны.

Затем к вниманию сына незаметно присоединился и интерес отца. Все чаще она замечала, как во время вечерних посиделок Сергей Тихомиров не сводит с нее внимательных глаз, темных, почти черных, горящих каким-то лихорадочным блеском. Оправдываясь зимней темнотой, все чаще он настаивал на том, чтобы проводить ее до дома, а потом все к тому же Восьмому марта преподнес большущий букет цветов.

При всем своем более чем скромном женском опыте Ольга не могла не понимать, что она ему нравится, и боялась, потому что ничего, кроме жалости, Сергей у нее не вызывал. Это был совсем не ее тип мужчины: не очень красивый и образованный, совсем простецкий. Нет, она не рассматривала его как кандидата в мужья и мучилась, не зная, как отказать, когда он заведет тот самый, важный для них обоих разговор. Заранее страшилась она не столько слов, которые будет вынуждена произнести, сколько той неминуемой боли, которую они принесут Сергею. Что такое боль, она слишком хорошо знала.

Прошла весна, вместе с ней закончился учебный год, началось лето, приближался отпуск, а потому Ольга даже обрадовалась, когда родители начали настаивать на том, чтобы она приехала домой повидаться. За год мучившая ее тоска по Олегу не прошла, но словно подернулась дымкой. Ее остроту притупляла работа, звонкие детские голоса, внимательные глаза Сергея, ладошки Ильи и плывущий по городу запах цветущей липы.

Ей стало казаться, что не будет ничего страшного, если она приедет в Москву, по которой, оказывается, очень соскучилась, в отпуск. Из разговоров с матерью она знала, что родители уже перебрались на дачу, где всегда жили летом, забрав с собой Светлану с ребенком, а Олег приезжает к ним только на выходные. Значит, всю неделю можно будет проводить время с родными, наслаждаясь дачной тишиной, природой и речкой, а на выходные под разными предлогами уезжать в город, чтобы не встречаться с Олегом.

Сергей Тихомиров, когда она рассказала ему о своих планах, помрачнел, – видно было, что расстроился, но ничего не сказал. Как возражать против встречи с родителями?

– Вы хоть вернетесь? – только и спросил он.

– Конечно, вернусь! – воскликнула Ольга и, повинуясь какому-то странному чувству, положила ладонь ему на запястье – широкое, крепкое, поросшее густыми черными волосами. – Я вовсе не собираюсь бросать ребят, честное слово, я только в отпуск!

– Ну и ладушки, – только и ответил Сергей. – А дальше война план покажет.

Лето в тот год выдалось знойное, душное. На даче в густом мареве, висевшем в воздухе, так здорово было разглядывать тонкие паутинки, в которых деловито карабкался какой-нибудь паучок, спать до полудня, после обеда валяться в гамаке, читая книжку, балдеть от праздности, чувствуя, как спадает накопившаяся за год усталость.

Никакого неудобства перед младшей сестрой Ольга больше не испытывала, потому что видела: Света счастлива в своем замужестве и материнстве. Племянница, названная Ксенией, тоже не вызывала ничего, кроме умиления. Она была похожа на Свету, а не на Олега, поэтому единственное неудобство было вызвано только настоятельной необходимостью не встретиться с бывшим любовником даже случайно.

В первые выходные Ольга уехала в город, прикрывшись необходимостью сходить в институт и отдать бумаги, касающиеся первого года работы. Родители отпустили ее без всякого подозрения, посетовав только, что придется отложить семейный ужин на всю семью.

Ольга покинула дачу в пятницу днем, потому что Олег приезжал по вечерам, после работы. А вернулась уже в понедельник утром, когда он уже точно уехал на службу. На вторые выходные проблема решилась сама собой – у Олега стояло суточное дежурство в субботу, а в воскресенье Света, оставив дочку родителям, сама съездила к нему в город – вечером их ждали на какой-то день рождения.

К третьим выходным Ольга совсем расслабилась, а потому безмятежно сообщила еще в четверг, что снова уедет в Москву, потому что хочет сходить в ресторан со своими подружками. Мама чуть-чуть огорчилась.

– Олюшка, но Олег приедет, надо же собраться всей семьей, что ты как неродная! Потерпят твои девочки, ничего с ними не случится.

– Пусть едет, раз ей надо, – довольно резко сказал отец. – Она уже взрослая, и не приставай ты к ней, Надя, со своими патриархальными глупостями.

Всю дорогу в электричке Ольга размышляла о том, что именно известно отцу, который считался хорошим опером и свой полковничий хлеб ел не зря. Около четырех часов она вошла в прихожую московской квартиры, убрала в холодильник привезенную с дачи снедь, без которой ее мама, разумеется, не отпустила, и устроилась на диване с телефонной книжкой в руках, чтобы действительно организовать девичник, – не терять же время попусту.

По домашним телефонам никто не отвечал, девчонки были еще на работе, и Ольга, не терпевшая праздности, решила протереть полы, по которым катались клочья белого тополиного пуха. Натянув шорты и футболку, она резво взялась за дело, сдувая со лба падающую челку. Квартира большая, так что есть где разгуляться.

От уборки ее отвлек неожиданный звонок в дверь. Не глядя в глазок, Ольга рванула ее на себя и застыла: перед ней стоял Олег.

– Ну что, так и будешь прятаться? – негромко спросил он. – Может, хоть поговоришь со мной? Я зайду?

Ольга молча отступила на шаг, и он зашел в квартиру, мгновенно заполнив собой немаленькую прихожую. Это был все тот же Олег, высокий, широкоплечий, красивый, любимый до последней веснушки на лице. Словно и не было года, прожитого в далеком Переславле. Школа, ученики, маленький Илья, его хмурый отец – все казалось далеким и размытым, словно старый диафильм. Олег притянул ее к себе. Мягко захлопнулась входная дверь, отрезая их от окружающего мира.

– Выпьешь чаю перед дорогой? – спросила Ольга, когда волшебство осталось позади, а впереди были лишь последствия того, что они совершили.

– Я никуда не поеду. А чаю хочу. И яичницу с колбасой. Сделаешь?

– Что значит – никуда не поедешь? Тебя же на даче ждут.

– Я сказал, что надо на дежурство, мол, коллега заболел. Меня уже никто нигде не ждет.

– А если отец проверит? Не боишься?

Олег пожал крепкими плечами:

– Он не проверит. Но если узнает, то никому не скажет. А если и скажет, мне наплевать! Я тебя люблю.

Они провели вместе ночь, всю субботу и последующую за ней ночь тоже. В воскресенье утром Ольга начала собираться на дачу. Олег, лежа на кровати, с любопытством смотрел на нее:

– Ты куда?

– На дачу, за вещами, а затем в Переславль.

– Зачем? – Он искренне не понимал, и Ольга даже мимолетно огорчилась, что он такой глупый. – Послушай, ну нам же хорошо вместе. Конечно, я не мог не жениться на беременной девушке, но сейчас, что нам мешает? Ксюшка уже родилась, я всегда буду ей помогать. Многие же разводятся, Оль!

– Я никогда не уведу из семьи отца моей родной племянницы, – отчеканила Ольга. – То, что мы сделали за эти два дня, – подлость. И я знаю, что буду расплачиваться за нее долго: бессонницей, тахикардией, слезами, – но причиной горя моей сестры я не стану! Вставай, Олег, мне нужно успеть на утреннюю электричку.

В Переславль она приехала в последний понедельник июня. Впереди был еще почти весь отпуск, который нужно куда-то деть. Школа оказалась закрыта на лето, в ней шел ремонт. Большинство коллег разъехались. Ноги сами собой понесли Ольгу к дому, где жили отец и сын Тихомировы, только и здесь было заперто.

– На юг они уехали, на море, – охотно пояснила соседка. – Сергей давно пацану обещал.

– Когда?

– В пятницу.

Следующие три недели были унылыми и однообразными, как стеклышки в сломавшемся калейдоскопе, в одночасье ставшем бесцветным. Ольга ходила на Плещеево озеро, читала книги, что-то готовила, много спала. В то утро, когда она увидела бегущего к ней по песку Илью, Ольга так обрадовалась, что вскочила на ноги, подхватила мальчишку на руки, прижала к себе, расцеловала в обе щеки, а потом, от избытка чувств, чмокнула и подошедшего Сергея. От ее прикосновения он замер, но ничего не сказал.

Теперь дни шли уже веселее – Ольга согласилась присматривать за Ильей днем, пока вышедший из отпуска Сергей был на работе. Она варила суп, жарила картошку, ходила с мальчиком на пляж, читала ему книжки и остро ощущала свою нужность. А потом поняла, что беременна.

Осознание этого было острым, как удар ножа. Что делать, Ольга не знала. Избавиться от ребенка Олега? Это невозможно. Как говорила Мэгги в «Поющих в терновнике», «несмотря на то что никогда ты не был моим, мне досталось от тебя самое лучшее». Но как вырастить ребенка одной? Вернуться к родителям? Это невозможно, потому что всегда поблизости будет Олег, а плоть слаба и воля тоже. Она не сможет удержаться от соблазна, если отец ее ребенка будет рядом, значит, это не выход.

– В какой-то момент я вдруг решила, что все скажу Сергею. Мне казалось, он должен меня понять, – говорила Ольга внимательно слушающим ее Макарову и Даше. – Я несколько дней думала, как построить этот разговор. Если бы он согласился жениться на мне, это решило бы все проблемы: я получала мужа, а мой ребенок защиту. Никто бы ни о чем не догадался – ни Света, ни родители, ни Олег. Господи, если бы я только воплотила в жизнь мой план! Все могло сложиться иначе, вся жизнь.

– А что же случилось? – спросила Даша. В голосе ее звучало сострадание.

– Сергей пришел ко мне под вечер, принес большой букет цветов. Он сказал, что давно любит меня и хочет жениться. Он обещал всю жизнь носить меня на руках. Я уже готова была сказать все то, что тщательно отрепетировала, но тут он сказал, что мечтает о нашем общем ребенке. Обязательно девочке. И я вдруг подумала, что могу ничего ему и не говорить, а просто выйти за него замуж. Все сложится так, как я придумала и как хочет Сергей, причем одновременно. Я вдруг испугалась – он не сможет полюбить моего ребенка, зная, что он неродной. Срок был небольшой, и я решила промолчать. Солгать.

– Вы просто согласились выйти за него замуж.

– Да, я согласилась стать его женой, скрыв, что беременна от другого мужчины, – глухо сказала Ольга.

– И что было дальше?

– Дальше, пожалуй, были самые счастливые месяцы моей жизни. Сергей действительно носил меня на руках и сдувал пылинки. Мы стали близки в тот первый вечер, когда он сделал мне предложение, и спустя четыре недели я сказала ему, что беременна. Он был совсем простой человек, мало в этих вопросах понимал и был так счастлив, что даже заплакал. И Илюша радовался. Только я боялась, что все раскроется. И как в воду глядела.

Из рассказа Ольги выходило: когда она родила Сашу, муж искренне поверил, что девочка появилась на свет на полтора месяца раньше срока. Как на грех, дочка оказалась крупненькой – 3800, но даже несмотря на этот вопиющий факт, Сергей Тихомиров все равно не видел очевидного. Не хотел замечать и задумываться.

Переславль – город маленький, а потому слухи и пересуды, конечно, пошли, не без этого. Конечно, никто не подозревал учительницу в неверности, просто все местные кумушки были уверены: у Тихомирова с его новой женой все сложилось задолго до свадьбы, а поженились они именно для того, чтобы «прикрыть грех».

Когда кто-то с усмешкой сказал про это Сергею, тот, естественно, не сразу понял, о чем речь. А когда сообразил, для начала дал обидчику в морду, а потом задумался. Любимой женщине он ничего не сказал, зато внимательно изучил все, что имеет отношение к беременности и ее срокам, что-то высчитывал и прикидывал, сравнивал даты Ольгиной поездки в Москву и их с Илюшей отъезда на море.

Стал он непривычно молчалив, на вопросы Ольги отвечал, что на работе неприятности, а затем отправил жену и детей в Москву, проведать дедушку с бабушкой. К родителям Ольга уехала с радостью – знала, что Света со своей семьей отбыла в санаторий. Встреча с Олегом ей не грозила, а показать внучку бабушке с дедушкой очень хотелось.

Спустя три дня ей позвонил Сергей и глухим голосом попросил срочно приехать домой, но одной, без детей. Ольга слегка встревожилась, но поехала. Дома ее ждала незапертая дверь. Уже поняв, что случилась беда, молодая женщина вбежала внутрь и в бессилии опустилась на пол. На крюке от люстры покачивалось уже остывшее тело мужа.

– Он оставил две предсмертные записки, – закрыв лицо руками и глотая слезы, рассказывала Ольга. – В первой он писал, что не может забыть первую жену, второй брак ничего не изменил и он уходит к ней. Вторая оказалась письмом ко мне со словами о том, как больно ему было узнать о моей лжи. Он очень сильно меня любил, но больше никогда не сможет доверять, и именно это заставило его сделать роковой шаг. В последних строках он писал о том, что оставляет за мной право выбора, какую записку отдать милиции: ту, в которой он признается мне в любви, но открывает мою чудовищную ложь, или ту, где мне отведена роль постылой жены.

– Вы выбрали первую, – сказал Макаров.

– Да, даже после его смерти я выбрала ложь, – горько сказала Ольга и отняла ладони от лица. Глаза у нее были воспаленные, почти безумные. – Конечно, соседи меня жалели. Илюша вырос с убеждением, что отец предал и его и меня. Он очень меня любит и убежден, что я – жертва, хотя я-то ни на минуту за все эти годы не забывала, что я – преступница. Я убила Сергея. Убила вернее, чем если бы сама вышибла у него из-под ног эту чертову табуретку. Вся моя дальнейшая жизнь построена на лжи и убийстве, а Илья называет меня мамой и обожает так, что я все время боюсь – эта безумная сыновняя любовь сломает ему жизнь. Ну и Саша… Вы же видите, какая она. Это тоже моя кара, мое проклятие.

– Оля, никто не должен судить, – сказала Даша. – Голос девушки звучал горячо и напористо, и Макаров уставился на нее в изумлении, потому что ранее не замечал за ней подобной экспрессии. – Ваш муж проявил слабость. Он говорил, что любит вас, но оставил наедине с огромным чувством вины. Он бросил своего сына, который стал круглым сиротой. Это не по-человечески. Возможно, вы поступили неправильно, когда смалодушничали и не сказали правды. Но в смерти Сергея вы не виноваты. Каждый сам в ответе за свою жизнь.

– Вы правда так думаете? – с надеждой в голосе спросила Ольга. – Тогда скажите, как вы считаете: я должна рассказать Илюше правду?

– Мне трудно давать вам советы, потому что я и со своей жизнью разобраться не могу, – призналась Даша. – Но я бы на вашем месте не стала. Мальчик вас любит, вы его вырастили. Он уже потерял мать и отца. Будет несправедливо, если Илья потеряет приемную мать и сестру, которую искренне считает родной. Живите, Оля! Просто живите, и пусть мертвое прошлое хоронит своих мертвецов.

– Ремарк. – Ольга чуть заметно улыбнулась и вытерла мокрые щеки. – Я подумаю над тем, что вы сказали. Может быть, вы и правы.

– Все это очень интересно. – Макаров сам слышал, каким скрипучим и неприятным стал его голос, – только ни на минуту не приближает нас к разгадке убийства Сэма Голдберга. Вы вряд ли могли быть его незаконнорожденной дочерью.

– Ну, конечно, нет! – воскликнула Ольга. – Что за глупость? У меня был и есть родной отец.

– Ну почему глупость: ваша мама могла забеременеть от иностранца в дни Олимпиады и уже беременной выйти замуж за вашего отца. То есть поступить так же, как вы сами спустя двадцать с лишним лет.

– А вы, оказывается, жестокий, – сказала Даша, с осуждением глядя на Макарова.

Он внезапно разозлился:

– Я не жестокий, я убийство расследую. И все эти сопли, которые вы тут распустили, к нему не имеют никакого отношения. Ольга, отвечайте, вы когда-нибудь раньше слышали о Сэме Голдберге?

– Нет, конечно. И чтобы окончательно заверить, что напрасно меня подозреваете, скажу, что мои родители поженились в 1976 году, и у них до меня был еще один ребенок, мой старший брат, только он умер от пневмонии в возрасте полутора лет, и уже после этого родились мы со Светой. Моя мама никак не могла быть тем Жаворонком, о котором рассказывал американец. А теперь извините, мне нужно идти. Надо проверить, чем там занята Саша.

Она вышла из комнаты, и на лестнице послышались ее тяжелые шаги.

– Злитесь? – спросил Макаров у Даши. – Вижу, что злитесь.

– Я не знаю, – честно призналась та. – Все так перепуталось. Мне очень жалко Ольгу, правда, но и Сэма тоже. Поэтому, если вы можете найти его убийцу, то сделайте это, пожалуйста.

– Я стараюсь, – ответил Макаров. Он и сам не знал, почему ему хочется достойно выглядеть в глазах этой женщины. Пожалуй, даже лучше, чем он есть на самом деле. – Что ж, мы сделали большое дело. Вычеркнули еще одного человека из списка подозреваемых.

– Это очень тяжело…

– Что именно?

– Ваша работа. Если каждый раз вам приходится выслушивать признания, которые выдираются из души и памяти с кровью, то это очень трудно.

– Наверное, я привык, – подумав, сказал Макаров. – Говорят, что у каждого врача есть свое кладбище. Психологам и полицейским действительно приходится слышать много того, что они предпочли бы не знать. Но поверьте мне, Даша, в жизни каждого человека есть страницы, которые не хочется перелистывать, истории, к которым не хочется возвращаться, и периоды, которыми нельзя гордиться. Это нормально.

– Свой скелет в шкафу, – задумчиво сказала молодая женщина.

– Вот именно.

Макаров открыл форточку, словно желая выпустить из комнаты витающую в ней горечь Ольгиного рассказа, и они с Дашей спустились на веранду, где почти никого не осталось. Актриса Холодова уже закончила на сегодня свое занятие и ушла к себе. Маргарита собирала разбросанный реквизит, а за дверью Татьяна и Михаил в четыре руки накрывали столы к ужину.

Через окно было видно бредущего от своего домика Игоря Арнольдовича, в беседке, тесно прижавшись друг к другу, стояли Игнат и Настя, а у залитого водой мангала разговаривала по телефону «австриячка» Анна. Интересно, почему она все время уединяется, чтобы позвонить?

Елизавета, сидя у камина, читала книгу. Паулины, Ольги и Ильи нигде не было видно, как и девочки Саши, трудного ребенка с синдромом Аспергера. Лишь на столике в углу остался рисунок, над которым она с упоением трудилась почти весь день. Сам не зная зачем, Макаров подошел поближе и взял листок в руки. За спиной он слышал дыхание Даши, его добровольной помощницы, которая, кажется, большая молодец.

Перевернув листок, Макаров вдруг почувствовал, что перестал дышать. На бумаге с помощью обычной шариковой ручки был нарисован пчак. Тот самый, который до сих пор торчал из груди запертого в своем люксе Сэма Голдберга.

Глава седьмая

Стоящий рядом мужчина волновал Дашу. С учетом того, что после развода мужчин она панически боялась и старалась обходить по большой дуге, это было странно. Волнение, от которого внутри колыхалось что-то вроде лимонного желе, она списывала на необычность ситуации.

Еще бы, до этого ей никогда не приходилось становиться героиней классического детектива, в котором труп и с десяток подозреваемых оказывались отрезанными от остального мира стихией, к примеру, сошедшей горной лавиной или сильным снегопадом. В их случае речь шла о размытой дороге, но сути дела это не меняло.

Мужчина – герой детективного романа – сейчас был отчего-то взволнован. Это было тоже странно, поскольку еще пару минут назад, во время разговора с Ольгой Тихомировой, он держался спокойно и отстраненно, словно трагическая история женщины не вызывала в нем никакого отклика, хотя в глубине души Даша была убеждена, что это не так.

Зато сейчас он разволновался только от того, что держал в руках листок бумаги с рисунком какого-то кинжала – мастерски выполненным, надо признать.

– Это что-то значит? – тихонько спросила Даша.

Он дико посмотрел на нее, словно не понимая сути вопроса.

– Что?

– Вы так разволновались из-за этого рисунка. Он что-то значит?

Евгений словно отмер, шумно выдохнул, взлохматил волосы. Прическа у него была не очень аккуратная, словно стригся он от случая к случаю и не у очень хорошего мастера. Бывший Дашин муж уделял этому вопросу гораздо больше внимания.

– Даша, как вы думаете, что нарисовала эта странная девочка, Саша?

– Нож, – уставившись на рисунок, честно ответила она. – Или кинжал. Я в этом не очень разбираюсь.

– Это пчак, – сказал Евгений, – среднеазиатский нож, мне о нем наш хозяин рассказывал, Михаил Евгеньевич. Понимаете, Даша, какая штука: у него пропал как раз такой, а потом нашелся. Именно этим ножом убили вашего Сэма.

– Как? – Даша отшатнулась. – Евгений, а вы в этом точно уверены?

– Ну, тот пчак, которым Михаил Евгеньевич рубил мясо на шашлыки, я не видел, зато тот, что вогнали в грудь американцу, разглядел очень хорошо. А вы?

– Нет, – призналась Даша. – Как увидела Сэма, чуть в обморок не упала. Я видела рукоятку ножа, но, конечно, не разглядывала его.

– Вот, а наша странная девочка, получается, разглядывала.

– С чего вы взяли?

Евгений поморщился, недовольный ее недогадливостью.

– Даша! Вы нашли тело Голдберга и видели, что он убит ножом в грудь, но не смогли опознать на этом рисунке орудие преступления, потому что его не рассматривали. При этом четырнадцатилетняя девочка нарисовала этот нож, причем в таких деталях и подробностях, что не приходится сомневаться – это действительно он. Она не смогла бы этого сделать, если бы не видела орудие убийства.

– Постойте! – воскликнула Даша и приложила руку ко рту. – Помните, сегодня утром, еще до того, как мы узнали о смерти Сэма, Татьяна предложила желающим покататься на лошадях? Саша захотела поехать, а я попросила подождать, пока встанет Сэм. Помните, что девочка ответила?

Макаров задумался.

– Она сказала, что Голдберг не поедет, – медленно произнес он.

– Вот именно! – с жаром воскликнула Даша. – На тот момент я восприняла это как каприз ребенка, который не хочет никого ждать и с кем-то считаться. Но сейчас, в свете открывшихся обстоятельств, это выглядит совсем иначе. Она не высказывала предположение, а ЗНАЛА наверняка, что он не поедет, и нарисовала нож, которым его убили. Получается, Саша видела мертвого Сэма???

– Интересное кино. – Евгений снова взлохматил волосы. – Одно из двух. Либо девчонка зачем-то заходила к американцу в номер уже после убийства, либо…

– О нет, вы же не хотите сказать, что четырнадцатилетний ребенок мог заколоть взрослого мужчину кинжалом в грудь? То есть пчаком. Господи, откуда только взялось это слово дурацкое?

– Вот, читайте. – Евгений зачем-то сунул в руки Даше свой телефон. – Я тут поинтересовался, что это такое. Займите себя, а я пока найду Сашу и поговорю с ней.

«В Туркменистане и Узбекистане мастера высокой квалификации, чьи имена передавались из уст в уста, изготавливали пчаки только на заказ. Сталь для ножей бралась отменного качества, при этом закаливали клинки особым способом, и каждый мастер держал свой рецепт в строжайшем секрете. Дамасская сталь применялась только для особо именитых клиентов, поскольку стоила баснословно дорого. Заказчики попроще обходились булатной», – послушно прочитала Даша и потрясла головой, прогоняя наваждение. Господи, это ей еще зачем!

– Постойте. – Она добежала до порога и вцепилась в рукав уходящего Макарова. – Вы не должны разговаривать с ней наедине. Во-первых, она несовершеннолетняя, вас еще потом обвинят в чем-нибудь, не дай бог. А во-вторых, девочка нездорова. Откуда вы знаете, как она отреагирует? Вы же видели – она даже с матерью своей не разговаривает. С чего вы взяли, что Саша вам что-нибудь расскажет?

– Лучший способ узнать – это спросить, – усмехнулся вдруг Евгений. Даша, как зачарованная, уставилась на его мелькнувшие в улыбке зубы – белые, ровные, крупные. И откуда у обычного полицейского голливудская улыбка? – Я так понимаю, вы пытаетесь сообщить, что пойдете вместе со мной?

– Да! – пылко воскликнула Даша. – Это и мое расследование тоже.

– Ваше, простите, что?

Даша так смутилась, что у нее даже слезы на глазах выступили. Мысль о том, что этот непричесанный мужчина может над ней смеяться, показалась вдруг невыносимой – гораздо хуже воспоминаний о недавнем разводе.

– Извините, сказала глупость, – пробормотала она, – конечно, я не собираюсь путаться у вас под ногами. И мне действительно интересно почитать про пчаки.

Он ушел, а Даша осталась одна, внезапно почувствовав острое одиночество. Да что это такое с ней! Чтобы отвлечься от странных ощущений, она снова опустила глаза в текст на экране.

«Благодаря форме клинка пчаки оказывались универсальны. Их можно было использовать как в бою, так и в хозяйстве. Клинки современных пчаков делают в двух вариантах. Самая распространенная форма называется кайкэ и используется в узбекских пчаках. Острие у нее располагается на линии обуха или несколько приподнято над ней. Вторая из повсеместно используемых форм клинка называется толбарги, что в переводе означает ивовый лист. У клинка такого типа обух при подходе к острию несколько опущен, что делает нож удобным для разделки мяса. Раньше на клинке пчака обязательно прорезались один или два дола. Они не несли функциональной нагрузки, но повышали престижность ножа для его владельца, придавая сходство с боевым оружием. Канавка на клинке в советские годы называлась «кровосток», и за нее мастера могли и посадить, поэтому при массовом изготовлении вырезать долы перестали, и их наличие стало особым шиком».

Интересно, на ноже, которым убили Сэма, есть такая «канавка»? Даша вдруг представила, как страшно ему было в последние минуты жизни. Или Сэма убили во сне?

Чтобы не расплакаться, она снова уткнулась в телефон Евгения. Аппарат был теплым, словно нагретым его руками. От этой мысли Даше вдруг тоже стало тепло, как бывало, когда в детстве мама приносила ей в постель кружку с какао.

«Обязательным атрибутом любого качественного пчака считалась тамга, то есть клеймо. А клинки дорогих пчаков украшены национальным узбекским растительным орнаментом ислими – чем более ценным считается клинок, тем тщательнее наносится на него орнамент. Рукоятки пчаков украшают цветными кружочками, которые изготавливают из кости, перламутра, драгметаллов. В рукояти пчаков бухарской работы вправляют неограненные полудрагоценные камни, например, бирюзу».

Она снова уставилась на рисунок, сделанный Сашей, – оказывается, Евгений оставил его здесь, на столике. Клеймо было выписано с той же тщательностью, что и все остальное. Саша действительно прекрасно рисовала, но запомнить такие мелкие детали она могла, только если разглядывала нож довольно долго. От подобного предположения Дашу передернуло.

Из коридора послышался какой-то шум: топот ног, взволнованные голоса. Неожиданно Даша встревожилась, потому что больше не ждала от этого дома ничего хорошего. С любовью построенный, так понравившийся ей, когда она выбирала место для проведения тренинга, сейчас он казался мрачным и зловещим. Нет, не зря Михаил и Татьяна переживают, что новые клиенты сюда не поедут.

– Даша, вы еще тут? – Ее звал Евгений, и она поспешила на его голос, выскочив с террасы в каминный зал.

– Да, что-то случилось?

– Саша пропала.

– Что-о-о-о?

В зал вбежала Ольга Тихомирова, на которой не было лица. Илья придерживал ее, слегка обнимая за плечи.

– Сашки нигде нет, – объяснил он Даше. – Но я не вижу причины для паники. Ей вполне мог надоесть шум, и она отправилась погулять, только и всего.

– Погулять? В такую погоду? Ливень так и не стихает. – Ольга, не скрываясь, плакала. – Ну куда, куда она могла пойти? В лес? На озеро? В город?

– В город не пройти, там дорогу размыло, – механически сказала Даша. Мозг ее напряженно обдумывал ситуацию, пытаясь найти какой-то разумный выход. Ей казалось, что она даже слышит потрескивание от проскакивающих электрических разрядов. – Евгений, наверное, надо собирать мужчин и идти на поиски.

– Почему же только мужчин? – из кухни выглянула вытирающая руки кухонным фартуком Татьяна. – Думаю, надо снарядить две экспедиции. Первую возглавит Миша, он доведет до леса, там заплутать проще, так что и народу нужно взять больше. Туда пусть мужчины собираются. А я возьму женщин, и мы пойдем к озеру. Там тропинок немного, не заплутаем.

– Да, надо бежать. – Ольга забилась в руках Ильи, словно из клетки пыталась вырваться. – Темно уже. Как она там, бедная девочка! Почему она ушла, зачем?

– Подождите, Оля. – Даша тронула ее за плечо. – Во-первых, успокойтесь. Паника в таких делах не лучший советчик. Сейчас Евгений обойдет все комнаты, соберет людей, попросит их потеплее одеться, и мы все отправимся на поиски. Но пока вспомните, когда вы видели Сашу в последний раз?

Евгений посмотрел на нее с уважением, а Ольга провела рукой по лбу, словно со сна.

– Когда мы с вами уходили разговаривать, Саша сидела на террасе, рисовала. Потом, когда мы закончили беседу, я пошла в номер, потому что не очень хорошо себя почувствовала, устала. Сюда я не заходила, вообще на первый этаж не спускалась. В комнате Саши не было, но меня это не насторожило, – я была уверена, что она по-прежнему на террасе, в гостиной или с Илюшей. Я легла на кровать и, кажется, уснула. Даже и не знаю, сколько спала, как в яму провалилась.

– Спали вы недолго, я разбудил вас, поднявшись в комнату, минут через десять после того, как мы расстались, – заметил Евгений. – А вы, Илья, когда видели сестру?

– Ну, вы с мамой ушли разговаривать… Кстати, незачем было ее так расстраивать. Хотя я уверен, что вы осознали свою ошибку и поняли, что она не может быть убийцей. Это она просто в роль вжилась, потому что талантливая очень. – Ольга слабо погладила парня по руке. – Так вот, мы разыграли еще пару импровизаций: сначала Анна, потом Лиза, затем, кажется, Настя. Игнат отказался, а вы ушли, поэтому Екатерина закончила сегодняшнее занятие, сказала, что у нас есть свободное время до ужина. Я предложил Сашке посмотреть, где мама, она сбегала в номер, вернулась и покачала головой. Я понял, что вы еще заняты. Тогда я пошел к себе и залез в Интернет. Все.

– Во сколько это было? – быстро спросила Даша.

Парень посмотрел на часы.

– Минут двадцать назад, может, полчаса.

– Вы оставили сестру одну?

– Она не ребенок и очень не любит навязанное ей общество. – Илья слабо усмехнулся. – Сашка чувствует себя лучше всего, именно когда остается одна. Она до противного самодостаточна. И, кстати, я убежден, что с ней ничего не случилось. Она ушла потому, что ей нужно было уйти. Вполне возможно, она захотела купить мороженого или сходить в кино, а то, что дорогу размыло, ей просто в голову не пришло. Сейчас поймет, что путь закрыт, и вернется.

– Парень, мы фактически отрезаны от остального мира, – довольно жестко сказал Евгений. – Рядом лес, озеро, размытая дорога, а еще убийца, зарезавший ни в чем не повинного человека. Пожалуй, я бы согласился с тобой при любом другом раскладе, но не сейчас. Как ты считаешь, за эти полчаса, что ты ее не видел, ее могло что-то напугать?

Илья немного подумал, перед тем как ответить. Даша видела, что он действительно серьезный и очень славный, при этом безумно любит мать и младшую сестру.

– Сашку трудно напугать, – наконец сказал он. – По крайней мере, я ни разу в жизни не видел, чтобы она чего-то испугалась. Ей было года четыре, когда она здорово порезалась. Кровища хлестала так, что мне дурно стало. А она ничего, смотрела и улыбалась.

Даша снова представила, как девочка разглядывает нож в груди убитого Сэма, достает его и вставляет обратно, а потом изображает, и снова содрогнулась. Да уж, такого ребенка действительно мало чем можно напугать.

– Да и не происходило тут ничего такого, – продолжал тем временем Илья. – Хозяева столы начали накрывать к ужину. Костюмерша реквизит убирала. Дети бегали – ну, эти, которые на третьем этаже живут и орут все время. Я еще подумал, что им, бедным, в такую погоду совсем заняться нечем. В музеи не съездишь, никуда не выйдешь. Спускаться, когда у нас занятия, им не разрешают, а в четырех стенах сидеть тоже никакой радости. В общем, они жуткий гвалт устроили, бегали по лестнице туда-сюда, что-то друг у друга отбирали.

Детские крики Даша действительно слышала, но в них и впрямь не было, да и не могло быть ничего пугающего. Странно. Отчего-то все-таки девочка ушла.

– Она взяла одежду, вы посмотрели? – спросила она Ольгу.

– Да, нет ее куртки и шапки. Еще пропал рюкзак, с которым она не расстается.

– А вы ей звонили?

– Да, конечно, но телефон вне зоны действия сети.

– Так, давайте собираться и отправляться на поиски, – скомандовал Евгений. – Татьяна, ваше предложение разумно, поэтому мы его принимаем. Я обойду все номера, объясню, что случилось. Встречаемся внизу через десять минут.

Он вышел из гостиной. Вслед за ним двинулась к дверям Ольга, потянув сына за руку. Татьяна скрылась в кухне, что-то негромко сказала мужу, и он послушно пошел собираться, большой, широкоплечий, немногословный мужчина, выглядевший сейчас особенно смурным, словно сердитым.

Даша робко тронула Илью за рукав.

– Можно я попрошу вас ненадолго задержаться? Мне очень надо еще кое-что у вас спросить.

– Да, конечно. Мам, ты иди одевайся, я быстро соберусь, не переживай.

– Конечно, сыночек.

– Илья, я понимаю, что, возможно, мой вопрос покажется вам странным, но все-таки. Когда Паулина, Анна и Настя показывали свои импровизации, о чем они были?

Парень действительно выглядел удивленным. Но то ли он был слишком хорошо воспитан, чтобы огрызаться, то ли понимал, что при всей кажущейся глупости и неуместности вопроса ответ на него мог быть важен.

– Паулина рассуждала о том, что брак без любви является преступлением, и какое наказание за этим обязательно следует. Настя сыграла что-то на тему необдуманного проступка, за который потом приходится расплачиваться несоизмеримо дорого. А у Анны была сценка про отцов и детей, – послушно начал рассказывать он. – Ну, вы знаете, грехи отцов ломают судьбу детям… Она будто читала монолог женщины, которая не скорбит по поводу смерти своего отца, вызывая тем самым осуждение окружающих, но все равно не раскаивается. Если коротко, то примерно так.

Глаза у него вдруг расширились и стали похожи на два больших блестящих пятака.

– Ой, что же это такое получается! – воскликнул он. – Анна – та самая внебрачная дочь американца и ест себя поедом за то, что не скорбит по поводу его смерти? Да? Вы поэтому меня расспрашивали?

– Я и сама не знаю, почему спросила, – призналась Даша. – Илья, давай договоримся, что ты никому о своих догадках больше говорить не будешь, пока мы не найдем Сашу и не вернемся. Это может быть опасно, понимаешь?

– Сашка же была в комнате, пока мы разыгрывали сценки, – медленно сказал Илья. – Она тоже все видела, слышала и могла догадаться. Вы не думайте, она очень умная! И получается, она действительно могла попасть в беду, потому что, получив и обдумав информацию, решила действовать самостоятельно на свой страх и риск. Черт. С этой Анны нельзя глаз спускать!

– Илюша. – Даша нарушила свое давнее правило никогда не обращаться к малознакомым людям в уменьшительной форме. Обычно она считала это неуместным, но сейчас ей было наплевать. – Я очень тебя прошу, не делай скоропалительных выводов, никому ничего не говори и ради бога ничего не предпринимай. Сейчас главная задача – найти Сашу, а потом мы обязательно во всем разберемся. Женя разберется.

Собственное правило было нарушено во второй раз, но Даша даже не заметила, как только что впервые назвала Макарова Женей.

– Обещаешь? – требовательно спросила она у Ильи.

– Обещаю, – немного помолчав, ответил он.

За дверями слышались возбужденные голоса и шаги – гости усадьбы собирались отправляться на поиски. Надо поспешить утеплиться хотя бы немного – никакой особой одежды для долгой прогулки под холодным дождем у нее не было, не собиралась она ни на какую прогулку. Можно попросить у Михаила Евгеньевича брезентовый плащ, хотя их, наверное, уже разобрали.

Даша шагнула к выходу, но не успела, потому что в каминный зал вошел Евгений, буквально втолкнув туда же детей, которых держал за шкирку – двух мальчишек лет шести, тех самых, что жили на третьем этаже и все время кричали. Федя и Санька, кажется, так называли их родители. Отец пацанов, Роман Маслов, зашел в комнату вслед за Евгением и детьми.

– Вот, полюбуйся, – раздраженно сказал Макаров, – события разворачиваются так стремительно, что я за ними не поспеваю. Захожу я к Роману в номер, чтобы попросить его присоединиться к поисковой экспедиции, а он мальчишкам допрос с пристрастием устраивает. Смотри-ка, что он у них нашел.

Он отпустил воротник одного из пацанов, который тут же попытался броситься наутек, но был ловко перехвачен собственным отцом:

– Федька, стой тут. Пока не разберемся, никуда не пойдете.

Евгений тем временем сунул освободившуюся руку в карман и протянул Даше раскрытую ладонь, на которой лежали… – Она не поверила собственным глазам. – Часы Сэма.

– Откуда это у тебя? – спросила она изумленно.

– Так я же говорю, Роман у своих чадушек отнял.

– Роман. – Даша повернулась к молодому мужчине.

– Да бузили они, отбирали друг у друга что-то, чуть не подрались. Мне надоело, решил вмешаться, – охотно начал рассказывать тот. – Они, конечно, из-за всего ссорятся, но такого давно не было, вот и стало интересно. Испугался, не дай бог, что сперли. Они, конечно, никогда, но все бывает в первый раз. В общем, гляжу, а это часы. Дорогие. А вы говорили, что у вчерашнего покойника часы пропали. В общем, я испугался, конечно. А тут дверь открывается, и вы заходите.

– Так, пацанята, мне сейчас очень некогда, поэтому я быстро задаю вопрос, вы быстро на него отвечаете, и мы расходимся, – строго, но дружелюбно обратился Евгений к мальчишкам. – Где вы это взяли?

– Нашли, – пискнул тот, что чуть покрупнее, кажется Федя.

– Только не врать, – повысил голос Роман, ничуть, впрочем, не испугав сыновей. С суровостью отцовского гнева они, похоже, никогда не сталкивались.

– Да мы и не врем, – сообщил второй близнец, Саня, тот самый, которого до сих пор держал за капюшон толстовки Евгений. – Дяденька, отпустите, мы не убежим.

Освободившись, он встряхнулся словно большая собака, принял независимый вид и с достоинством продолжил:

– Мы действительно нашли. Никогда бы чужое не взяли, нам папа объяснял, что это нехорошо. В садике рассказывали тоже. И бабушка говорила. Но если вещь красивая, но ничья, значит, она не чужая. Вот мы и взяли. Мы ж не знали, что она чья-то.

Лицо мальчишки начало кривиться, словно он готовился заплакать. Даша решила спасать ситуацию.

– Хорошо, мы вам верим. Вы – хорошие мальчики и, конечно, не могли украсть эти часы. Скажите, а где именно вы их нашли?

– Там. – Федька махнул рукой в сторону холла, из которого по-прежнему слышались голоса. – Под лестницей ваза стоит большая, в нее еще листики вставлены.

Даша припомнила, что действительно холл был украшен двумя высокими вазами с осенними сухоцветами.

– Мы играли и решили, что там может быть клад, – вступил в разговор бойкий Санька. – Если честно, ваза упала, веточки все рассыпались, мы испугались, что нам влетит, стали все собирать. Вазу перевернули, потрясли, вот часы и выпали. Мы бы их отдали, честное слово, поиграли немного и вернули. Они такие, – он засопел, – красивые.

Часы действительно были красивые – тяжелые, золотые, в узорные завитки вставлены драгоценные камни. Стоили они баснословных денег. Даше было очевидно, что мальчишки не лгали. Они действительно нашли часы в вазе, но тот, кто их в ней спрятал, явно имел отношение к убийству Сэма Голдберга. Или нет?

Неожиданная мысль пришла вдруг Даше в голову. Илья сказал: когда они с сестрой расходились по комнатам, в коридоре бегали и что-то отнимали друг у друга мальчишки.

– Федя, Саня, – сказала она так задушевно, как только могла, – а вспомните, пожалуйста: кто-нибудь видел, что вы нашли часы? Кто был в этот момент в коридоре?

– Никого, – подумав, сообщил Саня. – Взрослые тутошние все заняты были, а мама с папой в номере. Мы одни играли.

– Да, одни. Только Санька не хотел мне часы отдавать. Он их в карман спрятал и начал от меня убегать, а я хотел отнять, потому что это наш общий клад, а не только его. И вот, когда мы бегали, девочка вышла.

– Какая девочка? Такая с короткой стрижкой и сережкой в носу? Саша?

– Мы не знаем, как ее зовут. Но она как мальчик. Странная. Она на нас так посмотрела, словно сейчас побьет, поэтому мы в номер убежали, а там у нас папа часы нашел.

– Понимаешь? – спросила Даша у Евгения. Тот кивнул.

– Еще как.

– Вот почему она сбежала. Она видела нож в груди Сэма. Она забрала часы из его номера. Она знала, что его нет в живых и он не поедет кататься на лошадях. Она бормотала какой-то стишок про убийство. Либо она его убила, либо знает, кто это сделал. И сбежала она именно потому, что видела, как мальчишки нашли часы. Это значило, что мы их тоже вот-вот обнаружим.

– Осталось теперь обнаружить ее саму, – мрачно сказал Евгений. – В то, что четырнадцатилетний подросток всадил нож в грудь пожилого человека, я не верю, а вот если она видела настоящего убийцу, значит, ей может грозить серьезная опасность.

– Вы идете? – в комнату заглянул Михаил Евгеньевич, одетый в свою знаменитую брезентовую накидку, ту самую, о которой недавно мечтала Даша. – Мы уже все собрались.

– Да, идем, – кивнул Евгений, а Даша с грустью подумала, что утеплиться все-таки не успела. Впрочем, жизнь Саши сейчас была гораздо важнее.

– Идем, – сказала она. – Я только куртку захвачу.

* * *

Холодная морось била в лицо, колола глаза, которые от этого невыносимо чесались. Макарову казалось, будто его кусают сотни злых маленьких ос. Ноги в резиновых сапогах, любезно выданных Михаилом Евгеньевичем, утопали в чавкающей глине. Тяжелый брезентовый макинтош тяжело висел на плечах, сковывая движения, но благодаря ему вода хотя бы не стекала за воротник щегольской курточки, которую Макаров недавно купил и ужасно ею гордился.

Курточка была фирменная, дорогая и очень уютная, только на непрекращающийся осенний дождь на размокшей проселочной дороге не рассчитана. Макарову казалось, что он в очередной экспедиции, вот только ищет сейчас не солдатские останки, а живого человека, практически ребенка.

При составлении маршрута он внес коррективы в предложенный Татьяной план. Действительно, первая группа, ведомая Михаилом Евгеньевичем и включающая Игната, Романа Маслова, Настю и «австриячку» Анну, имеющую опыт нахождения в экстремальных ситуациях, отправилась прочесывать лес.

Вторая – во главе с Татьяной – двинулась на озеро. В состав этой группы вошла поддерживаемая сыном Ольга, Елизавета, Маргарита Романовна и Паулина, зачем-то притащившая с собой дорогущие резиновые сапоги стоимостью в простенькую шубу. Поймав макаровский взгляд, она коротко пояснила:

– Ну куда мне на Рублевке в них ходить, а тут глушь, бросила в багажник, думала, вдруг пригодится.

Сам Макаров возглавил третью группу, в которую кроме Даши включил еще Игоря Арнольдовича. Бизнесмен от предстоящего приключения был не в восторге, но, поймав тяжелый макаровский взгляд, счел за благо не отказываться. Эта группа отправилась в сторону города, где размыло дорогу. Бесшабашная девчонка вполне могла отправиться именно туда, поскольку прятаться в лесу или на озере совсем уж глупо, а дурой Саша Тихомирова, несмотря на все ее странности, точно не была.

Конечно, дорога была покрыта хоть и потрескавшимся, но вполне сносным асфальтом, но по бокам тянулись мокрые канавы, а за ними – грязные колючие кусты, в которых вполне могла отсиживаться беглая девчонка. Вот и приходилось большую часть времени шагать по мокрой, скользкой глине. Макаров осматривал левую сторону дороги, бизнесмен – правую, а Дашу они оставили на асфальте, тем более что ее обувь для подобных прогулок точно не годилась. Когда она спустилась, все имевшиеся в усадьбе женские резиновые сапоги были уже разобраны, а из мужских она вываливалась, поэтому на поиски отправилась в собственных ботинках, уже основательно промокших. Не заболела бы.

Эта молодая женщина отчего-то вызывала у Макарова желание о ней заботиться, что в общем-то было для него внове. Несамостоятельные женщины его обычно раздражали – сказывалась инъекция, сделанная бывшей женой, которая самостоятельно не могла решить, варить на ужин картошку или макароны. Но в том-то и дело, что Даша ни о чем не спрашивала, о помощи не просила и в защите не нуждалась – бодро шла по дороге в промокших ботинках, не ноя и не жалуясь. Но защищать ее все равно хотелось, вот ведь какая штука.

Фонари, необходимые для поисков в кромешной тьме почти октябрьского вечера, тоже были разобраны. Но у Макарова в багажнике лежал свой, с которым он по поисковой привычке никогда не расставался. У Игоря Арнольдовича фонарь тоже был, хороший, охотничий, недешевой марки. Впрочем, как успел отметить Макаров, бизнесмен вообще не ограничивал себя в тратах, все вещи у него были очень дорогими и стильными, включая запонки, небрежно торчащие из-под рукавов замшевой куртки с шерстяными вставками в первый вечер. Видимо, это был торжественный вариант, поскольку сегодня запонками Арнольдыч не щеголял, одевшись тоже в дорогой, но все-таки менее формальный исландский свитер.

Меся глину, Макаров думал о том, что такие мужики очень нравятся бабам. И эта мысль странно раздражала, хотя никогда раньше он не испытывал ни малейшего чувства собственной неполноценности рядом с более богатыми и успешными самцами. Более того, один из таких самцов – командир поискового отряда Александр Веретьев – был Макарову другом, напарником и боевым братом, и никогда мент Макаров не испытывал даже искры неловкости рядом с бизнесменом Веретьевым. Интересно, а Даше этот лощеный Игорь Арнольдович нравится?

Поймав себя на этой мысли, Макаров разозлился и обозвал самого себя придурком.

– Тут обрыв, – услышал он голос Даши и полез через кусты, как медведь в малинник. – Это то место, где дорогу размыло.

Действительно, впереди виднелась небольшая речушка, по всей видимости, впадающая в озеро. Грунт под асфальтом просел и обвалился. Металлическая труба, в которую пряталась река, скособочившись, торчала из пролома в дороге. Ни одной машине здесь было не проехать, а вот пешком пробраться на другую сторону, пожалуй, можно. Конечно, если не боишься вымокнуть по грудь.

Макаров выбрался на дорогу, подошел к краю обрыва и посветил на другую сторону. Там уже стояли поставленные рабочими заграждения. Ну да, выходной, ремонтная бригада будет только завтра, а пока проезд закрыт предупредительными щитами, чтобы в темноте никто в яму не свалился.

Так, могла девчонка пробраться на ту сторону или нет? Макаров чуть сместил фонарь. Луч света, описав дугу, на мгновение выбелил внизу куски осыпавшегося асфальта, ржавый остов трубы. Нет, пожалуй, тут не пробраться, надо пробовать низом.

– Игорь! – крикнул он. – Игорь Арнольдович, подойдите сюда.

Из кустов по другую сторону дороги выбрался бизнесмен и уставился на Макарова.

– Что, возвращаемся? Если бы она пошла в эту сторону, мы бы ее уже обнаружили, тут, кроме кустов, прятаться негде, а их мы все прошарили. Дальше дороги нет.

– Давай низом попробуем перебраться на другой берег. Я с одной стороны, ты с другой.

– Это вброд, что ли? – В голосе брутального красавца сквозило легкое недоумение. – Мы ж, в лучшем случае, по пояс вымокнем. На улице холодина, верная пневмония. Да и зачем?

– Затем, что пропала девочка четырнадцати лет, – отрезал Макаров, впрочем, с легким удовлетворением в голосе. Мелочь, а приятно, что красавчик на его фоне выглядит в глазах Даши трусом. – В том, что ее понесло в лес, я сомневаюсь. Раз мы ее не нашли, значит, она пробралась дальше.

– А с чего ее вообще понесло куда-то? – спросил Игорь Арнольдович. – Нет, я, конечно, видел, что она не в себе, но не настолько же. С мамкой поссорилась?

Макаров немного поколебался, но счел, что лучше рассказать. Мотивацию искать девчонку нужно усилить.

– Она, похоже, стала свидетелем убийства, – сказал он. – По крайней мере, мы практически точно знаем, что она была в номере Голдберга после его смерти и часы оттуда утащила.

– Да ты что? – с веселым изумлением в голосе спросил бизнесмен. – Вот ведь чертова девка!

Оставив Дашу на дороге и строго наказав никуда не лезть, Макаров начал спускаться по насыпи. Мокрая глина ехала под ногами, и два раза он чуть не упал, успев вовремя зацепиться за торчащие из земли травянистые стебли. Внизу шумела вода и было не видно ни зги. Расставив ноги для устойчивости, Макаров снова зажег фонарь. Яркий круг описал в воздухе дугу, осветив торчащие из воды обломки асфальта, неровный усмехающийся оскал ржавой трубы и невесть откуда взявшийся тюк какого-то тряпья. Интересно, откуда он тут взялся?

Кто-то толкнул его под локоть, Макаров дернулся, но устоял на ногах, вот только фонарь выпал из руки и покатился куда-то вниз, в глину. Сейчас фонарь утонет, и он останется в полной темноте, один на один с неведомым противником.

– Извини, я не хотела, у меня ботинки по глине поехали, – пропищал рядом тоненький, видимо, от напряжения голос, в котором Макаров не сразу опознал Дашу.

Он резко выдохнул, расслабляя готовые к новой атаке мышцы.

– А ты что здесь делаешь, черт бы тебя подрал? Я же велел тебе оставаться на дороге!

– А вдруг тебе понадобилась бы моя помощь?

– Да, теперь мне понадобится твоя помощь, – согласился Макаров. – Нужно, чтобы ты светила фонариком на своем чертовом айфоне, пока я буду доставать из воды фонарь.

– Ну я же извинилась.

Можно подумать, это что-то меняло. Сдерживаясь, чтобы не чертыхаться, Макаров начал аккуратно спускаться еще ниже, к воде. Даша, в очередной раз доказав, что она вовсе не растяпа, тут же включила фонарик на телефоне и светила им ровно Макарову под ноги. Он оценил, что она не блуждает лучом света по лицу или берегам, а четко указывает ему путь, чтобы не оступился. Нет, не растяпа, это точно.

Фонарь он увидел сразу. К счастью, тот лежал не в воде, а у самой ее кромки и по-прежнему горел, подсвечивая равнодушную гладь реки, которая при ближайшем рассмотрении оказалась совсем не глубокой. Пожалуй, вода даже по пояс не дойдет, от силы по бедра. Впрочем, на вопрос, могла ли девочка-подросток преодолеть эту преграду, ответа это все равно не давало.

Макаров поднял фонарь, пощелкал кнопкой, убедился, что тот исправен, зажег снова и скорее для проверки, чем для очистки совести, направил мощный световой поток на кучу удивившего его тряпья.

Вблизи куча оказалась разноцветной и разномастной: синяя намокшая джинса, фиолетовый блеск нейлона, мохнатый трикотаж вязаной шапки и рифленая подошва грубых кожаных ботинок. Человек. Саша Тихомирова.

– Все сюда! – крикнул Макаров и, оскальзываясь на камнях, побежал к лежавшей в реке девочке, – сначала по траве, а потом по воде, которая моментально начала заливаться в сапоги. – Саша тут. Я ее нашел.

Где-то сзади сопела Даша. Макаров на мгновение испугался, что она поскользнется и упадет в воду, но тут же забыл об этом, потому что сейчас это было не важно. Даша – взрослая женщина, способная о себе позаботиться, а Саша – совсем ребенок, к тому же непонятно, живой ли.

Мысль казалась страшной, и Макаров отогнал ее от себя, тем более что он уже достиг цели своего пути. Добежав до разноцветного куля, он начал тащить его из воды. Это оказалось нелегко – Саша Тихомирова вовсе не походила на эфемерного эльфа, несмотря на то что за столом практически ничего не ела.

Намокшая одежда делала ношу практически неподъемной, один ботинок застрял среди груды кирпичей, но Макаров тащил и тащил, сцепив зубы, рыча от злости и тревоги.

– Да, погоди ты, я помогу. Ты ей так ногу сломаешь.

Даша была уже рядом. Войдя в своих щегольских ботинках по колено в холодную воду, она аккуратно отцепила застрявший ботинок и помогла Макарову вытащить девочку на берег.

– Жива?

– Да шут ее знает, сейчас проверим.

Из-под моста, разбрызгивая воду сапогами, уже спешил Игорь Арнольдович. Несмотря на всю свою внешнюю рафинированность, грязи он точно не боялся, и Макаров, хоть и не к месту, снова подумал о том, что бизнесмен – настоящий мужик. Он покосился на Дашу, не смотревшую ни на что, кроме бледного лица девочки.

Заледенев в воде, пальцы не гнулись, плохо слушались, но Макаров все-таки сумел справиться с кнопками ворота куртки, дотянулся до тонкой шеи, нащупал ниточку пульса, вдохнул и снова с шумом выдохнул холодный воздух.

– Слава богу, жива.

– Надо ее наверх вытащить, – пробормотал стоящий рядом бизнесмен. – Как она, интересно, тут оказалась?

– Пыталась по обломкам кирпичей перелезть на тот берег, поскользнулась и оступилась, это же очевидно, – коротко бросил Макаров. – Поднять ее, конечно же, надо, но не с этой стороны, а с той.

– Почему? – не поняла Даша.

– С той стороны к месту аварии может подъехать «Скорая», а с этой мы сможем только отнести Сашу в усадьбу.

– Ну и хорошо. Там ее мать, которая из-за пропажи ребенка немного не в себе, – сказал Игорь Арнольдович. – Уложит девчонку в постель, врач, как я понял, у нас есть. Думаю, Анна согласится осмотреть ребенка и скажет, что ей нужно.

– А если у нее какие-то серьезные нарушения? К примеру, мозг умер из-за долгого пребывания в воде? – с ужасом спросила Даша.

– Именно поэтому ее и надо отправить в больницу, а с этой стороны моста мы этого сделать не сможем. Даша, звони в «Скорую», объясняй, что произошло, проси приехать. Игорь, я сейчас возьму ее на руки и перенесу через реку. Мне нужна твоя страховка, чтобы я ее в воду не уронил и на той стороне помог наверх вытащить. Ты как, промокнуть не боишься?

– Стерплю, – буркнул тот. – Не сахарный.

– А обратно вы как вернетесь? – спросила Даша, уже начавшая набирать номер на своем телефоне. – Или там останетесь? С Сашей?

– Вернемся тем же путем, – пообещал Макаров. – Мне на той стороне делать нечего, я еще на этой не со всем разобрался.

– А я бы с удовольствием уехал в город, потому что вся эта бодяга мне надоела, – признался Игорь Арнольдович. – Только у меня в усадьбе машина, все документы и ключ от квартиры. В мокрых штанах я далеко не уеду, так что тоже придется возвращаться в дом к другу Мише, будь он неладен.

– Я сейчас вызову «Скорую» и позвоню Татьяне, – коротко пообещала Даша. – Попрошу, чтобы Михаил Евгеньевич подогнал сюда машину. Вы простудитесь, если пойдете обратно мокрыми.

– Какая трогательная забота. – В голосе бизнесмена теперь сквозила легкая насмешка. – Вы о ком так заботитесь, милая барышня, обо мне или о нем? – Он кивнул в сторону Макарова, который уже встал на ноги, сорвал брезентовую накидку и взваливал на себя непослушное тело Саши. Девочка по-прежнему была без сознания.

– Хватит глупости болтать, – гаркнул он. – Помогай лучше! И плащ мой на другой берег доставь сухим изнутри, там девчонку закутаем. А ты, Даша, звони.

Вода была холодной, но не ледяной. Макаров шаг за шагом пробирался к другому берегу, чувствуя, как безвольно лежит на его руках тело Саши. Боже, сделай так, чтобы она выжила! Бизнесмен шел рядом, поддерживая двумя руками голову ребенка и подложив под нее плащ Макарова, сложенный таким образом, чтобы его внутренняя часть не попадала под дождь. Молодец, тоже не растяпа.

Вдвоем они выбрались на берег и с некоторым трудом, но все-таки поднялись на дорогу. Макаров, чувствуя, как мелко дрожат руки, уложил Сашу на траву и укутал брезентом, подоткнув со всех сторон. Больше от него ничего не зависело. Со стороны города слышался звук сирен. К ним на помощь спешили сразу две машины – «Скорая» и полиция.

В этот момент Макаров заметил, что Саша очнулась. Два глаза – живых, любопытных, не моргая, смотрели на него с легким испугом.

– Ты меня слышишь? – спросил Макаров.

– Да, – еле слышно прошептала девочка.

– Ты меня узнаешь?

– Да.

– Саша, ты помнишь, как упала в реку? Тебя кто-то столкнул?

Девочка еле заметно покачала головой, сглотнула, явно испытав приступ тошноты, и немного подышала открытым ртом.

– Нет, я сама упала. Я хотела перебраться через реку. Дорогу размыло. Я упала. Скользко.

– Ты упала и ударилась головой?

– Да.

– Как давно это было?

– Я не знаю.

– Ты убежала из усадьбы, потому что мальчишки с третьего этажа нашли часы?

Она закрыла глаза. Из-под сомкнутых век показалась слезинка. Затем вторая, третья. Ровная дорожка заструилась по щекам, еще по-детски припухлым.

– Я не хотела, – сказала она. – Я боялась, что меня сочтут убийцей. Раз у них были часы, значит, они что-то видели и знали. И могли рассказать про меня.

Длинные предложения явно давались девочке с трудом. Она запыхалась, замолчала, зато распахнула глаза и уставилась Макарову прямо в лицо. Ему даже не по себе стало от ее взгляда.

– Ты его не убивала, я знаю, – успокаивающе сказал он. В ответ на эти слова девчонка попыталась улыбнуться. – Саша, как ты очутилась в комнате Сэма Голдберга?

– Я шла. На завтрак. Дверь была приоткрыта. Я толкнула и зашла. Я не знаю зачем.

– Во сколько это было?

– В шесть пятнадцать. Я рано проснулась и захотела есть. Я думала, если на кухне кто-то есть, я попрошу еду.

– Что ты видела в люксе? Точнее, кого ты там видела?

– Никого. Там никого не было. Я зашла и притворила за собой дверь, чтобы меня никто не увидел. Потом в спальню. Там было темно, и я отодвинула шторы. Увидела того дядьку. И нож. Очень красивый.

– Ты захотела его нарисовать?

Она снова кивнула и закрыла глаза, отдыхая. Макаров чувствовал себя садистом, но сирены слышались все ближе, а ему нужно было успеть получить ответы на все вопросы.

– Саша, что было дальше?

Она распахнула глаза, словно сердясь на его настырность. Снова обожгла взглядом темных, глубоких, совсем недетских глаз.

– Я сразу поняла, что он мертвый, хотя до этого никогда не видела покойников. Я подошла поближе, потому что мне было любопытно.

– Ты заметила что-нибудь необычное?

– Когда человека убивают ножом, это довольно необычно, – ответила девочка. – Нож… Нож был тоже не совсем обычным. Я видела его накануне, им хозяин гостиницы резал мясо. Но тогда я заметила только форму лезвия, ручка была у него в руке. А сейчас, наоборот, лезвия не было видно, зато ручку я разглядела очень хорошо.

Точно. На рисунке, который Саша оставила в каминном зале, пчак был изображен целиком, вместе с лезвием с характерным желобком. В комнате Сэма Саша не могла этого видеть.

– Ты не трогала нож? В смысле, ты его не доставала?

– Нет, я же не хотела оставить свои отпечатки пальцев, – заметил странный ребенок. – Я как следует рассмотрела рукоятку и ушла, притворив дверь.

– А часы? Зачем ты их взяла?

– Прекратите ее терзать, разве вы не видите, что она совсем без сил, – вмешался Игорь Арнольдович.

Рядом с ними, шурша шинами, остановилась «Скорая помощь». Выскочили врачи, бросились к лежащей на земле Саше. Следом подъехала полиция, из которой вылез знакомый опер.

– Последний вопрос, Саша, – сказал Макаров, поднимая Сашу на руки и неся к машине. – Ты видела убийцу Сэма? Ты видела хоть кого-то, кто выходил из его номера? Ты знаешь, кто его убил?

– Нет, – ответила девочка, – я никого не видела. И часы… – на этих словах она снова потеряла сознание.

На другом берегу речушки, там, где осталась Даша, притормозили две машины. Из одной выскочили Ольга Тихомирова и Илья, они бросились к обрыву. Из-за руля неспешно вылез Михаил Евгеньевич, оценил обстановку и крикнул передающему девочку врачам Макарову:

– Подмогнуть надо?

– Перебьемся, – ответил Макаров. – Ты вон друга своего принимай.

Действительно, Игорь Арнольдович, стучащий зубами от холода, уже спускался к воде, чтобы перебраться обратно.

– Миха, штаны сухие, случаем, не захватил?

– Захватил. И штаны, и макинтоши, и парочку одеял, – пробурчал владелец усадьбы. – Давно живу. Ученый.

Из второй машины вылезла актриса Холодова, оценила обстановку, обняла за плечи Дашу и попыталась усадить в свою машину. Молодая женщина мягко высвободилась, неотрывно глядя на Макарова. Ее взгляд, казалось, прожигал ему спину.

– Пустите, пустите меня к ней! – Ольга заметалась на краю обрыва, словно грозясь кинуться с него вниз. – Мне нужно ехать с Сашей! Подождите, я сейчас.

– Мама, мама, перестань! Осторожнее, мама, ты упадешь. Да что вы стоите, держите же ее! – Илья, удерживая мать, чуть не плакал. – Ну, сделайте же что-нибудь!

Чертыхнувшись про себя, Макаров сбежал вниз к воде и вошел в реку, ощущая, как холодная вода снова заливается в сапоги, холодит бедра, заставляя задерживать дыхание. Без тяжелой ноши на руках он преодолел водную преграду в несколько шагов – не так уж широка была эта мелкая речушка, вырвавшаяся из плена державшей ее трубы, – и выбрался на берег с другой стороны.

– Оля, спускайтесь, я перенесу вас на тот берег. И ты, парень, если собираешься с матерью и сестрой ехать, иди сюда. Раздевайся до трусов, одежду связывай в узел и на голову, чтоб не намокла. Не Крайний Север, не успеешь замерзнуть. Или ты простудиться боишься?

– Ничего я не боюсь. – Илья спрыгнул вниз, ловко разделся, уложил одежду в куртку, завязал рукава вокруг куля, поднял над головой, держа второй рукой ботинки, подошел к воде, глубоко вздохнул и начал перебираться на другой берег.

Макаров, крякнув, подхватил на руки Ольгу, коротко выматерился сквозь зубы, потому что тростиночкой она отнюдь не была.

– Держите меня за шею. И постарайтесь не шевелиться. Иначе я вас уроню, – предупредил он, в третий раз преодолевая водную преграду.

Женщина застыла в его руках, только коротко дышала и всхлипывала, глотая слезы. Макаров поставил ее на ноги, разогнулся, чувствуя, как что-то хрустнуло в спине, когда-то сорванной во время неудачного задержания. Так, завтра он не сможет встать, это уже понятно.

Ольга метнулась к машине «Скорой», быстро залезла внутрь, припала к носилкам, на которых лежала Саша.

– Да жива она, жива, – сказал кто-то из врачей. – Поехали уже.

В машину вскочил быстро одевшийся Илья, хлопнула дверца, и «Скорая» уехала, выпустив напоследок облако сизого дыма.

– Женя, возвращайся, поедем, – позвала Макарова Даша. – Ты простудишься. Там у Михаила Евгеньевича одеяла, а у Кати термос с чаем. Татьяна дала.

– Сейчас, – ответил он и шагнул в сторону полицейской машины, у которой его терпеливо ждали.

– Ну что тут у вас, майор? – коротко спросил приехавший оперативник, которого Макаров смутно знал, но имени не помнил. – Все совсем серьезно?

– Да. Как я и сообщал по телефону, труп. Американский турист убит ножом в грудь. Оружие преступления – так называемый пчак, принадлежащий хозяину гостевого дома. Есть несколько версий, отрабатываю потихоньку.

– За этими двумя приглядеть? – собеседник Макарова кивнул вслед удалявшейся машине «Скорой».

– Не двумя, а тремя. – Макаров внезапно осознал, что не чувствует ног. Его начинал бить озноб, но разговор все же следовало закончить. – Девчонка залезла в номер к потерпевшему. Видела его убитым, кажется, часы у него сперла, только никому об этом не сказала, а испугавшись, что все вскроется, сбежала. Ее бы допросить хорошенько, вдруг все же чего видела. А мать и брат, думаю, вообще ни при чем.

– Завтра мост наладят, группа приедет. Тело заберем, посольство уведомим. Продержишься без подмоги еще сутки, майор?

Больше всего на свете Макарову хотелось сейчас забраться в теплое нутро полицейской машины и уехать домой, подальше от этого дела, которое, по большому счету, никак его не касалось. Он повернулся и посмотрел на напряженно застывшую на краю оскалившейся дороги Дашу.

– Продержусь.

Пожав протянутую ему руку, он снова спустился к воде, прошагал по речушке, которая словно насмехалась над ним и его тягой к дурацким подвигам, не глядя на Дашу, дошел до автомобиля, в котором сидели Михаил Евгеньевич и уже переодевшийся в сухую одежду Игорь Арнольдович.

– Штаны давай.

Не обращая внимания на Дашу и Холодову, он разделся, натянул сухие штаны, носки и какие-то старые кроссовки, накинул на плечи одеяло. Хорошо хоть дождь прекратился, хотя Макарову казалось, что он уже никогда не кончится, а сам он не сможет высохнуть до конца. Подняв кучу мокрой и грязной одежды, в том числе дождевик, он кинул ее комом на пол машины:

– Поезжайте.

– А ты? – спросил владелец усадьбы.

Макаров коротко усмехнулся:

– А меня дамы подбросят. Я уже не неглиже. В дамское общество сгожусь.

Он захлопнул дверь машины, зашагал ко второй и оглянулся на Дашу и Екатерину, которые стояли, не двигаясь с места.

– Дамы, чего застыли? Поехали.

Даша бросилась к нему, обняла и неожиданно поцеловала в щеку.

– Ты потрясающий, – сказала она и, застеснявшись, юркнула на переднее сиденье Катерининой машины.

Актриса, понимающе улыбнувшись, села за руль. Макаров нырнул на заднее сиденье, пристроил наливавшуюся болью спину, захлопнул дверцу и издал победный клич. Несмотря на все события последних суток, настроение у него было отличное.

Глава восьмая

В жарко натопленной бане стоял запах можжевеловой хвои. Даша то и дело втягивала горячий воздух носом, так было вкусно. Она вообще любила можжевельник и в прошлой своей жизни добавляла его во всевозможные блюда. Тогда ей нравилось готовить, потому что было для кого. И джин она любила, причем не разведенный тоником, а чистый, на полпальца покрывающий в пузатом бокале прозрачные кубики льда.

После развода она не пила джин ни разу, потому что, утратив вкус к жизни, она потеряла его и к джину тоже, и вообще ко всему, что когда-то доставляло удовольствие. Сейчас, в бане, джина хотелось просто невыносимо, и Даша размышляла о том, может ли он быть в хозяйстве Михаила Евгеньевича, и если да, то удобно ли будет попросить, чтобы ей налили, совсем немного.

Баня была большой, добротной. В общей комнате стоял огромный деревянный стол, за которым можно было запросто усадить человек десять, два дивана, обитых искусственной кожей, деревянные лавки и большая кедровая бочка с парогенератором, все достоинства которой Даша уже успела прочувствовать на себе.

Париться она не любила, поэтому парную без спора уступила мужчинам – Игорю Арнольдовичу, Михаилу Евгеньевичу и Жене, голоса которых приглушенно раздавались из-за тяжелой стеклянной двери, отделяющей ее от общего зала. Михаил Евгеньевич показал ей дверь, ведущую в сауну, но Даша решила начать все-таки с бочки, в которой плавали брошенные щедрой рукой иголочки можжевельника. Сауна пока еще ждала своего часа.

Из парной раздался взрыв хохота, видимо, мужики, отогревающиеся после тяжелых поисков Саши Тихомировой, травили анекдоты. Даша вдруг остро почувствовала свое одиночество, да и джина хотелось просто нестерпимо. И почему, интересно, в баню больше никто не пошел?

Впрочем, ответ на этот вопрос Даша знала: в баню просто больше никого не взяли. Первый заход был предназначен лишь для героев спасательной операции, нашедших Сашу и передавших ее сотрудникам «Скорой помощи». Все остальные хоть и тоже мерзли под дождем, но все-таки не форсировали холодную речушку. Даша, конечно, тоже этого не делала, но скользкий момент был обойден молчанием. И вот теперь ей было скучно торчать в бочке словно голова профессора Доуэля, в то время как за стеклянной дверью смеялись и, судя по всему, здорово проводили время.

Внезапно Даша испытала острый укол зависти к Игорю Арнольдовичу и Михаилу Евгеньевичу (последний выступал в роли профессионального парильщика), оттого что рядом с ними сейчас парился, грелся, шутил и смеялся Женя. Она знала, что он, кажется, сорвал спину, пока тащил Ольгу, и сердилась на женщину, которой до этого только сочувствовала, и в сердцах обзывала ее толстой коровой. Вот некоторые не следят за своей фигурой, а приличные люди потом надрываются, таская их на руках! Ела бы меньше, глядишь, была бы легче.

В мыслях этих не было ни капли доброты, да и логики тоже, но перестать сердиться Даша не могла, потому что ей было жалко Женю и его больную спину. Он и в машину-то сел с трудом, а вылезал вообще с протяжным стоном. Даша чуть не умерла, когда услышала:

– Завтра будет только хуже.

И он подмигнул, хотя Даша не понимала, чему тут радоваться. Вот Михаил Евгеньевич и предложил протопить баню, после которой, по его уверениям, любая боль снималась как рукой. Вернее, баню он, оказывается, затопил еще днем, собираясь предложить ее гостям как платную услугу, но после случившегося передумал и позвал париться бесплатно, снимая стресс и прогоняя хвори.

Чтобы отвлечься от одинаково невыносимых мыслей о Жене и джине (Даша даже улыбнулась, так смешно это звучало), она начала думать об убийстве Сэма и о том, кто все-таки мог это сделать. Собственно, женщин подходящего возраста в усадьбе оставалось только две – Анна и Катя. Думать о Кате как об убийце казалось нелепостью, поэтому Даша сосредоточилась на Анне Штейнер и связанных с нею странностях.

Итак, Анна когда-то работала врачом, а потом вышла замуж, уехала в Австрию, и теперь у нее с мужем туристический бизнес. Еще готовясь к тренингу, Даша изучала все, что связано с потенциальными участниками – она относилась к своей работе серьезно и хотела быть заранее готова к возможным неприятностям.

Хочешь насмешить Бога, расскажи ему о том, как пытался избежать неприятностей! Убийство Сэма доказывало эту простую истину наглядно, но тем не менее информацию со странички Анны в Facebook Даша помнила хорошо – ничего подозрительного в ней не было.

Могла Анна быть дочерью Жаворонка? Мог Сэм опознать в ней свою незаконнорожденную дочь? Зачем она на самом деле приехала в гостевой дом под Переславлем? Не учиться же театральному искусству на самом деле. Да и на человека, имеющего психологические проблемы, она не похожа ни капельки.

Стоп. Даша неожиданно вспомнила, какую сценку разыгрывала Анна, когда Катя дала задание придумать этюд про преступление и наказание. Там было что-то про грехи отцов и бесчеловечное поведение детей. Да, именно так рассказывал Илья. Плюс Даша сама слышала, как Анна разговаривала с кем-то по-английски, и то, что она говорила, звучало странно. Надо признать, очень странно.

Даша снова втянула ноздрями можжевеловый запах, который щекотал не только нос, но и, кажется, мозг. Думай, Даша, думай, вспоминай! Да, точно. «Здравствуй, дорогая, ты не поверишь, но я в России встретила Сэма. Ты что-нибудь знала о том, что он собирается сюда? О да, я понимаю, что он человек мира, но я сейчас в страшной дыре и чуть не обалдела, увидев его тут. И да, ты знаешь, он сказал, что приехал, чтобы найти дочь». Вот что она говорила. Значит, Сэма она точно встречала раньше. Но означает ли это, что она могла его убить? Это вопрос.

Даше внезапно стало жарко. Покосившись на стеклянную дверь, не идут ли мужики, она откинула крышку бочки, быстро выбралась из нее, испуганным зайцем бросилась к одному из диванов, на котором лежали белые махровые халаты, и быстро укуталась в один из них. Все, теперь ее врасплох никто не застанет. Попив воды из стоящего на столе пузатого графина, она с ногами забралась на диван и уставилась в стену. Итак, думаем дальше.

Как ни крути, Анна – самый подходящий подозреваемый. Значит, с ней надо поговорить как можно быстрее, причем лучше сейчас, когда она не ждет никакого опасного для нее разговора. Все здесь знают, что Женя – полицейский, он ведет расследование и намерен вычислить убийцу до того, как починят дорогу и сюда приедет настоящая опергруппа. Если Анна – убийца, значит, она интуитивно опасается Женю, а вот Дашу не боится вовсе. Чего бояться «девочку на посылках», вся роль которой сводится к пересылке электронных писем? Решено, пока мужики парятся, она сходит и поговорит с Анной, постарается выпытать что-нибудь стоящее. И Женя потом поймет, какая Даша молодец, и скажет ей спасибо, и…

Дальше воображение начало рисовать мало приличные вещи. Покрасневшая Даша соскочила с дивана, вставила ноги в тапочки и отправилась на поиски Анны, а вместе с ней и приключений.

Анну она нашла в гостиной. Та сидела перед камином и задумчиво смотрела на огонь. Глаза у нее были красные, как угольки, отскакивающие к огнеупорной решетке в напрасной надежде вырваться наружу. Плакала, что ли?

При появлении Даши она подняла голову, посмотрела равнодушно и снова повернулась к огню. В руках у нее был бокал, в котором плескалась янтарная жидкость. Виски? Коньяк? Глаза, такие же янтарные, не выражали ни капли тревоги.

– Можно присесть? – спросила Даша и, не дожидаясь ответа, пододвинула к камину второе кресло.

– Пожалуйста, – так же равнодушно сказала Анна. – Вы баню освободили уже? А то я бы тоже с удовольствием погрелась. Люблю парную.

– Да, но я в парную не ходила, я ее как раз не люблю, – сообщила Даша с фальшивым энтузиазмом в голосе. Как подобраться к интересующей ее теме, она понятия не имела. – А мужчины еще там.

– Значит, придется подождать. – Анна вздохнула и отпила из своего бокала. Губы у нее были красивые: полные, чувственные, четко вырезанные. – Но это ничего, не страшно. Страшно, когда ждешь-ждешь, а потом понимаешь, что уже не дождешься. Никогда.

В ее голосе звучала отрешенность, почти печаль. Даша набрала в грудь побольше воздуха, как будто перед прыжком в воду.

– Ань, вы сейчас про Сэма говорите?

Та ошарашенно посмотрела на нее, даже рот приоткрыла от изумления. Очень красивые у нее губы.

– Да-а-а-а, тихоня тихоней, а подметки на ходу рвешь, – наконец сказала Анна и сделала еще один глоток. – И как ты догадалась?

– Из твоего этюда, – призналась Даша. – Ты разыграла сцену конфликта между отцом и дочерью.

– Так ты же при этом не присутствовала. – В голосе Анны по-прежнему не было ни капли страха, только веселое недоумение. Или она уже пьяна?

– Я поговорила с теми, кто там был. Да и сейчас… ты говоришь о том, что уже нельзя исправить, а такой шанс пропадает только вместе со смертью.

– Да-а-а-а, ты не дура. – Анна залпом допила остатки своего напитка в бокале, оглянулась по сторонам в поисках бутылки, но той не было. – Выпить хочешь? А то разговор у нас, чувствую, может быть долгим.

– Джина хочу, – призналась Даша, – в бане так можжевельником пахло, что я чуть с ума не сошла. Ты не знаешь, тут есть?

Она тоже перешла на «ты», хотя обычно не позволяла себе подобных вольностей с клиентами. Но и унижать себя, разрешая обращаться словно со служанкой, не позволяла тоже. У них разговор на равных.

– Посмотри на кухне. – Анна указала пустым бокалом в сторону перегородки, отделяющей гостиную от закутка, в котором священнодействовала Татьяна. – Заодно еды возьми. Мы же поели, пока вы в бане сидели, а ты, наверное, голодная. И захвати бутылку с виски, будь другом. Мне вставать лень.

На какое-то мгновение в голове у Даши мелькнула мысль: пока она накладывает еду и ищет бутылки с алкоголем, Анна попросту сбежит. Но перекрывать своим облаченным в белый махровый халат телом выход из гостиной было глупо, да и некуда тут бежать, по большому счету. А есть и правда хочется.

Она решительно поднялась с кресла, зашла за перегородку, открыла холодильник, вытащила тарелки с запеченным мясом, фермерскими сырами, винегретом и копченой семгой. Рот у нее непроизвольно наполнился слюной. Господи, а Игорь и Женя ведь тоже голодные! Надо им, наверное, в баню еду отнести. Но Анна…

Любопытство пересилило жалость, поэтому навалив на большую тарелку целую гору вкусностей, отыскав в недрах стенного шкафа бутылку настоящего английского джина, прихватив полупустую бутылку с виски и мисочку со льдом, Даша вернулась к камину, расставила принесенные сокровища на полу, плеснула янтаря в подставленный Анной бокал, себе налила джин, сделала глоток и блаженно зажмурилась. Боже мой, как бы ей сейчас было хорошо, если бы не Сэм!

– Рассказывай, – то ли попросила, то ли приказала она.

– Спрашивай. – Анна пожала плечами. – Что именно ты хочешь знать?

– Когда ты узнала, что внебрачная дочь Сэма?

– Что-о-о-о-о? – Анна вытаращила глаза и закашлялась, подавившись виски. – Черт, чуть не задохнулась. Господи, да как тебе вообще в голову пришла такая глупость?

– Ты – не дочь Сэма?

– Конечно нет! Моя мама, конечно, вырастила меня одна, но только потому, что мой папочка был геологом и при этом редким кобелем, не пропускавшим ни одной юбки. Они развелись, когда я была совсем маленькая, но никакого романа с иностранцем – ни с Сэмом, ни с кем-то еще – у моей мамы никогда не было.

– Но ты говорила о конфликте, – растерялась Даша.

– Ну да, говорила – том самом, о котором рассказывал и Сэм. У него были плохие отношения с его родной дочерью Дженни, – точно так же, как у меня с моим родным отцом. Вначале, когда я была ребенком, он совсем мной не интересовался, просто знать не хотел ни меня, ни маму. В подростковом возрасте я страшно от этого страдала. Однажды даже нашла его, приперлась на работу. Мне тогда лет пятнадцать было. Не поверишь, он меня прогнал! Сказал, что его первая семья была ошибкой и возвращаться в прошлое он не намерен. Потом, когда я вышла замуж и жила в Австрии, он сам меня нашел, пытался навести мосты, но теперь уже я не пошла на контакт.

– Почему?

– Он говорил, что хочет все исправить, осознал, какую ошибку совершил, и все такое. Мой папочка еще три раза был женат, но детей у него больше не было, и вот на старости лет ему вдруг захотелось испытать, что такое кровные узы. Это он так сказал, я же думала, что он считает: раз я замужем за иностранцем, с меня можно тянуть деньги.

– А твой муж что, богат?

– Ну, не миллионер, конечно, но и не бедняк. У него свой бизнес, довольно крупный и ответственный. Плюс он и моей туристической фирме помогает. Так что говорила я не столько про Сэма, сколько про себя и свою семейную историю. Знаешь, как бывает? Вот вроде все у тебя в жизни хорошо, а старый не закрывшийся гештальт нет-нет да и заставляет просыпаться среди ночи с колотящимся сердцем. Я и на тренинг из-за этого поехала. Думала, выговорюсь, сыграю свою обиду, выплесну ее, и все, закрою эту тему. А оно, видишь, как получилось.

– Аня, ты знала Сэма раньше, – мягко сказала Даша.

Собеседница ей нравилась. Даша была почти уверена, что она не убивала Сэма, но почему-то Анна не говорила всей правды, и это напрягало, выбивая из рук оружие защиты.

Анна немного помолчала.

– Если я скажу, что до вчерашнего вечера никогда раньше его не видела, ты мне поверишь?

– Нет, потому что я знаю – это не так.

– А между тем это правда.

– Ань, я слышала твой телефонный разговор вчера вечером, – призналась Даша, хоть ей было страшно неловко от того, что она подслушивала. – Извини, я не шпионила, просто пошла в туалет и слышала, как ты говорила с кем-то по телефону. По-английски, но мне не составило труда понять, о чем идет речь. Ты рассказывала, что случайно встретила Сэма, и страшно удивлялась этому обстоятельству. С кем ты говорила, Аня?

– О господи. Да с Дженни я разговаривала, – в сердцах сказала Анна, залпом выпила виски, наклонилась к бутылке и налила еще, проигнорировав мисочку со льдом. – Мы с ней две невестки. Или, как это еще по-русски называется, снохи…

– Кто-о-о-о?

– Мой муж и муж Дженни – братья. – Анна вдруг засмеялась. – Вот все-таки правду говорят: пути Господни неисповедимы. Кто бы мог подумать, что, приехав проведать маму и отправившись к черту на кулички, в глушь, в которую ведет одна дорога, да еще и размытая, я встречу тут практически своего родственника!

– Погоди, я ничего не понимаю, – жалобно сказала Даша. – Объясни, пожалуйста.

И Анна объяснила.

Ее муж, австриец, был старшим братом в семье. Он довольно рано начал жить отдельно, основал свой бизнес, женился в первый раз, затем развелся и довольно долго жил один. Во второй брак с русской красавицей и хохотушкой Анной он вступил довольно поздно: ей было 27 лет, а ему уже 48.

У Эрвина Штейнера был младший брат Мартин. В отличие от брата в бизнес он не пошел, зато стал отличным юристом-международником, и в одной из командировок в Америку влюбился в свою коллегу, тоже отличного юриста – Дженни Голдберг. Многие годы женщина строила карьеру и даже не помышляла о замужестве. Ее знакомство с Мартином состоялось два года назад, когда Дженни было уже 38 лет, а ему 40. К тому моменту Анна и Эрвин уже счастливо прожили в браке десять лет, воспитывали шестилетнюю дочь и к свадьбе заядлого холостяка Мартина отнеслись с радостью. Так Анна познакомилась с Дженни.

– Она мне сразу понравилась, – рассказывала она Даше. – Такая типичная self made-woman. Сделала себя сама, достигла умопомрачительных высот. Они с Мартином очень подходят друг другу, вот только детей оба не хотят. Мартин сам вечный ребенок, он и женился-то с большим трудом, потому что как огня боится любой ответственности. С Дженни ему комфортно – она не зависит ни от его протекции, ни от его денег. Я думаю, что она зарабатывает даже больше, чем он. Это брак, основанный на уважении и общности интересов, а не на страстной любви. А Дженни не хочет детей просто до истерики. Она говорит, что не вправе давать жизнь маленькому человеку, который, возможно, станет в тягость отцу, и это приведет к трещине между нею и Мартином.

– Ее негативный опыт основан на собственном детстве…

– Да, ее очень мучило, что отец ее никогда не любил. Дженни так и не оправилась до конца от смерти матери, оставшись совсем одна. Она говорит, что рожать после сорока – безответственно, ты можешь умереть, когда твой ребенок еще будет очень юн, и ему тоже придется остаться один на один с окружающим миром. Без поддержки. Без любви.

Как рассказывала Анна, у Дженни вообще был пунктик на всем, что касалось отца. С одной стороны, она стремилась к материальной независимости – доказать, что может прожить без его денег. Тем более Сэм сразу предупредил дочь, что наследства ей оставлять не намерен. С другой – в ней кипела страшная, так и не нашедшая выхода обида, что отец так обошелся с ней и с мамой. И при этом она все равно носила с собой его фотографию и все время о нем говорила.

– Я сказала правду, я никогда не встречала Сэма, – говорила Анна Даше. – Но я видела его фотографию, которую мне все время показывала Дженни, а потому сразу его узнала. Конечно, я тут же уединилась, чтобы позвонить Дженни и сказать, что совершенно случайно встретила ее отца, причем в такой русской дыре, что далеко не все местные о ней знают.

– И что она тебе ответила?

– Она, оказывается, знала, что он поехал в Россию, в Переславль. Я же говорю: она следила за его жизнью, хотя он, возможно, об этом и не догадывался. У Дженни неплохие отношения с управляющим отцовским фондом. Ведь ты же понимаешь: все эти его бесконечные путешествия, отели, перелеты и рестораны кто-то заказывал и оплачивал. Сэм даже электронной почтой не умел пользоваться, только телефоном. Он звонил своему управляющему, а тот уже все делал.

– И стучал Дженни.

– Ну, почему стучал. Ставил в известность. В конце концов, Сэм был уже немолод, с ним в любой момент могло что-то случиться. А Дженни и ждала его смерти, чтобы наконец избавиться от своей зависимости, и страшилась ее.

– В общем, она знала, что он здесь. А зачем, она тоже знала?

– Нет, это я ей рассказала, что у Сэма, оказывается, есть еще один ребенок, который живет в России, и он ищет его.

– Она расстроилась?

– Нет, скорее удивилась. Ее поразило, что отец, оказывается, может испытывать к кому-то человеческие чувства, и она хотела знать о результатах его поисков, потому что этот человек, кто бы он ни был, ее родная кровь. В общем, она попросила меня держать ее в курсе, хотя, как я поняла, на нее здесь уже кто-то работал.

– В смысле? – не поняла Даша.

– Дженни сказала фразу, которую я не поняла: мол, хорошо, она позаботилась о том, чтобы здесь у нее были свои глаза и уши. Но еще лучше, что я волею судьбы тоже рядом, а значит, получаемая ею информация будет более полной.

– Интересно, – протянула Даша, – а ты не знаешь, кто это может быть?

– Честно сказать, я была уверена, что это ты. – Анна хрипло рассмеялась и залпом допила остатки виски в бокале. – Это же ты привезла сюда Сэма, и вообще не первый раз сопровождаешь его в поездках по России. Я была уверена, что Дженни наняла тебя, вот только сейчас вижу – это не так.

– Абсолютно не так. Сэм рассказывал мне, что у него есть дочь и у них очень не простые отношения, но я никогда с ней не общалась.

– Ну, тогда не знаю. Ладно, пойду я к себе. Устала как собака от всех этих волнений. Даже никакой бани мне не надо.

– Постой, – остановила ее Даша, – а когда ты утром позвонила Дженни и сказала, что ее отца убили, как она отреагировала?

– Заплакала. А потом засмеялась. И снова заплакала. Она сказала, что рада – теперь она станет свободной от мыслей об отце. Но ей очень надо знать, кто именно его убил – каким бы человеком Сэм ни был, это ее отец, и никому не позволено лишать его жизни безнаказанно.

– Она не высказала предположений, кому было нужно его убивать?

– Она уверена, что это сделал незаконнорожденный ребенок Сэма от этой русской женщины, Жаворонка. У него не могло быть никаких других врагов в России, да и в других странах тоже. Он ничем не занимался, ни с кем не конфликтовал. Он просто прожигал остаток своей жизни, бездумно кочуя с одного места на другое, как мотылек. Но при этом был очень богат, так что его совершенно точно убили из-за денег. Но ты не журись, милочка. Твой полицейский обязательно все распутает, у него взгляд въедливый. Такие, если вцепятся, уже не отпустят.

– Никакой он не мой, – пробормотала Даша и зарделась.

– Ну да, ну да, – со смешком в голосе согласилась Анна. – А то я не вижу. И вот что: приезжайте к нам в Австрию на Новый год. Считай, что я вас пригласила в гости. Визу сделай и билет купи, а все остальное я беру на себя.

– С чего бы такие щедрые подарки?

– А с того, что ты мне нравишься.

И, весело рассмеявшись, Анна отставила пустой бокал, легко поднялась на ноги и вышла из гостиной, оставив Дашу одну.

Та, покатав на языке остатки джина, вдруг почувствовала, что замерзла. Несмотря на пылающий огонь, в гостиной не было жарко – холодный ветер гулял по полу, обдувая босые ноги в белых банных тапочках. Немного подумав, Даша побрела обратно в баню, пытаясь убедить себя, что ей нужно передать Жене разговор с Анной, и понимая, что на самом деле она просто хочет снова его увидеть.

* * *

Даша куда-то исчезла. Макаров обнаружил это, выйдя из парной малость передохнуть, и внезапно огорчился. В ее отсутствие мир менял уже ставшие привычными очертания. Михаил Евгеньевич заварил чаю, достал из шкафчика на стене бутылку с брусничной настойкой, банку с брусничным же вареньем и плетенку с сухарями и плюшками.

– Зимой мы после парной в снег падаем, летом, когда не лень, можно до озера добежать, а сейчас только купель могу предложить – тут, в соседней комнате, с ледяной водой. Хотите?

– Мне ледяной воды сегодня за глаза хватило, – усмехнулся Макаров, – пар, как говорится, костей не ломит. Кстати, за спину спасибо! Думал, что завтра не разогнусь, но после твоего веника все как рукой сняло.

– Это мы завсегда. – Владелец усадьбы засмеялся. – Обращайтесь.

Заглянула в баню Татьяна, принесла свежий самовар и стопку блинов.

– Раз Дашенька ушла, может, Игната позовете? – спросила она. – Девочки сказали, что в баню не пойдут, ждать не хотят. Им Катя в своем номере художественную читку устроила – слушают, рот открыв.

– Да, Таня, отправьте Игната к нам, – спохватился Макаров, совершенно позабывший про друга. – Нужно было его сразу с собой взять, да у меня от холода все мысли в голове заблудились, да и спина болела, не соображал ничего. А Даша что, совсем ушла?

– Не знаю, они с Анечкой в гостиной сидят, разговаривают о чем-то.

Макаров внезапно встревожился. С его точки зрения, эта самая Анна выглядела подозрительно, да и на роль незаконнорожденной дочери Голдберга, а значит, и убийцы подходила как нельзя лучше. Ну куда опять полезла эта неугомонная Даша? Почему не дождалась его? Неужели не понимает, насколько опасна может быть самодеятельность?

От тревожных мыслей снова заныла спина. Чертыхаясь про себя, Макаров подошел к висящим на вешалке белым халатам, напялил один, развернул обернутое вокруг бедер полотенце. И по закону подлости, именно в этот момент дверь открылась и на пороге показалась Даша, живая и невредимая.

– Ой. – От смущения она отпрыгнула обратно в коридор и захлопнула дверь.

Макаров поднял полотенце, подпоясал халат, сердито нахмурился и выглянул наружу. Маково-красная Даша стояла у стены и смотрела несчастными глазами.

– Заходи давай, никто тут тебя не съест. У меня нет привычки нападать на благородных девиц, даже если они случайно обнаружили меня неглиже. Так что не бойся.

– Я и не боюсь. – Она вызывающе выпятила подбородок, шагнула за порог в любезно придерживаемую Макаровым дверь и оглядела комнату, убеждаясь, что остальные мужчины одеты.

Макаров затрясся от смеха. Для женщины, полтора часа назад бесстрашно отправившейся в баню с почти незнакомыми мужиками, она выглядела смешно. Скорее всего, к тому моменту она так замерзла, что о приличиях просто не думала. А сейчас, отогревшись и придя в себя, внезапно осознала, что «в бане все равны», и засмущалась.

В этом было что-то трогательное – просто курсистка Смольного! Из ее слов, поведения, сценических зарисовок Макаров уже понял, что Даша в разводе. Он считал себя достаточно искушенным в женщинах, в юности у него их было немало, а после развода особенно, но замужних дам, прошедших горнило брака и до сих пор краснеющих при виде случайно упавшего с мужских бедер полотенца, он, пожалуй, не встречал.

Эта ненавязчивая, внезапная и очень искренняя скромность странным образом возбуждала – наверное, от того, что в нынешние времена современным и модным женщинам не пристало проявлять такое качество. Те, что встречались Макарову, были бесстыдными, нахрапистыми, наглыми, охочими до удовольствий и откровенно циничными во всем, что касалось взаимоотношений мужчины и женщины.

Все продавалось и покупалось, имело свою цену. И это постоянное оценивание, через которое он то и дело проходил, заставляло Макарова чувствовать себя племенным жеребцом, выставленным на продажу. В Дашином же пугливом взгляде были только испуг и неловкость. Какая несовременная барышня, право слово!

Оценивший ситуацию Игнат протянул Даше чашку с чаем, тронул за плечо Михаила Евгеньевича:

– Попарите меня?

– С удовольствием, – ответил тот и повернулся к своему другу. – Игорек, ты как? С нами?

– Да мне, пожалуй, хватит, – ответил бизнесмен, – я, наверное, в свой домишко пойду. Устал за сегодня, сил нет.

Выглядел он и впрямь нехорошо: под глазами залегли синие тени, как будто он не спал прошлую ночь, а потом провел тяжелый, полный нервного напряжения день. Интересно, это его приключение на дороге так вымотало?

– Дверь заприте, – попросил его Макаров. – Мы так и не поняли, что здесь все-таки произошло, и мне бы не хотелось завтра найти ваш хладный труп. За безопасность тех, кто в доме, я ручаюсь, потому что намерен ночью дежурить, а вот ваш дом мне уже не проконтролировать. Да, Михаил Евгеньевич, вас с Татьяной это тоже касается.

– За нас не переживайте. – Владелец гостиницы, почти скрывшийся за стеклянной дверью парилки, куда уже зашел Игнат, обернулся с порога и посмотрел на Макарова тяжелым, немигающим взглядом. – За себя и свою жену я сумею постоять. Игорек, ты спать не заваливайся, пожалуйста, я к тебе чуток попозже зайду. Поговорить надо.

– Надо, так поговорим, – легко согласился бизнесмен, собрал свою одежду в большой ком и вышел из бани в коридор, плотно закрыв за собой дверь.

Макаров и Даша остались в большой комнате вдвоем.

– Ты зачем сбежала? – набросился на молодую женщину Макаров. – Я тут чуть с ума не сошел, когда увидел, что ты пропала. Частные расследования никогда не кончаются ничем хорошим. Ты разве не понимаешь, что это может быть опасно?

– Но я ничего не делала, просто поговорила с Анной.

– С учетом того, что она осталась главной подозреваемой, это был не самый умный поступок, – сухо сказал Макаров.

Ему так хотелось ее поцеловать! Он с трудом сдерживался, чтобы не притянуть ее к себе за тонкие плечи и стиснуть в объятиях, оставляя синяки на тонкой фарфоровой коже. Какая у нее кожа, он не знал, но был абсолютно уверен, что именно фарфоровая, и от желания проверить свою догадку сохло во рту.

– Она вовсе не подозреваемая, – с жаром сказала ничего не подозревающая о его мучениях Даша. – Ты не поверишь, но она просто его родственница.

– Чья? – тупо спросил Макаров, который не мог думать ни о чем, кроме ее пухлых розовых губ.

– Сэма. Анна – родственница Сэма.

– Она призналась, что и есть та самая незаконнорожденная дочь?

– Да нет же, – с досадой сказала Даша, раздраженная его недогадливостью.

Рассказывала она хорошо, толково и кратко, отметая несущественные детали и умело выделяя главное. Макаров подумал, что у нее действительно должны быть очень хорошие экскурсии, не зря Сэм Голдберг остановил свой выбор именно на ней, ой не зря.

Через пять минут он уже все знал об Анне, Дженни и их мужьях, как будто был свидетелем того разговора, в котором Даша все это выяснила. Совпадение, что Анна и Сэм оказались в гостевом доме одновременно, было потрясающим, невероятным, но факт оставался фактом. Всем своим сыщицким нутром Макаров верил, что Анна рассказала правду – ту самую, которая вычеркивала ее из числа подозреваемых. Или все-таки нет?

– А если это Дженни попросила Анну убить ее отца? – задумчиво спросил Макаров, когда Даша замолчала. – В конце концов, ни у кого из присутствующих не было большего мотива, чем у этой обиженной дочери.

– Жень, ну посуди сам, это же очевидно, – мягко возразила Даша. – Анна – не наемный киллер, она владелица туристической фирмы, которая случайно оказалась в том же месте, что и Сэм, и позвонила Дженни сообщить, что встретила ее отца. Ну, скажи, может в такой ситуации одна нормальная женщина – серьезный юрист – попросить другую – свою родственницу и жену уважаемого человека – зарезать кого-то кухонным ножом? Это же бред!

– Не кухонным, но это роли не играет, – согласился Макаров. – Тогда в нашем, как ты это называешь, списке остается только один человек – твоя Екатерина.

– Это еще больший бред. – Даша тут же ощетинилась, как еж в минуту опасности. – Катя не может никого убить. И оказаться незаконнорожденной дочерью Сэма – тоже.

– Почему? Ты так хорошо знаешь ее биографию? Знакома с ее родителями?

– Нет. Мы познакомились только прошлой зимой, – медленно сказала Даша. – Мы никогда не говорили о ее семье.

– Во-о-от. А видела ли ты вчера редкой красоты серьги, которые болтались в ушах твоей Кати? Они старинные, очень дорогие и вполне могли бы составить пару к часам Сэма. Теперь, когда мы их нашли, кстати, это довольно легко проверить. Пойдем заглянем к госпоже Холодовой? Часы у меня, так что сравнить будет несложно.

– Подожди. – Даша схватила его за руку, и под ее пальчиками по его ладони словно ток прошел. – Перед тем как переходить к Кате, давай закончим с Анной.

– Даша. – Макаров начал сердиться на ее неожиданную упертость. – Ты же мне сама сказала, что Анна ни при чем. Зачем затягивать неизбежное?

– Она ни при чем, – покладисто сказала Даша. Его гнева она боялась гораздо меньше, чем упавшего полотенца. – Но разве ты не заметил нечто странное в ее словах?

– Да в ее словах все странное, если честно.

– Ну послушай. Когда Анна позвонила Дженни и сказала, что случайно встретила Сэма, та ответила странной фразой: якобы она уже позаботилась о том, чтобы здесь, в гостевом доме, у нее были свои глаза и уши, но Анна тоже сможет за всем приглядеть, и это вовсе не лишнее. Понимаешь, о чем я?

Макарову внезапно стало холодно. Озноб пробежал по босым ногам, забрался под халат, поднял дыбом волоски на теле и заставил ощутимо вздрогнуть, снова стрельнув в расслабленную было спину. От неожиданности он охнул.

– Тебе что, плохо? – Даша взвилась со своего места, наклонилась, тревожно заглянула Макарову в глаза. – Жень, у тебя что, спина болит?

– Да ничего у меня не болит, – досадливо ответил он. – Слушай, а ты понимаешь, что единственный человек, который мог быть здесь ушами и глазами Дженни Голдберг, – это ты?

– Она не Голдберг, а Штейнер, как и Анна. Они же замужем за братьями, – поправила Даша. – Анна тоже так сказала, но это не я. Честное слово! Давай мы не будем тратить время на доказательства этой непреложной истины, ты просто мне поверишь. Мы сэкономим кучу времени, которого у нас, если я правильно все понимаю, немного. Я незнакома с Дженни, и она не нанимала меня шпионить за Сэмом. Но здесь есть кто-то другой, приехавший сюда специально для этого. И так как он специально нанятый человек, то, в отличие от Анны, вполне мог оказаться способным на убийство.

– Хм, определенная логика в твоих словах есть, – признал Макаров. – И кто это, с твоей точки зрения? Красавица Паулина? Карьеристка Елизавета? Семья Масловых, устроившая странный отпуск под проливным дождем?

– Если честно, самыми подозрительными выглядите вы с Игнатом, – сказала Даша чуть напряженно. – Вы появились в списке участников в самый последний момент, уже после того, как я узнала, что со мной едет Сэм. Паулина и Лиза записались гораздо раньше, они не могли быть отправлены сюда Дженни. А вы, получается, да.

– Мы точно не могли, потому что… – начал Макаров и вдруг застыл, как пораженный громом. – Черт, – пробормотал он, – черт, черт, черт!

– Что? – Даша снова пытливо заглянула ему в глаза. – Что ты вспомнил, Женя?

– Игнат! – заорал Макаров как ненормальный. – Кончай париться, иди сюда! Срочно!

Через мгновение из парной выскочил друг, разумеется, обернутый полотенцем, при виде которого Даша, впрочем, совсем не смутилась. Точнее, она вообще не обратила внимания на неглиже Игната. Этот факт Макаров осознал со смутным удовлетворением, поскольку он позволял полагать, что только его неглиже оказывает на эту женщину такое сильное впечатление.

– Женька, ты чего орешь? Случилось чего?

– Так, садись и вспоминай! Как получилось, что вместо Турции Настя предложила тебе поехать сюда?

– Ну ты что, опять? – Глаза друга засветились укором. – Жень, ну надоело уже! Не хотел бы, не ездил! Отправлялся бы в свою Турцию и валялся на пляже, вместо того чтобы тут трупы находить. Мы же тебя за собой волоком не тащили.

– Игнасио, не заводись. Я по-человечески прошу вспомнить, как именно Настя объяснила смену наших планов, точнее, ваших. Пойми, я не просто так спрашиваю, это действительно важно.

– Ничего не понимаю. – Игнат посмотрел на Дашу. – Девушка, милая, вы можете мне объяснить, что здесь происходит? С чего это мой дружбан опять завелся на ровном месте?

– Игнат, вы не волнуйтесь, пожалуйста, – миролюбиво сказала Даша. – Но Женя прав. Видите ли, мне удалось совершенно точно узнать, что дочь Сэма, Дженни, отправила сюда человека, который следил за ним и обо всем ей докладывал. Конечно, все думают, что это я, но на самом деле это не так.

– А мы с Настей тут при чем? – Игнат переводил ошарашенный взгляд с Даши на Макарова и обратно. – Жека, я понимаю, что этой милой барышне нравится играть в сыщика, но ты-то не можешь не понимать, что я знать не знаю никакую Дженни.

– Ты – нет, – согласился Макаров, которому в этот момент было очень жаль друга. – А Настя запросто. Она работает в крупной туристической конторе, свободно владеет английским, мотается по миру туда-сюда. Она вполне могла пересекаться с Дженни на каких-то мероприятиях, и когда та узнала, что ее отец внезапно отправился в глухую дыру, а Настя работает неподалеку, вполне могла предложить знакомой русской немного заработать. Ну пойми ты, никогда твоя Настя не проявляла никакого интереса к театру и вдруг согласилась променять морской отдых с любимым мужчиной на поездку сюда. Да в жизни я не поверю, что так бывает.

– Это ж-ж-ж неспроста, – вставила Даша и, увидев дикие глаза Игната, пояснила: – Как говаривал Винни-Пух. Игнат, поверьте, вы трое были единственными участниками тренинга, которые изъявили желание поехать уже после того, как я узнала про Сэма. Понимаете?

На лице Игната читалась мучительная работа мысли.

– Если честно, не очень.

– Игнасио, сходи за Настей и приведи ее сюда. Нам нужно задать ей пару вопросов, – устало сказал Макаров.

Больше всего на свете ему хотелось, чтобы сегодняшний бесконечный день наконец-то закончился и он мог бы остаться с Дашей вдвоем. Внезапно он вспомнил, как вчера сделал стойку на Паулину, считая, что с ней можно неплохо провести скучный уик-энд. Сегодня сама мысль об этом казалась ему неестественной. Только Даша, невзрачная скромница, которую при первой встрече он отнес к разряду обслуживающего персонала, спустя всего сутки занимала все его мысли.

Усилием воли он заставил себя вынырнуть из мечтаний, по большей своей части неприличных, и сфокусировал взгляд на Игнате, глаза которого метали громы и молнии. Не обращая ни малейшего внимания на Дашу, тот подошел к вешалке, яростно отшвырнул полотенце, натянул халат и затянул кушак. Даша, Макаров специально посмотрел, даже глазом не повела.

– Я сейчас приведу Настю, но заранее хочу сказать, что ты совсем охренел! – рявкнул Игнат от двери. – Если у тебя от бани так мозги раскисают, так ты в парную лучше не ходи.

Хлопнула дверь, Даша испуганно посмотрела на Макарова.

– Не обращай внимания, – махнул рукой он. – Отойдет. У него характер взрывной, но вообще-то Игнат отличный мужик. Верный и надежный. Я с ним пуд соли съел.

– Мне уйти или остаться? – спросил Михаил Евгеньевич. – Разговор у вас будет как, секретный?

– Понятия не имею, – честно признался Макаров. – Как я погляжу, тут у каждого есть свой скелет в шкафу, и вообще-то люди не очень любят, когда у этих шкафов открываются дверки. Но если я прав, – а я уверен, что прав, – Насте придется выкладывать нелицеприятные вещи не только мне, но и Игнату, и Даше. Ваше присутствие или отсутствие уже ничего не меняет, так что как хотите. Мы и так у вас кучу времени заняли. И за пар спасибо.

– Если вы не против, я останусь, – неожиданно сказал владелец гостиницы, хотя Макаров был уверен, что тот предпочтет уйти. – Интересно же понять, что тут у нас происходит. Уже второй год работаю, а такие страсти впервые: убийства, кражи, шпионы… как в детективе, честное слово.

Игнат привел Настю, которая была непривычно тиха и краснощека. Друг тоже казался молчаливым, из чего Макаров, внутренне усмехнувшись, сделал вывод, что его предположения оказались правильными. Игнат по дороге уже задал любимой вопросы и получил ответы, которые ему явно не нравились.

– Настюш, – мягко начал он, потому что не хотел еще больше смущать друга и его девушку. В конце концов, Настя точно не убийца. Только шпионка. Мата Хари, мать ее! – Расскажи нам, как так получилось, что Дженни Голдберг попросила тебя поехать сюда проследить за ее отцом, а также что именно ты видела и слышала?

Настя покраснела еще больше, хотя это казалось невозможным.

– Откуда ты узнал? – спросила она тихо. – Я была уверена, что это не откроется. Но я не делала ничего плохого. Женя, Игнатушка, пожалуйста, поверьте мне. Я не хотела, чтобы так случилось.

– Откуда я узнал? – Макаров улыбнулся, слегка обнажая зубы. Он всегда так делал, когда хотел сказать человеку что-то неприятное. Мама говорила, что в такие моменты он становится похож на волка. – Видишь ли, Настена, я с самого начала никак не мог взять в толк, зачем ты сюда поехала. Потом, когда все разыгрывали сценки, ты изобразила этюд на тему необдуманного поступка, за который приходится слишком серьезно расплачиваться. Видишь ли, я довольно хорошо знаю Игната и уверен, что в твоей жизни до недавнего времени не было никаких проступков и никакой расплаты. Потом, когда Игнат сделал тебе предложение, ты разволновалась и сказала, что если бы знала о предстоящей помолвке, то не отказалась бы лететь на море, «смогла бы отвертеться». От чего именно, Настя, вот что меня заинтересовало. Так что, когда Анна Штейнер рассказала нам о том, что у ее снохи Дженни тут есть свой человек, я просто сложил два и два.

– Ты очень умный, Женя, я всегда это знала. Конечно, я бы предпочла, чтобы ты отказался тащиться сюда и улетел на свое море один. Но ты согласился, и с того момента я все время была настороже: мне казалось, что ты вот-вот меня вычислишь. А потом убили этого самого Сэма, и все вконец запуталось. Мне было так страшно! Боже мой, вы даже представить себе не можете, как мне было страшно! А я даже рассказать Игнату ничего не могла – тогда пришлось бы признаться, что я притащила его сюда не просто так, а из-за денег.

По лицу Даши Макаров видел, что ей жалко эту дуреху. И все же вытащить из Насти связный рассказ было необходимо.

– Настя, давай ты нам все расскажешь, – попросил он.

И Настя, размазывая слезы по щекам, начала.

С Дженни Голдберг она познакомилась три года тому назад, когда в рамках большого рекламного тура летала в Америку. Дженни как юрист сопровождала большой проект, в котором несколько крупных туристических компаний со всего мира сливались в единый холдинг, объединяя сети отелей, программы и пакеты услуг.

Настя тогда входила в состав делегации с российской стороны, и конечно же, крупный корпоративный юрист из Америки никогда бы не пересеклась с маленькой офисной сошкой из России, если бы у последней не лопнул ремешок на босоножке. Спасать ситуацию Настя отправилась в туалет, где и пересеклась с Дженни, которая пожалела девушку и одолжила той свои запасные босоножки, валявшиеся в машине.

До машины Настя дошла босиком и там, внутри, они разговорились. Дженни рассказала, что ее отец когда-то давно жил в России, расспрашивала о стране, ее порядках и обычаях. Настя, скорее из вежливости, пригласила женщину в гости, пообещав устроить интересный и комфортный тур по Золотому кольцу, дала визитку.

Естественно, никакого звонка не последовало, и Настя успела забыть про свою новую знакомую, однако две недели назад Дженни внезапно нашла девушку и попросила о небольшом одолжении.

– Она рассказала, что ее отец, тот самый, родом из России, снова отправился сюда, но почему-то в этот раз собирается провести время в маленьком гостевом доме под Переславлем, – рассказывала Настя. – Дженни была уверена, что за его визитом кроется какая-то тайна, и хотела знать, какая именно. Она сказала: у отца в последнее время появилась какая-то новая идея фикс, причем связанная именно с Россией, и боялась, что его обманут. Конечно, я отказывалась, потому что я не умею делать то, о чем она меня просила. Но, по ее словам, у нее не было времени искать частного детектива, чтобы поручить ему эту работу, да и делать ничего не придется, только держать глаза широко открытыми, а ушки на макушке. Она предложила очень хорошие деньги. За время, проведенное рядом с Сэмом, я должна была получить две тысячи долларов. Я смогла бы купить шубу, о которой так давно мечтала. Но я все равно отказалась, потому что этот тренинг, на который отправлялся Сэм Голдберг, проходил в то самое время, когда мы должны были улететь в Турцию.

– И тогда она увеличила вознаграждение, – улыбнулся Макаров.

– Да, она сказала, что компенсирует стоимость тура и заплатит мне пять тысяч долларов. Игра стоила свеч, тем более, по ее словам, выходило, что и делать-то особенно ничего не надо.

– И ты уговорила меня отменить поездку, потому что мечтала о сцене с детства, – мрачно сказал Игнат. – А Женька тоже сдал свою путевку и потащился за нами. Господи, Настя! Почему сразу нельзя было мне обо всем рассказать?

– Ты ни за что не согласился бы влезть в такую дурацкую историю, – снова заплакала Настя. – И я бы потеряла деньги.

– Да, ты бы потеряла деньги, потому что совершенно права: я бы ни за что не дал тебе впутаться в историю, которая закончилась убийством человека, за которым ты, оказывается, следила. А я, как дурак, кольцо покупал, продумывал, как буду тебе делать предложение на берегу моря! Потом срочно менял все планы, чувствовал себя полным дураком перед своим лучшим другом, а теперь мы с ним вдвоем еще должны придумать, как вытащить тебя из того дерьма, в котором ты оказалась.

– Игнат, мне кажется, речь сейчас не о вас и вашем праведном гневе, – сказала вдруг Даша, и Макаров чуть не упал от звучавшей в ее голосе внутренней силы. Да уж, эта крошка умела постоять за других, когда это требовалось. – Ваша девушка сейчас нуждается в поддержке, а не в констатации вашей правоты и обиды. Снимите белое пальто! Оно глупо выглядит, особенно в бане.

– Женская солидарность – страшная сила, – примирительно сказал Игнат и обнял Настю за плечи. – Ладно, прости, я был не прав, что на тебя наорал. Жень, вопрос в том, что нам теперь со всем этим делать.

– Завтра починят дорогу, и сюда приедет следственная группа, – ответил Макаров. – Естественно, я расскажу обо всем, что мне удалось узнать. Тот факт, что Дженни наняла Настю шпионить за отцом, к сожалению, скрыть не удастся, и парочку неприятных часов тебе, Настена, придется перетерпеть. Это я как профессионал говорю. Надежда только на то, что до завтрашнего дня я успею во всем разобраться и к приезду моих коллег мы уже будем знать, кто убил Сэма.

– Это не я, – снова заплакала Настя.

– Ну, конечно, не ты, – вздохнув, ответил Макаров.

– А ты уже знаешь, кто это сделал? – с любопытством спросил Игнат.

– Пока нет, – честно признался он. – Но, думаю, после разговора с госпожой Холодовой уже буду знать что-то более определенное.

– Катя не убийца! – вскричала Даша. – Ты не понимаешь, но она совершенно замечательная.

Не сдержавшись, она стукнула Макарова кулачками в грудь. Он перехватил ее руки за тонкие, почти детские запястья, уставился в гневное лицо, на котором сверкали самые красивые глаза, которые он видел в своей жизни. Вся кровь бросилась Макарову в голову, он отпустил ее руки и обхватил Дашу за талию так, что теперь она была плотно прижата к его крепкому телу. Их разделяла махровая ткань двух халатов, и ничего в жизни Макаров не ненавидел так сильно, как махру.

– Вот что, – сказал он и даже сам удивился, как хрипло звучит его голос. – Вы сейчас идите, пожалуйста, к себе. Игнат, Настя, Михаил… А мы останемся. Нам нужно… поговорить.

– Ну, поговорите, – усмехнулся Игнат понимающе. – Пойдем, Насть, нам с тобой тоже нужно хорошенько поговорить.

Их ухода Макаров даже не заметил. Лишь почувствовал, как вздрогнула Даша, когда оглушительно хлопнула дверь, закрывшаяся за Михаилом Евгеньевичем.

Глава девятая

Вода в бочке совсем остыла, зато в сауне было уже не жарко, а лишь очень тепло. Закрывая глаза, Даша представляла, что она на пляже, лежит себе на горячем песке, вдыхая соленую влажность моря. Капельки воды, стекающие по ее телу, действительно были чуть солоноватые от мужского пота. Но и сам этот пот, и его чуть мускусный запах, и крепкие руки, которые гладили Дашину спину, нравились ей чрезвычайно. Пожалуй, ей давно так ничего не нравилось.

Руки стали требовательнее, потянули ее, заставив перевернуться на полке, и тут же ее губы оказались накрыты другими, тоже влажными, солеными, требовательными. Даша невольно охнула под их нажимом, попыталась сцепить зубы, чтобы не допустить вторжения, но тут же сдалась, потому что ей хотелось этого гораздо больше, чем держать оборону.

Открыв глаза во время поцелуя, она оглядела дощатые стены бани, ровные поверхности полок, серые, уже потерявшие красноту жара камни. Затем взгляд переместился на лицо целующего ее мужчины: лохматую челку давно не стриженных волос, прямой, чуть мясистый нос, длинные ресницы, дрожащие на гладкой, как у девушки, коже, темную щетину, успевшую вырасти с утра и теперь приятно коловшую щеки. Не красавец, не принц, вообще ни разу не мужчина мечты, но в этот миг Даша не хотела бы поменять его ни на кого другого.

Она положила ладони ему на плечи, мягко скользнула по ним вниз, коснулась заросшей курчавой «шерстью» груди. Он в ответ хрюкнул что-то мало разборчивое, а оттого особенно смешное, но от ее губ не оторвался.

Немного подумав над тем, что ее мама называла девичьей скромностью, Даша отправила свои пальцы путешествовать дальше. Ниже. В конце концов, девичья скромность сейчас не имела ни малейшего значения, а вот преграды, встречавшиеся на пути пальцев, наоборот, казались очень важными и требующими немедленного преодоления. Нащупав влажную махру полотенца, стыдливо обернутого вокруг мужских бедер, она потянула за него, и дурацкое полотенце упало на пол.

В этот момент мужские руки легли ей на грудь, и все дальнейшее стало восприниматься как в тумане – думать мешал то ли сгустившийся вокруг пар, то ли жар иного рода, идущий откуда-то изнутри. Ну надо же, оказывается, Даша уже успела забыть, как это бывает.

Она засопела как щенок, получивший в свое распоряжение желанную игрушку, ее пальцы, обычно холодные, а сейчас теплые, гибкие, жадные, теребили и гладили то, что вызывало у нее живейший, почти детский восторг. В ответ на ее действия целующий ее мужчина вдруг выгнулся дугой и застонал. Даша вспомнила, что у него болит спина, и моментально испугалась.

– Тебе больно?

– Дурочка, – сердито ответил он, перемещая свои руки как-то так, что у нее тут же пропал воздух и желание слушать ответ тоже, и свет, кажется, померк, а может, это она просто закрыла глаза, отдавшись на волю качавших ее волн. – Ду-у-урочка, – повторил он, – мне хорошо. Если бы только знала насколько!

Даша чувствовала, что, кажется, взлетает и парит над полом, а потом ощутила себя лежащей на прогретой деревянной полке, где ее разгоряченное тело тут же накрыло другое – тяжелое, незнакомое, но отчего-то уже очень родное. Потом они с Женей вдруг стали одним целым, неспособным распасться на части даже при самом сильном воздействии.

А воздействие, несомненно, было, потому что Дашу раскачивала, швыряла, возносила, толкала, удерживала, заставляла стонать, рычать, смеяться и плакать какая-то до этого неведомая ей сила.

В какой-то момент Даша вдруг испугалась, что сейчас взорвется от шквала испытываемых ею чувств, и действительно разлетелась на тысячи маленьких Даш, успев решить, что умирает, но через секунду осознав: она жива и абсолютно, до неприличия счастлива.

Рядом пыхтел, сопел и тяжело дышал лучший в мире мужчина.

– Ты совсем меня заездила, – сказал он хрипло, – но при этом ты совершенно невероятная.

Даша зарделась от неожиданной похвалы.

– Я обычная, – сообщила она и закинула на него ногу, просто чтобы чувствовать, что он только ее и ничей больше. – Обычная разведенка, которую предал муж. Ушел к другой, которая в сто раз лучше.

– Твой муж – дурак, – сообщил ее мужчина. – Когда-нибудь он обязательно поймет, как много потерял, только будет уже поздно, потому что я тебя обратно не отдам. Ты теперь моя, поняла?

– Поняла, – покладисто согласилась Даша. – Я твоя, и ты обязательно пригласишь меня на свидание, когда все закончится и мы отсюда уедем. Мы с тобой пойдем в кино, а потом будем долго-долго гулять по московским улицам, а потом возьмем мороженое, несмотря на холод. Ладно?

– Ты ведь не думаешь, как наша Паулина, что я не способен пригласить девушку на свидание и купить ей мороженое? – спросил Женя. – Так что в кино мы сходим, и по улицам погуляем, и мороженое будем есть, и пить шампанское, а потом возьмем какое-нибудь мясо, например, огромный стейк рибай прожарки rare. Или ты предпочитаешь well done?

– Я предпочитаю medium, а еще лучше рыбу, – лениво ответила Даша, которой вдруг снова ужасно захотелось есть. – Кстати, о Паулине – я ведь видела, что она тебе понравилась, вчера. Почему же ты выбрал меня?

– Потому что мужчины в первый момент всегда реагируют инстинктами, – признался он, примерился и поцеловал Дашу в кончик носа. – А потом уже включают мозг и смотрят вглубь. Для того чтобы провести пару необременительных дней, инстинктов вполне достаточно, а вот для целой жизни – нет.

– А я тебе нужна для целой жизни? – храбро спросила Даша.

Ей было страшно услышать ответ, но неопределенности она не переносила на дух, особенно в таких важных вопросах. Конечно, он мог соврать, но она нутром чувствовала, что врать он не станет. Ни сейчас, ни в будущем.

– Ага. Правда, еще вчера я об этом даже не думал, – ответил он. – У меня вообще такое чувство, что «вчера» было словно в прошлой жизни. Хотя, может, так оно и есть. Слушай, а ты знаешь, зачем на этот ваш театральный тренинг принесло Паулину? Вот уж кому тут совсем не место! Она же богачка с Рублевки. Ей пристало останавливаться в местах и общаться с людьми совсем другого ранга.

– Так в том-то и дело, – обсуждать Паулину было скучно, но раз Женя спрашивал, Даша была готова отвечать, чтобы не разочаровать его даже в малом. – Понимаешь, она давно замужем, муж – друг ее отца, намного старше, сделал предложение, когда она была еще совсем девчонкой, и с тех пор ее жизнь идет по замкнутому кругу. Особняк, слуги, дети, шикарные машины, меха, драгоценности, яхты, путешествия.

– По-моему, женщины о таком могут только мечтать.

– Много ты знаешь, о чем женщины мечтают, – вздохнула Даша и замерла, потому что он взял в ладонь ее пятку и начал ласково поглаживать большим пальцем, от чего внутри у нее тут же стал оживать небольших размеров вулкан. – Понимаешь, ей всегда хотелось узнать, что чувствует девушка, когда ее приглашает на свидание совсем простой парень, к примеру бедный студент. И у него нет денег на мороженое, потому что на последние он купил ей скромный букетик. Ей хотелось это узнать, но без измены мужу и романа на стороне. Опасно это, да и мужа своего, как это ни странно, она искренне любит. Ей рассказали про «Открытый театр», и она решила попробовать. Изменить свою жизнь, но всего на неделю, перевоплотиться в другого человека, ничем не рискуя, побывать в чужой жизни, не ломая свою. Как-то так. Непонятно?

– Понятно, – сказал Женя и снова притянул Дашу к себе. – Только неинтересно. Ну ее, Паулину! Меня гораздо больше занимает женщина по имени Дарья.

Какое-то время они снова оказались не способны говорить, а заодно и думать. Второй раз был более медленным, томным, тянущимся как нуга в шоколадном батончике, и когда Даша вынырнула из нее, ей показалось, что она заново родилась.

– Что будем делать? – спросила она, когда снова обрела способность говорить.

– А сколько времени? – лениво уточнил Женя. – Такое чувство, что уже глубокая ночь. Между прочим, я собирался провести ее на боевом дежурстве, а вместо этого нежусь в бане с любимой женщиной. Вдруг за это время что-то произошло?

От слов «любимая женщина» Дашу затопило счастьем. Господи, и о чем это она думает! Сэм лежит мертвый, его убийца на свободе, остальным обитателям гостевого дома может грозить опасность, а она испытывает острое чувство счастья. Может быть, она и вправду чудовище, как иногда говорит мама?

Даша соскочила с полки, как была, голая, выскочила из сауны в комнату, натянула халат, схватила телефон и посмотрела на часы. 21:32. Неужели так мало? Ей показалось, что они с Женей провели в бане целую вечность.

Он появился на пороге, тоже совершенно обнаженный и ничуть этого не стесняющийся. Даша украдкой осмотрела мужчину, с которым только что самозабвенно занималась любовью: среднего роста, коренастый, с коротковатыми и немного кривыми ногами, волосатый, с широкой грудью и крепкими бицепсами. Не принц, нет. Но отчего-то при взгляде на него Даше отчаянно захотелось снова вернуться в уже начинавшую остывать сауну и оставаться на узкой полке до утра. Бесстыжая, как говорит мама. Совершенно бесстыжая!

– Сейчас всего полдесятого, – виновато сказала она и протянула Жене телефон, чтобы он мог убедиться в этом своими глазами.

– Да? – удивился он. – Я был уверен, что больше. Но это хорошо, просто отлично! До того как обитатели усадьбы отойдут ко сну, я успею раздать им необходимые инструкции, а потом мы все-таки поговорим с госпожой Холодовой.

– Женя, я тебя уверяю, Катя тут совершенно ни при чем, – сердито сказала Даша. – Ну почему ты такой упрямый?

– Я не упрямый, а последовательный, – ответил он. – А следую я фактам, которые, как известно, вещь упрямая. И факты говорят, что твоя Катя – единственная оставшаяся подозреваемая.

– Да, но… – Даша замолчала, настолько невероятной была пришедшая ей в голову мысль.

– Никаких «но», – строго сказал Женя, – одевайся, нам надо идти.

Выйдя из бани, они разошлись по своим номерам, чтобы одеться. Затем Женя обошел всех обитателей дома, чтобы дать необходимые указания. В номере на первом этаже вдвоем ночевали Елизавета и Маргарита Романовна. Им следовало запереться в своей комнате и не выходить наружу ни при каких подозрительных криках и шумах, никому не открывать и откликаться только на голос Евгения Макарова.

– А если вас убьют? – с иронией в голосе спросила Елизавета Мучникова. – Как мы тогда узнаем, что можем выйти к завтраку?

– Если меня убьют, вам про это сообщит Даша, – подумав, сказал Женя, а Даша нервно вздрогнула, представив такую ужасную перспективу. – Но я вас уверяю, что убить себя не дам. У меня впервые за долгое время появилось ради чего жить. Вернее, ради кого. Вернее, это не важно.

– А ты не промах, – подмигнула Даше Елизавета. – Я всегда подозревала, что в таких тихих омутах водятся самые отъявленные черти.

На втором этаже в одной комнате ночевали Игнат и Настя, и за них обоих Женя был спокоен. В соседнем с ними номере оставалась Анна, и ей Женя тоже велел запереться изнутри, открывать только на звук его голоса и в случае опасности стучать Игнату в стену. Взять на себя охрану двух номеров Игнат был вполне в состоянии.

В люксе на третьем этаже жила Катя.

– Наверное, надо мне остаться у нее ночевать, – сказала Даша задумчиво. – Это же люкс, так что прикорну на диванчике в гостиной. Ты не переживай, мы тоже никому не откроем без твоей команды, а в случае возможной опасности я тебе сразу позвоню, обещаю. А ты можешь в моем номере остаться и дверь открыть, тебе все шаги по лестнице будут слышны. Все не на ней сидеть, она же всеми ветрами продувается.

– Плохой план, если принять во внимание, что твоя Катя – убийца.

– Нет, она не убивала Сэма, – горячо возразила Даша. – Жень, послушай, я только сейчас поняла, что…

– Тсс. – Он приложил палец к ее губам, и Даша сразу же послушно затихла. – Так, за Масловых я не переживаю, Роман все-таки мужик, свою семью сберечь сумеет, а если что, я подсоблю. Остается одна Паулина. Пожалуй, тебя я отправлю ночевать именно к ней. У нее, конечно, не люкс, дивана нет, но на двуспальной кровати как-нибудь разместитесь. Так, с этим все.

– А Катя? Она что, останется одна? – Даша с ужасом чувствовала, что в ее голосе слышны близкие слезы. – Женя, послушай меня, она ни при чем, и ей может грозить опасность! Пожалуйста, давай мы останемся у нее ночевать втроем: она, я и Паулина.

– Ладно, разберемся ближе к ночи. – Теперь Макаров говорил мягко, практически ласково. – А скажи, ты всегда так яростно защищаешь тех, кого любишь?

– Всегда, – сказала Даша сквозь зубы и все-таки заплакала. – А ты всегда не слушаешь, что тебе говорят? Пойми, я знаю, что…

Он снова не дал ей договорить, только теперь остановил поток срывающихся с губ слов поцелуем.

– Я внимательно тебя выслушаю, – пообещал Женя, – и обязательно приму во внимание все твои доводы, но только позже. А сейчас пошли к твоей Кате. Я бы, конечно, предпочел поговорить с ней наедине, потому что ты явно пристрастна, но ты же мне не позволишь?

– Ни за что, потому что это ты пристрастен, – горячо сказала Даша.

Ее мужчина засмеялся.

– Мне еще предстоит привыкнуть к тому, какая ты, – с невыразимой нежностью произнес он. – А пока пойдем.

В номере у Кати было сумрачно и прохладно. Темнота, впрочем, была объяснима – верхний свет оказался потушен, горел только торшер у дивана. А вот холод казался необъяснимым, потому что топили в усадьбе хорошо.

– Ты что, проветривала? – спросила Даша у сидящей в кресле с ногами Кати.

Видимо, до их прихода она сидела там же и сейчас, отперев незваным гостям, вернулась в кресло, свернувшись в уютный клубочек.

– Да, от духоты голова заболела, – ответила Катя, зябко кутаясь в шарф. – Дашенька, у тебя, я вижу, все хорошо? Ты прямо светишься. Неужели «Открытый театр» тебе все-таки помог?

– Ты мне помогла, Катенька. – Даша наклонилась и поцеловала приятельницу в прохладную гладкую щеку. – Ты мне все время твердила, что я достойна счастья, вот я и позволила себе в это поверить.

– Ну и славно. – Актриса печально улыбнулась. – Я очень рада за тебя. За вас, – поправилась она, бросив косой взгляд на бесцеремонно изучающего ее Женю. – А ко мне вы по какому делу пожаловали?

Даша расстроилась, что проницательная Катя так легко раскусила, что они действительно пришли по делу. Она чувствовала себя предательницей, злом ответившей на все доброе, но изменить ничего не могла. И как она будет жить, если с сегодняшнего дня в ее жизни не будет Екатерины Холодовой…

– Надо поговорить, Екатерина, – вступил в беседу Женя. – Скажите, когда вы поняли, что Сэм Голдберг – ваш отец?

– Что? – Катерина выглядела изумленной и уставшей, но вовсе не расстроенной. – С чего вы взяли эту глупость? Ну, конечно, этот американский господин не имеет ко мне и моей семье никакого отношения.

– Катерина, послушайте меня. А ты, Даша, пока помолчи, – жестко сказал он, видя, что она пытается что-то сказать. – Вы – одна из четырех женщин в этом доме, которая по возрасту годится в дочери Голдберга и его возлюбленной, Жаворонка. Трех других мы уже проверили. Так что, кроме вас, подозревать некого.

Он был не прав, и Даша знала это со всей очевидностью, но решила пока не вмешиваться. Ему же будет хуже, когда все выяснится.

– Вдобавок ко всему прочему, Екатерина, вы были очень расстроены в тот вечер, когда Голдберг рассказывал свою историю. Если вы не имели к ней отношения, вам было не от чего волноваться.

– Я волновалась от того, что рассказанная им история отозвалась во мне. Не скрою, очень больно отозвалась. Дело в том, что я тоже родилась ровно через девять месяцев после Олимпиады-80. Моя мама также была волонтером на этих Олимпийских играх, и у нее был роман с иностранцем, в результате которого тот вернулся домой, а мама осталась и очень быстро поняла, что у нее будет ребенок. Так я появилась на свет, – точно так же, как и ребенок, про которого рассказывал Голдберг. Вот только он тут совсем ни при чем. Мой биологический отец был датчанином.

Женя выглядел сбитым с толку, и Даша даже хихикнула тихонечко над этим обстоятельством. Он свирепо посмотрел на нее.

– А вы сейчас не врете?

– Я вообще практически никогда не вру: считаю это слишком энергозатратным и бессмысленным. Моего родного отца звали Кристиан Ларсен. Моя мама очень его любила и не выходила замуж, хотя она у меня была красавица и предложения руки и сердца получала очень часто. А когда мне было десять лет, она покончила с собой – так и не смогла без него жить. Мы с бабушкой остались одни.

– Катенька, ты, наверное, так страдала. – Даша снова кинулась к креслу, обняла актрису и погладила по голове, как ребенка.

– Да, это было ужасно. Очень страшно понимать, что ты для матери так и не стала заменой того, единственного, кто ей был по-настоящему дорог. Я и расстраивалась, и злилась, и горевала. Потом, когда бабушка умерла и я осталась одна, мне вдруг пришла в голову безумная мысль найти своего родного отца. Не знаю зачем. Наверное, мне просто захотелось на него посмотреть. Увидеть человека, который значил для моей матери так много. И я его нашла.

– О как, – пробормотал Женя. – Нашла она! И что, вы теперь общаетесь? Или вообще переезжаете жить в Данию?

– Да никуда я не переезжаю. И нет, мы не общаемся. – Лицо Кати снова исказилось волнением. – Именно поэтому я так болезненно отреагировала на рассказ господина Голдберга. Когда мне удалось узнать, что мой отец жив, я специально поехала в Данию. Мы встретились в кафе, и он, глядя мне в лицо, сказал, что нет нужды ворошить эту старую историю. Мол, у кого в молодости не было весело проведенных ночей и их последствий.

– А о том, что ваша мать беременна, он знал?

– Конечно нет! Из-за железного занавеса трудно было сообщать о таких вещах. Да мама и не знала о нем ничего, кроме имени и фамилии.

– А почему тогда этот самый Кристиан Ларсен так легко поверил в то, что вы – его дочь, а не какая-нибудь самозванка?

– Тогда, летом восьмидесятого года, он подарил моей маме серьги. Вернее, они вместе их купили в антикварном магазине. – Они даже в советские годы существовали. Гуляли по Москве, начался дождь, они и спрятались в таком магазинчике, где маме понравились серьги. Они были старинные, но не очень дорогие, а в пересчете на валюту вообще копейки. Поэтому он их с барского плеча и купил.

– Эти серьги были на вас вчера вечером? – уточнил Женя.

– Да, вот они.

Она легко поднялась с кресла, и Даша невольно залюбовалась ее грациозностью и легкостью: все-таки ее Екатерина Холодова была совершенно невероятная. Вытащив ящик стола, та достала обитую бархатом коробочку и вынула из нее серьги. Они блеснули в полумраке комнаты, но, взяв их в руки, Женя разочарованно присвистнул.

– Серебро и камни не драгоценные, – сказал он. – Рядом с часами Голдберга даже рядом не лежали.

– Понимаете, он даже не вспомнил мою мать, – глухо сказала Катя, убирая серьги обратно в шкатулку. – Она ушла из жизни, потому что не смогла жить без него. А он смог! Мне даже показалось, что таких, как она, у него тем летом было несколько. Ну встречались, ну купил стекляшки, ну заделал ребенка, дел-то. Мама любила его десять лет, а для него то, что между ними было, вообще ничего не значило. И тут я вижу человека того же возраста, который приехал в Россию, потому что ищет женщину и ее ребенка. Этот Сэм, в отличие от моего отца, помнил про своего Жаворонка всю жизнь, вот что меня расстроило вчерашним вечером.

– Голдберг сказал: когда он найдет своего ребенка, то заново родится. А вы ответили, что для этого иногда сначала нужно умереть. Что вы имели в виду, Екатерина?

– Ничего. – Она пожала плечами. – Я же актриса, нам свойственна патетика и пафос в выражении своих мыслей и чувств. Для того чтобы меня принял мой родной отец, мне нужно умереть и снова родиться. В этой жизни со мной такого уже не произойдет, вот о чем я думала в тот момент.

– А ты знала, что наш костюмер, Маргарита, тоже ребенок Олимпиады, если можно так выразиться?

– Да, конечно. Мы с ней как-то разговорились про детство, и все выяснилось. Но история ее матери закончилась благополучно, не так печально, как у моей. Думаю, что в 1981 году в стране родилось несколько сотен таких, как мы, если не несколько тысяч. Дело житейское. Так уж сплелось кружево судьбы, что в этой гостинице нас оказалось трое. Я, Рита и кто-то третий.

– Вот видишь, я же тебе говорила, что Катя ни при чем, – с жаром сказала Даша и даже в ладоши захлопала. – Я была уверена, что все обязательно выяснится, и вот!

– Да, выяснилось, – покладисто согласился Женя, но голос у него был какой-то странный. – Только мы пришли к тому, что круг замкнулся. В усадьбе было всего четыре женщины, которые могли родиться вследствие Олимпиады-80. И все доказали, что они не внебрачные дочери Сэма Голдберга. В то же время он сам сказал Даше, что увидел здесь свою дочь. Головоломка какая-то!

– Нет, – мягко сказала Даша. – Никакой головоломки. Я пытаюсь тебе это сказать уже битый час, только ты меня не слушаешь. Сэм не говорил о своей дочери, он вообще ни разу за весь вечер не произнес это слово: ни во время своего рассказа, ни потом, в беседе со мной. Понимаешь?

– Если честно, не очень, – признался Женя.

– Мне внезапно это пришло в голову. Он все время говорил «мой ребенок», «моя детка», «дитя». Но он ни разу не произнес слово «дочь». А это значит, что их общий с Жаворонком ребенок вполне мог оказаться сыном.

* * *

Макаров почувствовал себя так, будто его с ног до головы окатили ледяным душем. Как могло получиться, что Даша оказалась умнее и прозорливее его? Ведь он тоже слышал рассказ Сэма, а значит, должен был зацепиться ухом за то, что слово «дочь» тот употреблял, только говоря о Дженни.

Почему? Держал интригу? Или просто подзабыл русский язык, а потому употреблял слова, не понимая, что вводит слушателей в заблуждение? Впрочем, этого они уже никогда не узнают.

Отправив Паулину ночевать к реабилитированной Екатерине Холодовой, обойдя номера и убедившись, что все заперлись изнутри и помнят данные им инструкции, Макаров вернулся в номер к Даше и устало рухнул на кровать.

– Так, давай рассуждать логически, – сказал он, – всех женщин тридцати девяти лет мы проверили. С одной стороны, кажется, что эта работа проделана впустую, с другой – пустой работы, по большому счету, не бывает. Мы проверили четыре версии, а значит, отрицательный результат – тоже результат. Подозреваемых мужчин подходящего возраста у нас двое – владелец усадьбы Михаил Евгеньевич и его друг и деловой партнер Игорь Арнольдович.

– Ты не прав. – Даша плюхнулась на кровать рядом, примерилась и смачно поцеловала Макарова в губы. – Мужчин тридцати девяти лет, а значит, и подозреваемых, у нас не двое, а четверо. Ты не сосчитал себя и своего друга Игната.

– Вот ведь шмакодявка! – восхитился Макаров, чувствуя, как от ее поцелуя у него вскипает кровь. Он бы все сейчас отдал, чтобы запереть дверь изнутри, сорвать с Даши одежду и забыть о лежащем за стеной трупе хотя бы до утра. Но не мог. Как любила говорить мама, чувство долга родилось вперед маленького Макарова. – С точки зрения расследования ты рассуждаешь правильно и здраво. Но я, как никто другой, знаю историю своей семьи, а потому уверяю тебя, что к Сэму Голдбергу не имею никакого отношения, а моя мама, дай ей бог здоровья, – точно не Жаворонок.

– А Игнат? Вдруг Дженни Голдберг, то есть Штейнер, именно Настю наняла следить за своим отцом, потому что знала: возлюбленный и есть ее сводный брат? Ты хорошо его знаешь? Давно?

– Знаю я его почти десять лет, мы вместе работаем в поисковом отряде. – Макаров повернулся на бок, притянул Дашу к себе и уткнулся носом в ее коротко стриженные волосы, которые пахли травой, солнцем и ветром, словно за окном был не унылый конец сентября, а июльская сенокосная страда. – С родителями Игната я незнаком, в детстве мы с ним не дружили. Так что, по большому счету, наше знакомство следует признать неглубоким, хотя мы и дружим. Вон даже в отпуск вместе поехали. Но из списка подозреваемых я Игната все-таки вычеркну.

– Потому что вы вместе поехали в отпуск? То есть на том основании, что вы – друзья?

– Нет. – Макаров снова понюхал ее волосы и поцеловал, потому что не мог сдержаться. – На том основании, что Сэм Голдберг нанял тебя для поездки именно в Переславль. Он знал, что его ребенок живет здесь, а Игнат – приезжий. Уж Голдберг точно не мог знать, что Дженни наняла Настю, а та притащит с собой своего бойфренда. Согласна?

– Пожалуй, да, – медленно ответила Даша. – Эту версию можно поставить самой последней и проверить, если мы убедимся, что две другие – ошибочны.

– Итак, Михаил и Игорь. Два серьезных основательных чувака, которые сегодня парились с нами в бане, – задумчиво сказал Макаров и сел, потому что думать лежа, рядом с Дашей, было решительно невозможно. – Ты на кого ставишь?

– На Михаила Евгеньевича, – без тени сомнения откликнулась Даша. – Я более чем уверена, что это он – сын Жаворонка. Во-первых, я слышала его странную беседу с Татьяной. Когда стало известно о смерти Сэма и ты объявил, что считаешь убийцей того самого ребенка, Татьяна позвала Михаила помочь ей на кухне, я случайно оказалась рядом и услышала, как она умоляла мужа никому ничего не говорить.

– Ты уверена?

– Да. Она шептала: «Не говори им. Никому не говори. Они уцепятся, начнут душу мотать. Не говори, Миша».

– Интересно, и что было дальше?

– Ничего. – Даша сделала независимое лицо, которое, как уже знал Макаров, выражало легкую степень смущения. – Игорь Арнольдович застукал меня за подслушиванием, поднял шум, Татьяна выскочила из кухни, и мне пришлось уйти.

– Но тогда с тем же успехом Татьяна могла уговаривать мужа не говорить нам, что Жаворонок – это мать Игоря, – подумав, сказал Макаров. – Он мог решиться открыть тайну друга, а Татьяна умоляла не влезать в неприятную историю, по результатам которой два друга могли поссориться. При общем бизнесе это неразумно, сама понимаешь.

– Да, ты прав, – согласилась Даша. – Вот только прошлой ночью я видела Михаила Евгеньевича возвращающимся в дом.

– Когда?

– Я же рассказывала: я проснулась, подошла к окну и увидела Михаила Евгеньевича, который шел от своего дома к отелю. Потом я услышала шум на лестнице, выскочила и столкнулась с Сэмом.

– А потом от ветра разбилось стекло, – задумчиво сказал Макаров.

– Ну да. Сэм как раз хотел мне что-то важное сказать. Начал издалека, что не очень хорошо владеет русским… Наверное, он уже тогда собирался уточнить, что ищет сына, а не дочь, но не успел.

– Не успел, потому что вас отвлек шум разбитого стекла. А что, если Михаил пришел в дом, встретился с Сэмом, договорился, что позже поднимется к нему в комнату, остался внизу и услышал ваш разговор на лестнице? Сэм чуть было его не выдал, поэтому он бросил что-то тяжелое в дверь, разбил стекло, поднял переполох, а потом сделал вид, что явился в дом только что – забивать дыру. Закончил свою работу, дождался, пока все успокоятся и уснут, а потом прошел в комнату Сэма и убил его. Ты точно уверена, что видела в окно его?

– Ну, это был человек в брезентовой накидке. Когда я его увидела, то сразу подумала про нашего хозяина. По фигуре, по походке… Я не знаю, Женя.

– А вот мы сейчас пойдем и спросим. – Макаров вскочил на ноги и потянул Дашу за руку, заставляя встать.

– Женя, это может быть опасно, – вдруг встревожилась она.

– Не переживай, мне не впервой. – Макаров снова оскалился как волк. – Но если ты боишься, то можешь остаться здесь. Просто запри дверь.

– Ага, конечно, тут я с ума сойду от мысли, что тебе угрожает опасность. – Даша схватила свою куртку и влезла во все еще влажные ботинки. – Нет уж, я – твой напарник в этом расследовании, так что пойдем вместе.

– Ты доктор Ватсон, Арчи Гудвин или Гастингс? – расхохотался Макаров.

Она так ему нравилась, что у него даже голова немного кружилась. Он уже и не помнил, когда в последний раз испытывал головокружение от любви.

– Я мисс Марпл в молодости, – заявила Даша. – Вот выйду на пенсию и буду заниматься расследованием убийств.

– Мисс Марпл была старая дева, – с удовольствием сообщил Макаров и снова расхохотался, когда Даша стукнула его концом шарфа. – Пойдем, напарник! И как я только раньше без тебя обходился!

Осенняя ночь упала на них, как только они переступили порог дома. Ветер, холодный, сырой, пронзительный, проникал под куртку, трепал волосы, кусал шею. Снова пошел утихший было дождь, и Макаров на мгновение словно вернулся на пару часов назад, ощутил на руках тяжелое тело девочки Саши, для которой, к счастью, все уже благополучно закончилось.

От холода снова заныла спина, но думать об этом сейчас было некогда. Макаров задрал голову и посмотрел на окна гостевого дома. Начало одиннадцатого, еще не очень поздно, тем не менее часть окон уже были темными. В напряженной атмосфере больше устаешь, да и на поиски Саши сегодня ходили практически все, немудрено, что люди без сил.

Темнело окно Игната и Насти, уже уложили своих мальчишек Масловы, в их комнате на стекла падал лишь синеватый отблеск работающего телевизора, в темноте сидели и запершиеся в одном номере Анна и Лиза, а вот Катерина и Паулина не спали, видимо, обсуждая минувший день.

Макаров перевел взгляд на стоящие в стороне домики – один гостевой, один пустой и один хозяйский. В жилых не спали. Макаров натянул капюшон куртки, взял Дашу за руку и зашагал по каменной дорожке к дому Михаила и Татьяны.

На стук открыла хозяйка, кутающаяся в большую вязаную шаль, и молча посторонилась, пропуская их в дом, где весело и уютно трещал огонь в разожженном камине.

– Поговорить хотите? Со мной?

– С вашего позволения, с Михаилом Евгеньевичем.

Ему показалось или Татьяна едва заметно вздрогнула?

– В бане не наговорились? Вы ж там, почитай, три часа просидели.

– Какие три часа? – не понял Макаров. – Мы давно уже из бани ушли, а Михаил Евгеньевич еще раньше. Мы там… – Он замялся и против воли покраснел, жар залил лоб, уши, шею. Татьяна перевела взгляд с него на Дашу, усмехнулась понимающе. – Мы там одни остались.

– И где же он тогда? – Татьяна вдруг заметно встревожилась. – Он домой не возвращался, и с того момента, как я занесла вам блины в баню, я Мишу больше не видела.

– Ой, он же хотел с Игорем Арнольдовичем поговорить, – вспомнила вдруг Даша. – Помнишь, Жень, он еще сказал, что к нему зайдет?

– Да, точно, – согласился Макаров.

– Ой, ну, тогда, значит, он у Игоря, – тут же успокоилась Татьяна. – Они про будущее усадьбы могут часами говорить. Все-таки здорово, что два года назад все получилось.

– Что получилось? – не поняла Даша.

– Деньги найти. Миша, как эту усадьбу увидел, сразу заболел идеей открыть здесь гостевой дом. Потом у него мама умерла, Лариса Евгеньевна, он себе места найти не мог, депрессия началась. В общем, он интерес к жизни утратил, я думала, уж насовсем, а усадьба его спасла. Конечно, нужно было деньги найти – на ремонт, на строительство, на то, чтобы обустроить тут все. В общем, он попросил у Игоря взаймы, у того всегда дела хорошо шли, а тот предложил войти в долю и стать совладельцем. Конечно, Миша с радостью согласился, они ж с Игорем друзья с детства.

– Что ж, тогда мы, пожалуй, дойдем до этого вашего Игоря, – спокойно сказал Макаров. – Извините, что побеспокоили, Татьяна.

– Да какое тут беспокойство, когда вокруг такое. – Женщина снова зябко передернула плечами. – Страшно жить, честное слово, страшно!

Спустившись с крыльца, Макаров и Даша пошли по тропинке к следующему дому.

– Постой. – Даша тронула его за руку, и он послушно остановился, словно показывая чудеса дрессуры. – Женя, теперь я точно знаю, что Михаил Евгеньевич и есть тот самый сын, на поиски которого Сэм отправился в Россию. Это именно он, не Игорь Арнольдович и не Игнат.

– Я тоже так считаю, но на чем зиждется твое стойкое убеждение? – уточнил Макаров, оглянулся, не смотрит ли кто, притянул Дашу к себе за отвороты куртки и нежно поцеловал в краешек губ. – Мое мнение основано на интуиции мента, а твое?

– Татьяна сказала, что маму Михаила Евгеньевича звали Лариса Евгеньевна. Лариса, понимаешь?

Он покачал головой, с нежностью глядя на нее – маленькую, стойкую, смелую и очень умную.

– Лариса – Лара – Ларка. Lark, по-английски, жаворонок.

– Вот ты черт. – Макаров растер ладонью затылок. – Говорила мне мама: учи, сыночек, иностранные языки, в жизни пригодится, а я, дурак, не слушал. Но ничего, теперь у меня есть ты. Что ж, еще одно железобетонное доказательство нашей правоты. Пойдем посмотрим, что нам пропоет этот жаворонок.

– Интересно, успел он сказать Сэму, что его мать умерла, перед тем как убил? – с болью в голосе сказала Даша. – Мне почему-то было бы легче, если бы я знала: Сэм умер, считая, что его любимая женщина до сих пор жива – благодаря той помощи, которую он оказал. Ты ведь спросишь, да?

– Я его обо всем спрошу, – ответил Макаров, и его голос не предвещал владельцу усадьбы ничего хорошего.

На стук в дверь долго никто не открывал, но потом на пороге все-таки появился Игорь Арнольдович, одетый в рубаху с закатанными рукавами, вязаный жилет и мягкие вельветовые штаны – на одежду он явно денег не жалел. Лицо у него было заспанным.

– Извините, прикорнул у камина, – благодушно сказал он. – Денек сегодня выдался тяжелый, так что после бани позволил себе коньячку да и уснул. Чем обязан?

– Мне нужно поговорить с Михаилом Евгеньевичем.

– Мишкой? – Бизнесмен, похоже, удивился. – Так его у меня нет.

– Но он же сказал, что собирается к вам заглянуть, нужно поговорить…

– Ну да, сказал. Вот поэтому я и в постель не ложусь, хотя глаза слипаются, жду его, паршивца. Думал, он все еще в бане занят – вдруг кто еще попариться захотел.

– Нет, из бани он ушел уже больше часа назад. – Макаров посмотрел на часы. – И дома его нет. Я был уверен, что он у вас.

– Ну, хотите, осмотрите дом, если вы мне не верите. – Бизнесмен начал раздражаться. – Я же вам русским языком говорю: я его жду, но Мишка пока не приходил.

– Так, вечер перестает быть томным. – Макаров рванул воротник куртки, потому что ему вдруг стало невыносимо душно. – В большом доме его нет, я лично обошел его весь, перед тем как выйти на улицу. У себя и у вас тоже. Уехать из усадьбы невозможно, только уйти пешком, перейдя вброд ту замечательную речку, которую нам с вами сегодня довелось форсировать. Вопрос только – зачем? Отчего так спешно бежал ваш друг детства, а, Игорь Арнольдович?

Тот снял и протер очки в тонкой золотой оправе, снова водрузил их на нос.

– Да не знаю я. Мишка – отличный мужик, честный, прямой и порядочный. У него нет ни малейшей нужды сбегать из своего дома.

– Ну да, ну да. Правда, если учесть одно маленькое обстоятельство, а именно тот факт, что прошлой ночью Михаил Евгеньевич убил своего отца, гражданина Соединенных Штатов Америки Сэма Голдберга, то картина немного меняется.

– Мишка? Убил Голдберга? Да вы с ума сошли. – Бизнесмен рассмеялся, хотя его хриплый смех прозвучал немного натужно. – Разумеется, он никого не убивал. Если бы вы лучше знали Михаила, то поняли бы, что он просто не в состоянии кого-либо убить.

– Игорь, давайте перестанем ходить вокруг и около, – устало попросил Макаров. С каждым мгновением ситуация не нравилась ему все больше. То, что он называл ментовской интуицией, кололось, чесалось и свербело где-то в районе желудка. – Ответьте мне на простой вопрос: вы, как лучший друг Михаила Евгеньевича, знали о том, что несколько лет назад он обратился к своему биологическому отцу с просьбой помочь в лечении матери Ларисы Евгеньевны?

– Знал, – с вызовом ответил бизнесмен. – Я с самого детства все про Мишку знал. О том, что у него отец живет в Америке, он мне рассказывал еще в те годы, когда хвастаться этим было не принято. Тетя Лариса, впрочем, никогда особо не скрывала, потому и по службе не продвинулась, работала простой учительницей в школе всю жизнь, английский преподавала. Замуж она так и не вышла, сыну отчество записала по своему отцу, так в советские годы все делали. В свидетельстве о рождении у Мишки в графе «отец» стоял прочерк.

– Что было потом?

– Когда у тети Ларисы нашли рак, было уже поздно что-то предпринимать. Ей могла помочь только операция за границей, очень дорогая и без особых гарантий. Я помог Мишке найти клинику в Германии, которая бралась попробовать, но нужны были деньги, много денег. Конечно, я был готов дать немного, но у меня основная сумма вложена в бизнес, к тому же мы присматривались к этой усадьбе, поэтому мой скромный вклад погоды не делал. Тогда Мишка и придумал обратиться к своему отцу.

– Откуда он знал, что Сэм Голдберг – обеспеченный человек?

– Незадолго до этого Мишка собрал о нем сведения – просто хотел выяснить, жив ли Голдберг, где живет, чем занимается. Он вовсе не собирался пользоваться этой информацией. Но потом заболела тетя Лариса, и он решил отступить от своих принципов.

– И что, когда деньги пришли, было уже поздно? Лариса Евгеньевна умерла, поэтому Михаил Евгеньевич открыл на эти деньги свою гостиницу? Он не хотел, чтобы Голдберг об этом узнал, и убил его?

– Послушайте. – Игорь Арнольдович начал сердиться, его глаза за стеклами очков сузились. – Я вам русским языком объясняю, что Мишка никого не убивал. Да и нечего ему было скрывать – гостиница эта выстроена на мои деньги, потому что Голдберг ничего ему не дал. Ни доллара. И тетя Лариса умерла, потому что отправить ее в клинику в Германию Мишка не смог. Он так до сих пор себе этого и не простил – жил как в аду эти два года, считая, что не смог спасти мать. В состоянии вы это понять или нет?

Он почти кричал, вены на шее вздулись, руки сжались в кулаки. Макарову казалось – еще чуть-чуть и бизнесмен его ударит.

– Подождите, но этого не может быть, – вмешалась в разговор Даша. – Сэм сказал мне, что перевел на лечение Жаворонка крупную сумму и еще послал ценную вещь на память.

– Да соврал он. – Из Игоря Арнольдовича как будто выпустили воздух, теперь он выглядел размякшим и еле стоящим на ногах. – Денег пожалел, а потом его совесть заела, вот и отправился в далекую Россию – страну медведей, чтобы перед смертью грех искупить. А вам соврал, потому что правду сказать стыдно было.

– Перед смертью?

– Да не цепляйтесь вы к словам! Когда человеку восьмой десяток, а живет он эгоистом и отшельником, которого ничего не интересует, кроме ублажения себя любимого, нет-нет да и о душе подумаешь. И к Мишке не цепляйтесь, не убивал он никого. Он и так в последнее время опрокинутый ходил. Сначала узнал, что этот гад, папочка его, будет здесь жить, чуть с ума не сошел. Потом рассказ этот душещипательный услышал, а утром про убийство стало известно. Это ж никакая психика не выдержит! А убивать он не убивал.

– Но тем не менее тело Сэма Голдберга уже почти сутки лежит в спальне с ножом в груди. – Макаров тоже начал злиться. – Ваш друг – не институтка, а вы так трогательно за его душевную организацию переживаете. Давайте-ка одевайтесь, вместе найдем вашего Мишку да зададим ему несколько вопросов. В том числе и такой: кто так сильно захотел отомстить за него Сэму Голдбергу, что пошел на убийство? Судя по горячности, с которой вы защищаете Михаила, можно подумать, что это вы.

– Да господь с вами! – Игорь Арнольдович слабо махнул рукой и начал натягивать ботинки. – А Мишку действительно надо найти. Не нравится мне все это, честное слово.

Они вышли на крыльцо, и Макаров остановился, чтобы прикурить. Итак, убить Сэма Голдберга могли три человека: владелец усадьбы, его друг или жена Татьяна.

Глава десятая

Михаила Евгеньевича нигде не было. Несмотря на поздний час, Женя обошел все номера и опросил постояльцев, когда они видели владельца усадьбы в последний раз. Получалось, после того как вышел из бани, тот словно в воду канул. Ни на кухне, ни в гостиной, ни на веранде не удалось найти никаких следов. Пропал только его знаменитый островерхий брезентовый дождевик, тот самый, в котором прошлой ночью он возвращался в дом, когда его увидела Даша. На всякий случай осмотрели туалеты, кладовки и технический подвал – пусто.

К поискам присоединилась всерьез обеспокоенная Татьяна. Женщина чуть не плакала, но Женя настоял на том, чтобы осмотреть их с Михаилом дом, тоже от подпола до чердака. Даше было неловко, но она понимала, что это правильно. Нет, в своем доме Михаил Евгеньевич не прятался. Его машина стояла на месте. Не было только телефона, большого фонаря и дождевика.

Дом Игоря Арнольдовича тоже обыскали, тщетно. Залитая дождем беседка встретила их унылой темнотой, в мангале блестела промокшая зола, пустая будка несуществующих охранников словно дремала за дверью, заскрипевшей тонко и протяжно.

– Надо сказать Мише, чтобы смазал, – тихонько сказала за Дашиной спиной Татьяна, словно зарубку на память сделала.

Искали вчетвером – Даша, Женя, Татьяна и Игорь Арнольдович. Всем остальным еще раз строго-настрого наказали не выходить из своих комнат и не отпирать двери.

– Вы их от Миши бережете? – Голос Татьяны еле слышно шелестел во влажном воздухе. – Так это лишнее, он мухи не обидит. И мне кажется, это ему, наоборот, беда грозит.

– Разберемся, – коротко ответил Женя.

Когда стало ясно, что на территории гостиницы хозяина нет, решили сходить к озеру. На этом настояла Татьяна – Женя был уверен, что Михаил Евгеньевич сбежал, уйдя в город пешком: не привлекая внимания, перешел реку вброд и теперь отсиживается в безопасном месте, где до него, как он считает, не доберется полиция. Место это, разумеется, наверняка известно и жене и другу, так что вычислить и задержать беглеца – вопрос времени.

– Пожалуйста, давайте сходим на озеро, – умоляла Татьяна. Лицо ее блестело от капель воды, и в темноте было не ясно, слезы это или дождинки.

Она выглядела такой измученной, что Даша встала на ее сторону.

– Да, давайте дойдем до озера. Тут же недалеко.

Женя окинул ее сердитым взглядом – конечно, ему ужасно не хотелось снова тащиться куда-то по холоду. Сегодня он достаточно измучился и продрог, и сердце Даши наполнялось нежностью и тревогой, когда она думала об этом, но Татьяна… Было понятно, что она не сдастся, потащится на озеро одна, и бог его знает, к чему это может привести.

– Женя, я очень тебя прошу, давай сходим. Это же недолго! Мы за пятнадцать минут обернемся.

Пробормотав что-то очень похожее на витиеватое ругательство, Макаров натянул поглубже капюшон куртки.

– Сапоги надень, а то ботинки, поди, уже насквозь мокрые.

Боясь спугнуть удачу, Даша беспрекословно сбегала в дом и натянула чьи-то сапоги, стоящие в коридоре. Рядом с ними, небольшими, аккуратными, стояли мужские, заляпанные рыжей мокрой глиной. Интересно, кто это бросил их здесь, не вымыв? Впрочем, думать об этом было некогда. Замотавшись шарфом потуже, Даша снова выскочила во двор и присоединилась к ожидавшей ее небольшой экспедиции.

По тропинке к озеру шли молча. Даша чувствовала, что за сегодняшний день устала так, словно разгрузила несколько вагонов. Прошлая жизнь, в которой развод, одиночество, ссоры с мамой, покупка новой квартиры и ремонт казались большими, практически неразрешимыми проблемами, сейчас была далеко-далеко, словно в дымке. Казалось, все это случилось с Дашей десять лет назад. Не верилось, что она приехала в усадьбу только вчера.

По лицу Жени она видела, что он тоже смертельно устал, причем не столько физически, сколько от свалившегося на него груза ответственности за жизни людей, внезапно отрезанных от цивилизации бурным потоком реки, обрушившим мост. Он не был виноват в том, что убили Сэма, но Даша знала: Женя все равно винит себя в том, что случилось. А уж из-за того, что убийца до сих пор не задержан, просто ест поедом. Ей очень хотелось ему помочь, только она не знала как.

Тропинка, ведущая по мокрой траве и разъезжающейся под ногами глине, закончилась, и они вышли на песчаный берег, пустынный и тихий. Озеро чуть слышно набегало на белую кромку песка, и Даша совершенно не вовремя подумала, как здесь должно быть красиво летом.

Женя и Игорь Арнольдович достали фонари. Два круглых пятна пробежали по пляжу, разгоняя черноту. В их неровном желтом свете на глаза попадались неровные камни, палки, а также забытое кем-то, видимо неугомонными Санькой и Федей, пластиковое ведро.

При воспоминании о мальчишках Даша невольно улыбнулась: они были забавные и славные, а что шумные и шебутные, так им же наверняка просто скучно сидеть взаперти. Дети – это, вообще, счастье, и когда-нибудь они у нее тоже обязательно будут. Мальчик и девочка. Денис не хотел детей, считал, что им еще рано вешать на себя такую обузу, и Даша шла у него на поводу, кретинка. Сколько лет потеряно впустую! Ее детям, если бы она родила их сразу после замужества, могло бы быть столько же лет, сколько сейчас Саньке и Феде, это их пластиковое ведро валялось бы сейчас на осеннем пляже, и…

Ее мысли были прерваны коротким возгласом Жени.

– Так, а это у нас что такое?

Он присел на корточки и внимательно разглядывал что-то на песке в свете фонаря. Даша подошла поближе, вгляделась, но ничего не увидела: просто песок – мокрый, расчерченный какими-то непонятными полосами, в центре гладкий, а по краям продавленный. Тащили что-то?

– Что там? – издали спросил Игорь Арнольдович.

Татьяна подбежала и тоже присела рядом.

– Следы волочения, – ответил Женя, и Даша похвалила себя за догадливость. – Ну-ка, Даша, встань вот тут и свети сюда, – он сунул ей в руки фонарь. – Игорь, а вы идите со мной.

Ничего не поняв, Даша послушно выполнила поручение. Человеком она была ответственным, а Женю и вовсе была готова слушаться беспрекословно.

– Ага. Вот тут это было.

– Что? – Даша уже изнемогала от любопытства. Впрочем, оно было не легким и веселым, а тяжелым и болезненным, тревожным.

– На границе с линией песка трава примята. Здесь стояли два человека, а потом один упал, и его поволокли вон туда. – Женя махнул рукой влево, где в отдалении стоял большой деревянный сарай, от которого в воду уходил длинный деревянный пирс. – Татьяна, что там?

– Лодочный сарай. – У женщины клацнули зубы. – Там несколько виндсерфов у нас, летом отдыхающие пользуются, и лодка.

– Металлическая или деревянная? – деловито уточнил Женя. – Получается, сюда и по воде можно добраться, не только по суше?

– Лодка резиновая, надувная, только выбраться отсюда по воде нельзя – летом Миша ее из воды вытаскивал и об камни порезал, а заклеить все руки не доходили. Зачем, если сезон заканчивался и машина всегда под рукой?

– Как мы видим, не всегда, – пробормотал Женя и коротко скомандовал: – Пошли!

Они быстро дошли до сарая, запертого на большой амбарный замок. Правда, в свете фонаря было видно, что дужка замка не защелкнута, а просто вставлена в одну из крепких навесных петель. Сарай был открыт.

– Игорь, оставайся снаружи с дамами. Ты за них головой отвечаешь, – скомандовал Женя и дернул на себя дверь, отворившуюся с громким противным скрипом.

Даша зажмурилась, словно из сарая могли выскочить чудовища и напасть на Женю. Ей казалось, что с закрытыми глазами она простояла вечность, хотя на самом деле прошло минуты две, не больше. Послышался шорох. Она распахнула глаза и увидела, что ее мужчина появился на пороге. Лицо у него было мрачное.

– Так, Татьяна, вам сюда лучше не заходить, – глухо сказал Макаров. – Даша, побудь с ней. Игорь, пойдем, подсобишь.

– Что? – выкрикнула Татьяна. Ее крик, жалкий, отчаянный, словно завис в воздухе, а потом полетел над озером, повторяясь гулким эхом. – Что там?

Даша взметнулась и повисла у нее на руке, не давая сделать ни шагу, обняла, прижала к себе, баюкая, словно ребенка. Не зная деталей, она была уверена – произошло что-то непоправимое.

Снова исчез в сарае Женя, за ним скрылся Игорь Арнольдович и сдавленно вскрикнул внутри, бормоча проклятия и ругательства. Женщины ждали, оставшись вдвоем, минуту, вторую, третью. Время тянулось невыносимо медленно, и Даша все баюкала и баюкала Татьяну, которая поскуливала у нее на груди, как щенок, потерявший хозяина.

Подошел Игорь Арнольдович, присел перед ними на корточки, взял в свои ладони холодные Татьянины руки.

– Танюша. – Он откашлялся, словно слова застревали у него в горле, обдирая его до крови. – Танечка. Нет больше Миши. Мы его из петли вынули, но сделать уже ничего нельзя. Таня, он умер.

– Не-е-е-ет! – не закричала, а скорее завыла Татьяна, и этот страшный крик понесся над ночным озером, которое теперь казалось Даше равнодушным и оттого злым. – Нет, этого не может быть! Он не мог оставить меня одну-у-у-у!

Она вырвалась из рук Даши, оттолкнула Игоря Арнольдовича и побежала к сараю, поскальзываясь на мокром песке. Появившийся на пороге Женя молча посторонился, словно признавая право Татьяны увидеть тело мужа, кивнул Игорю, чтобы тот не оставлял женщину одну, а сам подошел к застывшей соляным столбом Даше и крепко ее обнял, защищая от всех житейских невзгод.

– Все плохо, да? – тихо спросила она.

– Хуже не придумаешь. Теперь у нас два трупа, что доказывает мою полную профнепригодность.

– Ничего это не доказывает, – горячо сказала Даша. – Ты же не нанимался сюда в охранники. Скажи, Михаил Евгеньевич повесился? Не вынес чувства вины из-за убийства Сэма или испугался, что ты вот-вот его вычислишь?

– Я бы тоже так подумал, – медленно сказал Женя, – если бы не эти следы на песке. Завтра утром их уже не будет, все смоет дождь. Нам просто повезло, что мы пришли на пляж сегодня, а не несколько часов спустя. Если бы мы нашли тело утром, я бы первый сказал, что убийца Голдберга наложил на себя руки, дело закрыто. Но мы пришли сейчас, поэтому я со всей ответственностью заявляю, что Михаила убили. А это значит, убийца Сэма по-прежнему на свободе.

– Женя, я боюсь, – сказала Даша и заплакала. – Если это не Михаил Евгеньевич, то кто? У него был мотив: Сэм – его отец. У других такого мотива нет. Да и зачем тогда убивать самого Михаила – замести следы, как ты только что сказал? Утром его нашли бы повесившимся и решили, что он не вынес угрызений совести?

– Или поэтому, или он догадался, кто убийца. Не забывай, что он с кем-то разговаривал на пляже перед смертью. Он встретился с убийцей и что-то ему сказал, видимо, очень опасное.

– Но что именно? – Даша и сама чувствовала, как жалобно, почти жалко звучит ее голос.

Обнимавший ее мужчина поднял голову и задумчиво посмотрел на выходящего из сарая Игоря Арнольдовича, поддерживавшего шатающуюся Татьяну.

– Знаешь, что интересно, – сказал он еле слышно, – Голдберг в разговоре с тобой уверял, что ответил на просьбу своего внебрачного сына и перевел значительную сумму на лечение Жаворонка. А Игорь рассказал нам, что Михаил этих денег не получал, отец отказал в его просьбе, и Лариса Евгеньевна умерла, не получив нужного лечения. Понимаешь, что это значит?

– Нет, – честно призналась Даша.

– Это значит, что деньги Голдберга получил кто-то другой. И тот самый дорогостоящий подарок, который прошлой ночью твой американец увидел на ком-то из присутствующих.

– Да, ты из-за этого сделал стойку на кольцо Маргариты и серьги Кати, но они оказались ни при чем.

– Ага, только кроме кольца и серег в первый вечер на одном из гостей была еще одна очень дорогая вещь.

– И что же это?

– Запонки, – выдохнул Женя прямо ей в ухо и устремил острый, практически орлиный взгляд на подошедшего к ним Игоря Арнольдовича.

Тот был бледен, зубы стиснуты, на щеках перекатывались желваки.

– Что ж теперь делать? – спросил он.

– Запрем сарай, чтобы никто там не наследил. Мы, конечно, и сами изрядно постарались, но все же. Затем вы отведете Татьяну в ваш дом – именно в ваш, а не в ее. Даша пойдет с вами, а я позвоню своим коллегам и присоединюсь к вам. Я думаю, что до утра мы как раз успеем во всем разобраться.

– А в чем тут разбираться? – горько спросила Татьяна. Она не плакала, только мелко дрожала. – Я думала, Миша раньше на себя руки наложит, сразу, когда Ларисы не стало. Он очень мать любил, она главным человеком в его жизни была. Я знала, но не обижалась. Мы же с ним очень поздно поженились, всего-то пять лет назад. Он такой типичный маменькин сынок был, кроме мамы, ни в ком не нуждался. Он мне рассказывал, что Лариса всех его девушек отваживала – ревновала. Потому и первый брак его распался. А меня приняла. Я же старше Миши, так что, почитай, вторая мама. Уж как я старалась ее заменить, особенно после смерти! А не смогла.

– Танька, ты считаешь, что это Мишка отца убил, а потом в петлю полез? – изумленно спросил Игорь Арнольдович.

– Нет, что ты! Отца он не убивал. Мишенька никого никогда бы пальцем не тронул. Божий он человек. Был, – она снова тихо заплакала. – А вот потери отца не пережил, да.

Они уже вернулись во двор и стояли теперь на пороге дома, в котором жил бизнесмен. Тот достал ключи, отпер дверь и посторонился, пропуская женщин вперед.

– Татьяна, ваш муж действительно никого не убивал, – медленно сказал Женя. – И себя он не убивал тоже. Не знаю, будет ли вам от этого легче, но это правда. Михаила лишил жизни убийца его отца.

– И вы знаете, кто это? – напряженно спросил Игорь Арнольдович.

– Знаю, – просто ответил Женя и втолкнул бизнесмена в коридор. – И вот что, уважаемый! Покажите-ка мне ваши замечательные запонки.

* * *

В глазах Игоря Арнольдовича он не видел страха, только недоумение и злость. Странно – убийца всегда боится. В этом Макаров был уверен, потому что много раз видел этот разъедающий душу страх, предательски плещущийся в глазах. Разоблачат. Поймают. Накажут. И все окажется зря – и в первую очередь взятый на душу грех.

Бизнесмен, которого он толкнул, сидел на полу коридора и бесстрашно смотрел на возвышающегося над ним Макарова.

– Погоди, ты что, считаешь, что это я? Американца? И Мишку тоже? Да ты с ума сошел!

– Мы с вами на брудершафт, кажется, не пили, – сообщил Макаров. – Я попросил показать мне запонки, в которых вчера вы пришли на ужин. Если я не ошибаюсь, они у вас с бриллиантами.

– Не ошибаетесь. – Игорь Арнольдович встал с пола. – Только я не понимаю, почему вас это так интересует.

Он сходил в спальню, вынес небольшую коробочку, снял крышку и протянул Макарову. Даша тоже подошла и, вытянув голову, посмотрела: на сафьяновой подкладке лежали две золотые запонки с довольно крупными бриллиантами, полыхали хищным огнем, норовя запустить солнечного зайчика в глаза. Макаров моргнул.

В бриллиантах он не понимал ровным счетом ничего, но даже ему, полному профану и нищеброду, было понятно, что эти запонки никак не могли составлять пару часам Сэма Голдберга. Часы были старинными, основательными, тяжелыми, а запонки, безусловно, очень дорогими, но современными. Новодел, не антиквариат. Черт, неужели он опять ошибся!

– Я никого не убивал, – мягко сказал Игорь Арнольдович. – Ход твоих, прошу прощения, ваших мыслей мне понятен. Вы думаете, что я каким-то образом присвоил деньги, которые отец перевел Мишке на лечение тети Ларисы, а ему сказал, что тот ничего не посылал. А когда американец очутился здесь, то мне пришлось его убить в страхе перед неминуемым разоблачением. Так?

– Примерно так, – проскрежетал Макаров. Он злился на себя, очень сильно злился и ничего не мог с собой поделать. Опять «молоко», «зеро», «ноль». – Хотите сказать, что так быть не могло?

– Нет, почему же, могло, конечно, – легко согласился бизнесмен и обнял Татьяну, стоящую с бессильно опущенными руками. – Но так не было. Я знал, что Мишка решил попросить денег у своего биологического отца, которого нашел за пару лет до этого. Но, видите ли, в чем дело: тете Ларисе тогда уже поставили диагноз. Он был окончательный, и все деньги мира не могли ее спасти. Я это понимал, а Мишка нет. Точнее, он этого не принимал, а потому ему надо было что-то делать, чтобы не сойти с ума от бессилия. Письмо отцу было именно таким делом – бесполезным, но и безвредным. Поэтому отговаривать я его не стал, но глубоко в эту историю не вникал. Тетя Лариса была обречена – хоть с деньгами Голдберга, хоть без них. Никаких переговоров с американцем я не вел, денег не получал, ценных подарков в глаза не видел. Скорее всего, их вообще не было, Голдберг просто солгал.

– Нет, он говорил правду, – медленно сказала Даша, вмешиваясь в разговор. – Игорь Арнольдович, можно я уточню? Вы уже дважды сказали, что Михаил Евгеньевич нашел Сэма за некоторое время до того, как решился обратиться к нему за помощью. А как именно он его нашел?

– Понятия не имею. – Бизнесмен пожал плечами и забрал у Макарова запонки. – Мы с ним это не обсуждали. Как в таких случаях поступают? В архивы пишут или в Интернете копаются. Я не в курсе.

– Татьяна, а вы? – Даша повернулась к убитой горем женщине.

Та обреченно посмотрела на них:

– Да какое это сейчас имеет значение? Он юриста нанимал. Ну такого, специального, который занимается поиском пропавших людей.

– И как его звали?

– Я не знаю, – удивилась Татьяна. – Для Миши это было очень личным вопросом, он им сам занимался, меня не посвящал. Знаю только, что он нашел какого-то человека, который в течение трех месяцев предоставил ему полное досье на отца. Миша его хранил в большой папке, если хотите, я вам покажу.

– Конечно, хотим.

Она сбегала в свой дом за папкой, и Макаров с Дашей уселись перед камином, прямо на разложенной перед ним медвежьей шкуре, голова к голове. В папке не было ничего особенного, только крупная фотография Сэма, данные о принадлежащей ему недвижимости, адрес его офиса, электронная почта и телефон поверенного, который вел все дела Голдберга, короткая справка, в которой упоминалась умершая жена Клэр и дочь Дженни Голдберг, по мужу Штейнер. Ни малейшей зацепки, чтобы вычислить убийцу.

– Но здесь нет электронного адреса самого Сэма, – сказал Макаров, пробежав глазами досье. – Татьяна, вы знаете, как именно ваш муж попросил у отца денег?

– У Сэма не было электронной почты, – напомнила Даша. – Он вообще не признавал Интернет и все, что с ним связано. Со своим поверенным он связывался по телефону, а тот уже вел все дела.

– Получается, он написал этому поверенному? – Макаров требовательно смотрел на Татьяну. Та пожала плечами.

– Он не мог написать поверенному, – подумав, сказала Даша. – Тот же коренной американец, глупо рассчитывать, что он владеет русским языком. А Михаил Евгеньевич, насколько я понимаю, не знал английского?

– Нет, – твердо сказала Татьяна. – И это при том, что у него мама учительницей английского всю жизнь проработала! Миша очень болезненно относился к тому, что его отец бросил беременную мать. Я же говорю, Лариса Евгеньевна была для него всем! Он и английский наотрез отказался учить, немецкий выбрал. Хоть и немецкого не знал, сами знаете, как в наших школах учили, да и сейчас учат.

– Знаю, – кивнул Макаров, который тоже не говорил ни на одном иностранном языке. Сдались они ему! Если понадобится, переводчики есть. И этот, как его, гугл транслейт.

– Значит, когда Михаил Евгеньевич решился попросить денег, он, скорее всего, обратился за помощью к тому самому юристу, который нашел ему координаты Сэма! – воскликнула Даша. – Попросил связаться с поверенным. Тот так и сделал, только реквизиты для денежного перевода указал свои, а когда неожиданно получил деньги, решил не делиться с клиентом, а присвоить их. Думаю, в качестве почтового адреса была указана какая-нибудь абонентская ячейка, к которой у этого негодяя был доступ.

– Или негодяйки, – задумчиво сказал Макаров, – думаю, нам не стоит во второй раз попадать в гендерную ловушку. Юрист, к которому обратился Михаил, с одинаковой вероятностью мог быть и мужчиной и женщиной.

– Правильно. Тогда остается понять, кто из присутствующих в усадьбе – юрист! – воскликнула Даша. – Катя, я и Рита – нет. Анна – бывший врач, ныне владелица туристической фирмы. Настя – турагент, ты полицейский.

– Полицейский – тоже юрист, – заметил Макаров, откровенно ею любуясь.

– Несомненно, но вряд ли человеку, разыскивающему американского отца, пришло бы в голову обращаться в полицию. Да и английский у тебя хромает, – серьезно ответила она. – Кем работает твой Игнат?

– Школьным психологом, – усмехнулся Макаров. – Можешь вычеркивать.

– Хорошо, продолжаем. Паулина – домохозяйка, она вообще никогда нигде не работала, Ольга – учительница, да и вообще во время убийства Михаила Евгеньевича ее здесь уже не было.

– Остается одна Елизавета, – задумчиво сказал Макаров. – Конечно, сейчас она работает начальником отдела, юридического, замечу, в Газпроме, но пару лет назад вполне могла оказывать частные услуги.

– Нет, Елизавета не могла – это совсем другой психологический типаж. Не веришь мне, спроси своего друга-психолога. У нее синдром отличницы, она карьеристка до мозга костей. Такие всегда правы, все тонко замечают и делают только правильные выводы. Но на убийство она не способна. У нее для этого слишком холодный ум, а убийство – взрыв эмоций. Как ты понимаешь, это совсем не про Лизу.

– И тем не менее она ходит на занятия «Открытого театра», – не сдавался Макаров.

– Да потому и ходит, что Катина авторская методика позволяет каждому на сцене получить именно то, что ему не удается в повседневной жизни. Помнишь, у Окуджавы: «Господи, дай же ты каждому, чего у него нет». Но театр – это иллюзия, обман, самовнушение. Когда Лиза играет роль, она способна на перевоплощение и выброс эмоций, хотя, положа руку на сердце, у нее не очень хорошо получается. Но в реальной жизни – нет. Она никогда бы никого не убила. Это же может отрицательно сказаться на карьере!

У Макарова зачесалось в груди. То самое место, где жила интуиция, опять свербело и кололось, вызывая неудержимое желание откашляться.

– Ты только что сказала что-то очень важное, – сказал он. – Только я никак не могу вспомнить, что именно.

Даша растерянно молчала, по всей вероятности, не видя в своих словах ничего особенного.

– Про театр? – наконец спросила она.

– Нет. Не про театр. Про Елизавету Мучникову.

Внезапно лицо его просветлело.

– Черт, – сказал он и взъерошил волосы на затылке. – Черт, черт, черт. Кажется, все сходится. Дашка, если бы только знала, какая ты молодец!

Даша во все глаза смотрела на него.

– Ты что, понял, кто убил Сэма и Михаила Евгеньевича? – наконец спросила она.

– Да, понял. И мне стыдно, что я не догадался с самого начала.

– И я тебе помогла? – В ее голосе звучало недоверие.

Его же Макаров без труда читал в глазах стоящих рядом Татьяны и Игоря Арнольдовича.

– Еще как.

– Но чем?

– Ты сказала, что такие люди, как Елизавета Мучникова, всегда правы, потому что все подмечают и делают правильные выводы. Она и в этот раз сделала правильный вывод – с самого начала вычислила убийцу.

Три пары глаз смотрели на него – две с опаской, одна с тревогой.

– Ты хорошо себя чувствуешь, Женя? – спросила Даша. – Может быть, тебе лучше отдохнуть? Давайте поспим до утра. Утро вечера мудренее.

– Не понимаешь? – Макаров засмеялся, чувствуя себя легко, как это всегда бывало после раскрытия сложных дел. Будто тяжелая ноша упала с плеч и теперь валялась под ногами разбитая на мелкие, совершенно неопасные осколки. – Вы все не понимаете? Хорошо, я вам сейчас все объясню, только мне нужно кое-что проверить. Игорь, у тебя есть ноутбук с Интернетом?

Теперь он перешел с бизнесменом на «ты», но тот не возражал, просто подошел к каминной полке, взял с нее небольшой макбук и без лишних вопросов протянул Макарову.

Тот снова опустился на звериную шкуру, откинул крышку, пальцы проворно забегали по клавиатуре, набирая одному ему понятный запрос. Через три минуты он захлопнул крышку и поднялся с пола:

– Да, все правильно. Так и есть.

– Женя. – Голос Даши дрожал от обиды. – Это нечестно! Ты должен немедленно все нам рассказать.

Макаров подошел, обнял ее и поцеловал крепко-крепко, так, что она задохнулась на мгновение.

– Ну, разумеется, я все вам расскажу, – сказал он. – Ты же мой напарник. Тем юристом, которого Сэм нанял, чтобы найти отца, и потом обратился к нему с просьбой написать письмо поверенному Голдберга, был Роман Маслов.

– Что-о-о-о? – воскликнула Даша. – Отец Саньки и Феди?

– Он, конечно, отец Саньки и Феди, но еще и юрист, который оказывает услуги по поиску пропавших людей. – Макаров снова поднял крышку ноутбука и показал остальным экран, на котором был открыт сайт юриста Маслова. – Я практически убежден, что все было так.

Года три назад Михаил решил разыскать своего отца. Для этого он нанял московского юриста Романа Маслова, который за положенное вознаграждение собрал досье на Сэма Голдберга. Информацию он передал клиенту, однако запомнил, что Голдберг был крайне непубличным и закрытым человеком, и вся связь с ним шла только через одного человека – его поверенного.

Спустя некоторое время Лариса Евгеньевна, мама Михаила, тяжело заболела. Врачи не скрывали от обезумевшего от горя сына, что женщина обречена, но, чтобы не лишать его последней надежды, говорили что-то о дорогостоящем лечении за рубежом, на которое требовались огромные деньги.

Вот тут-то Михаил и решил обратиться за помощью к отцу. Для этого он снова связался с Масловым и попросил отправить письмо с рассказом о болезни Жаворонка, а также реквизиты, на которые можно было перечислить деньги на лечение. Реквизиты и обратный адрес Маслов подменил. Он уже знал, что Сэм Голдберг – миллионер, владеющий баснословным состоянием. И видел, что его клиент – человек несведущий и простодушный, обвести которого вокруг пальца очень легко.

Все получилось именно так, как задумал Маслов. На письмо о помощи Голдберг через поверенного ответил, деньги перевел, а заодно прислал дорогой подарок, как он написал в письме, «на память».

– Но у Маслова не было никаких драгоценностей, – перебила Даша. – Ни колец, ни серег, ни запонок.

– У него был портсигар, – мягко ответил Макаров. – Мы мимолетно видели его, когда выбежали на улицу на мальчишечий крик. Маслов достал из кармана куртки портсигар, тяжелый такой, массивный, прикурил и быстро спрятал вещицу в карман, словно не хотел, чтобы его видели, и досадовал, что проявил оплошность.

– Признаться, я и забыла об этом.

– И я тоже, тем более мы видели его пару секунд. Думаю, скоро мы сможем познакомиться с этой вещью повнимательнее и окажется, что она как нельзя лучше подходит к часам Сэма. Кстати, я практически убежден, что Саша Тихомирова их не брала и не прятала.

– Как? – поразилась Даша. – Она же была в комнате Сэма.

– Была и видела американца убитым. Пчак разглядела и, наверное, даже потрогала, а потом испугалась, что полиция найдет на ноже ее отпечатки пальцев, потому и в бега ударилась. А часы на самом деле забрал Маслов. Не мог пройти мимо очередного куша, тем более в паре с портсигаром за часы можно было выручить очень неплохую сумму. Забрал и спрятал в вазу. Думаю, что он был немало взбешен, когда выяснилось, что их там нашли его собственные дети.

– Да погоди ты, рассказывай по порядку, – с досадой сказал Игорь Арнольдович. – Маслов получил деньги и портсигар, а Мишке сказал, что отец отказал?

– Да, он сказал, что поверенный прислал категорический отказ Сэма Голдберга иметь дело с российскими родственниками. Лариса Евгеньевна умерла, а Михаил жил с чувством вины. Единственной его отдушиной была эта усадьба. Постепенно он начал отходить, оттаивать от своего горя, и тут появилась Даша, которая именно это место выбрала для проведения выездного тренинга по актерскому мастерству. А затем, спустя какое-то время, прислала в усадьбу список гостей, в котором Михаил Евгеньевич и обнаружил имя Сэма Голдберга.

– Он был в ужасе, и я тоже, – глухо сказала Татьяна. – Миша только начал забывать про весь этот кошмар и тут узнал, что его отец, негодяй, который не протянул руку помощи матери своего ребенка, приедет сюда, в этот дом. Он не знал, что делать, как себя вести. Он несколько ночей не спал, понимаете?

– Думаю, что он решил посоветоваться со своим юристом и позвонил Маслову, – продолжил свой рассказ Макаров. – Тот, естественно, испугался. Впрочем, причиной визита Голдберга могло быть что угодно. Разоблачения вполне можно было избежать, и Маслов принял решение снять единственную оставшуюся свободной комнату под предлогом того, что хочет уединиться здесь с женой. Я уверен, что он сказал правду: в последний момент сорвалась возможность оставить детей у бабушки, а потому они были вынуждены взять их с собой. Он приехал сюда, чтобы, на словах, оказать Михаилу Евгеньевичу поддержку, а на самом деле – как-то удержать ситуацию под контролем.

– Но Сэм тоже заметил портсигар, – выдохнула Даша. – Раз Маслов доставал его машинально, значит, и тут сплоховал. А Сэм узнал вещицу, понял, что человек, которого он ищет, здесь, в усадьбе, и именно поэтому на ужине рассказал нам свою историю. Но почему Михаил Евгеньевич не признался, что это он сын Жаворонка?

– Он был очень взволнован, – горько сказала Татьяна, – перед ним сидел его отец. Человек, которого так сильно любила Лариса. Он хотел после ужина переговорить с Сэмом и не смог. У него давление поднялось, и я уложила его в постель и дала лекарство. Это я убедила Мишу отложить разговор на завтра. Простить себя не могу – если бы не я, то они бы все выяснили тем же вечером, и все остались бы живы!

– Не кори себя. – Игорь Арнольдович притянул женщину к себе, погладил по голове. – Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется. Особенно когда рядом черный человек. Мишка взрослый мужик. Был. Сам мог решения принимать, а не под твою юбку прятаться.

– А Елизавета тут при чем? – спросила Даша у Макарова. – Почему тебе помогло то, что она всегда права?

– Она рассказала нам, что видела, как после ужина Маслов разговаривал с Голдбергом во дворе. Видимо, твой Сэм подошел к нему и сказал, что узнал портсигар. Конечно, Маслов чуть моложе, ему нет тридцати девяти, но люди могут выглядеть по-разному, к тому же ценная вещь могла быть перепродана. Он просто решил узнать у Маслова, как она у него оказалась. Роман увел его подальше, в темноту, и Елизавета, отправившаяся на прогулку, услышала часть разговора, в котором Голдберг пообещал спуститься в гостиную, когда все уснут.

– Человеком, которого я видела в окно, – медленно сказала Даша, – был не Михаил Евгеньевич. Это Роман выходил на улицу, накинув дождевик хозяина.

– Конечно. А выходил он за пчаком, который видел в беседке, когда Михаил Евгеньевич готовил ужин. Потом американец спустился на первый этаж, где призвал Маслова к ответу. Тот побоялся убивать в гостиной, куда мог спуститься кто угодно, а потому пообещал попозже прийти к Голдбергу в номер и все объяснить.

– Когда Сэм возвращался к себе, я выскочила на лестницу. Он начал рассказывать мне обо всем, и в какой-то момент Маслов, подслушивающий внизу, испугался, что я все пойму, и бросил чем-то тяжелым в стекло. Раздался страшный шум, все выскочили из своих комнат, и нам пришлось прервать разговор.

– Да я же с самого начала обратил внимание на то, что на звук разбившегося стекла выскочили на лестницу все, кроме Масловых. Когда я спросил об этом у Романа, он ответил: они решили, что шум их не касается. На самом же деле его дети и жена крепко спали. Думаю, он подпоил их снотворным, чтобы иметь возможность беспрепятственно выходить из номера. А сам он не вышел, потому что его там не было. Он разбил стекло и где-то спрятался. А потом дождался, пока все угомонятся, поднялся к ждавшему его Сэму и убил его.

– А Миша? – спросила Татьяна и снова заплакала. – Мишу он за что?

– Ваш муж не был глупым человеком, – мягко сказал Макаров. – Конечно, узнав про убийство отца, он растерялся. Даже хотел пойти и все мне рассказать, но вы его отговорили, Таня. Даша слышала, как вы умоляли его не влезать в расследование, чтобы ему не трепали нервы. Но смерть отца расстроила Михаила, и он пытался вычислить убийцу, не привлекая к себе внимания, разумеется. Он знал, что я ищу ребенка Сэма, и понимал, что рано или поздно выйду на него. Сначала он не подозревал в убийстве Романа, хотя тот и был единственным, кто знал, кто такой Сэм Голдберг на самом деле. В доме гостило много народу, и среди нас вполне мог оказаться убийца, который позарился на золотые часы. Но постепенно он обо всем догадался. Думаю, именно о своих подозрениях он и хотел с тобой поговорить, Игорь. Но не успел, потому что на улице его подстерег Маслов, как-то убедил дойти до озера и там убил.

– Я разорву этого подлеца собственными руками! – Игорь Арнольдович сжал руки в кулаки. – Убить двух человек и из-за чего? Из-за денег! Тьфу! Их гораздо проще заработать.

– Вам, может, и проще, но люди разные, – философски заметил Макаров. – А разрывать никого не надо. Есть Уголовный кодекс, который предусматривает для господина Маслова вполне достойное наказание. Завтра починят дорогу и сюда приедут мои коллеги, которым мы его и сдадим. А пока пошли, если хочешь, можешь присутствовать при задержании. Татьяна, мы найдем, где его запереть до утра?

– Найдем, – кивнула женщина и вытерла лицо рукавом кофты. – И да, Евгений, спасибо вам.

– Вам не за что меня благодарить, – резко сказал Макаров, подошел, взял ее руки в свои и склонил голову в почтительном поцелуе. – Если бы я догадался раньше, ваш муж, возможно, был бы жив.

– Вы не бог, – тихо ответила Татьяна. – Все мы – не боги. Единственное, что мы можем, – это стараться жить по совести. Жаль, что по уму не всегда выходит – грехи не дают, и наши и отцов. У Миши, к примеру, не получилось. Да что уж теперь об этом говорить.

Эпилог

Колокольный звон плыл над усадьбой. Переславль-Залесский славился своими храмами, которых здесь было больше, чем в любом другом городе России. «Бом-бом-бом-бом» – ликовали колокола.

Придерживая двумя руками белоснежную фату, Даша задрала голову и посмотрела вверх, словно пытаясь разглядеть что-то в улетающем ввысь колокольном звоне. Над ней было только небо, синее-синее, какое бывает только в ясный морозный январский день, и шпиль колокольни, как будто нанизывающий небо на себя, не давая ему улететь.

Даша опустила глаза и увидела ласково улыбающееся лицо мужа. Он всегда смотрел на нее чуть насмешливо, как на ребенка, но ее это не обижало. Идея венчаться принадлежала ему и сначала испугала Дашу, которая боялась всего необратимого.

– Ты что, не понимаешь, это же на всю жизнь, – шепотом сказала она.

– Так и ты у меня на всю жизнь, – серьезно ответил Макаров, и даже смешинки из его глаз куда-то пропали. – Или сомневаешься?

Даша не сомневалась ни капельки, потому что точно знала: Евгений Макаров – лучшее, что случилось с ней за всю жизнь. И вот сейчас стояла перед старинным храмом, в котором они только что обвенчались, и было в этом что-то пугающее и прекрасное одновременно.

– Вы едете или нет? – закричал от стоящей поодаль машины Игнат. – Нас, между прочим, в усадьбе ждут! Татьяна звонила, сказала, что все уже готово, не дай бог, остынет.

– Уже идем! – заорал в ответ Женя.

Одетый в черный костюм и белоснежную рубашку с бабочкой, он был чудо как хорош и при этом не похож на себя обычного. Даша то и дело смотрела на него – любовалась.

Лучший друг ее мужа тоже был в черном костюме с бабочкой и держал за руку небесной красоты девушку в белом платье и фате – Настю. Это Игнат придумал, чтобы их с Макаровым свадьбы прошли в один день, а Женя настоял, чтобы непременно в Переславле, где они с Дашей встретились.

Отмечать было решено в усадьбе. За столы и угощение отвечала Татьяна, а это означало, что приготовлено все будет на высшем уровне, просто пальчики оближешь. Ей помогал Игорь Арнольдович, которого Макаров позвал в шаферы. Они с бизнесменом, незаметно для себя, крепко сдружились, и Даше это нравилось. Игорь был классным мужиком и надежным другом.

Она знала, что в Татьяну он страстно влюблен, но та, принимая знаки внимания, от более тесных отношений отказывалась из-за траура по мужу. В глубине души Даша надеялась, что рано или поздно у них все-таки сладится, и искренне желала счастья обоим.

Ее свидетельницей согласилась стать Екатерина Холодова, и Даша радовалась этому обстоятельству самозабвенно, считая актрису главным человеком в своей жизни – после Макарова, конечно. Ольга, Илья и Саша Тихомировы тоже были здесь. «Трудный ребенок» сегодня вела себя прилично, даже подошла поздравить со свадьбой, а в храме, Даша видела, в ее глазах стояли слезы.

Паулина прислала букет цветов и дюжину бутылок шампанского, а вот Лиза Мучникова приехала сама, несмотря на всю свою газпромовскую занятость. Правда, чуть не опоздала, в самый последний момент подбежала, неуклюже клюнула в щеку, пожала руку Макарову, поздравила Игната и Настю.

– Анна мне написала, что Дженни наконец-то отошла от смерти отца. Оказывается, он все-таки оставил свое состояние именно ей. Часть на благотворительность отправил, конечно, но здание на Манхэттене теперь принадлежит ей, – шепнула она Даше. – Я считаю, что это справедливо.

– Иногда люди примиряются уже после смерти, – так же шепотом ответила Даша. – Но я рада, что у них все хорошо.

– А этот… Маслов… Его уже осудили?

Говорить про убийцу в день собственной свадьбы Даше ужас как не хотелось. Она знала, что следствие закончено, дело передано в суд, и не сомневалась, что Маслов, несмотря на всех своих адвокатов, получит по заслугам.

Кстати, американские адвокаты Дженни Штейнер свой хлеб ели не зря. И то, что портсигаром и часами Сэма Роман Маслов завладел незаконным путем, доказали в два счета. Забрать старинные предметы Дженни отказалась наотрез, и теперь они хранились у Татьяны как память о муже.

Колокола продолжали бить. Посигналил лимузин, который должен был отвезти две пары молодоженов в усадьбу. Макаров подхватил жену на руки и легким шагом понес к машине.

– Поехали быстрее, – шепнул он ей на ухо. – И знаешь что, ну их к лешему, этих гостей и все праздничные закуски! Я чертовски давно не был с тобой в жарко натопленной бане. Думаю, ты согласишься разыграть там для меня какой-нибудь актерский этюд.

Даша улыбнулась и, примирившись, чмокнула мужа в ухо. Она знала, что некоторым людям просто судьбой предначертано быть любимыми, счастливыми и жить с теми, с кем они хотят. По крайней мере, у нее получилось.

1

Подробнее читайте в романе Людмилы Мартовой «Туман над темной водой».

Content

Людмила Мартова
Лунная дорога в никуда

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Эпилог

1