Ннеди Окорафор

Кто боится смерти

NNEDI OKORAFOR

WHO FEARS DEATH

Публикуется с разрешения автора и ее литературных агентов, Donald Maass Literary Agency (США) при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия)

© 2010 by Nnedi Okorafor. All Rights Reserved

© Анна Савиных, перевод на русский язык, 2019

© Livebook Publishing Ltd, оформление, 2020

* * *

Часть первая

Становление

Глава первая

Лицо отца

В шестнадцать лет моя жизнь рухнула. Папа умер. У него было такое сильное сердце, а он умер. Может, из-за жара и дыма в кузне? Его и правда было невозможно отвлечь от работы, от ремесла. Ему нравилось гнуть и подчинять себе металл. Но работа, казалось, лишь придавала ему сил – в кузне он был счастлив. Что же его убило? Я по сей день не знаю точно. Надеюсь, не я и не то, что я тогда сделала.

Когда он умер, мама тут же выбежала из спальни и, рыдая, стала биться о стену. Тогда я поняла, что я изменюсь. Поняла, что больше никогда не смогу полностью контролировать внутреннее пламя. В тот день я стала другим существом, менее человекоподобным. Сейчас я понимаю: все, что было потом, началось тогда.

Церемонию проводили на окраине города, возле песчаных дюн. Был разгар дня, ужасная жара. Его тело лежало на куске толстой белой ткани, а вокруг – гирлянда из сплетенных пальмовых ветвей. Я встала на колени в песок рядом с его телом, чтобы проститься. Никогда не забуду его лицо. Оно больше не было Папиным. У Папы было темно-коричневое лицо с пухлыми губами. А у этого лица щеки впали, губы сдулись, а кожа была цвета серо-коричневой бумаги. Папин дух был где-то не здесь.

Шею сзади покалывало. Белое покрывало плохо защищало от невежественных и полных страха людских глаз. К тому времени за мной всегда все следили. Я стиснула зубы. Вокруг плакали и стенали коленопреклоненные женщины. Папу очень любили, несмотря на то что он женился на маме, у которой была я – ребенок-эву. Это ему давно простили – мол, даже великий человек может ошибиться. Сквозь стоны я слышала тихий мамин плач. Она потеряла больше других.

Пришла ее очередь прощаться. Потом его заберут на кремацию. Я в последний раз взглянула на его лицо. Подумала: «Я тебя больше не увижу». Я не была готова. Я моргнула и коснулась своей груди. Тогда все и случилось… когда я коснулась груди. Сначала это было похоже на зуд, как от щекотки. Но быстро разрослось во что-то большее.

Чем больше усилий я прилагала, чтобы встать, тем сильнее оно становилось и тем шире простиралось мое горе. «Нельзя, чтобы его забрали, – лихорадочно думала я, – в кузне еще столько металла. Он не закончил работу!» Ощущение разлилось по всей груди и дальше по телу. Я ссутулила плечи, чтобы удержать его. Затем начала оттягивать от людей вокруг. Я дрожала и скрежетала зубами. Меня наполняла ярость. «Ну не здесь! – думала я. – Не на Папиных похоронах!» Жизнь не хотела оставить меня в покое хотя бы ненадолго, не давала даже оплакать отца.

Рыдания сзади прекратились. Я слышала только легкий ветер. Это было очень жутко. Что-то было подо мной, в земле, а может, где-то еще. Вдруг меня придавило чувствами каждого, кто горевал по отцу.

Я инстинктивно схватила его за руку. Люди закричали. Я не обернулась. Слишком была сосредоточена на том, что должна сделать. Никто не пытался увести меня. Никто не трогал. Однажды во время редкой в сухой сезон грозовой бури в дядю моей подруги Луйю ударила молния. Он выжил, но без конца рассказывал, как почувствовал, будто его жестоко трясет изнутри. Я ощущала то же самое.

Я ахнула в ужасе. Я не могла отнять свою руку от Папиной. Я к нему приросла. Цвет моей кожи – песочный – стекал с ладони на его серо-коричневую руку. Холмик смешавшейся плоти.

Я закричала.

Крик застрял в горле, я закашлялась. Затем всмотрелась. Папина грудь медленно ходила вверх и вниз, вверх и вниз… он дышал! Я почувствовала одновременно отвращение и отчаянную надежду. Глубоко вдохнула и закричала: «Живи, Папа! Живи!»

Чьи-то руки схватили меня за запястья. Я тут же узнала, кто это. У него был сломан и забинтован палец. Если бы он не отпустил меня, я бы его покалечила еще сильнее, чем пять дней назад.

– Оньесонву, – сказал Аро мне в ухо, быстро убирая руки.

Как я его ненавидела. Но слушала.

– Он ушел, – сказал он. – Отпусти, тогда мы все сможем освободиться.

И я как-то… отпустила. Отпустила Папу.

Вокруг снова легла мертвая тишина.

Как будто мир на мгновение погрузился в воду.

Затем энергия, накопившаяся внутри меня, взорвалась. С головы слетело покрывало, и косы вырвались на волю. Всех и все отбросило назад – Аро, маму, семью, друзей, знакомых, незнакомых, накрытый стол, пятьдесят бататов, тринадцать больших плодов баобаба, пять коров, десять коз, тридцать кур и много песка. В городе на тридцать секунд вырубило электричество; из домов потом пришлось выметать песок, а компьютеры понадобилось чистить от пыли.

И снова тишина, как под водой.

Я посмотрела на свою руку. И когда попыталась отнять ее от Папиной – холодной, неподвижной, мертвой – руки, я услышала звук, как будто что-то отклеивалось. На его руке остался силуэт моей ладони из засохшей слизи. Я потерла пальцы. Слизь на них растрескалась и осыпалась. Я еще раз посмотрела на Папу. А затем упала на бок и потеряла сознание.

Это было четыре года назад. Здешние люди знают, что все это сделала я. Они хотят моей крови, собираются пытать меня, а затем убить. Что будет после того… я лучше промолчу.

Сегодня ты хочешь знать, как я стала тем, чем стала. Хочешь знать, как я здесь оказалась… Это долгая история. Но я тебе расскажу… Я тебе расскажу. Ты дурак, если веришь тому, что обо мне говорят. Я расскажу тебе мою историю, чтобы опровергнуть ложь. К счастью, даже длинный рассказ поместится в этот твой лэптоп.

У меня два дня. Надеюсь, времени хватит. Скоро меня догонит Оно.

Мать назвала меня Оньесонву. Это значит «Кто боится смерти?». Она хорошо меня назвала. Я родилась двадцать лет назад, в плохие времена. По иронии судьбы я выросла вдали от убийств…

Глава вторая

Папа

Только взглянув на меня, все видят, что я дитя изнасилования. Но когда меня впервые увидел Папа, он смотрел сквозь это. Это единственный человек, кроме мамы, который, можно сказать, полюбил меня с первого взгляда. Отчасти поэтому мне было так трудно отпустить его после смерти.

Это я выбрала Папу для мамы. Мне было шесть лет.

Мы с мамой только что поселились в Джвахире. До того мы кочевали. Однажды, бредя по пустыне, мама остановилась, словно услышала чей-то голос. Она часто вела себя странно, беседовала с кем-то. Потом сказала: «Тебе пора пойти в школу». Я была слишком мала, чтобы понять истинные причины. В пустыне я была вполне счастлива, но, когда мы поселились в городе Джвахир, моей площадкой для игр тут же стал базар.

В первые дни, чтобы быстро заработать, мама продала бóльшую часть своего сладкого кактуса. В Джвахире сладкий кактус ценится выше денег. Это изысканный деликатес. Мама сама научилась его выращивать. Видимо, она всегда знала, что вернется к людям.

Спустя несколько недель она посадила принесенные с собой саженцы и открыла ларек. Я помогала как могла. Носила и расставляла вещи, зазывала покупателей. За это она разрешала мне час в день бродить, где захочу. В пустыне в ясные дни я могла уйти от мамы на целую милю. Ни разу не потерялась. Базар был для меня мал. И все же там было на что посмотреть, а за каждым углом поджидали неприятности.

Я была счастливым ребенком. Люди при виде меня цокали языком, бурчали что-то и отводили взгляды. Но мне было все равно. Можно было гоняться за курами и ручными лисами, переглядываться с другими детьми, наблюдать за перепалками. Иногда песок под ногами был влажным от верблюжьего молока, иногда – жирным и пах пролитым душистым маслом пополам с золой от благовоний, а часто был перемешан с верблюжьим, коровьим или лисьим дерьмом. Здесь был очень затоптанный песок – там, в пустыне, он оставался нетронутым.

Мы прожили в Джвахире всего несколько месяцев, когда я нашла Папу. В тот судьбоносный день было жарко и солнечно. Уходя от мамы, я взяла с собой чашку воды. Первым делом мне захотелось пойти к самой странной постройке Джвахира: к Дому Осугбо. Меня всегда тянуло к этому большому квадратному зданию. Покрытое диковинными украшениями и символами, оно было самой высокой и единственной полностью каменной постройкой в Джвахире.

– Однажды я сюда войду, – сказала я, глядя на него. – Но не сегодня.

Я отважилась уйти от базара на неизученную территорию. В магазине электроники продавались уродливые восстановленные компьютеры. Такие небольшие черные и серые штуки с обнаженными платами и треснутыми корпусами. Мне стало интересно, чувствуют ли они себя такими же уродливыми, как выглядят. Я ни разу не прикасалась к компьютеру. Потянулась потрогать один.

– Та! – произнес хозяин из-за своего компьютера. – Не трожь!

Я отпила воды и пошла дальше.

Потом ноги принесли меня к пещере, полной огня и грохота. Белая саманная постройка была открыта. Внутри, в темноте, время от времени вспыхивал огонь. Наружу, словно из пасти чудовища, вырывался жар горячее ветра. Большая вывеска на фасаде гласила

КУЗНИЦА ОГУНДИМУ – ТЕРМИТЫ НЕ ЖРУТ БРОНЗУ, ЧЕРВИ НЕ ГЛОЖУТ ЖЕЛЕЗО

Я прищурилась, разглядывая в глубине дома высокого мускулистого мужчину. Его блестящая кожа почернела от сажи. «Как герой Великой книги», – подумала я. На нем были рукавицы, сотканные из металлических нитей, и черные очки, плотно подогнанные к лицу. Ноздри раздувались, когда он колотил по пламени гигантским молотом. Огромные руки сгибались при каждом ударе. Он мог бы быть сыном Огун, богини металла. В его движениях сквозила радость. «Но он, кажется, очень хочет пить», – подумала я. И представила, как горит его глотка, забитая пеплом. У меня оставалась вода. Полчашки. Я вошла в кузню.

Внутри было еще жарче. Однако я выросла в пустыне. Привыкла к сильному жару и холоду. Я с опаской посмотрела, как из-под молота сыплются искры. Затем со всем возможным уважением сказала:

– Ога, у меня есть для вас вода.

Он не ожидал услышать мой голос. А увидеть в своей кузне тощую девочку, которую люди зовут эву, ожидал еще меньше. Он поднял очки на лоб. Вокруг глаз, там, где не было сажи, кожа была темно-коричневой, как у мамы. «Белки его глаз слишком белые для того, кто весь день смотрит на огонь», – подумала я.

– Дитя, тебе нельзя здесь быть, – сказал он.

Я шагнула назад. У него был гулкий голос. Полный. Если бы этот человек говорил в пустыне, звери слышали бы его за несколько миль.

– Тут не так уж жарко, – сказала я. И подняла воду повыше: – Вот.

Я подошла поближе, помня о том, что я такое. На мне было зеленое платье, сшитое мамой. Ткань легкая, но закрыто было все, вплоть до лодыжек и запястий. Она и покрывало меня носить заставила бы, но духу не хватило.

Сейчас происходило нечто странное. Обычно люди сторонились меня, потому что я была эву. Но иногда меня обступали женщины.

– Кожа у нее, – говорили они друг другу, не обращаясь ко мне, – больно гладкая и тонкая. Как верблюжье молоко.

– А волосы необычные, пушистые, как облако сухой травы.

– А глаза как у пустынной кошки.

– Ани создает странную красоту из уродства.

– Когда дорастет до обряда одиннадцатого года, может, будет красавица.

– А толку-то в обряде? Никто на ней не женится.

И раздавался смех.

На базаре мужчины пытались схватить меня, но я всегда оказывалась шустрее, и умела царапаться. Научилась у пустынных кошек. Все это смущало мой шестилетний ум. И, стоя перед этим кузнецом, я боялась, что он тоже может счесть мои уродливые черты странно притягательными.

Я протянула ему чашку. Он взял ее и сделал долгий глубокий глоток, выпил все до капли. Я была высокой для своего возраста, но и он был огромным. Пришлось запрокинуть голову, чтобы увидеть его улыбку. Он выдохнул с большим облегчением и отдал мне чашку.

– Хорошая вода, – сказал он и вернулся к наковальне. – Для водяного духа ты слишком большая и уж точно слишком смелая.

Я улыбнулась и сказала:

– Меня зовут Оньесонву Убейд. А вас, Ога?

– Фадиль Огундиму, – он посмотрел на руки в рукавицах. – Я бы пожал тебе руку, Оньесонву, но рукавицы горячие.

– Это ничего, Ога, – сказала я. – Вы же кузнец!

Он кивнул.

– Как и мой отец, и его отец, и его отец и так далее.

– Мы с мамой только недавно здесь поселились, – брякнула я. И тут вспомнила, что уже поздно: – Ой, мне надо идти, Ога Огундиму!

– Спасибо за воду. Ты была права. Я хотел пить.

Потом я часто его навещала. Он стал моим лучшим и единственным другом. Если бы мать узнала, что я хожу к чужому мужчине, она бы меня побила и надолго запретила гулять одной. Ученик кузнеца, Джи, меня ненавидел и каждый раз это показывал, кривясь в отвращении, словно я – больное дикое животное.

– Не обращай на Джи внимания, – сказал кузнец. – Он умеет обращаться с металлом, но воображения ему не хватает. Прости его. Он дикарь.

– А вы думаете, что я нечистая?

– Ты прелестна, – сказал он, улыбаясь. – То, как ребенок зачат, не его вина и не его бремя.

Я не знала, что значит зачат, и не стала спрашивать. Он сказал, что я прелестна – не хватало еще, чтобы он взял свои слова назад. К счастью, Джи обычно приходил поздно, когда становилось прохладнее.

Вскоре я уже рассказывала кузнецу о жизни в пустыне. Я была мала и не понимала, что о таких скользких темах не надо болтать. Что мое прошлое, само мое существование – скользкая тема. В обмен он кое-что рассказывал мне о металлах, например, какие из них легко поддаются огню, а какие нет.

– Какая была ваша жена? – спросила я однажды.

На самом деле просто сболтнула. Меня больше интересовал маленький хлебец, который он мне купил.

– Ньери. Чернокожая, – он обхватил обеими руками свое бедро. – И с очень сильными ногами. Она была наездницей на верблюдах.

Я прожевала и проглотила хлеб.

– Правда?!

– Говорили, что она держится на верблюде за счет силы ног, но я-то знал. У нее был еще и дар.

– Дар чего? – спросила я, подавшись вперед. – Она ходила сквозь стены? Летала? Ела стекло? Превращалась в жука?

– Ты много читаешь, – засмеялся кузнец.

– Дважды прочла Великую книгу! – похвасталась я.

– Впечатляет, – сказал он. – Ну а моя Ньери понимала верблюжий язык. Верблюжий доктор – мужская работа, так она стала наездницей. И она не просто на них скакала. Она выигрывала скачки. Мы познакомились подростками. Поженились в двадцать лет.

– Какой у нее был голос?

– Страшный и прекрасный.

Я не поняла и наморщила лоб.

– Она была очень громкой, – пояснил он, откусывая от моего хлеба. – Много смеялась, когда радовалась, и много кричала, когда злилась. Понимаешь?

Я кивнула.

– Какое-то время мы были счастливы, – сказал он и умолк.

Я ждала, когда он продолжит. Я знала, что будет плохое. Но он просто смотрел на кусок хлеба, и я сказала:

– Ну? Что было дальше? Она тебя обидела?

Он усмехнулся, а я обрадовалась, хотя спрашивала всерьез.

– Нет, нет, – сказал он. – В день самой быстрой в ее жизни гонки случилось ужасное. Это надо было видеть, Оньесонву. Был финал скачек в честь Праздника Дождя. Она и раньше выигрывала эти скачки, но в тот день собиралась побить рекорд скорости на дистанции в полмили.

Он помолчал.

– Я стоял у финиша. Все там были. Земля была сырая после вчерашнего ливня. Надо было перенести гонку. Вот показался ее верблюд, он бежал своим прихрамывающим аллюром. Так быстро еще ни один верблюд не бегал, – он закрыл глаза. – Он оступился и… упал, – его голос сорвался. – В конечном счете, сильные ноги Ньери ее погубили. Они удержали ее верхом, и упавший верблюд раздавил ее своим весом.

Я ахнула, зажав рот руками.

– Если бы она упала с него, то выжила бы. Мы были женаты всего три месяца, – он вздохнул. – Ее верблюд отказался ее покинуть. Он всюду следовал за ее телом. Ее кремировали, а верблюд через несколько дней умер от горя. И еще несколько недель все верблюды в округе плевались и стонали.

Он надел рукавицы и вернулся к наковальне. Разговор был окончен.

Шли месяцы. Я приходила к нему раз в несколько дней. Я знала, что сильно рискую, скрывая это от мамы. Но была уверена, что дело того стоит. Однажды он спросил меня, как у меня дела.

– Ничего, – ответила я. – Вчера о вас говорила одна дама. Она сказала, что вы лучший кузнец на свете и какой-то Осугбо вам хорошо платит. Это хозяин Дома Осугбо? Мне всегда хотелось туда зайти.

– Осугбо – не человек, – ответил он, изучая кусок кованого железа. – Это группа джвахирских старейшин, которые поддерживают порядок. Главы нашего правительства.

– А… – что означает правительство я не знала и не хотела знать.

– Как поживает твоя мама?

– Хорошо.

– Я хочу с ней познакомиться.

Я нахмурилась и задержала дыхание. Если она о нем узнает, то отлупит меня так, как никогда еще не лупила, и я потеряю единственного друга. Зачем ему с ней знакомиться? Я вдруг почувствовала, что ревную маму. Но как я могу ему помешать? Я закусила губу и неохотно выговорила:

– Ладно.

К моему ужасу, он пришел к нам в палатку тем же вечером. Выглядел, однако, сногсшибательно – широкие белые штаны, белый кафтан. На голове белое покрывало. Одеться во все белое означало предстать пред кем-то с глубоким смирением. Обычно так делали женщины. Для мужчины это очень необычно. Он знал, как подступиться к маме. Сначала она его боялась и сердилась. Услышав о нашей с ним дружбе, она так отшлепала меня, что я убежала и проплакала несколько часов. И все же через месяц Папа и мама поженились. На следующий день после свадьбы она и я переехали в его дом. С тех пор все должно было идти прекрасно. И пять лет все было хорошо. Потом началось странное.

Глава третья

Прерванный разговор

Из-за Папы мы с мамой осели в Джвахире. Но даже если бы он не умер, я бы все равно оказалась здесь. Остаться в Джвахире мне было не суждено. Во-первых, я слишком непостоянна, во-вторых, меня толкало кое-что еще. С момента зачатия я была проблемой. Черным пятном. Проклятием. Я поняла это в одиннадцать лет, когда со мной случилась странная вещь. После нее маме наконец пришлось рассказать мне неприглядную историю моего зачатия.

Был вечер, и приближалась буря. Я стояла в проеме задней двери, глядя, как надвигается стихия, и тут, прямо у меня на глазах, в мамином саду, большой орел напал на воробья. Рухнул на него с неба и улетел с ним в когтях. С воробьиного трупика упали три окровавленных коричневых пера. Они приземлились в мамины помидорные грядки. Когда я подобрала одно из перьев, прогремел гром. Я растерла кровь между пальцами. Не знаю, зачем я это сделала.

Кровь была липкой. И сильно пахла медью, будто я ею облилась. Я зачем-то наклонила голову, прислушиваясь, принюхиваясь. «Здесь что-то происходит», – подумала я. Небо потемнело. Поднялся ветер. И принес… другой запах. Странный запах, который я с тех пор стала узнавать, но никогда не смогу описать. Я вдыхала его, и что-то стало происходить в моей голове. Я думала убежать в дом, но не хотелось нести туда это, что бы это ни было. А потом я уже не могла шевельнуться, даже если бы захотела. Послышался гул, потом возникла боль. Я закрыла глаза. Внутри моей головы возникли двери – стальные, деревянные, каменные. Было больно оттого, что эти двери с треском открывались. Из них дул горячий ветер. Мое тело чувствовало себя странно, словно при каждом движении я могла что-то сломать. Я упала на колени, меня рвало, свело каждую мышцу. Затем я перестала существовать… и я не помню ничего – даже темноты.

Было ужасно…

Следующее, что я помню: я вишу высоко в ветвях гигантского дерева ироко, которое растет в центре города. Голая. Идет дождь. Я испытываю унижение и стыд, которые сопровождали меня все детство. (Разве удивительно, что и гнев тоже всегда им сопутствовал?) Я задерживаю дыхание, стараясь не плакать от шока и страха. Ветка, за которую я цеплялась, была скользкой. И я не могла отделаться от ощущения, что я только что внезапно умерла, а потом вернулась к жизни. Но тогда это было не так важно. Как же я буду слезать?

– Придется прыгать! – крикнул кто-то.

Внизу стояли отец и какой-то мальчик, державший корзину над головой. Я плотнее обхватила ветку, стиснув зубы от злости и стыда. Папа протянул мне руки.

– Прыгай!

Я долго не решалась, думая: «Не хочу больше умирать». Потом заплакала. И, чтобы отогнать последующие мысли, прыгнула.

И Папа, и я повалились на землю, усыпанную плодами ироко. Я поднялась на ноги и прижалась к Папе, пытаясь спрятаться, пока он снимал рубашку. Я скорей в нее завернулась. Раздавленные фрукты под дождем пахли сильно и горько. Нам пришлось долго отмывать с кожи запах и лиловые пятна. Папина одежда была вконец испорчена. Я огляделась. Мальчик исчез.

Папа взял меня за руку, и мы пошли домой в потрясенном молчании. Я брела сквозь дождь, изо всех сил пытаясь держать глаза открытыми. Так устала. Казалось, мы идем целую вечность. «Я так далеко ушла? – подумала я. – Что… как?» Когда мы дошли до дома, я остановила Папу у двери.

– Что произошло? – спросила я наконец. – Как ты узнал, где меня искать?

– Давай просто тебя высушим, – сказал он мягко.

Когда мы открыли дверь, мама выбежала навстречу. Я повторяла, что все в порядке, но это было не так. Я снова впадала в забытье. Я пошла к себе в комнату.

– Пусть идет, – сказал Папа маме.

Я заползла в постель и на этот раз провалилась в здоровый глубокий сон.

– Вставай, – сказала мама своим шепчущим голосом.

Прошло несколько часов. Глаза мои слиплись, а все тело болело. Я медленно села, потирая лицо. Мама подтащила стул ближе к кровати.

– Я не знаю, что с тобой случилось, – сказала она, отводя взгляд. Даже тогда я не была уверена, что она говорит правду.

– Я тоже не знаю, мам.

Я вздохнула, растирая затекшие руки и ноги. Кожа все еще пахла плодами ироко.

Она взяла меня за руки.

– Я расскажу тебе один раз и больше не буду, – сомневаясь, она покачала головой, и сказала себе: – Ох, Ани, ей всего одиннадцать.

Затем вскинула голову, и на ее лице появилось знакомое мне выражение. Прислушивающееся. Она прищелкнула языком и кивнула.

– Мама, что…

– Солнце стояло высоко в небе, – сказала она своим тихим голосом. – Освещало все. Тогда они и пришли. Когда большинство женщин – те из нас, кто был старше пятнадцати, – беседовали в пустыне. Мне было около двадцати лет…

Воины нуру дождались времени уединения, когда женщины океке ушли в пустыню и жили там семь дней, воздавая почести богине Ани. «Океке» означает «сотворенные». У людей океке кожа цвета ночи, потому что их создали до наступления дня. Они были первыми. Позднее, когда много всего случилось, пришли нуру. Они спустились со звезд, и поэтому кожа у них цвета солнца. Эти имена, должно быть, появились в мирное время, ведь всем известно, что океке рождены быть рабами нуру. Давным-давно, в эпоху Старой Африки, они совершили нечто ужасное, и Ани их так наказала. Это написано в Великой книге.

Хотя Наджиба с мужем жили в маленькой деревушке океке, где рабов не было, она знала свое место. Любой человек из этой деревни, живи он в Семиречье, всего в пятнадцати милях к востоку, где жизнь была богаче, провел бы свой век в услужении нуру.

Большинство довольствовалось старой мудростью: «Глупа та змея, что мечтает стать ящерицей». Но однажды, тридцать лет назад, группа мужчин и женщин океке в городе Зин отвергла ее. Им надоело. Они восстали, они стали требовать и отказались подчиняться. Их гнев дошел до соседних городов и деревень Семиречья. Эти океке дорого заплатили за свои притязания. Вообще-то все океке, как всегда бывает при геноциде. С тех пор это то и дело повторялось. Тех бунтовщиков, которых не вырезали, оттесняли на восток.

Наджиба уткнулась головой в песок, закрыв глаза и обратив все внимание внутрь себя. Она улыбалась, беседуя с Ани. В десять лет она вместе с отцом и братьями начала торговать солью на соляных дорогах. И с тех пор полюбила открытую пустыню. Она всегда любила путешествовать. Она улыбнулась шире и сильнее уткнулась головой в песок, не обращая внимания на голоса молящихся вокруг женщин. Наджиба рассказывала Ани, что они с мужем сидели на днях под открытым ночным небом и видели, как с неба упали пять звезд. Говорят, сколько падающих звезд увидят муж с женой, столько детей у них будет. Она засмеялась про себя. Она понятия не имела, что смеется в последний раз за долгое-долгое время.

– Мы небогаты, но отец гордился бы мной, – говорила Наджиба своим глубоким голосом. – В наш дом вечно наметает песку. Компьютер мы купили старый. Наш водоуловитель собирает вдвое меньше воды из облаков, чем должен. Снова началась резня, и недалеко от нас. У нас пока нет детей. Но мы счастливы. И я благодарю тебя…

Урчание мотороллеров. Она подняла голову. Целая процессия, и у каждого из-за сиденья торчит оранжевый флаг. Не меньше сорока. А до деревни много миль. Наджиба и остальные ушли четыре дня назад, пили воду и ели только хлеб. Значит, они не просто одни – они слабы. Она сразу поняла, что это за люди. «Как узнали, где нас искать?» – удивилась она. Пустыня уже несколько дней как стерла все следы. Ненависть в конце концов пришла и к ней в дом. У них была тихая деревня, крошечные, но добротные дома, маленький, но изобильный рынок, и событий крупнее свадьбы там не случалось. Это было милое, безобидное местечко, скрытое ленивыми пальмами. До сих пор.

Пока мотороллеры окружали женщин, Наджиба оглянулась туда, где была деревня. И застонала, слово от удара в живот. Черный дым поднимался в небо. Богиня Ани не удосужилась сказать женщинам, что пришла их смерть. Что пока они утыкали лбы в песок, их детей, мужей, родных убивали, а дома жгли.

На каждом мотороллере сидел мужчина, на нескольких вместе с мужчиной была женщина. Их солнечные лица закрывали оранжевые покрывала. Дорогую военную форму – песочного цвета штаны и рубахи, кожаные ботинки, – наверное, обработали погодным гелем, чтобы не нагревалась на солнце. Наджиба, раскрыв рот, смотрела на дым и вспоминала, что муж всегда мечтал о погодном геле для работы на пальмовой плантации. Он не мог его себе позволить. «И никогда не сможет», – подумала она.

Женщины океке с криками разбегались в разные стороны. Наджиба кричала так громко, что из легких ушел весь воздух, а глубоко в горле что-то оборвалось. Позже она поняла, что это был голос, покидавший ее навсегда. Она побежала прочь от деревни. Но нуру обогнули их по широкой дуге, загоняя обратно, как диких верблюдов. Женщины океке дрожали от страха, их длинные фиолетово-голубые одежды трепетали на ветру. Мужчины нуру слезли с мотороллеров, женщины нуру держались сзади. Они сжимали кольцо. И тогда началось насилие.

Всех женщин океке – юных, зрелых, старых – изнасиловали. Много раз. Мужчины не уставали, словно были заколдованы. Излившись в одну женщину, они были сразу готовы излиться в другую, и еще, и еще. В процессе они пели. Женщины нуру смеялись, тыкали пальцами и тоже пели. Они пели на общем языке сайпо, чтобы океке понимали.

Кровь океке течет как вода,

Заберем их добро, опозорим их предков.

Сокрушим их тяжкой рукой,

Сгоним их с тощей земли.

С нами сила Ани,

А вас мы сотрем в пыль,

Грязные рабы, Ани вас наконец убила!

Наджибе пришлось хуже всех. Других женщин били, насиловали, а потом насильники отходили, давая им передышку. Однако мужчина, который взял Наджибу, оставался с ней. С ним не было женщины нуру, никто не смотрел и не смеялся. Он был высокий и сильный, как бык. Зверь. Покрывало прятало его лицо, но не его ярость.

Он схватил Наджибу за толстые черные косы и оттащил от остальных на несколько футов. Она пыталась встать и бежать, но он быстро оседлал ее. Она перестала биться, увидев его нож… блестящий и острый. Мужчина смеялся, разрезая им ее одежду. Она смотрела в его глаза – единственное, что было видно на лице. Глаза были золотисто-карие и злые, их уголки подергивались.

Прижав ее к земле, он достал из кармана устройство, похожее формой на монету, и поставил рядом. С помощью таких устройств люди следят за временем, за погодой, хранят в них файлы Великой книги. У этого был записывающий механизм. Открылся глаз маленькой черной камеры, со щелчком и жужжанием началась запись. Мужчина запел, воткнув нож в песок рядом с головой Наджибы. Два больших черных жука сели на рукоять.

Он раздвинул ей ноги и вошел в нее, продолжая петь. А между песнями произносил слова на языке нуру, которых она не понимала. Жгучие, жалящие, рычащие слова. Вскоре в Наджибе вскипела ярость, и она стала плеваться и рычать в ответ. Он схватил ее за шею, взял нож, направил его кончик прямо ей в левый глаз и держал так, пока она не унялась. Затем он запел громче и вошел еще глубже.

В какой-то момент Наджиба перестала что-либо чувствовать, потом оцепенела, потом затихла. От нее остались только два наблюдающих глаза. В какой-то степени она всегда была такой. В детстве она упала с дерева и сломала руку. Несмотря на боль, она спокойно встала, оставила испуганных друзей, дошла до дома и нашла мать, а та отвела ее к подруге, умевшей вправлять сломанные кости. Эта особенность поведения Наджибы бесила ее отца каждый раз, когда ее били за плохое поведение. Как бы он ее ни шлепал, она не издавала ни звука.

– У этого ребенка беспардонный алуши![1] – так отец всегда говорил маме. Но в своем обычном хорошем настроении отец хвалил эту часть Наджибы, часто повторяя: – Выпускай алуши на волю, дочка. Смотри и запоминай!

Теперь ее алуши – ее бесплотная сущность, способная заглушать боль и наблюдать, – вышла вперед. Ее мозг записывал все события, как то устройство у мужчины. Каждую подробность. Мозг отметил, что, когда мужчина пел, его голос звучал красиво вопреки словам песни.

Все длилось около двух часов, хотя Наджибе показалось, что прошло полтора дня. Она запомнила, что солнце прошло по небу, закатилось и снова взошло. Прошло много времени – вот что важно. Нуру пели, смеялись, насиловали, убили нескольких женщин. Затем ушли. Наджиба лежала на спине, одежда распахнута, истерзанный и избитый живот подставлен солнцу. Она прислушивалась к дыханию, стонам, плачу и, спустя некоторое время, услышала тишину. Она была рада.

Затем он услышала, как Амака кричит: «Вставайте!» Амака была на двадцать лет старше Наджибы. Она была сильной и часто говорила от имени всех женщин деревни.

– Все вставайте! – сказала она, спотыкаясь. – Поднимайтесь!

Она подходила ко всем женщинам по очереди и пинала их:

– Мы мертвы, но мы не станем умирать тут. Во всяком случае, те, кто еще дышит.

Наджиба лежала не шевелясь. Она слышала, что Амака пинает женщин и тянет их за руки. Она надеялась притвориться мертвой и обмануть Амаку. Она знала, что ее муж мертв, а даже если нет – он никогда к ней больше не прикоснется.

Мужчины нуру и их женщины сделали то, что сделали, не ради того, чтобы помучить и опозорить. Они хотели зачать эву. Такие дети – не плод запретной любви между нуру и океке и не ноа-океке, родившиеся светлокожими. Эву – дети насилия.

Женщина океке ни за что не убьет зачатое дитя. Она пойдет даже против мужа, чтобы сохранить жизнь ребенку в утробе. Однако обычай гласит, что дитя – это дитя отца. Эти нуру посеяли отраву. Океке, родившая дитя-эву, повязана с нуру своим ребенком. Нуру стремились разрушить семьи океке до основания. Наджибе не было дела до их жестокого плана. В ней не зародилось никакое дитя. Она хотела только умереть. Когда Амака добралась до нее, одного пинка хватило, чтобы Наджиба закашлялась.

– Наджиба, ты меня не обдуришь. Вставай, – сказала Амака.

Левая половина ее лица была сине-фиолетовой. Левый глаз заплыл и не открывался.

– Зачем? – спросила Наджиба одними губами.

– Потому что так надо, – Амака протянула руку.

Наджиба отвернулась.

– Дай мне умереть до конца. Детей у меня нет. Так будет лучше.

Наджиба чувствовала тяжесть в утробе. Если встать на ноги, все семя, закачанное в нее, выльется наружу. От этой мысли она поперхнулась, повернула голову набок и зашлась в сухой рвоте. Когда желудок успокоился, Амака все еще стояла рядом. Она сплюнула на землю рядом с Наджибой. Плевок был красным от крови. Амака попыталась поднять Наджибу. Живот жгла боль, но тело оставалось обмякшим и тяжелым. В конце концов раздосадованная Амака бросила ее руку, плюнула еще раз и двинулась дальше.

Женщины, решившие жить, кое-как поднялись и потащились в деревню. Наджиба закрыла глаза, чувствуя, как кровь сочится из пореза на лбу. Вскоре опять стало тихо. «Покинуть это тело будет просто», – подумала она. Она всегда любила путешествовать.

Она лежала там, пока лицо не сгорело на солнце. Смерть шла медленнее, чем хотелось. Она открыла глаза и села. С минуту глаза привыкали к яркому солнцу. Потом она увидела тела и лужи крови, которую пил песок, как будто женщин принесли в жертву пустыне. Она медленно встала, дошла до своего мешка и подняла его.

– Оставь меня, – сказала Тека через несколько минут, потому что Наджиба трясла ее.

Из пяти женщин, лежавших на песке, только Тека оказалась живой. Наджиба тяжело опустилась рядом с ней. Потерла кожу на голове, которая болела оттого, что напавший на нее мужчина так грубо тащил ее за волосы. Посмотрела на Теку. Ее тугие косички были покрыты коркой песка, а лицо при каждом вздохе кривилось в гримасе. Наджиба медленно встала и попыталась поднять Теку.

– Оставь меня, – повторила та, сердито глядя на Наджибу.

Наджиба так и сделала. Она поплелась в деревню, лишь по привычке двинувшись в этом направлении. Она молила Ани послать кого-нибудь, кто убьет ее, например, льва или еще нуру. Но не такова была воля Ани.

Деревня горела. Дома тлели, сады были уничтожены, мотоциклы полыхали. На улицах лежали тела. Многие обгорели до неузнаваемости. Во время таких рейдов солдаты нуру брали самых сильных мужчин океке, связывали, обливали керосином и поджигали.

Наджиба не увидела ни мужчин, ни женщин нуру – ни живых, ни мертвых. Деревня стала легкой добычей: беспечная, уязвимая, не осознающая опасности. «Дураки», – подумала она. Женщины рыдали на улицах. Мужчины плакали возле своих домов. Дети слонялись кругом в растерянности. Было удушающе жарко, жар шел и от солнца, и от горящих домов, от мотороллеров и людей. На закате будет новый исход на восток.

Добравшись до дома, Наджиба тихо позвала мужа по имени. Затем она обмочилась. Жгучая моча потекла по израненным бедрам. Половина дома была в огне. От сада ничего не осталось. Мотороллер горел. Но Идрис, ее муж, сидел на земле, обхватив голову руками.

– Идрис, – снова тихо произнесла Наджиба.

«Я вижу призрак, – подумала она. – Ветер подует, и он развеется». На его лице не было крови. И хотя синие штаны были выпачканы песком, а подмышки синего кафтана потемнели от пота, он был цел. Это был он, не призрак. Наджибе захотелось сказать: «Ани милосердна» – но это было не так. Богиня совсем не была милосердной. Ведь, хотя ее муж уцелел, Ани убила Наджибу, оставив ее живой.

Увидев ее, Идрис вскрикнул от радости. Они бросились друг другу в объятия и замерли на несколько минут. От Идриса пахло потом, тревогой, страхом и обреченностью. Чем пахла она сама, Наджиба не смела думать.

– Я мужчина, но мог лишь прятаться, как ребенок, – сказал Идрис Наджибе на ухо. И поцеловал в шею.

Она закрыла глаза, мечтая, чтобы Ани убила ее на месте.

– Ты сделал как было лучше, – прошептала Наджиба.

Затем он отстранил ее, и Наджиба поняла, что все кончено.

– Жена, – сказал Идрис, глядя на ее распахнутые одежды, открывающие лобковые волосы, израненные бедра, живот. – Прикройся! – он стянул нижние края ее платья. Его глаза увлажнились: – П-прикройся же, о! – лицо его исказила боль, он схватился за бок. Шагнул назад. Снова, щурясь, взглянул на Наджибу, а затем затряс головой, словно отгонял что-то: – Нет!

Наджиба просто стояла, а ее муж отступил, выставив руки перед собой.

– Нет, – повторил он.

Из его глаз текли слезы, но лицо ожесточилось.

Побледнев, он смотрел, как Наджиба вошла в горящий дом.

Войдя, она не обратила внимания на жар и звуки трескающегося, лопающегося и умирающего дома. Она методично собрала вещи, немного денег, спрятанных ею, горшок, водоуловитель, игру, подаренную давным-давно сестрой, фото улыбающегося мужа и тряпичный мешочек с солью. Соль хорошо иметь при себе, когда уходишь в пустыню. Единственная фотография ее покойных родителей сгорела.

Наджиба не собиралась жить долго. Для себя самой она стала тем алуши, который, по словам отца, всегда жил в ней – пустынным духом, любящим забредать далеко. Придя в деревню, она надеялась, что ее муж выжил. Найдя его, она надеялась, что он окажется другим. Но он был океке. Зачем она только надеялась?

Она умела выживать в пустыне. Ее научили этому ежегодные отлучки туда с женщинами и путешествия по Соляному пути с отцом и братьями. Она умела пользоваться водоуловителем, собирать конденсат для питья. Умела ловить лисиц и зайцев. Знала, где искать черепах, ящериц и змеиные яйца. Знала, какие кактусы можно есть. И ей было не страшно, ведь она уже была мертва.

Наджиба шла и шла, ища место, где можно дать телу умереть. «Через неделю», – решила она, устраивая лагерь. «Завтра», – думала, продержавшись неделю. Как только она поняла, что беременна, о смерти речи уже не шло. Но для себя она осталась духом-алуши, который управлял ее телом и пользовался им, как мы управляем компьютером. Она ушла на восток, подальше от городов нуру, поближе к пустошам, где жили океке в изгнании. По ночам, лежа в палатке, она слышала, как женщины нуру смеялись и пели неподалеку. Она беззвучно кричала им, чтобы они пришли и прикончили ее, если смогут. «Я оторву вам груди! – кричала она. – Я выпью вашу кровь и напитаю ей того, кто растет во мне!»

Во сне она часто видела мужа Идриса, он стоял и печально смотрел на нее. Идрис нежно любил ее два года. Проснувшись, она смотрела на его фотографию, чтобы вспомнить, как он выглядел. Потом и это перестало помогать.

Несколько месяцев Наджиба жила в неопределенности – живот рос, роды приближались. Когда ей было нечем заняться, она садилась и смотрела в пустоту. Иногда играла в «Мрачные тени», раз за разом выигрывая, набирая все больше очков. Иногда разговаривала с ребенком внутри себя.

– Мир людей жесток, – говорила она. – Но пустыня прекрасна. Алуши, ммуо – все духи мирно в ней живут. Когда ты родишься, тебе тут тоже понравится.

Она кочевала, пускаясь в путь в прохладное время суток, избегая городов и деревень. Когда она была на пятом месяце, скорпион ужалил ее в пятку. Нога распухла, болела, Наджибе пришлось пролежать два дня. Но потом она встала и пошла дальше.

Когда наконец начались схватки, ей пришлось признать: то, что она все эти месяцы твердила себе, – неправда. Она – не алуши, рожающий дитя алуши. Она одинокая женщина в пустыне. Охваченная ужасом, она лежала в палатке на тонкой подстилке, одетая в истрепанную ночную рубашку – единственную одежду, вмещавшую ее раздавшееся тело.

Тело, которое она наконец признала своим, взбунтовалось. Яростно сжимаясь и растягиваясь, оно словно боролось с невидимым чудовищем. Наджиба ругалась и кричала от натуги. «Если я здесь умру, то и ребенок умрет в одиночестве, – думала она в отчаянии. – Дети не должны умирать одни». Она взяла себя в руки. И сосредоточилась.

Спустя час ужасных схваток ее алуши проснулся. Она расслабилась, отступила и стала наблюдать, позволив телу делать то, для чего оно предназначено. Спустя несколько часов появился ребенок. Наджиба могла поклясться, что он запищал, еще не выйдя наружу. Очень сердито. С той минуты, как он родился, Наджиба поняла, что он не любит сюрпризов и не отличается терпением. Она перерезала пуповину, завязала ее и прижала дитя к груди. Девочка.

Баюкая ее, Наджиба в страхе наблюдала, как из нее самой течет и течет кровь. В голову лезли непрошеные воспоминания о том, как она лежала на песке, а из нее сочилось семя. Теперь она снова была человеком и стала восприимчивой к этим воспоминаниям. Она усилием прогнала их и сосредоточилась на сердитом ребенке у себя на руках.

Через час, который она просидела, вяло раздумывая, не умрет ли от кровопотери, кровотечение замедлилось и остановилось. Она заснула, держа ребенка на руках. А когда проснулась, то смогла встать. Казалось, внутренности сейчас выпадут между ног, но стоять она могла. Она внимательно осмотрела дочь. У нее были пухлые губы и высокие скулы Наджибы, но узкий прямой нос, принадлежащий кому-то, кого Наджиба не знала.

И глаза, ох, ее глаза. Они были золотисто-карие – его глаза. Словно он глядел на нее сквозь дитя. Кожа и волосы ребенка были странного оттенка – как песок. Наджиба знала про такое явление, свойственное только детям, зачатым при изнасиловании. Говорится ли об этом в Великой книге? Она не знала точно. Она не так уж усердно ее читала.

У нуру желто-коричневая кожа, узкие носы, тонкие губы и коричневые либо черные волосы, похожие на гриву холеного коня. У океке темно-коричневая кожа, широкие ноздри, толстые губы и густые черные волосы, как шкура овцы. Никто не знает, почему дети-эву выглядят так, как выглядят. Они не похожи ни на океке, ни на нуру, а похожи на пустынных духов. Через несколько месяцев на щеках ребенка проступят характерные веснушки. Наджиба заглянула дочке в глаза. Затем прижала губы к ее уху и произнесла ее имя. «Оньесонву», – повторила она. Так правильно. Ей хотелось кричать в небо: «Кто боится смерти?» Но увы, у Наджибы не было голоса, она могла лишь шептать. «Однажды Оньесонву скажет свое имя как нужно», – подумала она.

Наджиба медленно дошла до водоуловителя и надела на него мешок. Включила. С громким шипением он, как обычно, охладил воздух вокруг себя. Оньесонву проснулась и заплакала. Наджиба улыбнулась. Обмыв Оньесонву, она помылась сама. Затем попила и поела, не без труда покормив Оньесонву. Малышка не понимала, как брать грудь. Пора было идти. Родовая кровь привлечет диких зверей.

На несколько месяцев Наджиба сосредоточилась на дочери. Это заставило ее заботиться и о себе. Но было кое-что еще. «Она сияет как звезда. Она моя надежда», – думала Наджиба, глядя на свое дитя. Оньесонву была шумной и капризной, когда бодрствовала, но спала она так же истово, давая матери время для дел и отдыха. Это были мирные дни для матери и дочери. Однажды Оньесонву заболела лихорадкой и ни одно лекарство Наджибы не помогало. Надо было искать целителя. Девочке было четыре месяца. Они недавно прошли мимо города океке под названием Дилиза. Пришлось вернуться. Впервые за год с лишним Наджиба приблизилась к другим людям. Базар располагался на окраине города. Горячая Оньесонву капризничала за спиной матери.

– Не волнуйся, – сказала Наджиба, спускаясь по песчаной дюне.

Наджибе стоило много сил не подпрыгивать при каждом звуке или когда кто-то мимоходом касался ее руки. Она склоняла голову, когда с ней здоровались. Пирамиды томатов, бочонки фиников, горы подержанных водоуловителей, бутылки с маслом для жарки, ящики с гвоздями – элементы мира, к которому они с дочерью не принадлежали. У Наджибы оставались деньги, взятые из дома, они были в ходу и здесь. Она боялась спрашивать дорогу, так что на поиски целителя ушел целый час. Он был низкого роста, с гладкой кожей. В его небольшом шатре стояли коричневые, черные, желтые и красные склянки с жидкостями и порошками, связки каких-то стеблей и корзины с листьями. Воздух был сладким от горевших благовоний. Оньесонву слабо пискнула за спиной.

– Добрый день, – сказал целитель, кланяясь Наджибе.

– Мой… мой ребенок болен, – настороженно сказала она.

Он сдвинул брови.

– Громче, пожалуйста.

Она похлопала себя по горлу. Он кивнул, подходя ближе:

– Как вы потеряли?..

– Не меня. Ребенка.

Она распеленала Оньесонву и прижала к себе под взглядом лекаря. Он попятился, и Наджиба едва не заплакала. Он реагировал на ее дочь почти так же, как ее муж – на нее саму.

– Она?..

– Да.

– Вы кочуете?

– Да.

– Одни?

Наджиба сжала губы.

Он заглянул ей за спину и сказал:

– Скорей. Дай я осмотрю ее.

Осматривая Оньесонву, он спросил Наджибу, что она ест – ни она, ни младенец не выглядели истощенными. Он дал ей закупоренную бутылочку с розовым веществом.

– Давай ей по три капли каждые восемь часов. Она крепкая, но, если ты не будешь ей это давать, она умрет.

Наджиба вынула пробку и понюхала. Пахло сладким. Что бы это ни было, оно было смешано со свежим пальмовым соком. Лекарство стоило треть всех ее денег. Она дала Оньесонву три капли. Та всосала жидкость и снова заснула.

Остаток денег Наджиба потратила на покупку припасов. В деревне говорили на другом диалекте, но все же она могла объясняться и на сайпо, и на океке. Она лихорадочно закупалась, а вокруг стали собираться зрители. Ей хватило решимости не убежать обратно в пустыню сразу после покупки лекарства. Дочке нужны были бутылочки и одежки. Наджибе – компас, карта и новый нож для мяса. Купив мешочек фиников, она развернулась и обнаружила, что стоит перед стеной из людей. В основном мужчин – там были и старые, и молодые. Большинство – возраста ее мужа. Опять то же самое. Только на этот раз она была одна, а угрожавшие ей мужчины были океке.

– Что такое? – тихо спросила она.

Она чувствовала, как Оньесонву возится за спиной.

– Чей это ребенок, мамаша? – спросил юноша лет восемнадцати.

Дочка снова шевельнулась, и Наджибу внезапно охватила ярость.

– Я тебе не мамаша! – огрызнулась она, жалея, что ее голос не слышен.

– Это твой ребенок, женщина? – спросил старик таким голосом, словно он десятки лет не пил холодной воды.

– Да. Она моя! Ничья больше.

– Ты не можешь говорить? – спросил мужчина, переглядываясь с тем, кто стоял рядом. – Она открывает рот, но ни звука не слышно. Ани забрала ее поганый язык.

– Этот ребенок – нуру! – сказал кто-то.

– Она моя, – прошептала Наджиба как можно громче.

Голосовые связки напряглись, она почувствовала вкус крови.

– Подстилка нуру! Тффийя! Иди к своему мужу!

– Рабыня!

– Эву принесла!

Для этих людей резня на Западе была не столько фактом, сколько историей. Она ушла дальше, чем думала. Эти люди не хотели знать правду. Они следили за тем, как мать с ребенком ходят по базару. Останавливались, судачили, говорили скверные слова, которые становились тем сквернее, чем дольше они судачили. Они разозлились и раззадорили себя. В конце концов они обступили Наджибу и ее ребенка-эву. Осмелели и почувствовали свою правоту. И наконец напали. Когда первый камень ударил Наджибу в грудь, она была слишком потрясена, чтобы бежать. Было больно. Камень бросили по-настоящему, не для острастки. Когда второй попал в бедро, на нее хлынули воспоминания годичной давности – о том дне, когда она умерла. Тогда о нее колотились не камни, а мужское тело. Когда третий камень ударил в щеку, она поняла, что если не убежит, то дочь погибнет.

Она бежала так, как надо было бежать в тот день, когда напали нуру. Камни лупили ее по лопаткам, шее и ногам. Она слышала, как кричит и плачет Оньесонву. И Наджиба бежала – пока не вырвалась в пустыню, в безопасность. Замедлила шаг только на третьей дюне. Они, наверное, решили, что прогнали ее умирать. Будто женщина с ребенком не может выжить в пустыне.

Отойдя от Дилизы на безопасное расстояние, Наджиба развернула дочку. Ахнула и зарыдала. Камень попал ей в лоб над бровью, из раны текла кровь. Малышка размазывала ее по лицу. Оньесонву сопротивлялась, когда Наджиба держала ее крошечные ручки. Рана была неглубокой. Всю ночь, хотя Оньесонву и спала хорошо – лекарство подействовало, – Наджиба проплакала.

Шесть лет она растила Оньесонву одна, в пустыне. Та росла сильным и буйным ребенком. Любила песок, ветрá и пустынных тварей. Хотя Наджиба могла только шептать, она смеялась и улыбалась, слыша крики Оньесонву. Когда дочка прокричала слова, которым ее научила Наджиба, она поцеловала ее и обняла. Так Оньесонву научилась пользоваться голосом, хотя никогда его не слышала.

А голос у нее был красивый. Она научилась петь, слушая ветер. Часто вставала лицом к открытой пустыне и пела ей. Иногда, если она пела вечером, издалека прилетали совы. Они садились на песок и слушали. Это был первый знак, что дочь Наджибы – не просто эву, что она необычная, особенная.

На шестой год Наджиба стала понимать: ее дочери нужны другие люди. В душе она знала: кем бы ни суждено стать этому ребенку, он сможет им стать только в цивилизованном обществе. Так что она, пользуясь картой, компасом и звездами, повела дочь к людям. И какой же город сулил больше надежд ее девочке с кожей песочного цвета, чем Джвахир, в переводе – Дом золотой женщины?

Джвахирская легенда гласит, что семьсот лет назад жила на свете огромная женщина племени океке, вся из золота. Отец отвел ее в дом для толстения, и через несколько недель она стала толстая и красивая. Она вышла замуж за богатого юношу, и они решили поселиться в большом городе. Однако в пути она устала, ведь она так много весила (была очень толстой и к тому же вся из золота), – так устала, что ей пришлось лечь на землю.

Золотая женщина не смогла встать, и паре пришлось остаться жить там. Плоское место, которое осталось там, где она лежала, назвали Джвахир, а те, кто там поселился, процветали. Город построили очень давно те океке, что первыми покинули запад. Предки джвахирцев и впрямь были особенными людьми.

Наджиба молилась, чтобы ей никогда не пришлось рассказывать своей странной дочери историю ее зачатия. Но она была реалисткой. Жизнь нелегка.

Когда мама рассказала мне это, я была готова убить кого-нибудь.

– Прости, – сказала мама. – Ты еще такая маленькая. Но я обещала себе – как только хоть что-нибудь начнется, я тебе расскажу. Может быть, тебе будет полезно знать. То, что было с тобой сегодня… на том дереве… я думаю, это только начало.

Я дрожала и была вся в испарине. Когда я заговорила, голос звучал хрипло.

– Я… я помню тот первый день, – сказала я, стирая пот со лба. – Ты нашла место на базаре, чтобы продать сладкий кактус, – я замолчала, припоминая. – А торговец хлебом нас прогнал. Он на тебя кричал. А на меня смотрел, как на…

Я нажала пальцем на шрамик на лбу. «Я сожгу свою Великую книгу, – думала я. – Это все из-за нее». Мне хотелось упасть на колени и молить Ани, чтобы она сожгла Запад дотла.

Я кое-что знала о сексе. Можно даже сказать, интересовалась… ну, скорее, опасалась. Но я ничего не знала об этом – о сексе как насилии, насилии, порождающем детей… породившем меня, о том, что это случилось с мамой. Я подавила рвотный позыв, а затем желание содрать с себя кожу. Я хотела обнять маму, но в то же время не хотела к ней прикасаться. Я прокаженная. У меня нет права. Я не могла заставить себя осознать, что этот… мужчина, это чудовище сделало с ней. Мне было всего одиннадцать.

Мужчина на фото – единственный мужчина, которого я видела первые шесть лет жизни, – мне не отец. Он даже не хороший человек. «Ублюдок, предатель, – думала я, и слезы жгли глаза. – Дай только найти тебя, я тебе член отрежу». Содрогаясь, я представляла, что с мужчиной, изнасиловавшим маму, я сделаю что-то похуже.

До сих пор я думала, что я ноа. У ноа оба родителя океке, но они все равно цвета песка. Я не обращала внимания, что у меня нет ни обычных для ноа красных глаз, ни чувствительности к солнечному цвету. И что, если не считать цвета кожи, ноа выглядят как океке. Я не задумывалась о том, что другие ноа без проблем дружили с «нормальными» детьми. Они не становились изгоями, как я. А на меня ноа смотрели с тем же страхом и отвращением, что и темные океке. Даже для них я была чужая. Почему мама не сожгла фото своего мужа Идриса? Он предал ее ради дурацкой чести. Мне она говорила, что он умер… он должен был умереть – быть УБИТ – страшной смертью!

– А Папа знает? – я ненавидела звук своего голоса. «А когда я пою, – подумала я, – чей голос она слышит?» Мой биологический отец тоже хорошо пел.

– Да.

«Папа понял сразу, как увидел меня, – догадалась я. – Все знали, кроме меня».

– Эву, – произнесла я медленно. – Так вот что это значит?

Я раньше не спрашивала.

– Рожденный от боли, – ответила она. – Люди думают, что тот, кто родился эву, рано или поздно станет жестоким и злобным. Они считают, что насилие может породить лишь большее насилие. Я знаю, что это неправда, и ты знай.

Я смотрела на маму. Она так много знает.

– Мама. А с тобой когда-нибудь случалось что-то такое же, как со мной на том дереве?

– Моя хорошая, ты слишком много думаешь, – был весь ее ответ. – Иди сюда.

Она встала и обвила меня руками. Мы стали плакать – мы рыдали, всхлипывали, лили слезы. Но, когда мы закончили, все, что нам оставалось, – это продолжать жить.

Глава четвертая

Обряд одиннадцатого года

Да, одиннадцатый год моей жизни был тяжелым. Мое тело стало рано развиваться, и к этому возрасту у меня уже была грудь, месячные и женственная фигура. К тому же приходилось отбиваться от глупых мужчин и мальчишек, которые пялились и хватали меня. Затем наступил тот дождливый день, когда я таинственным образом очутилась голышом на дереве ироко, и мама была так потрясена, что решила рассказать мне отвратительную историю моего происхождения. Через неделю наступило время моего обряда одиннадцатого года. Жизнь редко оставляла меня в покое.

Традиции обряда одиннадцатого года уже две тысячи лет. Его проводят в первый день сезона дождей. Мама считала, что это примитивная и бесполезная практика. Она не хотела, чтобы я через это проходила. В ее деревне обычай обряда одиннадцатого года запретили за много лет до ее рождения. И я выросла с уверенностью, что обрезание коснется других девочек – тех, кто родился в Джвахире.

Пройдя через обряд одиннадцатого года, девочка становится достойной того, чтобы с ней говорили как со взрослой. Мальчики заслуживают эту честь только к тринадцати. Годы между одиннадцатью и шестнадцатью – самые счастливые для девушек, ведь тогда они одновременно и дети, и взрослые. Из обряда никто не делал тайны. В школьном книжном доме была масса книг, рассказывающих про весь процесс. Но никого не заставляли и не поощряли их читать.

Так что мы, девочки, знали, что у нас между ног отрежут кусочек плоти, и что это обрезание не изменит нас в буквальном смысле и не сделает лучше. Но мы не знали, за что этот кусочек плоти отвечает. А так как это была древняя практика, никто и не помнил, зачем это делается. И с традицией не спорили – дожидались срока и выполняли что нужно.

Я не хотела. Все это делали без обезболивания. Такой был ритуал. В прошлом году я видела двух свежеобрезанных девочек и помнила, как они ходили. И мне не нравилась идея отрезать что-то от себя. Я даже волосы стричь не любила, поэтому носила длинные косы. И я уж точно не желала ничего делать по традиции. Не такое у меня было прошлое.

Но, сидя на полу и глядя в пустоту, я поняла, что на прошлой неделе, когда я очутилась на том дереве, что-то во мне изменилось. Что бы это ни было, оно меня подкосило – чуть-чуть, только я это заметила. В маминых словах я услышала не только историю своего зачатия. Она ничего не сказала о надежде, которую на меня возлагала. Надежде, что я отомщу за ее страдания. И подробностями изнасилования она тоже не делилась. Все это было между слов. У меня было много вопросов, на которые не получить ответов. Но что делать с моим обрядом одиннадцатого года, я знала. В тот год нас, одиннадцатилетних девочек, было всего четыре. Мальчиков было пятнадцать. Три другие девочки, несомненно, расскажут всем, если меня не будет на обряде. В Джвахире остаться необрезанной после одиннадцати лет означало навлечь неудачу и позор на всю семью. Неважно, что ты родилась в другом месте. От девочки, растущей в Джвахире, ждали этого.

Я бесчестила маму своим существованием. Я оскандалила Папу, придя в его жизнь. Раньше он был уважаемым и достойным вдовцом, а теперь люди со смехом говорили, что его приворожила женщина океке с проклятого Запада, женщина, которой воспользовался какой-то нуру. Родители хлебнули со мной позора.

К тому же мне было одиннадцать, и я еще надеялась. Верила, что смогу стать нормальной. Что меня можно сделать нормальной. Обряд одиннадцатого года – древняя и уважаемая традиция. Это мощный обряд. Он должен положить конец всем странностям, что со мной происходят. На следующий день перед школой я пришла домой к Аде – жрице, исполнявшей обряд одиннадцатого года.

– С добрым утром, Ада-эм, – почтительно сказала я, когда она открыла дверь.

Она ответила мне хмурым взглядом. Она была, может быть, на десять или двадцать лет старше мамы. Почти одного роста со мной. Длинное зеленое платье было элегантным, а короткая прическа афро – идеальной формы. От нее пахло благовониями.

– Что тебе, эву?

Я вздрогнула от этого слова.

– Простите, – я шагнула назад. – Я вам мешаю?

– Это я решу, – скала она, скрестив руки на узкой груди. – Входи.

Я вошла, мельком подумав, что опоздаю в школу. «Я по правде на это решилась», – думала я.

Ее дом из песчаного кирпича выглядел маленьким снаружи и внутри был таким же. Но каким-то образом он вместил фреску гигантской визуальной силы. Расплескавшаяся по стенам роспись не была закончена, но комната уже выглядела так, словно располагалась на дне одной из Семи рек. Возле двери был нарисован большой человек-рыба с поразительно живым лицом. Его древние глаза наполняла первобытная мудрость.

Я читала в книгах о больших водоемах. Но никогда не видела их на картинках, не говоря уже об огромной красочной росписи. «Такого просто не бывает», – думала я. Столько воды. А в ней – серебристые насекомые, черепахи с плоскими зелеными лапами и панцирями, водоросли, золотые, черные и красные… рыбки. Я смотрела и смотрела вокруг. В комнате пахло свежей краской. И руки у Аду были в краске. Я ее прервала.

– Нравится? – спросила она.

– Никогда ничего подобного не видела, – тихо произнесла я, не отрывая глаз.

– Мой любимый ответ, – ей явно было приятно.

Я села, и она села напротив меня в ожидании.

– Я… я хочу включить себя в список, Ада-эм, – я закусила губу.

Все, сказанного не воротишь, особенно сказанного этой женщине.

Она кивнула.

– Я гадала, когда ты придешь.

Ада знала, чем живет каждый человек в Джвахире. Она отвечала за соблюдение положенных обрядов в случае смертей, рождений, праздников менархе, праздников в честь того, что у мальчика ломается голос, обряда одиннадцатого года, обряда тринадцатого года – всех жизненных вех. Она устроила свадьбу моих родителей, и каждый раз, как она приходила, я от нее пряталась. Я надеялась, что она меня не помнит.

– Я впишу твое имя. Список представят Осугбо.

– Спасибо.

– Приходи сюда через неделю в два часа ночи. Надень старое платье. Приходи одна, – она меня оглядела. – Расплети волосы, расчеши и снова заплети нетуго.

Неделю спустя в два часа пополуночи я выскользнула из окна моей спальни.

Придя к дому Ады, я увидела, что дверь открыта. Я медленно вошла. В гостиной горели свечи, а мебель вынесли. Фреска Ады, почти законченная, в свете свечей выглядела как никогда живой.

Три другие девочки уже пришли. Я быстро присоединилась к ним. Они посмотрели на меня удивленно и с некоторым облегчением. Еще один человек разделит с ними страх. Мы ни о чем не говорили, даже не поздоровались, но стояли вместе. Рядом с Адой были пять других женщин. В их числе – моя внучатая тетка Абео Огундиму. Меня она никогда не любила. Знай она, что я пришла без разрешения Папы, ее племянника, не миновать бы мне беды. Четырех остальных женщин я не знала, но одна из них была очень старой, само ее присутствие вызывало трепет. Я дрожала, чувствуя себя виноватой – я вдруг утратила уверенность, что мне стоит здесь быть. На столике в центре комнаты я увидела марлю, бутылки с алкоголем, йод, четыре скальпеля и еще какие-то неизвестные мне предметы. Желудок свело, меня тошнотой. Через минуту Ада начала:

– Мы – женщины обряда одиннадцатого года. Вшестером мы стоим на страже границы между девичеством и женской зрелостью. Только с нашей помощью вы можете свободно перейти ее. Я – Ада, Старшая.

– Я – Госпожа Абади, городская целительница, – сказала невысокая женщина рядом с ней. Ее руки были плотно прижаты к струящемуся желтому платью.

– Я – Очи Нака, – сказала следующая. У нее была очень темная кожа и пышная фигура, подчеркнутая шикарным фиолетовым платьем. – Портниха на базаре.

– Я – Зуни Ван, – под ее свободным недлинным синим платьем были штаны – редкость для джвахирских женщин. – Архитектор.

– Я Абео Огундиму, – сказала моя внучатая тетка и усмехнулась. – Мать пятнадцати детей.

Женщины засмеялись. Все мы засмеялись. Пятнадцать детей – та еще работка.

– А я – Нана Мудрая, – сказала вызывающая благоговение старуха, оглядев каждую из нас единственным зрячим глазом. Горб на спине навсегда наклонил ее вперед. Моя старая тетка по сравнению с этой женщиной была молодой. Голос Наны Мудрой звучал чисто и сухо. – Теперь скажите, как вас зовут, чтобы всем познакомиться.

– Луйю Чики, – сказала девочка рядом со мной.

– Дити Гойтсемедиме.

– Бинта Кейта.

– Оньесонву Убейд-Огундиму.

– Эта, – Нана Мудрая показала на меня пальцем.

Я перестала дышать.

– Выйди вперед, – сказала Ада.

Я слишком долго готовила себя к этому дню. Всю неделю почти не ела и не спала – боялась боли и крови. Наконец-то смогла с этим всем смириться. А теперь у меня на пути встанет эта старуха.

Нана Мудрая осмотрела меня сверху донизу. Не спеша обошла кругом, глядя снизу вверх, как черепаха из панциря. Покряхтела.

– Расплети волосы.

Только у меня длины волос хватало для косы. В Джвахире женщины носили короткие стильные стрижки – еще одно отличие от маминой деревни.

– Это ее день. Не надо ее ничем связывать.

От облегчения кровь прилила к лицу. Пока я расплетала косу, Ада спросила:

– Кто из вас до сих пор нетронут?

Руку подняла только я. Девочка по имени Луйю хихикнула, но осеклась, когда Ада заговорила снова.

– Кто, Дити?

Дити издала неловкий смешок.

– Одноклассник, – тихо проговорила она.

– Его зовут?

– Фанази.

– Было соитие?

Я тихо ахнула. Это невообразимо. Мы же такие маленькие. Дити помотала головой и сказала:

– Нет.

Ада продолжила.

– Кто, Луйю?

Луйю ответила только дерзким взглядом, а Ада так быстро шагнула к ней, что я не сомневалась – она сейчас ударит ее по лицу. Луйю не шелохнулась. Она с вызовом выставила подбородок. Меня это впечатлило. Я обратила внимание на одежду Луйю, сшитую из дорогой ткани. Она была яркая, ни разу не стиранная. Луйю из богатой семьи и явно не считает, что обязана отчитываться хоть бы и перед Адой.

– Я не знаю его имени, – наконец сказала она.

– Ничто не покинет этих стен, – сказала Ада, но я почувствовала в ее голосе угрозу. Наверное, Луйю тоже.

– Вокике.

– Было соитие?

Луйю молчала. Потом посмотрела на человека-рыбу на стене и сказала:

– Да.

У меня отвисла челюсть.

– Как часто?

– Много раз.

– Зачем?

Луйю насупилась.

– Не знаю.

Ада бросила на нее суровый взгляд.

– Отныне ты будешь воздерживаться до замужества. Отныне ты должна соображать, что к чему.

Она перешла к Бинте, которая все это время плакала.

– Кто?

Бинта ссутулилась еще сильнее и заплакала горше.

– Бинта, кто он? – снова спросила Ада.

Затем она обернулась к пяти другим женщинам, и те обступили Бинту так тесно, что Луйю, Дити и мне пришлось вытягивать шеи, чтобы ее увидеть. Она была самой маленькой из четырех.

– Здесь ты в безопасности, – сказала Ада.

Другие женщины стали гладить Бинту по плечам, щекам, шее и тихо напевать:

– Здесь тебя никто не тронет, здесь безопасно.

Нана Мудрая коснулась ее щеки.

– Отныне все присутствующие в этой комнате будут повязаны, – сказала она своим сухим голосом. – Ты, Дити, Оньесонву и Луйю будете защищать друг друга, даже когда выйдете замуж. И мы, Старшие, будем защищать вас всех. Но нашу связь сегодня может скрепить только правда.

– Кто? – спросила Ада в третий раз.

Бинта опустилась на пол и прижалась лбом к бедру одной из женщин.

– Мой отец.

Луйю, Дити и я ахнули. Другие женщины, казалось, совсем не удивились.

– Было ли соитие? – спросила Нана Мудрая, и ее лицо посуровело.

– Да, – прошептала Бинта.

Кто-то из женщин выругался, прищелкнул языком и что-то гневно пробормотал. Я закрыла глаза и потерла виски. Боль Бинты была и маминой болью.

– Как часто? – спросила Нана Мудрая.

– Много раз, – сказала Бинта громче, а затем выпалила: – Я… я… я хочу его убить, – тут она зажала рот руками. – Простите! – сказала она сквозь ладони.

Нана Мудрая отвела ее руки.

– Здесь ты в безопасности, – она с отвращением покачала головой. – Теперь мы наконец можем хоть что-то с этим сделать.

На самом деле эти женщины уже давно знали о поведении отца Бинты. Но не могли вмешаться, пока Бинта не прошла обряд одиннадцатого года. Бинта яростно замотала головой.

– Нет. Его заберут, и тогда…

Женщины зашипели и зацокали языками.

– Не волнуйся, – сказала Нана Мудрая. – Мы защитим тебя и твое благополучие.

– Мама не станет…

– Ш-ш-ш, – сказала Нана Мудрая. – Хотя ты пока ребенок, но отныне ты будешь также и взрослой. Твое слово будет кое-то значить.

Ада и Нана Мудрая едва взглянули в мою сторону. Ко мне вопросов не было.

– Отныне, – обратилась Ада ко всем нам, – вы станете и детьми, и взрослыми. Будете и бессильны, и сильны. Вас не будут замечать. Вас будут слышать. Согласны ли вы?

– Да, – ответили мы.

– Вы не должны кричать, – сказала целительница.

– Вы не должны лягаться, – сказала портниха.

– У вас будет течь кровь, – сказала архитектор.

– Великая Ани, – сказала моя тетка.

– Вы уже сделали первый шаг во взрослую жизнь – ушли ночью из дома в одиночку, – сказала Ада. – Каждой из вас дадут мешочек с травами, марлю, йод и ароматную соль. Вы вернетесь домой одни. Через три ночи вам нужно будет принять ванну.

Нам велели раздеться и завернуться в красную ткань. Наши платья унесут и сожгут. Нам дадут новые белые рубашки и покрывала – символы взрослой жизни. Дома мы должны носить рапы – символ нашего детства.

Бинта пошла первой – ее обряд надо было провести срочно. Затем Луйю, Дити и потом я. На полу расстелили красную ткань. Лежа на ней с красной подушкой под головой, Бинта снова заплакала. Включили свет, и предстоящее показалось нам гораздо страшнее. «Что я делаю? – думала я, глядя на Бинту. – Это безумие! Я не обязана это делать! Надо выбежать в дверь, добежать до дома, лечь в кровать и притвориться, что этого никогда не было». Я шагнула к двери. Я знала, что она не заперта. Обряд был добровольным. Девочек уже давно не принуждали к нему. Я сделала еще шаг. Никто не заметил. Все смотрели на Бинту.

В комнате было тепло, а снаружи была обычная ночь. Мои родители спали, словно это была обычная ночь. Но Бинта лежала на красной тряпке, и ее ноги держали целительница и архитектор. Ада продезинфицировала скальпель и затем нагрела в огне. Дала ему остыть. Целители обычно оперируют лазерными скальпелями. Они делают очень точные разрезы, а если надо, ими можно сразу прижечь. Интересно, почему Ада взяла простой скальпель?

– Задержи дыхание, – сказала Ада. – Не кричи.

Не успела Бинта как следует вдохнуть, Ада воткнула в нее скальпель. В маленький бугорок розовой плоти возле йейе. Скальпель рассек его, брызнула кровь. У меня в животе екнуло. Бинта не закричала, но закусила губу так сильно, что из уголка рта потекла кровь. Она дернулась, но женщины ее удержали.

Целительница прижала к ране лед, завернутый в марлю. На несколько мгновений все застыли, кроме Бинты, которая тяжело дышала. Потом кто-то из женщин помог ей встать и отвел на другую половину комнаты. Бинта села, разведя ноги и удерживая марлю на месте. Лицо у нее было ошарашенное. Настала очередь Луйю.

– Я не могу, – залепетала Луйю. – Я не смогу!

Все же она позволила целительнице и архитектору прижать себя к полу. Портниха и моя тетка для верности взяли ее за руки, а Ада продезинфицировала новый скальпель. Луйю не кричала, но издала пронзительный писк. Она боролась с болью, из глаз лились слезы. Настала очередь Дити.

Дити медленно легла и сделала глубокий вдох. И тихо сказала что-то, что я не расслышала. Как только Ада коснулась скальпелем ее плоти, Дити вскочила на ноги, по ее бедрам потекла кровь. С искаженным от ужаса лицом она молча попыталась вырваться и убежать. Видимо, такая реакция была знакома женщинам, потому что они без слов схватили ее и быстро уложили на пол. Ада быстро и чисто закончила разрез.

Настала моя очередь. Я едва могла открыть глаза. Боль, которую испытывали девочки, роилась вокруг меня, как осы и кусачие мухи. Вонзалась как шипы кактусов.

– Иди, Оньесонву, – сказала Ада.

Я была зверем в ловушке. Ловушкой были не эти женщины, не дом и не традиция. А сама жизнь. Словно я тысячи лет прожила вольным духом, а потом в одночасье меня что-то схватило – что-то жестокое, злобное и мстительное – и запихнуло в тело, в котором я с тех пор нахожусь. Отдана на его милость, подчинена его законам. Затем я подумала о матери. Она ради меня сохранила рассудок. Ради меня выжила. Я сделаю это ради нее.

Я легла на ткань, стараясь не замечать, как три девочки разглядывают мое тело, тело эву. Треснуть бы их всех. Я не заслужила, чтобы меня так изучали в самый жуткий момент. Целительница и архитектор взяли меня за ноги. Портниха и тетка держали за руки. Ада взяла скальпель.

– Спокойно, – сказала мне на ухо Нана Мудрая.

Я почувствовала, как Ада раздвинула губы моей йейе.

– Задержи дыхание, – сказала она. – Не кричи.

Я не успела вдохнуть как следует – она сделала разрез. Боль была как взрыв. Я чувствовала ее каждой частью своего тела и едва не потеряла сознание. Затем закричала. Я не знала, что умею издавать такой звук. Я едва чувствовала, что женщины меня держат. Удивилась, что они не бросили меня и не разбежались. Все еще крича, я поняла, что все куда-то делось. Вокруг меня все стало голубым, желтым, а по большей части зеленым.

Я задохнулась бы от ужаса, если бы у меня был рот. Я кричала бы, билась, царапалась, плевалась. Я не знала, что думать, видимо, я умерла… опять. Со мной больше ничего не происходило, и я успокоилась. Оглядела себя. Я стала голубой дымкой, похожей на туман после долгого сильного ливня. Теперь я могла разглядеть других. Кто-то был красным, кто-то зеленым, кто-то золотым. Предметы обрели четкость, и я смогла разглядеть и комнату. Девочек и женщин. У каждой была своя цветная дымка. На свое лежащее тело мне смотреть не хотелось.

И тут я увидела нечто. Красное, овальное, с белым овалом в центре, как гигантский глаз джинна. Оно сипело и шипело, белая часть расширялась, подбираясь ближе. И оно внушало смертельный ужас. «Скорей бежать! – подумала я. – Скорее! Оно меня видит!» Но я не знала, как бежать. Чем? У меня не было тела. Красное было горьким ядом. Белое жгло как самое злое солнце. Я снова начала кричать и плакать. А затем открыла глаза и увидела чашку с водой. Все заулыбались.

– Слава Ани, – сказала Ада.

Я ощутила боль и вскочила, готовая бежать. Надо было убегать. От того глаза. Я тогда была так сбита с толку, что решила, будто боль исходит от того, что я видела.

– Не шевелись, – сказала целительница.

Она прижимала мне между ног лед в марле, и я не знала, от чего мне больнее – от раны или от холода. Я обшаривала комнату глазами. Когда взгляд падал на что-нибудь красное или белое, сердце замирало, а руки сжимались в кулаки.

Через пару минут я стала расслабляться. Сказала себе, что это боль вызвала кошмар. Позволила рту открыться. Воздух высушил мне нижнюю губу. Теперь я ана м-боби. Я больше не позорю родителей – по крайней мере не тем, что в одиннадцать лет остаюсь необрезанной. Но облегчение длилось не больше минуты. Это был вовсе не кошмар. Я знала это. И сейчас случилось что-то ужасно плохое, хотя я и не знала что.

– Когда она тебя порезала, ты просто уснула, – сказала Луйю, лежа на спине.

Она смотрела на меня с большим уважением. Я нахмурилась.

– Да, и стала вся прозрачная! – добавила Дити.

Она, казалось, совсем оправилась от собственного шока.

– Ч-что? – сказала я.

– Чшшш! – сердито прошипела Луйю.

– Но стала ведь! – зашептала Дити.

Мне хотелось царапать пол ногтями. Что все это значит? От меня пахло тревогой. Я поняла, что чувствую и другой запах. Тот, что впервые почувствовала во время истории с деревом.

– Ей надо поговорить с Аро, – сказала Ада Нане Мудрой.

Нана Мудрая что-то хмуро пробурчала, и Ада поспешно отвела глаза.

– Кто это? – спросила я.

Никто не ответил. Никто из женщин не смотрел на меня.

– Кто такой Ара? – спросила я, обращаясь к Дити, Луйю и Бинте.

Все три пожали плечами.

– Без понятия, – сказала Луйю.

Когда никто так и не объяснил, кто такой Ара, я выбросила его из головы. Мне было о чем волноваться. Например, о том месте, полном света и цвета. Об овальном глазе. О кровоточащей ране у меня между ног. И о том, как рассказать родителям, что я сделала.

Мы вчетвером полчаса пролежали бок о бок. Было больно. Каждой из нас дали тонкую золотую цепочку на талию, теперь ее надо было носить не снимая. Старшие, задрав одежду, показали нам животы с цепочками.

– Их освятили в воде седьмой из Семи рек, – сказала Ада. – Они надолго нас переживут.

Каждой также дали камешек, чтобы держать под языком. Они назывались талембе этану. Эту традицию мама одобряла, хотя ее смысл тоже был давно забыт. У нее был маленький гладкий оранжевый камешек. У каждой группы океке разные камни. Нам дали алмазы, о которых я раньше и не слышала. Похожие на гладкие овальные льдинки. Мой легко поместился под язык. Вынимать его надо было только за едой и на время сна. И поначалу следить, чтобы не проглотить его – это считалось плохой приметой. Я подумала вскользь – странно, что мама не проглотила свой камень, когда меня зачинали.

– Потом ваш рот с ним подружится, – сказала Нана Мудрая.

Мы вчетвером оделись, подложив в трусы марлю и обернув головы белыми покрывалами. Ушли вместе.

– Мы молодцы, – сказала Бинта по дороге.

Слова звучали слегка невнятно из-за опухшей прокушенной губы. Мы шли медленно – каждый шаг отдавался болью.

– Да. Никто не кричал, – отозвалась Луйю. Я помрачнела. Я-то точно кричала. – Мама сказала, что в ее группе пять из восьми девочек кричали.

– Оньесонву так понравилось, что она уснула, – сказала Дити с улыбкой.

– Кажется, я кричала, – сказала я, потирая лоб.

– Нет, ты сразу вырубилась, – сказала Дити, – а потом…

– Дити, заткнись. Мы о таком не говорим! – прошипела Луйю.

Мы помолчали и еще больше замедлили шаги. Рядом заухала сова, мимо нас проехал человек на верблюде.

– Мы никому не скажем, правда? – спросила Луйю, глядя на Бинту и Дити. Обе кивнули. Она повернулась ко мне с любопытством: – Так что случилось?

Я никого из них не знала как следует. Но Дити точно любит сплетничать. Луйю тоже, хоть и притворяется, что нет. Бинта была тихая, но в ней я тоже сомневалась. Я им не доверяла.

– Я как будто заснула, – соврала я. – А что… что вы увидели?

– Ты правда заснула, – сказала Луйю.

– Ты была как стеклянная, – Дити широко раскрыла глаза. – Я видела сквозь тебя.

– Всего несколько секунд. Все опешили, но тебя не выпустили, – сказала Бинта.

Она потрогала губу и сморщилась. Я плотнее закрыла лицо покрывалом.

– Тебя кто-то проклял? – спросила Луйю. – Может, из-за того, что ты…

– Не знаю, – быстро ответила я.

Выйдя на дорогу, мы разошлись, каждая в свою сторону. Проскользнуть домой оказалось довольно просто. Устраиваясь в постели, я не могла отделаться от ощущения, что за мной наблюдают.

Наутро, откинув одеяло, я увидела, что кровь просочилась сквозь марлю на постель. Месячные у меня начались год назад, так что это меня не очень беспокоило. Но от потери крови кружилась голова. Я завернулась в рапу и медленно прошла в кухню. Родители смеялись над какими-то Папиными словами.

– С добрым утром, Оньесонву, – сказал Папа, все еще хихикая.

Мамина улыбка погасла, как только она увидела мое лицо.

– Что случилось? – спросила она своим шепотом.

– Все… все хорошо, – сказала я, двигаться не хотелось. – Просто…

Я чувствовала, что по ноге течет кровь. Нужно сменить повязку. И выпить ивового отвара от боли. «И что-нибудь от тошноты», – подумала я, и меня тут же вырвало прямо на пол. Родители бросились ко мне и усадили в кресло. Кровь они увидели, когда я села. Мама молча вышла из комнаты. Папа рукой вытер мне губы. Мама вернулась с полотенцем.

– Оньесонву, у тебя месячные? – спросила она, вытирая мне ногу.

В верхней части бедра я удержала ее руку.

– Нет, мам, – я посмотрела ей в глаза. – Это другое.

Папа помрачнел. Мама напряженно смотрела на меня. Я приготовилась к худшему. Мама медленно встала. Я не посмела увернуться от ее удара наотмашь по лицу, и мой алмаз чуть не вылетел изо рта.

– Эй, эй, жена! – вскричал Папа, хватая ее за руку. – Стой! Ей же больно.

– Зачем? – спросила она меня, а затем повернулась к Папе, который все еще держал ее за руки, не давая снова ударить меня. – Она это сделала ночью. Пошла и сделала обрезание.

Папа посмотрел на меня с ужасом, но еще в его взгляде было, как мне показалось, благоговение. Такой же взгляд у него был, когда он нашел меня в ветвях того дерева.

– Мама, я сделала это ради тебя!

Она попыталась вырвать руки, чтобы снова дать пощечину, но не смогла освободиться и крикнула:

– Не смей винить меня! Дура, идиотка!

– Я не виню… – я почувствовала, что кровь сочится сильнее. – Мама, Папа, я вас позорю, – сказала я и заплакала. – Мое существование – это позор! Мама, я тебя мучаю… с самого дня зачатия.

– Нет, нет, – сказала мама, яростно мотая головой. – Я тебе не для этого рассказала. Видишь, Фадиль? Видишь, почему я ей не говорила?

Папа все еще держал ее за руки, но теперь он, кажется, сам за них держался.

– Здесь каждой девочке это делают, – сказала я. – Папа, ты кузнец, тебя все любят. Мама, ты его жена. Вас обоих уважают. А я эву, – я помолчала. – Если этого не сделать, было бы еще больше позора.

– Оньесонву! – сказал Папа. – Мне наплевать, что думают люди! Как же ты этого до сих пор не поняла? А? Надо было прийти к нам. Такое нельзя делать от неуверенности в себе!

Сердце мое болело, но я все же считала, что сделала правильный выбор. Может, он и принимал нас с мамой такими, какие мы есть, но мы ведь живем не в пустыне.

– В моей деревне женщин так не режут, – прошипела мама. – Какое варварство…

Она отвернулась. Все уже сделано. Она сжала руки:

– Моя собственная дочь!

Она потерла лоб, словно пыталась разгладить морщинку. Взяла меня за руку:

– Вставай.

В тот день я не пошла в школу. Вместо этого мама помогла мне промыть и перевязать рану. Заварила обезболивающий чай с ивовыми листьями и мякотью сладкого кактуса. Весь день я пролежала в постели с книжкой. Мама осталась дома, чтобы сидеть у моей постели, что меня несколько смутило. Мне не хотелось, чтобы она видела, что я читаю. На следующий день после того, как мама рассказала историю моего зачатия, я пошла в книжный дом. К своему удивлению я нашла то, что искала, – учебник языка нуру, языка моего кровного отца. Я сама осваивала основы. Узнав об этом, мама пришла бы в ярость. А так как она сидела у моей постели, я прятала эту книгу внутри другой.

Она весь день неподвижно просидела в кресле, вставая только перекусить и облегчиться. Один раз вышла в сад для беседы с Ани. Я думала о том, что же она сказала Всемогущей и Всеведущей Богине. И какие отношения у нее могли остаться с Ани после всего, что с ней было.

Потом мама вернулась, и я, читая свою книжку про язык нуру и перекатывая во рту камешек, принялась гадать, о чем она думает, сидя там, в кресле, и глядя в стену.

Глава пятая

Тот, кто зовет

Никто ничего никому не сказал. Это был первый признак того, что обряд одиннадцатого года действительно нас объединил. Поэтому когда я через неделю вернулась в школу, никто меня не дразнил. Люди знали лишь то, что я теперь и взрослая, и ребенок. Я ана м-боби. Хотя бы этой чести меня удостоили. Конечно, о растлении Бинты мы тоже не проговорились. Она потом рассказала нам, что через день после нашего обряда ее отцу пришлось предстать перед старейшинами Осугбо.

– Он пришел домой… сломленным, – сказала Бинта. – По-моему, его высекли.

И я тогда подумала, что этого еще мало. Мать Бинты тоже вызвали к старейшинам. Обоим родителям приказали три года ходить на консультации к Аде, и Бинте с сестрами и братьями тоже.

Расцвела моя дружба с Бинтой, Луйю и Дити. И стало происходить еще кое-что. Косвенно оно началось на второй день после моего возвращения в школу. Я стояла, опершись о стену, и смотрела, как ребята играют в футбол и болтают. Рана все еще болела, но заживала быстро.

– Оньесонву! – позвал кто-то.

Я подпрыгнула и нервно обернулась – в мозгу всплыла картинка с тем красным глазом. Луйю засмеялась – они с Бинтой медленно шли в мою сторону. Пару секунд мы молча смотрели друг на друга. В этих секундах было столько всего – осуждение, страх, неуверенность.

– С добрым утром, – сказала я наконец.

– С добрым утром, – Бинта шагнула вперед, пожала и отпустила мою руку, наши пальцы хрустнули.

– Ты сегодня первый день? Мы да.

– Нет, я вчера пришла.

– Хорошо выглядишь, – сказала Луйю, тоже дружески пожимая мне руку.

– Ты тоже.

Повисла неловкая пауза. Потом Бинта сказала:

– Все знают.

– А? – сказала я слишком громко. – Знают? Что знают?

– Что мы ана м-боби, – гордо ответила Луйю. – И что никто из нас не кричал.

– А, – сказала я с облегчением. – Где Дити?

– С того дня все лежит в постели, – со смехом сказала Луйю. – Слабачка.

– Нет, ей просто нравится прогуливать школу, – возразила Бинта. – Дити знает, что она красивая и школа ей все равно не нужна.

– Неплохо, должно быть, – проворчала я, хотя мне самой школу прогуливать не нравилось.

– О, – продолжала Луйю, делая большие глаза, – а ты слышала про нового мальчика?

Я покачала головой. Луйю и Дити переглянулись и прыснули.

– Что? Вы же обе только сегодня пришли?

– Слухом земля полнится, – сказала Дити.

– Для некоторых, во всяком случае, – довольно добавила Луйю.

– Говорите уже, что хотели сказать, – я начала злиться.

– Его зовут Мвита, – возбужденно заговорила Луйю. – Он появился, пока нас не было. Никто не знает, где он живет и даже есть ли у него родители. Он, судя по всему, очень умный, но в школу ходить отказывается. Один раз пришел – четыре дня назад – и обсмеял учителей, сказал, что он сам может их учить! Нашел как произвести первое впечатление!

Я пожала плечами:

– А мне-то что?

Луйю ухмыльнулась, склонив голову набок:

– Потому что я слышала, что он эву!

Остаток дня я плохо помню. На уроках я искала взглядом лицо цвета верблюжьей шкуры с веснушками как коричневый перец, и глазами не как у ноа. В обеденный перерыв я искала его в школьном дворе. После уроков я пошла домой вместе с Бинтой и Луйю и все смотрела по сторонам. Дома меня подмывало рассказать про него маме, но я решила не говорить. Захочется ли ей слушать про еще один плод насилия?

Назавтра было то же самое. Я не могла перестать его искать. Через два дня в школу вернулась Дити.

– В конце концов мама выпихнула меня из кровати, – призналась она и продолжила строгим голосом: – «Ты не первая, с кем это проделали!» К тому же она знала, что вы все уже в школе.

Она бегло взглянула на меня и отвела взгляд, а я тут же поняла: ее родителям не понравилось, что я прошла обряд вместе с их дочерью. Как будто меня волнует, что думают ее родители.

Все равно теперь мы были вчетвером. Луйю, Бинта и Дити побросали всех прежних подруг. Мне и бросать было некого. Хотя все девочки, вместе совершавшие обряд одиннадцатого года, и были «повязаны», связь обычно держалась недолго. Но для нас перемена была естественной. У нас уже были тайны. И это было только начало.

Лидера среди нас не было, но Луйю нравилось руководить. Она была шустрой и наглой. Оказалось, что у нее были соития еще с двумя мальчиками.

– Да кто такая Ада? – сплюнула как-то Луйю. – Я не обязана ей обо всем сообщать.

Бинта на людях не поднимала глаз и говорила мало. Отцовское насилие обошлось ей дорого. Но когда рядом были только мы, она и болтала, и улыбалась. Не будь в ней от природы столько жизни, сомневаюсь, что она выжила бы при таком отце.

Дити была принцессой, она любила целыми днями лежать в кровати, чтобы слуги носили ей еду. Она была пухленькой, хорошенькой, и все ей обычно доставалось даром. Ей часто везло. Торговец хлебом уступал нам его за полцены, потому что спешил домой. Или пальма роняла кокос прямо к ногам Дити. Богиня Ани любила ее. Каково это, когда тебя любит Ани? Я пока не знаю.

После школы мы делали уроки под деревом ироко. Поначалу я нервничала. Боялась, что та красно-белая тварь как-то связана со случаем на этом дереве. Сидя под ним, я чувствовала, будто зову «глаз» снова прийти за мной. Со временем, так как ничего не происходило, я чуть расслабилась. Иногда даже ходила туда, к дереву, в одиночку, просто подумать.

Я слегка забегаю вперед. Давайте вернемся немного назад.

Через одиннадцать дней после обряда одиннадцатого года, через четыре дня после моего возвращения в школу, три дня после того, как я поняла, что теперь крепко связана с тремя ровесницами, и на следующий день после того, как в школу вернулась Дити, случилась еще одна вещь. Я медленно шла домой. Рана пульсировала. Дважды в день без видимой причины боль усиливалась.

– Они все равно будут считать тебя злом, – сказал кто-то сзади.

– А? Что? – я медленно повернулась.

И застыла. Я словно взглянула в зеркало, ни разу до того не видев своего отражения. Впервые в жизни я поняла, почему при виде меня люди замирали, роняли вещи и пялились. У него был мой цвет кожи, мои веснушки, а золотистые волосы были сбриты почти наголо, и голова казалась посыпанной песком. Он был немного меня выше, может быть, на пару лет старше. У меня глаза золотисто-карие, как у пустынной кошки, а у него были серые, как у шакала.

Я тут же его узнала, хотя видела всего раз и была тогда не в себе. Вопреки словам Луйю, он пробыл в Джвахире дольше нескольких дней. Этот мальчик видел меня голой в ветвях дерева ироко. Он велел мне прыгать. Шел ливень, он держал над головой корзину, но я его узнала.

– Ты…

– И ты тоже.

– Да. Я никогда… То есть я слышала о других.

– Я их видел, – сказал он небрежно.

– Откуда ты? – спросили мы хором.

– С Запада, – ответили оба и кивнули – все эву были с Запада.

– С тобой все нормально? – спросил он.

– А?

– Ты странно ходишь.

Я почувствовала, как лицо запылало. Он снова улыбнулся и помотал головой.

– Зря я… – он запнулся. – Но поверь: они всегда будут считать нас злом. Даже если ты себя… порезала.

Я нахмурилась.

– Зачем тебе это? Ты же не отсюда.

– Но я тут живу, – сказала я, защищаясь.

– И что?

– Ты кто? – спросила я сердито.

– Тебя зовут Оньесонву Убейд-Огундиму. Ты дочь кузнеца.

Я прикусила губу, стараясь выглядеть по-прежнему сердитой. Но он назвал меня дочерью кузнеца, не падчерицей, а это вызывало улыбку. Он ухмыльнулся.

– А еще ты та, кто сидит голышом на дереве.

– Ты кто? – спросила я снова.

Мы, должно быть, странно смотрелись вдвоем на обочине.

– Мвита.

– А фамилия у тебя какая?

– У меня нет фамилии, – сказал он сухо.

– А… ясно.

Я оглядела его одежду. На нем были обычные мальчишеские вещи – линялые синие штаны и зеленая безрукавка. Сандалии старые, но кожаные. В сумке лежали старые учебники.

– Ну… а где ты живешь?

Голос слегка смягчился:

– Не беспокойся об этом.

– Как вышло, что ты не ходишь в школу?

– Я хожу в школу. И моя школа лучше вашей, – он достал из кармана конверт. – Это твоему отцу. Я шел к вам домой, но ты можешь сама ему отнести.

На конверте из пальмовой бумаги стояла печать с эмблемой Осугбо – бегущей ящерицей. Каждая ее лапа символизировала одного из старейшин.

– Ты живешь по той дороге за эбеновым деревом, да? – спросил он, глядя мимо меня.

Я рассеянно кивнула, все еще разглядывая конверт.

– Ладно, – сказал он и ушел.

Я стояла и смотрела ему вслед, почти не замечая, что пульсирующая боль между ног усилилась.

Глава шестая

Эшу

С того дня я стала встречать Мвиту повсюду. Он часто приходил к нам с посланиями. А пару раз я натыкалась на него по пути в Папину кузню.

– Как так вышло, что вы мне про него не сказали? – спросила я родителей однажды за ужином.

Папа уплетал пряный рис. Он откинулся с набитым ртом и занес руку над тарелкой. Мама подложила ему козлятины. Они одновременно сказали:

– Я думал, ты знаешь.

– Я не хотела тебя расстраивать.

Родители тогда уже столько всего знали. Могли понять и то, что не смогут оберегать меня вечно. То, что грядет, придет.

Мы с Мвитой разговаривали при каждой встрече. На бегу. Он всегда спешил.

– Куда ты сейчас? – спросила я, когда он доставил Папе очередной конверт от старейшин.

Папа делал для Дома Осугбо большой стол, на котором надо было выгравировать какие-то очень важные символы. В принесенном конверте были очередные чертежи.

– Кое-куда, – с ухмылкой ответил Мвита.

– Почему ты всегда торопишься? – сказала я. – Ну давай. Чуть-чуть.

Он повернулся, чтобы уйти, но передумал.

– Хорошо.

Мы сели на ступеньках, ведущих в дом. Через минуту он сказал:

– Если долго пробыть в пустыне, услышишь, как она говорит.

– Конечно. А громче всего она говорит ветром.

– Точно. Бабочки хорошо понимают пустыню. Поэтому они и перелетают то туда, то сюда. Они всегда беседуют с землей. Говорят и слушают поровну. На языке пустыни можно позвать бабочек.

Он поднял голову, набрал побольше воздуха и выдохнул. Я узнала песню. Пустыня поет ее, когда все хорошо. В дни нашего кочевья, когда пустыня так пела, мы с мамой ловили скарабеев, медленно пролетавших мимо. Убери жесткую скорлупу и крылья, высуши остальное на солнце, добавь приправы – объедение.

На песню Мвиты слетелись три бабочки – маленькая белая и две большие желто-черные.

– Дай я попробую, – волнуясь, сказала я.

Вспомнила свой первый дом. Затем открыла рот и запела пустынную песню мира. Я привлекла двух колибри, они покружили вокруг нас и улетели. Мвита отпрянул от меня, пораженный.

– Ты поешь как… У тебя красивый голос.

Я отвернулась, сжав губы. Голос достался мне от злого человека.

– Еще, – попросил он. – Спой еще.

Я спела ему песню, которую придумала пяти лет от роду, когда была счастлива и свободна. Воспоминания о том времени были туманны, но песни, которые пела, я помнила хорошо.

Так было с Мвитой каждый раз. Он учил меня какому-нибудь простому колдовству, а потом поражался тому, как легко я схватываю. Он был третьим, кто увидел это во мне (первой и вторым были мама и Папа), может быть, потому, что в нем это тоже было. Мне было любопытно, где он научился тому, что знал. Кто его родители? Где он живет? Мвита был такой загадочный… и такой красивый.

Бинта, Дити и Луйю встретились с ним в школе. Он ждал меня во дворе, чего никогда раньше не делал. Его не удивило, что я вышла из школы вместе с Бинтой, Дити и Луйю – я ему много о них рассказывала. На нас глазели все. Уж конечно, нам с Мвитой в тот день перемыли все кости.

– Добрый день, – сказал он, вежливо кивая.

Луйю улыбнулась чересчур широко.

– Мвита, – быстро сказала я, – это Луйю, Дити и Бинта, мои подруги. Луйю, Дити, Бинта, это Мвита, мой друг.

Дити на это хихикнула.

– Значит, ради Оньесонву ты сюда готов приходить? – спросила Луйю.

– Только ради нее и готов.

Меня бросило в жар, а все четверо уставились на меня.

– Вот, – сказал он, протянув мне книгу. – Я думал, что она потерялась, но нет.

Это была брошюра по анатомии. В прошлый раз Мвиту удивило, как мало я знаю про человеческие мышцы.

– Спасибо, – сказала я, раздосадованная присутствием девочек.

Мне хотелось еще раз напомнить им, что мы с Мвитой только друзья. Все общение Луйю и Дити с мальчиками сводилось к сексу или флирту.

Мвита бросил мне взгляд, и я взглядом же выразила согласие. С этого дня он подходил ко мне, только когда думал, что я буду одна. Чаще всего так и было, но иногда ему приходилось разговаривать с девочками. Он не возражал.

Я всегда была рада его видеть. Но один раз, несколько месяцев спустя, встреча с ним стала для меня настоящим счастьем. Облегчением. Я подпрыгнула, увидев его на дороге с конвертом в руке. Я сидела на пороге, уставившись в пространство, сердитая и растерянная, и ждала его. Кое-что случилось.

– Мвита! – крикнула я, срываясь с места.

Но когда я до него добежала, слова меня покинули, я стояла молча. Он взял меня за руку, и мы сели на ступеньки.

– Я… я не знаю, – пролепетала я. И умолкла, а в груди вскипали рыдания. – Этого просто не может быть. Потом я подумала – вдруг раньше было то же самое. Со мной что-то происходит. Мне нужно к целителю. Я…

– Расскажи мне, что случилось, Оньесонву, – нетерпеливо сказал он.

– Я пытаюсь!

– Ну, пытайся лучше.

Я свирепо посмотрела на него, а он – на меня, и поторопил жестом.

– Я была за домом, работала в мамином саду. Все было нормально, а… потом все стало красным. Тысячи оттенков…

Я замолчала. Я не могла рассказать ему, как ко мне подползла гигантская красноглазая коричневая кобра и поднялась на высоту моего лица. И как меня вдруг пронзила ненависть к себе – такая глубокая и могучая, что я потянулась руками к глазам, чтобы выдавить их! И что потом я собиралась разорвать себе ногтями глотку. «Я ужасна. Я – зло. Я – грязь. Меня не должно быть!» Эта мантра горела у меня в мозгу красным и белым, когда я в ужасе смотрела на овальный глаз. Я не рассказала ему, как через секунду с неба слетел маслянистый черный гриф, крикнул что-то и стал клевать змею, пока она не уползла прочь. Как я в последний момент очнулась. Все это я пропустила.

– Там был гриф, – сказала я. – Он смотрел прямо на меня. Так близко, что я видела его глаза. Я кинула в него камень, и он улетел, обронив одно перо. Черное, длинное. Я… я подобрала его. Стояла там и жалела, что не умею летать, как он. А потом… Я не…

– Ты изменилась, – сказал Мвита.

Он смотрел на меня очень внимательно.

– Да! Я стала грифом. Клянусь! Я не выдумываю…

– Я тебе верю. Заканчивай.

– Я… Мне пришлось выпрыгивать из-под своей одежды, – сказала я, вытянув руки. – И я слышала все. Я могла видеть… как будто мир мне себя открыл. Мне стало страшно. А потом – я лежу, я – снова я, голая, а рядом лежит одежда. Во рту нет алмаза. Я нашла его в паре футов, и…

Я вздохнула.

– Ты – эшу.

– Я что? – слово звучало похоже на чих.

– Эшу. Ты можешь перекидываться, кроме всего прочего. Я это знаю с того дня, как ты превратилась в воробья и вспорхнула на дерево.

– Что?! – проорала я, отпрянув от него.

– Я знаю то, что знаю, – сказал он спокойно.

– Почему мы мне не сказал? – я сжала трясущиеся кулаки.

– Эшу никогда не верят, что они эшу, пока не убедятся на опыте.

– И что мне делать? Что… откуда ты все это знаешь?

– Оттуда же, откуда и другие вещи.

– И откуда же?

– Долго рассказывать. Слушай, не говори об этом подругам.

– И не собиралась.

– Важно, кто первый. Воробьи живучие. Грифы – благородные птицы.

– Что такого благородного в том, чтобы есть мертвечину и воровать мясо с колод?

– Всем надо питаться.

– Мвита. Ты должен рассказать мне больше. Мне надо уметь защищаться.

– От чего?

Из моих глаз полились слезы.

– Кажется, что-то хочет меня убить.

Он помолчал, заглянул мне в глаза и потом сказал:

– Я этого не допущу.

Мама считает, что все на свете неслучайно. Ничто не происходит просто так – ни резня на Западе, ни любовь, встреченная ею на Востоке. Но стоящая за всем этим воля – я называю ее Судьбой – холодна и жестока. И так непреложна, что нет никакой доблести в том, чтобы ей покоряться. Судьба неизменна, как хрупкий кристалл во тьме. Но вот за Мвиту я благодарю Судьбу и склоняюсь перед ней.

Мы встречались дважды в неделю после школы. Именно его уроки помогали мне сдерживать страх красного глаза. Я по натуре боец, и уже сам факт, что у меня теперь есть оружие, хотя бы и негодное, притуплял мою разрушительную тревогу. Во всяком случае – в дни наших встреч. Мвита и сам неплохо отвлекал меня. Он прекрасно говорил, хорошо одевался и держался уважительно. И у него не было репутации изгоя, как у меня. Луйю и Дити мне завидовали. Они с удовольствием пересказывали мне слухи о том, что ему нравятся девушки постарше, замужние, под двадцать. Которые уже закончили школу и поумнее меня.

Про Мвиту никто ничего не знал. Одни говорили, что он самоучка, живет у какой-то старухи и читает ей вслух в обмен на кров и карманные деньги. Другие – что у него собственный дом. Я не спрашивала – знала, что он не скажет. Но все-таки он был эву, и я время от времени слышала, как люди говорят, что кожа у него «нездоровая», что от него «погано» пахнет и неважно, сколько книжек он прочел, – толку из него не выйдет.

Глава седьмая

Выученные уроки

Я вынула алмаз изо рта и с бьющимся сердцем отдала Мвите. Мужчина, касающийся моего камня, способен сильно мне навредить или наоборот. Хотя Мвита не чтил джвахирских традиций, он знал, что их чту я. И принял камень с осторожностью.

Было утро выходного дня. Солнце только встало. Родители спали. Мы были в саду. Именно там, где мне и хотелось быть.

– Насколько я знаю, когда во что-то превращаешься, потом навсегда хранишь это знание, – сказал Мвита. – У тебя так?

Я кивнула. Сосредоточившись, я почувствовала, что и гриф, и воробей сидят у меня прямо под кожей.

– Оно тут, у самой поверхности, – медленно сказал он. – Почувствуй перо в своей руке. Потри его, разомни его. Закрой глаза. Вспомни. Обопрись на эту память. А затем стань им.

Перо было гладким и нежным. Я знала, где ему место. В моем крыле. Теперь я все осознавала и контролировала. Теперь я не растеклась в бесформенную лужу перед обретением другой формы. Я не переставала быть чем-то. Кости мягко гнулись, трескались и уменьшались. Больно не было. Плоть вибрировала и перетекала. Внимание сместилось… Я осталась собой, но словно в другой перспективе. Я услышала тихие хлопки и чмокающие звуки, почуяла тот самый густой запах, сопровождавший мои странные превращения.

Я взлетела ввысь. Осязание ослабло, ведь я была закутана в перья. Но видела я все. А слух так обострился, что я слышала дыхание земли. Вернулась я совершенно опустошенной и расплакалась. Чувства были обострены, хотя я уже превратилась обратно. Меня не волновало, что я голая. Мвите пришлось заворачивать меня в рапу, пока я рыдала у него на плече. Впервые в жизни у меня есть способ сбежать. Когда будет слишком тяжело, слишком опасно, я смогу улететь в небо. Оттуда, сверху, видна пустыня, простирающаяся далеко за Джвахиром. Я смогу взлететь так высоко, что даже красный глаз меня не увидит.

В тот день, сидя возле маминого садика, я многое рассказала Мвите. Рассказала мамину историю. Рассказала про пустыню. Про то, как во время обрезания я куда-то перенеслась. И наконец рассказала ему все про красный глаз. Мвиту даже это не смутило. Тут мне стоило бы задуматься, но я была влюблена и беспечна.

Пойти в пустыню предложила я. Он предложил пойти туда этой же ночью. Я во второй раз улизнула из дома. Мы несколько миль брели по пескам. Остановились и развели костер. Кругом была тьма. Пустыня не изменилась за шесть лет, прошедших с тех пор, как я ее покинула. Холодная тишина вокруг так умиротворяла, что мы минут десять сидели в молчании. Затем Мвита поворошил костер и сказал:

– Я не такой, как ты. Не совсем.

– А? Что это значит?

– Обычно я позволяю людям думать так, как им хочется. С тобой было так же. Даже когда я узнал тебя ближе. Прошел уже год с тех пор, как я увидел тебя на том дереве.

– Давай ближе к делу, – нетерпеливо сказала я.

– Нет, – огрызнулся он. – Я буду говорить так, как хочу, Оньесонву, – он отвернулся в раздражении. – Тебе надо научиться иногда молчать.

– Нет, не надо.

– Нет, надо.

Я прикусила губу, стараясь сидеть тихо.

– Я не совсем как ты, – сказал он наконец. – Просто послушай, ладно?

– Хорошо.

– Твою маму… ее изнасиловали. Мою – нет. Считается, что все дети эву – как ты, что на их мать напал мужчина нуру и ему удалось сделать ей ребенка. Ну а моя мама влюбилась в нуру.

Я фыркнула:

– Это не тема для шуток.

– Так бывает, – настаивал он. – И да, мы получаемся такими же, как дети… изнасилования. Не верь всему, что услышала и прочла.

– Ладно, – сказала я тихо. – Про… продолжай.

– Тетя говорила, что мама работала в семье нуру и что их сын украдкой с ней разговаривал. Они влюбились, а через год мама забеременела. Когда я родился, все узнали, что я эву. Там, где мы жили, не было налетов, и люди не могли понять, как я получился. Вскоре стало известно о любви моих родителей. Тетя сказала, что кто-то увидел их вместе, когда я только родился, что отец пробрался к маме в шатер. Я никогда не узнаю, кто нас предал – нуру или океке.

Пришла толпа, и я снова не знаю, нуру это были или океке. Маму забили камнями. Отца – кулаками. А про меня забыли. Тетя, папина сестра, спасла меня. Они с мужем меня вырастили. Смерть моего отца, похоже, оправдала мое существование.

Если отец нуру, то и ребенок тоже. И тетя с дядей воспитали меня в своем доме как нуру. В шесть лет дядя отдал меня в ученики колдуну по имени Даиб. Видимо, я должен его за это поблагодарить. Даиб был известен тем, что часто ходил на вылазки. Дядя сказал, что раньше он был военным. В литературе он тоже разбирался. У него было множество книг… и им всем суждено было сгореть.

Мвита замолчал и нахмурился. Я ждала продолжения.

– Дяде пришлось умолять Даиба взять меня в ученики… потому что я эву. Я это видел, – сказал Мвита с отвращением. – Он упал перед колдуном на колени. Даиб плюнул в него и сказал, что сделает ему одолжение лишь потому, что знал мою бабку. Я учился из ненависти к Даибу. Я был маленький, а ненавидел как зрелый мужчина на пороге старости.

Дядя так сильно умолял и унижался не без причины. Он хотел, чтобы я мог защитить себя. Знал, что в будущем мне трудно придется. Жизнь шла своим чередом, несколько лет все было даже хорошо. Пока мне не исполнилось одиннадцать. Четыре года назад. В городах снова начались погромы, они быстро докатились и до нашей деревни.

Океке мстили. И опять, как и раньше, они были в меньшинстве и хуже вооружены. Но в моей деревне они лютовали. Наш дом взяли штурмом, убили дядю и тетю. Позже я узнал, что они охотились за Даибом и всеми, кто был с ним как-то связан. Я говорил, что Даиб был военным, но дело было не только в этом. Судя по всему, он славился жестокостью. Тетю и дядю убили из-за него – из-за того, что он меня учил.

Даиб научил меня становиться незаметным. Так я спасся. Убежал в пустыню, продрожал там сутки. Бунт со временем подавили, убив всех океке в деревне. Я пошел домой к Даибу, надеясь найти его труп, но нашел кое-что другое. Посреди наполовину сожженного дома лежала одежда, в которой я видел его в последний раз. Лежала так, как будто он растворился в воздухе. А окно было открыто.

Я собрал что мог и пошел на восток. Я знал, как ко мне будут относиться. И надеялся найти красных людей – племя, не принадлежащее ни народу океке, ни народу нуру, живущее где-то в пустыне посреди гигантской песчаной бури. Говорят, красные люди владеют невероятной магией. Я был маленьким, и я был в отчаянии. Красные люди – это миф.

Я зарабатывал по дороге дурацкими колдовскими фокусами: заставлял кукол петь, детишек летать и так далее. Люди – и нуру, и океке – спокойнее воспринимают эву, когда те валяют дурака, пляшут или показывают фокусы, главное не смотреть им в глаза и уходить сразу после выступления. То, что я оказался здесь, – чистое везение.

Мвита замолчал, а я сидела не шевелясь. Интересно, далеко ли деревня Мвиты от руин маминой деревни.

– Мне жаль, – сказала я. – Мне жалко всех нас.

Он помотал головой.

– Не надо нас жалеть. Это все равно что жалеть, что ты есть.

– А я жалею.

– Не обесценивай испытания и победы, выпавшие на долю твоей мамы, – мрачно сказал Мвита.

Я прищелкнула языком и отвернулась, обхватив себя руками.

– Ты хотела бы не быть здесь сейчас?

Я ничего не ответила. Его отец хотя бы не был зверем.

– Жизнь не так проста, – сказал он. И улыбнулся: – Особенно для эшу.

– Ты не эшу.

– Ну тогда для всех нас.

Глава восьмая

Ложь

Через полтора года я случайно подслушала разговор двух проходивших мимо мальчиков лет семнадцати. У одного были синяки на лице и перевязанная рука. Я читала книгу, сидя под деревом ироко.

– Тебе словно на голову наступили, – сказал здоровый мальчик.

– Еще бы. Я еле иду.

– Говорю тебе, он злой, но не настоящий колдун.

– О нет, Аро – настоящий колдун, – сказал раненый. – Злой, но настоящий.

Услышав имя, вскользь упомянутое в ночь моего обряда одиннадцатого года, я навострила уши.

– Из всех нас, наверное, только тот эву способен постичь Великие тайные сущности, – продолжал раненый мальчик со слезами на глазах. – Но какой в этом смысл. Нужна чистая кровь…

Я вскочила и ушла. Ум туманила ярость. Я сердито обошла базар, книжный дом, даже сходила к себе домой. Мвиты не было. Я не знала, где он живет. Это разозлило меня еще сильнее. Выйдя из дома, я увидела его на дороге. Подбежала к нему и едва удержалась, чтобы не врезать по лицу.

– Почему ты мне не сказал? – крикнула я.

– Не наскакивай на меня, – буркнул он. – Сама ведь знаешь.

Я горько усмехнулась.

– Я ничего о тебе не знаю.

– Я серьезно говорю, Оньесонву, – предостерег он.

– Мне плевать, что ты там говоришь! – кричала я.

– Что в тебя вселилось, женщина?

– Что тебе известно о Великих тайных сущностях? А? – сама я понятия не имела, что это такое, но от меня их утаили, и теперь я желала знать о них все. – И… и об Аро? Почему ты не… – я так злилась, что воздуха не хватало. Я стала задыхаться. – Ты… ты лгун! – визжала я. – Как теперь тебе доверять?!

Тут Мвита отступил назад. Я перешла черту. Я продолжала кричать:

– Мне пришлось подслушивать этих мальчишек! Двух никудышных идиотов! Я больше не смогу тебе доверять!

– Он не станет тебя учить, – с горечью сказал Мвита, разведя руками.

– Что? – осеклась я. – Почему?

– Хочешь знать? Хорошо, я скажу. Он не будет тебя учить, потому что ты девочка, ты женщина! Ну что, довольна? – он кричал на меня, а в глазах стояли слезы ярости. Он хлопнул рукой по моему животу: – Из-за того, что у тебя здесь! Ты можешь давать жизнь, а когда состаришься, этот дар превратится в нечто еще более могучее, опасное и зыбкое!

– Что? – повторила я.

Он зло рассмеялся и пошел прочь.

– Ты слишком наседаешь. В этом мало пользы для меня.

– Не смей уходить, – сказала я.

Он остановился.

– А то что? Ты мне угрожаешь, что ли?

– Возможно.

Так мы и стояли. Я не помню, были ли кругом люди. Скорее всего, да. Люди любят хорошую ссору. А уж ссору двух подростков-эву, мальчика и девочки, – тем более.

– Оньесонву, он не станет тебя учить. Ты родилась не в том теле.

– Ну что ж, это можно изменить.

– Нет, это ты не изменишь.

Во что бы я ни превращалась, я могла стать только самкой. Это условие моего дара я всегда считала пустяком.

– Он тебя учит, – сказала я.

Он кивнул.

– А я учу тебя тому, что знаю.

Я склонила голову набок.

– Но… он не учит тебя этим… этим Сущностям, да?

Мвита не ответил.

– Потому что ты эву, да?

Он молчал.

– Мвита…

– Того, чему тебя учу я, должно быть достаточно, – сказал он.

– А если не будет?

Мвита отвел взгляд. Я покачала головой.

– Умолчание – это тоже ложь.

– Если я тебе и лгу, то ради твоей защиты. Ты моя… Ты мне очень дорога, Оньесонву, – выпалил он, вытирая злые слезы со щеки. – Никому, никому не должно быть позволено тебя обижать.

– Но что-то пытается сделать именно это! Эта… этот жуткий красно-белый глаз! Злой!.. Кажется, он на меня смотрит, когда я сплю…

– Я его спрашивал. Ясно? Я спросил. Я тебя увидел и понял… Понял. Я рассказал про тебя. После того как ты взлетела на дерево. И еще раз – когда ты узнала, что ты эшу. Он не будет тебя учить.

– Ты рассказал ему про красный глаз?

– Да.

Молчание.

– Тогда я сама попрошу, – решительно сказала я.

– Не надо.

– Пусть откажет мне лично.

В глазах Мвиты вспыхнул гнев, он сделал шаг назад.

– Не надо было в тебя влюбляться, – процедил он сквозь зубы.

Повернулся и пошел прочь.

Я дождалась, пока Мвита уйдет подальше. Затем отошла к обочине и сосредоточилась. У меня не было с собой пера, значит, сначала надо успокоиться. После ссоры с Мвитой меня трясло, и успокаиваться пришлось не одну минуту. К тому времени он уже ушел. Но, как я уже говорила, для грифа весь мир как на ладони. Я легко его нашла.

Он шел на юг от моего дома, мимо пальмовых ферм на южной границе Джвахира. Пришел к прочной, но простой хижине. Вокруг бродили четыре козы. Мвита зашел в маленький домик, стоящий рядом с главным. Позади домов начиналась пустыня.

Назавтра я пошла туда пешком, оставив окно спальни открытым на случай, если вернусь в облике грифа. Перед входом в хижину Аро росли кактусы. Я храбро прошла сквозь проход, образованный двумя высокими стволами. Попыталась увернуться от шипов, но один все же поцарапал руку. «Неважно», – подумала я.

Главный дом был большой хижиной, сложенной из сырцового кирпича и обмазанной глиной, с соломенной крышей. Я увидела Мвиту, он сидел, опершись о единственное дерево, отважившееся вырасти рядом с хижиной. Я лукаво улыбнулась сама себе. Если это хижина Аро, то я могу прошмыгнуть внутрь, а Мвита меня не увидит.

Не успела я дойти до двери, как оттуда вышел мужчина. Первым делом я заметила, что его окутывает туман, исчезнувший, когда мужчина подошел ближе. Он был лет на двадцать старше моего отца. Голова гладко выбрита. Темная кожа блестит на солнце. Поверх белого кафтана висят стеклянные и кварцевые амулеты. Он медленно подошел, оглядывая меня. Мне он совсем не понравился.

– Что? – сказал он.

– Ой, ээ… – запнулась я. – Вы – колдун Аро?

Он свирепо уставился на меня. Я не отступала.

– Меня зовут Оньесонву Убейд-Огундиму, дочь… падчерица Фадиля Огундиму, дочь Наджибы Убейд-Огундиму…

– Я знаю, кто ты, – холодно сказал он, вынул из кармана жевательную палочку и взял в зубы. – Ты девочка, про которую Ада говорит, что она умеет делаться прозрачной, а Мвита – что она умеет превращаться в воробья.

Я заметила, что про грифа он ничего не сказал.

– Со мной происходит всякое, да. По-моему, я в опасности. Однажды что-то пыталось меня убить, примерно год назад. Огромный овальный красный глаз. По-моему, он за мной до сих пор следит. Мне надо себя защищать. Ога Аро, я стану самой лучшей вашей ученицей! Я уверена. Я это чувствую. Почти… осязаю.

Я замолчала. В глазах стояли слезы. До сих пор я не представляла меры своей решимости. Он смотрел на меня с таким удивлением, что я подумала, будто сказала что-то не то. Но его явно было нелегко растрогать. На его лицо вернулось обычное, как я решила, выражение. За его спиной я увидела Мвиту, быстро приближавшегося к нам.

– А в тебе есть огонь, – сказал он. – Но учить я тебя не буду. – он провел рукой вверх-вниз, показывая на мое тело. – Твой отец – нуру, это поганый, грязный народ. Великие тайные сущности – это искусство океке, и только для чистых духом.

– Н-но вы учите Мвиту, – я изо всех сих старалась не показать свое отчаяние.

– Но не Тайным сущностям. Я учу его не всему. Он мужчина. Ты женщина. Куда тебе с ним равняться. Даже в… более тонких умениях.

– Откуда вы знаете?! – крикнула я, и алмаз чуть не вылетел изо рта.

– К тому же ты прямо сейчас осквернена женской кровью. И посмела сюда явиться в таком виде.

Я только моргала, не понимая, о чем он говорит. Позже я сообразила, что он имел в виду мои месячные. Они уже кончались, крови вытекали считанные капли. Он так говорил, словно я в ней купалась.

Он с отвращением показал пальцем на мою талию:

– А это должен видеть только твой муж.

Я снова ничего не поняла. Затем посмотрела вниз и увидела, что поверх рапы блестит свисающая поясная цепочка. Я быстро заправила ее внутрь.

– Пусть то, что тебя преследует, тебя прикончит. Так будет лучше, – сказал он.

– Ога, пожалуйста, не оскорбляйте ее, – сказал подошедший Мвита. – Она мне дорога.

– Да знаю я, вы все друг за друга цепляетесь.

– Я велел ей не приходить! – твердо сказал Мвита. – Она никого не слушает.

Я уставилась на Мвиту в изумлении и негодовании.

– Плевать, кто ее прислал, – Аро махнул большой ладонью.

Мвита опустил глаза, а я чуть не заорала. «Он словно раб Аро, – подумала я. – Как океке перед нуру. Но ведь он воспитан как нуру. Все наоборот!»

Аро ушел. Я повернулась и быстро пошла к кактусовым воротам.

– Ты сама виновата, – ворчал Мвита, идя следом за мной. – Я же тебе запретил…

– Ты мне ничего не запрещал, – я прибавила шагу. – Ты с ним живешь! Он такое о нас думает, а ты ЖИВЕШЬ В ЕГО ДОМЕ! Небось и готовишь ему, и прибираешь! Удивительно, как это он соглашается есть твою стряпню!

– Все не так, – сказал Мвита.

– Так! – кричала я. Мы дошли до кактусовых ворот. – Мало того, что я эву и что эта штука за мной охотится! Так я еще и женщина. Псих, у которого ты живешь, тебя и любит, и ненавидит, а меня он просто ненавидит! Все меня ненавидят!

– Родители тебя не ненавидят, и я тоже. Твои подруги не ненавидят.

Я его не слушала. Я побежала. И бежала, пока не убедилась, что он за мной не пошел. Вызвала воспоминание о маслянистых черных перьях, укрывающих мощные крылья, о сильном клюве и о голове, в которой содержится мозг, чьи мысли доступны только мне и, может быть, этому козлиному херу Аро.

Я летела высоко, далеко, и все думала и думала. Добравшись до дома, я влетела в окно своей спальни и превратилась в себя – почти четырнадцатилетнюю девочку. Залезла в постель голая, не смыв кровь, и натянула на себя одеяло.

Глава девятая

Кошмар

Я перестала разговаривать с Мвитой, а он перестал меня навещать. Прошло три недели. Я скучала по нему, но злилась сильнее. Освободившееся время я проводила с Бинтой, Луйю и Дити. Однажды утром я торчала во дворе школы, дожидаясь их, и вдруг мимо меня прошла Луйю. Сначала я решила, что она меня просто не видит. Затем заметила, что она расстроена. Глаза красные и опухшие, словно она плакала или не спала ночь. Я догнала ее.

– Луйю? Что с тобой?

Она повернулась ко мне с непроницаемым лицом. Затем улыбнулась и стала похожа на себя.

– У тебя… усталый вид, – сказала я.

Она рассмеялась.

– Точно. Я ужасно спала.

Луйю и ее многозначительные фразы. Это определенно одна из них. Но я знала Луйю. Все, что она хотела тебе сообщить, она сообщала тогда, когда считала нужным. Пришли Бинта и Дити, мы вчетвером сели завтракать, и Луйю отсела подальше от меня.

– Хороший день, – сказала Дити.

– Кому как, – проворчала Луйю.

– Жаль, что я не могу быть всегда довольной, как ты, – сказала я.

– Ты просто дуешься из-за ссоры с Мвитой, – сказала Дити.

– Что? Откуда ты знаешь? – запаниковала я.

Если они знают о ссоре, то могли слышать, из-за чего мы ссорились.

– Мы знаем тебя, – сказала Дити. Луйю и Бинта хмыкнули в знак согласия. – В последние две недели ты с нами общаешься в два раза больше.

– Мы не дуры, – сказала Бинта, откусывая кусочек от сэндвича с яйцом, который вынула из сумки. Он лежал между двух книжек и стал очень тонким.

– Ну и что случилось? – спросила Луйю, потирая лоб.

Я пожала плечами.

– Твои родители против? – спросила Бинта.

Девочки подсели поближе.

– Да оставьте вы меня в покое, – огрызнулась я.

– Ты отдала ему свою девственность?

– Луйю!

– Я просто спросила.

– А цепочка позеленела? – с отчаянием в голосе спросила Бинта. – Я слышала, что так бывает, если ты спишь с кем-то после обряда одиннадцатого года.

– Очень сомневаюсь, что они спали, – сухо сказала Дити.

Перед сном я села на пол и стала медитировать. Успокоиться удалось с большим трудом. К концу все мое лицо было мокрым от пота и слез. Каждый раз, медитируя, я обильно потела (что странно, ведь обычно я потела очень мало), а еще всегда плакала. Мвита говорил, это из-за того, что я живу в постоянном стрессе, и когда отпускаю себя, то буквально плачу от облегчения. Я сходила в душ и пожелала родителям спокойной ночи.

В постели я сразу уснула, мне приснился ласковый песок. Сухой, мягкий, нетронутый и теплый. Я была ветром и кувыркалась в дюнах. Затем полетела над утоптанной растрескавшейся землей. Я пролетала мимо узловатых деревьев и сухих кустов, и их листья пели. А затем – грунтовая дорога, много дорог, мощеных и занесенных песком, а на них – люди с тяжелой поклажей, мотороллерами, верблюдами, лошадьми. Дороги были черны, гладки и блестели, словно обливались потом. Люди, идущие по ним, несли мало поклажи. Они не путешествовали. Были недалеко от дома. Вдоль дорог стояли магазины и большие здания.

В Джвахире люди не беседуют у дорог или на базаре. Там считанное количество светлокожих людей – и ни одного нуру. Ветер унес меня далеко.

Здесь нуру были в большинстве. Я попыталась рассмотреть их. Чем больше пыталась, тем хуже их было видно. Всех, кроме одного, стоящего спиной. Его смех я услышала бы за многие мили. Очень высокий, он стоял в центре группы мужчин нуру и страстно произносил слова, которые я не могла расслышать. Его смех отдавался в моей голове. На нем был синий кафтан. Он обернулся… я увидела только его глаза. Красные, со жгучими белыми пульсирующими зрачками. Они слились в один гигантский глаз. Ужас поразил меня, словно яд. И я отлично поняла то, что услышала потом. «Не дыши, – прорычал он, – НЕ ДЫШИ!»

Я резко проснулась – я не могла дышать. Хрипя отбросила одеяла. Обхватила руками шею – она болела – и села в кровати. Моргая, я каждый раз видела на внутренней стороне век тот красный глаз. Я захрипела сильнее и согнулась пополам. Перед глазами поплыли черные пятна. Признаюсь – часть меня испытала облегчение. Лучше умереть, чем жить в страхе перед этой штукой. Прошло несколько секунд, и грудь отпустило. Я смогла глотнуть воздуха. Откашлялась. Подождала немного, растирая саднящую шею. Было утро. На кухне кто-то готовил завтрак.

И тут ко мне вернулся сон, во всех подробностях. Я вскочила, ноги дрожали. Бросилась по коридору и остановилась на полпути. Вернулась в комнату и встала перед зеркалом, разглядывая злые синяки на шее. Села на пол и обхватила голову руками. Овальный красный глаз принадлежал насильнику, моему биологическому отцу. И он только что пытался задушить меня во сне.

Глава десятая

Ндиичи

Если бы не безумный фотограф, я провела бы весь день в постели, боясь выйти наружу. Мама пришла домой к вечеру и говорила только о нем. Даже не присела.

– Он весь грязный и обветренный. Пришел на базар прямо из пустыни. Даже не пытался сначала почиститься!

Она сказала, что ему, кажется, нет тридцати, но точно не скажешь из-за того, что все лицо заросло спутанной бородой. Зубы почти все выпали, глаза желтые, а почерневшая от солнца кожа от недоедания и грязи кажется землистой. Как он только выжил, путешествуя так далеко в таком душевном состоянии.

Но то, что он принес с собой, повергло в панику весь Джвахир. Это был цифровой фотоальбом. Камеру он потерял, но хранил фотографии в устройстве размером с ладонь. Сделанные на Западе фотографии мертвых, обугленных, изувеченных океке. Насилуемых женщин океке. Детей океке с отрубленными конечностями и раздутыми животами. Мужчин океке, свисающих с потолочных балок или истлевших в пустыне в пыль. Расколотых младенческих голов. Вспоротых животов. Кастрированных мужчин. Женщин с отрезанными грудями.

– Он идет, – вещал фотограф, разбрызгивая слюну с потрескавшихся губ, пока люди смотрели его альбом. – С ним идут десять тысяч воинов. Всем вам грозит опасность. Собирайте вещи, бегите, спасайтесь, спасайтесь, дураки!

Он разрешал людям смотреть свой альбом – одному за другим, группе за группой. Мама просмотрела фотографии дважды. Все это время она проплакала. Людей тошнило, они рыдали, кричали. Никто не усомнился в увиденном. Через некоторое время пришельца арестовали. Я слышала, что его хорошо накормили, помыли, постригли и снабдили припасами, а потом вежливо попросили покинуть Джвахир. Так или иначе, люди шептались, слухи ползли. Он так взбаламутил всех, что в тот вечер был созван Ндиичи – так в Джвахире называли экстренный народный сход.

Мы втроем отправились туда, как только вернулся Папа.

– Как ты? – спросил он, целуя маму и беря ее за руку.

– Я переживу, – ответила она.

– Ладно. Пошли. Скорей, – они прибавили шагу. – Ндиичи редко длится дольше пяти минут.

Городская площадь уже была полна народу. На возведенном помосте стояли четыре стула. Через пару минут на помост взошли четыре человека. Толпа стихла. Только малыши продолжали разговаривать. Я поднялась на цыпочки, надеясь наконец увидеть старейшин Осугбо, о которых столько слышала. Увидев, я поняла, что с двумя из четырех уже знакома. На одном старейшине была надета синяя рапа и такой же верх.

– Это Нана Мудрая, – сказал Папа мне на ухо.

Я просто кивнула. Не хотелось упоминать об обряде одиннадцатого года. Нана медленно поднялась на помост и села. За ней взошел слепой старик с деревянной тростью. Ему помогли подняться по ступеням. Усевшись, он обвел глазами толпу, как будто видел каждого из нас насквозь. Папа сказал, что это Дика Провидец. Следующим был Аро Работник. Я помрачнела. Как же неприятен был мне этот человек, который так отверг меня. Судя по всему, его не знали как колдуна, потому что Папа сказал, что он – тот, кто организовал правительство.

– Этот человек создал самую справедливую систему в истории Джвахира, – шепнул он.

Четвертым был Ойо Мыслитель. Маленького роста, худой, волосы торчат по бокам головы белыми кустами. Пушистые усы и длинная черная с проседью борода. Папа сказал, что он известен своим скептицизмом. Если Ойо одобрил какую-нибудь идею, значит, она точно удачная.

– Слушай, Джвахир! – хором сказали старейшины, подняв кулаки над головой.

– Йаа! – ответила толпа.

Папа толкнул локтями нас с мамой, чтобы мы сделали так же.

– Джвахир единый!

– Йаа!

– Джвахир единый!

– Йаа!

– Добрый вечер, Джвахир, – сказала Нана Мудрая, вставая с места. – Имя фотографа – Абабуо. Он пришел из Гади – одного из городов Семиречья. Потрудился пройти много миль, чтобы донести до нас эти вести. Мы приветствуем его и выражаем поддержку.

Она села. Поднялся Ойо Мыслитель.

– Я взвесил вероятность, допуск на ошибку, несходство. Хотя положение нашего народа на Западе трагическое, маловероятно, что эта беда дойдет до нас. Молите Ани о лучшей доле.

Он сел. Я оглядела толпу. Кажется, его слова убедили людей. Я не знала, что и думать. Неужели речь только о нашей безопасности? Встал Аро – единственный из старейшин Осугбо, не выглядящий древним стариком. Но я засомневалась насчет его возраста и внешности. Может, он старше, чем выглядит.

– Абабуо принес нам реальность. Примите ее, но не паникуйте. Или среди нас одни женщины? – спросил он. Я фыркнула и закатила глаза. – Паникой делу не поможешь. Если хотите научиться обращаться с ножом, Оби вас научит, – указал Ари на здоровенного мужчину, стоящего у помоста. – Еще он может научить бегать на дальние расстояния, не уставая. Но мы – сильный народ. Страх – удел слабых. Не унывайте. Живите, как жили.

Он сел. Дика Провидец медленно поднялся, опираясь на палку. Пришлось напрячь слух, чтобы расслышать его слова.

– Я вижу, что… да, журналист показал правду, хоть она и повредила его разум. Но вера! Мы все должны верить!

Он сел. На мгновение воцарилась тишина.

– Это всё, – сказала Нана Мудрая.

Как только старейшины сошли с помоста и покинули площадь, все заговорили наперебой. Все принялись спорить и обсуждать фотографа, его душевное состояние, его снимки и его путь. Однако Ндиичи возымел действие – люди больше не паниковали. Они были решительны и задумчивы. Отец присоединился к дискуссии, мама молча слушала.

– Я пойду домой, – сказала я.

– Иди, – ответила мама, мягко касаясь моей щеки.

Выйти с площади оказалось непросто. Я ненавижу толпу. Едва вынырнув из нее, я увидела Мвиту. Он заметил меня первым.

– Привет.

– Добрый вечер, Оньесонву.

И так между нами возникла связь. Мы были друзьями, ссорились, вместе учились, смеялись, но в этот миг мы поняли, что любим друг друга. Как будто повернули выключатель. Но я все еще злилась на него. Я переступила с ноги на ногу, мельком подумав, что на нас смотрят какие-то люди. Пошла к дому и с облегчением поняла, что он пошел со мной.

– Как ты? – неуверенно спросил он.

– Как ты мог так поступить?

– Я сказал тебе не ходить.

– Мало ли что ты сказал. А я не послушалась!

– Надо было сделать так, чтобы ты не смогла пройти сквозь кактусы, – пробормотал он.

– Я бы нашла, как пройти. Это было мое решение, и ты должен его уважать. А не стоять перед Аро и не мямлить, мол, ты не виноват, что я пришла, пытаясь прикрыть свой зад. Я была готова тебя убить.

– Вот поэтому он и не берется тебя учить! Ты ведешь себя как женщина. Руководствуешься чувствами. Ты опасна.

Сделав над собой усилие, я не подтвердила слова Мвиты делом. Я спросила:

– Ты в это веришь?

Он отвел глаза. Я стерла слезу.

– Тогда мы не можем…

– Нет, не верю. Иногда ты действуешь неразумно, куда неразумнее любой женщины или мужчины. Но это не зависит от того, что у тебя между ног, – он улыбнулся и продолжил саркастически: – К тому же – разве ты не прошла через обряд одиннадцатого года? Даже нуру знают, что после него ум женщины становится вровень с ее чувствами.

– Я не шучу.

– Ты другая. Более страстная, чем остальные, – сказал он после паузы.

– Тогда почему…

– Аро надо знать, что ты пришла по собственной воле. Если человек слушается других… поверь, он его ни за что не примет. Пошли, надо поговорить.

Придя ко мне домой, мы сели на заднем крыльце возле маминого садика.

– А Папа знает, кто такой Аро на самом деле?

– Отчасти. Про него кое-кто знает. Те, кто хочет знать.

– Но их мало.

– Да.

– В основном мужчины, я полагаю.

– И кое-кто из старших мальчиков.

– Он учит других, да? – разозлилась я. – Не только тебя?

– Пробует. Чтобы овладеть Тайными сущностями, надо пройти испытание. Есть только одна попытка. Провалиться ужасно. Чем ближе подберешься к победе, тем больнее будет поражение. Мальчики, которых ты подслушала, пытались. Все вернулись домой избитые, в синяках. Их отцы думают, что их посвятили в ученики Аро. На самом деле они провалились. Аро учит их всяким пустякам, чтобы они умели хоть что-то.

– Да что такое эти Тайные сущности?

Он придвинулся ближе, чтобы я слышала его тихий шепот.

– Я не знаю, – он улыбнулся. – Знаю, что их можно постичь, только если тебе суждено. И кто-то должен об этом попросить, попросить за тебя.

– Мвита, я обязана их постичь. Это мой отец! Не знаю, как мне…

И тут он наклонился и поцеловал меня. Я забыла про кровного отца. Забыла про пустыню. Забыла все свои вопросы. Это не был невинный поцелуй. Он был глубокий и влажный. Мне было почти четырнадцать, а ему – около семнадцати. Мы оба давно уже потеряли невинность. Я не вспомнила о маме и о том, кто ее изнасиловал, хотя всегда думала, что обязательно вспомню, если когда-нибудь стану близка с мальчиком.

Его руки уверенно пробрались мне под кофту. Я не возразила, когда он начал мять мои груди. Он не возразил, когда я поцеловала его в шею и расстегнула ему рубашку. Я почувствовала боль между ног – острую отчаянную боль. Такую резкую, что я подпрыгнула. Мвита отстранился. Быстро поднялся.

– Я пойду.

– Нет! – сказала я, тоже вставая.

Боль уже разошлась по всему телу, так что я не могла выпрямиться.

– Если я не уйду…

Он протянул руку и потрогал мою цепочку, торчащую наружу из-за того, что он возился с моей кофтой. В голове пронеслись слова Аро: «Это должен видеть только твой муж». Я вздрогнула. Мвита вынул изо рта и протянул мне мой алмаз. Со слабой улыбкой я приняла его и вернула под язык.

– Я нечаянно с тобой обручилась.

– Да кто в это верит? Слишком уж просто. Я к тебе загляну через пару дней.

– Мвита, – выдохнула я.

– Лучше, если ты останешься нетронутой… пока.

Я вздохнула.

– Скоро придут твои родители.

Он задрал на мне кофту и нежно поцеловал сосок. Я содрогнулась от резкой боли между ног и плотно их сжала. Он грустно посмотрел на меня, так и не убрав руку с моей груди.

– Тебе больно, – виновато сказал он.

Я кивнула со сжатыми губами. Болело так, что темнело в глазах. По лицу текли слезы.

– Тебе полегчает через пару минут. Жалко, что мы не познакомились до того, как ты это сделала. Скальпель, которым они пользуются, обработал Аро. На нем лежит заклятие – женщине становится больно, когда она слишком возбуждается… пока она не выйдет замуж.

Глава одиннадцатая

Решимость луйю

Когда он ушел, я пошла в свою комнату плакать. Больше никак не могла обуздать ярость. Теперь понятно, почему у них были скальпели вместо лазерных ножей. Скальпель проще устроен, его легче заколдовать. Аро. Всегда Аро. Почти всю ночь я придумывала, как бы мне ему навредить.

Сначала хотела сорвать с себя цепочку и выплюнуть камень в мусор, но не смогла решиться. Две эти вещи незаметно стали частью меня. Без них мне было бы стыдно показаться на людях. В ту ночь я не сомкнула глаз. Слишком злилась на Аро, слишком боялась, что мой кровный отец снова придет во сне.

Следующей ночью я уснула просто от усталости. К счастью, красный глаз не появлялся. Мне было уже получше, когда я встретилась после уроков с Бинтой и Дити.

– Слышали про фотографа? Говорят, у него все ногти выпали! – поделилась Дити, игриво перекатывая во рту алмаз.

– И что? – спросила я, опершись о стену школы.

– А то, что это отвратительно! – огрызнулась Бинта. – Что он за человек вообще?

– Где Луйю? – я решила сменить тему.

Дити хихикнула.

– Может, с Кэйси. Или с Гваном.

– Вот увидите, за Луйю дадут самый большой выкуп, – сказала Бинта.

Интересно, эти мальчики пытались тискать Луйю?

– А Калькулюс? – спросила я.

Калькулюс нравился Луйю больше всех. А еще он лучше всех в классе соображал в математике. У всех трех моих подружек было по несколько поклонников: больше всех у Луйю, на втором месте Дити. Бинта о своих разговаривать отказывалась. Мы болтали, и тут из-за угла вышла Луйю. Вокруг глаз у нее были темные круги, а шла она согнувшись.

– Луйю! – вскричала Дити. – Что случилось?

Бинта схватила Луйю за руку и заплакала.

– Посадите ее! – крикнула я.

Луйю сжимала и разжимала дрожащие кулаки. Затем ее лицо сморщилось, она пискнула от боли.

– Я позову кого-нибудь, – вскочила Бинта.

– Нет! – сумела проговорить Луйю. – Не надо.

– Что случилось? – спросила я.

Мы втроем сели на корточки вокруг нее. Луйю уставилась на меня пустыми глазами.

– Ты… ты, может, и знаешь, – сказала она мне. – Со мной что-то не так. Кажется, меня прокляли.

– Что ты?..

– Я была с Калькулюсом, – она помолчала. – Под тем деревом, где вокруг кусты.

Мы закивали. Там школьники всегда уединялись. Луйю нехотя улыбнулась.

– Я не такая, как вы трое. Ну, может, Дити меня поймет.

Бинта достала из сумки бутылку воды и протянула Луйю. Та отпила, а затем заговорила с яростью, которой я в ней не подозревала.

– Я пыталась, но я это люблю. Всегда любила! Почему нельзя?

– Луйю, что… – начала Дити.

– Целоваться, обниматься, трахаться, – сказала Луйю, глядя на Дити. – Ты ведь знаешь. Это приятно. Мы с тобой давно это знаем, – она взглянула на Бинту. – Это приятно, когда все хорошо. Я знаю, что теперь мужчинам нельзя нас трогать, и я пыталась!

Я взяла ее руку, но она отдернула.

– Я три года пыталась. Потом однажды пришел Гван, и я дала себя поцеловать. Сначала было хорошо, но потом стало плохо. Мне… стало больно! Кто такое со мной сделал? Нельзя же просто…

Она тяжело дышала.

– Скоро нам будет восемнадцать, мы будем совсем взрослые! Зачем ждать замужества, чтобы насладиться дарами Ани! А это проклятье я хочу снять. Я уже пыталась… Сегодня чуть не умерла. Калькулюс отказывается продолжать, – она посмотрела мне за спину и закричала: – Вон он!

Мы все обернулись на Калькулюса, стоявшего за школьным забором. Он быстро пошел прочь, крикнув:

– Я не хочу стать твоим убийцей!

– Ани тебе член засушит! – крикнула Луйю.

– Луйю! – взвизгнула Дити.

– А мне плевать, – сказала Луйю, отвернувшись.

– Это пройдет, – сказала я. – Скоро станет лучше.

Я не первый раз видела ее такой. «В тот день, когда она прошла мимо меня и выглядела больной», – подумала я.

– Мне никогда не станет лучше.

– Это проклятье? – спросила меня Бинта.

– Вряд ли, – сказала я.

Мне не нравилось, что они считают меня специалистом по проклятьям.

– Это оно, – сказала Дити. – Два года назад я позволила Фанази… коснуться меня. Мы целовались и… мне стало так больно, что я заплакала. Он обиделся и до сих пор со мной не разговаривает.

– Это не проклятье, – вдруг сказала Бинта. – Это Ани нас защищает.

– От чего? – рявкнула Луйю. – От удовольствия? Не надо мне такой защиты!

– А мне надо! – отрезала Бинта. – Ты сама не понимаешь своего блага. Тебе повезло, что ты не забеременела! Ани тебя защитила. Она защищает меня. Мой отец… – она зажала рот рукой.

– Твой отец что? – нахмурилась Луйю.

Я тихо зарычала.

– Бинта, говори. Что, что такое?

– Он снова пытался? – спросила Дити, когда Бинта отказалась отвечать. – Правда?

– И не смог, потому что тебя скрутило от боли? – спросила я.

– Ани меня бережет, – настаивала Бинта, со щек которой капали слезы.

Мы замолчали.

– Он теперь понял, – сказала Бинта. – Он больше ко мне не притронется.

– Неважно, – сказала Луйю. – Его надо кастрировать, как обычного насильника.

– Чшш, не говори так, – зашипела Бинта.

– Я буду говорить и делать что хочу! – крикнула Луйю.

– Нет, не будешь, – сказала я, обняв Бинту за плечи. Дальше я тщательно подбирала слова. – Я думаю, что на нас наложили чары во время обряда одиннадцатого года. Они… вероятно, они снимаются свадьбой, – я пристально посмотрела на Луйю. – Я думаю, что если ты настоишь на соитии, то умрешь.

– Снимается свадьбой, – кивнула Дити. – Двоюродная сестра постоянно твердит о том, что только чистая женщина привлечет чистого мужчину, способного дать наслаждение на брачном ложе. Она говорит, ее муж – чистейший из мужчин… Видимо, потому, что он первый, с кем ей не больно.

– Брр, – гневно заговорила Луйю. – Нам обманом внушают, что наши мужья – боги.

По дороге домой я наткнулась на Мвиту. Он читал под деревом ироко. Я села рядом и громко вздохнула. Он закрыл книгу.

– Ты знала, что Старшая и Аро когда-то любили друг друга?

Я подняла брови.

– И что случилось?

Мвита откинулся назад.

– Много лет назад, когда он здесь появился, общество Осугбо сразу же позвало его на встречу. Наверняка Провидец понял, что он колдун. Вскоре его пригласили поработать вместе со старейшинами Осугбо. А когда он мирно разрешил спор двух крупнейших джвахирских торговцев, его приняли в постоянные члены. Он первый нестарый старейшина Джвахира. На вид Аро было не больше сорока. Но никто не возразил, ведь он был полезен городу. Ты знаешь Дом Осугбо?

Я кивнула.

– Он построен с помощью чар, – сказал Мвита. – Он возник, когда Джвахира еще не было. В общем, этот дом умеет… добиваться своего. Однажды Нана Мудрая позвала Йере – так звали Аду в молодости – в Дом Осугбо. Аро в тот день тоже там был. Оба свернули не в тот коридор и встретились нос к носу. С первого взгляда они друг другу не понравились.

Любовь часто принимают за ненависть. Но иногда люди понимают, что ошиблись, и эти двое быстро поняли. Нана Мудрая выбрала Йере в качестве будущей Ады, и стала часто приглашать ее в Дом по разным поводам. Аро почти все время там проводил. А Дом Осугбо все сводил и сводил их.

Аро предложил, и затем Йере согласилась. Он говорил, она слушала. Она ждала, и он пришел к ней. Им казалось, они поняли, как должно быть все устроено. Йере назначили Адой, когда умерла предыдущая. Аро стал Работником. Они идеально друг другу подошли.

Мвита помолчал.

– Это Аро придумал наложить чары на скальпель, но Ада согласилась на это. Им казалось, что они делают девочкам добро.

Я невесело рассмеялась и покачала головой.

– А Нана Мудрая знает?

– Знает. И тоже считает, что это правильно. Она старая.

– Почему Аро и Ада не поженились?

– Кто тебе сказал? – улыбнулся Мвита.

Глава двенадцатая

Наглость грифа

Солнце только встало. Я сидела на дереве сгорбившись.

Пятнадцать минут назад я проснулась и у постели увидела это. На меня смотрело оно – зыбкая красная пелена с овальным пятном белого пара в центре. Глаз сердито зашипел и пропал.

И тут я увидела блестящего черно-коричневого скорпиона, ползущего по постели. Смертельно ядовитого. Если бы я не проснулась, он бы дополз до моего лица в считанные секунды. Я дернула вверх одеяло, скорпион отлетел и упал с каким-то металлическим лязгом. Я схватила подвернувшуюся книгу и раздавила его. А потом принялась топтать книгу и топтала до тех пор, пока меня не перестало трясти. В ярости я сбросила одежду и вылетела из окна.

У грифов всегда сердитый вид, и сейчас он очень подходил моему настроению. С дерева я видела, как сквозь кактусовые ворота прошли два мальчика. Я вернулась к себе в спальню и снова стала собой. Если слишком долго пробыть грифом, потом какое-то время плохо получается быть человеком. Я-гриф снисходительно оглядывала Джвахир, словно знала места и получше. Мне хотелось лишь ловить ветер, искать падаль и не возвращаться домой. За превращения всегда надо платить.

Я превращалась и в некоторых других тварей. Пыталась поймать ящерку, но завладела только ее хвостом. И стала ящерицей. Удивительно, но это оказалось не сложнее, чем превратиться в птицу. Позже я прочла в старой книге, что рептилии и птицы – близкие родственники. Миллионы лет назад даже была птица, покрытая чешуей. Но все равно – превратившись обратно, я несколько дней страшно мерзла по ночам.

С помощью мушиных крыльев я стала мухой. Само превращение было ужасным – я как будто схлопнулась. Тело изменилось настолько сильно, что не могло чувствовать тошноту. Представьте: вам хочется, чтобы вас стошнило, но вы не можете. Мой мушиный ум был занят едой, быстр, бдителен. Не было никаких сложных чувств, как у грифа. Самым неприятным оказалось чувство, что до смерти считанные дни. Для мухи эти дни – вся жизнь. Я – человек, ставший мухой, – ясно понимала, что время и медленно течет, и стремительно летит. Превратившись обратно, я с облегчением убедилась, что выгляжу на свой возраст.

Когда я превратилась в мышь, основным чувством был страх. Что меня раздавят, съедят, поймают, что я умру с голоду. Вернувшись в свое тело, я несколько часов не могла выйти из комнаты из-за остаточной паранойи.

В тот день я больше получаса пробыла грифом, и ощущение собственной силы еще не прошло, когда я, уже в своем обличье, пришла к хижине Аро. Этих двух мальчиков я знала. Глупые, противные, богатенькие мальчишки. В облике грифа я слышала, как один из них сказал, что лучше остался бы в кровати и проспал все утро. Второй засмеялся, соглашаясь. Я стиснула зубы, готовясь второй раз в жизни пройти через кактусовые ворота. Шипы снова меня поцарапали. «Ну, покажи, на что ты способен», – подумала я. Я не остановилась. Подойдя к хижине Аро, я увидела, что он сидит на земле, а перед ним – два мальчика. За ними простиралась пустыня, огромная и прекрасная. На глаза навернулись слезы бессилия. Мне очень нужно то, чему может научить Аро. Слезы закапали, и Аро взглянул на меня. Лучше бы я дала себе пощечину. Нельзя показывать ему свою слабость. Мальчики обернулись, и бессмысленные, тупые, идиотские выражения их лиц взбесили меня еще больше. Мы с Аро смотрели друг на друга. Мне хотелось наброситься на него, перегрызть ему горло, обглодать его душу.

– Вон отсюда, – сказал он спокойно и тихо.

Тон был такой окончательный, что все мои надежды тут же испарились. Я повернулась и побежала. И убежала. Но не из Джвахира. Пока нет.

Глава тринадцатая

Свет ани

Вечером того дня я колотила в ее дверь сильнее, чем собиралась. Я была на взводе. В школе я сохраняла сердитое спокойствие. Бинта, Луйю и Дити благоразумно не трогали меня. Не надо было ходить в школу после визита к Аро. Но родители были на работе, а я боялась оставаться одна. После школы я направилась прямо к дому Ады.

Она медленно отворила дверь и нахмурилась. Одета она была, как всегда, элегантно. Зеленая рапа туго обтягивала ее бедра и ноги, а у кофты того же цвета были такие пышные воланы на плечах, что сделай она шаг вперед – застряла бы в дверях.

– Ты ведь опять ходила? – спросила она.

Я была слишком взволнована, чтобы спросить, откуда она это знает.

– Ублюдок, – рявкнула я.

Она взяла меня за руку и втянула внутрь дома.

– Я за тобой слежу, – сказала она, протянув мне чашку горячего чая и садясь напротив. – Еще со свадьбы твоих родителей.

– И?

– Зачем ты сюда пришла?

– Вы должны мне помочь. Аро должен меня учить. Можете его уговорить? Он же ваш муж, – я усмехнулась. – Или это тоже обман, как обряд одиннадцатого года?

Она вскочила и отвесила мне сильную оплеуху. Щека сразу загорелась, а во рту появился вкус крови. Ада несколько секунд постояла, гневно глядя на меня, потом села обратно.

– Пей чай. Он смоет кровь.

Я отпила, чуть не уронив чашку.

– Простите, – промямлила я.

– Сколько тебе сейчас?

– Пятнадцать.

Она кивнула.

– И чего ты думала добиться, придя к нему?

Я посидела минуту, не решаясь заговорить. Смотрела на законченную роспись.

– Можешь говорить.

– Я… я не думала об этом. Я просто…

Как я могла объяснить? Вместо этого я задала вопрос, ради которого пришла.

– Он ваш муж. Вы должны знать то, что знает он. На то вы и муж с женой. Пожалуйста, научите меня Великим тайным сущностям! – я придала лицу самое кроткое выражение, и, должно быть, выглядела полоумной.

– Откуда ты о нас знаешь?

– Мвита сказал мне.

Она кивнула и громко щелкнула языком.

– А, этот. Надо его на стене нарисовать. Сделаю из него человека-рыбу. Он сильный, умный и вероломный.

– Мы очень близки, – сухо сказала я. – А близкие люди делятся секретами.

– Наш брак – не секрет. Те, кто старше, знают. Они все были на свадьбе.

– Ада-эм, что случилось? Между вами и Аро?

– Аро гораздо старше, чем выглядит. Он мудр, ему мало равных. Оньесонву, если б он захотел, он смог бы убить тебя и заставить всех, даже твою мать, забыть о том, что ты жила на свете. Будь осторожней, – она помолчала. – Все это я знаю с нашей первой встречи. Поэтому он мне сначала и не понравился. Нельзя, чтобы у человека было столько власти. Но он, казалось, все время меня искал. Всякий раз, когда мы спорили, возникала некая связь.

А узнав его получше, я поняла, что власть его не прельщает. Он старше этого. Или так я подумала. Мы поженились по любви. Он любил меня, потому что я его успокаивала и помогала ясно мыслить. Я любила его, потому что, когда я пробилась через его высокомерие, он был ко мне добр, и… что ж, я хотела научиться всему, чему он мог меня научить. Мать говорила, что в мужья надо выбирать мужчину, который не только прокормит, но и сможет приумножить знания. Наш брак должен был быть крепким. Он и был таким до поры…

Она помолчала.

– Когда было нужно, мы работали вместе. Чары обряда одиннадцатого года помогают девочке оберегать свою честь. Я сама знаю, как это трудно.

Она остановилась и бессознательно взглянула на входную дверь, которая была закрыта.

– Чтобы тебе стало легче, Оньесонву… я расскажу тебе секрет, который не знает даже Аро.

– Ладно, – сказала я, не уверенная в том, что вообще хочу его услышать.

– Когда мне было пятнадцать, я полюбила мальчика, и он этим воспользовался, чтобы добиться соития. Мне самой этого не хотелось, но он потребовал, сказав, что иначе не будет со мной разговаривать. Это продолжалось месяц. Потом я ему наскучила, и он все равно перестал со мной общаться. Мое сердце было разбито, но это была меньшая из моих проблем. Я забеременела. И сказала родителям. Мама кричала, что я их позорю, отец орал и хватался за сердце. Меня отослали жить к маминой сестре и ее мужу. Туда надо было месяц добираться на верблюде. Город назывался Банза.

Меня не выпускали на улицу до самых родов. Я была тощей девочкой, и во время беременности осталась такой же, не считая живота. Дяде это казалось смешным. Он говорил, что мальчик, которого я ношу, должно быть, потомок джвахирской золотой женщины. Если я хоть раз и улыбнулась тогда, то только благодаря ему.

Но по большей части я была несчастна. Целыми днями слонялась по дому, мечтая выйти на волю. Из-за своего веса я чувствовала себя чужой. Тетя меня жалела и однажды принесла с базара краски, кисть и пять сухих отбеленных пальмовых листьев. Раньше я не пробовала рисовать. А тут поняла, что могу нарисовать солнце, деревья – все, что снаружи. Тетя с дядей даже продали несколько моих картин на базаре!.. Оньесонву, я родила близнецов.

Я ахнула:

– Ани к вам добра!

– Вынашивая двойню в пятнадцать лет, я так не думала.

Но она улыбалась. Близнецы – верный знак любви Ани. А еще им часто платят за то, чтобы они жили в городе. Если что-то идет не так, всегда говорят, что без близнецов было бы еще хуже. Я не знала в Джвахире никаких близнецов.

– Я назвала девочку Нууму, а мальчика – Фантой, – продолжила Ада. – Когда им исполнился год, я вернулась сюда. Дети остались с моими тетей и дядей. Банза далеко отсюда, я не могла ездить туда, когда захочется. Моим детям сейчас больше тридцати лет. Они никогда ко мне не приезжали. Фанта и Нууму, – она помолчала. – Видишь? Девочек нужно защищать от их собственной глупости и от глупости мальчиков. Чары заставляют их говорить «нет», когда это нужно.

«Но иногда девочек все равно принуждают», – подумала я, вспомнив Бинту.

– Аро ничему не стал меня учить, – сказала Ада. – Я спросила его о Тайных сущностях, а он только рассмеялся. Против этого я не возражала, но, когда я стала спрашивать о мелких вещах – как ухаживать за растениями, выгнать муравьев из кухни, уберечь компьютер от песка, – он всегда оказывался слишком занят. Даже скальпели для обряда одиннадцатого года он заколдовал без меня! Это было… неправильно.

Ты права, Оньесонву. Между мужем и женой не должно быть секретов. У Аро секретов полно, и он не объясняет, почему их надо хранить. Я сказала ему, что ухожу. Он просил остаться. Кричал и угрожал. Я женщина, а он мужчина, сказал он. Это правда. Уйдя от него, я пошла против всего, чему меня учили. Это было труднее, чем оставить детей.

Он купил мне этот дом. Он часто ко мне приходит. Он остался моим мужем. Это он описал мне озеро Семиречья.

– О! – сказала я.

– Он всегда дает мне вдохновение для живописи. Но когда дело касается более глубоких вещей, он не дает ничего.

– Потому что вы женщина? – безнадежно спросила я, понурившись.

– Да.

– Пожалуйста, Ада-эм, – Я думала, не встать ли на колени, но вспомнила про дядю Мвиты, который умолял колдуна Даиба. – Попросите его передумать. На моем обряде одиннадцатого года вы сами сказали, что мне надо к нему.

– Я сказала глупость, и твоя просьба – тоже глупость, – раздраженно сказала она. – Хватит делать из себя посмешище, не ходи туда больше. Ему нравится отказывать.

Я отхлебнула чая.

– Ой, – сказала я, вдруг осознав. – Тот человек-рыба возле двери. Тот, старый, который так и сверлит глазами. Это Аро, да?

– Конечно.

Глава четырнадцатая

Сказительница

Мужчина одной рукой жонглировал большими синими каменными шарами. С такой легкостью, что я заподозрила – без чар тут не обходится. «Он мужчина, ему можно», – подумала я с досадой. Со дня, когда Аро второй раз выгнал меня, прошло три месяца. Не знаю, как я продержалась это время. Кто знает, когда мой кровный отец снова нападет?

Луйю, Бинту и Дити жонглер не впечатлил. Был День отдыха. Сплетничать им было интереснее.

– Говорят, Сиху обручилась, – сказала Дити.

– Родители хотят вложить ее выкуп в свое дело, – сказала Луйю. – Замуж в двенадцать – можете такое себе представить?

– Может быть, – тихо сказала Бинта, глядя в сторону.

– Я могу, – сказала Дити. – И я не против, чтобы муж был намного старше. Тогда он будет хорошо обо мне заботиться.

– Твоим мужем будет Фанази, – сказала Луйю.

Дити гневно закатила глаза. Фанази до сих пор с ней не разговаривал.

Луйю засмеялась:

– Вот увидишь, я права.

– Ничего я не хочу видеть, – пробурчала Дити.

– Я хочу замуж как можно скорее, – сказала Луйю, лукаво улыбаясь.

– Это не повод для замужества, – ответила Дити.

– С чего ты взяла? Люди и не по таким поводам женятся.

– Я вообще не хочу замуж, – пробормотала Бинта.

Мне и без замужества хватало проблем. К тому же эву не годились для брака. Это опозорило бы семью. А у Мвиты не было семьи, чтобы нас поженить. При всем при том я задумывалась, каким было бы соитие, если бы мы были женаты. В школе нас учили женской анатомии. В основном тому, как родить ребенка, если рядом нет целителя. Нас учили, как предотвратить зачатие, хотя никто не понимал, зачем это может быть нужно. Нам рассказывали, как работает пенис. Но мы пропустили раздел о том, как возбуждается женщина.

Прочтя эту главу сама, я узнала, что обряд одиннадцатого года лишил меня не только настоящей близости. В языке океке нет слова для кусочка плоти, который от меня отрезали. Есть медицинский термин, взятый из английского – клитор. Удовольствие женщины во время соития зависит в основном от него.

Почему, во имя Ани, его удаляют? Я недоумевала. У кого спросить? У целительницы? Так она присутствовала при обрезании! Я вспомнила яркие электризующие ощущения от поцелуев Мвиты, возникающие перед тем, как приходит боль. Неужели меня испортили навсегда? И ведь меня даже не заставляли это делать. Я отключилась от болтовни Луйю и Дити о замужестве и стала смотреть, как жонглер, подбросив шары, делает кувырок и ловит их. Я хлопала, и жонглер мне улыбался. Я улыбалась в ответ. Когда он заметил меня, то сначала посмотрел внимательней, а потом отвел взгляд. Теперь я была его самым ценным зрителем.

– Океке и нуру! – провозгласил кто-то.

Я подскочила. Это была очень-очень высокая и крепко сложенная женщина. Длинное белое платье с облегающим лифом подчеркивало полную грудь. Ее голос легко перекрыл шум базара.

– Я принесла новости и истории с Запада, – она подмигнула. – Те, кто хочет их знать, возвращайтесь сюда после заката.

Затем она эффектно развернулась и покинула базарную площадь. Возможно, она делала это объявление каждые полчаса.

– Пфф, кому охота слушать плохие новости? – проворчала Луйю. – Нам хватило фотографа.

– Согласна, – сказала Дити. – В конце концов, сегодня День отдыха.

– Все равно с тамошними проблемами ничего не поделать, – сказала Бинта.

Больше моим подругам было нечего сказать на эту тему. Обо мне, о том, кто я есть, они забыли или просто не учли. «Тогда я пойду с Мвитой», – подумала я.

По слухам, сказительница, как и фотограф, пришла с Запада. Мама не хотела никуда идти. Я ее понимала – она отдыхала в объятиях Папы на диване. Они играли в манкалу. Собираясь уходить, я почувствовала укол одиночества.[2]

– А Мвита там будет? – спросила мама.

– Надеюсь. Он должен был за мной зайти.

– Потом сразу домой, – сказал Папа.

Городскую площадь освещали фонари с пальмовым маслом. Перед деревом ироко установили барабаны. Пришло немного людей, в основном пожилые. Среди молодежи был Мвита. Даже в тусклом свете я легко его разглядела. Он сидел с левого края, привалившись к плетню из рафии, отделявшему базарные прилавки от прохожих. Рядом с ним никого не было. Я села к нему, и он обнял меня за талию.

– Ты собирался зайти за мной.

– У меня была другая встреча, – сказал он с легкой улыбкой.

Я замолчала от удивления. Потом сказала:

– Мне все равно.

– Нет.

– Нет, все равно.

– Ты думаешь, что это другая женщина.

– Мне все равно.

Разумеется, мне не было все равно.

За барабаны сел человек с блестящей лысой головой. Его руки выбили негромкую дробь. Все замолчали.

– Добрый вечер, – произнесла сказительница, ступая в круг света.

Все захлопали. Я широко открыла глаза. С ее шеи свисал на цепочке панцирь краба – маленький и изящный. Белый, он сиял в свете фонарей, выделяясь на фоне кожи. Он точно привезен с одной из Семи рек. В Джвахире ему нет цены.

– Я бедная женщина, – сказала она, окидывая взглядом немногочисленную публику, и показала на калебас, украшенный оранжевыми стеклянными бусинами. – Вот это я получила в обмен на одну историю в Гади, общине океке возле Четвертой реки. Вот как издалека я пришла, люди. Но чем дальше на восток я продвигаюсь, тем беднее становлюсь. Все меньше людей хотят слушать мои впечатляющие истории, а я хочу рассказывать именно их.

Она тяжело опустилась на землю и скрестила толстые ноги. Поправила открытое платье так, чтобы оно свисало с колен.

– Богатство мне не нужно, но, пожалуйста, перед уходом положите сюда что можете – золото, железо, серебро, крупицы соли – лишь бы оно было дороже песка. Одно в обмен на другое. Меня услышали?

«Да», «С радостью», «Все что хочешь, женщина», – дружно ответили мы.

Она широко улыбнулась и подала знак барабанщику. Тот заиграл громче, но медленнее, чтобы привлечь наше внимание. Мвита крепче обхватил меня.

– Люди, вы живете далеко от центра событий, – сказала она, заговорщически склонив голову набок. – Это заметно по тому, сколько вас сегодня пришло. Но вас вполне достаточно для этого города, – барабанщик ускорил темп. – Сегодня я расскажу вам о прошлом, настоящем и будущем. И жду, что вы поделитесь этим со своими родными и друзьями. И не забудете о детях, если они уже достаточно большие. Первую историю мы знаем из Великой книги. Мы рассказываем ее себе снова и снова, когда мир теряет смысл.

Тысячи лет назад, когда эта земля еще состояла из песка и сухих деревьев, Ани оглядела свои земли. Потерла пересохшее горло. Затем она сотворила Семь рек и сделала так, что они встретились, образовав глубокое озеро. Ани сделала из озера большой глоток. «Однажды, – сказала она, – я сотворю свет. Сейчас нет настроения». Она отвернулась и уснула. Во сне за ее спиной в сладких реках завелись океке.

Они были стремительные, как речной поток, и всегда хотели двигаться все вперед и вперед. Шли века, и океке распространились по землям Ани и творили, и пользовались, и меняли, и менялись, и распространялись и потребляли, и приумножались. Они были везде. Возводили башни и надеялись, что их высоты хватит, чтобы уколоть Ани и привлечь ее внимание. Они построили чародейные машины. Они изобретали и сражались друг с другом. Они гнули и подчиняли себе песок Ани, ее воду, небо и воздух, взяли ее созданий и стали их менять.

Когда Ани отдохнула и была готова сотворить свет, она повернулась к земле. И ужаснулась тому, что увидела. Она поднялась на дыбы, огромная, невероятная, яростная. Затем дотянулась до звезд и подтащила солнце к земле. Океке сжались от страха. Из солнца Ани вынула нуру. И поселила на своей земле. В тот самый день цветы поняли, что умеют цвести. Деревья – что умеют расти. А Ани прокляла океке.

– Рабы, – сказала она.

Почти все, что построили океке, рассыпалось под новым солнцем. Кое-что у нас осталось – компьютеры, устройства, вещи, небесные объекты, которые иногда говорят с нами. А нуру до сих пор тычут пальцем в океке и говорят «раб», и океке должны склонить голову в знак согласия. Таково прошлое.

Барабанный бой замедлился, и несколько людей, в том числе Мвита, положили деньги в чашку. Я не двинулась с места. Я читала Великую книгу много раз. Я училась читать на этой самой истории. К тому времени, как я смогла прочесть ее бегло, я ее возненавидела.

– Вести, что я несу с Запада, более свежи, – сказала женщина. – Меня обучили родители, которые были сказителями, как и их родители. Моя память хранит тысячи историй. Я могу рассказать вам из первых рук, что происходило в Гади, откуда я родом, когда началась резня. Никто не думал, что все так вспыхнет. Мне было восемь лет, и я видела, как погибла моя семья. А затем я убежала. Папу и братьев зарубили мачете. Я три дня пряталась в шкафу, – сказала она дрогнувшим голосом. – И пока я пряталась, в той самой комнате мужчины нуру насиловали мою мать. Много раз. Они хотели сделать ребенка-эву, – она взглянула на нас с Мвитой. – И пока мать насиловали, ее разум помутился, и все, что она помнила, полилось наружу. Съежившись в шкафу, я слушала, как она рассказывает истории, которые утешали меня в детстве. Эти истории подчинились ритму, с которым мужчины насильно входили в нее.

Когда они закончили, то забрали мать с собой. Больше я ее не видела. Я не помню, как собирала вещи и убегала, но я это сделала. Через некоторое время я встретила других людей. Они приютили меня. Это было много лет назад. У меня нет детей. Наш род сказителей умрет со мной. Я не выношу мужских прикосновений.

– Убийства продолжаются, – сказала она после паузы. – Но теперь осталось мало людей океке там, где раньше их было много. В считанные десятилетия они сотрут нас со своей земли. Это была и наша земля. Так скажите же мне, правы ли вы, что живете тут в довольстве, когда творится такое? Здесь вам ничего не грозит. Может быть. Возможно, однажды они передумают и придут на Восток завершить то, что начали на Западе. Можете прятаться от моих историй и моих слов, или можете…

– Или можем что? – спросил какой-то мужчина. – Это написано в Великой книге. Мы те, кто мы есть. Не надо было нам бунтовать! Пусть те, кто восстал, и гибнут за это!

– Кем написано? – спросила она. – И мои родители не участвовали в восстании. И я тоже.

От злости мне стало жарко. Она рассказала всего лишь легенду о нашем так называемом сотворении. Она в нее не верит. Что этот мужчина думает о Мвите и обо мне? Что мы как-то заслужили нашу участь? Что родители Мвиты заслужили смерть? А моя мать – изнасилование? Мвита гладил меня по плечу. Если бы не он, я накричала бы на того мужчину и на всех, кто поддерживал его. Меня переполняла моя травма, как я вскоре поняла.

– Я не закончила, – продолжила сказительница.

Барабанщик выбил негромкую дробь. Он обливался потом, но не сводил с нее глаз. Было легко заметить, что он в нее влюблен. А из-за ее прошлого его любовь обречена остаться безответной. Наверное, с помощью барабанного ритма он пытался хоть как-то к ней прикоснуться.

– Раз мы страдали в прошлом и страдаем в настоящем, то мы спасемся в будущем. Существует пророчество, его сделал провидец-нуру, живущий на крошечном острове на Безымянном озере. Оно гласит, что грядет мужчина-нуру, который заставит переписать Великую книгу. Он будет очень высок, с длинной бородой. Манеры его мягки, но он хитер, он полон силы и ярости. Он колдун. Когда он придет, наступят перемены и для нуру, и для океке. Когда я уходила, на этого человека шла охота. Убивали всех высоких бородатых нуру с мягкими манерами. Все эти мужчины оказались целителями, а не бунтарями. Так что верьте, надежда есть.

Аплодисментов не было, но калебас сказительницы быстро наполнился. Никто не задержался, чтобы с ней поговорить. Никто даже не смотрел на нее. Люди уходили в вечернюю мглу тихие и задумчивые, и шагали быстро. Мне тоже захотелось домой. От ее историй я чувствовала тошноту и вину.

Мвита хотел сначала поговорить с ней. Мы подошли, и она нам широко улыбнулась.

– Добрый вечер, дети-эву. Примите мою любовь и уважение, – сердечно сказала она.

– Спасибо, – ответил Мвита. – Я Мвита, а это моя спутница Оньесонву. Ваши истории нас тронули.

«Спутница?» – подумала я, удивившись такой рекомендации.

– Пророчество – где вы о нем услышали? – спросил Мвита.

– На Западе только о нем и говорят, – серьезно сказала она. – Провидец, который его сделал, яро ненавидит народ океке. Если уж он такое говорит – это, должно быть, правда.

– А зачем он тогда о нем рассказал?

– Он провидец. Провидцу нельзя лгать. Умолчание – это ложь.

Я подумала, не хотел ли этот провидец спровоцировать охоту на того человека. Провожая меня домой, Мвита казался озабоченным.

– Что такое? – наконец спросила я.

– Я просто думаю об Аро, – ответил он. – Он должен тебя учить.

– А почему ты думаешь об этом сейчас? – раздраженно спросила я.

– Я в последнее время много об этом думал. Это просто неправильно, Оньесонву. Ты слишком… Это неправильно. Я сегодня его попрошу. Даже буду умолять.

Я видела Мвиту на следующий день. Он не рассказал, как «умолял» Аро, но я и так поняла, что меня снова отвергли.

Глава пятнадцатая

Дом осугбо

Три дня спустя я пошла к Нане Мудрой в Дом Осугбо. Я решила – либо буду учиться у нее, либо уйду из Джвахира. Все лучше, чем сидеть и ждать, когда кровный отец снова попытается убить меня. И так как Дом Осугбо был построен с помощью чар, он умел добиваться своего. Там бывали и работали люди, правившие Джвахиром, в том числе и Нана Мудрая. Стоило попытать удачу.

Я пошла туда утром, решив прогулять школу. Мне почти не было стыдно. Построенный из массивного желтого камня Дом Осугбо – самое высокое и широкое здание в Джвахире. Его стены даже на солнце остаются прохладными. Каждая каменная плита покрыта знаками – теперь я знала, что это письмена нсибиди. Мвита рассказал, что нсибиди – это не просто древнее письмо. Это магическое древнее письмо.

«Зная нсибиди, можно стереть предков любого человека, просто написав что-то на песке», – сказал он. Но больше он ничего об этом не знал. Так что я смогла прочесть только надпись над каждым из четырех входов:

ДОМ ОСУГБО

Я подошла к Дому, а люди ходили вокруг и мимо, не глядя на него. Никто не заходил внутрь. Как будто он был невидим. «Странно», – подумала я. К каждому из входов вела дорожка, обсаженная маленькими цветущими кактусами. Они напомнили мне хижину Аро. Дверей не было. Я ступила на одну из дорожек и пошла по ней. Я ждала, что кто-нибудь меня остановит, спросит, что я делаю, и прогонит. Вместо этого я прошла прямо внутрь и попала в длинный коридор, освещенный розовыми лампами.

Внутри было прохладно. Где-то играла музыка – веселая гитара и барабаны. Под ногами на каменном полу хрустел песок, который я принесла на своих сандалиях. Звук отражался от голых стен. Я коснулась стены слева, обращенной внутрь здания. «Это правда», – шепнула я, проводя рукой по шершавой коричневой поверхности. Дом Осугбо построили вокруг очень толстого баобаба. «Должно быть, он очень старый», – подумала я. И вздрогнула. Недалеко от того места, где я стояла, положив руку на огромный ствол, кто-то рассмеялся. Я подскочила и зашагала снова. Впереди из-за угла вышли два глубоких старика, одетые в длинные кафтаны: один – в темно-красный, другой – в коричневый. При виде меня они перестали улыбаться.

– С добрым утром, Ога. С добрым утром, Ога, – сказала я.

– Знаешь ли ты, где находишься, девочка-эву? – спросил тот, что в красном.

Люди обязательно напомнят мне, что я такое.

– Меня зовут Оньесонву.

– Тебе сюда нельзя. Сюда входят только старики. И их ученики, но тебя это не коснется.

Я с трудом, но сдержала язык.

– Зачем ты сюда пришла, Оньесонву? – помягче спросил тот, что в коричневом. – Эфу ведь прав. И мы хотим уберечь тебя, а не оскорбить.

– Я только хочу поговорить с Наной Мудрой.

– Мы можем передать ей твое сообщение, – сказал коричневый.

Я обдумала предложение. В воздухе появился ореховый запах плодов баобаба, и мне стало казаться, что Дом за мной наблюдает. Стало страшно.

– Ну, – сказала я, – тогда не могли бы вы…

– Вообще-то, – с ухмылкой сказал старик в красном по имени Эфу, – она должна быть сейчас у себя, как всегда по утрам. Можешь пройти прямо к ней.

Они обменялись странными взглядами. Старику в коричневом, кажется, что-то не нравилось. Он отвел глаза:

– Решай сама.

Я с тревогой оглядела коридор.

– Куда мне идти?

После поворота мне нужно было пройти полкоридора, свернуть направо, затем налево и подняться по ступеням. Так сказал Эфу. Должно быть, он надо мной смеялся. В Доме Осугбо не ты решаешь, куда идти и что там делать. Решает Дом. Это я узнала через несколько минут.

Я пошла, как было велено, но не нашла никакой лестницы. Снаружи Дом казался большим, но далеко не таким большим, как оказался внутри. Я проходила сквозь залы и комнаты. Я не подозревала, что в Джвахире столько стариков. Я услышала несколько диалектов языка океке. Некоторые комнаты были набиты книгами, но чаще в них стояли только железные стулья, на которых сидели старики.

Я искала особый бронзовый стол, который отец сделал для Дома несколько лет назад. И помрачнела, поняв, что он, скорее всего, обсуждал это проект в основном с Аро. Стола нигде не было видно. Но я подозревала, что все стулья здесь сделаны отцом. Только у него железо становилось подобным кружеву. Люди, мимо которых я шла, замечали меня. Некоторые явно были недовольны и смотрели презрительно.

Я нашла туннель, образованный древесными корнями. В отчаянии прислонилась к одному из них. Выругалась и ударила по нему рукой.

– Не дом, а ненормальный лабиринт.

Я гадала, как же искать отсюда выход, когда ко мне приблизились двое молодых людей с длинными, заплетенными в косы бородами.

– Вот она, Кона, – сказал один, державший в руках мешок фиников.

Он бросил финик в рот. Другой засмеялся и оперся о корень рядом со мной. Им, наверное, было по двадцать с небольшим, хотя из-за бород они выглядели старше.

– Оньесонву, что ты тут делаешь? – спросил юноша с финиками.

Он дал мне один, и я взяла. Я умирала с голоду.

– Откуда ты знаешь мое имя?

– Только Коне разрешается отвечать вопросом на вопрос. Я Тити, ученик Дики Провидца. Кона – ученик Ойо Мыслителя. А ты заблудилась.

Он протянул мне еще финик. Оба смотрели, как я его ем.

– Он прав, – сказал Тити Коне.

Тот кивнул и спросил:

– Давно, как думаешь?

– Я пока не умею такое видеть. Я спрошу Ога Дику.

– А Мвита на нее не рассердится? – спросил Кона со смехом.

Я подняла глаза, заинтересовавшись.

– А?

– Ты все узнаешь, – сказал Тити.

– Мвита здесь? – спросила я.

– А ты его здесь видишь? – спросил в ответ Кона.

– Нет, – сказал Тити, давая мне очередной финик. – Сегодня его здесь нет. Иди ищи Нану Мудрую.

– Можете показать мне, где она?

– Нет, – сказал Тити.

– А ты уверена, что ты здесь за этим? – спросил Кона.

– Нам надо идти, – сказал Тити. – Не волнуйся, ты не навсегда заблудилась, красавица-эву.

Он отдал мне мешок фиников.

– Тебя здесь ждут, – сказал Кона, впервые обратившись ко мне не с вопросом.

И так же быстро, как пришли, они удалились по туннелю из корней.

Я съела пару фиников и пошла дальше. Спустя час я все еще плутала. Я брела по коридору, где окна были расположены так высоко, что я не могла выглянуть. Я не помнила, чтобы снаружи были какие-то окна. Я подошла к лестнице, закрученной каменной спиралью.

– Наконец-то! – сказала я громко.

Лестница была очень узка, я стала подниматься, надеясь, что никто не пойдет мне навстречу. Я насчитала пятьдесят две ступеньки, а второго этажа все не было. Было душно и жарко. Лампы на стенах светили тусклым оранжевым светом. Через десять ступенек я услышала шаги и голоса. Посмотрела вниз. Спускаться бессмысленно.

Голоса стали громче. Увидев их тени, я задержала дыхание. А затем оказалась лицом к лицу с Аро. Я ахнула и опустила глаза, вжавшись в стену. Ничего не сказав, он протиснулся мимо меня. Ему пришлось прижаться ко мне всем телом. От него пахло дымом и цветами. Проходя, он наступил мне на ногу. За ним шли трое мужчин. Никто из них не сказал «извини». Когда они ушли, я села на ступени и заплакала. Тити ошибся. Меня тут никто не ждал – разве что для того, чтобы поиздеваться. Я вытерла руки о платье, заставила себя встать и пошла дальше.

Лестница наконец кончилась, и опять начался коридор. В первой же комнате, куда я заглянула, оказалась Нина Мудрая.

– Доброе, э… добрый день, – сказала я.

– Добрый день.

Она откинулась на спинку плетеного стула, держа в руках чашку чая.

Я опасливо шагнула назад, но наткнулась спиной на закрытую дверь. Когда я успела войти в комнату?

– Это все Дом, – сказала она, уставившись на меня зрячим глазом.

– Кажется, я его ненавижу, – промямлила я.

– Люди ненавидят то, чего не понимают, – сказала она. – Я собиралась пойти на базар пообедать, но мой ученик принес мне это, – она достала контейнер с перечным супом, открыла крышку и поставила на плетеный столик. – И вот я здесь. Надо было догадаться, что придет гость.

Она жестом велела мне сесть на пол. С минуту я наблюдала, как она ест суп. Пах он чудесно. У меня заурчало в животе.

– Как твои родители?

– Хорошо.

– Зачем ты сюда пришла?

– Я… я хотела спросить… – я замялась.

Она ждала и ела.

– Про… Великие тайные сущности, – наконец сказала я. – Пожалуйста… Помните, что случилось со мной во время обряда одиннадцатого года, Ада-эм, – я вглядывалась в ее лицо, но она просто смотрела на меня и ждала, пока я закончу. – Вы мудрая. Как Аро, если не мудрее.

– Не сравнивай нас, – веско сказала она. – Мы оба стары.

– Простите. Но вы так много знаете. Вы должны знать, как сильно мне нужно постичь Великие тайные сущности.

– Плод труда безумных мужчин и женщин, – процедила она.

– А?

Она поддела ложкой большой кусок мяса из супа и съела его.

– Нет, Оньесонву, это ваше с Аро дело.

– Но не могли бы вы…

– Нет.

– Пожалуйста! – стала умолять я. – Прошу!

– Даже если бы я знала Сущности, я не стала бы встревать между вашими двумя душами.

Я осела на пол.

– Послушай, девочка-эву, – сказала она.

Я подняла взгляд.

– Пожалуйста, Ада-эм, не называйте меня так.

– А почему? Разве это неправда?

– Я ненавижу это слово.

– «Эву» или «девочка»?

– Эву, конечно.

– Разве ты не эву?

– Нет. Не в том смысле, который несет это слово.

Она посмотрела в пустую миску и сложила руки. Ногти у нее были короткие и тонкие, а кончики указательного и большого пальцев пожелтели. Нана Мудрая курила.

– Мой совет: оставь Аро в покое, умоляю. Он сильнее тебя, и он упрямый.

Я сжала губы. Не один Аро упрямый.

– Возможно, есть другой способ узнать то, что ты ищешь, – сказала она. – Дом набит книгами. Никто не прочел их все, и кто знает, что в них может быть?

– Но здесь меня никто…

– Мы старые и мудрые. Мы можем быть и глупыми. Помни, что сказал Тити.

Когда мои брови поползли вверх от удивления, она сказала:

– Здесь тонкие стены. Пойдем.

Следующая по коридору комната была маленькой, но все стены были уставлены пахучими, потрескавшимися старыми книгами.

– Можешь искать здесь и в других комнатах с книгами. Только у старейшин Осугбо есть свои кабинеты. Остальной Дом принадлежит всем. Когда будешь готова, можешь уйти.

Она погладила меня по голове и ушла. Два часа я провела в поисках, переходя из комнаты в комнату. Там были книги о птицах, живущих в несуществующих местах, о том, как ужиться с двумя женами, которые ненавидят друг друга, о повадках самок термитов, об анатомии мифических гигантских ящеров, называемых Кпоньюнго, о травах, которые следует есть женщинам, желающим увеличить грудь, и о применении пальмового масла. Усиливаясь от бурчания в животе, моя досада росла с каждой бесполезной книгой, что я снимала с полки. Раздраженные и иногда испуганные взгляды старших не улучшали ситуации. Дом опять надо мной издевался. Я почти слышала смех, с которым он подсовывал мне одну за другой дурацкие книги. Вытащив книжку с голыми женщинами в соблазнительных позах, я швырнула ее на пол и пошла искать выход. Поиски заняли час. Наружу вела простая узкая дверь, совсем непохожая на богато отделанные входы, видные с улицы. Я вывалилась на залитую вечерним солнцем улицу и обернулась. Это была одна из тех огромных дверей, которые я разглядывала с шестилетнего возраста.

Я сплюнула и погрозила Дому Осугбо кулаком, не волнуясь, что меня могут увидеть.

– Противный, несносный, глупый, идиотский, ужасный дом! – крикнула я. – Ноги моей больше в тебе не будет!

Глава шестнадцатая

Эву

Отверженность.

Такие вещи исподтишка прокрадываются в душу. И однажды ты понимаешь, что готова сокрушить все на своем пути. Я пять лет прожила в страхе перед кровным отцом. Три года Аро прогонял меня и отказывал в помощи. Дважды – мне в лицо и много раз – Мвите, а может быть, даже Аде и Нане Мудрой. Я знала, что только Аро может ответить на мои вопросы. Поэтому я не ушла из Джвахира после того, как побывала в Доме Осугбо. Куда мне было идти?

Накануне Папу привезли домой на верблюде его брата. Он жаловался на боли в груди. Позвали целителя. Ночь была долгой. Всю ее я проплакала. Я все думала, что если бы Аро меня учил, я смогла бы вылечить Папу. Он был слишком молод и здоров для больного сердца.

Мое же сердце словно что-то сжимало. Все звуки казались приглушенными. Одевшись, я выскользнула из дома. План у меня был только один: добиться своего. Я свернула с главного шоссе на дорогу, ведущую к хижине Аро. И услышала хлопанье крыльев. Над моей головой на пальме сидел черный гриф и сверлил меня сердитым взглядом. Я поморщилась, а потом застыла, осознав. И отвела глаза, чтобы не выдать своих мыслей. Это был не гриф, и пять лет назад, когда я его впервые увидела, это тоже был не гриф. Как же Аро не понял, что я знаю его вдоль и поперек, как и любое создание, в которое обращалась. Какой ошибкой с его стороны было потерять то перо.

Вот почему всякий раз, став грифом, я чувствовала себя такой могущественной. Я становилась Аро в облике грифа. Не поэтому ли мне было так легко учиться у Мвиты? Но дар эшу у меня был и до того. Я обыскала свой ум на предмет Великих тайных сущностей. Ухватиться не за что. Неважно. Гриф улетел. «Ну держись», – подумала я. Вот и хижина Аро. Я почувствовала резкий голод, а мир вокруг меня завибрировал яркими красками. Пятна яркого света затанцевали на крыше хижины и в воздухе. Когда я поравнялась с кактусовыми воротами, навстречу вышло чудовище. Хижину Аро сторожила личина – настоящая. Похоже, в тот день Аро решил, что ему нужна защита. Личины обычно появляются на праздниках. Там они просто люди в замысловатых костюмах из рафии и ткани, танцующие под барабаны.

«Ток, ток, ток», – застучал барабан, и настоящая личина бросилась на меня, подняв песчаный вихрь высотой с наш дом и шириной с трех верблюдов. Она трясла пыльными цветными юбками из ткани и рафии. Деревянное лицо искажала ухмылка. Она неистово танцевала, кидаясь на меня и отпрыгивая назад. Я стояла не шелохнувшись, даже когда острые, как иглы, когти клацали возле моего лица. Увидев, что я не бегу, дух остановился и встал неподвижно. Мы смотрели друг на друга – я снизу вверх, он – сверху вниз. Я гневно смотрела в его деревянные глаза. Он издал щелкающий звук, отозвавшийся глубоко в моих костях. Я сморгнула, но не шевельнулась. Он делал так три раза. На третий я почувствовала, как внутри что-то подалось, словно хрустнул сустав. Личина повернулась и повела меня в хижину. На ходу она медленно таяла.

Аро стоял на пороге и смотрел на меня так, как мужчина мог бы смотреть на беременную женщину, если бы случайно вошел в туалет, где она какала.

– Ога Аро. Я пришла просить тебя взять меня в ученицы.

Его ноздри раздулись, словно он почуял какую-то вонь.

– Прошу. Мне шестнадцать лет. Ты не пожалеешь.

Он молчал. Мои щеки запылали, а в глаза словно кто-то ткнул пальцем.

– Аро, – сказала я тихо. – Ты будешь учить меня.

Он все еще молчал.

– Ты БУДЕШЬ учить… – алмаз вылетел у меня изо рта. Я заорала во всю глотку: – УЧИ МЕНЯ! ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ХОЧЕШЬ МЕНЯ УЧИТЬ? ЧТО С ТОБОЙ? ЧТО НЕ ТАК С ВАМИ ВСЕМИ?

Пустыня быстро поглотила мой крик, и все кончилось. Я упала на колени. Одновременно я провалилась туда, куда попала в момент обрезания. Я сделала это безотчетно. Издалека я слышала свои крики, но они меня не волновали. В этом обиталище духа я была хищником. Не отдавая себе отчета, я слетела на Аро. Я знала, как напасть и куда бить, потому что знала его. Я палила его светом, желая выжечь саму его душу изнутри. Я чувствовала, как он ошеломлен.

Я забыла, зачем пришла. Я рвала его, терзала когтями и жгла. Пахло палеными волосами. Аро мычал от боли, к моему удовольствию. И тут меня сильно толкнули в грудь. Я открыла глаза. Снова в своем физическом теле, я летела спиной вперед. И с размаху грянулась оземь, проехав несколько футов по песку. Ободрала о песок ладони и заднюю поверхность ног. Рапа развязалась, обнажив ноги.

Я лежала на спине, глядя в небо. И на секунду меня посетило видение, которого не могло быть. Я была моей матерью, в сотнях миль к западу, семнадцать лет назад. Лежала на спине. Хотела умереть. Мое тело – ее тело – сгусток боли. До краев полно семени. Но живое.

И снова я лежу в песке. Рядом заблеяла овца, заквохтала курица. Я жива. «Защищаться совершенно бесполезно, – подумала я. – Мне надо как-то найти мужчину, который истязал маму, который выслеживал меня. Мне надо выследить его. А когда я его найду, то я его убью». Я села. Аро лежал на земле у порога хижины.

– Я все поняла, – сказала я громко.

И надо же – увидела свой алмаз. Я подобрала его и, не раздумывая и не стряхнув с него песок, сунула под язык.

– Ты… ты не берешься учить девочек и женщин, потому что ты нас боишься! Т-т-ты боишься наших чувств, – я истерически захихикала, а затем сказала серьезно: – Это неуважительная причина!

Я встала на ноги. Аро лишь застонал. Даже полумертвый, он отказывался говорить со мной.

– Проклинаю твою мать! Проклинаю весь твой род! – я отвернулась и сплюнула – слюна была красной от крови. – Да я лучше умру, чем дам тебе меня учить!

Вдруг больно сдавило горло. Я содрогнулась. Я почувствовала вину. Я не хотела его убивать. Я хотела, чтобы он меня учил. Теперь мост сожжен. Я завязала рапу и пошла домой.

Мвита нашел его через час там же, где я его оставила. Он побежал в Дом Осугбо за старейшинами. У Дома «тонкие стены», и в считанные часы известие о том, что я сотворила с Аро, узнал весь Джвахир. Мои родители были у себя в комнате, когда я услышала стук в дверь. Я знала, что это Мвита. Не сразу решилась открыть.

Едва я его впустила, он схватил меня за руку и потащил в дальнюю комнату.

– Что ты сделала, женщина? – прошипел он.

Не дав ответить, толкнул меня и прижал к стене.

– Заткнись, – зло зашептал он. – Аро может умереть.

Я ахнула, и он кивнул.

– Да, ты знаешь, что виновата. Почему ты такая глупая? Что с тобой не так? Ты опасна для себя, для всех нас! Иногда я думаю, что лучше бы ты наложила на себя руки!

Отпустив меня, он шагнул назад.

– Как ты могла?

Я стояла и терла шрам на лбу.

– Он мне как отец, другого у меня нет.

– Как ты можешь называть этого человека отцом? – взвилась я.

– Да что ты знаешь о настоящих отцах? У тебя никогда его не было. Только опекун, – уже повернувшись уходить, он бросил через плечо: – Если он умрет, знаешь, что они сделают? Придут за нами. С нами будет то же, что с моими родителями.

В ту ночь, в одиннадцать часов, появился красный глаз. Я с вызовом смотрела на него, ожидая, что он что-то сделает. Он с минуту висел, уставившись на меня. Затем исчез. Это повторилось на следующую ночь. И на следующую. Ползли слухи. Луйю сказала, что нас с Мвитой обоих подозревают в избиении Аро. «Говорят, что тебя в то утро видели возле его хижины. Что ты была сердитая, словно готовая убивать».

Папа в эти дни не ходил на работу, ему нездоровилось, и мама ничего ему про меня не рассказала. Вечные мамины секреты. Она так хорошо умеет их хранить. Так что до него, к счастью, не дошли никакие слухи. Но мама спросила, есть ли в них доля правды.

– Я не сошла с ума, – сказала я. – Аро не такой, как все думают.

Люди твердили: дети-эву рождены от насилия и неизбежно сами прибегают к насилию. Шли дни. Аро не становилось лучше. Я готовилась к охоте на ведьм. «Она начнется, если Аро умрет», – думала я. Я упаковала небольшую сумку, с которой удобно бежать. Так что, когда через пять дней Папа умер, люди уже смотрели на меня с большим подозрением.

Глава семнадцатая

Полный круг

Мы прошли полный круг. Когда на похоронах я заставила тело отца задышать, моя репутация рухнула ниже некуда. Мама увела меня домой, а Мвита, став незаметным, пошел подслушивать моих родичей.

– Надо было забить ее камнями, еще когда она пыталась убить Аро.

– Дочке она и так каждую ночь в кошмарах снится. Еще и это!

– Чем быстрее ее сожгут, тем лучше.

Дома я уснула таким мирным сном, каким не спала несколько лет. Проснулась от боли во всем моем несчастном теле. И тут до меня дошло: Папа стал пеплом. Я свернулась калачиком и заплакала. Чувство было такое, словно я снова была абсолютно сломлена. Горе на несколько часов забрало меня в свою темную глухую берлогу. Но в конце концов вернуло на мою кровать. Я вытерла нос простыней и оглядела одежду. Мама поменяла мне белое платье на синюю рапу. Я поднесла к лицу левую руку – ту, которая склеилась с папиным телом. Между указательным и средним пальцами осталась корочка.

– Можно обернуться грифом и прямо сейчас улететь, – прошептала я.

Но если я слишком долго пробуду животным, то сойду с ума. А может, это и неплохо. Мвита прав, я опасна. Я решила ускользнуть из дома ночью, до того, как за мной придут. В основном ради мамы. Она теперь вдова, теперь ее репутация важна как никогда. В дверь постучали.

– Что вам надо? – сказала я.

Дверь распахнулась, сильно ударив в стену. Я выкарабкалась из кровати, готовясь встретить разъяренную толпу. Это оказался Аро. За ним стояла мама. Посмотрев мне в глаза, она ушла. Он захлопнул дверь за собой. Над глазом у него был свежий синяк. Я знала, что под его белыми траурными одеждами скрыты еще синяки и шрамы – следы ран пятидневной давности.

– Ты хоть понимаешь, что ты натворила?

– Тебе какое дело? – огрызнулась я.

– Ты не думаешь! Ты неуч, ты неуправляема, как животное, – он щелкнул языком. – Покажи мне руку.

Он подошел ближе, и я перестала дышать. Я не хотела, чтобы он меня трогал. Он был эшу, как и я. При его мастерстве хватит чешуйки моей кожи, чтобы поквитаться со мной. Но что-то заставило меня сидеть тихо и позволить ему взять меня за руки. Вина, горе, усталость – выбирай. Он вертел мои руки так и этак, сжал их, потом легонько потер друг об друга костяшками. Отпустил, посмеиваясь себе под нос и качая головой.

– Окей, ша, – пробормотал он. – Оньесонву, я буду тебя учить.

– Что?

– Я научу тебя Великим тайным сущностям, если на то будет воля. Без этого ты опасна для всех нас. Ты опасна для всех нас в любом случае, но так я хотя бы буду твоим Мастером.

Я не смогла сдержать улыбку. Но она тут же погасла.

– Сегодня за мной могут прийти.

– Я сделаю так, что не придут, – просто сказал он. – Я не умер, так что это будет несложно. А вот насчет кровного отца тебе стоит волноваться. Если ты еще не догадалась, он колдун, как и я. Если бы ты не пошла, как идиотка, совершать обряд одиннадцатого года, он бы до сих пор о тебе не знал. Скажи спасибо мне – я тебя защищал все эти годы, иначе ты давно была бы мертва.

Я поморщилась. Аро меня защищал. Это горькая пилюля. Я хотела спросить у него, как именно, но вместо этого сказала:

– Почему он хочет меня убить?

– Потому что ты – его неудача, – ухмыляясь, скала Аро. – Ты должна была родиться мальчиком.

Я дернулась.

– Так, я взял бы тебя жить к себе в хижину, но ты нужна своей таинственной матери. И еще есть проблема с тобой и Мвитой. Во время обучения сексуальные контакты будут помехой.

К щекам прилила кровь, я отвела взгляд.

– Кстати, сбежать, бросив мать одну – это эгоизм, – сказал он.

Его слова повисли в воздухе, а я гадала, уж не умеет ли он читать мысли.

– Не умею. Я просто знаю людей типа тебя.

– Почему я должна тебе доверять?

– Разве ты не можешь себя защитить? Ты ведь знаешь меня и, следовательно, знаешь, как меня погубить.

– Да, но теперь и вы меня знаете. Вы касались моей руки.

По его лицу расплылась улыбка.

– Значит, мы знаем друг друга. Хорошее начало.

– Но вы – Мастер.

– Тогда мудро будет тоже стать им? Для своей же пользы?

– Но я должна довериться вам, чтобы вы сделали из меня Мастера.

– Да, и доверие можно заслужить, не так ли?

Я подумала.

– Хорошо.

– Ты веришь в Ани?

– Нет, – буднично сказала я.

Ани должна быть милосердной и любящей. Ани не позволила бы мне родиться на свет. Я никогда в нее не верила. Я лишь привыкла поминать ее имя, когда удивлялась или сердилась.

– А вообще в Творца?

Я кивнула.

– Он холоден и рационален.

– Ты готова дать другим такое же право верить в то, во что они хотят?

– Если их вера не вредит другим и если мне можно, при необходимости, про себя называть их дураками, тогда да.

– Веришь ли ты в то, что ты обязана оставить этот мир в лучшем состоянии, чем когда пришла в него?

– Да.

Он замолчал и еще внимательнее вгляделся в меня.

– Что лучше – давать или брать?

– Это одно и то же. Одно без другого не бывает. Но если ты все время отдаешь и ничего не получаешь, то ты дурак.

Он захихикал. Затем спросил:

– Чувствуешь запах?

Я тотчас же поняла, о чем он.

– Да. Сильный.

Пламя, лед, железо, плоть, дерево и цветы. Пот жизни. Чаще всего я не помнила про запах, но всегда вспоминала, когда происходило странное.

– Чувствуешь вкус?

– Да. Если постараюсь.

– Ты выбираешь?

– Нет. Оно выбрало меня. Давно.

Он кивнул.

– Тогда добро пожаловать.

Он пошел к двери и сказал через плечо:

– И вынь этот проклятый камень изо рта. Он нужен, чтобы тебя заземлять. Тебе от него нет пользы.

Часть вторая

Ученица

Глава восемнадцатая

Дружественный визит в хижину аро

Прошло двадцать восемь дней, прежде чем я решилась пойти к его хижине. Я слишком боялась.

За эти дни я ни разу не проспала ночь спокойно. Я просыпалась в темноте, уверенная в том, что в моей комнате кто-то есть, и это не Папа и не его первая жена, наездница на верблюдах Ньери. Им обоим я была бы рада. Это был либо красный глаз, желавший убить меня, либо Аро, желавший мне отомстить. Как бы там ни было, толпа за мной не пришла, как Аро и обещал. На десятый день я даже вернулась в школу.

В завещании Папа оставил кузню маме и распорядился, чтобы его ученик Джи, теперь Мастер, хозяйничал в ней. Прибыль они должны были делить: восемьдесят процентов маме и двадцать – Джи. Это было выгодно обоим, особенно Джи, который происходил из бедной семьи, а теперь именовался Кузнецом, которого учил сам Фадиль Огундиму. К тому же у мамы оставался ее сладкий кактус и другие овощи. Ада, Нана Мудрая и две мамины подруги приходили к ней каждый день. С мамой было все в порядке.

Дити, Луйю и Бинта не пришли ко мне ни разу, и я поклялась, что никогда их за это не прощу. Мвита тоже не приходил. Но его поведение я понимала. Он ждал, что я приду к нему, в хижину Аро. Так что эти четыре недели я провела наедине со страхом и утратой. Я вернулась в школу, потому что нужно было развеяться.

Ко мне относились так, словно я болела чем-то очень заразным. Во дворе все от меня отодвигались. Мне никто ничего не сказал – ни плохого, ни хорошего. Каким образом Аро уговорил людей не рвать меня на части? Как бы то ни было, в их глазах я осталась злобной эву. Бинта, Луйю и Дити меня избегали. Не отвечали на мои приветствия. Я ужасно разозлилась.

Так прошло несколько дней. Пора было выяснить отношения. Я засекла их на обычном месте возле школьной стены. И смело подошла. Дити разглядывала мои ноги, Луйю отвернулась, а Бинта уставилась на меня. Моя уверенность пошатнулась. Я вдруг вспомнила, какая у меня светлая кожа, какие яркие веснушки, особенно на щеках, и какие желтые косы спускаются по моей спине.

Луйю посмотрела на Бинту и стукнула ее по плечу. Та тут же отвела глаза. Я не отступала. Я хотела по крайней мере поругаться. Бинта заплакала. Дити нервно отгоняла муху. Луйю так пристально смотрела мне в лицо, что я подумала – сейчас она меня ударит.

– Пошли, – сказала она, оглядев школьный двор, и схватила меня за руку. – Хватит уже.

Мы быстро пошли по дороге, Дити и Бинта – за нами. Мы сели на обочине – Луйю с одной стороны от меня, Бинта с другой, а Дити рядом с Луйю. Мы смотрели, как мимо идут люди и верблюды.

– Зачем ты это сделала? – вдруг спросила Дити.

– Дити, заткнись, – сказал Луйю.

– Я могу спрашивать все, что хочу!

– Тогда спроси нормально. Мы ее подвели. Мы не…

Дити энергично затрясла головой.

– Моя мама сказала…

– Ты хоть попыталась ее навестить? – сказала Луйю.

Она повернулась ко мне, и я увидела, что она плачет.

– Оньесонву, что это было? Я помню… когда нам было одиннадцать, но… я не…

– Тебе папа не дает со мной видеться? – зашипела я на Луйю. – Не хочет больше, чтобы его прекрасную доченьку видели со страшной злой подругой?

Луйю отпрянула от меня. Я попала в точку.

– Прости, – быстро сказала я со вздохом.

– Это зло? – спросила Дити. – Ты не можешь пойти к жрице Ани и?..

– Я – не зло! – закричала я, потрясая кулаками в воздухе. – Хоть это вы поймите, – я заскрипела зубами и ударила себя кулаком в грудь – так часто делал Мвита, когда сердился. – Я есть я, но я не ЗЛО!

Я как будто кричала это всему Джвахиру. Папа никогда не считал меня злом. Я начала всхлипывать, на меня снова навалилось осознание потери. Бинта обняла меня за плечи и прижала к себе.

– Ладно, – прошептала она мне в ухо.

– Ладно, – сказала Луйю.

– Хорошо, – сказала Дити.

Вот так рухнула стена между мной и подругами. Так просто. Я сразу же это почувствовала. Ушла тяжесть. Должно быть, мы все ощутили это. Но страх мой никуда не делся. И разобраться с ним можно было только лицом к лицу. Через неделю, в День отдыха, я пошла. Встала рано, приняла душ, приготовила завтрак, оделась в любимое голубое платье и намотала на голову плотное желтое покрывало.

– Мам, – позвала я, заглянув в спальню родителей.

Мама лежала распластавшись на кровати и в кои-то веки крепко спала. Мне стало жалко ее будить.

– А? – сказала она.

Ее глаза были чисты. Она не плакала ночью.

– Я пожарила ямс с яйцами и сделала чай.

Она села и потянулась.

– Куда ты идешь?

– В хижину Аро, мам.

Она легла обратно.

– Хорошо. Папа одобрил бы.

– Ты так считаешь? – спросила я, подходя ближе к кровати, чтобы лучше слышать.

– Твой папа был очарован Аро. И всеми таинственными штуками. Включая нас с тобой… хотя Дом Осугбо он не очень-то любил.

Мы засмеялись.

– Оньесонву, отец любил тебя. И хотя, может, не так твердо, как я, но он знал, что ты особенная.

– Надо… надо было рассказать вам с Папой о том, что я враждую с Аро.

– Может быть. Но мы все равно ничего не смогли бы сделать.

Я не спешила. Утро было холодным. Люди шли по своим утренним делам. Никто со мной не здоровался. Я думала о Папе, и сердце мое разрывалось. Эти несколько дней я горевала так сильно, что казалось, будто мир вокруг меня рвется, как на его похоронах. То, что случилось там, может повториться. Отчасти поэтому я наконец решила пойти к Аро. Я не хотела больше никому вредить.

Мвита встретил меня у кактусовых ворот. Не дав заговорить, он обвил меня руками.

– Добро пожаловать.

Он обнимал меня, пока я не расслабилась и не обняла его в ответ.

– Ага, – сказал голос сзади нас.

Мы отпрыгнули друг от друга. Аро стоял за кактусовыми воротами, скрестив руки на груди. На нем был длинный черный кафтан из легкой ткани. Он развевался вокруг его босых ног в прохладном утреннем ветре.

– Вот поэтому тебе нельзя здесь жить.

– Простите, – сказал Мвита.

– Простить за что? Ты мужчина, эта женщина твоя.

– Простите, – сказала я, разглядывая свои ноги.

Я знала, что именно этого он от меня ждет.

– Да уж, – сказал он. – После того как мы начнем, тебе нельзя подпускать его к себе. Если ты забеременеешь во время обучения, мы все можем умереть.

– Да, Ога.

– Полагаю, ты хорошо переносишь боль.

Я кивнула.

– Хоть это хорошо. Пройди сквозь ворота.

Кактус оцарапал мне ногу, я зашипела от досады и отпрыгнула. Аро захихикал. Мвита вошел вслед за мной невредимым и направился в свою хижину. Я пошла за Аро – в его. Внутри стоял стул и лежала циновка из рафии. И больше ничего, кроме маленького поцарапанного планшета и ящерицы на стене. Мы вышли через заднюю дверь, и перед нами расстелилась пустыня.

– Садись, – он сделал жест в сторону лежавших на земле циновок, и сел сам.

С минуту мы сидели, глядя друг на друга.

– У тебя тигриные глаза, – сказал он. – А их уже десятки лет не встречалось.

– У вас глаза старика, – сказала я. – А старикам недолго осталось жить.

– Я и есть старик, – сказал он, вставая.

Ушел в дом и вернулся, зажав в зубах колючку кактуса. Сел обратно. А потом поразил меня.

– Оньесонву, прости меня.

Я моргнула.

– Я был высокомерен. Я боялся. Я был дураком.

Я не отвечала. Я была полностью согласна.

– Меня потрясло, что мне поручили девочку, женщину. Но ты незаурядная, так что слушай. Что ты знаешь о Великих тайных сущностях?

– Ничего, Ога. Мвита не мог мне много рассказать, потому что… вы его не стали учить.

Я не сумела скрыть гнев. Если уж он признает ошибки, пусть признает все. Такие, как Аро, признают неправоту только однажды.

– Я не стал учить Мвиту, потому что он не прошел инициацию, – твердо сказал Аро. – Да, он эву, и это меня оттолкнуло. Вы, эву, приходите в мир с нечистой душой.

– Нет! – сказала я, наставив на него палец. – Можете говорить так про меня, но про него – не можете. Вы не удосужились расспросить его? Про его жизнь?

– Опусти-ка палец, дитя, – сказал Аро, выпрямившись и застыв. – Ты невоспитанная, это очевидно. Хочешь сегодня научиться дисциплине? Я хорошо ей обучаю.

Сделав усилие, я успокоилась.

– Я знаю его историю, – сказал Аро.

– Тогда вы знаете, что он был зачат в любви.

Ноздри Аро раздулись.

– Неважно, я дал ему попытку. Несмотря на его… смешанную кровь. Спроси его, что случилось. Я скажу лишь, что он, как и остальные, провалился.

– Мвита сказал, что вы не допустили его к инициации.

– Он солгал. Спроси его.

– Спрошу.

– В этой земле мало истинных колдунов. И не по собственной воле люди ими становятся. Потому-то нас преследуют смерть, боль и злоба. Все начинается с большого горя, а затем кто-то любящий нас требует, чтобы мы стали тем, кем должны стать. Скорее всего, это мать заставила тебя пойти по этому пути. Это для нее, ша.

Он помолчал, словно обдумывая.

– Должно быть, она попросила об этом в день твоего зачатия. Ее воля, судя по всему, пересилила волю твоего кровного отца. Родись ты мальчиком, у него был бы союзник, а не враг.

Великие тайные сущности – это средство достижения цели. У каждого колдуна цель своя. Но я не смогу учить тебя, пока ты не пройдешь инициацию. Завтра. Никто из детей, приходивших ко мне, не прошел. Все вернулись домой – побитые, сломленные, больные, ослабленные.

– Что происходит во время… инициации?

– Испытывают само твое существо. Чтобы узнать Сущности, надо быть правильным человеком, и это все, что я могу сказать. Ты уже выбросила свой алмаз?

– Да.

– Ты обрезана. Это может помешать. Но теперь ничего не поделаешь, – он встал. – После заката не ешь и не пей ничего, кроме воды. Через два дня у тебя месячные. Это может помешать.

– Откуда вы знаете, когда мои… когда оно будет?

Он лишь рассмеялся.

– Ничего не поделаешь. Перед сном медитируй в течение часа. После заката не говори с матерью. Но можешь говорить с Фадилем, отцом. Приходи к пяти утра. Вымойся как следует и надень темную одежду.

Я уставилась на него. Как запомнить все эти указания?

– Иди поговори с Мвитой. Он все повторит, если тебе надо услышать еще раз.

Возле хижины Мвиты пахло жженым шалфеем. Он молча медитировал, сидя на широкой циновке спиной ко мне. Я встала в дверях и огляделась. Значит, вот где он живет. Плетеные вещи свисали со стен и громоздились вокруг хижины. Корзины, циновки, подносы и даже недоделанный плетеный стул.

– Садись, – сказал он, не оборачиваясь.

Я села на циновку рядом с ним, лицом ко входу.

– Ты не говорил, что умеешь плести.

– Это неважно.

– Я бы хотела научиться.

Он подтянул колени к груди и ничего не сказал.

– Ты мне не все рассказываешь.

– А надо?

– Важное – надо.

– Для кого важное?

Мвита встал, потянулся и прислонился к стене.

– Ты ела?

– Нет.

– Лучше поешь побольше, пока солнце не село.

– Что ты знаешь об инициации?

– Зачем мне рассказывать тебе о самом большом провале в жизни?

– Это нечестно, – сказала я, вставая. – Я не прошу тебя унижаться. Но рассказать о том, что ты пережил, было нужно.

– Почему? Какая тебе от этого была бы польза?

– Неважно! Ты мне солгал. Между нами не должно быть секретов.

Он смотрел на меня, и я знала, что он перебирает в памяти подробности наших отношений. Ищет тайну или секрет, который можно потребовать у меня. Видимо, он понял, что я ничего от него не скрываю, потому что сказал:

– Это тебя только напугает.

Я покачала головой.

– Я больше боюсь того, чего не знаю.

– Хорошо. Я почти умер. Я умер… нет, почти. Чем ближе ты к тому, чтобы пройти инициацию, тем ближе к смерти. Инициация – это и есть смерть. Я подошел… очень близко.

– Что слу…

– У всех по-разному. Боль, ужас – абсолютный. Не знаю, зачем Аро вообще разрешает местным мальчикам пробовать. Дает волю своей злобе.

– Когда ты…

– Вскоре после того, как пришел сюда, – он сделал глубокий вдох, тяжело посмотрел на меня и покачал головой. – Нет.

– Почему? Мне это предстоит завтра, я хочу знать!

– Нет, – только и сказал он, и на этом все.

Мвита мог разгуливать между пальмовых ферм глухой ночью. Он делал это не один раз, когда засиживался у меня. Однажды, когда мы с ним сидели в мамином садике, к моей ноге подполз тарантул. Мвита раздавил его голой рукой. Но теперь, при упоминании несостоявшейся инициации, он пришел в настоящий ужас.

Перед моим уходом Мвита повторил мне условия, которые надо соблюсти перед инициацией. Мне это надоело, и я попросила его их записать.

Я опустилась на колени рядом с мамой. Она была в саду – руками рыхлила землю вокруг растений.

– Ну как?

– Так, как можно было ожидать от сумасшедшего.

– Вы с Аро слишком похожи, – сказала мама. Потом продолжила: – Я говорила сегодня с Наной Мудрой. Она рассказала об инициации…

Замолчав, мама пристально посмотрела мне в лицо. Она увидела то, что искала:

– Когда?

– Завтра утром, – я показала ей список. – Вот это все мне надо сделать, чтобы подготовиться.

Она прочитала и сказала:

– Я приготовлю тебе плотный ранний ужин. Куриное карри и сладкий кактус?

Я широко улыбнулась.

Потом я долго лежала в горячей ванне и ненадолго успокоилась. Но с наступлением ночи вернулся мой страх перед неизвестностью. К полуночи изысканный ужин беспокойно булькал у меня в животе, а я думала: «Если я умру во время инициации, мама останется одна. Бедная мама».

Я не уснула. Но впервые с одиннадцатилетнего возраста я не боялась увидеть красный глаз. Около трех ночи закричали петухи. Я снова вымылась и надела длинное коричневое платье. Есть не хотелось, а живот глухо пульсировал – и то и другое указывало, что скоро месячные. Я не стала будить маму перед уходом. Она, наверное, и сама уже проснулась.

Глава девятнадцатая

Человек в черном

– Папа, прошу тебя, будь со мной, – говорила я на ходу. – Потому что мне нужен наставник.

Честно говоря, я не думала, что он меня слышит. Я всегда верила, что, когда человек умирает, его дух остается в доме или иногда навещает его. Я до сих пор верила в это, ведь так было с Папиной первой женой Ньери. Я часто чувствовала ее присутствие в доме. Но Папиного присутствия я не чувствовала. Только прохладный бриз и стрекот сверчков.

Мвита и Аро ждали меня позади хижины. Аро протянул мне чашку чая. Он был теплым, а вкусом напоминал цветы. Я выпила, и мой небольшой спазм ушел.

– Что теперь? – спросила я.

– Иди в пустыню, – ответил Аро, кутаясь в коричневую одежду.

Я повернулась к Мвите.

– Сейчас для тебя важно только то, что впереди, – сказал Аро.

– Иди, Оньесонву, – пробормотал Мвита.

Аро подтолкнул меня в сторону пустыни. Впервые в жизни мне не хотелось туда идти. Солнце только всходило. Я пошла. Шли минуты. В ушах стал отдаваться стук сердца. «Это что-то в чае, – подумала я. – Может, шаманское зелье». С каждым дуновением ветра я все отчетливее слышала, как стукаются друг о друга песчинки. Зажав уши руками, я шла дальше. Бриз усиливался, превращаясь в ветер, полный песка и пыли.

– Что это? – крикнула я, стараясь удержаться на ногах.

Солнце быстро заволокло. Мы с мамой, кочуя в пустыне, пережили три больших песчаных бури. Мы выкапывали ямку и ложились в нее, укрывшись палаткой. Нам повезло – нас не унесло ветром и не похоронило заживо. А теперь между мной и бурей не было ничего, кроме платья.

Я решила вернуться к хижине Аро, но не смогла разглядеть ничего позади себя. Я осматривалась, защитив лицо рукой. Песок хлестал меня до крови. Вскоре он залепил мне веки, глазам стало больно. Я выплевывала песок, но рот тут же забивался снова.

Внезапно ветер поменялся и задул сзади. Он направил меня в сторону маленького оранжевого огонька. Подойдя ближе, я увидела, что это палатка из прозрачной голубой ткани. Внутри горел небольшой костер.

– Огонь посреди песчаной бури! – крикнула я с истерическим смехом.

Лицо и руки саднило, а ноги дрожали. Я пыталась не улететь вместе с ветром. Потом упала внутрь палатки, и меня накрыло тишиной. Даже стенки не колыхались. Палатку ничто не держало. Она стояла прямо на песке. Кашляя, я перекатилась на бок. И сквозь слезящиеся от боли глаза я увидела самого белого человека на свете. Капюшон тяжелой черной накидки закрывал верхнюю половину его лица. Но нижнюю половину я видела ясно. Морщинистая кожа была белой, как молоко.

– Оньесонву, – вдруг сказал человек в черном.

Я подпрыгнула. Он был какой-то противный. Я бы не удивилась, если бы он побежал ко мне вокруг очага с проворством паука. Но он остался сидеть, вытянув длинные ноги. Ногти у него были острые, бороздчатые и желтые. Он оперся на один локоть.

– Тебя ведь так зовут?

– Да.

– Ты из тех, что присылает Аро, – сказал он, и его мокрые розовые узкие губы сложились в ухмылку.

– Да.

– Кто прислал тебя?

– Аро.

– Тогда что ты?

– Простите?

– Что ты?

– Человек.

– Это все?

– Еще эшу.

– Так ты человек?

– Да.

Он порылся в складках одежды и извлек синюю баночку. Потряс ее и поставил.

– Аро меня вызывает, а приходит женщина, – он раздул ноздри, – у которой скоро наступят крови. Очень-очень скоро. Это место священно, между прочим.

Он смотрел на меня, словно ждал ответа. К моему облегчению, он взял в руку сосуд. Встряхнул его и отшвырнул. Мне хотелось протереть глаза, они очень болели. Он посмотрел на меня так гневно, что душа ушла в пятки.

– Ты обрезана! Ты не можешь кончать!.. Кто это допустил?

Я замялась:

– Это было… Я хотела угодить моей… Я не…

– Заткнись.

Он помолчал, а когда заговорил, голос звучал сухо.

– Возможно, с этим удастся помочь, – сказал он себе под нос. Еще что-то пробормотал, а потом сказал: – Сегодня ты можешь умереть. Надеюсь, ты готова. Твоего тела не найдут.

Я подумала о маме, а затем отогнала ее образ.

Человек в черном высыпал содержимое сосуда – кости. Крохотные тонкие косточки, наверное, ящерицы или другого мелкого животного. Выцветшие добела и сухие, некоторые крошились на концах, открывая старый губчатый костный мозг. Они выпали из контейнера и легли так, будто больше никогда не сдвинутся. Будто они уверены. Я посмотрела на разбросанные кости, и мои глаза будто потяжелели. Взгляд словно приковало к ним. Человек в черном долго их рассматривал, а затем перевел взгляд на меня, округлив в удивлении рот. Я жалела, что не вижу его глаз. Затем он натянул на лицо бесстрастное выражение.

– Обычно в этот момент начинается боль. И я слушаю вопли мальчиков, – сказав это, он замолчал, разглядывая кости. – Но ты… – тут он усмехнулся и кивнул. – Тебя нужно убить.

Он сделал скручивающий жест левой рукой. В моей шее что-то хрустнуло, и голова сама собой повернулась. Я застонала. И стало темно.

Открыв глаза, я сразу поняла, что я – это не я. Это было не столько страшно, сколько странно. Я – пассажир в чьей-то голове, и в то же время я чувствую, как по его лицу течет пот и как его кусает насекомое. Я попыталась покинуть это тело, но мне было некуда перейти. Мой разум застрял в нем. Глаза, сквозь которые я смотрела, разглядывали бетонную стену.

Человек сидел на твердом холодном бетонном блоке. Крыши не было. Сверху светило солнце, делая и без того жаркую комнату еще неприятнее. Было слышно, что поблизости много людей, но нельзя было разобрать, что они говорят. Человек, в чьем теле я оказалась, что-то пробормотал и затем… рассмеялся. Голос был женский.

– Ну, пусть приходят, – сказала она.

Оглядела себя и нервно потерла бедра. На ней было длинное жесткое белое платье. Она была не такая светлокожая, как я, и не такая темная, как моя мама. Я обратила внимание на ее руки. Я о таком только читала в книжках. Племенные знаки. Они покрывали ее руки. Круги, спирали и линии складывались в сложные узоры и ползли по запястьям.

Она прислонила голову к стене, закрыла глаза, подставленные солнцу, и мир на секунду стал красным. Затем кто-то схватил ее – так грубо, что я беззвучно вскрикнула. Глаза открылись. Она не издала ни звука. Не сопротивлялась. А мне отчаянно хотелось. Затем перед нами возникла многотысячная толпа – все кричали, орали, визжали, что-то говорили, тыкали пальцами, смеялись и глазели.

Люди не подходили близко, словно невидимая сила держала их в двадцати футах от ямы, к которой нас притащили. Возле ямы лежала куча песка. Мужчины подтащили нас к яме и столкнули вниз. Я почувствовала, как женщина содрогнулась всем телом, коснувшись дна. Ее плечи оказались на уровне земли. Женщина огляделась, и я смогла хорошо рассмотреть огромную толпу, ожидавшую казнь.

Мужчины забросали яму землей, закопав нас по шею. В этот момент я, должно быть, заразилась страхом этой женщины, потому что внезапно меня стало разрывать надвое. Будь у меня тело, я решила бы, что тысяча человек держат меня за одну руку, а еще тысяча – за другую, и все тянут на себя. Я услышала, как сзади мужчина громко сказал:

– Кто первым бросит камень в эту напасть?

Первый камень попал нам в затылок. Он взорвался болью. После него камни полетели во множестве. Через некоторое время боль от ударов камнями отступила, и возникло чувство, что меня рвут пополам. Я кричала. Я умирала. Кто-то кинул очередной камень, и я почувствовала, как что-то сломалось. Я узнала смерть с первого прикосновения. Изо всех сил, как никогда, я пыталась остаться целой.

«Мама. Я же оставляю ее совсем одну. Мне нельзя сдаваться, – подумала я в отчаянии. – Мама желала, чтобы было так. Она хотела!» Мне еще столько всего надо сделать. Я почувствовала, что Папа поймал меня и держит. От него пахло горячим железом, и хватка была крепкой, как всегда. Он долго держал меня в своих руках. В этом обиталище духа был цветной свет, звук, запах и жар. Папа прижал меня к себе. Сдавил в объятиях. Затем отпустил и исчез. Вскоре мир духов, который я потом стану называть дебрями, начал таять и смешался с тьмой, подсоленной звездами. Я увидела пустыню. Там лежала я, наполовину закопанная в песок. Надо мной стоял верблюд с женщиной на спине. На ней была зеленая рубашка и белые штаны, она сидела между двумя косматыми горбами. Наверное, я пошевелилась, потому что верблюд вдруг вскинулся. Женщина успокоила его, погладив. Я слетела вниз и легла на свое тело. После этого женщина заговорила:

– Ты знаешь, кто я?

Я попыталась ответить, но у меня еще не было рта.

– Я Ньери, – она посмотрела вверх и широко улыбнулась, в уголках глаз появились морщинки. – Я была женой Фадиля Огундиму, – она обращалась к кому-то другому. Потом повернулась ко мне и засмеялась: – Твоему папе предстоит еще многое узнать о дебрях.

Мне захотелось улыбнуться.

– Я знаю твою породу. Я была как ты, только мне не дали развить свой дар. Моя мать ходила к Аро. Он отказал мне. Я бы не прошла инициацию. Но он мог научить меня другим полезным вещам. Всегда иди своей дорогой, Оньесонву, – она замолчала, словно слушала кого-то. – Твой отец желает тебе удачи.

Глядя, как она удаляется, я почувствовала, что изменилась. Вдруг я ощутила, как воздух холодит кожу, как бьется сердце. Было странно, что вес тянет меня вниз, как будто ко всем членам привязали грузики, которые сейчас не мешают, но потом будут. Это смертность. Я была измотана. Все тело болело – ноги, руки, шея и особенно голова. Я свалилась в беспокойный, беспомощный сон.

А проснулась оттого, что Мвита напевал, втирая масло в мою кожу. Мое тело, словно экран компьютера, окутывало статическое электричество. Его касания стирали его. Он остановился, когда понял, что я проснулась. Накрыл меня рапой. Я слабыми руками прижала ее к груди.

– Ты прошла, – сказал он странным тоном – заботливым, но не только.

– Я знаю, – сказала я.

Затем отвернулась и заплакала. К счастью, он не пытался меня обнять. Почему она не сопротивлялась? Я бы сопротивлялась даже без надежды. Что угодно, лишь бы попасть в эту яму хоть на миг позже.

Я вспомнила яркое ощущение, когда лоб проломился под большим камнем. Это было не так больно, как должно было быть. Но было похоже, будто меня вдруг… выставили напоказ. Камень сломал мне нос, расквасил ухо, попал в щеку. Я почти все время была в сознании. Та женщина тоже. Меня начало рвать. Ничего не вышло, ведь желудок был пуст. Я села и стала массировать виски. Мвита дал мне теплое полотенце, чтобы протереть и успокоить глаза. Оно было смочено в масле.

– Что это? – спросила я хриплым голосом. – От него не будет…

– Нет. Это поможет избавиться от всего. Протри лицо. Я намазал все остальное. Скоро тебе станет лучше.

– Где мы? – спросила я, втирая масло в веки.

Было приятно.

– В моей хижине.

– Мвита, я умерла, – прошептала я.

– Так было надо.

– Я была в голове у какой-то женщины, и чувствовала…

– Не думай об этом, – сказал он, вставая. Взял со стола тарелку с едой. – Сейчас тебе надо поесть.

– Мне не хочется.

– Твоя мама приготовила.

– Моя мама?

– Она приходила. Вчера.

– Но я ее не видела…

– Прошло два дня, Оньесонву.

– Ой.

Я медленно села, взяла у Мвиты тарелку и стала есть. Это было куриное карри с зелеными бобами. Через несколько минут тарелка была пуста. Мне стало намного лучше.

– Где Аро? – спросила я, растирая затылок и виски.

– Не знаю.

Тут я поняла, что именно я в нем заметила. Это меня удивило. Я взяла его за руку. Если сейчас не поговорить, нашей дружбе конец. Уже тогда я знала, что если на зависть не обращать внимания, она превратится в яд.

– Мвита, не надо так.

Он отдернул руку.

– Я не знаю, что чувствовать.

– Но вот так – не надо, – сказала я жестко. – Мы с тобой слишком много пережили. К тому же ты выше этого.

– Да?

– Если ты родился мужчиной, это еще не значит, что ты достойней меня, – я хмыкнула. – Не будь как Аро.

Мвита ничего не ответил, но и в глаза мне смотреть не стал. Я вздохнула.

– Ну, твои чувства меня не остановят…

Он накрыл мой рот рукой.

– Хватит разговоров, – шепнул он, приблизив свое лицо к моему.

Затем он лег на меня сверху, из-за масла он двигался плавно. Все тело болело, в голове стучало, но впервые в жизни я не чувствовала ничего, кроме удовольствия. Заклятие обряда одиннадцатого года было снято. Я притянула Мвиту ближе. Ощущения были яркие до слез. В какой-то момент я от избытка чувств перестала дышать. Мвита, заметив это, замер.

– Оньесонву! Дыши!

Каждый кусочек моего тела ликовал. Я никогда не ощущала ничего прекраснее. Я уставилась на Мвиту в недоумении, а он открыл рот и громко задышал, показывая, как надо. Перед глазами поплыли серебристые красно-синие вспышки – легким не хватало воздуха. Я только что пережила смерть, так что мне было легко забыть, как дышать. Я вдохнула, сфокусировала взгляд на Мвите. Потом выдохнула.

– Прости, – сказал он. – Не надо было…

– Заканчивай, – выдохнула я, притягивая его к себе.

В голове гудело. Наши тела слились – полностью, наконец, насквозь. Мвита напоминал, чтобы я дышала, но теперь я его не слушала. Это было невероятно. Вскоре я уже дрожала от возбуждения. Шли минуты. Возбуждение стало настойчивым, потом требовательным. Я не могла кончить. Я была обрезана.

– Мвита, – сказала я.

Мы с ним были скользкие от пота.

– А?

– Я… со мной что-то не то. Я… – я сморщила лицо. – Я не могу.

Он перестал двигаться, и ужасное ощущение в чреслах ослабло. Он посмотрел на меня, роняя капли пота на мою грудь. И вдруг улыбнулся.

– Тогда сделай что-нибудь, женщина-эшу.

Я моргнула, осознавая, что он имеет в виду. Сосредоточилась. Он снова начал двигаться внутри меня, и я тут же почувствовала, будто все мое существо вырвалось на свободу.

– Ооооооооооооо!

Словно издали я услышала смех Мвиты, а потом со вздохом провалилась в сон.

Этот крошечный кусочек плоти все изменил. Отрастить его обратно оказалось нетрудно, и я была рада – хоть что-то важное далось мне легко.

Глава двадцатая

Мужчины

В тот день я вернулась домой. Солнце только взбиралось на небо, воздух и песок теплели. При виде меня мама выкрикнула мое имя. Она сидела на крыльце и ждала. Под глазами у нее были мешки, а длинные косы давно пора было переплести. Я впервые услышала от мамы что-то громче шепота. И при этом звуке мои ноги подкосились.

– Мама! – закричала я в ответ с дороги.

Соседи занимались своими делами. Никто понятия не имел, что мы с мамой пережили. На нас лишь посмотрели со слабым любопытством. Скорее всего, в тот вечер все обсуждали мамин голос. Нам обеим было все равно, что они думают.

Неделю Аро не требовал моего присутствия. И всю неделю мне снились кошмары. Раз за разом, ночь за ночью меня забивали камнями. Меня преследовала чья-то чужая кончина. Днем меня мучила жуткая головная боль. Бинта, Дити и Луйю, которые пришли навестить меня через три дня после инициации, нашли меня в спальне. Я была в ужасном состоянии, пряталась под одеялами и плакала.

– Что с тобой? – спросила Луйю.

Я отбросила одеяло с головы, поразившись, что услышала ее голос. И увидела, как Дити поворачивается и уходит.

– Ты как? Это из-за отца? – спросила Бинта, садясь на кровать рядом со мной.

Я вытерла сопли. Я плохо соображала и поэтому подумала про кровного отца, а не про Папу. Да, все из-за него. По лицу снова потекли слезы. Я не видела подруг несколько дней. Два дня перед инициацией я не ходила в школу и не сказала им ни слова. Дити вернулась и протянула мне полотенце, смоченное теплой водой.

– Твоя мама попросила нас прийти, – сказала Луйю.

Дити раздвинула занавески и открыла окно. Комнату залил солнечный свет и свежий воздух. Я вытерла лицо и высморкалась в полотенце. Затем легла на спину, злясь на то, что мама позвала их сюда. Как мне объяснять им, что со мной? Я вновь отрастила клитор и избавилась от алмаза во рту. А поясная цепочка, наверное, позеленела.

Некоторое время они просто молча сидели, а я шмыгала носом. Не будь их, я дала бы соплям стекать по лицу и капать на постель. Какая разница? Я совсем упала духом и потянулась за простыней, чтоб накрыться ей с головой. Буду их игнорировать. Рано или поздно они уйдут.

– Оньесонву, просто расскажи нам, – мягко сказала Луйю. – Мы будем слушать.

– Мы тебе поможем, – сказала Бинта. – Помнишь, женщины помогли мне во время обряда одиннадцатого года? Если бы они мне тогда не помогли, я его убила бы.

– Бинта! – воскликнула Дити.

– Правда? – спросила Луйю.

Я слушала Бинту очень внимательно.

– Да. Я собиралась его отравить… на следующий день. Он почти каждый вечер напивается. И одновременно курит трубку. Он бы не почувствовал вкуса.

Я снова вытерла лицо.

– Моя мама однажды сказала, что страх – как человек, который, обжегшись однажды, потом боится светлячка, – сказала я туманно.

И рассказала им все, кроме подробностей инициации. Со дня моего зачатия до дня, когда я забралась в постель и не захотела ее покидать. Их лица застыли, когда я говорила об изнасиловании мамы. Я с некоторым удовольствием заставила их выслушать все подробности. Когда я закончила, они сидели так тихо, что я услышала мягкие шаги за дверью. Которые удалялись по коридору. Весь мой рассказ слушала мама.

– Поверить не могу, что ты все это время все от нас скрывала, – сказала наконец Луйю.

– Ты правда умеешь превращаться в птицу? – спросила Дити.

– Пошли, – сказала Бинта, потянув меня за руку. – Выведем тебя на улицу.

Луйю кивнула и взяла меня за другую руку. Я попыталась вырваться.

– Зачем?

– Тебе надо на солнце, – сказала Бинта.

– Я… Я не одета, – сказала я, выдернув руки.

Снова подступили слезы. Снаружи была жизнь, но и смерть тоже была. Теперь я боялась и того, и того. Девчонки вытащили меня из кровати, размотали мою ночную рапу и натянули через голову зеленое платье. Мы пошли на улицу и сели на крыльце. Солнце грело лицо. Его не застила красная дымка, по земле не ползла нездоровая рыхлая плесень, в воздухе не висел дым, нигде не маячила смерть. Посидев немного, я тихо сказала:

– Спасибо.

– Ты выглядишь получше, – сказала Бинта. – Солнце лечит. Мама говорит, что обязательно надо каждый день раздергивать шторы, потому что солнце убивает бактерии и все такое.

– Ты заставила папу задышать, – сказала Луйю, положив локоть мне на колено.

– Нет, – мрачно ответила я. – Папа умер. Я заставила задышать только его тело.

– Это было тогда, – сказала Луйю.

Я прищелкнула языком и отвернулась в раздражении.

– О, – сказала Дити и кивнула. – Аро ее научит.

– Точно, – согласилась Луйю. – Она уже это может. Просто не знает как.

– Что? – сказала сбитая с толку Бинта.

– Оньесонву, ты знаешь, что можешь? – спросила Луйю.

– Не знаю, – огрызнулась я.

– Она может, – сказал Дити. – И я считаю, что твоя мама права. Не зря она так старалась, чтобы ты выжила. Материнское чутье. Ты прославишься.

Я рассмеялась. Моя слава скорее всего будет дурной.

– То есть ты думаешь, что, если бы мама не считала меня такой особенной, она дала бы нам обеим умереть в пустыне?

– Да, – серьезно сказала Дити.

– Или если бы ты родилась мальчиком, – добавила Луйю. – Твой кровный отец злой, и ты, наверное, тоже была бы такой, если бы родилась мальчиком. Он этого хотел.

Мы снова замолчали. Потом Дити спросила:

– Так ты бросишь школу?

– Может быть.

– Ну и как у тебя было с Мвитой? – спросила Луйю, ухмыляясь.

И, словно она вызвала его упоминанием имени, Мвита показался на дороге. Луйю и Дити фыркнули. Бинта похлопала меня по плечу. На нем были светло-коричневые штаны и длинный кафтан. Одежда совпадала по цвету с кожей, и он походил больше на духа, чем на человека. Именно поэтому я никогда не носила одежду такого цвета.

– Добрый день, – сказал он.

– Не столь добрый, как, говорят, был у вас с Оньесонву пару ночей назад, – пробормотала Луйю еле слышно.

Дити и Бинта захихикали, Мвита посмотрел на меня.

– Добрый день, Мвита, – сказала я. – Я… я все им рассказала.

Мвита нахмурился.

– А меня не спросила.

– А надо было?

– Ты обещала хранить секрет.

Он был прав.

– Прости.

Мвита оглядел девочек.

– Им можно доверять?

– Полностью, – сказала Бинта.

– Мы с Оньесонву повязаны обрядом одиннадцатого года, между нами не должно быть секретов, – сказала Луйю.

– Я не чту обряд одиннадцатого года, – ответил Мвита.

Луйю ощетинилась.

– Да как ты… – ахнула Дити.

Луйю подняла руку, чтобы та замолчала, и повернулась к Мвите с суровым лицом.

– Мы храним ваши секреты и в ответ ждем, что ты будешь уважать Оньесонву как джвахирскую женщину. Мне плевать, что ты умеешь накладывать чары.

Мвита закатил глаза.

– Идет, – сказал он. – Оньесонву, сколько ты им…

– Все, – сказала я. – Если бы они не пришли, ты нашел бы меня в постели, теряющей… себя.

– Ладно, – кивнул он. – Тогда вам надо понимать, что теперь вы с ней связаны. Не каким-то примитивным обрядом, а по-настоящему.

Теперь уже Луйю закатила глаза, Дити пронзила его взглядом, а Бинта удивленно на меня уставилась.

– Мвита, хрен ты верблюжий!

– Женщины не могут без компании, – сообщил Мвита.

– А мужчины не могут без ложного чувства превосходства, – сказала я.

Мвита посмотрел на меня тяжелым взглядом, и я ответила таким же. Потом он взял меня за руку и потер ее.

– Аро хочет, чтобы ты пришла вечером. Пора.

Глава двадцать первая

Гади

– Ты сказала подругам? – спросил Аро. – Зачем?

Я потерла лоб. По пути к хижине Аро вернулась моя головная боль, и мне пришлось привалиться к дереву и простоять пятнадцать минут, пока она не прошла. Сейчас голова почти не болела.

– Они помогли мне, Ога. А потом спросили, и я им рассказала.

– Учти, что теперь они причастны.

– К чему?

– Увидишь.

– Зря я им рассказала, – вздохнула я.

– Теперь поздно жалеть. Итак, ответы. Ты многое поймешь сегодня. Но сначала вот что. Я уже поговорил с Мвитой, а теперь говорю с тобой, хотя, боюсь, что впустую. Я знаю, что вы сделали.

Мое лицо запылало.

– В тебе есть и уродство, и красота. Даже на мой взгляд ты странная. Мвита видит только твою красоту. И он не может устоять. Но ты можешь.

– Ога, – я старалась говорить спокойно. – Я ничем не отличаюсь от Мвиты. Мы оба люди, нам обоим надо сдерживаться.

– Не обманывай себя.

– Я не обм…

– И не перебивай меня.

– Тогда заканчивайте с этими намеками! Если я буду у вас учиться, я не хочу больше этого слышать! – кричала я. – Мы ущербные, несовершенные создания – мы оба, Ога! ВСЕ мы такие!

Он встал. Я не шевелилась. Сердце сильно стучало в груди.

– Ладно, – сказал Аро с улыбкой. – Я постараюсь.

– Хорошо.

– Однако впредь со мной так говорить запрещено. Ты у меня учишься. Я стою выше тебя, – он помолчал. – Может, ты меня и знаешь, и понимаешь, но если мы с тобой снова схлестнемся, я убью тебя первым… легко и без колебаний, – он снова сел. – Вам с Мвитой запрещены соития. Это не просто загубит твое обучение. Если ты забеременеешь, под угрозой окажется гораздо больше, чем твоя жизнь и жизнь ребенка.

Давным-давно такое случилось с женщиной, изучавшей Сущности. Срок был очень маленьким, учитель не знал. Когда она попыталась выполнить простое упражнение, целый город был стерт с лица земли. Пропал, как и не было.

Похоже, Аро был доволен моим потрясенным видом.

– Ты ступила на путь, ведущий к чему-то очень мощному, но коварному. Ты видела глаз кровного отца после инициации?

– Нет.

Аро кивнул.

– Теперь он и пытаться не будет за тобой следить. Вот какая это сила. Просто не встречайся с ним лицом к лицу, и ты в безопасности.

Он помолчал.

– Приступим. Сама решай, с чего начинать. Спрашивай о том, что хочешь узнать.

– Я хочу узнать Великие тайные сущности.

– Сперва построй основу. Ты ничего не знаешь о Сущностях, значит, ты не готова даже спрашивать. Чтобы получить ответы, надо знать нужные вопросы.

Я минуту подумала и спросила:

– Папина первая жена. Почему вы отказались ее учить?

– Ты хочешь, чтобы я и за все прежние ошибки извинялся?

Я не хотела, но сказала:

– Да. Хочу.

– С женщинами трудно. Ньери была как ты. Дикая и заносчивая. И мать ее такая же, – он вздохнул. – Я ей отказал по той же причине, что и тебе. Зря я не взялся научить ее хотя бы мелким заклинаниям. Инициацию она бы не прошла.

Надеюсь, Ньери услышала его слова. Наверное, услышала.

– Ну… ладно. Значит, следующий вопрос… Кто она?

Я не удивилась, что Аро понял, про кого я – про женщину, чью смерть меня заставил пережить человек в черном.

– Спроси Солу, – бросил он.

– Человека, который провел инициацию?

Аро кивнул.

– Тогда кто этот Сола?

– Колдун, как и я, но старше. У него было больше времени на то, чтобы собирать, впитывать и давать.

– Почему у него такая белая кожа? Он человек?

На это Аро громко рассмеялся, словно вспомнил анекдот.

– Да. Он бросает кости и читает твое будущее. Если ты достоин, он показывает тебе смерть. Чтобы пройти, надо пережить смерть, но если ты ее переживешь, это еще не значит, что ты прошла. Это решается потом. Почти все, кто прошел через смерть, проходят инициацию. Только немногим… как Мвите, почему-то отказывают.

– Почему Мвита не прошел?

– Я не знаю. И Сола тоже.

– А вы, Аро? Что было у вас? Расскажите!

Он опять посмотрел на меня этим взглядом – как на недостойную. Он не осознавал, что так смотрит. Это было невольно. Мама права. Во всех мужчинах есть эта глупость. Теперь мне эти мысли смешны. Если бы все было так просто, в женщинах она тоже была бы.

– Почему вы так на меня смотрите? – спросила я, не сдержавшись.

Он встал и пошел в пустыню – теперь это место стало для меня таинственным. Я пошла за ним. Мы шли, пока его хижина почти не скрылась из глаз.

– Я родом из Гади, это селение на четвертой из Семи рек.

– Та сказительница тоже оттуда.

– Да, но я намного старше нее. Я жил там до того, как океке стали бунтовать. Мои родители были рыбаками, – он повернулся ко мне, улыбаясь: – Или маму надо называть рыбачкой? Так хорошо?

– Да, очень, – улыбнулась я в ответ.

Он прокашлялся.

– Я десятый из одиннадцати детей. Все мы рыбачили. Мой дед по отцу был колдуном. Он побил меня, когда увидел, что я превращаюсь в выдру. Мне было десять. Потом он научил меня всему, что знал.

Я начал перекидываться в девять лет. В первый раз я сидел с удочкой на реке, и ко мне подплыла выдра. И уставилась на меня. Дальше я помню только, как снова стал собой на середине реки. И я утонул бы, не плыви неподалеку в лодке моя сестра. Она увидела, как я барахтаюсь.

Я прошел инициацию в тринадцать. Дедовых знаний хватало для этого, но все же он был рабом, как и все мы. Нет, не все. Однажды я отверг судьбу, предначертанную мне Великой книгой. Однажды я увидел, как мою мать избили до крови за то, что она засмеялась над нуру, который споткнулся и упал. Я рванулся спасать ее, но отец поймал меня и побил так, что я потерял сознание.

Придя в себя, я тут же превратился в орла и улетел. Не знаю, сколько времени я пробыл орлом. Много лет. Когда я наконец решил вернуться в свое тело, я уже не был мальчиком. Я стал мужчиной по имени Аро, который путешествует, слушает и смотрит. Это я. Видишь?

Я видела. Но кое-что он о себе не рассказал. Например, о своих отношениях с Адой.

– А ваша инициация? Что вы?..

– Я видел смерть, как и ты. Рано или поздно ты придешь в себя. Тебе нужно было это увидеть. Мы все через это проходим. Мы боимся того, чего не знаем.

– Но та несчастная женщина…

– Мы все через это проходим. Не плачь о ней. Она теперь в дебрях. Лучше порадуйся за нее.

– В дебрях?

– После смерти отправляются туда, – сказал он и усмехнулся. – Иногда и до смерти. В тот первый раз тебя туда вытолкнуло. Клитор или пенис, когда его вот так травмируют, может перенести туда, если человек чувствительный. Вот почему я переживал, что ты обрезана. Во время инициации ты обязательно должен попасть в дебри. Тебя спасло то, что ты эшу: никакую часть тела эшу нельзя отнять навсегда, пока он жив.

Несколько минут мы шагали молча, а я обдумывала все это. Мне хотелось оказаться подальше от него, сесть и поразмышлять. Аро предположил, что я отрастила клитор во время инициации, а потом убрала его, ведь с Мвитой мне пришлось отращивать его заново. Интересно, зачем я его убирала? Видимо, обычаи Джвахира укоренились во мне прочнее, чем я думала.

– Что произошло с вами в тот первый день, с выдрой? Когда вы чуть не утонули? Почему это происходит вот так?

– Меня посетили. Как всех нас.

– Кто?

Аро пожал плечами.

– Тот, кто приходит к нам, чтобы показать, как делать то, что мы можем.

– Слишком много всего непонятного. Не стыкуется…

– С чего ты взяла, что должна все понимать? Это тебе урок, запомни его, вместо того чтобы все время злиться. Мы никогда до конца не узнаем, зачем мы, что мы такое и так далее. Все, что ты можешь, – идти своим путем до самых дебрей, а потом продолжать в том же духе, потому что так положено.

Мы вернулись к хижине по своим следам. Я радовалась. На сегодня мне было достаточно. Я тогда не знала, что это был самый спокойный день из всех. Почти что пустой.

Глава двадцать вторая

Покой

Этот день я вспоминала много раз за прошедший год, чтобы не забыть, что жизнь бывает хороша. Это был День отдыха. Праздник Дождя длится четыре дня, в течение которых никто не работает. По всему базару расставляют оросители, сделанные из водоуловителей. Люди кучкуются под зонтами, смотрят на поющих акробатов и покупают вареный ямс, похлебку, суп карри и пальмовое вино.

Тот памятный день пришелся на первый день праздника, когда почти ничего не происходит – люди просто гуляют и общаются. После обеда мама встретилась с Адой и Наной Мудрой.

Я заварила себе чай и сидела на крыльце, глядя на прохожих. В кои-то веки я хорошо выспалась. Ни кошмаров, ни головной боли. Солнце ласкало лицо. Чай был крепким и вкусным. Это было незадолго до того, как я начала постигать Сущности. Тогда я еще была способна расслабиться.

Через дорогу молодая пара хвасталась новорожденным перед друзьями. Рядом два старика вдумчиво играли в манкалу. На обочине девочка и два мальчика рисовали цветным песком. Девочке, похоже, скоро одиннадцать… Я потрясла головой. Нет, сегодня я не буду ни о чем таком думать. Я посмотрела на дорогу. Улыбнулась, и Мвита улыбнулся в ответ. Его светло-коричневый кафтан развевался на ветру. Почему он все время носит этот цвет?

Но вообще мне даже нравится. Он подошел и сел рядом.

– Ты как?

Я пожала плечами. Не хотела думать о том, как я. Он отвел от моего лица длинную косу и поцеловал меня в щеку.

– Вот кокосовые сласти, – протянул он мне коробку, которую нес под мышкой.

Мы сидели, касаясь друг друга плечами, и ели мягкие квадратные пирожные. От Мвиты всегда хорошо пахло – мятой и шалфеем. А ногти всегда были подпилены. Сказывалось воспитание в богатой семье нуру. Мужчины океке мылись несколько раз в день, но за кожей, ногтями и волосами так тщательно ухаживали только женщины.

Через несколько минут появились Бинта, Луйю и Дити. Они приехали на верблюде Луйю. Настоящий вихрь ярких платьев и ароматических масел. Странно, что за их верблюдом не шла процессия мужчин. Хотя Луйю любит быструю езду.

– Что-то вы рано, – сказала я.

Я ждала их часа через три.

– Мне было нечем заняться, – пожала плечами Луйю, вручая мне две бутылки пальмового вина. – Я и пошла к Дити, а ей тоже нечем заняться. А тебе есть чем?

Мы все засмеялись. Мвита протянул им коробку с кокосовыми пирожными, и все стали угощаться. Мы поиграли в манкалу. К концу игры мы все приятно захмелели от вина Луйю. Я спела несколько песен, мне хлопали. Луйю, Дити и Бинта раньше не слышали, как я пою. Они были поражены, а я в кои-то веки гордилась. День продолжался, и мы переместились в дом. И до глубокой ночи болтали обо всякой чепухе. Незначительной. Восхитительно неважной.

Посмотри на нас и запомни. Конечно, мы тогда уже утратили почти всю невинность. Я, Мвита и Бинта – всю. Но в тот день мы были счастливы и благополучны. Это очень скоро изменится. Надо сказать, что сразу после Праздника Дождя, когда я вернусь в хижину Аро, моя история, хоть и продлится еще года четыре, станет разворачиваться очень быстро.

Глава двадцать третья

Искусство выживания

– Мастер на все руки, который пускает в ход все подряд, лишь бы сделать что надо, – сказал Аро. – Вот кем ты должна стать. У всех нас есть свои инструменты. Один из твоих – энергия, поэтому тебя так легко разозлить. Инструмент всегда хочет, чтобы им пользовались. Задача в том, чтобы понять, как им пользоваться.

Я записывала за ним заостренной угольной палочкой на листке бумаги. Сначала он требовал, чтобы я запоминала все уроки, но я лучше учусь, когда записываю.

– Второй твой инструмент – способность менять облик. Значит, у тебя уже есть инструменты для работы над двумя Сущностями из четырех. А если подумать, то есть и для третьей. Ты умеешь петь. Это общение, – он нахмурился и кивнул каким-то своим мыслям. – Да, ша.

– Мы прошли долгий путь, так что слушай, – он помолчал. – И убери свой уголь, это записывать запрещено. Тебе нельзя учить этому никого, кто не прошел инициацию.

– Я не буду, – нервно сказала я.

Ты, конечно, видишь, что я солгала, раз рассказываю это тебе. Тогда я говорила честно. Но с тех пор много всего случилось. Секреты значат для меня гораздо меньше. Но я понимаю, почему этих знаний нигде нельзя найти, даже в Доме Осугбо, который, как я уже знала, исторг меня из себя с помощью своих фокусов. Он знал, что только Аро сможет меня учить.

– Даже Мвиту.

– Ладно.

Аро закатал длинные рукава.

– Ты носишь в себе это знание с того момента… как узнала меня. Это может тебе помочь, а может и нет. Посмотрим.

Я кивнула.

– В основе всего лежит равновесие.

Он посмотрел на меня – убедиться, что слушаю. Я кивнула.

– Золотое правило: пусть орел и ястреб сидят высоко. Пусть верблюд и лиса пьют воду. Все на свете работает благодаря этому гибкому, но прочному правилу. Равновесие нельзя нарушить, но можно поколебать. Тогда все идет не так. Дай понять, что ты меня слушаешь.

– Да, – сказала я.

Он хотел, чтобы я постоянно подтверждала, что понимаю его.

– Тайные сущности – это грани всего. Колдун может воздействовать на них своими инструментами, чтобы добиваться своего. Это не «волшебство» из детских сказок. Работа с Сущностями намного выше любых чар.

– Да, – сказала я.

– Но в этом есть логика, спокойная беспощадная логика. Нет ничего, во что должен верить человек, чего нельзя было бы увидеть, или коснуться, или почувствовать. Мы не так мертвы для вещей вокруг нас и внутри нас, Оньесонву. Внимательный человек это знает.

– Да, – сказала я.

Он замолчал.

– Это трудно. Никогда не произносил этого вслух. Это странно.

Я ждала.

– Есть четыре Сущности, – громко сказал он. – Окике, Алуши, Ммуо, Ува.

– Окике? – переспросила я, не удержавшись. – Но…

– Это просто названия. В Великой книге говорится, что океке были первым народом на земле. Тайные сущности были известны задолго до появления этой несчастной книги. Великую книгу написал колдун, который думал, что он пророк. Имена, имена, имена, – сказал он, взмахнув руками, – они не всегда значат то, что значат.

– Да, – сказала я.

– Сущность Ува представляет материальный мир, тело. Изменение, смерть, жизнь, связь. Ты эшу. Это твой инструмент для воздействия на нее.

Я кивнула, морща лоб.

– Сущность Ммуо – это дебри, – сказал он, двигая рукой так, словно плыл по волнам. – Твоя кипучая энергия позволяет скользить сквозь дебри, неся с собой груз жизни. Жизнь очень тяжелая. Ты дважды побывала в дебрях. Подозреваю, что были и другие случаи, когда ты туда попадала.

– Но…

– Не перебивай. Сущность Алуши представляет силы, божества, духов, существа, не относящиеся к Ува. Личина, которую ты видела в тот день, когда пришла сюда, – это был Алуши. Они населяют дебри. Миром Ува тоже правят Алуши. Глупые маги и предсказатели думают, что все наоборот.

Он сухо рассмеялся.

– Наконец, сущность Окике представляет Творца. К ней невозможно прикоснуться. Никаким инструментом не повернуть Творца спиной к творению, – он развел руками. – Арсенал колдуна, куда входят все его инструменты, мы называем набором выживания.

Он замолчал и стал ждать. Я поняла намек и стала задавать вопросы.

– Как я… Я была в дебрях – это значит, что я была мертва?

Аро лишь пожал плечами.

– Слова, имена, слова, имена. Иногда они ничего не значат.

Он хлопнул в ладоши и встал.

– Я собираюсь научить тебя кое-чему, от чего ты заболеешь. У Мвиты сегодня урок с целительницей, но его не отменить. Он должен скоро вернуться, будет за тобой ухаживать, если понадобится. Пошли. Займемся моими козами.

В темном сарае возле хижины Аро нас ждали черная и бурая коза. Когда мы подошли, черная встала и повернулась задом. Нам открылся прекрасный вид на ее анус, который выпятился и выпустил наружу маленькие черные шарики. На такой жаре сразу усилился козий запах – мускусный и резкий. Я скривилась и сморщила нос от отвращения. Ненавижу запах коз, хотя мясо ем.

– А, вот и доброволец, – засмеялся Аро.

Он взял черную козу за рожки и повел на задний двор.

– Держи, – сказал он и положил мою руку на рог.

Затем ушел в хижину. Коза попыталась выдернуть рог. Я обернулась и увидела, что Аро несет большой нож.

Я подняла руку, пытаясь его остановить. Он обошел меня, схватил козу за рог, вздернул ей голову и перерезал горло. Я настолько приготовилась драться, что мне показалось, будто и кровь, и предсмертный крик – мои, а не козьи. Не успев понять, что делаю, я опустилась на колени, зажала руками ее кровоточащее горло и закрыла глаза.

– Рано! – сказал он, хватая меня за руку и с силой дергая назад.

Я села на песок. Что это было? Коза истекала кровью у меня на глазах. Ее глаза посоловели. Она опустилась на свои узловатые колени, укоризненно глядя на Аро.

– Никогда не видел, чтобы необученный человек так делал, – сказал Аро себе самому.

– Что? – сказала я, задыхаясь.

Коза умирала. Мои руки зудели.

Аро погладил подбородок.

– И ведь она это сделала бы. Точно говорю, ша.

– Что…

– Тссс, – сказал он, все еще погруженный в мысли.

Коза опустила голову на копыта, закрыла глаза и больше не шевелилась.

– Зачем вы…

– Ты помнишь, что ты сделала с отцом?

– Д-да.

– Сделай это сейчас. Ммуо-а этой козы еще где-то тут, и он в смятении. Верни его, а затем залечи рану, как собиралась.

– Но я не знаю как. Тогда… я просто это сделала.

– Тогда просто сделай снова, – он начал раздражаться. – Что мне делать, если столько сомнений, ша? А-а.

Он поднял меня на ноги и подтолкнул к телу козы.

– Давай!

Я села на колени и положила руку на окровавленную шею. Меня трясло от отвращения – не из-за мертвой козы, а оттого, что она умерла только что. Я застыла. Я почувствовала рядом ее ммуо-а. Легкое движение воздуха, тихий шорох песка поблизости.

– Он бегает, – тихо сказала я.

– Это хорошо, – сказал Аро за моей спиной; в его голосе больше не было досады.

Бедняжка был напуган и сбит с толку. Я взглянула на Аро.

– Почему вы убили ее вот так? Это жестоко.

– Да что с вами, женщины? Вам обязательно от всего плакать?

Гнев зажегся во мне, и я почувствовала, что земля подо мной нагрелась. Стало казаться, будто я стою коленями на сотнях металлических муравьев. Они ползали подо мной, проводя что-то через меня. Я поняла. Я взяла это что-то от земли и направила в руки. Больше, больше – запас был бесконечный. Я брала от гнева на Аро и от собственных запасов силы. Я брала и от силы Аро. Я и от Мвиты взяла бы, если бы он здесь был.

– Вот видишь, – тихо сказал Аро.

Я видела.

– На этот раз управляй им.

Мои глаза видели только мертвую козу. Но ее ммуо-а бегал вокруг меня. Я чувствовала, что он совсем рядом, что он наступил копытом мне на ногу, пытаясь увидеть, что я делаю. Разрез на шее под моей рукой… бурлил. Края раны сами собой срастались. Меня затошнило.

– Иди, – сказала я ммуо-а.

Через минуту я отняла руку, отвернулась, и меня бурно вырвало. Я не видела, как коза встала и тряхнула головой. Меня рвало так громко, что я не слышала ее радостного блеяния и не почувствовала, как она благодарно положила мне голову на колени. Аро помог мне встать. По пути к хижине Мвиты меня снова вырвало. В основном травой и сеном. Изо рта у меня пахло живой козой, от этого меня вырвало снова.

– В следующий раз будет легче, – сказал Аро. – А скоро возвращение к жизни почти перестанет на тебе сказываться.

Мвита вернулся поздно. Аро был плохой сиделкой. Он следил, чтобы я не захлебнулась рвотой, но успокаивать не умел. Не такой он был человек. Тем вечером Мвита сбрил козью шерсть, выросшую на моей руке. Он уверял, что она не вырастет снова, но какое мне было дело? Мне было слишком плохо. Он не спрашивал, отчего я так больна. С первого дня моего обучения он знал, что часть меня отныне будет для него недоступна.

Мвита знал больше, чем лучший целитель Джвахира. Даже Дом Осугбо считал его достойным своей библиотеки, так что Мвита проглотил множество найденным там книг по медицине. Он так хорошо знал человеческое тело, что мог успокоить мое. Но то, от чего я страдала, пришло из дебрей. С ним он ничего не мог поделать. Так что в ту ночь мне было очень плохо, но могло быть еще хуже.

Так продолжалось три с половиной года. Познание, жертвоприношения и головные боли. Аро научил меня беседовать с личинами. От этого я стала слышать голоса и петь странные песни. Когда я научилась ходить сквозь дебри, то неделю оставалась незаметной. Мама меня едва видела. Некоторые люди, вероятно, решили, что я умерла, встретив то, что они сочли моим призраком. И даже потом случались моменты, когда я не была полностью ни там, ни тут.

Я научилась применять свои навыки эшу, не только превращаясь в других животных, но также отращивая и меняя части своего тела. Я поняла, что могу слегка изменить лицо, подправив губы и скулы, а порезавшись, могу зарастить рану. Луйю, Бинта и Дити, наблюдавшие мое обучение, боялись за меня. А иногда старались держаться подальше, так как боялись за себя.

С Мвитой мы и сблизились, и отдалились друг от друга. Он был моим целителем. И моим мужчиной, ведь хотя соитие нам было запрещено, мы могли лежать в обнимку, целоваться и так выражать любовь. Но все же ему не дано было понять, как именно я становлюсь чем-то, вызывающим у него одновременно восхищение и зависть.

Мама принимала все как есть. Мой кровный отец ждал.

Мой ум развивался и цвел. Но тому была причина. Судьба готовила меня к следующему этапу. Когда я тебе расскажу, ты сам решишь, была ли я к нему готова.

Глава двадцать четвертая

Оньесонву на базаре

Может быть, во всем виновато солнце. А может, то, как тот мужчина рассматривал ямс. Или то, как та женщина изучала помидоры. Или женщины, смеявшиеся надо мной. Или старик, на меня глазевший. Как будто им всем было нечем больше заняться. Или все-таки солнце, стоявшее высоко в небе, яркое, жгучее. Что бы это ни было, оно навело меня на воспоминания о последнем уроке с Аро. Урок совершенно вывел меня из себя. Я должна была научиться видеть то, что далеко. Шел сезон дождей, и набрать дождевой воды было нетрудно. Я принесла воду в хижину Аро и сосредоточилась на ней, изо всех сил думая о том, что хочу увидеть. Я думала о новостях, которые много лет назад принесла сказительница.

Я ждала, что увижу океке в рабстве у нуру. Увижу, как нуру занимаются своими делами, будто это нормально. Должно быть, я настроилась на худшее место на Западе. Вода показала мне вспоротую сочащуюся плоть, окровавленные возбужденные пенисы, сухожилия, кишки, огонь, вздымающиеся груди, истошно кричащих людей – кругом зло. Моя рука сама собой отшвырнула глиняную чашу. Та ударилась о стену, развалившись пополам.

– Это до сих пор происходит! – закричала я на Аро, который снаружи занимался козами.

– А ты думала, все прекратилось?

Да, думала. Хотя и недолго. Даже мне приходится обманывать себя, чтобы жить дальше.

– Оно уходит и приходит.

– Но почему?? Что же?..

– Ни одно животное, ни одно существо не бывает счастливо в рабстве, – сказал Аро. – Нуру и океке пытаются жить вместе, потом начинается бунт, потом пытаются жить вместе, потом бунт. Океке становится все меньше. Но ты же помнишь пророчество, о котором говорила сказительница.

Я кивнула. Слова сказительницы были со мной все эти годы. На Западе, сказала она, провидец-нуру предсказал, что придет колдун-нуру и изменит то, что написано.

– Оно сбудется, – сказал Аро.

Я шла через базар, терла лоб, солнце лупило, словно мне назло, и тут раздался женский смех. Я обернулась. Смеялись несколько молодых женщин. Моего возраста. Около двадцати. Из моей старой школы. Я их знала.

– Ты посмотри на нее, – услышала я. – Кто ж на такой страшной женится.

Внутри у меня что-то надломилось. Последняя соломинка. Хватит. Хватит с меня Джвахира, где люди надутые и самодовольные, как эта их золотая женщина.

– Что-то не так? – спросила я громко.

Они воззрились на меня так, будто это я их беспокою.

– Потише, – сказала одна. – Как тебя воспитывали?

– Вообще-то никак, забыла, что ли? – отозвалась другая.

Несколько человек бросили торговлю и слушали. Один старик свирепо на меня уставился.

– Да что с вами, люди? – сказала я, обращаясь ко всем вокруг. – Все это неважно! Вы что, не видите? – я остановилась, чтобы перевести дыхание, надеясь, что соберется больше слушателей. – Да, я говорю, подходите слушать. Я отвечу на все вопросы о себе, которые у вас накопились!

Я рассмеялась. Толпа была уже больше скромного сборища, пришедшего послушать ту сказительницу.

– Всего в ста милях от вас океке гибнут тысячами! – кричала я, чувствуя, как приливает кровь. – Но мы все тут, в покое и уюте. Джвахир поворачивается ко всему этому жирным задом. Может, вы даже надеетесь, что наш народ наконец вымрет, тогда вы больше об этом не услышите. Где же ваши чувства?

Теперь я уже плакала, и все равно была одна. Всегда получалось так. Поэтому я и решила произнести слова, которым меня научил Аро. Он запретил мне ими пользоваться. Сказал, что я еще не скоро до них дорасту. «Я насильно открою вам ваши проклятые глаза», – думала я, а слова скатывались с моих губ, легкие и гладкие, как мед.

Тебе я этих слов не скажу. Просто знай, что я их произнесла. Затем я раздула ноздри и притянула к себе тревогу, гнев, чувство вины и страх, клубившиеся вокруг. Я неосознанно сделала это на похоронах Папы и осознанно – с козой. Я перешла границу. Вдруг мне стало страшно. Что они увидят? Ну, теперь уже ничего не поделать. Я погрузилась в то, что сделало меня мной, и погрузила их в то, что пережила моя мать.

Зря я это сделала.

Мы все были там – только наблюдающие глаза. Нас было человек сорок, и все мы были и моей мамой, и мужчиной, который участвовал в моем зачатии. Который следил за мной с моих одиннадцати лет. Мы смотрели, как он слез со скутера и огляделся. Увидел маму. Его лицо было закрыто. Глаза у него были тигриные. Как у меня.

Мы смотрели, как он насиловал и истязал мою мать. Она обмякла под ним. Она ушла в дебри и там ждала, наблюдая. Она всегда наблюдала. В ней жил Алуши. Мы ощутили, как в какой-то момент ее воля сломилась. Почувствовали, как насильник заколебался от отвращения к себе. Затем ярость, идущая от его народа, вновь взяла верх, наполнив тело неестественной силой.

Внутри меня это тоже было. Словно демон, спящий во мне с самого зачатия. Дар отца, его извращенных генов. Талант и вкус к поразительной жестокости. Вот он, сидит во мне, неизменный, твердый, неподвижный. О, я должна найти и убить этого человека.

Отовсюду, ото всех неслись крики. Мужчины-нуру и их женщины, с кожей как день. Женщины-океке с кожей как ночь. Гам стоял ужасный. Некоторые мужчины рыдали и смеялись и воспевали Ани, пока насиловали. Женщины, в том числе несколько нуру, взывали к Ани о помощи. Песок слипся в комки от крови, слюны, слез и семени.

Меня заворожили крики, и я не сразу осознала, что теперь их издают люди на базаре. Я включила вид сверху, словно развернула карту. Вокруг рыдали люди. Один мужчина лишился чувств. Дети бегали кругами. Я не подумала о детях! Кто-то схватил меня за руку.

– Что ты наделала? – заорал Мвита.

Он поволок меня за собой с такой скоростью, что я не смогла ему сразу ответить. Люди кругом были слишком потрясены и ошарашены, чтобы нас остановить.

– Им надо знать! – крикнула я, наконец отдышавшись.

Мы ушли с базара и двинулись по дороге.

– Если мы с тобой страдали, это не значит, что остальные тоже должны!

– Значит! – кричала я. – Мы все страдаем, даже если не знаем об этом! Это должно закончиться!

– Я знаю! – кричал в ответ Мвита. – Я знаю больше тебя!

– Да что ты знаешь? Твой отец не насиловал твою мать!

Он остановился и снова схватил меня повыше локтя.

– Ты слетела с катушек! – прошипел он и бросил мою руку. – Ты знаешь только то, что видела!

Я просто стояла. Я упрямо не хотела признавать, что сказала глупость, не владея собой.

– Я тебе расскажу, – сказал он, понизив голос.

– Что расскажешь?

– Пойдем. Расскажу на ходу. Тут на нас смотрят.

Через две минуты ходу он заговорил:

– Иногда ты бываешь реально глупой.

– Как и… – я закрыла рот.

– Ты думаешь, что знаешь все, но нет.

Он оглянулся, и я тоже посмотрела назад. За нами никто не шел. Пока.

– Слушай. Я правда сам ушел на восток, а потом встретил Аро. Но какое-то время, сразу после… Когда воевали океке и нуру, и я стал незаметным, чтобы сбежать, я не умел оставаться незаметным долго. Еще не умел. Только на несколько минут. Ну, ты знаешь.

Я знала. Я целый месяц училась, пока смогла продержаться десять минут. Требовалось полное сосредоточение. Мвита был совсем мал, удивительно, что у него вообще это получалось.

– Я выбрался из дома, из деревни, подальше от настоящих боев. Но в пустыне меня вскоре поймали мятежники океке. У них были мачете, луки и стрелы, несколько ружей. Меня заперли вместе с детьми океке. Мы должны были сражаться за океке. Они убивали всякого, кто пытался бежать.

В первый день я видел, как один из них изнасиловал девочку. Девочкам приходилось хуже, потому что их не только били, чтобы они слушались, как всех нас. Их еще и насиловали. На следующую ночь одного мальчика застрелили при попытке бежать. Через неделю нас заставили забить до смерти другого мальчика, который тоже пытался бежать.

Он замолчал, тяжело дыша.

– Я эву, поэтому меня били чаще и следили за мной лучше. При всей моей магии мне было слишком страшно, чтобы пытаться бежать.

Нам показали, как стрелять из лука и драться мачете. Тех, кто проявил меткость, учили стрелять из ружей. У меня очень хорошо получалось. Но я дважды пытался застрелиться из ружья, которое мне дали. И дважды мне не дали этого сделать. Через несколько месяцев нас взяли биться против нуру – они были той же расы, что и люди, с которыми я вырос и считал семьей.

– Я убил много народу, – вздохнул Мвита и продолжил. – Однажды я заболел. Мы стояли лагерем в пустыне. Мужчины копали братские могилы для тех, кто умер за ночь. Их было очень много. Когда увидели, что я не могу встать, меня бросили в яму вместе с трупами.

Меня похоронили заживо. Они ушли. Через несколько часов лихорадка спала, и я откопался. Я тут же пошел искать целебные травы, чтобы вылечиться. Вот так я смог отправиться на восток. Я два месяца прожил среди этих мятежников. Если бы меня не приняли за мертвого, я точно умер бы. Вот твои невинные океке, твои жертвы.

Мы остановились.

– Все не так просто, как тебе кажется. Обе стороны больны. Берегись. Твой отец тоже видит только черное и белое. Океке – плохие, нуру – хорошие.

– Но виноваты нуру, – тихо сказала я. – Если бы они не обращались с океке как с мусором, океке не вели бы себя как мусор.

– А может, океке сами за себя подумают? – сказал Мвита. – Они лучше всех знают, каково быть рабом, а что они делают с собственными детьми? Мои тетя и дядя не были убийцами – они погибли от рук убийц!

Мне было очень стыдно.

– Пойдем, – сказал он, протянув руку.

Я впервые заметила небольшой шрам на правом указательном пальце. От спускового крючка горячего ружья? Через полчаса я стояла перед хижиной Аро. Я отказывалась заходить внутрь.

– Тогда стой здесь, – сказал Мвита. – Я ему расскажу.

Пока они разговаривали, я была рада оставаться в одиночестве, потому что… я была одна. Я пнула стену хижины пяткой и села. Зачерпнула горсть песка и дала ему высыпаться сквозь пальцы.

Черный сверчок прыгнул мне на ногу, ястреб крикнул откуда-то с неба. Я посмотрела на запад, туда, где сядет солнце и взойдут вечерние звезды. Я глубоко-глубоко вдохнула и широко раскрыла глаза. Я сидела неподвижно. Глаза пересохли. От слез им стало приятно.

Я встала, разделась, превратилась в грифа, и горячий вечерний воздух вознес меня в небо.

Через час я вернулась. Мне стало лучше, я успокоилась. Когда я одевалась, Мвита высунул голову из хижины.

– Быстрей, – сказал он.

– Я приду, когда захочу, – проворчала я, и одернула платье.

Пока мы втроем говорили, я снова завелась.

– Кто положит этому конец? – спрашивала я. – Это ведь не закончится, когда нуру перебьют всех океке на так называемой своей земле, правда, Аро?

– Сомневаюсь, – сказал Аро.

– Ну, а я кое-что решила. Это пророчество сбудется, и я хочу при этом присутствовать. Я хочу его увидеть и помочь в том, что он будет делать.

– А другая причина твоего отъезда?

– Я убью отца, – просто сказала я.

Аро кивнул.

– Ну, оставаться тебе все равно нельзя. В тот раз я сумел уговорить людей отстать от тебя, но сейчас ты вонзила коготь в больное место души Джвахира. К тому же твой отец тебя ждет.

Мвита встал и, не говоря ни слова, вышел. Аро и я смотрели, как он уходит.

– Оньесонву, путь будет тяжелым. Ты должна быть готова к тому, что…

Остального я не услышала, потому что в висках застучала моя головная боль, усиливаясь с каждым ударом. Через несколько секунд она достигла обычного уровня – будто в голову летели камни. Уход Мвиты, решение покинуть Джвахир, картины насилия, до сих пор стоящие перед глазами, и лицо моего кровного отца. Все это вместе включило во мне внезапное подозрение.

Я вскочила и уставилась на Аро. Мне было так больно, я была так ошарашена, что во второй раз в жизни забыла, как дышать. Голова заболела сильнее, все кругом стало серебристо-красным. Выражение лица Аро напугало меня еще больше: спокойное и терпеливое.

– Открой рот и вдохни, а то отключишься. И сядь.

Когда я наконец села, то разрыдалась.

– Не может быть!

– Во время инициации всем приходится это видеть, – он печально улыбнулся. – Люди боятся неизвестного, – есть ли лучший способ избавить человека от страха смерти, чем показать ее ему?

Я сжала руками виски.

– Почему меня будут так ненавидеть?

Я каким-то образом окажусь в тюрьме, а потом меня забьют камнями к большому удовольствию толпы.

– Потом сама узнаешь, – мрачно сказал Аро. – Зачем портить сюрприз?

Я пошла к Мвите. Аро проинструктировал меня насчет разных вещей, в том числе – когда мне лучше уходить. У меня было два дня. Мвита сидел на постели спиной к стене.

– Ты не думаешь, Оньесонву, – сказал он, безучастно глядя прямо перед собой.

– Ты знал? Ты знал, что я видела свою собственную смерть?

Мвита открыл рот, потом закрыл его.

– Знал?

Он встал, обнял меня и крепко прижал к себе. Я закрыла глаза.

– Зачем он тебе сказал? – прошептал он мне.

– Мвита, я забыла, как дышать. Я остолбенела.

– Не надо было тебе говорить.

– Он не говорил. Я просто… догадалась.

– Значит, надо было тебе соврать.

Мы постояли так немного. Я вдыхала его запах, думая, что скоро я больше не смогу этого делать. Я отодвинула его и взяла за руки.

– Я иду с тобой, – сказал он раньше, чем я успела открыть рот.

– Нет. Я знаю пустыню. Я умею превращаться в грифа, если надо, и…

– Я знаю ее не хуже тебя, а может и лучше. А еще я знаю Запад.

– Мвита, что видел ты? – спросила я невпопад. – Ты видел… ты тоже видел свою смерть, да?

– Оньесонву, всем когда-то придет конец, и дело с концом. Одна ты не пойдешь. И не мечтай. Иди домой. Завтра вечером я за тобой приду.

Я пришла домой около полуночи. Мама не удивилась, услышав о моих планах. Ей рассказали, что я сделала на базаре. Весь Джвахир гудел. Сплетники не сообщали подробностей, было только убежденное мнение, что я – зло и меня надо посадить в тюрьму.

– Мвита тоже пойдет со мной, мам.

– Хорошо, – сказала она, помолчав.

Когда я шагнула к двери, мама резко выдохнула. Я обернулась.

– Мам, я…

Она сделала жест рукой.

– Я человек, но я не дура, Оньесонву. Иди спать.

Я подошла к ней и обняла. Крепко. Она подтолкнула меня в сторону двери.

– Иди в постель, – сказал она, вытирая глаза.

Удивительно, но я прекрасно проспала два часа. Без кошмаров. Чуть позже, в четыре ночи – или утра, – Бинта, Луйю и Дити пришли под мое окно. Я помогла им залезть в комнату. Попав внутрь, они просто встали как вкопанные. Я не могла не рассмеяться. Самое комичное зрелище за сутки.

– С тобой все нормально? – спросила Дити.

– Что случилось? – спросила Бинта. – Мы должны услышать это от тебя.

Я села в постели. Я не знала, с чего начать. Пожала плечами и вздохнула. Луйю села рядом. От нее пахло душистым маслом и немного потом. Обычно Луйю никогда не позволяла запаху пота прокрасться на ее кожу. Она так долго смотрела на мой профиль, что я в раздражении повернулась к ней:

– Что?

– Я была сегодня там, на базаре. Я видела… Я видела все, – ее глаза наполнились слезами. – Почему ты мне не показала? – она опустила взгляд. – Но ты рассказала нам, правда? Это была… твоя мама?

– Да.

– Покажи нам, – тихо попросила Дити. – Мы тоже… хотим видеть.

– Ладно, – сказала я, помолчав.

Во второй раз это не было так мучительно. Я внимательно слушала нурийские слова, которые он рычал над моей мамой, но как я ни старалась, понять их я не могла. Я немного говорила на языке нуру, однако мама его не знала, а это видение было собрано из ее воспоминаний. Подлый, злой, жестокий человек. Я его задушу. Когда все кончилось, Бинта и Дити, казалось, потеряли дар речи. Но Луйю всего лишь выглядела более усталой.

– Я покидаю Джвахир, – сказала я.

– Тогда я хочу с тобой, – вдруг сказала Бинта.

Я замотала головой.

– Нет. Со мной идет только Мвита. Твое место здесь.

– Пожалуйста, – стала упрашивать она. – Я хочу посмотреть, что там. Этот город, он… Мне нужно сбежать от папы.

Мы все знали это. Даже после вмешательства отец Бинты не мог сдерживаться. Бинта часто бывала больна, хоть и пыталась скрывать это. Все из-за его приставаний и боли, которую ей приходилось терпеть. Тут я осознала кое-что неприятное: если боль начинается только тогда, когда женщина возбуждена, значит ли это, что ласки отца возбуждали ее? Я поежилась. Бедная Бинта. В довершение всего ее считали «девочкой такой сладкой, что даже отец не устоял перед ее чарами». Из-за этого, по словам Мвиты, за нее уже сейчас соперничали юноши.

– Я тоже хочу с вами, – сказала Луйю. – Я хочу в этом участвовать.

– Я даже не знаю, что мы будем делать, – пробормотала я. – Я даже…

– Я тоже пойду, – сказала Дити.

– Но ты обручена, – возразила Луйю.

– Что? – сказала я.

– Месяц назад его отец попросил ее руки от имени сына, – сказала Луйю.

– Чей отец?

– Фанази, чей еще.

Дити и Фанази любили друга с самого детства. Это он так обиделся на то, что Дити кричала от боли, когда он ее касался, что несколько лет с ней не разговаривал. Видимо, за эти годы он стал мужчиной и понял, что мужчина может пойти и взять то, что хочет.

– Дити, почему ты мне не сказала?

– Не казалось важным, для тебя во всяком случае, – пожала плечами Дити. – А может, оно и правда сейчас неважно.

– Конечно, важно.

– Ну… – сказала Дити. – Ты хотела бы поговорить с Фанази?

Вот так Мвита, Луйю, Бинта, Дити, Фанази и я оказались назавтра в нашей гостиной, когда мама пошла на базар за припасами для меня. Нам с Дити, Луйю и Бинтой было по девятнадцать, Мвите двадцать два, а Фанази – двадцать один. Все мы были так наивны – упивались самообманом, как я потом поняла.

Фанази вырос высоким. На полголовы выше Мвиты и меня, на целую голову – Луйю и Дити, а с Бинтой, самой маленькой из нас, разница была еще больше. Широкоплечий молодой человек с гладкой темной кожей, пронзительными глазами и сильными руками. Он смотрел на меня с большим подозрением. Дити посвятила его в наш план. Он посмотрел на Дити, потом на меня, и, к удивлению, не сказал ничего. Хороший знак.

– Я не такая, какой меня считают.

– Я знаю то, что Дити рассказала, – сказал он своим низким голосом. – Больше ничего.

– Ты пойдешь с нами? – спросила я.

Дити настаивала, что у Фанази раскрепощенный ум. Сказала, что тогда, много лет назад, он слушал сказительницу на базаре. Но он также был мужчиной народа океке, поэтому не доверял мне.

– У отца хлебная лавка, я должен ее унаследовать.

Я сощурилась, гадая, не его ли отец накричал на маму в наш первый день в Джвахире. Мне хотелось заорать ему: «Тогда придут нуру и разорвут тебя на части, изнасилуют жену, и родится очередной ребенок, похожий на меня! Идиот!» Я чувствовала, как Мвита молча сигналит, чтобы я не отвечала.

– Пусть она тебе покажет, – тихо сказала Дити. – Тогда решишь.

– Я подожду снаружи, – сказала Луйю прежде, чем Фанази ответил.

Она быстро встала. Бинта вышла за ней. Дити взяла Фанази за руку и крепко зажмурилась. Мвита просто стоял возле меня. Я в третий раз перенесла нас в прошлое. Фанази отреагировал громкими бурными рыданиями. Дити пришлось его утешать. Мвита коснулся моего плеча и вышел из комнаты. Когда Фанази успокоился, его горе сменилось гневом. Неистовым гневом. Я улыбалась.

Он колотил себя огромным кулаком по бедру.

– Как это может быть! Я… я не знал… я не могу!..

– Джвахир очень далеко, – сказала я.

– Онье, – сказал он. Раньше никто так меня не называл. – Мне очень жаль. Прости меня. Здешние люди… Мы все понятия не имеем!

– Ничего, – ответила я. – Ты пойдешь?

Он кивнул. И нас стало шестеро.

Глава двадцать пятая

Значит, решено

Нам надо было выходить через три часа. Люди это знали, и поэтому оставили меня в покое. Когда я проходила мимо, только взгляды выдавали их волнение – им не терпелось, чтобы я ушла, не терпелось снова все забыть. Перед нами с Аро расстилалась пустыня. Отсюда мы пойдем на юго-запад, обогнем Джвахир, а потом отправимся на запад. Пешком, не на верблюдах. Я не езжу на верблюдах. Когда мы с мамой жили в пустыне, там были дикие верблюды. Благородные сильные создания, я отказывалась их эксплуатировать.

Аро и я поднялись на дюну. Сильный ветер отбросил назад мои косы.

– Почему он хочет меня видеть? – спросила я.

– Перестань задавать этот вопрос.

Снова пришла песчаная буря. Но на этот раз она была не такой свирепой. Оказавшись в палатке, я села напротив Солы. Как и в первый раз, черный капюшон скрывал его белое лицо до самого носа. Аро сел рядом с ним, они пожали руки особым образом, переплетая пальцы.

– Добрый день, Ога Сола, – сказала я.

– Ты выросла, – прошелестел Сола.

– Она Мвитина, – сказал Аро, взглянул на меня и добавил: – Если вообще можно сказать, что она чья-то.

Сола кивнул в знак одобрения.

– Итак, ты знаешь, чем все это закончится.

– Да.

– Те, кто идет с тобой. Ты понимаешь, что могут дойти не все?

Я молчала. Это приходило мне в голову.

– И что за все это отвечаешь ты? – добавил Аро.

– Можно ли… что-то сделать? – спросила я у Аро.

– Может быть.

– Что я должна сделать? Как мне… его найти?

– Кого? – поднял голову Сола. – Твоего отца?

– Нет, – ответила я; я полагала, что мы с ним друг друга найдем и так. – Того, о ком сказано в пророчестве. Кто он?

Некоторое время они молчали. Я чувствовала, что они спорят, не раскрывая ртов.

– Делай как знаешь, ша, – пробормотал Аро вслух.

Он казался усталым.

– Что ты знаешь об этом нуру? – спросил Сола.

– Я знаю только, что какой-то провидец-нуру предсказал, что придет высокий мужчина-нуру, он будет колдун, и он принесет какие-то перемены, перепишет книгу.

Сола кивнул.

– Я знаю Прорицателя, – сказал он. – Ты должна простить всех нас за наши слабости – меня, Аро, всех нас, стариков. Будет нам наука. Аро отказывал тебе, потому что ты женщина и эву. Я чуть не сделал то же самое. Этот провидец, Рана, охраняет бесценный документ. Поэтому ему доверили пророчество. Ему было сказано нечто, с чем он не смог смириться. Из-за его глупости у тебя, я думаю, появился шанс.

Я со вздохом подняла руки.

– Я не понимаю, Ога, что ты имеешь в виду.

– Рана, судя по всему, не смог поверить тому, что было ему сказано. Ему велели искать не высокого мужчину-нуру. А женщину-эву, – он рассмеялся. – Он не солгал хотя бы в одном – ты и правда высокая.

Я шла домой как в тумане. Мне не хотелось, чтобы Мвита шел со мной. Я всю дорогу плакала. Плевать, что все видят. Мне оставалось находиться в Джвахире меньше часа. Мама ждала меня в большой комнате. Я села рядом с ней на диван, и она дала мне чашку с чаем. Чай был очень крепкий, как раз то, что надо.

На сегодня хватит. Я знаю, что случится послезавтра… может быть. Надеяться не запретишь, так ведь? А что еще осталось мне и ребенку, растущему во мне?

Не надо удивляться.

Хватит. Хорошо, что сторожа тебя пустили, и, надеюсь, твои пальцы поспевали за мной. А если у тебя отберут компьютер и разломают на кусочки, надеюсь, что память тебя не подведет. Не знаю, пустят ли тебя сюда завтра.

Слышишь, как снаружи шумят? Уже собираются, готовятся к зрелищу. Им не терпится забить камнями ту, которая перевернула их мирок вверх ногами. Дикари. Это так не похоже на джвахирских жителей, апатичных и цивилизованных.

Снаружи моей камеры охранники, они подслушивают. Во всяком случае, пытаются. К счастью, они не говорят на океке. Если сможешь сюда вернуться, сможешь еще раз просочиться мимо этих наглых, злобных, несчастных, заблудших мерзавцев, я расскажу тебе остальное. А когда я закончу, мы увидим, что со мной будет, идет?

Не волнуйся, ночью я не замерзну. Тут полно камней, и я умею согреваться. Я также умею оставаться в живых. Береги свой компьютер на обратном пути. Если ты не вернешься, я пойму. Мы делаем что можем, а остальное лежит в холодных руках Судьбы. Береги себя.

Часть третья

Воин

Я плохо спала.

Еще один мужчина умрет из-за меня. Ну, из-за себя. Утром, перед восходом солнца, он пришел ко мне в камеру. Надеялся прославиться. В этом я не похожа на маму. Я не могу просто лежать. Это был нуру, названный в честь отца. У него жена и пятеро детей, он искусный рыбак. Вломился сюда, лопаясь от храбрости. Он ко мне не притронулся. Я жестока. Я навела на него ужаснейшее видение, и он убежал прочь, тихий, как призрак, и печальный, как сломленный раб океке. Я обесточила все важные цепи в его мозгу. Два дня он проживет как обычно и от стыда никому не расскажет о попытке изнасилования. А потом внезапно умрет. Мне не жалко его жену и детей. Что посеешь, то и пожнешь. Жена выбирает мужа, и даже ребенок выбирает себе родителей.

Ладно, я рада тебя видеть, но зачем ты рисковал, возвращаясь сюда? Ведь не просто так? Ни один нуру не стал бы делать это из простого любопытства, без веской причины. Можешь не рассказывать. Можешь ничего мне не рассказывать.

Завтра казнь. Значит, сегодня я расскажу тебе остаток своей жизни. Ребенка внутри меня зовут Энуигве, это старое слово означает «небеса», дом всех вещей, даже океке и нуру. Я рассказываю свою историю и для тебя, и для нее. Она должна знать, кто ее мать. Она должна понять. И должна быть храброй. Кто боится смерти? Я не боюсь, и она не станет. Печатай живее, потому что я буду говорить быстро.

Глава двадцать шестая

Каменная боль и ярость по поводу того, что мне предстояло сделать, тянули меня под землю. Первый спазм я почувствовала, когда мы вышли за границы Джвахира. У нас были только большие рюкзаки за плечами и мысли в головах. «Идите прямо на запад», – велели нам Аро и Сола. Вскоре перед нами расстелилась земля – сплошные дюны, кое-где группы пальм и клочки сухой травы.

– Значит, просто идем в ту сторону? – спросила Бинта, скосив глаза.

Она казалась очень беззаботной для девушки, несколько часов назад отравившей отца. Она сказала мне по секрету, что добавила ему в чай медленно действующий экстракт сердечного корня. Посмотрела, как он его выпил, а затем ушла из дома, даже не оставив записки. К ночи он будет мертв.

– Он это заслужил, – шепнула она мне с усмешкой. – Но не говори остальным.

Я поразилась ее уверенности. Может, она и осилит это путешествие.

– Ага, на запад, – отозвалась Луйю, перекатывая талембе этану во рту. – Сколько нам идти? Четыре, пять месяцев?

– Посмотрим, – сказала я, потирая виски.

– Сколько бы ни было, мы туда дойдем, – сказала Бинта.

– На верблюдах было бы в тысячу раз быстрее, – снова сказала Луйю.

Я закатила глаза и оглянулась. Мвита и Фанази шли за нами, тихие и задумчивые.

– С каждым шагом я все дальше от дома. Никогда так далеко не была, – сказала Бинта.

Она засмеялась и побежала, раскинув руки, словно пыталась взлететь. Рюкзак с вещами подпрыгивал на спине.

– Хотя бы кто-то из нас рад отправиться в путь, – пробормотала я.

Остальным было нелегко уходить. Отец Фанази оказался тем самым пекарем, что кричал на нас с мамой в наш первый день. Он и мать Фанази прибежали к хижине Аро, где мы все собрались перед уходом. Они не смогли пройти сквозь его ворота. Фанази и Дити пришлось выйти к ним.

Мать Фанази принялась громко причитать:

– Моего сына уводит ведьма!

Отец пытался запугать его, угрожая выгнать из дома и, возможно, побить. Когда Фанази и Дити вернулись, парень был так расстроен, что ушел ото всех, желая побыть один. Дити расплакалась. Утром она уже прошла через это со своими родителями.

Родители Луйю тоже угрожали выгнать ее из дома. Но если есть верный способ заставить Луйю сделать что-то запрещенное, то это угрозы. Луйю всегда готова к драке. Но все равно, после того как мы ушли, она тоже притихла. Когда Мвита прощался с Аро, я увидела его с новой стороны. Когда остальные двинулись в сторону пустыни, он застыл. Без слов, без эмоций.

– Пошли, – сказала я, потянув его за руку.

Он не двинулся с места.

– Мвита.

– Иди, – сказал Аро. – Дай поговорить с моим мальчиком.

Мы прошли около мили без него. Я решила не оборачиваться и не смотреть, идет ли он. Вскоре услышала сзади шаги. Они приближались и приближались, пока он не догнал нас и не пошел рядом со мной. Глаза у него были красные. Я поняла, что его надо пока оставить в покое.

Для меня уходить из дома было почти невыносимо. Но тогда это было неизбежно. Все события моей жизни вели к этому путешествию. Строго на запад, не сворачивая, не петляя, по прямой. Мне не суждено было прожить жизнь джвахирской женщины. Но и бросить маму я была не готова. Мы с ней поговорили, допив свой крепкий чай. Обнялись. Я спустилась с крыльца. Затем бегом вернулась и бросилась ей в объятия. Она обняла меня спокойно и молча.

– Я не могу бросить тебя одну.

– Сможешь, – сказала она своим шепотом, потом отстранила от себя. – Не обращайся со мной, как будто я слабая. Ты уже далеко зашла. Заверши. А когда найдешь… – она обнажила зубы. – Если у тебя нет других целей, бери эту. Иди и отомсти за меня.

Она не говорила об этом с моих одиннадцати лет.

– Ты и я, – сказала она, – мы одно. Неважно, как далеко ты уйдешь, так будет всегда.

Я ушла от мамы. Вообще-то сначала она ушла от меня. Просто повернулась, зашла в дом и закрыла дверь. Когда и через десять минут дверь не открылась, я отправилась к Аро и присоединилась к остальным.

На ходу я терла пульсирующие виски и затылок. Только вышли из Джвахира, и сразу головная боль… слишком очевидное предостережение. Через два дня голова болела уже в полную силу. Нам пришлось сделать двухдневную остановку, и в первый день я даже не поняла, что мы никуда не идем. О том дне я знаю только то, что мне рассказали другие. Я валялась в палатке, корчилась от боли и кричала на призраков, а остальные нервничали. Бинта, Луйю и Дити сидели со мной и пытались успокоить. Мвита в основном был с Фанази.

– У нее такое уже было, – сказал он, сидя с ним у костра возле моей палатки.

Мвита сделал каменный костер – груду горячих камней. Это простое колдовство. Он сказал, что Фанази это так потрясло, что он обжегся, пытаясь ощутить жар, исходящий от кучки раскаленных камней.

– Как мы преодолеем такой путь, если она больна?

– Она не больна, – сказал Мвита.

Он знал, что мои боли связаны со смертью, но подробностей я ему не рассказывала.

– Ты ведь можешь ее вылечить?

– Постараюсь.

Назавтра боль отступила. Я ничего не ела с тех пор, как мы остановились. От голода в голове была странная ясность.

– Ты встала, – сказала Бинта, входя в шатер с тарелкой копченого мяса с хлебом. Она улыбнулась: – На вид тебе гораздо лучше!

– Еще болит, но боль уже убирается туда, откуда пришла.

– Ешь. Я скажу остальным.

Я с улыбкой смотрела, как она вприпрыжку выбежала из палатки. Потом оглядела себя. Мне надо помыться. Я практически видела исходящий от меня запах немытого тела. Из-за этой новой ясности мир стал кристально четким. Каждый звук снаружи, казалось, раздавался прямо возле уха. Я слышала, как поблизости тявкает пустынная лиса и кричит ястреб. И почти слышала, что думает входящий Мвита.

– Оньесонву, – сказал он.

Его веснушчатые щеки покраснели, а карие глаза внимательно меня осмотрели.

– Тебе лучше, – он поцеловал меня.

– Послезавтра продолжим путь, – сказала я.

– Ты уверена? Я тебя знаю. У тебя голова еще болит.

– Когда надо будет выходить, я ее прогоню.

– Что прогонишь, Оньесонву?

Наши глаза встретились.

– Мвита, нам предстоит долгий путь. Это неважно.

Позже вечером я встала и пошла подышать воздухом. Я съела только кусочек хлеба, запив водой, чтобы подольше сохранить странную ясность в голове. Мвита сидел за палаткой, скрестив ноги и глядя в пустыню. Я подошла, постояла, потом повернула назад.

– Нет, – сказал он, не оборачиваясь. – Сядь. Ты меня прервала уже тогда, когда подошла.

– Прости, – я улыбнулась и села. – Ты научился.

– Да. Тебе лучше?

– Гораздо.

Он повернулся и стал разглядывать мою одежду.

– Не здесь, – сказала я.

– Почему?

– Мое обучение еще не закончено.

– Оно никогда не будет закончено. А тут мы далеко ото всех.

Он начал развязывать на мне рапу. Я взяла его за руку.

– Мвита. Нам нельзя.

Он мягко отвел мои руки. Я позволила ему развязать рапу. Воздух пустыни приятно холодил кожу. Я огляделась – все сидели по своим шатрам. Мы были поодаль, на небольшом склоне, в темноте, но риск все равно оставался. И я была готова рискнуть. Я позволила себе отдаться чистому и полному наслаждению – его губам на моей шее, сосках, животе. Он засмеялся, когда я попыталась его раздеть. Он поймал мои руки:

– Не сейчас.

– Ага, ты хочешь, чтобы только я была голая?

– Может быть. Я хочу с тобой поговорить. А ты лучше всего слушаешь, когда расслабишься.

– Сейчас я совершенно не расслабляюсь.

– Знаю, – ухмыльнулся он. – Виноват.

Он завязал на мне рапу, и я села. Не говоря ни слова, мы повернулись лицом к пустыне и погрузились в медитацию. Наконец мое тело перестало вопить «Мвиту!», кровь утихла, сердце угомонилось, кожа остыла. Я стала спокойна. Я чувствовала, что способна на все, могу все видеть, сделать все что угодно, если только не буду шевелиться. Голос Мвиты походил на тихую рябь на неподвижной воде.

– Когда мы вернемся в палатку, не волнуйся о том, что произойдет.

Усвоив эту информацию, я просто кивнула.

– Оно не ограничивается тем, чему тебя научил Аро, – сказал он.

– Я знаю.

– Тогда перестань бояться.

– Аро рассказал, что случается, когда колдуньи зачинают, не закончив учения.

Мвита тихо рассмеялся и покачал головой.

– Ты уже знаешь, как все закончится. Ты мне ничего не рассказывала, но я что-то сомневаюсь, что твое тяжелое чрево сотрет целый город с лица земли, как это случилось с Санчи.

– Это ее имя?

– Мой первый учитель, Даиб, тоже о ней рассказывал.

– Но ты не боишься, что это произойдет со мной.

– Как я уже говорил, ты знаешь, что все закончится не так. К тому же ты намного талантливее Санчи. Тебе двадцать лет, а ты уже умеешь воскрешать мертвых.

– Не всегда и не без последствий.

– Без последствий ничего не бывает.

– И поэтому я считаю, что нам надо избегать соития.

– Но мы не станем.

Я отвела глаза от черноты пустыни и подняла их на Мвиту. В тусклом свете каменного костра, горевшего между наших палаток, его желтое лицо светилось, а волчьи глаза мерцали.

– Ты когда-нибудь думал… каким может быть наш ребенок?

– Он или она будет похож на нас.

– И кем тогда он или она будет?

– Эву.

Мы посидели несколько минут в тишине, и покой снова все сгладил.

– Оставь палатку открытой, – сказала я.

Мы взялись за руки, а затем провели ладонями друг по дружке и громко щелкнули пальцами – наше дружеское рукопожатие. Я встала и размотала рапу, бросив на землю, а сама смотрела на него. За эти годы я превращалась в нескольких животных, но любимым всегда будет гриф.

– Сейчас ночь, – сказал Мвита. – Воздух не такой тихий.

Смех умолк в моем горле, которое сузилось, а кожа поросла перьями. Я хорошо умела превращаться, но это каждый раз требовало усилий, а не просто происходило. Тело знает, как это делать, но ты все равно должна совершать это. Но, как это бывает, когда что-то умеешь хорошо, усилие доставляло удовольствие, потому что оно в каком-то смысле давалось без труда. Я расправила крылья и взмыла в небо. Меня не было около часа.

Я влетела в палатку и встала, расправив крылья. Мвита плел корзину при свете свечки. Он всегда плел, когда волновался.

– Тебя искала Луйю, – сказал он, отложив корзину.

Когда я превратилась обратно, он бросил мне мою рапу.

– Что? Зачем? Уже поздно.

– Кажется, она просто хочет поговорить. Она читала Великую книгу.

– Они все ее читали.

– Но она начинает больше понимать.

Я кивнула. Хорошо.

– Поговорю с ней завтра.

Я села рядом с ним на циновку.

– Хочешь, я сначала помоюсь?

– Нет.

– Если я забеременею, мы все…

– Оньесонву, иногда надо просто взять то, что тебе дают. Мы всегда будем рисковать. Ты сама – риск.

Я потянулась и поцеловала его. Потом я поцеловала его еще раз. А потом нас уже ничто не могло бы остановить. Даже конец света.

Глава двадцать седьмая

Мы долго спали. Проснувшись, я поняла, что голова почти прошла. Я моргала, глядя на мир, ставший очень четким. В животе урчало.

– Онье, – послышался голос Фанази снаружи. – Можно мы войдем?

– Ты одета? – спросила Луйю и захихикала.

Мы услышали ее шепот:

– Наверное, он опять ее мучает.

Снова раздалось хихиканье.

– Заходите, – сказала я, улыбаясь. – Но я воняю. Мне надо помыться.

Все набились внутрь. Еле поместились. После многочисленных смешков, ворчания – в основном Мвиты – и ерзаний все утихли. Я заговорила.

– Я в порядке. Мне придется смириться с головными болями. Они… они начались с моей инициации.

– Ей просто надо привыкнуть к тому, что она не дома, – добавил Мвита.

– Завтра мы продолжим путь, – сказала я, взяв его за руку.

Наконец все, толкаясь, выбрались из палатки. Я медленно села и зевнула.

– Тебе надо поесть, – сказал Мвита.

– Пока рано. Сначала я хочу кое-что сделать.

Завернутая в одну только рапу, я встала на ноги с помощью Мвиты. Вокруг меня все поплыло, потом успокоилось. Я почувствовала, как прилетевший издалека камень ударил меня в висок.

– Хочешь, чтобы я пошел с тобой?

– Ты вчера ел?

– Нет. Я не буду есть, пока ты не ешь.

– То есть, по-твоему, лучше, чтобы мы оба ослабели.

– Ты ослабела?

– Нет.

– Тогда пойдем.

Когда мне впервые удалось сознательно соскользнуть в дебри, это случилось после трехдневного поста – я только пила воду. Эти дни я провела у Аро, и он позаботился, чтобы я не сидела без дела. Я чистила козий загон, мыла посуду, мела его дом и готовила. С каждым днем поста я все больше волновалась, что встречу в дебрях отца.

– Сейчас он не станет на тебя нападать, – заверил меня Аро. – Я здесь, а ты прошла инициацию. До тебя уже не так просто добраться. Расслабься. Ты сама поймешь, когда будешь готова.

Ясность внезапно сошла на меня, когда я отдыхала возле козьего загона. Выносить соседство коз стало трудно. Они пахли хуже обычного, а их коричневые глаза, казалось, заглядывали прямо в душу. Та, которую я спасла, норовила подойти поближе и уставиться на меня. Вскоре я поняла, что они чего-то ждут.

Ощущение зародилось между ног – теплое гудящее чувство. Затем онемение. Посмотрев на свой живот, я чуть не закричала. Он словно начал превращаться в прозрачное желе. Когда я это увидела, оно быстро распространилось на остальное тело.

Стараясь сохранять спокойствие, я встала на ноги. Над собой я видела только цвета. Миллионы и миллионы цветов, но в основном – зеленый. Они сливались, громоздились, сжимались, растягивались, сгущались, пузырились. Все это было наложено на знакомый мне мир. Это были дебри. Козы гарцевали и блеяли от радости. Их счастливые прыжки порождали клубы глубокой синевы, которые плыли в мою сторону. Я вдохнула, они пахли… чудесно. Я поняла, что все это источает множество запахов, но один был особенным. Тот самый неописуемый запах. Я пробыла в дебрях еще несколько минут. Затем коза, которую я спасла, подошла и укусила меня. Я словно упала на землю с высоты нескольких футов. Как в тумане, добрела до хижины Аро, где он ждал меня с роскошным обедом.

– Ешь, – только и сказал он.

Я и Мвита отошли от лагеря. Остальные смотрели, как мы уходим, не спрашивая куда. Пройдя с треть мили, мы сели на землю. Я постилась всего полтора дня, но мир вокруг уже приобрел странную ясность.

– Я думаю, это из-за путешествия, – сказал Мвита.

– Ты это уже проделывал?

– Очень давно. В… детстве. Когда я сбежал от тех солдат океке.

– О! Ты голодал?

– Несколько дней.

Я хотела спросить, что он видел, но было не время. Я оглядела сухую пустыню. Ни клочка травы. Аро говорил мне, что давным-давно земля выглядела совсем не так.

– Не стоит совсем пренебрегать Великой книгой. Что-то и вправду произошло, после чего все рухнуло. Трава стала песком. Эти земли раньше были гораздо больше похожи на дебри.

Все же Великая книга, по моему мнению, – это в основном искусная ложь и загадки. Я вздрогнула, и мир вокруг меня задрожал.

– Ты видишь? – спросил Мвита.

Я кивнула.

– Вот-вот, – сказала я, не очень понимая, о чем говорю, но все равно очень уверенно. – Дай я поведу.

– А что еще я могу? – сказал Мвита, улыбаясь. – Я понятия не имею, как управлять видением, госпожа колдунья-ученица.

– Зови меня колдуном. Мужчины, женщины – мы колдуны. И мы всегда учимся.

Затем мир задрожал снова, и я не стала медлить.

– Скорей хватай.

Он недоуменно взглянул на меня, а затем сделал вроде бы то, что я хотела. Он ухватил.

– Что… что это…

– Не знаю, – сказала я.

Воздух под нами словно затвердел. На невозможной скорости мы взмыли куда-то – только этот поток и знал куда. Мы улетели далеко, но в то же время были неподвижны. Мы были в двух местах сразу, или, может, ни в одном из них. Как твердил мне Аро, нельзя добиться ответов на все свои вопросы. Кто знает, что увидели бы Луйю, Бинта, Фанази или Дити, если бы смотрели в нашу сторону. Судя по положению солнца, видение несло нас на запад, иногда петляя то в северо-, то в юго-западном направлении. Иначе как игривым такое поведение я назвать не могла. Под нами пролетала пустыня. Вдруг возникло ужасное ощущение надвигающейся опасности. Однажды у меня был такой сон. В нем я видела кровного отца.

– Вот и города, – сказал Мвита через какое-то время.

Голос у него был спокойным, но сам он, кажется, волновался.

Мы проносились над окраинными городами и деревнями так быстро, что я не успевала ничего разглядеть. Но в носу стоял запах жареного мяса и дыма.

– Это продолжается, – сказала я.

Мвита кивнул.

Мы повернули на юго-запад, туда, где сбились в кучу двух– и трехэтажные постройки из песчаника. Я не увидела ни одного океке. Это была территория нуру. Если здесь и были океке, они были верными рабами. Полезными рабами.

Дороги были ровные, мощеные. Пышно росли пальмы, кусты и прочая растительность. Не как в Джвахире, где деревья, хотя и выживали, были сухие и росли вверх, а не в стороны. Здесь был песок, но также и пятна странной земли темного цвета. А затем я поняла почему. Никогда не видела столько воды. Она лежала как гигантская темно-синяя змея. В ней могли бы плавать сотни людей, а она и не заметила бы.

– Это одна из Семи рек, – сказал Мвита. – Может, Третья или Четвертая.

Над рекой мы замедлились. Я видела белых рыб у поверхности. Нагнулась и опустила руку в воду. Она была прохладная. Я поднесла руку к губам. Вода была почти сладкой, как дождевая. Не как из водоуловителя, насильно вытянутая из воздуха, и не как вода из-под земли. Это и правда было не просто видение. Мы с Мвитой были здесь. Мы видели друг друга. Могли щупать и пробовать на вкус. Ближе к берегу Мвита встревожился:

– Онье. Я никогда… нас могут увидеть?

– Не знаю.

Мы миновали несколько плавучих тележек. Лодок. Кажется, никто нас не видел, хотя одна женщина озиралась, будто что-то почувствовала. Оказавшись над землей, мы набрали скорость и высоту и, пролетев над маленькими деревушками, достигли большого города. Он лежал там, где кончалась река и начинался огромный водный простор. Сразу за домами я заметила… поле зеленой травы?

– Ты это видишь?

– Тот водоем? Это озеро без названия.

– Нет, не это.

Нас пронесло между домами из песчаника, где торговцы-нуру предлагали у дороги свой товар. Мимо небольшого ресторана. Он был открыт, пахло перцем, сушеной рыбой, рисом, благовониями. Где-то хныкал ребенок. Ссорились мужчина и женщина. Люди торговались. Я заметила нескольких темнолицых – все сгибались под тяжелой ношей, все куда-то торопились. Рабы.

Здешние нуру были не слишком богаты, но и не так уж бедны. Мы попали на улицу, перегороженную толпой, стоявшей перед деревянным помостом, украшенным оранжевыми флагами. Видение вынесло нас к самому помосту и усадило на землю. Это было странно. Сначала мы словно сидели на земле в окружении человеческих ног. Люди бездумно раздвинулись, давая нам место, – их внимание было приковано к тем, кто был на сцене. Затем нас что-то подняло на ноги. Мы заозирались, испугавшись, что нас заметят. Мвита притянул меня к себе, крепко обняв за талию.

Я посмотрела прямо в лицо нуру, стоявшего рядом. А он – в мое. Мы уставились друг на друга. Он был ниже нас с Мвитой, выглядел лет на двадцать, может, чуть старше. Он сузил глаза. На мое счастье, человек на сцене отвлек его внимание.

– Кому вы поверите? – вскричал он, затем улыбнулся и засмеялся, уже тише. – Мы делаем то, что до́лжно. Мы следуем Книге. Мы всегда были благочестивым народом. Но что же дальше?

– Скажи нам! Ты знаешь! – крикнул кто-то.

– Когда мы их истребим, что дальше? Дальше мы совершим то, что достойно Великой книги. Ани будет нами гордиться. Мы построим империю, которая будет лучшей из лучших!

Меня затошнило. Я поняла, кто это, – как и вы поняли это с момента, когда видение захватило меня. Медленно я подняла на него глаза, впервые увидев его высокую широкоплечую фигуру и черную бороду, свисающую на грудь. Я не хотела смотреть. Но посмотрела. Он увидел меня. Его глаза расширились. Полыхнули красным. Он шагнул ко мне.

– Ты! – заорал Мвита, прыгая на сцену.

Отец остолбенело смотрел на меня, и тут Мвита в него врезался. Оба повалились, а толпа закричала и рванулась вперед.

– Мвита! – кричала я. – Что ты творишь?

Мвиту едва не схватили двое охранников. Они загородили мне путь. Я карабкалась на сцену. Могу поклясться, что слышала смех. Но прежде чем я успела что-либо разглядеть, нас потащило назад. Мвиту отнесло ко мне прямо сквозь двоих человек. Отец растолкал их.

– Когда будешь готов, Мвита, разыщи меня. Мы закончим начатое, – сказал он.

Несмотря на кровь из носа, он улыбался. Он поймал мой взгляд. Ткнул в меня длинным тонким пальцем.

– А ты, девочка… Твои дни сочтены.

Толпа внизу бесновалась, завязалось несколько драк. Люди толкались и напирали, сотрясая помост. На сцену запрыгнули несколько мужчин в желтом. Они принялись грубо сталкивать людей со сцены. Кажется, никто, кроме моего кровного отца, нас не видел. Постояв немного, он с улыбкой протянул вперед руки. Все тут же утихли. Это было жутко.

Назад мы летели очень быстро. Так быстро, что я не могла ни говорить, ни повернуться к Мвите. Мы миновали город, реку, еще город. Все было в тумане, пока мы не оказались возле лагеря. Словно гигантская рука опустила нас в песок. Несколько минут мы сидели, тяжело дыша. У Мвиты на лице наливался большой синяк.

– Мвита, – сказала я, протянув к нему руку.

Он отбил ее и вскочил на ноги, глаза горели яростью. Я отодвинулась, внезапно сильно испугавшись.

– И правильно, бойся, – сказал он.

В его глазах стояли слезы, но лицо было жестким. Он вернулся в лагерь. Я смотрела, как он заходит в наш шатер, а затем просто села на песок. Внутри лба словно что-то тихонько взорвалось. Головная боль никак не проходила. Откуда он знает моего кровного отца? Непонятно. Я на него не очень-то похожа. И почему Мвита меня чуть не ударил? Мысль жгла сильнее, чем вопрос. Изо всех людей на земле только от мамы и от Мвиты я точно не ждала ничего плохого. А теперь я ушла от мамы, а Мвита… какая-то часть его сошла с ума.

К тому же оставался вопрос – что же все-таки произошло. Мы были там. Мвита ударил и получил удар в ответ. Люди могли нас видеть, но что именно они видели? Я зачерпнула горсть песка и швырнула его в воздух.

Глава двадцать восьмая

Мы с Мвитой не стали обсуждать наши проблемы. Это было просто, потому что на следующий день Мвита повел Фанази искать ящеричьи яйца.

– Хлеб черствеет. Фу, – пожаловалась Бинта, кусая желтую лепешку. – Я хочу настоящей еды.

– Ну что ты такая неженка, – сказала я.

– Когда уже мы дойдем до деревни? – спросила Бинта.

Я пожала плечами. Я не жаждала попасть ни в деревни, ни в города. Шрам на лбу напоминал мне, что люди бывают негостеприимны.

– Придется учиться выживать в пустыне, – сказала я. – Путь у нас долгий.

– Да, – сказала Луйю. – Но новых мужчин мы сможем найти только в городе или деревне. Вам с Дитой, может, они и не нужны, но у нас с Бинтой тоже есть потребности.

Дита что-то проворчала.

– Что с тобой? – спросила я.

Она молча отвернулась.

– Онье, – сказала Бинта. – Ты говорила, что в детстве ты пела, и прилетали совы. Сейчас ты это умеешь?

– Может быть. Я долго этого не делала.

– Попробуй, – сказала Луйю, подавшись вперед.

– Хочешь послушать песни – включи Бинтин плеер.

– Батарейки сели.

– Они же солнечные, – хихикнула я.

– Ну давай. Не жлобись, – сказала Луйю.

– Правда, – добавила Дити тихим раздраженным голосом. – Ты не пуп земли.

– Я никогда не видела сову совсем близко, – сказала Бинта.

– А я видела, – вставила Луйю. – Мама прикармливала сову из окна, она прилетала каждую ночь. Такая… – и она умолкла.

Мы все притихли, думая о мамах.

Я скорее запела песню пустыни холодной ночью. Совы – ночные птицы. Такая песня им понравится. Она наполнила меня радостью – редким для меня чувством. Остатки головной боли наконец ушли. Я встала и запела громче, раскинув руки и закрыв глаза.

Послышалось хлопанье крыльев. Мои друзья ахали, вздыхали и смеялись. Я открыла глаза, продолжая петь. На палатку Бинты села сова. Темно-коричневая с большими желтыми глазами. Другая опустилась на палатку Луйю. Эта была крошечная – поместилась бы на ладони. Когда я замолчала, обе совы одобрительно ухнули и улетели. Большая капнула пометом на Бинтину палатку.

– У всего есть последствия, – засмеялась я.

Бинта брезгливо вздохнула.

Ночью я лежала в палатке и ждала Мвиту. Он был снаружи – мылся водой из уловителя. Они с Фанази принесли несколько ящеричьих яиц, черепаху – которую никто, даже Фанази, не решился убить и приготовить – и четверых убитых пустынных зайцев. Я подозревала, что Мвита ловил зайцев и искал яйца с помощью простых заклинаний. Со мной он не разговаривал, так что я не знала точно.

Я лежала, замотанная в рапу, а моими мыслями завладел страх. Я надеялась, что это временно, что это странный побочный эффект видения. Я не могла унять дрожь. Я была уверена, что этой ночью он меня побьет или даже убьет. Когда они с Фанази вернулись и показали нам добычу, Мвита меня оглядел и легко поцеловал в губы. Потом поймал мой взгляд. В его глазах я увидела устрашающую ярость. Но я решила от него не убегать.

Я умела защищаться с помощью Тайных сущностей. Я могла превратиться в животное в десять раз сильнее Мвиты. Я могла провалиться в дебри, где он едва мог меня тронуть. Я могла атаковать самый его дух, как я сделала с Аро в шестнадцать лет. Но я не собиралась делать ничего из этого. Кроме Мвиты, у меня ничего и никого не было.

Полог палатки откинулся. Мвита медлил. Я ощутила дрожь в груди. Он ждал, что я останусь с Луйю или Бинтой. Он хотел, чтобы я осталась. Я села. На нем были только штаны из той же ткани, что и моя рапа. Было темно, и я не видела его лица. Он закрыл полог и застегнул его. Я сказала себе, что не сделала ничего плохого. Если он меня сегодня убьет, я в этом не виновата. Переживу. Но переживу ли? Если мне уготовано закончить войну на Западе, какой толк от меня мертвой?

– Мвита, – тихо сказала я.

– Не надо тебе тут быть. Не сегодня, Оньесонву.

– Почему? – я старалась, чтобы голос не дрожал. – Что такого случилось…

– Не смотри на меня. Я тебя вижу.

Он помотал головой, ссутулившись.

Я колебалась, но потом все же придвинулась и обвила его руками. Он напрягся. Я обняла его крепче.

– Что такое? – шепнула я, чтобы другие не услышали. – Скажи мне!

Последовала долгая-долгая пауза. Он хмурился и смотрел гневно. Я не смела шевельнуться.

– Ложись, – сказал он наконец. – Снимай это и ложись.

Я сняла рапу, а он лег рядом и обнял меня. С ним творилось что-то совсем неправильное. Но я дала ему меня вспомнить. Его руки изучали мое тело, он взял мои косы и вдыхал их запах, целовал, целовал и целовал. И все это время на меня капали слезы, я была мокрая.

– Завяжи ее обратно, – сказал он, садясь, и сам это сделал.

Провел рукой по своим жестким волосам. Перед уходом из Джвахира он их сбрил, но сейчас они отросли опять, и на лице тоже. Мвита теперь был весь жесткий.

– Я слышал, как ты пела, оттуда, куда мы ходили, – сказал он, глядя в сторону. – Мы были в нескольких милях, а я слышал твой голос. И мы видели большую птицу. Я решил, что она летит к тебе.

– Я пела для Луйю, Бинты и Дити. Они хотели увидеть сов.

– Делай это чаще. Пение тебя лечит. Ты гораздо… лучше выглядишь.

– Мвита. Расскажи, что…

– Я пытаюсь. Помолчи. И зря ты так уверена, что хочешь это слышать.

Я ждала.

– Я не знаю, кем ты станешь. Я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь такое делал. Мы правда там побывали. Посмотри на мое лицо. Это от его кулака! Вряд ли ты разглядела деревни на окраинах Королевства Семи рек, но я-то видел. Мы пролетали мимо мятежных океке, сражавшихся с нуру. И нуру было больше раз в сто. Они нападали и на мирных жителей. Там все горело.

– Пахло дымом, – тихо сказала я.

– Видение защитило тебя, но не меня. Я видел! – говорил Мвита, широко раскрыв глаза. – Не знаю, что это было за колдовство, но ты меня пугаешь. Все это меня пугает.

– Меня тоже, – осторожно сказала я.

– Ты похожа на мать почти всем, кроме цвета кожи и, может быть, носа. Ты ведешь себя как она… и еще есть кое-что. Но теперь я вижу по глазам. У тебя его глаза.

– Да. Это все, что у нас есть общего.

И еще талант петь.

– Твой отец был моим учителем. Это Даиб. Я тебе о нем рассказывал. Из-за него убили моих тетю и дядю, которые спасли меня и вырастили.

Это известие было как удар, словно мама дала мне пощечину, словно Аро меня стукнул, словно Мвита душил меня. Я глотала ртом воздух. «И у моей собственной матери, и у любимого мужчины есть повод меня ненавидеть», – беспомощно подумала я. Им всего-то нужно посмотреть мне в глаза. Я потерла затылок, ожидая, что боль вернется, но она не вернулась. Мвита наклонился ко мне.

– Что из этого ты знала, Онье?

Мне не понравился не только сам вопрос, но и то, как он его задал.

– Ничего, Мвита.

– Этот Сола, о котором ты говорила, это он придумал…

– Это не заговор против тебя. Ты правда веришь, что я подставная…

– Даиб сильный, очень сильный колдун. Он умеет искривлять время, наводить морок, умеет нагонять дурные мысли, а сердце у него страшно злое. Я хорошо его знаю, – Мвита еще приблизил свое лицо к моему. – Даже Аро не мог бы помешать Даибу убить тебя.

– Но как-то помешал, – сказала я.

Мвита с досадой откинулся назад.

– Ладно, – сказал он через некоторое время. – Ладно. Но… и все-таки, Онье, мы почти брат и сестра.

Я поняла, о чем он. Мой кровный отец, Даиб, был его первым наставником, Учителем. Хотя Даиб не позволил Мвите пройти инициацию, он несколько лет его учил. А учиться у кого-то колдовству – это очень близкие отношения, в чем-то даже ближе, чем с родителями. Аро, при всех моих с ним конфликтах, был мне вторым отцом – после Папы, не после Даиба. Аро породил меня через другой жизненный канал.

Я поежилась, и Мвита кивнул.

– Даиб пел, когда бил меня. Дисциплиной и способностью быстро схватывать я обязан тяжелой руке твоего отца. Когда я делал что-то не то или слишком медленно, или неаккуратно, я всегда слышал его пение. На его голос всегда сползались ящерицы и скарабеи.

Он пристально заглянул в мои глаза, и я поняла, что он о чем-то раздумывает. Я тоже стала думать. Чтобы понять, манипулируют ли мной. Всеми нами. С одиннадцати лет со мной происходят события, подталкивающие на определенный путь. Легко представить, что кто-то, наделенный большой магической силой, управляет моей жизнью. Мешало только потрясенное и почти испуганное лицо Даиба, увидевшего меня. Такой человек никогда не станет притворяться, что ему страшно и что его застали врасплох. Его лицо не лгало. Нет, Даиб управлял всем этим не больше, чем я.

В ту ночь Мвита не отпускал меня, и мне не пришлось за него цепляться.

Глава двадцать девятая

Назавтра мы вышли в путь до рассвета. На запад. Строго на запад. У нас был компас, солнце не слишком палило. Луйю, Фанази, Дити и Бинта стали играть в загадки. Мне не хотелось, и я пошла сзади. Мвита шагал впереди всех. После пробуждения он не сказал мне ничего, кроме «доброго утра». Луйю бросила играть и пошла рядом со мной.

– Дурацкая игра, – сказала она, поддергивая свой мешок.

– Согласна.

Чуть погодя она остановила меня, положив руку на плечо.

– Так что происходит между тобой и Мвитой?

Глядя, как остальные удаляются, я покачала головой.

Она недовольно нахмурилась.

– Не отмахивайся от меня. Я ни шагу больше не ступлю, пока ты не расскажешь мне хоть что-нибудь.

– Да пожалуйста.

Я двинулась вперед. Она пошла за мной.

– Онье, я твой друг. Поделись со мной хоть чем-нибудь. Вы с Мвитой на куски друг друга порвете, если не разделите с кем-то этот груз. Мвита наверняка что-то рассказывает Фанази.

Я посмотрела на нее.

– Они разговаривают. Сама видишь, они то и дело куда-то уходят. А ты можешь поговорить со мной.

Возможно, так и было. Они были разные – Фанази воспитан в уважении к традициям, Мвита рожден в нарушение традиций, – но иногда различия ведут к сходству.

– Я не хочу, чтобы это узнали Дити и Бинта, – сказала я наконец.

– Конечно.

– Я… – вдруг я поняла, что сейчас заплачу. Сглотнула: – Я ученица Аро.

– Я знаю, – сказала она, насупившись. – Ты прошла инициацию и…

– И… есть последствия.

– Головная боль.

Я кивнула.

– Мы все это знаем, – сказала Луйю.

– Но это не так просто. У боли есть причина. Эта боль… призрак будущего.

Мы остановились.

– Какого именно будущего?

– Моей смерти. Часть инициации – увидеть собственную смерть.

– И как ты умрешь?

– Меня выведут перед толпой нуру, зароют по шею в землю и забросают камнями.

Луйю свирепо раздула ноздри.

– Сколько… сколько тебе будет лет, когда это случится?

– Не знаю. Я не видела своего лица.

– Когда у тебя болит голова, ты чувствуешь, будто тебе в голову летят камни?

Я кивнула.

– О, Ани.

Она обняла меня одной рукой.

– И еще одно, – сказала я, помолчав. – В пророчестве ошибка…

– Это будет женщина-эву.

– Откуда ты?..

– Я догадалась. Так все обретает смысл, – Луйю засмеялась. – Я путешествую со звездой.

Я грустно улыбнулась:

– Пока что нет.

Глава тридцатая

В следующие несколько недель нам с Мвитой было трудно разговаривать друг с другом. Но во время привалов мы не могли оторваться друг от друга. Я по-прежнему боялась забеременеть, но физическая тяга была сильнее. Мы очень любили друг друга, но говорить не могли. Могли только так. Мы старались потише, но нас все слышали. Мы с Мвитой по ночам были так поглощены друг другом, а днем – нашими темными мыслями, что нас это не волновало.

И только когда одним холодным вечером Дити подошла ко мне поговорить, я поняла, что между нами что-то неладно.

Она говорила тихо, но, казалось, была готова растерзать меня.

– Вы что, с ума сошли? – сказала она, опускаясь на колени рядом со мной.

Я подняла глаза от похлебки из зайчатины и кактуса, которую помешивала. Ее тон меня напряг.

– Дити, ты вторгаешься в мое личное пространство.

Она придвинулась ближе.

– Мы вас слышим каждую ночь! Вы как пустынные зайцы. Если не будете следить за собой, то когда мы придем на Запад, нас будет не шестеро, а больше. Никто не будет рад ребенку-эву от родителей-эву.

Я собрала всю свою волю, чтобы не треснуть ее ложкой по лбу.

– Отойди от меня.

– Нет, – сказала она, но вид у нее был напуганный. – Я… прости меня.

Она дотронулась до моего плеча. Я посмотрела на ее руку, и она ее отдернула.

– Не обязательно этим хвастаться, Онье.

– Что ты?..

– Раз уж ты овладела всей этой магией, может, исцелишь и нас? Или ты у нас единственная женщина, которой позволено наслаждаться соитием?

Я не успела ответить, как прибежала Луйю.

– Эй! – она показывала на что-то за нашими спинами. – Эй, что это такое?

Мы обернулись. Я не поверила глазам. На нас бежала стая рыжих диких псов, да так быстро, что за ними тянулся длинный пыльный след. Справа и слева от них бежали два облезлых одногорбых верблюда и пять газелей с длинными спиральными рогами. Над ними летели семь ястребов.

– Бросайте всё! – заорала я. – Бегите!

Дити, Фанази и Луйю бросились бежать, таща с собой обомлевшую Бинту.

– Мвита, давай! – крикнула я, потому что он так и не вылез из палатки и я знала, что он спал.

Я расстегнула молнию. Он так и спал без задних ног.

– Мвита! – заорала я.

Но звуки тонули в топоте копыт.

Его глаза открылись. Потом распахнулись широко. Он схватил меня и притянул к себе. Мы прижались друг к другу как можно теснее, а зверье топтало наш лагерь. Собаки набросились на мою похлебку – они оттащили котелок от огня, не испугавшись жара. Газели и верблюды обнюхивали палатки. Мы с Мвитой сидели тихо – они сунули головы к нам в палатку и взяли все, что приглянулось. Один из верблюдов нашел мой запас сладкого кактуса. Глядя на нас, он жевал сладости с видимым удовольствием. Я выругалась.

Другой верблюд сунул морду в ведро и выхлебал всю воду. Ястребы спикировали на зайчатину, которую вялили Дити и Бинта. Покончив со всем, животные вместе потопали прочь.

– Первое правило пустыни, – сказала я, выползая из палатки, – никогда не отвергай спутника, если он не собирается тебя съесть. Интересно, давно ли эти животные вот так промышляют.

– Нам с Фанази придется сегодня идти на охоту, – сказал Мвита.

Вернулись сердитые Луйю, Дити, Бинта и Фанази.

– Надо их всех убить и съесть, – сказала Бинта.

– Если напасть на одного из них, они нападут все, – сказала я.

Мы собрали уцелевшую еду, ее оказалось немного. Вечером Фанази, Мвита и Луйю, настоявшая на том, чтобы пойти с мужчинами, отправились на поиски пищи.

Дити, избегая меня, уселась играть в манкалу с Бинтой. Я нагрела воды: давно пора было помыться. Я стояла в темноте за палаткой, поливала себя теплой водой, и тут меня в руку укусила мошка. Заклинание каменного костра частично отгоняло кусачих насекомых, но изредка кто-то просачивался. Я убила мошку, хлопнув по лодыжке. На коже остался кровавый след.

– Фу, – сказала я, смывая его.

Место укуса уже налилось краснотой. Моя кожа краснеет от самого легкого шлепка или укуса. И у Мвиты так же. У эву чувствительная кожа. Я быстро закончила мытье.

В ту ночь я заметила, что Дити спит в палатке Бинты. Они с Фанази уже не могли спать рядом. Все было настолько плохо.

Глава тридцать первая

О том, что мы приближаемся к городу, я узнала за много часов. Когда все спали, я отправилась летать грифом. Пролетела много миль, оседлав холодный ветер. Мне надо было подумать о просьбе Дити. Я должна была знать, как разрушить чары обряда одиннадцатого года. И в этом была самая большая загвоздка. Я не могла придумать ни заклинания, ни сочетания трав, ни предмета, которые сработали бы. Аро меня высмеял бы и сказал что-нибудь обидное о моем тугодумии. Но я боялась ошибиться и навредить друзьям.

Ветра́ отнесли меня к западу, и я оказалась над городом. Увидела солидные здания из песчаника, освещенные электричеством и огнем очагов. Мощеная дорога прорезала город с юга на север, растворяясь в темноте с обоих концов. На севере виднелись небольшие холмы, а один, большой, был увенчан домом, ярко освещенным изнутри. Вернувшись в лагерь, я разбудила Мвиту и рассказала про город.

– Там вообще не должно быть города, – сказал он, глядя на карту.

Я пожала плечами.

– Может, карта старая.

– По твоим словам, город обжитой. Не может карта быть настолько старой, – он выругался. – Думаю, мы сбились с пути. Надо узнать, как он называется. Он далеко?

– Мы подойдем к нему вечером.

Мвита кивнул.

– Мвита, мы не готовы.

– Нас только что ограбила стая зверей. У нас нет еды.

– Ты же знаешь, как это опасно, – я потрогала шрам на лбу. – Не надо ничего никому говорить, надо его обойти подальше. Еду найдем по дороге.

– Я тебя слышу. Я просто с тобой не согласен.

Я щелкнула языком и отвернулась.

– Неправильно держать их в неведении, – продолжил он.

– А Фанази ты много рассказываешь? – спросила я.

Он наклонил голову, улыбаясь.

– Луйю тебя подозревает.

Он кивнул.

– Она наблюдательная девочка, – Мвита откинулся назад, опершись на локти. – Он задает вопросы. Я отвечаю, когда хочу.

– Какие вопросы?

– Учись доверять. И отпусти контроль хоть немного. Мы все в этом участвуем.

К концу дня мы были в миле от города. Мвита собрал камни для костра. Мы умылись и поели, сели у костра и вскоре замолчали. Фанази и Дити сидели рядом, но Дити все время снимала его руку со своей талии. Первой заговорила Луйю.

– Нам не обязательно туда идти. Мы же все об этом думаем, так?

Мвита взглянул на меня.

– Мы идем несколько недель, – продолжала Луйю. – Это не долго. Не знаю, сколько нам идти, пока… не начнется плохое. Мы все считаем, что около пяти месяцев, но по пути может случиться все что угодно и задержать нас. Я думаю, надо сжать зубы и идти дальше.

– Я хочу настоящей еды, – сердито сказала Дити. – И не обижайтесь, но я была бы не против увидеть каких-нибудь других людей, хотя бы на несколько часов.

Фанази гневно зыркнул на нее.

– Надо идти, – сказал он. – Мы можем влипнуть там в неприятности, а острой нужды рисковать нет.

Луйю горячо закивала, и они с Фанази заулыбались друг другу. Дити отодвинулась от Фанази, что-то бормоча. Тот закатил глаза.

– Я бы хотел увидеть новый город, – сказал Мвита. Я сдвинула брови. Он продолжил: – Но у нас еще будет много возможностей для этого. И да, это может быть опасно. Особенно для нас с Онье. Скоро мы будем так далеко от дома, что даже воздух будет другим. И все станет еще опаснее… для всех нас. Но я вот что скажу: на моей карте в этом месте нет города, значит, мы либо сбились с пути, либо моя карта неверна. Предлагаю нам с Фанази пойти, выяснить название города и потом сразу вернуться.

– Почему ты? – спросила Дити. – Ты привлечешь внимание. С Фанази пойду я.

– Кажется, вы не очень-то ладите, – сказала я.

Дити посмотрела на меня так, будто сейчас укусит.

– Ладно, тогда Луйю и Фанази, – сказал Мвита.

– А давайте пойдем ВСЕ, – вставила Бинта.

Все обернулись на меня. Если я проголосую за то, чтобы пойти, будет ничья.

– Я считаю, надо обойти город.

– Еще бы, – прошипела Дити. – Ты привыкла жить в песках как зверь. И тебя-то Мвита может согреть ночью.

Кровь прилила к моему лицу. Да что ж она так поглупела-то. Я привыкла, что Луйю, Дити и Бинта меня если и не уважают, то вроде как боятся. Они мои подруги, они меня любят, но во мне было что-то, что заставляло их замолкать, когда стоило.

– Дити, – осторожно сказала я, – ты ступаешь на опасную…

Она вскочила, схватила горсть песка и швырнула мне в лицо. Я успела закрыть глаза руками. Мвита учил меня остужать эмоции. Аро учил меня контролировать и направлять эмоции. Я чувствовала гнев и даже ярость, но ни за что не стала бы слепо использовать то, чему меня научил Аро. Во всяком случае, научил бы – мое обучение еще не закончено. Не раздумывая и опередив Мвиту, не успевшего меня схватить, я рванулась к Дити и ударила ее в спину, так как она развернулась, чтобы бежать. Я била подругу, используя только физическую силу. Аро и Мвита учили меня на совесть.

Она завопила и попыталась вырваться, но я держала крепко. Я перевернула ее. Она снова испустила вопль, ударив меня по лицу. Я ответила, ударив сильнее. Села ей на грудь и схватила за руки. Правой держала обе руки, а левой лупила ее по лицу.

– Ах ты шлюха плоская! Хер заразного козла! Глупая дура, соплячка…

Из моих глаз полились слезы. Вокруг все плыло. Потом Фанази стал оттаскивать меня с криком «Хватит! Прекрати!». Я переключилась на него. Он был выше и сильнее, но я тоже была высокой и сильной. Физически мы были почти равны.

Ярость свернулась пружиной в груди, готовясь ударить снова. Мне до тошноты надоело, что я вызываю такие чувства даже у тех, кого люблю. Стоит им разозлиться, они лезут наружу. Вот что отличало маму и Мвиту ото всех остальных, даже от Аро. Даже в страшном гневе с их губ не срывались такие оскорбления. Никогда.

Фанази швырнул меня на землю. Мвита успел схватить меня за руку, не дав броситься на Фанази. Оттащил меня. Я ему позволила. От его прикосновения из меня ушла ярость. Мне очень был нужен Мвита в этом путешествии.

– Возьми себя в руки, – сказал он с отвращением, глядя на меня сверху вниз.

Все еще тяжело дыша, я отвернулась и сплюнула песок.

– А что, если я не хочу? Что, если от этого не легче?

Он опустился рядом со мной на колени.

– Тогда все равно делай это. Это, что нас с тобой отличает. От мифа об эву, от того, с чем мы встретимся на Западе. Контроль, ум и понимание.

Я выплюнула еще песок и дала ему поднять себя на ноги. Фанази увел Дити в палатку. Слышно было, как она плачет, а Фанази ей что-то тихо говорит. Бинта сидела снаружи – слушала, печально разглядывая собственные руки.

– Ты знаешь, отчего Дити так злится, – сказала Луйю, подойдя ко мне.

– Мне все равно, – сказала я, не глядя не на нее. – Есть вещи поважнее!

– А не должно быть все равно, если ты хочешь, чтобы мы дошли туда, куда идем.

– Луйю, состояние твоего клитора – мелочь по сравнению с этим, – сказал Мвита, указывая на свое лицо. – Представь, что ты вот так отмечена. Куда бы мы с ней ни пошли, у всех, будь то океке или нуру, на уме одна и та же дрянь: та самая, что брякнула Дити про Оньесонву, мол, она привыкла жить как зверь. Нас ненавидят как саму пустыню.

Луйю потупилась и промямлила:

– Я знаю.

– Тогда веди себя соответственно, – огрызнулся Мвита.

Остаток дня прошел напряженно. Настолько, что Фанази и Луйю решили, что лучше им завтра утром пойти в город вдвоем. Не лучшее время, чтобы оставить меня, Дити и Бинту с одним только Мвитой, который мог бы унять драку. Но плана получше не было.

Прошел час. Дити и Бинта держались вместе – стирали и шили. Фанази и Мвита сидели в центре лагеря, приглядывая за нами, безумными женщинами. Мвита учил Фанази языку нуру. Он предлагал это и Дити, Бинте и Луйю, но только Луйю согласилась когда-нибудь начать. Луйю после той драки от меня почти не отходила.

– Надо тренироваться, – сказала я.

Мы сидели возле моей палатки лицом к городу. Я пыталась учить ее медитировать.

– Вряд ли мне когда-нибудь удастся очистить разум от всех мыслей.

– Я тоже так раньше думала. У тебя бывает, что ты просыпаешься и несколько секунд не знаешь, кто ты такая?

– Да. Это меня всегда очень пугает.

– Ты не помнишь, потому что временно впадаешь в состояние, когда разум очищен, и все, что осталось, – это ты сама. Подумай теперь, как ты заставляешь себя вспомнить, кто ты.

– Я напоминаю себе о разном. Ну, что я сегодня должна сделать или чем хочу заняться.

Я кивнула.

– Да. Ты наполняешь голову мыслями. А вот кое-что жутковатое: если ты не сознаешь себя, то кто напоминает тебе о том, кто ты?

Луйю уставилась на меня. Нахмурилась.

– И кто же это?

– Я неделю спать не могла, когда Мвита задал мне этот вопрос.

– Есть идеи, как излечить нас от вынужденного целомудрия? – спросила Луйю, помолчав.

– Нет.

Мы снова посидели молча.

– Прости, – сказала Луйю. – Я эгоистка.

– Нет, – вздохнула я. – Все это важно.

– Онье, прости нас. Мне жаль, что Дити все это сказала. И жаль, что твой отец…

– Я отказываюсь называть его отцом.

– Ты права. Прости, – осторожно сказала Луйю. Потом продолжила: – Он… он все записывал. У него должна быть запись.

Я кивнула. Я в этом не сомневалась. Никогда.

Мы пообедали в молчании и легли спать, когда солнце еще садилось. Мвита наблюдал, как я расплетаю свои длинные пушистые волосы. Они были густо присыпаны песком после выходки Дити. Я планировала расчесать их и заплести в толстую косу, пока не представится возможность переплести во множество мелких косичек, как я люблю.

– Ты не хочешь их остричь? – спросил Мвита.

– Нет. И ты не стригись.

– Посмотрим, – сказал он, пощипывая себя за волосы на лице. – Борода мне нравится.

– И мне. Все мудрецы их отращивают.

Я не могла уснуть. «Ты привыкла жить в песках как зверь», – сказала Дити. Ее слова жгли меня, как желчная отрыжка. И то, как Бинта поползла за ней. Бинта не сказала мне ни слова после драки. Я тихонько убрала руку Мвиты со своей талии и выскользнула из постели. Повязала юбку и вылезла из палатки. Было слышно, как в своих палатках храпит Луйю и дышит Фанази. Возле палатки Дити и Бинты я не услышала ничего. Я заглянула внутрь. Их не было. Я выругалась.

– Давайте оставим вещи здесь и пойдем их искать, – сказала Луйю.

Я сидела в задумчивости возле остывающих камней. Они правда думали, что успеют улизнуть и вернуться до того, как мы их хватимся? Или они вообще не намеревались возвращаться. Дуры, дуры, глупые женщины.

Фанази стоял, повернувшись к нам спиной. Он не злился, как я, а впал в отчаяние. Он стольким пожертвовал ради Дити, а она даже не взяла его с собой.

– Фанази, – сказала я, вставая, – мы ее найдем.

– Еще рано, – сказал Мвита. – Мы все соберем, включая вещи Дити и Бинты, и пойдем их искать. А когда найдем, пойдем дальше, и неважно, сколько времени будет.

Фанази настоял на том, чтобы нести большинство вещей Дити – тех, что она оставила. Она взяла с собой рюкзак и несколько мелочей. Мвита нес свернутую палатку Бинты. Свет, исходящий от города, помогал нам пробираться меж низких холмов. Я тихо пела на ходу. Потом замолчала.

– Тсс, – сказала я, подняв руку.

– Что? – прошептала Луйю.

– Погоди.

– У меня фонарик наготове, – сказал Мвита.

– Нет, погоди. За нами кто-то идет. Ни звука. Спокойно.

И снова оно. Мягкие шаги. Позади меня.

– Мвита, фонарик.

Как только он его включил, Луйю завопила и подбежала ко мне. Споткнулась и врезалась в меня, сбив с ног.

– Оно… оно… – лепетала она, карабкаясь по мне и оглядываясь назад.

– Просто дикие верблюды, – сказала я, спихнув ее с себя и поднявшись на ноги.

– Оно лизнуло меня в ухо! – крикнула Луйю, яростно вытирая мокрое ухо и волосы.

– Да, потому что ты все время потеешь и тебе надо помыться. Они любят соль.

Верблюдов было три. Ближайший к нам тихо заворчал. Луйю прижалась ко мне. После нападения банды животных я не могла ее винить.

– Подними фонарик повыше, – велела я Мвите.

У всех было по два больших горба, а шерсть была густаой и грязной. Все были здоровы. Ближайший верблюд снова заворчал и сделал три угрожающих шага в мою сторону. Луйю взвизгнула и спряталась за меня. Я осталась на месте. Их привлекло мое пение.

– Что им надо? – спросил Фанази.

– Тсс, – сказала я.

Мвита медленно встал передо мной. Верблюд подошел, приблизил мягкую морду к его лицу и понюхал. Остальные сделали то же самое. Мвита показал верблюдам, какие между ним и мной отношения, и они поняли: мужчина защищает женщину. Переговоры надо вести с ним. Признаюсь, было приятно, что есть кому меня заслонить – для разнообразия.

– Они собираются путешествовать с нами, – сказал Мвита.

– Я догадалась.

– Да посмотрите на них! – сказала Луйю. – Грязные и… дикие.

Фанази что-то буркнул, соглашаясь. Я фыркнула.

– И поэтому я думаю, что мы не готовы идти в город. Когда ты в пустыне, ты должен быть в пустыне. Привыкнуть, что твоя одежда вся в песке – но не волосы. Ты не против того, чтобы мыться под открытым небом. Оставляешь лишнее ведро конденсированной воды для тех, кому она нужна. И когда кто-то – неважно кто – хочет идти с тобой, ты не прогоняешь его, если только он не опасен.

Мы продолжили путь, теперь в компании трех верблюдов. На подходе к городу мы наткнулись на мощеную дорогу. Я остановилась, испытывая легкое дежавю.

– Я впервые увидела мощеную дорогу в шесть лет, – сказала я. – Я подумала, что ее построили великаны. Как в Великой книге.

– Может, так и было, – сказал Мвита, шедший за мной.

Верблюдов все это, казалось, совершенно не интересовало. Но, перейдя дорогу, они тут же остановились. Через несколько шагов все мы поняли, что они дальше не пойдут. Верблюды громко закряхтели и уселись наземь.

– Пошли, – сказала я им. – Нам просто нужно найти своих друзей.

Верблюды не шелохнулись.

– Думаешь, они чуют дурное? – спросил Мвита.

Я пожала плечами. Я любила верблюдов, но не всегда понимала их поведение.

– Может, они нас дождутся, – сказал Фанази.

– Надеюсь, нет, – сказала Луйю.

– Может быть, – сказал Мвита.

Он шагнул к одному из верблюдов, но все три тут же заворчали на него. Он отпрыгнул.

– Пошли, – сказала я. – Если мы вернемся, а их тут не будет, значит, так тому и быть.

Глава тридцать вторая

Одним своим краем город был расположен на холмах, я заметила это, пролетая над ним вчера ночью. Мы подошли к нему с плоской стороны, где располагались лавки, где торговали, помимо обычных вещей, картинами, скульптурами, браслетами и дутым стеклом.

– Оньесонву, надень покрывало, – сказал Мвита.

Сам он уже обернул голову плотной зеленой тканью, скрывающей лицо.

– Надеюсь, нас не примут за больных, – сказала я, делая то же со своим желтым покрывалом.

– Лишь бы держались подальше, – ответил Мвита. Заметив мой встревоженный взгляд, добавил: – Скажем, что мы святые люди.

Мы подошли к группе каких-то больших зданий. Я заглянула в окно и увидела книжные шкафы.

– Должно быть, это их книжный дом.

– В таком случае их тут два, – сказала Луйю. В здании слева от нас тоже было полно книг.

– Ого, – прошептал Мвита, расширив глаза. – Там внутри люди, несмотря на поздний час. Думаете, там открыто?

Город назывался Банза – это звучало знакомо. И он был отмечен на карте Мвиты. Мы сбились с курса: шли не строго на запад, а на северо-запад.

– Надо лучше следить, – сказал Мвита.

Мы все сгрудились вокруг карты.

– Легко сказать, – ответила ему Луйю. – При такой монотонной ходьбе незаметно отключаешься. Могу понять, как это произошло.

Несколько человек, проходивших мимо, посмотрели на нас с небольшим интересом, но и только. Я слегка расслабилась. Все же было сразу понятно, что мы не здешние. Мы были одеты в длинные и широкие штаны, платья и покрывала, а здесь люди носили более узкую одежду и плотно повязывали голову.

У женщин были серебряные кольца в носу и длинные узкие полуплатья, расширяющиеся книзу, – их называли юбками. Они носили также блузы без рукавов, открывавшие руки и плечи. Большинство женских юбок, блузок и платков были кричащих цветов и рисунков. Мужчины носили столь же яркие штаны по фигуре и узкие кафтаны.

Пробродив около часа, мы очутились на центральном базаре. Хотя было уже больше десяти вечера, там было людно.

Банза – город океке, живущий за счет искусств и культуры. Он не такой старый, как Джвахир. Раны Банзы были еще свежи. С годами этот город научился создавать хорошее из плохого. Основатели Банзы воплотили свою боль в искусстве, производство и торговля которым стали основой городской культуры.

– Этот город когда-нибудь спит? – спросила Луйю.

– Их умам нет покоя, – сказала я.

– Похоже, тут все сумасшедшие, – сказал Мвита.

Мы стали спрашивать о Дити и Бинте. Ну, спрашивали Фанази и Луйю. Мы с Мвитой стояли сзади, стараясь не показывать лиц.

– Очень хорошенькие, одеты как святые женщины? – переспросил у Фанази один мужчина. – Я их видел. Они где-то поблизости.

– Глупые девчонки, – сказала женщина и рассмеялась. – Они купили у меня пальмового вина. За ними шли около десяти мужчин.

Судя по всему, у Дити с Бинтой было все хорошо. Мы купили хлеба, специй, мыла и сушеного мяса. Я попросила Луйю купить мешочек соли.

– Зачем? У нас ее полно.

– Для верблюдов, если они еще там.

– Это вряд ли, – закатила глаза Луйю.

– Я знаю.

Потом я заставила Луйю купить два пучка горьких листьев. Верблюды любят горькое и соленое. Фанази по просьбе Мвиты купил мне синюю рапу. А Дити – зубочистку из кости какого-то животного. Луйю купила нечто, от чего у меня мурашки побежали по спине. Когда я подошла, она как раз заканчивала торговаться со старухой, предлагавшей маленькие серебряные вещицы. Их у нее была целая корзина.

– Я уступаю его тебе за эту цену только потому, что ты мне понравилась.

– Спасибо, – улыбнулась Луйю.

– Ты ведь не отсюда?

– Нет. Я издалека, с востока. Из Джвахира.

Женщина кивнула.

– Я слышала, там красиво. Но на вас на всех столько намотано.

Луйю рассмеялась.

– Ты умеешь включать наладонник?

Луйю помотала головой.

– Нет. Покажи, пожалуйста.

Я наблюдала, как старуха учит ее проигрывать на наладоннике аудиозапись Великой книги и смотреть погоду. Но когда она нажала кнопку внизу и выскочил объектив камеры, я не смогла промолчать:

– Луйю, зачем ты это покупаешь?

– Минутку, – сказала она, погладив меня по щеке.

Старуха недоверчиво зыркнула на меня.

– Вы не видели двух девушек, одетых как мы? – быстро спросила Луйю.

Глаза старухи задержались на мне подольше.

– Она с тобой? – кивнула она в мою сторону.

– Да, – Луйю улыбнулась мне. – Это моя самая близкая подруга.

Женщина помрачнела.

– Я помолюсь за вас Ани. За вас обеих. Насчет нее не знаю, но ты, похоже, хорошая, чистая девочка.

– Прошу вас, – не сдавалась Луйю. – Где вы видели этих девушек?

– Я могла бы догадаться. Они притягивают мужчин, как магнит, – она покосилась на меня с таким видом, будто хотела сплюнуть. Я не отвела взгляд. – Проверьте в таверне «Белое облако».

– Старуха могла бы быть и поумнее, – проворчала я Луйю, когда мы с ней шли за Фанази и Мвитой мимо базарных шатров в сторону небольшого здания, внутри которого горел свет.

– Забей на нее, – сказала Луйю, вынимая свой наладонник. – Смотри сюда.

Она нажала кнопку сбоку, и он мелодично запищал. Луйю перевернула его, и внизу сдвинулась маленькая заслонка, открыв экран.

– Карта, – сказала Луйю. Прибор снова пискнул. – Гляди.

Она поднесла его к руке, и на ладони появилось белое изображение. Когда Луйю двигалась, оно поворачивалось, сохраняя верное положение. Если карта точна – а я думала, что да, – тогда она гораздо детальнее той, что была у Мвиты.

– Видишь оранжевую линию? Та тетка его запрограммировала, чтобы карта показывала путь из Джвахира строго по прямой на запад. Мы отклонились мили на три. А вот это видишь? Если нажать эту кнопку, он нас будет отслеживать. И запищит, если мы слишком сильно отклонимся от курса.

Линия упиралась в Королевство Семи рек рядом с городом, стоящим на Пятой реке, который назывался Дурфа. Я нахмурилась. Оттуда недалеко до родной деревни моей мамы. Знала ли она, что идет прямо на восток?

– Как ты думаешь, кто сделал эту карту?

– Та женщина не знает, – пожала плечами Луйю.

– Ну, надеюсь, что не нуру, – сказала я. – Ты представь, если у них будет подробная карта стольких поселений океке?

– Они никогда не уйдут далеко от своих драгоценных рек, – ответила Луйю. – Даже для того, чтобы порабощать, насиловать и убивать океке.

Я не была бы так уверена.

Мы увидели их сразу же, как зашли в таверну. Бинта сидела на коленях у молодого мужчины, держа в руке красный бокал с пальмовым вином. Ее платье было расстегнуто сверху. Мужчина что-то шептал ей на ухо, а рукой щипал за обнаженный левый сосок. Бинта отпихнула его руку, но потом передумала и вернула ее на место. Еще один молодой человек с гитарой пел ей страстную серенаду. Да, наша застенчивая Бинта. Дити сидела в окружении семи мужчин, ловивших каждое ее слово. У нее в руке тоже был бокал вина.

– Мы пришли издалека и пойдем еще дальше, – говорила Дити заплетающимся языком. – Мы не позволим нашему народу вымирать. Мы это остановим. Мы опытные воины.

– А кто такие вы? – сказал один из мужчин, и все засмеялись. – Красотки, у вас есть предводитель?

Дити ухмыльнулась, слегка покачнувшись.

– Страшная женщина-эву, – сказала она и захохотала.

– Ну-ну, две девчонки и шлюха идут на запад спасать народ океке, – рассмеялся мужчина. – Да эти джвахирские девушки даже лучше, чем та грудастая сказительница!

– Дити! – крикнул Фанази, шагнув вперед.

Она попыталась встать, но вместо этого упала на руки мужчине. Тот помог ей выровняться и подтолкнул к Фанази.

– Значит, она ваша?

Фанази схватил Дити за руку:

– Что ты делаешь?!

– Развлекаюсь! – крикнула она, выхватывая руку.

– Мы собирались вернуться к утру, – сказала Бинта, торопливо запахивая платье.

Я была так зла, что развернулась к двери и вышла.

– Не уходи далеко, – сказал мне вслед Мвита. Он догадался, что идти за мной не надо.

Я сделала шаг в темноту, и ветер откинул покрывало с моего лица прямо перед группой молодых людей. Они курили что-то, что пахло сладким огнем. Сигары из коричневого кактуса. В Джвахире это строго осуждалось. Эти сигары расшатывают твои моральные устои, придают ногам быстроту, а дыханию – зловоние. Я поймала покрывало и закрыла лицо.

– Великанша-эву, – сказал тот, что стоял ближе ко мне, – он был самым высоким из четырех, почти с меня ростом. – Я тебя никогда не видел.

– Я тут никогда не была, – ответила я.

– Зачем ты прячешь лицо? – спросил другой парень в тон первому.

Узкие штаны слишком тесно обтягивали его толстые ноги. Все четверо обступили меня с любопытством. Высокий – тот, что назвал меня великаншей, – оперся о стену дома, встав между мной и дверью таверны.

– Потому что мне так нравится, – сказала я.

– Я думал, женщинам-эву нравится, когда на них вообще ничего не надето, – у того, кто сказал это, были длинные черные косички. – Типа вы с солнцем сестры.

– Пойдем, развлечешь меня, – сказал высокий, хватая меня за руку. – Ты самая высокая женщина, что я видел.

Я заморгала, наморщив лоб:

– Что?

– Да я заплачу, заплачу. Можешь не спрашивать. Мы твое ремесло знаем.

– А после него обслужишь меня, – этому на вид было не больше шестнадцати.

– Я сюда пришел раньше вас обоих, – сказал толстый. – Я первый, – он посмотрел на меня. – И у меня больше денег.

– Если ты не пустишь меня первым, я все расскажу твоей жене, – сказал младший.

– Ну и расскажи, – огрызнулся толстый.

В Джвахире эву изгои. В Банзе они проститутки. Куда бы я ни пошла, хорошего не жди.

– Я святая женщина, – заявила я, стараясь говорить твердо. – Я никого не обслуживаю. Я неприкосновенна и такой останусь.

– Мы это уважаем, госпожа, – сказал высокий. – Можно обойтись без соития. Можешь работать ртом и позволить нам трогать твои груди. Мы тебе хорошо заплатим…

– Заткнись, – рявкнула я. – Я не местная. Я не проститутка. Отстань.

Они обменялись взглядами и скривили рты в злорадной ухмылке. Вынули руки из карманов, куда сначала было полезли за деньгами. Помоги мне, Ани.

Они прыгнули одновременно. Я дралась: одного ударила в лицо, второго схватила за яйца и сжала изо всех сил. Мне надо было только добраться до двери, чтобы меня увидели остальные.

Высокий парень схватил меня. В таверне было слишком шумно, а закричать я не успела – меня ударили под дых. Я пиналась, царапалась и лягалась. Наградой мне были стоны и ругательства, раздававшиеся, когда я наносила удары. Но их было четверо. Тот, что с косичками, ухватил мою толстую косу, и я упала навзничь. Они поволокли меня прочь от двери. Да, даже младший. Я в страхе огляделась, держась за косу. Кругом были люди.

– Эй! – крикнула я женщине, которая стояла рядом, наблюдая. – Помогите, помогите мне!

Но она не стала. Еще несколько человек тоже просто стояли и смотрели. В этом прекрасном городе искусств и культуры никто пальцем не шевельнул, когда женщину-эву тащили в темный переулок насиловать.

Это случилось с моей мамой. И с Бинтой. И с бесчисленным количеством женщин народа океке. Женщины – ходячие мертвецы. Я очень-очень разозлилась.

Я – мастер на все руки. Тот, кто пускает в ход все подряд, лишь бы сделать то, что нужно. Так я и поступила. Я мысленно открыла свой колдовской набор для выживания и перебрала Тайные сущности. Сущность Ува, материальный мир. Подул легкий ветерок.

Они прижали меня лицом к земле, разорвали на мне одежду и достали свои члены. Я сосредоточилась. Ветер усилился. «Когда меняешь погоду, даже на крохотном пятачке, то обязательно будут последствия», – учил Аро. Но сейчас мне было все равно. Когда я по-настоящему злюсь, когда меня переполняет агрессия, все становится легко и просто.

Парни заметили ветер и отпустили меня. Мальчик закричал, высокий стоял и смотрел, толстый попытался вырыть ямку для укрытия, а тот, что с косичками, в ужасе вцепился себе в волосы. Всех прижало ветром к земле. А меня – мне разве что растрепало косу и разметало одежду. Я встала, глядя на них сверху вниз. Я собрала руками черно-серый ветер, смяла его и вытянула в воронку. Я хотела всадить ее в каждого из них, как они собирались всадить в меня свои члены.

– Оньесонву! Не надо! – голос Мвиты прозвучал гулко, будто он бросил его в меня.

Я подняла голову.

– Смотри! Видишь, что они хотели со мной сделать?

Ветер не давал Мвите сойти с места.

– Вспомни, – прокричал он. – Мы не такие. Нет насилию! Оно нас разобщает!

Как только ярость улеглась и в голове прояснилось, меня затрясло. Я больше не была ослеплена гневом и понимала, что хочу убить этих мужчин. Они лежали, съежившись на земле. В ужасе передо мной. Я оглядела собравшихся людей. Увидела Бинту, Луйю, Дити и Фанази. На Мвиту я смотреть не хотела. Я наставила черное ревущее копье ветра на самого младшего.

– Оньесонву, – стал умолять Мвита. – Поверь мне. Просто поверь. Пожалуйста!

Я сжала губы. Вспомнила, когда я впервые увидела Мвиту. Он велел мне прыгать с дерева, после того как я нечаянно превратилась в птицу. Я не могла видеть его лица, я не знала, кто он такой, но уже тогда ему доверяла.

Я метнула копье, оно прожгло большую дыру в земле рядом с младшим из парней. Тут мне в голову пришла мысль. Я изменила внешность. В Великой книге говорится об ужаснейшем из созданий. Оно говорит загадками, и люди боятся его пуще смерти, хотя оно никогда не убивает.

Я превратилась в сфинкса с телом огромной и сильной пустынной кошки, а голова осталась моей. Я впервые использовала знакомый облик, изменив размер, а часть себя оставила как было. При виде меня парни заорали и вжались в землю. Зеваки тоже заорали, бросившись врассыпную.

– Теперь, прежде чем нападать на женщину-эву, вспомните мое имя: Оньесонву, – прорычала я, щелкая мощным хвостом, как бичом. – И бойтесь смерти.

– Оньесонву? – спросил один из них, расширив глаза. – Ааа! Джвахирская колдунья, воскрешающая мертвецов! Прости нас! Прости нас! – он уткнулся лицом в землю.

Младший парень заплакал. Остальные бормотали извинения.

– Мы не знали.

– Мы накурились.

– Прошу!

Я сердито вернулась в свой облик.

– Откуда вы обо мне знаете?

– Путники рассказывали о тебе, Ада-м, – сказал один.

Мвита шагнул вперед.

– Вы все, а ну вон отсюда, пока я вас сам не убил!

Он весь дрожал, как и я. Когда парни убежали, он ринулся ко мне.

– Где болит?

Я просто стояла, а Мвита запахивал на мне одежду и гладил по лицу. Остальные тихо обступили нас.

– Извините, – сказала женщина примерно моих лет.

Как и у большинства женщин, у нее было серебряное кольцо в носу. Она выглядела смутно знакомой.

– Что? – спросила я ровным голосом.

Женщина отшатнулась, а я почувствовала глубокое удовлетворение.

– Я… ну, я хотела… Я хочу извиниться за… за это.

– Почему? – я нахмурилась, соображая, где я ее видела. – Ты стояла и смотрела вместе со всеми. Я тебя видела.

Она сделала еще шаг назад. Мне захотелось плюнуть в нее, а затем расцарапать лицо. Мвита крепче обнял меня за талию. Луйю громко щелкнула языком и что-то пробормотала. Фанази сказал: «Пойдем». Бинту вырвало.

– Прости, – сказала женщина. – Я не знала, что ты Оньесонву.

– Значит, если бы я была любой другой женщиной-эву, все было бы в порядке?

– Эву – проститутки, – сказала она буднично. – В Хоумтауне есть бордель, называется «Козья шерсть». Хоумтаун – это жилая часть Банзы, мы все там живем. Они приходят туда с запада. Вы не слышали о нашем городе?

– Нет, – сказала я и замолкла, опять поймав себя на ощущении, что слышала о Банзе раньше.

Я выдохнула с отвращением к этому городу.

– Умоляю вас. Пойдемте в дом на холме, – сказала женщина, переводя взгляд с меня на Мвиту. – Пожалуйста. Я не хочу, чтобы Банза запомнилась вам вот так.

– Какая разница, чего ты хочешь, – сказал Мвита.

Женщина потупила взгляд и продолжала просить:

– Пожалуйста. Оньесонву здесь уважают. Пойдемте в дом на холме. Там залечат твои раны и…

– Я могу залечить ее раны, – сказал Мвита.

– На холме? – спросила я, склоняясь к этому.

Ее лицо посветлело.

– Да, на вершине. Они тебе будут очень рады.

Глава тридцать третья

– Нам не обязательно туда идти, – сказала Дити.

– Заткнись, – рявкнула я.

Лично я считала, что она и Бинта виноваты в случившемся не меньше, чем те парни.

Мы вернулись на базар. Было около часа ночи, торговцы наконец начали убирать товар. К счастью, торговка рапами была на месте. Вести о том, что произошло, распространялись быстро. Когда мы добрались до базара, каждый уже знал, кто я такая и что сделала с мужчинами, попытавшимися «предложить мне развлечься». Торговка дала мне красивую плотную разноцветную рапу, обработанную погодным гелем, чтобы та оставалась прохладной в жару. Она отказалась брать деньги, повторяя, что не хочет никаких проблем. Она дала мне еще и кофту из такой же ткани. Я надела новый великолепный костюм и выбросила порванную одежду. По моде, царившей в Банзе, новая одежда тесно облегала мое тело, подчеркивая грудь и бедра.

Откуда эти люди знают, что я умею возвращать жизнь? Дити, Луйю и Бинта, возможно, догадываются, что я способна на такое, но подробностей не знают. Я даже Мвите не рассказывала, как оживила козу. Не знает он и о том, как Аро заставил меня вернуть к жизни мертвого верблюда.

После того случая Аро принес меня к хижине Мвиты. Я была почти в коме. Верблюд был мертв около часа, и мне пришлось долго гнаться за его духом. Мвита не говорил мне ни о том, что он сказал Аро, когда меня увидел, ни как ему удалось вернуть меня к жизни. Но после того как я выздоровела, он не разговаривал с Аро целый месяц.

С тех пор я оживила мышь, двух птиц и одну собаку. С каждым разом было легче. В любой из этих моментов меня мог кто-то видеть, особенно с собакой. Я нашла ее на дороге. Маленькую, с коричневой шерстью. Она была еще теплой, не было времени унести ее в укромное место. Я исцелила ее прямо там. Она поднялась на ноги, лизнула лапу и убежала, наверное, домой. Я вернулась к себе, и меня вырвало собачьей шерстью и кровью.

К тому времени, как мы поднялись на вершину самого высокого холма, мы еле стояли на ногах. Двухэтажный дом был большим и некрасивым. Подойдя ближе, я учуяла запах благовоний и услышала пение.

– Святые люди, – сказал Фанази.

Он постучал в дверь. Пение прекратилось, послышались шаги. Дверь открылась. Я вспомнила, где слышала про Банзу, только когда увидела лицо того, кто ее открыл. Луйю, Бинта и Дити, видимо, тоже поняли, потому что они ахнули.

Он был высоким и темнокожим, как Ада. Половина ее темной тайны. «Они никогда меня не навещают», – говорила она.

– Фанта, – сказала я – да, я запомнила имена близнецов Ады. – Где твоя сестра Нууму?

Он долго смотрел на меня.

– Кто ты?

– Меня зовут Оньесонву.

Его глаза расширились, и он без колебаний взял меня за руку и втянул внутрь.

– Она там.

Женщина, уговорившая нас пойти в дом на холме, была эгоистичной козой. Она отправила нас сюда не из сочувствия. Как вы знаете, близнецы приносят удачу. Банза была маленьким и порочным городом, однако относительно счастливым и процветающим. Но теперь один из ее близнецов был болен. Фанта вел нас через главный зал, пропахший сладким хлебом и детьми, которые его ели.

– Мы здесь учим детей, – поспешно сказал Фанта. – Они любят этот дом, но мою сестру они любят больше.

Он провел нас вверх по лестнице, потом по коридору и остановился у двери с нарисованными деревьями. Густым волшебным лесом. Прекрасным. Между деревьями светились глаза – маленькие, большие, синие, карие, желтые.

– Только она, – сказал Фанта Мвите.

Мвита кивнул.

– Мы подождем здесь.

– Дальше по коридору есть комната, – сказал Фанта. – Видите, там, где горит свет?

Я и Фанта смотрели, как они заходят в комнату. Мвита задержался на секунду и поймал мой взгляд. Я кивнула.

– Не волнуйся.

– Я не волнуюсь, – ответил он. – Фанта, позови меня, если будет нужно.

Войдя в дом к Аде, ты словно оказывался на дне озера. Войдя в комнату ее дочери, ты словно заходил в лес – леса я не видела даже в видениях. Как и дверь, стены были от потолка до пола расписаны деревьями, кустами и травами. Подойдя к кровати, я нахмурилась. Женщина лежала на ней в странной позе. Я слышала ее дыхание: частое, жесткое, затрудненное.

– Сестра, это Оньесонву, колдунья с Востока, – сказал Фанта.

Женщина раскрыла глаза и задышала еще тяжелее.

– Уже поздно, – сказала я. – Простите.

Она подняла трясущуюся руку.

– Меня зовут… Нууму, – прохрипела она.

Я подошла ближе. Женщина была очень похожа на Аду, как и брат. Но с ней было что-то очень сильно не так. Казалось, что она лежит отдельно, а ее бедра – отдельно. Увидев, что я ее изучаю, она улыбнулась и громко прохрипела:

– Подойди.

Приблизившись, я поняла, в чем дело. У женщины был кривой позвоночник. Изогнутый, как у ползущей змеи. Она не могла как следует дышать из-за того, что хребет сдавливал легкие.

– Я… не всегда… была такая, – сказала Нууму.

– Приведи Мвиту, – сказала я Фанте.

– Зачем?

– Он лучший целитель, – отрезала я.

Когда он ушел, я обернулась к Нууму.

– Мы пришли к вам в город несколько часов назад. Мы искали двух наших подруг и нашли их в таверне, где четверо мужчин пытались изнасиловать меня, потому что я эву. Какая-то женщина упросила нас прийти сюда. Мы надеялись на еду, отдых и извинения. Я пришла сюда не затем, чтобы тебя лечить.

– Я… просила тебя… лечить меня?

– Не словами.

Я потерла лоб. Все так запуталось. Я запуталась.

– Мне… мне ж… жаль. Каждый… рождается… со своей ношей. У н… некоторых… она… тяжелее.

Пришли Мвита и Фанта. Мвита оглядел стены, а потом Нууму.

– Это Мвита, – сказала я.

– Разрешите? – спросил Мвита.

Нууму кивнула. Он осторожно помог ей сесть, послушал ее грудь и осмотрел спину.

– Вы чувствуете ноги?

– Да.

– Давно у вас это?

– С… тринадцати лет. Но со временем… становится хуже.

– Она всегда ходила с палочкой, – сказал Фанта. – Все знают, что она горбата, но недавно она перестала вставать с постели.

– Сколиоз, – сказал Мвита. – Искривление позвоночника. Наследственное, но не всегда объясняется только этим. Чаще встречается у девочек, но у мальчиков тоже бывает. Нууму, вы всегда были худой?

– Да.

– Стройных он поражает сильнее. Вы так дышите, потому что ваши легкие сдавлены.

Взглянув на Мвиту, я поняла все, что мне было нужно знать. Она умрет. Скоро.

– Я хочу поговорить с Оньесонву, – сказал Мвита, взял меня за руку и вывел наружу.

В коридоре он тихо сказал мне:

– Она обречена.

– Разве что…

– Ты не знаешь, какие будут последствия, – сказал он. – И вообще, что это за люди?

Мы постояли молча.

– Ты всегда твердишь мне, что надо верить, – сказала я наконец. – Ты не думаешь, что нас сюда что-то вело? Это дети Ады.

Мвита нахмурился и покачал головой.

– У них с Аро не было детей.

Я усмехнулась.

– А глаза тебе что говорят? Они же на нее похожи. И у нее были дети. В пятнадцать лет какой-то дурачок ее обрюхатил. Она мне рассказала. Родители отослали ее рожать в Банзу. Родились близнецы.

Я пошла обратно.

– Фанта, нам нужно вынести ее на улицу.

– Что еще за… – насторожился он.

– Ты знаешь, кто я. Не задавай вопросов. Я могу делать это только снаружи.

Мвита и Фанази помогали, а Дити, Луйю и Бинта шли следом, боясь спросить, что происходит. Зрелища скрюченной женщины оказалось достаточно, чтобы они примолкли.

– Кладите ее здесь, – сказала я, указав место под пальмой. – Прямо на землю.

Когда Нууму укладывали, она застонала. Я опустилась рядом на колени. Я уже начинала чувствовать.

– Отойдите, – приказала я всем, а Нууми сказала: – Может быть больно.

Я принялась стягивать на себя всю энергию, какую нашла вокруг. Хорошо, что рядом стояли люди и что им было страшно. Хорошо, что брат так любил ее и так переживал. И хорошо, что рядом был Мвита, сосредоточенный только на моем благополучии. Я взяла от каждого из них. Собрала, что могла, со спящего города. Поблизости ссорились братья. Пять пар занимались любовью, в том числе две женщины, которые и любили, и ненавидели друг друга. И младенец, который только что проснулся от голода и хныкал. Могу ли я? Я должна.

Собрав достаточно, я использовала все это, чтобы добыть как можно больше энергии из земли. От нее не убудет. Я чувствовала, как по телу поднимается тепло и достигает ладоней. Я положила руки на грудь Нууму. Она кричала, а я кряхтела, закусив нижнюю губу и пытаясь удержать руки неподвижно. Тело Нууму начало медленно меняться. Я чувствовала ее боль в своем позвоночнике. На глаза набежали слезы. Держись! Пока не сделаешь! Мой позвоночник изгибался в разные стороны. Я не могла вздохнуть. И в этот момент ко мне пришло откровение. Я знаю, как разрушить заклятие обряда одиннадцатого года для Дити, Бинты и Луйю! Я отложила это знание на дальнюю полку в голове.

– Держись, – прошептала я самой себе.

Если я сейчас уберу руки, от меня пойдет ударная волна, и ее спина останется кривой. Мои руки остыли. Пора было их убирать. Я почти сделала это. Но тут со мной заговорила Нууму. Не голосом. Нам это было не нужно. Мы были связаны, как части тела. Мне понадобилось все мужество, чтобы признать то, в чем она призналась сама себе. Я взглянула на нее. Сухие, потрескавшиеся губы, налитые кровью глаза, потускневшая темная кожа.

– Я не знаю как, – сказала я.

Мое лицо стало мокрым от слез. Но я знала. Если умеешь давать жизнь, умеешь и отнимать ее. Я еще немного посмотрела ей в глаза. А затем сделала это. Запустила свои невидимые руки не в землю, а в нее. «Зелень, зелень, зелень, зелень! – вот и все, что я думала, вытягивая из нее все зеленое. – Зелень!»

– Что она делает? – закричал брат Нууму.

Но он не стал приближаться. Не знаю, что было бы, если бы он подошел. Я тянула сильнее и сильнее, пока не почувствовала, как что-то надломилось, а что-то порвалось. Ее дух наконец стал поддаваться. Он взмыл из моих рук в небо с пронзительным криком восторга. Фанта снова закричал. Теперь он подбежал к нам.

В небе полыхал вихрь красок, в основном зеленых. Дебри. Дух Нууму устремился прямо ввысь. Интересно, когда она вернется. Иногда они приходят обратно, иногда нет. Папа оставил нас с мамой на несколько недель, прежде чем вернуться и провести меня через инициацию. И даже тогда он не остался надолго.

Не шевелясь, я усилием воли извлекла себя из дебрей обратно в физический мир в тот самый момент, когда кулак Фанты врезался мне в грудь, опрокинув меня навзничь. Мвита оттащил Фанту. Моя рука отделилась от груди Нууму, оставив отпечаток из высохшей слизи.

– Ты ее убила! – выкрикнул Фанта.

Глядя на тело Нууму, он разрыдался так, что мое тело, казалось, разобьется вдребезги. Дити, Бинта и Луйю помогли мне сесть.

– Я могла ее вылечить, – сказала я сквозь слезы, содрогаясь. – Я могла.

– Тогда почему не вылечила? – крикнул Фанта, выдирая свою руку у Мвиты.

– Я-то ладно, – рыдала я. – Плевать, что со мной потом стало бы. Какой цели мне еще служить? Я могла ее вылечить!

Виски пульсировали, в голову летели фантомные камни. Если бы не друзья, я валялась бы в грязи, как самая низкая из тварей, какой я себе самой казалась. Омерзительная, как серые жуки из Великой книги, несущие болезни и смерть детям тех, кто тяжко согрешил.

– Почему ты не вылечила? – снова спросил Фанта.

Он выбился из сил, и Мвита отпустил его. Он упал на безжизненное остывающее тело сестры.

– Она не… она мне не позволила, – прошептала я, потирая ушибленную грудь. – Мне надо было все равно исцелить ее, но она не позволила мне об этом думать. Она так решила. Вот и все.

Своими действиями я осквернила естественный порядок вещей, хотя теперь, спустя время, я понимаю, что это было к лучшему. Немедленным последствием для меня стала почти невыносимая пелена скорби. Я была готова царапать себя ногтями, выдавить себе глаза, убить себя. Я не переставая рыдала от стыда за свою мать, от отвращения к себе, от желания, чтобы мой кровный отец наконец стер с лица земли мое тело, память и дух. Когда это прошло, казалось, с меня сняли толстое черное вонючее покрывало.

Несколько минут мы просидели молча. Фанта плакал над сестрой, Мвита гладил его по плечу, я лежала без сил в пыли, а остальные глядели на нас. Потом Фанта медленно поднял голову и уставился на меня опухшими глазами.

– Ты – зло, – сказал он. – Пусть Ани проклянет все, что тебе дорого.

Он не просил нас уйти. И хотя мы этого не обсуждали, но решили остаться на ночь. Мвита и Фанази помогли Фанте занести тело в дом. Увидев, что ее позвоночник стал прямым, Фанта снова заплакал. Ей надо было всего лишь позволить мне отпустить ее. Она выжила бы. Я постаралась держаться подальше от Фанты. И отказалась войти в дом. Лучше уж посплю под звездами.

– Нет, – сказала я Луйю, которая тоже захотела спать снаружи. – Мне надо побыть одной.

Бинта и Дити приготовили много еды, а Луйю вымела весь дом. Мвита и Фанази остались с Фантой, боясь, что он может что-нибудь выкинуть. Я слышала, что Мвита учит их петь. Не уверена, что слышала голос Фанты, но, чтобы песнопения на тебя подействовали, самому петь не обязательно. Я расстелила циновку под засохшей пальмой. В ее кроне гнездились два голубя. Они уставились на меня сверху вниз оранжевыми глазами, когда я посветила вверх своей ладонью. В обычном состоянии меня это позабавило бы. Я перетащила циновку. Не хватало еще ночной бомбежки птичьим пометом. Все тело болело, головная боль вернулась. Болело хотя и не в полную силу, но вполне достаточно для того, чтобы направить мои мысли на запад. Во что я превращусь к тому времени, когда мы туда дойдем? За одну ночь я пощадила мужчин, пытавшихся меня изнасиловать, и отняла жизнь у дочери Ады.

– Иногда хороший должен умереть, а плохой выжить, – учил меня Аро.

Тогда я презрительно фыркнула и сказала:

– Через мой труп.

Я схватилась за виски – в голову врезался особенно тяжелый фантомный камень. Я почти что услышала, как хрустнул череп. Я поморщилась. Хруст мне не послышался. Сандалии по песку. Я обернулась. Рядом стоял Фанта. Я вскочила, готовая драться. Он сел на циновку.

– Сядь, – сказал он.

– Нет. Мвита?! – позвала я громко.

– Они знают, что я здесь.

Я посмотрела на дом. В одном из верхних окон был виден Мвита. Я села рядом с Фантой.

– Я сказала правду, – нарушила я наконец его тягостное молчание.

Он кивнул, зачерпнув горсть песка и просеивая его сквозь пальцы. Где-то поблизости раздалось громкое шипение водоуловителя. Фанта с досадой щелкнул языком:

– Этот человек… Люди на него жалуются, но он совершенно никого не уважает. Непонятно, зачем ему вода в такое время.

– Может быть, ему нравится привлекать внимание.

– Может быть.

Мы смотрели, как тонкий белый столб вырастает до неба.

– Тут холодно, – сказал он. – Почему ты не заходишь в дом?

– Потому что ты меня ненавидишь.

– Как она тебя попросила?

– Взяла и попросила. Нет, не просила. Просьба предполагает выбор.

Он сжал губы, зачерпнул еще горсть песка и швырнул его.

– Однажды она мне сказала. Несколько месяцев назад, после того как оказалась прикована к постели. Сказала, что готова к смерти. Думала, мне от этого станет лучше, – он помолчал. – Сказала, что ее тело…

– Заставляет страдать ее дух, – закончила я.

Он поднял взгляд на меня.

– Она тебе так сказала?

– Я как будто была у нее в голове. Ей не нужно было ничего мне говорить. Ей казалось, что я не смогу ее вылечить. Она хотела сбежать из тела.

– Я… я был… Онье, прости меня… За то, что я сказал, сделал.

Он подтянул колени к груди. Он смотрел в землю. Его трясло, он пытался удержать горе в себе.

– Не надо, – сказала я. – Выпусти его.

Пока он рыдал, я обнимала его. Когда он снова смог говорить, он был бездыханным, как его сестра.

– Мои родители умерли. У нас нет близких родственников, – он вздохнул. – Я теперь один.

Он посмотрел в небо. Я вспомнила, как зеленый дух Нууму радостно унесся в небо.

– Почему вы оба неженаты? Вы что, не хотели детей?

– Близнецам не положено жить нормальной жизнью.

«Кем не положено?» – сердито подумала я. Традицией. Как же наши традиции ограничивают и загоняют в угол тех из нас, кто не соответствует норме.

– Ты не… ты не один, – выпалила я. – Мы узнали тебя, как только увидели. Мы узнали твое лицо. И лицо твоей сестры.

– Да? Как это так? – спросил он, хмуря лоб.

– Мы знаем твою мать.

– Вы с ней были знакомы? Вы здесь уже были, давно? Я не…

– Слушай, – я сделал глубокий вдох. – Мы знаем твою мать. Она жива.

Фанта покачал головой:

– Нет, она умерла. Ее укусила змея.

– Твоя мать на самом деле была твоей внучатой теткой.

– Что! Но это… – он осекся и нахмурился, после долгого молчания сказал: – Нууму знала. В стене комнаты, где мы жили детьми, была маленькая щелка. Однажды мы нашли там свернутый рисунок, портрет женщины. На обороте было написано: «Моим сыну и дочери, с любовью». Подпись мы не разобрали. Нам было по восемь. Мне было все равно, но Нууму решила, что это что-то значит. Она не показала рисунок нашим родителям. Ни мать, ни отец не были художниками. С этого рисунка начался интерес Нууму к рисованию. Она была очень талантлива. За ее работы платили большие деньги…

Он замолк в недоумении.

– Ваша мама – Ада Джвахира. Ее очень уважают, и она все время пишет картины. Ее зовут Йере, она замужем за Аро, он колдун и мой учитель. Хочешь услышать больше?

– Да! Конечно!

Я улыбнулась, радуясь тому, что наконец делаю для него что-то хорошее.

– Когда ей было пятнадцать, на нее обратил внимание мальчик…

Я рассказала ему историю его матери и все остальное, что знала о ней. Кроме того, что она просила Аро накладывать на девочек заклятие обряда одиннадцатого года.

В ту ночь мы оба спали хорошо. Фанта обнимал меня во сне. Я подумала, что Мвите это может не понравиться, но в жизни есть вещи важнее мужского самолюбия. Утром Мвита послал Дити и Луйю в дом старейшин Банзы – сообщить о смерти Нууму. Вскоре дом заполнят плакальщики и те, кто придет помогать Фанте с похоронами. Пора было уходить.

Фанта тоже собирался покинуть город. Он сказал, что после прощания и кремации он продаст дом и отправится в Джвахир на поиски матери.

– Тут для меня ничего не осталось, – сказал он.

Без сестры Банза вскоре перестанет содержать его. Считалось, что после смерти одного из близнецов второй начинает приносить несчастье. Мы попрощались с Фантой, когда в дом стали приходить люди. Многие злобно смотрели на меня и Мвиту. Мне стало страшно за нас. Мы пришли в город только вчера, и вот уже один из их драгоценных близнецов мертв.

С холма мы спускались другой дорогой. Она вела прямиком из города. И она шла мимо борделя «Козья шерсть». Этого зрелища я никогда не забуду. Хотя было раннее утро, женщины уже были наготове. Они сидели на балконе трехэтажного дома. У всех была светлая кожа, а одежда ее еще больше подчеркивала. Мы с Мвитой были намного темнее из-за солнца, так что, на мой взгляд, они практически сияли. Они лежали в креслах, свесив изящные ножки с балкона. У некоторых были такие глубокие декольте, что открывались соски.

– Как ты думаешь, где их матери? – спросила я Мвиту.

– Или отцы, – шепнул он.

– Мвита, вряд ли среди них есть такие, как ты. У них нет отцов.

Одна из девушек помахала нам рукой. Я помахала в ответ.

– А они по-своему симпатичные, – сказала Дити Луйю.

– Как скажешь, – с сомнением ответила та.

Миновав последний дом, мы услышали разносящиеся по городу стенания. Женщины Банзы собрались в доме близнецов. О Фанте хорошо позаботятся, по крайней мере, сейчас. После того как сестру кремируют, он растворится в ночи. Я сочувствовала Фанте. Его вторая половина покинула его, причем с огромной радостью. Но ему, наверное, будет полезно уйти из Банзы. Нутро у города было хорошее, но кое-где он подгнил. И теперь Фанта сможет начать жить собственной жизнью, перестав быть талисманом, который питает эгоистичные людские надежды.

Бордель остался позади, и я почувствовала, как накатывает волна гнева. Если ты отличаешься от других, твоя судьба – прислуживать тем, кто считает себя нормальным. А если откажешься, тебя возненавидят… Нормальные часто ненавидят даже тех, кто соглашается им служить. Взять хоть тех девочек и женщин-эву. Взять хоть Фанту и Нууму. Взять хоть Мвиту и меня.

Не в последний раз я подумала: что бы я ни стала делать, придя на Запад, без насилия не обойдется. Вопреки тому, что говорит и во что верит Мвита. А как он сам повел себя, когда увидел Даиба? Такова реальность. Я – эву, слушать меня будут только под дулом пистолета. Как эти мерзкие парни возле таверны. Они не слышали меня, пока я их не напугала.

Не доходя до дороги, мы встретили трех верблюдов. Слева от них лежала большая куча навоза. Было похоже, что кто-то из них уходил и принес сухой травы.

– Вы нас ждали, – улыбнулась я.

Не раздумывая, я подбежала к тому из них, который раньше угрожал мне, и обхватила руками его облезлую пыльную шею.

– Что ты творишь, спаси нас Ани?! – закричал Фанази.

Верблюд заворчал, но отнесся благосклонно. Я отступила назад. Верблюд был большом. Похоже, это была верблюдица. Я склонила голову набок. Второй был небольшим. Верблюжонок, который скоро станет взрослым. Может быть, еще недавно сосал молоко. Интересно, даст ли верблюдица себя подоить. В верблюжьем молоке есть витамин С. Мама рассказывала, что в моем раннем детстве она так делала несколько раз.

– Как же нам вас всех назвать? Может, Сэнди?

Мвита засмеялся и покачал головой. Луйю молча смотрела. Фанази вытащил кинжал, купленный в Банзе. Бинте было противно. А Дити все это раздражало.

– Ты, небось, теперь вся во вшах, – сказала Дити. – Надеюсь, ты готова обрезать свои прекрасные волосы.

– Пф. Вши бывают только у домашних верблюдов.

– Это страшилище могло откусить тебе голову, – сказал Фанази, сжимая кинжал.

– Но не откусило, – вздохнула я. – Убери это.

– Нет.

Верблюды не дураки. Они пристально наблюдали за каждым из нас. Рано или поздно в Фанази плюнут или укусят его. Я снова повернулась к главному верблюду.

– Я – Оньесонву Убейд-Огундиму, я родилась в пустыне, а выросла в Джвахире. Мне двадцать лет, я колдунья, мой учитель – колдун Аро, мой наставник – колдун Сола. Мвита, скажи им, кто ты такой.

Он вышел вперед.

– Я Мвита, спутник жизни Оньесонву.

Фанази громко цокнул языком.

– Почему не скажешь, что ты ее муж?

– Потому что я больше, чем муж.

Фанази злобно зыркнул на Мвиту, пробормотал что-то себе под нос и продолжил всех игнорировать. Мвита снова заговорил с верблюдом:

– Я родился в Маву и вырос в Дурфе. Я почти колдун. Мне не разрешили пройти инициацию, потому что… так было надо, – он покосился на меня. – Еще я целитель, ученик целительницы Абади.

Три верблюда просто лежали и смотрели на нас двоих.

– Обними его, – сказала я.

– Что?

Дити, Луйю и Бинта хихикнули.

– Спаси нас Ани, – проворчал Фанази, закатив глаза.

Я подтолкнула Мвиту вперед. Он встал перед огромным зверем. Затем поднял руки и медленно обвил ими шею верблюда. Тот тихо заворчал. Мвита сделал так же с остальными верблюдами. Им это тоже понравилось – они отвечали громким ворчанием и так сильно тыкались в Мвиту мордами, что чуть не уронили.

Вперед вышла Луйю.

– Я Луйю Чики, родилась и выросла в Джвахире, – она замолчала, поглядев на меня и потом в землю. – У меня… нет ремесла. Я ни у кого не училась. Я путешествую, чтобы увидеть, что увижу, и узнать, из чего я сделана… и для чего.

Она осторожно обняла главного верблюда, вызвав у меня улыбку. И спряталась за меня вместо того, чтобы обнять остальных.

– Они пахнут потом, – прошептала она. – Потом жирного мужика!

Мне стало смешно.

– Видишь горбы? Это все жир. Они могут не есть много дней.

На Дити и Бинту я не смотрела. При виде их мне все еще хотелось снова броситься и лупить, лупить, и лупить их.

– Я Бинта Кейта, – громко начала Бинта, не сходя с места. – Я ушла из дома, из Джвахира, чтобы найти новую жизнь… На мне было клеймо. Но я справилась, и больше клейма нет!

– Я Дити Гойтсемедиме, – сказала Дити, тоже оставшись, где была. – А это мой муж Фанази. Мы из Джвахира. Мы идем на запад, чтобы сделать, что сможем.

– Я иду за своей женой, – добавил Фанази, недовольно глядя на Дити.

Мы пошли на юго-запад, сверяя путь по карте Луйю. Было жарко, нам пришлось надеть покрывала. Впереди, не сбиваясь с пути, шли верблюды. Это удивляло всех, кроме Мвиты и меня. Уже глубокой ночью мы разбили лагерь, но слишком устали, чтобы что-либо готовить. Через несколько минут мы уже разошлись по палаткам.

– Как ты? – спросил Мвита, притягивая меня к себе.

Его слова сработали, как ключ в замке. Все эмоции, которые я прятала, вдруг решили вырваться из моей груди. Я уткнулась лицом ему в плечо и расплакалась. Через несколько минут мое горе превратилось в ярость. В груди застучало. Я безумно хотела убить отца. Тогда я как будто убила бы тысячу мужчин, нападавших на меня. Я отомстила бы за маму, за себя.

– Дыши, – шепнул Мвита.

Я открыла рот и вдохнула его выдох. Он снова поцеловал меня и тихо, бережно, мягко произнес то, что слышат от мужчин очень немногие женщины. «Айфунанья». Это древние слова. У других народов их нет. Не существует прямого перевода на нуру, английский, сайпо или ва. Эти слова имеют смысл, только если мужчина говорит их женщине, которую любит. Женщина может сказать их, только если она бесплодна. Это не заклинание. Не в том смысле, который известен мне. Но у этих слов есть сила. Они связывают, если произнесены искренне и чувство взаимно. Это не то, что слово «люблю». Мужчина может говорить женщине «люблю» хоть каждый день. Айфунанья произносится лишь раз в жизни. Айфу значит «смотреть», н – «в», а анья означает «глаза». Глаза – окно в душу.

Я чуть не умерла, когда он сказал эти слова, потому что не думала, что услышу их от мужчины, даже от Мвиты. Вся грязь, которой поливали меня мужчины, их непристойные слова и мерзкие действия – все это больше ничего не значило. Мвита, Мвита, Мвита – Судьба, спасибо тебе еще раз.

Глава тридцать четвертая

Мы шли уже несколько недель, когда Мвита наконец решил, что пора сделать привал на пару дней. В Банзе произошло кое-что еще. Оно началось, как только мы покинули Джвахир, но теперь четче оформилось. Наша группа раскололась по нескольким линиям. Был раскол между мужчинами и женщинами. Мвита и Фанази часто уходили куда-то вдвоем и часами разговаривали. Но разделение по половому признаку – это нормально. Хуже был раскол между Бинтой и Дити с одной стороны и мной и Луйю с другой. А больше всего проблем вызывал раскол между Дити и Фанази.

Я все вспоминала то, что Фанази сказал верблюдам – мол, он пошел с нами в основном ради Дити. Я-то думала, его главной мотивацией было видение, которое я ему показала, – о том, что на самом деле творится на Западе.

Я забыла, что Фанази и Дити любят друг друга с детства. Они решили пожениться, как только узнали, что это такое. Фанази убивало то, что Дити кричала от его прикосновений. Он несколько лет сох по ней, пока не набрался храбрости попросить ее руки. Конечно, он не мог отпустить ее одну. Но, покинув Джвахир, Дити и Бинта открыли для себя жизнь свободных женщин. Шли дни, и когда Дити и Фанази не ругались, они не замечали друг друга. Дити окончательно переехала в палатку к Бинте, которая не возражала. Мы с Мвитой слышали, как они перешептываются и хихикают, иногда глубокой ночью.

Я была уверена, что смогу помочь. В ту ночь я сделала каменный костер и приготовила большой котел похлебки из двух зайцев. Затем созвала всех. Когда все расселись, я разлила похлебку в щербатые фарфоровые миски и раздала всем, начав с Фанази и Дити и закончив Мвитой. Какое-то время я смотрела, как они едят. Я добавила в похлебку соль, травы, кактус и верблюжье молоко. Было вкусно.

– Я чувствую напряжение между нами, – сказала я наконец. Слышен был только стук ложек по фарфору, чавканье и жевание. – Мы в пути уже три месяца. Мы далеко от дома. И мы идем в плохое место, – я помолчала. – Но здесь и сейчас самая большая проблема – это вы двое, – я указала на Фанази и Дити. Они взглянули друг на друга и отвернулись. – Мы выживаем лишь благодаря друг другу. Вам нравится похлебка? Она приготовлена на молоке Сэнди.

– Что? – вскричала Дити.

– Фу! – взвизгнула Бинта.

Фанази выругался и отставил миску. Мвита усмехнулся и продолжил есть. Луйю с сомнением глядела в свою миску.

– Неважно, – продолжила я. – Вы называете себя мужем и женой, но спите в разных палатках.

– Она сама сбежала, – вдруг сказал Фанази. – И вела себя в той таверне как мерзкая шлюха-эву.

Снова-здорово. Я сжала губы, сосредоточившись на том, что собиралась сказать.

– Заткнись, – огрызнулась Дити. – Мужчины всегда думают, что если женщине хорошо, то она обязательно шлюха.

– Да любой из них мог тебя поиметь!

– Может быть, но за кем они увязались вместо этого? – сказала Дити, злобно мне улыбнувшись.

– Помоги нам Ани, – простонала Бинта, глядя на меня.

Я встала.

– Ну давай, – сказала Дити, поднимаясь. – В прошлый раз ты меня не убила.

– Эй! – крикнула Луйю, становясь между Дити и мной. – Да что такое с вами?

Мвита на этот раз просто сидел и смотрел.

– Что такое со мной? Ты спрашиваешь, что со мной? – рассмеялась я во весь голос.

– Дити, ты хочешь что-то сказать Онье? – спросила Луйю.

– Ничего, – сказала Дити, глядя в сторону.

– Я знаю, как его снять, – сказала я громко, едва дыша от злости. – Я хочу тебе помочь, тупая ты бестолочь! Я поняла как, когда лечила Нууму.

Дити уставилась на меня.

Я набрала воздуха в грудь.

– Луйю, Бинта, здесь ни души, но, может быть, в какой-нибудь деревне или городе, мимо которых мы проходим… Не знаю. Но я могу снять заклятие.

Я повернулась и ушла в палатку. Пусть они ко мне приходят.

Через час пришел Мвита с миской похлебки.

– Как ты это сделаешь? – спросил он.

Я взяла у него миску. Я умирала от голода, но гордость не позволяла выйти и налить себе похлебки.

– Им не понравится, – сказала я, вгрызаясь в кусок мяса. – Но оно сработает.

Мвита подумал с минуту. Потом усмехнулся.

– Ага, – сказала я.

– Луйю согласится, но Бинту и Дити… их придется уговаривать.

– Или напоить остатками вина. Теперь оно так перебродило, что после двух чашек они не отличат своей головы от йейе. Если я соглашусь. Бинту так и быть, но Дити… только после тысячи извинений.

Мвита повернулся к выходу, я проводила его взглядом.

– Будь добр, передай это Фанази дословно, – сказала я с ухмылкой. – Я решила сделать именно так.

Фанази пришел ко мне в ту ночь. Я только устроилась в объятиях Мвиты, после того как с час летала в облике грифа.

– Прости за беспокойство, – сказал Фанази, вползая в палатку.

Я села, запахнув рапу плотнее. Мвита накинул мне на плечи одеяло. Я едва различала Фанази в отсветах каменного костра снаружи.

– Дити хочет, чтобы ты…

– Тогда пусть придет и попросит, – сказала я.

Фанази нахмурился.

– Знаешь, это ведь не только для нее.

– В первую очередь для нее, – я помолчала немного и вздохнула. – Скажи ей, чтобы вышла и поговорила со мной.

Выходя, я оглянулась на Мвиту. Он сидел с голым торсом, а я забирала одеяло. Он махнул рукой:

– Только не очень долго.

Снаружи было еще холоднее. Я завернулась в одеяло и подошла к мерцающему костру. Протянула руку и помешала воздух вокруг него, пока он снова не разгорелся. Я послала теплый воздух к своей палатке.

Фанази тронул меня за плечо.

– Сдерживай себя, – сказал он и вошел в палатку Бинты и Дити.

– Она тоже пусть, – проворчала я.

Я смотрела на светящиеся камни. Вышла Дити. Фанази ушел к себе в палатку и застегнул полог. Словно мы с Дити действительно могли уединиться.

– Слушай, – сказала она, – я просто хотела…

Я подняла руку и покачала головой.

– Сначала извинения. Иначе я уйду к себе в палатку и усну с чистой совестью.

Она слишком долго хмурилась, глядя на меня.

– Я…

– И убери с лица вот это выражение, – перебила я. – Если я тебе так противна, надо было оставаться дома. Ты заслужила побои. Надо быть дурой, чтобы провоцировать того, кто может переломить тебя пополам. Я выше, крупнее и намного злее.

– Прости меня! – крикнула Дити.

Луйю выглянула из палатки.

– Я… это путешествие… не такое, как я думала. Я не та, кем себя считала, – она вытерла лоб. Теперь от костра было жарко, как и от нашего разговора. – Я никогда не была за пределами Джвахира. Я привыкла к вкусной еде, свежему горячему хлебу, пряной курятине, а не тушеным зайцам и верблюжьему молоку! Верблюжье молоко для младенцев и… верблюжьих младенцев!

– Не ты одна впервые покинула Джвахир, Дити. Но ты одна ведешь себя как идиотка.

– Ты показала нам! Ты показала нам Запад. Кто бы усидел дома после такого? Я не смогла бы просто счастливо жить с Фанази. Ты все изменила.

– Не вини меня! – рявкнула я. – Не смейте никто меня винить! Вините себя за свое невежество и беспечность.

– Ты права, – тихо сказала Дити. – Я… я не знаю, что со мной творится, – она покачала головой. – Я не ненавижу тебя… но ненавижу то, какая ты. Я ненавижу это каждый раз, когда смотрю на тебя… Нам непросто, Онье. Мы одиннадцать лет верили, что эву грязные, подлые и жестокие. Потом мы узнали тебя, а потом – Мвиту. Вы двое – самые странные люди, которых мы встречали.

– Скоро тебя тоже будут считать подлой. Скоро ты поймешь, что чувствую я, куда бы ни пошла.

Но я испытывала противоречивые чувства. Дити и Бинта что-то переживали, как и я, как мы все. Это следует уважать. Вопреки всему.

– Ты пришла, чтобы попросить меня о чем-то?

Дити оглянулась на палатку Фанази.

– Сними это с меня. Если сможешь. Снимешь?

– Тебе не понравится то, что мне придется сделать. И мне тоже.

Дити сдвинула брови. Потом на лице появилась гримаса отвращения.

– Нет.

– Да.

– Фу!

– Знаю.

– А будет так же больно?

– Не знаю. Но нельзя получить, ничего не отдав – с колдовством так не бывает.

Из палатки вылезла Луйю.

– Я тоже. Если надо, можешь меня трогать. Все что угодно, только бы снова насладиться соитием. У меня нет времени для замужества.

Выскочила Бинта.

– Я тоже!

Я была в сомнениях.

– Ладно, – сказала я. – Завтра ночью.

– Так ты точно знаешь, что делать? – спросила Луйю.

– Думаю, да. Ну, то есть раньше я этого не делала, конечно же.

– А что, как ты думаешь, ты будешь… делать? – настаивала Луйю.

Я поразмыслила.

– Ну, ничего не берется из ничего. Даже комочек плоти. Однажды Аро оторвал у букашки лапку, выбросил ее и велел мне сделать так, чтобы она ползала. Я смогла это сделать, но не могу сказать как. В какой-то момент уже не я что-то делаю, а что-то действует через меня и делает то, что надо.

Я обдумала эти слова. Когда я кого-то исцеляю, это делаю не только я. Если это не только я, то кто еще? Похоже на то, о чем я говорила Луйю, – когда ты просыпаешься и не знаешь, кто ты.

– Однажды я спросила Аро, что, как он считает, происходит, когда он исцеляет кого-то, и он ответил, что это связано со временем. Что ты заставляешь время вернуть плоть.

Все трое молча уставились на меня. Я пожала плечами и перестала объяснять.

– Онье, – вдруг сказала Бинта. – Прости, прости меня. Нам нельзя было туда ходить, – она бросилась ко мне, сбив меня с ног. – Тебе нельзя было там быть!

– Все хорошо, – сказала я, пытаясь сесть.

Она все цеплялась за меня, а теперь еще и рыдала. Я обхватила ее руками и зашептала:

– Все хорошо. Бинта. Со мной все нормально.

Ее волосы пахли мылом и душистым маслом. Накануне ухода из Джвахира она заплела волосы во множество косичек. С тех пор косы отросли, но она их не расплетала. Может быть, она решила превратиться в дада?[3]

Из-за палатки Луйю фыркнули два верблюда, устроившиеся там на ночлег.

– Да чтоб вас, – сказал Фанази, вылезая из палатки. – Женщины!

Мвита тоже вышел. Я заметила, что Луйю разглядывает его обнаженную грудь, и не была уверена, что это – обычное человеческое любопытство при виде эву или нечто более плотское.

– Значит, решено, – сказала Мвита. – Хорошо.

– Отлично, – радостно сказал Фанази.

Дити кинула на него злобный взгляд.

Глава тридцать пятая

Почти весь следующий день я пробыла грифом, парила, отдыхала. Затем вернулась в лагерь, оделась и прошла около мили до места, которое приглядела, пока летала. Села под пальму, покрыла голову и спрятала руки под одежду, чтобы не обгореть на солнце. Освободила голову от мыслей. И три часа не шевелилась. Я вернулась в лагерь перед самым закатом. Первыми меня приветствовали верблюды. Мвита поил их водой из мешка. Они стали тыкаться в меня мягкими мокрыми мордами. Сэнди даже лизнула в щеку, нюхая и пробуя ветер и небо на моей коже.

Мвита поцеловал меня.

– Дити с Бинтой приготовили тебе поесть.

Больше всего мне понравился жареный заяц. Они правильно решили меня накормить. Силы мне были нужны. После еды я взяла ведро воды, зашла за палатку и тщательно вымылась. Поливая голову, я слышала, как Дити крикнула: «Не надо!» Я остановилась, прислушиваясь. Из-за стекающей воды слышно было плохо. Я встряхнулась и закончила мытье. Надела свободную блузу и старую желтую рапу. К тому времени солнце полностью село. Я слышала, что все собираются. Было пора.

– Я выбрала место, – сказала я. – Около мили отсюда. Там есть дерево. Мвита, Фанази, останьтесь тут. Вы увидите наш костер.

Я встретилась с Мвитой глазами, надеясь, что он понял то, что я не сказала: «Слушай во все уши».

Я взяла мешок камней, и мы вчетвером ушли. Дойдя до дерева, я высыпала камни и нагревала их, пока мои суставы не стали подвижными. Ночь была очень холодной. Мы ушли достаточно далеко, здесь была другая погода. Хотя днем было так же жарко, ночи стали крайне холодными. В Джвахире ночами почти никогда не бывает так холодно.

– Кто хочет быть первой? – спросила я.

Они переглянулись.

– Может, в том порядке, в каком был обряд? – сказала Луйю.

– Бинта, ты, потом Дити? – спросила я.

– Давайте в этот раз сделаем наоборот, – предложила Бинта.

– Ладно, – сказала Дити. – Я сюда не бояться пришла.

Ее голос дрожал.

– Выплюньте ваши талембе этану.

– Зачем? – спросила Луйю.

– Думаю, они тоже заговоренные. Но это не точно.

Луйю вынула свой камень и спрятала в складке рапы. Дити выплюнула свой в темноту. Бинта колебалась.

– А ты уверена?

Я махнула на нее рукой.

– Делай как хочешь.

Она не стала выплевывать свой камень.

– Ладно, – сказала я. – Эм, Дити, тебе придется…

– Я знаю, – сказала она, снимая рапу.

Луйю и Бинта отвернулись.

Меня затошнило. Не от страха, но от сильного чувства неловкости. Ей придется раздвинуть ноги. Хуже того, я должна буду наложить руки на шрам, оставшийся от молниеносного разреза, сделанного девять лет назад.

– Не обязательно делать это с таким видом, – сказала мне Дити.

– А какого вида ты ждала? – раздраженно спросила я.

– Мы отойдем вон туда, – вдруг сказала Луйю, беря Бинту за руку и отводя в сторону. – Позовете, когда будете готовы.

– Костер достаточно греет?

– Можно потеплее?

Я сделала.

– Тебе придется… сделать все так, как ты делала… тогда, – сказала я, становясь на колени возле кучки камней.

Я смотрела в небо, пока она ложилась рядом и раздвигала ноги. Потом набрала воздуха и положила на нее руки. И тут же сконцентрировала мысли, отвлекаясь от ощущения влажной йейе своей подруги под пальцами. Сосредоточилась на том, чтобы черпать горсть за горстью то, чего было много. Я брала силу из страха и волнения Луйю и Бинты. Я тянула из беспокойства верблюдов, тихой тревоги Мвиты, оставшегося в лагере, и смешанного с предвкушением страха Фанази.

Я чувствовала руками ее шрам, но скоро почувствовала жар и ветер, дувший сзади. Дити хныкала, потом заплакала, потом закричала. Я держалась, зажмурив глаза, хотя у меня между ног жгло, рвалось и сшивалось так же, как у нее. Нужно было, чтоб ее крики услышали Мвита и Фанази. Я дождалась нужного момента. Убрала руки. Инстинктивно сунула их в песок. И мыла, словно песок – это вода. Потом вытерла рапой Дити.

– Готово, – сказала я охрипшим голосом. Руки зудели. – Как ты?

Она размазала слезы по лицу и злобно взглянула на меня.

– Что ты со мной сделала? – прохрипела она.

– Заткнись. Я говорила, что будет больно.

– Хочешь, чтобы я проверила, получилось или нет? – спросила она с издевкой.

– Да мне плевать. Иди позови Луйю.

Когда Дити поднялась, ей, кажется, стало лучше. Она постояла, глядя на меня сверху вниз, и медленно побрела прочь. Я еще потерла песком зудящие ладони.

– Все имеет последствия, – бормотала я себе под нос.

Кричали все трое.

– Оставьте меня тут, – сказала я, закончив с Бинтой.

Я задыхалась, обливалась потом и все терла руки песком. На мне остался запах всех трех, и меня трясло. Я стала тереть сильнее.

– Возвращайтесь в лагерь.

Ни им, ни мне не надо было проверять, получилось ли. Получилось. Теперь я поняла, что зря сомневалась в своей способности сделать такую простую вещь.

– Я могу много больше, – сказала я себе. – Но какой ценой?

Я рассмеялась. Руки чесались так, что хотелось прижать их к горячим камням. Я поднесла их к свету.

– О Ани, что ты натворила, когда делала меня? – прошептала я.

Кожа шелушилась. Я взяла пальцами маленький лоскуток. Отслоилась целая полоса длиной в ладонь. Я бросила ее на песок. Новая кожа прямо на глазах стала сохнуть и шелушиться. Она тоже слезла. Я потерла ее песком. Кожа отходила слой за слоем. Зуд не прекращался. На земле уже лежала целая кучка, а я снимала все новые слои, когда сзади раздался голос Мвиты.

– Поздравляю, – сказал он, опершись спиной о пальму и скрестив руки на груди. – Ты осчастливила подруг.

– Я… Я не могу это остановить – запаниковала я.

Мвита нахмурился и внимательнее всмотрелся в полумрак.

– Это кожа?

Я кивнула. Он опустился на колени рядом со мной.

– Дай посмотрю.

Я затрясла головой, спрятав руки за спину.

– Нет. Это ужасно.

– Что ты чувствуешь?

– Да кошмар. Горят, чешутся.

– Тебе надо поесть, – он принес с собой кусок сладкого кактуса, завернутый в тряпицу. Липкий, спелый – такой, как я люблю.

– Я не голодная.

– Неважно. Чтобы наращивать кожу, нужна энергия, независимо от магии. Ешь, чтобы ее восполнить.

– Я не хочу к нему прикасаться. Я не хочу ни к чему ими прикасаться.

Он отложил кактус.

– Дай посмотреть, Оньесонву.

Я выругалась и дала ему руки. Это всегда так унизительно: я что-нибудь делаю, а потом Мвита обязательно приводит меня в порядок. Словно я не контролирую свои способности, умения, свое тело.

Он долго смотрел на мои руки. Потрогал кожу. Оторвал клочок и понаблюдал, как новая кожа становится старой и снова слезает. Взял мои руки в свои.

– Горячие.

Я ему завидовала. Колдунья – я, однако он понимает гораздо больше меня. Ему не позволили изучить Тайные сущности, но он знал все про колдовство.

– Ладно, – сказал он через некоторое время сам себе.

За этим ничего не последовало, и я спросила:

– Что ладно?

– Тсс, – сказал он, напомнив мне Аро.

И Солу. Все трое имели привычку слушать голос или голоса, которые я не слышала.

– Ладно, – повторил он, на этот раз обращаясь ко мне. – Я не могу это вылечить.

– Что?

– Но ты можешь.

– Как?

– Сама должна знать, – с досадой сказал он.

– А я вот не знаю! – огрызнулась я.

– А должна бы, – горько усмехнулся он. – Уж ты должна уметь это делать. Тебе надо больше тренироваться, Онье. Обучай сама себя.

– Знаю, – раздраженно бросила я. – Поэтому нам надо быть осторожнее при соитии. Я не…

– На этот риск стоит пойти, – заметил Мвита и замолчал, глядя в небо. – Одна Ани знает, зачем она сделала колдуном тебя, а не меня.

– Мвита, просто объясни мне, что делать, – сказала я, оттирая руки песком.

– Тебе надо всего лишь омыть руки в дебрях. Ты использовала их для манипуляций со временем и плотью, и теперь они полны плоти и времени. Погрузи их в дебри, где нет ни того, ни другого, и это прекратится, – он встал. – Сделай это сейчас, и пойдем назад.

Он был прав, я не училась и не тренировалась. С момента нашего ухода я прибегала к своим способностям только тогда, когда это было нужно – нам или мне. Я попыталась провалиться в дебри. Без результата. Я была неопытна, и я не постилась. Я попыталась с бóльшим усердием – все равно ничего не произошло. Я успокоила себя и направила внимание внутрь. Позволила мыслям сойти, словно плоти с моих рук. Постепенно мир вокруг завибрировал и пошел волнами. Некоторое время я наблюдала за цветом – вокруг моей головы сгустились несколько слоев розового тумана.

Затем в отдалении я заметила его: красный глаз. Я не видела его с шестнадцати лет, с инициации. Я быстро встала. Быть эшу означает уметь менять тело, превращаясь в других созданий и духов. Здесь я стала синей. Кроме кистей рук: они были тускло-коричневыми. Я с вызовом уставилась в глаз.

– Ну давай!

Даиб не ответил. Я притворилась, что не замечаю его. Подняла руки. К ним тут же слетелись несколько радостных свободных духов. Два розовых и один зеленый пролетели сквозь руки. Когда я их опустила, они были ярко-синие, как я сама. Я села и с облегчением вернулась в физический мир. Я взглянула на руки. Они все еще были покрыты шелушащейся кожей. Но когда я сняла ее, под ней оказалась обычная здоровая кожа. Я посмотрела на Мвиту.

Он сидел у подножия дерева, глядя в небо.

– Даиб следил за мной, – сказала я.

Он оглянулся.

– А, ты вернулась. Он пытался что-нибудь сделать?

– Нет. Просто смотрел тем красным глазом, – я вздохнула. – Но рукам теперь лучше. Правда, они все равно слишком теплые, словно у них лихорадка, и кожа чувствительная.

Он взял мои руки и осмотрел их.

– С этим я помочь смогу. Пойдем назад.

Приблизившись к лагерю, мы услышали крики. Прибавили шагу.

– Ты только об одном думаешь? – кричала Дити.

– Да что ты за жена? Это я еще молчу про…

– Сегодня я с тобой не буду ночевать!

– Заткнитесь оба! – проорала Луйю.

– Что происходит? – спросила я Бинту, которая просто стояла и плакала.

– Спроси их, – всхлипнула она.

Фанази повернулся ко мне спиной.

– Не твое дело, – буркнула Дити, скрестив руки на груди.

Я ушла в палатку. Мне было противно. За спиной Фанази говорил Дити:

– Зря я за тобой пошел. Надо было тебя отпустить, и дело с концом.

– Я что, просила тебя идти со мной? Какой же ты эгоист!

Я задернула полог и вползла внутрь. Лучше бы мы пошли вдвоем с Мвитой, а остальные остались дома. Ну какая от них может быть польза на Западе? Пришел Мвита.

– Предполагалось, что станет лучше, – прошипела я.

– Ты не можешь исправить все, – он протянул мне миску. – На, поешь.

– Нет, – я отставила еду.

Он сердито зыркнул на меня и вышел. Да, все наши отношения трещали по швам. Мы отдалялись друг от друга с тех пор, как ушли, но, когда я сняла заклятие, разрывы между нами стали необратимы. В этом не было моей вины, я знаю, но тогда я думала, что виновата во всем. Я – избранная.

Я во всем виновата.

Глава тридцать шестая

В ту ночь я заболела. От злости и разочарования по поводу их грызни я отказалась есть и уснула на пустой желудок. Мвиты не было – бóльшую часть ночи он пытался вразумить Фанази. Если бы он был рядом, то заставил бы меня поесть перед сном. Вернувшись перед рассветом, он нашел меня свернувшейся в тугой комок, дрожащей и в бреду. Ему пришлось скормить мне несколько ложек соли и влить бульон от вчерашней похлебки. Я даже ложку держать не могла.

– В другой раз не будь такой упрямой дурой, – сердито сказал он.

Я была слаба и не в силах куда-либо идти, но вскоре смогла сесть и есть самостоятельно. Лагерь напряженно притих. Бинта и Дити сидели у себя в палатке. Фанази и Мвита ушли поговорить. Луйю была со мной. Мы лежали в палатке и упражнялись в языке нуру.

– Что думаешь проблема Дити? – спросила она на ужасном нуру.

– Она глупая, – ответила я тоже на нуру.

– Я… – она запнулась, потом спросила на океке: – Как на нуру будет «свобода»?

Я сказала.

Подумав секунду, она сказала на нуру:

– Думаю я… Дити ела свободу и теперь не может без.

– Я думаю, она просто глупая, – повторила я.

Луйю перешла на океке.

– Ты видела, как она была счастлива в той таверне. Некоторые из тех мужчин были симпатичные… В Джвахире никому из нас не позволялось быть такими свободными.

– Кроме тебя, – засмеялась я.

Она тоже рассмеялась.

– Потому что я научилась брать то, что мне не дают.

Позже, лежа рядом с Мвитой, я все думала о глупости Дити. Мвита глубоко спал, спокойно дыша. Я услышала снаружи тихие шаги. К ночным шатаниям верблюдов, которые часто уходили то пастись, то спариваться, я привыкла. Тут шел кто-то небольшой. Я закрыла глаза и прислушалась. Не пустынная лиса. Не газель. Я задержала дыхание и вслушалась внимательнее. Человек. Шаги приближались к палатке Фанази. Послышался шепот. Я расслабилась. Наконец-то Дити хоть немного поумнела.

Конечно, я продолжила прислушиваться. А ты не стал бы? Я услышала, как Фанази что-то шепчет. Затем… я напряглась. Прислушалась еще. Вздох, тихое шевеление и низкий стон. Я чуть не разбудила Мвиту. Надо было разбудить. Происходило нечто плохое. Но какое право я имела помешать Луйю прийти в палатку к Фанази? Я слышала их ритмичное дыхание. Оно продолжалось больше часа. В конце концов я уснула, и когда точно Луйю вернулась к себе в палатку – осталось неизвестным.

Мы собрали вещи еще до рассвета. Дити и Фанази не разговаривали друг с другом. Фанази старался не смотреть на Луйю. Луйю вела себя совершенно нормально. Когда мы отправились в путь, я смеялась про себя: кто бы мог подумать, что в крошечной компании посреди пустыни могут бушевать такие страсти?

Глава тридцать седьмая

Благодаря невежественному высокомерию Дити, дерзости Луйю и смятению чувств Фанази следующие две недели выдались нескучными. Это отвлекало меня от черных мыслей. Луйю стала ставить палатку рядом с палаткой Фанази и каждые несколько ночей пробиралась к нему.

Наутро оба были без сил и в течение дня друг на друга не смотрели. Надо сказать, притворялись они хорошо.

Тем временем я тренировалась уходить в дебри и скользить сквозь них. Каждый раз я видела вдалеке следивший за мной красный глаз. Я напугала Мвиту, выскочив на него в облике пустынной лисы. Я снова и снова резала себя и залечивала порезы, пока и то, и другое не стало для меня простым делом. Я даже начала трехдневный пост, пытаясь вызвать видение-путешествие. Если Даиб хочет за мной шпионить, я смогу шпионить за ним.

– Что это ты не съела завтрак? – спросил Мвита.

– Я хочу вызвать видение. Думаю, что на этот раз смогу его контролировать. Хочу знать, что он замышляет.

– Плохая идея, – сказал он, качая головой. – Он тебя убьет.

Он ушел и вернулся с тарелкой каши. Я съела, ни о чем не спрашивая.

Я готовилась к тому, что меня ждет. Но все же не могла не замечать, что в лагере тикает часовая бомба. Однажды вечером я подошла к Луйю, которая стирала одежду в ведре.

– Надо поговорить.

– Ну, говори, – ответила она, выжимая рапу.

Я наклонилась к ней, не обращая внимания на брызги.

– Я знаю.

– Знаешь что?

– Про тебя и Фанази.

Она замерла, погрузив руки в воду.

– Только ты?

– Насколько я знаю.

– Как?

– Услышала.

– Мы тихо себя ведем, не то что вы с Мвитой.

– Зачем ты это делаешь? Разве ты не знаешь, что…

– Мы оба этого хотим. А Дити, похоже, все равно.

– Тогда почему вы тайком?

Она ничего не сказала.

– Если Дити узнает…

– Не узнает, – зло сказала Луйю, напряженно глядя на меня.

– О нет, не я ей скажу. Ты сама скажешь. Луйю, мы тут почти что сидим друг у друга на голове. Фанази разговаривает с Мвитой. Если Мвита не знает, то скоро узнает. Или вас застанут Дити или Бинта. А что, если ты забеременеешь? Тут у нас только двое мужчин, способных стать отцами.

Мы посмотрели друг на друга и расхохотались.

– Как мы до такого дошли? – спросила я, когда мы смогли взять себя в руки.

– Не знаю. Онье, он чудесный. Может, это потому, что я стала старше, но ох, что он со мной делает.

– Луйю, послушай, что ты говоришь. Это муж Дити.

Она щелкнула языком и закатила глаза. Той ночью, проснувшись ненадолго, я услышала, что Луйю прокралась в палатку Фанази. Вскоре они снова занялись тем же самым. Это не могло закончиться хорошо.

Глава тридцать восьмая

Мы подошли к очередному городу и решили зайти пополнить запасы.

– Папа Ши? Что еще за название? – спросила Луйю.

Она стояла слишком близко к Фанази. Или, может, Фанази стоял слишком близко к ней. В последние дни он не отходил от нее дальше нескольких шагов. Они стали беспечными.

– Я помню этот город – сказал Мвита.

По его виду было понятно, что воспоминания не лучшие. Он посмотрел на карту Луйю – она поднесла наладонник к руке.

– Недалеко отсюда начинается Королевство Семи рек. Это один из последних городов, где… где к океке отнесутся спокойно.

Невдалеке от нас в тот же город шел караван. Несколько раз за день мы слышали моторы скутеров. Один раз верблюды не на шутку взволновались – рычали и трясли пыльными гривами. В последнее время они вели себя странно. Накануне ночью они нас разбудили – принялись рычать друг на друга. Они оставались лежать, но было видно, что сердятся. Они спорили. Когда мы приблизились к городу, они отказались идти дальше. Когда мы отправились на базар, пришлось оставить их за милю.

– Давайте поторопимся, – сказала я, натягивая на голову покрывало. Мвита сделал то же самое.

На людях была одежда всевозможных фасонов. Я расслышала несколько диалектов: сайпо, океке и, да, даже нуру. Нуру было немного, но их оказалось достаточно. Я не могла отвести взгляда от их прямых черных волос, желто-коричневой кожи и узких носов. У них не было ни веснушек, ни толстых губ, ни глаз странного цвета, как у нас с Мвитой. Я была в замешательстве. Не представляла, что нуру мирно ходят среди свободных океке.

– Эти люди – нуру? – спросила Бинта слишком громко.

Женщина с мальчиком-подростком покосились на нее, скривились и отошли. Луйю ткнула Бинту локтем.

– Ну как тебе? – спросил Мвита, нагнувшись к моему уху.

– Давайте возьмем то, за чем пришли, и пойдем отсюда, – сказала я. – Вон те мужчины на меня смотрят.

– Я вижу. Держись рядом.

Мы с Мвитой оба привлекали внимание.

Кулек тыквенных семечек, хлеб, соль, бутылка пальмового вина, новое металлическое ведро – мы успели купить почти все, что нужно, до того, как начались неприятности. Вокруг было много пришлых, так что дело было не в нашей одежде и не в манере речи. А в том, в чем всегда. Мы приценивались к вяленому мясу, когда сзади раздался дикий вопль. Мвита инстинктивно прижал к себе меня и Луйю, стоявшую по другую сторону.

– Ээээээвуууу, – прокричал мужчина-океке низким зычным голосом. – Эээээвууууу!

Его голос неестественно завибрировал у меня в голове. На нем были черные штаны и длинный черный кафтан. В густые и длинные волосы-дада были воткнуты коричневые и белые орлиные перья. Темная кожа блестела от пота или масла. Люди вокруг него расступались.

– Пропустите его, – сказал кто-то.

– Дорогу! – крикнула женщина.

Ты знаешь, что было потом. Знаешь, потому что слышал, как я упоминала похожий случай. От него у меня на лбу остался шрам. Было ли это в том же городе? Нет, но могло бы быть. Немногое изменилось с тех пор, как маме пришлось убегать со мной на руках от толпы, швырявшей камни. Не знаю, в какой момент камни полетели в нас с Мвитой. Я слишком ушла в себя, разглядывая дикаря, который мог заставить свой голос звучать в моей голове. Камень ударил меня в грудь. Я направила весь ответный гнев на этого человека, этого знахаря, которому хватило наглости не признать настоящую колдунью. Я атаковала его так же, как много лет назад налетела на Аро. Рвала и терзала. Я слышала, как толпа ахнула, а кто-то закричал. Мое внимание сосредоточилось на том, кто все это начал. Он не понимал, что с ним происходит, ведь он не знал Тайных сущностей. Он не знал ничего, кроме детских заклинаний и простых фокусов. Мвита разделался бы с ним одной левой.

– Что вы делаете?! – услышала я крик Бинты.

Это привело меня в чувство. Я упала на колени.

– Вы знаете, кто она такая? – заорала Бинта толпе.

Знахарь рухнул наземь. Женщина рядом с ним завизжала.

– Они убили нашего жреца! – крикнул мужчина, брызгая слюной.

Я видела, как он летел по воздуху. Я оцепенела. Кому хватило дерзости кинуть кирпич в девочку, перед чьей красотой не устоял даже ее отец? И так точно прицелиться? Камень ударил Бинту прямо в лоб. Я увидела что-то белое. Череп проломился, и стал виден мозг. Она упала. Я с криком бросилась к ней. Но не успела. Толпа пришла в движение. Люди побежали, бросая камни и кирпичи. На меня бросился мужчина, я ударила его ногой, схватила за шею и начала сжимать. Затем меня стал оттаскивать Мвита.

– Бинта! – кричала я.

Даже оттуда, где я была, я видела, как люди пинают ее неподвижное тело, а затем – кто-то взял другой кирпич и… нет, такой ужас рассказывать не могу. Я прокричала те слова, которые сказала тогда на джвахирском базаре. Но этим людям я не собиралась показывать ужасы Запада. Я хотела показать им тьму. Все они были слепы – такими я их и сделала. Весь город. Мужчин, женщин и детей. Забрала ту самую способность, которой они решили не пользоваться. Почти все сразу замолчали. Некоторые стали царапать себе глаза. Другие продолжали махать руками, пытаясь бить любого, до кого дотягивались. Дети хныкали. Кто-то кричал что-то вроде «Какого черта?» или «Ани, спаси меня!».

Ублюдки. Пусть плутают в темноте.

Сквозь толпу растерянных слепцов мы пробрались к Бинте. Она была мертва. Ей проломили череп, пробили грудь, переломали ноги и шею. Я опустилась на колени и положила на нее руки. Я искала, я слушала. Кричала: «Бинта!» Мне ответили несколько слепых идиотов, двинувшихся на мой голос. Я оставила их без внимания.

– Где ты? Бинта? – я надеялась услышать ее смятенный испуганный дух, но его не было. – Где она? – закричала я, обливаясь потом.

Я искала и искала. Она ушла. Почему она ушла, ведь она знала, что я могу ее вернуть? Может быть, она поняла, что ее воскрешение и исцеление могут стоить мне жизни. В конце концов Фанази отодвинул меня и поднял ее на руки. Мвита помог нести тело. Мы оставили город слепым, каким он всегда и был. До тебя наверняка доходили слухи о знаменитом Городе Незрячих. Это не выдумки. Отправляйся в Папа Ши. Убедись сам.

Увидев, что мы несем тело Бинты, верблюды взревели и затопали ногами. Мы положили ее, и они уселись, образовав защитный круг. Следующие несколько дней я помню смутно. Знаю, что мы кое-как собрали себя в кучу и ушли от Папа Ши. Сэнди согласилась нести тело Бинты. Знаю, что мы провели целый день, копая в песке шестифутовую яму. Мы копали котелками и сковородками. Похоронили нашу любимую подругу в пустыне. Луйю прочитала молитву из электронной Великой книги в ее наладоннике. Затем мы по очереди сказали несколько слов о Бинте.

– Знаете, – сказала я, когда подошла моя очередь, – перед уходом она отравила отца. Добавила сердечный корень ему в чай и смотрела, как он пьет. Она освободилась до того, как покинула дом. Эх, Бинта. Когда ты вернешься на эту землю, ты будешь править миром.

Все просто смотрели на меня, все еще потрясенные ее смертью.

После похорон ко мне вернулись головные боли, но мне было все равно. У Бинты была та же судьба – смерть от побивания камнями. Что во мне особенного? Пока мы шли, я взяла в привычку лететь сверху, а когда мы решали остановиться, я возвращалась к остальным. Сэнди несла мои вещи. Я могла думать только о том, что Бинта так и не познала любящего прикосновения мужчины. Ближе всего к этому она была в тот вечер в Банзе, в таверне, где держалась так развязно. А потом из-за меня, защищая меня, она погибла.

Глава тридцать девятая

В Великой книге есть история о мальчике, которому было суждено стать величайшим главой Города Солнца. Ты хорошо ее знаешь. Нуру любят эту историю, так? Вы все рассказываете ее детям, когда те еще слишком малы и не понимают, насколько она ужасна. Вы надеетесь, что девочки захотят быть как добродетельная девушка Тиа, а мальчики – как Зубейр Великий. Их история – это история триумфа и жертвы. Она нужна, чтобы ты почувствовал себя в безопасности. Чтобы напомнить тебе, что величие всегда найдется кому защитить, а люди, рожденные для величия, рождены для величия. Все это ложь. Вот как было на самом деле: Тиа и Зубейр родились в один день в одном и том же городе. Рождение Тиа не было тайной, и когда она родилась девочкой, в этом не было ничего особенного. Крестьянскую дочь обмыли теплой водой, покрыли поцелуями и совершили над ней обряд наречения. Она была вторым ребенком в семье, но так как первым родился здоровенький мальчик, ей были рады. Зубейр, наоборот, был рожден в тайне. За одиннадцать месяцев до того градоначальник Города Солнца увидел на празднике танцующую женщину. В ту ночь он взял ее. Хотя он был важным человеком, и у него было четыре жены, он никак не мог насытиться той женщиной, и вскоре он отыскал ее и брал еще и еще, пока она не забеременела. Затем он приказал солдатам убить ее. Закон гласил, что первенец градоначальника, рожденный вне брака, должен стать его наследником. Отец нынешнего градоначальника, чтобы избежать этого, женился на каждой женщине, которую брал в постель. К концу жизни у него было больше трехсот жен.

Однако его сын был не таков. Он хочет женщину – с чего это он должен на ней сначала жениться? Честное слово, это был, кажется, глупейший из мужчин на всей земле. Чего ему не хватало? Почему бы ему было не заняться чем-нибудь, помимо плотских утех? Он ведь был градоначальником? Занятым человек. Так или иначе, но та женщина, будучи на четвертом месяце, убежала от солдат, посланных убить ее. Долго ли, коротко ли – она пришла в маленький городок и родила там сына, назвав его Зубейром.

В день, когда родились Зубейр и Тиа, повитуха бегала туда-сюда между домами их матерей. Они родились в одну и ту же минуту, но повитуха решила остаться с матерью Зубейра, потому что чувствовала: у нее родится мальчик, а у другой женщины – девочка.

Кто такой Зубейр, знали только он и его мать. Но люди чувствовали, что он необычный. Он вырос высоким, как мать, и громогласным, как отец. Он был прирожденным лидером. Даже в детстве одноклассники охотно подчинялись ему. Тиа, наоборот, жила тихо и печально. Ее отец часто бил ее. А когда она подросла, то стала красивой, и отец к тому же положил на нее глаз. Так что Тиа росла совсем непохожей на Зубейра – маленькой и молчаливой.

Они были знакомы, потому что жили на одной улице. С того дня, как они друг друга увидели, их потянуло друг к другу. Это не было любовью с первого взгляда. Я вообще не назвала бы это любовью. Просто тягой. Зубейр делился с Тиа едой, если они вместе шли домой из школы. Она вязала ему майки и плела кольца из цветных пальмовых волокон. Иногда они сидели и вместе читали. Зубейр бывал тихим и смирным, только когда он был с Тиа.

Когда им было по шестнадцать, стало известно, что градоначальник Города Солнца очень болен. Мать Зубейра поняла – будет беда. Люди обожают сплетни и домыслы, когда дело касается смены власти. Слухи о том, что Зубейр, возможно, бастард градоначальника, вскоре достигли ушей больного. Если бы только Зубейр поменьше высовывался и держался в тени, он мог бы мирно вернуться в Город Солнца после смерти отца. И тогда он спокойно занял бы трон.

Солдаты появились раньше, чем мать Зубейра успела предупредить его. Они нашли его сидящим под деревом вместе с Тиа. Эти солдаты были трусами. Они спрятались за много ярдов от них, и один поднял ружье. Тиа что-то почувствовала. И ровно в тот момент она подняла голову и увидела людей за деревьями. И сразу все поняла. «Только не его, – подумала она. – Он особенный. Он изменит жизнь всех людей к лучшему».

– Ложись! – крикнула она, бросившись на него.

Конечно же, в нее попали, а в Зубейра нет. Следующие пять пуль прикончили Тиа, а Зубейр прикрывался ее телом. Потом он спихнул ее с себя и побежал так же быстро, как семнадцать лет назад бежала его длинноногая мать. Когда он бежал, его не могли догнать даже пули.

Конец истории ты знаешь. Он спасся и стал величайшим правителем Города Солнца. Он не построил ни гробницы, ни храма, ни даже шалаша в память о Тиа. В Великой книге ее имя больше нигде не упоминается. Он ни разу не задумался о ней и даже не спрашивал, где ее похоронили. Тиа была девственницей. Она была красива. Она была бедна. И она была девочкой. Ее долгом было пожертвовать жизнью ради него.

Я никогда не любила эту историю. А после смерти Бинты я ее возненавидела.

Глава сороковая

После смерти Бинты Луйю две недели не подходила к палатке Фанази. А затем однажды ночью я услышала, что они снова вместе.

– Мвита, – сказала я как можно тише и повернула к нему голову. – Мвита, проснись.

– Ммм? – сказал он с закрытыми глазами.

– Слышишь?

Он прислушался, затем кивнул.

– Ты знаешь, кто это?

Он кивнул.

– И давно ты это знаешь?

– Какая разница?

Я вздохнула.

– Он мужчина, Онье.

– И что? А как же Дити?

– А что с ней? Я не вижу, чтобы она к нему прокрадывалась.

– Все не так просто. Нам достаточно горя.

– Горе только начинается, – сказала Мвита, становясь серьезным. – Пусть Луйю с Фанази радуются, пока могут.

Он взял мою косу в руку.

– Значит, если мы с тобой поссоримся, то ты…

– У нас все иначе.

Мы послушали еще немного, и затем я услышала кое-что еще. И выругалась. Мы с Мвитой вскочили на ноги. Выползли из палатки как раз в тот момент, когда все случилось. Дити пробиралась к палатке Фанази, запахнув свою красную рапу и сжимая узел на боку. Она шла быстро. Слишком быстро – ни я, ни Мвита не успели перехватить ее и хотя бы не дать увидеть Луйю во всем великолепии – потную, голую, сидящую верхом на потном и голом Фанази. Он вцепился в Луйю и сосал ее грудь.

Увидев Дити за спиной Луйю, Фанази от потрясения сжал зубы, укусив Луйю за сосок. Она заорала, и Фанази тут же выпустил сосок, в ужасе и оттого, что сделал ей больно, и оттого, что все это видит Дити. Лицо Дити исказилось так, как никогда раньше. Она схватилась за него, вонзила ногти в щеки и испустила страшный вопль. Верблюды мгновенно вскочили – я не видела, чтобы верблюды так быстро поднимались, – и умчались прочь.

– Как… что ж ты делаешь! Бинта умерла! Я умерла… Мы все умрем, а вы вот чем занимаетесь?! – кричала Дити.

Она упала на колени с рыданиями. Фанази заботливо передал Луйю рапу, чтобы та прикрылась, и быстро дотронулся до ее груди, проверяя, сильно ли он ее повредил. Сам тоже завернулся в рапу и, опасливо глядя на Дити, выбрался из палатки. Луйю быстро последовала за ним. Я смерила ее злобным взглядом. Помогла Дити встать и увела ее подальше от всех.

– Давно? – спросила она через некоторое время.

– Несколько недель. Еще до… Папа Ши.

– А почему ты мне не сказала? – Дити села в песок и снова зарыдала.

– Это жизнь. Она не всегда идет так, как задумано.

– Фу! Ты видела их? А запах чувствовала? – она встала. – Пойдем обратно.

– Подожди немного. Успокойся.

– Я не хочу успокаиваться. Они, по-твоему, были спокойными? – она метнула в меня гневный взгляд.

Прочитав в ее глазах то, о чем она думает, я подняла палец.

– Придержи язык, – сказала я твердо. – Не торопись обвинять, ага?

Когда становилось невыносимо, она всегда обвиняла меня. В моих висках стучала боль. Я поднялась на ноги. Прямо перед Дити, не переживая о том, что она может увидеть, превратилась в грифа. Выпрыгнула из одежды, посмотрела потрясенной Дити в лицо, крикнула на нее по-птичьи и улетела. С запада налетел ветер. Я с восторгом помчалась, подхваченная им. Ветер был так силен, что я подумала – не приближается ли песчаная буря.

Я миновала сову. Она стремглав летела на юго-запад, борясь с ветром, и почти не взглянула на меня. Внизу я заметила верблюдов. Думала снизиться и приветствовать их, но они, похоже, о чем-то спорили между собой. Я летела три часа. Так и не узнала, кто что сказал, когда Дити вернулась к остальным. Мне было все равно. Я приземлилась там, где оставила одежду – к счастью, Дити не забрала ее. Ее сдуло на несколько ярдов. Вернувшись в лагерь, я заметила, что из верблюдов осталась только Сэнди.

– Где остальные? – спросила я ее.

Она лишь посмотрела на меня. Все сидели вокруг каменного костра, кроме Мвиты – он стоял с озабоченным видом. У Дити были красные глаза и стеклянный взгляд. Луйю выглядела самодовольной. Фанази сидел рядом с ней, прижимая к скуле мокрую тряпку. Я нахмурилась.

– Вы со всем разобрались?

– Я свидетель, – ответил Мвита. – Дити произнесла слова, расторгающие брак… но сначала попыталась разодрать Фанази лицо.

– Будь я мужчиной, ты был бы мертв, – прорычала Дити.

– Будь ты мужчиной, ты сама попала бы в такую же ситуацию, – парировал Фанази.

– Наверное… наверное, не надо было разрешать вам идти со мной, – сказала я, все обернулись. – Может, надо было идти только вдвоем с Мвитой, нам обоим было нечего терять. Но вы… Бинта…

– Сейчас уже поздно, ты не находишь? – огрызнулась Дити.

Я сжала губы, но не отвела взгляда.

– Дити… – сказал Мвита.

Он проглотил то, что собирался сказать, и отвернулся.

– Что? – не унималась Дити. – Давай, раз в жизни скажи то, что хочешь.

– Заткнись! – голос Мвиты перекрыл вой ветра, Дити вздрогнула. – Что с тобой? Парень пошел за тобой… в такую даль! Понятия не имею почему. Ты ребенок. Ты избалованная и изнеженная. Ты принимаешь его поступки как должное! Тебе хватает наглости их ждать. Ладно. Но затем ты решила его отвергнуть. Ты даже умудрилась бросить ему в лицо других мужчин. А когда он решил, что не желает, чтобы с ним так обращались, и принял другую сильную и прекрасную женщину, ты вдруг вцепляешься людям в волосы, как злобный дух…

– Это меня предали! – при этих словах Дити свирепо посмотрела на меня.

– Да, да, мы уже несколько часов слушаем твой плач о предательстве. Посмотри, что ты сделала с лицом Фанази. Если рана воспалится, ты обвинишь Оньесонву или Луйю. Бесконечные глупые, глупые детские ссоры. Мы направляемся в мерзейшее место на земле.

Мы уже хлебнули мерзости. Мы потеряли Бинту! Ты видела, что с ней сделали. Помни об этом! Дити, если ты хочешь Фанази, а Фанази хочет тебя, идите и наслаждайтесь друг другом. Делайте это часто, страстно и радостно. И Луйю тоже. Если хочешь Фанази – бери его, во имя Ани! Придумайте что-нибудь, пока можете!

Оньесонву хотела помочь, сняв это заклятие. Она мучилась, чтобы помочь вам. Будьте благодарны! Хорошо, мы в ваших глазах уроды, вас так воспитали. Вы мечетесь – то ли мы ваши друзья, то ли мы противоестественные существа. Так уж сложилось. Но учитесь прикусывать языки. И помните, помните, помните, почему мы здесь.

Он повернулся и пошел прочь, тяжело дыша. Никто из нас не нашелся, что добавить.

В ту ночь Дити спала одна. Впрочем, я сомневаюсь, что она вообще спала. А Луйю и Фанази впервые провели целую ночь – но тихую – в палатке Фанази. А мы с Мвитой почти до утра искали утешения в объятиях друг друга. Пришел рассвет, но солнце застила приближающаяся стена песка.

Глава сорок первая

Первой проснулась я. Выбравшись из палатки, я увидела, что меня ждет Сэнди. Я прижалась к ней, вдыхая свежий запах ее шерсти, а она глухо заворчала.

– Ты бросила своих, чтобы быть с нами, да?

Я зевнула и поглядела на запад. Внутри меня что-то оборвалось.

– Мвита! Вылезай сейчас же!

Он выкарабкался наружу и посмотрел на небо.

– Я должен был понять. Я видел, но думал не о том.

– Мы все не о том думали, – сказала я.

Мы собрали и закрепили все вещи, а палатками и рапами укрылись. Обвязали лица тряпками и туго завязали глаза покрывалами. Потом закопались в песок и прижались друг к другу, спиной к ветру, сцепившись руками и схватившись за шерсть Сэнди. Песчаная буря обрушилась с такой силой, что я не понимала, откуда дует ветер. Словно она рухнула на нас с неба.

Песок хлестал и лупил нашу одежду. Я замотала морду и глаза Сэнди толстой тканью рапы, но боялась за ее шкуру. Рядом со мной хныкала Дити, Фанази пытался ее утешить. Мы с Мвитой прижались плотнее друг к другу.

– Ты слышала о красном племени? – сказал Мвита мне в ухо.

Я помотала головой.

– Люди песка. Одни сказки… они путешествуют в гигантских песчаных бурях.

Он тоже помотал головой. Было слишком шумно.

Прошел час. Буря не утихала. У меня начало сводить мышцы от напряжения. Шум, пение ветра, и конца тому не видно. Когда я была с мамой, бури никогда не длились так долго. Они приходили мгновенно, били сильно, и так же быстро уходили. Однако прошло еще полчаса.

И вот наконец ветер стих и песок унялся. В один момент. Мы откашливались и сквернословили во внезапно наступившей тишине. Я перекатилась на бок. Оголенные участки кожи горели, мускулы затекли от напряжения. Сэнди со стоном медленно поднялась на ноги. Стряхнула песок со шкуры, обсыпав им все вокруг. Мы слабо возражали. Солнце светило внутрь гигантской коричневой воронки из песка и ветра. Око бури. Шириной в несколько миль.

Они появились сразу со всех сторон, закутанные с головы до ног в темно-красные одежды, как и их верблюды. Я видела только их глаза. Один из них подъехал на верблюде ближе к нам. Спереди у него сидел маленький ребенок – лет двух. Ребенок смеялся.

– Оньесонву, – сказал седок глубоким голосом, женским.

Я подняла голову.

– Я.

Я медленно встала.

– Кто из вас ее муж Мвита? – спросила женщина на сайпо.

Мвита не стал возражать насчет своего статуса.

– Я.

Дитя что-то сказало – то ли на другом языке, то ли на своем, детском.

– Вы знаете, кто мы? – спросила женщина.

– Вы – красное племя, ва. На Западе я слышал о вас много историй, – ответил Мвита.

– Судя по твоей речи, ты скорее с Востока.

– Я рос на Западе, потом на Востоке. Сейчас мы идем обратно на Запад.

– Да, мне так и сказали, – сказала женщина, поворачиваясь ко мне.

Мужчина у нее за спиной заговорил на языке, которого я не понимала. Женщина что-то ответила, и все зашевелились – разошлись в стороны, стали спешиваться и снимать с верблюдов поклажу. Они сняли покрывала, и я увидела, почему их зовут красным племенем. Их кожа была красной, как пальмовое масло. Головы они все брили наголо, кроме детей, у которых рыже-коричневые волосы сбивались в толстые дреды.

Женщина тоже сняла покрывало. В отличие от остальных, у нее было золотое кольцо в носу, еще два в ушах и одно в брови. Дитя неожиданно ловко спрыгнуло с верблюда, а потом сорвало покрывало, открыв дреды. Я заметила, что у этой девочки в брови тоже было золотое кольцо.

– А кто вы? – спросила женщина у остальных, сойдя с верблюда.

– Фанази.

– Дити.

– Луйю.

Она кивнула и посмотрела на Сэнди. Улыбнулась:

– Тебя я знаю.

Сэнди издала звук, которого я никогда раньше не слышала. Похожий на гортанное мурлыканье. Она потерлась мордой о щеку женщины, и та засмеялась:

– Ты тоже хорошо выглядишь.

– Кто вы такие? – спросила Луйю. – Мвита о вас знает, а я нет.

Женщина смерила Луйю взглядом сверху донизу, и та не отвела взгляд. Я вспомнила, как она перечила Аде во времена нашего обряда одиннадцатого года. У Луйю никогда не было уважения к власти.

– Луйю, я – вождесса Сесса. Вон там еще один вождь, Ассон, – она показала на мужчину, также украшенного кольцами, стоявшего рядом со своим верблюдом.

– Еще один кто? – спросила Луйю.

– Ты задаешь не те вопросы, – ответила вождесса Сесса. – Вы вовремя повстречали нас. Мы побудем здесь, пока луна не обрюхатеет, – она поглядела на стену песка и улыбнулась. – Если пожелаете остаться – добро пожаловать.

Вокруг ва разбивали шатры, которые выглядели уютнее наших палаток. Они были больше, выше и сделаны из натянутых козлиных шкур. Я заметила водоуловитель, но ни одного компьютера.

– «Луна обрюхатеет» только через три недели! – сказала Луйю.

– Что это за люди? – спросил Фанази. – Почему они так выглядят? Словно они едят, пьют и умываются пальмовым маслом и сладким кактусом. Чудно́.

Мвита в раздражении щелкнул языком.

– Кто знает? – сказала Луйю. – А их «подруга», песчаная буря?

– Она перемещается с ними, – ответил Мвита.

– Почему?

Он пожал плечами:

– А почему они красные?

Луйю с визгом вскочила: ей в затылок врезался воробей, коричневый с белым. Он упал на землю, встрепенулся и сидел, приходя в себя.

– Не трогай его, – сказал Мвита. – Он очухается.

– Я и не собиралась, – ответила Луйю, разглядывая птицу.

– Нельзя тут оставаться, – сказала Дити.

– У нас есть выбор? – огрызнулась я. – Хочешь попробовать пробиться сквозь эту бурю?

Мы разбили палатки там, где они стояли до бури. Кроме Луйю. Она решила жить у Фанази. Как опытные кочевники, ва посвятили первые несколько часов сооружению домов. Солнце садилось, и пустыня даже внутри ока бури стала остывать, но я не решилась разводить каменный костер. Кто знает, как эти люди отнесутся к колдовству?

Мы сторонились ва, а между собой сторонились друг друга. Дити спряталась в палатке, Фанази и Луйю – тоже. Мы с Мвитой, однако, сели снаружи, не желая выглядеть совсем уж недружелюбно. Но пока ва устраивали лагерь, даже дети не обращали на нас внимания.

Когда стемнело, люди стали общаться. Я чувствовала себя глупо. Каждый шатер в поле зрения мерцал от света каменного костра.

Вождесса Сесса, вождь Ассон и какой-то старик пришли нас поприветствовать. Лицо старика было изрезано морщинами, какие оставляют возраст и ветер. Я бы не удивилась, увидев в его морщинах песчинки, застрявшие там навечно. Он пристально разглядывал меня. Из-за него я нервничала больше, чем из-за сердито молчащего Ассона.

– Ты не можешь смотреть мне в глаза, дитя? – спросил старик низким хриплым голосом.

В нем было что-то, что очень меня беспокоило. Прежде чем я успела ответить, вождесса Сесса сказала:

– Мы пришли пригласить вас всех на пир в честь новой стоянки.

– Это и приглашение, и приказ, – веско сказал старик.

– Наденьте лучшую одежду, если она у вас есть, – продолжила Сесса. Потом, помолчав, показала на старика: – Это С-сэйку. Вы, без сомнения, вскоре близко с ним познакомитесь. Добро пожаловать в С-солу, нашу кочующую деревню.

Вождь Ассон смерил нас долгим свирепым взглядом, а старик С-сэйку, прежде чем покинуть наш лагерь, еще раз внимательно оглядел меня, а потом Мвиту.

– Какие странные люди, – сказал Фанази, когда они ушли.

– У меня нет хорошей одежды, – пожаловалась Дити.

Луйю закатила глаза.

– Что, у них все имена начинаются с С либо содержат С? – сказал Фанази. – Будто они потомки змей.

– Этот звук разносится лучше всех: с-с-с-с. Они живут в постоянном шуме песчаной бури, так что в этом есть смысл, – сказал Мвита, уходя в палатку.

– Мвита, ты рассмотрел того старика? – спросила я, присоединившись к нему. – Не помню его имени.

– С-сэйку, – сказал Мвита. – Следи за ним внимательно.

– Зачем? Думаешь, от него будут неприятности? Мне он совсем не понравился.

– А вождь Ассон? Выглядел злобно.

Я покачала головой.

– Он, наверное, всегда хмурый. А вот старик мне не понравился.

– Это потому, что он тоже колдун, Онье.

Сказав это, Мвита горько рассмеялся и что-то пробормотал.

– А? Что ты сказал?

Он снова повернулся ко мне и наклонил голову набок.

– Ани клянусь – не пойму, как так может быть, что я это вижу, а ты нет? – он снова замолк. – Как это вышло… – потом выругался и отвернулся.

– Мвита! – громко сказала я, беря его за руку. Он ее не отдернул, хотя я нарочно впилась ногтями в его кожу. – Договори.

Он приблизил свое лицо к моему.

– Я должен был стать колдуном, а ты – целительницей. Так всегда было: мужчина – женщина.

– Что ж, ты не он, – прошипела я, стараясь говорить тише. – Это не твоя мать в пустыне отчаяния просила все силы земли сделать ее дочь колдуньей. Это не ты зачат от изнасилования. Ты дитя любви, помнишь? И это не ты, согласно пророчеству провидца-нуру, сделаешь что-то настолько ужасное, что тебя выволокут перед толпой нуру, закопают по шею и забьют камнями до смерти!

Он схватил меня за плечи. Его левый глаз дергался.

– Что? – прошептал он. – Ты…

Мы смотрели друг на друга.

– Это… моя судьба, – сказала я. Я не собиралась сообщать ему об этом таким образом – совсем. – Думаешь, я это выбрала? Я сопротивлялась с самого рождения. Но ты говоришь так, будто я отняла у тебя сокровище.

– Эй, Онье? – позвала Луйю из своей палатки. – Надень рапу и кофту, что подарила тебе та тетка в Банзе.

– Хорошая мысль, – ответила я, все еще глядя на Мвиту.

Было слышно, как Фанази игриво сказал: «Иди сюда». Луйю захихикала.

Мвита вышел из палатки. Я высунула голову наружу – хотела позвать его обратно. Но он шел быстро, не здороваясь со встречными людьми, с обнаженной головой, прижав подбородок к груди.

Единственное, что мне не нравилось в Мвите, – эти вот древние убеждения насчет значимости и участи мужчин и женщин. Кто он такой, чтобы считать, что обязан быть в центре всего просто потому, что он мужчина? Это стояло между нами с самой первой встречи. Я опять вспомнила историю Тиа и Зубейра. Терпеть ее не могу.

Глава сорок вторая

Спустя два часа я проснулась со слезами, высохшими на лице. Откуда-то доносилась музыка.

– Вставай, – трясла меня Луйю. – Что с тобой?

– Ничего, – промямлила я. – Устала.

– Пир начинается.

Она надела свою лучшую лиловую рапу и синюю кофту. Одежда была слегка поношенная, но она переплела свои косички в спираль и надела серьги.

Она пахла душистым маслом, которым она, Дити и Бинта обливались дома с головы до ног. Я закусила губу, думая о Бинте.

– Ты не одета! Я принесу воды и тряпку. Не знаю, где эти люди моются – вокруг всегда есть народ.

Я медленно села, пытаясь стряхнуть сон. Потрогала свою длинную косу. После бури в ней было полно песка. Я ее расплетала, когда вернулась Луйю с теплой водой.

– Ты пойдешь с распущенными волосами?

– Почему бы и нет. Мыть голову некогда.

– Проснись, – сказала она, слегка похлопав меня по щеке. – Будет прикольно.

– Ты видела Мвиту?

– Нет.

Я надела наряд из Банзы, понимая, что эта разноцветная одежда привлечет внимание, которого мне не хотелось. Расчесала длинные густые волосы и, смочив водой, попыталась их пригладить. Луйю ждала меня возле палатки, чтобы спрыснуть душистым маслом.

– Ну вот. Ты выглядишь и пахнешь прекрасно.

Но я заметила снисхождение в ее глазах. Кто родился эву, всегда останется эву. Фанази надел коричневые штаны и заляпанную белую рубаху, в которой ходил почти каждый день, но побрил лицо и голову. Стали заметны его высокие скулы и длинная шея. На Дити были синяя рапа и кофта, которой я раньше не видела. Наверное, Фанази купил их ей в Банзе. Она расчесала свою пышную прическу афро и уложила ее в правильный шар. Я с досадой заметила, что Фанази изо всех сил старается не смотреть на Дити и жадно пожирает глазами Луйю. Более запутавшегося мужчины я не видела.

– Ладно, – сказала Луйю и двинулась первой. – Пошли.

Мы шли, а я раздумывала, давно ли этот народ стал кочевым племенем. Наверное, очень-очень давно. Шатры, разбитые за считанные часы, были уютными, как настоящие дома. У них даже были полы из меховых шкур какого-то коричневого зверя.

Растения они везли с собой в больших мешках, набитых пахучим веществом, называемым почвой. И они все пользовались мелкими заклинаниями, чтобы разжигать огонь, отгонять насекомых и так далее. У ва были и школы. А вот книг почти не было. Слишком тяжело везти. Но несколько штук, чтобы учиться читать, были. Кое-что из этого я увидела по дороге на пир. Но большую часть узнала потом, когда мы у них гостили.

Это было большое собрание, грандиозный пир, устроенный в центре деревни. Музыканты играли на гитарах и пели. Все были одеты в лучшее. Одежда была простая: на мужчинах красные штаны и рубахи, на женщинах – разные красные платья. Некоторые женские платья были расшиты бусинами по подолу и рукавам, а другие были обрезаны так, чтобы выглядели лохмотьями.

Тогда я уже смотрела на себя глазами Мвиты. Я была красивой. Это один из ценнейших даров Мвиты мне. Без его помощи я никогда не поверила бы, что красива. Однако глядя на этот народ – молодых, старых, мужчин, женщин, детей – с красно-коричневой кожей, карими глазами и грациозными движениями, я понимала, что красивее людей я не видела. Даже старики двигались с грацией газелей. А мужчины не стеснялись. Они смотрели тебе прямо в глаза и охотно улыбались. Очень красивые люди.

– Добро пожаловать, – сказал юноша, беря Дити за руку.

Та очень широко ему улыбнулась.

– Добро пожаловать, – сказал другой юноша, проталкиваясь к Луйю.

Их обеих приветствовали несколько юношей. С Фанази здоровались девушки, но он был слишком занят – следил за Дити и Луйю. Мне люди просто кивали, не приближаясь, и я подумала – неужели даже этот обособленный и скрытный народ демонизирует рожденных эву?

Мне пришлось отбросить эту мысль, когда мы расселись по местам. Рядом с Мвитой оказалась женщина племени ва. Они сидели, на мой взгляд, слишком близко друг к другу. Она ему что-то сказала, он улыбнулся. Даже когда она сидела, были видны ее потрясающе длинные ноги, длинные мускулистые ноги бегуньи, как у матери Зубейра в старой легенде. Мое сердце упало. Дома до меня доходили слухи о том, что Мвита общается со взрослыми женщинами. Я никогда не спрашивала у него, правда ли это, но подозревала, что какая-то доля правды в них есть. Этой женщине было, наверное, тридцать пять. И, как все ва, она была сногсшибательна. Она улыбнулась мне, и на щеках прорезались глубокие ямочки. Встав, она оказалась выше меня. Мвита встал вместе с ней.

– Добро пожаловать, Оньесонву, – сказала она, приложив руку к груди.

Она меня оглядела. Я оглядела ее. И почувствовала такое же раздражение, как из-за С-сэйку. Эта женщина тоже колдунья. «Но она учится, – осознала я. – Ученица С-сэйку». На ней было платье без рукавов, открывающее сильные руки. Глубокий вырез демонстрировал большую грудь. На бицепсах и груди проступали какие-то символы.

– Спасибо, – ответила я.

Остальных наших тоже приветствовали и пригласили сесть.

– Я – Тинг, – сказала она.

Вождь Ассон вошел в круг, и музыка мгновенно смолкла.

– Теперь, когда наши гости прибыли, давайте садиться, – сказал он.

Когда вождь не хмурился, он был очень даже привлекателен. К его голосу люди невольно прислушивались.

Тинг взяла меня за руку.

– Сядь, – сказала она.

Ноготь ее большого пальца чиркнул по моей ладони. Он был длиной с дюйм, острый как нож, а кончик покрашен иссиня-черным. Она села рядом, Мвита – по другую руку от меня.

– Прошу приветствовать наших гостей – Дити, Фанази, Луйю, Мвиту и Оньесонву.

Собравшиеся зашептались.

– Да, да, мы все слышали об этой женщине-чародее и о ее мужчине, – и вождь Ассон жестом попросил нас встать.

Стоя перед таким множеством людей, я чувствовала, что лицо начинает гореть. Женщина-чародей? Что это за звание такое?

– Добро пожаловать, – напыщенно сказал вождь Ассон.

– Добро пожаловать, – прошелестели все остальные.

Затем кто-то начал шипеть. Шипение разнеслось по толпе. Я в тревоге посмотрела на Тинг.

– Все нормально, – сказала она.

Это был какой-то ритуал. Люди шипели и улыбались. Я расслабилась. Вождесса Сесса поднялась и встала рядом с Ассоном. Они вместе продекламировали что-то на незнакомом языке. В нем было много звуков «С» и «А». Фанази был прав. Если бы змея заговорила, это звучало бы именно так. Когда они закончили, люди вскочили на ноги с какими-то тряпками в руках.

– Возьмите, – сказал мальчик, протягивая всем нам одинаковые лоскуты.

Ткань была тонкая, но жесткая от защитного геля. Заиграли музыканты.

– Пойдем, – сказала Тинг, беря нас с Мвитой за руки.

Двое юношей подошли к Дити, еще двое – к Луйю и повели их к огромному накрытому столу. Фанази тоже вели за руки две женщины. Началась радостная неразбериха – люди, толкаясь, хватали еду и заворачивали ее в свои тряпицы. Было похоже на какую-то игру, потому что все смеялись. Какая-то женщина, протискиваясь мимо, случайно задела мою руку. Проскочила маленькая синяя искра, и женщина с криком отскочила. Несколько человек остановились поглазеть. Та женщина, казалось, не рассердилась, но пробормотала, стараясь не встречаться со мной глазами: «Прости, Оньесонву, прости», – и поспешила прочь.

Я уставилась на Тинг, вытаращив глаза.

– Что?!

– Позволь мне, – сказала она, беря у меня лоскут.

– Нет, я могу…

– Подожди здесь, – сказала она твердо. – Ты ешь мясо?

– Конечно.

Она кивнула и отправилась к столу вместе с Мвитой. Пока я ждала, двое мужчин прошли слишком близко от меня. Опять посыпались синие искорки, и оба, похоже, ощутили болезненные удары.

– Простите, – сказала я, подняв руки.

– Нет, – сказал один из них, отпрянув, – он решил, что я снова хочу до него дотронуться. – Это ты прости.

Было странно и неприятно.

Вернувшись на место, мы увидели, что Дити и Луйю собрали еще больше мужчин. Да таких симпатичных, что лицо Луйю, казалось, сейчас треснет пополам от улыбки. Мужчина с толстыми чувственными губами кормил Дити жареной крольчатиной. Фанази тоже окружили со всех сторон. Женщины боролись за его внимание. Он был так занят, отвечая на бесчисленные вопросы, что не успевал ни есть, ни следить, что делают Дити и Луйю.

Хотя рядом с Мвитой никто не сел, несколько женщин – молодых и постарше – открыто на него глазели и даже расчистили для него дорогу к столу. Все мужчины останавливались и тепло его приветствовали, некоторые даже пожимали руку. На меня же мужчины и мальчики лишь украдкой бросали взгляды, когда думали, что я не вижу. А женщины и девочки меня явно избегали. Кроме одной, которая не могла удержаться.

– Это Айесс, – сказала, улыбаясь, Тинг.

Малышка подбежала и потянулась к моей руке. Я попыталась отдернуть руку, чтобы она не дотронулась, но не успела. Она ее схватила, и я чуть не уронила свой лоскут с едой. Вспыхнули большие искры, но она только рассмеялась. Девочка, которую везла на верблюде вождесса Сесса, была невосприимчива к тому, что приключилось со мной. Она что-то сказала мне на языке ва.

– Она не говорит на с-суфи, Айесс, – сказала Тинг. – Говори на сайпо или океке.

– Ты странная, – сказала девочка на океке.

Я рассмеялась:

– Я знаю.

– Мне нравится. Твоя мама – верблюд?

– Нет, моя мама – человек.

– Тогда почему твоя верблюдица сказала мне, что она за тобой присматривает?

– Айесс их слышит, – объяснила Тинг. – У нее врожденный дар. Поэтому она так хорошо говорит для трехлетки. Она всю жизнь разговаривает со всеми подряд.

Тут девочку что-то отвлекло.

– Я сейчас! – крикнула она, убегая.

– Чья она?

– Вождессы Сессы и вождя Ассона.

– Значит, вождесса Сесса и вождь Ассон женаты?

– Упаси бог. Два вождя не могут пожениться. Вон муж вождессы Сессы.

Она махнула в сторону мужчины, дававшего Айесс какую-то еду. Девочка взяла сверток, поцеловала его колени и снова исчезла среди людских ног.

– А, – сказала я.

– А это жена вождя Ассона, – она показала на полную женщину, сидевшую с подругами.

Мы уселись и развернули нашу еду. Мвита уже приступил. Похоже, в отношении еды он перенял обычаи ва – он ел руками и жевал с открытым ртом. Я развернула свой лоскут и стала разглядывать, что собрала мне Тинг. Все перемешалось и выглядело так, что у меня пропал аппетит. Не люблю, когда еда перемешана. Я взяла кусочек ящеричьей яичницы, отодвинув пальцем ломтик зеленого кактуса.

– А где… твой Учитель? Он ведь ест? – спросила я через некоторое время.

– А ты ешь? – спросила она, глядя на мой лоскут, полный еды.

– Я не очень голодная.

– Мвиту вроде все устраивает.

Мы обе посмотрели на него. Он прикончил все, что у него было, и встал за добавкой.

– Взять тебе что-нибудь? – спросил он, встретившись со мной глазами.

Я помотала головой. Пришла Айесс и плюхнулась возле меня. Улыбнулась, развернула свою еду и жадно на нее набросилась.

– Так это правда? – спросила Тинг.

– Что?

– Мвита мне ничего не говорит. Посылает к тебе. По слухам, ты накрыла целый город черным туманом, после того как на тебя там напали. А потом превратила их воду в желчь. А сама ты – призрак, посланный на землю, чтобы смыть все наши грехи.

– Где ты все это слышала? – засмеялась я.

– От путников. В городах, куда мы наведываемся за покупками. Ветер принес.

– Да все знают, – добавила Айесс.

– А что ты сама думаешь, Тинг? – спросила я.

– Что это чепуха… в основном.

Она подмигнула.

– Тинг, почему до меня здесь никто не может дотронуться? – спросила я, улыбаясь. – Кроме тебя и Айесс?

– Не обижайся, – сказала она, глядя в сторону.

Я смотрела на нее и ждала продолжения. Она молчала, и я пожала плечами. Я не обиделась. Почти.

– Что это значит? – спросила я, чтобы сменить тему.

Я показала на знаки на ее теле. На груди у нее были круги с вписанными в них спиралями и петлями. На левом бицепсе – нечто похожее на тень хищной птицы. На правом – крест в окружении маленьких кругов и квадратов.

– Ты не умеешь читать ваи, баса, менде и нсибиди? – спросила она.

Я покачала головой.

– Я знаю про нсибиди. В Джвахире одно здание ими украшено.

– Дом Осугбо, – кивнула она. – С-сэйку мне о нем рассказывал. Это не украшения. Если бы ты дольше училась, ты знала бы.

– Ну, тут ничего нельзя было поделать, – сказала я с досадой.

– Видимо, так. Я сама нанесла себе эти знаки. Письмена – это мой стержень.

– Стержень?

– То, в чем я больше всего одарена. Это становится понятно ближе к тридцати годам. Я не могу точно сказать тебе, что означают мои знаки, словами это не передашь. Они изменили мою жизнь, каждый по-своему, так, как было надо. Вот здесь – гриф, это я могу сказать, – она поймала мой взгляд, обгладывая кроличью косточку.

Я решила сменить тему:

– И как долго ты в обучении?

Музыканты заиграли песню, которую, судя по всему, очень любила Айесс. Она подскочила и понеслась сквозь толпу, огибая людей с проворством газели. Добравшись до музыкантов, она принялась радостно танцевать. Мы с Тинг смотрели на нее и улыбались.

– С восьми лет, – сказала Тинг, поворачиваясь ко мне.

– Ты прошла инициацию такой маленькой?

Она кивнула.

– Значит, ты знаешь, как ты…

– Я умру старухой, проживу полную жизнь. Неподалеку отсюда.

Зависть – это больно.

– Прости. Я не хотела злорадствовать.

– Я знаю, – мой голос прозвучал сдавленно.

– Судьба равнодушна и неизменна.

Я кивнула.

– Я знаю, что судьба ждет тебя на Западе. С-сэйку знает больше. Обычно он не ходит на пиры. Когда вы с Мвитой доедите, я отведу вас к нему.

Мвита вернулся с тремя лоскутами с едой. Один отдал мне. Я его развернула, внутри оказался жареный кролик. Он вручил мне второй, полный сладкого кактуса. Я улыбнулась ему.

– Пожалуйста, – сказал он, садясь рядом и касаясь меня плечом.

– Ты странная, – сказала Тинг, когда я принялась за еду.

– Это ты пока ничего не видела, – ответила я с набитым ртом.

Она переводила взгляд с меня на Мвиту, а потом сощурилась.

– Так, значит, ты не закончила обучение?

Я покачала головой, не глядя ей в глаза.

– Не волнуйся за ваш лагерь, – наконец сказал Мвита.

– Как же не волноваться? С-сэйку не разрешает мне даже оставаться с мужчиной наедине. Вы оба наверняка знаете про женщину, которая…

– Мы знаем, – сказали мы хором.

После еды мы ушли, оставив Дити, Луйю и Фанази. Они этого не заметили. Шатер С-сэйку был большим и просторным. Черный материал, из которого он был сделан, пропускал воздух. С-сэйку сидел в плетеном кресле с крошечной книжкой в руках.

– Тинг, принеси им пальмового вина, – сказал он, опустив книгу. – Мвита, ведь я был прав? – он жестом пригласил нас сесть.

– Очень даже, – ответил он, отойдя к углу шатра и доставая две круглые циновки. – Это было самое изысканное угощение за всю мою жизнь.

Я посмотрела на Мвиту с недоумением, садясь на расстеленную для меня циновку.

– Вы сегодня будете спать спокойно, – сказал С-сэйку.

– Мы благодарим вас за гостеприимство, – сказал Мвита.

– Как я уже говорил, это то малое, что мы можем сделать.

Вернулась Тинг с тремя стаканами пальмового вина на подносе. Первый она поднесла С-сэйку, второй Мвите и последний мне. Она прикасалась к бокалам только правой рукой. Я чуть не засмеялась. Вот уж не думала, что Тинг так блюдет традиции. Но, впрочем, если ее Учитель хоть немного похож на Аро, то он другого и не ждет. Она села возле меня, слегка улыбаясь, словно предвкушала интересный разговор.

– Посмотри на меня, Оньесонву, – сказал С-сэйку. – Хочу хорошенько разглядеть твое лицо.

– Зачем? – спросила я, но на него все же посмотрела.

Он не ответил. Я вытерпела осмотр.

– Ты обычно заплетаешь волосы?

Я кивнула.

– Перестань. Завязывай их пальмовым волокном или тесемкой, но отныне никаких кос, – он откинулся назад. – Вы оба такие странные на вид. Я знаю нуру и знаю океке. Эву, на мой взгляд, – какая-то нелепость. Эх, Ани снова меня испытывает.

Тинг фыркнула, и С-сэйку сердито зыркнул на нее.

– Прости, Огассе, – сказала она, все еще улыбаясь. – Ты опять за свое.

С-сэйку был очень раздосадован. Тинг это не напугало. Я уже говорила, что Учитель для ученика ближе, чем отец. Если нет никакого противостояния, если никто не мотает друг другу нервы – это не настоящее ученичество.

– Ты велел мне говорить, когда ты снова это сделаешь, Огассе, – продолжала Тинг.

С-сэйку глубоко вдохнул.

– Моя ученица права, – сказал он наконец. – Понимаешь, я никогда не думал, что моим учеником окажется эта длинноногая… девчонка. Но это было предначертано. С тех пор я обещал смирять свои предубеждения. Колдунов-эву никогда не бывало. Но об этом попросили. Так что дело не в том, что Ани нас испытывает, – это просто так есть.

– Хорошо сказано, – отозвалась довольная Тинг.

– Если что-то нелепо – это не значит, что этого не должно быть, – сказал Мвита, приканчивая свое вино и глядя на меня.

Я едва удержалась, чтобы не закатить глаза.

– Точно. Мвита, ты лучше всех меня понимаешь, – сказал С-сэйку. – Итак. Ты здесь неслучайно. Мне велели найти тебя и принять. Я – колдун, я много-много старше, чем выгляжу. Я происхожу из древнего рода избранных хранителей, хранителей этой кочевой деревни, С-солу. Я поддерживаю песчаную бурю, которая ее укрывает.

– А прямо сейчас ты тоже поддерживаешь?

– Для меня это просто заклинание, и для Тинг тоже так будет. Итак, как я уже сказал, мне велели тебя найти. Тебе нужно завершить обучение. Тебе понадобится помощь.

Я нахмурилась.

– Кто… кто велел найти меня?

– Сола.

Мои глаза расширились. Сола – белокожий мужчина в черном, которого я дважды видела во время песчаной бури. Слова, произнесенные им в первую встречу, перед моей инициацией, все еще звучали у меня в ушах: «Тебя нужно убить». А потом он показал мне мою смерть. Я вздрогнула.

– Ты знаешь его?

– Конечно.

Мне никогда не приходило в голову, что все они связаны между собой. Все старики. Я вспомнила, что в последний раз, когда я видела Солу, перед тем как покинуть Джвахир, Аро сел рядом с ним, а не со мной, словно Сола – его брат, а я – дочь Аро.

– А Аро?

– Я хорошо знаю Аро. Мы знакомы много-много лет.

– Он рассказывал обо мне? – спросила я, и мое сердце забилось.

– Нет. Ни разу не упоминал. Он твой Учитель?

– Да, – разочарованно сказала я.

Я не думала, что так сильно скучаю по Аро.

– А, теперь понятно, – кивнул он. – А то никак не мог сообразить, что это такое.

Он перевел взгляд на Мвиту. Тинг тоже на него посмотрела, будто пыталась увидеть, что же такое понял Учитель.

– А ты – еще одно его дитя, – сказал С-сэйку.

– Можно и так сказать. Но до него у меня был другой учитель.

– Аро ничего о нас не спросил? Ничего не сказал? – спросила я в недоумении.

– Нет.

Большой коричневый попугай залетел в шатер и забил крыльями, садясь на кресло. Он закричал и затряс головой.

– Дурные птицы, – сказала Тинг. – Их постоянно затягивает в С-солу.

– Возвращайтесь на праздник, – велел нам С-сэйку. – Развлекайтесь. Через десять дней женщины пойдут беседовать с Ани. Оньесонву, ты пойдешь с ними.

Я чуть не рассмеялась. Я не беседовала с Ани с детства. Я в нее не верю. Но я не стала демонстрировать цинизм. Все это, в общем, неважно. Когда мы вернулись, веселье было в разгаре. Музыканты играли песню, которую все знали. Айесс танцевала и громко пела. Наверное, не родись я изгоем, я была бы такой, как она.

– Как ты думаешь, чем все кончится? – спросил меня Мвита.

Мы стояли в толпе поющих людей. На другой стороне круга я увидела Луйю с двумя мужчинами. Каждый держал ее за талию. Ни Дити, ни Фанази я не увидела.

– Понятия не имею, – ответила я. – Я собиралась спросить у тебя то же самое, ведь ты, конечно же, все знаешь.

Он с громким вздохом закатил глаза.

– Ты не слушаешь.

– Оньесонву! – крикнула Айесс. При звуке своего имени я подпрыгнула. Все обернулись. – Иди, спой с нами!

Смущенно улыбаясь, я замотала головой и подняла руки.

– Лучше не надо, – сказала я, пятясь. – Я… я не знаю ваших песен.

– Спой, пожалуйста, – просила Айесс.

– Тогда спой одну из своих песен, – громко сказал Мвита.

В ответ на мой испепеляющий взгляд он самодовольно ухмыльнулся.

– Да! – воскликнула Айесс. – Спой нам!

Все стихли, пока она вела меня к центру круга. Люди старались не касаться меня. Я встала в круг, и все глаза смотрели на меня.

– Спой нам песню, которую поют у вас дома, – сказала Айесс.

– Я выросла в Джвахире, – сказала я, осознав, что отвертеться не получится. – Но родилась в пустыне. Это мой дом, – я помолчала. – Я пою эту песню земле, когда она спокойна.

Я открыла рот, закрыла глаза и запела песню, которой научилась от пустыни в три года от роду. Все заохали и заахали, когда коричневый попугай, которого мы видели в шатре С-сэйку, сел мне на плечо. Я пела. Сладостные звуки и вибрация расходились от моего горла по всему телу. Они сгладили мою тревогу и печаль. На время.

Когда я закончила, стояла тишина. Затем люди начали одобрительно шипеть и хлопать. Шум спугнул птицу у меня на плече, она улетела. Айесс обхватила мою ногу, глядя на меня с восхищением. От ее рук посыпались искры, несколько человек отпрыгнули, негромко вскрикнув. Музыканты снова заиграли, и я быстро вышла из круга.

– Это прекрасно, – говорили мне люди.

– Я сегодня хорошо высплюсь!

– Пусть Ани благословит тебя тысячу раз.

Касаясь меня, они испытывали боль, но все равно без устали хвалили меня, словно я была давно потерянной дочерью их вождя.

– О! – вскричала Айесс, услышав мелодию, перед которой не могла устоять.

Она вбежала обратно в круг и пустилась в пляс, заставив всех смеяться. Мвита обнял меня за талию. Это никогда еще не было так приятно.

– Было… здорово, – сказала я по пути к нашей палатке.

– Работает безотказно, – отозвался Мвита. Он коснулся моих взлохмаченных волос: – Эти волосы.

– Ага. Я возьму длинное пальмовое волокно и обмотаю их до самых кончиков. Будет почти как коса.

– Дело не в этом, – сказал он.

Я ждала, но больше он ничего не сказал, да и не надо было. Я тоже это чувствовала. Почувствовала в тот момент, когда С-сэйку стал указывать, что мне нужно сделать. Словно я была… полностью заряжена. Что-то случится, когда я отправлюсь в уединение.

Добравшись до нашего лагеря, мы обнаружили там только Фанази. Он сидел перед гаснущим каменным костром, уставившись на раскаленный камень. Между ног у него стояла бутылка пальмового вина.

– А где…

– Онье, я понятия не имею, – ответил он заплетающимся языком. – Обе меня бросили.

Мвита похлопал его по плечу и ушел в палатку. Я села рядом с Фанази. От него несло вином.

– Они придут, обязательно.

– Вы с Мвитой, – сказал он после паузы. – У вас все по-настоящему. У меня такого никогда не будет. Я просто хотел Дити, кусок земли, детишек. И посмотри на меня. Отец только плюнул бы.

– Они вернутся, – снова сказала я.

– Я не смогу быть с ними обеими. И, похоже, даже с одной не смогу. Дурак. Не надо было сюда идти. Я хочу домой.

Он меня раздражал.

– Здесь полно красивых женщин, которые охотно будут с тобой, – сказала я, вставая. – Найди себе кого-нибудь, переспи и прекращай ныть.

Мвита ждал меня в палатке, лежа на спине.

– Хороший совет. Ему как раз не хватает еще одной женщины, чтобы запутаться окончательно.

Я щелкнула языком.

– Зря он выбрал Луйю. Я ведь говорила! Луйю любит мужчин, а не кого-то одного. Все это слишком предсказуемо.

– Ты винишь его? Дити ему отказала даже после того, как сняли заклятие.

– Что значит «даже после»? Ты хоть знаешь, какую боль вызывает это заклятие? Ужасную! И нас воспитали с убеждением, что ноги раздвигать нельзя, даже когда хочется. Нас не воспитывали свободными, как… как вас, – я помолчала. – Кто тебя осуждал за то, что ты был со всеми теми старшими женщинами, такими как Тинг?

Глаза Мвиты сузились.

– В тот первый раз ты с удовольствием раздвинула бы ноги, если бы не заклинание. Тебе не мешали никакие джвахирские законы для женщин.

– Не меняй тему.

Мвита рассмеялся.

– У вас с Тинг было соитие?

– Что?

– Я знаю тебя и, кажется, знаю ее.

Мвита только помотал головой, лежа на спине и закинув руки под затылок. Я сняла праздничную одежду и завернулась в старую желтую рапу. Когда я уже выходила из палатки, он дернул за подол, чуть не стянув ее с меня.

– Стой, – сказал Мвита. – Ты куда?

– Мыться.

Мы поставили палатку Луйю, чтобы принимать в ней душ. Использовать Бинтину нам не хватило духу.

– У тебя было? – спросила я наконец. – С теми, другими женщинами, до меня?

– Какая разница?

– Разница есть. Было?

– Ты не первая моя женщина.

Я вздохнула. Так и знала. Разницы никакой. Я волновалась только насчет Тинг.

– Куда ты пошел, когда ушел отсюда?

– Гулять. Люди приглашали меня к себе. Компания мужчин усадила меня и принялась расспрашивать о нас. Я рассказал им кое-что, не все. Потом встретил Тинг, она привела меня в шатер С-сэйку, и мы говорили, – он помолчал. – Тинг красавица, как и все здесь, но на бедняжке с тем же успехом могло лежать заклятие обряда одиннадцатого года. Ей запрещена близость. И… Онье, ты же знаешь, что я тебе сказал.

Айфунанья.

– Оно касается и души, и тела, – сказал Мвита, снова дергая мою рапу и стянув ее ниже груди.

Я вернула ее на место.

– Прости, – сказала я.

– То-то же. Иди мойся.

Глава сорок третья

Ни Дити, ни Луйю в ту ночь не вернулись. Фанази просидел до утра, уставившись на остатки каменного костра. Когда я встала утром, чтобы заварить чай, он все еще сидел.

– Фанази, – позвала я. Он вздрогнул. Может быть, он спал с открытыми глазами. – Иди спать.

– Они не вернулись.

– У них все хорошо. Иди спи.

Он поплелся к палатке, заполз в нее и замер с торчащими наружу ногами. Я отправилась в душевую палатку и уже смывала с себя мыло, когда кто-то пришел. Я прислушалась.

– Хорошо, что дорогу нашла, – услышала я Мвиту.

– Ой, прекрати, – сказала Дити.

Тишина.

– Не пытайся вызвать у меня чувство вины, – добавила она.

– Когда это я говорил, что тебе нельзя веселиться?

Дити что-то буркнула.

– Он что, всю ночь тут торчал?

– Он всю ночь ждал вас обеих, – сказал Мвита. – Только что уснул.

– Нас обеих? – фыркнула она.

– Дити…

Я услышала, что она отошла к своей палатке.

– Отстань. Я устала.

– Как пожелаешь, – сказал Мвита.

Луйю пришла спустя три часа. Дити отсыпалась от того, от чего отсыпалась – наверное, от сочетания вина и секса. Луйю выглядела свежей, ее сопровождал мужчина примерно нашего возраста.

– Доброе утро, – сказала она.

– День, – поправила я.

Я все утро медитировала. Мвита куда-то ушел. Наверное, искать С-сэйку или Тинг.

– Это С-сан.

– Добрый день, – поздоровалась я.

– Добро пожаловать, – ответил он. – Твое пение прошлой ночью – после него мне снились хорошие сны.

– Когда ты наконец уснул, – добавила Луйю.

Они переглянулись с улыбкой.

– Он вас всю ночь ждал, – сказала я, кивнув в сторону Фанази.

– Это муж Дити? – спросил С-сан, вытягивая шею и пытаясь разглядеть.

Я чуть не рассмеялась.

– Надеюсь, он не был против, что мой брат забрал у него Дити на ночь.

– Может быть, слегка, – сказала Луйю.

Я нахмурилась. Что у этих людей за обычаи? Похоже, тут каждый спит с каждым. Даже Айесс родилась не от мужа вождессы Сессы. Пока Луйю и С-сан беседовали, я тихо подобралась к Фанази и как следует пнула его по ноге. Он застонал и перевернулся.

– Что такое? – спросил он. – Я так хорошо спал.

Луйю явно захотелось меня убить. Я ей улыбнулась.

– Фанази, – сказал С-сан, подойдя к нему. – Я взял твою Луйю на одну ночь. Она говорит, что ты можешь на это обидеться.

Фанази мигом вскочил. Он слегка покачнулся, но оказалось, что он выше и внушительней С-сана. Тот инстинктивно отступил. Из палатки выглянула улыбающаяся Дити.

– Забирай ее хоть насовсем, – сказал Фанази.

– С-сан, – позвала я. Чуть не взяла его за руку, но вовремя опомнилась. – Очень приятно с тобой познакомиться. Пойдем.

Мы отошли от нашего лагеря. Он держался от меня на небольшом расстоянии.

– Мы с братом внесли смуту? – спросил он.

– Ничего такого, чего не было до вас.

– У нас в С-солу принято следовать порывам. Прости, мы не подумали, что все вы нездешние.

– Ничего. Возможно, вы, наоборот, вернули все как было раньше.

В тот вечер Луйю переехала обратно в свою палатку, и нам пришлось мыться в палатке Бинты.

Эти несколько дней перед беседой были ужасны. Дити, Луйю и Фанази не разговаривали друг с другом. А еще Луйю и Дити то и дело исчезали днем или вечером.

Фанази подружился с компанией мужчин и проводил вечера с ними – болтал, пил, кормил верблюдов, а в основном пек хлеб. Я не знала, что Фанази такой хороший пекарь. А надо было догадаться. Он же сын пекаря. Фанази делал хлеб нескольких видов, и вскоре женщины наперебой просили его испечь им хлеб и научить их печь самим. Но в нашем лагере он всех сторонился. Я гадала, что у него на уме. И у остальных двоих тоже. С виду все было хорошо, но я чувствовала, что на самом деле все хорошо только у Луйю.

Жить в племени ва было странно. Люди мне нравились, если не считать того, что никто до меня не дотрагивался. Они были мне рады. Я узнавала их имена и характеры. Рядом с нами жила пара – С-сэкуа и Эссоп – с пятью детьми, двое из которых были от других отцов. С-сэкуа и Эссоп были темпераментной парой и спорили по всем вопросам. Нередко они призывали нас с Мвитой рассудить их. Например, один из споров, который меня позвали разрешить, состоял в том, чего в пустыне больше – твердого грунта или песчаных дюн.

– Кто это может знать? – сказала я. – Никто не был везде. Даже наши карты несовершенны и устаревают. И кто скажет, что все – это только пустыня?

– Ха! – сказал Эссоп и ткнул жену в живот. – Видишь, я прав! Я выиграл!

Дети в деревне С-солу ходили на голове в лучшем смысле этого слова. Они постоянно кому-то помогали или у кого-то учились. Все их привечали. Даже самых маленьких. С той минуты, как младенец научается ходить, за него или нее отвечают все и каждый. Я однажды видела, как двухлетнюю девочку покормила мама, после чего та умчалась вдаль. Через пару часов я увидела, что она села обедать с другой семьей на другом конце деревни. А вечером она ужинала с С-сэкуа, Эссопом и двумя из их детей!

Конечно, ко мне часто приходила Айесс. Мы много раз вместе ели. Ей нравилась моя стряпня – она говорила, мол, я кладу «много специй». Мне нравилось, что она ходит за мной хвостиком, но она всегда обижалась, когда приходил Мвита и отвлекал на себя мое внимание.

В С-солу мне было так хорошо из-за того, что отличало их от всех остальных знакомых мне общин. Каждый здесь мог сделать каменный костер. Они просто это умели. А когда я пела, все удивились и обрадовались, что птица села мне на плечо. Их не волновало то, что мое пение действовало на них успокаивающе.

Ва не были колдунами. Только С-сэйку и Тинг знали о Тайных сущностях. Но заклинания были частью их жизни. Настолько обыкновенной, что у них не было потребности ее полностью понимать. Я никогда не спрашивала, учили они эти мелкие заклинания или знали их с рождения. Это было бы грубо, словно спрашивать, как человек научился контролировать мочевой пузырь.

Мама была похожа на ва в том, как она принимала тайное и необъяснимое. Но когда мы пришли в Джвахир, в цивилизацию, это пришлось скрывать. В Джвахире только старейшинам – Аро, Аде или Нане Мудрой – дозволялось владеть заклинаниями. Все остальные относились к этому с отвращением.

Какой бы я выросла, если бы родилась здесь? У них не было предубеждений против эву. Они приняли Мвиту как своего. Обнимали его, жали руки, хлопали по спине, разрешали детям виснуть на нем. Ему были рады.

Но до меня они не могли дотронуться. Даже в Джвахире на базаре меня все время задевали. В детстве меня вечно дергали за волосы или просто щупали их, а сама я дралась с другими детьми. Кроме этого, ничто не омрачало мое пребывание в кочевой деревне С-солу.

Глава сорок четвертая

Когда я не иду навстречу судьбе, она приходит сама. Время, предшествовавшее уединению в пустыне, на самом деле стало началом того процесса, на который намекал С-сэйку. Мы пробыли с красным народом три коротких дня. До пустыни оставалось четыре дня. За это время невозможно расслабиться. Однако я проснулась спокойной, довольной, отдохнувшей. Мвита обнимал меня за талию. Снаружи был слышен гул бури С-сэйку. Поверх шума я слышала утреннюю болтовню, меканье коз и плач младенца. Я вздохнула. С-солу была так похожа на дом.

Я закрыла глаза, думая о маме. Сейчас она возле дома, ухаживает за садиком. Может быть, позже она зайдет к Аде или заглянет в отцовскую кузню – посмотреть, как там справляется Джи. Я так по ней соскучилась. Я соскучилась по тому, когда не нужно… никуда идти. Я села и отбросила назад волосы. Пальмовое волокно, которым я их подвязывала, размоталось. Руки машинально принялись плести косу, как я всегда делала, когда они мешали. Потом я вспомнила, что С-сэйку велел мне не заплетать волосы.

– Ерунда какая-то, – пробормотала я, глядя на волокно.

– Что? – сказал Мвита, лежа лицом в циновку.

– Я потеряла мою…

В палатку просунулась маленькая белая голова со свисающей с клюва красной бородкой. Она тихонько присвистнула. Я засмеялась. Цесарка. Эти толстые и смирные птицы бродили тут свободно, как дети. Им хватало ума не приближаться к буре. Я завернулась в рапу и села. И замерла. Я почуяла тот странный запах, который появлялся каждый раз, когда происходило что-то магическое. Птичья голова исчезла.

– Мвита, – прошептала я.

Он быстро вскочил, обмотался рапой и схватил меня за руку. Похоже, он тоже чувствовал запах. Или, по крайней мере, чувствовал, что что-то не так.

– Онье! – крикнула снаружи Дити. – Лучше тебе выйти!

– Медленно, – добавила Луйю.

Их голоса звучали с расстояния в несколько ярдов от нашей палатки.

Я принюхалась, и ноздри наполнились странным потусторонним запахом. Я не хотела выходить, но Мвита подталкивал меня сзади.

– Давай, – шепнул он. – Что бы там ни было, посмотри ему в лицо. Это все, что остается.

Я попятилась.

– Я ничего не должна делать.

– А ну, не трусь.

– А то что?

– Ты не для этого ушла из дома. Помнишь?

Я в раздражении щелкнула языком.

– Я уже не знаю, для чего я ушла из дома. И я не знаю, что там… меня ждет.

– Ты знаешь, что должна делать, – насмешливо сказал Мвита.

Было неясно, на какую из моих мыслей он отвечал.

– Вперед, – сказал он, снова подтолкнув меня.

Я все думала про то, что должно будет случиться в пустыне. Наша палатка была убежищем – в ней был Мвита и наши пожитки, это была защита от мира. О Ани, я хочу остаться тут. Но потом мне пришла на ум Бинта. Сердце тяжело забилось. Я двинулась вперед. Откинув полог и выползя наружу, я почти наткнулась на нечто. Я посмотрела вверх, и выше, и выше.

Оно стояло точно перед нашей палаткой, высотой со взрослое дерево. Шириной в три палатки. Личина, дух из дебрей. В отличие от воинственной личины с острыми когтями, которая охраняла хижину Аро в день, когда я на него напала, эта была неподвижна, как камень. Она была сделана из плотно уложенных мокрых мертвых листьев и тысяч торчащих металлических шипов. На деревянной голове было вырезано нахмуренное лицо. Из макушки сочился густой белый дым. От него-то и шел тот запах. Вокруг маски вышагивали с десяток цесарок. Они то и дело поглядывали на маску, склонив головы набок и вопросительно чирикая. Две уселись справа от нее, одна – слева. «Чудище, обаявшее милых безобидных птиц, – подумала я. – Что дальше?»

Личина смотрела сверху вниз, как я медленно встаю на ноги. Мвита держался сзади. Поодаль стояли Дити, Фанази и растущая толпа зевак. Фанази держал Дити за талию, а та ухватилась за него, как за соломинку. До смерти перепуганная Луйю пряталась за палаткой справа от меня. Мне стало смешно. Луйю осталась, а Дити с Фанази струсили.

– Как ты думаешь, что ему надо? – громко прошептала Луйю, словно существа здесь не было. Она подползла ближе. – Может, если отдать ему это, оно уберется?

«Смотря что ему надо», – подумала я.

Внезапно существо стало опускаться на землю. Его соломенное тело складывалось внутрь себя. Сидевшие возле него цесарки отскочили на фут и снова уселись. Личина перестала опускаться. Теперь она сидела. Я села перед ней. Мвита сел за мной. Луйю тоже была рядом. В магии она ничего не смыслила, что делало ее храбрость перед лицом непостижимого еще более поразительной.

Деревянная голова была теперь ближе к земле, и странно пахнущий дым стал гуще. Мои легкие свело, захотелось кашлять. Но я знала, что это будет невежливо. Несколько цесарок таки закашлялись. Личину это, похоже, не волновало. Я взглянула на Луйю и кивнула. Она кивнула в ответ.

– Скажи всем, чтобы отошли, – велела я.

Не задавая вопросов, Луйю подошла к людям.

– Она просит отойти, – сказала Луйю.

– Это личина, – невозмутимо ответила женщина.

– Я не знаю, что это, – сказала Луйю. – Но…

– Она пришла говорить с ней, – вставил мужчина. – Мы хотим посмотреть.

Луйю обернулась ко мне. Теперь я, по крайней мере, знала, чего от меня хотят. Красное племя продолжало удивлять своим инстинктивным пониманием мистического.

– Все равно отойдите, – решительно сказала я. – Это личный разговор.

Все отошли на относительно безопасное расстояние. Я увидела, как Фанази и Дити смешались с толпой и исчезли. Затем оно заговорило.

– Оньесонву, – сказала личина. – Мвита.

Голос исходил от всего его тела сразу – сочился, как дым. Во всех направлениях. Цесарки прекратили тихо посвистывать, а те из них, кто стоял, сели.

– Я приветствую вас, – сказало оно. – Приветствую ваших предков, духов и чи.

Оно говорило, и вокруг нас заклубились дебри. Интересно, видит ли это Мвита. Ярчайшие цвета, пульсирующие щупальца, растущие из земли. Похожие на деревья, какие могли бы расти в дебрях. Деревья дебрей.

Я огляделась в поисках отцовского глаза. Увидела его свечение, но сам он был закрыт тушей существа. Единственное указание на то, что этой личине можно доверять.

– Мы приветствуем тебя, Ога, – сказали мы с Мвитой.

– Протяни руку, Оньесонву.

Я обернулась к Мвите. Тот сощурил глаза, стиснул зубы, сжал губы, раздул ноздри, сдвинул брови и сверлил маску взглядом. Вдруг он вскочил.

– Что ты сделаешь? – спросил он существо.

– Сядь, Мвита, – сказало оно. – Ты не сможешь занять ее место. Ты ее не спасешь. У тебя своя роль.

Мвита сел. Вот так просто – оно прочло его мысли, пролистало его вопросы и доводы и ответило именно на то, что жгло его сердце.

– Коснись ее, если нужно, но не вмешивайся, – сказало оно.

Мвита сжал мое плечо и шепнул на ухо:

– Я согласен с любым твоим решением.

В голосе я расслышала мольбу. Чтобы я отказалась. Действовала. Бежала. Я вспомнила об обряде одиннадцатого года, когда у меня был такой же выбор. Если бы я сбежала, отец не нашел бы меня так быстро. И меня здесь не было бы. Но я здесь. Так или иначе – что-то произойдет через четыре дня, когда я отправлюсь в уединение. Судьба холодна. И хрупка.

Я медленно вытянула руку. Глаза держала открытыми. Мвита крепче схватил мое плечо и прижался плотнее. Не знаю, чего я ожидала, но к тому, что случилось, оказалась не готова. Все его мокрые листья поднялись, открыв бесчисленные иголки. Оно отклонилось назад, а затем с тихим шумом наклонилось резко вперед! Я отшатнулась и сморгнула. А открыв глаза, увидела, что вся покрыта каплями воды и… его иголками.

Все лицо, руки, грудь, живот, ноги. Иголки каким-то образом оказались даже на спине! Они не попали только в места, которые закрыл Мвита. Он кричал, пытаясь одновременно коснуться меня и не касаться.

– Как ты… – он вскочил, переводя взгляд с меня на иголки. – Что за… Онье? Что?

Разглядев себя, я захныкала и чуть не заплакала в голос. Удивительно, что я была в сознании и неплохо себя чувствовала. Я была похожа на игольницу! Почему не течет кровь? Где боль? И зачем оно велело мне протянуть руку, если собиралось сделать вот это? Это что, жестокая шутка?

Личина засмеялась. От низкого утробного хохота затряслись все его листья. Да, это существо так пошутило.

Оно встало, окатив нас брызгами и дымом. Повернулось и пошло прочь, в сторону шатра С-сэйку, оставляя за собой дымовой след дебрей. Цесарки гуськом последовали за ним. Несколько человек – тоже. Кто-то взял флейту, кто-то барабанчик. Они играли на них, а личина шла и все еще смеялась.

Когда личина скрылась из виду, мы с Мвитой уставились друг на друга.

– Ты как… нормально? – спросил он.

На меня накатывала какая-то… странная дурнота. Но я не хотела его пугать.

– Нормально.

Через пару секунд мы оба улыбнулись и засмеялись. Одна иголка отвалилась. Мвита показал на нее и засмеялся еще громче, а за ним и я. Отвалилось еще несколько иголок. Прибежала Луйю. Разглядев меня, она закричала. Мы с Мвитой засмеялись еще сильнее. Иглы с меня уже сыпались.

– Вы что, ненормальные? – спросила Луйю, успокоившись, когда увидела, что иглы выпадают. – Что эта штука с тобой сделала?

Я замотала головой, все еще хихикая:

– Не знаю.

– Это была… – Луйю опустилась, рассматривая оставшиеся иглы у меня на спине. – Это была настоящая личина?

Я кивнула, борясь с накатившей тошнотой. Вздохнула и села на землю. Когда Луйю попыталась потрогать одну из оставшихся иголок, торчавших в моей шее, выскочила искра размером с орех колы. Луйю отскочила, схватив себя за руку и шипя от боли. Теперь я была неприкасаемой для всех, кроме Мвиты.

Глава сорок пятая

На следующий день меня мучительно тошнило. При виде еды, даже простого карри из козлятины, желудок выворачивало наизнанку. А когда мне удавалось положить еду в рот, у нее был металлический вкус, а от зубов отскакивали искры, ужасно неприятно. Я могла только пить воду и есть кусочки хлеба. Спустя два дня я все еще была больна.

Личина что-то ввела в мой организм. Эти иглы были отравлены ядом. Или это было лекарство? Может быть, и то, и то. Или ни то, ни другое. И яд, и лекарство должны иметь отношение ко мне лично. А не ко мне как части большого замысла.

Меня постоянно тошнило, я не могла есть, у меня началась несовместимость со всеми, кроме Мвиты (позже выяснилось, что несовместимости с С-сэйку и Тинг у меня нет), а еще у меня то и дело ужасно обострялись чувства. Я начинала слышать, как дышит муха, видеть, как на землю падает песчинка, подобно валуну. Внезапно появлялась ястребиная сила, зрение или способность чуять носом, что все смертны. Смертность пахла илом и сыростью, и от меня ею просто разило.

Я знала, что означает эта вызванная голодом ясность. То же самое, но менее ярко выраженное, несколько месяцев назад привело нас с Мвитой к моему отцу.

Но на этот раз я собиралась держать все под контролем. У меня не было выбора: если я не смогу, то, наверное, я и впрямь опасна. В довершение неприятностей дебри все так же пытались пролезть в мою реальность.

– Я живая, – бормотала я, бродя по окраинам С-солу. – Ну и отстаньте от меня.

Но дебри, конечно, не отставали. Я огляделась. Сердце стучало как бешеное. Мне стало смешно. Сердце колотится, одна нога в мире духов, другая – в материальном. Абсурд. Я состояла частично из синей энергии, частично из плоти и крови. Наполовину живая, наполовину – непонятно какая. Это случилось уже в пятый раз, и, как и раньше, я обернулась и посмотрела в гневный глаз отца. Я плюнула в него, не обращая внимания на дрожь предчувствия, которая меня охватывала всякий раз, как я его видела. Он всегда был там – смотрел, ждал… но чего?

Я оказалась возле шатра одной семьи. Мать, отец, два мальчика и три девочки. А может быть, у кого-то из детей были другие родители. Может, «родители» были любовниками или друзьями. С ва никогда не поймешь. Но это была семья, и я позавидовала тому, что увидела, и снова затосковала по маме.

Они ужинали. Пахло супом из бамии, словно они стояли прямо перед моим носом. Я заметила блеск в глазах у мужчины, когда он смотрел на женщину, и поняла, что он ее хочет, но не любит. Я почти чувствовала шершавость дредов на головах у детей. Если бы кто-нибудь из них посмотрел в мою сторону, что бы они увидели? Возможно, меня, но сделанную из воды. Возможно, ничего. Я прислонилась к синей энергии дерева дебрей, чтобы закрыться от свирепого взгляда отца. Дерево было мягким и прохладным. Я сползла вниз по стволу, дожидаясь полного возвращения в материальный мир. Не успела я закрыть глаза, как что-то меня схватило. Все тело онемело. Две ветки дерева дебрей туго обвили мою левую руку и шею. Я вцепилась в ту, что была на шее, и дернула. Я хрипела. Хватка стала туже. Ветка была сильная.

Но я была сильнее. Намного. Сквозь меня потоком полился гнев, и полыхнула моя синяя энергия. Я отодрала ветку от шеи и оторвала ее. Дерево испустило пронзительный вопль, но это меня не остановило. Я оторвала вторую ветку – от руки – и перехватила и оторвала еще одну, пытавшуюся подобраться к ноге. Затем встала, готовая рычать: кулаки стиснуты, ноги присогнуты, глаза распахнуты. Я намеревалась разорвать на клочки все дерево… и в этот момент дебри отступили. Как только моя сущность и тело полностью вернулись в материальный мир, все силы меня покинули. Я с размаху села на землю, тяжело дыша и стараясь не трогать ободранную шею.

Одна из девочек, ужинавших с той семьей, обернулась. Увидела меня и помахала. Я слабо махнула ей в ответ, пытаясь улыбнуться. Медленно встала, притворяясь, что ничего не было.

– Хочешь поесть с нами? – спросила она невинным детским голоском.

Теперь все остальные тоже на меня смотрели и знаками приглашали присоединиться. Я улыбнулась и покачала головой.

– Спасибо, но я не голодна, – сказала я и пошла прочь со всей быстротой, на которую было способно мое избитое тело.

Эти люди казались такими нормальными, чистыми, неиспорченными. Мне нельзя было садиться с ними за стол. Когда я вернулась к нашим, Фанази сидел на пороге своей палатки с мрачным видом. Я была не в настроении и не стала спрашивать, что случилось. Это и так было понятно. Дити и Луйю где-то пропадали. Мвита тоже, и я, укладываясь в своей палатке, радовалась, что его нет. Я не хотела, чтобы он знал, что я настолько… больна. Я хотела, чтобы никто этого не знал. Ва и так относились ко мне, словно я чем-то одержима. Отчасти это так и было. Я не могла пройти мимо них, не вызвав снопа искр и вспышки острой боли. Я и так была изгоем – не хватало еще объявить всем, что я нездорова.

Луйю я рассказала все. Но только потому, что она зашла ко мне в палатку через час, когда я снова была наполовину в дебрях, наполовину в материальном мире. Я была слишком вымотана, чтобы что-то делать, и просто сидела. Когда дебри наконец отступили, я увидела ее у входа в палатку. Она смотрела во все глаза.

Я ждала, что она тут же уползет обратно, но Луйю опять меня удивила. Она заползла внутрь, уселась и просто разглядывала меня. Я легла на спину и ждала вопросов.

– И что это? – спросила она наконец.

– Что? – вздохнула я.

– Ты была… как вода. Сделана из твердой воды… как если бы вода была как камень, но вода.

Я рассмеялась.

– Что, правда?

Она закивала:

– Как тогда, в день нашего обряда одиннадцатого года, – она склонила голову набок. – Это так ты переходишь в… в мир мертвых?

– Не мертвых. В дебри. Мир духов.

– Но туда нельзя живым, – сказала она. – Значит, это мир мертвых.

– Я… – я снова вздохнула и процитировала один из уроков Аро. – Если что-то не живое, это не обязательно значит, что оно мертвое. Чтобы стать мертвым, надо сначала быть живым, – я закрыла глаза и снова откинулась. – Дебри – это другое место. Там нет ни плоти, ни времени.

– А почему это случилось во время нашего обряда?

– Долго рассказывать, – рассмеялась я.

– Онье, что с тобой происходит? – спросила Луйю, помолчав. – Ты плохо выглядишь с того… с того момента, когда та личина с тобой что-то сделала.

Когда я не ответила, она придвинулась ближе.

– Помнишь наш разговор тогда, давно, когда мы только ушли из дома?

Я лишь посмотрела на нее.

– Мы с тобой договорились делиться ношей, – сказала она.

Луйю взяла меня за руку, из руки выскочила большая искра. Ее лицо исказилось от боли, она медленно отпустила меня. Улыбнулась, но больше не пыталась брать мою руку.

– Говори. Расскажи мне.

Я отвела взгляд, подавляя слезы. Не хотелось никого этим грузить. Повернулась к ней, заметив, что ее темно-коричневая кожа осталась безупречной, несмотря на все наши приключения. Ее полные губы были плотно сжаты. Миндалевидные глаза не мигая заглядывали вглубь моих. Я села.

– Ладно, – сказала я. – Пойдем погуляем.

Мы побрели вдоль окраины С-солу, в полумиле от бури и от последних шатров. Здесь собирался только скот. Цесарки и куры держались поодаль. Так что я говорила, а Луйю слушала в окружении верблюдов и коз.

– Надо рассказать Мвите, – сказала она, когда я закончила.

Мне пришлось остановиться и наклониться: накатила очередная волна голодной слабости.

– Я не хочу…

– Дело не только в тебе, – сказала Луйю, шагнув мне на помощь, но быстро отступила назад.

– Ты нормально?

– Нет.

– Я могу…

– Нет, – я медленно выпрямилась. – Давай. Говори, что собиралась.

– Ну, что-то… – она замолчала, уставившись мне в глаза. – Через пару дней начнется это твое уединение. Я думаю… ну, ты, наверное, уже знаешь.

Я кивнула:

– Что-то случится, но я не знаю что.

– Наверное, Мвита может помочь, – сказала она.

– Может быть, – пробормотала я.

Она упала прямо к моим ногам. Желтая ящерица с большой чешуйчатой головой. Вскочила на ноги и медленно пошла прочь. Я рассмеялась про себя, догадавшись, что ее, наверное, подхватило бурей и забросило в С-солу, как и многих других существ. Все, чего мне сейчас хотелось, – это сидеть и смотреть, как она идет.

Меня накрыло очередной волной обостренного восприятия. Я посмотрела на Луйю. Она пристально за мной наблюдала. Я видела каждую клетку кожи на ее лице.

– Видишь? – спросила я, слабо указав на ящерицу, которая повернулась к нам лицом.

Мне хотелось отвлечь Луйю. Она вот-вот побежит за Мвитой, я это чувствовала.

Луйю нахмурилась:

– Вижу что?

Я мотнула головой, указывая глазами на ящерицу. Осела на песок. Сил не было совсем.

Накатила новая волна, и я услышала тихий стон. Было непонятно, исходит он от меня или из дебрей, которые опять разрастались вокруг меня. Одно дерево дебрей возникло прямо рядом с Луйю. Затем все мигнуло, и вокруг снова остался только материальный мир. Меня затошнило.

– Сиди тут. Я позову Мвиту, – сказала Луйю. – Ты снова стала вся прозрачная.

От слабости я не могла ответить. Ящерица медленно шла ко мне, и я сосредоточилась на ней. Луйю убежала.

– Пусть идет, – сказал голос.

Голос был женский, но низкий и сильный, как у мужчины. Исходил он от ящерицы. Он показался мне смутно знакомым.

– Я не собиралась ее останавливать, – сказала я со слабым смехом. – Кто ты?

Я подумала – а вдруг голос мне чудится? Но я знала, что это не так. Меня мучил недуг, которым заразил меня великий дух дебрей. Он пришел ко мне именно за этим. Затем он пошел к С-сэйку, как потом рассказала Тинг. Ничего из того, что случилось после встречи с личиной, не было плодом моего воображения.

– Ты прошла долгий путь, – сказала ящерица, не ответив на мой вопрос. – Я поведу тебя дальше.

– Ты правда здесь? – спросила я.

– Еще как.

– Ты вернешь меня обратно?

– Вас можно разлучить с Мвитой?

– Нет. Куда ты понесешь меня?

Теперь я просто говорила. Ответы меня не интересовали. Но они помогали сохранять спокойствие: ящерица принялась расти и менять цвет.

– Я понесу тебя туда, где тебе нужно быть, – сказала она. По мере ее роста голос становился трубным и звучным. И начинал звучать как три голоса в одном: – Я покажу то, что тебе нужно увидеть, Оньесонву.

Значит, она меня знает. Я сузила глаза:

– Что ты знаешь о моей судьбе?

– То, что знаешь ты.

– А о моем кровном отце?

– Что это злой, очень злой человек.

Я забыла остальные вопросы. Я забыла все. Передо мной стояло существо, название которому было одно: Кпоньюнго, пышущая огнем. Высотой с четырех верблюдов, она переливалась всеми цветами пламени. Тело – сильное и жилистое, как змеиное, а на большой круглой голове росли два скрученных рога. Огромная пасть полна острых зубов. Глаза – как два маленьких солнца. Она слегка дымилась и пахла раскаленным песком и паром.

Когда мы с мамой кочевали, то в самую жару садились в палатке, и она рассказывала об этих созданиях. «Кпоньюнго любят путешественников, – говорила она. – Они оживают в самые жаркие часы, как теперь. Восстают из соли давно умерших океанов. Если она с тобой подружится, ты никогда не будешь одна».

Мама – одна из немногих, кто говорит об океанах так, будто они на самом деле существовали. Она всегда рассказывала о них, когда я чего-то пугалась – гниющего остова верблюда или того, что небо затягивали тучи. Для нее Кпоньюнго были добрыми и великодушными существами. Но встреча с кем-либо в реальной жизни часто не похожа на то, что в сказках. Вот как сейчас.

У меня не было слов. Да, она была тут. Стояла передо мной, а все жители С-солу занимались своими делами в полумиле от нас. Прохожие могли видеть, что я стою, уставившись в одну точку, но они не останавливались. Я неприкасаемая, чужая, колдунья, даже несмотря на то, что я им нравлюсь. Могут ли они видеть Кпоньюнго рядом со мной? Может быть. Может быть, нет. Если видят – возможно, обычай велит им предоставить меня моей судьбе.

Меня посетило уже знакомое чувство – какая-то отстраненность и внутренняя подвижность. Я опять «улетала». На сей раз это происходило рядом с целым городом, а Мвиты со мной не было. Я была совсем одна, и меня уносило это существо. Я взмыла вверх, а Кпоньюнго летела рядом. Я чувствовала исходящий от нее жар.

– Такое существо, как я, похоже на птицу, – сказала она своим странным голосом. – Превратись.

Могу ли я превращаться, пока вот так «путешествую»? Никогда об этом не думала. Но она была права. Я однажды превращалась в ящерицу, и это почти не отличалось от превращения в воробья или даже грифа. Я протянула руку, чтобы коснуться шершавой кожи Кпоньюнго. И быстро отдернула ее, вдруг испугавшись.

– Ну же, – сказала она.

– Ты… ты горячая?

– Вот и узнаешь.

Ее лицо осталось бесстрастным, но я поняла, что ей смешно. Я медленно протянула руку и дотронулась до чешуйки. Моя кожа зашкворчала – я услышала это и почувствовала запах.

– Ай! – вскрикнула я и встряхнула рукой.

Но Кпоньюнго поднимала меня выше и выше. Мы уже летели в пятидесяти футах над С-солу.

– А я же?.. – я посмотрела на руку.

Ожога не было видно, и болела она совсем не так, как должна была.

– Ты остаешься собой даже в дебрях, – сказала она. – Но нас защищают твои и мои способности.

– А я могу вот так умереть?

– Да, в каком-то смысле, – сказала она. – Но не умрешь.

– Но не умру, – сказала я одновременно с ней.

– Ладно, – пробормотала я.

Снова протянула руку. На этот раз я вытерпела боль, звук и запах горящей кожи. Я отломила одну из чешуек. От руки шел дым, я едва сдерживала крик, но даже сквозь дым я видела, что я невредима.

Из-за того, что мы набирали высоту, было трудно сосредоточиться. Но все равно с чешуйкой в руке превратиться в Кпоньюнго оказалось не очень сложно. Я потянулась всем своим новым гладким телом, наслаждаясь исходящим от меня жаром. Отогнала настойчивое желание спикировать вниз, зарыться глубоко в песок и раскалиться так, чтобы песок расплавился в стекло. Я рассмеялась про себя. Даже если бы я захотела, то не смогла бы. Этим полетом управляла не я, а Кпоньюнго. Интересно, не поэтому ли я не могла дорасти до ее размеров. Все, чего мне удалось достичь, – это три четверти ее длины.

– Молодец, – сказала она, когда я закончила. – Теперь я перенесу тебя туда, где ты раньше никогда не бывала.

Мы понеслись по направлению к буре и нырнули прямо в нее. Не прошло и секунды, как мы вынырнули с другой стороны. По положению солнца я поняла, что мы летим на запад. Сделав полукруг, мы повернули на восток.

– Вон там Папа Ши, – сказала она спустя минуту.

Я едва взглянула на этот злой город, жители которого жестоко убили Бинту и обречены вечно мучиться слепотой. Поколение за поколением. Я прокляла Папа Ши и всех, кто в нем родился. Когда мы пролетали мимо, я прокляла его снова.

– Вот твой Джвахир, – сказала Кпоньюнго.

Я попыталась замедлиться и разглядеть хоть что-то, но она тянула меня дальше. Я увидела лишь далекие очертания домов. Но, хотя мы пролетели мимо в мгновение ока, я почувствовала, как дом зовет меня, пытаясь затянуть обратно. Мама. Аро. Нана Мудрая. Ада. Интересно, ее сын Фанта уже добрался до Джвахира, удивил мать?

Мы с Кпоньюнго летели над обширными равнинами, над знакомыми всю жизнь пустошами. Песок. Земля. Чахлые деревья. Мертвая сухая трава. Мы двигались слишком быстро, и я не успевала разглядеть редкого верблюда, лису, ястреба, над которыми, должно быть, пролетали. Я гадала, куда мы направляемся. И надо ли мне бояться. Было невозможно понять, сколько прошло времени и далеко ли мы залетели. Я не чувствовала ни голода, ни жажды. Не хотелось помочиться или облегчиться. Не хотелось спать. Я уже не была человеком, не была и зверем во плоти.

Я то и дело заглядывала ей в глаза. Она была гигантской ящерицей из света и пламени. Но не только. У меня было такое чувство… Кто она? Она поглядывала на меня так, словно знала, о чем я думаю. Но ничего не говорила.

Спустя много времени и много миль земля под нами внезапно изменилась. Деревья здесь были выше. Мы полетели быстрее. Так быстро, что я видела только цвет – светло-коричневый. Потом темнее. Потом… зеленый.

– Узри, – сказала она, замедляясь наконец.

Зелеооооный! Никогда такого не видела. Даже не представляла. То зеленое поле, которое я видела, «путешествуя» с Мвитой в первый раз, теперь казалось крошечным. От горизонта до горизонта земля кипела живыми высокими лиственными деревьями. Как такое возможно? Это место реально существует?

Я встретилась глазами с Кпоньюнго, и они полыхнули глубоким желто-оранжевым.

– Существует, – сказала она.

Грудь болела, но это была хорошая боль. Боль… возвращения домой. В такую даль никогда не доберешься. Но, может быть, однажды оно станет ближе. Когда-нибудь. Перед лицом этих просторов война и ненависть между океке и нуру казались ничтожными. Простор был бесконечным. Мы летели так низко, что касались верхушек деревьев. Я погладила лист странной пальмы.

С соседнего дерева взлетела большая птица, похожая на орла. Другое дерево, покрытое большими ярко-розовыми цветами, кишело огромными голубыми и белыми бабочками. На других деревьях сидели пушистые длиннорукие зверьки с любопытными глазами. Они следили за нашим полетом. От ветра по кронам деревьев гуляли волны, как по воде. Раздавался звук, похожий на шепот, – никогда его не забуду. Столько зелени, живой и сочной!

Она остановилась, и мы зависли над большим широким деревом. Я улыбнулась. Ироко. Такое же, как то, на котором я очнулась, когда впервые проявились мои способности эшу, и я превратилась в воробья. На здешнем дереве тоже зрели горько пахнущие плоды. Мы опустились на одну из больших веток. К удивлению, она выдержала наш вес.

Поодаль на том же дереве сидело семейство пушистых зверьков. Они замерли и воззрились на нас. Это было почти комично. Что видели их глаза? Что они понимали? Видели ли они раньше двух гигантских гибких ящеров, сияющих, как солнце, и пахнущих дымом и паром? Вряд ли.

– Скоро я отошлю тебя обратно, – сказала Кпоньюнго, не обращая внимания на мохнатых обезьяноподобных существ, которые так и не шевелились. – А сейчас вбери в себя это место, впитай. Запомни.

Я лучше всего помню глубокое чувство надежды, которое родилось в моем сердце. Если где-то, пусть даже очень-очень далеко, есть лес – настоящий большой лес, – тогда все кончится неплохо. Это значит, что есть жизнь за пределами Великой книги. Это было как благословение, как очищение.

Тем не менее когда Кпоньюнго вернула меня в С-солу, когда я снова стала человеком, я с большим трудом все это вспомнила. Как только я вернулась в свою кожу, недуг обрушился на меня, словно тысяча скорпионов, насланных отцом.

Глава сорок шестая

Но отец не имел к этому никакого отношения, а вот визит личины имел. Во всяком случае, так сказал колдун С-сэйку. Вернувшись в свое тело после полета в зеленое место, я увидела, что меня ждут С-сэйку, Тинг и Мвита. Мы были в моей палатке. Горели благовония, С-сэйку мурлыкал какую-то забытую мелодию, а Мвита пристально на меня смотрел. Как только я опустилась на свое тело, он улыбнулся, кивнул и сказал:

– Она вернулась.

Я тоже ему улыбнулась и тут же скривилась, осознав, что у меня свело каждую мышцу в теле.

– Выпей, – сказал Мвита, поднося чашку к моим губам.

Не знаю, что в ней было, но через минуту мои мышцы расслабились. Только оставшись вдвоем с Мвитой, я рассказала ему обо всем, что видела. Я так и не узнала, что он об этом думает, потому что, закончив, я сразу соскользнула в дебри, а с его точки зрения – почти исчезла. С возвращением в материальный мир вернулась и боль в сведенных мышцах. Это была не такая болезнь, которая вызывает рвоту, лихорадку или приступы поноса. Болезнь была духовной. Еда меня отторгала. Вокруг меня дебри и материальный мир сражались за превосходство. Чувства то обострялись, то притуплялись. Остаток дней до ухода в пустыню я провела главным образом в палатке.

Ко мне то и дело заглядывали Фанази и Дити. Фанази приносил хлеб, который я не ела. Дити заводила разговоры, которые я не могла поддерживать. Они были похожи на мышей, ожидавших подходящего момента, чтобы сбежать. После явления личины стало окончательно ясно, что я не просто колдунья, но якшаюсь с таинственными и опасными силами.

Луйю была со мной все время, когда не мог Мвита. Она сидела рядом, когда я исчезала, а когда появлялась на том же месте, она тоже сидела рядом. Ей было очень страшно, но она не уходила. Она не задавала вопросов, а когда мы разговаривали, она рассказывала о мужчинах, с которыми спала, и других обычных вещах. Только она могла меня рассмешить.

Глава сорок седьмая

Утром десятого дня Мвите пришлось разбудить меня. Я смогла заснуть лишь за час до этого. Есть я не могла, и голод не давал спать. Мвита очень старался утомить меня. Даже в моем состоянии его прикосновения успокаивали лучше еды или воды. И все же я не могла не думать о том, сколько людей погибнет, если я зачну ребенка.

Мысли о том, что во время этого уединения случится что-то плохое, я тоже не могла отогнать.

– Я слышу пение, – сказал Мвита. – Они уже собрались.

– М-мм, – промычала я с закрытыми глазами.

Я уже больше часа их слушала. Песня напомнила мне о маме. Она часто ее пела, хотя и отказывалась уходить беседовать вместе с джвахирскими женщинами.

– Она не ходила туда с тех пор, как зачала меня, – пробормотала я, открывая глаза. – Почему я должна?

– Вставай, – мягко сказал Мвита, целуя меня в голое плечо.

Он встал, обернул вокруг талии зеленую рапу и вышел. Вернулся с чашкой воды. Порылся в куче моей одежды и вытащил синюю кофту.

– Надень это, – сказал он. – И… – он нашел синюю рапу. – И это.

Я рывком встала, и с меня упало одеяло. Холодный воздух коснулся кожи, и меня накрыло волной обостренных чувств. Захотелось плакать. Я завернулась в синюю рапу. Мвита протянул мне воду:

– Крепись. Вставай.

Снаружи я с удивлением увидела Дити, Луйю и Фанази. Полностью одетые, они сидели и ели свежий хлеб. От хлебного запаха у меня заворчало в животе.

– Мы уж думали, что вы слишком… устали и не пойдете, – сказала Луйю, подмигнув.

– То есть вы были в лагере и всё слышали? – спросила я.

Фанази желчно рассмеялся. Дити отвернулась.

– Я пришла позже, но да, – ухмыляясь, ответила Луйю.

К тому времени, как я умылась и оделась, группа женщин уже пустилась в путь. Они шли медленно, мы легко их догнали. Мвита и Фанази были единственными мужчинами, но, похоже, никому не мешали. Тинг тоже там была.

– Я вместо С-сэйку, – сказала она.

Я заметила, что она и Мвита обменялись взглядами. До края песчаной бури с западной стороны деревни было недалеко – около полутора миль. Но мы шли так медленно, что это заняло почти целый час. Мы пели песни для Ани – некоторые я знала, другие нет. Когда мы остановились, у меня кружилась голова от голода, и я была рада наконец сесть. Было ветрено, шумно и немного страшно. Было видно, где ветер превращается в бурю – всего в нескольких ярдах от нас.

– Распусти ее волосы, – сказала Тинг Мвите.

Он развязал пальмовое волокно, и мои волосы раздуло ветром. Теперь все молчали. Молились. Многие встали на колени и уткнулись головами в песок. Дити, Луйю и Фанази остались стоять, разглядывая бурю. В семьях Луйю и Дити очень редко молились Ани. Их матери никогда не ходили на беседы, и они сами тоже. Я не могла не думать о собственной маме – о том, что с ней случилось, когда она молилась, как эти женщины, о дне, когда приехали скутеры. Тинг была сзади. Я почувствовала, что она что-то делает с моей шеей, но от слабости не могла ей помешать.

– Что ты делаешь?

Она наклонилась к моему уху.

– Это пальмовое масло, смешанное со слезами умирающей старухи, слезами младенца, менструальной кровью, мужским молоком, кожей с ноги черепахи и песком.

Меня передернуло от отвращения.

– Ты не знаешь нсибиди, – сказала она. – Это писаное заклинание. Оно запускает перемену, оно обращено напрямую к духу. Я отметила тебя символом перепутья, где все твои сущности встретятся. Встань на колени. Попроси об этом Ани. Она даст.

– Я не верю в Ани.

– Все равно встань и помолись, – сказала Тинг, толкая меня в спину.

Я вжала лоб в песок. В ушах свистел ветер. Шли минуты. Как же хочется есть. Я чувствовала, как что-то не дает мне встать. Повернула голову и стала смотреть в небо. Я видела, как солнце село, потом поднялось и село снова. Суть в том, что прошло много времени.

И вдруг я провалилась в песок. Он поглотил меня, как звериная пасть. Последнее, что я помню перед тем, как мир взорвался, это голос девушки:

– Все нормально, Мвита. Она высвобождается. Мы ждали этого с тех пор, как она к нам пришла.

Каждая часть меня была мной. Мое долговязое тело эву. Мой вспыльчивый характер. Мой порывистый ум. Моя память. Мое прошлое. Мое будущее. Моя смерть. Моя жизнь. Мой дух. Моя судьба. Мой крах. Вся я была уничтожена. Я была мертва, сломлена, разбросана и поглощена. Было в тысячу раз хуже, чем когда я впервые превращалась в птицу. Я ничего не помню, потому что я и была ничем.

Потом я стала чем-то.

Я это почувствовала. Меня собирали обратно, кусочек за кусочком. Что этим занималось? Точно не Ани. Не богиня. Оно было холодным, если бы могло быть холодным. И жестким, если бы могло быть жестким. Рациональным. Выверенным. Осмелюсь ли сказать, что это был Творец? То, Чего Нельзя Коснуться? То, Что Не удостаивает Касания? Четвертая сущность, которую ни одному колдуну не постичь? Нет, я не могу так сказать, потому что это страшное богохульство. Во всяком случае, так сказал бы Аро.

Но мой дух и тело были полностью, совершенно уничтожены – разве не это, по словам Аро, случится с любым существом при встрече с Творцом? Воссоздавая меня, Оно собрало меня в другом порядке. В более осмысленном. Я помню момент, когда на место встал последний кусочек меня.

– Ааааааааааааах, – вдохнула я.

Первое чувство – облегчение. Я опять вспомнила себя на дереве ироко. Когда моя голова была словно дом. И тогда в этом доме как будто распахивались двери – стальные, деревянные, каменные. На этот раз все двери и окна выбило.

Я снова проваливалась. Я с размаху упала наземь. Кожу обдувал ветер. Я мерзла. Я была вся мокрая. Кто я? Я не открывала глаз. Не помнила, как это сделать. Что-то ударило меня по голове. И еще раз. Я открыла глаза инстинктивно. Я была в палатке.

– Что значит умерла? – кричала Дити. – Что случилось?

И тут все это обрушилось на меня. Кто я, зачем я, как и когда? Я закрыла глаза.

– Не трогайте ее, – сказал С-сэйку. – Мвита, поговори с ней. Она возвращается. Помоги ей завершить странствие.

Пауза.

– Оньесонву, – сказал Мвита странным голосом. – Возвращайся. Тебя не было семь дней. Потом ты упала с неба, как потерянное дитя Ани в Великой книге. Если ты собираешься жить дальше, открой глаза, женщина.

Я открыла. Я лежала на спине. Тело болело. Мвита взял меня за руку. Я вцепилась в него. В этот момент пришло еще кое-что. Еще одна часть того, кем я теперь была. Я улыбнулась, а потом засмеялась.

То, что случилось потом, было безумием и наглостью, но виновата в этом не я одна. Меня переполняли сила и мощь, которые, оказывается, были теперь мои. Я и представить не могла, что стану столь могуча и так уверена в себе. И вот, как только я вернулась, я снова ушла. Я не ела семь дней. Ум был ясен. Я была так сильна! Я подумала, куда я хочу попасть. И отправилась туда.

Вот я лежу на циновке в палатке – а вот я уже лечу, я, синий дух.

Я летела к своему отцу.

Я пролетела сквозь песчаную бурю. Ощутила ее обжигающее касание. И прорвалась сквозь стену бури к горячему солнцу. Было утро. Я пролетала мили и мили песка, деревни, дюны, город, сухие деревья и снова дюны. Миновала небольшое зеленое поле, но не стала отвлекаться. В Дурфу. И прямо к большому дому с синей дверью. Сквозь дверь и вверх, в комнату, пропахшую цветами, благовониями и пыльными книгами.

Он сидел за столом спиной ко мне. Я провалилась глубже в дебри. Я сделала это с Аро, когда он в последний раз отказал мне. И с тем знахарем в Папа Ши. Сейчас я стала еще сильнее. Я знала, во что вцепиться и куда кусать, знала, куда бить.

Поверх его спины я видела его дух. Он был глубокого синего цвета, как мой. Я на секунду запнулась, но не остановилась.

Я прыгнула, как когда-то давно, должно быть, прыгали голодные тигры, увидев добычу. В запале я не поняла, что сам он сидел отвернувшись, а вот его дух – нет. Он ждал. Аро никогда мне не рассказывал, что чувствовал, когда я на него напала. Знахарь в Папа Ши просто упал и умер без видимых повреждений. Теперь, с отцом, я узнала, каково это.

Это была такая боль, которую смерть не остановит. Отец накинулся на меня в полную силу. Он пел и одновременно терзал, кусал, колол и ломал меня в таких местах, о которых я и не подозревала. Он остался сидеть спиной ко мне. Он пел на языке нуру, но я не слышала слов. Я похожа на мать, хотя и не во всем. Я не слышу и не запоминаю своих страданий.

Что-то во мне очнулось. Инстинкт самосохранения, ответственность и память. Мой конец будет не таким. Я немедленно оттащила прочь то, что от меня осталось. Тогда отец встал и повернулся. Он заглянул в то, что было моими глазами, и схватил то, что было моей рукой. Я пыталась вырваться. Он был сильнее. Он повернул мою руку ладонью вниз и вонзил в нее ноготь большого пальца, процарапав какой-то знак. Затем отпустил и сказал:

– Возвращайся назад и умри в песках, там, где родилась.

Назад я летела, кажется, вечность – с болью, плачем, угасая на лету. Когда я приблизилась к стене пыли, мир полыхнул ду́хами, а пустыня поросла теми странными разноцветными деревьями дебрей. Я полностью погасла и не помню ничего.

Позже Мвита рассказал мне, что я умерла во второй раз. Стала прозрачной, а потом совсем исчезла. А когда снова появилась на том же месте, во плоти, то истекала кровью, а одежда была вся ей пропитана. Меня не могли разбудить. Три минуты у меня не было пульса. Мвита вдувал воздух мне в грудь и применил заклинание. Когда ни то, ни другое не сработало, он просто сел и стал ждать. На третьей минуте я задышала. Мвита выгнал всех из палатки и попросил двух проходивших мимо девушек принести ведро теплой воды. Он вымыл меня с головы до ног, смывая кровь, перевязал раны, растирал меня, чтобы восстановить кровообращение, и посылал мне добрые мысли.

– Надо поговорить, – твердил он снова и снова. – Очнись.

Я очнулась через два дня и увидела, что Мвита сидит рядом, напевает под нос и плетет корзину. Я медленно села. Посмотрела на Мвиту и не смогла вспомнить, кто он. «Мне он нравится, – подумала я. – Что он такое?» Все тело болело. Я застонала. В животе бурчало.

– Есть ты не станешь, – сказал Мвита, откладывая корзину. – Но пить будешь. Иначе ты умрешь… опять.

«Я его знаю», – подумала я. Потом, словно ветер шепнул, я услышала слово, которое он мне сказал: Айфунанья.

– Мвита? – сказала я.

– Единственный и неповторимый, – ответил он, нагибаясь ко мне.

Несмотря на боль и на стесняющие движения повязки на ногах и туловище, я бросилась ему на шею.

– Бинта, – сказала я ему в плечо. – Ай! Даиб! – я крепче ухватилась за Мвиту, зажмурив глаза.

– Это не человек! Он… – меня захлестнули воспоминания.

Полет на Запад, его лицо, его дух. Боль! Поражение. Мое сердце упало. Я проиграла.

– Шшш, – сказал он.

– Лучше бы он меня убил, – прошептала я.

Даже после того как Ани создала меня заново, я не смогла его победить.

– Нет, – сказал Мвита, беря мое лицо в ладони.

Я попыталась отвернуться, отвернуть свое обесчещенное лицо, но он удержал меня. Затем поцеловал – глубоко и долго. Голос внутри головы, кричавший о поражении и позоре, притих, хотя и не замолчал. Мвита отстранился, мы смотрели друг другу в глаза.

– Рука, – прошептала я.

И показала ему руку. На ней был знак в виде червя, обернутого вокруг самого себя. Черный, запекшийся, а сжимать руку в кулак было больно. «Провал, – шептал голос в голове. – Поражение. Смерть».

– Не заметил этого, – сказал Мвита, хмурясь и поднося мою руку к глазам.

Потрогав знак указательным пальцем, он с шипением отдернул его.

– Что? – слабо спросила я.

– Он словно заряжен. Я будто в розетку палец сунул, – сказал он, растирая руку. – Рука онемела.

– Это он сделал.

– Даиб?

Я кивнула. Мвита помрачнел.

– В остальном ты нормально себя чувствуешь?

– Посмотри на меня, – сказала я, не желая, чтобы он на меня смотрел. – Как я могу чувствовать…

– Зачем ты это сделала? – спросил он, не в силах больше сдерживаться.

– Потому что я…

– Ты даже не обрадовалась, что жива. И что ты снова со всеми нами увиделась! О, имя тебе отлично подходит!

Что я могла на это сказать? Я не подумала. Это было инстинктивно. «И все же ты проиграла», – шепнул голос в голове.

Пришел С-сэйку. Он был одет в дорожную одежду – длинный кафтан и штаны, а сверху – длинное зеленое толстое одеяние. Когда он увидел, что я очнулась, его мрачное лицо потеплело. Он торжественно простер руки.

– Э-ге-гей, она проснулась, она освещает нас своим величием. С возвращением. Мы скучали.

Я попыталась улыбнуться. Мвита усмехнулся.

– Мвита, как она? Докладывай.

– Она… сильно избита. Открытые раны она по большей части залечила, но силой эшу она не все сможет вылечить. Видимо, дело в том, каким способом нанесены раны. У нее много глубоких кровоподтеков. Словно что-то раздирало ей грудь. Ожоги на спине… во всяком случае, это похоже на ожоги. Растяжение лодыжки и запястья. Переломов нет. Судя по тому, что она мне рассказала, я подозреваю, что ей будет больно дышать. А когда придут месячные, они тоже будут болезненными.

С-сэйку кивнул, и Мвита продолжил.

– Я обработал все тремя разными снадобьями. Ей пару дней нельзя будет наступать на ногу и напрягать запястье. Когда придут месячные, она должна неделю питаться заячьей печенкой, потому что она будет истекать кровью. Из-за травмы месячные придут этой ночью. Я уже послал Тинг попросить женщин собрать печенку и потушить.

Тут я впервые заметила, каким изможденным выглядит Мвита.

– Есть еще кое-что, – Мвита взял мою руку и повернул ладонью вверх. – Вот.

С-сэйку внимательно изучил отметину. С отвращением щелкнул языком.

– А, это он оставил!

– К-как ты узнал, что это был… он? – спросила я.

– А куда еще ты полетела бы сломя голову? – сказал он, вставая.

– Что это? – спросил Мвита.

– Может быть, Тинг поймет. В два года эта девочка умела читать на океке, ва и сайпо. Она и это прочтет.

С-сэйку похлопал Мвиту по плечу:

– Жаль, у нас нет такого, как ты. Быть настолько сведущим и в телесном, и в духовном – редкий дар.

Мвита покачал головой.

– Я не так уж разбираюсь в духовном, Ога.

С-сэйку усмехнулся и опять хлопнул его по плечу.

– Я еще приду. Мвита, отдохни. Она жива. Теперь иди и относись к себе так, будто ты тоже жив.

Как только С-сэйку ушел, ворвались Дити, Луйю и Фанази. Дити, вскричав, чмокнула меня в лоб. Луйю расплакалась, а Фанази просто стоял и смотрел.

– Великая Ани! – всхлипывала Дити. – Она тебя очень любит.

Над этим я могла только посмеяться.

– Мы тебя тоже любим, – сказала Луйю.

Фанази, не говоря ни слова, повернулся и вышел, чуть было не столкнувшись с Тинг. Она увернулась от него и подошла ко мне.

– Дайте посмотреть, – сказала она, расталкивая Луйю и Дити.

– Что? – спросила Луйю, заглядывая ей через плечо.

– Тсс, – цыкнула Тинг, беря меня за руку. – Мне нужна тишина.

Она приблизила лицо к моей ладони и долго ее разглядывала. Потрогала знак и отдернула руку, взглянув на Мвиту.

– Что это? – спросили мы с ним одновременно.

– Знак нсибиди. Кажется. Но очень-очень древний. Означает «медленный и мучительный яд». Смотрите, уже линии растут. Они дойдут по руке до сердца и раздавят его.

Мы с Мвитой стали разглядывать мою руку. Выжженный символ был, как и раньше, черным, но теперь от него потянулись тонкие ниточки.

– Может быть, корень агу или пенициллиновая плесень? – спросил Мвита. – Если оно ведет себя как инфекция, то…

– Ты же умный, Мвита, – сказала Тинг. – Это проклятие.

Она помолчала.

– Онье, попробуй превратиться.

При всех моих увечьях идея была соблазнительная. Я это чувствовала. Я не смогу превращаться в тех существ, которыми еще не была, но могу стать, например, грифом без риска потерять себя, не важно, как долго я им пробуду. Я перекинулась. Все шло гладко и легко… пока не настала очередь руки с отметиной. Она не изменилась. Я попробовала еще. И, должно быть, посмотрела на Дити и Луйю, особенно Луйю, которая ни разу не видела, как я превращаюсь.

Я прыгала вокруг спавших с меня бинтов в обличье грифа, но вместо крыла была рука. Я сердито клекотала, выпрыгивая из одежды. С одной рукой лететь нельзя. В припадке клаустрофобии попробовала другой облик – змею. Рука была вместо хвоста. В мышь я не смогла превратиться даже частично. Я перепробовала сову, ястреба, лису. Чем больше обличий я перебирала, тем горячее становилась рука. Я сдалась, став снова собой. От руки шел вонючий дым. Я прикрылась рапой.

– Не пробуй больше ничего, – быстро сказала Тинг. – Мы не знаем, какие будут последствия. Думаю, у нас есть двадцать четыре часа. Позволь два из них потратить на консультацию с С-сэйку.

Она встала.

– Двадцать четыре часа до чего? – спросила я.

– До того, как ты умрешь, – ответила Тинг, спешно выходя.

Меня затрясло от ненависти.

– Живая или мертвая, я его уничтожу.

«И снова проиграешь», – прошептал голос в голове.

– Ты попыталась – и вот что вышло, – напомнил Мвита.

– Я не подумала. На этот раз я…

– Вот именно. Ты не подумала, – сказал он. – Луйю, Дити, принесите ей поесть.

Они вскочили, довольные, что у них есть дело.

– Не смешивайте ничего, – сказал он.

– Знаем, – сказала Луйю. – Ты не единственный ее друг.

– Как вышло, что я это умею? – спросила я, когда они ушли. – Аро никогда не упоминал никаких таких путешествий.

Мвита вздохнул, стараясь не злиться на меня.

– Думаю, я знаю почему, – неожиданно сказал он.

– Да? Правда?

– Сейчас не время.

– Мне жить осталось двадцать четыре часа, – сердито сказала я. – Когда ты собираешься рассказать?

– Через двадцать пять.

Глава сорок восьмая

Тинг вернулась через три часа. За это время ядовитые линии удлинились на три дюйма, а рука стала ужасно чесаться. Заглянули вождь Ассон и вождесса Сесса вместе с Айесс. Айесс прыгнула ко мне на колени. Я спрятала свою боль и дала ей смачно поцеловать меня в губы.

– Ты никогда не умрешь! – воскликнула она.

Другие тоже приходили пожелать мне выздоровления, приносили еду и масла. Они обнимали меня и пожимали руку – конечно, не ту, на которой был знак. Да, теперь, когда я «высвободила» то, что во мне зрело, и несмотря на то, что меня медленно убивало насланное кровным отцом проклятие, я больше не была неприкасаемой. Еще они приносили человечков, сделанных из песка. Если поднести такого к уху, то можно услышать тихую музыку.

То, что случилось, когда я умерла первый раз, начинало действовать. Мир вокруг стал ярче. От прикосновений Мвиты я вздрагивала. А когда люди меня обнимали, я слышала, как бьются их сердца. Меня обнял один старик, и я услышала, как в его сердце шумит ветер. Меня так и потянуло коснуться его. Я могла бы исцелить его без особого ущерба для себя, но вспомнила предостережение Тинг, чтобы я не пыталась ничего делать. Было очень трудно сидеть на месте. И, несмотря на все мои умения, Даиб выжил, а я умираю.

– Давай подождем еще пару часов, – сказал Мвита. – Если встать сейчас, ты себе только хуже сделаешь.

– Придется рискнуть, – сказал С-сэйку, входя.

Следом вошла Тинг, а за ней, судя по одежде, жрица и жрец Ани.

– Возможно, мне удастся остановить действие яда, – сказала Тинг.

Мы с Мвитой схватились за руки. Он отдернул свою.

– Какая мерзкая штука, – сказал он, глядя на мою руку с отметиной.

– Прости.

– Это непросто, – сказала Тинг. – И все потом останется навсегда.

Мне вдруг стало ужасно смешно. Когда она сказала «навсегда», все встало на место. Я разгадала часть загадки. Когда «я-в-будущем» сидела в бетонной камере и ждала казни, я посмотрела на свои руки. Они были покрыты племенными знаками… нсибиди.

– Ты сама будешь делать? – спросила я Тинг.

Она кивнула.

– С-сэйку будет наблюдать. Жрец и жрица – молиться. Слова против слов, – она помолчала. – Твой отец очень силен.

– Он мне не отец.

Она погладила меня по плечу.

– Отец. Но воспитать тебя такой он не смог бы.

В качестве подготовки мне нужно было принять очистительную ванну. Мвита добыл большую ванну из пальмового волокна. Ее обработали погодным гелем, поэтому она была не хуже металлической или каменной. Мвита и еще несколько человек собрали конденсированную воду, вскипятили и наполнили ванну. Раны защипало, когда я погрузилась в нее. А знак на руке так чесался, что я еле сдерживалась, чтобы не содрать кожу с ладони.

– Сколько мне здесь сидеть? – заныла я.

Вода сладко пахла из-за трав, которые дала мне Тинг.

– Еще тридцать минут, – сказал Мвита.

Когда я вылезла из ванны, все тело было красное от жара. Я опустила глаза на три глубокие царапины на груди. Прямо между грудей. Словно Даиб хотел напоминать Мвите о себе. Если я выживу. Я ненавидела Даиба.

Когда мы с Мвитой вернулись в шатер С-сэйку, все были уже готовы. Жрец и жрица уже молились Ани. Я почувствовала раздражение, подумав о Творце, который создал меня заново, и о том, что Ани – слабое порождение человека. Но придержала язык, вспомнив Золотое правило искусства выживания: пусть орел и ястреб сидят высоко. С-сэйку закрыл за нами полог шатра и провел по нему рукой. Все звуки снаружи тут же пропали. Тинг села на циновку, поставив рядом чашу с густо-черным веществом. Рядом лежали две циновки с нарисованными знаками.

– Сядь туда, – сказала Тинг. – Онье, тебе нельзя вставать, пока я не закончу.

Я словно села на раскаленных ползающих железных пауков. Я чуть не закричала, а если бы не Мвита, то и закричала бы.

– Это из-за знаков. Они живые, – сказала Тинг. – Дай мне руку.

Она вгляделась в мою ладонь.

– Оно распространяется. Огассе, мне нужна защита на два часа.

– Будет, – ответил С-сэйку.

– Защита от чего? – спросила я.

– От инфекции, – сказала Тинг. – Когда я буду тебя расписывать.

– Если я больше не смогу, я дам знать, – сказал С-сэйку. – Я всех уже предупредил. Кое-кому, думаю, понравится возможность погулять без бури.

С-сэйку не мог одновременно защищать меня и поддерживать песчаную бурю.

– Будет больно, – сказала Тинг – она явно нервничала. – Если все сработает, ты не сможешь больше лечить правой рукой.

– Что?! – взвизгнула я.

– Придется всегда лечить левой. Я… я не знаю, что будет, если ты используешь правую руку. Она полна его ненависти. Тинг взяла за руку Мвиту:

– Держи ее.

Мвита обхватил левой рукой меня за талию, а правую положил на плечо. Поцеловал в ухо. Я взяла себя в руки. Мне уже и так сильно досталось. Но я держалась твердо. Тинг взяла мою правую руку и вонзила длинный острый ноготь большого пальца в тыльную сторону ладони. Последовала огненная вспышка боли. Я закричала, в то же время заставляя себя сосредоточиться на ее лице. Она опустила ноготь в краску и начала рисовать.

Тинг словно впала в транс, словно ею владел кто-то другой. Она улыбалась, с наслаждением выводя каждую петлю и завиток, каждую линию, не обращая внимания на мои стоны и тяжелое дыхание. Со лба у нее капал пот. От руки пошел дым, и в шатре запахло жжеными цветами. И вернулся зуд. Знак давал сдачи.

Она перевернула руку и стала рисовать близко к знаку. Я посмотрела и пришла в ужас. Знак дрожал, извивался и медленно отползал от ее рисунков. Отвратительно. Но ему некуда было деваться. Окруженный рисунками, он стал бледнеть. Вся моя правая кисть была покрыта рисунками. Знак Даиба исчез. Она нарисовала последний знак там, где он был, – круг с точкой в центре. Взгляд Тинг прояснился, и она расслабилась.

– С-сэйку? – позвала Тинг, вытирая пот со лба.

Он не ответил. Его глаза были зажмурены, лицо напряжено, и он обильно потел – подмышки кафтана потемнели.

У меня зачесалась левая рука. Тинг выругалась сквозь зубы, увидев панику на моем лице. Жрец и жрица прервали молитвы.

– Получилось? – спросила жрица.

Тинг повернула мою левую руку. Знак был теперь там.

– Он перепрыгнул как паук. Дайте мне три минуты. Мвита, принеси пальмового вина.

Он вскочил и принес бутылку и стакан. Тинг схватила бутылку и сделала большой глоток. Ее руки дрожали.

– Злой человек, – прошептала она, делая еще глоток. – Штука, которой он тебя наградил… а, ты не поймешь, – она взяла меня за руку. – Мвита, держи ее крепко. Не давай сбежать. Теперь я должна прогнать эту дрянь.

Она снова принялась рисовать. Я скрежетала зубами. Когда она загнала знак в середину ладони и окружила его со всех сторон, он сделал что-то такое, от чего мне захотелось вскочить и убежать из шатра, словно от этого зависела моя жизнь. Он глубоко погрузился в руку, а затем испустил такой электрический разряд, что я на какое-то время утратила контроль над мышцами. Каждый нерв в моем теле зудел. Я заорала.

– Держи ее, – сказала Тинг, сильно сжав мою руку.

Рисуя, она изо всех сил таращила глаза. Я брыкалась и визжала, Мвита удерживал меня. Тинг ухитрилась завершить последний круг. Отторгнутый знак спрыгнул с моей руки и со стуком приземлился на полу. Выпустил множество ножек и побежал.

– Жрец! – крикнул С-сэйку, тяжело опускаясь на пол и устало выдыхая.

Полог шатра откинулся сам собой. Внутрь сразу проник шум снаружи. Жрец прыгнул и погнался за знаком, прыгая то вправо, то влево. Наконец – хрясь! – он придавил его сандалией. Когда он убрал ногу, осталось только угольное пятно.

– Ха! – торжествующе произнес С-сэйку, все еще тяжело дыша.

Тинг в изнеможении откинулась назад. Я лежала на полу, задыхаясь, а циновка подо мной все еще кишела железными пауками. Я скатилась с нее и уставилась в потолок.

– Попробуй превратить руку во что-нибудь, – сказала Тинг.

Я смогла превратить ее в крыло грифа. Но оно теперь было не просто черным, а еще и пестрело красными перьями. Я рассмеялась и снова легла на пол.

Глава сорок девятая

Мы с Мвитой провели ночь в шатре С-сэйку. У того была какая-то важная встреча, он должен был вернуться только утром.

– А буря? – спросил Мвита у Тинг. – Она все еще…

– Сам послушай, – сказала та.

Я расслышала далекий рев ветра.

– Он может контролировать ее на ходу. Ему ничего не стоит. И, думаю, людям было приятно отдохнуть от бури. Я всегда говорю ему, что такое надо проделывать время от времени, – она двинулась в сторону выхода. – Вам обоим принесут поесть.

– Ой, я ничего съесть не смогу, – застонала я.

– Мвита, ты тоже должен поесть, – она взглянула на меня. – В последний раз он ел, когда ты ела в последний раз.

Я потрясенно уставилась на Мвиту. Он лишь пожал плечами:

– Я был занят.

Мы уснули через пару минут после ее ухода. За полночь нас разбудила Луйю.

– Тинг говорит, вам надо поесть, – сказала она, похлопывая меня по щеке.

Она принесла гигантское блюдо жареной крольчатины, большую миску тушеной заячьей печенки, сладкий кактус, карри, бутылку пальмового вина, горячий чай и кое-что, чего я не ела со времен жизни в пустыне с мамой.

– Где они отыскали аку? – спросил Мвита, отправляя в рот жареное насекомое.

Я улыбаясь сделала то же самое. Луйю поежилась.

– Эти тарелки дали мне какие-то женщины, но вот это меня нервирует. Похоже на…

– Оно и есть, – сказала я. – Аку – это термиты. Их жарят в пальмовом масле.

– Брр, – сказала Луйю.

Мы с Мвитой набросились на еду. Он заставил меня съесть всю печенку.

– Зря мы столько съели, – простонала я, когда мы наконец остановились.

– Возможно, но рискнуть стоило, – ответил он.

Луйю, сидя на полу и вытянув ноги, потягивала вино и наблюдала за нами. Я легла на пол.

– А где Дити и Фанази?

Луйю пожала плечами:

– Где-то тут, наверное.

Она подползла ко мне.

– Дай посмотреть твои руки.

Я протянула их. Они были похожи на картину Ады. Идеальные рисунки. Идеальные круги, прямые, изящные волны и завитки. Мои руки были как страница из древней книги. На правой символы были меньше и ближе друг к другу, чем на левой. Более настойчивые. Я сжала правую руку. Она не болела. Нет боли – значит, нет инфекции. Я улыбнулась счастливой улыбкой.

– Я могу весь день на них любоваться, – сказал Мвита.

– Но эта рука бесполезна, – сказала я, сжимая правую в кулак. – Или даже опасна.

– Ну, и как ты думаешь, когда мы, ну, пойдем? – спросила Луйю.

– Луйю, я еле хожу.

– Но скоро будешь ходить нормально. Я тебя знаю. Вообще-то я не тороплюсь. Здесь хорошо. Но в каком-то смысле тороплюсь. Я… я говорила с людьми. Они мне рассказали, как сейчас на Западе, – она помолчала. – Я знаю, с тобой что-то случилось.

Она глубоко вдохнула, успокаиваясь.

– Я молюсь и молюсь Ани, я заклинаю Ани, чтобы ты оказалась настоящей. Чтобы пророчество было о тебе.

Она осеклась, во все глаза уставившись на Мвиту, потом на меня.

– Прости! Я не хотела…

– Все нормально. Я ему сказала.

Мвита пристально посмотрел на меня, наклонив голову набок:

– Ты сказала ей первой?

– Это неважно, – отозвалась Луйю. – А важно то, что это обязано быть правдой, потому что там сейчас происходит – и ждет, что ты с ним покончишь, – древнейшее зло. Я раньше думала, что это нуру. Они уродливые и чванливые… но это глубже, чем люди.

Она вытерла глаза.

– Нам нельзя тут надолго оставаться. У нас дела!

Мвита сжал руку Луйю.

– Я бы сам не сказал лучше.

В шатре С-сэйку было тепло и уютно. Вокруг стояли пустые тарелки. Мы были живы. Мы были там, где сейчас нужно было быть. Я отогнала растущие сомнения, потянувшись, взяла Мвиту и Луйю за руки, и мы склонили головы в совместной молитве.

Затем Луйю выпустила наши руки.

– Я пойду… общаться. Если буду нужна, приходите в шатер С-сана и Яосс, – она ухмыльнулась. – Покричите, прежде чем входить.

Вскоре я соскользнула в теплый темный восстанавливающий сон. Проснулась от того, что в глаза било солнце, проникавшее сквозь откинутый полог. Все тело адски болело. Меня обвивала рука Мвиты. Сам он тихо храпел. Когда я попыталась отодвинуться, он сжал меня сильнее. Я зевнула и вытянула правую руку. Выставила на солнце и велела ей покрыться перьями. К огромному облегчению, она послушалась. Повернувшись к Мвите, я встретила его взгляд.

– Двадцать четыре часа еще не прошли?

– Еще часок подождешь? – спросил он, трогая меня между ног, и разочарованно посмотрел на окровавленные пальцы.

У меня начались месячные. Словно от осознания этого факта на меня обрушилась боль и внезапно затошнило.

– Лежи, – сказал Мвита, вскакивая и заворачиваясь в рапу.

Он вышел и вернулся с ворохом одежды и свежей рапой.

– Вот, – сказал он и положил мне в рот какой-то сухой листик. – Одна женщина дала мне их целый мешочек.

Лист был горьким, но я смогла разжевать и проглотить его. Я встала, привела себя в порядок и снова легла. Тошнота уже отступала. Мвита налил мне оставшегося вина. Оно было кислое, но организм одобрил.

– Лучше?

Я кивнула.

– Теперь рассказывай.

– Сначала хочу отметить, что у нас обоих были секреты.

– Я знаю.

– Ладно, – он замолчал, дергая себя за короткую бороду. – Ты можешь вот так путешествовать, потому что у тебя есть способность к алу. Ты…

– Алу? – слово звучало знакомо. – Как в слове «алуши»?

– Просто послушай.

– И давно ты знаешь? – возмущенно спросила я.

– Знаю что? Ты даже не знаешь, о чем спрашиваешь.

Я насупилась, но закрыла рот и уставилась на свои руки. Значит, эти полеты называются алу.

– Твоя мама дружит с Адой.

– И что?

Мвита взял меня за плечи.

– Оньесонву, помолчи. Я говорю. Ты слушай.

– Только…

– Тсс.

Я вздохнула и закрыла лицо руками.

– Твоя мама дружит с Адой, – спокойно сказал он. – Они разговаривают. Ада – жена Аро. И они разговаривают. И ты в курсе, кто Аро мне. Мы разговариваем. Вот как я узнал про твою маму. И хорошо, что именно так, потому что теперь я могу сказать тебе.

– А раньше почему не сказал? И почему мама не сказала мне?

– Оньесонву?

– Тогда говори быстрее.

– Я думал об этом, – невозмутимо продолжил он. – Твоя мать точно знала, что делает, когда, родив девочку, просила, чтобы она стала колдуньей. Это ее месть, – он посмотрел на меня. – Твоя мать умеет путешествовать внутрь, она умеет алу. Название мифического существа, известного нам как алуши, происходит от колдовского термина «алу» – «путешествовать внутрь». Она…

– Стой, – сказала я, подняв руку.

Сердце тяжело колотилось. Все встало на свои места. Я вспомнила Кпоньюнго, с которой летала в алу. Ее голос звучал знакомо, но я не знала почему. Потому, что это был мамин голос, которого я никогда не слышала. Ей нравились Кпоньюнго. Как же я не догадалась?

– Кпоньюнго – это моя мама? – прошептала я себе под нос.

Мвита кивнул. Меня осенила еще одна мысль: может быть, именно поэтому во время алу я не смогла стать с ней одного размера. Может быть, во время алу нельзя перерасти родителя.

– Так я унаследовала эту способность от нее?

– Точно, – сказал он. – И… возможно, это вызвало…

Он покачал головой.

– Нет, так не надо говорить.

– Не пытайся ничего смягчать, – настаивала я. – Говори, как есть. Говори все.

– Я не хочу причинять боль, – тихо сказал он.

Я фыркнула.

– Если ты не заметил, боль я переношу неплохо.

– Ладно. Ну, факт в том, что твоя мать прошла бы инициацию. Так считает Аро, после того как поговорил с ней и с Адой. Это как-то связано с твоей бабушкой. Что ты знаешь о своей родне?

– Немного, – сказала я и потерла лоб. Он говорил какие-то нереальные вещи, в которых тем не менее был смысл. – Такого – ничего.

– Ну, так считает Аро. Помнишь, что ты чувствовала при знакомстве с Тинг и С-сэйку? Отторжение и влечение? Свой свояка видит издалека, – он помолчал. – Поэтому твоя мама решила жить, когда поняла, что носит тебя. Отчасти поэтому вы с ней так близки. И, возможно, поэтому Даиб выбрал именно твою маму. Она может быть двумя существами – собой и алуши, – она умеет расщепляться.

Аро тебе не сказал, потому что решил, что тебе не нужны лишние сюрпризы. К тому же тогда ты не демонстрировала никакой склонности к алу. Вряд ли он представлял, что у тебя такая мощная способность.

Я сидела с открытым ртом.

– Раз уж я тебе все это рассказал, расскажу и остальное, что я знаю о твоей матери.

Жаль, что я узнала все это не от мамы, а от Мвиты. Я бы хотела услышать это от нее. Но она всегда была очень скрытная. Наверное, из-за того, что была наполовину алуши. Даже показывая мне то зеленое место, она не дала понять, что это она. И про свое детство она почти не рассказывала.

Я знала только, что она была близка с братьями и отцом, Забифом. А с матерью, Саидой, – не очень. Мама принадлежала к Соляному племени. Они занимались главным образом торговлей солью, добытой из огромного котлована, который раньше был соленым озером. Только мамино племя знало, как до него добраться. Отец брал ее и старших сыновей в двухнедельные походы за солью. Она любила дорогу и отказывалась надолго расставаться с отцом.

По словам Мвиты, мамина мама – Саида – тоже была вольной натурой. Она любила своих детей, однако материнство давалось ей нелегко. Ее устраивало, что дети подолгу не бывали дома. Мужа это тоже устраивало, потому что ему-то отцовство легко давалось, а жену он любил и понимал.

На Соляном пути мама научилась любить пустыню, дороги, открытый воздух. Она пила чай с молоком и громко спорила с братьями и отцом. Но в этих походах происходило еще кое-что. Когда она оказывалась в пустыне, отец каждый раз советовал ей поститься.

– Зачем? – спросила она в первый раз.

– Увидишь, – ответил отец.

Я подумала, что, может быть, она даже видела там Кпоньюнго, раз уж они восстают из соляных пластов.

Закрыв глаза, я слушала, как Мвита рассказывает мне то, о чем мама говорила с Адой и никогда – со мной.

– Значит, она уже тогда умела этим управлять?

– Даже Аро с завистью рассказывал мне о том, в скольких местах она побывала. Особенно о лесах.

– О, Мвита, это так красиво.

– Даже не представляю. Столько жизни. Твоя мать… ее это, должно быть, очень трогало.

– Моя мама… я не знала, – прошептала я. – Но кто попросил за нее? Если она смогла бы пройти инициацию, кто-то должен был об этом попросить.

– Я думаю, это ее отец, – пожал плечами Мвита.

– Для этого с ним должно было произойти что-то ужасное.

– Может быть, – он взял меня за руку. – И последнее. Когда мы уходили из Джвахира, Аро думал, не взять ли твою маму в ученицы.

– Что? – я села.

Затянувшиеся порезы на груди и синяки на ногах запульсировали.

– И ты знаешь, что она согласится.

Глава пятидесятая

Все утро мне было не по себе. После жутких побоев все тело ужасно болело. Я сомневалась в своих способностях и своем предназначении. Из-за месячных матка была горячей, как камень в костре. Руки были покрыты магическими знаками, а правая к тому же опасна для людей. В маме открылись какие-то неведомые бездны, и во мне они были тоже. И то же самое – с моим кровным отцом. Но жизнь не останавливается.

– Я скоро приду, – сказал Мвита. – Справишься?

– Справлюсь.

Мне было плохо, но и одной побыть тоже хотелось. Спустя считанные минуты – я только успела вытянуть ноги – примчалась Луйю.

– Они ушли! – завопила она.

– А?

– Когда буря утихла, они ушли, – пролепетала она. – И увели Сэнди.

– Стоп, стой. Кто?!

– Дити, Фанази, – плакала Луйю. – Их вещей нет. Я нашла это.

Письмо было написано вычурным почерком Дити на обрывке белой ткани.

Подруга моя, Оньесонву!

Я тебя очень люблю, но я не желаю в этом участвовать. Я так решила после того, как убили Бинту. И Фанази тоже так решил. Буря утихла, и мы считаем, что это сигнал для нас. Мы не хотим умереть, как Бинта. Мы с Фанази поняли, что любим друг друга. Да, Луйю, мы теперь женаты по-настоящему. Мы вернемся в Джвахир, если так будет угодно Ани, и проживем жизнь, которая нам уготована. Спасибо тебе, Онье. Это путешествие изменило нас навсегда, изменило к лучшему. Просто мы хотим жить, а не умереть, как Бинта. Мы принесем в Джвахир вести о тебе. И надеемся услышать истории о твоих великих подвигах. Мвита, береги Онье.

Твои друзья,

Дити и Фанази.

– Сэнди поняла, что нужна им больше, чем нам, – расплакалась я. – Какая она добрая. Она ведь их не очень-то любит.

Я подняла взгляд на Луйю.

– Я с тобой до конца, – сказала она. – Я за этим и пошла, – она помолчала. – И Бинта тоже.

Вбежала Тинг.

– С-сэйку вернулся. Ты одета? Хорошо.

Она вынырнула обратно. Спустя мгновение вернулась вместе с С-сэйку и нервничавшим Мвитой. За ним шел кто-то, закутанный в черное одеяние. У меня подкосились ноги.

Глава пятьдесят первая

Луйю выскользнула, а Сола торжественно вплыл в шатер. Он оказался гораздо выше, чем я ожидала. Оба раза – при моей инициации и перед уходом из Джвахира – я видела его сидящим. Теперь он возвышался даже надо мной. Из-за длинной тяжелой одежды было непонятно, но, наверное, он был длинноногий, как Тинг, которая тоже сидя казалась гораздо ниже.

– Оньесонву, принеси нам пальмового вина, – приказал Сола, усаживаясь.

– Возле шатра, – сказал С-сэйку. – Увидишь.

Я обрадовалась поводу выбраться наружу. Дити и Фанази ушли. Они примерно в дне пути. С ними Сэнди, но даже с ней они все равно могут не выжить. Если кто-то из них заболеет… Я отогнала эту мысль. Живые или мертвые, они уже не с нами. Я не стала гадать, увидимся ли мы еще.

Вино нашлось возле верблюдов С-сэйку, вместе с другими припасами. Я вытащила две зеленые бутылки. Когда я вернулась, Тинг поднялась, чтобы достать стаканы.

– Делай все как я, – пробормотала она, протискиваясь мимо меня.

Она вручила стакан Соле, а я налила в него вино, затем С-сэйку, затем Мвите. Потом она протянула руку со стаканом, я налила ей, затем себе. Мы сели в круг на циновки, скрестив ноги. Мвита сидел слева от меня, Тинг – справа, а С-сэйку и Сола – напротив. Мы очень долго молча пили и разглядывали друг друга. Сола потягивал вино крошечными глоточками. Как и раньше, вся верхняя половина его лица была закрыта капюшоном.

– Покажи свои руки, – наконец сказал Сола своим тонким сухим голосом.

Взял меня за левую руку, а потом, слегка поколебавшись, за правую. Он водил большим пальцем по символам на моей коже, стараясь не поцарапать меня длинным желтым ногтем.

– У твоей ученицы дар, – сказал он С-сэйку.

– Ты понял это раньше меня, – ответил тот.

Сола улыбнулся, показав идеальные белые зубы.

– Верно. Я знал Тинг еще до ее рождения, – он посмотрел на меня. – Расскажи мне, как это случилось.

– А? – смутилась я. – О… ну, мы были там, рядом с краем бури, и…

Я осеклась.

– Ога Сола, можно я сначала задам вам один вопрос?

– Можешь задать два, ведь один уже задала.

– Почему Аро не пришел?

– Какая тебе разница?

– Он мой Учитель, и я…

– А почему твоя мать не пришла, ты не спросишь? Это ведь логичнее, нет?

Я не знала, что сказать.

– У Аро нет этой способности, – сказал Сола. – Он не умеет быстро преодолевать расстояния. Это не его стержень. Он искусен в другом. Так что встряхнись. Хватит ныть. Рассказывай про свою глупость, – он щелкнул сухими пальцами, чтобы я продолжала.

Я насупилась. Трудно рассказывать о чем-то человеку, который заранее считает это глупостью. Я рассказала им все, что помнила, кроме подозрений, что в тот, первый, раз меня вернул к жизни настоящий Творец.

– Давно ты знаешь, что Даиб твой отец? – спросил Сола.

– Несколько месяцев. Я и Мвита… кое-что произошло. Мы с ним раньше виделись. Это третий раз, когда я так путешествую.

– В первый раз я на него напал, – сказал Мвита. – Этот человек… был моим Учителем.

– Что? – громко сказал С-сэйку. – Как это?

– Ша, – прошептал Сола. – Теперь все складывается, – он хихикнул. – У этих двоих один «отец». Одна – кровный отпрыск Даиба, другой – его ученик. Такой вот метафорический инцест. Вы – ходячее оскорбление морали, – он снова хихикнул.

Тинг смотрела на нас с Мвитой широко раскрытыми изумленными глазами.

– Кем теперь стал Даиб? – спросил Мвита. – Я несколько лет провел рядом с ним. Он столь же амбициозен, сколь и силен. Такой человек всегда растет.

– Он вырос, как раковая опухоль, – ответил Сола. – Он действует на людей как вино на Пальмового Пьяницу из Великой книги, с тем отличием, что опьяненные Даибом люди вершат чудовищное насилие. Нуру и океке так похожи на своих предков. Если бы я мог стереть вас всех с лица этой земли и дать красному племени кочевать и приумножаться, я бы так и сделал.

Я подумала – а из какого народа сам Сола? И лучше ли этот народ, чем океке или нуру? Вряд ли. Даже красные люди не идеальны.

– Расскажу вам обоим о вашем… отце, – продолжил Сола. – Он – тот, кто принесет смерть на ваш драгоценный Восток. Он собирает тысячи мужчин, еще не протрезвевших после того, как они вырезали множество океке на Западе. Он убедил их, что величие в экспансии. Великий Воин Даиб. Матери и отцы называют в его честь первенцев. Кроме того, он могущественный колдун. Он несет горе.

Его слова – не пустая похвальба. Он добьется своего, а его последователи увидят плоды своих трудов. Для начала он покончит с немногими оставшимися бунтарями. Перед смертью он их тоже развратит. Они умрут во зле. Мвита может рассказать нам, что это уже происходит, так?

Некоторые деревни представляют ценность. Некоторым позволено растить кукурузу или пальмы. Тем океке, которые собирают урожай, даруется малая власть за их усердный труд. У них все отнимется – их либо убьют, либо вынудят бежать. Даиб вершит это прямо сейчас. Постепенно океке полностью вытеснят из Семиречья. Оставят только самых сломленных рабов. Очень скоро – через две недели, а может, и меньше, – Даиб поведет войско нуру на восток, искать и истреблять изгнанников.

Говоря проще, будет революция. Так показывают кости. Как только она начнется, как только отряды вооруженных мальчиков и мужчин нуру покинут пределы Семиречья, ты их уже не остановишь. Будет слишком поздно.

Как будто иначе я могла бы их остановить. Не я ли чуть не умерла, пытаясь это сделать?

Сола посмотрел на С-сэйку.

– У вас, похоже, самая правильная стратегия. Кочуйте и прячьтесь.

С-сэйку оскорбленно нахмурился, но ничего не сказал. Тинг заметно разозлилась.

– О Даибе я знаю многое, – сказал Сола, пощипывая подбородок. – Рассказать?

– Да, – сдавленно проговорил Мвита.

– Он родился в городе Дурфа в Семиречье у женщины по имени Бизи. Она была нуру, но родилась дада, представьте себе. Неслыханно. Волосы у нее были такие длинные, что к восемнадцати годам они уже волочились по земле. Она была творческой натурой и украшала дреды стеклянными бусинами. Высокая, как жираф, и громкая, как лев, она вечно кричала о том, как плохо обращаются с женщинами.

Это благодаря Бизи женщины Дурфы теперь получают образование. Она основала школу, в которую теперь все хотят попасть. В разгар бунтов она тайно помогла многим океке бежать. Она была одной из очень немногих, кто отвергал Великую книгу. Она была достойна дредов на своей голове. Те, кто родился дада, обычно вырастают вольнодумцами.

Кто был отцом – неизвестно: никто никогда не видел Бизи в обществе мужчины. Говорят, что у нее было множество любовников, но также говорят, что их у нее вовсе не было. Как бы там ни было, однажды у нее начал расти живот. Даиб родился в обычный день. Не было ни великой бури, ни страшной грозы, ни горящего столба в небе. Я все это знаю, потому что этот мужчина был и всегда будет моим учеником.

Я подскочила, словно от пинка. Рядом громко выругался Мвита.

– В десять лет Бизи привела его ко мне. Сумела меня найти – подозреваю, у нее врожденные способности следопыта. Я ее не спрашивал. Еще я подозреваю, что, рожая, она крепко подумала о том, что творится в Королевстве Семи рек. И, должно быть, ей это было не по нутру. И она всем сердцем пожелала, чтобы ее сын принес перемены. Она попросила, чтобы он стал колдуном.

Так или иначе, она сказала мне, что видела, как он превращался в орла, и что козы ходят за ним и слушаются. Такие вот мелочи. Между мной и Даибом мгновенно возникла связь. Как только я его увидел, то сразу понял, что он будет моим учеником. Двадцать лет он был мне ребенком, сыном. Я не буду вдаваться в подробности. Знайте только, что все шло хорошо, а потом пошло плохо. Теперь вы сами видите. Твой отец, учитель Мвиты и мой ученик.

Затем Сола запел:

– Три – волшебное число. Да, волшебное. Волшебное число.

Он ухмыльнулся.

– Я хорошо знал мать Даиба. У нее были прелестные бедра и лукавая улыбка.

Я содрогнулась при мысли, что он спал с моей бабушкой. И снова задумалась – а человек ли Сола?

– Так что мне делать, Ога Сола? – спросила я.

– Переписать Великую книгу, – ответил он. – Ты разве не знаешь?

– Но как мне это сделать, Ога Сола? Это вообще какая-то бессмыслица! И ты говоришь, у нас всего две недели? Нельзя переписать книгу, которая уже написана и которую знают тысячи людей. И ведь вовсе не Книга заставляет их так себя вести.

– Ты уверена? – сухо спросил Сола. – Ты ее читала?

– Конечно, читала, Ога.

– Значит, ты поняла образы света и тьмы? Красоты и уродства? Чистоты и грязи? Добра и зла? Ночи и дня? Океке и нуру? Видишь?

Я кивнула, но чувствовала, что мне надо перечитать Книгу, чтобы полностью разобраться. Может, я найду там что-нибудь, что поможет мне расправиться с отцом.

– Нет, – сказал он. – Оставь книгу в покое. Ты знаешь, что надо делать. Ты просто еще не вынесла это на поверхность своего разума. Поэтому он смог так унизить тебя. Тебе стоит поторопиться с осознанием. Мой единственный совет таков: Мвита, не давай ей отправиться в алу. Ее снова понесет прямо к Даибу. И он тут же ее убьет. В тот раз он не сделал этого только по одной причине: хотел, чтобы она страдала. То, что произойдет между ней и Даибом, должно произойти в свое время, а не во время алу.

– Но как я ее остановлю? – спросил Мвита. – Она же просто исчезает.

– Она принадлежит тебе, сообрази сам.

Тинг ткнула меня локтем, чтобы я молчала.

Сола сжал губы.

– Итак, женщина, ты взяла важную высоту. Ты снята с предохранителя. Многие завидуют тому, что мы умеем, но, если бы они знали, чего стоит стать нами, немногие захотели бы присоединиться, – он посмотрел на Мвиту. – Немногие, – он перевел взгляд на Тинг. – Вот эта женщина учится почти тридцать лет. Ты, Оньесонву, и десяти не проучилась. Ты младенец, и все же у тебя такая задача. Берегись своего невежества.

Тинг рано распознала свой стержень. Это магические письмена. Твой, полагаю, будет связан с твоим даром эшу – превращениями и перемещениями. Но тебе недостает самообладания. С этим тебе никто не поможет.

Он щелкнул пальцами и, кажется, что-то кому-то прошептал.

– С говорильней покончено, – сказал он затем и широко улыбнулся. – Я не голоден, но хочу попробовать кухню ва, С-сэйку. И где старухи вашего города? Зовите, зовите их!

Он хрипло рассмеялся, и С-сэйку тоже. Даже Мвиту, похоже, это позабавило.

– Оньесонву, Тинг, идите в шатер вождессы Сессы и принесите сюда еду, которую она приготовила, – сказал С-сэйку. – И скажите тем, кто ждет в шатре, что их общества здесь ждут с нетерпением.

Мы с Тинг тут же вышли из шатра. Неважно, что мое тело протестовало против быстрой ходьбы – я бы все сделала, только чтобы выбраться оттуда. Оказавшись на улице, мы пошли медленно: я старалась скрыть хромоту.

– Думаю, они хотят поговорить с Мвитой без свидетелей, – сказала Тинг.

– Точно.

– Да понятно. Они старые, у них одна и та же проблема. Но это меняется.

Я что-то пробурчала.

– Сола высмеял меня, когда я первый раз пришла к нему… А когда бросил кости, то пережил крупнейшее потрясение в жизни. Потом ему пришлось убеждать С-сэйку взять меня.

– Как ты… нашла Солу?

– Однажды проснулась, уже зная, чего я хочу и где это найти, и нашла. Мне было всего восемь, – она пожала плечами. – Видела бы ты его лицо, когда я вошла в его палатку. Словно я – кучка вонючих козьих какашек.

– Легко могу представить. Он такой белый. Он… он человек?

– Кто знает, – засмеялась она.

– Ты… как ты думаешь, когда придет время, я буду знать, что делать? Как ты?

– Ты скоро это выяснишь, – она посмотрела на мою лодыжку. – Лучше посиди. Я принесу еду.

Я замотала головой.

– Все в порядке. Ты просто возьми то, что потяжелее.

Мвита, Тинг и я не ели вместе с Солой и С-сэйку, к моему облегчению. Сола не поднимал головы с того момента, как перед ним поставили еду. Горы всего, даже суп из эгуси, которого я не ела после ухода из Джвахира. Мы втроем быстро ушли, как только те двое принялись есть и обсуждать груди и зады старых женщин, которые должны были вскоре прийти.

Из-за моей лодыжки мы почти полчаса брели до нашего лагеря. Я отказалась опереться о Мвиту или Тинг. Там мы нашли Луйю, сидящую в одиночестве. Она расплела волосы и расчесывала свою афроприческу. Даже в печали она была прекрасна. Я застыла, увидев, как Мвита глядит на пустоты на месте палаток Фанази и Дити. На его лице появилась гримаса полнейшего отвращения.

– Не может быть, – сказал он. – Они ушли?

Луйю кивнула.

– Когда?! Во время… Когда Тинг спасала жизнь Оньесонву? Ушли?

– Я узнала об этом, когда ты ушел, – сказала я. – Потом явился Сола…

– Как он мог? – кричал Мвита. – Он знал… Я столько ему рассказывал… А он все равно сбежал? Из-за Дити? Из-за девчонки?

– Мвита! – воскликнула Луйю, вставая.

Тинг усмехнулась.

– Ты ничего не знаешь, – сказал Мвита. – Вы просто совокуплялись с ним, с мужчинами, ты и Дити – вы как кролики.

– Эй! – повысила голос Луйю. – Для этого требуются и женщина, и мужчина…

– Мы с ним беседовали как братья, – продолжал он, не обращая внимания. – Он говорил, что понимает.

– Может и так, – сказала я. – Но это еще не значит, что он такой, как ты.

– Ему снились кошмары об убийствах, о пытках, об изнасилованиях. Он говорил, что у него долг. Что за перемены не жалко и умереть. А теперь он сбежал из-за женщины?

– А ты бы не сбежал? – спросила я.

Он взглянул мне прямо в лицо. Глаза у него были мокрыми и покраснели.

– Нет.

– Ты пошел сюда из-за меня.

– Не приплетай нас с тобой. Ты с этим всем связана, ты там умрешь. Я умру за тебя. Дело не в нас двоих.

Я застыла.

– Мвита, что это значит…

– Нет, – подала голос Тинг. – Придержите язык. Всё. Стоп.

Она взяла мое лицо в свои теплые руки.

– Слушай меня, – я посмотрела в ее карие глаза, и по моему лицу побежали слезы. – Хватит ответов. Сейчас не время, Онье. Ты вымотана, ты ошеломлена. Отдохни. Оставь.

Она повернулась к Мвите:

– Вас осталось трое. Так надо. Проехали.

Этой ночью я все же уснула. Ко мне тесно прижимался Мвита, а живот был полон – Тинг устроила нам небольшой пир. Впрочем, пришли и сновидения. В которых Мвита улетал. Мне приснилось, что мы с Мвитой на маленьком острове в каком-то домике. Кругом была только вода. Земля была сырая, мягкая и покрытая мелкими зелеными водорослями. Мвита расправил крылья, покрытые коричневыми перьями. Даже не поцеловав меня, он улетел, не оглядываясь.

Глава пятьдесят вторая

Мы покинули С-солу глубокой ночью. Нас провожали вождесса Сесса, вождь Ассон, С-сэйку и Тинг.

– У вас всего час, идите быстрее, – сказал С-сэйку, когда мы в последний раз миновали все шатры. – Если вас накроет, когда я снова вызову бурю, пригнитесь и не останавливайтесь.

Я услышала топот маленьких ножек.

– Айесс! – зашипела вождесса Сесса. – А ну обратно в постель!

– Но, мамочка, она же уходит! – в слезах прокричала Айесс.

Ее голос разбудил несколько человек в ближайших шатрах. Тинг беззвучно выругалась.

– Идите все спать, прошу вас, – сказал вождь Ассон.

Но люди все равно выходили к нам.

– Можно нам попрощаться? – спросил один мужчина.

Ассон вздохнул и нехотя разрешил. Снова перешептывания, перетаптывания. Через минуту собралась большая толпа.

– Мы знаем, куда они идут, – сказала какая-то женщина. – Дайте хотя бы проводить их.

– Нам было приятно, что у нас гостит Оньесонву, – сказала другая. – Хотя она и странная.

Все засмеялись. Пришли еще люди, шурша босыми ногами по песку.

– Общество ее прекрасной подруги Луйю нам тоже было приятно, – сказал мужчина.

С ним согласились еще несколько мужчин, и снова все засмеялись. Кто-то зажег благовонные палочки. Потом, как по команде, они все запели на ва. Песня звучала, как будто ее исполнял хор змей, и легко перекрывала шум бури. Они не улыбались, когда пели. Я поежилась.

Айесс крепко держала меня за ногу, всхлипывала и то и дело прижималась лицом к моему бедру. Если бы не ноша на спине, я взяла бы ее на руки. Я положила руку ей на спину и прижала к себе. Когда песня кончилась, Сессе пришлось оторвать ее от меня. Она позволила Айесс обнять меня и слюняво чмокнуть в шею, а затем отослала домой. Потом сама Сесса поцеловала каждого из нас в щеку. Ассон пожал Мвите руку, а нас с Луйю поцеловал в лоб. С-сэйку и Тинг проводили нас до границы бури.

– Смотри хорошенько, – сказал С-сэйку Тинг, когда мы подошли к этой границе. – Вблизи все по-другому. Все опуститесь на колени.

Он поднял руки, развернув их ладонями к буре. Сказал что-то на ва и повернул ладони вниз. Земля содрогнулась от того, что он прижал силу бури к земле. Его руки напряглись, и я увидела, как на его шее под морщинами проступили мышцы. Весь висевший в воздухе песок упал на землю. Шум от этого напомнил мне звуки, которые так часто встречаются в речи ва. Ссссссс. Мы закрыли лица от пыли. С-сэйку толкнул что-то вперед. Ветер унес все прочь, расчистив воздух. Ночное небо было полно звезд. Я так привыкла к постоянному шуму бури, что тишина меня оглушила.

С-сэйку обратился к Тинг:

– Я произнесу слова, а ты будешь писать их в воздухе.

– Знаю.

– Затверди это снова, – сказал он. – И снова, – он взял Мвиту за руку. – Береги Оньесонву.

– Как всегда, – сказал Мвита.

Он повернулся к Луйю.

– Тинг мне про тебя рассказывала. Ты похожа на мужчину – в своей храбрости и… в других склонностях. Неужто Ани испытывает меня, показывая мне такую женщину, как ты. Ты понимаешь, куда ты идешь?

– Очень даже, – ответила Луйю.

– Тогда смотри за этими двоими. Ты им нужна.

– Знаю, – сказала Луйю. – И спасибо, – она посмотрела на Тинг. – Спасибо вам обоим, и спасибо вашей деревне. За все.

Она пожала руку С-сэйку и крепко обняла Тинг. Затем Тинг подошла к Мвите, обняла его и поцеловала в щеку. Ни Тинг, ни С-сэйку не обняли меня и даже не прикоснулись.

– Берегись своих рук, – сказала мне Тинг. – И помни про них.

Она замолчала, ее глаза наполнились слезами. Потом покачала головой и отступила назад.

– Дорогу вы знаете, – сказал С-сэйку. – Не прекращайте идти, пока не дойдете.

Мы прошли милю с лишним, когда позади завыла буря. Она билась и каталась, как живое облако, вцепившееся в ясное небо. Мы, колдуны, могущественные люди. Сила и ярость этой бури – лишнее тому подтверждение. Мвита, Луйю и я повернули на запад и пошли.

– Где-то рядом вода, – сказал Мвита.

Когда взошло солнце, я натянула на лицо покрывало. Мвита и Луйю сделали то же самое. Жара стояла удушающая, но другого рода. Тяжелая, более влажная. Мвита был прав. Где-то рядом была вода.

В следующие несколько дней мы не снимали покрывал, чтобы не изжариться. Но ночами было хорошо. Мы мало говорили. Слишком тяжелы были мысли. Это дало мне время, чтобы в тишине обдумать все, что произошло в С-солу.

Я умерла, меня сделали заново, потом вернули к жизни. К виду своих рук, покрытых яркими черными знаками и всегда слабо пахнущих жжеными цветами, я так и не привыкла. Когда Мвита и Луйю засыпали, я выбиралась наружу, превращалась в грифа и седлала ветер. Только так я могла справляться с черными сомнениями.

Когда я была грифом – который был Аро, – мой ум был целен, остер и уверен в себе. Я знала, что если сосредоточусь и буду храброй, то смогу одолеть Даиба. Понимала, что я сейчас необыкновенно могущественна, что я в силах совершить невозможное и даже больше. Но в теле Оньесонву, эву-колдуньи, слепленной самой Ани, я могла думать только о том, как Даиб меня избил. Даже в своем обновленном состоянии я не могла равняться с ним. Я должна была умереть. И чем больше проходило времени, тем сильнее мне хотелось заползти в пещеру и сдаться. Я и не подозревала, что вскоре мне представится именно такой шанс.

Глава пятьдесят третья

Прошло четыре дня после ухода из С-солу, а земля была все так же суха, белеса и покрыта трещинами. Не видно было никакой живности, кроме редких жуков на земле и пролетающего ястреба в небе. К счастью, пока что нам хватало еды – и ни жуков, ни ястребов есть не приходилось.

Из-за странной влажной жары все казалось туманным и призрачным.

– Смотрите-ка, – сказала Луйю.

Она шла впереди с наладонником в руке и следила, чтобы мы не сбились с пути. Я брела, опустив голову и погрузившись в мрачные мысли о Даибе и о смерти, навстречу которой я добровольно иду. Я подняла взгляд и прищурилась. Издалека это походило на сходку тощих великанов.

– Что это? – спросила я.

– Скоро увидим, – сказал Мвита.

Это оказалось группой мертвых деревьев. Они стояли в полумиле от прямой линии, по которой мы двигались к Семиречью. Был разгар дня, нам была нужна тень, и мы пошли к деревьям. Вблизи они казались еще страннее. Каждое было шириной с дом, а наощупь напоминало не дерево, а камень. Я расстелила циновку в тени одного из деревьев, а Луйю постучала по коричнево-серому стволу другого.

– Такое твердое.

– Я знаю это место, – сказал Мвита со вздохом.

– Правда? – спросила Луйю. – Откуда?

Но Мвита лишь покачал головой и куда-то ушел.

– Сегодня не в настроении, – подытожила Луйю, садясь на циновку рядом со мной.

Я пожала плечами.

– Наверное, он проходил здесь, когда бежал с Запада.

– О, – сказала Луйю, глядя ему вслед.

Я почти не рассказывала ей о прошлом Мвиты. Почему-то мне казалось, что ему не понравится, если я стану рассказывать об убийстве его родителей, унизительном ученичестве у Даиба или о том времени, когда он был малолетним солдатом.

– Представить не могу, каково ему сюда возвращаться, – сказала я.

Мирно отдохнув пару часов, мы продолжили путь. А часов через пять началось. Да еще как. В небе заклубились, закипели темно-серые тучи.

– Не может быть, – пробормотал Мвита, глядя на запад.

Тучи неслись на восток, прямо на нас. Не песчаная буря, нет. Грозовой шторм, с жуткими молниями, громом и прерывистыми зарядами ливня. До сих пор нам везло – мы покинули Джвахир в сухой сезон, а эти грозы бывают только во время краткого сезона дождей. Мы были в пути чуть меньше пяти месяцев. В Джвахире самое время для гроз. Видимо, и здесь тоже. Попав в грозовую бурю, ты рискуешь погибнуть от удара молнии. Это единственное, что угрожало нам с мамой в нашей кочевой жизни. Мама говорила, что лишь благодаря воле Ани мы пережили десять грозовых бурь.

Эта буря была недалеко и быстро приближалась. Вокруг – плоская сухая земля. Даже мертвых деревьев нет – правда, они не спасли бы нас. Попасть в грозу возле тех каменных деревьев было бы еще опаснее. Поднялся ветер, чуть не сдув с меня покрывало. У нас было около получаса.

– Я… Я знаю, где можно укрыться, – вдруг сказал Мвита.

– Где? – спросила я.

Он помолчал.

– В пещере. Недалеко отсюда.

Он отобрал у Луйю наладонник и нажал сбоку кнопку подсветки. Тучи только что слопали солнце. Было три часа дня, но казалось, что уже поздние сумерки.

– Минут десять… если бегом.

– Так куда бежать? – завопила Луйю. – Почему мы еще…

– Или можно попытаться обогнать бурю, – вдруг сказал он. – Если двинуть на северо-запад, и…

– Ты с ума сошел? – рявкнула я. – От грозовой бури не убежишь.

Он что-то пробормотал, но я не расслышала из-за раскатов грома.

– Что?

Он хмурился. Удар молнии рассек небо. Мы все посмотрели вверх.

– В какой стороне твоя пещера?

Он снова ничего не сказал. Луйю, казалось, сейчас взорвется. Каждая секунда промедления приближала нашу гибель от удара молнии.

– Я… я считаю, нам туда не надо, – сказал он наконец.

– Значит, надо остаться тут и умереть? – закричала я. – Ты знаешь, что будет…

– Да! – огрызнулся он. – Я это тоже пережил! Но укрытие… Это плохое место, это…

– Мвита, – сказала Луйю, – пойдем туда, на это нет времени. Там увидим, что будет, – она со страхом посмотрела на небо. – Выбора у нас нет.

Я пригляделась к Мвите. Он почти никогда не показывал страха, но сейчас его было видно.

– Тебе, значит, можно подталкивать меня к личине, утыканной иголками, и требовать, чтобы я смотрела страху в лицо, а сам ты не можешь выдержать какой-то дурацкой пещеры? – кричала я, размахивая руками. – Лучше пусть нас всех убьет? Я-то думала, что ты мужчина, а я женщина.

Мои слова били больно, но мне было все равно. Начался дождь с громом и молнией. Мвита направил указательный палец мне в лицо, и я ответила вызывающим взглядом. Во время особенно сильного раската грома Луйю завизжала и тесно прижалась ко мне.

– Ты заходишь слишком далеко, – сказал он.

– Я могу еще дальше! – крикнула я.

По лицу текли злые слезы, смешиваясь с дождем. Стоим посреди нигде, вот-вот обрушится грозовая буря – а мы играем в гляделки.

Он схватил меня за руку и потянул за собой. Проревел, обернувшись через плечо:

– Луйю?

– Я тут!

Мы не побежали. Мне было плевать. Я не боялась – слишком зла была. Мвита шел размеренным шагом и тянул меня за собой, а Луйю, опустив голову, держалась за мое плечо. Не понимаю, как под таким ливнем он видел, куда идти.

Молния в нас не ударила. Видимо, на то не было воли Ани. А может, нашей. Путь занял пятнадцать минут. Добравшись до высоких гранитных скал, у подножия которых зиял вход в пещеру, мы остановились. Я и Луйю сразу поняли, почему Мвита не хотел сюда идти.

Дождь хлестал неистово, вход заслонял водяной занавес, но с каждым ударом молнии их становилось хорошо видно. Они раскачивались под штормовым ветром. В проеме пещеры висели два трупа. Такие старые, что уже ссохлись и сморщились от жары и солнца – скорее кости, чем тела.

– Сколько они здесь висят? – прошептала я.

Ни Луйю, ни Мвита меня не услышали.

Молния ударила в землю недалеко от нас, и сразу раздался грохот. Сильный ветер подталкивал нас к пещере. Мвита шел первым, но не отпускал мою руку. Это я потребовала идти в пещеру – значит, пойдем все.

Вода, стекавшая над входом, полилась мне на голову и плечи. Я замечала только качающиеся трупы справа. Это были мужчина и женщина, по крайней мере, судя по выгоревшей потрепанной одежде. На женщине длинное платье и покрывало, на мужчине – кафтан и штаны. Было непонятно, были они океке, нуру или кем-то еще. Они висели на толстых веревках, привязанных к медным кольцам, вбитым в потолок. Чтобы не коснуться трупов, пришлось прижиматься к стене пещеры. Внутри было темно и не видно, насколько она глубока.

– Пещера не такая уж глубокая, – сказал Мвита, складывая камни в кучу.

Я стала помогать, стараясь не замечать резкого, почти металлического запаха. Нужен был хороший большой каменный костер, больше для света, чем для тепла. Луйю стояла столбом, глядя на двух мертвецов. Я не стала просить ее о помощи. И я, и Мвита пережили свою смерть. А Луйю – нет.

– Мвита, – тихо сказала я.

Он ответил мне убийственным взглядом. Я его выдержала и пробормотала:

– Я не отказываюсь от своих слов.

– Еще бы.

– Ты тоже должен смотреть в лицо страху. И из-за тебя нас чуть не убило.

Секунду спустя его лицо смягчилось.

– Ладно, – сказал он и замолчал. Потом продолжил: – Я ни за что не допустил бы, чтобы вас убило. Мне просто надо было подумать.

Он хотел отвернуться, но я взяла его за руку и развернула снова к себе.

– Они были здесь, когда ты…

– Да, – сказал он, отводя глаза. – Но тогда они были гораздо… свежее.

Значит, эти люди висят тут больше десяти лет. Я хотела спросить, знает ли он, что они сделали. У меня было много вопросов, но сейчас было не время.

– Луйю, – позвал он через несколько минут, когда мы сложили из камней аккуратную горку. – Иди сюда. Перестань на них смотреть.

Она медленно повернулась, словно выходя из транса. Лицо было мокрым.

– Сядь, – сказал Мвита.

Я подошла и взяла ее за руку.

– Надо их похоронить, – сказала Луйю, когда я усадила ее возле кучки холодных камней.

– Я пытался, – сказал Мвита. – Не знаю, как их повесили, но их оттуда не снимешь, и кости не разваливаются.

Он посмотрел на меня, и я поняла. Их там держит заклинание. Кем же они были?

– Мы даже не попытаемся? – спросила Луйю. – Ну это же просто веревка, а ты тогда ведь был ребенком? Мы их снимем.

Мвита ничего не ответил – разжигал каменный костер. То, что он осветил, тут же отвлекло внимание Луйю от мертвых тел. Мне и так было не по себе, а теперь захотелось выбежать под дождь и молнии, авось не убьет. В глубине пещеры, полузасыпанные песком, который намело сюда с годами, лежали, наверное, сотни компьютеров, мониторов, планшетов и электронных книжек. Стало понятно, откуда здесь металлический запах.

Мониторы были старые, толщиной в полдюйма, совсем не похожие на современные, тонкие, и большинство были разбиты или покрыты трещинами. Системные блоки такие большие, что одной рукой не удержишь. Старые и устаревшие вещи, сложенные в пещере посреди нигде, давно заброшенные. Я в ужасе уставилась на Мвиту.

В Великой книге говорится о таком – о пещерах, набитых компьютерами. Их свезли туда напуганные океке, пытаясь укрыться от гнева Ани, когда та вернулась на землю и увидела хаос, устроенный ими. Это было перед тем, как она привела со звезд нуру, чтобы те поработили океке… точнее, так говорится в Книге. Так что же, в Великой книге есть правда? И океке действительно прятали свои технологии в пещерах, укрывая их от разгневанной богини?

– Тут водятся привидения, – прошептала Луйю.

– Точно, – сказал Мвита.

Мне нечего было сказать. Мы сидели в могиле, где покоились люди, машины и идеи, а снаружи бушевала смертоносная буря.

– Как ты нашел это место? – спросила я. – Как ты тут оказался?

– И почему ты так хорошо помнишь дорогу? – добавила Луйю.

Мвита подошел к висящим трупам. Мы с Луйю тоже подошли.

– Посмотрите вверх, – указал Мвита на медные кольца. – Кто вот так вогнал их в камень? – он вздохнул. – Я никогда не узнаю, что тут произошло и кто были эти люди. Я пришел сюда, должно быть, сразу после того, как их повесили. На них еще была… плоть. Я бы сказал, что они были нашего возраста.

– Океке или нуру? – спросила Луйю.

Она не предположила, что они могли быть эву или принадлежать к красному племени.

– Нуру, – ответил он и посмотрел на мертвецов: – Не верится, что они все еще здесь… и все же верится.

Помолчав, он продолжил:

– Я набрел на эту пещеру через несколько дней после того, как убежал от повстанцев, как они бросили меня, приняв за мертвого, – он показал налево: – Я сидел у этой стены, ел свои целебные травы и молился Ани, чтобы они помогли.

Было видно, что Луйю умирает от любопытства, желая услышать историю о том, как Мвиту приняли за мертвого. К счастью, ей хватило такта не спрашивать. Лучший способ общаться с угрюмым Мвитой – это не мешать ему говорить.

– Я тогда был наполовину безумен, правда, – продолжил он. Он протянул руку и коснулся ноги мертвого мужчины, я содрогнулась. – Я потерял тех, кого считал семьей. Потерял Учителя, хоть он и был ужасным человеком. Я видел и делал ужасные вещи, когда вынужденно воевал за океке. Я был эву. И мне было всего одиннадцать лет.

У меня были запасы. Еда и вода. Я не умирал ни от голода, ни от жажды, и знал, как добыть еду. Меня сюда загнала жара. Они оба были явно мертвые, но не пахли… – он шагнул к женщине. – Она вся, за исключением лица и рук, была в белых пауках, похожих на крабов. Они наползали друг на друга, но, если смотреть долго – а я смотрел, – становилось видно, что они образуют на ее теле какой-то узор. Помню, кончики пальцев у нее были синими. Словно она окунула их в краску.

Мвита снова помолчал.

– Даже тогда я понял, что пауки ее защищают. Узор, в который они складывались, напомнил мне один из немногих символов нсибиди, которым Даиб обучил меня. Символ обладания. Наверное, я минут двадцать стоял там и просто смотрел. А думать мог только о родителях, которых никогда не знал. Их не повесили, их казнили… за то, что они родили меня. Я стоял, а пауки стали медленно падать с нее и отползать к краям пещеры. Когда они все отвалились, то остались на месте, словно ждали от меня чего-то.

Я попробовал все. Пытался стянуть тела вниз. Перерезать веревку. Пережечь ее. Сжечь тела, разведя под ними огромный костер. Даже пытался применить заклинания. Когда ничего не сработало, я просто прошел мимо них, сел спиной к груде компьютеров и заплакал. Через некоторое время пауки… снова заползли на женщину. Я просидел в пещере два дня, притворяясь, что не вижу ни трупов, ни пауков на женщине. Мне стало лучше, я окреп, а затем ушел.

– А мужчина? – спросила Луйю. – С ним было что-нибудь не так?

Мвита затряс головой, все еще держась за пыльную ногу мертвеца.

– Не надо вам знать все подробности.

Тишина. Мне хотелось спросить, и Луйю, я уверена, тоже: подробности о чем?

– Ты думаешь, они были колдунами? – спросила она.

Он кивнул.

– И их убийцы тоже, разумеется, – он замолчал, хмурясь. – Теперь остались только кости.

Вдруг он ухватил мужчину за ногу и с силой дернул. Веревка скрипнула, с трупа посыпалась пыль, но и только. Обтянутый кожей скелет остался целым. Я подумала – а куда делись те пауки?

В ту ночь меня накрыло пеленой рока, печали и отчаяния, которая все тяжелела по мере того, как дождь пропитывал землю, а молнии хлестали по ней. Луйю устроилась в другом конце пещеры, как можно дальше от трупов и компьютеров. Мвита соорудил ей небольшой каменный костер. Не знаю, хотела она уединиться или оставить нас одних, но получилось и то, и другое.

Мы с Мвитой легли на циновку, укрывшись его рапой, а одежду сложили рядом. Каменный костер давал достаточно тепла, но мне не хотелось ни тепла, ни соития. В кои-то веки я не возражала против того, чтобы он крепко прижимал меня к себе во сне. Мне не нравилось в этой пещере. Я слышала тяжелый стук дождя снаружи, гул грома, поскрипывания трупов, болтавшихся на штормовом ветру.

И Мвита, и Луйю спали, несмотря ни на что. Мы все были изнурены. Я не уснула ни на миг, хотя лежала с закрытыми глазами. Меня согревал и Мвита, и жар костра, но все равно бил озноб. Мысли роились в голове, как летучие мыши: мне ни за что не одолеть отца. Я веду нас троих на смерть. «Он ждал меня», – подумала я, вспомнив, как отец встретил меня, повернувшись спиной.

– Оньесонву, – позвал Мвита.

Мне не хотелось ему отвечать. Не хотелось открывать ни рта, ни глаз. Не хотелось ни дышать, ни говорить. Хотелось упиваться своим ничтожеством.

– Оньесонву, – повторил Мвита тихо, сжав объятия. – Открой глаза. Но не шевелись.

Его слова вызвали во мне адреналиновый удар. Ум прояснился. Дрожь унялась. Я открыла глаза. Возможно, оттого, что я была так несчастна или так хотела что-то себе доказать, но, заглянув в бесчисленные глаза сотен белых пауков, кишевших передо мной, наравне с глубоким страхом я почувствовала… готовность. Один из пауков в переднем ряду медленно поднял ногу и так застыл.

– Значит, они никуда не делись, – сказала я, не двигаясь.

Мы вели себя очень тихо и, кажется, читали мысли друг друга. Оба прислушивались, стараясь понять, проснулась ли Луйю. Но слишком шумела буря.

– Они меня облепили, – сказал он чуть дрогнувшим голосом. – Спину, ноги, шею сзади…

Все, что не касалось меня.

– Мвита, – тихо сказала я. – Что ты нам не рассказал про мужчину?

Он ответил не сразу. Мне стало очень-очень страшно.

– Он был покрыт паучьими укусами, – сказал Мвита. – А на лице была гримаса боли.

Я подумала – что же, они начали его кусать до того, как убийцы его повесили?

Я лежала щекой на циновке. Паук так и стоял с поднятой ногой. В моем мозгу пронеслась тысяча мыслей. Кажется, им нужен Мвита. Я его ни за что не отдам. Паук чего-то ждал. Что ж, я тоже ждала.

Паук опустил ногу. Я почувствовала, как за спиной они ринулись на Мвиту. Увидела, как спереди они кинулись на меня. Я чувствовала их терпкий запах, они пахли как крепкое пальмовое вино. Даже сквозь шум бури я ясно слышала топот множества ног. С каких это пор пауки так громко топают по песку? С металлическим лязгом? Это все, что меня интересовало. Впервые в жизни я воспользовалась новообретенным контролем над своими способностями, притянула к себе дебри и вскочила.

В дебрях, как и в материальном мире, они выглядели пауками, но были гораздо крупнее и состояли из белого дыма. Надвигаясь на мою синюю фигуру, они проходили сквозь друг друга. Я сделала с ними то же, что с Аро в тот день, когда он в последний раз отказался учить меня. Я царапала, рвала, резала, расчленяла. Я стала зверем. Разрывала этих тварей в клочья.

В материальном мире я топнула ногой, раздавив несколько пауков, спасавшихся бегством, и поймала на себе изумленный взгляд Мвиты. Он так и лежал на циновке, голый, покрытый самыми наглыми пауками. Пол пещеры вокруг него был усеян сотнями паучьих трупов. Если бы его хоть раз укусили, я отыскала и убила бы всех этих тварей до единой, а затем догнала их в мире духов и снова уничтожила. До единой.

Я посмотрела туда, где была Луйю. Она стояла по другую сторону от своего костра. Я покачала головой, она кивнула. Хорошо. Снаружи сверкнула молния. Мой ум необычайно заострился. Я была не той Оньесонву, с которой ты сейчас беседуешь. Не представляю, как я выглядела в свете костра – голая, злая, бешеная, защищающая любимого. Они думают, я скорее отдам им Мвиту, чем рискну его жизнью. Я злобно улыбнулась.

Снова сверкнула молния, через секунду ударил гром. Дождь полил сильнее. Резко пахло озоном. Чувствовалось, что воздух заряжен электричеством. Я ждала, я велела этому произойти, повторяя свое имя, словно мантру. Молния шибанула прямо возле пещеры с оглушительным грохотом! В землю ударил сгусток пламени. Я прыгнула на Мвиту, схватила его за ногу и стянула к себе все, что принесла буря. И послала Мвите. Все сидевшие на нем пауки полопались, как пальмовые семена в огне. Пещера наполнилась запахом жженых перьев.

Выжившие пауки устремились к выходу из пещеры и бросились в огонь. Я так никогда и не узнаю, было это массовое самоубийство или они вернулись туда, откуда пришли. Я полностью вышла из дебрей в момент удара молнии и не увидела, вернулись ли они туда.

– Мвита? – прошептала я, не замечая валявшихся кругом паучьих трупов.

Я обливалась потом, хотя дрожала от холода. Луйю подбежала и накрыла нас обоих рапой.

– Все хорошо, – сказал он, гладя меня по щеке.

– Это сделала я.

– Я понял, – сказал он со смехом. – Я ничего не почувствовал.

– Кто они такие? – спросила Луйю.

– Понятия не имею, – ответила я.

Что-то привлекло внимание Мвиты. Я обернулась и проследила за его взглядом. Луйю тоже.

– Ой, – сказала она.

Мертвые тела упали, державшую их веревку пережгло молнией. И теперь высохшие останки горели ярким пламенем. Таинственные казненные колдун и колдунья наконец дождались погребального костра.

К утру буря не стихла. То, что уже утро, мы смогли определить только по наладоннику Луйю. Она варила рис, собираясь добавить в него сушеную козлятину и специи, а Мвита копал сковородкой могилу на краю пещеры. Он настоял на том, чтобы делать это в одиночку.

Я подошла к груде приборов в дальней части пещеры. Мы избегали этих вещей еще сильнее, чем трупов. Это была старая техника обреченных людей. После этой ночи я была настроена смотреть судьбе в лицо.

– Что ты делаешь? – спросила Луйю, помешивая рис. – Неужели тебе не хватило…

– Отстань от нее, – сказал Мвита, прервавшись. – Кто-то должен посмотреть на это.

Луйю пожала плечами.

– Ну ладно. Я к этому хламу пальцем не притронусь.

Я усмехнулась про себя. Я ее прекрасно понимала, и Мвита, должно быть, чувствовал то же, что она. Но для меня – для меня это было страницей из Великой книги. Если я каким-то образом собираюсь ее переписать, то есть смысл взглянуть.

Вблизи жестяной запах старой проводки и дохлых материнских плат был сильнее. В песке валялись разрозненные клавиши и куски тонкого пластика от разбитых экранов и корпусов. Некоторые компьютеры были украшены – поблекшие бабочки, спирали и петли, геометрические формы. Большинство были одинаковыми, черными. Взгляд упал на устройство, похожее на очень тонкую черную книжку. Оно торчало между двух компьютеров, а когда я его вытащила и открыла, то с удивлением обнаружила, что экран уцелел. Устройство выглядело потрепанным, но, в отличие от остального, не старым. Размером примерно с мою ладонь. Задняя поверхность сделана из очень твердого вещества, странно похожего на черный древесный лист. На экране – ни царапины.

Все кнопки были черные, надписи давно стерлись. Я нажала на одну. Ничего. Нажала другую, и послышался звук журчащей воды. Я вскрикнула и чуть его не выронила. Экран зажегся, и появилось изображение травы, деревьев и кустов. Я тихо ахнула. Точь-в-точь место, которое мне показала мама. Место надежды. Дыхание перехватило, и я села возле кучи бесполезной трухлявой техники из прошлых времен.

Изображение двигалось, словно кто-то шел, а я смотрела его глазами. Через крошечные динамики слышалось пение птиц и насекомых, шорох листьев, по которым кто-то ступал и отводил их в сторону руками. Затем снизу медленно выплыл заголовок, и я поняла, что это большой наладонник с закачанной в него книгой. Она называлась «Путеводитель по запретным зеленым джунглям», а написана была некой группой, называющей себя общество великих исследователей знаний и приключений.

Вдруг изображение застыло и звук утих. Я стала нажимать на кнопки, но ничего не происходило. Устройство выключилось, и сколько бы я ни жала на кнопки, больше не реагировало.

Неважно. Я его бросила. Выпрямилась. Улыбнулась. Спустя несколько часов улыбнулось и небо. Буря наконец стихла. Мы покинули пещеру до рассвета.

За несколько следующих дней пути местность стала более холмистой. На земле среди песка стали попадаться клочки сухой травы. Здесь водились ящерицы и антилоповые зайцы – и очень хорошо, потому что наши запасы сушеного мяса иссякли. Встречались деревья с толстыми стволами, названий которых я не знала, и все больше и больше пальм. По ночам было все так же холодно, днем – относительно тепло. И, к счастью, гроз больше не было. Конечно, есть вещи и похуже.

Глава пятьдесят четвертая

В Великой книге есть главы, которые не включены в большинство изданий. Потерянные страницы. У Аро они были. На Потерянных страницах подробно говорится о том, как океке, веками копошась во тьме, стали безумными учеными. Там рассказано, как они изобрели старые машины: компьютеры, водоуловители, наладонники. Изобрели способы делать себе двойников и сохранять молодость до самой смерти. Они выращивали пищу на мертвой земле, они вылечили все болезни. Живущих в темноте океке переполняла необузданная созидательность.

Океке, читавшие Потерянные страницы, стыдятся их. Нуру любят их цитировать, когда хотят напомнить, что океке от природы порочны. В темные времена океке, может быть, и вели себя сомнительно, но сейчас они стали гораздо хуже.

«Жалкий ничтожный неразумный народ», – думала я, подходя к первой из многих деревень у границы Королевства Семи рек. Я могла понять их чувства. Всего несколько дней назад я чувствовала то же. Запредельную безысходность. Не найди мы ту пещеру с трупами, пауками и разлагающимися компьютерами, мне, возможно, захотелось бы присоединиться к ним.

В этих деревнях жили океке, которым было слишком страшно и бороться, и бежать. Трусливые люди, мой отец легко их истребит, когда двинет армию на восток. Они ходили, опустив головы, шарахаясь от собственной тени. Выращивали печальный вялый лук и томаты на почве, принесенной с речного берега. Возле своих домов, сложенных из глиняных кирпичей, они сажали красно-коричневые восковые растения, а потом высушивали его и курили, чтобы забыться. От этого глаза делались красными, зубы коричневыми, а кожа пахла навозом. Питательной ценности эта трава не имела. Конечно, именно она хорошо росла на здешней почве.

У детей были большие животы и застывшие лица. Шелудивые собаки, рыскавшие повсюду, выглядели так же жалко, как и люди. Мы видели, как одна из них ела свои же испражнения. И время от времени, когда менялся ветер, я слышала, как вдали кто-то кричит. Названий у этих деревень не было. Омерзительно.

Все, даже дети, носили висячую серьгу с черными и синими бусинами в верхней части левого уха. Это было их единственное украшение, единственный намек на культуру.

Мимо первой группы хижин мы прошли незамеченными. Вокруг нас были океке – уныло бродили, спорили, спали на обочинах, плакали. Мы видели мужчин, у которых не хватало руки или ноги. Возле некоторых хижин лежали люди с гноящимися ранами – при смерти или уже мертвые. Я увидела беременную – она сидела на пороге хижины, истерически смеясь и сгребая руками землю в кучу. Мои руки зачесались, и я ощутила нервную дрожь.

– Оньесонву, как ты себя чувствуешь? – спросил Мвита, когда мы миновали последнюю хижину.

В полумиле была еще одна деревня.

– Зов здесь не так уж силен, – сказала я. – Кажется, эти люди не хотят исцелиться.

– А нельзя обойти эти места? – спросила Луйю.

Я покачала головой, не дав никакого объяснения. У меня его не было. Следующая группа хижин была в том же состоянии. Пропащие, пропащие люди. Но эта деревня стояла у подножия холма, с которого мы спустились у всех на виду. Возле первой же хижины мы встретили старуху со множеством незаживших порезов на лице. Она остановилась и уставилась на меня. Потом рассмотрела Мвиту, и ее лицо растянулось в беззубой улыбке. Затем улыбка погасла.

– Но где остальные? – спросила она.

Мы переглянулись.

– Ты, – ткнула она в меня пальцем, и я попятилась. – Ты закрыла лицо, но я узнала. Я-то узнала.

Она повернулась и закричала:

– Оньесо-о-о-онву-у-у-у-у!

Я шагнула назад и сжалась, приготовившись драться. Мвита схватил меня и прижал к себе. Луйю выбежала вперед, вытаскивая нож. Со всех сторон сбегались люди. Темные лица. Раненые души. Одетые в лохмотья. Вместе с ними приближался запах крови, мочи, гноя и пота.

– О, она здесь!

– Девочка, что остановит бойню?

– Та женщина сказала правду, – продолжила старуха. – Идите и смотрите, идите, смотрите! О-оньесо-о-онву-у-у-у!!! Эву, эву, эву!

Нас окружили.

– Сними это, – сказала старуха, встав передо мной. – Дай нам увидеть твое лицо.

Я взглянула на Мвиту. Его лицо мне ничего не сказало. Руки зудели. Я сняла покрывало, и над толпой пронесся вздох.

– Эву, эву, эву! – пели они.

Несколько мужчин, стоявших справа от меня, качнулись вперед.

– Нет-нет! – осадила их старуха. – Нам еще не конец. Пусть теперь Генерал боится. Пришел ему достойный противник!

– Вон тот, – какая-то женщина, выйдя вперед, указала на Мвиту. Половина ее лица была раздута, а сама она была на сносях. – Он ее муж. Та женщина ведь про это говорила? Что придет Оньесонву, и мы увидим истинную любовь? Что может быть более истинным, чем эву, любящие друг друга? Способные любить?

– Заткнись, нурийская подстилка, шлюха, гнилью брюхатая, – прошипел мужской голос. – Повесить бы тебя да вырезать из брюха всю скверну!

Люди притихли. Затем несколько мужчин что-то выкрикнули, соглашаясь, и толпа зашаталась туда-сюда.

Я оттолкнула Мвиту и Луйю и шагнула туда, откуда слышался голос. Все, кто был рядом, включая старуху, отпрыгнули подальше.

– Кто сейчас говорил? – закричала я. – Выйди. Покажись!

Тишина. Но его вытолкнули. Мужчина лет тридцати, может, старше, а может, моложе. Понять было трудно, потому что половины лица у него не было. Он смерил меня взглядом.

– Ты – проклятье женщины океке. Да поможет Ани твоей матери прикончить тебя.

Все мое тело напряглось. Мвита схватил меня за руку.

– Держи себя в руках, – сказал он мне на ухо.

Я подавила желание оторвать этому мужчине то, что осталось от головы. Я сказала дрожащим голосом:

– Расскажи свою историю.

– Я жил вон там, – он ткнул на запад. – Они опять взялись за свое, и на этот раз они нас добьют. Мою жену насиловали пятеро. Затем они раскромсали меня, сама видишь. А вместо того, чтобы прикончить, они нас обоих отпустили. Смеясь, сказали, что скоро снова увидимся. Позже я понял, что жена беременна одним из них. Одним из вас. Я убил и ее, и злобную тварь, растущую в ней. Эта пакость даже мертвая была непохожа ни на что.

Он подошел ближе.

– Перед лицом Генерала мы ничто. Слушайте все, – сказал он, воздев руки и повернувшись к толпе. – Пришли наши последние дни. Поглядите на себя – мы ждем спасения от этого бесова отродья. А надо…

Я вырвалась от Мвиты, схватила мужчину за руку и крепко сжала. Он сопротивлялся, скрежетал зубами, ругался. Правда, ни разу не попытался меня ударить. Я сосредоточилась на том, что чувствую. Было не так, как когда я возвращала к жизни. Я брала, забирала, как червь, выедающий плоть из гниющей, но живой ноги. Руки чесались, было больно и… потрясающе.

– Пусть… все… отойдут, – пробормотала я сквозь зубы.

– Назад, назад! Отойдите! – закричал Мвита, расталкивая толпу.

То же делала Луйю.

– Если вам дорога жизнь! – кричала она. – Отойдите!

Я расслабилась, опустившись на колени рядом с мужчиной, который рухнул на землю. Затем, не дыша, отпустила руку. Когда ничего не произошло, я выдохнула.

– Мвита, – сказала я слабым голосом и протянула ему руку.

Он помог мне встать. Люди снова столпились, чтобы посмотреть на мужчину. Женщина опустилась на колени и потрогала его зажившее лицо. Он сел. Все молчали.

– Видите, как Одуву улыбается? – сказала женщина. – Я никогда не видела его улыбки.

Одуву медленно поднялся под перешептывания толпы. Посмотрел на меня и шепнул:

– Спасибо.

Какой-то мужчина подставил Одуву плечо, и они побрели прочь.

– Она пришла, – сказал кто-то. – И Генералу придется бежать.

Раздались ликующие крики.

Они окружили меня, и я дала им что могла. Попытайся я исцелить столько людей – мужчин, женщин, детей – от болезней, тоски, страха, ран… Попытайся я сделать даже малую часть того, что сделала, до встречи с красным племенем, я бы умерла. Каждому, кто пришел ко мне в эти несколько часов, стало лучше. Да, я была уже не та женщина, что ослепила жителей Папа Ши. Но я нисколько о том не жалею – ведь они убили Бинту.

Мвита готовил для них травяные снадобья и выслушивал животы беременных, чтобы убедиться, что все в порядке. Даже Луйю помогала – сидела в окружении исцеленных и рассказывала истории о нашем путешествии. Теперь они были во всеоружии и готовы поведать всему миру о Восточных изгнанниках: колдунье Оньесонву, целителе Мвите и красавице Луйю.

Когда мы ушли, меня догнал мужчина. Руки и ноги были при нем, но он сильно хромал при ходьбе. Он не попросил меня об исцелении. Я не предложила.

– Туда, – сказал он, указывая на запад. – Если ты – та самая, то они снова принялись за селения кукурузников. По всему похоже, что следующей будет Гади.

Мы встали лагерем на клочке голой сухой земли неподалеку от Гади.

– Говорят, что есть женщина-океке, которая никогда не ест, но на голодающую не похожа, и она ходит и «шепчет новости», – сказала Луйю, когда мы сидели в темноте. – Она возвещает, что колдунья-эву избавит их от страданий.

Было холодно, но мы не хотели привлекать внимания каменным костром.

– Говорят, что у нее тихая речь и странный говор.

– Это мама! – сказала я.

И замолчала.

– Без нее нас убили бы.

Мама отправлялась в алу, прилетала сюда и рассказывала океке обо мне, чтобы они меня встретили с радостью. Значит, Аро действительно ее учит.

Некоторое время мы молчали, обдумывая это. Где-то поблизости заухала сова.

– Они совсем искалечены, – сказала Луйю. – Но их ли это вина?

– Да, – сказал Мвита.

Я с ним согласилась.

– Они все время говорят про Генерала, – сказала Луйю. – Говорят, он всем этим заправляет, по крайней мере в последние десять лет. Они зовут его Метлой Совета, потому что он руководит зачисткой океке.

– Надо же, какую карьеру он сделал с тех пор, как я у него учился, – горько сказал Мвита. – Не пойму даже, зачем он меня взял, раз собирался такое творить.

– Люди меняются, – сказала Луйю.

Мвита покачал головой.

– Он всегда ненавидел все, что связано с океке.

– Может быть, тогда его ненависть не была так сильна, – сказала Луйю.

– Ее и тогда хватило, чтобы изнасиловать мою маму. Они были такие… неутомимые. Даиб, должно быть, их всех как-нибудь заколдовал.

– Возьмем племя ва, – сказала Луйю. – Этот народ спокойно признает колдовство. Айесс родилась в общине, где все так думают, и, хотя она не станет колдуньей, она не боится колдовства. Теперь возьмем Даиба – он родился и вырос в Дурфе, где только и видел, только и слышал, что океке – рабы, с которыми обращаются хуже верблюдов.

– Нет, – сказала я, качая головой. – А как же его мать, Бизи? Она тоже родилась и выросла в Дурфе. Но она помогала океке бежать.

– Верно, – сказала Луйю, морща лоб. – И его учил Сола.

– Некоторые люди злы от рождения, – сказал Мвита.

– Но ведь он не всегда был таким, – сказала Луйю. – Помните, что сказал Сола?

– Мне на все это наплевать, – сказал Мвита, сжимая кулаки. – Важно только то, кто он сейчас, и что его надо остановить.

Нам с Луйю пришлось с этим согласиться.

В ту ночь мне снова снилось, что я на острове и что Мвита от меня улетает. Я проснулась и стала смотреть на него спящего. Гладила его по лицу, пока он не проснулся. Мне не пришлось ни о чем его просить. Он был рад дать мне то, чего я хотела.

Утром, выйдя из палатки, я чуть не упала, споткнувшись о корзины. В корзинах лежали помятые помидоры, зернистая соль, склянка духов, масла, вареные ящеричьи яйца и другая снедь.

– Они поделились, чем смогли, – сказала Луйю.

Видимо, кто-то поделился косметическим карандашом, потому что она подвела глаза ярко-синим и нарисовала на щеке синюю мушку. А еще надела на запястья браслеты из зеленых бусин. Я взяла бутылку с маслом и понюхала. Сильно пахло цветами кактуса. Я втерла немного в шею и подошла к нашему водоуловителю. Включила его.

– Надеюсь, это не привлечет лишнего внимания, – сказала я.

– Может, – ответила Луйю. – Но все кругом, а может и в городах Семиречья, знают, что ты вчера сделала. В той или иной версии.

Я кивнула, глядя, как мешок наполняется прохладной водой.

– А это плохо?

Луйю пожала плечами.

– Это наименьшая из наших проблем. К тому же начала это твоя мама.

Глава пятьдесят пятая

Королевство и семь его больших городов: Шасса, Дурфа, Город Солнца, Сахара, Ронси, Ва-ва и Зин. Очень поэтичные названия для такого гнилого места. Каждый город лежит на реке, а все реки встречаются в центре, образуя большое озеро – как паук без одной ноги. Озеро безымянное, потому что никто не знает, кто живет в его глубине. В Джвахире никто не поверил бы, что бывают такие огромные водоемы. Дурфа, родина моего отца, ближе всего к таинственному озеру. Согласно карте Луйю, это первый из городов Семиречья на нашем пути.

Границы Семиречья не защищены ни стенами, ни колдовством и вообще не обозначены. Ты понимаешь, что на месте, когда ты уже там. Сразу чувствуешь пристальное внимание, взгляды. Не солдат, нет, обычных людей. Нуру. Местность патрулируется властями, но люди здесь сами себе надзиратели.

Между городами и вдоль рек раньше стояли деревушки океке. К нашему приходу они почти опустели. Немногих оставшихся океке сгоняли с земли. В западной части Королевства Семи рек все деревни были разорены. Продолжался медленный исход на восток, в окрестности Шассы и Дурфы, самых богатых и прославленных городов. По иронии судьбы именно там больше всего нуждались в рабочих руках океке. После изгнания океке их место заняли рабочие-нуру из городов победнее – Зина и Ронси.

Мы сначала услышали, что творится, а потом уже, поднявшись на холм, увидели. Гади, родную деревню Аро, стирали с лица земли. Выглянув из сухой травы, мы увидели ужасное. Справа от нас женщина отбивалась от двоих мужин-нуру, они пинали ее ногами и рвали на ней одежду. То же самое было и слева. Раздался громкий треск, и бегущий мужчина-океке упал. Двое мужчин, нуру и океке, катались по земле, сцепившись в драке. Нуру брали верх. Это было ясно.

Мы переглянулись, вытаращив глаза, раздув ноздри и раскрыв рты.

Затем бросили всю поклажу и ринулись в гущу. Да, даже Луйю. Из того, что было дальше, я помню не все. Помню, как Мвита бежит, а нуру целится ему в спину. Я бросилась на этого нуру. Он уронил ружье. Попытался схватить меня. Я лягнула его, нырнув в дебри, как в воду. Помню, как он колотит по тому месту, где было мое тело. Мвита убегает. Я помчалась за ним, оставаясь в дебрях. Так что тот мужчина, который чуть его не убил, остался в живых.

Мы с Мвитой не раз говорили, что ни за что не поддадимся соблазну насилия, к которому – как считают и океке, и нуру – эву склонны по природе. Тут мы нарушили все обещания. Стали именно теми, кем нас считают люди. Но причиной проявления насилия было вовсе не наше происхождение. И Луйю делала то же самое – а она чистокровная океке, причем из самых смирных океке, согласно Великой книге.

Я помню, что отдала Мвите свою одежду и стала меняться, превращаться в разных существ, отрастила когти и тигриные клыки. Помню, как петляла между материальным миром и дебрями, словно между сушей и водой. Я сшибала мужчин с женщин – их члены не успевали опасть и блестели от крови и влаги. Я билась с людьми, вооруженными ножами и ружьями. Там было много воинов нуру и несколько воинов океке, и я сражалась и с теми, и с другими, помогая всем безоружным. В меня стреляли – я выталкивала пули из себя и неслась дальше. Я заращивала свои раны и укусы. Ноздрями разных зверей я чуяла кровь, пот, семя, слюну, слезы, мочу, дерьмо, песок и дым. Больше я ничего не помню.

Мы не остановили резню, но дали нескольким океке спастись. А еще я швырнула на землю и исцелила столько нуру, сколько смогла подчинить. Эти люди корчились по углам в ужасе от того, что творили несколько минут назад. Потом они начали помогать раненым нуру и океке. Потом пытались остановить других нуру, которые продолжали радостно убивать океке. А затем этих исцеленных нуру убили их обезумевшие от крови сородичи.

Когда я вернулась в свой облик, то обнаружила, что затаскиваю Луйю в хижину. Соломенная крыша горела. Через несколько мгновений Мвита присоединился к нам. Он отдал мне одежду, и я быстро в нее влезла. И у него, и у Луйю в руках было оружие. Недалеко от нас все продолжалось – крики, борьба, убийства. Мы переглянулись, тяжело дыша.

– Мы не можем это прекратить, – сказал наконец Мвита.

– Мы должны это прекратить, – одновременно с ним сказала Луйю.

Я закрыла глаза и вздохнула.

Где-то рядом закричал мужчина, а другой мужчина завопил от боли. Огонь пожирал крышу над нами.

– Когда мы найдем Даиба, мы будем знать, что делать, – сказала я.

С этого момента мы действовали тайком. Это было непросто. Нуру подавили слабое сопротивление, и теперь просто пытали людей. От криков, мешающихся со смехом и кряхтением насильников, меня начинало тошнить. Но так или иначе, мы миновали все это, и нашим глазам предстало живописное зрелище.

Сразу за последними хижинами начинались заросли кукурузы – высокие зеленые стебли. Сотни и сотни стеблей, целое поле. Ему было далеко до захватывающего дух пейзажа, который показала мне мама, но для меня, рожденной в пустыне, это все равно было потрясающе. Мама растила кукурузу в пустыне, а в Джвахире она росла в огородах, но не так масштабно, как тут. Листья зашелестели от ветра. Очень приятный звук. Так звучит покой, растущий урожай, изобилие – и намек на надежду. Каждый стебель венчал прекрасный тяжелый початок, готовый к сбору. Как своевременно пришли нуру. Несомненно, это план Генерала Даиба.

Мы бросили все наши вещи. К счастью, у Луйю в кармане остался наладонник. С помощью его карты мы проложили путь через поле. На той стороне лежала Дурфа. Мы шли быстро и остановились только раз – сорвать и съесть початок кукурузы. Около получаса спустя мы услышали голоса. Упали на землю.

– Схожу погляжу, – сказала я, раздеваясь.

Мвита взял меня за руку:

– Осторожно. В этом поле нас будет трудно найти.

– Брось мою рапу на стебли.

Я быстро перекинулась в грифа и улетела. Поле было огромным, но сразу становилось понятно, откуда идут голоса. Ближе чем в полумиле от нас посреди поля стояла хижина. Я как можно тише опустилась на край соломенной крыши. Внутри я насчитала восемь океке, одетых в лохмотья.

– Все равно надо идти, – говорил один.

– Нам этого не приказывали, – возражал другой – вид у него был недовольный.

Я снялась и взлетела высоко, чтобы оглядеть землю. С запада поле ограничивала Дурфа, с востока – Гади, а с юга – Безымянное озеро. Взлетев выше, я увидела то, в чем хотела убедиться: холмов больше не было. Отсюда земля была плоской. По лежащей поверх кукурузных стеблей рапе я легко отыскала Луйю и Мвиту.

– Повстанцы, – сказала я им, одевшись. – Недалеко. Может быть, они скажут нам, где искать Даиба.

Мвита поглядел на Луйю, а затем на меня – с беспокойством.

– Что? – спросила она.

– Надо попробовать добраться да него самим, – сказал он, игнорируя вопрос Луйю. – Повстанцам я доверяю не больше, чем нуру.

– Ой, – сказала я, вспомнив историю Мвиты с повстанцами океке. – Точно. Я… не подумала.

– Может, я? – сказала Луйю. – Я могла бы…

– Нет, – отрезал он. – Слишком опасно. Мы умеем всякое, но ты…

– У меня есть ружье.

– А у них два, – сказала я. – И они умеют ими пользоваться.

Мы стояли в раздумьях.

– Я не хочу никого убивать без необходимости, – вздохнул Мвита. Он потер потное лицо, а затем зашвырнул свое оружие в кукурузу. – Ненавижу убивать. Лучше умереть, чем убивать дальше.

– Но ведь тут дело не только в тебе и не только в нас, – Луйю была в ужасе.

Она встала, чтобы найти ружье.

– Не трогай, – твердо сказал Мвита.

Она замерла. Потом выбросила и свое ружье.

– Давайте так, – предложила я. – Мы с Мвитой останемся невидимыми. Так Луйю сможет к ним подобраться, а если они попытаются что-то сделать, то у нас будет элемент неожиданности. Скажи им… скажи, что ты принесла добрую весть о грядущей Оньесонву и все такое. Раз они повстанцы, у них должна быть хоть какая-то надежда.

Мы медленно подошли к хижине – Мвита слева от Луйю, я – справа. Помню, какое у Луйю было лицо. Зубы стиснуты, темная кожа блестит от пота, на щеках засохла кровь. Прическа покосилась. Так непохоже на девочку, которой она была в Джвахире. Но кое-что осталось неизменным: ее отвага.

Кто-то сидел на табуретах или на земле, трое играли в манкалу. Остальные стояли или опирались о стены хижины. У всех на лицах были нарисованы красные полоски. Все они были не старше тридцати лет. Увидев Луйю, оба вооруженных повстанца тут же направили на нее стволы. Она не моргнула глазом.

– Эй, кто здесь? – тихо спросил боец, оторвавшись от манкалы, и вытащил из кармана нож, на вид тупой.

– Дьюти, та! Не стрелять, – поднял он руку, глядя Луйю за спину. – Проверьте вокруг хижины.

Все, кроме того бойца, что держал Луйю на прицеле, выбежали в поле. Командир смерил ее взглядом:

– Кто еще с тобой?

– Я пришла с добрыми вестями.

– Посмотрим.

– Меня зовут Луйю, – сказала она, глядя ему в лицо. – Я из Джвахира. Вы слышали о колдунье Оньесонву?

– Слышал, – кивнул командир.

– Она со мной. И ее спутник Мвита, – сказала Луйю. – Мы пришли из той деревни, – указала она за спину.

Стоило ей шевельнуться, мужчина с ружьем дернулся.

– Деревня погибла?

– Да.

– Тогда где она? Где он?

Возвращающиеся бойцы доложили, что все чисто.

– Нам нужно вас бояться? – спросила Луйю.

Он посмотрел ей в глаза.

– Нет, – его суровость словно дала трещину, и в глазах блеснула слеза. – Мы никогда не причиним тебе вреда, – он махнул рукой и тихо сказал: – Опусти.

Боец опустил ружье. Я и Мвита показали себя. Четыре человека убежали с криком, один лишился чувств, а трое упали на колени.

– Мы к вашим услугам, – сказал командир.

С нами разговаривали только трое: лидер группы по имени Анаи и два бойца, которых звали Банк и Тамер. Остальные держались от нас подальше.

– Десять дней назад они опять начали, и все это время в Дурфу стягиваются целые армии, – сказал Анаи. Отвернулся и сплюнул: – Очередной рывок. Может, последний. Я наконец отослал жену, детей и тещу на восток.

Я развела нормальный костер, мы жарили на огне кукурузу.

– Но сами вы никаких войск не видели? – спросила Луйю.

Анаи покачал головой.

– У нас был приказ ждать здесь. Мы уже два дня ничего ни от кого не слышали.

– И вряд ли услышите, – сказал Мвита.

Анаи кивнул.

– Как вы спаслись?

– Повезло, – сказала Луйю.

Анаи не стал уточнять.

– Как вы столько прошли без верблюдов? – спросил Банк.

– У нас были верблюды какое-то время, но дикие, и у них были свои планы, – сказала я.

– Что? – переспросил он.

Анаи и Тамер засмеялись.

– Странные, – сказал Анаи. – Вы странные люди.

– По-моему, мы в пути месяцев пять, – сказал Мвита.

– Мои аплодисменты, – похлопал его по плечу Анаи. – Такое расстояние, да еще двух женщин с собой вести.

Мы с Луйю переглянулись, закатили глаза, но промолчали.

– Вы вроде все здоровы, – сказал Банк. – Повезло.

– Да, – сказал Мвита. – Нам повезло.

– Что вы знаете о Генерале? – спросила я.

Несколько мужчин, слушавших нашу беседу, уставились на меня со страхом.

– Злой человек, – сказал Банк. – Уже почти ночь. Не надо о нем говорить.

– Он всего лишь человек, – раздраженно сказал Тамер. – Что ты хочешь узнать?

– Где его можно найти? – спросила я.

– Что? Ты с ума сошла? – в ужасе воскликнул Банк.

– Зачем тебе это знать? – спросил Анаи, хмурясь и наклоняясь вперед.

– Не спрашивай о том, чего ты на самом деле не хочешь знать, – сказал Мвита.

– Пожалуйста, просто расскажите нам, где его искать, – попросила я.

– Никто не знает, где Генерал живет и есть ли у него дом в этом мире, – сказал Анаи. – Но есть дом, откуда он работает. Он не охраняется. Ему не нужна охрана, – он сделал многозначительную паузу. – Это простое здание. Идите на Место Бесед – это большая открытая площадка в центре Дурфы, – с северной стороны и будет его здание. С синей дверью.

Он встал.

– Завтра мы идем в Гади, неважно, будет приказ или нет. Переночуйте у нас. Мы вас защитим. До Дурфы недалеко. Только поле перейти.

– Нам можно туда просто прийти? – спросила Луйю. – Или на нас нападут?

– Вам двоим – нельзя, – сказал Анаи, указав на нас с Мвитой. – Увидев, что вы эву, они убьют вас в считанные секунды. Разве что вы снова станете… невидимыми, – он повернулся к Луйю. – Тебе мы можем дать все необходимое, чтобы завтра ты смогла относительно спокойно ходить по Дурфе.

Глава пятьдесят шестая

Они настояли на том, чтобы мы ночевали в хижине. Даже те, кто отказывался разговаривать с нами, согласились спать снаружи. Под охраной мы себя чувствовали в достаточной безопасности, чтобы уснуть. Ну, Луйю уснула. Свернулась калачиком на полу и через несколько секунд уже храпела. Мы с Мвитой не спали по двум причинам. Во-первых, как только я легла, я начала думать о Даибе. «Все что нужно – это его убить, – думала я. – Отрубить змее голову».

Мвита вытянулся возле меня и обнял меня за талию, и в этот момент я начала взлетать. Мое бесплотное тело прошло сквозь его руку.

– А? – вскричал он. – Нет-нет-нет, даже не думай!

Он дотянулся, обхватил меня за талию и стащил вниз. Я снова взлетела, думая только о Даибе. Тогда он с громким кряхтением прижал меня к полу, вернув обратно в тело. Я очнулась от своего транса в ярости.

– Как ты… – выдохнула я.

Даиб убил бы меня. И сразу все кончилось бы.

– Ты же не колдун. Как ты смог…

– Да что с тобой такое?! – воскликнул он, стараясь говорить шепотом. – Вспомни, что говорил Сола!

– Я не хотела.

Мы сверлили друг друга взглядами, потрясенные тем, в чем даже не были уверены.

– Что мы с тобой за пара? – пробормотал Мвита, перекатываясь на спину.

– Не знаю, – я села. – Но как тебе это удалось? Ты же не…

– Не знаю и знать не хочу, – раздраженно сказал он. – Перестань напоминать мне о том, кем я не стал.

Я громко щелкнула языком и отвернулась. Было слышно, как снаружи один из бойцов что-то зашептал, а второй тихо рассмеялся.

– Я… прости меня, – сказала я, помолчала. – Спасибо. Ты снова меня спас.

Он вздохнул и перевернул меня лицом к себе.

– За этим я и нужен. Спасать тебя.

Я взяла его лицо в ладони и притянула к себе. Это словно голод, который ни я, ни он никак не могли утолить. К рассвету мои соски опухли от поцелуев Мвиты, а у него появились царапины на спине и укусы на шее. Боль была сладкой. Все это нас не утомляло, а наоборот придавало сил. Он прижал меня к себе и заглянул глубоко в глаза.

– Жаль, что у нас так мало времени. Я с тобой еще не закончил, – сказал он улыбаясь.

– Я тоже с тобой не закончила, – ухмыльнулась я.

– Хороший дом, – продолжил он. – В пустыне, вдали от всего. Два этажа, много окон. Без электричества. Четверо детей. Три мальчика, одна девочка.

– Только одна?

– С ней хлопот будет больше, чем со всеми тремя мальчишками, можешь мне поверить.

Снаружи раздались шаги. К нам кто-то заглянул. Я плотнее запахнула свою рапу.

– Я просто проверить, – сказал боец.

Мвита обернул рапу вокруг талии и вышел с ним поговорить. Я лежала и разглядывала черный обугленный потолок, который в тусклом предутреннем свете выглядел как бездна.

Вернулся Мвита.

– Они хотят что-то сделать с Луйю до нашего отхода, – сказал он.

– Что сделать? – сонно сказала Луйю, которая едва открыла глаза.

– Ничего такого, – ответил Мвита. – Одевайся.

Мвита встал за спиной Анаи, который держал в огне костра металлический стержень. Остальные паковали вещи. Я сжала руку Луйю. Кукурузные стебли под тихим ветром клонились на запад.

– Что это? – спросила Луйю.

– Подойди и сядь, – сказал Мвита.

Он дал нам по маленькой тарелке с хлебом, жареной кукурузой и жареной курятиной – едой, которой я не видела с самого Джвахира. Она была пресная, но очень вкусная. Когда мы доели, наши тарелки забрали два бойца из тех, что отказывались с нами разговаривать.

– Океке здесь рабы, вы это знаете, – сказал Анаи. – Мы живем свободно, но должны подчиняться любому нуру. Большинство из нас весь день работают на нуру, а часть ночи – на себя, – он усмехнулся. – Хотя с нуру нас точно не спутаешь, они считают, что нас нужно метить.

И он поднял раскаленный докрасна стержень.

– Нет! – закричала Луйю.

– Что? – сказала я. – А без этого никак?

– Никак, – спокойно сказал Мвита.

– Чем скорее это сделать, тем меньше у тебя будет времени волноваться, – сказал Анаи.

Банк показал небольшое металлическое кольцо с нанизанными черными и синими бусинами.

– Это было мое.

Луйю взглянула на стержень и сделала глубокий вдох.

– Ладно, давайте! Давайте!

И больно сжала мне руку.

– Расслабься, – шепнула я.

– Не могу. Я не могу!

Но она стояла неподвижно. Анаи сделал быстрое движение, воткнув острый стержень в хрящ в верхней части ее правого уха. Луйю издала тонкий писк, но все уже кончилось. Я чуть не засмеялась. Такая же точно реакция у нее была на обрезание во время обряда одиннадцатого года.

Анаи вставил серьгу. Мвита дал Луйю какой-то листик.

– Жуй.

Мы смотрели, как она жует с искаженным от боли лицом.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Мвита.

– Кажется, меня сейчас… – она отвернулась в сторону, и ее вырвало.

Глава пятьдесят седьмая

Прощались мы торопливо.

– Мы передумали, – сказал Анаи. – Мы обойдем Гади. Нам там нечего делать. А потом будем ждать.

– Чего? – спросил Мвита.

– Новостей от вас.

На этом мы расстались. Они двинулись на восток, а мы на запад, в Дурфу – город моего отца. Мы пошли вдоль рядов сочной зеленой кукурузы.

– Как она смотрится? – спросила Луйю, наклоняя голову и показывая свою серьгу.

– Вообще-то она тебе идет, – сказала я.

Мвита, который шел чуть впереди, с досадой щелкнул языком, но ничего не сказал. У нас не было ничего, кроме одежды и наладонника Луйю. Это было хорошо, как-то освобождало. Одежда была вся в пыли. Анаи сказал, что океке ходят в грязных лохмотьях, так что это поможет Луйю слиться с местными.

Когда кончилась кукуруза, началась черная мощеная дорога, усеянная людьми, верблюдами и мотороллерами. Столько мотороллеров! Повстанцы сказали, что в городах Королевства Семи рек их называют окада. На некоторых окада сидели женщины, но только в качестве пассажиров. В Джвахире было то же самое. На той стороне дороги начиналась Дурфа. Здания были крепкие и старые, как Дом Осугбо, но совсем не такие живые.

– А если кто-нибудь прикажет мне работать? – сказала Луйю.

Мы все еще прятались в кукурузе.

– Скажи, что все сделаешь, и иди дальше, – сказала я. – Если будут настаивать, тогда придется слушаться, пока не представится возможность сбежать.

Луйю кивнула. Она глубоко вдохнула, закрыла глаза и села на корточки.

– Ты чего? – я опустилась рядом с ней.

– Боюсь, – сказала она, сильно хмурясь.

Я коснулась ее плеча.

– Мы будем рядом. Если кто-то попытается тебя обидеть, он очень об этом пожалеет. Ты знаешь, на что я способна.

– Ты же не можешь драться с целым городом, – сказала она.

– Такое бывало.

– Я плохо говорю на нуру.

– Они все равно считают тебя невежественной. Все будет нормально.

Мы встали. Мвита поцеловал Луйю в щеку.

– Помни, – сказал он мне. – Я не смогу продержаться дольше часа.

– Хорошо, – сказала я.

Я могла пробыть незаметной часа три.

– Луйю, – сказал Мвита. – Через сорок пять минут найди место, где мы сможем спрятаться.

– Хорошо, – сказала она. – Готовы?

Мы с Мвитой покрыли головы и сосредоточились. Я наблюдала, как Мвита скрылся из виду. Когда смотришь на того, кто сделался незаметным, глаза становятся сухими до боли и теряется резкость зрения. Приходится отводить взгляд, и больше туда смотреть не хочется. Мы с Мвитой не сможем смотреть друг на друга.

Мы вышли на дорогу, и нас словно засосало в брюхо какого-то зверя. Дурфа – высокоскоростной город. Понятно, почему это центр общества и культуры нуру. Жители Дурфы трудолюбивы и энергичны. Конечно, во многом этим они обязаны океке, стекавшимся каждое утро в город из деревень. Океке, делавшим всю работу, которую нуру не хотели и не считали себя обязанными выполнять.

Но все менялось. Шла революция. Нуру учились выживать сами… после того, как океке обеспечили их всем, что для этого нужно. Все безобразия творились на окраинах Королевства Семи рек, а людей в Дурфе это не касалось. Хотя в считанных милях отсюда совершался геноцид, они оставались безразличны. Они замечали разве что уменьшение числа океке.

Луйю еще не дошла до первых городских построек, а уже началось. Она шла вдоль дороги, и толстый лысый нуру шлепнул ее по попе.

– Иди ко мне в дом, – сказал он, ткнув пальцем ей за спину. – Вон тот, возле которого стоит мужчина. Приготовь завтрак моей жене и детям!

Некоторое время Луйю молча смотрела на него. Я затаила дыхание, надеясь, что она не отвесит ему оплеуху.

– Да… сэр, – наконец сказала она покорно.

Он нетерпеливо замахал на нее рукой:

– Ну так иди, женщина!

Затем повернулся и пошел дальше. Он был так уверен в послушании Луйю, что даже не заметил, как она продолжила свой путь. Она прибавила шагу.

– Надо сделать вид, словно я куда-то спешу, – сказала она вслух.

– Помоги донести, – сказала женщина, грубо хватая Луйю за руку.

На сей раз ей пришлось тащить ткани, которые несла на базар эта женщина. Это была высокая тощая нуру с длинными черными волосами, спускавшимися по спине. Одета она была в рапу и топ того же цвета, что и Луйю, только ее одежда была новой и сияла ярким желтым цветом. Луйю тащила на спине тяжелые рулоны ткани. По крайней мере, это позволило нам спокойно дойти до Дурфы.

– Хорошая погода, да? – сказала женщина.

Луйю выдавила что-то утвердительное. После этого Луйю словно бы исчезла. Женщина по дороге поздоровалась с несколькими хорошо одетыми людьми, и все они вели себя так, словно ее нет. Когда женщина не беседовала со встречными людьми, она тараторила в черное квадратное устройство, которое подносила ко рту. Оно издавало громкий белый шум, а в промежутках говорила либо она, либо ее собеседник.

Я узнала, что дочь соседки этой женщины пала жертвой «убийства чести», чтобы задобрить семью человека, которого обокрал брат той девочки.

– Во что превратил нас Генерал? – спрашивала женщина, качая головой. – Он слишком далеко заходит.

Я узнала также, что топливо для скутеров, сделанное из кукурузы, дешевеет, а топливо из сахарного тростника дорожает. Представляешь? А еще – что у нее болит колено, что она обожает внучку, что сама она – вторая жена. Она любила поговорить.

Нам с Мвитой приходилось лавировать в толпе, чтобы не отстать от Луйю. Слишком близко к ней держаться было нельзя: мы постоянно врезались бы в прохожих, и у Луйю были бы неприятности. Но самой Луйю приходилось гораздо тяжелее.

Женщина остановилась возле торговца и купила Луйю кольцо из сплавленного песка.

– Ты хорошенькая. Оно тебе пойдет, – сказала женщина и снова принялась болтать в свое устройство.

Луйю взяла кольцо, пробормотала «спасибо» на нуру, надела и принялась поворачивать его на солнце.

Через двадцать минут мы наконец пришли на базар к большому ларьку, принадлежащему этой женщине.

– Клади сюда, – сказала она.

Луйю так и сделала, и тогда женщина махнула рукой:

– Ну, ступай.

Вот и все, Луйю освободилась. Через пару минут ей велели отнести куда-то тюк пальмового волокна, потом – подмести ларек, скроить платье, убрать какашки. Мы с Мвитой старались отдыхать, когда могли, – прятались под столами и между ларьков и проявлялись на несколько минут, прежде чем снова стать незаметными.

Когда ей велели разлить горючее по канистрам, она упала в обморок от усталости и испарений. Мвита привел ее в чувство, хлопая по щекам. Хорошо было то, что эту работу она делала в одиночестве, в шатре, и мы с Мвитой могли ей помочь и передохнуть.

К этому времени солнце стояло уже в зените. Мы пробыли в Дурфе три часа. Когда Луйю закончила переливать горючее, ей представился шанс. Она со всех ног бросилась в переулок между двух больших домов. Поперек него висело белье, а из одного окна слышался плач младенца. Это были жилые дома.

– Слава Ани, – прошептала Луйю.

Мы с Мвитой снова стали видимыми.

– Ффух, я устал, – сказал он, опершись руками о колени.

Я терла виски и голову сбоку. Голова пылала от боли. Мы все обливались потом.

– Луйю, ты герой, – сказала я, обнимая ее.

– Ненавижу этот город, – проговорила она мне в плечо и заплакала.

– Да.

Я тоже его ненавидела. Видеть, как океке гоняют туда-сюда. Видеть, как с Луйю обращаются так же. Что-то было не так… со всеми и каждым. Океке явно не слишком тяготились работой. А нуру не проявляли к ним открытой жестокости. Я не видела, чтобы кто-то кого-то бил. Та женщина сказала, что Луйю хорошенькая, и купила ей кольцо. Это было странно и сбивало с толку.

– Оньесонву, слетай и поищи Место Бесед, – сказал Мвита.

– Как я вас найду?

– Ты умеешь воскрешать мертвых, – сказала Луйю. – Сообразишь.

– Давай, – сказал Мвита. – Быстрей.

– Когда ты вернешься, нас тут может уже не быть, – сказала Луйю.

Я скинула одежду. Луйю свернула ее и положила к стене. Мвита крепко обнял меня, а я поцеловала его в нос. Потом превратилась в грифа и улетела.

Дневные потоки теплого воздуха манили подняться выше, но я летела низко, держалась крыш и верхушек пальм. Будучи грифом, я чувствовала присутствие отца. Он действительно был в Дурфе. Я закрыла глаза и парила так некоторое время. Потом открыла и посмотрела туда, где, как я чувствовала, был он. Там было открытое пространство – Место Бесед. Мой взгляд был прикован к строению с его северной стороны. Я знала, что там будет синяя дверь.

Я кружила, запоминая дорогу. Птица всегда знает, где она находится. Я засмеялась – это прозвучало как клекот. С чего это я решила, что не смогу найти Мвиту и Луйю? На обратном пути мой глаз поймал золотой отблеск. Я свернула на восток, долетев до широкой улицы, по которой, судя по всему, шел парад. Я села на крышу и прислушалась к своему инстинкту стервятника.

Посмотрев вниз, я увидела не один золотой отблеск, а сотни круглых золотых бляшек, пришитых к желто-коричневым мундирам. У каждого солдата за спиной был мешок. Они были готовы ко всему. Люди приветствовали солдат криками. Куда они все маршировали, я не видела. «Мы опоздали, – подумала я, вспомнив предупреждение Солы. – Нельзя, чтобы армии выступили раньше, чем я сделаю то, что должна, – что бы это ни было».

Я полетела над головами солдат, довольно низко – они могли меня заметить. Надо было за ними проследить. Я видела их лица – молодые решительные мужские лица с золотистой кожей, такой непохожей на мамину темно-коричневую. Они строем шли внутрь огромной постройки из металла и кирпича. Я не прочла название над входом. Я увидела достаточно. Они пока не выступают. Скоро – может, через несколько часов, – но пока нет.

Я вернулась в переулок. Мвиты и Луйю не было. Я выругалась. Приняла свой облик. Когда я одевалась, со лба градом катил пот, а руки тряслись. Натянув кофту через голову, я встретила взгляд мужчины-нуру, стоявшего в конце переулка. Глаза у него были вытаращены: он только что имел возможность разглядеть мою грудь, а теперь видел лицо. Я надела покрывало, стала незаметной и пробежала мимо него. Оглянувшись, я увидела, что он все еще стоит, уставившись вглубь переулка. Пусть думает, что увидел призрак. Пусть сойдет с ума.

Несколько минут я безуспешно искала их. Я стояла в большой толпе, где среди нуру затесались несколько океке. Как я ненавидела этот город. Я выругалась себе под нос, и проходивший мимо мужчина-нуру встревоженно заозирался. «Как мне их искать?» – думала я в отчаянии. Паника мешала сосредоточиться. Я закрыла глаза и сделала то, чего не делала никогда. Я стала молиться Ани, Творцу, Папе, Бинте – всем, кто мог услышать. «Пожалуйста. Одна я не справлюсь. Одна я не могу. Найдите мне Луйю. Мне нужен Мвита. Бинта должна быть жива. Аро, ты слышишь меня? Мама, я хочу, чтобы мне снова было пять лет».

Я сама не понимала, что говорю, я просто молилась, если это можно назвать молитвой. Что бы это ни было, оно меня успокоило. В памяти всплыл первый урок Аро, посвященный Тайным сущностям. «Мастер на все руки, – сказала я вслух. – Он пускает в ход все подряд, лишь бы сделать что надо». Я перебрала три из четырех сущностей. Сущность Ммуо создает и движет дебри. Сущность Алуши говорит с духами. Сущность Ува создает и движет материальный мир, тела. Мне надо найти тела Мвиты и Луйю. «Я могу найти Мвиту», – поняла я. Во мне есть часть него. Его сперма. Вот связь. Я замерла и обратила взгляд внутрь себя. Сквозь кожу, жир, мышцы, в утробу. Там, в глубине, они и сидели, подрагивая.

– Где он? – спросила я.

Они сказали где.

– Эву! – крикнул кто-то. – Глядите!

Несколько человек ахнули. Все, кто был на базаре, вдруг уставились на меня и отпрянули в стороны. Я так сосредоточилась на том, что внутри, что стала видимой. Кто-то схватил меня за руку. Я ее выдернула, стала незаметной и начала проталкиваться сквозь плотную толпу. И снова я недоумевала, как это люди, казавшиеся такими довольными и мирными, превращаются в монстров, стоит только чуть нарушить стерильность их нурийского окружения. Там, где меня лихорадочно искали, воцарялся хаос. Весть обо мне быстро распространялась, тем более что в городе у всех были устройства связи.

Времени у нас оставалось все меньше.

Я бежала, глядя по сторонам не столько глазами, сколько чем-то еще, что было внутри. На краю обширного Места Бесед я заметила Луйю. Рядом была еще одна женщина-океке. Они присматривали за группой нурийских детей, чьи родители ушли молиться. Вид у Луйю был несчастный.

– Я тут, – сказала я, подойдя к ней.

Она подскочила и заозиралась.

– Онье?

Стоявшая рядом женщина покосилась на Луйю.

– Тсс, – сказала я.

Луйю улыбнулась.

– Мвита? – позвала я.

– Я здесь.

– Я видела войско, готовое выступить. У нас мало времени, – прошептала я.

Девочка-нуру примерно двух лет потянула Луйю за рукав.

– Хлеба! – попросила она. – Хлеба!

Луйю полезла в сумку рядом с собой, отломила кусок хлеба и дала девочке. Та улыбнулась и сказала:

– Спасибо.

Луйю улыбнулась в ответ.

– Надо уходить. Срочно, – сказала я, стараясь говорить потише.

– Тсс! – зашипела Луйю. – Эта женщина поднимет тревогу, если я просто уйду. Не пойму, что такое со здешними океке.

– Они рабы, – сказала я.

– Попробуй все же с ней поговорить, – тихо сказал Мвита. – Скорей!

Луйю повернулась к женщине:

– Ты знаешь про колдунью Оньесонву?

Та посмотрела на нее без выражения, а потом, к моему удивлению, огляделась и наклонилась поближе.

– Знаю.

Луйю тоже удивилась:

– И… и что ты думаешь?

– Мечтать не вредно, но правдой-то это не станет.

– Мечтай лучше, – сказала я вслух.

Женщина вскрикнула, глядя на Луйю. Шагнула назад, расширив глаза и прижав руки к груди. Не закричала и не подняла тревогу, когда Луйю уходила. Она вообще ничего не сказала. Просто стояла с руками у груди.

Я стала видимой и опустила покрывало на лицо. Луйю и Мвита должны будут меня видеть. Только я смогу провести их в дом с синей дверью. В течение пятнадцати минут мы бежали. Из-за светлой кожи, открывавшейся на руках, меня принимали за нуру, а Луйю – за мою рабыню. А так как мы бежали, я исчезала из виду раньше, чем они успевали рассмотреть нас. Мы уворачивались от быстрых скутеров, недовольных верблюдов, пробегали мимо детей в школьной форме, несчастных замученных океке и деловитых нуру. Так мы добежали до синей двери.

Глава пятьдесят восьмая

Здание очень напоминало Дом Осугбо. Оно было сложено из камня, толстые внешние стены испещрены узорами, и от него веяло таинственной властью. Оказалось, что на синей двери нарисованы синие с белыми гребешками волны. Безымянное озеро? Перед домом стоял каменный столб, на верху которого развевался оранжевый флаг. В камень была глубоко врезана следующая надпись:

ШТАБ ГЕНЕРАЛА ДАИБА ЙАГУБА СОВЕТНИКА КОРОЛЕВСТВА СЕМИ РЕК

– Я пойду первая, – сказала Луйю. – Они подумают, что я глупая рабыня.

Мы не успели ответить, как она подбежала к крыльцу и открыла синюю дверь. Она захлопнулась у нее за спиной. Мвита взял меня за руку. Его рука была холодной, моя, наверное, тоже. Мне хотелось посмотреть на него, но мы все еще оставались невидимыми. Прошло несколько минут. За спиной у нас сновали люди – на верблюдах, на скутерах, пешком. Никто не входил и не выходил из здания. Рискну сказать, что никто даже не смотрел в его сторону. Да, очень похоже на Дом Осугбо.

– Если через минуту она не выйдет, значит, она, наверное, погибла, – сказал Мвита.

– Она выйдет, – пробормотала я.

Прошла минута.

– Думаешь, тех людей в пещере повесил Даиб?

Я об этом не задумывалась. И не хотела думать об этом сейчас. Но это в духе Даиба – убить кого-то и сделать так, чтобы его труп не мог сгнить.

– А кто тогда эти пауки? – спросила я.

– Не знаю, – усмехнулся он.

Я тоже хихикнула. Сжала его руку. Синяя дверь распахнулась с громким стуком. Появилась задыхающаяся Луйю.

– Пусто, – сказала она. – Если он тут, то он на втором этаже.

Не оборачиваясь, мы с Мвитой стали видимыми.

– Он нас ждет, – сказал Мвита, и мы вошли.

Внутри было прохладно, словно где-то поблизости работал водоуловитель. Откуда-то слышался машинный гул. Кругом стояли столы с темно-синими крышками и темно-синие стулья. Офисное пространство. На каждом столе старый пыльный компьютер. Я никогда не видела столько бумаги – в стопках на полу, в мусорных корзинах. А еще тут было множество книг. Здесь не экономили. В дальнем конце комнаты – лестница наверх.

– Я туда не поднималась, – сказала Луйю.

– И правильно, – ответила я.

– Стой тут, – велел ей Мвита. – Если кто-то придет – кричи.

Она кивнула и оперлась рукой на стол, чтобы не упасть. В ее широко раскрытых глазах блестели слезы.

– Берегите себя, – сказала она сдавленным голосом.

Мы с Мвитой сделались незаметными и пошли наверх. Остановились при входе. Большая комната была совсем непохожа на нижнюю. Она была такой, какой я ее помнила. Синие стены. Синий пол. Пахло благовониями и пыльными книгами. И стояла жуткая тишина.

Он сидел за столом, злобно глядя на нас. Из большого окна за его спиной лился свет – он одновременно бросал тень на лицо Даиба и пускал солнечных зайчиков, отражавшихся от маленьких дисков, которые лежали в корзинке на столе. Он был и светлый, и темный… больше темного. Большие руки гневно сжимали подлокотники. На нем был ярко-белый кафтан с вышивкой по вороту и тонкая золотая цепь. На грудь спускалась гранитно-черная борода, а курчавые черные волосы покрывала белая шапочка. Он продолжал смотреть прямо на нас – мы с Мвитой поняли намек и стали видимыми.

– Мвита, мой уродливый ученик, – сказал он.

Затем посмотрел на меня, и я тут же похолодела от страха, вспомнив всю боль, которую причинил мне нарисованный им знак медленного и мучительного яда. Уверенность стала покидать меня. Я была жалкой. Он усмехнулся себе под нос, словно понял, что я растеряла все самообладание.

– А тебе надо было потеряться, оставаться мертвой, или что там с тобой было.

Мвита шагнул в комнату.

– Мвита, чт… что ты делаешь? – прошипела я.

Не обращая на меня внимания, он подошел к Даибу и схватил со стола корзинку со странными дисками.

– Ты больной на голову, – сказал он, потрясая корзинкой перед его лицом. – Твой дом весь разгромили! Но ты ухитрился спасти это? Думаешь, я не знал про твою мерзкую коллекцию? Я нашел их, когда прибирался на столе. И сунул одну штуку в твой наладонник, еще до бунтов. И увидел, как ты забил человека до смерти. Ты смеялся, и… тебя это возбуждало!

Даиб откинулся на спинку стула и снова усмехнулся.

– Я старею. Иногда мужчине нужно немного помочь. Да и память часто подводит. Потерять эти записи – все равно что потерять часть себя, – он склонил голову набок. – Так ты сюда шел, чтобы это сказать? И поэтому ты достаешь меня своими детскими выходками?

Он выхватил у Мвиты корзинку и запустил туда руку. Все диски были одинаковые, но в несколько секунд он нашел тот, который искал.

– Ради этого? За честь своей женщины?

Он бросил его Мвите. Промахнулся – диск упал и прикатился к моим ногам. Я его подобрала. Он был не больше моего ногтя. Мвита посмотрел на меня и вновь повернулся к Даибу.

– Пошел прочь, – бросил Даиб. – Я должен выполнить план. Осуществить пророчество Раны – «высокий бородатый колдун-нуру придет и перепишет Великую книгу». Когда я истреблю оставшихся океке, это будет совсем другая книга.

Он поднялся – высокий бородатый нуру. Колдун, умеющий исцелять. Все, как предсказал Рана. Я нахмурилась – теперь я сомневалась в цели всего путешествия. Может быть, Рана Провидец на самом деле сказал правду? Может, пророчество говорит о мужчине, не о женщине? Может, «мир» означает гибель всех океке.

– Спаси нас, Ани, – прошептала я.

– И тебя, девочка, я тоже должен истребить, – продолжил Даиб. – Я помню твою мать, – он нахмурил брови. – Надо было ее убить. Я давал своим людям волю, разрешал им оставлять женщин в живых. Обрюхатить их – это как заслать вирус в их восточные общины. Обесчещенные женщины бегут туда рожать своих эву. Я сам представил эту часть плана главе Совета Королевства Семи рек. Я ее лучший генерал, план был блестящий. Конечно, она послушалась. Она безвольная марионетка.

Он довольно улыбнулся собственным словам.

– На солдат я кладу простое заклинание. И они, как коровы, производят и производят молоко. Я? Я предпочитаю поиметь бабу, а потом проломить ей череп. Твоя мать была исключением.

Его улыбка померкла. Взгляд устремился куда-то вдаль.

– Она мне понравилась. Я не захотел ее убивать. Она должна была родить мне прекрасного, отличного сына. Почему ты девочка?

– Я… – я вздохнула.

– Потому что так написано, – сказал Мвита.

Даиб медленно повернулся к нему, словно впервые увидел. А затем молниеносно прыгнул. Вот он встал из-за стола – а в следующую секунду уже душил Мвиту за горло своими сильными руками. В моем теле одновременно происходила тысяча вещей, но при этом я не могла шевельнуться. Что-то меня схватило. А потом сдавило. Я пошатнулась и упала бы ничком, если бы это что-то меня не удержало. Я сморгнула. Я увидела это. Вокруг меня змеей обвилось синее щупальце. Дерево дебрей. Холодное, шершавое и ужасно сильное, хотя я могла видеть сквозь него. Чем сильнее я сопротивлялась, тем туже оно сжималось. Выдавливало из меня воздух.

– Как всегда, непочтителен, – сказал Даиб, обнажив зубы и продолжая душить Мвиту. – Все твоя грязная кровь. Ты с рождения осквернен, – он сдавил сильнее. – Зачем только Ани так щедро одарила такое дитя, как ты? Надо было горло тебе перерезать и сжечь в пепел, пусть Ани попробует еще раз.

Он швырнул Мвиту на пол и плюнул на него. Мвита кашлял и задыхался, пытаясь встать, но упал навзничь.

Даиб обернулся ко мне. Дерево-дух отпустило меня, мое лицо было залито слезами и потом. Мир вокруг померк и вновь посветлел. Глотая воздух, я поднялась на дрожащие ноги.

– Единственное дитя – и вот чем Ани меня наградила, – сказал он, смерив меня взглядом.

Вокруг нас выросли дебри. Деревья-духи обступили нас, словно зеваки. За спиной Даиба был виден Мвита – его дух горел яростным желтым светом.

– Я за тобой следил, – прорычал Даиб. – Мвита сегодня умрет. Ты сегодня умрешь. И я на этом не остановлюсь. Я выслежу твой дух. Попробуй спрячься. Я тебя найду. И снова тебя уничтожу. А когда я приведу на восток армии нуру и исполню пророчество, я найду твою мать. Она родит мне сына.

С каждым его словом я теряла кусочек себя. Как только моя вера в пророчество стала рассыпаться, то же произошло и с моей отвагой. Я с трудом дышала. Мне хотелось просить его. Умолять. Плакать. Я готова была валяться у него в ногах, чтобы уберечь мою маму и Мвиту. Я прошла свой путь напрасно. Я – ничтожество.

– Нечего сказать? – спросил он.

Я упала на колени. Он торжествующе продолжал:

– Я не жду…

Мвита с криком кинулся на Даиба. Затем он прокричал что-то, кажется, на языке ва. И хлопнул Даиба ладонью по шее. Тот взвизгнул и обернулся. То, что Мвита с ним сделал, уже подействовало. Мвита отшатнулся.

– Что ты сделал?! – вопил Даиб, пытаясь дотянуться до чего-то сзади и царапая свою шею. – Ты не умеешь!..

Я почувствовала, как сместился воздух в комнате и упало давление.

– Ну, давай, – сказал Мвита, глядя через плечо Даиба на меня. – Оньесонву, ты точно знаешь, где правда, а где ложь.

– Мвита! – заорала я так громко, что горлом пошла кровь.

Я метнулась к ним, не осознавая, что мое тело все избито и изрезано деревом дебрей. Я не успела – Даиб прыгнул на Мвиту как кот. Оба упали на пол, одежда на Даибе лопнула, его тело завибрировало, увеличилось, поросло оранжево-черным мехом, выпустило клыки и острые когти. В облике тигра он разорвал на Мвите одежду, располосовал грудь и вонзил зубы глубоко в шею. Затем Даиб ослаб и отвалился, хрипя и дрожа.

– Отстань от него! – закричала я, схватив Даиба за шкуру.

Я спихнула его с Мвиты. Сколько крови. Я положила на Мвиту левую руку. Он встрепенулся и попытался заговорить.

– Мвита, ш-ш-ш. Я… Я тебя вылечу.

– Н-нет, Оньесонву, – выговорил он, слабо сжимая мою руку.

Как ему вообще удавалось говорить?

– Это оно…

– Ты знал! Вот что ты видел, когда пытался пройти инициацию! – я зарыдала. – О Ани! Ты знал!

– Знал ли? – спросил он.

C каждым ударом сердца из его шеи выплескивалась кровь, вокруг нас натекла лужа.

– Или знал… поэтому… случилось?

Я плакала.

– Найди ее, – прошептал он. – Закончи.

Он с трудом вдохнул, и каждое произнесенное слово наполнилось болью.

– Я… знаю, кто ты… и ты тоже должна знать.

Когда он обмяк у меня на руках, мое сердце тоже должно было остановиться. Я прижала его к себе. Плевать, что он сказал. Я его верну.

Но сколько я ни искала, его духа нигде не было. Он ушел.

– Мама! – закричала я, рыдая и содрогаясь всем телом; во рту пересохло. – Мама, помоги!

Пришла Луйю. Увидев Мвиту, она упала на колени.

– Мама! Как он может меня бросить!

Я услышала, как Луйю встала, выбежала из комнаты и затем – вниз по лестнице. Мне было плевать. Все кончено.

Даиб лежал на полу голый, пускал слюни и трясся. К его шее пристал клочок ткани, испещренный символами. Должно быть, это заклинание дала Мвите Тинг. Она определенно использовала сущность Ува, отвечающую за материальный мир, за тело. Самую действенную и опасную для эшу сущность. Сжимая тело Мвиты, я кое-что придумала – и сразу стала действовать. Не подумав о вероятных последствиях и опасностях.

Мы с Мвитой накануне ночью вообще не спали. Я вспомнила, как он двигался внутри меня и как кончил. Он все еще был во мне. Он был жив. Я ощутила, как они плавают, извиваясь, в утробе. Мои лунные дни еще не пришли, но я их приблизила. Я заставила яйцеклетку встретить то, что осталось от жизни Мвиты. Но соединила их не я. Все, что я могла, – создать возможность. Завершила это не я. А что-то совершенно внешнее и равнодушное к людям. В момент зачатия от меня пошла мощнейшая ударная волна – волна, похожая на ту, что была много лет назад, на Папиных похоронах. Она снесла стены вокруг меня и потолок над головой.

Я сидела у тела Мвиты среди обломков и пыли и надеялась, что сверху что-нибудь упадет и меня прикончит. Но ничего не упало. Вскоре пыль стала оседать. Целой осталась только лестница. Слышно было, что на улицах и в домах кричат. Высокими голосами. Женскими голосами. Я содрогнулась.

– Очнись! – стенала какая-то женщина – Очнись!

– Ани, убей и меня! – плакала другая.

Я подумала о Санчи – ученице колдуна, которая зачала, не окончив обучения, и стерла с лица земли целый город. Подумала об опасениях Аро насчет обучения колдовству девочек и женщин. А у меня на руках был Мвита. Мертвый. Мне захотелось запрокинуть голову и захохотать. Из-за мыслей о ребенке в моем животе? Возможно. Из-за шока от осознания последствий того, что я сделала? Может быть. Из-за ясности ума, вызванной голодом, усталостью и горем? Может быть. Как бы то ни было, тучи в моей голове разошлись, и я вспомнила свой сон о Мвите. Об острове.

Кто-то бежал по лестнице.

– Онье! – крикнула Луйю, перепрыгивая через глыбу песчаника и книжный шкаф, упавшие на Даиба. – Онье, что случилось? Хвала Ани, ты цела.

– Я знаю, что нам нужно делать, – без эмоций сказала я.

– Что?

– Найти провидца. Того, кто пророчествовал обо мне, – я сморгнула, вспомнив: – Рана, его зовут Рана.

О Ране рассказывал Сола перед нашим уходом из Джвахира.

– Этот провидец, Рана, хранит бесценный документ. Должно быть, поэтому ему доверили пророчество, – сказал Сола.

Снаружи доносились плач и крики женщин.

– Тогда… тогда попрощайся и пойдем, – сказала Луйю, кладя руку мне на плечо. – Он умер.

Я посмотрел на нее. Затем на Мвиту.

– Вставай, – сказала она. – Надо идти.

Я в последний раз поцеловала его прекрасные губы. Посмотрела на голого дрожащего Даиба и усмехнулась. Во рту пересохло, а то бы я на него плюнула. Я не стала его убивать. Я его тоже оставила. Мвита мной гордился бы.

Думаете, песчаник не умеет гореть? Еще как. Я ни за что не бросила бы тело Мвиты на поругание. Ни за что. Все на свете может гореть, ибо все на свете должно возвратиться в прах. Я зажгла штаб Генерала ярким пламенем. Разве моя вина, что Даиб оказался внутри? Сомневаюсь, что Мвита рассердился бы на меня за то, что я сожгла здание, в котором беспомощно лежал Даиб.

Дом Генерала Даиба горел и горел, пока не сгорел дотла. Однако я видела, как из пламени с трудом вылетела большая летучая мышь – словно обугленный обломок. Пролетев пару ярдов, она упала на несколько футов, поднялась и улетела. Мой отец был искалечен, но все еще жив. Мне было все равно. Если мне удастся то, что я должна сделать, я разберусь с ним в свое время.

Мы быстро пошли по улицам, на которых безумствовали женщины. Никто не обратил на нас внимания. Мы шли к Безымянному озеру.

Глава пятьдесят девятая

– Я странно себя чувствую, – сказала Луйю.

Затем она бросилась к реке, и ее вырвало второй раз за день. Я стояла с открытым лицом и ждала, когда Луйю закончит. Я никого не интересовала. Возможно, люди что-то слышали о сумасшедшей эву, но то, что случилось в Дурфе, затмило эту новость. На время.

В Дурфе все до единого мужчины, способные зачать ребенка, были мертвы. Их убили мои действия. Каждый из солдат того войска, что я видела, умер в один миг. Спускаясь к реке, мы видели на улицах тела мужчин, слышали крики, несущиеся из домов, проходили мимо пораженных горем детей и женщин. Я снова содрогнулась, беспомощно вспомнив Даиба… Он мой отец, а я его дитя. Мы оба оставляем за собой трупы. Горы трупов.

– Ты все? – спросила я.

Мое лицо горело, меня тоже затошнило. Луйю застонала, медленно вставая.

– У меня в животе что-то… не знаю.

– Ты беременна, – сказала я.

– Что?

– И я тоже.

Она уставилась на меня.

– Ты…

– Я заставила себя зачать. Из-за этого что-то случилось. Что-то… ужасное.

Я посмотрела на свои руки.

– Сола говорил, что моя самая большая проблема – это недостаток самоконтроля.

Луйю вытерла рот тыльной стороной ладони и положила руку на живот.

– Значит… не только я. Все женщины.

– Не знаю, докуда это дошло. Вряд ли затронуло другие города. Но там, где мужчины мертвы, женщины беременны.

– Ч-что произошло? Почему мужчины умерли?

Я покачала головой и отвернулась к реке. Лучше ей не знать. Поблизости кричала женщина. Мне тоже хотелось кричать.

– Мой Мвита, – прошептала я.

Глаза горели. Я не хотела видеть, как на улицах безумствуют осиротевшие женщины.

– Он умер хорошо, – сказала Луйю.

– Сын убивает отца, – сказала я.

Но ведь Даиб не умер.

– Ученик убивает учителя, – устало сказала Луйю. – Даиб тебя ненавидел, Мвита тебя любил. Возможно, Мвита и Даиб не могли жить друг без друга.

– Ты говоришь как колдун, – проворчала я.

– С кем поведешься…

– Мой Мвита, – снова прошептала я.

Затем я кое-что вспомнила и запустила руку в складки рапы. Я надеялась, что он исчез. Он не исчез. Я вытащила крошечный металлический диск.

– Луйю, у тебя остался наладонник?

В доме через дорогу до хрипоты кричала женщина. Луйю поморщилась.

– Да, – сказала она и прищурилась: – Где ты взяла диск?

Она осторожно вставила его. Я подошла поближе. Сердце билось так сильно, что я стиснула грудь руками. Луйю, нахмурившись, прижала меня к себе. С тихим жужжанием выдвинулся маленький экран. Луйю перевернула его.

Прямо на нас смотрела моя мать. Она лежала на песке. Мой отец воткнул серебряный нож в песок рядом с ее головой. Я заметила на его рукояти символы, очень похожие на те, что покрывают мои руки. Тинг поняла бы, что они значат. Он раздвинул мамины ноги, а затем началось кряхтение, пыхтение и песни, а между песнями – рычащие слова. На этот раз я смотрела запись, а не мамины воспоминания. Я слышала язык нуру не так, как слышала его мама. Я понимала.

– Я нашел тебя. Я тебя выбрал. Колдунья. Колдунья!

Песня.

– Ты родишь мне сына. Он будет великим.

Еще песня.

– Я воспитаю его, и он станет величайшим из людей в этих краях.

Он снова разразился песней.

– Так написано! Я видел это!

Из окна дома напротив вылетело что-то стеклянное и разбилось о землю. Затем заплакал ребенок. Я была глуха ко всему. Куда бы я ни смотрела, я видела, как мою маму насилует нурийский колдун, и мысли мои почернели. Об охваченных горем женщинах, детях, стариках, которые рыдали и выли вокруг, я думала так: они позволили сделать это с моей мамой. Они бы ей не помогли. А если бы мама стала колдуньей, как того хотел ее отец, что бы случилось в день, когда на нее напал Даиб? Была бы великая битва. А так ей нечем было защититься, кроме своего алуши.

– Хватит, – сказала наконец Луйю, отбирая у меня наладонник.

Улицы наполнялись людьми. Они бегали, бродили, ходили туда и сюда по обочинам – мне не было дела, куда они шли. Призраки себя прежних. Их жизнь навсегда изменилась. Я стояла и смотрела в пустоту. Мой отец так ценил этот диск, что хранил его двадцать лет.

– Нельзя останавливаться, – сказала Луйю и потащила меня под руку.

Но у нее самой на ходу лились слезы из глаз.

– Стой, – сказала она, все еще сжимая мою руку, и бросила наладонник на землю. – Наступи на него. Со всей силы. Раздави.

Я какое-то время смотрела на него, а потом растоптала, вложив в это всю душу. От звука, с которым он сломался, мне стало легче. Я подняла его и вынула диск. Разгрызла диск зубами и выбросила в реку.

– Пошли, – сказала я.

Дойдя до озера, мы на минуту остановились. Да, я видела его раньше, но во время своего видения не могла остановиться и как следует проникнуться. Где-то на этом озере был остров.

За нами был хаос. Улицы заполнили женщины, дети и старики, они бегали, спотыкались и стенали: «Как это могло случиться?!» Вспыхивали драки. Женщины рвали на себе одежду. Многие падали на колени, умоляя Ани о спасении. Я не сомневалась, что где-то там толпа выволокла на улицу и разорвала на части немногих оставшихся женщин океке. Дурфа была больна, а из-за меня болезнь подняла голову, как рассерженная кобра.

Мы отвернулись от всего этого. Сколько воды. На ярком солнце спокойная поверхность была голубой. Влажность чувствовалась в самом воздухе, и пахло – я гадала, так ли пахнет рыба и другие водные жители. Сладкий металлический аромат был музыкой для моих истерзанных чувств. Дома, в Джвахире, ни я, ни Луйю и представить такого не могли.

У края воды остановились несколько плавучих тележек. Они разрезали воду, нарушая ее гладь. Лодки, восемь штук. Все сделаны из гладкого желтого дерева с синими квадратными эмблемами спереди. Мы стали быстро спускаться к воде.

– Ты! Стой! – крикнула женщина у нас за спиной.

Мы прибавили шагу.

– Это девчонка-эву! – сказала одна женщина.

– Держите демона! – закричала другая.

Мы побежали.

Лодки были маленькие, едва рассчитанные на четырех человек. Моторы пенили воду, испускали дым и рыгающие звуки. Луйю подбежала к лодке, которой управлял молодой мужчина-нуру. Я поняла, почему она его выбрала: он слегка отличался от остальных лодочников. Он выглядел потрясенным, а остальные смотрели на меня с ужасом. При нашем приближении выражение его лица не изменилось. Он открыл ворота, пропуская нас к лодке. Мы взошли на борт.

– Ты… ты ведь…

– Да, это я, – сказала я.

– Заводи эту штуку! – рявкнула на него Луйю.

– Эта женщина убила всех мужчин в Дурфе! – закричала лодочникам женщина, сбегая вниз к берегу. – Держите ее, убейте ее!

Лодка тронулась как раз вовремя. Мотор выпустил струйку дыма и издал резкий звук. Парень ухватился за рычаг, и лодка рванула вперед. Остальные лодочники ухватились за борта своих лодок. Они были слишком далеко, чтобы остановить нашу.

– Шукву! – крикнул один. – Что ты творишь?

– Да его уже околдовали, – сказал другой.

По склону бежала толпа женщин. В борт лодки ударил камень, еще один попал в меня сзади – я отвернулась.

– Куда? – спросил лодочник по имени Шукву.

– На остров Раны, – сказала я. – Ты знаешь, где он?

– Знаю, – ответил он и стал править к югу, во чрево озера.

У нас за спиной женщины что-то быстро говорили мужчинам. Те завели моторы и помчались в погоню.

– Глуши мотор! – крикнул один из них.

До нас им было около четверти мили.

– Шукву, мы тебя не тронем! – крикнул другой. – Нам нужна только девушка.

Шукву повернулся ко мне. Я посмотрела ему в глаза и сказала:

– Не останавливайся.

Мы продолжили.

– Так что, слухи не врут? – спросил он. – И все мужчины… Что случилось в Дурфе?

Он приплыл с того берега, может быть, из Города Солнца или Шассы. Новость распространилась быстро. Он сильно рисковал, переправляясь через озеро. Что я могла ему ответить?

– Почему ты нам помогаешь? – с подозрением спросила Луйю.

– Я… не верю Даибу. Многие из нас не верят. Те из нас, кто молится по пять раз в день, почитает Великую книгу и ведет благочестивую жизнь, знают, что воля Ани не такова.

Он изучающе разглядывал мое лицо. Передернул плечами и отвернулся.

– И я видел ее. Женщину-океке, которую никто не может тронуть. Как ее можно ненавидеть? Ее дочь никогда бы не сделала ничего злого.

Это он говорил о моей маме, отправившейся в алу, чтобы помочь мне, и рассказавшей обо мне людям. Значит, к нуру она тоже приходила. Она всем рассказывала, какой я хороший человек. На этой мысли я чуть не рассмеялась. Почти.

Другие лодки были тяжело нагружены, но мы все равно не могли от них оторваться. За ними я увидела еще пять лодок, и во всех сидели мужчины.

– Они тебя убьют, – сказал Шукву. Он показал рукой направо: – Мы только что из Шассы, там все в порядке. Прошу тебя. Расскажи, что случилось в Дурфе.

Я только помотала головой.

– Просто довези нас, – сказала Луйю.

– Надеюсь, что поступаю правильно, – пробормотал он.

Преследователи, догонявшие нас, ругали и проклинали нас.

– Долго еще? – отчаянно спросила Луйю.

– Вот туда посмотри, – ответил он.

Уже показался остров, а на нем – крытая соломой хижина из песчаника. Но мотор выбивался из сил, плюясь жирным черным дымом. И он начал пыхтеть, что не могло быть хорошим знаком. Шукву выругался.

– Топливо почти на нуле, – он достал маленькую тыкву-горлянку. – Можно долить…

– Времени нет! Лети, – сказала Луйю, хватая меня за плечо. – Перекинься и долети. Меня оставь. Я их встречу.

Я замотала головой.

– Я тебя не брошу. Мы успеем.

– Не успеем.

– Должны! – закричала я. Встала на колени и перегнулась через борт. – Помогай! – я принялась грести рукой.

Луйю перегнулась через другой борт и тоже стала грести.

– Возьмите, – Шукву протянул нам большие весла.

Он запустил мотор на полную мощность, которой было явно недостаточно. Мы медленно приближались к острову. В голове у меня стучало одно: Доберись, ДОБЕРИСЬ ТУДА! Моя синяя рапа и белая кофта вымокли от пота и холодной воды Безымянного озера. В небе сияло солнце. Над головой пролетела стая птичек. Я гребла изо всех сил.

– Пошли! – крикнула я, когда мы подплыли достаточно близко.

Мы с Луйю выпрыгнули из лодки, прошлепали по воде и выбрались на крошечный остров, где едва помещалась хижина и пара приземистых деревьев. Хижина была всего в нескольких ярдах. Я помедлила, глядя, как Шукву лихорадочно гребет прочь.

– Спасибо! – крикнула я.

– Если… Ани… даст, – крикнул он в ответ, задыхаясь.

Лодки нуру приближались. Я вбежала в хижину.

И остановилась рядом с Луйю, на пороге. Двери не было. Внутри лежало безжизненное тело Раны. В углу валялась большая пыльная книга. Я не знаю, что случилось с Раной. Он мог быть одной из моих жертв, но неужели смерть, которую я случайно навела, дотянулась так далеко? Этого я никогда не узнаю. Луйю вдруг развернулась и побежала обратно, туда, откуда мы пришли.

– Делай! – крикнула она через плечо. – Я их задержу.

Наши преследователи увидели, как она выходит из хижины. Луйю была прекрасна и сильна. Она без страха смотрела, как они, не торопясь, выходят из лодок – они знали, что теперь нам некуда бежать. Кажется, я слышала, как она засмеялась и сказала:

– Ну же, давайте!

Эти нурийские мужчины увидели прекрасную женщину-океке, вооруженную только своим чувством долга и двумя голыми руками, загрубевшими за последние месяцы от работы. И они на нее набросились. Сорвали с нее зеленую рапу, теперь уже грязную желтую кофту, браслеты, которые она достала из корзины с подарками только вчера – целую жизнь назад. А затем они разорвали ее на части. Я не помню, кричала ли она. Я была занята.

Меня потянуло прямо к книге. Я опустилась на колени рядом с ней. Обложка была тонкой, но прочной, из неизвестного мне материала. Напоминала черную обложку электронной книги, которую я нашла в пещере. На ней не было ни заглавия, ни картинки. Я протянула руку и замерла. Что же… Нет, я зашла слишком далеко, чтобы задавать эти вопросы.

Наощупь книга оказалась теплой. Жаркой. Я положила руку на твердую обложку. Она была шершавой, как наждак. Мне захотелось это обдумать, но не было времени. Я взяла книгу на колени и открыла. И тут же меня будто ударили по голове, и в глазах помутилось. Я едва могла смотреть на буквы на страницах – глазам становилось неприятно, в голове все смешалось. Теперь я сосредоточилась на задаче. Я пришла с одной-единственной целью: с той, которая была предречена в этой самой хижине.

Я пролистнула страницы и остановилась на той, что была горячее остальных. Положила на нее левую руку. Смысла в этом я не видела, но решила так сделать, потому что книга казалась мне очень больной. Я застыла. Нет. И поменяла руки, вспомнив, как Тинг сказала про мою руку: «Мы не знаем, какие будут последствия». Эта книга полна ненависти, от этого она и больна. Моя правая рука полна Даибовой ненависти.

– Я не ненавижу тебя, – прошептала я. – Я лучше умру.

Затем я запела. Песню, которую придумала в четыре года, когда мы с мамой жили в пустыне. В счастливейшее время моей жизни. Я пела эту песню пустыне, когда та была довольна, спокойна, умиротворена. А теперь пела таинственной книге, лежавшей у меня на коленях. Рука стала горячей, и я увидела, как знаки на ней двоятся. Двойники стекли в книгу и устроились между других знаков, образовав текст, который я так и не смогла прочесть. Я чувствовала, как книга сосет из меня, как дитя сосет из материнской груди. Забирая и забирая. Я почувствовала, как что-то щелкнуло у меня в утробе. Я замолчала. И стала смотреть, как книга делается все тусклее и незаметнее. Но не настолько, чтобы я перестала ее видеть. Когда мужчины ворвались в хижину и нашли меня, она спряталась в углу.

Глава шестидесятая

Кто боится смерти?

Переменам нужно время, а у меня его больше не было.

В ту же секунду, как я закончила с книгой, что-то началось. Это что-то происходило, а я вскочила, чтобы бежать, и поняла, что попалась. Вот что я тебе могу точно сказать: та книга и все, чего она касалась, и все, что касалось того, чего касалась она, – все, что было в той лачуге, – стало куда-то смещаться. Не в дебри, это меня не испугало бы. Куда-то еще. Кажется, в какой-то временной зазор, в прорезь во времени и пространстве. Туда, где все было серым, белым и черным. Я с удовольствием за этим понаблюдала бы. Но к тому времени меня уже тащили за волосы мимо того, что осталось от Луйю, к одной из лодок. Они были слишком слепы, чтобы видеть, что началось.

Я сижу здесь. За мной скоро придут. Мне незачем сопротивляться. В моей жизни нет смысла. Мвита, Луйю и Бинта мертвы. Мама слишком далеко. Нет, она не придет повидаться. Она все понимает. Она знает, что судьба должна свершиться. Дитя во мне, дитя мое и Мвиты, обречено. Но прожить даже три дня – это все равно жизнь. Она поймет. Нельзя было ее зачинать. Я была эгоисткой. Но она поймет. Ее время придет снова, как придет и мое – в свое время. Но страна, которую ты знаешь, изменится после сегодняшнего дня. Прочти это в своей Великой книге. Ты не заметишь, что она переписана. Пока нет. Но это было. Все было переписано. Проклятие океке снято. Его никогда не было, ша.

Эпилог

Я сидел с ней долгие часы, печатал и слушал. В основном слушал. Оньесонву. Она смотрела на свои расписанные руки, потом закрыла ими лицо. И наконец заплакала.

– Все, – проговорила она сквозь рыдания. – Теперь уходи.

Сначала я отказывался, но потом увидел, как изменилось ее лицо. Оно превратилось в тигриное – полоски, мех и острые зубы. Я выбежал наружу, сжимая свой лэптоп. В ту ночь я не спал. Она меня преследовала. Она могла сбежать, улететь, стать невидимой, уйти в астральный мир и убежать или, как она говорила, ускользнуть. Но она не собиралась ничего этого делать. Из-за того, что увидела во время инициации. Как персонаж, запертый в книге. Вот где истинный ужас.

Когда я увидел ее в следующий раз, ее выволокли к той яме и закопали по шею. Ее длинные пушистые волосы обрезали, и то, что осталось, стояло дыбом, непокорно, как она сама. Я был в толпе, состоявшей из мужчин и нескольких женщин. Все они кричали, требуя крови и мести.

– Убейте эву!

– На куски ее разорвите!

– Эву-демон!

Люди смеялись и глумились.

– Спаситель океке страшнее, чем сами океке!

– И впрямь колдунья – ничего не умеет, смотреть противно!

– Эву-убийца!

Я заметил высокого бородача с обожженным лицом и сильно искалеченной ногой, без руки. Он стоял в первых рядах, опираясь на посох. Как и все остальные, он был нуру. В отличие от остальных, он был спокоен и наблюдал. Я никогда не видел Даиба, но Оньесонву его точно описала. Уверен, это был он.

Что произошло, когда ей в голову полетели камни? Я до сих пор спрашиваю себя. От нее полился свет, синий и зеленый. Песок вокруг ее погребенного тела начал плавиться. Случилось и еще кое-что, но я не смею об этом упоминать. Эти вещи – только для нас, для тех, кто там был, для свидетелей.

Затем земля затряслась, и люди побежали. Думаю, в тот момент все мы, нуру, поняли, где мы сбились с пути. Может быть, наконец начало действовать ее переписывание. Мы все были уверены, что Ани пришла, чтобы стереть нас в пыль. Столько всего уже случилось. Оньесонву сказала правду. Во всем городе Дурфа все фертильные мужчины были убиты, а всех женщин рвало – они были беременны.

Дети не знали, что делать. Во всем Королевстве Семи рек на улицах царил хаос. Многие из оставшихся океке отказались работать, что усугубляло хаос и бесчинства. Провидец Рана, предсказавший, что нечто случится, умер. Дом Даиба сгорел дотла. Все мы верили, что это конец.

Так что мы ее бросили. В той яме. Мертвую.

Но мы с сестрой убежали недалеко. Через пятнадцать минут мы вернулись. Мос, сестра… да, у меня есть близнец. Моя сестра-близнец – она пользуется моим компьютером. И она читала историю Оньесонву. Она пришла со мной на казнь. И когда все кончилось, мы были единственными, кто вернулся.

Моя сестра не боялась, и потому, что она знала историю Оньесонву, и потому, что она мой близнец. Мы всегда чувствовали, что раз мы близнецы, то должны делать добро. Мне разрешили ходить к ней в тюрьму благодаря моему статусу одного из близнецов города Шасса. Поэтому я решил записывать ее историю. И потому я смогу воевать за ее публикацию и не бояться, что нам с сестрой будут мстить. Наши родители – одни из немногих нуру, которые считали, что все это неправильно – и то, как мы живем, как ведем себя, и как написана Великая книга. Они не верили в Ани. И мы с сестрой тоже выросли неверующими.

Мы возвращались к телу Оньесонву, и моя сестра вдруг вскрикнула. Я взглянул и увидел, что она парит в дюйме над землей. Моя сестра может летать. Позже мы узнали, что не только она. Все женщины – и океке, и нуру – почувствовали какие-то изменения. Кто-то теперь умел превращать вино в свежую сладкую питьевую воду, другие светились в темноте, кто-то мог слышать мертвых. Некоторые помнили далекое прошлое, до Великой книги. Другие могли видеть мир духов, оставаясь жить в материальном. Тысячи способностей. Все дарованы женщинам. Вот он. Дар Оньесонву. В смерти – своей и своего ребенка – она дала рождение нам всем. Эта страна никогда не будет прежней. Рабству конец.

Мы вытащили ее тело из ямы. Это было нелегко, потому что его окружал расплавленный песок, стекло. Нам пришлось дробить его, чтобы ее вынуть. Сестра все время плакала, а ее ноги едва касались земли. Я тоже плакал. Но мы ее выкопали. Сестра сняла покрывало и накрыла им разбитую голову Онье. На верблюде мы отвезли ее тело вглубь пустыни, к востоку отсюда. На втором верблюде мы везли дрова. Мы устроили Оньесонву погребальный костер, достойный ее, и сожгли ее тело, а затем похоронили прах под двумя пальмами. Когда мы заполняли яму, прилетел гриф, сел на дерево и стал наблюдать. Когда мы закончили, он улетел. Мы сказали несколько слов в память об Оньесонву и пошли домой.

Больше мы ничего не могли сделать для женщины, спасшей народ Королевства Семи рек – страны, которая когда-то входила в Королевство Судан.

Глава шестьдесят первая

Павлин

Глава шестьдесят вторая

Говорит сола

Да, но Великая книга все-таки была переписана. И притом на нсибиди.

В эти первые дни в Дурфе начались перемены. Некоторые женщины встречали духов мужчин, убитых в результате… поспешных действий Оньесонву. Некоторые призраки снова стали живыми людьми. Никто не смел спрашивать, как такое возможно. И правильно. Другие призраки со временем исчезли. Оньесонву, возможно, была отдаленно причастна ко всему этому. С другой стороны, ей было чем заняться. Вспомните, что дочь моего блудного ученика была эшу, прирожденным оборотнем. Сама ее сущность – изменение и вызов. Даиб не мог этого не знать, даже улетев из своего горящего штаба, где обратилось в пепел мертвое тело Мвиты, любовника Оньесонву. Даиб, который теперь был калекой и не мог ни различать цвета, ни работать с Тайными сущностями – не испытывая неслыханных мучений. Несомненно, есть вещи хуже смерти.

Оньесонву действительно умерла, ибо, прежде чем что-либо переписать, это должно быть написано. Но посмотрите на символ павлина. Оньесонву оставила его на земляном полу своей камеры. Когда колдун пишет такой символ, это значит, что, по его мнению, с ним несправедливо обошлись. Время от времени его пишет и колдунья. Он означает «я буду действовать». Разве не ясно, что она хотела жить в том самом мире, который помогла переделать? Такая судьба ведь гораздо логичнее.

Глава первая

Переписанная

– Ну, пусть приходят, – сказала Оньесонву, глядя на символ, нацарапанный ею на песке.

Гордый павлин. В этом символе было обвинение. Спор. Упорство. Она оглядела себя и нервно потерла бедра. Ее одели в длинное жесткое белое платье. Словно вторая тюрьма. Обрезали волосы – у них хватило духу обрезать ей волосы. Она уставилась на руки – круги, спирали и линии складывались в сложные узоры и ползли по запястьям. Она прислонила голову к стене и закрыла глаза, подставленные солнцу. Мир стал красным. Сейчас они придут. С минуты на минуту. Она знала. Она это видела. Давно.

Кто-то схватил ее так грубо, что она зарычала. Ее глаза открылись и полыхнули горькой яростью, которая пропитала ее тело и дух. Ярко-красные под жарким солнцем. Она все исцелила, но в процессе погибли ее друзья, ее Мвита… о, ее любимый Мвита, ее жизнь, ее погибель. Гнев охватил ее. Она слышала, что ее дочь тоже исходит яростью. Ее дочь рычала как лев.

Шесть сильных юношей пришли за ней в камеру. У троих были мачете. Возможно, трое других самонадеянно решили, что справятся с ней без оружия. Может быть, все они считали, что злая колдунья Оньесонву покорилась судьбе. Она понимала, почему они совершили эту ошибку. Хорошо понимала.

Впрочем, что бы они смогли поделать, когда их раскидала в стороны странная сила? Троих вышвырнуло из камеры. Они сидели, лежали, стояли, разинув рты и оцепенев от ужаса, а Оньесонву тем временем сбросила свое ужасное платье и… преобразилась. Она менялась, вырастала, складывалась, растягивалась и увеличивалась. Оньесонву – мастер. Она – эшу. Она превратилась в Кпоньюнго, пышущую огнем.

ФУМММ!

Она метнула огненный шар такой силы, что песок вокруг нее сплавился в стекло. Трое мужчин, остававшиеся в камере, мучительно испеклись заживо, словно они несколько дней лежали в пустыне на солнце и ждали смерти. Затем она взмыла в небо, как падучая звезда, готовая вернуться домой.

Ну нет, она не жертва, приносимая ради блага мужчин и женщин, океке и нуру. Она Оньесонву. Она переписала Великую книгу. Она все сделала. И она ни за что на свете не позволила бы умереть своему ребенку – единственному, что осталось от Мвиты. Айфунанья. Он сказал ей эти древние тайные слова, слова, что вернее и чище любви. Того, что было между ними, хватило, чтобы изменить судьбу.

Она подумала о Пальмовом Пьянице из Великой книги. Он жил лишь для того, чтобы пить сладкое пенистое пальмовое вино. Однажды его любимый виночерпий упал с дерева и умер, и пьяница был в отчаянии. Но потом он понял, что раз его виночерпия больше нет с ним, значит, он есть где-то еще. Так началось странствие Пьяницы. Оньесонву вспомнила эту притчу, думая о Мвите. И вдруг поняла, где его нужно искать. Он будет в том месте, которое так полно жизни, что смерть убежит оттуда… на время. В том зеленом месте, которое ей показала мама. По ту сторону пустыни, где земля укрыта пышными деревьями, кустами, травой, в которых живут животные. Он будет ждать на дереве ироко. Она чуть не закричала он радости и полетела быстрее. Плачут ли Кпоньюнго настоящими слезами? Эта плакала. «Но что стало с Бинтой и Луйю? – подумала она со слабой надеждой. – Они тоже там будут?» Эх, судьба холодна и жестока.

Мы – Сола, Аро и Наджиба – улыбались. Мы – наставник, учитель и мать – видели все тем взором, каким опытные колдуны умеют видеть вещи, с которыми у них есть тесная связь. Мы гадали, увидим ли ее снова. Чем она станет? Когда они с Мвитой соединятся – а это произойдет, – чем станет их дочь, которая смеялась таким счастливым смехом у Оньесонву в животе по дороге к зеленому лесу?

Если бы Оньесонву в последний раз посмотрела вниз, то на юге своими зоркими глазами Кпоньюнго она увидела бы детей в школьной форме – нуру, океке и двух эву, – играющих во дворе школы. На востоке она увидела бы уходящие вдаль черные мощеные дороги, наводненные мужчинами и женщинами, океке и нуру, на мотороллерах и верблюжьих повозках. В центре Дурфы она заметила бы летучую женщину, тайно встретившуюся с летучим мужчиной на крыше самого высокого здания.

Но до того, что было прямо под ней, волна перемен еще не докатилась. Там тысячи нуру все еще ждали Оньесонву. Они орали, галдели, вопили, смеялись, негодовали… жаждали омочить языки в ее крови. Пусть ждут. Им придется ждать долго-долго.

Сноски

1

Алуши – дух или божество в верованиях игбо.

2

Манкала – группа древнейших настольных игр, популярных до сих пор. Особенно распространена в Африке и Азии. В ней камешки или зерна перемещают между углублениями игровой доски по определенным правилам.

3

Дада – в Нигерии так называют людей, у которых с рождения волосы растут как дреды. Считается, что они наделены сверхъестественными способностями.

Content

Ннеди Окорафор
Кто боится смерти

Часть первая Становление

Глава первая Лицо отца

Глава вторая Папа

Глава третья Прерванный разговор

Глава четвертая Обряд одиннадцатого года

Глава пятая Тот, кто зовет

Глава шестая Эшу

Глава седьмая Выученные уроки

Глава восьмая Ложь

Глава девятая Кошмар

Глава десятая Ндиичи

Глава одиннадцатая Решимость луйю

Глава двенадцатая Наглость грифа

Глава тринадцатая Свет ани

Глава четырнадцатая Сказительница

Глава пятнадцатая Дом осугбо

Глава шестнадцатая Эву

Глава семнадцатая Полный круг

Часть вторая Ученица

Глава восемнадцатая Дружественный визит в хижину аро

Глава девятнадцатая Человек в черном

Глава двадцатая Мужчины

Глава двадцать первая Гади

Глава двадцать вторая Покой

Глава двадцать третья Искусство выживания

Глава двадцать четвертая Оньесонву на базаре

Глава двадцать пятая Значит, решено

Часть третья Воин

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

Глава сорок девятая

Глава пятидесятая

Глава пятьдесят первая

Глава пятьдесят вторая

Глава пятьдесят третья

Глава пятьдесят четвертая

Глава пятьдесят пятая

Глава пятьдесят шестая

Глава пятьдесят седьмая

Глава пятьдесят восьмая

Глава пятьдесят девятая

Глава шестидесятая Кто боится смерти?

Эпилог

Глава шестьдесят первая Павлин Глава шестьдесят вторая Говорит сола

Глава первая Переписанная

Сноски